Заключенный в стеклянный гроб мертвец при жизни не знал, что такое метрополитен. Но сегодня над его костями днем и ночью гремят поезда, вокруг теснится толпа в непрестанном движении. Эскалаторы с неумолимой регулярностью поглощают волны туристов и пассажиров. Шаги и голоса путешественников эхом разносятся по платформе. Однако мало кто заходит в этот тихий и укромный уголок станции, чтобы поглазеть на странного мертвеца, погребенного внутри метро.

На самом деле это мертвая женщина. Скелет, который можно увидеть за стеклянной витриной вдоль одной из несущих стен станции афинского метро «Синтагма», принадлежит женщине, жившей в IV веке до новой эры. Она жила в этом городе во времена правления Филиппа Македонского и его сына Александра Великого. Возможно, она слышала слова оратора Демосфена, подстрекавшего афинян с трибуны народного собрания к восстанию против македонского царя. Или, скорее, она просила мужа пересказать ей эти речи, потому что порядочная женщина должна была оставаться дома, пока мужчины ходили на собрание заниматься политикой. Состояние ее костей говорит нам, что она умерла молодой. Мы не знаем ни ее имени, ни из какой семьи она происходила. Но всё, что осталось от ее тела, теперь находится здесь, заключенное в мраморную раму, под защитой стеклянной мембраны. Археологи включили эти кости в стеклянную стену, иллюстрирующую древние археологические слои («стратиграфию»).

Могила неизвестной молодой женщины была раскопана в конце XX века, во время работ по расширению станции афинского метрополитена при подготовке к Олимпийским играм 2004 года. Это был сложный, многолетний и неоднозначный проект, как всегда бывает, когда необходимо перекопать недра городских поселений, имеющих тысячелетнюю историю. Центр Афин был буквально вспорот гигантским механическим буром, который афиняне называли «кротом». Стальной бур вгрызался в землю и прорывал туннели, из которых являлось на свет прошлое города. Он разорвал завесу, которая веками скрывала от глаз большую часть древних Афин. Десятки тысяч артефактов оказались на свету: могилы, статуи, надписи, мозаичные полы, фрагменты колонн, расписные вазы. Был обнаружен небольшой клад с золотыми браслетами, серьгами и кольцами — украшения афинской дамы из высшего общества, жившей в годы жизни Иисуса Христа. А чуть дальше был найден и фонарь более поздней эпохи: на нем было выгравировано непристойное изображение женщины, возможно, проститутки, верхом на мужчине, лежащем на клине, — ложе, на котором древние греки и римляне возлежали во время пиршеств (симпосиев).

Из темноты туннелей, прорытых «кротом», появлялись фигуры женских божеств в струящихся пеплосах или обнаженные мраморные торсы молодых людей. В районе площади Синтагма были найдены погребения 300 человек: останки человеческих тел, захороненные в саркофагах, урнах и погребальных амфорах. Было также обнаружено захоронение домашней собаки, бродившей по Афинам во времена императора Адриана. Среди костей ее скелета были найдены остатки металлического ошейника, — хозяин держал ее на привязи.

^{Древняя стратиграфия Афин на станции метро «Синтагма»}

_{За стеклянной стеной главного зала станции показан ряд последовательных археологических слоев, которые накапливались на этом месте от начала V века до н. э. до османских времен.}

Конечно, не нужно быть «кротом», чтобы понять, что в Афинах на каждом шагу вы стоите над развалами тысячелетней истории. Еще древние римляне отдавали себе в этом отчет. «В этом городе подобным памятникам нет числа: куда ни ступи, всюду натолкнешься на какое-нибудь историческое место», — пишет Марк Туллий Цицерон, вернувшийся в Афины студентом в 79 году до новой эры, в книге «О пределах блага и зла». Но археологи воплотили эту идею «истории под ногами» с помощью стеклянной стены, которая тянется на три метра вдоль станции «Синтагма». Именно здесь была переосмыслена вся история Афин. Вернее, не вся. Не хватает только самой древней части, которая восходит к каменному веку и которая в значительной степени скрыта от нас: «стратиграфия» начинает свой рассказ только с VI века до новой эры, когда Афины были городом тирана Писистрата и его сыновей.

В первом слое, на уровне пола станции, находится трубопровод акведука, построенного Писистратидами[1]. Это было амбициозное и опережающее эпоху общественное сооружение: оно поставляло в город воду, которая текла из истока реки Илисо́с (Ιλισός), расположенной на склонах горы Имито́с (Υμηττός). Искусные афинские гончары изготовили для него сотни труб. Однако та труба, которую сегодня можно увидеть на станции «Синтагма», была обновлена через несколько десятилетий после строительства — свидетельство «техобслуживания» акведука. Другой фрагмент трубы, похожий на огромную флейту, находится в витрине с экспонатами из разных эпох, обнаруженными при раскопках. Еще одна часть трубы наполовину погребена в траншее за пределами станции. Эта керамическая змея тянется на несколько метров. В ней есть определенная элегантность — черная окантовка по желтой глине, а разные по размеру раструбы позволяют соединять между собой трубы разного диаметра. Она рассказывает нам о городе, который был богатым и изысканным уже на заре классической эпохи, до того как началось великолепие эпохи Перикла — правителя, которому суждено было превратить Афины в образец идеального полиса[2].

Глядя на стену станции, я могу охватить взглядом сразу два тысячелетия афинской истории. Один слой датируется V веком до новой эры — временем, когда Софокл ставил свои трагедии, Фидий строил Парфенон, а Сократ беседовал со своими учениками на улицах города. С другой стороны, почти на уровне скелета неизвестной женщины проходит брусчатка древней дороги, ведущей в долину Месогея во внутренней части Аттики, вместо которой теперь — скоростная автострада, связывающая город с аэродромом в Спата. Далее из стены выступает силуэт амфоры эллинистического периода. Затем следуют археологические слои, относящиеся к римской эпохе, — от славных лет триумфа империи до тех времен, когда на Афины обрушились варвары, германское племя герулов, опустошившие город в 267 году новой эры. Еще выше, у самой стены вокзала, выше следов раннехристианских захоронений, виднеются остатки османской цистерны.

Чтобы увидеть современные Афины, нужно выйти на поверхность… Короткая лестница ведет на площадь Синтагма. Одну ее сторону занимает здание парламента, которое когда-то было Королевским дворцом, построенным в неоклассическом стиле баварским архитектором Фридрихом фон Гертнером, когда Афины после освобождения от турок стали столицей нового Королевства Греция. Площадь получила свое название в честь конституции (по-гречески — Σύνταγμα), которую первый король Греции Оттон I Баварский был вынужден принять в 1843 году, стоя в окне Королевского дворца перед толпой и бунтующими солдатами. Именно на площади Синтагма с незапамятных времен афинский народ собирался в самые счастливые и в самые трагические моменты своей земной истории, чтобы восставать или праздновать, чтобы вместе отмечать великие радости или великие печали. По правую сторону, спиной ко дворцу Парламента, стоит отель Grande Bretagne. В этом роскошном отеле — монументальном здании XIX века, неоднократно перестраивавшемся, — останавливались многие знаменитые гости: от Генриха Шлимана до Константиноса Кавафиса. Позже, во время Второй мировой войны, здесь размещался штаб нацистской армии, которому впоследствии пришлось уступить место британскому штабу, так что в номерах останавливались сначала Генрих Гиммлер, а затем Уинстон Черчилль.

^{Площадь Синтагма, впечатляющее здание отеля Grande Bretagne}

На левой стороне площади стоят многоэтажные здания, построенные в шестидесятые годы, когда Афины стали превращаться в мегаполис с населением более трех миллионов человек. Именно тогда на площади загорелась реклама авиакомпании Olympic Airways, которой управлял судовладелец Аристотель Онассис. Всё это отражало амбиции Греции, пытающейся вырваться из сельской отсталости и открыться для массового туризма. Британский писатель Патрик Ли Фермор в 1966 году так описывал преображение центра Афин:

Абсурдные небоскребы вырастают группами. […] Афиняне охвачены лихорадкой сноса и реконструкции. В улицах возникают бреши, как после бомбардировки, стены рушатся, в воздухе стоит пыль, как при осаде, а грохот пневматического молотка заменил уханье совы и стал новым лейтмотивом города. Ржавые вилы арматуры пронзают горизонт; среди обломков строятся новые отели, похожие на пасти орков. Афины стремительно меняются. Каждый раз, когда я приезжаю туда, я обнаруживаю, что несколько кафе, таверн, ресторанов и книжных магазинов, которые казались вечными, как пирамиды, исчезли, и по мере того, как исчезают ориентиры, я брожу по улицам, словно лиса, которой закрыли все входы в ее нору.

Фермор ездил в Грецию десятилетиями. Необыкновенный писатель-путешественник, он был также бесстрашным искателем приключений. Вошли в легенду его подвиги на Крите во время Второй мировой войны, когда он был сотрудником британской секретной службы. Вместе с горсткой партизан, переодетый в нацистскую полицейскую форму, он сумел похитить немецкого генерала Генриха Крайпе, возглавлявшего оккупационные войска острова. Верный Греции, Фермор остался в этой стране до самой смерти в 2011 году, в своем доме в Кардамили, на Пелопоннесе. Но в начале 1960-х он обескураженно мерил шагами площадь Синтагма, которую когда-то так хорошо знал:

Несколько лет назад, после шестимесячного отсутствия, я приехал из Пирея и отправился на угол площади Синтагма — площади Конституции, этой «агоры» современных Афин — с мыслью остановиться в своем старом пристанище, гостинице с причудливым названием New Angleterre. Это было обветшалое желтое здание времен османского правления в приятном неоклассическом стиле, украшенное фронтоном и колоннами. Перед ним собирались путешественники-викторианцы на лошадях для поездок в Сунион, Марафон и Дельфы. На балконе стояли потрескавшиеся гипсовые кариатиды, упрямо скрипел древний лифт, на потолке зала красовались фрески с кентаврами, а по затянутым паутиной коридорам тянулись трубы самой замысловатой формы. Но гостиницы больше не было, она исчезла, словно унесенная джиннами из восточной сказки, а на ее месте красовался блестящий бетонный куб.

Недоумение Фермора по поводу метаморфоз Афин вполне объяснимо. Даже на улице Эрму (Гермеса), которая открывается на противоположной от здания парламента стороне площади, старые неоклассические дома почти везде уступили место бетонным зданиям. Эрму — длинная прямая улица, проложенная в 1980-х годах немецкими градостроителями, которые пытались сделать планировку города более рациональной. Эта улица переполнена магазинами и бутиками, и не случайно названа в честь Гермеса, бога торговли. Однако, по крайней мере в этом случае, атмосфера улицы не сильно изменилась со времен короля Оттона. Уже в 1854 году Феликс Мейнар описал ее невыносимо хаотичное оживление: «Кто знает, может быть, и в Афинах прежних времен главной магистралью была столь же подлая улица, как эта, полная лавок сапожников, бакалейщиков и виноторговцев».

Вечно балансирующие между своим железобетонным настоящим и прошлым из полированного мрамора, между оживленностью балканской столицы и торжественной неподвижностью древней славы, Афины похожи на палимпсест — манускрипт, который неоднократно стирался и переписывался. Для нас это имя — синоним классической культуры. Говоря «Афины», мы думаем о божествах Олимпа, речах Перикла, История под ногами искусстве Фидия, философии Платона. Однако история города принадлежит не только древним грекам. Многие стороны жизни Афин невозможно понять, если не принимать во внимание, например, византийскую традицию или бурное переосмысление современной греческой идентичности после долгого османского господства, а может быть, и изобретение ее заново. Но Афины также были древнеримским городом: следы правления таких императоров, как Адриан, до сих пор заметны в городском ландшафте. В последующие века князья-крестоносцы и флорентийские герцоги, турецкие султаны и баварские архитекторы также оставили здесь более или менее заметные следы своего присутствия.

^{Улица Эрму (Гермеса) в 1920-е годы}

_{Улица не случайно названа в честь древнегреческого бога торговли — она переполнена магазинами и бутиками. Фото Фредерика Буассонна.}

Однако Афинам так и не удалось достичь гармоничного смешения различных стилей, стать тем архитектурным театром, который завораживает и поражает, например, гостей Рима По сравнению с другими городами они в некоторых отношениях остались верны себе, но в других — претерпели болезненные и травмирующие потрясения. Даже Парфенон, который вот уже 2500 лет смотрит на город с высоты Акрополя, неоднократно менял свой облик. Нам он видится торжественным и отстраненным в своей утонченной неподвижности. Гармония его дорических колонн всегда олицетворяла саму суть красоты. Путешественникам его очертания кажутся чистой абстракцией, воплощенной в камне, мечтой, ставшей реальностью. Скопированный и воспроизведенный бесчисленное количество раз, он, кажется, давно попал в лимб вечных икон, и его словно не касаются перипетии истории. Он лишь иллюстрация в альбоме, одна из картинок в нашем художественном арсенале, парящая в подвешенном измерении, не подверженная тяжести времени. «Вряд ли, — пишет историк искусства Эмилио Чекки в своих путевых записках Viaggio in Grecia, — нам удастся сказать о Парфеноне что-то большее, чем то, что он невыразим, как стакан воды, и прост, как „Отче Наш“».

Парфенон, каким мы его видим сейчас, — итог драматической и многострадальной истории. Бывший храм богини Афины был превращен сначала в христианскую церковь, а затем в исламскую мечеть. В 1687 году снаряд, выпущенный из мортиры венецианцами, осаждавшими город, навсегда изменил его профиль, обрушив и искалечив одну сторону здания. В 1801–1802 годах памятник лишился большинства своих скульптур: рабочие, нанятые лордом Элгином, откололи от него целые куски, которые были немедленно упакованы и отправлены в Лондон, где эти знаменитые мраморы до сих пор выставлены в Британском музее. Тем временем Акрополь превращался из святилища в военную крепость, из османской цитадели-касбы — в археологический памятник. Долгое время он был совсем не таким, каким предстает перед туристами сегодня. До 1842 года сквозь проломленную крышу Парфенона всё еще был виден купол турецкой мечети. До 1875 года средневековая башня, построенная при флорентийских герцогах (правивших в городе в течение почти целого столетия, с XIV по XIV век), высоко и гордо возвышалась над древними руинами.

Затем была уничтожена и эта страница Афин: были снесены мечеть и башня, а также многие византийские церкви. Баварцев[3], желавших вернуть Афинам их древнюю славу и утраченный классический облик, охватило настоящее исступление. Таким образом, в 1980-е годы город одновременно и совершил прыжок в будущее, и вернулся в далекое прошлое. Средневековые и османские Афины были стерты с лица земли под предлогом возрождения классических Афин. Но это были «классические Афины» в воображении иностранцев, немецких государственных служащих и архитекторов, еще недавно изучавших греческий язык в немецких гимназиях. В работу включились и археологи, которые хотели вернуть древний город к жизни даже ценой разрушения всего того, что скрывало его от глаз. Например, начиная с 1931 года целый район города, Врисаки, со всеми его домами, барами и тавернами, был снесен, чтобы на его месте вновь появились руины Агоры. Наши Афины, те Афины, которые мы видим сегодня, в общем, плод похожей истории — череда внезапного развития и быстрого упадка, яростного разрушения и фантастических реконструкций. Их история будто открывает перед нами множество почти пустых страниц. В тысячелетней истории города есть моменты затишья, возможно только кажущегося. Например, в конце оттоманской эпохи Афины предстают перед путешественниками как небольшая деревня, несравнимая с такой крупной столицей, как Константинополь, или с таким оживленным, многонациональным торговым городом, как Салоники. Город в то время был малонаселен и казался, скорее, ближневосточной деревней, где росли пальмы, а верблюды беспрепятственно вышагивали по пыльным улицам.

^{Овцы пасутся у подножия Акрополя. 1903.Фото Фредерика Буассонна}

На самом деле, как мы увидим, представление об Афинах как о жалкой деревушке, бледной тени города былых времен относится к ретростереотипу, характерному для литературного жанра путешествий по Греции и широко распространенному уже в античности. Первые современные посетители часто бывали разочарованы, не найдя того, что изучали в книгах: куда делось великолепие времен Перикла, что стало со славой Фидия и Платона? В 1672 году, бродя по городу, французский монах-иезуит Жак-Поль Бабен заметил, что многие книги о путешествиях повествуют о красотах Рима, Константинополя или Иерусалима. Но никто никогда не описывал Афины. Причина ясна: «Улицы похожи на деревенские. Там, где раньше находились великолепные здания, славные трофеи, богатые храмы, теперь только узкие, немощеные улочки, лишенные какого-либо великолепия домишки, сложенные из обломков древних руин, и мраморные колонны, тут и там беспорядочно включенные в стены зданий. В этом оттоманском городе не осталось ничего от тех чудесных Афин, которые описывали Павсаний и другие античные авторы».

^{Русская танцовщица Елизавета «Лила» Никольска, звезда парижского кабаре «Фоли-Бержер», на фоне колонн Парфенона. 1929. Фотоархив Музея Бенаки, Афины}

_{Фото Nelly'S (Элли Суюлдзоглу-Серайдари), беженки из Малой Азии, одной из первых гречанок-фотографов, добившихся международного признания.}

И всё же, узрев издалека колонны Парфенона, Бабен не мог не растрогаться. Он понял, что слава «матери наук» — города, который «когда-то был предметом всеобщего восхищения», всё еще искрится в этих руинах. Задолго до неоклассического и романтического возрождения Древней Греции, задолго до филэллинистических увлечений[4], побудивших таких писателей, как лорд Байрон, рисковать своей жизнью за греков[5], отец Бабен почувствовал желание пройти по стопам Перикла, Сократа и Платона. Ведь миф об Афинах существовал всегда и никогда не угасал. Он зародился еще в античности, когда Перикл в знаменитой надгробной речи в честь героев, павших на поле брани, описанной Фукидидом, прославляет город как «школу всей Эллады». Он превозносит его демократический режим, но также подчеркивает страсть к искусствам, уважение к законам, тягу к развлечениям, характерные для его граждан. Перикл у Фукидида набросал идеальный портрет гармоничного и совершенного, богатого и процветающего полиса, где все живут свободно и счастливо. Мы, афиняне, говорит он, «развиваем нашу склонность к прекрасному без расточительности и предаемся наукам не в ущерб силе духа… Столь великими деяниями мы засвидетельствовали могущество нашего города на удивление современникам и потомкам. Чтобы прославить нас, не нужно ни Гомера, ни какого-либо другого певца…».

Две фразы из речи Перикла сегодня выбиты на фасаде здания парламента на площади Синтагма. Они обрамляют Памятник неизвестному солдату, на котором высечена фигура умирающего древнего воина-гоплита с мечом, всё еще зажатым в левой руке. Одна из фраз Фукидида: «Μία Κλίνη κενή φέρεται εστρωμένη των αφανών» («Пустое ложе, приготовленное для пропавших без вести, останков которых не могут отыскать для погребения») — говорит нам о том, что уже в V веке до новой эры город чествовал своих безымянных павших или пропавших без вести воинов. Во время торжественных церемоний выставлялось пустое ложе в память об афинянах, сгинувших на поле боя, чьи тела так и не были найдены. Вторая фраза из надгробной речи, более торжественная и патриотичная, гласит: «Ανδρών έπιφανών πασα γη τάφος» («Гробница доблестных — вся земля»). Памятник неизвестному солдату, построенный в 1930 году, вызывает в памяти классический идеал Афин времен Перикла, к которой часто обращается современная Греция. Восстанавливая отношения с давно забытым прошлым, она в то же время стремится обрести новую идентичность, отличную от византийской, османской или балканской.

^{Президентская гвардия — эвзоны у Памятника неизвестному солдату на площади Синтагма}

Сегодня почетный караул у Памятника неизвестному солдату несет президентская гвардия эвзонов. Эвзоны, в своих плиссированных юбках — фустанеллах, белых шерстяных чулках и красных ботинках с помпонами («царухах»), уже стали частью греческого фольклора, а их изображения можно увидеть в сувенирных магазинах. Даже их название «эвзоны» (εύζωνες — «хорошо подпоясанные») отсылает к классическому миру и несет в себе отголоски древних гомеровских эпитетов. И всё же сами греки продолжают называть президентскую гвардию старым просторечным словом «цольяс», τσολιάς, заимствованным из турецкого языка и означающим что-то типа «оборванец» — уничижительный эпитет, которым османы в 1821 году обзывали восставших за свободу Греции.

Впрочем, идеализация Афин началась задолго до Перикла. В 480 году до новой эры афиняне разгромили персидских захватчиков в морском сражении при Саламине и остановили их продвижение по Греции. Уже в пропаганде того времени столкновение с персидской империей приобретает черты эпохального сражения: Саламин стал окопом, где западная цивилизация противостояла восточным варварам, тем самым узаконив победу свободы над деспотизмом. Афины предстают как город, который своим мужеством и героической стойкостью спас всю Грецию. Через несколько лет после битвы при Саламине великий поэт Пиндар так воспевает славу победоносного полиса:

О блестящий,Венком из фиалок увенчанный,Песнью прославленный,Славный город Афины,Твердыня Эллады могучая.

Хотя, по правде говоря, уже в древности эти преувеличенные восхваления звучали фальшиво и искусственно:

«О фиалковенчанные!»Стоило лишь услыхать вам приятное словоО венках и фиалках — и в этот же миг вам уже не сиделось на месте.Или если какой-нибудь ласковый льстец говорил о «блестящих Афинах»,Он всего добивался от граждан, хотя и селедка бывает блестящей.

— язвил Аристофан в «Ахарнянах».

Спустя столетия английский писатель Уильям Теккерей, летом 1844 года прогуливаясь по улицам Афин, разочарованно отзывался о тех, «кого приводит в восторг этот город». Должен ли он, спрашивал себя писатель, воодушевляться Афинами только из-за тех «характеров, которые существовали здесь тысячу четыреста лет назад тому…». Должен ли подражать «йоркширским сквайрам», что «предаются поэтическим мечтам…» и «восхищаются Грециею, о которой ровнехонько ничего не знают»? Как, удивлялся автор, можно воспринимать всерьез Байрона, когда он восторженно поет о «наполнении кубка до краев самианским вином», хотя известно, что сам он всегда пил джин. «Как вы думаете, многие ли из англичан, приходящих поклониться могиле Сократа, — заключает Теккерей, — отказались бы дать ему цикуту?»

«Путевые заметки» Теккерея восхитительны в своем снобизме (термин как никогда уместен, ведь именно Теккерей впервые ввел его в моду в 1848 году своей «Книгой снобов»). Но писатель не испытывал ненависти к Греции, на самом деле он любил ее тайной и глубокой любовью. Кульминацией его афинского дневника становится видение Парфенона, мрамор которого «бел и свеж, как первый снег, не тронутый еще ни пылью, ни оттепелью», моря и островов, где «красота одного-единственного осколка или обломка» настолько трогательна и загадочна, что «сильно утомляет ум». «Любуясь этой чудной сценою, — заключает Теккерей, — вероятно, я составил очень слабую идею о древнем греческом духе, населявшем ее благородными расами богов и героев».

^{Вид на Акрополь сверху}

Подобное может случиться и с нами сегодня. Неожиданный ракурс, некий фрагмент или деталь даже такого известнейшего памятника, как Парфенон, порой застает вас врасплох и открывает, пусть всего на мгновение, нечто такое, о чем вы прежде не задумывались. Существует магия этих мест, таинственный симбиоз между ландшафтом, памятниками и мифом, который, особенно в Греции, порой происходит сам собою, автоматически. Но чтобы увидеть что-то большее, чем открыточные Афины, нужно углубиться в историю и предысторию этого города. Вспомнить события, часто драматические, которые сформировали город в его сегодняшнем виде. Обнаружить уйму малоизвестных или малопонятных историй, которые кроются даже за самыми известными памятниками, оккупированными массовым туризмом.

Конечно, нелегко написать портрет города, который так часто идеализируют и о котором фантазируют все, кому не лень, даже те, кто никогда его не видел. Тем не менее мы попытаемся хотя бы фрагментарно представить его образ. Наше путешествие по улицам Афин приведет нас не только к самым известным достопримечательностям, таким как Парфенон и Агора, но и в более сокровенные и менее известные уголки города. Мы постараемся избежать напыщенности, с которой рассуждали о классических произведениях «йоркширские сквайры» и которая до недавнего времени сохранялась в некоторых публикациях о Греции. Вместо этого мы скромно обратимся к бесконечному наследию историй, которые кроются в этом городе повсюду. Не только на Акрополе, но и на станциях метро, где античные мертвецы то ли покоятся, то ли наблюдают за грохочущими поездами.

Всё началось здесь. На этом небольшом холме высотой всего 156 метров, скалистом и крутом с боков, но с пологой вершиной, занимающем площадь около трех гектаров. Это своего рода природная крепость, замок, созданный природой. Мы называем его «верхним городом», Ακρόπολης. Но «нижнего города» первоначально не существовало. Городом был сам Акрополь — как вспоминает Фукидид, долгое время афиняне называли его просто «полис». Жилища были сосредоточены на возвышенности, а в низменной части, например в районе современной Агоры, находилось разве что несколько захоронений. Древнейшие следы городских поселений датируются 3500 годом до новой эры. Первые афиняне поселились вокруг источника, который много веков спустя был облицован камнем и который можно увидеть и сегодня, проходя по Перипатос (περίπατος) — каменной пешеходной тропе, опоясывающей Акрополь. Источник известен как Клепсидра (κλεψύδρα) — это название связано с греческим глаголом κλεδω — «воровать», его можно перевести как «похититель воды», так часто называли фонтаны, а позднее и водяные часы. Но нам известно, что источник первоначально назывался Эмпедо (’Εμπεδώ). Возможно, так звали водную нимфу, которой было посвящено это место.

На чернофигурном кубке VI века до новой эры, хранящемся в Музее античного искусства Мюнхена, изображены юные афинянки, которых Тесей спас от Минотавра. Имя одной из девушек — Эмпедо (Энпедо). Но больше мы ничего не знаем об этой загадочной нимфе, жившей в первом афинском источнике. Мы также ничего не знаем о небольшой группе людей, поселившихся вокруг источника на холме Акрополь пять тысяч лет назад, в конце эпохи неолита.

^{Фрагмент чернофигурной гидрии (сосуда для воды) с изображением Тесея и Минотавра. 550–530 годы до н. э. Гарвардские художественные музеи}

Затем, сложно сказать, в какой момент, новый народ — греки смешались с коренным населением Эгейского моря. Так во II тысячелетии до новой эры родилась цивилизация, которую по названию ее важнейшего центра, города Микены на Пелопоннесском полуострове, мы называем «микенской». Афины стали одним из центров этой цивилизации, которая распространилась вплоть до Крита. Археологические находки свидетельствуют о том, что около 1300 года до новой эры была воздвигнута крепость, обнесенная городскими стенами, которая долго, даже в более поздние века, служила оборонительным бастионом. Вероятно, именно в этот период Афины стали точкой притяжения для различных общин, разбросанных по всей Аттике. Но чтобы по-настоящему понять, что представляла собой микенская цивилизация, нужно отъехать на несколько километров от Акрополя и сквозь хаос афинского трафика добраться до Национального археологического музея на улице Патисион. Это впечатляющее здание в неоклассическом стиле было построено с 1866 по 1889 год, с последующими перестройками и перепланировками. Это музей старомодного типа, эстетствующий и в то же время представляющий в национальном духе одновременно и галерею абсолютных шедевров, и повествование об истории славного эллинского народа.

^{Предприниматель, искатель приключений, археолог-самоучка, нашедший Трою, Генрих Шлиман своей духовной родиной считал Грецию, где и завещал себя похоронить}

Первые залы музея как раз и посвящены микенской цивилизации. Как только вы входите в музей, вы видите сокровища, которые Генрих Шлиман обнаружил при раскопках микенских укреплений. Посетителя встречают закрытые глаза золотой погребальной маски, которую наш немецкий археолог, большой фантазер, приписывал Агамемнону. Ею было закрыто лицо одного древнего правителя, захороненного в царском некрополе. В зале музея также хранится текст телеграммы, которую Шлиман 28 ноября 1876 года отправил королю Греции:

С бесконечной радостью сообщаю Вашему Величеству, что нашел могилы, которые предание, а вслед за ним и Павсаний, считают могилами Агамемнона, Кассандры, Евримедона и их спутников, убитых на пиру Клитемнестрой и ее любовником Египтянином. …Я нашел в погребениях огромные сокровища в виде архаичных предметов чистого золота. Одних этих сокровищ достаточно, чтобы заполнить большой музей, который станет самым чудесным на свете музеем и всегда будет привлекать в Грецию тысячи иностранцев.

^{Золотая погребальная маска. Середина II тысячелетия до н. э. Найдена в 1876 году в Микенах Генрихом Шлиманом. Национальный археологический музей, Афины}

_{Название «маска Агамемнона» придумал сам Шлиман, утверждавший, что нашел могилу царя — одного из главных героев «Илиады», жившего примерно в XIII веке до н. э. Однако маска оказалась древнее на 300 лет.}

Раскопки Шлимана словно оживляют древние мифы. Но в то же время они освещают историю, оживляют ту Грецию II тысячелетия до новой эры, о которой до сих пор ничего не было известно. Даже беглого взгляда на залы музея достаточно, чтобы понять богатство и утонченность микенской цивилизации. Стоит только взглянуть на два чудесных золотых кубка с тиснением, найденных в Вафио на полуострове Пелопоннес. На одном из них изображены сцены пасторальной жизни, на другом — группа молодых людей, выполняющих акробатические трюки на спине быка. Это игра или, возможно, ритуал, называемый «таврокатапсия» (ταυροκαθάψια) — предок корриды.

В витринах музея можно увидеть несколько глиняных табличек — это архивные документы микенских дворцов, на которых с помощью особой системы слогового письма (линейного письма Б) переписчики вели учет предметам, товарам, стадам и рабам, принадлежавшим ванаксу, микенскому царю. Велся учет и того, что приносилось в жертву божествам, имена которых дошли до нас от переписчиков. Это те самые божества, которых позже мы найдем в гомеровских поэмах, начиная с верховного — Зевса. Возможно, уже в микенских дворцах воспевались деяния богов и героев, которых прославит Гомер, — об этом говорят часто встречающиеся на фресках изображения музыкантов, играющих на лире и других музыкальных инструментах.

Но от всего великолепия микенского мира в Афинах не осталось и следа: ни дворца, ни архива табличек линейного письма Б, ни сверкающих золотом надгробий. Предполагается, что дворец стоял — некоторые археологи считают, что определили это место, — рядом с построенным несколькими веками позже храмом Эрехтейон. Но в результате интенсивной реставрации Акрополя многие следы ранних этапов его истории были стерты. О том, что Афины были важным центром уже в микенский период, свидетельствуют погребения на Агоре. В них были найдены и предметы, привезенные с Ближнего Востока, — свидетельства контактов с отдаленными территориями, и восхитительные кувшины, такие как кувшин из слоновой кости, на котором вырезано изображение грифона, набрасывающегося на оленя.

^{Фреска с изображением певца, аккомпанирующего себе на лире, и голубя. Около XIII века до н. э. Реконструкция П. де Йонга. Пилос, Крит}

Таким образом, об Афинах и их Акрополе во II тысячелетии до новой эры мы знаем немного. Но в документах микенского периода, обнаруженных в других местах, нас поражает одно имя. На некоторых табличках линейного письма Б из архивов Микен и Кноссоса упоминается божество под названием «Атана Потния». Это, несомненно, первое упоминание имени богини Афины, сопровождаемое эпитетом Πότνια, то есть «госпожа». «Потния» называют эту богиню не только в древнейших эпических поэмах, таких как «Илиада» Гомера или «Теогония» Гесиода[6], но и в надписях на табличках VI и V веков до новой эры, найденных на Акрополе. Но как перевести вырезанное на табличках божественное имя: «Афина-владычица» или, возможно, «Владычица Афин»? Это город, названный в честь богини, или наоборот? Первый тезис, которого также придерживались некоторые античные авторы, например Флавий Арриан из Никомедии в своем «Перипле Понта Евксинского»[7], является наиболее вероятным. Однако мы понимаем, что начиная с самых отдаленных тысячелетий связь с богиней-покровительницей была неразрывной — уже в микенские времена Афины были «городом богини Афины».

Однако, согласно мифу, так было не всегда. В древние времена Афине пришлось завоевывать роль покровительницы города, бросив вызов на Акрополе владыке морей и бездн Посейдону, который, будучи братом Зевса, был также ее дядей. Посейдон, по-видимому, первым взошел на Акрополь, он заставил море появиться посреди суши, ударив по земле своим трезубцем. Или, согласно традиции, переосмысленной латинскими авторами, он ударил трезубцем по скале — и явил на свет коня, неизвестное доселе животное. А Афина якобы пришла позже, принеся с собой еще более ценный дар — оливковое дерево.

По-видимому, спор между этими двумя разрешили либо олимпийские боги, либо, по другим версиям, кто-то из древних афинских царей. Однако святой Августин в своем труде «О граде Божьем», ссылаясь на авторитет латинского ученого Баррона, излагает эту историю весьма необычным образом. Он говорит, что на Акрополе было проведено собрание, в котором приняло участие всё население: не только мужчины, но и женщины, так как в старину женщины еще имели право голоса. Женщины, конечно же, массово выступили в пользу Афины, а мужчины выбрали Посейдона. В итоге победила богиня, а владыка морской бездны, разгневавшись, наслал на земли Аттики опустошительные морские воды. Чтобы успокоить гнев своего дяди, Афина сказала ему, что отныне женщины не будут иметь никакого отношения к городу — их исключат из всех собраний, они не будут иметь никаких политических прав и не смогут передавать свое имя детям. Так и случилось, и Афины стали тем местом в Греции, где у женщин было меньше всего прав.

^{Вазописец из Наццано. Изображение спора Афины и Посейдона на краснофигурном кратере. Около 360 года до н. э. Лувр, Париж}

В этом калейдоскопе историй много загадок. Повествования взаимопересекаются и противоречат друг другу, не позволяя определить четкую последовательность событий. Посейдон, приносящий в город воду или лошадь[8], — божество мрачное, связанное с морскими пучинами. Но он также и аристократический бог, которому обязано появлением сословие гиппеев (от др.-греч. ίππεύς, «конный») — воинов-всадников, принадлежавших к элите афинского общества. Афина, в свою очередь, многоликая богиня. Она — госпожа мудрости, Дева — Афина Парфенос (Άθηνα Παρθένος), отказавшаяся от брака и посвятившая себя военному искусству, сражаясь в первых рядах, Афина Промахос (Άθήνα Πρόμαχος — «передовой боец»), она дарует победу (с эпитетом «Ника» — Νίκη) тем, кто ее почитает. Но она также покровительница ткачества (с эпитетом «Эргана» — Έργάνη, «труженица») и защитница ремесленников и керамистов, сделавших Афины богатыми.

Таким образом, олива одержала победу над водой и лошадью. Но, как это часто бывало в древности, греки верили, что следы, оставленные деяниями древних богов и богинь, остаются видимыми в тех местах, где живут люди. Так, долгое время на Акрополе находился бассейн с соленой водой, которая при дуновении южного ветра издавала шум бурного моря (Павсаний). След от трезубца разъяренного Посейдона еще долго можно было различить на земле. Продолжало цвести и оливковое дерево (маслина), подаренное городу Афиной. Как рассказывает Геродот, эту маслину предали огню персы при завоевании Афин в 480 году до новой эры, но как только варвары ушли, она чудесным образом вновь проросла. Сегодня на Акрополе, рядом с Эрехтейоном, в том самом месте, о котором говорил Геродот, до сих пор растет оливковое дерево — и туристы свято верят, что это то самое, которое когда-то подарила богиня Афина[9].

С вершины священной горы разворачивается без помех вид на весь город. Видны горы Аттики — Пентели (Пенделикон), откуда брали мрамор для строительства Парфенона, белый, но с желтоватым оттенком, видна гора Лаврион, или Лаврий (др.-греч. Λαύριον), в шахтах которой тысячи рабов добывали серебро. Этим серебром афиняне финансировали свой флот. С другой стороны — Эгейское море, изрезанное островами Сардонического залива, в глубине которого Пелопоннес, земля сурового врага — Спарты. Афины стали морским городом не по призванию, а по собственному желанию, когда в начале V века до новой эры Фемистокл убедил своих граждан, что только постоянный флот гарантирует городу процветание и безопасность. Порт Пирей стал пульсирующим сердцем города. И сегодня в нем выделяются три гавани: в Канфар (Κάνθαρος), бывший крупный торговый порт, куда свозили зерно из Египта и Причерноморья, сегодня прибывают торговые суда и туристические паромы; в Зее (Зейской гавани) и Мунихии когда-то строились и вооружались триремы, а сегодня стоят яхты и вдоль берега расположены рыбацкие таверны.

^{Марина Пирея}

^{Пирейский лев}

_{Скульптура была вывезена адмиралом Франческо Морозини в Венецию в 1687 году как трофей войны с османами. Сейчас стоит у ворот венецианского Арсенала.}

Венецианцы, генуэзцы и флорентийцы называли порт Канфар Порто Леоне (Порт Льва), потому что, когда вы подходили к нему, вас встречала мраморная статуя льва, датируемая IV веком до новой эры (так называемый Пирейский лев). В 1687 году адмирал Франческо Морозини перевез льва в Венецию, где его до сих пор можно увидеть перед Арсеналом (а в Пирее — копию); на теле животного всё еще видны две рунические надписи, хотя и полустертые, вероятно вырезанные в XI веке одним из викингов — скандинавских солдат на службе у византийского императора. Зея теперь называется Пасалимани, «порт паши», а Муникиа — Микролимано, «маленький порт», хотя люди старшего поколения еще помнят, как несколько десятилетий назад он назывался Турколимано («Турецкий порт»).

Когда-то Пирей был связан с городом Длинными стенами (длиною 26 км) — укрепленной дорогой, которая позволяла войскам, морякам и торговцам безопасно добираться до города и обеспечивала поставки по морю, даже когда город был отрезан от суши. Когда Спарта одолела Афины в 404 году до новой эры, после кровопролитной Пелопоннесской войны, Длинные стены пали первыми: победители разрушили их под радостные звуки флейт, чтобы показать всем грекам, что с афинским морским могуществом покончено. Длинные стены более или менее совпадали с сегодняшним Леофорос Сингру, широким и оживленным проспектом (именно такое значение имеет греческое слово Λεωφόρος), по которому афиняне до сих пор ходят на пляж. В 1930-х годах он был отмечен в стихах Йоргоса Сефериса:

«И всё же я когда-то любил Леофорос Сингру — большую улицу, покачивающую нас как в колыбели, из стороны в сторону, чудесным образом приводя нас к морю, вечному морю, чтобы оно очистило нас, от грехов… скрывая нас, удерживая нас, а затем внезапно открывая нам тело обнаженной сирены… всплывающее на поверхность воды винного цвета».

^{Проспект Сингру ведет из Афин к морю, определяя ландшафт греческой столицы}

Несмотря на обращенность к морю, Аттика всегда оставалась землей крестьян. Тех крестьян, которых Аристофан в V веке до новой эры увековечил в своих комедиях, изобразив их неотесанными персонажами, недоверчивыми ко всему новому и враждебными к иностранцам, слишком привязанными к замкнутому пространству своего тесного мирка. Когда-то с высоты Акрополя можно было увидеть сельскую местность, где афиняне выращивали священный виноград и оливковые деревья для богини. Сегодня природный ландшафт выглядит в основном бесплодным и засушливым. Древние реки, протекавшие по этой территории (Илисос, Кефисос, Эридан), в лучшем случае превратились в речушки. Впрочем, уже Платон в диалоге «Критий» напоминает о том, что в древние времена неповрежденный ландшафт Аттики напоминал рай с пышной растительностью пастбищ и лесов[10]. Но затем в результате череды катаклизмов земля была опустошена, и уже два с половиной тысячелетия назад, по крайней мере на взгляд философа, Аттика выглядела как «скелет истощенного недугом тела». Однако и сегодня Аттика сохранила некоторые из своих чудес, которые часто остаются незамеченными: например, идиллический парк на горе Имитос (Гимет), куда афиняне отправляются на пикник в праздничные дни и где пчелы до сих пор производят знаменитый с древних времен мед.

Конечно, если посмотреть на Афины с вершины Акрополя, то мы увидим по большей части плотную застройку из асфальта и бетона. Городское развитие стало быстрым, бурным, беспорядочным с 1922 года, когда в город прибыли беженцы, изгнанные из греческих городов Малой Азии. Сотни тысяч беженцев, вынужденных в соответствии с положениями Лозаннского договора, предусматривавшего обмен населением между Грецией и Турцией, покинуть дома, в которых их семьи жили веками, перебрались в пригороды Афин. Затем, во время строительного бума после Второй мировой войны, на месте старых одно- и двухэтажных домов почти повсеместно появились бетонные многоквартирные дома — поликатойкии (πολυκατοικίαι). Сегодня Афины — самый густонаселенный город Европы после Парижа, согласно данным Eurostat за 2022 год. Но если абстрагироваться от современности, всё, что видно с вершины Акрополя, — это и есть территория древнего афинского полиса. «Полис» — это не географическое, а политическое понятие, форма самоуправления группы граждан через свои собрания и советы. Древний афинский полис, или, если точнее, «полис афинян» (τον Άθήναιον) охватывал всю Аттику. Вокруг городского центра (αστυ — «асти») простиралась сельская местность (χώρα — «хора»), которая делилась на три основных измерения: равнину (πεδίας — «педиас» или Μεσόγεια — «Месогея»), горную местность (Διακρία — «Диакрия») и побережье (Παραλία— «Паралия»).

Эти географические понятия вскоре стали и политическими категориями. В VI веке до новой эры, как рассказывает Плутарх в «Сравнительных жизнеописаниях», «население разделилось на несколько партий по числу различных территорий в Аттике. Диакрии более всех были сторонниками демократии; главными сторонниками олигархии были педиэи; третьи — паралы — желали какого-то среднего, смешанного, государственного строя и не позволяли ни той ни другой партии взять верх». Плутарх писал спустя много столетий после этих событий и мог допускать неточности. Когда он говорит о «демократах» и «олигархах» в VI веке до новой эры, он использует анахронизмы. Дело в том, что, согласно античным авторам, лидером горной фракции, диакриев, был неординарный человек. Его звали Писистрат, и он хвалился тем, что был потомком гомеровского Нестора — героя «Илиады» и «Одиссеи», старого и мудрого советника. В 565 году до новой эры Писистрат возглавил афинскую военную экспедицию против города Мегары. Авторитетный полководец, в 561 году до новой эры он решил занять трон. То есть, как говорили греки, стать тираном, повелителем. Слово «тиран» первоначально означало единоличного правителя и не имело уничижительного значения: Писистрат остался в памяти афинян как мудрый, справедливый и уравновешенный правитель.

Писистрат прибег к хитрости, чтобы завоевать Акрополь. Он поранил себя и заявил, что на него напали враги. Афиняне поверили ему и выделили телохранителей из числа горожан, вооруженных деревянными дубинами. Именно с этим отрядом дубинщиков, как рассказывает Геродот, Писистрат и захватил священный холм. Захват власти в Афинах мог пройти только через захват Акрополя — этого сердца полиса, сцены и цели всех гражданских войн. Еще до Писистрата другой авантюрист уже пытался обосноваться на холме, чтобы захватить абсолютную власть, но безуспешно. Его звали Килон, и он даже выиграл забег на Олимпийских играх в 640 году до новой эры. Вместе с отрядом заговорщиков Килон захватил власть на Акрополе. Но афиняне, возглавляемые аристократической семьей Алкмеонидов, быстро организовались и вернули себе власть. Измученные голодом и жаждой, Килон и его люди попросили убежища в святилище Афины. Это, согласно сакральному праву, делало их неприкосновенными. Но, несмотря на защиту богини, их вывели из храма и убили. Это святотатственное преступление навсегда запятнало бесчестием прославленный род Алкмеонидов, из которого происходил сам Перикл.

^{«Возвращение Писистрата в Афины с ложной Минервой». Гравюра на меди из книги Vorzeit und Gegenwart.1832. Аугсбург}

Писистрат был куда хитроумнее, чем Килон. Но и ему пришлось преодолеть множество трудностей и столкнуться с противодействием Алкмеонидов. Через пять лет он был отстранен от власти и отправлен в изгнание. Но способ, которым он захватил власть во второй раз, был гениальным. Эту историю рассказывает всё тот же Геродот, отмечая, что Писистрату удалось высмеять афинян, которые, по словам историка, всегда хвастались, что они самые умные из всех греков, но в данном случае выставили себя дураками. Геродот сообщает, что Писистрат и его люди одели красивую и статную женщину по имени Фия и «в полном вооружении поставили на повозку и, показав, какую она должна принять осанку, чтобы казаться богоподобной, повезли в город. Затем они отправили вперед глашатаев, которые, прибыв в город, обращались по их приказанию к горожанам с такими словами: „Афиняне! Примите благосклонно Писистрата, которого сама Афина почитает превыше всех людей и возвращает теперь из изгнания в свой акрополь!“ Так глашатаи кричали, обходя улицы, и тотчас по всем демам[11]прошел слух, что Афина возвращает Писистрата из изгнания. В городе все верили, что эта женщина действительно богиня, молились смертному существу и приняли Писистрата».

Этот рассказ, несомненно, слишком экстравагантен и литературен. Но он словно намекает на таинственную связь между тираном и богиней, которых роднит добродетель хитрости, практического ума — μήτις, «метис», которую олицетворяла Афина (и которую она разделяла, например, с хитроумным Одиссеем). Однако впоследствии Писистрату пришлось отправиться в новое изгнание, в связи с чем ему пришлось в третий раз возвращать себе власть. Но, несмотря на все эти неурядицы, а также сложные и переменчивые отношения с тремя другими аристократическими семьями, начиная с Алкмеонидов, то врагами, то союзниками, правление Писистрата ознаменовало новую эру для Афин. Тиран финансировал монументальные общественные работы, учредил гражданские праздники, такие как Великие Дионисии и Великие Панафинеи[12], организовал первые театральные представления и публичное чтение пьес Гомера. Афины зарекомендовали себя как могущественный, богатый и изысканный город. Афиняне носили ионийскую одежду, надевали длинные льняные хитоны и делали сложные прически, закалываемые золотыми булавками в форме цикад, о чем рассказывает Фукидид.

О большой утонченности свидетельствуют и произведения искусства, дошедшие до наших дней. Около 560 года до новой эры Писистрат построил на Акрополе большой храм, посвященный Афине, известный как «Гекатомпедон» (др.-греч. έκατόμπεδος — «стофутовый», длиной в сто футов, около тридцати метров). Через несколько десятилетий это здание было снесено, но некоторые скульптуры, украшавшие его, сохранились.

Например, монументальный фронтон, что хранится в музее Акрополя. Изяществом изваянных фигур он поражает сразу при входе. Когда-то фигуры сияли яркими цветами — красным и синим. Бледные следы краски до сих пор видны на чешуе Тритона, на которого нападает Геракл (в углу). Остатки пигмента можно разглядеть и в витках трехцветного чудовища в противоположном конце зала. Эта причудливая фигура должна была внушать ужас, но три ее лица, выполненные в архаическом стиле, обрамленные усами и элегантной бородой, больше напоминают лица утонченных аристократов эпохи Писистратидов. В центре фронтона расположен гигантский бык, широко разинувший пасть от боли: на него набрасываются два льва. Всё вокруг, все экспонаты музея повествуют о великолепии Акрополя при Писистрате. Например, великолепные «коры» (κόραι), статуи девушек, — шедевры архаической эпохи. Их освятили на холме как вотивы (посвящения храму Афины) около 570 года до новой эры, как раз в то время, когда строился великий храм. На мраморе одной из самых красивых статуй, так называемой «Коры в пеплосе», сохранились следы краски: ее губы и волосы были окрашены в красный цвет, а платье оторочено голубым и зеленым.

^{Скульптуры фронтонных композиций храма Гекатомпедон. Начало VI века до н. э. Новый музей Акрополя}

_{Гекатомпедон — один их древнейших храмов Акрополя, предшественник Парфенона. Хтоническое божество на его западном фронтоне — существо из трех мужских фигур с телом змеи: первая держит в левой руке воду, вторая — огонь, третья — птицу, символизирующую воздух.}

^{Кора в пеплосе. Около 530 года до н. э. Новый музей Акрополя}

_{Кора — скульптура молодой женщины в статичной позе с архаической улыбкой на устах. Изображалась в человеческий рост, одной рукой придерживающей одежды, другой — держащей приношение богу или богине.}

Однако не всё это великолепие можно приписать просвещенному правлению Писистрата. Исторический ревизионизм не обошел стороной и античную историю. Сегодня есть тенденция преуменьшать роль тирана и приписать хотя бы часть его заслуг афинской аристократии в целом. Однако деятельность Писистрата, несомненно, сыграла основополагающую роль в изменении облика Афин. Когда он умер в 528 году до новой эры, его сменил сын Гиппий, к которому присоединился его брат Гиппарх. Часть аристократов решили, что пришло время свергнуть режим. В 514 году Гиппарх пал от кинжалов двух заговорщиков — Гармодия и Аристогита. Гиппарх пытался сопротивляться, но Алкмеониды призвали на помощь спартанцев, которые вторглись в Афины в 510 году до новой эры и свергли тиранию. Гиппий вынужден был отправиться в изгнание, а Алкмеониды во главе с Клисфеном вернулись в Афины под защитой спартанского войска. Клисфен был политиком-реформатором, заложившим основы афинской демократии — парадоксально, но рождение демократии в конечном итоге было связано с военной интервенцией спартанцев, которые не испытывали симпатий к этому политическому режиму.

Гиппий снова увидит Акрополь только издалека, когда в 490 году до новой эры он будет сопровождать персов в их первой экспедиции против Греции. Персидские войны также оказались переломными в истории священного холма, который был завоеван и разрушен захватчиками в 480 году до новой эры. Дельфийский оракул с его двусмысленными формулировками посоветовал афинянам защищаться, укрывшись за «деревянными стенами». Фемистокл объяснил афинянам, что деревянные стены — это корпуса кораблей: они должны были эвакуироваться из города, посадить войска на корабли и приготовиться бросить вызов врагу в гавани острова Саламис. Так Акрополь был оставлен. Только небольшой отряд солдат остался и попытался его защитить. Но персы, пуская огненные стрелы с близлежащих холмов Ареопага, сломили их сопротивление. Многие из защитников бросились вниз со скалы и разбились о камни, лишь бы не попасть в руки врага. Другие были убиты персами.

^{Вазописец Сириска. Краснофигурный стамнос со сценой убийства тирана Гиппарха. Афины, 475–470 годы до н. э. Музей Мартина фон Вагнера, Вюрцбург, Германия}

^{Захоронение «персидских обломков», или «персидского мусора» на Акрополе}

_{В 480 году до н. э. персы разграбили и разрушили Афины. Вернувшись, греки собрали и захоронили в ямы обломки тех произведений искусства, которые невозможно было восстановить. В 1863 году их нашли археологи и по слоям вычислили дату «захоронения». Большая часть экспонатов отдела архаики Музея Акрополя происходит именно отсюда.}

Священный холм был захвачен варварами. Кто знает, какое впечатление произвел Акрополь на воинов, прибывших из Азии. Как бы ни были они привычны к роскоши и экстравагантности Востока, это место со странными чудовищами, смотрящими с фасадов храмов, вотивными статуями девушек с красными губами, обнаженными телами эфебов, вырезанных из мрамора, должно быть, казалось несколько странным. Но возможно, у персов не было ни времени, ни желания осматриваться вокруг. Главной задачей было уничтожить всё — афиняне должны были заплатить за дерзость, с которой они бросили вызов Великому царю. Поэтому святилища богов были сожжены: спустя годы Геродот еще видел на священном холме почерневшие от пламени стены. На Акрополе были разбиты все священные произведения искусства, включая статуи кор.

После победы при Саламине и возвращения города афиняне занялись укреплением своей гегемонии в мире: они создали Делосскую лигу, конфедерацию островов и городов, формально союзных, но фактически самостоятельных, которая вскоре вступила в конфликт с Пелопоннесской лигой во главе со Спартой. Кроме того, необходимо было восстановить разрушенный персами Акрополь — эта задача растянулась на десятилетия. Но афинские граждане больше не могли смотреть на прекрасных кор, оскверненных руками захватчиков. Они торжественно захоронили их вместе с фронтонами Гекатомпедона и другими шедеврами архаической эпохи, вырыв яму на Акрополе. Этот ритуальный жест позволил сохранить священный статус предметов и, возможно, обозначить разрыв с прошлым и положить начало новому. Именно на этой свалке, известной как «Персидские обломки»[13], столетие назад археологи нашли кор. Сегодня в залах Музея Акрополя они своей загадочной красотой свидетельствуют о великолепии той давней эпохи, когда Писистрат правил на Акрополе, а афиняне носили в волосах золотых цикад.

Изящный портик Кариатид, наряду с профилем Парфенона, стал одним из символов Афин. Крышу храма Эрехтейона поддерживают шесть мраморных женщин, одетых в развевающиеся пеплумы. Их волосы затейливо заплетены в косы, ниспадающие по спине. Эти статуи всем известны как Кариатиды. Но сегодня на этом месте можно увидеть лишь их копии. Оригиналы были демонтированы в октябре 1979 года и сейчас находятся на втором этаже Нового музея Акрополя. Реставраторы тщательно очистили статуи от пыли и копоти, которыми фигуры покрылись за долгие века пребывания под открытым небом. Несмотря на повреждения и патину, они снова выглядят великолепно и торжественно. Посетители музея видят их в ультрасовременном пространстве музея за прозрачной загородкой в приглушенном свете. Но те, кто посещал Акрополь до 1979 года, вероятно, всё еще помнят статуи на их исконном месте, с лицами, почерневшими от городского смога.

Однако в музее отсутствует одна из шести статуй: она была украдена лордом Элгином в 1801 году и сейчас выставлена в Британском музее в Лондоне. Эта кража скандально известна, как и кража мраморов из Парфенона. Рядом с пропавшей статуей неизвестная рука вырезала фразу «Quod non fecerunt Goti, hoc fecerunt Scoti» («Что не сделали готы, сделали шотландцы»). Вестготы действительно обрушились на Афины в 396 году новой эры. Но, согласно легенде, рассказанной византийским историком Зосимом в его «Новой истории», великий король Аларих был напуган видением вооруженной богини Афины, приказавшей ему покинуть город, и бежал, не тронув ни одного камня Акрополя. Анонимный автор граффити таким образом указал на то, что Элгин, родившийся в Шотландии, проявил гораздо меньше уважения к древним языческим храмам, чем Аларих.

^{Шестиколонный портик Кариатид, или крыльцо Дев — вход в святилище Афины}

_{Сейчас портик Эрехтейона поддерживают копии статуй, оригинальные скульптуры хранятся в Новом музее Акрополя. Там их пять, шестая — в Британском музее.}

Уже в хрониках путешественников начала XIX века рассказывалась легенда о том, как в течение нескольких дней пять оставшихся в Афинах Кариатид рыдали и стонали на закате о похищении своей подруги. Под влиянием этой легенды Костис Паламас, великий поэт современной Греции, в одном из своих сборников стихов 1904 года («Незыблемая жизнь») попробовал представить страдания этих каменных дев:

О спартанские девы, символы божественных Афин!О Кариатиды, ее больше нет.Варвары, разбойники похитили вашу младшую сестру.Вас осталось пятеро.Ваших стройных тел, не тронутых смертью, коснулосьстрадание, более глубокое, чем смерть. Ее больше нет,она стонала и плакала, а вы вторили ее стонам.В фонтаны слез превратилисьваши благородные и прекрасные станы,буря разметала ваши дорические пеплумы, словнояростный ветер, распугавший огородных пугал[14].

Паламас называет Кариатид «символами Афин», но также называет их «спартанскими девами». Этот эпитет происходит от легенды, которую Витрувий рассказывает в своем трактате «Десять книг об архитектуре», объясняя, почему статуи называются Кариатидами (Καρυάτιδες). Витрувий пишет, что после войны с персами афиняне предприняли военный поход против пелопоннесского города Кария (Κάρυαι), виновного в союзе с неприятелями против Греции. Афины наказали врага со свойственной им жестокостью: все мужчины были перебиты, а женщин, обращенных в рабство и облаченных в длинные одежды, провели в триумфальном шествии вплоть до Акрополя. С тех пор, согласно Витрувию, «карийские женщины» (кариатиды) считались рабынями, а скульпторы изображали их вместо колонн, поддерживавших тяжелые перекрытия.

