Идея проекта «Истории сексуальности» возникла у Мишеля Фуко (1926-1984) в начале 1970-х годов как продолжение исследований в области истории медицины, которой были посвящены его лекционные курсы тех лет в Коллеж де Франс, и как развитие археологии дискурсивных формаций в направлении описания диспозитивов знания-власти. Сразу задуманный как многотомный цикл, этот проект впоследствии претерпел коренные изменения: его фокус сместился с формирования современного понятия сексуальности на генеалогию субъективности, уходящую корнями в античную и христианскую мысль.
Первый том «Истории сексуальности» – «Воля к знанию» (1976) – представляет собой методологическое введение в исходную проблематику цикла. Его риторический узел составляют две нити: критика «репрессивной гипотезы», понимающей сексуальность как объект подавления и умолчания, и противопоставление этой гипотезе единой линии формирования диспозитива сексуальности, нацеленного на взаимное приумножение знания и власти: от христианских исповедальных практик через медикализацию «отклонений» к психоанализу, современной «заботе о сексе» и «политике пола».
В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.
V 1.0 by prussol
MICHEL FOUCAULT
HISTOIRE DE LA SEXUALITÉ 1
LA VOLONTÉ DE SAVOIR
Переводчик
Научный консультант
Дизайнер
© Editions GALLIMARD, Paris, 2018
© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026
История «Истории сексуальности» Мишеля Фуко хорошо известна[1]. Проект, над которым философ работал около десяти лет, вплоть до своей смерти в 1984 году, и плодом которого стали три его последние прижизненные книги, а также еще одна, опубликованная впоследствии, лишь в 2018 году, возник в середине 1970-х на стыке нескольких исследовательских полей. Укажем только некоторые из них, очерчивающие материал, подвергнутый Фуко анализу: история западной медицины Нового времени и, в частности, представления о безумии и душевной болезни; политическая история того же периода на Западе, прежде всего – история формирования принципов и практик работы государства с населением в целом и с гражданами в отдельности в ее экономическом, юридическом, педагогическом и других аспектах; история практик духовного руководства в западной церкви (в первую очередь католической, но не только) с акцентом на технике признания. Все эти поля были пропаханы Фуко достаточно глубоко, о чем свидетельствуют лекционные курсы, прочтенные им в 1970-х годах в Коллеж де Франс, посмертно опубликованные и в большинстве своем переведенные на русский язык[2]. Те же курсы, наряду с книгами, статьями, интервью, свидетельствуют и о невероятной интеллектуальной активности философа в этот период, о постоянном смещении и ветвлении его научных интересов, что делает неудивительной и во многом объясняет причудливую траекторию развития проекта «Истории сексуальности» и не менее причудливую композицию, которую образовали в итоге составляющие ее четыре тома.
В самом последнем интервью, данном Фуко 29 мая 1984 года Жилю Барбедетту и Андре Скалá (и опубликованном в журнале
К «Истории сексуальности» сказанное Фуко относится еще больше, чем к любому другому из его сочинений. Заголовок, наводящий на мысль то ли об истории сексуальных практик, то ли – что всё-таки вероятнее при самом поверхностном представлении об авторе – об истории понятия или представления, которое, как сам автор прямо говорит и в первом томе своего труда, и особенно в предисловии ко второму, сравнительно молодо («Сам термин „сексуальность“ появился довольно поздно, в начале XIX века»[4]), практически сразу обнаруживает за собой несравнимо более обширную историческую, а затем и теоретическую проблематику. В историческом плане она вначале захватывает, помимо более или менее соответствующего ожиданиям анализа возникновения медицины сексуальности в XIX веке, обзор практик исповеди и духовного руководства в католицизме периода Контрреформации и позднее (с оглядкой к тому же и на их предшествующую историю), а также историческую критику юридической модели власти; затем же, во втором и последующих томах цикла, распространяется на теорию и практику управления собой в Древних Греции и Риме и, наконец, на формирование доктрины плоти и связанных с нею моральных установлений в христианстве первых веков нашей эры. В теоретическом плане исследование понятия сексуальности и, в связи с ним, ситуации возникновения и социоисторического значения психоанализа дополняется вначале разработкой концепции диспозитивов знания-власти в Европе Нового времени (эта концепция служит ключом к ницшеанскому названию первого тома – «Воля к знанию»), а затем – выходящим далеко за рамки сексуальности, хотя и заявленным исподволь в том же первом томе анализом формирования в античных «практиках себя» и христианской аскетике субъекта желания и в конечном счете западного субъекта как такового в его отношении к истине.
Этот предельно общий очерк позволяет судить о размахе последнего проекта Фуко и о его хитросплетенном устройстве, полном как резких поворотов, так и внутренних перекличек. Хотя все тома «Истории сексуальности» выходили на русском языке по отдельности прежде[5], теперь отечественный читатель может судить о ней целиком.
«Воля к знанию», опубликованная в 1976 году как введение в запланированный[6] – но затем коренным образом реорганизованный – цикл исследований (не случайно английский перевод этой книги, вышедший уже в 1978 году и переиздающийся по сей день, первоначально был озаглавлен «The History of Sexuality. Vol. 1: An Introduction»), представляет проект «Истории сексуальности» в миниатюре, несмотря на все изменения, которые он претерпел в дальнейшем. С одной стороны, в ней эксплицированы исследовательские поля, отмеченные нами выше и скрестившиеся в фокусе сексуальности: история медицины, история католических практик исповеди, экономическая и политическая история Запада Нового времени, если брать самые основные. С другой стороны, она содержит в зародыше, а иногда и в достаточно четко сформулированном виде центральные проблемы последующих томов: конституирование субъекта желания и субъекта как такового и отношение субъекта к истине (в последнем пункте четвертый том, «Признания плоти», подхватит достаточно подробно развитую уже в первом тему признания).
Этим во многом объясняются трудности, с которыми мы столкнулись при переводе. Укажем пунктирно главные из них. Следуя предшествующим наработкам и развивая их, Фуко часто пользуется понятиями, отсылающими к целому пучку разных и порой гетерогенных областей практики и теории: например, к биологии, экономике, военному делу и т. д. Прежде всего это, конечно, dispositif – понятие, давно утвердившееся в русском и других научных языках в таком виде, не требующем «своего» эквивалента, многократно проанализированное, не утратив новизны и внутреннего смыслового напряжения[7]. Но также это и implantation – одновременно биологическое врастание, экономическое внедрение, военное закрепление на захваченной территории; слово, которое, ища способа отобразить грани его значения, а также, что немаловажно, игру его активных и пассивных оттенков, мы осмелились передать в основном как «прививка». И prolifération – размножение делением, стремительное разрастание, безудержное распространение; в данном случае мы преимущественно делали выбор в пользу «пролиферации». И investissement – облечение в буквальном смысле, военное окружение, экономическое вложение (капитала, но не только), психологическое вкладывание ресурсов личности, себя во что-то, а также психоаналитическая нагрузка (с désinvestissement как разгрузкой); здесь мы использовали разные варианты в зависимости от контекста. И ряд других. Эти примеры хорошо, как нам кажется, отражают пристрастие Фуко к словам, характеризующим тот или иной способ действия во многих областях, как на коллективном, так и на индивидуальном уровне, как правило – с акцентом на биологическое значение, относящееся к распоряжению жизнью (власть над жизнью и биополитика – одна из важнейших тем «Воли к знанию»). Существенно, что Фуко пользуется ими, всякий раз учитывая весь спектр расходящихся значений и лишь подразумеваемо выделяя какие-то из них, как бы поворачивая слово к читателю той или иной из его сторон. Это стоит иметь в виду при чтении, и специальный характер многих из этих слов в данном случае, не без доли парадокса, сигнализирует не об узости доносимого значения, а, наоборот, о многозначности термина (биологический и не только полиморфизм – еще одна из сквозных нитей мысли Фуко).
Тот же принцип определяет и использование в «Истории сексуальности» и особенно в «Воле к знанию» отнюдь не специального слова «sexe», составляющего в данном случае принципиальную трудность для перевода в силу того, что соответствующие ему в современном русском языке слова «пол» (половая идентичность, совокупность половых признаков и лишь в давно устаревшем смысле – половая жизнь) и «секс» (собственно половая/сексуальная активность) мало пересекаются семантически. Вопреки видимости, отсутствие этой проблемы во французском и других европейских языках не уменьшает трудности прочтения и интерпретации текста: наоборот, объединенные в одной вокабуле значения различителя (идентичности) и сексуальной практики усложняют проведение границы между ними в каждом конкретном случае и требуют при выборе в пользу одного из них учета другого. Такой учет, как нам кажется, предполагается Фуко: он использует слово «sexe», подобно словам, перечисленным выше, как своего рода кристалл, показывающийся разными гранями, тем более что и сексуальность характеризуется им в ее отношении к власти как «рассадник смысла, который нужно снова и снова брать под контроль, нигде не давая ему ускользнуть»[8]. Столкнувшись с этой трудностью и следуя очерченному принципу, мы в настоящем издании сделали выбор в пользу варианта «пол», учитывая, среди прочего, то, что, поворачивая свои понятия-кристаллы разными сторонами, Фуко каждый раз высвечивает – и определенным образом окрашивает, решает – то или иное проблемное поле, причем одно из решений «Воли к знанию» касается как раз проблемы пола, как нельзя острее вставшей в феминистских и не только исследованиях 1970-х годов и далее[9]. В то же время нам показалось слишком рискованным искать для разных случаев употребления слова «sexe» разные русские эквиваленты: это могло бы размыть траекторию мысли Фуко. Таким образом, мы систематически, за редкими – вынужденными, как нам кажется – исключениями, переводим в «Воле к знанию» «sexe» как «пол», но предлагаем читателю всегда в этих случаях иметь в виду и «секс», по крайней мере как излюбленный предмет разговора в современной цивилизации, тоже.
Возможно, этот концептуальный «полиморфизм» мог бы быть воспринят четче, если бы понятия, по крайней мере особо важные, сопровождались пусть не параллельным текстом оригинала, но хотя бы французскими эквивалентами в скобках. Мы не пошли по этому пути и, наоборот, свели подобные пояснения к минимуму. Причина в том, что «Воля к знанию» кажется нам замечательным образцом научного красноречия, рассчитанным на самое непосредственное восприятие: будучи амбициозной исследовательской программой, впоследствии переосмысленной и потому реализованной лишь частично, но очертившей целый ряд проблемных полей, разработка которых еще впереди, эта книга написана как блистательная речь[10], едва ли допускающая перерывы на словарные консультации. Указанный минимум – единственное исключение – мы сделали для слова «assujetissement», используемого здесь в значении «подчинение», но уже говорящего о том «приведении субъекта к субъективности»[11], которое станет одной из главных тем последующих томов цикла.
Речь о себе во множественном числе в данном случае – не просто дань риторической традиции. Научным консультантом предлагаемого перевода «Воли к знанию» согласился выступить Виктор Каплун, переводчик «Использования удовольствий», второго тома «Истории сексуальности», и один из ведущих специалистов по творчеству Фуко в России. Некоторые решения, в том числе одно из самых принципиальных – в отношении слова «sexe», – приняты при его участии, благодаря ему перевод был значительно усовершенствован в содержательном плане, и, хотя результат далеко не во всем отвечает его требованиям, переводчик и издательство выражают ему искреннюю признательность. Разумеется, все упущения в итоговом тексте остаются всецело на совести переводчика.
Также мы считаем необходимым отметить, что вышедший в 1996 году перевод «Воли к знанию», выполненный Светланой Табачниковой, ничуть не потерял за прошедшее время своего научного значения, как и подробный комментарий к нему, оказавший, несомненно, большое влияние на рецепцию мысли Фуко в России и очень ценный для нашего собственного читательского и переводческого опыта. Предлагая новый перевод, мы лишь рассчитываем побудить читателя вернуться к поставленным Фуко проблемам, которые, бесспорно, не утратили актуальности, и вступить с автором в диалог.
Долго же нам пришлось терпеть викторианские порядки – мы-де и сегодня не избавились от их бремени. Надменная венценосная ханжа всё еще якобы красуется на гербе нашей сексуальности – сдержанной, безмолвной, лицемерной.