Другие источники (Павсаний) рассказывают, что город Кария был известен культом Артемиды. Раз в год девы с тростниковыми корзинами на головах танцевали вокруг священной статуи богини (танец так и назывался κάλάθίσκος — «корзинка»). Но в греческом языке καροά также обозначает ореховое дерево. Поэтому на Пелопоннесском полуострове существовали мрачные рассказы о кариатидах, или «ореховых девах», которые, оскорбив Диониса, превращались в дерево ореха или вешались на его ветвях в приступе коллективного безумия. Однако в современных афинских документах статуи-колонны Акрополя никогда не называются Кариатидами, а просто «девами», κόραι. После турецкого завоевания, по свидетельствам некоторых западных путешественников, храм, опорой которого служили Кариатиды, превратился в гарем. Считается, что там жили жены и наложницы диздара, командира гарнизона османской крепости Акрополя. Но возможно, посетителей завораживала красота великолепных мраморных статуй, заставлявшая их думать, что древний храм стал местом, предназначенным для тайных женских бесед.

Храм, который украшает крыльцо с Кариатидами, известен как Эрехтейон, хотя это название четко прослеживается только с римского периода. Эрехтей был одним из мифических царей Афин, но здание не было связано с его культом. Здесь также почитали Гефеста и Посейдона. Посетителям показывали бассейн с соленой водой и оливковое дерево, хранящее память о древней вражде между Афиной и богом морской бездны. Здесь же находилось складное сиденье, которое, как считается, было изготовлено Дедалом — великим мастером, который, хотя и известен в основном благодаря созданию критского Лабиринта, был афинянином по происхождению. В Эрехтейоне хранилось также оружие великих персидских полководцев — военные трофеи, добытые афинянами на поле боя: латы Масистия, меч Мардония. Но внутри храма находилась статуя (ξόανον) Афины Полии — «покровительницы Полиса». Это древнее изображение, вырезанное из дерева оливы, которая, как говорили, упала прямо с небес, было связано с судьбой и выживанием Афин — именно этого идола во время Панафинейских шествий в конце июня девушки из аристократических семей одевали в священный пеплум, на котором были вышиты сцены из Гигантомахии, знаменитой битвы между богами Олимпа и гигантами.

^{Храм Эрехтейон, посвященный Афине}

_{Здесь проводились главные религиозные таинства поклонения богине. Святилище не предназначалось для посещения обычными людьми. Право входить туда имели только жрецы.}

Построенный между 421 и 406 годами до новой эры, Эрехтейон — относительно недавнее сооружение, которое стало частью великого проекта обновления Акрополя, завершившегося возведением Парфенона, о котором мы поговорим в следующей главе. Но сначала об Эрехтейоне, потому что этот храм был задуман как ларец, в котором собраны самые архаичные мифы и символы Афин, что-то вроде архива мифологического прошлого города, как место, прославляющее его самую отдаленную историю, его мистическое и сакральное происхождение.

Прямо перед Кариатидами, почти в том месте, куда направлен их взгляд, до сих пор виден фундамент другого здания — это остатки древнего храма Афины Полии, построенного около 520 года до новой эры сыновьями Писистрата и разрушенного, хотя и не полностью, в 480 году до новой эры персидскими войсками. Помимо нескольких камней, оставшихся на месте строительства, в Музее Акрополя хранятся фрагменты украшавших его скульптур. Например, статуя Афины, которая восседала на фронтоне с изображением Гигантомахии (битвы Гигантов), — до сих пор поражает динамичность фигуры богини: ее грудь закрыта эгидой, она размахивает щитом с изображением змей[15] для устрашения врагов. Эрехтейон унаследовал функции этого старого храма, начиная с главной — хранение статуи Афины. Не случайно в эпиграфических документах, содержащих сведения о строительстве здания, оно именуется просто «храмом на месте древней статуи богини».

Но Эрехтейон — это еще и святилище мифических афинских царей. Их канонический список так и не был составлен, в отличие от древнеримских. Последовательность правления часто путается, а некоторые цари и вовсе пересекаются по времени правления. Однако многие античные авторы сходятся во мнении, что первого царя Аттики звали Кекропс (или Кекроп) — загадочное существо, наполовину человек, наполовину змей, родившийся без родителей, прямо из земли. В этом чудесном рождении проявился один из традиционных культурных и политических мифов Афин — автохтония. Афиняне утверждали, что они единственные среди всех греков всегда были укоренены в одном и том же месте. Идея автохтонии порождала чувство исключительности и отличности от других, что также подразумевало широко распространенное презрение к иностранцам и выходцам из эмигрантской среды.

^{Вазописец Сотадес. Керамический ритон в виде сидящего сфинкса. 470–450 годы до н. э. Британский музей, Лондон}

_{На чаше ритона изображен Кекропс, мифический царь древних Афин и хтоническое божество одновременно. Изображался в образе человека с двумя змеиными хвостами. Ему поклонялись на Акрополе как прародителю афинян.}

Кекропс — типичная фигура героя-основателя. Его храм находился прямо над портиком Кариатид. Ему приписывают создание ряда основополагающих общественных институтов, — таких как погребение мертвых, бескровные жертвоприношения и моногамный брак. Согласно Тациту (Анналы, XI, 14)[16], он также был изобретателем письменности, а некоторые указывали на него как на истинного судью в знаменитом споре между Афиной и Посейдоном. У Кекропса было три дочери — Агравла, Герса и Пардроса, которые упоминаются в смутном мифе, рассказывающем о далеких временах возникновения Афин. Эту историю рассказывают разные авторы, в том числе мифограф Аполлодор. Гефест, божественный кузнец, воспылал страстью к Афине и непреодолимым желанием обладать ею. Богиня, давшая обет девственности, решительно отказала ему. Гефест пустился за ней в погоню, хотя и с большим трудом, будучи хромым с тех пор, как его мать, Гера, сбросила его с Олимпа. Наконец он догнал ее, но не смог овладеть ею и пролил сперму на ноги богини. Раздосадованная Афина отерла эту сперму с помощью клубка шерсти, который затем бросила на землю. Из этого семени родился еще один из мифических афинских царей — Эрихтоний.

В этот момент и без того причудливая история принимает загадочный оборот. Афина попыталась сделать Эрихтония бессмертным. Она положила его в ларец, который, по словам Аполлодора, «отдала Пандросе, дочери Кекропса, на сохранение, запретив ей открывать этот ларец. Но сестры Пандросы, движимые любопытством, открыли его и увидели дитя, вокруг тела которого обвился дракон. Как рассказывают некоторые, они были убиты этим драконом. Другие же сообщают, что разгневанная Афина ввергла их в безумие и они кинулись с вершины Акрополя в пропасть». Другие авторы, однако, рассказывают, что, когда дочери Кекропса открыли корзину, в ней оказался сам Эрихтоний в виде змеи или человекозмея. Согласно местной традиции, богиня Афина в этот момент находилась в Паллене, демосе в Аттике, чтобы принести огромный камень (по другой версии, гору) для укрепления Акрополя. Весть о том, что священная корзина открыта и что тайна Эрихтония раскрыта, принесла ей ворона (κορώνη). Афина пришла в ярость и обрушила свое проклятие на злополучную птицу, которая из белой превратилось в черную — с тех пор, как утверждалось, ни одна ворона не приближалась к Акрополю. Афина в гневе бросила камень, который несла. По мнению афинян, тот валун — это холм Ликабетт (Λυκαβηττός), который и поныне является доминантой городского пейзажа.

^{Аттический краснофигурный килик со сценой рождения Эрихтония. 440–430 годы до н. э. Античное собрание, Старый музей, Берлин}

В греческой мифологии, безусловно, нет недостатка в странных историях. Но афинские мифы порой более других приоткрывают нам непостижимый архаичный мир. В случае с Эрихтонием, как и в случае с Кекропсом, из древнейшего прошлого города возникает загадочная фигура, в которой человеческое сливается со змеиным. Кроме того, если Кекропс, сын Геи, был рожден из земли, то и имя Эрихтоний также относится к земле (χθών — «хтон»), матери всех афинян. Про остальных говорили, что в святилище Афины действительно жил огромный змей. Согласно Геродоту, ему как покровителю Акрополя ежемесячно приносили в жертву лепешку, пропитанную медом. С загадочной историей о ребенке-змее Эрихтонии в корзине перекликается не менее загадочный ритуал. Каждый год афинский архонт-царь выбирал двух маленьких девочек, которые должны были жить на Акрополе, в здании рядом с храмом богини. Затем, одной летней ночью, в конце долгого периода ритуальной изоляции, жрица Афины давала девочкам корзины с таинственными предметами. Поставив их на голову, они спускались по подземному ходу в святилище богини. Здесь они снимали корзины и получали другие предметы, о которых не должны были ничего знать, и относили их на Акрополь.

Этот ритуал обычно называют Аррефория (Άρρηφόρια, от слова άρρητος— «невыразимое, сокровенное»). Иногда, однако, девушек называют с небольшим, но существенным изменением: не аррефоры, но герсефоры — «носительницы росы». Герса, что в переводе с греческого означает «роса», — так звали самую красивую из дочерей Кекропса. Согласно мифу, она жила на Акрополе, в доме с тремя комнатами, которые делила с сестрами Пандросой и Аглаврой. В нее влюбился бог Гермес и уговорил Аглавру помочь ему получить доступ в центральную комнату дома, где спала Герса. Жадная Аглавра потребовала в обмен на свою помощь «толику немалую злата». Но потом она раскаялась, а может быть, позавидовала сестре, которой выпала честь разделить ложе с богом, и попыталась преградить Гермесу путь. Однако ее настигло возмездие за то, что она бросила вызов бессмертному. Посланник Олимпа взмахнул волшебным жезлом-кадуцеем, и Аглавра «изваянием стала безмолвным».

^{Джон Роддэм Спенсер-Стенхоуп. «Прокрида и Кефал». 1872. Частная коллекция}

Этот миф подробно изложен в обширном разделе второй книги «Метаморфоз» Овидия. От любви Гермеса и Герсы родился сын Кефал. В этого юношу влюбилась богиня зари Эос — она похитила его, когда он шел на охоту в лес. Но Кефал отказался от ложа богини: у него уже была жена, в которую он был безумно влюблен. Это была афинская царевна по имени Прокрида, дочь Эрехтея — героя, в честь которого был назван храм на Акрополе. Ее история — еще одно печальное и причудливое ответвление от плодовитого древа афинских чудес.

О Кефале говорили, что он не был сыном Гермеса и что его родители не были афинянами. Однако его культ существовал в Афинах, где в демосе Турик на побережье Аттики ему ежегодно приносили в жертву барана. Как бы то ни было, история супругов Прокриды и Кефала стала знаменитой в Античности, а также подробно описана Овидием в седьмой книге «Метаморфоз».

Эос держала Кефала в своих позолоченных чертогах[17], что находятся на таинственном пределе дня и ночи. Но царевич продолжал сопротивляться ей, он лишь плакал и отчаивался, постоянно думая о своей далекой жене. Подобное представление о взаимоотношениях смертных с богами повторяется в мифах; вспомните, например, Одиссея, который упорно отвергал нимфу Калипсо, потому что был влюблен в Пенелопу. В конце концов божественная Эос отпустила Кефала, но предупредила; скоро он убедится, что его жена, по которой он так вздыхал и ради которой отверг даже ложе богини, не заслуживает его любви.

Кефал, став подозрительным после слов Эос, подверг верность жены испытанию, представ перед ней переодетым незнакомцем. Прокрида уже собиралась отдаться неизвестному, когда Кефал ей открылся. В этот момент Аполлодор вводит в повествование человека, который многократно мелькает в мифологической истории Афин — критского царя Миноса. Прокрида, судя по всему, сбежала к нему. Однако, как излагает историю Аполлодор, жена Миноса, Пасифая, «разгневанная частыми изменами Миноса, заколдовала его, и каждый раз, как Минос сходился с другими женщинами, он напускал на них гнус, и женщины погибали».

Но Прокрида была неистощима на выдумки. Она заставила Миноса выпить травяной настой, избавивший его от проклятия Пасифаи, и совокупилась с ним. Только после этого она получила от царя Крита два волшебных подарка: резвого пса и не знающее промаха копье. Говорят, что позже, опасаясь мести Пасифаи, Прокрида вернулась в Афины. Она вновь сошлась с Кефалом, который всё еще был безумно влюблен в нее, и стала ходить с ним на охоту. Но царевна в конце концов должна была искупить свою неверность. Услышав шум в кустах и решив, что это добыча, Кефал метнул копье Миноса — оно попало Прокриде прямо в грудь и убило ее.

Эти странные истории об афинских царевичах часто подробно описываются римскими авторами. Но даже если более поздние поэты и мифографы добавили к ним некоторые романические эпизоды, эти мифы были хорошо известны и широко распространены в Афинах и во время строительства Эрехтейона. Кроме того, «Кефал и Прокрида» — не единственная история в афинской мифологии, в которой говорится о страдающих и несчастных влюбленных. В великой книге сказаний о героях и героинях Аттики зловещие события следуют одно за другим.

Вернемся к «сериалу» про древних афинских царей. Рассказывали, например, что у змеевидного Эрихтония был сын Пандион. У того были две дочери — Прокна и Филомела. Прокна вышла замуж за царя Фокиды, Терея. Тот, однако, к несчастью, влюбился в Филомелу, изнасиловал ее и вырвал язык, чтобы она не могла донести на него. Затем он усыпил ее в сарае и сказал жене, что ее сестра умерла. Но Филомела успела вышить на ткани историю об изнасиловании и послала полотно Прокне. Узнав о случившемся, та решила отомстить мужу самым ужасным образом: она убила своего единственного сына Итиса, приготовила его плоть и подала на стол Терею. Детоубийство и каннибализм не редкость в греческих мифах. Однако в данном случае боги сочувствовали главным героям этой печальной истории: Прокна превратилась в соловья, Филомела — в ласточку, а Терей стал удодом.

^{Алкамен. Прокна и Итис. Около 430 года до н. э. Новый музей Акрополя}

_{Фрагментарно сохранившаяся скульптура женщины и маленького мальчика. Найдена в 1836 году перед западной башней Пропилей около храма Афины Ники. Изображает Прокну в момент, когда она собирается убить своего сына Итиса ножом.}

^{Фрагмент краснофигурной ойнохои со сценой похищения Орифии Бореем. Около 360 года до н. э. Лувр, Париж}

У Пандиона также было два сына, в честь одного из них, Эрехтея, был назван храм на Акрополе (хотя его часто путали с дедом — Эрихтонием); у другого сына, Бута, также было свое место поклонения в святилище. Нам трудно пробираться через этот лабиринт имен и эротических историй, которые разветвляются на сложные и порой противоречивые генеалогии. Но для древних это были знакомые истории: они повторялись из поколения в поколение в устной традиции, воспевались жрецами во время городских праздников, они были частью общего культурного наследия и частью повседневного опыта. Например, пьеса «Прокна» была поставлена Софоклом в театре в Афинах. Полный текст пьесы до нас не дошел. Однако сохранилось несколько строк, в которых афинская царевна жалуется на суровую женскую судьбу: женщины, говорит она, «покупаются и продаются» как вещи и вынуждены молча терпеть все притеснения мужей, за которых их отдали замуж отцы. Но афиняне также могли любоваться прямо на Акрополе скульптурной группой, созданной Алкаменом, одним из величайших скульпторов V века до новой эры, изображающей Прокну именно в тот момент, когда она замыслила убить своего сына Итиса.

И аристократические афинские роды, и демократические полисы часто могли похвастаться происхождением от древних мифических царей. Это было предметом гордости — рассказывать, что должность, учреждение или семья ведут свое происхождение со времен древних героев. С этой точки зрения ключевой фигурой является сам Эрехтей — первенец, сменивший на троне своего отца Пандиона. Его дочери также были героинями знаменитых саг: помимо известной уже Прокриды, стоит упомянуть Орифию и Креусу. Орифия — своего рода «дублер» мужского персонажа, Кефала. Она тоже была похищена божеством — Бореем, северным ветром, крылатым существом с двумя лицами и в некоторых случаях со змеиными ногами. Афиняне могли точно сказать, где произошло похищение: на берегу реки Илисос стоял жертвенник, отмечавший место. Там Борей налетел на девушку и похитил ее, пока она играла в мяч с нимфой.

Платон упоминает этот миф в начале диалога «Федр». В нем Сократ случайно встречается с Федром, молодым человеком, увлекающимся риторикой и софистикой, и отправляется на прогулку за город, потому что, по его словам, полезнее совершить четыре прогулки на свежем воздухе, чем бродить в толпе под портиками Агоры. Они вдвоем идут по берегу Илисоса, пока не достигают идиллического и безлюдного места: ложатся на лугу, в тени платана, окуная ноги в источник прохладной воды, и слушают песню цикад. Эта сцена — маленькая зарисовка повседневной жизни Афин пятого века. Но в какой-то момент Федр упоминает о жертвеннике Борею в месте похищения Орифии. И они начинают спорить о разных фантастических существах в мифах — гиппокентаврах, химерах, пегасах и горгонах. В конце концов Сократ приходит к выводу, что мы должны просто принять к сведению эти истории, даже если они неправдоподобны. Насколько нам известно, Орифию могло сдуть порывом ветра со скалы. Сократ говорит, что не намерен тратить время на толкование и рациональное объяснение мифов, поскольку он не смог познать даже самого себя, как это предписывает надпись в дельфийском храме.

^{Сторона В аттической чернофигурной амфоры с изображением воинов-гоплитов. Около 570–565 годов до н. э. Лувр, Париж}

Однако жертвенник Борею на Илисосе был не просто посвящением мифическому событию. Он был построен во время персидских войн, потому что афиняне говорили, что им помог северный ветер: яростно дуя на вражеский флот, он погубил множество кораблей захватчиков. Таким образом, жертвенник обозначил место, где бог связал свою жизнь с жизнью афинян. Политическое значение имела также история другой дочери Эрехтея, Креусы, которой Еврипид посвятил целую трагедию «Ион». Это драма недоразумений, в которой главный герой Ион, сын Креусы и Аполлона, прислужник в дельфийском храме, не знает о своем божественном происхождении. Однако в конце концов всё раскрывается и мальчик узнаёт, кто его настоящие родители. Но важность фигуры Иона в V веке до новой эры связана не только с сюжетом драмы. Афины создали свою морскую лигу, настаивая на этническом элементе, который до тех пор не имел особого значения, — они хотели встать во главе всех ионийцев, островных и малоазийских греков, которых считали братьями, в противовес грекам, собравшимся вокруг Спарты. Таким образом, Афины изобрели ионийскую идентичность, а Ион, сын Креусы, был мифологическим прародителем всех ионийцев.

Еврипиду мы обязаны и другой трагедией на афинскую тему, в которой главным героем выступает Эрехтей. В ней рассказывалось о том, как царь по рекомендации оракула должен был принести в жертву еще свою дочь, чтобы спасти город от осады фракийских варваров. Трагедия утрачена, но некоторые стихи дошли до нас, в том числе и тот, в котором жена Эрехтея, царица Пракситея, приносит свою дочь в жертву за родину:

А я отдать должна родную дочь на смерть.…А мы своих детей рождаем здесь затем,Чтоб землю защищать и алтари богов.Одноименен город, но живет народВ нем многочисленный. Мне выбор предстоит —Всех граждан погубить иль только дочь мою.…А если бы в дому не дочь росла, а сын,И охватил бы город смертный жар войныНе дрогнув, разве б не послала в бой егоС копьем?..Я женщин не терплю, кто вместо подвига,Жизнь выбирая сыну, предпочтет позор…А дочь мне дочь, но только по рождению,Так пусть за землю-мать и примет смерть она…Вот, граждане, дитя мое! Ведь вас за тоПобеда ждет и жизнь. Ценою дочериСпасу для вас победу вам и городу.

Длинный монолог Пракситеи, из которого взяты эти стихи, цитируется в речи политика Ликурга (однофамильца великого спартанского законодателя), который в 330 году потребовал осудить богатого афинянина Леократа, обвиненного в дезертирстве из армии, когда над городом нависла угроза экспансии Македонского царства. В этой крайне опасной для Афин ситуации Ликург приводит в пример жертву дочери Пракситеи как пример преданности родине. Пример, которому должны следовать все афиняне, ведь умереть за родину — самое благородное и прекрасное дело. Так пишет Ликург в своей «Речи против Леократа», комментируя только что процитированный отрывок из Еврипида:

Поэтому справедливо воздать похвалу Еврипиду, и вообще являющемуся прекрасным поэтом, и за то, что он счел нужным изложить этот миф, считая, что подвиги тех будут прекрасным примером для граждан. Оглядываясь на эти подвиги и созерцая их, они будут воспитывать в своих душах любовь к отечеству… Таким образом, граждане, воспитывал он ваших отцов. Так как от природы все женщины любят своих детей, он изобразил ее (Пракситею) любящей отечество больше своих детей. Он показывает этим, что если даже женщины отваживаются на такие поступки, то мужчинам следует испытывать какую-то беспредельную любовь к отечеству, а не убегать, покинув его в беде, и не позорить перед всеми эллинами.

Этот патриотический ключ, конечно, не самый лучший способ прочтения Еврипида. И действительно, монолог Пракситеи в пьесе представляет собой мрачную и противоречивую пародию на стереотипы гражданской риторики: призывы отдать жизнь за родину, которые иногда звучали на общественных церемониях демократических Афин, обращены здесь не к шеренгам гоплитов перед боем, а к невинной деве, обреченной на человеческое жертвоприношение. Однако мы знаем, что в конце пьесы, после того как Эрехтей пал в бою, явилась богиня Афина и приказала посвятить царю святилище в самом центре города. Считается, что Еврипид написал эти стихи как раз в тот момент, когда на Акрополе возводился Эрехтейон. Мы не знаем точной даты, когда была поставлена пьеса, но тем не менее она наводит на размышления. Здесь драматург словно «подмигивает» своим согражданам, приглашая их оглянуться и посмотреть со ступеней театра на священный холм Акрополь за их спинами, где скульпторы и каменщики, возможно, уже ваяли строгие профили Кариатид.

В 1904 году доктор Зигмунд Фрейд отправляется в Афины, на Акрополь. Он только что опубликовал свою первую книгу «Толкование сновидений», которой суждено было оказать огромное влияние на культуру XX века. Но, главное, он всегда был безумно увлечен археологией. В детстве его кумиром был Генрих Шлиман, первооткрыватель Трои. Фрейд мечтал быть похожим на него, путешествовать по миру в поисках спрятанных сокровищ. Позднее он удовольствовался тем, что стал исследователем бессознательного, но не забыл своего археологического пристрастия, ведя безмолвные диалоги с египетскими, этрусскими и греческими статуэтками, аккуратно расставленными на письменном столе его кабинета на Берггассе, 19, в Вене, с его «старыми, грязными богами», как он любил их называть.

И вот Фрейд впервые оказывается в Афинах. Он поднимается к одному из тех божеств, которые составляли ему компанию во время работы, — к Афине Палладе: в его коллекции была статуэтка, где она изображена в образе воительницы, бросающей копье. Как правило, эмоции, которые испытываешь при виде Парфенона, просто ошеломляют. Ни с чем не сравнимо изумление оттого, что здесь, перед глазами, в реальности, предстает то, что, казалось, существует только в учебниках истории. Вот и Фрейд буквально оцепенел. Как писал он сам более тридцати лет спустя, 20 января 1936 года, в письме к Ромену Роллану, словно прогуливаясь по берегу шотландского озера Лох-Несс, «внезапно увидел перед собой выброшенное на сушу тело пресловутого чудовища…»[18].

^{Музей Зигмунда Фрейда в Вене}

_{В кабинете психоаналитика хранилось собрание египетских, этрусских и греческих статуэток. Фрейд был увлечен археологией и одержим коллекционированием древних предметов искусства.}

Почти в каждой книге, посвященной Афинам, упоминается этот эпизод из жизни Фрейда. Однако остался незамеченным энтузиазм, который испытал примерно в те же годы другой великий персонаж XX века. Дело было в сентябре 1911 года. Молодой швейцарский архитектор Шарль-Эдуар Жаннере-Гри, который впоследствии станет известен под именем Ле Корбюзье, во время своего путешествия по Леванту остановился в Афинах и поднялся на Акрополь. Его впечатление было не менее ошеломительным, чем у Фрейда: «Вдруг пропадают две тысячи лет, и вас охватывает страстное поэтическое чувство. Обхватив голову руками и опустившись на одну из этих ступеней времени, вы чувствуете внезапно охватившую вас и не проходящую дрожь»[19]. Ле Корбюзье будет часто возвращаться в Афины. Он снова и снова будет рассказывать, как был потрясен видом памятника.

Он продолжал писать о Парфеноне как о «чистом продукте разума». Более того, его работы и теории наряду с работами Вальтера Гропиуса[20], который в 1956 году создал проект здания посольства США на проспекте Василиссис Софиас — (Λεωφόρος Βασιλίσσης Σοφίας), вдохновили многих греческих архитекторов, когда после Второй мировой войны они начали менять облик Афин с помощью новой застройки, в рационалистическом и модернистском духе. Но интересно, что, вспоминая о своих юношеских впечатлениях, Ле Корбюзье говорит о «кровавой жестокости». Парфенон не умиляет, не умиротворяет, не вселяет спокойствия в посетителя. Сам Ле Корбюзье в лекции, прочитанной в Архитектурном институте Афин в 1933 году, назвал его «сверхчеловеческим» и «неумолимым».

Спустя много лет Альбер Камю будет еще более категоричен. Вспоминая о своем визите в Акрополь в апреле 1955 года, он пишет, что почувствовал себя чуть ли не изнасилованным: «Эти храмы и эти лежащие на земле камни, до костей отшлифованные ветром, подставляют себя полуденному солнцу, которое обрушивается на них с высоты, отскакивает, разлетается вдребезги мириадами раскаленных добела клинков. Свет вонзается в глаза, заставляя их слезиться, стремительно и с болью проникает в тело, опустошает его, выскабливая всё внутри и одновременно распластывая, точно для прямого, физического насилия»[21]. Камю не перестает удивляться «пресловутой дерзости Акрополя, где архитекторы играли не с гармоническими размерами, а с ошеломляющей экстравагантностью мысов, островов, заброшенных в огромный залив, и огромной кружащейся чашей неба. Они строили не Парфенон, а сам Космос, причем в сумасшедших ракурсах». Изнасилование, бред — как же сильны эмоции, выходящие за рамки чисто эстетического созерцания.

Восхищение Парфеноном, однако, родилось не в XX веке. Первая дошедшая до нас запись о поездке в Афины относится к эпохе эллинизма и подписана автором, о котором мы ничего не знаем. Его звали Гераклид Критский, и жил он, возможно, в III веке до новой эры. Поначалу в его строках, как и у многих современных посетителей, преобладает разочарование: «Улицы — жалкие переулки, дома, за исключением нескольких, — развалюхи. Сразу после приезда иностранцу трудно поверить, что он находится в тех знаменитых Афинах, о которых он столь наслышан». Но первое впечатление было развеяно при виде Парфенона: «Великолепный афинский храм, видимый с улицы Онтанус, обязательный для посещения — так называемый Парфенон, возвышающийся над театром и производящий глубокое впечатление (μεγάλη κατάπληξη) на всех тех, кто его видит». Термин κατάπληξις означает именно шок, чувство восхищения, граничащее с ужасом и страхом. Таким образом, Парфенон вызывал тревожные чувства у посетителей задолго до визита Фрейда.

^{Руины Одеона Перикла, построенного в 443 году до н. э. недалеко от театра Диониса и разрушенного во время набега готов в 267 году}

_{Считается первым одеоном — зданием, предназначенным для музыкальных состязаний Панафинейских игр. Служил булевтерионом — местом административных или судебных заседаний, философских диспутов.}

Термин Παρθένων в греческом языке обозначает «девичьи покои» — комнату παρθένοι — дев, девушек, еще не вышедших замуж. По-видимому, первоначально это название обозначало конкретную комнату в здании. Однако затем оно было отнесено лично к Афине, богине-деве (Παρθένος) (настолько, что храм позже будет превращен в христианскую церковь и посвящен культу другой Παρθένος — Девы Марии). Когда Гераклид посетил Афины, Парфенон существовал уже почти два столетия. Построенный между 447 и 432 годами до новой эры, он стал жемчужиной весьма масштабного проекта по обновлению города, затеянного Периклом. Проект касался не только Акрополя. Он также предусматривал, например, строительство Одеона для выступлений музыкантов, который должен был располагаться на склонах холма. Но урбанистический план Перикла в любом случае имел символическое и конкретное ядро — Акрополь.

Уже в 454 году до новой эры, после примерно десяти лет работы, была изваяна колоссальная бронзовая статуя, посвященная богине-покровительнице. Афина была изображена на ней как сражающаяся богиня (Πρόμαχος), «та, что на первой линии фронта». Статуя, которая, по словам Павсания, была изготовлена за счет военной добычи, захваченной у персов в Марафоне, была установлена на самом видном месте священного холма и встречала посетителей во всей торжественной мощи. Это была работа одного из величайших скульпторов древности, Фидия, который впоследствии стал ближайшим соратником Перикла, доверившего ему общее руководство работами на Акрополе. И вот в 447 году скульптор приступил к работе над еще одним изображением богини, еще более величественным и роскошным, чем предыдущее — статуей Афины Парфенос, выполненной из золота и слоновой кости и предназначенной для установки в целле нового храма, Парфенона. Ростом более двенадцати метров, она держала в руке крылатую богиню Нику высотой почти два метра. Афина стояла в доспехах с эгидой, в шлеме, увенчанном крылатыми конями, с ужасным изображением Горгоны на пеплосе. За щитом с изображением исторических сцен скрывался священный змей — возможно, олицетворение Эрихтония. От этого шедевра не осталось ничего, кроме бесчисленных репродукций, осколков и нескольких скудных следов постамента, на котором было изображено рождение Пандоры — первой богини, той, что по глупости открыла вазу, в которой были заключены все страдания человечества.

В 437 году до новой эры эта колоссальная статуя, вероятно, уже была создана. Однако необходимо было также спланировать новый монументальный вход в Акрополь, великолепие которого должно было соответствовать величию полиса. Тогда началась работа над грандиозным пандусом лестниц, проходящих через портал, поддерживаемый дорическими и ионическими колоннами. Это так называемые Пропилеи, которые и сегодня встречают посетителя на пути вверх по холму: флорентийские герцоги и турецкие диздары превратили их в княжеские дворцы, даже возвели рядом ионический храм Афины Ники[22]. Затем археологи восстановили Пропилеи в первоначальном виде, избавив от всех средневековых и османских построек. Кроме того, в здании предполагалось создать художественную галерею. Вопреки расхожему мнению, древние расписывали не только стены или вазы. Станковая живопись была распространена так же широко, как и в Новое время, а художники, занимавшиеся ею, Зевс или Апеллес, были знамениты и высокооплачиваемы. Вот только картины разрушались быстрее, и, в отличие от стен или ваз, не сохранялись.

^{Афина Парфенос из Варвакиона. Мраморная римская копия бронзовой статуи работы Фидия в афинском Акрополе. Национальный археологический музей Афин}

_{Афина Варвакион — наиболее точная и полностью сохранившаяся копия статуи Афины Парфенос работы Фидия, которая была установлена внутри Парфенона в 438 году до н. э. В оригинальной работе, в 12 раз превышающей копию, обнаженные части тела богини были выполнены из слоновой кости, а остальная часть покрыта сусальным золотом.}

Древние источники также рассказывают о любопытном происшествии на стройплощадке. Во время строительства Пропилеев один из рабочих якобы упал со строительных лесов, получив серьезные травмы. Тогда Афина явилась во сне Периклу и приказала ему создать ее статую в образе Гигии — божественной персонификации здоровья. Статуя действительно была создана. Археологам удалось обнаружить ее постамент, расположенный неподалеку от Пропилеев, с посвящением, выбитым на камне. Хотя история сна, рассказанная Плинием в «Естественной истории» и Плутархом в «Перикле», выглядит как легенда времен Сократа — изображение Афины Гигии, вероятно, предназначалось не для умилостивления богини с целью вымолить выздоровление несчастного работника, а для защиты всего города от ужасной чумы 430 года до новой эры, от которой погиб и сам Перикл.

^{Ночной вид на Парфенон}

Тем временем был завершен и Парфенон. Крупнейший из когда-либо построенных дорических храмов свидетельствовал о могуществе Афин. На западном фронтоне была изображен спор Афины с Посейдоном, на восточном — рождение Афины из головы Зевса. Далее располагались 92 метопы, то есть большие мраморные панели, декорированные рельефами, которые в греческие времена были частью фриза. Расположенные по четырем сторонам храма, они рассказывали о великих мифологических конфликтах: Гигантомахии, Кентавромахии (битва греков-лапифов с кентаврами), Амазономахии (битва греков с амазонками) и о Троянской войне. Считалось, что эти сражения с чудовищами или экстравагантными существами (гиганты, кентавры, амазонки) или с иноземными народами (троянцы) были аллюзией на триумф Афин над персидскими варварами. На фризе, протянувшемся на 160 метров по периметру целлы, была изображена процессия, по всей видимости, Панафинейская (по крайней мере, это наиболее вероятная интерпретация). Перед глазами афинян, посещавших храм, проходила головокружительная череда фигур: всадники, колесницы, девушки, приносящие подношения, эфебы, ведущие животных для жертвоприношения, восседающие на тронах боги. Но до сих пор идет дискуссия о смысле этой сцены. И даже путешественник Павсаний, поднявшийся на Акрополь во II веке новой эры, нам, к сожалению, не поможет. И хотя он нередко предается мелочным описаниям, Парфенону уделил всего несколько строк.

Парфенон был не просто святилищем, а памятником славы полиса Перикла. В то время Афины главенствовали на море благодаря своему флоту и завоевали множество островов и городов Эгейского моря, от Лесбоса до Самоса, от Эфеса до Милета. Афинский (Общегреческий) морской союз из союза, созданного для противодействия персидской угрозе, превратился в орудие афинского империализма. Любого, кто осмеливался восстать против города-гегемона, возвращали к здравому смыслу силой оружия — афинские карательные экспедиции нередко заканчивалась самым кровавым образом — убийством мужчин и обращением в рабство женщин и детей. Повсюду насаждалась афинская политическая система — демократия. Казна Афинского морского союза — объединения греческих полисов, созданного для борьбы с Персидской империей — была перенесена со священного острова Делос, общего святилища богов, в Афины. Проект реконструкции Акрополя был оплачен в основном за счет дани, которую вынуждены были платить союзные города. И дело было не только в том, чтобы сделать полис более красивым и монументальными — масштабные строительные проекты позволяли также создать рабочие места для строителей, каменщиков и скульпторов. Власть стратега позволяла проводить политику больших расходов и государственных субсидий, что помогало Периклу заручиться расположением населения.

Член самого прославленного афинского рода Алкмеонидов, Перикл стал чемпионом демократии. Каждый год граждане переизбирали его на пост стратега. Его враги, аристократы, презиравшие как демократию, так и периклов империализм, на котором она была основана, и выступавшие за присоединение к олигархической Спарте, также оспаривали политику его строительства. В собрании они кричали, что Афины потеряли лицо и обрели печальную известность после того, как туда перевезли общую казну Афинского морского союза с Делоса. Лидера обвиняли в том, что он разбазаривает общественные деньги и украшает город за чужой счет, покрывая золотом и драгоценными камнями, как проститутку.

^{Конница. Фрагмент барельефов, составлявших фриз Парфенона. Западная часть II, 2–3. Между 443 и 438 годами до н. э. Британский музей, Лондон}

_{Фриз длиной 162 метра, воспевающий золотой век Афин, был создан Фидием и его мастерской примерно в 432 году до н. э. Изображал процессию Великих Панафиней, главного праздника древних Афин: 378 фигур богов и людей, а также более 200 животных, преимущественно лошадей.}

Об этой критике нам сообщает Плутарх в «Сравнительных жизнеописаниях». Идеализация Перикла как творца «афинского чуда» во многом обязана тексту Плутарха. Достаточно посмотреть, как этот писатель описывает работы на Акрополе:

Между тем росли здания, грандиозные по величине, неподражаемые по красоте. Все мастера старались друг перед другом отличиться изяществом работы; особенно же удивительна была быстрота исполнения. Сооружения, из которых каждое, как думали, только в течение многих поколений и человеческих жизней с трудом будет доведено до конца, — все они были завершены в цветущий период деятельности одного государственного мужа. […] Тем более удивления поэтому заслуживают творения Перикла, что они созданы в короткое время, но для долговременного существования. По красоте своей они с самого начала были старинными, а по блестящей сохранности они доныне свежи, как будто недавно окончены: до такой степени они всегда блещут каким-то цветом новизны и сохраняют свой вид не тронутым рукою времени, как будто эти произведения проникнуты дыханием вечной юности, имеют нестареющую душу![23]

^{Лоуренс Альма-Тадема. «Фидий показывает фриз Парфенона своим друзьям». 1868. Бирмингемский музей и художественная галерея (BM&AG)}

_{Среди зрителей лицом к Фидию стоит бородатый мужчина — Перикл. Рядом с ним его любовница Аспазия. На переднем плане стоит юноша Алкивиад со своим любовником Сократом.}

Тот же Плутарх, однако, сообщает нам, что не все современники Перикла были убеждены в восхитительной эффективности афинской строительной машины. «Перикл уж давно всё строит на словах, а дела не видать», — сетовал комедиограф Кратин, который в своих комедиях высмеивал стратега, поддразнивая его за внешность. Так, неизбежно упоминается его голова, по форме напоминавшая луковицу[24].

Чтобы дискредитировать Перикла, его враги обвинили во всех гнусностях Фидия, назначенного надзирателем за работами. Поговаривали, что он устраивал для своего друга-покровителя оргии и вечеринки со свободными женщинами из хороших семей (а не с гетерами или проститутками, что не было бы столь скандальным). Его обвиняли в том, что он присвоил часть золота и слоновой кости для статуи Афины Парфенос и даже в кощунственной манере изобразил себя и Перикла на щите богини в сцене битвы с амазонками. Некоторые считали, что Фидий изобразил самого себя в виде плешивого старика, поднявшего камень обеими руками, а фигура рядом изображала Перикла в виде мифологического героя, сражающегося с амазонками. Произошло разбирательство, и, согласно Плутарху, Фидий был осужден и умер в тюрьме, отравленный врагами Перикла.

Какими бы преувеличенными ни были эти сведения, несомненно, строительство Парфенона проходило в условиях политических конфликтов и жесточайшей полемики. Но Парфенону было суждено пережить и демократию, и афинскую империю. Ему предстояло стать свидетелем прихода новых вождей, сначала македонцев, а затем римлян. Затем ему довелось наблюдать закат религии олимпийских богов и конец тысячелетнего культа Афины. Храм был превращен в христианскую церковь и посвящен Богоматери. От этого этапа строительства сохранилось очень мало материальных следов. Несколько скудных свидетельств можно найти в Византийском музее на проспекте Василиссис Софиас: фрагменты архитравов и мраморный рельеф с выгравированным крестом, относящийся к древнейшему периоду церкви (V–VI века). Сохранилось также несколько надписей, в основном обращенных к Марии. В одной из них Мария прославляется как Δέσποινα, «Госпожа», и Παρθένος, «Дева» — эпитеты древних языческих богов теперь стали достоянием новой веры. Но на стенах христианского Парфенона высечены еще более причудливые молитвы — например, молитва мужчины, призывающего Деву Марию сделать так, чтобы его соперник в любви заболел грыжей.

^{Так называемый «Щит Стрэнгфорда». Римская мраморная копия щита статуи Афины из Парфенона, выполненной из золота и слоновой кости. Британский музей, Лондон}

_{На щите изображены Фидий и Перикл в виде двух мужчин, стоящих спиной к спине под центральной маской горгоны: Фидий — слева с поднятыми руками, Перикл — справа.}

Церковь Панагия Афиниотисса (Παναγία η Αθηνιώτισσα), Девы Марии Афинской прославилась в византийский период. В 1018 году император Василий II посетил ее как паломник: он хотел поблагодарить Деву Марию за победу, одержанную им над болгарами. Но самой подробной информацией о христианском Парфеноне мы обязаны утонченному интеллектуалу Михаилу Хониату, который с 1182 по 1204 год был митрополитом Афин. Его труды, письма, стихи, весьма выдающиеся, но почти не переведенные на современные языки, дают нам живой портрет христианского города. Вступив на епископский престол, Михаил Хониат (Михаил Акониат), стоя перед Парфеноном или внутри него, обратился к своим верующим:

Этот Акрополь был освобожден от тирании Афины, ложной Παρθένος. Огонь на его алтаре более не горит неусыпным пламенем. Теперь он отражает вечный свет истинной Parthénos — Богородицы, воссиявшей над этим холмом, словно она сошла с небес — она освещает не только наш город и область Аттики, но и всю землю под солнцем. […] Итак, почтим этот храм и его необычайную красоту, почтим роскошные палаты Παρθένος, принимающей и испускающей свет, почтим святое жилище истинного света.

Несколько лет спустя, в 1202 году, митрополит принял в соборе мегадуку Михаила Стрифноса, командующего византийским флотом[25], и предложил тому осмотреться вокруг и восхититься красотой церкви Богородицы. Каждый предмет в христианском Парфеноне вызывал изумление. Здесь была удивительная лампада, горевшая день и ночь без масла, а также золотой голубь с золотой короной, постоянно вращавшийся вокруг креста над алтарем. Эти образы византийского Парфенона можно найти в элегантной прозе Михаила Хониата — единственные дошедшие до нас свидетельства. Единственные и последние. Несколько лет спустя, в 1209 году, в афинский собор войдет другой император, Генрих Фландрский, который уже некоторое время занимал трон Константинополя, отвоеванного у византийцев латинянами во время Четвертого крестового похода в 1204 году. Новый владыка Афин, герцог Оттон де ла Рош, был французом, а точнее, бургундцем. При нем Парфенон назывался собором Афинской богоматери (Notre Dame d’ Athenes) и освящен по католическому обряду.

В феврале 1395 года через Афины проезжал один путешественник. Его звали Никколо да Мартони[26] Родом из Кампаньи, он был неутомимым путешественником и посетил весь Левант, пережив бури и штормы. Его описание Парфенона, сохранившееся в одной из рукописей Национальной библиотеки в Париже, является первым описанием, дошедшим до нас позднее античного периода. Оно увлекательное, хотя и путаное, и соединяет любопытство к античному миру с духом христианского паломника. Нотарий из Кампаньи стремится дать точный отчет обо всём, что видит, пересказывая даже самые недостоверные сведения: например, кто-то говорит ему, что стены Парфенона — это стены древнего города Трои, перевезенные в Афины ахейцами, и он верит этому.

^{Герман Постумус. «Всепоглощающее время» (Tempus Edax Rerum). 1536. Коллекция Лихтенштейнов, Вена}

_{Фигура в нижней центральной части этой картины предположительно является портретом Кириака Анконского, изучающего древние руины.}

Пройдет несколько десятилетий, прежде чем Парфенон попадет в поле зрения более опытного путешественника, гуманиста Кириака Анконского[27]. Он впервые прибыл в Афины в апреле 1436 года и сразу же принялся восторгаться «восхитительным мраморным храмом Паллады, божественной работой Фидия». Читатель Плутарха и других античных авторов, Кириак запомнил имя скульптора, работавшего над храмами Акрополя. Когда он вернулся в Афины в 1444 году в качестве гостя флорентийского герцога Нерио I Аччайоли в его дворце на Пропилеях, он снова посетил Парфенон. Во время своих путешествий Кириак не только делал записи, но и сопровождал их рисунками. Мы можем почти наверняка приписать его руке первое изображение Парфенона, которым мы располагаем — рисунок западного фасада, хранящийся в Немецкой государственной библиотеке в Берлине. Трудно распознать в рисунке Кириака сцену спора Афины с Посейдоном, описанную Павсанием: изображенная здесь женская фигура перед двумя лошадьми, вставшим на дыбы, в окружении крылатых ангелочков-путти, отдает Ренессансом. К сожалению, составить точное представление о творчестве Кириака довольно сложно: многие его записи и рисунки были утеряны в 1514 году во время пожара в библиотеке Пезаро, где они хранились.

Через несколько лет после визита Кириака судьба Парфенона вновь изменилась. Афины захватили османы, и в 1460 году церковь Богородицы превратилась в мечеть. Стены города увидели новых посетителей. Одним из них был турок Эвлия Челеби, автор монументальной «Книги путешествий» («Сейяхат-наме») в десяти томах. Проехав от Дамаска до Родоса, от Боснии до Крыма, Челеби рассказывает анекдоты и информацию о разных уголках мира. Строгость повествования не является главной заботой нашего путешественника — ради красного словца писатель нередко присочиняет. Так, далеко не всё, что говорит Челеби об Афинах, которые за двадцать лет, с 1630 по 1650 год, он посетил не раз, достоверно. Например, утверждается, что город основал царь Соломон. Возможно, это недоразумение, должно быть, кто-то рассказал нашему путешественнику об афинском законодателе Солоне, а он перепутал. Но, скорее всего, Челеби находился под влиянием широко распространенной в исламском мире идеи о царе Соломоне как верховном архитекторе и строителе.

^{Кириак Анконский. Рисунок Парфенона. Между 1436 и 1444 годами. Немецкая государственная библиотека, Берлин}

_{Храм кратко описывается как «божественное творение Фидия».}

Стоя перед мечетью Пятницы (Парфеноном), Челеби был поражен белыми колоннами, сверкающими стенами и мраморными плитами «размером со слона». Но более всего его удивило «собрание гигантских статуй», возвышающихся над стенами и колоннами: «Если бы я стал описывать каждую из них, получилась бы большая книга и мне пришлось бы прервать свое путешествие. Человеческий разум, по правде говоря, не может постичь эти образы — в них есть что-то магическое, непостижимое для человека. Даже человек, обладающий умом Аристотеля, был бы потрясен, увидев эти статуи, и посчитал бы их чудом, потому что при ближайшем рассмотрении они кажутся живыми». Османский путешественник приступает к описанию мраморных статуй Парфенона, которое столь же головокружительно, сколь и сказочно: «Все живые существа, которых создал Господь, от Адама до Воскресения, изображены в этих мраморных статуях: ужасные и страшные демоны, джинны, Сатана-шептун, а затем ангелы, драконы, морские чудовища, слоны, носороги, жирафы, леопарды, тигры, даже херувимы и все существа, которые восстанут в Воскресение, — и те, кто будет осужден на мучения дьяволами, и те, кто будет наслаждаться всеми удовольствиями в садах Рая».

^{Бартоломео Надзари. «Портрет дожа Франческо Морозини». 1750. Музей Коррер, Венеция}

_{Франческо Морозини, адмирал и 108-й дож Венеции, вошел в историю как разрушитель Парфенона. В 1687 году венецианский флот осадил Афины. Акрополь в то время был турецкой крепостью, Парфенон — мечетью, Эрехтейон — пороховым складом, Пропилеи — батареей турецких пушек. Морозини приказал открыть огонь по туркам, и в Парфенон при обстреле попало более 700 ядер.}

^{Франческо Фанелли. Рисунок из книги Atene attica, descritta da suoi principii fino all'acquisto fatto dall'Armi venete nel 1687. A. Bortoli, Venezia. 1707}

_{Изображены разрушения, нанесенные Парфенону венецианской артиллерией: минарет мечети и средневековая Франкская башня еще видны на Акрополе.}

Челеби любит удивлять своего читателя, для него достоверность не имеет принципиального значения. В те времена немало посетителей верили, что в мраморах Парфенона можно найти самые невообразимые вещи — портреты римских императоров с их женами или даже Благую весть, которую приносит Марии архангел. Есть и те, кто пытался восстановить подлинность истории, используя образы вместо литературного повествования. В 1674 году маркиз де Нуантель, посол короля Франции при константинопольском дворе, поднялся на Акрополь вместе с доверенным художником Жаком Карреем, который изобразил на своих рисунках большую часть скульптур Парфенона. Эти два француза не знали, что запечатлели внешний вид памятника таким, каким его никто и никогда больше не увидит. Тринадцать лет спустя, 28 сентября 1687 года, бомба, выпущенная из венецианской мортиры, пробила одну из стен Парфенона, уничтожив часть знаменитых скульптур.

Венецианцы под командованием Франческо Морозини заняли город. Турки превратили древний храм в пороховой склад и собрали там свои семьи. Артиллерия Светлейшей республики била по священному холму. Бомба, выпущенная из мортиры, попала в Парфенон и взорвалась. След от этого попадания виден и сегодня — здание было разрушено с одной стороны, двадцать восемь колонн разлетелись на куски, весь интерьер храма пострадал. Момент взрыва был запечатлен капитаном инженерных войск Джакомо Мильё Вернеда на рисунке, который в последующие десятилетия послужит источником многих иллюстраций. Эта новость нашла широкий отклик в хрониках той эпохи, но Морозини не удовольствовался тем, что разрушил часть памятника. Он взобрался на вершину Акрополя и попытался снять и увезти скульптуры западного фронтона. Венецианцы весьма преуспели в воровстве, о чем свидетельствуют многочисленные древние произведения искусства, которые и сегодня украшают город на лагуне. Но в данном случае попытки оказались довольно неуклюжими. Рабочие попытались вырвать центральные фигуры с фронтона, построив леса, но леса развалились, и мраморные скульптуры упали на землю, разбившись вдребезги. Парфенон, который на протяжении веков был святилищем, священным местом для трех разных религий, ныне превратился в развалины, в руины, ставшие объектом разграбления.

Чиновники на службе Венеции, такие как датский капитан Мориц Хартманн, отделили от фриза некоторые головы статуй и увезли их к себе домой — в наше время эти фрагменты разбросаны по музеям всего мира — от Вены до Копенгагена.

Тем не менее Парфенон продолжал служить мечетью, а минарет, возвышавшийся над древним храмом, был снесен лишь через несколько десятилетий, когда прогнали турок — в 1842 году. Но теперь, по крайней мере, в глазах европейцев, он представлял ценность как свидетельство далекого и славного прошлого Греции. Памятник начали изучать более углубленно и научно. Джеймс Стюарт (1713–1788) и Николас Реветт (1720–1804), художники и пионеры археологии, члены лондонского Общества дилетантов, описали руины Акрополя в книге «Древности Афин и другие памятники Греции» (The Antiquities of Athens and Other Monuments of Greece). Они первыми выявили на фризах целлы изображение Панафинейской процессии — эта гипотеза до сих пор вызывает дискуссию, но она, безусловно, более обоснована, чем фантазии предыдущих путешественников. Но когда в 1816 году был посмертно опубликован четвертый и последний том «Древностей Афин», того Парфенона, который описали Стюарт и Реветт, уже не существовало. В это время на сцену вышел человек, который вместе с Морозини внес наибольший вклад в изменение облика памятника — Томас Брюс, седьмой граф Элгин.

^{Эдвард Додуэлл. «Изъятие скульптур из Парфенона людьми лорда Элгина в 1801 году». Гуманитарный институт Паккарда (PHI), США}

_{Люди лорда Элгина выносят метопу со сценой из Кентравромахии в юго-восточной части Парфенона 31 июля 1801 года. Додуэлл был свидетелем грабежа — акварель сделана во время путешествия художника в Грецию.}

^{Арчибальд Арчер. «Временный зал Элгина в 1819 году с портретами сотрудников, попечителей и посетителей». Британский музей, Лондон}

_{Картина изображает выставленные в Британском музее мраморные скульптуры, снятые с 2500-летнего храма Афины Парфенос.}

75-метровый кусок фриза, 15 метоп и 17 статуй фронтонов — вот похищенная из Парфенона добыча, которую лорд Элгин, британский посол в Константинополе, упаковал и погрузил на корабли, направлявшиеся в Лондон в 1802–1804 годах. Прибытие мраморов и их первая публичная демонстрация на Парк-Лейн стали шокирующим событием. Европейцы к тому времени были образованны согласно вкусам и канонам неоклассицизма, основанного прежде всего на изучении римских копий греческих оригиналов. Мраморные скульптуры Парфенона способствовали открытию другого искусства — более экзистенциального и духовно возвышенного. Это прекрасно понял один из мастеров неоклассицизма, Антонио Канова, который отказался реставрировать их. В 1816 году Элгин продал скульптуры британскому правительству для экспонирования в Британском музее. Так они стали доступны для широкой публики. Джон Китс увидел их в следующем году и, вдохновившись, написал сонет под названием «Глядя на мраморные изваяния Элгина» (On seeing the Elgin marbles). Скульптуры уже сменили название: теперь они были не «мраморными скульптурами Парфенона», а «мраморными изваяниями Элгина» (хотя на самом деле, помимо скульптур Парфенона, в коллекции английского аристократа имелись и экспонаты из других афинских памятников).

Фрагменты Парфенона, кроме тех, что находятся в Лондоне, разбросаны по разным городам — они есть в Копенгагене, Мюнхене, Париже, Риме, Страсбурге, Вене и Вюрцбурге. Один фрагмент также хранился в Палермо, но в 2022 году итальянское правительство решило вернуть его Греции. Да и сами Афины, будучи неоднократно разграбленными, всё же сохранили значительную часть скульптур. Именно для того, чтобы достойно разместить всё, что осталось, был построен Новый музей Акрополя, спроектированный архитекторами Бернаром Чуми и Михалисом Фотиадисом и торжественно открытый в 2009 году. Предыдущий музей, расположенный прямо рядом с Парфеноном, представлял собой не более чем подвальное хранилище. Новое воздушное ультрасовременное здание расположено на улице Дионисиу Ареопагиту, где когда-то был слышен шум машин, но которая уже много лет является пешеходной и позволяет совершать приятные прогулки вокруг Акрополя.

Сохранившиеся фрагменты фриза и метопы находятся на верхнем этаже музея, через прозрачные стеклянные окна посетителям открывается профиль Акрополя. На самом деле этот вид частично загораживают два здания, которые греческие власти изначально хотели снести, чтобы между музеем и холмом не находилось больше никаких сооружений. Но это было бы безумием, ведь оба здания — жемчужины архитектуры модерна. К счастью, одно из зданий принадлежало композитору Вангелису[28], что помогло мобилизовать общественное мнение и остановить разрушение. По дороге в музей остановитесь и посмотрите, в частности, на дом на улице Дионисиу Ареопагиту, 17, один из самых красивых в Афинах, построенный в 1930 году по проекту архитектора Василиса Куременоса. Его позолоченные мозаики, выполненные в стиле ар-деко, изображают две сцены из греческой мифологии: Эдипа, склонившегося над Сфинксом, и Тесея, стоящего на носу своего корабля. Вход поддерживают две современные кариатиды — две статуи девушек, одетых в традиционные костюмы Эпира — местности, где родился Куременос, в деревне на территории современной Албании.

В планировке музея, вдоль фриза и между метопами, уже предусмотрено место для размещения мраморов Элгина, когда они вернутся из Англии. Пока вместо оригиналов — лишь копии. Греки всё еще питают надежду вернуть экспонаты, которые, по их словам, были вывезены незаконно. Этот вопрос очень сложный и тянется уже много лет. Различные директора Британского музея всегда считали, что Элгин получил разрешение османского правительства на владение мраморами.

И действительно, сохранился указ (фирман), изданный в июле 1801 года Сейидом Абдуллой, высшим должностным лицом (каймаканом) Высокой Порты, адресованный верховному судье (кади) и губернатору (воеводе) Османской империи. Правда, до нас дошел не турецкий оригинал, который был утрачен, а перевод на итальянский Бартоломео Пизани, драгомана (переводчика) английского посольства в Константинополе. Каймакан-паша приказывает предоставить «нашему искреннему другу, Его Превосходительству лорду Элгину, послу Английского двора» и его команде «английских художников» «право входить в ворота Афинской цитадели и выходить из них… пока упомянутые художники будут заняты посещением Афинской цитадели… да не будет им учинено никакого преткновения». Наконец, напоследок каймакан предписывает: «буде они пожелают забрать любые куски камня с древними надписями или фигурами, да не встретят они в том никакого противления».

^{Мраморы лорда Элгина}

_{Приобретены Британским музеем в 1816 году, экспонируются с 1817 года. Включают в себя около половины (75 м) сохранившегося фриза, который когда-то опоясывал четыре стороны Парфенона, 17 мраморных фигур в натуральную величину с его фронтонов, а также 15 из 92 метоп — скульптурных панелей, которые были установлены над колоннами.}

Юридическая основа для кражи мрамора лежит здесь, в этой двусмысленной фразе, которая, похоже, была добавлена в последнюю минуту. Элгин явно понимал разрешение «забрать любые куски камня» в очень широком смысле. С другой стороны, к настойчивому требованию греков вернуть мраморные скульптуры Парфенона не стоит относиться легкомысленно, видя в нем отражение современной чувствительности к защите произведений искусства, которой не было два века назад. На самом деле поступок Элгина был весьма жестоким, ведь он посмел поднять руку на памятник, который до тех пор, несмотря на тысячу превратностей и увечья от венецианской бомбы, в основном сохранял свою целостность. И не мы первые обнаружили эту хищную жестокость — она уже была очевидна иностранцам, которые прямо назвали английского посла хищником.