В начале XVII века, говорят, еще царила некоторая откровенность. Действий почти не таили, без особой оглядки произносили слова, вещи называли своими именами, не подыскивая замен; к недозволенному относились с беспечным попустительством. Порог грубости, скабрезности, неприличия был довольно низким по сравнению с XIX веком. Откровенные жесты, бесстыдные речи, демонстративные вольности, неприкрытые формы, не боящиеся соприкоснуться, дети, вольготно разгуливающие тут же под беззаботный смех взрослых: тела «лезли на глаза».
Но этот ясный день начал-де быстро сменяться сумерками, а вслед за ними настали монотонные ночи викторианской буржуазии. Сексуальность попала под замок. Теперь у нее свое место. Она принадлежит семейной чете, и та полностью подчиняет ее серьезному делу репродуктивной функции. Вокруг полового вопроса устанавливается молчание. Законная супружеская пара, преданная цели деторождения, диктует правило: служит образцом, определяет норму, владеет истиной, хранит за собой право говорить, поддерживая принцип секрета. В социальном пространстве, как и в сердце каждого дома, единственным местом, куда допущена сексуальность, но местом утилитарным и продуктивным, является родительская спальня. Всё прочее должно тушеваться: приличные позы огибают тело, благопристойные слова сглаживают речь. Бездетность, коль скоро она не стесняется попадаться на глаза, считается ненормальной: ее заклеймят, и она заплатит за себя цену санкций.
Всё, что не подчинено деторождению и не преображено им, отныне без крова и вне закона. Как и без права слова. Изгнано, запрещено и принуждено к молчанию. Не просто не существует – не должно существовать, подлежит исключению во всех проявлениях до наималейших, как на деле, так и на словах. Взять хотя бы детей: у них, разумеется, ни пола, ни сексуальности нет – вот почему им их запрещают, не позволяют о них говорить, закрывают глаза и затыкают уши, стоит им хоть как-то их проявить, устанавливают режим полного и непреложного молчания. Такова специфика подавления, отличающая его от запретов, поддерживаемых обычным уголовным законодательством: подавление работает как приговор к исчезновению, но вместе с тем и как веление молчать, как утверждение несуществования и, следовательно, констатация, что в данной области не о чем говорить, нечего видеть и нечего знать. Этой хромающей логике следовало-де лицемерие наших буржуазных обществ. Вынужденное, однако, идти на некоторые уступки. Если всё-таки нужно смириться с существованием нелегитимных сексуальностей, то пусть они отправляются скандалить в другое место – туда, где их можно будет вписать пусть не в производственные цепочки, но хотя бы в цепочки получения прибыли. Такими местами терпимости станут публичный дом и психиатрическая клиника: проститутка, клиент и сутенер, психиатр и его истеричка – эти «другие викторианцы», как сказал бы Стивен Маркус[12], – словно бы хитростью переводят удовольствие, лишенное права слова, в порядок вещей, которые можно сосчитать; дозволенные там втихомолку слова и жесты обмениваются по высокой цене. Только там неприрученный пол получает право на реальные, но тщательно изолированные от мира формы, на подпольные, имеющие ограниченное хождение и закодированные типы дискурса. Во всех остальных местах современное пуританство установило будто бы свой тройной режим запрещения, несуществования и молчания.
Распрощались ли мы с двумя этими долгими веками, на протяжении которых историю сексуальности предлагается читать прежде всего как хронику растущего подавления? Разве что начали прощаться, говорят нам опять. Возможно, благодаря Фрейду. Но с какой сдержанностью, с какой медицинской осмотрительностью, с какими научными гарантиями безвредности, со сколькими предосторожностями ради того, чтобы удержать всё, не боясь «беспорядков», в максимально надежном и негласном пространстве между кушеткой и дискурсом: очередной вариант прибыльного перешептывания в кровати. Да и могло ли быть иначе? Нам объясняют, что если подавление действительно было со времен классической эпохи основополагающим типом связи между властью, знанием и сексуальностью, то невозможно избавиться от него, не уплатив значительную цену: для этого потребовалось бы по меньшей мере нарушение законов, снятие запретов, раскрепощение слов, возвращение удовольствия в реальность и полная реорганизация механизмов власти, ведь даже малейший проблеск истины обусловливается политически. Не стоит ожидать подобных результатов ни от простой медицинской практики, ни от теоретического дискурса, пусть и строгого. И вот уже разоблачают конформизм Фрейда, нормализующие функции психоанализа, глубокую робость за безудержными порывами Райха и всевозможные эффекты интеграции, обеспечиваемые «наукой» о поле и лишь слегка двусмысленными практиками сексологии.
Этот дискурс о современном подавлении пола крепко держится. Потому, должно быть, что его легко держать. Защитой ему служит солидное историко-политическое обоснование: датируя начало эпохи подавления XVII веком – после сотен лет, когда можно было дышать полной грудью и выражаться свободно, – ее соотносят с развитием капитализма: подавление-де шло рука об руку с буржуазным строем. Скромная хроника пола и придирок к нему тут же встраивается в церемонную историю способов производства: пустячной ее уже не назовешь. Так вырисовывается объяснительный принцип: если пол так жестко подавляли, то потому, что он несовместим со всеобщим и интенсивным привлечением к труду. Как в эпоху систематической эксплуатации рабочей силы можно было стерпеть, чтобы эта сила растрачивала себя на удовольствия, исключая разве что те, сведенные к минимуму, что требуются для ее собственного воспроизводства? В поле и его эффектах, возможно, не так-то просто разобраться; их подавление, перемещенное в такой контекст, напротив, легко поддается анализу. И борьба за пол – за его свободу, но также за его познание и за право о нем говорить – оказывается вполне законно увязана с честью политической борьбы: пол, и он тоже, служит будущему. Ум, склонный к подозрительности мог бы задаться вопросом, не несут ли на себе все эти предосторожности, ищущие для истории пола столь внушительного покровительства, следов былой стыдливости, словно для того, чтобы этот дискурс получил возможность звучать и быть воспринятым, нужны как минимум эти придающие ему респектабельность связи.
Но, возможно, есть и другая причина, которая делает столь удобным для нас описание отношений пола и власти в терминах подавления: ее можно назвать выгодой говорящего. Если пол подавлен – обречен быть запретным, не существовать, молчать, – то само то, что о нем и о его подавлении заговаривают, выглядит как умышленное нарушение правил. Тот, кто об
И всё же более важным, чем эти экономические последствия, кажется мне само существование в нашу эпоху дискурса, в котором пол, изречение истины, пересмотр управляющего миром закона, провозвестие новой зари и обещание блаженства связаны воедино. Именно пол служит сегодня опорой для старинной, такой привычной и такой важной для Запада традиции проповеднического наставления. Великая сексуальная проповедь разнеслась силами искушенных теологов и народных выразителей по нашим обществам за несколько последних десятилетий, бичуя старые порядки, разоблачая лицемерие, отстаивая право на прямой и реальный опыт, вселяя мечту о новом граде. Вспомним францисканцев. И спросим себя, как получилось, что лирический и религиозный пыл, так долго сопровождавший революционный проект, теперь, в западных индустриальных обществах, оказался, по крайней мере в значительной своей части, на службе пола?
Очевидно, идея подавления пола выходит за рамки теории. Утверждениям, будто сексуальность никогда не находилась в таком строгом подчинении, как в эпоху лицемерной буржуазии с ее деловитостью и практицизмом, вторит напор речей, призванных высказать истину пола, изменить его обращение в реальности, ниспровергнуть правящий им закон, преобразить его будущее. Констатация притеснения и форма проповеди отсылают друг к другу и взаимно друг друга усиливают. Предположение, что пол вовсе не подавлен или, вернее, что его отношения с властью не укладываются в понятие подавления, рискует прозвучать бесплодным парадоксом. Выдвинуть его – значит не только оттолкнуть общепринятое представление, но и пойти наперекор всей поддерживающей его экономике с ее дискурсивными «выгодами».
Вот в какой точке я хотел бы разместить ряд исторических исследований, для которых эта книга призвана послужить одновременно введением и своего рода предварительным обзором, указав несколько исторически значимых опорных точек и наметив несколько теоретических проблем. В общем и целом нужно будет рассмотреть случай общества, которое вот уже более века рьяно изобличает себя в лицемерии, безудержно разглагольствует о своем собственном безмолвии, в подробностях каталогизирует всё, о чем умалчивает, клеймит вершимую им самим власть, клянется избавить себя от законов, что обеспечивали его функционирование. Наряду с самими этими дискурсами мне кажется необходимым изучить направляющую их волю и стратегический замысел, которому они следуют. Мой вопрос будет не в том, почему мы подвержены подавлению, а в том, почему мы говорим, что подвержены подавлению, с такой страстью, с такой яростью к ближайшему прошлому, к настоящему и к себе самим. Что за извилистый путь, что за спираль заставляет нас утверждать, что пол подлежит отрицанию, демонстрировать, что мы прячем его, говорить, что мы о нем молчим, – причем подбирая для него самые недвусмысленные выражения, стремясь представить его в самой неприкрытой реальности, во всей очевидности выявить позитивность его власти и его эффектов? Разумеется, нужно разобраться, почему на протяжении столь долгого времени были сопряжены друг с другом пол и грех, – а прежде понять, как возникло это сопряжение, воздержавшись от слишком общих и поспешных заявлений, будто пол был «осужден», – но нужно разобраться и почему сегодня мы до такой степени виним себя за то, что объявили его грехом когда-то. Какие пути привели нас к «виновности» перед нашим полом? К положению цивилизации, столь озадачивающей признаниями себе в том, что она так долго «грешила» против пола, да и по сей день «грешит» против него властными злоупотреблениями? Как произошел этот сдвиг, что, стремясь избавить нас от бремени греховной природы пола, возложил на наши плечи огромную историческую вину, как раз в том и состоящую, что мы придумали эту греховную природу, уверовали в нее и извлекли из этой веры катастрофические выводы?
Мне возразят: если столькие люди сегодня уверены в том, что пол подвергался подавлению, то потому, что это подавление исторически очевидно. Если о нем говорят так много и так давно, то потому, что оно имеет глубокие корни и прочные основания, обступает пол так плотно, что освободиться от него невозможно простым разоблачением – потребуется долгий труд, иначе и быть не может. Тем более долгий, должно быть, оттого, что власти, особенно власти, подобной той, что действует в нашем обществе, свойственно быть репрессивной и с особым усердием подавлять бесполезный расход энергии, накал удовольствий и неправильное поведение в разных формах. А значит, стоит ожидать, что усилия по освобождению от этой репрессивной власти будут приносить плоды медленно; решение говорить о поле свободно и принимать его реальность без шор настолько расходится с магистральным направлением тысячелетней на сегодняшний день истории и к тому же настолько враждебно внутренним механизмам власти, что ему придется долго буксовать, прежде чем оно добьется успеха.
Но, по-моему, в отношении этой, как я бы ее назвал, «репрессивной гипотезы» есть три серьезных сомнения. Первое сомнение. Так ли уж исторически очевидно подавление пола? Действительно ли то, что кажется лежащим на поверхности и, как следствие, позволяет выдвинуть исходное предположение, является усилением, а то и установлением в XVII веке режима противодействия половой активности? Вопрос сугубо исторический. Второе сомнение. Действительно ли механика власти, в частности та, что действует в обществе, подобном нашему, имеет по существу репрессивный характер? Действительно ли запрет, цензура, отрицание являются общими формами действия власти – возможно, в любом обществе и, скорее всего, в нашем? Вопрос историко-теоретический. И третье сомнение. Действительно ли критический дискурс, целящий в подавление, выступает наперекор и стремится преградить путь механизму власти, который до того работал без помех, или он сам является частью исторической конфигурации, в которую входит и то, что он разоблачает (вероятно, искажая его черты) под видом «подавления»? Есть ли вообще какой-то исторический разрыв между эпохой подавления и критическим анализом подавления? Вопрос историко-политический. Приводя эти сомнения, я не хочу просто выдвинуть три контргипотезы, диаметрально противоположные исходным. Я не хочу сказать, что сексуальность вовсе не подавлялась в капиталистических и буржуазных обществах, а, наоборот, пользовалась режимом постоянной свободы. Я не хочу сказать, что власть в обществах, подобных нашим, скорее терпима, чем репрессивна, и критика подавления, сколько бы ни придавала она себе черты разрыва, является частью процесса, начавшегося задолго до нее, так что, в зависимости от нашего прочтения этого процесса, она предстает либо очередным звеном цепи смягчения запретов, либо очередной, более изощренной или более скрытной, формой самой власти.
Сомнения, высказанные мной в адрес репрессивной гипотезы, призваны не столько показать, что она ошибочна, сколько переместить ее в общую экономию дискурсов о поле в обществах модерна начиная с XVII века. Почему говорили о сексуальности? Что о ней говорили? Какие эффекты власти вызывало то, что о ней говорили? Как были связаны эти дискурсы, эти эффекты власти – и удовольствия, в которые вкладывались те и другие? Какое знание формировалось в итоге? Короче говоря, моей целью будет описать в его функционировании и в его побудительных мотивах режим власти-знания-удовольствия, служащий в нашем обществе опорой для дискурса о человеческой сексуальности. Поэтому важнее всего (по крайней мере, на первом этапе) будет не столько выяснить, «да» или «нет» говорят полу, запреты или разрешения формулируют в его адрес, утверждают его важность или отрицают его эффекты, наказывают или нет за употребление обозначающих его слов, сколько принять во внимание сам факт, что о нем говорят, тех, кто о нем говорит, места, где или откуда, с каких точек зрения, о нем говорят, институты, побуждающие о нем говорить, собирающие и распространяющие то, что о нем говорят, то есть общий «дискурсивный факт» пола, его «перевод в дискурс». И поэтому же важно будет выяснить, в каких формах, по каким каналам, через какие дискурсы власть, проскальзывая по ним, доходит до мельчайших и самых индивидуальных вариантов поведения, какие пути позволяют ей достичь редких или едва различимых форм желания, как она проникает в повседневные удовольствия, чтобы поставить их под контроль, и как во всех этих случаях она использует эффекты отказа, блокировки, обесценивания, но и побуждения, усиления – короче говоря, «полиморфные техники власти». И наконец, важно будет не установить, что именно – истину пола или, наоборот, ложь, призванную ее скрыть, – формулируют эти дискурсивные производства и эффекты власти, а выявить «волю к знанию», служащую одновременно их опорой и орудием.
Подчеркну: я не утверждаю, что пол не подвергался запрещению, блокировке, маскировке или непризнанию начиная с классической эпохи; я даже не утверждаю, что он подвергался всему этому с тех пор меньше, чем прежде. Я не говорю, что ограничения, налагаемые на пол, – иллюзия; нет, иллюзия – видеть в них фундаментальный и конститутивный элемент, исходя из которого можно было бы написать историю того, что говорили о поле с начала Нового времени. Все негативные процедуры защиты, отказа, цензуры, отрицания, которые репрессивная гипотеза объединяет в большой центральный механизм, призванный говорить «нет», являются, вероятно, только деталями, играющими локальную и тактическую роль в определенном переводе в дискурс, в определенной технике власти и в определенной воле к знанию, которые отнюдь к ним не сводятся.
Словом, я хотел бы освободить свой анализ от привычной фокусировки на экономии редкости и принципах оскудения, чтобы, наоборот, изучить инстанции дискурсивного производства (которые, разумеется, очерчивают и зоны молчания), инстанции производства власти (функцией которых иногда является запрет) и инстанции производства знания (которые часто пускают в оборот заблуждения или систематические непризнания); я хотел бы проследить историю этих инстанций и их преобразований. И самый предварительный обзор материала с этой точки зрения подводит к мысли, что с конца XVI века «перевод пола в дискурс» вовсе не вступил в процесс ограничения, а, наоборот, оказался подчинен механизму нарастающего побуждения; что принципом техник власти, воздействующих на пол, стал вовсе не принцип строгого отбора, а, наоборот, принцип рассеивания и прививки полиморфных сексуальностей; и что воля к знанию не уперлась в непреодолимое табу, а пустилась в упрямую – и, конечно, не избегающую ошибок – выработку некой науки сексуальности. Вот движения, которые я хотел бы – пройдя в некотором смысле по следам репрессивной гипотезы и тех фактов запрета или исключения, которые она подчеркивает, – схематически очертить с опорой на несколько исторических фактов, которые послужат мне ориентирами.
Семнадцатый век: вот, как считается, начало эпохи подавления, свойственного так называемым буржуазным обществам, – эпохи, из которой мы будто бы так еще и не вышли. Упоминать о чем-либо, связанном с полом, прямо стало-де с того момента труднее и дороже. Словно, чтобы суметь управлять ею в реальности, вначале понадобилось свести ее к минимуму в языке, поставить под контроль ее свободное хождение в речи, изгнать ее из области называемого, заглушить те слова, которые слишком афишируют ее присутствие. Сами эти ограничения, кажется, боязливо обходят пол молчанием. Не нуждаясь даже в его упоминании, современная стыдливость добивается-де того, чтобы о нем не говорили, с помощью игры запретов, отсылающих друг к другу, – умолчаний, без единого слова предписывающих тишину. Цензура.
Между тем, если посмотреть на три последних века в их непрерывных преобразованиях, то всё выглядит совсем иначе: вокруг половой активности, применительно к ней происходит настоящий дискурсивный взрыв. Здесь требуется уточнение. Вполне возможно, имела место чистка – и весьма суровая – дозволенного словаря. Вполне возможно, произошла кодификация целой риторики намека и метафоры. Новые правила приличия, несомненно, просеивали слова: полиция высказываний. И контроль речевой деятельности: намного строже, чем раньше, определялось отныне, где и когда – в каких ситуациях, с какими собеседниками, в рамках каких социальных отношений – нельзя говорить о поле; таким образом, установились области если не полного молчания, то, по крайней мере, такта и сдержанности: например, в общении между родителями и детьми, воспитателями и воспитанниками, хозяевами и слугами. Возникла, это почти очевидно, целая ограничительная экономия. Она вписывается в политику языка и речи – отчасти спонтанную, отчасти согласованную, – которая сопровождала социальные перераспределения в классическую эпоху.
На уровне же дискурсов и соответствующих им областей мы видим едва ли не противоположный процесс. Дискурсы о поле – специфические, отличающиеся друг от друга как по форме, так и по предмету, – непрерывно множились: шло дискурсивное брожение, чья скорость с XVIII века только росла. Я здесь имею в виду не умножение (скорее всего, имевшее место) «недозволенных», ненормативных дискурсов, называвших половые органы вслух в качестве оскорбления или насмешки в адрес новоявленной стыдливости; действительно, в ответ на ужесточение правил приличия наверняка стала заметнее и интенсивнее непристойная речь. Но куда важнее было умножение дискурсов о поле в самой сфере отправления власти: институциональное побуждение о нем говорить, и всё больше и больше; решимость инстанций власти слушать, что о ней говорят, и побуждать ее саму к речи в форме открытых, детальных и методично накапливаемых рассказов.
Возьмем эволюцию католического пастырства и таинства покаяния после Тридентского собора. Прямота вопросов для исповеди, которые формулировались в средневековых руководствах, да и во многих из тех, что имели хождение в XVII веке, постепенно смягчается. Вдаваться в детали, без которых исповедь, как считали некоторые, например Санчес или Тамбурини[13], оставалась неполной, спрашивать о взаимном положении партнеров, о принимаемых ими позах, о жестах, прикосновениях, о точном моменте удовольствия – обо всём поступательном ходе полового акта в подробностях – теперь избегают. Всё более настоятельно рекомендуется деликатность. Особую сдержанность нужно проявлять, спрашивая о грехах против целомудрия: «Эта материя сродни смоле, которая, как с ней ни обращайся, даже если хочешь отбросить ее подальше от себя, всё равно пачкает и оставляет пятна»[14]. Позднее Альфонсо де Лигуори предпишет начинать исповедь, особенно говоря с детьми, с вопросов «окольных и несколько расплывчатых»[15], а по возможности ими и ограничиваться.
Но сколько бы язык ни сдерживал себя, признание – и признание плоти в том числе – неуклонно расширяется. Потому что Контрреформация во всех католических странах прилагает усилия к тому, чтобы исповедь совершалась чаще, чем раз в году. Потому что она стремится установить детальные правила самоисследования. Но главное – потому что она придает всё большее значение в покаянии, причем, возможно, за счет некоторых других грехов, всякого рода поползновениям плоти: помыслы, желания, сладострастные фантазии, наслаждения, общие движения души и тела – разбор всего этого в деталях должен отныне входить в процесс исповеди и духовного руководства. Согласно новому пастырству, неосторожно заговаривать о половой активности не следует, но ее отдельные стороны, ее связи с другими вещами, ее эффекты нужно прослеживать вплоть до мельчайших подробностей: оттенок фантазии, образ, с которым не хочется расставаться, неуправляемый сговор механики тела с утехами духа – всё должно быть высказано. Идет двоякая эволюция, в ходе которой плоть оказывается корнем всех грехов и в то же время самый важный момент работы плоти смещается к очень трудноуловимому и трудноопределимому расстройству желания – пороку, который поражает всего человека и в самых коварных и затаенных формах: «Терпеливо исследуйте все способности своей души: память, рассудок, волю. Скрупулезно исследуйте все свои чувства <..> Также исследуйте все свои мысли, все свои речи и все свои действия. Исследуйте даже свои сны, убеждайтесь по пробуждении в том, что вы им не попустительствуете <..> И не думайте, что в столь щекотливой и коварной области что-то можно счесть мелким и незначительным»[16]. Непреложный и внимательный дискурс должен, таким образом, прослеживать во всех изгибах линию сопряжения тела и души, выявляя под поверхностью грехов непрерывный каркас плоти. Под прикрытием языка, который старательно очищают от всяких прямых упоминаний о поле, он становится предметом попечения и выслеживания для дискурса, полного решимости не оставить ему ни укрытия, ни покоя.
Так, возможно, впервые вводится в виде всеобщего принуждения очень характерный для Запада Нового времени императив. Я имею в виду не обязанность признаваться в нарушениях половых законов, как того требовала традиционная практика покаяния, а почти необъятную задачу говорить – говорить себе самому и другому, чем чаще, тем лучше, обо всём, что только может иметь отношение к игре бесчисленных удовольствий, ощущений и мыслей, так или иначе связанных в душе и теле с полом. Этот проект «перевода пола в дискурс» с давних времен зрел в аскетической и монастырской традиции. Семнадцатый век сделал его правилом для всех. Скажут, что на деле это правило, скорее всего, распространялось лишь на немногочисленную элиту паствы, тогда как в массе своей верующие ходили на исповедь каких-нибудь несколько раз в год и избегали столь скрупулезных предписаний. И всё же важно, что эта обязанность была установлена, по крайней мере как идеал, для каждого доброго христианина. Стало обязательным не просто исповедоваться в противозаконных деяниях, но стремиться перевести свое желание, всякое свое желание, в дискурс. Ничто по возможности не должно ускользнуть от изречения, несмотря на то что слова, которые оно использует, подлежат тщательной нейтрализации. Христианское пастырство определило как фундаментальный долг задачу пропускать всё, имеющее отношение к полу, через бесперебойную мельницу речи[17]. Запрет на некоторые слова, исключение непристойных выражений, все виды цензуры лексики были, вполне вероятно, лишь вторичными механизмами большой машины подчинения, призванными сделать ее морально приемлемой и технически эффективной.