Например, Эдвард Дэниел Кларк, натуралист из Англии, был возмущен. Он присутствовал при демонтаже одной из мраморных метоп людьми Элгина. В своем путевом дневнике он вспоминает, что турецкий комендант крепости Акрополь тоже возмутился. Диздар помогал демонтировать одну метопу. Один из фрагментов триглифа[29] упал на землю и разбился на тысячу осколков. Суровый турецкий вельможа вынул свою трубку изо рта и с глазами, полными слез, по-гречески обратился к вандалам с криком «Телос!» — «Хватит!».

Но одним из самых суровых критиков Элгина был лорд Байрон. Его выпады в адрес разорителя храма Парфенона были весьма резкими. В отрывке из автобиографической поэмы «Паломничество Чайльд Гарольда» он от имени своего героя сетует на печальное состояние храма Афины:

Глух тот, кто прах священный не почтитСлезами горя, словно прах любимой.Слеп тот, кто меж обломков не груститО красоте, увы, невозвратимой!О, если б гордо возгласить могли мы,Что бережет святыни Альбион,Что алтари его рукой хранимы.Нет, всё поправ, увозит силой онБогов и зябких нимф под зимний небосклон.[30]

Единственное утешение Байрона заключалось в том, что Элгин, по крайней мере, не настоящий англичанин — он шотландец, в котором течет кровь варваров-пиктов и который хуже вестготов. Богине Афине следовало бы взяться за оружие и явиться в видении (как она уже поступила однажды с Аларихом), чтобы защитить Парфенон от этого нового варвара.

Среди «хищников» был и один итальянец, художник Джованни Баттиста Лузиери, который встретился с британским послом в Мессине и стал одним из его ближайших сотрудников. Он отвечал за вывоз и упаковку мрамора. Лузиери был другом Байрона, ценившего его как художника. Но и он подвергся оскорблениям со стороны поэта, который назвал его «агентом разорения» и уподобил тем грекам, которые в первой половине I века до новой эры указывали Верресу, алчному правителю Сицилии (по крайней мере, таким его изобразил Цицерон), на произведения искусства, подлежащие уничтожению. То, что сделали Элгин и Лузиери, непростительно. В примечаниях к «Чайльд Гарольду» поэт пишет: «Когда увозят три или четыре корабля самых ценных и внушительных руин, которые время и варвары пощадили, чтобы они остались в самом израненном и самом знаменитом из всех городов; когда, тщетно попытавшись снять их, уничтожают эти произведения искусства, которые тысячелетиями были объектами восхищения… Я не знаю ни одного мотива, которым можно было бы это оправдать, ни одного имени, которым можно было бы назвать учинивших такое разорение». Однако Лузиери, несмотря на ежегодное жалованье в двести фунтов, получаемое от Элгина, не разбогател — он остался в Афинах, писал виды Акрополя и работал туристическим гидом вплоть до своей смерти в 1821 году.

Однако большинство людей не знают, что сам Элгин, очевидно, чувствуя свою вину, пытался возместить утраты афинянам, подарив городу башню, в которой были установлены четыре часовых механизма. Башня была возведена в 1814 году в районе Агоры, на небольшом расстоянии от существующего Кафедрального собора Благовещения. «Часы Элгина» прославились еще и тем, что надолго стали местом сбора юных беспризорников и голодранцев, которые жили за счет мелкого воровства и мошенничества и были вне закона. Их называли «мангасами часов». «Мангас» — это слово неясного происхождения, им называют хулиганов, не подчиняющихся никаким правилам. Это представители «уличной аристократии», которую Патрик Ли Фермор описывает так:

Они кучкуются там, вечно хмурые, и говорят друг с другом на своем жаргоне, общаясь настороженным и слегка насмешливым тоном. Они страстно любят музыку бузуки и зажигательные греческие танцы. У них в чести весьма своеобразный кодекс поведения, из-за которого они часто попадают в неприятности. Их богемный дух и их неповиновение официальным властям приводят к незаконной практике — контрабанде, курению гашиша и прочее в том же духе (не нахожу в этом ничего ужасного). Их манеры и повадки — подчеркнуто меланхолические, а одежда носит отпечаток редкого плебейского дендизма.

Мальчики, собравшиеся вокруг «часов Элгина», были еще начинающими мангасами и, будучи абсолютно нищими, были неспособны ни на какой дендизм — они были маленькой стаей потерянных подростков, живших не по правилам буржуазного общества, — они даже говорили на своем собственном языке.

Башня с часами была уничтожена 9 августа 1884 года в результате сильного пожара, опустошившего район Агоры. Несовершеннолетние воришки, не без усилий городских властей, были возвращены в лоно общества.

«Часы Элгина» и связанная с ними история потерянных для общества подростков — один из многих исчезнувших памятников Афин. Как и более высокая и внушительная башня флорентийских герцогов, построенная внутри древних Пропилеев. Но они еще стояли, когда другой выдающийся путешественник решился посетить Акрополь. На дворе август 1867 года. 31-летний американец, отправляющийся в круиз по Средиземному морю, бросает якорь в Пирее. Его пароход стоит в карантине. Корабль только что прибыл из Италии, где бушует холера, поэтому никто из пассажиров не может покинуть судно. Но наш путешественник не промах, он не намерен упускать возможность увидеть знаменитый Акрополь. Он решает сойти на берег ночью, вопреки закону и карантину. Он собирает несколько столь же отчаянных попутчиков и, словно атаман разбойников, незаметно направляется к священному холму, стараясь избежать полицейской проверки.

Марк Твен — а именно о нем идет речь — оставил нам подробный рассказ об этом ночном путешествии в своем восхитительном и ироничном путеводителе «Простаки за границей», опубликованном в 1869 году. В сравнении с паломничеством эрудитов и художников, которые с большим почтением отправлялись любоваться красотой древних памятников, этот «мини Гран-тур» был совершено в ином духе. Невинная авантюра, в которой Парфенон предстает как волшебная цель, до которой можно добраться лишь во тьме ночи. Мы не будем сейчас пересказывать все афинские приключения Марка Твена, желающие могут прочесть о них на досуге в пятой главе «Простаков за границей». Мы только скажем, что, избежав патрулей, охранявших город, и преодолев последнее препятствие — охранников Акрополя — с помощью небольшого подкупа, Марку Твену и его спутникам наконец удалось взобраться на священный холм.

^{Холм Акрополь на закате}

Под ними, в темноте, простирался город, безмолвный и незыблемый. Марк Твен по ступеням Парфенона входит в храм (чего туристы больше не могут сделать вот уже несколько десятилетий). Он идет в темноте, попирая ногами полированный мрамор места, которое когда-то было храмом, церковью, мечетью, а теперь, изуродованное и безмолвное, выглядит как загадочная груда развалин. Вокруг лунные лучи освещают сохранившиеся фрагменты фризов, статуй и метоп:

Повсюду во множестве белели статуи богов и богинь на мраморных постаментах — одни без рук, другие без ног, третьи без головы, но в лунном свете все они казались скорбными и пугающе живыми! Со всех сторон они обступали незваного полночного гостя, глядели на него каменными очами из самых неожиданных уголков и ниш, всматривались в него из-за груды обломков в пустынных переходах, преграждали ему путь к сердцу форума и, безрукие, властно указывали ему выход из святилища; в лишенный кровли храм с небес заглядывала луна и бросала косые черные тени колонн на усыпанный обломками пол и разбитые статуи.

Описывая это нашествие статуй под луной, Марк Твен не пытается дать точного описания, как сделал бы ученый или автор туристического путеводителя, а представляет себе диалог, если не невозможный, то, безусловно, волнующий, с мистическим и древним миром, который, по сути, был ему чужд.

Марк Твен видит себя окруженным «множеством статуй»: «Сотни искалеченных статуй, больших и малых, искусно изваянных, установлены рядами, свалены в кучи, разбросаны по всему Акрополю; тут же лежат огромные глыбы мрамора, составляющие когда-то антаблемент, и в высеченных на них барельефах увековечены сражения, осады, военные корабли с тремя-четырьмя ярусами весел, праздничные шествия, процессии — чего только там нет!»

Веком позже Йоргос Сеферис в своих стихах и дневниках также задавался вопросом о тайной жизни статуй и их загадочной связи с нашим существованием. «Это не руины, это мы», — говорится в стихотворении «Сладострастный Элпенор», написанном в 1946 году. Сегодня мало что осталось от собрания мраморных фигур на Акрополе, которые когда-то завораживали посетителей. Лишь несколько копий вроде тех, что можно увидеть в восточной части Парфенона: юное обнаженное тело лежащего Диониса, лошадь лунной колесницы, выглядывающая из-за угла. Оригиналы находятся в Британском музее. Но даже этим копиям удается пригласить нас к диалогу с миром древних и, на первый взгляд, мертвых вещей. Вглядитесь в них, закрытых в своем первозданном безразличии, когда за полуразрушенным фронтоном плывут облака. «Они не руины: они — это мы».

Сейчас Агора — это археологический объект, но когда-то здесь был оживленный район, полный лавок и мастерских, людей за работой и праздных гуляк. Древняя Агора была не только монументальным пространством с грандиозными колоннадами, украшенными картинами великих художников, изысканными фонтанами, внушительными статуями героев, зданиями, в которых воплощалась сначала власть демократического полиса, а затем величие римских императоров. Агора была также центром торговли и площадных сплетен, большим базаром, где люди заглядывали в лавки уличных торговцев, обменивались новостями в цирюльне и укрывались от солнца под портиками. Даже в первые десятилетия XX века ситуация не сильно отличалась от времен Перикла. До 1931 года афиняне на этом месте буквально жили, занимаясь торговлей и сплетничая, над древними руинами, большая часть которых еще не была раскопана.

На месте Агоры располагался популярный квартал Врисаки (его название означает «Фонтанчик»). Изображения той эпохи показывают нам маленькие домики с терракотовыми крышами, оживленные улицы, белье, развешанное на окнах, кафе и таверны, церкви Святых Апостолов, Святого Филиппа апостола и Пресвятой Богородицы Власару. Жители Врисаки, по сути, были самыми настоящими наследниками греков, прогуливавшихся по древней Агоре. Но археологи нацелились на древние руины, лежащие под домиками и тавернами. Дети, весело игравшие в переулках, топтали мостовую, скрывавшую важную часть славных Афин прошлых лет. Врисаки, с его лавками, церквями и тавернами, было суждено исчезнуть.

^{Район Врисаки в центре Афин, 1920-е годы}

_{Весной 1931 года его начали сносить, чтобы облегчить археологические раскопки на месте древней Агоры. За восемь лет район исчез с карты города вместе с поселениями беженцев, магазинами, фабриками, кофейнями, домами. Были переселены более пяти тысяч человек.}

Генри Миллер посетил Афины в 1939 году, когда шли работы по сносу старого квартала. Он бродил по Агоре и наблюдал за тем, что происходит вокруг:

Часто по утрам я ходил к Акрополю. Больше самого Акрополя мне нравилось его подножие. Нравились развалюхи, беспорядок, размытая почва, архаичность пейзажа. Археологи разворотили всё вокруг; они навалили горы земли, перебранной в поисках остатков древней жизни, которые потом упрячут в музеи. Подножие Акрополя всё больше и больше напоминает кратер вулкана, где любящие руки археологов обнажили кладбища искусства. Туристы увлажнившимися глазами смотрят на эти руины, на уложенную по всей науке лавовую кладку. Живых греков, находящихся рядом, не замечают или относятся к ним как к досадному недоразумению[31].

Явление, которое Миллер описывает на этой странице своего греческого путевого дневника, имеет нечто общее со сносом в те же годы старого квартала Алессандрино в Риме по приказу Бенито Муссолини, чтобы руины форумов предстали во всей своей монументальности. Но в данном случае всё было функционально в рамках фашистского проекта по восстановлению «римскости», кульминацией которого стала пропагандистская риторика «Императорских форумов». В Афинах же идеологический аспект восстановления классической античности был менее очевиден. Кроме того, этой операцией руководили не сами греки, а Американская археологическая школа. Если в этом и была какая-то идеология, то это была идеология Соединенных Штатов, искавших отдаленные корни своей собственной демократии. Необходимо было сделать видимыми Афины эпохи Перикла — первый город, где народ взял власть в свои руки. А если для этого нужно было стереть с лица земли три-четыре «развалюхи», невелика цена!

^{Афинская Агора. Реконструкция XIX века немецкого архитектора Георга Релендера}

Генри Миллер с этим не согласился. Приехав в Афины как «парень из Бруклина», не имея ни малейшего представления о Греции, древней или современной, американский писатель влюбился в этот город. Он любил его настоящее, его хаотичную застройку, его дома, которые «постепенно взбираются на склоны окружающих гор». Он любил его в неприглядности, в которой видел признак «волшебной силы», он считал, что этот город «еще переживает муки рождения: он еще угловат, стеснителен, неловок, неуверен в себе; он страдает всеми детскими болезнями и по-юношески меланхоличен и скорбен». Миллеру не нравилось, что Афины утратили свой хаотичный характер и превратились в музей под открытым небом, созданный археологами в угоду туристам. Все иностранцы были очарованы вековыми свидетельствами далекой античности; Миллер же смотрел вокруг и видел город, который еще переживал младенчество и едва начал взрослеть.

Путевой дневник Миллера «Колосс Маруссийский» — это провидческая и экстравагантная книга, возможно, лучшая из всех, когда-либо написанных о Греции. Это дневник приключения, которое началось почти случайно и было записано писателем, не зацикленным на эллинизме (филэллинизме). Миллер, «парень из Бруклина», оказавшись перед микенским храмом, говорит: «Мои книжные познания равны нулю. Я могу смотреть на эту груду камней глазами дикаря». Но взгляд дикаря — это инструмент, позволяющий Миллеру видеть то, что не видят другие.

«В Микенах я попирал прах ослепительных мертвецов; в Эпидавре ощущал тишину столь плотную, что на какую-то долю секунды услышал, как бьется огромное сердце мира, и понял значение боли и скорби; в Тиринфе стоял в тени циклопа и корчился от пылающей боли в том внутреннем оке, которое ныне стало слезной железой; возле Аргоса вся равнина была в огненном тумане, в котором я увидел призраки наших американских индейцев и молча приветствовал их»[32].

Но именно в Афинах Миллер почувствовал себя как дома. «Ты влюбишься в Грецию», — сказал ему его друг, писатель Лоренс Даррелл, который, в свою очередь, влюбился в Миллера, когда случайно наткнулся на экземпляр «Тропика Рака» в общественной бане на Корфу. Даррелл познакомил Миллера с критиком Йоргосом Кацимбалисом, жившим в зеленом афинском пригороде Амаруссион — этим «полным энергии, сильным мужчиной», чье творчество превращало любое обыденное событие в легенду (он и есть тот самый «Колосс» в названии книги); одним из самых важных интеллектуалов современной Греции, но весьма экстравагантным, который во время ночного восхождения на Акрополь встал на вершине скалы и закричал гомерическое «Ку-ка-ре-ку», перебудив всех городских петухов, которые вторили ему. Миллер также познакомился с Йоргосом Сеферисом, с которым совершал бесчисленные прогулки и несколько походов на лодке к Сароническому заливу, с пением и возлияниями.

Взгляд писателя на Афины, впрочем, не может совпадать с тем, как смотрели на Афины его современники, представители американской школы классических исследований, которые в те годы обследовали Агору благодаря щедрому финансированию нефтяного магната Джона Рокфеллера. Работа археологов педантична и дотошна. Когда земля была выровнена, а руины извлечены на свет белый, позвали знаменитого «ландшафтного дизайнера» Ральфа И. Гризуолда, и попросили восстановить природный ландшафт Агоры в точности таким, каким он был во времена Перикла. Опираясь на античные трактаты по ботанике, Гризуолд посадил деревья, в тени которых гуляли афиняне той эпохи. Так что впечатления от пейзажа, которые мы получаем сегодня, прогуливаясь среди сосен и оливковых деревьев археологического парка Агоры, возможно, не так уж сильно отличаются от того, что испытывали жители Афин в пятом веке до новой эры.

Агора стала городским пространством не сразу. До VI века до новой эры эта территория использовалась прежде всего как некрополь. Лишь со времен правления Писистратидов здесь стали появляться первые монументальные сооружения. Одним из древнейших сооружений, по-видимому, был большой алтарь, посвященный двенадцати олимпийским богам, возведенный около 520 года до новой эры. Сейчас его почти не видно. Остатки алтаря были раскопаны в 1891 году при строительстве железной дороги Афины — Пирей, пути которой до сих пор проходят через Агору. Алтарь двенадцати богов также обозначал нулевой километр древних Афин — именно от него афиняне отмеряли все расстояния. Более поздняя надпись, датируемая 400 годом до новой эры, гласит: «Город воздвиг меня как достоверный памятник, показывающий всем смертным расстояние их пути».

^{Полдень 25 мая 1931 года, первый день раскопок на западной стороне Агоры. Фото из архива Американской школы классических исследований}

Но уже через несколько лет, с приходом афинской демократии, Агора начинает играть всё более важную роль. В 508 году до новой эры Клисфен провел крупную территориальную реформу. Он разделил граждан на десять новых племен, или «фил» (φυλαί), которые стали основой афинского государства. Каждая фила состояла из трех меньших территориальных единиц — «тритий»: в филу входила одна трития от территории города Афин, одна трития от приморской территории и одна трития от внутренней части страны. Таким образом, филы — это не территориальное, а политическое образование, в котором были перемешаны люди из разных частей афинской территории, способ дать им новую гражданскую идентичность, которая освободила бы их, пусть даже частично, от произвола местных владык. Клисфен закладывает основы общественных институтов, которые будут управлять демократическим государством в течение последующих десятилетий. Он создал Буле (βουλή) — совет 500 представителей, выбиравшихся жеребьевкой от каждой филы. Однако на практике совет делился на 10 групп по 50 человек. Каждая из них руководила Афинами поочередно и называлась «пританией». Тогда же на Агоре появился Булевтерион — здание, где заседал Совет. Едва различимы и остатки самого большого здания — Толоса (θόλος), построенного около 470 года до новой эры и служившего официальной резиденцией пританов Буле.

Памятник героям-эпонимам сохранился чуть лучше. Он представлял собой длинный постамент, на котором были установлены бронзовые статуи десяти героев, давших свои имена афинским филам. Каждое из племен фактически было связано с мифологической эпохой. Например, племя Эгеид было названо в честь отца Тесея, царя Эгея. Акамантиды названы в честь Акаманта, сына Тесея. Пандиониды, Эрехтеиды и Кекропиды — в честь мифологических афинских царей (Пандиона, Эрехтея, Кекропса). Имена героев были выбраны, по мнению афинян, оракулом Аполлона в Дельфах. У пьедестала статуй вывешивались все сообщения, касающиеся каждого племени — это была своего рода официальная городская доска объявлений, где публиковались списки призванных в армию, судебные иски и проекты законов. Статуи не сохранились, но часть постамента осталась.

Но не следует думать, что Агора имела исключительно политическую функцию. Важнейший орган принятия решений в демократическом государстве — народное собрание (έκκλησία, «экклесия») — собиралось в другом месте, на вершине холма Пникс (Πνύξ), расположенного неподалеку. Здесь до сих пор можно увидеть бему (βήμα) — каменную трибуну, на которую поднимались ораторы, чтобы выступить перед афинянами. Не всегда, как рассказывают древние, было легко вывести граждан из Агоры на Пникс. Многие не спешили покидать Агору и предпочитали сплетничать в тени олив, лишь бы не слушать длинные и скучные речи политических лидеров. Поэтому всякий раз, когда проводилось собрание, городская полиция, состоявшая из скифских лучников, с трех сторон обносила Агору веревкой, крашенной суриком, чтобы выталкивать народ в сторону Пникса[33]. Все соревновались в том, чтобы уклониться от веревки, а те, кого она касалась и «метила», должны были заплатить штраф. Также была учреждена субсидия, чтобы заманить афинян в экклесию. Но, как мы можем понять из древних свидетельств, участие в ней всегда было довольно ограниченным. Таким образом, предложенный в «Надгробной речи» Перикла образ города, в котором все интересуются общественными делами и порицают «бесполезных обывателей» (идиотов)[34], которые заботятся только о собственном благе, по-видимому, больше отвечает пропагандистскому идеалу демократии, чем реальности.

Но если мы опишем Древнюю Агору лишь как место прений политиков и философов, мы сильно исказим истину. Прежде всего, это была оживленная рыночная площадь. Лавки и прилавки тут были повсюду. Как и сегодня в Афинах, рынок делился на зоны по типам товаров. Аристофан пишет в «Птицах»:

И стоит теперь прозвучать его (петуха) песне под утро,Как встают для работы ткачи, гончары, кузнецы, заготовщики кожи,Мукомолы, портные, настройщики лир, все, кто точит, сверлит и строгает,Обуваются быстро, хоть ночь на дворе, и бегут…

Крестьяне приносят на площадь свою продукцию: фрукты, овощи, масло, сыр. На Агоре можно найти все необходимые афинянину услуги — от менял до парикмахеров. Но рынок — это также (и прежде всего) место для встреч. В одной из речей афинского оратора Лисия на процессе, о котором мы можем у него прочитать, некоего владельца мастерской на Агоре обвинили в том, что он получает государственное пособие по инвалидности, не имея на это права. Утверждалось, что его мастерскую посещают одни бездельники и негодяи. Но обвиняемый напоминает, что везде происходит одно и то же: «Ведь каждый из вас имеет обычай заходить куда-нибудь: один — в парфюмерный магазин, другой — в цирюльню, третий — в сапожную мастерскую, четвертый — куда придется; чаще всего заходят куда-нибудь поблизости от рынка [Агоры] и очень редко — куда-нибудь далеко от него… вы все имеете обычай заходить куда-нибудь и там проводить свободное время»[35].

В категорию бездельников, по крайней мере, в глазах большинства, входили и философы. Начиная с первого из них, Сократа, который проводил целые дни на Агоре в поиске учеников, которых можно было бы изводить вопросами. Одним из мест, где он больше всего любил проводить время, была мастерская сапожника Симона. Время от времени возникают сомнения, существовал ли этот персонаж на самом деле, однако в античных источниках он упоминается довольно часто. Ему даже приписывали составление философских текстов, в которых он пересказывал свои беседы с Сократом и которые назывались «Диалоги сапожника». Однако если пройти к краю Агоры, то можно обнаружить руины мастерской, явно принадлежавшей сапожнику. Археологами были найдены бронзовые гвоздики и костяные колечки для продевания шнурков. Среди руин была обнаружена также покрытая черной глазурью чаша, которую можно датировать концом V века до новой эры, то есть как раз теми годами, когда Сократ жил на Агоре. На основании чаши было выгравировано имя владельца: Симон.

Чтобы сделать пребывание в Агоре более приятным, начиная с V века до новой эры были построены большие портики (στοάί), украшенные знаменитыми художниками. Мало что осталось от стои Зевса Элефтерия (портика Зевса Освободителя) из мрамора и известняка, которая располагалась рядом с тем местом, где сейчас проходят железнодорожные пути. В 2003 году на другой стороне современной улицы Адриана, рядом с местом, где велись главные раскопки, археологи вновь обнаружили остатки грандиозного полихромного портика («Расписная стоа», «Пестрый портик», стоа Пойкиле — Ποικίλη Στοά). Построенный из мрамора и известняка, с дорическими и ионическими колоннами, он был возведен около 470 года до новой эры Пойкиле означает «пестрая», «разноцветная» — на здании сохранилась серия необычных расписных деревянных панелей. На них были изображены великие достижения афинян, как недавние, так и прошлые: война Тесея с амазонками, завоевание Трои, столкновение с персами при Марафоне, битва со спартанцами. Это работы величайших художников эпохи — Полигнота и Микона.

^{Афины, Агора. Раскопки к северу от современной улицы Адриана. Руины западной части стои Пойкиле (Расписной стои)}

^{Карл Роберт. Реконструкция панели Полигнота «Взятие Трои» в стое Пойкиле. 1893}

Эффект, должно быть, был впечатляющим. Головокружительная череда мифологических героев и воинов того времени, а также страдающих женщин — Гекубы или Кассандры, рядом с фигурами гоплитов, выстроившихся на поле боя, сделали стою Пойкиле одним из самых величественных памятников в Афинах и самым известным в Греции. Через столетие после смерти Сократа еще один философ начал обучать здесь своих учеников. Его звали Зенон, и он был родом с Кипра. Его философия стала известна как «стоицизм», от слова «стоа». Мы не знаем точно, когда многоцветная полихромия утратила свое великолепие. Около 400 года новой эры в Афины прибыл молодой философ-неоплатоник Синезий Киренский, бывший учеником Гипатии в Александрии. Он уже не находит никаких следов знаменитых расписных панелей. Проконсул, пишет он в письме к брату, увез их, возможно, вывез в Константинополь.

Так теперь и в Афинах: после того как философия была изгнана из этих мест, путешественнику остается только удивляться Академии, Ликею, ну и, конечно, той Пестрой стое, от которой философия Хрисиппа получила свое название. Хотя ныне она уже больше не пестрая — проконсул приказал снять доски, которым вверил свое искусство Полигнот из Тасоса.

Больше об этих великолепных изображениях никто ничего не слышал. Те, кто сегодня посещают Агору в Афинах, оказываются перед монументальным портиком, единственным дошедшим до наших дней, более поздним, чем те, о которых уже упоминалось. Это стоа, подаренная афинянам около 140 года до новой эры Атталом II, повелителем Пергамского царства в Минойской Асии. До того как стать царем, Аттал учился в Афинах, посещая лекции скептика Карнеада, и остался привязан к городу. Для него он не пожалел средств и возвел роскошное здание, подлинный триумф пентелийского мрамора. Стоа Аттала была успешно восстановлена американцами в 1951 году и своей монументальностью сразу привлекает внимание каждого, кто входит в археологическую зону. Сегодня в этом здании находится небольшой, но увлекательный археологический музей[36]. В нем, в частности, хранятся остраконы (όστρακα) — глиняные черепки, на которых афиняне писали имена людей, которых хотели изгнать. Эта система была введена Клисфеном и предназначалась для того, чтобы ограничить произвол одного человека. Она заключалась в возможности отправить в изгнание на десять лет любого афинянина, чье имя было записано на остраконе большинством граждан. Голосование считалось действительным, если в нем участвовало не менее шести тысяч человек.

^{Стоа Аттала на Агоре в Афинах}

Карьера некоторых самых влиятельных афинских общественных деятелей была связана с остракизмом. На черепках из музея мы можем, например, прочесть имена Фемистокла, победителя персов при Саламине, и Кимона, великого соперника Перикла. А также Аристида, еще одного героя персидских войн, который за свою праведность заслужил прозвище Дикайос, «Честный». В связи с этим Плутарх рассказывает нам знаменитую историю. Неграмотный афинянин с трудом пытался выцарапать имя Аристида на остраконе. Не сумев сделать это, он попросил своего соседа помочь ему. Однако он не знал, что соседом был сам Аристид, который, не раскрывая себя, спросил соседа, что такого сделал ему этот Аристид, за что он хочет отправить его в изгнание. «Ничего, — ответил афинянин, — я его даже не знаю. Но мне надоело слышать, как все называют его „Честным“». Аристид безропотно помог ему написать собственное имя, а затем отправился в изгнание[37].

Помимо стои Аттала, самые внушительные руины Агоры относятся к эпохе римского владычества. Среди них выделяются так называемые Гиганты Агоры. Это величественные статуи, изображающие странные гибридные фигуры диковинных мужчин-сирен, с рыбьим или змеиным хвостом, змеелюдей. Изначально скульптуры предназначались для украшения входа в Одеон, построенный Агриппой, другом и братом Августа, в I веке до новой эры, а затем перестроенный около 150 года новой эры. Затем, в поздней античности, они стали частью одного дворца, где поддерживали монументальный портал, подобно кариатидам. Сегодня, хотя и изуродованные, они по-прежнему стоят на своих высоких каменных основаниях и привлекают внимание посетителей. Неясно, однако, что представляли собой эти фигуры — возможно, героев племен, начиная с Кекропса, древнего царя-змея.

Заброшенный в VII веке, район Агоры стал вновь застраиваться в зрелую византийскую эпоху, в X веке. Но ныне здесь, как и в других местах Афин, воспоминания о Средневековье стерты, чтобы представить в выгодном свете древние руины. Всё, что сохранилось в юго-восточной окраине археологической зоны, — это храм Святых Апостолов или Агион Апостолон. Пережив пожары, вандализм и бомбардировки (в апсиде было найдено пушечное ядро XVII века), он был восстановлен в 1956 году. В него были перенесены предметы и фрески, спасенные из других византийских церквей, ныне исчезнувших. В росписях некоторые лица святых, особенно женские, были стерты (возможно, османами).

^{Церковь Святых Апостолов, последняя четверть X века}

_{Это единственный сохранившийся до наших дней храм на территории археологических раскопок, на юго-восточной стороне Древней Агоры.}

Постепенно, со Средних веков до начала XX века, Агора снова заселялась. Пока, как мы уже говорили, археологи не поставили точку в этой долгой истории. Генри Миллер в то время был не единственным, кто высказывался критически. В греческих газетах той эпохи много писали о сносах по инициативе американцев. Поговаривали, сгущая краски, о сорока тысячах человек, которых выставили на улицу из их домов и фактически «похороненных заживо, чтобы раскопать кое-какие древности». Сокрушались о судьбе шестисот афинских девушек, «жертвах одержимых археологов», обреченных остаться девами, потому что их отцы больше не смогут дать им дом в качестве приданого.

Еще в 1929 году, когда проект сноса старых кварталов был только в разработке, в одной из газет появилась статья, в которой греческий инженер Г. Алибертис утверждал, что руины Агоры принадлежат прежде всего ее нынешним жителям: «Это мы, — писал он, — сохранили и уберегли скрытые сокровища древности в домах, в которых живем, в домах, доставшихся нам от наших отцов и предков». Именно в районе Врисаки в 1935 году родился кинорежиссер Тео Ангелопулос. Пятьдесят лет спустя он вспоминал те детские дни: «Археологические раскопки поглощали дом за домом. И однажды очередь дошла и до моего дома. Подземный город разрастался. Но вот под моей маленькой комнатой была обнаружена комната ребенка, похожего на меня. Глиняная игрушка VI века до новой эры неопровержимо доказала, что здесь, под моей комнаткой, 2500 лет назад жил другой ребенок». Таким образом, между двумя детьми, отделенными друг от друга тысячелетиями, возникла взаимная связь. Призраки древней Агоры назло археологам стали только ближе жителям снесенного района.

В районе Агоры возвышается один из самых хорошо сохранившихся храмов во всём античном мире. Он был посвящен культу Гефеста, но некоторые ученые XVIII века, такие как Стюарт и Реветт, прозвали его «храмом Тесея», Тесейоном (Θήσειον). Они исходили из того, что скульптуры на четырех метопах изображают некоторые подвиги афинского героя. Идентификация святилища как храма Тесея, хотя была признана ошибочной и неточной еще в XIX веке, оказалась весьма живучей. Место до сих пор так и обозначается — как в народном обиходе, так и в официальных документах: район вокруг святилища, который вплоть до начала XIX века назывался Алония (буквально «ток», «гумно»), поскольку здесь находилась площадка со зданиями сельскохозяйственного назначения, был переименован в «Тисио» (Θησείο). Сегодня также называется и станция метро, расположенная в нескольких шагах от храма. Очевидно, многим нравилось верить, что святыня, такая элегантная и так прекрасно сохранившаяся, посвящена самому главному городскому герою, великому Тесею — юноше, который вошел в Лабиринт и вышел из него с нитью Ариадны, убив Минотавра, а также просвещенному царю, которому традиция приписывает основание демократического полиса. Маленький холм, возвышавшийся над Агорой, просто не мог не быть посвящен герою, в котором воплотились и дух авантюризма, и гражданские ценности Афин.

На самом деле в городе действительно существовал Тесейон, но находился он в другом месте, которое до сих пор точно не установлено. В то же время существовала причина, по которой почести Гефесту, этому кузнецу Олимпа, изобретательному мастеру, умевшему создавать из металла удивительные формы и предметы, воздавали именно на этом месте. И действительно, в окрестностях храма располагалось множество мастерских. Археологами были обнаружены следы гончарных и кузнечных работ — склад плохо обожженной керамики и ямы с плавленым металлом. Литературные свидетельства также указывают на наличие кузниц в окрестностях. Гефест, следовательно, находился там, чтобы присматривать за работой афинских мастеров. Он наблюдал за ними с вершины холма, а они смотрели на бога и его храм как на символ своей идентичности и своего ремесленного достоинства.

В целле храма бог Гефест был изображен рядом с Афиной — две статуи, выполненные великим Алкаменом, учеником Фидия, стояли бок о бок. Божественный кузнец, возможно, держал в руке молот, а у его ног стояла наковальня. Афина[38] тоже (хотя здесь она, вероятно, была изображена в своем воинском обличье) была связана с миром ремесленников как покровительница керамического производства и ткачества. Обе статуи стояли на постаменте, изображающем чудесное рождение Эрихтония — это отсылка к первобытному прошлому города, которая, впрочем, тоже подчеркивает связь между Гефестом и Афиной Полиадой[39]. Эрихтоний, действительно, родился в результате их встречи, хотя и весьма авантюрным и нестандартным способом.

^{Храм Гефеста, или Гефестейон, был построен в 415 году до н. э., раньше Парфенона, но сохранился лучше него}

_{Фундамент, колонны и даже крыша храма уцелели благодаря тому, что с VII века н. э. античное святилище стало христианской церковью Святого Георгия.}

Стены храма сложены из местного пентелийского мрамора, а скульптуры были выполнены из драгоценного и знаменитого паросского мрамора, который добывался на греческом острове Парос. Неизвестно, когда началось строительство святилища и как долго оно продолжалось (возможно, между 450 и 420 годами до новой эры). Но точно известно, что к концу V века до новой эры Гефестейон стал неотъемлемым элементом афинского городского пейзажа. Как и Парфенон, возвышающийся в нескольких сотнях метров от него, святилище Гефестейона тоже было полихромным. Археологи обнаружили на камне следы зеленого, синего и красного цветов. Таким образом, мы должны представить себе храм таким, каким он был, — многоцветным и ярким, возвышающимся как над площадкой на Агоре, где люди останавливались, чтобы поболтать и сделать покупки, так и над мастерскими, где плавильщики, бронзовщики и керамисты были заняты своими делами. Не все украшения фризов можно реконструировать сегодня. Смысл некоторых сцен вызывает споры. Некоторые скульптуры утрачены, другие очень фрагментарны и трудно поддаются интерпретации. Однако несомненно, что иконографическая программа святилища включала совместное прославление Геракла и Тесея.

Это был не первый случай, когда два героя были поставлены рядом. Несколькими десятилетиями ранее в святилище Дельф афиняне построили элегантный дорический храм из паросского мрамора, который должен был служить «сокровищницей» (θησαυρός, «тисаврос»), зданием, предназначенным для хранения подношений и вотивных даров, которые город приносил богу Аполлону. Здесь, как и в Гефестейоне, метопы представляли деяния Геракла и Тесея. Это довольно необычное сопоставление, но оно не является необъяснимым с точки зрения афинян. Геракл уже в архаическую эпоху был общеэллинским героем, международной знаменитостью. Его «Двенадцать подвигов» были также изваяны в храме Зевса в Олимпии, самом важном общем святилище греческой античности. В Гефестейоне в Афинах мы находим некоторые сцены, изображенные также в Олимпии. Афиняне могли любоваться схваткой с Лернейской гидрой — чудовищем с драконьими головами, которые отрастали снова и снова, укрощением Цербера — трехголового пса, охраняющего царство мертвых; путешествием в сад титана, за которым ухаживали нимфы Геспериды на Дальнем Востоке, где заходит солнце, с волшебными деревьями, на которых росли золотые яблоки. А также на сцены сражений с фантастическими животными — Немейским львом, Керинейской ланью, Эриманфским вепрем, конями Диомеда.

Это страницы мифологической истории, в которых все греки могли узнать себя. В этих сагах, многократно воспетых великими поэтами, Геракл зарекомендовал себя как образец терпения и мужества. Именно в Афинах в V веке до новой эры софист Продик избрал его символом справедливого и мудрого человека — того, кто всегда выбирает путь добродетели, даже если он более труден и менее приятен, чем путь порока. Продик — автор знаменитой апологии «Геракл на распутье» — на развилке двух дорог, ведущих к двум женщинам, одна из которых более соблазнительна, но порочна, а другая решительно уродлива, но честна, наш герой выбирает менее манящую, но более надежную с моральной точки зрения перспективу.

По сравнению с Гераклом Тесей был начинающим героем. Его подвиги тоже прославлялись с древних времен. Но изначально они не были возвышенными деяниями зрелого, терпеливого и осознанного героя. Скорее, это были сказочные, порой безрассудные поступки юноши, вставшего на опасный путь взросления. Или это были подвиги беспринципного плейбоя-донжуана, который соблазнял женщин только для того, чтобы бросить их с жестоким безразличием. Тесей не родился защитником Афин. Он постепенно стал им. Особенно в V веке до новой эры, когда в годы демократии афиняне выбрали его новым и настоящим героем-основателем, в то время как сказочные фигуры Кекропса и Эрихтония отошли на второй план. Скульптуры храма Аполлона (θησαυρός) в Дельфах и Гефестейона в Афинах — два этапа этого процесса, превращающего авантюриста и скитальца в уверенного отца отечества — через параллель с Гераклом Тесей утверждает своею обретенную героическую зрелость.

Среди древнейших приключений Тесея выделяется история о Минотавре. Она с уверенностью подтверждается иконографическими свидетельствами, относящимися к VI веку до новой эры. Эта история всем известна. Вернее, мы думаем, что знаем ее, потому что в действительности она имеет множество вариантов, иногда противоречащих друг другу. Как бы то ни было, согласно канонической версии, Афины были обложены данью, которую наложил на них критский царь Минос. Он потребовал принести семь юношей и семь девушек в жертву чудовищному Минотавру, рожденному от неестественной любви жены царя Пасифаи с божественным быком. Юный Тесей предложил себя в качестве одной из жертв несмотря на то, что его отец — Эгей, в то время повелитель Афин, пытался удержать его. Тесей добрался до Крита и вошел в Кносский лабиринт — таинственное место, со множеством запутанных ходов и разветвлений, где прятался Минотавр. Он убил его и выбрался из Лабиринта с помощью царевны Ариадны, дочери Миноса, которая дала ему пресловутую путеводную нить (или, по другим версиям, сияющий венец, позже превратившейся в созвездие Северная Корона, Corona Borealis).

Гибридная фигура Минотавра предстает в нашем воображении как квинтэссенция чудовищного. Смысл катабасиса (схождения в Ад) в таинственном Лабиринте всегда восхищал мифологов, историков религии и психоаналитиков. Миф превратил легендарный остров Крит, где тысячелетиями процветала утонченная цивилизация, гораздо более древняя, чем афинская, в далекий неземной мир, в неведомую землю, где герой-подросток должен был продемонстрировать свои добродетели. Путешествие Тесея — это, вероятно, повествовательный и символический мимесис инициационного путешествия юноши. Не случайно морское путешествие Тесея завершилось его восшествием на престол вместо отца. Старый царь должен был умереть, чтобы освободить место для юноши, так и случилось. Царевич, вернувшись в Афины, должен был спустить черные паруса, с которыми отплыл его корабль, и заменить их белыми. Это был сигнал, согласованный с его отцом Эгеем, который остался ждать его на Акрополе. Так он должен был объявить, что подвиг успешно совершен и Минотавр убит. Но Тесей забыл поменять паруса, по той черствой забывчивости, которая иногда овладевает героями мифов. Бедный Эгей, неизменно изображаемый в афинской традиции благожелательным и мудрым старцем, увидев черные паруса, всё еще развевающиеся у берегов Аттики, и подумав, что его сын погиб, бросился вниз с Акрополя и разбился насмерть. Вот почему, по словам одних античных авторов, море, омывающее Афины, называется «Эгейским». Другие ученые, более точные и менее склонные к фантазиям, обращали внимание на то, что, прыгая с Акрополя, человек разбивается о скалы, не долетев до моря.

Древние, однако, часто видели в критском приключении Тесея еще и политическое значение: историческую аллегорию, напоминающую о древнем конфликте между Афинами и Критом. Этот остров, как повествует Фукидид, под предводительством Миноса представлял собой первую талассократию, то есть первую политическую власть, основанную на господстве на морях. Афины стали новой талассократией, сменившей критскую. Говорили даже, что Минотавр — это не безобразное чудовище, а наварх критского флота. Вполне вероятно, что такое политическое прочтение мифа также относится к тому времени, когда Афины переиначивали образ Тесея как гражданского героя. С другой стороны, в самых древних версиях критской истории, упомянутых уже в «Одиссее», афинянин — это прежде всего сказочный персонаж с чертами безрассудного плута. К тому же после критского приключения он бросил Ариадну. Не слишком почетный эпизод — один из многих проступков, приписываемых Тесею, который, похоже, специализировался на похищении юных девушек. Другая мифологическая история, также засвидетельствованная еще в VI веке до новой эры, рассказывает о том, как Тесей похитил юную Елену. Этот эпизод также часто упоминается античными авторами в осуждающих тонах — указывалось, что в этой истории Тесей был уже в летах, а Елена — еще совсем девочкой.

^{Вазописец Эсон. Краснофигурный килик с изображением Тесея, убивающего Минотавра, и Афины. 425–410 годы до н. э. Национальный археологический музей, Мадрид}

^{Вазописец Комарис. Краснофигурный кратер с изображением Тесея, похищающего женщину. 440–430 годы до н. э. Лувр, Париж}

Из попытки изнасилования возникла и первая связь между Тесеем и Гераклом. Безрассудный афинянин в сопровождении своего верного спутника Пирита даже спустился в подземный мир, намереваясь похитить Персефону, жену повелителя мертвых. Последний, разгневавшись, превратил обоих злодеев в каменные статуи. Тесей был спасен Гераклом, который, направляясь в подземный мир, чтобы поймать пса Цербера, вызволил его из каменного заточения. Этот эпизод упоминается в трагедии, поставленной в афинском театре через несколько лет после возведения Гефестейона. В «Геракле» Еврипида рассказывается о том, как боги сводят Геракла с ума и побуждают его убить жену и собственных детей. Когда герой приходит в себя и осознает, какую ужасную бойню он совершил, он хочет покончить с собой. Но на помощь ему приходит Тесей. Тесей убеждает Геракла отказаться от своих самоубийственных намерений, принять свою судьбу и переехать вместе с ним в Афины: «Ты спас меня, дай мне страдать с тобою».

Безумие Геракла — традиционная история. Но то, как Еврипид ставит ее на сцене, довольно странно. Отношения между двумя героями здесь перевернуты: не Геракл спасает Тесея, а наоборот. Вся пьеса представляет собой очень проблематичный и непонятный текст, где сказочные ситуации переплетаются с весьма мрачными и реалистичными. Но одно можно сказать совершенно точно: ставя свою трагедию, Еврипид имеет в виду скульптурное убранство Гефестейона. Кажется, он хочет намекнуть на совместное прославление Тесея и Геракла в храме на Агоре, те сцены, на которые афинские зрители, конечно же, имели возможность взглянуть, прежде чем отправиться в театр.

В диалоге с изобразительным искусством такие драмы, как упомянутая драма Еврипида, оживляют образ Тесея в воображении горожан. Афинский царь появляется и в других трагедиях, исполняя ту же функцию, что и в «Геракле» Еврипида. Самый известный случай — «Эдип в Колоне», трагедия, которую Софокл написал в конце жизни и которую, согласно известному анекдоту, использовал в суде против своих сыновей, желавших изгнать его на том основании, что в старости он лишился разума. Великолепные стихи «Эдипа в Колоне» доказали судьям, что старый поэт не был дряхл. В этой пьесе Тесей принимает старого и слепого Эдипа. Изгнанный из Фив, он странствует по Греции в сопровождении своей дочери Антигоны. Проклятый богами, отцеубийца и кровосмеситель, он направляется в свой последний путь, в священный лес у местечка Колон, где чудесным образом исчезает. Этим эпизодом фиванская сага об Эдипе связана с городом Афины. Даже Павсаний, не поверивший в сказочную версию Софокла о смерти Эдипа, рассказывает, что кости героя в конце концов привезли в Аттику, чтобы похоронить в храме Эриний у холма Ареопаг.

^{Дорический фриз со скульптурными метопами Гефестейона}

В таких трагедиях, как «Геракл» и «Эдип в Колоне», Тесей предстает мудрым и рассудительным царем, принимающим просителей и исправляющим ошибки, его поведение вдохновлено стремлением к равновесию и чувством справедливости. Интересно, однако, что скульптуры Гефестейона не рассказывают нам о делах зрелого Тесея, а, скорее, обращают внимание на его юношеские подвиги. Например, на одной метопе представлен поединок с Минотавром. Она дошла до нас сильно поврежденной, но мы всё же можем различить обнаженное, эфемерное тело героя, схватившегося за быкоообразную голову чудовища. Другие метопы, напротив, повествуют о самых первых подвигах Тесея, тех, которые, согласно последовательности мифа, произошли еще до его входа в Лабиринт. По преданию, царь Эгей зачал своего сына Тесея за пределами Афин, в пелопоннесском селе Трезине. Здесь жила царевна Эфра, с которой Эгей совокупился, возвращаясь, судя по всему, после посещения дельфийского оракула. Другие же утверждали, что настоящим отцом Тесея был Посейдон, чья фигура, как мы видели, уже вписана в предания о ранней истории Афин. Как бы то ни было, покидая Трезин, Эгей положил свой меч и пару сандалий под большой камень. Чтобы его сын, когда вырастет, поднял камень — и в сандалиях с мечом пришел бы в Афины, чтобы отец узнал его. Но путь из Трезина в Афины был долог и полон ловушек: он пролегал через враждебные земли, населенные разбойниками и свирепыми животными. Чтобы заявить о своих правах наследника престола, Тесей должен был сначала преодолеть эти опасности.

Метопы Гефестейона описывали различные этапы путешествия Тесея из Трезина в Афины. К сожалению, барельефы метоп дошли до нас сильно поврежденными. Но некоторые эпизоды мы всё же можем узнать. Например, на одной метопе изображен поединок с великаном Перифетом, который убивал путников, сбивая их с ног своей медной дубиной (палицей) — молодой герой встретился с ним и победил в поединке. На другой метопе изображен поединок с бандитом Синисом, который убивал людей с причудливой исследовательской жестокостью — привязывая к двум соснам, которые пригибал друг к другу и отпускал, вследствие чего тела его жертв разрывались надвое. Тесей наказал его тем же способом, которым тот расправлялся со своими жертвами. Еще одна метопа изображала охоту на чудовищного кабана, которого все называли Кроммионской свиньей, по названию места, где он свирепствовал.

Кроме того, там была изображена схватка с изувером Скироном. Этот разбойник заставлял путников мыть ему ноги, а затем сбрасывал их со скалы. Когда путники наклонялись, чтобы выполнить свое неблагодарное задание, надеясь, что затем смогут продолжить путь, Скирон пинком сбрасывал их в море, где их пожирала гигантская черепаха. Тесей бросил вызов Скирону и заставил разбойника разделить судьбу его жертв. Наконец, еще на одной метопе изображен последний подвиг, совершенный афинским героем на пути из Трезина, — его триумф над Прокрустом, персонажем, которому суждено было стать притчей во языцех. У него в доме было два ложа — большое и маленькое. Предлагая путникам ночлег, он низкорослых укладывал на большое ложе и вытягивал несчастных до тех пор, пока ноги жертвы не касались края, а высоким предлагал короткое ложе и отрубал им конечности.

Упор в изображениях Гефестейона на эти ранние подвиги подчеркивает связь Тесея с афинской молодежью. Герой предлагается в качестве образца для эфебов, то есть тех юношей, которые в возрасте от восемнадцати до двадцати лет должны были пройти период обучения, как правило, за городскими стенами, прежде чем занять свое место в армии. Легковооруженные юноши патрулировали приграничные районы, живя вдали от своих семей. Это то, что антропологи называют «маргинальный переходный период» от детства к зрелости, когда юноша — уже не ребенок, но еще и не взрослый мужчина и не полноправный гражданин; он находится между старым и новым статусами, в подвешенном состоянии, в ожидании обряда инициации, который еще не состоялся. Мелкие повседневные подвиги эфебов на окраинах Аттики, их засады и патрули, нашли мифологическую параллель в великих подвигах Тесея. Путешествие героя по нецивилизованным территориям, по дороге между Трезином и Афинами, могло символизировать месяцы, которые эфебы проводили на окраинах полиса. Афинский царевич, что неудивительно, часто изображался в том же одеянии, что и эфебы: никаких доспехов, только короткий льняной хитон и фессалийский «петос» или «петасос» (πέτασος) — широкополая соломенная шляпа для защиты от солнца, смутно напоминающая сомбреро.

^{Сцены Кентавромахии на фризе опистодома (задней комнаты-сокровищницы) Гефестейона}

Но в Гефестейоне были изображены и другие моменты из жизни Тесея. В частности, великая битва с кентаврами. Рассказывали, что верный друг Тесея Пирифой, царь лапифов, жителей Фессалии, устроил большой свадебный пир по случаю своей женитьбы на Дейдамии (Гипподамии). На пир также были приглашены кентавры — гибридные полузвери-полулюди, населявшие фессалийские долины. Они были сводными братьями Пирра — родились от союза древнего царя лапифов, надменного Иксиона, и богини-облака Нефелы. От отца они унаследовали дикий и буйный характер, склонность к выпивке и сексу, от матери — нереальность и сказочность. Прибыв на свадьбу Пирифоя, кентавры сразу же проявляют свою природу — напиваются и набрасываются на женщин. Разгорается драка, в которую вмешивается и Тесей. Любопытно, что эта довольно банальная ссора во время свадебного пира стала одной из самых частых иконографических тем в Афинах V века до новой эры. Как мы видели, она также появляется в Парфеноне и обычно понимается как аллегория столкновения между греками и персами — кентавры в мифе представляли высокомерную и жестокую инаковость, сравнимую с восточными варварами.

Как бы то ни было, сцена Кентавромахии всё еще прекрасно видна на западном фризе Гефестейона. Обойдите вокруг храма, посмотрите вверх, и вы увидите стоящих перед разъяренными кентаврами лапифов, изображенных в своей героической наготе. Примерно в центре фриза находится странная сцена: два кентавра поднимают камень, чтобы раздавить лежащего у их ног воина. Этого воина звали Кеней. Однако когда-то его звали Кенида — первоначально он был женщиной. Посейдон изнасиловал ее, и она попросила бога о двойной милости: превратиться из женщины в мужчину, чтобы больше не страдать от изнасилований, и получить неуязвимость. Так и случилось, и Кеней оказался в битве с кентаврами. Поскольку он был неуязвим для оружия, похоронили его, придавив камнем. Эта история известна по весьма развернутому рассказу, который спустя столетия привел Овидий в двенадцатой книге «Метаморфоз». Но фриз в Гефестейоне показывает, что миф о Кенее был популярен в Афинах уже в V веке до новой эры.

Цикл о подвигах Тесея содержал множество других эпизодов. В частности, есть один, который часто изображается параллельно с Кентавромахией — Амазономахия, война с народом амазонок. Неизвестно, были ли изображены на Гефестейоне фигуры этих сказочных женщин-воительниц, которые, по преданию, обитали в азиатских степях. Однако мы знаем, что и Геракл, и Тесей имели дело с амазонками, так что эта тема вполне соответствовала бы иконографической программе храма. Амазономахия также приобретает характер символического представления триумфа греческой цивилизации над варварской инаковостью в Афинах V века до новой эры. Об этой битве подробно рассказывает Плутарх в главах 26–28 своей «Жизни Тесея» («Сравнительные жизнеописания. Тесей»). Плутарх, жрец храма Аполлона в Дельфах и весьма утонченный литератор, писал во II веке новой эры, во времена римских императоров, но опирался на гораздо более древние произведения, которые до нас не дошли. Например, сочинение Гелланика, одного из первых логографов («писателей историй»)[40], жившего в V веке до новой эры. Он рассказывал, что амазонки спустились из внутренних районов Азии в Афины, переправившись через Киммерийский Боспор, то есть Керченский пролив, между Азовским и Черным морями, в те времена, когда он был полностью замерзшим. Плутарх относился к этому рассказу скептически, но тем не менее записал его, подчеркивая, что нападение амазонок на Афины превратилось в большую эпопею.

Афиняне также указали точное место, где амазонки разбили лагерь, когда вторглись в город. Это был холм Пникс, то самое место, где проходило народное собрание. Битва на улицах Афин была ожесточенной и кровопролитной. Она продолжалась несколько месяцев. Плутарх сообщает, что даже в его время были видны надгробные памятники как амазонкам, так и защитникам города, павшим в этой войне. Однако у этого дела была и другая сторона, не совсем неожиданная — Тесей был известным соблазнителем. Афинский царь женился на царице амазонок, которую иногда называли Антиопой, а иногда Ипполитой. От нее у него родился сын Ипполит, история которого была поставлена Еврипидом в 428 году до новой эры. Новая невеста Тесея, Федра, сестра Ариадны, влюбилась в Ипполита. Отвергнутая пасынком, она повесилась, оставив после себя письмо, обличающее Ипполита как насильника. Отец поверил ложным обвинениям и приговорил сына к смерти. Ранее Посейдон обещал исполнить три желания Тесея. Поэтому тот попросил бога предать Ипполита смерти. После того как просьба была исполнена, он с опозданием понял, что его сын невиновен.

^{Мозаика с изображением Федры и Ипполита. Конец II–III века. «Дом Диониса», Археологический парк Пафоса, Кипр}

По некоторым свидетельствам, Еврипиду пришлось переписать трагедию «Ипполит», потому что афиняне на первом представлении были шокированы слишком откровенным изображением кровосмесительной любви мачехи к пасынку. Однако Тесей здесь уже не юный герой, бесстрашный и безрассудный, не мятежный и жестокий соблазнитель. Это правитель почти на закате жизни, ослепленный ненавистью к своему сыну и попавший в ловушку, расставленную богами. К тому времени, когда Еврипид писал свою пьесу, в Афинах уже сложился миф о Тесее как о гражданском герое. Ему приписывали рождение города и основание его политических институтов. Не случайно Плутарх в своих «Сравнительных жизнеописаниях» ставит его в один ряд с Ромулом, героем-основателем. Считалось, что именно Тесей совершил синойкизм[41], то есть собрал все поселения Аттики в единый полис. Ему даже приписывали создание демократического строя в Афинах.

Однако рассказывали, что конец Тесея был бесславным. Против него восстал тот самый народ, которому он дал власть. Удрученный беспорядками и волнениями демагогов[42], Тесей удалился на маленький скалистый остров Скирос, где когда-то скрывался Ахилл, переодевшись женщиной, чтобы не идти на Троянскую войну. На этом острове он и умер — по словам Плутарха («Сравнительные жизнеописания. Тесей»), он неправильно поставил ногу и сорвался со скалы «во время своей обычной послеобеденной прогулки». Типичная смерть пенсионера. Разве такой должна быть участь героя, символа владычества Афин? Кимон, афинский полководец и политик, приобрел огромную славу, когда в 476–475 году до новой эры объявил, что обнаружил кости Тесея на острове Скирос. Он с почестями перевез останки царя в Афины. В течение нескольких дней город отмечал это событие пирами и жертвоприношениями.

Плутарх рассказывает, что в его время гробница Тесея еще была доступна для посещения в Афинах. Что с ней случилось, мы не знаем. Возможно, она была разрушена во время одного из набегов варваров, которые следовали один за другим с III века новой эры., а может быть, ей позволили разрушиться христиане. Что удалось спасти, так это Гефестейон, который и сегодня поражает своей почти идеальной сохранностью. Очень рано он был превращен в церковь, но без изменения структуры — к языческому храму просто пристроили бочкообразный свод и апсиду. Геракл и Тесей пребывали там, внимательно наблюдая за новообращенными и их странными ритуалами. Кентавры и лапифы слушали мессы и пение κύριε έλέησον («Господи, помилуй»).

Вполне возможно, что языческое устройство храма сохранялось именно потому, что его можно было переосмыслить по-христиански. Было весьма распространено отождествление Христа и Геракла, добродетельного и терпеливого, способного победить смерть, спуститься в подземный мир и вернуться живым. Похотливые и дикие кентавры, напротив, уже в древнейших христианских бестиариях фигурируют как образы порока и греха. Что касается Тесея, есть те, кто утверждает, что афинский царевич отождествлялся с воином-рыцарем святым Георгием, которому и была посвящена церковь. Святой Георгий Тесейона, кроме того, носит необычный эпитет Ακαμάτης, что в переводе с греческого означает ленивый, вялый человек. По мнению некоторых путешественников, это связано с тем, что во время османского владычества использовать Тесейон в качестве церкви разрешалось только 23 апреля, в день, на который выпадал праздник святого, которого так прозвали, потому что якобы он работал только один день в году. Но может быть, всё это происходит от неправильного произношения названия племени Акамантидов (Ακαμαντίς), происходящего от Акаманта, сына Тесея. А может быть, всё это слишком рациональные объяснения: возможно, антрополог или историк религий смог бы найти другие причины этой загадочной лени святого, который, в конце концов, известен своими смелыми рыцарскими подвигами. Ведь даже святому Януарию, когда его кровь медленно разжижалась, женщины кричали «Scetate!» — «Очнись».