Можно провести прямую линию, связывающую пастырство XVII века с его проекцией в литературе, в частности в литературе «скандальной». Говорите обо всём, повторяют исповедники: «не только о совершенных актах, но и о чувственных прикосновениях, обо всех похотливых взглядах, обо всех неприличных речах <..>, обо всех допущенных помыслах»[18]. Вторит этим словам, будто списывая их из трактатов по духовному руководству, маркиз де Сад: «В ваших рассказах должны присутствовать самые значительные и пространно изложенные подробности; мы сможем оценить то, как страсти, о которых вы поведали, связаны с нравами и характерами человека, лишь если вы не утаите ни единого обстоятельства; мельчайшие детали бесконечно важны для того, чего мы ждем от ваших рассказов…»[19] Тому же правилу следует в конце XIX века и анонимный автор книги «My Secret Life» [«Моя тайная жизнь»]. Насколько мы можем о нем судить, он был обычным распутником, но свою жизнь, почти целиком посвященную половой активности, ему пришло в голову удвоить подробнейшим рассказом обо всех ее эпизодах. Порой он извиняется за это, подчеркивая, что хотел бы просветить юношей, – он, напечатавший лишь несколько экземпляров своей одиннадцатитомной эпопеи, в которой документируются все его сексуальные приключения, удовольствия и ощущения до самых ничтожных. Куда большее доверие его текст вызывает, когда он изъясняется твердым или даже повелительным тоном: «Я излагаю все события так, как они произошли, насколько мне позволяет память; это всё, что я могу сделать»; «тайная жизнь должна быть представлена без упущений; ничто не должно вызывать стыд <..>, никакое знание о человеческой природе не будет лишним»[20]. В одиночестве описывая свою «тайную жизнь», он часто оправдывает решение поведать о самых странных своих причудах тем, что их наверняка разделяют с ним тысячи людей на земле. Но самая странная из этих причуд – идея подробно рассказывать обо всех них день за днем – закралась в сердце человека модерна за добрых два столетия до создания «Моей тайной жизни». Скорее, чем видеть в ее необычном авторе дерзкого беглеца из обрекшего его на молчание «викторианского мира», я предположил бы, что в эпоху, когда властвовали правила сдержанности и стыдливости – отличавшиеся к тому же изрядным многословием, – он был самым искренним и в каком-то смысле наивным исполнителем векового повеления говорить о поле. Исторической случайностью следует счесть скорее сами стыдливые недомолвки «викторианского пуританизма», и уж во всяком случае они были лишь превратностью, крайностью, тактическим виражом в большом процессе перевода пола в дискурс.
Этот безвестный англичанин куда лучше своей государыни подходит на роль центральной фигуры в истории современной сексуальности, которая в значительной мере сформировалась уже в рамках христианского пастырства. Только, в отличие от последнего, он повышал значимость испытанных ощущений их подробным описанием; как и Сад, он писал в самом прямом смысле «только для собственного удовольствия» – подбирал и оттачивал слова, примешивая текст к эротическим сценам как их повторение, продолжение и стимул. Но, в сущности, христианское пастырство тоже стремилось подвергнуть желание – уже одним тем, что скрупулезно, без упущений переводило его в дискурс, – особого рода эффектам: эффектам усмирения и прерывания, естественно, но и эффекту духовного перенаправления, возвращения к Богу – физическому эффекту блаженной боли, испытываемой в теле от уколов искушения и противящейся ему любви. Вот что нужно иметь в виду прежде всего: западный человек уже три столетия как обременен задачей говорить всё о своей половой активности; начиная с классической эпохи шло неуклонное повышение значимости, растущая валоризация дискурса о поле; и от этого дискурса, методично-аналитического, ждали множества эффектов смещения, усиления, перенаправления, модификации самого желания. Мало того что расширялась область того, что было допустимо говорить о поле, мало того что людей побуждали всё дальше ее расширять; куда важнее другое: к полу оказался подключен дискурс – подключен через сложный и вызывающий множество эффектов диспозитив, который не может быть сведен к одному лишь запрещающему закону. Цензура пола? Нет, куда скорее сложилась техника производства дискурсов о поле, неуклонного умножения этих дискурсов, способных функционировать и вызывать эффекты внутри самой ее экономии.
Возможно, эта техника могла бы так и остаться связанной с судьбой христианской духовности или с экономией индивидуальных удовольствий, если бы ее не поддерживали и не усиливали другие механизмы. Прежде всего – «общественный интерес». Не коллективная любознательность или восприимчивость, не какая-то новая ментальность, а механизмы власти, для работы которых дискурс о поле – по причинам, к которым нужно будет вернуться, – стал принципиально важным. К XVIII веку появляется политический, экономический и технический запрос на разговор о поле. Не столько в виде некой общей теории сексуальности, сколько в виде анализа, учета, классификации и спецификации, квантитативных или причинно-следственных выкладок. Принять пол «в расчет», формировать о нем дискурс не только моральный, но и рациональный – такова была потребность, о новизне которой свидетельствует хотя бы то, что она сама себе удивлялась и искала оправданий. Как разумный дискурс может говорить об
Приведу лишь несколько примеров. Одним из важных новшеств в техниках власти XVIII века стало «население» как экономическая и политическая проблема: население как богатство; население как рабочая сила или трудоспособность; соотношение между ростом населения и ресурсами, которыми оно располагает. Правительства обращают внимание на то, что они имеют дело не просто с подданными и даже не просто с «народом», а с «населением», у которого есть свои характеристики и переменные: рождаемость, смертность, продолжительность жизни, плодовитость, здоровье, заболеваемость, обеспеченность питанием и жильем. Все эти показатели формируются на стыке движений, свойственных жизни, и эффектов, вызываемых институтами: «Государства населяются людьми не путем естественной прогрессии, а благодаря их промышленности, производствам и различным учреждениям. <..> Люди прирастают как плоды земли, в меру преимуществ и ресурсов, которые они черпают в своих трудах»[24]. В самой сердцевине экономической и политической проблемы населения находится пол: анализу подлежат показатели рождаемости, возраста вступления в брак, законных и незаконных рождений, преждевременности и частоты половых контактов, способов сделать их плодотворными или бесплодными, последствий холостяцкого образа жизни и запретов, а также применения противозачаточных средств – пресловутых «гибельных секретов», о распространении которых в деревнях было хорошо известно демографам уже накануне Великой французской революции. Естественно, с давних пор звучали слова о том, что страна может рассчитывать на богатство и могущество, лишь если она густо населена. Но впервые, по крайней мере на регулярной основе, общество начинает исходить из того, что его благополучие и его будущее зависят не только от числа и добродетельности граждан, не только от правил бракосочетания и организации семьи, но и от того, как каждый гражданин распоряжается своим полом. Ритуальные сетования на бесплодные утехи богачей, холостяков и распутников уступают место дискурсу, для которого половое поведение населения становится одновременно предметом анализа и сферой вмешательства. Грубые популяционистские методы эпохи меркантилизма сменяются более тонкими, точнее рассчитанными попытками регулирования – увеличения или уменьшения рождаемости в ответ дальним и ближним целям. В рамках политической экономии населения складывается целая система наблюдений над половой активностью. На границе биологии и экономики возникает анализ форм полового поведения, их определяющих факторов и последствий. Устраиваются систематические кампании, нацеленные на то, чтобы с помощью мер, уже не сводящихся к традиционным моральным или религиозным увещеваниям и фискальному воздействию, сделать половое поведение пар согласованной экономической и политической практикой. Здесь найдут некоторые из своих опорных точек расизмы XIX и XX века. Государство должно знать, что происходит в половой жизни граждан и как они ее используют, но использование своей половой жизни должен иметь возможность контролировать и каждый гражданин. В отношениях между государством и индивидом пол становится ставкой, общественной ставкой, вокруг которой формируется целая сеть вкладывающихся в нее дискурсов, знаний, анализов и предписаний.
Это касается и половой активности детей. Часто говорят, что классическая эпоха покрыла ее завесой тайны, из-под которой она не выходила до «Трех очерков» или целительных страхов маленького Ганса[25]. Да, былая «свобода» разговоров между детьми и взрослыми или учениками и учителями, возможно, исчезла. Ни один педагог XVII века уже не стал бы, подобно Эразму в его «Диалогах», открыто советовать своему подопечному, как выбрать хорошую проститутку. И взрывы смеха, сопровождавшие издавна и, судя по всему, в любых классах общества признаки раннего полового развития детей, постепенно стихли. Но это не было простое решение молчать. Скорее, это был новый режим дискурсов. О детской сексуальности не стали говорить меньше – наоборот. О ней стали говорить по-другому: другие люди, с других точек зрения, с другими целями. Само молчание, сам отказ говорить о чем-то или запрет это называть, сама речевая сдержанность, требуемая в определенных кругах, суть не столько абсолютный предел дискурса, не столько его отгораживание строгой границей от какой-то «другой стороны», сколько элементы, действующие рядом с открыто обсуждаемыми вещами, вместе с ними и в связи с ними в рамках общих стратегий. Дело не сводится к проведению бинарного раздела между тем, о чем говорят, и тем, о чем не говорят; нужно попробовать установить различные способы не говорить о чем-то, выяснить, как люди делятся на тех, кто может об этом говорить, и тех, кто об этом говорить не может, какого рода дискурс допустим для первых и какого рода сдержанность требуется от вторых. Нет одного молчания – молчаний много, и они входят как составная часть в стратегии, поддерживающие и пронизывающие дискурсы.
Возьмем французские средние школы XVIII века. При общем обзоре может показаться, что в них практически не говорили о половых вопросах. Но достаточно бросить взгляд на их архитектурную планировку, на их дисциплинарные уставы, на всю их внутреннюю организацию, как станет ясно: во всём этом учтен вопрос пола. Его вполне сознательно учитывали строители школ. Его постоянно учитывали их руководители. Всему начальствующему составу полагалось хранить неусыпную бдительность, которой содействовали различные приспособления, меры предосторожности, предусмотренные обязанности и взыскания. Пространство классов, форма парт, планировка дворов для прогулок, устройство спален (с перегородками или без, с занавесками или без), регламентация отхода ко сну и сна, а также надзор за ее соблюдением – всё это, в максимально подробных пояснениях, соотносилось с сексуальностью детей[26]. Внутренний дискурс учреждения, как мы могли бы его назвать, – дискурс, который оно адресовало самому себе, и дискурс, который циркулировал среди тех, кто обеспечивал его работу, – был во многом завязан на признании того, что эта сексуальность, ранняя, активная, постоянная, существует. Мало того, половая активность школьников – более характерным образом, чем подростков в целом, – стала в XVIII веке общественной проблемой. Медики обращались к директорам школ и к учителям, а также давали рекомендации семьям; педагоги писали проекты и представляли их на одобрение властей; учителя работали с учащимися: проводили беседы, составляли дидактические сборники с моральными и медицинскими примерами. Вокруг фигуры школьника и его сексуальности множилась литература: советы, мнения, наблюдения, медицинские рекомендации, клинические случаи, проекты преобразований в школах, их идеальные планы. Особый размах этот перевод подростковой сексуальности в дискурс приобрел в трудах Базедова[27] и в его «филантропическом» движении. Зальцман даже основал экспериментальную школу[28], где контроль над сексуальностью и половое воспитание были продуманы настолько тщательно, что полностью исключали случаи всеобщего греха юности. Причем все эти меры относились к ребенку не просто как к немому и бессознательному объекту забот, согласованных между собой взрослыми: ему самому в рамках своеобразной дискурсивной ортопедии предписывался разумный, ограниченный, канонический и правдивый дискурс о поле. Хорошей иллюстрацией может здесь послужить большое празднество, устроенное в «Филантропинуме»[29] в мае 1776 года. Это была торжественная помолвка подростковой сексуальности с разумным дискурсом в смешанной форме экзамена, литературного конкурса, вручения наград и заседания призывной комиссии. Чтобы продемонстрировать достоинства полового воспитания, которое давалось в этой школе учащимся, Базедов созвал весь цвет Германии (в числе немногих, кто отклонил приглашение, был Гёте). Перед собравшейся публикой Вольке, один из профессоров, задавал мальчикам вопросы о тайнах пола, о зачатии и рождении, предлагая им прокомментировать гравюры с изображениями беременной женщины, супружеской пары, детской кроватки. Учащиеся отвечали умно, без стыда и смущения; их речь практически не прерывалась ехидными смешками; посмеивался лишь кое-кто из взрослой публики, которая показала себя более инфантильной, чем сами дети, так что Вольке приходилось призывать ее к порядку. В конце слушатели приветствовали толстощеких мальчуганов, облекших крепкие познания в словесно-сексуальные гирлянды, рукоплесканиями[30].