^{Храм Тесея (Тесейон) на литографии середины XIX века}

Новый и уникальный этап в истории здания начался в XIX веке. Уже с византийской эпохи в Гефестейоне размещались гробницы. Но с начала XIX века они предназначались для захоронения останков иностранных гостей, особенно англичан и протестантов. Первым, кто был похоронен в Тесейоне, стал Джон Твидделл, дипломат, литератор и путешественник, умерший в Афинах 25 июля 1799 года. Друг Твидделла, художник и пионер археологии Луи-Франсуа-Себастьян Фовель, рекомендовал похоронить его в таком торжественном месте. Фовель утверждал, что, поскольку у католиков уже есть свое кладбище в монастыре капуцинов, необходимо найти место и для протестантов. На самом деле у Фовеля был и другой план. Он не просто испытывал пиетет к своему другу. Он был убежден, что если под предлогом устройства новых гробниц провести раскопки внутри храма, то можно обнаружить исчезнувшую с античных времен гробницу Тесея. Поэтому, хороня Твидделла, француз одновременно пытался эксгумировать кости героя. Ему это не удалось. Но с того момента и на несколько десятилетий Гефестейон станет кладбищем для иностранцев, умерших в Афинах.

В 1821 году, вспыхнуло греческое восстание против турок. Иностранцы, приезжающие в Афины, — это уже не просто эрудиты, дипломаты и художники. Это молодые филэллины, которые, подобно лорду Байрону или итальянцу Санторре ди Сантароза, взяли в руки оружие ради свободы греков и погибли во время войны за независимость. Таким образом, древний храм освящен прежде всего в память о филэллинах, погибших за свободу Греции. Их имена выгравированы на древних мраморах. Среди имен, выбитых на Гефестейоне, — имена двух молодых людей из Новары — Джузеппе Този и Карло Серацци. Мы ничего не знаем о них, кроме даты смерти, выбитой на храме (23 апреля 1819 года), и даты рождения, которую можно найти в приходских книгах Новары. Сомнительно также, что указание на их смерть верно — в 1819 году восстание за независимость Греции еще не вспыхнуло, по крайней мере, в Афинах. Но если всё верно, то оба они пали еще мальчишками — Този было всего шестнадцать, Серацци — на два года больше. Жаль, что у нас нет никакой другой информации об этих двух подростках, которые, подобно Ахиллу и Патроклу из мифа, отправились сражаться и умереть вместе так далеко от своей родины.

В последний раз Тесейон использовался как церковь 13 декабря 1834 года. Долгое восстание против турок закончилось, хотя и ценой большого кровопролития, и в этот день между древними колоннами храма был исполнен Те Deum в честь короля Оттона, который прибыл, чтобы вступить во владение своей новой столицей.

^{Вазописец Онэсим. Аттическая краснофигурная чаша с изображением Тесея и Амфитриты со смотрящей на них Афиной. 500–490 годы до н. э. Лувр, Париж}

Однако один вопрос остается открытым: где находился настоящий Тесейон? Археологи не могут сказать наверняка. Не знают они и того, как именно выглядел храм. Известно, что в нем находилась знаменитая гробница, в которой были найдены кости, привезенные в Афины Кимоном. Но у нас нет подробного описания здания, кроме нескольких страниц, которые Павсаний в своем «Путеводителе по Греции» посвятил настенной живописи, украшавшей храм. Одна картина, в частности, привлекает внимание эрудированного путешественника. Работа великого художника Микона, жившего в V веке до новой эры, изображает эпизод из саги о Тесее, который, как отмечает Павсаний, многим покажется непонятным, если только они не знакомы с местными афинскими традициями. Речь идет о событии, которое произошло, когда юный Тесей направлялся на Крит. Считается, что Минос швырнул в море свое кольцо, бросив вызов афинскому царевичу — нырнуть в волны и достать его, если он хочет доказать свое происхождение от Посейдона. Тесей принял вызов и начал сказочное подводное путешествие, которое привело его во дворец морского царя, воспетый еще Гомером, — вокруг него танцевали нимфы-нереиды, а Амфитрита, жена Посейдона, подарила ему золотую корону.

В то время как Микон увековечил ее на своей картине, та же самая история, хотя и с небольшими изменениями, была переложена на стихи великим поэтом V века до новой эры Вакхилидом. Поэма известна под названием «Юные жертвы, или Тесей»[43]. На самом деле так обычно называли четырнадцать афинских юношей и девушек, предназначенных вместе с Тесеем для жертвоприношения Минотавру в Лабиринте. Поэма Вакхилида исполнялась хором на острове Делос. Именно там Тесей возблагодарил бога Аполлона после побега из Лабиринта. Афиняне постоянно обновляли настил корабля, на котором в то далекое время герои отправлялись на Крит. Корабль Тесея, всегда разный, но всегда один и тот же, представлял собой логический парадокс, который восхищал философов еще в античности. Каждый год афиняне снова выводили его в море и отправляли на Делос в священной процессии.

^{Ваза Франсуа — большой аттический чернофигурный кратер для вина. Высота — 66 сантиметров. Подписана Эрготимосом (гончаром) и Клитием (художником). Примерно 570–560 годы до новой эры. Обнаружена в 1844 году в Кьюзи в некрополе Фонте Ротелла. Названа в честь своего первооткрывателя Алессандро Франсуа. Археологический музей, Флоренция}

На этом острове Тесей исполнил священный танец, который повторил извилистые изгибы Лабиринта. Как рассказывает Плутарх («Сравнительные жизнеописания. Тесей»), он был известен как «танец журавля», «геранос» (γέρανος) и еще исполнялся в его время. Смысл этого названия нам неясен. Однако мы знаем, что в этом танце танцоры, как мужчины, так и женщины, держась за руки, выстраиваясь в длинную линию, которая переплеталась и расплеталась в серии извилистых движений. Более опытный танцор, называемый «геранкулос» («тот, кто ведет журавлей»), возглавлял вереницу, исполняя более сложные шаги. Веревка или кусок ткани могли использоваться для того, чтобы группа танцоров была более компактной. Эта хореография изображена на афинском шедевре архаического периода (около 570 года до новой эры), так называемой вазе Франсуа, хранящейся сейчас в Археологическом музее во Флоренции: здесь Тесей ведет группу афинских ένθεος к Ариадне, которая вручает ему мяч. Но если вы пойдете в музей Агоры в Афинах, то найдете похожую сцену на еще более древней вазе — гидрии (сосуд для воды) около 700 года до новой эры — на горлышке амфоры изображены десять женщин, танцующих и держащихся за руки.

В 1786 году, спустя два с половиной тысячелетия после того, как эти две вазы были созданы афинскими мастерами, одна из представительниц британской аристократии, известная своим скандальным образом жизни, леди Элизабет Крейвен, добралась до Афин, где в то время господствовали османы. Это была просто очередная остановка в одном из многочисленных путешествий, которые Элизабет, авантюрная и безрассудная женщина, совершала по Средиземноморью. Она посетила Гефестейон и вырезала свое имя на мраморах храма. Затем, в конце дня, после осмотра афинских памятников, аристократка получает приглашение посетить танцевальное представление. Потом она записала в своем путевом дневнике:

Вечером афинских девушек пригласили исполнить передо мной древний танец, который здесь называют «танцем Ариадны». Признаюсь, я никогда не видела более глупого представления, чем этот танец. […] Одна женщина, самая опытная танцовщица, встает и одной рукой очень вяло трясет платком, а другой держит руку второй танцовщицы, которая, в свою очередь, ведет третью, и так далее. Так они и танцуют в ряд: десять, двенадцать, шесть, восемь танцовщиц — количество не важно.

Иногда они движутся по кругу или в любом случае в направлении, заданном танцовщицей, держащей платок. Ее глаза уставлены в землю. В танце кажется, что она то словно плывет, то словно тонет в воде. Музыка монотонна и однообразна, как и ее ноги, которые, как и глаза, никогда не отрываются от земли.

Историки религий учат нас с опаской относиться к так называемым пережиточным явлениям. То есть к идее, что религиозные верования, мифы и ритуалы из далекой языческой древности сохраняются в каких-то своих чертах на протяжении веков, чтобы проявиться в христианском празднике или народном фольклоре. Часто искушение представить себе непрерывную преемственность приводит к ошибке. Напротив, линия истории оказывается весьма изрезанной и существует множество позднейших переосмыслений и воссозданий воображаемого прошлого, которое в итоге вытесняет реальное (сколько так называемых средневековых фестивалей, например, не имеют в себе ничего подлинного, но вдохновлены вымышленными представлениями о Средневековье, возможно сформированными в конце XIX века)?

Тем не менее этот хор афинских девушек, которые в конце XVIII века, когда волна классицизма еще не добралась до Греции, утверждали, что танцуют «по стопам» Ариадны, производит впечатление. Конечно, ни молодым афинянам, ни леди Крейвен не довелось увидеть гидрию с афинской Агоры или вазу Франсуа — они еще не были найдены. Возможно, кто-то прочитал у Плутарха отрывок о «журавлином танце» и поручил девушкам повторить его, чтобы порадовать знатную британскую туристку. Или в жестах и шагах потомков Тесея действительно глубоко засела память о древних танцах. Кто знает? Леди Крейвен считала всё это просто «глупым представлением». Но возможно, даже если британская гостья этого не осознавала, в тот вечер афинские девушки приоткрыли ей тайну Лабиринта.

«Они вернулись, — сказал полицейскому пастух Гаргара, пасший свои стада в центре города, на лужайках у здания афинского суда. — Древние греки вернулись». Их видели бродящими по городу при лунном свете: они шли легкой походкой, в своих безупречных пеплосах. Первый пересек площадь Синтагма, а затем исчез за Королевским дворцом. «Больше нет никаких сомнений. Это древний грек, — заключил полицейский. — Он принял Палату депутатов за храм Аполлона, издержки неоклассической архитектуры». Затем явления участились. Афиняне обнаружили, что целая община древних греков вернулась в родные места — мужчины, женщины и дети. Их ноги были обуты в сандалии, они носили белые туники и пировали, разбив лагерь среди руин. Одна из женщин время от времени кружилась в танце. Казалось, она пребывала в трансе, словно одержимая божеством. Или она сама была божеством? Для беседы с ними на языке предков был вызван выдающийся филолог-классик, профессор Мистриотис. Он только начал свою речь с торжественного ώ άνδρες (др-греч. «О, мужи»), но тут же прервался: «Но эти древние греки говорят по-английски! Причем с американским акцентом…»

На самом деле таинственной танцовщицей была американская танцовщица Айседора Дункан. А экстравагантные персонажи, которых приняли за преследовавших ее древних греков, были группой ее покровителей, друзей и почитателей. Об ужасе, охватившем пастуха Гаргару и других афинян от их обескураживающего появления, повествует Альберто Савинио в художественной биографии Дункан, вошедшей в книгу «Поведайте, люди, вашу историю» (Narrate, uomini, la vostra storia). Сам Савинио был афинянин. Он родился в городе Перикла 25 августа 1891 года под именем Андреа де Кирико (Савинио — это псевдоним), через три года после своего брата Джорджо, которому суждено было стать одним из величайших живописцев XX века. Семья де Кирико переехала в Грецию из-за работы его отца, инженера-железнодорожника. Пожив в Воло (Фессалия), древней стране кентавров и аргонавта Ясона, семья де Кирико поселилась в Афинах. Именно здесь Савинио провел свои детские и юношеские годы — этот опыт преобразился в его сновидческих книгах, таких как «Детство Нивасио Дольчемаре», романе, в котором оживает весь «полусвет» афинского общества начала XX века. Гротескные фигуры напыщенного генерала Папатрапатакоса или строгой Деолинды Цимбалист, дирижера венского дамского оркестра, характеризуют это общество, стремящееся быть космополитичным и пытающееся выйти за рамки узкого, провинциального мирка маленькой балканской столицы.

Именно в это общество в 1903 году, словно вихрь, ворвалась Айседора Дункан в своих сандалиях и белом хитоне. Рожденная двадцатью шестью годами ранее в Сан-Франциско, она еще не стала живой легендой, дивой, которую обожал весь мир — почти что воплощением духа танца, возвышенным знаменосцем балетного искусства, преображенного в чистые, абстрактные жесты. Однако она уже была убеждена, что обновление искусства танца должно пройти через возвращение к древности. Танец должен быть заново открыт в своей священной простоте. Танец, пишет Дункан в своей автобиографии, должен был вернуться к тому, чем он был для греков: «Дионисийским экстазом, всё увлекающим за собой». Афины стали для Айседоры местом паломничества к истокам идеи танца, одновременно и очень новой, и очень древней. Ее брат Раймонд фотографирует ее, когда она кружится в своем белом хитоне, и испытывает то, что она называет «вакхическим трепетом».

^{Вазописец фиал. Краснофигурная гидрия (сосуд для воды). Около 425–450 годов до н. э. Найдена в Капуе, Италия. Британский музей, Лондон}

_{Изображена танцевальная тренировка («гимнопедаида»). Две молодые девушки, одетые в короткие хитоны, занимаются танцами под руководством наставников — женщины и мужчины.}

^{Рисунок с аттической краснофигурной чаши с изображением Диониса и силенов — божеств рек и источников. Около 480 года до н. э. Музей Национальной библиотеки Франции, Париж}

В Афинах есть одно место, куда Айседора отправляется за вдохновением — театр Диониса на склонах Акрополя. Именно здесь, по словам Дункан, трагический хор поднял искусство танца на высочайший уровень. В эти годы Дионис возвращается. Веселый Вакх, прославленный поэтами и художниками эпохи Возрождения как бог вина и праздников, меняет облик в коллективном воображении. В 1872 году молодой профессор классической филологии Фридрих Ницше написал свой эстетический трактат «Рождение трагедии из духа музыки», в котором он изобрел категорию «дионисийского начала», понимаемого как осознание хаоса и бессмыслицы, лежащих в основе человеческого существования, как выход из-под контроля необузданных влечений и желаний, как откровение оргиастического мира, в котором исчезают все логические правила и моральные нормы. После Ницше «дионисийская одержимость» снова вошла в моду. Краснолицая фигура пьяного Вакха, столь любимая художниками Ренессанса, уступает место загадочному лику повелителя экстаза, страшному и непонятному богу, способному вывести человека из самого себя.

Дионис, которого Айседора Дункан имеет в виду, когда говорит о «дионисийском экстазе» и «вакхическом трепете», — это Ницше. В своей автобиографии она несколько раз повторяет, как почитает немецкого мыслителя, прославленного как «первый танцующий философ». Но и нам, в конце концов, подобно Айседоре, не удается полностью освободиться от внушения «дионисийского» начала, о котором теоретизировал Ницше и которое затем усвоила европейская культура. Для нас Дионис означает прежде всего экстаз, оргазм, дикость, бред, потерю идентичности, забвение своей социальной роли. Конечно, Дионису были присущи эти черты. В VI и V веках до новой эры, во времена Писистрата и Перикла, афинские художники часто изображали на вазах сцены с безудержно беснующимися сатирами и вакхами. А великие мыслители, такие как Платон и Аристотель, рассуждали о священном бреде, который Дионис вызывает у людей не только неумеренным потреблением вина, но и зловещей музыкой и дикими танцами. Но исчерпывался ли этим образ Диониса? Здесь, среди руин его афинского святилища, расположенного прямо напротив театра, мы, возможно, осознаем, что его образ намного сложнее. Взгляд на Диониса только как на бога оргазма и экстаза, возможно, мешает нам понять, почему его культ был так важен в таком полисе, как Афины.

^{Бог Дионис в окружении опьяненных менад. Рельеф 1-й половины I века н. э. Галерея Уффици, Флоренция}

Как только вы попадаете в археологическую зону Акрополя со стороны улицы Дионисиу Ареопагиту, вы почти сразу же натыкаетесь на основание стены, которая обозначала границу теменоса — ограждения священного пространства, отведенного для бога. В этом пространстве до сих пор можно различить руины двух храмов. В архаичном, построенном в VI веке до новой эры Писистратидами святилище Диониса Элевтерия, хранилась древнейшая статуя бога — деревянный идол, вырезанный в античные времена. В более позднем храме, датируемом IV веком до новой эры, находилась огромная хрисоэлефантинная[44] статуя Диониса, подобная утраченной статуе Афины работы Фидия. От второго храма сохранились лишь остатки круглого алтаря, украшенного гирляндами плюща и масками сатиров. Театр стоит рядом с двумя святилищами и такое соседство неудивительно. В античности театральные представления всегда проходили во время празднования дионисийских праздников. Именно здесь ставили свои пьесы великие поэты V века до новой эры — Эсхил, Софокл, Еврипид и Аристофан. Театр в то время сильно отличался от того, что мы видим сегодня. Первоначально всё было очень просто: ряды деревянных скамеек, расположенных вдоль склона, на которых сидели зрители, открытое пространство, предназначенное для танцев хора, и занавес, перед которым выступали актеры и за которым они меняли маски и костюмы, чтобы иметь возможность играть нескольких персонажей одновременно.

Затем театр постепенно превратился в более солидное и величественное сооружение. Уже в 330 году до новой эры царь и политик Ликург заменил деревянные трибуны каменными сиденьями. Ликург также известен тем, что заказал первое официальное издание трагедий Эсхила, Софокла и Еврипида. В те времена актеры вольно обращались с сюжетами пьес — они переделывали тексты, вырезая или добавляя нужные фрагменты, могли вставить несколько патетических тирад, которые заставляли зрителей плакать. Опубликовав официальный текст, Ликург надеялся защитить произведения авторов, уже ставших классиками, от произвольного обращения с текстом со стороны театральных трупп. Папирусные свитки с произведениями великих трагиков хранились в общественном здании, возможно, в Булевтерионе, секретарь Буле читал их актерам, приказывая придерживаться этого текста. Позднее эти свитки были одобрены Птолемеем III Эвергетом, царем Египта, который хотел во что бы то ни стало включить их в коллекцию только что основанной Александрийской библиотеки.

Во времена Ликурга театр вмещал до семнадцати тысяч зрителей. Затем римляне сделали его еще более монументальным, вымостив мрамором даже орхестру — полукруглую площадку, на которой выступал хор. Во времена правления императора Адриана скена приобрела внушительные размеры, она представляла собой многоярусную каменную постройку, украшенную статуями, поддерживающими архитравы. Перед глазами зрителей возвышались персонифицированные образы Комедии и Трагедии, на мраморных барельефах проскениума были изображены моменты из жизни Диониса, а тринадцать статуй в натуральную величину украшали портик. Мраморное кресло, на котором восседал жрец Диониса, до сих пор хорошо видно в первом ряду. Этот обычай восходит к временам классических Афин, о чем свидетельствует сцена из «Лягушек» Аристофана, поставленная в 405 году до новой эры. Главный герой пьесы — сам Дионис, который, напуганный появлением чудовища, в какой-то момент прыгает в объятия своего жреца, сидящего прямо перед ним на почетном месте, восклицая: «О жрец мой, защити же божество свое! И я угощу тебя напитком[45]!» Но привилегия на места в первых рядах была не только у религиозных или политических деятелей города. Ее получали, например, сироты погибших на войне, которые, достигнув совершеннолетия, проходили перед зрителями с оружием в руках, а глашатай увещевал их быть достойными своих отцов. После парада они также получали право προεδρία, то есть занять место в первых рядах.

^{Театр Диониса на южном склоне Афинского Акрополя}

^{Реконструкция театра Диониса во времена Римской империи. Иллюстрация из немецкой энциклопедии 1891 года Йозефа Кюршнера}

Нелегко представить, как выглядело представление трагедии или комедии в глазах афинянина в V веке до новой эры. У нас есть тексты, это правда (хотя их очень мало по сравнению с тем, сколько было написано в то время). Но у нас нет музыки, хореографии и каких-либо прямых указаний на режиссуру, костюмы, маски и зрелищные эффекты. Трудно также восстановить реакцию публики, которая в любом случае была очень разнообразной — в театре самые утонченные интеллектуалы сидели рядом с самыми грубыми крестьянами Аттики. Конечно, несмотря на то что спектакль входил в программу религиозного праздника, не нужно думать, что на трибунах торжествовали серьезность и спокойствие. На это наводит и короткая сатирическая заметка Феофраста, философа-натуралиста и ученика Аристотеля, который в «Характерах» так описывает тип бестактного человека: «В театре он продолжает хлопать в ладоши, когда все остальные уже перестали, или же освистывает тех актеров, которых прочие зрители благосклонно принимают. И в то время, когда весь театр замолкает, он, запрокинув голову, начинает рыгать, чтобы заставить сидящих обернуться»[46].

Кто знает, о чем думал Аристотель, когда писал в «Поэтике», что просмотр трагедии вызывает у зрителей катарсис (κάθαρσις — очищение). Театральное зрелище — это термин, который также относится к языку средств массовой информации. Было ли театральное зрелище способом исцеления души через сильные эмоции, которые оно вызывало, — φόβος и έλεος— страха и сострадания, о которых всегда говорит Аристотель? Ранее мы отмечали, что театры часто строились рядом со святилищами. Показателен случай с Эпидавром, где в окрестностях святилища бога медицины Асклепия стоял монументальный театр, прекрасно сохранившийся до наших дней. Конечно, само по себе это обстоятельство не свидетельствует о связи между театром и медициной. В святилище, подобное эпидаврскому, стекались тысячи паломников, которые, как и паломники всех времен, помолившись богу и попросив у него милости, хотели еще и развлечься.

В самих Афинах, однако, недалеко от театра находится святилище Асклепия. Оно было построено около 420 года до новой эры, когда культ бога-целителя был завезен в город из Эпидавра. Его руины видны до сих пор. Немногочисленные оставшиеся камни отмечают место священной комнаты, где поклоняющиеся проходили ритуал «инкубации» — пока они спали, Асклепий являлся им во сне, советовал лекарство или даже исцелял их с помощью хирургического вмешательства. Более того, распространенная в античности традиция утверждала, что первым афинянином, принявшим бога, был поэт-трагик Софокл — по преданию, он поставил статую Асклепия в своем доме еще до того, как на Акрополе был построен храм. Поэтому после смерти поэта ему поклонялись как герою-целителю под именем Дексион («Принявший»).

С приходом христианства святилище Асклепия было преобразовано в церковь, посвященную святым Косме и Дамиану. Родившиеся в Аравии и принявшие мученическую смерть в 303 году новой эры при императоре Диоклетиане, оба они занимались врачебной практикой и были известны как целители. В богослужении они почитаются как святые бессребреники (Άγιοι Ανάργυροι). В переводе с греческого это означает «невзимающий плату» — они отказывались от любой оплаты за свою врачебную практику. Даже сегодня Косма и Дамиан являются покровителями врачей и хирургов. Но свои самые чудесные исцеления они совершали уже посмертно. В 527 году по приказу папы Феликса IV в их честь была построена базилика, которая и по сей день стоит в Риме, на Форуме. Священник базилики, страдавший гангреной ноги, обратился к бессребреникам с просьбой прийти ему на помощь. Братья явились ему во сне, взяли ногу только что умершего эфиопа и пересадили ее ризничему. Он проснулся с конечностью другого цвета, но совершенно здоровой. Когда позже вскрыли могилу эфиопа, выяснилось, что у него не хватает ноги. Только культ бессребреников мог заменить культ Асклепия в Афинах — и христианские святые, и языческий бог совершали свои чудесные исцеления во сне.

^{Святилище в честь богов Асклепия и Гигиеи, Асклепион был основан в 419–418 годах до н. э.}

_{Служил одновременно лечебницей и прообразом современного стационара.}

Но вернемся к театру. Спектакли ставились во время фестиваля, известного как Великие Дионисии. Это был самый большой и впечатляющий из многочисленных праздников, которые город посвящал богу. Длился он, как правило, пять дней, с конца марта по начало апреля. В этот сезон Эгейское море вновь становилось судоходным после зимних штормов. Таким образом, Великие Дионисии стали международным фестивалем, на который съезжалось множество иностранных гостей, особенно представителей городов — союзников Афин, которые, возможно, не всегда с энтузиазмом воспринимали приглашение отпраздновать пышность и мощь угнетавшего их полиса. Праздничные дни сопровождались целым рядом гражданских церемоний, шествий и жертвоприношений. Тысячи афинян участвовали в танцах и песнях, которые исполнялись в честь бога. Затем кульминация наступала в театре, где тексты великих драматургов и режиссеров — Эсхила, Софокла или Еврипида — декламировались и исполнялись профессиональными актерами. Последние со временем всё чаще становились настоящими звездами и объектом фанатичного восхищения.

^{Софокл. Гравюра Паулюса Понтиуса по рисунку Питера Пауля Рубенса. 1638. Музей Метрополитен, Нью-Йорк}

Апофеозом фестиваля было торжественное шествие («помпа») в первый день. Дионис был демократичным божеством. К его культу допускались все без исключения: мужчины и женщины, греки и варвары, аристократы и пролетарии. В помпе, таким образом, шествовали все, кто хотел, а не только πολίται — полноправные граждане. Если в Панафинейской процессии Афины возвеличивали свою гражданскую идентичность, то в дионисийской помпе город, казалось, представлял себя прежде всего в роли великой международной державы. Шествие открывала девушка-аристократка, несущая золотую корзину, полную первых плодов. Метеки (μέτοικοι), то есть иностранцы, живущие в Афинах, но не имеющие права гражданства, шествовали в алых одеждах, а их дочери шли за ними с кувшинами воды и зонтиками. Граждане взваливали на плечи бурдюки с вином, которое щедро разливалось во время праздника. Даже заключенных отпускали под залог, чтобы они могли принять участие в помпе. Хореги, то есть богатые афиняне, которые как частные спонсоры оплачивали выступления, были одеты в ослепительно роскошные одежды, расшитые пурпуром и золотом. Эфебы тащили быка, чтобы зарезать его в честь бога. Но и многие другие животные шли под жертвенные ножи в день шествия. На основании надписей, связанных с праздником, было подсчитано, что в 333 году до новой эры на Великих Дионисиях было принесено в жертву 240 животных.

Этому торжественному дневному шествию предшествовал необычный ночной ритуал, смысл которого относился к древним временам, когда бог впервые появился в Аттике. В храме Писистратидов, также расположенном рядом с театром, хранился вырезанный из дерева идол — ксоанон (ξόανον). Считалось, что это древнейшее изображение бога, принесенное в Афины одним из его пророков, неким Пегасом, который был родом из небольшой деревни Элевтерий, расположенной на границе между Аттикой и Беотией. Каждый год, перед официальным открытием церемоний Великих Дионисий, статую выносили из храма и провожали по дороге в Элевтерий, откуда при свете факелов ее возвращали в театр. Это был способ вновь и вновь пережить первое пришествие бога и искупить свою вину. На самом деле миф повествовал о том, что афиняне плохо обошлись с Пегасом. Вот как рассказал об этом анонимный античный комментатор комедии Аристофана «Ахарняне»:

Пегас забрал изображение Диониса из Элевтерия, города в Беотии, и привез его в Аттику. Но афиняне не встретили бога с уважением и почтением. Однако их поведение не осталось безнаказанным — бог разгневался на них, и болезнь поразила мужские гениталии. От этой болезни не было лекарства. Поняв, что их постигла беда, неподвластная ни магии, ни человеческим знаниям, они поспешно отправили гонцов к оракулу бога Аполлона в Дельфах. Вернувшиеся гонцы сообщили, что единственное возможное лекарство — это благоговейное поклонение Дионису. Поэтому, повинуясь совету оракула, афиняне как частным образом, так и публично, сооружали фаллосы, с помощью которых воздавали почести богу и вспоминали о своих страданиях.

Почти в каждом греческом городе рассказывали истории такого плана. Культ Диониса зародился в Греции в глубокой древности: уже во II тысячелетии до новой эры его чествовали в официальных обрядах микенских дворцов. Но мифы часто рассказывали о нем как о чужом, странствующем боге, появляющемся внезапно, прибывшем из далеких земель. Его явление всюду приводило к кризису. Люди отвергали его, пытались противостоять ему, а затем наказывались за богохульство. Наказанием могла стать половая болезнь, поражающая мужчин, как в истории о Пегасе из Элевтерии. Или это могло быть неконтролируемое безумие, охватывающее главным образом женщин, о чем афиняне рассказывали в другом мифе о первом пришествии Диониса — об Икариосе. Этот Икариос был пастухом, жившим в демосе в Аттике, который назывался Икарион. Простой, но уважаемый и гостеприимный человек, он принял в своем доме молодого, неизвестного иностранца-путешественника, который однажды появился у его дверей. Дочь пастуха, Эригона, влюбилась в юношу, который был красив и имел странный свет в глазах. Уходя, юноша, который на самом деле был Дионисом, угостил своих хозяев еще неизвестным человечеству напитком — вином.

^{Аттическая чернофигурная амфора с изображением Дионисаи Икариоса. Около 540–520 годов до н. э. Британский музей, Лондон}

Это тоже «айтион», миф о происхождении. Традиция объясняет, как и когда по божественной милости жители Аттики научились выращивать виноградники и производить вино. Но поскольку мы имеем дело с Дионисом, история приобретает привычный драматизм. Возможно, бог не объяснил, что вино следует пить в меру и всегда смешивать с водой (только варвары и безумцы пьянеют от чистого вина). Когда щедрый, как всегда, Икариос захотел поделиться даром Диониса со своими согражданами, последним, непривычным к алкоголю, стало плохо. У них начались головокружения. Тогда они заподозрили, что их отравили, и убили Икариоса, закопав его тело под деревом. Его нашла дочь Эригона с помощью своей собаки Майры, которая сразу же начала вынюхивать след своего хозяина. В отчаянии Эригона призвала проклятие Диониса на афинян, а затем повесилась на том же дереве. Наказание бога не заставило себя ждать — словно околдованные заклинанием, все афинские девушки побежали вешаться на деревьях. Во всех уголках Аттики с веток свисали несчастные девственницы. Пока дельфийский оракул не раскрыл афинянам их вину, объяснив также способ ее искупления: они должны были устроить праздник, на котором в память об Эригоне афинские девушки будут празднично раскачиваться на качелях αιώρα.

^{Театральная маска «первый раб». Пентелийский мрамор. II век до н. э.}

_{Театральная маска давала возможность актеру сыграть обобщенный образ, выразить универсальную эмоцию.}

Эта история была известна в древности, ее рассказывали мифографы, пели поэты, рисовали художники. Это мрачная и зловещая история, но в то же время образцовая и похожая на многие другие дионисийские сказания. В очередной раз бог отвергнут городской общиной, в очередной раз он мстит, но в конце концов договор между людьми и божеством заключается через узы нового обряда. Ритуал качелей, в частности, проводился каждый год в Афинах во время дионисийского фестиваля Антестерий в конце февраля. На некоторых аттических вазах мы видим девушек на качелях, которые толкают сатиры или крылатые купидоны — эта иконография, похоже, толкует ритуал качелей как маленький дионисийский экстаз, не лишенный эротического подтекста. Сама церемония, предназначенная только для девочек, возможно, была связана с моментом перехода от подросткового возраста к взрослой жизни. Но на эту тему уже много говорилось: особенно прекрасны страницы, посвященные в 1961 году символическому и ритуальному значению качания на качелях великим итальянским антропологом Эрнесто де Мартино в его книге La terra del rimorso («Земля раскаяния»).

Однако попытка точно отследить происхождение этого ритуала может завести нас очень далеко. Вместо этого мы хотели бы отметить, что, по мнению древних, мифические истории оставляют следы в обычаях современности. Статуя Диониса в архаическом храме всегда была такой же, как та, что Пегас привез в Афины из Элевтерия. Большие деревянные фаллосы празднично шествовали по улицам Афин в память о наказании, которому подверглись афиняне, отвергнув божественного посланца. В деме Икарион (Икария), где процветал культ Диониса, бога почитали в виде мраморной маски, ему поклонялись в том же храме, что и Аполлону. Даже сегодня, если вы поедете по дороге из Афин в Марафон, вы сможете добраться до места, где повелитель пьянства впервые явился людям. Вы не ошибетесь: на въезде в городок вы найдете табличку с надписью «Διόνυσος»[47], это и есть современное название городка. Но помимо открытия вина и таинственного обряда качания, дем Икарион также имел отношение к театру. По мнению одних, именно здесь в 534–532 годах до новой эры легендарный Феспис поставил первую трагедию, вымазав лица актеров белилами или суслом[48], так как маски тогда еще не использовались.

Другие утверждали, что пьеса была впервые поставлена в Икарионе неким Сусарионом. Ученый Афиней в своем труде «Пир мудрецов» («Пирующие софисты») комментировал: «Изобретение трагедии и комедии в Икарионе в Аттике произошло от опьянения, вызванного вином, и именно по случаю сбора винограда».

Когда Айседора Дункан впервые приехала в Афины в 1903 году, она, возможно, была лишь смутно знакома с этими архаичными мифами. Но она уже проводила целые дни вместе со своим братом Раймондом в Британском музее, изучая движения вакханок, изображенных на греческих вазах — ритм их ног, откинутые назад головы, тирсы в руках[49]. Наблюдая за этими образами, Айседора задалась вопросом, какая музыка могла бы им подойти. Этот вопрос всё еще звучал в ее голове, когда она добирается до Афин. Лунной ночью Айседора и ее компания сидят в руинах театра Диониса. Они думают, как поставить пьесу Эсхила. Например, кто должен петь в хоре? Ответ на этот вопрос дают голоса, доносящиеся из ночи. Это афинские мальчики, поющие традиционные песни. Десять из них Дункан немедленно набирает в труппу. Чтобы сопроводить спектакль музыкой, достойной древнего дионисийского вдохновения, привлекают молодого семинариста, который пишет партитуру на основе византийской литургии.

^{Айседора Дункан у Эрехтейона в Афинах. 1920. Фото Эдварда Стайхена}

Во время подготовки шоу Дунканы с их экстравагантностью стали городской достопримечательностью. Каждое утро они поднимаются по Пропилеям подобно процессии. Однажды они прошли, танцуя, двадцать пять километров между Афинами и Элевсисом, чтобы отпраздновать священные мистерии. Когда им сообщают, что им желает нанести визит король Греции Георг I, они отвечают, что чувствуют себя подвластными другим правителям — Агамемнону, Менелаю, Приаму. В конце концов они оказываются вовлечены в уличные бои, которые, как бы ни казалось это невероятным, возникли именно из-за споров о греческих трагедиях. В 1903 году литератор Георгиос Сотириадис поставил в Королевском театре «Орестею» Эсхила, переведенную им на современный греческий язык. В то время существовало два современных греческих языка: «народный», димотики (δημοτική), естественный продукт тысячелетней эволюции, и «пуристский», кафаревуса (καθαρεύουσα), в котором выкристаллизовались многие аспекты литературного языка Византии. Кафаревуса был более респектабельным, он был официальным языком и использовался в государственных актах и газетах. Но тот факт, что Сотириадис рискнул перевести «Орестею» на димотики, пусть и несколько «разбавленный», только усугублял ситуацию. Проблема заключалась в том, что, по мнению традиционалистов, некоторые тексты вообще должны не переводиться, а оставаться на древнегреческом языке. В первую очередь, конечно, речь шла о священных текстах — в 1901 году перевод Евангелия на народный язык вызвал бурную реакцию традиционалистов, и на улицах Афин были убиты восемь человек. Но некоторые считали неприкосновенными и слова Эсхила, хотя он и был языческим поэтом.

Именно студенты университета восстали против «святотатства». Их дух воспылал от пламенных слов профессора Георгиоса Мистриотиса, того самого, который в книге Савинио пытался говорить с Дунканами на древнегреческом языке. Дунканы, расхаживавшие по улицам в сандалиях и пеплумах, вскоре стали любимцами консервативных студентов, которые торжественно сопровождали их по афинским улицам. Айседора ехала в своей повозке, притворяясь богиней Афиной в сопровождении Писистрата, а вокруг молодые люди держали таблички, на которых было написано «Да здравствует древнегреческий язык!» Возможно, со стороны это выглядело как бравада. Но снова произошли жестокие столкновения между демонстрантами и армией — три человека остались лежать мертвыми на мостовой. Эти события вошли в историю как «Орестиака» — «события вокруг „Орестеи“». Нам, конечно, может показаться чрезмерным убивать друг друга из-за спора о переводе Эсхила. Но в жаркие дебаты по вопросу о языке вклинивались и более сложные политические вопросы. Мистриотис, например, был убежден, что сторонники димотики финансировались рублями царского правительства, которое таким образом стремилось ослабить греческую национальную идентичность, чтобы расширить свою гегемонию на Балканах. Тот факт, что спектакль «Орестея» красуется на афишах Королевского театра и поставлен под эгидой короля, вызывал подозрения в политическом заговоре, хотя и необоснованные.

Но Айседора, благодаря легкости своих танцевальных шагов, перенесла эти политические бури невредимой. В конце концов ей удается поставить свой спектакль в присутствии короля Георга, который ей аплодирует, хотя и недостаточно громко. Однако Дункан не удовлетворена. Возникают финансовые проблемы, деньги на исходе, но главное — ослабевает энтузиазм. После выступления Айседора не может уснуть. Поэтому на рассвете она встает с постели и в одиночестве отправляется к Акрополю. Об этом она рассказывает в своей автобиографии:

Я танцевала в театре… Затем поднялась на Пропилеи и остановилась перед Парфеноном. Внезапно мне показалось, что все мои мечты разлетелись, точно мыльный пузырь, и я ясно поняла, что мы только современные люди и всегда ими останемся. Чувства древних греков нам будут чужды, несмотря ни на что. Храм Афины, возвышавшийся передо мною, был воздвигнут для других времен и людей. Я была всего-навсего американкой с шотландской и ирландской кровью, которая, пожалуй, была ближе к краснокожим, чем к грекам. Дивный мираж одного года, проведенного в Элладе, вдруг рассеялся.

Несмотря на эти эпизоды разочарования, спустя годы Айседора вернулась танцевать в Афины. Идет 1920 год, и ее принимают с гораздо большим энтузиазмом. Ее слава в мире стремительно растет. Но и Греция изменилась. Правительство возглавляет Элефтериос Венизелос, великий критский государственный деятель, который в Первой мировой войне встал на англо-французскую сторону и теперь жаждет окончательно отомстить гибнущей Османской империи во имя «Великой Идеи» (Μεγάλη Ιδέα) — вновь завоевать Константинополь и греческие города Малой Азии. На троне — молодой король Александр I, преданный премьер-министру и, как поговаривают злопыхатели, его марионетка. Айседору принимают со всеми почестями. Венизелос предоставляет для танцев в ее распоряжение великолепное неоклассическое здание Заппейон, расположенное в Королевских садах. Но Айседора все равно в поисках вдохновения каждый день, как и двадцать лет назад, ходит на Акрополь и не отходит от дорических колонн Парфенона, очарованная ощущением красоты, которую она по-прежнему считает чистой и непревзойденной. Король пригласил ее на грандиозный прием на огромном олимпийском стадионе, отстроенном к первым современным Олимпийским играм в 1896 году. Одетая в пеплум, Айседора ступает как богиня или как атлет-победитель, с лавровым венком на голове, за ней следует процессия девушек, украшенных как статуэтки древней танагрской керамики.

Проект обретает форму — сделать олимпийский стадион в Афинах местом возрождения древнего искусства греческого танца. Превратить его в маяк красоты для всего мира. Обучить сотни, тысячи детей танцам, которыми смогут восхищаться люди всех наций. Кажется, что амбициозный проект встретит благосклонность самого короля. Но событие, столь же абсурдное, сколь и непредсказуемое, меняет ход как жизни Айседоры, так и греческой истории. Молодого царя Александра покусала обезьяна, которую он держал в качестве домашнего животного в летнем дворце Татой. Через несколько дней, 25 октября 1920 года, он умер от сепсиса. Вскоре после этого пало и правительство Венизелоса. О мечте собрать тысячи молодых людей, танцующих на олимпийском стадионе, больше никогда не заговорят. Айседора снова начнет скитаться по миру. Она влюбится в русскую революцию и станет советской гражданкой. Ее брак с молодым поэтом Сергеем Есениным произведет фурор. Однако их отношения продлились недолго, и они уже некоторое время жили раздельно, когда Есенин повесился в номере гостиницы «Англетер» в Ленинграде в 1925 году.

Несколько репортеров яростно обсуждают диву, которая находилась на пути к творческому закату. Язвительная американская журналистка Джанет Фланнер, которая сожительствовала с Эрнестом Хемингуэем и Фрэнсисом Скоттом Фицджеральдом в Париже «потерянного поколения», совсем уже не похожем на Париж Belle Époque, где Айседора была как дома, так начинает свою статью для «Нью-Йоркера» в январе 1927 года:

Словно призрак, восставший из могилы, Айседора Дункан снова танцует в Ницце. Около десяти лет назад ее искусство, воплощенное в ее необыкновенной публичной фигуре, почти достигло эстетического ренессанса […]. Сегодня ее тело, чье аттическое великолепие когда-то пронесло Грецию вплоть до Канзаса и Каламазу, приближается к полувековому рубежу. Ее дух всё еще зелен, как лавровое дерево, но ее плоть износилась, возможно, под тяжестью слишком многих лавровых венков. Она — последняя из трех великих женщин-персонажей нашего века. Две из них, Элеонора Дузе и Сара Бернар, покоятся в элегантных усыпальницах своих стран. Только Айседора Дункан, самая молодая, американка, продолжает бродить по европейской земле.

Недоброжелательная, и даже весьма жестокая статья, которая расстроила Айседору. Но ненадолго: в конце того же года в Ницце судьба положит конец ее приключениям. 14 сентября 1927 года она села в гоночный «бугатти» своего знакомого и уехала, помахав на прощание друзьям: «Adieu, mes amis. Je vais à la gloire!» («Прощайте, друзья! Я еду к славе!») Известно, что великая танцовщица всегда любила пеплумы, туники и вуали. В тот день на ее шее был очень длинный струящийся красный шарф, который был ей очень к лицу. Но когда «бугатти» тронулся с места, развевающийся конец шарфа намотался на спицы заднего колеса автомобиля. Айседора мгновенно погибла, задушенная собственным шарфом.

Это обстоятельство сильно поразило молодого французского писателя Жана Кокто, который только познакомился с нею и который в те годы был очень увлечен греческой трагедией и, в частности, мифом об Эдипе. В этой смерти, предопределенной роком или каким-то злобным божеством с такой бессмысленной точностью, в этом «слишком тесном сообщничестве проклятого гоночного автомобиля и красного шарфа», Кокто усмотрел повторение участи Иокасты, жены-матери царя Эдипа, которая в конце пьесы Софокла повесилась. К Айседоре, которая всю жизнь мечтала возродить хоры трагедии, смерть приходит как персонаж трагический. Но не в воздушном экстазе танца, а в неподвижности задушенного тела. Та самая смерть, которая за тысячелетия до этого в театре Диониса, столь любимом Айседорой, была поставлена бесчисленное количество раз.

Этот памятник сохранил всё свое изящество на протяжении веков. На первый взгляд, он имеет вид небольшого храма или вотивного святилища. Вдоль фриза, в верхней части памятника, изображены сюжеты мифологических приключений бога Диониса[50]. В последующие за античным периоды истории назначение этого памятника оставалось непонятным. В рассказах иностранных путешественников и в народной традиции это небольшое здание обрело известность как «Фонарь Диогена» или «Фонарь Демосфена». Даже сегодня те, кто смотрит на него, не зная его истории, с трудом понимают его первоначальное назначение. Археологические путеводители, с их языком для посвященных, в этом не особо помогают. Неопытный турист, читая фразы вроде «пьедестал хорегического треножника, воздвигнутого в честь победы в дифирамбических состязаниях», вряд ли поймет, о чем идет речь. А ведь памятник Лисикрату уже более двух тысячелетий является свидетелем афинской истории. Неподвижно стоящий на своем квадратном пьедестале, в то время как всё вокруг неоднократно менялось, он был свидетелем самых разных событий — великих и малых. Здесь проходили процессии в честь Диониса, памятник оказался на территории монастыря, позднее разрушенного; в нем жил лорд Байрон, сделавший его своим кабинетом, а сейчас он стоит в одиночестве, последний выживший свидетель истории, окруженный столиками баров и ресторанов. Он возглавляет оживленный микрокосм — обсаженную деревьями небольшую площадь под названием Πλατεία Λυσικράτους — площадь Лисикрата, которая, в свою очередь, является центром другого микрокосма — старого района Плака, ставшего в наши дни самым туристическим районом города.

^{Хорегический памятник Лисикрата, или «фонарь Диогена». 334 год до н. э.}

От площади Лисикрата начинается улица под названием «улица Треножников» (Οδός Τριπόδων). В туристических путеводителях написано, что это самая старая из известных улиц в мире. На самом деле она не меняла названия и проходит по одному и тому же маршруту на протяжении тысячи лет. Во времена римских императоров по ней ходил путешественник Павсаний, упомянувший ее в своем «Описании Эллады»: «От Пританея есть дорога, которая называется „Треножники“; эта местность потому так называется, что там много храмов богов… <не> больших и в них стоят треножники, медные, но представляющие по работе очень много достойного запоминания». Поэтому мы должны представить себе на этой улице, вместо таверн и сувенирных лавок, длинную череду памятников, поднимающихся к Акрополю. Все эти памятники, с бронзовым треножником на вершине, свидетельствовали о славе триумфаторов поэтических состязаний Великих Дионисий[51]. Сам треножник был призом для победителей. Его вручали хорегам — частным спонсорам, оплатившим расходы на выступления. Они были если не обязаны, то, по крайней мере, ощущали моральный долг посвятить треножник городу, сделать его еще более красивым и величественным, поставив на пьедестал, который был тем помпезнее, чем выше был авторитет посвящающего.

Именно так поступил Лисикрат, хорег представления дифирамбических хоров. На Великих Дионисиях, собственно, происходили не только состязания между трагическими и комическими поэтами. Еще более пышными были состязания между хорами, которые танцевали и пели дифирамбы. Дифирамб — очень древняя песнь в честь Диониса. Название объяснял центральный миф священной дионисийской истории. Семела, фиванская царевна, по преданию, была оплодотворена Зевсом, который всегда овладевал ею в темноте, никогда себя не показывая. Но однажды Семела по недосмотру Геры, супруги Зевса, которая на самом деле хотела избавиться от соперницы и ее нерожденного ребенка, потребовала от владыки Олимпа в качестве доказательства любви разрешить ей увидеться с ним. Зевс, связанный клятвой, явился во всём своем великолепии, но его сила, воплощенная во вспышке молнии, испепелила Семелу. Тогда отец богов взял плод, находившийся во чреве своей возлюбленной, разорвал свое бедро и зашил его внутрь, чтобы продолжить свой род. Наконец на девятом месяце он родил. Так появился на свет младенец Дионис, прошедший через «две двери» (θύρας). Поэтому дифирамб (διθύραμβος) интерпретировался как песня о «двойной двери», то есть о двойном рождении бога.

Эта древняя этимология, несомненно, ложная. Но так или иначе, дифирамб всегда оставался связанным с моментом священного рождения. Рассказывали даже, что Тимофей Милетский, знаменитый поэт-нонконформист, выступавший в Афинах с конца V века до новой эры, имитировал родовые муки Семелы во время одного из представлений. Часто случалось, что авторов дифирамбов обвиняли в некоторой экстравагантности. Аристофан любит высмеивать их в своих комедиях, обвиняя в сочинении непонятной музыки, слишком авангардной, и еще более непонятных текстов, полных смелых метафор и сложных слов. Он изображает их парящими в воздухе, в облаках, пытающимися на лету уловить хлипкие музыкальные мелодии. Но, конечно, доверять шуткам поэтов-комиков можно лишь до определенного момента. На самом деле среди авторов дифирамбов для афинских праздников мы находим всех величайших поэтов того времени. Такие имена, как Симонид, Вакхилид, Пиндар, представляли собой абсолютные вершины греческой хоровой лирики. Исполнение их песен во время Великих Дионисий было моментом величайшей торжественности, в который был вовлечен весь город.

Состязания дифирамбических хоров проходили следующим образом. В первый день праздника, после или даже во время большой процессии, вызывались двадцать хоров. Десять, по одному от каждого афинского племени, состояли из παΐδες — юношей до восемнадцати лет; десять других — из ανδρες, то есть зрелых мужчин. Каждый хор состоял из пятидесяти человек: таким образом, в церемонии принимала непосредственное участие тысяча человек, в качестве танцоров и певцов. Но если добавить к этому их семьи, швей, шивших изысканные и пышные костюмы, хормейстеров, обучавших их в течение долгих месяцев репетиций, богатых афинян, которые в качестве спонсоров (хорегов) финансировали представления, то почти весь город был лично вовлечен в дифирамбические состязания. Возвышенной, в соответствии с характерной для греков страстью к соревнованию, была и атмосфера состязаний. Разделенные на две категории, παΐδες и ανδρες (юноши и мужи), хоры боролись за приз, танцуя и распевая тексты, сочиненные великими поэтами, а музыканты дули в авлосы, разновидность кларнета с очень пронзительным, высокочастотным звуком. О том, что главным было коллективное участие, можно судить по тому, что приз, то есть бронзовый треножник, доставался не поэтам, какими бы великими они ни были, а племенам (филам), которые представляли хоры. Победа принадлежала не Симониду или Пиндару, а племени Акамантидов или Эгеидов.

Исполнения дифирамбов долгое время проходили на Агоре, где находилась «орхестра» — место для танцев. Мы должны представить себе грандиозную и захватывающую сцену. Хоры приближаются сквозь толпу, частично в процессии, частично — танцуя по кругу. Перед ними поэт, или солист, у него роль запевалы. Он начинает петь вступление, в котором призывает Диониса, сына Зевса и Семелы, бога веселья и радости. Затем пятьдесят юношей или пятьдесят мужчин рассказывают миф, но не с тревожными и мрачными акцентами, как в трагедиях, а возвеличивая радость и красоту героических сказаний. Песнь дифирамбов, в отличие от сюжетов трагических поэтов, отражает не хрупкость смертных, а величие общества, великолепие полиса. Сохранился, например, дифирам Вакхилида, в котором прославляются юношеские подвиги Тесея и который завершается изображением приближающегося городского героя и гимном великолепию Афин:

В те же годы Пиндар исполнял свои тексты в Великих Дионисиях. И, возможно, именно он сам вел хор на Агору, «пуп святых Афин», одновременно приветствуя двенадцать богов Олимпа, чей алтарь находился рядом с орхестрой:

Даже трагедии и комедии, по сравнению с дифирамбическими хорами, рисковали пройти как незначительные события с точки зрения зрелищности. На костюмы, вознаграждение поэтов и музыкантов, питание и обучение тысячи хористов для дифирамбических состязаний тратилось гораздо больше, чем на драматические представления. Хореги были готовы раскошелиться: для них принести победу племени, чей хор они оплачивали, было весьма престижно. Не случайно даже среди хорегов встречаются великие имена, такие как оратор Демосфен, который впоследствии станет защитником Афин от македонцев. Ради достижения цели — первого приза — находились те, кто был готов на всё. Об этом свидетельствует речь, в которой Демосфен обвиняет своего соперника Мидия — другого хорега, в совершении нескольких нечестивых поступков. Мидий подкупил наставника хора филы Пандионида, которую спонсировал оратор, чтобы провалить представление; кроме того, он прокрался ночью в ювелирную мастерскую, чтобы уничтожить золотой венок и украшенный золотом гиматий, которые Демосфен заказал для участия в торжественной процессии Дионисий (πομπή); наконец, он дал пощечину Демосфену, за что оратор был вынужден обвинить его в применении насилия (ΰβρις).

Но меценатство хорегов не заканчивалось с провозглашением победы. Напротив, после получения первого приза необходимо было воздвигнуть соответствующий памятник, чтобы выставить его перед горожанами на улице Треножников (Триподон). Именно это и делает Лисикрат, сын Лиситида, из дема Цицинны, за победу на Дифирамбических состязаниях с хором мальчиков из филы Акамантидов в 334 году до новой эры. Он поручил скульпторам создать памятник, которым мы можем любоваться и сегодня: ротонду, украшенную коринфскими колоннами, покоящимися на квадратном основании, которое, в свою очередь, когда-то поддерживало бронзовый треножник. Лисикрат должен был выгравировать название победившего племени. Но, как хорег, он имеет привилегию написать рядом с ним свое имя, которое таким образом передается из поколения в поколение.

Феофраст в своих «Характерах», описывая тип скаредного человека (ανελεύθερος), приводит пример того, кто, победив в Великих Дионисиях, «посвящает Дионису деревянную диадему и пишет на ней свое имя»[53]. Лисикрат же, несомненно, не был столь мелочным, учитывая памятник, который дошел до нас. Он мог позволить себе не жалеть средств, поскольку, очевидно, происходил из богатой семьи владельцев рудников. И он сумел создать весьма элегантный памятник. Основание треножника украшено фризом, изображающим историю о Дионисе и пиратах. Это миф, который можно найти в одном из гимнов Гомера. Морские разбойники (λησταί) выследили на берегу элегантно одетого прекрасного юношу. Убедившись, что он сын царя, пираты похищают его с целью получения выкупа. Но на самом деле этот юноша — Дионис, который, как обычно, бродил по Греции инкогнито. Бог наказывает пиратов, превратив их в дельфинов. На фризе памятника Лисикрату изображена именно эта сцена, рядом с другими изображениями Диониса.

^{Деталь фриза памятника Лисикрата}

Однако, возможно, выбор истории о пиратах был не просто восстановлением старого мифа, призванного почтить покровителя Великих Дионисий. Пиратство для афинян не было отнюдь чем-то легендарным. Оно было повседневной проблемой для афинских торговых судов, которые рисковали подвергнуться нападению и разграблению во время каждого морского путешествия. По этой причине, как мы знаем из некоторых надписей, именно в те годы, когда Лисикрат одерживал победу в поединке с племенем Акамантидов, Афины издали указ о серии экспедиций против пиратов. Самыми опасными пиратами в то время считались этруски, и на самом деле афинские корабли, представляя собой в те годы морскую полицию, доходили вплоть до Адриатического побережья, чтобы обеспечить безопасность торговли. Кроме того, из надписи мы знаем, что Лисикрат был назначен командиром триремы (триерархом) в 325–324 годах до новой эры. Возможно, выбирая тему для фриза, он вспомнил и деталь из мифического сказания — в гомеровском гимне пираты, схватившие Диониса, называются «мужи тирренские», именно так греки обычно обозначали этрусков.

И хотя для обычного человека хорегические памятники, возможно, не так прочно ассоциируются с классическим периодом, как Парфенон или Кариатиды, тем не менее памятник Лисикрата вдохновил неоклассические постройки в разных частях света, от Филадельфии до Сиднея — одна из его копий красуется на крыше Капитолия в Нэшвилле, штат Теннесси. Но в самих Афинах присутствие хорегических памятников всё же более заметно, чем кажется на первый взгляд. Например, если вам доведется гулять поздно вечером по улице Дионисиу Ареопагиту, посмотрите вверх, в сторону Акрополя. Вы сразу заметите монументальную нишу, высеченную в скале прямо под Парфеноном, — она освещается всю ночь. Это тоже памятник, посвященный хорегу — Фрасилу, победителю Великих Дионисийских состязаний в 319 году до новой эры. В христианскую эпоху он был преобразован в церковь Пещерной Богородицы (Панагия Спилиотисса). Возможно, свою роль сыграла статуя Диониса, находившаяся внутри ниши. Бог был изображен сидящим на троне и одетым в плащ с широкими складками. Поскольку голова у статуи отсутствовала, возможно, некоторые христиане восприняли ее как фигуру Богоматери. Как бы то ни было, скульптура сейчас находится в Британском музее: она тоже стала частью клада лорда Элгина.

^{Одна из копий памятника Лисикрата установлена на крыше Капитолия в Нэшвилле, штат Теннесси, США}

Должно быть, среди украшений хорегических памятников было немало шедевров. Рядом с памятником Лисикрату был обнаружен мраморный пьедестал с сигнатурой Праксителя, одного из величайших скульпторов всех времен, жившего в IV веке до новой эры. Предполагалось, что на этом пьедестале стояла статуя сатира — одна из самых известных скульптур античности. Павсаний вспоминает, что видел сатира, изваянного Праксителем, во время прогулки по улице Триподон, и рассказывает о нем анекдот. Скульптор был влюблен в прекрасную коринфянку Фрину, которую он также использовал в качестве модели для одного из своих знаменитых и скандальных изображений Афродиты, хранящихся в храме богини в Книдосе. Чтобы выяснить, какую работу Пракситель считал самой ценной, Фрина притворилась, что в его мастерской начался пожар и нужно спешить спасать то, что еще можно спасти. Художник, расстроившись, сказал, что нужно спасать хотя бы две работы: Сатира и еще одну, изображающую Эрота. Тогда Фрина призналась, что солгала, но дерзко заявила Праксителю, что если он действительно ее любит, то должен подарить ей одну из этих двух работ. Так, куртизанка забрала «Эрота», а «Сатир» был выставлен в Афинах на радость путешественникам вроде Павсания.