Неверно было бы говорить, что педагогическая система подчинила половую активность детей и подростков сплошному режиму молчания. Наоборот, она с XVIII века множила формы дискурса о половой активности, устанавливала для нее различные точки прививки, очерчивала связанные с нею темы и определяла тех, кто вправе о них говорить. Разговор о детской сексуальности, побуждение говорить о ней воспитателей, медиков, администраторов, родителей, рассказ им о ней, побуждение говорить о ней самих детей, вовлечение их в сеть дискурсов, которые то обращаются к ним, то исходят от них самих, то внушают им канонические познания, то формируют с опорой на них знание, от них ускользающее, – всё это позволяет связать между собой интенсификацию властей и умножение дискурсов. Детская и подростковая сексуальность становится с XVIII века важной ставкой, вокруг которой складываются бесчисленные институциональные диспозитивы и дискурсивные стратегии. Вполне возможно, у взрослых и у самих детей отняли какой-то способ говорить о поле, заклеймив его как слишком прямой, грубый и резкий. Но это было лишь оборотной стороной, а может быть, и условием работы других дискурсов, множественных и пересекающихся друг с другом, образующих сложную иерархию и туго сочлененных друг с другом вокруг пучка отношений власти.
Можно было бы указать целый ряд других очагов, возникших в XVIII и XIX веках, чтобы пробудить дискурс о поле. Среди них – медицина, которая занялась нервными «болезнями»; психиатрия, которая искала этиологию душевных болезней в «излишествах», затем в онанизме, в неудовлетворенности и в «обмане деторождения», а главное – присоединила к своей области всю совокупность половых извращений; уголовная юстиция, которая давно имела дело с сексуальностью, в частности при рассмотрении «чудовищных» и «противоестественных» преступлений, но в середине XIX века открыла для себя неброскую юрисдикцию мелких распутств, оскорблений нравственности и незначительных извращений; и наконец – все те формы общественного контроля, которые, возникнув в конце того же столетия, начали применяться к сексуальности семейных пар, родителей и детей, опасных и подверженных опасности подростков, стараясь защитить, оградить, предупредить и всюду предостерегая об угрозах, привлекая к ним внимание, проводя диагностические мероприятия, накапливая рапорты, организуя сеансы терапии и окружая пол дискурсами, обостряющими сознание постоянной опасности, которое, в свою очередь, вновь подталкивало к разговору о ней.
Однажды в 1867 году сельскохозяйственный рабочий из деревни Лапкур, недалекий простачок, перебивавшийся сезонными заработками то тут, то там, питавшийся где придется по чьей-нибудь милости или за любой черный труд, ночевавший в амбарах и конюшнях, был уличен в получении на краю поля нехитрых ласк от малолетней девочки; так уже делал раньше он сам и делали, как он мог наблюдать, другие деревенские проказники, забавляясь у кромки леса или в канаве у дороги в Сен-Никола так называемой игрой в «скисшее молоко». Родители девочки донесли деревенскому мэру, тот передал нарушителя в руки жандармов, они отвели его к судье, и судья, выдвинув против него обвинение, показал его медику, а потом еще двум, которые составили и опубликовали отчет[31]. Что важно в этой истории? Ее ничтожность – то, что рутина деревенской сексуальности, мелкие шалости в кустах стали с определенного момента не просто общественно нетерпимыми, но подлежащими судебным действиям, медицинскому вмешательству, тщательному клиническому обследованию, целой теоретической разработке. Важно, что этого человека, до того бывшего обычным персонажем деревенской жизни, начали изучать: измерили его черепную коробку, исследовали его лицевой скелет и другие анатомические особенности, ища в них возможные признаки дегенерации. Важно, что его заставили говорить – допросили о его мыслях, склонностях, привычках, ощущениях, мнениях. Важно, что в итоге его освободили от ответственности и сделали чистым объектом медицины и знания – объектом, который было решено держать до конца жизни в больнице Маревиля, но при этом открыть для подробного анализа всему ученому сообществу. Наверняка в те же самые годы лапкурский учитель внушал школьникам необходимость следить за языком и не говорить о подобных вещах вслух. Но таково, очевидно, было одно из условий, позволявших институтам знания и власти наполнить этот маленький театр повседневности своими церемонными речами. Эти извечные проделки, эти удовольствия, которыми без особой утайки обменивались простоватые взрослые и начавшие созревать дети, наше общество – бесспорно, первым в истории – обложило целым аппаратом дискурса, анализа и познания.
Между английским развратником, решившим описать для себя все детали своей тайной жизни, и его современником – деревенским дурачком, покупавшим у маленьких девочек за несколько су нехитрые утехи, в которых взрослые женщины ему отказывали, есть, несомненно, глубокая связь: они обозначают два полюса, между которыми пол так или иначе становится тем, о чем следует говорить – и говорить исчерпывающе, приводя в действие разные, но всегда, пусть и каждый по-своему, принудительные дискурсивные диспозитивы. Доверительным шепотом или на официальном допросе половая активность, изощренная или безыскусная, должна быть высказана. Один могущественный и полиморфный императив движет как анонимным английским писателем, так и бедным лотарингским крестьянином, носившим по воле истории фамилию Жуи[32].
Своего рода всеобщее дискурсивное возбуждение не стихало вокруг пола с XVIII века. И дискурсы о ней множились не вне поля зрения власти, не вопреки ей, а именно там, где она действовала, и как средство ее отправления; всюду отыскивались побуждения к разговору, всюду возникали диспозитивы слушания и записи, процедуры наблюдения, выяснения и формулирования. Пол выслеживали и принуждали к дискурсивному существованию. На пути от одного, предписанного каждому человеку императива подвергать свою сексуальность постоянному изречению к множеству механизмов стимуляции, исторжения, организации и институционализации дискурса о поле в экономике, педагогике, медицине, юстиции наша цивилизация создала то, в чем почувствовала необходимость, – необъятное сексуальное многословие. Возможно, ни одному другому обществу никогда не удавалось скопить, причем за сравнительно короткий период, такое количество дискурсов о поле. Возможно, мы говорим о нем больше, чем о чем-либо другом; по крайней мере, мы всеми силами к этому стремимся; мы с удивительной совестливостью убеждаем себя, что говорим о поле недостаточно, что мы еще слишком робки и боязливы, что из инерции и покорности мы скрываем от себя самих ослепительную очевидность, что главное всегда ускользает от нас и нужно без устали продолжать его поиск. Возможно, наше общество – самое неугомонное, самое неуемное в любопытстве к полу из всех когда-либо существовавших.
И уже этот предварительный обзор показывает, что имеет место не
Должно быть, мне возразят: если для того, чтобы говорить о поле, потребовалось столько стимулов и принудительных механизмов, то не иначе как потому, что в целом действовал некий фундаментальный запрет; лишь четкие необходимости – неотложные экономические запросы, политические выгоды – могли снять этот запрет и открыть дискурсу о поле отдельные шлюзы, всегда ограниченные и тщательно закодированные. Если о поле столько говорят, если создают столько неотвязных диспозитивов, чтобы заставить о нем говорить, причем в строго определенных условиях, не доказывает ли это, что он держится в секрете и усилия направлены прежде всего на то, чтобы в секрете он и оставался? Нужно внимательнее присмотреться к столь часто высказываемому мнению, будто пол – вне дискурса, и только устранение ограды вокруг него, снятие секрета может открыть к нему путь. Не является ли это мнение частью императива, побуждающего к дискурсу? Не для того ли, чтобы побудить говорить о поле, вновь и вновь о нем заговаривать, его проблески опознают на внешней границе любого актуального дискурса, угадывая в нем секрет, который во что бы то ни стало нужно выманить, или вещь, которая незаконно принуждена к молчанию и говорить о которой одновременно трудно и необходимо, опасно и очень важно? Не следует забывать, что христианское пастырство, сделав пол главным предметом признания, всегда преподносило его как пугающую загадку: не как то, что упрямо обнаруживает себя, а как то, что всюду скрывается, как обманчивое присутствие, которое легко не заметить – так тихо и порой притворно оно говорит. Едва ли секрет вокруг пола является фундаментальной реальностью, по отношению к которой выстраиваются все побуждения к разговору о нем, что бы ни было их целью – устранить этот секрет или исподволь упрочить его самим тем, как о нем говорят. Скорее, секрет – одна из тем внутри механики побуждений к дискурсам, один из способов придать форму требованию говорить о поле, одно из необходимых иносказаний в рамках бесконечно разрастающейся экономии дискурса о нем. Особенность современных обществ не в том, что они обязали пол оставаться в тени, а в том, что они обязали себя всегда о нем говорить, тем самым подчеркивая его ценность в качестве
Нам могут возразить, указав на то, что было бы ошибочно видеть в пролиферации дискурсов простой количественный феномен, нечто вроде обычного роста, как будто не имеет значения, что именно говорится о поле, как будто сам факт, что о нем говорят, важнее характера императивов, которые, говоря о нем, ему предписывают. Ведь разве не следует перевод пола в дискурс задаче изгнать из реальности формы сексуальности, не укладывающиеся в строгую экономию воспроизводства: сказать «нет» половой активности, не ведущей к зачатию, отказаться от удовольствий «на стороне», свести к минимуму или исключить практики, не имеющие целью деторождение? Ведь столькие дискурсы связаны с умножением судебных решений, карающих мелкие извращения, с присоединением сексуальных причуд к области душевных болезней, с установлением для всех возрастов от детства до старости нормы полового развития и скрупулезной классификацией всех возможных отклонений от нее, с организацией педагогического контроля и медицинской помощи, с формированием силами моралистов, но также – и особенно – медиков целого словаря уничижительных эпитетов для самых пустячных фантазий: не были ли все эти средства применены для того, чтобы ликвидировать множество бесплодных удовольствий, оставив в неприкосновенности лишь детородно-ориентированную сексуальность? Не имел ли весь этот болтливый ажиотаж вокруг сексуальности, вся эта шумиха на протяжении двух-трех последних веков, элементарную цель: способствовать приросту населения, воспроизводству рабочей силы, укреплению существующих общественных отношений – короче говоря, насаждению экономически полезной и политически консервативной сексуальности?
Такова была конечная цель или нет, я пока не знаю, но попытки ее достичь точно шли не по пути сокращения, сведéния чего-то на нет. Скорее, прошлый и нынешний века следует назвать эпохой приумножения – распространения сексуальностей, их утверждения во всевозможных формах, широкой прививки многоликих «извращений». Наша эпоха – поборница сексуального разнообразия.
До конца XVIII века половыми практиками управляли – помимо правил обычая и требований общего мнения – три больших гласных кодекса: церковное право, христианское пастырство и гражданский закон. Все они, каждый по-своему, разграничивали дозволенное и недозволенное. И все они концентрировались на матримониальных отношениях: супружеский долг, способность его исполнять, характер его исполнения, сопровождающие его исполнение требования и насильственные действия, использование его в качестве предлога для излишних или неподобающих ласк, его продуктивность и способы ее избежать, моменты, когда он должен быть бесплодным (опасные периоды беременности и кормления грудью, запреты на время поста или воздержания по обету), частота или редкость его исполнения – вот что главным образом регулировалось предписаниями. Правила и рекомендации осаждали супружескую половую жизнь. Брачные отношения были главным очагом принуждения, именно о них в основном говорили, именно о них прежде всех прочих нужно было исповедоваться в деталях. Они находились под преимущественным надзором: при малейших подозрениях в их отсутствии нужно было подтверждать, демонстрировать их состоятельность при свидетелях. Позиция по поводу «остального» была куда более расплывчатой: вспомним неопределенность статуса «содомии» или безучастность к сексуальности детей.
Кроме того, упомянутые кодексы не проводили четкого различия между нарушениями правил супружества и отклонениями от целей деторождения. Попрание законов брака и поиск необычных удовольствий осуждались на равных. В перечне тяжких грехов, разделенных только по степени, фигурировали разврат (внебрачные связи), прелюбодеяние, изнасилование, духовное или плотское кровосмешение и, в одном ряду с ними, содомия, или взаимное «ублажение». Суды карали как гомосексуальность, так и супружескую неверность, как вступление в брак без согласия родителей, так и скотоложство. И в светском, и в церковном праве в расчет принимался лишь общий для всех этих вещей противозаконный характер. Грехи «против естества», по всей видимости, считались особо мерзкими. Но и их мерзость воспринималась как крайняя форма «противозаконности»: она тоже отступала от установлений – столь же священных, как и установления брака, и принятых, чтобы управлять порядком вещей и строением живых существ. Запреты в половой сфере имели в основе своей юридическую природу. «Естество», ссылкой на которое их при необходимости подкрепляли, тоже было своего рода правом. Так, гермафродиты долго считались преступниками или плодами преступления, поскольку их анатомическое строение, само их существование шло вразрез с законом, который разделял два пола и предписывал их соединение.
В эту систему, вращавшуюся вокруг законного супружества, дискурсивный взрыв XVIII–XIX веков вносит две модификации. Первая из них выражается в центробежном движении от гетеросексуальной моногамии. Разумеется, поле практик и удовольствий по-прежнему соотносится с ней как со своим внутренним правилом. Но о ней говорят всё меньше и, во всяком случае, с растущей сдержанностью. У нее уже не стремятся выведать секреты, день за днем формулировать ее в словах не требуется. Законная пара с ее упорядоченными половыми отношениями получает право на бо́льшую интимность. Теперь она должна функционировать как норма – возможно, более строгая, но и более молчаливая. Напротив, с вопросами обращаются к сексуальности детей, безумцев, преступников, к удовольствию тех, кто не испытывает влечения к противоположному полу, ко всякого рода мечтаниям, навязчивым мыслям, мелким маниям и безудержным страстям. Все эти явления, дотоле малозаметные, выходят на авансцену, чтобы взять слово и совершить трудное признание в том, чтó они есть. Наверное, их не стали осуждать меньше. Но к ним начали прислушиваться, и если к упорядоченной сексуальности обращаются теперь вновь, то – в возвратном движении, с точки зрения сексуальностей периферийных.
Отсюда – выделение в поле сексуальности особой области «противоестественных» практик. Они обретают самостоятельность по отношению к другим осуждаемым (впрочем, всё меньше и меньше) практикам вроде прелюбодеяния или изнасилования: теперь одно дело – жениться на близкой родственнице, соблазнить монашку или обманывать жену, и совсем другое – заниматься содомией, садизмом или насиловать трупы. Круг деяний, покрываемый шестой заповедью, начинает дробиться. В светском законе схожим образом распадается широкая категория «разврата», которая более века служила одним из наиболее частых оснований для заключения под стражу. Из ее осколков складываются, с одной стороны, нарушения законов (или моральных установлений) о браке и семье, а с другой – посягательства на естественный порядок (за которые, впрочем, закон тоже может наказывать). Возможно, здесь кроется одна из причин не померкшей за три столетия популярности Дон Жуана. За отъявленным нарушителем правил супружества – похитителем жен, совратителем девственниц, губителем семей, обидчиком мужей и отцов – проступает другой персонаж, пронизанный, вопреки своей воле, мрачным безумием секса. За распутником просвечивает извращенец. Он умышленно попирает закон, но в то же время нечто вроде сбившегося с пути естества уносит его за пределы естества вообще; смерть Дон Жуана – это момент, когда побег в область противоестественного прерывается сверхъестественным возвратом нанесенной обиды и возмездием. А его жизнь, зародившись на общей границе двух великих систем правил управления полом, которые одну за другой выработал Запад, – закона брака и строя желаний, – рушит их обе. Пусть психоаналитики гадают, не был ли Дон Жуан гомосексуалом, нарциссом или импотентом.
Не без задержек и двусмысленностей естественные законы брака и имманентные правила сексуальности начинают вписываться в два отдельных друг от друга регистра. Постепенно вырисовывается мир извращений, пересекающий мир нарушений закона или морали, но не являющийся лишь его разновидностью. Появляется целый народец, пусть и связанный некоторыми узами с распутниками прошлого, но всё же отличный от них. С конца XVIII века и доныне его представители бродят в порах общества – преследуемые, но не обязательно законами, часто заточаемые, но не обязательно в тюрьмы, возможно больные, но провоцирующие возмущение, опасные бедолаги, жертвы странного недуга, который еще называют пороком и иногда преступлением. Не по годам развитые дети, рано созревшие девочки, скользкие лицеисты, подозрительные слуги и гувернеры, жестокие или обезумевшие мужья, одинокие коллекционеры, гуляки со странными намерениями наводняют дисциплинарные советы, дома перевоспитания, исправительные колонии, суды и приюты, несут свой позор врачам и свою болезнь судьям. Бесчисленное племя извращенцев, которых легко спутать с преступниками и можно принять за сумасшедших. На протяжении века им подыскивали определение, вменяя сначала «моральное безумие», потом – «генитальный невроз», «отклонение детородной функции», «дегенерацию», «психическую неуравновешенность».
О чем говорит появление всех этих периферийных сексуальностей? Не потому ли они вышли на свет, что правила ослабли? Или, наоборот, в обостренном внимании к ним проявилось ужесточение режима, стремление взять их под строгий контроль? В терминах подавления решить трудно. Имело место послабление, если исходить из того, что строгость законов к половым правонарушениям заметно смягчилась в XIX веке и судебные органы часто передавали их в руки медицины. Но в то же время и коварное усиление нажима, если вспомнить, сколько инстанций контроля и механизмов надзора возникло стараниями педагогики и терапевтики. Церковь, по всей видимости, стала за последние двести лет заметно меньше вмешиваться в супружескую сексуальность, и ее решимость не признавать «уклоняющихся» от деторождения тоже упала. Зато удовольствиями супружеской пары вплотную занялась медицина: она изобрела целую органическую, функциональную или ментальную патологию, якобы уходящую корнями в «несовершенные» половые практики; она старательно расклассифицировала все формы побочных удовольствий, вписала их в картину «развития» и «нарушений» инстинкта, взяла их под свое управление.
Возможно, здесь важна не степень послабления или мера репрессий, а форма действующей власти. Когда всей этой поросли разношерстных сексуальностей устраивают поименную перекличку, как на побудке, разве может быть целью ее исключение из реальности? Нет, непохоже, что функция действующей здесь власти сводится к запрещению. Скорее, имели место четыре операции, существенно отличающиеся от простого запрета.
1. Возьмем, с одной стороны, старые запреты родственных браков (сколь угодно многочисленные и детализированные) или осуждение прелюбодеяний – неизбежно частого явления – и, с другой стороны, сравнительно новые меры контроля, которым в XIX веке начали подвергать сексуальность детей, борясь с их привычками к «уединенным занятиям». Очевидно, что механика власти в этих двух случаях не одна и та же. Не только потому, что во втором случае действует медицина, а в первом – закон; не только потому, что во втором случае приучают, а в первом – наказывают; но еще и потому, что используется разная тактика. На первый взгляд, и там и тут решается задача устранения, всегда обреченного на неполноту, и принуждения, которое приходится постоянно возобновлять. Однако если запрет на «кровосмешения» движется к своей цели, неуклонно уменьшая то, что он осуждает, то контроль детской сексуальности распространяет одновременно свою собственную власть и сам объект, к которому он ее применяет, то есть действует путем двойного увеличения до бесконечности. Да, педагоги и медики борются с онанизмом детей как с эпидемией, которую нужно погасить. Но на деле в ходе всей вековой кампании, мобилизовавшей мир взрослых вокруг детской половой активности, имеет место стремление опереться на эти пустячные удовольствия, конституировать их в качестве секретов (то есть заставить их скрываться, чтобы позволить себе их обнаружить), пройти по их пути, проследить их от истоков до последствий, разыскать всё, что могло их вызвать или просто допустить. Всюду, где они грозят проявиться, устанавливают диспозитивы надзора, устраивают ловушки, чтобы добиться признаний, запускают немолчные корректирующие дискурсы; родителей и воспитателей предупреждают об опасности, сеют среди них подозрение в виновности каждого ребенка и боязнь собственной вины в недостаточной бдительности; внушают им необходимость быть настороже ввиду постоянной угрозы; объясняют им, как они должны себя вести, и корректируют их педагогические установки; подключают семейное пространство к сети медико-сексуального режима. «Порок» ребенка был не столько мишенью этой борьбы, сколько ее опорой; хотя его можно обозначить как зло, которое требовалось устранить, неразрешимость этой задачи и крайнее упорство в ее решении вопреки очевидной тщетности усилий наводят на мысль о том, что и от самого зла ждут упорства, разрастания до крайних пределов видимого и невидимого, а вовсе не исчезновения навсегда. По всей площади этой своей опоры власть движется вперед, умножает число своих передатчиков и эффектов по мере расширения, подразделения, разветвления ее мишени, которая внедряется в реальность рука об руку с нею самой. На первый взгляд, строится заградительный диспозитив, но на деле вокруг ребенка со всех сторон прокладываются бесчисленные
2. Следствиями этой погони за периферийными сексуальностями стали
Как стали видами и все те мелкие извращенцы, которых с усердием энтомологов описывали психиатры XIX века, давая им самые странные наименования: эксгибиционисты Лазега[34], фетишисты Бине[35], зоофилы и зооэрасты Крафт-Эбинга[36], аутомоносексуалисты Роледера[37]; к ним добавятся миксоскопофилы, гинекомасты, пресбиофилы, сексоэстетические инверты и диспареунистки. Эти звучные имена ересей отсылают к природе, которая достаточно забыла о себе, чтобы уклониться от закона, но всё же и достаточно о себе помнит, чтобы продолжать порождать виды даже там, где уже нет никакого порядка. Механика власти, гоняющейся за всей этой пестрой россыпью, пусть и стремится ее искоренить, но не иначе как придавая ей аналитическую, зримую, постоянную реальность: она закладывает ее в тела, подшивает ею поступки, делает ее принципом классификации и понимания, конституирует ее в качестве принципа существования беспорядка и его естественного порядка. Эти бесчисленные отклоняющиеся сексуальности подвергаются исключению? Нет, они подвергаются спецификации: за каждой из них прочно закрепляют ее место. Их рассеивают: насаждают в реальности и инкорпорируют в индивидах.