Великолепная улица Триподон также подверглась разрушительному воздействию времени. Многие из украшавших ее великолепных произведений искусства исчезли. Бронзовые треножники были переплавлены. Почти все памятники пришли в упадок. Но памятник Лисикрату сохранился, хотя его первоначальное назначение было вскоре забыто, а путешественники Нового времени описывают его довольно причудливо. Памятник называют «Фонарем Демосфена» (иногда также «Фонарем Диогена», но, возможно, это второе название относится к другому памятнику, который уже исчез); говорят, что великий оратор уединялся здесь, чтобы попрактиковаться в красноречии. Всё, что осталось, — это смутная и сказочная связь со славой классического прошлого. Даже смысл фриза теперь ускользает от нас — одни видят в нем изображения морских богов, другие убеждены, что это подвиги Геракла. Одними из первых, давших достоверное описание памятника, стали английские дилетанты[54] Джеймс Стюарт и Николас Реветт, изучавшие его во время поездки в Афины в 1751 году. Благодаря их рисункам памятник Лисикрату стал источником вдохновения для архитекторов всего мира.

^{Чарльз Тёрнер. Гравюра по картине Джошуа Рейнольдса «Общество дилетантов». Около 1779 года}

Тем временем на площади Лисикрата многое изменилось. В 1657 году в Афины прибыл французский капуцин Алексис де Соммевер. Он прибыл из пелопоннесского города Нафплион (или, как его тогда называли, Неаполя Румынского), где уже некоторое время исполнял миссионерское служение. Должно быть, де Соммевер был весьма своеобразным персонажем, если судить по странным историям, которые он рассказывал своему духовнику Жюстиньену де Туру. Тот, в свою очередь, изложил их в не менее странной книге под названием Il teatro della Turchia («Театр Турции»), написанной на итальянском языке в Милане в 1681 году. Например, Алексис рассказывает, что во время его пребывания в Нафплионе у турецкой женщины, жены капитана галеры, родилось необычное существо. У него «было два тела, соединенных по спине, четыре ноги, четыре руки, два пола, голова и два лица». Невероятная история почти дословно повторяет рассказ об андрогинах — шаровидных людях, изначальных жителях Земли, совершенных и счастливых существах — в «Пире» Платона. Но в данном случае новорожденный был чудовищен. Оба его лица были обезображены, голос устрашающий. Он только что вылез из материнской утробы и покатился в сторону, закатившись в платяной шкаф. В конце концов акушерке удалось его задушить. Затем тело положили в деревянный ящик и выставили на всеобщее обозрение. Даже отец Алексис, который был другом этой семьи, смог его увидеть.

Алексис рассказал этот анекдот Жюстиньену де Туру, когда тот уже переехал в Афины. В 1664 году султан разрешил капуцинам построить здесь часовню для молитв, как и в Нафплионе. Но миссия стала действительно солидным учреждением несколько лет спустя, в 1668 году, когда Людовик XIV, Король-Солнце, назначил монахов капелланами французского консульства на греческой земле Алексис решил поселиться рядом с «Фонарем Демосфена». Один из его преемников, Симон де Компьен, выкупил у некоего грека право собственности на памятник и прилегающую территорию, чтобы построить там монастырь. Возможно, продавец позже передумал и подал в суд на отца-капуцина, утверждая, что иностранец-католик не может владеть афинским памятником. Османский кади в конце концов принял решение в пользу монахов, но приказал охранять памятник и сделать его доступным для всех посетителей. Так и случилось: древний трофей победы Лисикрата был заключен в стены капуцинского монастыря, но капуцины сохранили его, превратив в читальный зал для путешественников.

^{Симоне Помарди. «Фонарь Демосфена». Гравюра из книги «Путешествие в Грецию Симоне Помарди в 1804, 1805 и 1806 годах». 1820. Рим}

С тех пор и на протяжении полутора веков монастырь капуцинов в Плаке был ориентиром для всех, кто посещал Аттику. Монахи кропотливо собирали информацию о древностях. Почти наверняка именно им мы обязаны первой сохранившейся картой Афин, хранящейся в Национальной библиотеке в Париже, которая послужила образцом для более поздней картографии. Каждый, кто отправлялся в Грецию в те годы, если не гостил в монастыре, то обращался за помощью или хотя бы заходил узнать новости. Среди тех, кто воспользовался гостеприимством монахов, было, конечно же, много французов. В 1672 году отец-иезуит Жак-Поль Бабен консультировался с капуцинами при написании своего отчета об Афинах и получил от них рекомендацию осмотреть памятник Лисикрату, о котором он написал очень образные страницы:

В этом доме, не так давно приобретенном отцами-капуцинами, находится поистине удивительная древность, которая со времен Демосфена сохранилась в целости и сохранности. Все называют ее «фонарем Демосфена», а самые знающие афиняне объяснили мне, что именно в этом месте великий оратор обычно уединялся, после того как ему сбривали бороду и волосы лишь наполовину, чтобы он мог оставаться в уединении, дабы путем размышлений и молчания обрести прекраснейшие философские знания и просветления философии, а также тончайшие приемы красноречия. Этот маяк, или фонарь, представляет собой небольшую башню, полностью из белого мрамора, ныне несколько почерневшую в верхней части из-за дождя и пожаров, уничтоживших соседние здания и залы, где великий оратор имел обыкновение уединяться — ибо я отказываюсь верить, что он всегда был заперт как в тюрьме, в этой маленькой башне, которая чуть выше человека и может вместить только троих. Я думаю, что Демосфен использовал ее как храм, поклонялся там идолам, в честь которых зажигал лампы, которые способствовали почернению мрамора. Возможно, именно поэтому это место называют фонарем. Хотя, возможно, что название также происходит от его формы — эта небольшая башня действительно напоминает фонарь.

«Небольшая мраморная башня, похожая на караульную будку»: так выглядит памятник глазами доктора Якоба Спона, протестантского врача из Лиона, который прибыл в Афины в 1676 году, прихватив с собой английского дворянина Джорджа Уэллера. Спон — человек очень серьезный и наделен замечательным критическим духом. Он пытается развенчать легенды и неточности, сочиненные людьми, которые никогда не были в Афинах, а лишь обменялись несколькими письмами с капуцинами (например, мнительным Жоржем Гийе, с которым Спон впоследствии будет вести жаркую полемику). Его топографические наблюдения и античные описания, основанные на хорошем знании древних текстов и документов, точны и достоверны. Чтение его исследований, опубликованных в 1678 году в книге «Путешествие Спона по Италии, Далмации, Греции и Леванту», по-прежнему поучительно. Хотя в то время его слава была несколько нивелирована публикацией в 1682 году более компактного «Путешествия в Грецию» Уэллера, который присвоил себе некоторые достоинства своего более строгого компаньона.

^{«Французский врач Якоб Спон и англичанин Джордж Уэллер посещают Афины». Гравюра из книги «Путешествие Спона по Италии, Далмации, Греции и Леванту». 1689}

Благодаря этим первым связям и эффективной помощи отцов-капуцинов Афины всё чаще посещали иностранные гости. В 1751 году двери монастыря, на которых красуется «флер-де-лис», геральдическая лилия французской королевской династии, были открыты для художника Джеймса Стюарта и архитектора Николаса Реветта, проводивших исследования для Лондонского общества дилетантов. Полвека спустя они закрылись перед лордом Элгином, который заметил памятник Лисикрата и хотел увезти его в Англию вместе с мраморами Парфенона. Доверенному художнику Лузиери было поручено сделать монахам финансовое предложение. Но капуцины отказались продать «Фонарь Демосфена», и он остался в Афинах. В 1806 году его использовал в качестве своего кабинета Рене де Шатобриан, а вскоре после него — лорд Байрон, который написал в мраморных стенах «Проклятие Минервы», яростное стихотворное обвинение Элгина.

Байрон прибыл в Афины во второй половине дня на Рождество 1809 года. Его сопровождал друг Джон Кэм Хобхаус, который несколько лет спустя опишет атмосферу города в начале XIX века, незадолго до начала национального восстания против османов. В его словах можно уловить предвестие, хотя и неявное, будущего появления массового туризма:

Еще несколько лет назад поездка в Афины считалась делом непростым, сопряженным с трудностями и опасностями. И в те времена, когда каждый авантюрный молодой человек во Франции или Англии считал посещение памятников античного искусства в Италии неотъемлемой и необходимой частью своего образования, лишь немногие бесстрашные художники и ученые отваживались отправиться сюда, чтобы созерцать руины Греции в окружении варваров. Ни один человек, побывавший в этих местах, не может понять, на чем основывались все эти страхи. Однако, похоже, они наконец исчезли — Аттика теперь кишит путешественниками и многие из наших самых любезных соотечественников поднялись на холм Акрополя. Число посетителей увеличилось настолько, что в городе, по предсказанию одного грека, состоявшего у нас на службе, скоро появится постоялый двор — новинка, которой в Афинах еще никогда не было. Еще несколько лет — и Пирей тоже будет наслаждаться всеми удобствами модного термального курорта.

В Афинах Байрон пробыл десять недель. Он жил в квартале Псири, на пересечении современных улиц Агиас Теклас и Папаниколи, в гостях у Тарсии Макри, вдовы английского консула в Афинах. У Тарсии была дочь Тереза, которой Байрон увлекся и посвятил поэму из четырех строф «Афинской девушке» — в ней он воспевал свою любовь к девушке и к городу Афины одновременно. Каждая строфа заканчивается рефреном, на современном греческом языке: Ζωή μου, σάς αγαπώ («Жизнь моя, люблю тебя»). Байрон совершает несколько поездок в Стамбул и на Пелопоннес. Затем он возвращается в Афины один, без верного Хобхауса, но на этот раз останавливается в доме Макри совсем ненадолго. Мать Терезы дает ему понять, что если он хочет остаться, то должен доказать, что у него серьезные намерения, и отвести дочь к алтарю. Байрон, конечно же, сразу съезжает. «Старуха была достаточно безумна, чтобы вообразить, будто я женюсь на ее дочери, — пишет он Хобхаусу 23 августа 1810 года, — но у меня есть развлечения и получше».

И вот, чтобы избежать риска женитьбы, Байрон поселился у капуцинов, где провел едва ли не самые счастливые моменты своей жизни. В письме к своему другу, преподобному Фрэнсису Ходжсону, от 20 января 1811 года он пишет, что находится в самом приятном и уютном месте, в котором когда-либо был в своей жизни: «Я живу в монастыре капуцинов. Передо мной Гимет (гора), позади меня Акрополь, справа от меня храм Зевса, передо мной стадион, слева от меня город. Что ж, сэр, это именно то, что мы называем живописным». Тем временем он подружился с учениками школы капуцинов — тремя католиками и тремя православными. Его связывает с ними беззаботная дружба. Он живет «счастливо, как ребенок», «счастливо и по-детски» в городе, который, как ему кажется, он любит больше всех остальных.

Из его писем можно составить впечатление о радостях той «фантастической зимы» 1811 года. Ужины с настоятелем монастыря, османским губернатором Афин и муфтием Фив, в конце которых все четверо обедающих сползали под стол, танцевальные вечера и эротические похождения, но также ученые беседы с проезжавшими мимо иностранными любителями античности и археологами. Байрон, который был отличным пловцом, часто ходил купаться в Пирей. Или на мыс Сунион, где, нависая над морем, возвышается храм Посейдона, который теперь обязательно посещают все туристы. Байрон прославил это место в нескольких строках своего стихотворения The Isles of Greece («Острова Греции»):

Имя Байрона выгравировано очень четкими буквами на одной из колонн на мысе Сунион. Но сомнительно, что оно было процарапано рукой самого поэта, причем именно в те годы, когда он сожалел о жестоком обращении, которому лорд Элгин подверг мраморы Парфенона, — скорее всего, это сувенир, оставленный кем-то из его преданных читателей.

^{Подпись лорда Байрона на одной из колонн храма Посейдона на мысе Сунион}

Однако давайте откроем скобку, посвященную мысу Сунион, месту, которое при всей своей очевидной красоте порождало стереотипные и меланхоличные страницы поздних эпигонов байронического романтизма (солнце, приветствующее колонны перед погружением в море, голос волн, разбивающихся о скалы, и так далее). Оставив в стороне эти банальности, которыми и сегодня питается воображение массового туризма, упомянем странный опыт сэра Артура Конан Дойла, автора Шерлока Холмса, пережитый им в 1907 году. Пересекая палубу корабля, на котором они путешествовали, английский писатель и его жена вглядывались в прозрачные воды Эгейского моря вокруг мыса.

Они ясно разглядели «существо, которое, насколько известно, никогда не было описано наукой. Это был точно молодой ихтиозавр, около четырех футов длиной [чуть больше метра], со стройной шеей, хвостом и четырьмя боковыми плавниками правильной формы»[56]. Однако больше никто из путешественников не видел этого морского монстра, который, возможно, пять лет спустя вдохновил Конан Дойла на создание романа «Затерянный мир», основанного на идее, что доисторические животные могли где-то выжить после их вымирания. По мнению более рациональных людей, существо, которое видел писатель, было тюленем-монахом. Но нам больше нравится верить, что это был кетос (κήτος), одно из тех мифических чудовищ, которые обитают в священном море Посейдона.

Сегодня от монастыря капуцинов на площади Лисикрата не осталось и следа. Он был разрушен во время боев за независимость Греции в 1827 году. Однако за полтора века своей жизни он оставил след в истории не только Плаки, но и всех Афин. Поначалу монахи вызывали недоверие у местного населения: православным грекам не нравилась высокомерная активность римских католиков. Но затем капуцинам, похоже, удалось завоевать доверие афинян, сохранить хорошие отношения с местной знатью и упрочить репутацию своей школы. Возможно, это просто легенда, но в их монастыре была одна из первых заводных кукол, глаза которой открывались и закрывались сами по себе — чудо-кукла притягивала всех детей города, которые умоляли своих матерей отвести их в монастырь, чтобы посмотреть на нее. Правда, один из приоров монастыря по имени Франсуа в 1818 году привез в Афины культуру томатов. Сначала их выращивали как декоративное растение, а затем они стали ключевым ингредиентом местной кухни. По всей видимости, даже греческим салатом, который сегодня подают во всех туристических тавернах, мы обязаны монахам-капуцинам с площади Лисикрата.

В течение нескольких лет руины монастыря служили обрамлением памятнику Лисикрату. Затем французские археологи расчистили их, и древняя эдикула в коринфском стиле одиноко стояла в самом центре площади, единственный свидетель многих давно минувших событий. Вокруг нее в XIX веке выросли неоклассические дома. Если вы сегодня, например, пойдете по улице Триподон и продолжите путь до улицы Лисиу, то увидите великолепные, недавно отреставрированные дома. То же самое можно сказать и о параллельной улице Кирристу, которая ведет к Римской Агоре. Первоначально Плака (так сегодня называется весь район у подножия Акрополя) совпадала с этим лабиринтом узких улочек, ответвляющихся от памятника Лисикрату. О том, откуда взялось название Плака, до сих пор ведутся споры. Некоторые ссылаются на плиту из полированного мрамора (по-гречески πλάκα), которая когда-то находилась на перекрестке улиц Феспидос и Триподон. Другое связывают его с албанским слово plakia — «старуха», которое якобы было народным названием района: присутствие албанских общин (арванитов) в Афинах действительно засвидетельствовано со Средних веков. Плака впервые упоминается в 1678 году в «Путешествии» доктора Спона.

О том, что представляет собою Плака сегодня, знает каждый, кто хоть раз побывал в Афинах. Обычно ее несправедливо считают приманкой для туристов, там в сувенирных лавках продаются гипсовые Афины, жестяные Зевсы и пластиковые доспехи гоплитов. Однако в других отношениях Плака — место, полное красивых уголков. И, возможно, попытка взглянуть на нее через призму уже исчезнувших мест позволяет увидеть ее другими глазами. В этом смысле площадь Лисикрата — отличная точка обзора. Не только из-за воспоминаний о монастыре капуцинов и призраков Шатобриана и Байрона, которые всё еще витают в воздухе (одна из улиц, ведущих от площади, посвящена Байрону). В одном из уголков этого района когда-то находилось еще одно исчезнувшее место, которое, возможно, помнят пожилые жители Афин: Театр теней (театр Скион). Это форма представления пришла в Грецию с Востока, по дорогам Османской империи, и чем-то напоминала китайский театр теней. На белый брезент проецировались силуэты фигурок, которые изначально были сделаны из верблюжьей шкуры, а позже из картона. Каждой фигуркой с шарнирными конечностями управляли умелые руки, как у сицилийских кукловодов. Как и в кукольном театре, в театре теней также разыгрываются истории, в которых участвуют несколько типичных персонажей.

Бесспорный герой «Театра теней» — Карагиозис — очень бедный и вечно голодный, но хитрый и находчивый грек. Этакий левантийский Пульчинелла, способный на любые проделки и умеющий выкрутиться из любой ситуации. Имея жену и троих детей на иждивении, Карагиозис постоянно ищет способ свести концы с концами. Он не бунтарь, но и не испытывает благоговейного страха перед властью. Его обычный собеседник — турецкий визирь или паша, который часто обращается к хитроумному греку за помощью в решении разных проблем, а тот нередко над ним подшучивает. Вокруг него — другие второстепенные и очень стереотипные персонажи: еврей Соломон, богатый, скупой и боязливый; Сиор Дионисиос, родом с Закинфа (которым владела Венеция), говорящий с итальянским акцентом и излишне жеманный; Барбагиоргос — старик горец; Везиропула — прекрасная дочь визиря. Подвиги Карагиозиса иногда граничат со сказкой и мифологией, герой сражается с драконами и чудовищами, порой бок о бок с Александром Македонским.

^{Главный герой современного театра теней в Греции — весельчак Карагиозис, греческий вариант Петрушки, Панча или Пульчинеллы}

Карагиозис — это греческая версия турецкого Карагёза, который, по свидетельству Эвлии Челеби, развлекал даже султанов Высокой Порты. Согласно одной из легенд, первое представление театра теней при османском дворе состоялось в 1517 году: султан Селим I устроил силуэтное шоу в честь завоевания Египта и разыграл повешение мамлюкского султана Египта Туман-бая II. Помимо легенд, известно, что Карагёз, чье имя означает «Черные глаза», был очень популярным персонажем среди турок в XVII веке, хотя его изображения иногда считались аморальными и чересчур скабрезными. Именно в XIX веке этот персонаж начал распространяться и в греческой версии, завоевав в итоге Афины. Газеты конца XIX века свидетельствуют об огромной популярности Карагиозиса, ставшего частью национальных традиций. И, возможно, чтобы освободить его от турецкого происхождения и вернуть ему греческий характер, люди стали отдавать предпочтение театру теней как прямому наследнику ритуальных действий, которые совершались во время Элевсинских мистерий.

Силуэт Карагиозиса словно намекал на древние истины о высших сущностях, открывавшиеся посвященным через символические образы и загадочные жесты.

Публике, пришедшей посмотреть на приключения Карагиозиса в Театр Скион на площади Лисикрата, не было до этого дела. Театром руководил Йоргос Харидемос, который начал работать кукольником в 1942 году, когда ему было всего 18 лет. В те годы, когда Афины были оккупированы немцами, а люди умирали на улицах от голода, Харидемос разыгрывал в одном из центральных городских кафе причудливые истории Карагиозиса. И в другой драматический момент греческой истории, в 1969 году, когда в стране царила диктатура полковников, Харидемос открыл свой театр на 150 мест на площади Лисикрата. Его закрыли в 1987 году, заменив рестораном — нужно было увеличить количество столиков и мест для туристов. Гиоргос Харидемос умер в 1996 году. Его младший брат, Сотирис, открыл в районе Тесейон музей, посвященный Карагиозису и его товарищам. Но у древнего «Фонаря Демосфена» сохранилась лишь память о театре Скион. И всё же каждый раз, когда мы проходим мимо, несмотря на туристические группы, бутики и бары, кажется, мы всё еще видим их, идущих рука об руку по старой площади Лисикрата — отца Алексиса, лорда Байрона и Харидемоса. Три размытых силуэта, словно тени на белом холсте.

Этот холм хранит память о многих злодеяниях. Но это также место, где апостол Павел возвестил афинянам имя истинного Бога. Странное место этот Ареопаг. Сегодня на его камнях, расположенных на полпути между Агорой и Акрополем, расположились туристы. Снизу видно, как их силуэты колышутся, словно призраки, на вершине этой скучной, лысоватой горы, на фоне аттического неба. Но на этом холме, превратившемся в туристическую достопримечательность, в своей каменистой наготе напоминающем лунный пейзаж, когда-то располагался самый знаменитый суд древнего мира — суд, который, как в мифах, так и в реальности, выносил приговор за кровавые преступления.

«Аресов холм» — так переводится Άρειος πάγος. Как обычно, миф истолковывает происхождение названия. Так, рассказывали, что Аглавра, дочь Кекропса, соединилась с богом Аресом, и от этого союза родилась Алкиппа. Повзрослев, она имела неосторожность повстречать на своем пути юношу, рожденного от другого божества. Этот Геллиротий, сын Посейдона, попытался обесчестить Алкиппу. Но Арес поймал его на месте преступления и убил. Морской бог потребовал справедливости для своего сына и попросил богов Олимпа посадить Ареса под арест за убийство. Действие сюжета разворачивается на холме перед Акрополем. Найденная на остове Парос эпиграфическая хроника эллинистического периода, известная как «Паросский мрамор» (лат. Marmor Parium)[57], дает нам точную дату этого судебного процесса, который, как утверждается, произошел в 1531 году до новой эры. А Павсаний указывает нам место, где произошло изнасилование и убийство — у подножия Акрополя, рядом с источником, который позже стал частью святилища Асклепия. Мы знаем, что в конце концов Арес был оправдан. Но с тех пор и навсегда этот маленький холм стал носить его имя и был местом, где судили за кровавые преступления.

^{Ареопаг, или холм Ареса, где собирался совет старейшин-архонтов, обладавший властью решать все вопросы политической жизни Афин}

_{Совет получил в народе то же название, что и холм, на котором проходили его заседания, — ареопаг.}

Так гласит миф о происхождении (αίτιον), рассказанный различными мифографами и учеными более поздних времен, но уже настолько хорошо известный в V веке до новой эры Еврипиду, что тот ссылается на него как на очевидный факт. Афинская традиция, однако, знала и другие случаи мифологических приговоров на Ареопаге. Так, например, на этом холме Кефал предстал перед судом за то, что убил Прокриду волшебным копьем Миноса. По его «делу» был вынесен приговор об изгнании. Павсаний в «Описании Эллады» рассказывает, что Кефал нашел убежище в Фивах. Только его потомки в десятом колене — Халкин и Дайт — смогли вернуться в Афины. Во время паломничества в Дельфы они попросили Аполлона о милости вернуться. Пифия ответила, как обычно, туманным прорицанием: Халкин и Дайт могут вернуться в Аттику, но, после того как, увидев «движущуюся по земле триеру», поставят на этом месте храм в его честь. Затем Павсаний рассказывает, что они увидели совсем не корабль, а, как ни странно, дракона, «спешно уходившего в свою нору». Тем не менее они решили построить на том месте святилище Аполлона Дафнийского. Святилище находилось на дороге в Элефсис, где сегодня стоит монастырь Дафни. Ионические колонны языческого храма были использованы при возведении христианского здания. Одна из них, украшающая крышу здания, сохранилась до наших дней. Остальные были вывезены лордом Элгином, и их можно увидеть в Британском музее.

Другой мифологический случай убийства, рассмотренный на Ареопаге, касается одного из самых эксцентричных персонажей греческой мифологии — Дедала, первого и величайшего из всех художников, мастера, спроектировавшего Критский лабиринт и умевшего также ваять волшебные статуи, способные двигаться и говорить. Дедал родился в Афинах, но бежал из города, чтобы избежать наказания за убийство, в котором он был виновен. Необычную историю этого преступления пересказывает, в частности, Аполлодор. У Дедала был ученик — его племянник Талос, сын его сестры Пердики. В какой-то момент он понял, что ученик вскоре сможет превзойти его в искусстве. Юноша, например, смастерил пилу из челюсти змеи и распилил с ее помощью тонкое дерево. Ему были приписаны и другие гениальные изобретения, например циркуль. Дедал, одолеваемый завистью, столкнул Талоса с Акрополя.

^{Византийский монастырь Дафни основан в VI веке на месте святилища Аполлона Дафнийского, разоренного готами в 395 году}

Странная история. Но это безумное преступление в какой-то мере помогло наделить фигуру мастера необыкновенным ореолом. Тот, кто умел создавать оживающие и двигающиеся статуи, не мог быть заурядным, таким, как все. Требовалась какая-нибудь отличительная характеристика, хотя бы клеймо преступника, подобно тому, как хромота отличала божественного Гефеста. То место, где разбился насмерть Талос, рядом с театром Диониса, показывали путешественникам еще во времена Павсания.

Дедал был осужден Ареопагом за убийство и бежал на Крит. Там Минос принял его при дворе, и в его жизни началась новая глава, которая закончилась тем, что по версии Аполлодора, творца заподозрили в помощи Тесею, убившему Минотавра. Минос запер его в Лабиринте, который сам же Делал и построил. Но изобретательный мастер смастерил крылья из воска и поднялся в небо вместе со своим сыном Икаром. Мы знаем, чем это закончилось, — Икар слишком близко подлетел к солнцу, его крылья расплавились, и он утонул в море.

Но самым печально известным мифологическим процессом из тех, что проводились на холме Ареса, стал тот, где обвиняемым выступал Орест. Эта история столь же древняя, сколь и знаменитая. Уже Гомер в «Одиссее» упоминает ее несколько раз. Хотя канонической версией мифа является та, которая была поставлена Эсхилом в его «Орестее» на сцене театра Диониса в 458 году до новой эры. Нет необходимости подробно пересказывать эту историю. Изначально это была одна из «Ност» (Νόστοι) — тревожных и скорбных историй возвращения ахейских героев с Троянской войны[58]. Агамемнон, командующий греческой армией, избежав опасностей и бурь, возвращается на родину. Но он не знает, что в его отсутствие жена Клитемнестра предала его вместе с вероломным Эгистом и уже замышляет убийство. Как только царь вступает в свой город, жена принимает его, притворяясь, что рада, а затем закалывает его во время купания (или, по словам Гомера, во время пира, «как быка убивают при яслях»[59]). Мстить за отца предстоит Оресту, который в момент злодеяния был еще ребенком. По наущению бога Аполлона он вонзит свой меч в грудь матери. Но его убийственный поступок обречет его на преследование Эриниями — богинями кровной мести, к которым взывала кровь Клитемнестры.

^{Вильям Бугро. «Орест, преследуемый Эриниями». 1862. Музей искусств Крайслера, Норфолк, США}

Эсхиловская «Орестея» — это трилогия. Третья пьеса после «Агамемнона» и «Хоэфор» под названием «Эвмениды» — как раз та самая, в которой Эринии требуют осудить Ореста в суде Ареопага. Эта сцена, написанная Эсхилом, реалистична, и иногда кажется, что это подражание уголовным процессам в Афинах его эпохи. Разве что мы находимся в мифологической и почти сказочной обстановке. И обвинители, и защитники — боги: как Эринии, требующие осуждения Ореста, так и защищающий его Аполлон. Председательствует на суде, где присутствуют афинские граждане, сама богиня Афина, которая в конце концов, выслушав стороны, своим решающим голосом выносит оправдательный приговор Оресту. После долгих упрашиваний со стороны богини разъяренные Эринии сменят гнев на милость и окажут свою защиту городу, превратившись в Эвменид (Милостивых). Святилище этих божеств действительно существовало рядом с Ареопагом, хотя сегодня от него не осталось и следа. О том, что их окружала аура боязливого почтения, свидетельствует то, как их называли афиняне, — Σεμναι Θεάι, «Почтенные богини». Хотя Павсаний утверждает, что в их статуях не было ничего «страшного» (φοβερόν), в отличие от ужасающего облика, которым Эриний наделил Эсхил[60].

Не счесть многообразных сценических постановок трилогии Эсхила, этого Kunstwerk der Kunstwerke (нем. «мастерского из мастерских произведений»), как назвал ее Иоганн Вольфганг Гёте[61]. Конечно, в момент первой постановки в 458 году до новой эры у публики еще были живы воспоминания о драматических событиях, произошедших всего тремя годами ранее. Действительно, в 461 году до новой эры Ареопаг стал главным предметом спора в афинской политике. По античной традиции суд состоял из бывших архонтов, которые, в свою очередь, выбирались только из самых зажиточных слоев населения. По сути, это был суд аристократов, который, помимо решения обычных судебных дел, осуществлял своеобразный контроль над всеми афинскими учреждениями. Город находился на пути к демократии. А органы, представлявшие собой стержень демократии (δημοκρατία — «народное собрание»): Буле и коллегия из десяти стратегов, избираемых всем населением, — всё еще находились под опекой аристократического суда Ареопага.

Поэтому в 461 году до новой эры наиболее радикальные демократы решили, что настало время для институциональной реформы, направленной на ограничение полномочий Ареопага. Суд больше не должен был контролировать общественную жизнь, ограничившись делами о кровавых преступлениях. Все остальные полномочия были бы переданы экклесии, Буле и народному суду[62].

Инициатором этой реформы и предводителем партии демоса (προστάτες του δήμου — «защитник демоса», как его называют сегодня) был Эфиальт, к которому присоединился еще молодой Перикл. Политическое противостояние было долгим — демократы привлекли к суду множество «ареопагитов», обвиненных в коррупции и злоупотреблениях, но оппозиция олигархов оставалась непоколебимой. В конце концов Эфиальт однажды ночью был убит на одной из афинских улиц. Вероятно, он заплатил жизнью за свой проект реформ. Смерть Эфиальта — одно из тех политических убийств, которым, как позднее убийству Джона Фицджеральда Кеннеди, суждено навечно остаться окутанными тайной.

Но в этом случае, однако, имя виновного известно. Авторитетный источник, Аристотель («Конституция афинян»), сообщает нам его: убийцу звали Аристодиком, он был чужаком из Танагры, города в Беотии. Но даже если принять это указание за чистую монету, мы можем задать себе тот же вопрос, который многие задавали Ли Харви Освальду, убийце Кеннеди: действовал ли Аристодик в одиночку? Было ли это убийство кем-то организовано? Не подослал ли его кто-нибудь? Плутарх («Сравнительные жизнеописания. Перикл») не сомневается: зачинщики были, и это были враги демократии, противники реформы Ареопага, поскольку Эфиальта боялись из-за его «неумолимости». Но сам Плутарх упомянул и другую версию убийства, которую сам же сразу поспешил опровергнуть: якобы Эфиальта вероломно убили не олигархи, а его друг Перикл, такой же демократ, из ревности и зависти к его славе.

Конечно, сложно реконструировать факты на расстоянии двух с половиной тысячелетий, да еще при наличии столь противоречивых свидетельств. И, конечно, увидев Ареопаг, изображенный на сцене театра Диониса, зрители не могли не вспомнить о кровавом деле Эфиальта, убитого всего за несколько лет до этого. История, вызванная в памяти Эсхилом, относилась к далеким мифологическим временам. И хотя действующими лицами были божества Олимпа и подземного мира, афиняне, сидевшие на деревянных ступенях у подножия Акрополя, понимали, что речь идет и о них самих. Что именно имел в виду автор трагедии, не очень понятно. На протяжении веков люди пытались понять, был ли Эсхил на стороне Эфиальта и Перикла, или же он выступал вместе с олигархами против реформы Ареопага. Прославляют ли «Эвмениды» древний аристократический институт, чья атавистическая и неприкосновенная сакральность превозносится, или же, наоборот, Эсхил, поставив на сцене процесс против убийцы Ореста, подтверждает, что Ареопаг должен заниматься только кровавыми преступлениями?

Следует смириться с тем фактом, что ответ на этот вопрос невозможен. Эсхил, участник Марафонской битвы, был не из тех, кто боялся высказать свое мнение. Скорее всего, он выразил его с предельной ясностью, возможно, взяв слово в собрании. Но вряд ли он использовал столь сложный механизм постановки трагедии, чтобы вновь подтвердить свою позицию три года спустя, в зашифрованном виде, с намеками и аллюзиями. Поэт-комик мог посредством хора говорить напрямую с публикой, высказывать свое мнение даже по весьма актуальным вопросам. Трагик же, смешивая миф и современность, Олимп и Ареопаг, приключения мифологических героев и события в полисе, вел публику более неопределенным и сложным путем, стремясь не столько сформировать у зрителей политическое мнение, сколько вызвать эмоции φόβος и έλεος — страха и сострадания, о которых говорит Аристотель.

С другой стороны, Орест, будучи пелопоннесцем по происхождению, не был чужд афинской традиции. Эсхил был не единственным и, возможно, даже не первым, кто привел печальную историю Ореста к завершению в Афинах. Спустя несколько десятилетий после постановки «Орестеи» другой трагический поэт, Еврипид, дополнил трилогию Эсхила своеобразным послесловием, написав трагедию «Ифигения в Тавриде». В ней рассказывается о том, как Ифигения, дочь Агамемнона, спаслась от руки своего отца, который хотел принести ее в жертву богине Артемиде в Авлиде, чтобы греческая рать могла отправиться в благоприятное плавание к Трое. Артемида подменила Ифигению ланью и умчала ее на облаке на Крымский полуостров на Черном море, который греки называли Тавридой. Здесь несчастная дочь Агамемнона была посвящена в жрицы Артемиды — в ее обязанности входило приносить в жертву всех чужеземцев, которых море заносило в Тавриду.

Орест, в свою очередь, как рассказывает Еврипид, прибывает в Тавриду по наущению оракула Аполлона. Приговор Ареопага не положил конец его мучениям. Некоторые Эринии отказались превращаться в Эвменид и продолжали преследовать его. Но Аполлон из святилища в Дельфах дал ему совет — похитить в Тавриде деревянную статую Артемиды и привезти ее в Афины, — так он освободится от всех своих горестей. Однако на берегу Ореста похищают пастухи из племени тавров и отправляют к жрице Ифигении для жертвоприношения. Ни Орест, ни Ифигения не узнают друг друга, не знают, что они брат и сестра, и оба уверены, что другой мертв. Но в соответствии с театральным и романтическим замыслом, который Еврипид впервые раскрыл во всех его нюансах, двое снова встречаются, и драма движется к весьма очевидному счастливому финалу.

Ифигении и Оресту удается бежать из Тавриды с помощью богини Афины, которая направляет их туда, где каждого ждет своя судьба. Судьба Ореста более мрачна и непонятна. Ему был посвящен ритуал в Галах (Голы), демосе в Аттике — каждый год жрец подносил нож к сердцу жертвы, заставляя пролиться несколько капель крови «для вида», в вечной имитации человеческого жертвоприношения или убийства, в котором кровавая история двух главных героев преображается и укрощается. Ифигения же будет посвящена богине Артемиде как жрица храма и Бравроне, также расположенном недалеко от Афин. Здесь она будет жить до последнего дня и, наконец, будет похоронена, и в дар ей будут приноситься одежды женщин, скончавшихся при родах.

^{Жертвоприношение Ифигении. Фреска из Помпеев. 45–79 годы. Национальный археологический музей, Неаполь}

Часто говорят, что Еврипид выдумал все эти истории, так же как Эсхил придумал суд Ореста перед Ареопагом. Но перед публикой, собравшейся в театре, актеры рассказывают о ритуалах и институтах, хорошо знакомых афинянам. В Бравроне проводился праздник, посвященный Артемиде, на котором девочки исполняли ритуальные танцы в костюмах, окрашенных в цвет медвежьих шкур. Этих девочек называли «медведицами» — вероятно, это был посвященный Артемиде ритуал, который знаменовал переход от статуса девочки к статусу женщины. Девственница Ифигения была персонажем, в котором афинские девы (παρθένοι) могли увидеть отражение своей судьбы. Более того, существовала традиция, согласно которой Ифигения считалась дочерью не Агамемнона и Клитемнестры, а Тесея и Елены. И в жертву ее приносили не в Авлиде, как считали многие, а именно в Бравроне.

^{Артемида перед семьей, которая пришла к богине с животным для жертвоприношения. Вотивный мраморный рельеф. Середина IV века до н. э. Археологический музей Бравроны}

Это, вероятно, очень древние афинские традиции. То же самое, по-видимому, относится и к странной истории, которую Еврипид постоянно пересказывает в «Ифигении в Тавриде». Орест рассказывает сестре, что, когда он прибыл на процесс на Ареопаг, его никто не пригласил за общий стол — выпить из общего сосуда-кратера, поскольку он был запятнан матереубийством. Поэтому он вынужден был пить из отдельного кубка в одиночестве и безмолвии. Но с тех пор, добавил он, афиняне отмечают его прибытие праздником вина, на котором пьют в одиночестве («С тех самых пор и празднует народ / Священный день „Вместительного кубка“»). Мы знаем, что во время дионисийского праздника Анфестерий наступал момент, когда каждый человек пил из отдельной чаши[63]. Может показаться странным, что этот момент одинокой грусти на дионисийском празднике заканчивался обильным возлиянием нового вина. Но следует помнить, что Анфестерии были неоднозначным праздником — они включали в себя не только радостное, пьяное веселье, но и празднование в буквальном смысле Хеллоуина — «дня мертвых», когда, как считалось, души умерших поднимались из подземного мира. Анфестерии также были праздником, на котором афинские девушки, раскачиваясь на качелях, воспроизводили повешение Эригоны. Согласно хронике «Паросский мрамор», Эригона на самом деле была дочерью Эгиста, убитого Орестом вместе с его возлюбленной Клитемнестрой. Говорят, что она сама обвинила Ореста перед судом Ареопага в убийстве матери, а после вынесения оправдательного приговора повесилась.

Вокруг города Афины вращается целый рой утраченных мифов, от которых остались лишь скудные упоминания. Возможно, как утверждают некоторые, Еврипид сам придумал связь между ритуалом одиноких возлияний и историей Ореста. Но гораздо вероятнее, что они принадлежат к традиционному своду афинских легенд, где уже давно фигурировало имя Ореста. Орест в буквальном переводе означает «горец» (др.-греч. Όρέστης). Если, с одной стороны, он царевич, сын Агамемнона и наследник династии Атридов (Пелопидов), то с другой — кровожадный и жестокий человек, убийца и матереубийца. В 414 году до новой эры, через несколько десятилетий после постановки «Орестеи», Аристофан ставит пародийную комедию «Птицы», полную каламбуров, в которой рассказывается утопическая и фантастическая история о строительстве царства меж небом и землей. В некий момент хор поет странные слова:

Есть еще страна на свете,Мглой объятая глубокой,Край без ламп и фонарей.Целый день там смертный можетПировать с богами рядом,Но когда настанет ночь,То уже небезопасноТам с героями встречаться.Если встретишь в темнотеДостославного Ореста,То окажешься избитымИ раздетым догола[64].

В более ранней комедии «Ахарняне» Аристофан рассказывает о разбойнике по имени Орест, ночном хищнике, который бродит «пьяным» (μεθύων) и «безумным» (μαινόμενος) по улицам и нападает на несчастных людей, которые ему попадаются на пути[65].

Есть матереубийца Орест, любитель выпить на дионисийском и погребальном празднике — Анфестериях. Есть и другой Орест, убийца и ночной разбойник, о котором рассказывает Аристофан. Древние комментаторы утверждали, что это другой Орест, некий зловещий афинянин, а не убийца — сын Агамемнона. Однако Аристофан называет своего разбойника «героем», «пьяным» и «безумным». Эти черты составляют визитную карточку сына Агамемнона, который как раз и является героем, дионисийским пьяницей (в Анфестериях) и переходит из-за преследования Эриний в мир безумия и бреда (психические расстройства Ореста хорошо представлены Еврипидом в другой трагедии под названием «Орест»). Сын, который смело и по справедливости отомстил за отца, словно живет с собственным тревожным двойником — свирепым, ночным разбойником, который нападает на людей с бесчеловечной жестокостью.

Более того, в «Орестее» Эсхила у сына Агамемнона также есть темная сторона. Орест выходит на сцену, вызывая Гермеса, бога, который сопровождает людей в загробный мир, Гермеса, которого поэт прямо определяет как «подземного» и «ночного». Более того, когда его мать Клитемнестра увидела во сне змею, которая прильнула к ее груди и сосет кровь, Орест заявляет, что он и есть та змея — именно он высосет кровь матери, вскормившей его молоком. Такая характеристика делает его очень похожим на преследующих его Эриний — инфернальных ночных демонов, которых Эсхил характеризует как пьющих и сосущих кровь. Между Орестом и Эриниями, кажется, существует скопление народных, мифических и фольклорных историй, на основе которых трагические поэты с высшим артистизмом разыгрывают пьесы в театре Диониса.

Эпизод процесса над Орестом подтверждает литературную репутацию Ареопага как сурового и непоколебимого суда. В знаменитой торжественной речи богини Афины перед присяжными в «Эвменидах» Эсхила Аресов холм упоминается как место, где разбили лагерь легендарные амазонки (обычно отождествляемое с Пниксом):

Так слушайте устав мой, люди Аттики.Сегодня в первый раз о крови пролитойИдет здесь тяжба. У сынов ЭгеевыхДа будет неподкупен этот суд вовекНа этом холме. Амазонки некогдаЗдесь лагерем стояли, на войну придяС Тезеем. Город здесь высокобашенныйОни воздвигли возле старой крепости,Аресу посвятив его. Отсюда-тоИ прозвище Ареопаг, Аресов холм.Пусть днем и ночью холм внушает гражданамПочтение и родственный почтениюСтрах пред виною. Пусть не будет новшествомУстав мой осквернен: прозрачный ключ взмутивПритоком грязным, свежей не испить воды.Пускай безвластья избегают гражданеИ самовластья. И еще советуюНе изгонять из города священный страх:Кто из людей земных без страха праведен?Ревнуя о стыде и благочестии,Спасительный оплот стране и городуВы обретете. Нет ему подобногоНигде — ни в Скифских землях, ни в Пелоповых.Пусть неподкупный, верный справедливости,Достопочтенный, бдительною стражеюНад городом уснувшим этот суд стоит[66].

Многое можно было бы сказать об этих стихах, о призыве к отказу как от безвластья (анархии), так и от самовластья (деспотизма), о важности «священного страха» (δεινόν) как регулирующего элемента жизни полиса. Тем не менее, исходя из этой торжественной речи Эсхила, можно понять, почему слово «ареопагит» в более позднюю эпоху, например в византийском словаре X века, известном под названием Суда[67], обрело особое значение: «Ареопагиты — персоны с печальным видом, торжественные и молчаливые».

Но в это время на Аресовом холме произошло еще одно эпохальное событие. Апостол Павел взошел на Ареопаг, чтобы проповедовать афинянам слово Христово. Об этом событии повествует знаменитый отрывок из «Деяний апостолов». Прибыв в Афины, Павел был взволнован, увидев город, полный идолов. На Агоре он останавливается и заговаривает с каждым встречным, пытаясь объяснить смысл новой религии. Философы-стоики и эпикурейцы действуют ему на нервы. Они принимают его за одного из многочисленных проповедников экзотических божеств (ξένων δαιμόνιων) — суесловов и шарлатанов, к проповедям которых афиняне за века уже привыкли. Но в конце концов они пригласили его встать посреди Ареопага и попросили объяснить, что именно представляет собою это новое учение.

Как отмечается с иронией в «Деяниях апостолов», излюбленным времяпрепровождением афинян было узнавать последние новости от любого встречного. Тогда Павел обратился к толпе со своей знаменитой речью о «неведомом Боге» (άγνώστως θεός), которую сегодня туристы могут прочитать на Ареопаге, воспроизведенную на бронзовой плите:

Афиняне! По всему вижу я, что вы как бы особенно набожны. Ибо, проходя и осматривая ваши святыни, я нашел и жертвенник, на котором написано «неведомому Богу». Сего-то, Которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам.

(Деян. 17:22–23.)

«Деяния» сообщают нам, что проповедь Павла тогда мало кем была воспринята. В то же время можно сказать, что она имела оглушительный успех. Когда апостол начал говорить о воскресении мертвых, афиняне отнеслись к нему с иррациональной снисходительностью: «Об этом послушаем тебя в другое время». Одним из тех, кто услышал эту благую весть, был некий Дионисий — он был членом Ареопага, за что и получил прозвище Ареопагит. Он стал первым епископом Афин, а затем мучеником и святым покровителем города. Его преданность Деве Марии была хорошо известна, и вскоре его чествовали в Парфеноне, который он превратил в церковь. Нотарию Никколо да Мартони явилось нацарапанное на столбе этого храма изображение креста, которое, как утверждалось, было вырезано рукой самого Дионисия. Этот знак, согласно преданию, был начертан в день распятия Христа, когда, предупрежденный землетрясением, Ареопагит узрел, что Сын Божий должен быть предан смерти.

^{Бронзовая табличка с текстом проповеди апостола Павла на Ареопаге}

Говорили, что Дионисию была дарована привилегия перенестись в Иерусалим на облаке вместе со всеми апостолами, чтобы присутствовать при Успении Богоматери (Κοίμηση της Θεοτόκου), когда Дева Мария преставилась от земного тела, а ее душа была передана ангелам (событие, которое в католической традиции соответствует, хотя и с существенными богословскими различиями, Вознесению Девы Марии). До нас дошел ряд неоплатонических мистических трактатов, приписываемых Дионисию Ареопагиту, которым суждено было оказать большое влияние и на западную средневековую культуру поскольку в IX веке они были переведены на латынь. Сегодня его именем названа улица недалеко от Акрополя. Благодаря полулегендарному Дионисию, уже на заре христианской эры Аресов холм перестал ассоциироваться только с памятью матереубийцы Ореста. К этому времени он уже принадлежал тому святому, который еще до своего обращения по божественному озарению выгравировал Крест Христов на колоннах храма Афины Парфенос.

^{Иконописец Тзортзи (Зорзис) Фука. Фреска «Мучение св. Дионисия Ареопагита». 1547. Афон, монастырь Дионисиат}

В наши дни арка Адриана отделяет хаотичное движение по широкому проспекту Василиссис Амалиас от узких улочек Плаки. Но еще две тысячи лет назад она играла роль пограничного камня, о чем свидетельствует надпись, которую император приказал выбить на архитраве арки. На одной стороне, обращенной к Плаке, было написано: «Это Афины, древний город Тесея». На другой — «Это город не Тесея, а Адриана». Таким образом, триумфальная арка, построенная в 131–132 годах новой эры, ознаменовала начало новой эпохи. На смену древнему герою-основателю Тесею пришел новый основатель, «испанец» Адриан, который изменил Афины, построив другой город — с храмами и внушительными дворцами. Император воспылал тотальной страстью к древнегреческой цивилизации. Страстью, которая вылилась не только в желание подражать величию прошлого, но и в утопию его возрождения.

^{Роберт Сейер. «Арка Тесея или Одеон Адриана в Афинах». 1759}

_{Над древней дорогой, ведущей от Акрополя к храму Зевса Олимпийского, в 131–132 годах н. э. была возведена двухъярусная триумфальная арка в честь римского императора Адриана, чтобы украсить новый район Афин, носивший его имя, — Адрианополис.}

Адриан вовсе не был меланхоличным интеллектуалом, каким его изобразила в вымышленной биографии Маргерит Юрсенар[68]. Напротив, древние описывали его деспотичным и капризным, жестоким и кровожадным. И сложно понять, сколько в той любви, которую Адриан питал к Афинам, было личного отношения, а сколько — пропагандистского замысла. Но на самом деле, если абстрагироваться от Акрополя и Тесейона, то все, что осталось от древних Афин, — это скорее руины римского города, чем греческого. И прежде всего в этом заслуга Адриана. Храм Зевса Олимпийского, Одеон Герода Аттика, Римская Агора со всеми ее памятниками, библиотека Пантеноса и библиотека самого Адриана, памятник Филопаппу на одноименном холме — все эти здания, которые и сегодня ярко выделяются в городском ландшафте, напоминают о римском господстве.

Адриан был не первым римлянином, кто увлекся Афинами. Мы все знаем, что, когда Греция была завоевана римлянами, она, в свою очередь, покорила их своей культурой, превосходящей римскую: «Graecia capta ferum victorem cepit» (лат. «плененная Греция взяла в плен дикого победителя»), — так гласит знаменитый стих Горация. Но эпитет ferum неслучаен — римляне были «дикарями», потому что были более примитивными, чем греки, но они также были «свирепыми», потому что поступили с Грецией жестоко и свирепо. Разграбление Коринфа в 146 году до новой эры, дело рук консула Луция Муммия[69], стало притчей во языцех. Афинам тоже пришлось терпеть feritas римлян, пока у них не возникла неудачная идея встать на сторону Митридата — в 86 году до новой эры. Тогда Сулла захватил и разграбил город.

С момента осады прошло всего семь лет, когда в Афины прибыл Цицерон. Одна из целей его путешествия — оказаться как можно дальше от Суллы, который жил в Риме и недолюбливал его. Но вторая цель — паломничество в город, который, по словам самого Цицерона, был «отечеством всех наук»[70]. Ближайший друг оратора, Тит Помпоний, которому тот адресовал множество ставших известными писем, также носил прозвище Аттик, поскольку долгое время жил в Афинах. Цицерон пробыл там всего шесть месяцев. Он прошел посвящение в Элевсинские мистерии — благодаря которым, как он пишет в De legibus («О законах»), «человек познаёт истоки жизни и учится не только жить с радостью, но и умирать с надеждой на лучшее»[71].

Больше он ничего не мог рассказать — элевсинский храм был тайным, и откровения о высшем смысле существования и потусторонних блаженствах были запрещены для непосвященных. Но в Афинах, городе, где, как он вспоминает, зародились риторика и философия, Цицерон посвятил себя прежде всего учебе. Великие школы прошлого — Академия Платона, Лицей Аристотеля, Сад Эпикура, стоа Зенона — всё еще были живы, хотя и менялись со временем. И всё же Афины долгое время оставались тем местом, куда отправлялись сыновья римских аристократов, чтобы получить образование: domicilium studiorum (лат. «отечество всех наук»), по определению Цицерона.

Однако у города был большой талант вставать не на ту сторону. Выступив на стороне Митридата против Суллы, он поддержал Помпея против Цезаря. Цезарь, победив своего соперника, не разрушил Афины, а лишь унизил их своей пресловутой clementia[72]. Афинским послам, пришедшим просить аудиенции, он сказал, согласно Аппиану: «Сколько раз вас, которые сами себя губите, еще спасет слава ваших предков?»[73] Короче говоря, он пощадил их только из уважения к их предкам, сражавшимся при Марафоне и Саламине полтысячелетия назад. Кассий Дион повторяет фразу Цезаря еще более точно: «Вы спасаетесь лишь благодаря мертвым». Но афиняне, очевидно, не усвоили этот урок. После мартовских ид в 44 году до новой эры они встретили убийц Цезаря с большой торжественностью. В честь Брута и Кассия были воздвигнуты статуи — Афины приветствовали их как новых тираноубийц, достойных стоять рядом с Гармодием и Аристогитом, которые в свое время освободили город от тирана Гиппарха, сына Писистрата. Но затем с тем же пылом они приветствовали Марка Антония, прославляя его как «нового Диониса», пронеся его в процессии к театру…[74]

В очередной раз излишний энтузиазм афинян оказался неуместным. Марк Антоний был разбит Октавианом, будущим Августом, в битве у мыса Акций и покончил с собой в Александрии. Можно понять, почему новому правителю Рима не очень нравились афиняне, — они сначала выступали против его приемного отца Цезаря, а затем встали на сторону его смертельного врага Марка Антония. В свою очередь, граждане Афин с недоверием отнеслись к своему новому повелителю. Когда после победы над Антонием Октавиан поднялся на Акрополь, он обнаружил, что статуя Афины Полиады «повернулась на Запад и извергла кровь» (была запачкана кровью), как будто она хотела выплюнуть ее против Рима (Кассий Дион). Но вскоре афиняне примирились с реальностью и стали чествовать Августа. Они даже прославили его друга и соратника Марка Випсания Агриппу статуей, от которой остался колоссальный мраморный постамент прямоугольной формы, который до сих пор стоит на Акрополе рядом с Пропилеями на противоположной стороне от храма Афины Ники.

^{Постамент памятника Агриппе на Акрополе}

^{Башня ветров, или Часы Андроника Кирриста}

_{Снаружи башни находились солнечные часы, а внутри — часы водяные (клепсидра). Рельефы каждой стороны изображают восемь ветров, их символы и названия.}

Август почтил память своего приемного отца, завершив проект Юлия Цезаря по строительству новой Агоры. Монументальные входные ворота с аркой, датируемые примерно 10 годом до новой эры, видны до сих пор. На территории нового рынка была также возведена элегантная Башня ветров, названная так потому, что была украшена барельефами с аллегорическими изображениями главных ветров, но на самом деле представлявшая собой водяные часы, созданные архитектором и астрономом Андроником Кирристом (Андроником из Кирра, города в Сирии) на несколько десятилетий раньше. Таким образом, римские Афины начали почти буквально дублировать греческие Афины. Древняя рыночная площадь, которую часто посещал Сократ, не была заброшена, но и ее тоже коснулась рука римлян. Однако теперь с ней конкурировала другая, более современная Агора (ныне называется «Агора Цезаря и Августа», или «Римская Агора»). В центре ее находилась площадь, мощенная мрамором, а по четырем сторонам — лавки. Однако, чтобы появились императоры, которые с преданным восхищением относились к Афинам, нужно было дождаться следующих десятилетий. Нерон, например, был императором-эллинофилом — первым после Августа он посетил Грецию и даже участвовал в Олимпийских играх. Но он никогда не был в Афинах, чему древние предлагают довольно причудливые объяснения Нерон, как и Орест, убил свою мать, Агриппину, и был убежден, что его преследуют фурии, по крайней мере, согласно Светонию («Жизнь Нерона»). Именно поэтому он не прошел ритуала посвящения в Элевсинские мистерии, к которым по древней традиции не допускались кощунники и преступники, в отличие от Августа, который участвовал в мистериях дважды. И, возможно, по той же причине он даже не ступил в центр Афин, где до сих пор стоит святилище Эриний.

Хотя Афины всё больше теряли свое политическое значение, они тем не менее оставались важным культурным центром.

^{Библиотека Пантеноса, согласно найденной дарственной надписи, принадлежала римлянину Титу Флавию Пантеносу, построена около 100 года и передана в дар Афинам}

Прославленное имя и авторитет славных традиций продолжают привлекать студентов и ученых со всего Средиземноморья. Возникают новые библиотеки, не сравнимые по величию с Александрийской, но тем не менее свидетельствующие о живом интересе к литературе. До сих пор видны руины библиотеки, построенной около 100 года новой эры, при императоре Траяне, греком, который также был римским гражданином — Титом Флавием Пантеносом, ведущей фигурой в Афинах того времени, философом и политиком, занимавшим пост архонта в 102 году. Библиотека находилась рядом со стоей Аттала, у дороги с колоннадой, соединявшей Древнюю Агору с новым римским рынком. Это было большое здание, с четырех сторон окруженное портиками, на которые выходили залы, где хранились папирусные свитки (в библиотеке их было около семнадцати тысяч) и залы для занятий. В других помещениях, выходящих на улицу, располагались мастерские и лавки. В надписи, прославляющей строительство здания, посвященного богине Афине и императору Траяну, Пантенос называет себя «служителем философских муз». Но еще более интересна другая надпись, также на греческом языке, которая содержит первый дошедший до нас распорядок работы библиотеки. Были определены часы работы: «с первого часа до шестого», то есть с шести утра до полудня. Также добавлено предостережение:

«Ни одна книга не покинет библиотеку, потому что мы поклялись». Очевидно, нередко случалось, что какой-нибудь посетитель уходил со свитком папируса, спрятанным под тогой.

На месте библиотеки в V веке новой эры была построена церковь, от которой сохранились фрагменты мозаичного пола, украшенного цветочными мотивами. Некоторые важные артефакты из библиотеки Пантеноса до сих пор можно найти в музее Агоры. Например, две статуи вооруженных женщин на портике перед входом в музей, которые часто остаются незамеченными. Сейчас у обеих фигур отсутствуют головы. Если смотреть на них издалека, то они могут показаться амазонками. Но, подойдя ближе, можно обнаружить, что это олицетворения двух поэм Гомера — «Илиады» и «Одиссеи». На нагруднике последней выгравированы фигуры, напоминающие о приключениях Одиссея: циклоп Полифем, три сирены, Эол, повелитель ветров, и ужасное чудовище Сцилла, охранявшая Мессинский пролив. Другая статуя, более крупная и массивная, не имеет изображений, позволяющих идентифицировать ее. Но предполагается, что это «Илиада» — надпись, обнаруженная неподалеку в 1953 году, неопровержимо доказывает существование статуи, аллегорически изображающей эту поэму. То, что обе эпические поэмы представлены в виде женских фигур, может показаться странным. На первый взгляд, и «Илиада», и «Одиссея» превозносят мужской героизм — прославленную силу Ахилла в первом случае, хитрость и жестокость Одиссея — во втором. Однако греки воспринимали две фигуры как женские персонажи и, возможно, считали их дочерьми Гомера. Подобная образность имеет смысл не только на основании грамматического рода («Илиада» и «Одиссея» — существительные женского рода в греческом языке), но и потому, что при ближайшем рассмотрении роль женщин, от Елены до Пенелопы, от Фетиды до Навсикаи, от Андромахи до Цирцеи, в обеих поэмах отнюдь не второстепенна.