3. Описываемой форме власти куда больше, чем старым запретам, нужны, чтобы иметь возможность исполняться, постоянные, чуткие, даже любопытные присутствия; она организует сближения; она проводит настойчивые дознания и наблюдения; она требует дискурсивного обмена через расспросы, выпытывающие правду, и откровения, выходящие далеко за рамки предмета интереса. Она предполагает физическую близость к своему объекту и игру острых ощущений. Медикализация половых странностей оказывается здесь и следствием, и орудием. Внедренные в тело, ставшие глубинными особенностями индивида, половые причуды подпадают под особую технологию здоровья и патологии. И наоборот, поскольку они отныне подлежат медицине или медикализации, их – как повреждения, дисфункции или симптомы – начинают искать внутри организма, на его поверхности, среди знаков поведения. Власть, которая таким образом берет сексуальность под свою опеку, считает теперь своим долгом вступить в прямой контакт с телами: она ласкает их пристальным взором, интенсифицирует отдельные их участки, электризует их поверхности, заостряет внимание на их расстройствах. Она заключает сексуальное тело в свои объятия. Вероятно, это усиливает ее действенность и расширяет подконтрольную ей территорию, но вместе с тем заставляет расчувствоваться ее саму и умножает удовольствие. Имеет место двойной эффект: действие власти подстегивает ее; наблюдающий за возбуждением контроль возбуждается сам и заходит всё дальше; пыл признания подогревает любопытство спрашивающего; обнаруженное удовольствие захватывает обступающую его власть. И в то же время настойчивые расспросы всё четче очерчивают для того, кто должен на них отвечать, испытываемые им удовольствия; взгляд оттеняет их; внимание их выделяет и оживляет. Власть работает как механизм призыва: она притягивает к себе странности, за которыми наблюдает, выманивает их из укрытия. Удовольствие изливается на гоняющуюся за ним власть, а власть, выманив удовольствие, закрепляет его на месте. Даже если общая видимая цель медицинского осмотра, психиатрического обследования, педагогического отчета, разных форм семейного контроля – сказать «нет» всем бродячим или непродуктивным сексуальностям, на деле они работают как двухимпульсные механизмы, приводимые в действие удовольствием и властью. С одной стороны, удовольствием исполняющейся власти, которая расспрашивает, наблюдает, выслеживает, подстерегает, обшаривает, прощупывает, извлекает на свет; а с другой – удовольствием, разгорающимся оттого, что ему нужно ускользать, уклоняться от власти, обманывать или запутывать ее. С одной стороны, властью, которая гоняется за удовольствием и сама ему поддается; а с другой – властью, которая утверждается в удовольствии показывать себя, бросать вызов, сопротивляться. Поимка и соблазнение, натиск и взаимное усиление: родители и дети, взрослый и подросток, учитель и ученики, врачи и больные, психиатр и его истерички с извращенцами без конца играют в эту игру с XIX века. Под действием этих призывов и уклонений, этих взаимных подначиваний вокруг сексуальностей и тел пролегли вовсе не закрытые границы, а
4. Так сложились
«Буржуазное» общество XIX века, остающееся, очевидно, нашим, – это общество цветущего и многоликого извращения. И лицемерие тут ни при чем: ничто в нем так не бросается в глаза, не заявляет о себе так многословно, как извращение, ничто не вызывает такой явный интерес со стороны его дискурсов и институтов. Не стоит думать, будто, решив поставить сексуальности сплошной, слишком строгий заслон, оно невольно навлекло на себя град отклонений или какую-то стойкую патологию полового инстинкта. Дело, скорее, в том, какую власть оно выработало для воздействия на тело и пол. Ни форма закона, ни эффекты запрета этой власти не свойственны. Наоборот, она действует путем размножения необычных сексуальностей. Она не фиксирует границы сексуальности – наоборот, она распространяет ее многообразные формы, следуя за ними по бесконечным линиям проникновения. Она не исключает сексуальность – наоборот, она включает ее в границы тела как способ спецификации индивидов. Она не пытается отделаться от сексуальности – наоборот, она притягивает к себе ее разновидности по спиралям взаимного усиления удовольствия и власти. Она не возводит оград – наоборот, она обустраивает места максимального насыщения. Она порождает и утверждает сексуальное многообразие. Современное общество – это общество извращенное, но вовсе не вопреки своему пуританству и не в отместку за свое лицемерие: оно извращенное на деле и без утайки.
На деле. Многообразные сексуальности – проявляющиеся в определенном возрасте (младенческом или детском); укореняющиеся в особых пристрастиях или практиках (гомосексуальность, геронтофилия, фетишизм…); диффузно пропитывающие разные типы отношений (между врачом и больным, преподавателем и учащимся, психиатром и безумцем); бытующие в разных местах (в семейном доме, в школе, в тюрьме) – все как одна коррелятивны конкретным процедурам власти. Не стоит думать, будто все эти явления, прежде терпимые, привлекли к себе внимание и были заклеймены как предосудительные, как только было решено присвоить нормативный статус одной-единственной сексуальности, той, что способствует воспроизводству рабочей силы и формы семьи. Эти полиморфные поведения были действительно извлечены из человеческих тел и их удовольствий – вернее, были в них утверждены; при помощи множества диспозитивов власти они были призваны, вынесены на свет, изолированы, усилены и инкорпорированы. Разгул извращений – не морализаторская тема, что якобы преследовала совестливые умы викторианцев. Это реальный продукт непосредственного наложения особого типа власти на тела и их удовольствия. Возможно, Запад не был способен изобрести новые удовольствия, и едва ли он открыл новые пороки. Но он установил новые правила игры властей и удовольствий, после чего в ней проступили ясные черты извращений.
И без утайки. Прививка многообразных извращений – не мстительная насмешка сексуальности над властью, попытавшейся якобы навязать ей донельзя репрессивный закон. И не контратака на власть со стороны парадоксальных форм удовольствия, нагружающих ее саму статусом «удовольствия, которое нужно испытать». Прививка извращений – это эффект-инструмент: с помощью выделения, усиления и утверждения периферийных сексуальностей отношения власти с полом и удовольствием разветвляются, умножаются, размечают тело и пронизывают различные формы поведения. На этих передовых позициях, занятых властями, и закрепляются сексуальности, рассеиваясь и прививаясь к тому или иному возрасту, месту, вкусу или типу практики. Пролиферация сексуальностей через расширение власти – и одновременно прирост актива власти, которой каждая из региональных сексуальностей предоставляет зону вмешательства: это сцепление, особенно с XIX века, обеспечивается и поддерживается несметными экономическими схемами извлечения прибыли, которые – при посредничестве медицины, психиатрии, проституции, порнографии – подключаются и к аналитическому размножению удовольствия, и к обогащению контролирующей его власти. Удовольствие и власть не стремятся уничтожить друг друга, не противостоят друг другу, а идут друг за другом, находя друг на друга и подталкивая друг друга вперед. Они сцепляются друг с другом через сложные и позитивные механизмы возбуждения и побуждения.
Поэтому, полагаю, нужно отбросить гипотезу, согласно которой история современных индустриальных обществ совпадает с эпохой растущего подавления пола. Дело не только в том, что в эту эпоху очевиден расцвет еретических форм сексуальности. Куда важнее, что диспозитив, совсем не похожий на закон, даже если местами он и опирается на процедуры запрещения, обеспечивает с помощью сети взаимосвязанных механизмов пролиферацию специфических удовольствий и умножение разнородных сексуальностей. Кто-то скажет, что ни одно общество не было до такой степени стыдливым, никогда власти не притворялись так старательно, будто не замечают объекта своих запретов, словно бы не желая иметь с ним ничего общего. Но мы видим, по крайней мере в целом, противоположную картину: как никогда много центров власти; как никогда много открытого и шумного внимания; как никогда много контактов и круговых связей; как никогда много очагов, где разгораются, чтобы распространяться всё дальше, сила удовольствий и упорство властей.
Допустим, первые мои два пункта приняты и никто не станет спорить с тем, что дискурс о поле вот уже три столетия не оскудевает, а приумножается, что, хотя он и принес с собой некоторые запреты и табу, на более фундаментальном уровне его следствиями стали оформление и насаждение широкого сексуального многообразия. Тем не менее всё это могло быть нацелено в основном на защиту. Столько говоря о поле, находя его размноженным, разложенным по полочкам и специфицированным там, куда он и был помещен, его, возможно, просто хотели спрятать подальше: дискурс служил ширмой, рассеяние – способом отделаться. По меньшей мере до Фрейда дискурс о поле – дискурс ученых и теоретиков – только, как кажется, и делал, что скрывал то, о чем говорит. Всё, что им было сказано, все его педантичные предуведомления и детальные разборы служили, может статься, лишь средствами обойти невыносимую, слишком непредсказуемую истину пола. Само по себе показательно уже то, что о нем попытались говорить с очищенной и нейтральной позиции некой науки. Собственно, это была наука, сотканная из уверток: будучи неспособной или отказываясь говорить о самом поле, она всё время занималась отклонениями, извращениями, из ряда вон выходящими странностями, патологическими отсутствиями и нездоровыми избытками. К тому же это была наука, подчиненная главным образом императивам особой морали, чьи разграничения она и воспроизводила в обличье медицинской нормы. Под предлогом правдивости она всюду порождала страхи; из малейших колебаний сексуальности она выводила воображаемую династию зол, обреченных отзываться из поколения в поколение; самые пустячные привычки застенчивых нелюдимов, самые мелкие и уединенные мании она объявила опасными для всего общества; итогом удовольствий, выходящих за рамки обычая, она определила ни много ни мало смерть – индивидов, поколений, всего вида.
Ее попутчицей оказалась, таким образом, назойливая и несдержанная медицинская практика, которая словоохотливо расписывала свое омерзение, с готовностью поддерживала закон и общественное мнение, готовая скорее прислуживать силам правопорядка, чем слушаться велений истины. В самых лучших своих проявлениях невольно наивная, а чаще всего – намеренно лживая, потакавшая тому, что стремилась разоблачить, кичливая и кокетливая, она разработала целый стиль смакования болезненных сальностей, характерный для конца XIX века. Во Франции ее бесславными перьями были медики Гарнье, Пуйе, Ладусетт, а ее певцом – поэт Роллина[38]. Но, помимо этих сомнительных удовольствий, она потребовала для себя властных рычагов: присвоила себе высший авторитет в области гигиены, смешав старые страхи венерических болезней с новыми представлениями асептики, эволюционистские мифы – с новыми институтами здравоохранения; взяла на себя поддержание физической крепости и духовной чистоты социального тела; выступила с обещанием избавить его от ущербных, дегенератов и отстающих в развитии. Во имя некой насущной биологической и исторической необходимости она оправдывала разные виды государственного расизма, уже маячившие на горизонте. Она основывала их в «истине».
Сравнивая эти дискурсы о человеческой сексуальности с тем, что происходило в ту же эпоху в физиологии размножения животных или растений, нельзя не поразиться их отсталости. Ничтожные не то что даже в научном, а просто в рациональном плане, они стоят особняком в истории знаний и образуют крайне запутанную область. По-видимому, на всём протяжении XIX века пол вписывалась в два совершенно отдельных регистра науки, а именно в биологию размножения, которая планомерно развивалась по стандартным научным нормам, и в медицину пола, повиновавшуюся совсем другим законам образования. Никакого реального обмена, никакого структурного соподчинения между ними не было. Первая играла по отношению ко второй разве что роль далекой и, в сущности, фиктивной гарантии, самой общей санкции, под прикрытием которой моральные ограничения, экономические или политические требования, традиционные страхи могли быть переопределены научными по звучанию терминами. Словно некое глубинное сопротивление не давало заговорить о человеческой сексуальности, о ее корреляциях и эффектах в рациональной форме. Этот перепад можно было бы списать на то, что задачей дискурса о поле было вовсе не высказать истину, а просто-напросто помешать ей выясниться. Возможно, за несоразмерностью физиологии размножения и медицины пола следует видеть не разную скорость научного прогресса, не снижение планки рациональности, а нечто совсем другое: в то время как первая повиновалась могучей воле к знанию, направлявшей строительство научного дискурса на Западе, второй будто бы руководила упрямая воля к незнанию.
Нельзя отрицать, что ученый дискурс о поле в XIX веке пронизан не только извечными предрассудками, но и систематическим самоослеплением, отказом видеть и слышать, причем – что, вероятно, главное – отказом видеть и слышать то самое, что те же ученые стремились выявить, то самое, изречения чего они всеми силами добивались. Ведь непризнание возможно только на фоне уже имеющегося фундаментального отношения к истине. Увернуться от нее, преградить ей путь, замаскировать ее – все эти локальные тактики лишь придавали парадоксальную форму принципиальной заявке на знание, как бы накладываясь на нее и в последний момент от нее отступая. Нежелание признавать – одна из перипетий воли к истине. Примером может послужить Сальпетриер Шарко – огромный аппарат наблюдения со своими обследованиями, опросами, экспериментами, но также и целая машинерия побуждения со своими публичными представлениями, с театром ритуальных припадков, искусно подготовленных при помощи эфира или амилнитрита, с игрой диалогов, прикосновений, возложений рук, поз, которые доктора вызывали или изгоняли жестом или словом, с иерархией сотрудников, которые шпионили за пациентками, организовывали и провоцировали их, записывали и передавали данные, возводя грандиозную пирамиду заключений и историй болезни. На фоне этого постоянного побуждения к дискурсу и к истине как раз и запускаются собственные механизмы непризнания: вспомним жест Шарко, прервавшего публичное обследование, когда речь слишком явно зашла об «этом»; вспомним более частый случай – последовательное исключение из историй болезни того, что в отношении пола говорили или показывали больные, но также и того, что видели, чего добивались, требовали сами врачи – и что практически начисто отсутствует в опубликованных документах[39]. В этой истории важно не то, что кто-то закрывал на что-то глаза, затыкал себе уши или ошибался; важно, что вокруг пола и в связи с ним выстраивали мощный аппарат производства истины, пусть в последний момент ее всё же и маскировали. Важно, что пол оказался не только вопросом ощущения и удовольствия, закона или запрета, но и вопросом истинного и ложного, что истина пола стала принципиально важной – в силу своей полезности или опасности, ценности или угрозы, – словом, что пол был обоснован как обещание истины. Поэтому, вместо того чтобы искать момент появления некой новой рациональности, открытой Фрейдом или кем-то другим, нужно проследить постепенное формирование (с попутными изменениями) той «игры истины и пола», которую передал нам в наследство XIX век и из которой мы, пусть и внеся в нее новые изменения, так и не вышли, ибо ничто не доказывает обратного. Непризнания, уклонения, увертки стали возможными и вызвали свои эффекты только благодаря тому, что их фоном служило это странное притязание: высказать истину пола. Притязание, не ограниченное XIX веком, даже если тогда оно и обрело причудливые черты проекта своеобразной «науки». Именно это притязание является опорой всех тех путаных, наивных и лукавых дискурсов, в которых, мнится нам, так долго плутало знание о поле.