^{Скульптуры «Одиссеи» и «Илиады» у стои Аттала в Афинах}

Адриан также приказал построить собственную библиотеку, впечатляющие коринфские колонны которой до сих пор сохранились на краю Римской Агоры, недалеко от площади Монастираки. Это было величественное здание, залы и сады которого служили также культурным центром и местом отдыха афинян. Это один из подарков императора городу, призванный ознаменовать переход от древнего полиса Тесея к более современному Адрианополю (так, согласно Historia Augusta («Истории Августа»), сборнику императорских биографий, должна была быть переименована обновленная часть Афин). Когда Адриан впервые прибыл в Афины (в 112–113 годах новой эры), ему было тридцать шесть лет и он еще не был императором. Его восшествие на престол состоялось 11 августа 117 года новой эры, его предшественник Траян усыновил его уже на смертном одре. Процедура усыновления была весьма поспешна, и многим показалась подозрительной и достигнутой в результате придворных интриг. Семь лет спустя, в 124 году, Адриан тоже решил пройти посвящение в Элевсинские мистерии. Жрице (иерофанту), которой выпала честь сопровождать императора на пути посвящения, была воздвигнута праздничная статуя: в посвятительной надписи женщина хвасталась тем, что провела по пути к просветлению «господина обширных земель и неисчерпаемого моря, правителя бесконечного числа смертных, осыпавшего несметными богатствами все города и в особенности — славный город Кекропса». Для римского императора представить себя греком было не только делом личного вкуса: это означало связать себя с традицией царствования, восходящей к Александру Македонскому и характеризующей государя как фигуру, наделенную как абсолютной властью, так и божественной инвеститурой. Став архонтом Афин, Адриан возвысил себя.

^{Храм Зевса Олимпийского в Афинах на фоне Акрополя}

Император также завершил строительство величественного храма Зевса Олимпийского, который оставался недостроенным более полувека. Работы были начаты еще Писистратом в VI веке до новой эры. Затем они продолжались очень медленно. Наконец, Адриан завершил этот бесконечный недострой. По случаю открытия храма состоялось грандиозное торжество, на котором присутствовали подданные и почитатели со всего греческого мира. Освященная статуя самого императора стояла рядом с колоссальной статуей Зевса из золота и слоновой кости (в Парфеноне изображение Адриана уже соседствовало с изображением Афины). Огромные колонны храма высотой семнадцать метров, установленные посреди широкого, открытого пространства, до сих пор стоят на пересечении оживленных афинских проспектов. До 1870 года на архитраве находилось небольшое странное здание — что-то вроде каменной хижины неясного предназначения. Возможно, это был военный наблюдательный пункт, построенный в Средние века. Но вскоре распространилась легенда, что это была келья стилита (столпника), одного из тех христианских аскетов, которые имели привычку проводить свою жизнь, стоя на столбе (стилосе), чтобы славить Бога, быть ближе к небу и дальше от земных вещей. О столпнике в храме Зевса упоминает, например, в своих путевых дневниках Рене де Шатобриан. Но более века спустя Патрик Ли Фермор всё еще пишет об этом в письме 1948 года своей тогдашней возлюбленной Джоан Рейнер: «Я знал одну очень старую афинскую даму, отец которой был еще жив, когда монах-столпник жил на вершине одной из колонн храма Зевса Олимпийского». Некоторые даже считают, что первым стилитом был Николя де ла Рош, член рода бургундских герцогов, правивших Афинами в Средние века. Однако сегодня маленькой кельи, посаженной над колоннами, больше не существует — она видна лишь на некоторых старых фотографиях Афин.

Кто знает, о чем думал Адриан, этот новый Тесей, «властитель бесконечного числа смертных», когда смотрел на древний полис, который он радикально преобразил, сделав его еще более монументальным и грандиозным, чем прежде. Трудно проникнуть в душу столь загадочного человека, которого историк Аврелий Виктор эффектно назвал «многоликим». Император меланхолического нрава, описанный Маргерит Юрсенар, поэт, воспевающий в изящных стихах судьбу души («Animula vagula blandula…»[75]), плохо вяжется с донесенным до нас многими историками образом самодержца, который свирепствовал по отношению к тем, кто его затмевал или противостоял ему (например, против евреев, к которым он относился с откровенной жестокостью): «зависть ко всем, кто выделялся в какой-нибудь области, стала для многих причиной немилости, а для многих других — и погибели. Ибо, желая всех превосходить во всём, он питал ненависть к тем, кто в чем-либо достигал превосходства», — пишет о нем Кассий Дион. В Афинах Адриану, безусловно, удалось преуспеть. В том числе благодаря кругу культурных и влиятельных друзей, таких как Гай Юлий Антиох Эпифан Филопапп, который, начиная с самого своего имени, демонстрировал свою двойную сущность, греческую и римскую — консул в Риме и архонт в Афинах, мог похвастаться царским происхождением. Он был потомком правителей Коммагены, небольшого эллинистического государства на берегах Евфрата. Его прозвище (Филопаппос, то есть «любящий своего деда») было получено благодаря преданности, которую он питал к своему деду Антиоху IV, последнему царю Коммагены. Филопапп принадлежал к узкому кругу приближенных к императорскому дому, а также был другом Плутарха, утонченного писателя и дельфийского жреца[76]. Он умер в 116 году новой эры, за год до того, как Адриан сменил Траяна.

Сегодня в Афинах сохранились руины большого надгробного памятника Филопаппу, расположенного на вершине холма, названного в честь царевича Коммагенского царства. Этот мавзолей, расположенный напротив Акрополя в конце тропинки, пробирающейся сквозь деревья, по-прежнему возвышается над городом, хотя и был изуродован за многие века — некоторые камни были использованы для строительства ступеней минарета в мечети Акрополя. Однако в самом начале пути на холм Филопаппа стоит взглянуть на церковь Святого Димитрия Лумбардиариса (или святого Димитрия Бомбардира). Это современная реконструкция византийской церкви IX века. Уникальное название церкви связано с легендой, относящейся к годам турецкого владычества. 26 октября 1656 года (в канун праздника святого Димитрия) османский комендант крепости Акрополь Юсуф якобы отдал приказ выстрелить из пушки по церкви во время литургии. Но прежде чем пушка успела сделать выстрел, в Пропилеи ударила молния и испепелила Юсуфа.

^{Церковь Святого Димитрия Бомбардира (Агиос Димитриос Лумбардиарис) у подножия холма Филопаппа}

_{При строительстве этой небольшой базилики в IX веке были использованы древние античные колонны.}

^{Амфитеатр, известный как Одеон Герода Аттика}

Другим другом Адриана, хотя и гораздо моложе его, был Ирод (Герод), прозванный Аттиком, потому что он родился в деме Марафон. Литератор, философ и лектор, он был наставником и учителем риторики у императора Марка Аврелия. Он также был одним из богатейших людей своего времени, владельцем великолепных вилл по всей Греции. Одна из них, украшенная прекрасными мозаиками, была обнаружена всего несколько десятилетий назад в горах Аркадии. В Афинах его имя связано прежде всего с монументальным Одеоном, возвышающимся на склонах Акрополя, где и в наше время проводятся театральные представления и концерты. Герод Аттик построил его в память о своей жене Аннии Регилле, умершей в 160 году новой эры. Этот жест можно было бы считать трогательным свидетельством супружеской любви, если бы не одна далеко не маловажная деталь, — возможно, Аннию убил он сам. По крайней мере, именно с таким обвинением Герода привлекли к суду. Говорили, что он приказал одному из своих вольноотпущенников, Алкимедону, избивать свою жену, которая была на восьмом месяце беременности, до тех пор, пока она не умрет. Брат Региллы привлек его к суду за этот поступок. Суд проходил в Риме, и в итоге Герод Аттик был оправдан. Однако, поскольку он был известен как человек, склонный к насилию, и даже обвинялся в жестоком обращении со своими вольноотпущенниками, обвинение в уксорициде (убийстве жены) осталось пятном на его репутации. И, возможно, строительство Одеона было скорее эффектным способом отвести от себя подозрения в причастности к преступлению, чем данью уважения жене.

С куда более искренней сердечной привязанностью Герод почтил память Вибуллия Полидевка, своего ученика и фаворита, умершего еще мальчиком. В Национальном археологическом музее в Афинах хранится стела, найденная на вилле Герода Аттика в Аркадии, где подросток изображен обнаженным, рядом с конем и змеей. Эти детали указывают на его превращение в героя. Аттик наполнит Грецию гермами[77] и памятниками, посвященными Полидевку. На них он прикажет выгравировать надписи, содержащие самые страшные проклятия в адрес тех, кто осмелится не почитать эти святыни. Древние авторы с некоторым упреком отмечают слишком эмоциональную и преувеличенную реакцию Аттика на смерть мальчика. Но у этих отношений был прецедент — отношения между Адрианом и Антиноем. Это были отношения между пожилым мужчиной и подростком, по образцу древнегреческой педерастии. Как и Полидевк, Антиной умер преждевременно — он, по-видимому, утонул ночью в Ниле, во время путешествия по Египту в компании императора. Это было 24 октября 130 года, Антиною было всего двадцать лет. Горе Адриана было огромным: этот человек, которого так часто изображают жестоким и безжалостным, «рыдал как девица». Чтобы утешиться, он построил город Антинополь и распространил по всей империи статуи юноши в блеске его эфебической красоты — одна из лучших, мраморный бюст необыкновенной работы, до сих пор хранится в Национальном археологическом музее в Афинах, недалеко от стелы Полидевка. Однако и здесь трудно отделить любовную страсть от пропагандистского замысла — безусловно, когда Антиноя сравнивали с Ганимедом, виночерпием Олимпа, Адриан тем самым фактически возводился в ранг Зевса.

^{Портретный бюст Антиноя. 130–138 годы. Национальный археологический музей, Афины}

При Адриане и Героде Аттике Афины, казалось, вновь обрели свое великолепие. В 167 году новой эры, во время Панафиней, восхваление города было поручено одному из самых известных риторов того времени, настоящей звезде среди лекторов — Элию Аристиду. Его Παναθηναϊκός λόγος («Похвала Афинам», «Панафинейская речь») словно нажимает на все клавиши хвалебного подобострастия. Она упоминает о волнующем экстазе, охватывающем прибывающих в Афины по морю, через Киклады или Спорады, — острова, которые являются для города тем, чем «монументальные порталы являются для королевских дворцов»:

Нелегко описать удовлетворение, радость, очарование, охватывающие приезжающих в Афины, будь то торговцы, ремесленники или путешественники на отдыхе. […] Душа заранее очищается, возвышается и возвеличивается, готовясь к видению Афин, как адепт готовится к священным таинствам. Глазам открывается свет, что ярче любого другого света […]: зрелище, предстающее предстает перед нами, напоминает радостный сон, и такие красоты окружают корабль со всех сторон и сопровождают его по мере приближения к Аттике, что возникает ощущение, будто ты не высаживаешься на берег, а исполняешь последнее движение какого-то танца.

Затем Элий Аристид крылатыми фразами прославляет плодородие своей земли, величие гор, чудесное «бракосочетание» земли и моря, случившееся в Аттике. Он восхваляет древнюю историю города, благословленного богами, его филантропию, его щедрость в приеме просителей, его вклад в прогресс человечества. Он подробно воспевает славные деяния афинян во время персидских войн. Но наивысшего расцвета Афины, по его мнению, достигли под римским владычеством:

«Их состояние таково, что вряд ли кто стал бы просить променять нынешнюю их судьбу на древнюю». Сегодня, заключает ритор, город воплощает в себе всю красоту и совершенство — это «Акрополь Греции».

Конечно, не стоит воспринимать такие похвалы буквально — сам хвалебный жанр склонен к преувеличениям. Точно так же не стоит наивно верить и в противоположную риторическую стилистику, которая изображает Афины как город, пришедший в упадок и уже не соответствующий своей древней славе. Как мы читаем, например, несколько столетий спустя в письме Синезия Киренского к своему брату: «В Афинах теперь не осталось ничего заслуживающего почитания, кроме славных названий! […] Афины, некогда бывшие пристанищем мудрых, ныне славятся лишь искусством приготовления меда». И это правда — Синезий пишет около 400 года. Много воды утекло с тех пор в реках Аттики. Времена великолепия Адриана давно прошли. Город уже пережил разрушения, принесенные варварами, начиная с нашествия герулов в 267 году, в то время как культ Зевса и Афины уступал место новой религии Христа. Синезий нашел афинские философские школы значительно уступающими александрийским, где он учился неоплатоническому учению у великой Гипатии, которой оставался предан всю свою жизнь. К странным парадоксам неспокойного мира поздней античности относится то, что Синезий впоследствии был назначен епископом, а Гипатия погибла, разорванная на части толпой христианских фанатиков.

Несколькими десятилетиями ранее два блестящих молодых человека, чьи судьбы кардинально разошлись впоследствии, вместе изучали философию в Афинах. Одному, Юлиану, представителю династии великого Константина, суждено было стать императором — во время своего правления он пытался восстановить языческие культы, да так, что вошел в историю с унизительным прозвищем Отступник, которое давали тем, кто отрекался от истинной веры. А другой, Григорий, родившийся в Назианзе (Ναζιανζός), небольшом городке в Каппадокии, стал отцом Церкви: он первый святой, чьи мощи были помещены в Ватикане рядом с мощами апостола Петра. Противостояние, перешедшее впоследствии в столкновение между этими двумя людьми, получившими образование в Афинах, характеризует один их важнейших узловых моментов в сложной метаморфозе античной культуры на рубеже между язычеством и христианством. Григорий и Юлиан учились в одних и тех же школах, были воспитаны в одной и той же культуре и читали одни и те же книги. Но в итоге они оказались «по разные стороны баррикад». Ораторские выступления Григория против Юлиана очень жестки. Он говорит, что с самого начала, когда познакомился с ним в Афинах, знал, что этот мальчик из рода Константина, всегда беспокойный, возбужденный, не способный стоять на месте больше минуты, с «нетвердой шеей»[78], станет позором для Римской империи.

Но величие Григория раскрылось прежде всего в конфликте с другими врагами, во многом разделявшими его убеждения — это были его более фанатичные собратья, христиане, которые хотели уничтожить языческие храмы и книги, те самые, которые подожгли храм Сераписа в Александрии и убили Гипатию, вырвав ей глаза. Григорий уверен в одном — и в этом с ним солидарен другой афинский студент, другой святой и отец Церкви, Василий Кесарийский — христиане должны изучать Гомера, Еврипида, Платона, потому что в этих текстах есть глубокие мысли о человеческом состоянии и тайне божественного, есть искры истины, которые нельзя игнорировать. Однако следует помнить, что все эти будущие святые и императоры поначалу были лишь юными учениками. Именно в «Надгробном слове Василию Великому» Григорий с ностальгией вспоминает афинские годы. Он вспоминает страсти и жизнелюбие студентов философских школ. Он помнит, как каждого нового студента подвергали насмешкам, вели его в торжественной и шутливой процессии по Агоре, под крики, вопли и угрозы, а затем бросали в бассейн общественной бани. Несмотря на эти грубые студенческие выходки, о которых свидетельствуют и другие авторы того времени, Григорий в «Надгробном слове» с меланхолией вспоминает момент, когда он готовился покинуть Афины: «Настал день отъезда, и, как обыкновенно при отъездах, начались прощальные речи, проводы, упрашивания остаться, рыдания, объятия, слезы. А никому и ничто не бывает так прискорбно, как Афинским совоспитанникам расставаться с Афинами и друг с другом».

Это были странные и судорожные времена. Эпохальный конфликт между язычеством и христианством, через который прошли жизни этих необычных людей, остается сложным предметом для понимания, слишком много в нем различных нюансов. Иногда хочется отвлечься от исторических описаний и обратиться к страницам, пусть и вымышленным, великих писателей. Например, к страницам Генрика Ибсена, который в своей, возможно, не самой известной пьесе «Цезарь и Галилей» (1873) по-своему реконструирует отношения между Юлианом, Григорием и Василием. Эти же отношения исследуются столетие спустя в необыкновенном романе Гора Видала «Юлиан» — романе, в котором великий американский писатель с почти медиумической способностью, но также и с тонкой иронией описывает эту борьбу между умирающей религией и торжествующей верой. Кто победит, мы все знаем. В 529 году император Юстиниан издал указ о закрытии всех языческих философских школ. Это был конец эпохи, закат многовековой традиции.

За столетие до эдикта Юстиниана, около 430 года, неоплатонический философ Прокл, один из последних великих учителей Академии, основанной когда-то Платоном, увидел странный сон. Прокл жил недалеко от Акрополя, в доме, следы которого, как полагают археологи, они нашли — некоторые артефакты сейчас выставлены в Новом музее Акрополя. Биограф Марин в своем жизнеописании Прокла («Прокл, или О счастье») сообщает, что философ «был люб» «самой Афине, богине — покровительнице мудрости…» Доказала это воочию и сама богиня: когда изваяние ее, поставленное в Парфеноне, было похищено теми, кто касается и неприкосновенного, то философу явилась во сне женщина прекрасного вида и возвестила ему скорее готовить дом: «Владычице Афин, — сказала она, — угодно остаться при тебе». Сон Прокла символизировал конец целого мира. Богиня Афина теперь могла обитать лишь тайно в сердцах отдельных людей. Дни ее величественного культа, грандиозные процессии, статуи из золота и слоновой кости, торжественные песнопения и подношение священного пеплоса — со всем этим было покончено. И город Тесея, и город Адриана теперь принадлежали прошлому. Афины склонились перед новой Парфенос, Девой Марией.

Святой свет распространяется по улицам Афин. Он озаряет ночь бесчисленными всполохами, освещающими лики святых, вспыхивающие в полумраке церквей. Среди этого сияния появляется Богоматерь, прижимающая к своей щеке Младенца, согласно одной из древнейших византийских иконографий. Из темноты в римских доспехах появляются Георгий на коне и святой Фанурий, помогающий обрести утерянное. Апостолы и пророки стоят бок о бок с суровыми лицами. На улицах Афин верующие со свечами в руках готовятся к ночной литургии Страстной субботы, Μεγάλο Σάββατο, как ее называют в Греции, когда священники поют древний тропарь Воскресения Χριστός άνέστη — Χριστός άνέστη έκ νεκρών, θανάτω θάνατον πατήσας, καί τοϊς έν τοϊς μνήμασι, ζωήν χαρισάμενος! («Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ, и сущим во гробех живот даровав».)

Этот ритуал повторяется каждый год во время празднования Пасхи. Святой свет или Благодатный огонь ('Άγιο Φως) — это пламя, которое чудесным образом снисходит в храме Гроба Господня в Иерусалиме и затем доставляется в Грецию, чтобы верующие могли зажечь от него свечи и отпраздновать Пасху. Еще несколько лет назад он доставлялся на кораблях, однако с 1988 года путешествует по воздуху — военным или гражданским рейсом. После приземления в аэропорту «Элефтериос Венизелос» первой остановкой Благодатного огня становится подворье храма Гроба Господня (Μετόχι του Παναγίου Τάφου) — восхитительная маленькая церковь, наполовину скрытая среди неоклассических домов Плаки, украшенная портиком с колоннадой и окруженная небольшим садом.

^{Благодатный огонь приносят сначала в церковь Святых Бессребреников в Плаке (подворье храма Гроба Господня в Греции)}

Изначально она была частью женского монастыря, от которого до сих пор сохранились некоторые кельи. Позднее монастырь был разрушен во время венецианской осады в 1687 году, а в 1760 году здание было куплено архимандритом Варфоломеем, экзархом Гроба Господня в Афинах. Так была построена нынешняя церковь, которая, таким образом, является относительно новым сооружением, хотя кое-где можно увидеть старый мрамор, повторно использованный в строительстве или разбросанный по саду. Говорят также, что в церкви когда-то были похоронены несколько императоров из династии Палеологов. Однако ритуал, который проводится здесь в Страстную субботу, уходит корнями в глубь веков, к истокам христианства и в византийскую эпоху.

Церемония Благодатного огня особенно важна для православных верующих. Настолько, что в 2008 году в Иерусалиме между армянскими и греческими священниками вспыхнула яростная драка из-за того, кто первым имеет право зажечь свечи от чудесного пламени, сходящего в храме Гроба Господня[79]. В ход пошли удары кулаками, свечами и кадильницами. Полиции и даже израильской армии пришлось вмешаться, чтобы разнять ссорящихся священников. Этот обряд очень древний и достоверно засвидетельствован еще в 865 году, когда в нем принял участие франкский монах Бернар Мудрый[80] и упомянул в своем рассказе о путешествии в Святую землю. Однако не все были так уверены в том, что чудесное пламя могло появиться из гробницы Христа само по себе, без помощи человеческих рук. В 1009 году халиф Аль-Хаким осудил мнимое чудо Благодатного огня как мошенничество. В 1238 году ему вторил папа Григорий IX, который с такой же суровостью осудил «лжечудо».

Следует помнить, что с 1054 года между Церквями Востока и Запада возник раскол, связанный с текстом Символа веры. Нам, возможно, трудно понять суть вопроса, разделившего христиан на католиков и православных: спорили о том, исходит ли Святой Дух «от Отца и Сына», ex Patre Filioque, как утверждали латиняне, или только «от Отца», согласно догматам православной веры, установленным на Никейском и Константинопольском соборах. В результате богословского спора, который не просто является спором о формулировках, но имеет глубокий смысл, в который было бы слишком долго вдаваться (мы отсылаем вас к познавательным страницам, написанным на эту тему еще в IX веке ученым патриархом Фотием), между Римом и Византией, латинским и греческим миром пролегла трещина. Раскол еще более углубился в 1204 году, когда западные крестоносцы, финансируемые и подстегиваемые дожем Венеции, завоевали Константинополь. Венеция, завоевав Константинополь, захватила в качестве трофеев сокровища Византийской империи. Сегодня даже те, кто мало знает о богословии и истории, попадая на православную литургию с ее торжественной атмосферой и древними песнопениями, которые остаются неизменными на протяжении веков, сразу понимают, насколько велика разница между этими двумя мирами.

Но споры вокруг Благодатного огня не ограничиваются богословскими кругами. В 1826 году Адамантиос Кораис, греческий ученый филолог, переехавший в Париж, написал целое эссе, в котором осудил псевдочудо Благодатного огня как злоупотребление народным легковерием. Кораис питался идеалами Просвещения и Французской революции, и его светский дух до сих пор жив в Греции наряду с силой религиозных традиций. Как правило, когда Благодатный огонь прибывает в афинский аэропорт, его встречают с почестями, приличествующими главам государств: солдаты выстраиваются в шеренгу, чтобы отдать честь, армейский оркестр исполняет национальный гимн, президентская гвардия эвзонов сопровождает делегатов к подворью Гроба Господня, развевается греческий флаг, а министры произносят речи. Некоторые левые депутаты отмечают, что подобная церемония больше подходит для теократического государства, чем для светской республики. Возможно, в ответ на их протесты в последние годы всё упростилось и стало менее торжественным: глава государства более не приветствует Благодатный огонь, когда тот приземляется в аэропорту.

Но оставляя за каждым право верить или не верить в чудеса, можно с уверенностью сказать, что прибытие Благодатного огня в Афины и его путешествие по улицам города под праздничный звон колоколов по-прежнему сохраняет свое очарование. Пасхальная ночь, освещенная свечами верующих, может стать хорошей возможностью познакомиться с афинскими церквями. Не для того, чтобы посетить их, ведь в эту ночь пробиться через толпы людей очень сложно, а для того, чтобы проникнуться праздничной атмосферой и на мгновение представить себя в византийском прошлом города. Многое из этого прошлого было утрачено в ходе градостроительной революции времен короля Оттона, которая стерла с карты Афин десятки церквей. Но то, что осталось, тем не менее восхищает. Даже если порой оно остается незамеченным, подавленное громоздким присутствием древних Афин или задушенное современными Афинами. Символом этого несколько плачевного состояния византийских Афин может стать небольшая церковь Агия Динами.

Если вы будете проезжать мимо перекрестка улиц Митрополеос и Пентелис в центре города, то сразу заметите ее — это крошечная часовня, встроенная под колонны большого бетонного здания. Во время восстания против турок священники использовали ее для приготовления взрывчатки, которую раздавали повстанцам, а сейчас она визуально раздавлена близлежащими домами, построенными во время непомерного строительного бума 1960-х годов.

^{Небольшая сводчатая базилика Агия Динами, построенная в XVI веке, полностью окружена современными зданиями}

Однако на самом деле Агия Динами — относительно недавняя церковь, построенная в XVI веке, когда Афины уже были владением Османской империи. Чтобы погрузиться в то, что сохранилось от подлинно византийских Афин, нужно пройти несколько сотен метров и добраться до улицы Эрму. Здесь находится одна из самых красивых и старых церквей Афин, строительство которой датируется X веком. Она посвящена Введению во храм Пресвятой Богородицы, но все знают ее как Капникарею (Καπνικαρέα). Странное название, происхождение которого вызывает вопросы. Наиболее вероятная гипотеза заключается в том, что здание было построено на деньги, пожертвованные богатым афинянином, который был сборщиком так называемого подымного налога, Καπνικός φόρος — своего рода семейного налога того времени. Но церковь также иногда называют Камучарея — от названия роскошной византийской ткани с вышивкой «камуча», которая производилась в близлежащих мастерских и украшала икону Девы Марии.

^{Византийская церковь Панагия Капникарея построена около 1050 года}

_{Одну из старейших православных церквей греческой столицы в 1834 году чуть было не снесли, когда баварский архитектор Леон фон Клеце, рисуя план новой греческой столицы, захотел спрямить улицу Эрму.}

Капникарея представляет собой затерянный мир византийских Афин. По преданию, она была построена на месте еще более древней церкви, возведенной в начале V века афинянкой Евдокией, вышедшей замуж за императора Феодосия II. Красавица, дочь языческого философа, афинского софиста Леонтия, талантливая поэтесса с блестящим образованием, Евдокия имела большое влияние при дворе и лично вмешивалась в теологические споры того времени. От этого прошлого церкви не осталось ни одного материального свидетельства, и тем не менее Капникарея по-прежнему необычайно впечатляет. Ее стены украшены настенными росписями разных эпох, изображениями святых и пророков, а также сценами из жизни Христа. Еще несколько лет назад, зайдя в церковь, вы словно обретали убежище в мистическом оазисе, почти чудом уцелевшем в хаосе тогдашней оживленной улицы Эрму. До того как улица стала пешеходной, машины объезжали Капникарею, которая напоминала божественный остров спокойствия среди оживленного дорожного движения. Сегодня церковь находится в более спокойном месте и, хотя по-прежнему окружена многоэтажными зданиями и бутиками, стоит будто «под защитой» нескольких недавно отреставрированных неоклассических домов.

Капникарея едва не пала жертвой строительного безумия Оттона и его градостроителей, которые хотели снести ее, чтобы сделать улицу Эрму более прямой и современной. Впервые церковь подверглась риску разрушения в 1835 году. План развития города, составленный архитекторами на службе короля, предусматривал снос церкви. Но по счастливой случайности в том же году Людвиг I Баварский приехал в Афины навестить своего сына Оттона. Он увидел Капникарею и остался от нее без ума. Поэтому он убедил сына отказаться от сноса. Людвиг, однако, был не единственным посетителем, которого впечатлила красота церкви. В 1854 году мимо проезжал Феликс Мейнар, французский врач и путешественник, протеже Александра Дюма, который спонсировал публикацию его путевых дневников и время от времени переписывал их. Чтобы скоротать время, он решил зайти в маленькую церковь, и она показалась ему одним из самых красивых мест в Афинах: «Я позабыл о Парфеноне в этом храме Двенадцати апостолов, настоящем музее христианского искусства периода его расцвета. Очень немногие путешественники рассказывают о нем. Отдадим должное инспекторам Его Баварского Величества, которые посчитали приоритетным сохранение этой жемчужины и не принесли ее в жертву необходимости выровнять по линейке улицы города»

^{Богородицу в апсиде храма Капникарея изобразил в 1942 году художник Фотис Контоглу, он же ввел византийский стиль в новогреческую иконопись}

Однако сам Мейнар отмечает, что «некоторые варвары» осмеливаются называть эту великолепную церковь «бородавкой» (фр. une verrue) — якобы этот раздражающий византийский нарост нарушает неоклассическую архитектуру города и современную строгость. Поэтому, когда Оттон был свергнут с греческого престола в 1862 году, проблема возникла снова. В 1863 году правительство снова решило уничтожить Капникарею — на этот раз церковь мешала движению транспорта. Однако постановление так и не было выполнено, и церкви удалось дожить до наших дней. Хотя за это время вокруг нее вырос город, и Капникарея теперь находится ниже уровня дороги, почти утопая в яме, так что, чтобы в нее войти, нужно спуститься по нескольким ступеням.

Еще одна жемчужина, которая иногда остается незамеченной, находится всего в нескольких сотнях метров от Капникареи — Малая Митрополия (Μικρή Μητρόπολη). Это совсем крохотная церковь, которая стоит рядом с Афинским кафедральным собором, Большой Митрополией — мощным, но непривлекательным зданием XIX века, которое с 1862 года является резиденцией архиепископа Афин. В тени внушительной громады своего собрата Микри Митрополис едва заметна. Но, присмотревшись, понимаешь, что она похожа на мозаику, из которой складывается облик древнейших христианских Афин. Это мозаика в прямом смысле слова, поскольку церковь построена из бросового материала: языческие фризы, античный мрамор, римские архитравы — всё это собрано воедино и составляет необычайно изящное здание. И в этом случае легенда прослеживает историю храма до императрицы Византии афинского происхождения. Ее звали Ирина, она происходила из Исаврийской династии и 3 ноября 769 года, всего в 14 лет, вышла замуж за будущего императора Льва IV. Ее жизнь была весьма драматична. После смерти мужа она стала регентом и соправителем империи вместе со своим сыном Константином VI. Затем она ослепила собственного сына, который вскоре умер от ран, и сидела на византийском троне до 802 года, когда была низложена и сослана на остров Лесбос.

^{Церковь Микри Митрополис (XII век) находится в самом центре Афин, бок о бок с современным кафедральным собором}

_{Изначально она называлась «Малой Митрополией» и была освящена в честь Богородицы Скоропослушницы.}

^{Микри Митрополис была построена из архитектурных элементов (сполий) более древних зданий, от классической эпохи до XII или XIII века}

^{Римские колонны возле церкви Святой Екатерины}

Источники, приписывающие строительство этой и трех других церквей в Афинах византийским императрицам, не гарантированно достоверны и могли возникнуть из желания облагородить историю здания. Однако Микри Митрополис остается одним из древнейших свидетельств византийского прошлого города, она сохранилась практически в первозданном виде, хотя и пережила немало превратностей (в XIX веке ее использовали сначала как хранилище археологических находок, затем как публичную библиотеку). И на самом деле она посвящена Богоматери, а точнее, Панагии Горгоэпикоос. «Горгоэпикоос» в переводе с греческого означает «Скоропослушница». Этот эпитет взывает к очень древнему религиозному чувству. Слушающий — «эпикоос» — это имя, под которым уже тогда языческие боги призывались в качестве спасителей. Иногда в древних надписях этот термин встречается рядом с изображением уха, чтобы указать и умилостивить именно готовность божества выслушать мольбы. Задолго до появления Богородицы Горгоэпикоос сама Афродита прославлялась своими почитателями как Эпикоос.

Прогуливаясь по улицам Афин, можно наткнуться на три других церкви, свидетельствующие о византийском прошлом города. Например, церковь Святой Екатерины Александрийской в двух шагах от хорегического памятника Лисикрата, которая датируется XI веком и позже стала подворьем (μετόχι) большого и очень древнего монастыря, посвященного святой мученице, который до сих пор стоит в Синайской пустыне. Здесь также стоит остановиться на минутку в небольшом саду, среди древних колонн и капителей. А в одном из дворов улицы Еврипиду можно отыскать крошечную церковь Святого Иоанна вокруг колонны — она называется так потому, что была построена вокруг древней коринфской колонны, которая до сих пор выступает над крышей. Кроме того, можно выехать за город и добраться до монастыря Дафни по дороге в Элевсис или монастыря Кайсариани (μόνη Καισαριανής) в лесу на горе Гимет. Но еще длиннее был бы список исчезнувших церквей. Из примерно 130 существовавших в начале XIX века по меньшей мере 90 были уничтожены в результате строительного безумия, начатого Оттоном и его архитекторами, а затем продолженного иностранными археологическими школами. Нам известны названия некоторых церквей, иногда встречаются описания путешественников. Но перечислять их сейчас — всё равно что перебирать четки с названиями утраченных памятников.

От церквей Мегали Панагия, Агиа Сотири, церквей Архистратигов и пророка Илии, стоявших в районе Римской Агоры, сохранились лишь следы фундаментов. Настенная роспись церкви пророка Илии, разрушенной в 1849 году, сейчас выставлена в Византийском музее. Это уже поздняя работа. Она датируется XV веком, когда город находился под властью флорентийских герцогов, и изображает Богоматерь на троне с гербами семьи Аччайоли по бокам от нее. Ее спас архитектор Лисандрос Кавтадзоглу, который годом позже, в 1850 году, выступил с лекцией, в которой потребовал, на тот момент тщетно, защитить христианские памятники города — даже турки, утверждал он, проявляли больше уважения к византийским церквям. Литературные тексты тоже проливают свет на византийские Афины. Иногда, несмотря на то что город теперь посвящен Деве Марии, он всё еще отождествляется с языческой античностью. Поэт, живший в конце X века, Иоанн Геометр, написал эпиграмму, в которой небесная природа Константинополя противопоставляется земной природе Афин, ссылаясь на древний миф об автохтонности:

«Земля породила город Эрехтея, а новый Рим сошел с неба: его великолепие настолько превосходнее, насколько воздух прекраснее земли».

В другой эпиграмме поэт напоминает афинянам об их привязанности к старой, увядшей славе:

Хвалитесь вашей древностью, афиняне,Сократами, Платонами, ПирронамиИ славьте с Эпикуром Аристотеля;А нынче вам достался лишь гимметский мед,Да тени предков, да могилы славные…

Михаил Хониат, ученый митрополит Афин, тоже писал стихи и посвятил несколько строф сетованиям на упадок города, которые, однако, одновременно являются и признанием в любви. Опираясь на свою обширную эрудицию, Михаил сравнивает себя с безумцем Иксионом, который считал, что обладает богиней Герой, тогда как на самом деле это была иллюзия, мимолетный призрак, воздушное облако, которое ему подсунул Зевс. Михаил тоже чувствует, что любит некий призрак: Афины теперь — бледный призрак того, чем они когда-то были. В своих речах и письмах митрополит часто повторяет эту мысль: Афины, некогда мать всей мудрости, теперь погрузились в пучину невежества; те, кто доблестно противостоял персидскому флоту в древние времена, теперь находятся во власти пиратов, которые совершают набеги, угоняют стада с равнины Аттики и уходят, отрезав пастухам руки и носы.

В данном случае это не просто риторика. Михаил оказался на посту митрополита Афинского в сложное время. Назначенный в 1182 году, он стал свидетелем краха Византийской империи после Четвертого крестового похода в 1204 году. На этот раз Крестовый поход обернулся против христиан: экспедиция, которая должна была освободить Святую землю, отклонилась к Константинополю. Столица империи была опустошена и разграблена западными крестоносцами — венецианцы захватили множество ценных произведений искусства, таких, как бронзовые кони, что до сих пор украшают базилику Святого Марка. Дож Энрико Дандоло, старый и слепой, руководил операцией, нацеленной главным образом на то, чтобы Венеция сохранила торговые привилегии, которыми она долгое время пользовалась в Леванте. Новым правителем бывшей Византийской империи стал Балдуин I, граф Фландрский. Михаил своими глазами видел разрушение Афин (в то время как его брат, великий историк Никита Хониат, стал свидетелем падения Константинополя). На его страницах крестоносцы описываются как святотатственные варвары и грабители:

О святой Парфенон Божьей Матери, какая раса низких и подлых ослов поднимает свою голову и раздувается от высокомерия против тебя! Какая раса существ оскверняет священные пределы еще более мерзким образом, чем когда-то чужеземцы оскверняли досточтимую и священную красоту Иакова и ковчег завета, помочившись на него, как ослы на свои экскременты. И что говорить о том, что обладание какими-то там заколками или пряжками, или еще чем-либо блестящим, взятым незаконно, становится им также дорого, как изысканный стол с амброзией?

^{Во время Четвертого крестового похода Афины пали перед войском крестоносцев, город стал центром Афинского герцогства}

Для Афин началась новая страница истории, память о которой, к сожалению, просуществовав несколько столетий, была также в значительной степени стерта с городского пейзажа в XIX веке. Когда остатки Византийской империи были поделены между победившими крестоносцами, Афины достались Оттону де Ла Рошу, дворянину из Бургундии, который основал здесь герцогство. Византийский монастырь Дафни был превращен в цистерцианское аббатство и оставался таковым вплоть до турецкого завоевания. Здесь будут похоронены герцоги Франции, превратившие это место в свой фамильный склеп. Французская династия будет править городом более века, вплоть до 1311 года. В том году каталонские наемники и корсары, которые уже некоторое время бушевали в Эгейском море, отправились на завоевание Аттики.

^{Монастырь Дафни, переданный Оттоном монахам-цистерцианцам из Бургундии в 1207 году}

Гордая французская кавалерия с союзниками из крестоносных владений по всей Греции противостояла вторжению и преградила путь каталонской компании, расположившись к северу от Афин, у Хальмироса в Фессалии или, возможно, у Копайского озера, уже известного древним своими знаменитыми угрями. Готье V де Бриенн, последний французский герцог, пал в бою. Каталонцы отрубили ему голову и пронесли с триумфом по улицам Афин. Позже сын Готье выкупил этот жуткий трофей и в 1348 году на галере, покрытой черным покрывалом в знак траура, перевез его в Италию, чтобы похоронить в Лечче (в церкви Санта Кроче). Однако в 1388 году каталонцы после изнурительной осады вынуждены были сдаться новому захватчику — Акрополь был захвачен ополчением Нерио Аччайоли, члена одной из самых знатных и богатых семей Флоренции.

Таким образом, Афины в итоге становятся неким экзотическим и эксцентричным приложением к итальянскому Ренессансу. Но в то же время — осколком, отделенным от судьбы Флоренции, которая тем временем движется к великолепию сеньории Медичи. Не многие итальянцы согласны переехать в Афины. Поэтому назревает необходимость вступить в диалог с местным населением. Греки, которые для бургундцев и каталонцев были всего лишь подданными и притеснялись теми, начинают играть более заметную роль. Гречанка из очень знатной семьи, Мария Мелиссина, становится герцогиней; выйдя замуж за Антонио, сына Нерио, она постарается придать коренному населению больший вес, в том числе и политический. После того как в Афинах в течение двух столетий насаждались французский и каталанский, флорентийцы вновь вводят греческий язык в качестве официального.

^{Франкская башня до ее сноса в 1874 году с руинами Пропилеев и храмом Афины Ники}

Аччайоли укрепили стены Акрополя и сами там обосновались. Они превратили Пропилеи в свою великолепную резиденцию. Но священный холм, как мы уже видели, был лишен всякой памяти о бургундском, каталонском и флорентийском владычестве. Символическим моментом стало разрушение в 1875 году высокой средневековой башни, стоявшей рядом с Пропилеями. Генрих Шлиман, первооткрыватель Трои и Микен, который в то время поселился в Афинах, способствовал этому и финансировал работы по сносу. Те, кто хочет найти следы средневековой эпохи, и сегодня могут отправиться за город — по всей Аттике сохранилось несколько французских и флорентийских башен. Например, башни в Варнава и Ойноэ, в районе Марафона, или башня на холме Лиада, возле Маркопулона. Почти все они находятся в руинах, но всё равно дают представление о том, как могли выглядеть Афины в те времена, когда в них господствовали герцоги средневекового Запада. Некоторые башни стоят у самого моря: опасность пиратства, о которой сетовал еще Михаил Хониат, отнюдь не исчезла. Напротив, еще несколько столетий, вплоть до XIX века, Эгейское море бороздили корсарские корабли, занимавшиеся грабежом островов и прибрежных городов.

Сумерки герцогства Аччайоли окрашены в мрачные тона. Четвертый герцог, Нерио II, женился на венецианской дворянке Кьяре Зорзи. Когда Нерио умер в 1451 году, Кьяра, в те годы регентша своего еще несовершеннолетнего сына, влюбилась в молодого венецианца Бартоломео Контарини, который приехал в Афины для ведения торговых дел и, вероятно, сразу разглядел возможность стать владыкой города (тем более что его отец был кастеляном Нафплиона, который в то время был владением Венеции). Этому мешала только одна проблема — Контарини уже был женат. Препятствие было преодолено самым прямым способом: Бартоломео отравил свою жену и в 1453 году обвенчался с Кьярой Зорзи в афинском соборе, то есть в Парфеноне. Но 1453 год — переломная дата в мировой истории. В этот год Мехмет II Завоеватель захватил Константинополь, тысячелетняя Византийская империя навсегда прекратила свое существование, на восточных берегах Средиземного моря восторжествовала власть османов.

Дело напрямую касается и Афин. И действительно, при дворе Мехмета находится потомок Аччайоли, Франко, который доносит султану на Кьяру и Бартоломео как на узурпаторов. Герцогство, по его словам, принадлежит ему по праву рождения. Турки, не доверяющие венецианцам, помогают ему обрести власть. Бартоломео избегает смерти, и гнев Франко обращается против Кьяры. По самой достоверной версии, он заточает ее в темницу и приказывает там ее задушить. Но по легенде, венецианскую дворянку убил сам герцог, обезглавив ее мечом, когда она стояла на коленях и молилась Богоматери в монастыре Дафни. В конце концов, османам надоел и Франко Аччайоли, и они решили присоединить Афины к своей империи. 4 июня 1456 года герцог, осажденный на Акрополе, был вынужден сдаться турецким войскам. Через некоторое время он тоже был задушен. Два года спустя, в августе 1458 года, древний Парфенон стал свидетелем прибытия еще одного повелителя — Мехмет II Фатих или Завоеватель, повелитель Высокой Порты, триумфально вошел в город Перикла.

В Афинах сохранился только один частный дом времен Османской империи. Он расположен на туристической торговой и сувенирной улице Адриану под номером 96. В своем нынешнем виде он датируется XVIII веком, а недавно был отреставрирован и превращен в музей. Он принадлежал богатой и влиятельной греческой семье той эпохи — Венизелосам (Μπενιζέλου, не имевшей ничего общего с будущим премьер-министром Венизелосом — Βενιζέλος). Они принадлежали к местной аристократии, состоявшей примерно из дюжины аристократических семей, которые часто хвастались своим византийским происхождением, как, например, Халкокондилы и Логофеты. К роду Венизелос принадлежала и Ригула[81], которая родилась в 1522 году, приняла монашеские обеты в возрасте 30 лет и основала женский монастырь, названный в честь святого Андрея. Сменив имя на Филофею, она стала принимать в монастыре беглых рабынь и мусульманок, желавших принять христианскую веру, а также содействовать их побегу из Афин. Турецкие власти узнали об этом и в 1582 году приказали провести обыск, обнаружив в комнатах монастыря множество «проституток», как говорится в одном из османских документов. На самом деле среди них были и женщины, которые, забеременев вне брака, искали убежища у Ревулы, опасаясь наказания за свой проступок (так называемые женщины христианки грешницы в положении, как писал тогдашний католический епископ Закинфа и Кефалонии Паоло Грассо в мемуарах того времени).

^{Особняк Венизелоса построен в I половине XVIII века одной из самых богатых и влиятельных семей города. Сейчас это последний «конаки» (османский особняк) в Афинах}

_{Одна из комнат посвящена святой Филофее Афинской.}

Чтобы спасти свою паству, в 1583 году Филофея обратилась в Венецианский сенат. Сохранилось ее проникновенное письмо, которое до сих пор хранится в венецианских государственных архивах: монахиня умоляет о милосердии к бедным «сиротским душам», доверившимся ей. Она просит о помощи, чтобы они не попали обратно в руки неверных, которые хотят «разрушить монастырь и завладеть девственницами, чтобы подчинить их своей власти». Байло, венецианский посол в Константинополе, предоставил в распоряжение Филофеи сумму в 200 цехинов, чтобы уладить дела. Казалось, что ситуация разрядилась. Но монахиня не прекратила свою деятельность и продолжала обращать исламских женщин в христианство. Тогда пятеро османских солдат схватили Филофею в пристройке ее монастыря и жестоко выпороли, оставив ее полуживую умирать. Она умерла через несколько дней, 19 февраля 1589 года. Сегодня Филофея почитается как святая, и в ее честь назван целый пригород Афин. Ее мощи хранятся в соборе Мегали Митрополи. Место, где она была замучена турками, отождествляется с современной церковью Святого Андрея, расположенной рядом с улицей Патисион, сразу за Национальным археологическим музеем, если ехать из центра.

Святая Филофея Афинская, возможно, тоже жила на нынешней улице Адриану, по крайней мере, так утверждает традиция. Но ее печальная история относится к другому времени, когда в XVIII веке здание приобрело тот вид, который оно имеет сегодня. Венизелосы переняли образ жизни турецких правителей. Фасад первого этажа выстроен из камня, с портиком, представляющим собой ряд арок, поддерживаемых колоннами, а на втором этаже, выполненном из дерева, в торцах имеются «софадес» — угловые эркеры, в которых на возвышении стояли диваны. На южном фасаде находится типичный крытый балкон, характерный для османских домов. Всё это, конечно, было реконструировано, но дает наглядное представление об образе жизни богатых семей в Афинах того времени. Две диванные комнаты, еще более роскошные, имеются в Музее Бенаки и еще точнее передают атмосферу спокойного процветания, которая, должно быть, характеризовала существование богатых классов в годы турецкого правления.

Восстановление особняка Венизелоса знаменует собой новый интерес к истории османских Афин. Турецкое измерение города, часто недооцениваемое и почти всегда полностью игнорируемое туристами, начинает вызывать всё большее любопытство. Исследования активизировались, к памятникам эпохи стали относиться внимательнее и стараются беречь их. Осуждение османского прошлого, очевидно, было связано с идеологией эллинского национализма, которая изображала турок только как злых угнетателей. Замалчивание или игнорирование почти четырех веков турецкого господства позволило сократить дистанцию между древней и современной Грецией. Но и в эти века Афины продолжали жить. Мы должны представить себе оживленные базары, хаммамы, танцы дервишей в древней Башне ветров на Римской Агоре, верблюдов, медленно шествующих под пальмами, голос муэдзина, призывающего к молитве в многочисленных мечетях, чьи купола и минареты доминировали в городском пейзаже. Но одновременно мы должны представить себе скудную жизнь многонационального народа, состоящего не только из греков, но и из албанцев, цыган и чернокожих рабов, привезенных из Судана.

Османская эпоха — это время, когда город начал открываться для иностранцев, когда сюда приезжает всё больше и больше туристов. Максим Райбо, бывший офицер наполеоновской армии, участвовавший добровольцем в греческом восстании 1821 года и, конечно же, не питавший симпатий к туркам, делает такое замечание в своих мемуарах, написанных, когда османское господство в Афинах уже шло на убыль:

Афинские мусульмане были намного более покладистыми и терпимыми, чем жители остальных частей османской империи. Таково, по крайней мере, распространенное мнение среди всех консулов, которые пробыли в городе достаточно долго, чтобы иметь возможность судить об этом. Несомненно, присутствие этих представителей цивилизованных народов, а также частые визиты иностранных путешественников, привлеченных в город Минервы своей любовью к искусствам, во многом смягчили настроение турок, которые от природы были склонны к ненависти и презрению ко всему, что относилось к христианству. Подобные предрассудки, которые неверные обычно культивировали в отношении западных людей, смягчились среди мусульман, проживавших в Афинах, и они даже стали поощрять развлечения, в которых сами не принимали участия, и благодушно относиться к некоторым национальным традициям, которые, должно быть, выглядели несколько фривольно в их глазах. Во времена карнавала турецкие правители Афин и даже некоторые из их более строгих чиновников не раз мирились с тем, что их меха и тюрбаны носили греки, празднующие эти сатурналии.

Эта терпимость, которая была шире, чем у французских или каталонских герцогов, тем не менее требовала соблюдения определенных правил. Акрополь, превращенный в укрепленную касбу[82], был местом для мусульман. Христиане не могли жить там; для них был отведен нижний город. Сердце Афин того времени тяготело к кварталам Псири и Плака, а его центр находился на современной площади Монастираки, рядом с которой располагался большой базар, который находился немного дальше сегодняшнего блошиного рынка, в сторону библиотеки Адриана. Вокруг него располагалось множество дворцов турецкой администрации и домов самых знатных греков города, например, Логофетов. Сейчас Монастираки — это туристический перекресток, а также место встречи самых разных людей, живущих в районе станции метро. Название площади происходит от монастыря, который стоял здесь в византийские времена. Но сегодня внимание посетителей привлекает прежде всего старая мечеть, построенная в 1759 году.

^{Название района Монастираки означает «маленький монастырь»}

_{Здесь стояла мечеть, для строительства которой турецкий губернатор Афин Мустафа Дзисдаракис в 1759 году пережег на известь одну из колонн храма Зевса Олимпийского. В 1924 году здание передано Музею греческого народного творчества.}

В те времена султан делегировал власть над Афинами кизляр-аге, главе «черных евнухов», обычно эфиопского происхождения, которые следили за константинопольским гаремом. Кизляр-агу, в свою очередь, представлял местный губернатор. В 1759 году афинским губернатором был Мустафа Ага Дзисдаракис. Именно он освятил мечеть в Монастираки — она ориентирована на Мекку и до сих пор сохранила свой купол и аркаду, хотя минарет над нею был снесен. Однако вскоре вокруг этого здания возникла мрачная легенда. Говорят, что Дзисдаракис пережег одну из колонн храма Зевса Олимпийского на известь для строительства. Этот поступок посчитали безрассудным и святотатственным: по распространенному суеверию, осквернение древних руин было дурным предзнаменованием. Вскоре после этого в Афинах разразилась чума, и поговаривали, что именно поступок Дзисдаракиса стал тому причиной. По всей видимости, губернатор был в конце концов убит неизвестным убийцей посреди ночи на темной улице. Только тогда, словно чудом, чума прекратилась — языческие боги были умиротворены.

В нескольких шагах от Монастираки, на Римской Агоре, находится еще одна мечеть. Это Фетхие джами, «мечеть Завоевателя», которая, согласно традиции, была открыта по случаю визита Мехмета II в 1458 году, хотя нынешнее здание мечети явно более поздней постройки[83]. До нас дошли хроники, повествующие о визите султана, принадлежащие перу придворного историка, византийца Михаила Критовула (Μιχαήλ Κ,ριτόβουλος), родившегося на острове Имброс. Критовул был свидетелем падения Константинополя, которое он описывает в скорбных тонах в своей «Истории», вдохновленной Фукидидом. Некоторые главы его труда посвящены воспоминаниям об «ужасном и тягостном зрелище, страшнее любой трагедии», когда девственниц, «до тех пор недоступных мужеским взорам», турки «беспощадно выволакивали из их опочивален и безжалостно насиловали», а перед другими, «еще спящими, словно дурной сон, с видом убийц появлялись вооруженные воины с окровавленными от недавних убийств руками», всех женщин, включая монахинь, жестоко били и насиловали. Воины без всякого почтения сбрасывали на землю иконы, богослужебную утварь и реликварии. Солдаты напивались, выпивая из потиров Евхаристии, священные книги бросали в огонь.

Всё это, однако, не помешало Критовулу пойти на службу к Мехмету II, которого он считал своего рода «человеком Провидения», которому суждено править миром, пусть и ценой страданий греков. В 1456 году Критовул был назначен губернатором своего родного острова Имброс, который до сих пор принадлежит Турции. Визит Мехмета, который пробыл в Афинах четыре дня, состоялся два года спустя, в августе 1458 года. Критовул описывает въезд завоевателя в город следующим образом:

Его охватила огромная любовь к городу и его чудесам — он многократно слышал о мудрости и добродетелях предков афинян, об их мужестве и доблести, о многих восхитительных деяниях, которыми они прославились в те времена, когда сражались с варварами и противниками. Он хотел увидеть и узнать всё о городе, познакомиться с его историей и памятниками, особенно с Акрополем и другими местами, где правили и совершали свои подвиги эти прославленные люди. А затем он хотел подробно ознакомиться и с прочими поселениями в Аттике, понять, в каком состоянии находились суша и морская гавань, а также проверить состояние портов и арсеналов. Словом, он хотел знать всё. И вот он увидел город и изумился, и похвалил всё, и в особенности Акрополь, когда поднялся туда. Увидев руины и всё то, что там сохранилось, он мысленно реконструировал древние памятники и представил, какими они были в древности, ибо он был мудрецом, филэллином и великим царем. Он был очень рад увидеть, с каким уважением нынешние жители относились к своим предкам, и милостиво осыпал их всевозможными дарами — о чем бы они ни попросили, всё получали.

Это, конечно, придворная хроника. Но любопытно, что Критовул настаивает на страсти Мехмета II к Афинам, которую называет «эросом», как если бы это было реальное физическое влечение. Мехмет, который, как говорят, знал все древние языки: латынь и персидский, греческий и халдейский, — изображен как император-филантроп, почти новый Адриан. Мечеть Фетхие сохранилась до наших дней. Долгое время она была заброшена и использовалась в качестве хранилища древностей. Недавно ее отреставрировали и открыли для посетителей Римской Агоры.

О визите Мехмета II в Афины рассказывает и другой историк того времени, Лаоник Халкокондил, который родился в Афинах и происходил из одной из самых знатных семей города. Как он сам рассказывает в своей «Истории», когда умер герцог Антонио I Аччайоли, его вдова, гречанка Мария Мелиссина, потребовала власть для себя и для отца Лаоника. Но Аччайоли одержали верх, посадив на трон одного из членов своей семьи. Поэтому Халкокондилам пришлось отправиться в изгнание, укрывшись в Мистрском деспотате на Пелопоннесе, который тогда еще находился в руках Византии. В Мистре Лаоник посещал лекции Георгия Гемистоса Плетона, великого неоплатонического философа, мечтавшего о восстановлении древней греческой славы и представлявшего новую культуру, в которой языческие божества найдут свое место. Лаоник описывает въезд Мехмета II в Афины в гораздо более скудной и менее вдохновенной манере. Султан, рассказывает он, осмотрел гавань и афинские древности; затем янычары, обосновавшиеся на Акрополе, рассказали ему о раскрытом ими заговоре против него — Мехмет приказал арестовать десять знатных афинян и депортировать их в Константинополь.

Еще одну деталь визита султана в Афины сообщает нам более поздний автор. Речь идет о Махмуде Эфенди, кади[84] Афин с 1698 по 1715 год и авторе труда о городе, сохранившегося в единственной рукописи, которая сейчас хранится во дворце Топкапы в Стамбуле. Махмуд рассказывает, что, поднявшись на Акрополь, Мехмет II заметил среди множества странных древних зданий павильон из чистого белого мрамора, поддерживаемый колоннами, вырезанными в виде девственниц. Он пошел и поставил свой трон в этом павильоне, который показался ему замечательным местом для владыки. Мы не знаем, насколько достоверны эти сведения. Но, безусловно, образ Завоевателя, использующего портик Кариатид в качестве балдахина, весьма показателен. Как, впрочем, и весь труд Махмуда Эфенди, который называется «История города мудрецов». Это причудливая книга, начинающаяся с Адама и Ноя, и повествующая о Тесее и Минотавре, о персидских войнах и правлении Перикла, об Александре Македонском и Адриане, а затем описывающая более поздние эпохи. Махмуд начал писать книгу в 1715 году с помощью двух настоятелей монастыря Кайсариани — Теофаноса Каваллариса и Григориоса Сотириса, которые сообщали ему новости, давали советы и помогали переводить греческие, латинские и «франкские» тексты.

«История» Махмуда — это, конечно, история в османском стиле: в ней часто встречаются символические маршруты и фантастические отступления. Так, например, рассказывая о Перикле, он возвеличивает того как мусульманского мудреца и превращает в подобие царя Соломона — как библейский правитель воздвиг Иерусалимский храм, так афинский стратег воздвиг Парфенон (который тем временем превратился в мечеть) Впрочем, как мы видели, Челеби в свое время пошел еще дальше, напрямую приписав Соломону основание самих Афин. Однако общим для двух писателей, Челеби XVII века и Махмуда Эфенди XVIII века, является их увлечение древностями и глубокое уважение к «городу мудрецов». Челеби реконструирует воображаемое прошлое, представляя, как семь тысяч философов со всего мира приезжали в Афины и жили в пещерах на склонах Акрополя:

В те времена философы, приезжавшие в этот город, жили в пещерах, где обучали своих учеников и вели научные беседы. Они знали все оккультные науки и были экспертами во всех отраслях знания. […] Были философы, которые, даже не выражая себя словами, тем не менее днем и ночью общались с философами Багдада. Не остается загадкой, как ученые Багдада и Афин могли общаться, учитывая, что эти два города находились на расстоянии пяти месяцев пути друг от друга. Воистину, это чудо, подобное чуду Иисуса, который мог, вдохнув, вернуть человеку жить.

Но, конечно, взгляд большинства афинян был сосредоточен на настоящем, а не на прошлом. Город, понятно, не мог соперничать со Стамбулом или даже с Салониками — оживленным торговым центром с шестидесятитысячным населением. Но, имея около двенадцати тысяч жителей, он тем не менее входил в десятку важнейших центров материковой Греции. Шатобриан, посетивший его в начале XIX века, в конце османского владычества, так описывает его в своем «Путешествии из Парижа в Иерусалим» (1811 год): «У подножья Акрополя раскинулись Афины: их плоские крыши, перемежающиеся минаретами, кипарисы, развалины, отдельно стоящие колонны, плоские крыши мечетей — в солнечных лучах всё это производило приятное впечатление»[85]. Вокруг Монастираки было приятно посидеть в кафе или в беседках под навесами из растений.

^{Эдвард Додуэлл. «Афинский базар» из альбома «Виды Греции» (Views in Greece, from drawings by Edward Dodwell).1821, Лондон}

Несколькими десятилетиями ранее Якоб Спон с некоторой горечью отмечал, что в Афинах не слишком весело: «Афины отнюдь не распутный город [фр. une ville de debauches]. Здесь человек мудр по привычке, или по необходимости, или потому, что не умеет развлекаться. Ведь кто может веселиться в Афинах? Ни турки, ни греки не понимают наших увеселений и не желают им учиться». Но возможно, славный лионский доктор был неспособен понять местные забавы. При желании и в османских Афинах можно было найти возможности для развлечений, как интеллектуальных, так и самых незатейливых. Особенно если, например, вступить в братство дервишей, которые с начала XVIII века стали собираться внутри древних водяных часов, построенных Андроником Кирристом в эпоху позднего эллинизма.

Это здание до сих пор стоит на Римской Агоре, и все знают его как Башню Ветров. Именно здесь дервиши устраивали свои tekke, что в переводе с турецкого означает «место отдыха» и указывает на места, где собирались знаменитые танцующие мистики. В сленге современного греческого языка слово «теке» (τεκές) с тех пор стало обозначать заведение, где собираются вокруг кальяна, чтобы покурить гашиш. Лингвистическая эволюция термина вполне объяснима. Потому что, на самом деле, уже собрания дервишей были довольно оживленными — эти мистики, приверженцы течения суфизма, например, в отличие от других мусульман, вовсе не пренебрегали вином. Похоже также, что в tekke, что находилась в Башне ветров, широко употребляли наркотические вещества. Но прежде всего, конечно, на собраниях братства танцевали. На картине ирландского художника и путешественника Эдварда Додуэлла изображена вечеринка афинских дервишей в 1806 году: одни танцуют под звуки бубна, другие хлопают в ладоши, а луч света падает сквозь бойницу Башни ветров.

Даже слово dervisis (король) вошло в греческий сленг с почти непереводимым значением — им называют человека, живущего расслабленной и свободной жизнью, «мангаса», который не заботится о соблюдении общественных правил и предпочитает потеряться в мире одурманивающих веществ. В великой музыкальной традиции рембетико (ρεμπέτικο) — греческой народной песне, истоки которой можно проследить в городах и морских портах Малой Азии, — часто появляется фигура дервиша, употребляющего гашиш в теке.

Но самым распространенным видом отдыха для жителей османских Афин был хаммам — турецкая баня. Из всех хаммамов, существовавших в то время, до наших дней дошел только один — хаммам Хабиба Эфенди. До 1965 года он функционировал как баня, затем был закрыт. Но несколько лет назад его отремонтировали и вновь открыли для посетителей как музей. Он находится по адресу улица Кирристу, 8, сразу за Башней ветров. Даже в стерильной обстановке музея можно почувствовать что-то от старой османской атмосферы: деревянные полы и балюстрады, мраморные умывальники, купола. Эвлия Челеби рассказывает, как обычно на закате афинские женщины тайком выходили из дома, освещая себе дорогу фонарями, и собирались в хаммамах, чтобы веселиться до рассвета.

^{Эдвард Додуэлл. «Танец дервишей» из альбома «Виды Греции» (Views in Greece, from drawings by Edward Dodwell).1821, Лондон}

В 1786 году авантюрная леди Элизабет Крейвен также решила заглянуть в хаммам в Афинах в сопровождении жены французского консула. Она описывает свои впечатления следующим образом:

Мы с женой консула, мадам Гаспари, вошли в комнату, которая служит прихожей к баням. Здесь женщины одеваются и раздеваются. […] Их было около пятидесяти: одни мыли волосы, другие красили их или выпрямляли. Некоторые уже заканчивали одеваться и красивой золотой кисточкой наносили немного черной краски на веки. […] Для женщин эти ванны — самое веселое развлечение. Обычно они проводят там по пять часов, я имею в виду время, когда они находятся в воде и все вместе ухаживают за собой. Но я не думаю, что когда-либо видела столько толстых женщин вместе, и уж никогда не видела настолько толстых женщин. […] Нас тоже заставляли раздеваться. Но я думаю, что такое отвратительное зрелище надолго испортило бы мне настроение в отношении моего пола. Мало кто из этих женщин обладает красивой кожей или изящными формами. Точнее, почти ни одна, и мадам Гаспари предупредила меня, что похвалы и восхищение, с которыми молодая и красивая женщина может столкнуться в этих банях, могут быть весьма удивительными.

Таким образом, как и доктора Спона, леди Крейвен хаммам не забавляет. Мысль о том, чтобы демонстрировать свою изысканную грацию среди подобных толстушек, не очень-то ей по душе. Возможно, ее страницы отражают британский снобизм и нонконформизм. А может быть, и правда, что афинские хаммамы не сравнятся, скажем, со стамбульскими. Как бы то ни было, леди Элизабет, похоже, не повезло больше, чем другой путешественнице несколькими десятилетиями ранее, — леди Мэри Уортли Монтегю, не менее эксцентричной, но, возможно, менее предвзятой. Леди Монтегю, жена британского посла в Константинополе, поведала о Леванте в своих «Письмах», написанных в 1716–1718 годах. В одном из них, отправленном из Адрианополя 1 апреля 1717 года, она посвящает целую страницу посещению хаммама и с восхищением рассказывает, что видела «множество обнаженных женщин, все красивые и каждая в своей позе: одни разговаривали, другие мылись, третьи пили кофе или ели щербет, а многие беспечно лежали на подушках, в то время как их рабыни (обычно хорошенькие девушки от семнадцати до восемнадцати лет) укладывали им волосы». Леди Крейвен, должно быть, просто выбрала не тот хаммам.

^{Джордж Ромни. «Элизабет, графиня Крейвен, позже маркграфиня Ансбахская». 1778. Галерея Тейт, Лондон}

_{Элизабет Крейвен была писательницей и светской львицей, известной своими путевыми записками, в том числе переведенным на несколько языков эпистолярным «Путешествием через Крым в Константинополь» (1789).}

Все развлечения, и большие, и малые, были прерваны в драматические дни национальной революции. Повстанцы отстаивали новый идеал «греческости» (έλληνισμός), как альтернативу старой идее «римскости» (ρωμιοσύνη). До этого времени слово «эллины» (έλληνες) обычно обозначало древних язычников, в то время как греки считали себя полноправными наследниками Византийской империи и, следовательно, «ромеями» (ρωμιόι). Отказ от римской идентичности, столь тесно связанной с христианской традицией Византии, многим пришелся не по душе. Уже в конце XVIII века ученый Димитриос Катарцис (около 1725–1807) из Константинополя порицал неразумных людей, которые «из неумеренного стремления к классической греческой культуре и языку» любят «называть себя эллинами, не задумываясь о названии, которое позорно для христиан и бесчестно для римлян», потому что всем известно, что «когда говорят „эллины“, подразумевают идолопоклонников». В 1798 году Анфим, патриарх Иерусалимский, в своем труде «Патрики Дидаскалия» («Отеческое учение») приводит еще один аргумент: греки должны хранить верность Османской империи, поскольку последняя является богоустановленным институтом для защиты православной веры от любого заражения католической ересью. Лучше уж, как тогда говорили, тюрбан турка, чем тиара папы.

Но революционеры, чьи лидеры часто получали образование в европейских университетах, впитывая идеалы Французской революции и романтическую идею государственности, не слушали проповедей патриархов. Так, Афины тоже восстали против турок, которые 10 июня 1822 года отдали восставшим ключи от крепости Акрополь. Управление городом поручается одному из самых доблестных бойцов — Одиссею Андруцосу. Казалось бы, на этом история должна была закончиться. Но, как это часто бывает в истории, войны либеральные влекут за собой и войны гражданские. Андруцоса обвиняют в сговоре с врагом и запирают во Франкской башне Акрополя, где его пытают и убивают в 1825 году. Он будет реабилитирован, и обвинение в измене будет снято только пятьдесят лет спустя, на торжественной церемонии в Афинском соборе, освященном незадолго до этого.

Но и война с турками не была полностью закончена. В 1826 году османы вновь появились у ворот Афин. На улицах города идут бои, греки и иностранцы сотнями падают под пулями. Акрополь всё больше напоминает опустошенное поле битвы. На крепостных стенах гремят пушечные выстрелы, артиллерийские позиции турок установлены на Пнике, Филопаппе и вокруг Тесейона. Не прекращаются перестрелки вокруг древнего Одеона Герода Аттика. В конце концов турки снова захватили Акрополь и забаррикадировались внутри. Европейские державы — Англия, Франция и Россия — помогли мирно урегулировать ситуацию. Лондонский протокол 1830 года признает независимость Греции и объявляет о создании греческого королевства, в состав которого войдут и Афины. Все мусульмане должны покинуть Аттику и перебраться в Малую Азию — новая Греция должна быть этнически чистой, как того требовала национальная идея. Ей не хватало только короля. Но великие державы позаботились и об этом. Они выбрали для новорожденного балканского королевства мальчика-короля, баварского принца Оттона — за несколько десятилетий он навсегда изменит облик Афин.

Сегодня туристы приходят посмотреть на эвзонов, стоящих в карауле на площади Синтагма перед бывшим Королевским дворцом. Мобильные телефоны снимают их в строгой церемонии смены караула. Всё выглядит так красиво и живописно — кажется, что мы являемся свидетелями великолепной традиции, а Греческое королевство, появившееся на свет в начале XIX века, было сказочным царством, счастливо процветавшим в великолепном городе со славным прошлым. На самом деле, корпус эвзонов был основан сравнительно недавно — 12 декабря 1868 года, в качестве королевской гвардии. Изначально он выполнял не только представительские функции — это было элитное подразделение армии, которое отличилось храбростью и яростью в нескольких кровопролитных Балканских войнах в XIX–XX веках, в которых Греция и Турция противостояли друг другу. А еще в 1940 году, на горном перевале Мецово, полк эвзонов встал на пути итальянских альпийцев[86]. Без юбок и туфель с помпонами, но вооруженные до зубов, они набросились на войска Муссолини, выкрикивая свой боевой клич: Αέρα! («Прочь, как ветер!»)

27 апреля 1941 года немецкие войска, придя на помощь итальянцам (чья попытка «сломать хребет Греции», как провозгласил дуче, закончилась позорным поражением), вошли в Афины. Следуя по стопам древних персидских захватчиков, немцы разгромили последнее греческое сопротивление на Фермопильском перевале — флаг со свастикой теперь развевался над Парфеноном. 9 июня 1941 года в английской газете Daily Mail появилась заметка. В ней рассказывалось о молодом греческом солдате Костасе Кукидисе, который 27 апреля стоял в карауле перед Пропилеями. Когда немцы поднялись на Акрополь, офицер вермахта приказал ему спустить греческий флаг, чтобы поднять флаг Третьего рейха. В ответ Кукидис, завернувшись в сине-бело-полосатое знамя своей страны, прыгнул со скалы и разбился о камни. Позже новость обрастает другими подробностями: солдату было всего семнадцать лет и он поступил на службу в эвзонский корпус. Кукидис стал национальным героем, которого также прославляло и коммунистическое сопротивление.

В 2000 году на склонах Акрополя была установлена стела в память о его жертве — она уже немного потускнела, но вы можете пойти и поискать ее на Плаке, рядом с небольшой церковью Святого Георгия на Скале. Жаль только, что эвзон Кукидис, по всей видимости, никогда не существовал. Сколько бы ни искали его в армейских архивах, ни одного солдата с таким именем отыскать не удалось. И всё же находились такие, кто клялся, что видел тело юноши на мостовой в тот день, прямо там, под Акрополем; были те, кто помнил, пусть и пятьдесят лет спустя, что встречал его и даже разговаривал с ним. Спор по этому поводу до сих пор остается открытым. Возможно, газета Daily Mail, корреспонденты которой не были на месте событий, а писали из Каира, подхватила ложные слухи. Возможно, это была просто городская легенда, в которую люди всё равно хотели верить, потому что она символизировала героизм и стремление к сопротивлению греческого народа. Вероятно, она также способствовала реабилитации имиджа эвзонов, многие из которых во время нацистской оккупации, вместо того чтобы сражаться с немцами, составляли костяк охранных батальонов коллаборационистов. Как бы то ни было, легенда о том, как молодой Кукидис покончил с собой, завернувшись в национальный флаг, жива до сих пор. И она напоминает нам о том, что эвзоны — это не просто маленькие солдатики с причудливыми помпонами и в юбках, которых можно сфотографировать на память о поездке в Грецию.

Сегодня в Королевском дворце заседает парламент. Дворец был построен в 1836–1843 годах в чистом неоклассическом стиле баварским архитектором Фридрихом фон Гертнером. Но первоначальный проект был иным. В первом градостроительном плане города планировалось, что резиденция греческой монархии будет располагаться на площади Омония. Другое решение было принято в последний момент — решение, навсегда изменившее жизнь Афин. С тех пор Синтагма стала настоящим сердцем города. Она превратилась в элегантный и космополитичный район, где были построены крупные отели, такие как Grande Bretagne. С боков ее окружают великолепный Королевский сад с ботаническим садом и фешенебельные кафе; отсюда начинают развиваться новые элегантные районы, такие как Колонаки, и к концу XIX века она уже становится самым элитарным районом Афин. Но Синтагма — это также площадь, на которой проходили великие народные собрания и демонстрации, и место, где происходили различные демократические повороты (революции) и все реакционные перевороты.

^{Историческая площадь Омония — это и оживленный перекресток дорог, и символ современного города, популярное место встреч. В мае 2020 года здесь был восстановлен знаменитый фонтан}

А площадь Омония (Πλατεία Ομονοίας) осталась на городской периферии, в то время — в пригороде, и ее предназначение было более коммерческим и простонародным. Долгое время она оставалась просто невозделанным полем. Затем, в 1846 году, площадь стала круглой. Однако название Омония она получила только в 1862 году, в честь клятвы мира (Ομόνοια), принесенной различными антимонархическими фракциями, свергнувшими короля Оттона. В 1885 году была открыта железнодорожная линия, соединявшая центр Афин с пригородами Кифисия и Лаврион; она проходит в двух шагах от Омонии. Двенадцать вагонов поезда тянет мощный паровоз — он грохочет и пыхтит так устрашающе, что афиняне между собой называют его «зверь» — θηρίο. Площадь Омония всё больше оживляют кафе, рестораны, театры, кондитерские. Но она также принимает разномастную толпу коммивояжеров, уличных торговцев, чистильщиков обуви. Она становится точкой отсчета для всех провинциалов, которые приезжают в город в поисках удачи. Менее удачливые превращаются в бездомных, которые устраивают бивуаки под открытым небом, пока не обзаведутся жильем.

Нельзя сказать, что здесь недостает элегантных зданий. Если вы отправитесь на угол площади и улицы Афины, то увидите два прекрасных здания-близнеца в неоклассическом стиле (под номером 18 и 19), интерьеры которых украшены лепниной и коринфскими пилястрами. Это произведения Эрнста Циллера, великого немецкого архитектора, о котором мы расскажем позже, — две бывшие гостиницы: «Мегас Александрос» и «Бангейон» (по имени мецената, финансировавшего работы, Иоанниса Бангаса). Построенные между 1889 и 1894 годами, они перестали функционировать более полувека назад. Название «Бангейон» давно связано с памятью о печально известном кафешантане, который открылся в подвале здания вскоре после его постройки. Там выступало множество девушек со всего мира, в том числе четыре итальянские сестры, которых прозвали «ощипанными соловьями». Однако главной достопримечательностью были не песни. Две или три пожилые mamans разводили клиентов по комнатам молодых девушек. Время от времени случалось непредвиденное. Например, когда одна из девушек, некая Сюзанна, по непонятным причинам вонзила нож в грудь одной из своих «коллег», некой Фаустины.

^{Стрит-арт на площади Омония}

Кафешантан в «Бангейоне» закрылся в 1920 году. Затем на некоторое время это место становится прибежищем богемных литераторов, которые проводят здесь ночи, обсуждая, сочиняя и выпивая среди клубов дыма. Площади Омония словно суждено было стать магнитом для человечества, но каким-то извращенно-маргинальным образом. Поножовщина Сюзанны и стихи проклятых поэтов теперь принадлежат далекой истории. За прошедшее время многое изменилось. Но площадь Омония осталась прибежищем маргиналов буржуазного общества, особенно по ночам. В последние годы площадь стала полюсом притяжения неконтролируемой и отчаянной иммиграции, сначала из стран Восточной Европы, затем из стран Азии, особенно Пакистана. Но прежде всего она стала центром преступности — в каком-то смысле это «поле чудес», где процветают наркоторговля, грабежи и проституция. Время от времени предпринимаются попытки «оздоровления» и благоустройства площади. Так, в 2020 году в центре большой круглой площади был наконец-то восстановлен фонтан. Но если даже какой-то клочок территории возвращается к нормальной жизни, то нелегальная торговля, как обычно, просто сдвигается на несколько метров в сторону и продолжается без помех. Этому есть много причин — прежде всего, глобальная несправедливость и мировой беспорядок, из которого проистекают и иммиграционная трагедия, и экономический кризис, душивший Грецию на протяжении последних десятилетий. Но возможно, мы можем поискать истоки в тех первых годах XIX века, когда градостроители на службе у Оттона решили, что сердце города должно пульсировать не на Омонии, а на Синтагме.

Но вернемся к тем годам и молодому королю Оттону, чтобы рассказать, как Афины были перестроены по канонам немецкого неоклассицизма. В 1832 году великим державам наконец удалось найти короля для новорожденной греческой нации. Леопольд Саксен-Кобургский, указанный в качестве первой кандидатуры, отказался возглавить далекую балканскую страну и предпочел править Бельгией. Поэтому остановили выбор на Оттоне фон Виттельсбахе, сыне короля Баварии Людвига I. Оттону было всего семнадцать лет, и в первое время он правил под опекой трех регентов. Официально он вступил на престол 6 февраля 1833 года. 12 апреля последние турецкие янычары покидают Акрополь. 29 июня Афины стали новой столицей королевства (прежде в роли столицы выступал Нафплион). Выбор Афин имел символическое и идеологическое значение: он закрепил преемственность между древней и современной Грецией в подтверждение идеалов эллинизма.

Жаль только, что Афины, в которые приехал Оттон, были совсем не похожи на древние. Как писал в те годы преподобный Кристофер Вордсворт, впоследствии английский епископ, который стал первым британским подданным, принятым королем Оттоном и новой столице:

^{Петер фон Хесс. «Въезд короля Греции Оттона в Афины». 1839. Новая пинакотека, Мюнхен}

Город Афины сегодня лежит в руинах. От улиц осталось одно название — почти все дома лишились крыш. От церквей и вовсе ничего не осталось, кроме голых стен и груд камня и извести. Есть только одна церковь, в которой продолжаются богослужения. Несколько новых деревянных домов (из них добротных — всего один или два) да рыночные палатки — вот и все жилые дома, которыми теперь могут похвастаться Афины. Очень уж медленно восстанавливается город после недавней войны[87].

Оттон высадился в Пирее в декабре 1834 года. Его экстравагантный караван из мулов, ослов и верблюдов, груженных королевской мебелью и креслами, шествовал к центру города под изумленными взглядами местных жителей. Король поселился в доме одного купца, потому что другого места для ночлега не было. Мы можем представить себе смятение правителя-подростка, заброшенного из зеленых лугов Баварии в этот пыльный уголок тогда еще османского Леванта, и к тому же вынужденного лавировать между навязчивым покровительством своих баварских опекунов и удалью греческих революционеров — αντάρτης (от слова «повстанец») с густыми усами, носящих нож и пистолет за поясом. Но советники короля уже готовятся преобразить город и сделать его достойным славного прошлого.

^{Национальный сад в центре Афин, расположен в непосредственной близости от здания парламента — бывшего дворца короля Оттона и королевы Амалии}

Королевский дворец на площади Синтагма, работы над которым начались в 1836 году, был в основном оплачен деньгами Людвига Баварского, отца Оттона. В том же году Оттон женится на принцессе из Саксонии Амалии Ольденбургской. Новая королева пожелала разбить парк рядом со строящейся резиденцией: она вызывает лучшего садовника Франции Франсуа Луи Баро, который немедленно доставляет из Генуи пятнадцать тысяч растений. Королевский сад (ныне Национальный сад, Εθνικός Κήπος) по-прежнему очарователен. Окруженный широкими и оживленными проспектами, он сохранил нетронутую девственность; здесь вы найдете 500 различных видов деревьев, пруды, в которых плавают черепахи, мраморные статуи и неоклассические здания. Сюда приезжал гулять весь бомонд Афин девятнадцатого века: аристократы, генералы, купцы, дипломаты. Здесь маленьких братьев де Кирико, Джорджо и Андреа, водили на прогулку их триестские или немецкие домработницы. Здесь ближе к концу века можно было встретить изящный силуэт Элеоноры Дузе, дивы театральной сцены, одетой во всё белое, со шляпкой с перьями на голове, под руку со своим тогдашним возлюбленным, поэтом Габриэле Д’Аннунцио.

Даже «парень из Бруклина» Генри Миллер был очарован Королевскими садами. Американский писатель укрылся там в первую ночь прибытия в Афины, изнуренный усталостью корабельного путешествия и сильной жарой: «Он живет в моей памяти, как ни один из известных мне парков. Это квинтэссенция всех парков. Нечто подобное чувствуешь иногда, стоя перед полотном художника или мечтая о краях, в которых хотелось бы, но невозможно побывать»[88]. Тем временем рядом с садом в 1888 году вырос «Заппион». Его стоит посетить и сегодня — это внушительное полукруглое здание с величественным портиком, поддерживаемым коринфскими колоннами. Он назван по имени филантропа Евангелоса Заппаса, который его финансировал. Заппас, родившийся в бедной деревне, затерянной на территории современной Албании, еще подростком записался в ополчение Али Паши Тепеленского (Янинского), а затем примкнул к восстанию против турок. Позднее он разбогател и, влюбленный в идеалы «греческости», пожертвовал Афинам внушительные суммы из своего богатства.

^{Дворец «Заппион» назван в честь предпринимателя и филантропа Эвангелоса Заппаса, первым в 1859 году предложившего возродить Олимпийские игры}

«Заппион» был спроектирован датским архитектором Теофилом фон Хансеном, еще одним сторонником неоклассического переосмысления Афин. Хансен был отнюдь не второсортным архитектором. Он создал некоторые из самых важных зданий на Рингштрассе в Вене, в том числе здание австрийского парламента. Однако, чтобы полностью понять его афинские работы, нам нужно отойти на несколько сотен метров от Королевского дворца и его садов. В центре улицы Панепистимиу (Οδός Πανεπιστημίου), соединяющей Синтагму с Омонией, стоят три необычных здания, которые кто-то назвал «Трилогией Хансенов». Первым поднялось здание университета (Πανεπιστήμιο), построенное в 1841 году Кристианом Хансеном, старшим братом Теофила. Сам Теофил спроектировал два близлежащих здания — Академию и Национальную библиотеку. Любой, кто хоть раз проезжал через улицу Панепистимиу, не мог не заметить внушительный триптих зданий. Это великолепные сооружения, вдохновленные древними храмами, с фронтонами, на которых изображены олимпийские боги и мифологические герои, и с двумя очень высокими, отдельно стоящими ионическими колоннами, увенчанными статуями Афины и Аполлона. Но хотя эти здания иногда выглядят как пуристская реконструкция старины, в конечном итоге они вдохновлены атмосферой Мюнхена или Вены.

^{Здание Академии наук построено архитектором Теофилом Хансеном по образцу эталонных памятников афинского Акрополя}

Однако неоклассические Афины не ограничиваются комплексом зданий на улице Панепистимиу. Если, например, вы войдете на узкие улочки Плаки, по адресу улица Толу, 5, вы обнаружите бледно-розовый фасад здания, в котором между 1837 и 1841 годами находился первый афинский университет. В то время в нём было всего двадцать два студента. А на улице Адриану находится начальная школа (Δημοτικό σχολείο), построенная в 1875 году, — это тоже скромное и элегантное здание, несмотря на помпезный вход с портиком с колоннадой, увенчанным фронтоном. Но достаточно бесцельно прогуляться по Плаке, чтобы почти на каждом углу обнаружить восхитительные неоклассические дома с фасадами, иногда окрашенными в охру или помпейско-красный цвет, с терракотовыми антефиксами и коваными балконами. Многие из них были восстановлены — результат политики охраны памятников, начатой в 1975 году министрами культуры, такими как актриса Мелина Меркури. Они решили положить конец сносу неоклассических зданий, который до этого шел бешеными темпами. Афины не могли быть построены только из древнего мрамора и бетона — необходимо было также сохранить и более поздние постройки баварских и датских архитекторов.

Кроме того, в самой Плаке были и те, кто выступал против неоклассической моды и мыслил в противоположном направлении. Пока градостроители царского дома усердно работали над превращением Афин в европейскую столицу с широкими проспектами и монументальными зданиями, группа рабочих, прибывшая в город для строительства Королевского дворца, возвела экстравагантную кикладскую деревню, буквально прилепившуюся к склонам Акрополя, прямо посреди города. Чтобы найти ее, вам придется подняться на самую высокую часть Плаки. Это район Анафиотика (Αναφιώτικα) — перенесенный в Афины причудливый пятачок Эгейского побережья: небольшие дома с белыми оштукатуренными стенами и оконными рамами, выкрашенными в синий цвет.

^{Район Анафиотика в типичном кикладском стиле основан жителями острова Анафи, прибывшими в новую столицу на строительство Королевского дворца}

Легенда гласит, что героями-основателями этого странного поселения были двое рабочих родом с острова Анафи, расположенного на Кикладском архипелаге — плотник Йоргос Дамигос и каменщик Маркос Сигалас, которые всего за одну ночь построили два маленьких домика в стиле своей родины. Затем якобы прибыли другие островитяне и отстроили весь этот район. После того как Анафиотика избежала различных проектов сноса, сегодня она является одним из самых запоминающихся уголков Плаки. Этот район когда-то назывался «Черные камни», и говорят, что в эпоху Османской империи здесь жили африканские рабы. Даже сегодня этот район сохранился как отдельный изолированный мир, пока остальная часть старого города погружалась в карнавал массового туризма.

Но пока анафиоты закрылись в своем собственном мире, заново создавая Киклады в Афинах, остальная часть города продолжала перестраиваться по неоклассическим канонам. Настоящим чемпионом этого обновления был немецкий архитектор, саксонец Эрнст Циллер, ученик Теофила Хансена. «Циллеризм» — стилистический шифр современной Греции, это классицизм, сглаженный средиземноморской мягкостью и облагороженный ренессансными нотками. Это стиль, который переходит от аристократических дворцов к буржуазным домам, от вилл богатых купцов к более скромным домам провинциального среднего класса, от столицы королевства к самым отдаленным пригородам. Циллер часто посещал Афины, чтобы следить за проектами своего мастера Хансена. Затем в 1868 году он переехал туда на постоянное жительство, женился на пианистке Софии Дуду, дочери купца из Македонии. К моменту его смерти в 1923 году не только Афины, но и вся Греция носили отпечаток его гения. Это более 500 зданий, разбросанных по островам и городам. Столица обязана ему, например, Национальным театром и дворцом семьи Стафатос, в котором сегодня находится Кикладский музей. Другие его произведения незаслуженно обойдены вниманием — взгляните, например, на дом семьи Фрисирас, ныне превращенный в музей современного европейского искусства, по адресу улица Монис Астериу, 7. Маленький шедевр — круглая башня, смутно напоминающая памятник Лисикрату, заключена между двумя фасадами, увенчанными фронтонами, с искусной игрой контрастов между натуральным камнем нижнего этажа и оштукатуренным в пастельные тона верхним.

Но одним из самых экстравагантных и в то же время представительных зданий Циллера является афинский дом Генриха Шлимана. Открыватель Трои повторно женился на греческой девушке Софии, на тридцать лет моложе его, от которой у него было двое детей (бедным детям, жертвам отцовской мании, достались громкие гомеровские имена Андромаха и Агамемнон). Поэтому Шлиман и хотел построить свою резиденцию в Афинах. Затем он обратился к Циллеру, имя которого тогда было на слуху, и между 1878 и 1880 годами на улице Панепистимиу возникло новое здание. Со свойственной ему манией величия Шлиман окрестил его «Илиу Мелатрон» (Ιλίου Μέλαθρον) — «Илионский дворец», то есть «Дворец Трои».

^{«Илиу Мелатрон» («Илионский дворец») — дом Генриха Шлимана, сегодня Нумизматический музей}

Несколько лет назад он был восстановлен, и сегодня в нем размещается Нумизматический музей, который определенно стоит посетить. Это неоклассическое здание, окруженное небольшим садом, где вы также можете остановиться в уютном кафе, ведет к монументальной двойной лестнице. Второй этаж выполнен в стиле Ренессанс, с традиционным контрастом между белым мрамором и помпейско-красными стенами арочных лоджий. Интерьер украшен мозаикой и фресками. Как дань уважения хозяину дома, в гостиной изображены несколько амуров, занятых археологическими раскопками, изучением карт или перелистыванием старых изданий Гомера. Именно здесь Шлиман устраивал свои большие приемы, на которые приглашал весь бомонд Афин того времени. Представитель правительства Германии Йозеф Мария фон Радовиц оставил нам не очень любезный отчет о вечеринке по случаю новоселья:

По случаю официального открытия своей новой резиденции, Шлиман пригласил на обед всех иностранных послов, которых он знал, и, кроме того, некоторых греческих политиков. С кулинарной точки зрения ужин, казалось, больше соответствовал вкусам древних царей Трои, чем современным желудкам. Во время обеда Шлиман встал и произнес речь, в которой обратился поочерёдно ко всем присутствующим дипломатам. Он подробно говорил о различных нациях, которые они представляли, на отменном французском языке, перемежая речь меткими наблюдениями. Правда, помимо его воли, местами речь его пестрила оскорбительными эпитетами, отчего лица моих коллег окрашивались во всевозможные оттенки изумления и смущения[89].

Неисправимо провинциальный, говорящий на своем витиеватом и красочном французском языке, Шлиман тем не менее не желал отказываться ни от одной из своих причуд. На крыше дома, вдоль балюстрады, он устанавливает двадцать четыре статуи — копии знаменитых античных скульптур: изображения олимпийских богов, фигуры героев. Проблема в том, что все статуи были совершенно обнажены, и здравомыслящие современники, относившиеся вполне терпимо к классическому канону наготы, выставленной в музеях, чувствовали себя немного неуютно, созерцая ее на улицах. После жарких споров, делегация городских должностных лиц предстала перед Шлиманом и с некоторым смущением спросила его, не может ли он предпринять шаги для исправления ситуации. На следующий день Зевс, Аполлон и музы облачились в цветные кальсоны (а женщины — еще и в бюстгальтеры), развевавшиеся на аттическом ветру. Люди, высказавшие ранее благие пожелания, торопливо поднялись по лестнице «Илиу Мелатрона»: «Господин Шлиман, — сказали они, — обнаженные были куда лучше».

Перед Циллером также стояла задача спроектировать монументальную гробницу археолога, когда Шлиман умер в 1890 году. Это больше, чем гробница, это мавзолей — могучий дорический храм, расположенный на очень высоком мраморном основании. Сегодня он доминирует над входом на монументальное кладбище Афин (очень запоминающееся место, о котором мы поговорим в следующей главе). Это прославление, трогательное в своей наивности, подвигов человека, который открыл города, воспетые Гомером. Три стороны фриза украшены скульптурными изображениями сражений Троянской войны, сцен жертвоприношений и олимпийских богов. А вот северная сторона фриза целиком отведена для прославления самого Шлимана. Прославление, однако, вполне бытовое: мы видим его изображенным с колониальным шлемом на голове и «Илиадой» в руке, в то время как он объясняет своей терпеливой и преданной жене Софии историческое значение своих открытий.

Пока строились дом, а затем и гробница Шлимана, политическая ситуация в Афинах изменилась. Король Оттон был вынужден покинуть страну в 1862 году и был заменен прибывшим из Дании принцем, восшедшим на престол под именем Георга I. Влюбленный в Грецию, но в ту идеализированную и совершенную Грецию, о которой он сначала читал в книгах, и которую потом пытался возродить вместе со своими архитекторами, Оттон так и не удостоился любви греков. Ханс Кристиан Андерсен, великий сказочник, встретившийся с ним в 1841 году, вспоминает его лицо — «нежное и милое», но с оттенком «бледности и страдания». Оттон предстал перед писателем в греческом национальном костюме — в том, который он будет носить даже в изгнании в Германии, после отречения от престола.

Тем временем Афины продолжали расти и трансформироваться. Целые кварталы меняли свое лицо. Сразу за царским дворцом, вдоль склонов холма Ликабетт, располагалась местность, которую в начале девятнадцатого века все называли Катсикадика (Κατσικάδικα, от слова κατσίκι — козел, козленок). И действительно, как свидетельствуют некоторые старые фотографии, долгое время в тех окрестностях ничего не происходило, кроме непрерывного передвижения стад вверх и вниз по Ликабетту. Но постепенно местность изменила и свой облик, и название. Ее стали называть Колонаки, из-за стоявшей здесь когда-то древней колонны, которая видна и сегодня. В 1864 году баварец Иоганн Карл Фукс (чья фамилия, произносимая на греческий манер, звучала как «Фикс») открыл первую пивоварню — «Фикс», которой Оттон предоставил свою королевскую привилегию, и которая на протяжении десятилетий оставалась самой популярной маркой всей Греции. В конце века Колонаки стал самым элегантным районом Афин.

Но изменения коснулись не только архитектуры и городского планирования. Город пытался перенять ритм и образ жизни европейских столиц. Уже в 1840 году был открыт первый оперный театр — Театр Букура, где 6 января состоялась премьера музыкальной новинки, «Лючии ди Ламмермур» Гаэтано Доницетти. Главная героиня — сопрано Рита Бассо, ей всего двадцать лет. Публика сходит с ума по молодой певице из Пьемонта. Увидеть на сцене настоящую женщину уже было событием, а ее мелодичный голос придавал этому событию непреодолимое очарование.

^{Колонна в районе Колонаки дала название всей местности}

В городе ни о чем другом не говорят. Даже суровый Яннис Макрияннис, герой освободительной войны против турок, не остался в стороне. В своих воспоминаниях он отмечает, что пожилые богачи потеряли голову от оперных певиц, были готовы их озолотить и потратить на них любые деньги. А молодые и бедные студенты университетов — даже продать свои книги. Однажды во время спектакля, пока Рита Бассо исполняла одну из своих арий, из задних рядов донесся резкий голос: «Да здравствует итальянка! Для Вас всё что угодно! И пусть старый виноградник последует туда же!» Это был одновременно отчаянный и счастливый крик пожилого фермера, который, очевидно, уже заложил свою ферму, чтобы везде следовать за певицами, а теперь заявил, что готов продать и виноградник, чтобы угодить божественной Рите. Сейчас это выражение уже вышло из употребления. Но афиняне известного возраста, то и дело, когда хотят описать некую жизненную ситуацию, когда нужно выглядеть на все сто, не скупясь на расходы, до сих пор повторяют фразу, впервые произнесенную в XIX веке: «И старый виноградник туда же!» (Ασ πάει και το παλιάμπελο).

Растет количество театров и кафе (таких как La Bella Grecia и I Oréa Ellás, которое со дня открытия в 1839 году до сих пор находится на улице Митрополеос). Преобладают заведения на восточный манер, а также оперы и кафешантаны. Но некоторые афиняне по-прежнему предпочитают более традиционные развлечения. Кафешантанам в европейском стиле противопоставляются cafe aman, где до сих пор сохранилось звучание и атмосфера османской эпохи. «Аман» («увы») — типичный припев многих турецких, а позднее и греческих песен. Жалобная восточная песня часто сопровождается мелодией в исполнении сантура — настольной цитры, распространенной по всему Леванту, на которой играют двумя молоточками. Еще один традиционный инструмент — латерна, шарманка, издающая звуки с помощью механического ролика, приводимого в действие рукояткой. Латерна прибыла в Афины около 1880 года из Константинополя, где инструмент производила компания, которой руководили грек Иосиф Армау и итальянец Джузеппе Туркони. За короткое время она обрела большую популярность. Это был простой и популярный вид музыкального развлечения во времена, когда не существовало ни граммофона, ни радио. Много лет спустя композитор Манос Хацидакис также напишет восхитительную песню H λατέρνα, исполненную голосом Мелины Меркури в фильме «Только не в воскресенье» (1960). Тот, кто побывал в Афинах в семидесятых-восьмидесятых годах прошлого века, наверняка помнит странствующих шарманщиков с инструментами, покрытыми цветными тканями, украшенными всевозможными безделушками и портретами красивых и соблазнительных дам в платьях девятнадцатого века. Сегодня на улице Эрму еще есть эти музыканты, как правило с расстроенным инструментом, но традиция исчезает. Для афинян звук шарманки теперь ассоциируется лишь с детскими воспоминаниями.

^{Афинский шарманщик}

Город приближается к временам Belle Époque. Первые конки появились в 1882 году (движение трамвая, приостановленное в 1960 году, возобновилось во время Олимпийских игр 2004 года). В 1889 году первый дом был освещен электрическим светом, и это был дом самого президента электроэнергетической компании. Это не привилегия, а готовность взять на себя роль подопытного кролика, потому что существовало общее недоверие к этой «современной чертовщине». В центре, на углу улиц Панепистимиу и Вукурестиу, в двух шагах от Королевского дворца, долгие годы будет возвышаться здание электростанции. Изменение времен и обычаев также оставляет место и для первых проявлений феминизма. В 1887 году Каллиро Паррен начала издавать Women’s Daily — газету, все редакторы которой были женщинами и которая занималась вопросами, связанными с положением женщин в обществе. Одна из первых публикаций газеты касается печальной истории провинциальной девушки, которую выдали замуж по расчету за афинянина. Мужчина, как только обнаруживает, что молодая женщина страдает дистрофией, сажает ее на телегу и отправляет домой. Каллиро Паррен осуждает этот факт, а также черпает из него вдохновение, чтобы попросить правительство ввести налог для всех холостяков старше тридцати. Афинянин, о котором идет речь, жил в районе, где сейчас расположена площадь Америки (Πλατεία Αμερικής). В то время у площади не было названия, но долгое время, благодаря репортажу Women’s Daily, она была всем известна как Πλατεία Αγάμων — «площадь холостяков».

Однако символичным для этого этапа афинской истории стал, пожалуй, 1896 год, когда в городе прошли первые Олимпийские игры современной эпохи. В конце концов, Афины оказались способны реализовать мечту, которую они преследовали со времен коронации Оттона, — возродить свою древнюю славу, и в то же время быть на равных в клубе наиболее развитых стран. За десятилетия до того, как это пришло в голову барону де Кубертену, идея возрождения Олимпийских игр в Афинах была выдвинута Евангелиосом Заппасом. Магнат уже организовал в 1859 году «Заппийские игры» (Ζάππειοι αγώνες) в Афинах — Олимпийские игры меньшего масштаба, но тем не менее имевшие некоторый успех. Однако в какой-то момент стремления греков или, по крайней мере, некоторых греков совпали с идеями барона де Кубертена. В 1894 году вновь сформированный Международный олимпийский комитет официально объявил, что первые Олимпийские игры современности пройдут через два года в Афинах.

Организовать подобное мероприятие в такой стране, как Греция, было нелегко. Экономические условия были далеки от процветания, политические кризисы происходили почти непрерывно. Перспектива проведения Игр была мечтой некоторых афинян, но многих других пугала. Заппас уже умер в 1865 году. Его богатым наследством управлял фонд, президентом которого был Стефано С. Драгумис, будущий премьер-министр. Все рассчитывали на его поддержку, включая экономическую. Но Драгумис был убежден, что проект чересчур амбициозен. 1 ноября 1894 года он написал письмо де Кубертену — о том, что проведение Олимпийских игр в Афинах было великолепной идеей и как афинянин, он польщен, но Греция слишком бедствует, и нужно еще многое сделать, чтобы достичь уровня благосостояния цивилизованной нации, ведь население, за исключением нескольких оригиналов, даже не подозревало, что такое спорт и легкая атлетика. Драгумис предложил перенести игры в Париж, чтобы приурочить их к Всемирной выставке 1900 года.

Но барон де Кубертен был человеком упорным. Он убедил в полезности своего проекта наследника престола Константина. Был дан призыв к сбору средств, и собрано триста тридцать тысяч драхм. Георгиос Аверофф, богатый грек из Александрии (Египет), взял на себя все расходы по реконструкции стадиона «Панатинаикос» (Παναθηναϊκό Στάδιο), древнего стадиона для Панафинейских игр. Расходы в итоге составили в три раза больше, чем было заложено в изначальный проект.

Стадион, который афиняне называют «Калимармаро» (Καλλιμάρμαρο, букв. «Прекрасный мрамор»), был построен Ликургом в 330 году до новой эры, а затем отремонтирован при Героде Аттике. Таким образом, он пришел в упадок, и за столетия с него ободрали весь мрамор, которым он был облицован, чтобы использовать для строительства других зданий. Как только работы были закончены, благотворителю Авероффу тут же поставили памятник, который до сих пор стоит возле стадиона. 6 апреля 1896 года игры официально открылись. Самым символически важным забегом был, понятно, марафон, возродивший подвиг бегуна Фидиппида, который 12 сентября 490 года до новой эры пробежал сорок километров, чтобы объявить афинянам о победе над персами при Марафоне, а затем упал замертво. Судьба улыбнулась грекам. Победителем марафона стал Спиридон Луи, фермер из деревни Марусси, который зарабатывал на жизнь, помогая своему отцу, уличному продавцу воды. Когда он вбежал на стадион, толпа обезумела. Даже наследные принцы встали, чтобы сопровождать его на последнем круге. Луи стал национальным героем.

^{Руины Панафинейского стадиона, восстановленные к первым Олимпийским играм}

^{Стадион «Панатинаикос», построенный в античные времена и реконструированный целиком в белом мраморе к первым современным Олимпийским играм 1896 года}

На заре нового столетия город привлекал всё большее число иммигрантов. Новоприбывшие теснили коренных афинян, тех, кто жил в городе на протяжении нескольких поколений и кого люди называли «гангари» — слово неясного происхождения, которое, возможно, когда-то обозначало деревянные засовы, которыми закрывались двери домов в городе. Самый драматичный поворотный момент наступил после Великой катастрофы[90] — провала попытки отвоевать Константинополь и города Малой Азии, где греки жили на протяжении тысячелетий.

После падения Османской империи турки под предводительством Мустафы Кемаля, будущего Ататюрка, начали перегруппировку сил. Греческая армия высадилась в Анатолии в 1919 году, рассчитывая воспользоваться временной слабостью противника, потерпевшего поражение в Первой мировой войне, но была отброшена обратно в море. В 1922 году турки перешли в контрнаступление. Греческие деревни и города опустошались, их население было вырезано или вынуждено бежать. Древний город Смирна был сожжен. Беженцы спасались на лодках английских и американских кораблей, пришвартованных в порту.

^{Греческие беженцы из Смирны, 1920-е годы}

По Лозаннскому договору 1923 года стороны обменялись населением: греки, за исключением живших в Константинополе и некоторых других районах, должны были покинуть Турцию, а мусульмане — наоборот, покинуть Грецию. Это был «конец света», закат тысячелетней цивилизации азиатских греков. Многие из них были вынуждены покинуть города, в которых жили с рождения, города, где образ жизни очень отличался от образа жизни жителей Афин — там царили другие традиции, другая музыка, даже другие вкусы и другая еда. Там в городах царила намного более космополитичная атмосфера, основанная на наследии Константинополя — столицы огромной Византийской империи, куда уж там угнаться Афинам и маленькой греческой нации. Ведь Константинополь все называли просто Полис — «город по определению». С другой стороны оказались мусульмане, чьи семьи жили в Греции на протяжении веков и которые никогда не видели Турцию — по Лозаннскому договору они были изгнаны из своих домов и отправились, скорее всего, в какую-нибудь отдаленную деревню в Каппадокии. Это была огромная трагедия и для тех и для других.

Из Смирны, из Прусы на Мраморном море, из Айвали, возвышающегося напротив Лесбоса, из Фокеи — порта, который в 600 году до новой эры был свидетелем отплытия кораблей, отправившихся основывать Марсель, из Макри, из древнего Телмессо, который сегодня называется Фетхие и является одним из самых известных морских курортов Турции, — словом, со всей Малой Азии прибыли полтора миллиона беженцев. Многие поселились в Афинах. Они были дезориентированы и плохо представляли, где находятся. Для них Греция была лишь смутной идеей — некоторые представляли Афины огромным королевским садом, где все ходили одетыми как эвзоны. Как всегда бывает с беженцами, их приняли не очень хорошо. Люди смотрели на них с недоверием: они были странные, у них был другой акцент, некоторые говорили по-турецки лучше, чем по-гречески. Афиняне иногда оскорбляли их на улицах: называли «турецким семенем». Некоторые беженцы у себя дома были богаты, но отправляясь в изгнание, смогли взять с собой только одежду. Однако другим, выходцам из бедняков, удалось сколотить состояние — например, судовладельцу Аристотелю Онассису, родившемуся в бедности в Смирне и позже ставшему самым богатым человеком во всей Греции.

^{Неа-Смирни («Новая Смирна»), афинский район беженцев из Малой Азии}

Однако в Афинах нужно было найти приют для тех сотен тысяч людей, которые прибыли из Малой Азии. Беженцы сначала разбили лагерь там, где могли, заняли даже археологические зоны, развешивали одежду между дорическими колоннами Тесейона. Затем они начали строить новые районы, которые еще несут признаки своего происхождения: Неа-Смирни, Неа-Фокая, Неа-Макри, Неа-Иония. Название города или местности происхождения неизменно сопровождалось прилагательным Νέα, «новый». Жители Неа-Филаделфии прибыли из города в Турции, который сегодня называется Алашехир, они сразу создали собственную футбольную команду. Фанаты этого вида спорта знают ее, она еще существует: это АЕК. Однако не все знают, что АЕК это «Спортивный союз Константинополя» (Αθλητικήn Ένωσις Κωνσταντινουπόλεως) — таково стремление сохранить даже на футбольных полях память об утраченной родине. На гербе команды гордо красуется двуглавый орел — древний символ Византийской империи.

Прошло столетие со времени трагедии в Малой Азии. Со временем эмоции угасают, конфликты сглаживаются, недоверие преодолевается. Но граница, пусть невидимая и очень тонкая, всё же отделяет от других греков тех, кто несет по жизни семейные воспоминания о Смирне и Айвали, ностальгию по исчезнувшему миру и память о трагедии, связанной с его истреблением. Вот почему такого писателя, как Петрос Маркарис, столь любимого за границей, возможно, меньше любят в Греции. Он тоже из Константинополя — сын отца-армянина и матери-гречанки. Мальчиком он дышал воздухом древней имперской столицы, которую всегда считал своей настоящей родиной. Хотя, переехав в 1964 году в Грецию, он развернул действие криминальных романов, благодаря которым прославился, именно в Афинах. Их неизменным главным героем является инспектор Костас Харитос, который постоянно возит с собой в бардачке автомобиля стакан молочного коктейля, и поглощает гемиста — фаршированные овощи. Но после чтения романов Маркариса часто остается впечатление, что Афины — в корне коррумпированный город, населенный некрасивыми, неряшливыми и злыми людьми. Кажется, что писатель смотрит на них глазами иностранца, буквально с холодностью энтомолога, изучающего инопланетный вид. Возможно, потому, что для Маркариса и для тех, кто покинул Малую Азию, Афины, в конце концов, всего лишь один из многих городов. Потому что есть только один город: Полис — единственный истинный город, любимый и теперь навсегда потерянный Константинополь.

Дексилею едва исполнилось двадцать лет. Он умер, сражаясь со спартанцами, на берегах реки Немея. Его похоронили на старинном кладбище Керамик (Κεραμεικός), однажды летом почти две с половиной тысячи лет тому назад.

Кладбище Керамик — один из самых красивых и запоминающихся археологических объектов в Афинах, а также, очевидно, один из наименее известных. Оно не входит в канонические маршруты организованного туризма, и это тоже причина, почему его стоит посетить. Рекомендуем отправиться туда весной, когда среди оливковых деревьев и кипарисов луга покрываются красными маками, и белыми, и желтыми цветами. Нужно попытаться представить его таким, каким оно было в древние времена, когда пересекавшая его река Эридан была более полноводной. Сегодня кладбище Керамик — это оазис покоя, безлюдное место, до которого можно добраться после небольшой прогулки по пешеходной улице, начинающейся от станции метро «Тесейон». Однако когда-то оно находилось в весьма оживленном пригороде. Как следует из названия, в районе Керамейкос находилось не только кладбище, но и керамические мастерские гончаров (κεραμεΐ). Район находился неподалеку от двух городских ворот: Священных ворот и Дипилонских ворот, от которых отходили дороги, ведущие в Элевсин, Беотию и на Пелопоннес.

^{Район Керамейкос получил свое название благодаря гончарным мастерским}

Но кладбище Керамик даже в древние времена, хоть и располагалось в оживленном ремесленном районе с непрерывным потоком путешественников, было очаровательным уголком. Даже историк Фукидид, которого обычно не трогает привлекательность пейзажа, определяет его как «самое красивое городское предместье». Именно здесь в 430 году до новой эры Перикл произнес свою знаменитую эпитафию — Надгробное слово в честь афинян, павших в первый год Пелопоннесской войны со Спартой. Афинский обычай, по словам того же Фукидида, предусматривал для тех, кто погиб в бою, пышные похороны за государственный счет на кладбище Керамик. За несколько дней до похорон сооружали подмостки, где выставлялись останки павших, чтобы каждый желающий мог воздать им честь. Затем тела воинов помещались в десять кипарисовых гробов, по одному от каждой филы. Гробы ставили на телеги и везли на кладбище Керамик в сопровождении процессии. Фукидид уточняет, что в похоронной процессии могли участвовать и женщины, родственницы покойников — уточнение вовсе не лишнее, если учесть, что женщинам вообще запрещалось принимать участие в публичных церемониях.

По прибытии процессии на кладбище граждане, «обладающие выдающимся умом и занимающие высокое положение в обществе», произносили надгробную речь — эпитафию (έπιτάφιος λόγος). В 430 году до новой эры эта роль выпала Периклу. Как мы знаем, он произнес великолепную речь. Вспомнив славу своих предков, он прославил совершенство афинской демократии и восхвалил доблесть павших. Затем он обратился к родственникам погибших: он увещевал их отцов быть сильными и, если они еще в состоянии, дать родине других сыновей; он призывал их сыновей и братьев проявлять в бою такое же мужество, как и павшие; к вдовам он обратил всего несколько слов, пожелав им, чтобы о них как можно меньше говорили среди мужчин, «в порицание или в похвалу». Сколько великолепных речей произнесли ораторы Керамика! Но порой они были столь напыщенны, что слушателей раздражала их риторика, которая иногда казалась бессодержательной.

Среди прочих был и Платон, который в диалоге «Менексен» высмеивает эпитафии и устами своего персонажа Сократа проходится по ним с тонкой, но беспощадной иронией:

Право, Менексен, мне кажется, прекрасный это удел — пасть на войне. На долю такого человека выпадают великолепные и пышные похороны, даже если умирает при этом бедняк: вдобавок ему — даже если он был никчемным человеком — воздается хвала мудрыми людьми, не бросающими слова на ветер, но заранее тщательно подготовившимися к своей речи. Они произносят свое похвальное слово очень красиво, добавляя к обычным речам и то, что подходит в каждом отдельном случае, и, украшая свою речь великолепными оборотами, чаруют наши души: ведь они превозносят на все лады и наш город, и тех, кто пал на поле сражения, и всех наших умерших предков и воздают хвалу нам самим. Так что я лично, Менексен, почел бы за великую честь удостоиться от них похвалы; всякий раз я стою и слушаю, околдованный, и мнится мне, что я становлюсь вдруг значительнее, благороднее и прекраснее[91].

По понятным причинам аристократ Платон не любил пышные торжества, в которых демократический полис прославлял сам себя, и высмеивал их риторику — в диалоге «Менексен» он даже изобретает фальшивую эпитафию, которую злобно приписывает возлюбленной Перикла, гетере Аспазии, и таким образом пародирует обычаи, о которых писал Фукидид. Но мы также можем понять, что в минуту траура по своим умершим афиняне, собравшиеся в Керамике, будь то аристократы или простолюдины, были охвачены общим горем, их трогали слова оратора, как бы риторически и стереотипно они ни звучали. То же, должно быть, произошло и в 394 году до новой эры, когда проходили публичные похороны юного Дексилея вместе с похоронами других павших в битве на реке Немея.

^{Погребальная стела 20-летнего Дексилея, погибшего в битве со спартанцами на реке Немея. Мрамор. Начало IV века до н. э. Национальный археологический музей, Афины}

В Керамике находилась δημόσιον σήμα — общая могила, в которой хоронили павших на войне после прощания и надгробных речей. Но умершим из самых знатных семей были посвящены и частные погребальные памятники, которые выстраивались вдоль дороги, современное название которой — «Улица гробниц». Эта улица проходит между мраморными статуями и стелами, изображениями умерших, а также грандиозными скульптурами быков или гончих собак. И сегодня интересно прогуляться по этой улице, хотя все памятники, которые можно увидеть на этом участке кладбища Керамик, являются копиями — оригиналы хранятся по соседству, в комнатах и во дворе небольшого, но восхитительного музея, построенного недалеко от раскопок. Среди сохранившихся памятников есть и погребальная стела, входившая в семейную усыпальницу Дексилея. Из текста на этой стеле мы и знаем о недолгой жизни молодого афинянина.

На рельефном изображении, высеченном на погребальном памятнике, Дексилей предстает торжествующим, на встающем на дыбы коне — он готовится поразить павшего врага, опирающегося на свой щит. Дексилей одет как эфеб — на нем только хламида, легкая льняная туника. Противник, по всей вероятности, совершенно обнажен (очевидно, гоплит шел в бой в доспехах). Это изображение отдает мифической сценой — оно словно повествует о подвиге героя. Дексилей погиб в бою, но здесь он предстает победителем, в такой же славной позе, которую мы находим на многих других погребальных памятниках и которую позднее мы увидим в образе святого Георгия, убивающего дракона. У подножия стелы видна надгробная надпись, сообщающая, кем был покойник:

Дексилей, сын Лисания, из дема Форика.

Родился в архонтство Тисандра [414/413 до новой эры], умер в архонтство Евбулида [394/393 до новой эры] в Коринфе, один из пяти всадников.

Таким образом, Дексилей был одним из всадников (гиппеев), то есть входил в состав кавалерии — элитного корпуса афинской армии. Поскольку он родился в Форике, мы можем сделать вывод, что он служил в частях филы Акамантидов. Поскольку надпись идентифицирует его как «одного из пяти всадников», возможно, что Дексилей принадлежал к группе πρόδρομοι — небольшому отряду разведчиков, которые шли впереди войска, или, наоборот, к одной из тех групп, которые командующие (ίππαρχος, гиппархи) иногда оставляли позади войска для прикрытия отступления.

Гиппеи представляли городскую аристократию. Они происходили из самых богатых семей, имели изысканное образование, с детства занимались музыкой и спортом — короче говоря, воплощали столь дорогой для греков идеал калакагатии (καλός κάγαθός) — человека, сочетавшего в себе и физические, и духовные достоинства. Афинские тексты классической эпохи изображают гиппеев величественными и высокомерными персонажами, которые проезжают среди городского плебса на своих конях, в развевающихся на ветру пурпурных плащах. Во время частых гражданских войн, которые потрясали Афины, гиппеи обычно выступали против демократии. Когда в 404 году до новой эры было создано олигарическое правительство так называемых Тридцати тиранов во главе с Критием, учеником Сократа и дядей Платона, сословие всадников было его оплотом. Именно они неудачно выступили против восстания демократов, которые сначала были отправлены в изгнание, а потом отвоевали Афины в 403 году до новой эры. В конце концов гиппеям пришлось уступить — многие были убиты, а другие, как знаменитый историк Ксенофонт, отправились в изгнание.

Возможно, эти события, произошедшие всего десятью годами ранее, объясняют, почему дата рождения Дексилея указана с такой точностью. Родившись в 414 году до новой эры, Дексилей был слишком молод, чтобы участвовать в гражданской войне 403 года, которая оставила след ненависти и негодования по отношению к всадникам. Он не имел никакого отношения к этой трагической истории. Он служил, как верный солдат, в армии возрождающегося демократического полиса — подчеркивание его молодости выглядело как демонстрация его чуждости любому олигархическому заговору и его лояльности правительству Афин.

^{Лаконский чернофигурный киликс изображением всадника с птицами и крылатой фигурой, возможно, Никой (Победой)}

А дата и место смерти относятся к битве при реке Немее, впадающей в Коринфский залив. Эта битва произошла у русла высохшей реки в начале лета 394 года до новой эры. С одной стороны выстроились спартанцы со своими союзниками, в том числе с тремястами критскими лучниками и четырьмястами пращниками из разных городов Греции. С другой стороны выступила коалиция, в которую вошли, помимо афинян, фиванцы, эвбейцы, аргивяне и коринфяне. Афины мобилизовали шесть тысяч гоплитов и шестьсот всадников. Мы можем представить себе, как семьи прощались с воинами на пути на Пелопоннес: слезы, объятия, напутствия матерей, отцов и невест. Мы знаем, что у Дексилея был по крайней мере один брат — Лисий и сестра Мелитта, поскольку их погребальные надписи были найдены и в семейной усыпальнице на кладбище Керамик — оба они умерли гораздо позже, ближе к середине IV века до новой эры. Отец Лисаний дает Дексилею напутствие, сестра Мелитта целует его и желает удачи. Молодой человек ехал верхом с другими воинами. Он только что закончил обучение на эфеба, и его ждало, возможно, первое настоящее сражение. Он знал, что ему придется столкнуться со спартанцами — жестоким и свирепым врагом. Он, конечно же, рассчитывал драться с честью и вернуться домой героем.

Свидетель этих событий Ксенофонт в своей «Греческой истории» оставил нам подробное описание сражения. По словам историка, поражение было предопределено рискованным маневром фиванцев, которые нарушили строй и оказались «дальше вражеского фланга». Афиняне, чтобы заполнить брешь, также двинулись вперед. Спартанцы были всего в двухстах метрах от них, в доспехах и готовые к бою. Они принесли в жертву Артемиде козла, согласно ритуалу, а затем, запев пэан[92], атаковали с флангов, стремясь взять афинян в тиски. Шесть из десяти отрядов афинских племен оказались в ловушке, на них со всех сторон обрушились удары спартанцев. Павших, по словам Ксенофонта, было очень много.

Мы не знаем, был ли Дексилей убит в числе окруженных или же отряду филы Акамантидов удалось выскользнуть из спартанской ловушки. Возможно, его стащили с лошади и зарезали в драке, а может быть, он был убит на лошади метким выстрелом спартанского копья или критской стрелы. Как бы то ни было, с наступлением темноты его окровавленный труп лежал у русла реки Немеи, а когда резня закончилась, его подобрали и отвезли в Афины для торжественных похорон в Керамике. Мы уверены, что и в его честь была произнесена великолепная надгробная речь.

Имя Дексилея также встречается на памятнике, в котором перечислены все гиппеи различных фил, павшие в битве на реке Немея. Но, прежде всего, память о нем хранит великолепная стела, которую пожелала воздвигнуть его семья в частной усыпальнице. Среди богатых афинян было обычным делом возводить роскошные погребальные памятники, и кладбище Керамик служит нам лучшим свидетельством этого. Разглядывая гробницы, мы можем погрузиться в жизнь мужчин и женщин, совершенно не знаменитых, непричастных к крупным событиям, которые едва удостаиваются упоминания в сносках учебников истории. Но они открывают нам мир древнего города лучше, чем любые описания великих сражений. Пробегая взглядом имена умерших, похороненных на берегу реки Эридан, можно составить антологию ныне забытых жизней, подобную той, что воспел Эдгар Ли Мастерс на кладбище Спун-Ривер[93].

Поговорим теперь о Дионисии, родившемся в Афинах, в деме Коллит, но ставшем казначеем великого храма богини Геры на острове Самос. Это было около 340 года до новой эры, и семья построила ему небольшое надгробие в виде наиска[94] на кладбище Керамик. Гробницу украшает могучий мраморный бык на колонне — его копия до сих пор стоит на улице Гробниц, оригинал можно увидеть в музее. На архитраве — стихотворная надпись, в которой умерший назван эпитетом άγαθός — «достойный человек»:

«Не нужно подбирать слова, чтобы похвалить достойного человека, течет сама собой щедрая похвала, которую ты, умерев, заслужил судьбой. Теперь ты живешь в покоях Персефоны, где все мы окажемся однажды».

Но еще более удивительны стихи, начертанные на основании памятника. Здесь впервые на греческой гробнице говорится о бессмертии души:

Здесь тело твое, Дионисий, покрывает земля,Бессмертным духом ты охраняешь общественную казну.Своим друзьям и матери, брату и сестре ты оставилВечную скорбь о погибшей дружбе твоей.Два у тебя отечества, одно — по рождению, другое — по закону,И обе родины любили тебя за твою большую мудрость.

До этого времени еще не различали тело (σώμα) и бессмертную душу (ψυχή αθάνατος). Хотя и Сократ, и Платон неоднократно проходили по улице Гробниц. Последний, как известно, в своих произведениях сформулировал учение о бессмертии души. Он был уже мертв, когда в Керамике был воздвигнут надгробный памятник Дионисию. Но возможно, он успел перекинуться парой слов с Дионисием. Более того, согласно древней традиции, учеником Платона был великий оратор Гиперид, двоюродный брат Дионисия. Благодаря надписи мы можем узнать немного больше о жизни Дионисия. Мы видим, что он был горд принадлежать «двум родинам»: Афинам, где он родился, и острову Самос, где он служил богине Гере. Мы также узнаем, что после смерти он не оставил после себя ни жены, ни детей, так как он попрощался только со своими друзьями, матерью и сестрами. Возможно, его преданность богине не оставляла ему времени на женитьбу и он хранил целомудрие.

Расскажем также о Лисимахиде из дема Ахарн, умершем около 320 году до новой эры. Он тоже был похоронен в Керамике. Его могилу охраняет большая сторожевая собака, высеченная из мрамора. Возможно, он умер уже стариком — барельеф в наиске изображает двух пожилых людей, сидящих за столом, в то время как Харон в своей лодке ждет, чтобы перевезти умершего в загробный мир. Но расскажем прежде всего об Амфарете, памятник которой датируется концом V века до новой эры. Это один из старейших и наиболее трогательных памятников на кладбище Керамик. На похоронной стеле изображена женщина, по-видимому, очень молодая, одетая в пеплум, покрывающий и ее голову, держащая на руках младенца. Она меланхолически смотрит ему в глаза, а малыш протягивает к ней руку. Могилы матерей с детьми — не редкость. Но в этом случае надпись удивляет:

«Я держу любимое дитя моей дочери, которое я обычно держала на коленях, когда мы еще были живы и могли видеть лучи солнца. Теперь, мертвая, я держу его бездыханное тело».

Амфарета умерла, когда в Афинах бушевала война со спартанцами. Вместе с ней во тьму Аида ушел и ее маленький внук, имени которого мы не знаем. Если вглядеться в ее изображение на стеле, она кажется слишком молодой, чтобы быть бабушкой. Но, как мы знаем, в то время рано выходили замуж, и тем более не следует требовать правдоподобия от погребальной стелы — теперь, когда она принадлежит другому миру, образ Амфареты преображается в памяти живых. В покоях Персефоны она навсегда останется молодой и красивой, какой, быть может, была в юности. Куда менее молодыми и более манерными предстают перед нами две строгие матроны, сестры Деметрия и Панфила, изображенные на другом погребальном памятнике Керамика, — одна стоит, другая сидит. Их могила была воздвигнута около 320 года до новой эры. Несколькими годами позже, в 316 году до новой эры, правитель Афин Деметрий Фалерей издал закон, запрещавший чрезмерно роскошные погребальные памятники. Не случайно могила двух сестер — последняя роскошная гробница, найденная в Керамике.

Нам по-прежнему сложно представить, как выглядела эта местность в древности. Сегодня это уединенное место, хотя неподалеку находится старый османский район Псири, превращенный несколько лет назад в оживленное место, где кипит ночная жизнь. Чуть дальше видны заброшенные заводы промышленного района Гази, которые были преобразованы в зону баров и ресторанов. Однако в классическую эпоху рядом с гробницами располагались керамические мастерские. Кладбище находилось рядом с городскими стенами Фемистокла, от которых сохранились руины. От Священных ворот отправлялась процессия в Элевсин, на совершение священных мистерий. А через ворота Дипилон проходили те, кто хотел попасть в сады, посвященные афинскому герою Академу, где находилась Академия Платона, получившая свое название именно от этого места. Поэтому торжественность похоронных обрядов чередовалась с оживлением проходившего мимо людского потока. На стене рядом с воротами Дипилон влюбленные выцарапывали свои имена, как рассказывает нам Лукиан из Самосаты в своих «Диалогах гетер». Писатель цитирует две надписи: «Мелитта любит Герматима», «Судовладелец Гермотим любит Мелитту», — эти фразы воображаемые, но наверняка вдохновленные действительно существующими граффити. Более того, по чистой случайности имя Мелитта, которое Лукиан приписывает гетере, за столетия до этого принадлежало сестре Дексилея.

Кладбище Керамик долгое время оставалось заброшенным. Пока в XIX веке оно не оказалось в городском пригороде, где старые фермы и первые промышленные предприятия лишь слегка оживляли пейзаж, в котором преобладали мусорные свалки. Со строительством широкой улицы Пиреос начали копать землю и на поверхность стали выходить древние надгробия. Поначалу раскопки велись бессистемно и беспорядочно, затем руководство ими взял на себя Немецкий археологический институт. Работы велись до тех пор, пока в 1990-х годах работы по расширению метро не преподнесли дальнейших сюрпризов. Была обнаружена братская могила, в которой лежали около 150 скелетированных останков, друг на друге. Захоронение датировалось примерно 430 годом до новой эры. Археологам сразу вспомнились страницы Фукидида о страшной чуме, опустошившей в те годы Афины и убившей также Перикла — смертей было так много, что уже невозможно было хоронить каждого индивидуально: трупы складывали друг на друга и хоронили, как получалось.

Ученые были убеждены, что нашли одну из общих могил, куда афиняне поспешно сбрасывали своих мертвецов во время великой чумы 430 года до новой эры. Природа эпидемии до сих пор неясна. Фукидид сообщает, что он тоже был заражен, и подробно описывает симптомы болезни. Некоторые недавние медицинские исследования зубов мертвецов Керамика указали на брюшной тиф, но вопрос всё еще остается открытым и спорным. В куче костей также был обнаружен череп девочки лет одиннадцати. Археологи переименовали ее в Миртис и для недавней выставки восстановили ее лицо с помощью компьютера. Мы не можем сказать, насколько верна реконструкция, но даже если у Миртис никогда не было памятника или стелы, ее лицо и взгляд на какое-то время вернулись, чтобы улыбнуться и посмотреть на нас, спустя два с половиной тысячелетия.

^{Миртис — имя, данное археологами 11-летней девочке, останки которой были обнаружены во время строительства станции метро в Керамейкосе. Реконструкция из Национального археологического музея Афин}

Сегодня кладбища больше не появляются рядом с мастерскими или вдоль больших дорог, ведущих за пределы города. И установка могильного знака (σήμα) уже не является прерогативой только богатых и аристократов. Но в Афинах можно уловить преемственность между древними и современными кладбищами — связующую нить, которая заключается не только в повторении архитектурных элементов или в неоклассических отголосках, которые встречаются на современных погребальных памятниках, но и в том, что каждая гробница, как сегодня, так и вчера, рассказывает историю и напоминает о существовании более или менее выдающихся людей. Именно такое ощущение вы испытываете, прогуливаясь по обсаженным деревьями тропинкам живописного Первого афинского кладбища (Πρώτο Νεκροταφείο Αθηνών) — «первого», потому что оно было открыто уже в 1837 году, через несколько лет после официального рождения Греческого королевства. Городские кладбища (от Пер-Лашез в Париже до Новодевичьего кладбища в Москве или Реколеты в Буэнос-Айресе) часто являются местами, которые лучше всего описывают историю города. Как и вышеупомянутые кладбища. Первое афинское кладбище так же представляет собой художественную галерею под открытым небом, выставку роскошных и изысканных памятников, таких, например, как гробница Генриха Шлимана в форме греческого храма, о которой уже упоминалось.

Здесь похоронены все великие деятели недавней афинской истории, герои ее лучших и худших страниц. Здесь отведено место для могил художников, актеров и певцов. Памятник Мелины Меркури представляет собой большую мраморную плиту, увенчанную фигурой ангела, держащей факел. Рядом с ней покоится Жюль Дассен, ее муж, а также режиссер фильмов, которые сделали ее кинозвездой, известной во всём мире. Таких как «Только не в воскресенье» (Ποτέ την Κυριακή): маленький шедевр утонченности и иронии, рассказывающий историю проститутки из Пирея, которую тщетно пытается перевоспитать американский турист — филолог-классик и почитатель греческой античности, заставляя ее читать серьезные книги и слушать классическую музыку вместо эстрадных песенок. Американца, которого, как доброго фанатика древности, зовут Гомер, играет сам Дассен. А Мелина играет проститутку Илину, ненавидящую древних греков еще и потому, что она слышала, что Аристотель ненавидел женщин. А тех, которых она любит, Илина пересказывает на свой лад. Так, она убеждена, например, что в финале «Медеи» Еврипида главная героиня не убила своих детей, а они все поехали на пляж вместе с ее мужем Ясоном. Она также ценит Эдипа, потому что он обожал свою мать.

^{Мелина Меркури — актриса, певица, министр культуры Греции}

Еще до появления фильма «Грек Зорба» Михалиса Какоянниса с танцем сиртаки, придуманным Микисом Теодоракисом, фильм «Только не в воскресенье» разнес греческие мелодии по всему миру. А всё благодаря песне, написанной другим великим композитором, Маносом Хадзидакисом, которая называлась «Парни из Пирея» (Τα Παιδιά Του Πειραιά) и благодаря своей запоминающейся мелодии принесла автору премию «Оскар». Мелина (греки со временем стали называть ее просто по имени, данном ей при крещении) впоследствии оставила сцену, чтобы посвятить себя политике. В течение многих лет она была министром культуры в правительствах, возглавляемых социалистами партии ПАСОК[95]. Помимо спасения неоклассических домов в Афинах, она боролась за реституцию мраморных скульптур лорда Элгина, со страстью, которая завоевала почти всеобщую симпатию. Она была похоронена 10 марта 1994 года на Первом афинском кладбище с почестями, приличествующими главе государства, после заупокойной службы, на которой присутствовали сотни тысяч человек. Менее известна Катина Паксину, чья могила находится неподалеку. Однако каждый, кто видел фильм Лукино Висконти «Рокко и его братья», вспомнит ее — именно она играла мать Рокко. Родившись в Пирее в богатой семье, она играла в театре, но затем стала востребована и в международном кинематографе, когда появились роли для женщин не англосаксонской внешности, с немного экзотическими чертами лица. Так, еще до работы с Висконти она сыграла цыганку Пилар в фильме «По ком звонит колокол», который принес ей «Оскар» за лучшую женскую роль второго плана в 1944 году — впервые Академия наградила неамериканскую номинантку. Катина снималась нечасто. Ее жизнь и актерская игра остаются связанными с кинематографом другой эпохи, в которой даже театральная актриса из Пирея могла пробиться в мировые звезды.

Рядом с актерами покоятся певцы. Некоторые из них — часть наших детских воспоминаний, например, Демис Руссос, который начинал как вокалист в группе Aphrodite’s Child («Дитя Афродиты») с великими песнями, написанными Вангелисом, а затем построил собственную карьеру в международном жанре поп-фолк, где звуки бузуки создавали томную греческую атмосферу. Мы помним его закутанным в длинную белую тунику, которая стала его отличительной чертой. Он не был афинянином — Демис родился в Александрии в Египте и принадлежал к диаспоре, которая всегда играла фундаментальную роль в формировании греческой идентичности. Кроме того, Александрия — si parva licet[96] — была также городом Константиноса Кавафиса, одного из величайших поэтов всех времен. До своей эмиграции Демис пел православные литургические гимны в церковном хоре в Александрии. Затем, после Суэцкого кризиса 1956 года, его родители, как и представители многих других немусульманских общин, веками живших в Египте, подверглись преследованиям со стороны правительства Насера[97].

Менее известный за рубежом, но почитающийся в Греции почти как олимпийское божество, Василис Цитсанис (или Дзитсанис) — композитор и певец, выведший стиль рембетико (ρεμπέτικο) из мира маргиналов, в котором он зародился, и превративший его в популярный музыкальный жанр. Его самую известную песню, в которой простыми словами говорится о пасмурной ночи (Συννεφιασμένη Κυριακή), знают наизусть все греки. Но Цитсанис, можно сказать, является символом рембетико — песенной формы, зародившейся, когда он был еще мальчиком, в первые десятилетия прошлого века. Рембетико нужно открыть для себя: возможно, в первых записях 1920-х или 1930-х годов, которые благодаря современным технологиям можно найти в интернете, и которые всё еще имеют очень восточное звучание, уходящее корнями в османское прошлое. Рембетико родился в результате смешения двух миров — мира пирейских кабаков, старых теке — кофеен, где курили гашиш, и мира Малой Азии, чьи музыкальные традиции были экспортированы в Афины беженцами, прибывавшими в страну начиная с 1922 года.

Его играют в тавернах, среди гашишных паров, поднимающихся от кальянов, среди уголовников, то попадающих в тюрьмы, то выходящих из них, в обшарпанных кафе, где драки — обычное дело, и нож частенько пускают в ход для решения любых личных вопросов. Темы для песен возникают почти спонтанно — это истории о людях, живущих на задворках общества, о злоключениях преступников и преступниц, которые отвергают городской порядок и считают своими врагами полицейских. В то время полицейских называли πολισμάνος, от английского policeman (современное слово αστυνόμος, астиномос — калька с древнегреческого, звучит слишком высокопарно). Музыка впитала в себя мелодии Леванта и звучание струнных инструментов — маленькой мандолины под названием багламас и бузуки, на который, до того как он стал популярным туристическим символом, добропорядочные музыканты смотрели с презрением и отвращением.

Воплощением истоков рембетико может послужить персонаж, который одновременно репрезентативен и экзистенциален, парадигматичен и в то же время выходит за все возможные рамки — это Анестис Делиас, известный как Артемида (Αρτέμης). Он родился в Измире в 1912 году, а затем эмигрировал в Афины. В тавернах Пирея он встретил нескольких музыкантов постарше. Среди них были Йоргос Батис и Стратос Паюмцис, которые тоже были выходцами из Малой Азии, из греческого города Айвали, разоренного турками. Но самое важное, что Артемида встретил Маркоса Вамвакариса, одного из отцов рембетико, выходца из бедной католической семьи с кикладского острова Сирос, отправившегося на поиски удачи в Афины, когда ему было всего двенадцать лет. В 1934 году четверо музыкантов — Маркос, Стратос, Йоргос и Артемида — создали квартет, чья популярность росла день ото дня. В своих песнях Делиас порой развлекается, представляя себе константинопольским пашой посреди своего гарема. Но иногда он погружается в реальность жизни. Одно из его произведений называется О Πόνος του Πρεζάκια, что в переводе означает «Страдания наркомана». Эту песню можно послушать в записи 1936 года, доступной в интернете.

Текст песни гласит:

С того времени, когда я начал «травку» курить,Мир меня отверг, не знаю, что мне делать.Где бы я ни стоял и где бы ни находился, мир меня задевает,И моя душа не сдерживается, она требует дозу,После «нюхания», от которого я «тащился», я подсел и на иглу,И мое тело начало понемногу «таять»,Ничего мне не осталось делать в мире,Ведь доза заставила меня на улицах умирать[98].

Эта песня не пустое позерство. В 1944 году Делиаса действительно нашли мертвым посреди улицы, у дверей теке, с зажатым в руках бузуки — он умер от передоза. В то время никто и представить себе не мог, что сорок лет спустя, в 1984 году, такой же музыкант рембетико — Цитсанис, будет похоронен с почестями на монументальном афинском кладбище. Цитсанис вел менее разгульный образ жизни, он оставил в прошлом старые песни о наркотиках и преступном мире и, таким образом, смог привлечь более широкую публику. Но в афинских тавернах по-прежнему кипела жизнь, не всегда соответствующая общественным нормам. Об этом свидетельствует история Никоса Кёмциса, главного героя одного из самых поразительных событий в новейшей истории Греции.

Шел 1973 год, Греция всё еще находилась под пятой военной хунты полковников. Тридцатипятилетний Кёмцис, сын бойца Сопротивления, долгое время преследовался властями как коммунист. На фотографиях того времени, в темном костюме и больших прямоугольных очках, он выглядел как тихий банковский служащий. В субботний день, изменивший его жизнь, в феврале 1973 года, он решил пойти в клуб в Кипсели, пригороде Афин, чтобы расслабиться. Клуб назывался «Нераида», что в переводе означает «Фея». Это было одно из тех самых низкопробных заведений, которые греки называют Σκυλάδικο, «собачья дыра» — там, где разбивали тарелки под ногами танцоров. Брат Кёмциса, носивший имя Демосфен, подобно древнему оратору, заказывает певцам зейбекико (ζεϊμπέκικο), — зажигательный ритмичный танец восточного происхождения, обычно исполняемый одним танцором, который движется как бы в состоянии транса, перемежая танец акробатикой, причем с его губ вечно свисает сигарета.

То, что сделал брат Кёмциса, на жаргоне называлось παραγγελία, «парагелия» — «заказ», неписаный закон гласил, что никто больше не мог выйти на танцпол и станцевать под эту песню. Танцевать с человеком, заказавшим музыку, было преступлением, святотатством — музыка в этот момент была только для него, танец был возможностью напрямую связаться со своей душой. Певец исполняет Βεργούλες — произведение, которое заказал Демосфен, знаменитое зейбекико Вамвакариса. Но тут встают двое полицейских, которые в этот момент находились в клубе. Неизвестно по какой причине, они тоже начинают танцевать, высокомерно кивнув Демосфену. Его брат, Никос, решает, что подобное оскорбление нельзя терпеть. Он бросается на двух полицейских с криком «Парагелия!», убивает их обоих и еще одного несчастного, который встал между ними, и оставляет на танцплощадке еще восемь раненых.

Очевидно, что это был поступок неуравновешенного человека. Но фигура Кёмциса, стоящего с ножом в руке и пробивающегося сквозь толпу в «Нераиде», вызвала сочувствие в коллективном воображении. Может быть, дело в том, что две жертвы были полицейскими, служившими режиму; может быть, дело в том, что Кёмцис был изгоем общества и сыном коммуниста. Но факт остается фактом — убийца стал своего рода политическим героем. В 1979 году ему была посвящена баллада, в 1980-м — даже фильм. Этому не стоит слишком удивляться: даже в древнегреческой традиции герои часто были безудержными фигурами и не обязательно служили добру. Согласно Павсанию («Описание Эллады»), жители острова Астипалея по приказу дельфийского оракула воздали героические почести боксеру по имени Клеомед — безумцу, чей единственный подвиг заключался в массовом убийстве детей в школе. Кёмцис, приговоренный к пожизненному заключению, был освобожден в 1996 году за хорошее поведение. Его можно было встретить в Монастираки, в районе станции метро, где он стоял за деревянным прилавком и продавал буклет, в котором рассказывал историю своей жизни.

23 сентября 2011 года его нашли мертвым под прилавком — внезапный инсульт убил его.

^{Никос Кёмцис — герой полицейской хроники Афин 70-х}

На Первом афинском кладбище также похоронены два великих поэта современной Греции, оба — лауреаты Нобелевской премии. Один из них — Йоргос Сеферис, великий друг и попутчик Генри Миллера: возможно, он менее знаменит, чем Константинос Кавафис, но его творчество остается одной из вершин мировой литературы. Он родился в Смирне и не только писал стихи, но и был дипломатом. Он был свидетелем и действующим лицом ключевых эпизодов новейшей греческой истории: последовал за правительством в изгнание, когда его страна была оккупирована нацистами, а затем был послом в Лондоне. Его похороны в сентябре 1971 года превратились во внушительную массовую демонстрацию против «режима черных полковников». Другой лауреат Нобелевской премии, похороненный на Первом афинском кладбище, Одиссеас Элитис, певец Эгейских островов, выразитель средиземноморского сюрреализма — его поэма «Достойно есть», вдохновленная византийскими литургическими песнопениями и положенная на музыку Микисом Теодоракисом, обрела огромную популярность.

Другие могилы напоминают о недавних драмах греческой истории. Вспомним, например, о Манолисе Глезосе, гвардейском герое, который в 1941 году, в нежном возрасте восемнадцати лет, ночью поднялся на вершину Акрополя и сорвал нацистский флаг со свастикой, развевавшийся над Священным холмом. Это был героический жест, из тех, что так нравятся грекам. Глезос прошел через все самые драматические этапы греческой истории — Сопротивление в рядах коммунистов, гражданскую войну, диктатуру полковников. Большую часть своей жизни он ничего не делал, только садился в тюрьму и выходил из тюрьмы, где подвергался всевозможным пыткам. Но он сопротивлялся всему, чему только можно было, и не переставал заниматься политикой. В итоге он стал своего рода великим стариком, на которого равнялась вся страна. Он умер в 2020 году, когда ему исполнилось 100 лет. Его похоронили на Первом афинском кладбище без пышных церемоний (это были месяцы пандемии). Но в день похорон флаг на Акрополе, теперь греческий, был приспущен.

Однако фоном для поступка Глезоса стали драматические события в оккупированных Афинах. Управление большей частью Греции было поручено итальянцам, в то время как немцы оставили за собой район Афин. Этот выбор был продиктован политическими и военными причинами, но, возможно, и символическими: фюрер, начиная с «Майн кампф», неоднократно выражал свое восхищение Древней Грецией и, в частности, Афинами Перикла. В стенограммах его речей во время совещаний в штабе есть фраза, произнесенная им в ночь на 18 января 1942 года: «Если нас спросят, кто наши предки, мы должны ответить: греки». Гельмут Берве, историк античности с ярко выраженными нацистскими взглядами, вступая в должность ректора Лепцийгского университета 10 февраля 1940 года, приветствовал Гитлера как «нового Перикла» и, наоборот, присвоил Периклу титул фюрера: «Именно грубая сила Афин и безоговорочная воля его фюрера позволили воздвигнуть чудеса Парфенона и Пропилеи на Акрополе, которые и сегодня, хотя и в разрушенном состоянии, являются самыми возвышенными свидетельствами творческой силы человечества».

Однако восхищение мертвыми афинянами не сопровождалось уважением к живым. Немцы устроили концлагерь сразу за византийским монастырем Дафни, в пригороде Кайдари (Хайдари), «нежно-горькой раковине олив», как его называет в своей поэме «Афинская девушка» Витторио Серени, в те годы служивший в Греции пехотным офицером. Это было место, где казнили партизан. 1 мая 1944 года «двести коммунистов» (как их определяли нацисты) были доставлены в Кайдари на стрельбище Кайсариани и расстреляны. Название района Кайсариани, между прочим, происходит от города Кесария в Каппадокии, откуда после 1922 года прибыло большинство его жителей. Но кроме резни и репрессий, Афины пытался сломить голод — во время голода, бушевавшего в 1941 и 1942 годах, в Аттике умерли около пятидесяти тысяч человек, мужчин, женщин и детей. Скелетированные трупы людей лежали на улицах, как во времена великой «чумы» Фукидида.

В Греции, как и везде в Европе, нацисты опирались на коллаборационистов. Летом 1944 года, когда британские войска приближались к городу, партизаны сражались на улицах как с немцами, так и с примкнувшими к ним греческими батальонами безопасности. Это были недели хаоса и полной анархии. Стрельба велась повсюду, даже в центре города. Королевские сады превратились в своеобразные джунгли, где орудовали снайперы — по ночам там было небезопасно ходить. На городских площадях с деревьев свисали тела партизан. 12 октября 1944 года немцы покинули Афины. Британцы вошли в город и разместили свой штаб в отеле Grande Bretagne. Но страдания афинян на этом не закончились. Открывается глава гражданской войны, в которой партизаны-коммунисты из ЭАМа (Национально-освободительный фронт Греции)/ЭЛАС (Греческая народно-освободительная армия) противостояли монархистам, поддерживаемым англичанами.

^{Греки празднуют освобождение Афин, октябрь 1944 года. Фото из архива МИД Греции}

3 декабря была разогнана полицией демонстрация на площади Синтагма — на мостовой остались лежать десятки трупов. Целый месяц на улицах Афин продолжалась стрельба. Если вы пройдете перед домом № 42 по проспекту Василиссис Амалиас, недалеко от арки Адриана, вы и сегодня сможете разглядеть следы от пуль на стенах здания. Британцы на танках «Шерман» выбивали из домов засевших там коммунистов. В рождественские дни в отеле Grande Bretagne появился сам Уинстон Черчилль, чтобы взять ситуацию под контроль — он намеревался сломить сопротивление коммунистов.

Декабрьские события в Афинах, или «Декемвриана» (Δεκεμβριανά), как называют их греки, стали началом гражданской войны, которая длилась несколько лет и залила кровью всю страну. В конце концов, коммунисты проиграли, многие из них отправились в изгнание в СССР или страны Восточной Европы. Среди тех, кто бежал, был сорокалетний Никос Захариадис, генеральный секретарь компартии Греции, родившийся как османский подданный в Адрианопулосе (Эдирне). Его история отражает многие парадоксы новейшей истории. Неистовый коммунист, Захариадис избежал всех чисток. Но когда у власти уже был Никита Хрущёв, его самого отправили в ссылку в Сибирь как сталиниста. Захариадис пробыл там около 15 лет, и его партия отреклась от него. Не выдержав заключения, он покончил с собой в 1973 году. После распада СССР в 1991 году его останки были перевезены в Грецию и с почестями захоронены на Первом афинском кладбище.

Гражданская война внесла в греческое общество раскол, который продолжался десятилетиями. На монументальном кладбище в Афинах находится могила Григориса Ламбракиса. Те, кто видел фильм «Ζ» (на русском «Дзета») французского кинорежиссера Коста-Гавраса (1969), наверняка помнят Ламбракиса, роль которого сыграл на экране Ив Монтан. Фильм был основан на одноименной книге Василиса Василикоса — она представляет собой повествование, в котором жизнь Ламбракиса подается как жизнь византийского святого. Ламбракис был представителем некоммунистического пацифистского левого движения, которое стремилось мобилизовать греков на борьбу против правых, которые были у власти. Он не успел этого сделать — 22 мая 1963 года его застрелили во время митинга в Салониках. Виновных, боевиков фашистской организации, долгое время охраняли и покрывали власти. Им противостоит независимый и мужественный следователь Христос Сардзетакис (в фильме его играл Жан-Луи Трентиньян), который спустя годы стал президентом республики. Буква «Ζ» означает глагол ζει («жить») в третьем лице — «живет». Ламбракис не умер, кричали на улицах, его идеи восторжествуют!

В действительности греческих левых вместо триумфа ждало очередное поражение. В два часа ночи 21 апреля 1967 года жители Афин в ужасе наблюдали, как по улицам Афин грохочут танки, занимая площадь Синтагма и прилегающие проспекты. Спустя несколько часов по радио передали военный марш, за которым последовало заявление: «В связи с ухудшением политической ситуации сегодня вечером власть в стране перешла к военным». Это была диктатура так называемых черных полковников — офицеров, совершивших государственный переворот, чтобы спасти Грецию, как тогда это называли, «от коммунистической опасности». Они продержались у власти до 1974 года. В те годы они провозгласили лозунг «Греция для греков-христиан» (Ελλάς Ελλήνων Χριστιανών). Бог, Отечество и Семья были объявлены столпами диктатуры. Наглядной иллюстрацией того, как полковники представляли себе Грецию, стал парад на Панафинейском стадионе 21 апреля 1968 года в честь первого года захвата власти. Это был триумф китча, который, однако, многое говорил об образе диктатуры: триремы на колесах двигались в память о Саламинской битве, люди, одетые как гоплиты, колотили других несчастных, изображавших персов, их сопровождали и святой Георгий на коне, и танцовщицы в традиционных костюмах.

Георгиос Пападопулос, глава военной хунты, тоже был похоронен на Первом афинском кладбище, после того как умер в тюрьме. Диктатура была свергнута прежде всего потому, что он затеял военную авантюру на Кипре, что вызвало реакцию турок. Соединенные Штаты, до тех пор поддерживавшие хунту, бросили полковников на произвол судьбы. Но не менее символическое значение имело и восстание студентов Политехнического университета в 1973 году, которое было подавлено танками военных. Здание Политехнического университета, еще одно неоклассическое здание эпохи Оттона I, до сих пор — один из символов современных Афин. А район за ним, сердцем которого считается площадь Экзархии, до сих пор является местом встреч молодых анархистов и других левых радикалов — что-то вроде альтернативной республики неповиновения, где нередки столкновения с полицией.

Но парадокс заключается в том, что на Первом афинском кладбище, великом театре недавней афинской истории, в нескольких метрах от Пападопулоса покоится человек, который пытался убить диктатора. 13 августа 1968 года молодой Александрос (Алекос) Панагулис попытался взорвать машину диктатора на побережье близ Варкизы, недалеко от Афин. Попытка не удалась, Панагулис был арестован, подвергнут пыткам и предстал пред трибуналом. Для его освобождения было мобилизовано мировое общественное мнение. Диктатура полковников привела к парадоксальному эффекту — росту интереса мировой общественности к Греции. Художники и писатели, пребывавшие в изгнании в Европе, снискали большую популярность, их приглашали повсюду. Песни Микиса Теодоракиса, другого оппозиционера, который был заключен в тюрьму и выслан за границу, стали популярными. В Стокгольме финская певица Арья Сайонмаа спустя годы споет на шведском языке знаменитую песню Καημός («Горькая река») на похоронах большого поклонника Теодоракиса — премьер-министра Улофа Пальме, который был убит террористом несколькими днями ранее.

Благодаря международному давлению Панагулис, приговоренный к смертной казни, был освобожден в 1973 году и смог укрыться в Италии. Итальянцам он стал известен благодаря тому, что Ориана Фаллачи, его спутница на протяжении многих лет, запечатлела его образ в романе под названием Un uomo (ит. «Человек»). Безусловно, Панагулис был возмутителем спокойствия, он пытался повторить подвиг древних тираноубийц-одиночек и стойко выдержал пытки, которым подвергали его мучители. Алекос стал свидетелем падения режима полковников, но вскоре погиб в автокатастрофе. Всегда трудно смириться с тем, что человек может умереть таким банальным образом. Поэтому многие, включая его собственную семью, считали, что он был убит. На его надгробной плите выбита надпись: «Алекос Панагулис, борец, погиб 1 мая 1976 года в возрасте 36 лет».

На надгробии также выгравирован отрывок из стихотворения, написанного самим Панагулисом в тюрьме. В нем содержится единственное напутствие: «Не забывайте, не забывайте, никогда не забывайте». Двадцатилетний Дексилей не успел стать поэтом, но, прежде чем его убило спартанское копье, он, возможно, думал, вспомнит ли кто-нибудь о нем однажды. Его родители, конечно, надеялись на это, ведь они выбили его имя на стеле, где он и сегодня изображен во всём великолепии юности. Они надеялись, что короткая жизнь этого мальчика, героически павшего на берегу Немеи, никогда не будет забыта. Древний всадник и современный мятежник теперь делят туманные области Аида. Но память об обоих не исчезла — она по-прежнему хранится на камнях этого прекрасного, трагического и несравненного города под названием Афины.

Джорджо Иерано преподает греческую литературу в Университете Тренто (Италия) и руководит научно-исследовательской лабораторией античного театра «Дионис». Эссеист и театральный переводчик, он исследует греческую мифологию и античную драму. Среди его книг «Ариадна. История мифа» (2010), «Море любви. Эрос, штормы и кораблекрушения в Древней Греции» (2019), «Елена и Пенелопа. Неверность и брак» (2021).

Книга «Афины. История города» вышла в свет в 2022 году. Джорджо Иерано написал ее для тех, кто хочет выйти за рамки открыточной Греции, исторических и мифологических повествований.

Афины и правда город не такой, как другие. С древних времен он считался воплощением идеала, прославлялся как колыбель демократии, философии и театра.

За великолепной классической эпохой последовали века власти Рима и Византии, флорентийских герцогов и турецких султанов, рутины и забвения. Но легенда Афин осталась. Эта легенда привела в город Генриха Шлимана, первооткрывателя Трои, построившего здесь себе дом и мавзолей; Марка Твена, который поднимался ночью на Акрополь, чтобы полюбоваться Парфеноном в лунном свете; Айседору Дункан, в экстазе танцевавшую в театре Диониса.

Джорджо Иерано рассказывает о тысячелетнем городе, он предлагает взглянуть на знаменитые памятники с необычного ракурса, открывает малоизвестные места: древнее кладбище Керамейкос, где Перикл произнес речь в память о павших на войне, или укромные уголки Плаки с ее византийскими церквями и неоклассическими дворцами.

Короче говоря, идея Иерано состоит в том, чтобы показать город, который «похож на палимпсест, рукопись, стертую и переписанную несколько раз», потому что «многие вещи в Афинах невозможно понять, если мы проигнорируем, например, византийскую традицию или бурное повторное открытие, если не прямое переосмысление, современной греческой идентичности после длительного османского господства».

^{Топографический план Афин}

^{Составитель: Петер Вильгельм Форхаммер. Германия, Киль. 1841}

Писистратиды — древнегреческий аристократический род, который возводил свою генеалогию к мифологическому герою Писистрату, сыну Нестора, царя Пилоса и участника Троянской войны.

Под «полисом» (πόλις) древние греки подразумевали в первую очередь государство (в его античном понимании, не как территорию, органы власти и т. д., а как коллектив полноправных граждан). Еще одно значение слова «полис» — «город». В современной науке полис обычно определяют как город-государство. Полисом также называлась античная гражданская община.

В 1832 году Оттон Баварский, шестнадцатилетний сын короля Людвига Баварского, стал первым королем Греции.

Филэллинизм — любовь к греческой культуре. Филэ́ллины (греч. φιλέω, «люблю» и Ελληνες, «греки» — «друзья греков», представители общественности Европы и Америки, сочувствовавшие Греции и помогавшие ее борьбе за освобождение от турецкого ига в конце XVIII — начале XIX веков.

Поэт принял участие в Греческой войне за независимость (1821–1829), он национальный герой Греции.

«Теогония» (греч. Θεογονία, «происхождение богов») — поэтическое сочинение Гесиода (VIII–VII века до новой эры), одна из первых мифологических поэм в европейской литературе.

Периплы — вид древнегреческой литературы, в котором описываются морские путешествия и морские плавания вдоль берегов. «Перипл Понта Евксинского» («Объезд Черного моря») — сочинение Флавия Арриана, легата императора Адриана, управлявшего Каппадокией. Он совершил плавание по Черному морю в I половине 130-х годов и описал его в книге, оформленной как письмо императору.

Считалось, что существованием лошадей и коневодства люди обязаны Посейдону, который создал коня и научил смертных управлять им, поэтому имел прозвище Гиппий (Конный).

Оливковое дерево посажено археологами в начале XX века.

«Но в те времена еще не поврежденный край имел и высокие многохолмные горы, и равнины, которые ныне зовутся каменистыми, а тогда были покрыты тучной почвой, и обильные леса в горах». Цит. по: Платон. Критий // Платон. Диалоги / пер. С. Я. Шейнман-Топштейн. М.: Мысль, 1986.

Дем (др.-греч. δήμος, «демос») — территориальный округ в Древней Аттике, основная хозяйственная, культовая, политическая и административная единица начиная с конца VI века до новой эры.

Панафине́и (греч. Та Παναθήναια ιερά) — самый древний и массовый праздник в честь богини Афины, защитницы города. Он включал в себя факельный бег, музыкальные, гимнастические и конные состязания. Самую блестящую часть праздника составляло торжественное шествие («помпа») в день рождения богини Афины. Из пригорода переносили в храм Эрехтейон на Акрополе платье богини (пеплос) шафранного цвета. В шествии участвовали все граждане, воинство, победители в разных состязаниях, посольства из других государств. Праздник оканчивался большим жертвоприношением множества быков и коров (гекатомба) и общим пиром (гестиасия). Панафинейское шествие было изображено впоследствии на фризе в целле Парфенона.

От немецкого слова Perserschutt (букв. «персидский [строительный] мусор [щебень]»).

Подстрочный перевод с итальянского Ирины Волковой.

Эгида (др.-греч. αiγiς) — мифическая накидка из козьей шкуры, принадлежавшая Зевсу и обладавшая волшебными защитными свойствами. На эгиде была закреплена голова Медузы Горгоны со змееподобными волосами.

Корнелий Тацит. Соч. в 2 т. Т. 1. Анналы. Малые произведения / пер. А. С. Бобовича. М.: Науч.-изд. центр «Ладомир», 1993.

У Овидия — Аврора.

Фрейд З. Художник и фантазирование (сборник работ). М.: Республика, 1995.

Ле Корбюзье. Путешествие на Восток. М.: Стройиздат, 1991.

Вальтер Гропиус (1883–1969) — немецкий архитектор, создатель и руководитель школы Баухаус, считается родоначальником функционализма и рационализма как архитектурных направлений.

Альбер Камю. Записные книжки // Иностранная литература, март 1951 — декабрь 1959.

Храм Афины Победительницы (греч. Ναός ΑΘηνάς Νίκης).

Плутарх. Перикл // Плутарх. Сравнительные жизнеописания: в 2 т. Т. 1. М.: Наука, 1994.

Кратин во «Фракиянках» так насмехается над ним:

…Вон Зевс идет. А голова!.. — как лук!

И на макушке он свой Одеон несет…

Великий дука или мегадука (греч. μέγας όούζ), а также дука флота (греч. όούζ τοΰ στόλου) — одна из самых высоких должностей в иерархии поздней Византийской империи, главнокомандующий флотом. Иногда употребляется латинизированное мегадукс (megadux).

Никколо да Мартони (итал. Niccolo da Martoni) — итальянский путешественник, автор путевых заметок, известных под названием «Книга паломника» (Liber Peregrinationis ad Loca Sancta).

Кириак из Анконы (полное имя — Чириако ди Пицциколи) — один из гуманистов эпохи итальянского Возрождения (1391–1449). Он был первым, предпринявшим путешествия по странам классического мира ради научных изысканий.

Полное имя Эвангелос Одиссеас Папатанасиу (1943–2022) — греческий композитор и исполнитель электронной музыки.

Триглиф — в архитектуре прямоугольная вертикальная каменная плита с тремя продольными врезами. Чередуясь с метопами, триглифы составляют фриз.

Перевод В. Левика, в оригинале:

(«Тусклы глаза, которые не заплачут, увидев, как твои стены осквернены, твои истлевшие святыни снесены руками британцев, как и ожидалось»).

Цит. по: Миллер Г. Колосс Маруссийский. М.: ACT, 2011.

Цит по: Миллер Г. Колосс Маруссийский. М.: ACT, 2011.

О красной веревке упоминает Аристофан в «Ахарнянах»:

Идиот — от др.-греч. ιδιώτης «отдельный человек, частное лицо; простой, неопытный, несведущий человек».

Лисий. Речи / пер. С. И. Соболевского. М.: Ладомир, 1994.

Здесь находится музей Древней Агоры.

Плутарх. Жизнь Аристида // Плутарх. Сравнительные жизнеописания: в 2 т. Т. 1. М.: Наука, 1994.

В храме находились статуя Афины Эрганы (Работницы).

Афина Полиада — один из эпитетов богини Афины (Πολιάς — «Городская» или «Градоправительница»).

Λογογράφος — от греч. λόγος, «слово», рассказ, прозаическое сочинение и γράφω — «писать».

Др.-греч. συνοικισμός от συν — «вместе» и οικιζσμόςω — «заселяю».

Δημαγωγός — «популярный лидер», лидер толпы, от греч. δήμος — народ, население, община и αγωγός — ведущий, лидер.

Вакхилид. Юные жертвы, или Тесей // И. Ф. Анненский. Лирика Древней Эллады в переводах русских поэтов. М.-Л.: Academia, 1935.

Хрисоэлефантинная скульптура (от др.-греч. χρυσός— «золото» и ελεφας — «слоновая кость») — вырезанная из слоновой кости и украшенная золотом.

Аристофан. Комедии. Фрагменты / пер. Адр. Пиотровского. М.: Ладомир, Наука, 2008.

Феофраст. Характеры / пер. Г. А. Стратановского. Л.: Наука, 1974.

Дионисос и Икарион — это разные поселения, хотя и расположенные недалеко друг от друга.

«Первым творенья свои посвятил трагической музе Феспис, который возил представленья свои на телеге. А исполнителям их он суслом вымазывал лица». Цит. по: Гораций, Квинт Флакк. Оды. Эподы. Сатиры. Послания / пер. М. Л. Гаспарова. М.: Художественная литература, 1970.

Тирс (др.-греч. Θύρσος) — деревянный жезл или посох, увитый плющом и виноградными листьями; сделан из стебля ферулы (Ferula communis), увенчанного сосновой шишкой. Непременный атрибут дионисийских мистерий, символ человеческого созидающего начала.

На фризе изображен один сюжет из жизни Диониса — превращение пиратов, похитивших бога, в дельфинов.

Великие, или Городские, Дионисии (в конце марта — начале апреля, весеннее равноденствие) включали торжественные процессии в честь Диониса, состязания трагических и комических поэтов, а также хоров, исполнявших дифирамбы.

Пиндар, Вакхилид. Оды. Фрагменты; изд. подг. М. Л. Гаспаров. М.: Наука, 1980.

Феофраст. Характеры / пер., статья и примеч. Г. А. Стратановского. Л.: Наука, 1974.

Общество дилетантов (англ. Society of Dilettanti) — английский аристократический клуб, общество, созданное в 1734 году путешественниками и собирателями предметов античного искусства из Греции и Италии, для их изучения, жертвования музеям и украшения ими собственных поместий. Командированные Обществом в Грецию археолог Николас Реветт и архитектор, живописец и скульптор Джеймс Стюарт, по прозванию Стюарт Афинский, в 1751–1753 года занимались изучением и обмерами памятников древнегреческой архитектуры, в том числе Парфенона.

Перевод стихотворения The Isles of Greece Д. E. Мина под названием «Родные острова. Из Байрона».

Из книги Артура Конан Дойла «Воспоминания и приключения».

«Паро́сский мрамор» (лат. Marmor Parium, англ. Parian Marble или Parian Chronicle) — название важного источника древнегреческой хронологии, мраморной таблицы с острова Парос, составленной в 264 году до новой эры.

«Возвращения», также «Но́сты», (др.-греч. Νόστοι) — древнегреческая эпическая поэма VII века до новой эры, повествовавшая о том, как ахейские герои после победы в Троянской войне разными путями возвращались домой. Ее автором считался Агий (Гегий) из Трезена.

Гомер. Одиссея. Песнь XI. Перевод В. А. Жуковского.

Полная цитата из Павсания: «Вблизи находится святилище богинь, которых афиняне называют „Почтенными“, а Гесиод в „Теогонии“ — „Эриниями“. Эсхил первым изобразил их всех с волосами на голове в виде змей, но эти статуи не представляют собой ничего страшного».

Гёте назвал «Агамемнона» в письме к В. Гумбольдту от 1 сентября 1816 года «мастерским из мастерских произведений» — Kunstwerk der Kunstwerke.

Суть реформы Эфиальта заключалась в том, что он, организовав в 462 году до новой эры судебный процесс над коррумпированными ареопагитами, отнял право налагать вето на постановления Народного собрания у Ареопага и передал его народному суду (ήλιαία, гелиэе). Принадлежавшее Ареопагу право контроля за должностными лицами и надзора за исполнением законов перешло к Совету пятисот и Народному собранию.

Хоэс, праздник «кружек», приходился на второй день Анфестерий, справлявшихся в конце февраля в честь Диониса. В этот день участники празднества вступали в соревнование, кто быстрее опорожнит кружку вина объемом около трех литров. Каждый пил при этом из отдельной кружки, а не черпал вино из общего сосуда (кратера). Происхождение этого обычая афиняне в V веке объясняли тем, что некогда Орест явился в Афины как раз в день празднества и их предки побоялись допустить его к общему кратеру: однако, чтобы не обидеть гостя, стали пользоваться каждый отдельной кружкой.

Аристофан. Птицы // Аристофан. Комедии: в 2 т. Т. 1 / пер. с др.-греч. С. К. Апта. М.: Искусство, 1983.

Цит. по: Аристофан. Ахарняне // Аристофан. Указ. соч.

Эсхил. Трагедии / пер. с др.-греч. С. К. Апта. М.: Искусство, 1978.

«Су́да» (греч. Σοΰόα; устаревш. «Сви́да», греч. Σουΐδας, латинизир. Suda, Suidas; Словарь Суда, Лексикон Свиды) — крупнейший энциклопедический словарь на греческом языке. Датируется X–XI веками.

Маргерит Юрсенар (1903–1987) — французская писательница, автор исторического романа «Воспоминании Адриана» (1951).

Луций Муммий Ахейский (ум. 141 до новой эры) — римский полководец, окончательно подчинивший Грецию Риму. Ему удалось разбить Ахейский союз, захватить и разграбить процветающий город Коринф, переправив основную часть его богатств в Италию.

«Я уж не буду говорить о Греции, которая всегда стремилась быть первой в красноречии, и о пресловутом отечестве всех наук, Афинах, где ораторское искусство было и открыто, и доведено до совершенства». Цит. по: Марк Туллий Цицерон. Об ораторе // Цицерон. Об ораторском искусстве. М.: ACT, 2024.

«Ибо, если твои любимые Афины, по моему мнению, создали многое исключительное и божественное и сделали это достоянием человека, то самое лучшее — те мистерии, благодаря которым мы, дикие и жестокие люди, были перевоспитаны в духе человечности и мягкости, были допущены, как говорится, к таинствам и поистине познали основы жизни и научились не только жить с радостью, но и умирать с надеждой на лучшее», Цит. по: Марк Туллий Цицерон. Диалоги / пер. с лат. и коммент. В. О. Горенштейна. М.: Науч.-изд. центр «Ладомир», Наука, 1994.

Политика «милосердия» по отношению к побежденным, помогавшая переманивать врагов на свою сторону.

Аппиан. Римские войны. СПб.: Алетейя, 1994.

Историк рассказывает, что впоследствии и сам Антоний воздвиг в Афинах над театром подмостки, увитые зеленью, наподобие пещер Вакха; они увешаны были у него тимпанами, оленьими шкурами и разными другими украшениями Диониса. Лежа там с раннего утра, Антоний пьянствовал с друзьями, слушая при этом певцов, приглашенных из Италии. Поглядеть на такое зрелище собирались греки со всех концов страны. «Иногда он переходил и на акрополь, — пишет Сократ. — Все Афины освещались тогда с крыш факелами. И с тех пор он повелел, чтобы во всех городах его называли Дионисом. А император Гай, получивший прозвище Калигулы за то, что родился в лагере, не только называл себя новым Дионисом, но носил также весь наряд Диониса и в таком виде занимался судопроизводством». Цит. по: Афиней. Пир мудрецов: В 15 кн. М.: Наука, 2003.

«Душенька, беженка, неженка». Пер. с лат. О Седаковой.

Примерно в 95 году, в возрасте около 50 лет, Плутарха избрали пожизненным верховным жрецом Аполлона Пифийского в Дельфах, с обязанностью толкований предсказаний пифии. В дальнейшем, во времена правления императоров Траяна (53–117) и Адриана (78–138) Плутарх возродил интерес к древним культам.

Герма (ερμα — греч. подпора, столб) — особый вид скульптур, представляющих собой четырехгранную колонну, увенчанную изображением головы или бюстом. В Древней Элладе гермы служили путевыми и межевыми знаками, а также указателями на дорогах, фетишами — охранителями дорог, границ, ворот, а также надгробными обелисками.

«По мне, не предвещали ничего доброго: шея нетвердая; плечи движущиеся и выравнивающиеся; глаза беглые, наглые и свирепые; ноги, не стоящие твердо, но сгибающиеся; нос, выражающий дерзость и презрительность; черты лица смешные и то же выражающие; смех громкий и неумеренный; наклонение и откидывание назад головы без всякой причины; речь медленная и прерывистая; вопросы беспорядочные и несвязные; ответы ничем не лучшие, смешиваемые один с другим, нетвердые, не подчиненные правилам… Тогда же, как увидел это, сказал я: „Какое зло воспитывает Римская империя!“ — и, предрекши, желал быть ложным прорицателем». Святитель Григорий Богослов, «Второе обличительное слово на царя Юлиана». Цит. по: Творения иже во святых отца нашего Григория Богослова, архиепископа Константинопольского: Т. 1–2. СПб.: Изд. П. П. Сойкин, [1912].

Автор ошибся: драка в 2008 году произошла 9 ноября, в храме Гроба Господня, где представители греческой и армянской церквей праздновали Обретение Животворящего Креста.

Он же Бернар Странник — франкский монах, автор путевого дневника, в котором он подробно описывает свое путешествие по Средиземному морю, по Италии, Египту, Святой Земле и Франции.

Имеется в виду Филофея Афинская [(греч. Αγία Φιλοθέη η Αθηναία), в миру — Ригула или Ревула-Параскеви Бенизелу (греч. Ρηγούλα ή Ρεβούλα-Παρασκευή Μπενιζέλου)]·, святая Элладской православной церкви.

Касба — араб. цитадель.

На этом месте находилась византийская базилика VIII или IX века, которая по случаю визита султана Мехмета II в 1458 году была превращена в мечеть. Между 1668 и 1670 годами здание было разрушено и на его месте построена современная мечеть.

Кади (араб.) — судья, единолично ведущий судопроизводство на основе шариата.

Шатобриан Франсуа Рене. Путешествие из Парижа в Иерусалим через Грецию, и обратно из Иерусалима в Париж через Египет, Варварию и Испанию. Т. 1. СПб., 1815.

Альпийцы (итал. Alpini) — элитное· горнострелковое формирование Армии Италии.

С. Wordsworth. Athens and Attica: Journal of a Residence There. London, 1836.

Миллер Г. Колосе Маруссийский. М.: ACT, 2011.

Перевод Ирины Волковой.

Великая, или Малоазийская катастрофа (греч. Μικρασιατική καταστροφή) — самое трагическое событие в истории современного эллинизма, конец трёхтысячелетней греческой истории Малой Азии и изгнание коренного православного греческого населения из своих домов в Константинополе.

Платон. Менексен // Платон. Диалоги / пер. С. Я. Шейнман-Топштейн М.: Мысль, 1986.

Военная песнь в честь Аполлона.

«Антология Спун-Ривер» Эдгара Ли Мастерса — сборник эпитафий с кладбища вымышленного американского провинциального городка Спун-Ривер. Книга вышла в 1915 году.

Наиск (др.-греч. ναΐσκος) — небольшой храм в классическом стиле с колоннами и треугольным фронтоном. Наиск часто встречается на древнегреческих кладбищах в качестве надгробных рельефов или ниш, как, например, на кладбище Керамик в Афинах.

Всегреческое социалистическое движение (ПАСОК).

Если можно сравнить (лат.). Полная цитата: «Si licet parva componere magnis» — «Если можно сравнить малое с великим» (Вергилий. Георгики. IV. 17).

Гамаль Абдель Насер Хусейн (1918–1970) — второй президент Египта (1956–1970).

Автор перевода — Мариана Бабаян.