История знает два великих способа производства истины пола.
Были общества – и в немалом числе: Китай, Япония, Индия, Древний Рим, арабо-мусульманские государства, – создавшие для себя ars erotica[40]. В искусстве эротики истина выводится из самого удовольствия, воспринимаемого как практика и накапливаемого как опыт. Удовольствие рассматривается здесь не в отношении с неким абсолютным законом дозволенного и запрещенного или, тем более, с неким критерием полезности, а прежде всего в отношении с самим собой: оно подлежит познанию как удовольствие, то есть согласно своей силе, своему специфическому качеству, своей длительности, своим откликам в теле и душе. Более того, знание о нем должно постепенно переливаться в саму половую практику, прорабатывая ее, в некотором роде, изнутри и усиливая ее эффекты. Так складывается знание, которое должно оставаться секретным, но вовсе не из-за подозрения в неприличии, якобы свойственном его объекту, а в силу необходимости держать его в максимальной неприкосновенности, так как традиция говорит, что, будучи распространено, оно потеряет свои действенность и силу. Фундаментальную роль здесь, таким образом, играет отношение к мастеру – хранителю секретов: только он может эзотерическим путем, в результате посвящения, передать знание ученику, мудро и непреклонно руководя его совершенствованием. Плоды этого почерпнутого у мастера искусства, щедрые сверх всяких ожиданий, какие могут внушить его сухие правила, способны преобразить того, кто их заслужит: это абсолютное мастерство тела, ни с чем не сравнимое наслаждение, забвение времени и пределов, эликсир долголетия, свобода от смерти и ее угроз.
У нашей цивилизации, во всяком случае на первый взгляд, нет ars erotica. Зато она, должно быть, единственная, практикующая scientia sexualis[41]. Или, вернее, единственная, которая выработала на протяжении веков процедуры изречения истины пола, повинующиеся, по существу, особой форме власти-знания, диаметрально противоположной искусству посвящений и передаче мастером секрета ученику: речь идет о признании.
По меньшей мере со Средневековья западные общества сделали признание одним из главных ритуалов, обещающих произвести на свет истину: регламентация таинства покаяния Латеранским собором в 1215 году, последовавшее затем развитие техник исповеди, постепенное снижение важности обвинительных процедур в уголовном правосудии, отказ от испытаний виновности (клятв, состязаний, апелляций к Божьему суду), развитие техник и методов допроса и следствия, повышение роли королевской администрации в преследовании нарушений закона в ущерб практике мировых соглашений, введение судов Инквизиции – всё это способствовало закреплению признания в центре системы светских и церковных властей. Эволюция слова «признание» и юридической функции, которую оно обозначало, сама по себе примечательна: «признание» за кем-либо его статуса, личности и достоинства кем-то другим уступило место «признанию» кем-либо своих собственных деяний или мыслей. Долгое время удостоверением индивиду служило ручательство других и предъявление его связи с другими (это могла быть связь семьи, верности, покровительства); затем его удостоверением стало изречение им истины о самом себе как его способность или обязанность. Признание истины вошло в самую сердцевину системы процедур индивидуализации, используемых властью.
Во всяком случае, наряду с ритуалами испытания, наряду с санкциями, даваемыми авторитетом традиции, наряду со свидетельствами, а также с научными способами наблюдения и доказательства, признание обрело на Западе статус одной из наиболее престижных техник производства истины. И с той поры мы стали обществом признающимся – отличающимся от других тем, что оно признается. Признание распространило свое влияние всюду: в правосудии, в медицине, в педагогике, в семейных и любовных отношениях, в самых обыденных делах и в самых торжественных обрядах. Признаются в преступлениях, в грехах, в помыслах и желаниях, в своем прошлом, в своих мечтах и в своем детстве; признаются в своих болезнях и несчастьях; всеми силами стараются высказать как можно точнее то, что высказать труднее всего; признаются публично и приватно – своим родителям, воспитателям, врачам, любимым; самим себе с удовольствием или мукой доверяют признания, которые невозможно доверить никому другому, – и облекают их в книги. Признаются добровольно или принудительно. Когда признание не происходит само собой или по какому-то внутреннему велению, его добиваются силой – выпытывают в душе или вырывают из тела. Со времен Средневековья за признанием тенью следует пытка, поддерживающая его, когда оно отклоняется в сторону: признание и пытка – черные близнецы[42]. В признании нуждаются и самая беззащитная нежность, и самые кровожадные власти. Человек стал на Западе признающимся животным.
Отсюда, должно быть, идет сдвиг в литературе: героические или чудесные рассказы об «испытаниях» храбрости или святости, сопряженные с удовольствием от повествования и слушания, сменяются текстами, преданными беспредельной задаче поднять из глубины себя прячущуюся среди слов истину, которой сама форма признания придает манящий блеск недоступности. Отсюда и новая манера философствовать, нацеленная на поиск фундаментального отношения к истине – не просто в себе, в некоем забытом знании или следе, присутствующем изначально, а в исследовании себя, открывающем в россыпи мимолетных проблесков глубинные твердыни сознания. Обязанность признания напоминает нам теперь о себе множеством самых разных путей: она так глубоко инкорпорирована в нас, что мы уже не воспринимаем ее как действие принуждающей нас власти, – наоборот, нам кажется, что истина в сокровенной сердцевине нас самих «просится» на свет и что, если у нее не получается вырваться, значит, ее сдерживает какое-то принуждение, значит, на нее давит насилие какой-то власти и она сможет выразиться не иначе как ценой некоего освобождения. Признание раскрепощает, власть принуждает молчать; истина не принадлежит к порядку власти, а состоит в изначальном родстве со свободой: всё это – настолько традиционные для философии темы, что стоило бы предпринять «политическую историю истины» и показать, что всё наоборот, истина по природе не свободна, а заблуждение – не порабощено, но всё производство истины насквозь пронизано отношениями власти. Признание – тому пример.
Нужно самому застрять в этой внутренней ловушке признания, чтобы приписывать цензуре, запрещению говорить и думать, фундаментальную роль. Нужно составить себе совершенно превратное представление о власти, чтобы верить, что не иначе как о свободе говорят нам все те голоса, что так давно в нашей цивилизации твердят о необходимости высказать всё как есть, всё, что было содеяно, всё, что мы помним, и всё, чего не помним, всё, что мы скрываем и что скрывается от нас, всё, о чем мы не думаем или думаем, что не думаем. Огромный труд многих поколений Запад положил на то, чтобы, пока другие формы труда обеспечивали накоплением капитала, осуществить подчинение [assujettissement] людей – конституировать их в качестве «субъектов» в обоих смыслах слова. Можно себе представить, сколь непомерным должно было показаться в начале XIII века обращенное ко всем христианам предписание как минимум раз в год становиться на колени и признаваться во всех своих грехах без упущений. А теперь представим себе безвестного партизана, который семь столетий спустя решил присоединиться к сербским повстанцам в горах: его просят описать свою жизнь; он приносит несколько листков бумаги, кое-как исписанных в темноте; даже не взглянув на них, ему говорят: «Начни с самого начала и скажи правду». Могли ли пресловутые языковые запреты, которым придают такое значение, заставить нас забыть о тысячелетнем ярме признания?
Одним из главных предметов исповеди на протяжении всей истории христианского покаяния и до наших дней остается пол – то, что, как нам говорят, полагается скрывать. Но не был ли он, наоборот, тем, в чем прежде всего – и совершенно особым образом – признавались? Не была ли обязанность его скрывать другой стороной обязанности о нем рассказывать (не нужно ли было таить его особенно старательно и глубоко потому, что признание в нем особенно важно, что оно требует особенно строгого ритуала и обещает особенно ценные плоды)? Не был ли пол в нашем обществе вот уже несколько веков тем, что неукоснительно подлежало режиму признания? Перевод пола в дискурс, о котором мы говорили выше, рассеяние и укрепление сексуального разнообразия – это, возможно, детали одного диспозитива, соединяющиеся друг с другом через признание, узловой элемент, обязывающий к правдивому изречению сексуальной специфичности, какими бы крайними ни были ее формы. В Греции связь между истиной и полом обеспечивала педагогика, передача драгоценного знания от тела к телу; пол служил опорой приобщения к познанию. Для нас же истину и пол связывает признание – обязательное и исчерпывающее изречение индивидуального секрета. И на сей раз истина служит опорой для сексуальности и ее проявлений.
Признание – это дискурсивный ритуал, в котором говорящий субъект совпадает с подлежащим высказывания; это ритуал, который развертывается в рамках определенного отношения власти, ибо признаются не иначе как в присутствии, пусть виртуальном, партнера, служащего не просто собеседником, но тем, кто требует признания, обязывает к нему, оценивает его и сам вступает в дело, чтобы судить, наказывать, прощать, утешать, примирять; это ритуал, в котором истина удостоверяется препятствиями и сопротивлениями, преодолеваемыми ею на пути к изречению; и, наконец, это ритуал, в котором сам акт высказывания, вне зависимости от его внешних последствий, вызывает в том, кто его произносит, внутренние преобразования: снимает с него вину, дарует ему искупление, очищает его, избавляет его от грехов, освобождает его и обещает ему спасение. Веками истина пола на Западе облечена, по меньшей мере в основной своей части, именно в такую дискурсивную форму, а вовсе не в форму обучения (половое воспитание будет ограничиваться общими принципами и правилами предосторожности) или посвящения (остававшегося у нас преимущественно немой практикой – смехотворной, если она имеет вид обучения азам, или насильственной, если она сводится к акту дефлорации). Очевидно, эта форма как нельзя более далека от той, что направляет «искусство эротики». В силу структуры власти, которая ему имманентна, дискурс признания просто не может приходить свыше, как в ars erotica, по безусловной воле мастера; он идет снизу как некая востребованная, вынужденная речь, срывающая по воле какого-то властного принуждения печати сдержанности или забвения. Его секретность связана не с высокой ценой того, что он должен высказать, и не с узостью круга тех, кто может его удостоиться, а с его глубокой частностью и с его низостью во всех смыслах слова. Его истина гарантирована не возвышенным авторитетом мастера и не традицией, которую он передает, а связью, принципиальной сопринадлежностью в нем того, кто говорит, и того, о чем он говорит. Причем инстанция господства находится в нем не на стороне говорящего (ведь он под принуждением), а на стороне того, кто слушает и молчит; не на стороне знающего и отвечающего, а на стороне того, кто спрашивает с позиции неведения. И наконец, этот дискурс истины вызывает эффект не в том, кто его получает, а в том, от кого его добиваются. Открытие истин признанием ничуть не похоже на ученые посвящения в удовольствие с их техникой и мистикой. Нет, мы принадлежим обществу, которое выстроило трудное знание о поле не по модели передачи секрета, а по модели медленного пути к откровению.
Признание было и остается по сей день общей матрицей, управляющей производством истинностного дискурса о поле. Однако оно претерпело значительные преобразования. Долгое время признание оставалось жестко встроено в практику покаяния. Но постепенно, начиная с протестантизма и Контрреформации, затем в рамках педагогики XVIII века и медицины XIX века, оно потеряло четкую ритуальную локализацию, стало распространяться вширь и входить в целый ряд отношений: между детьми и родителями, учениками и учителями, больными и психиатрами, правонарушителями и судебными экспертами. Мотивации к нему и ожидаемые от него эффекты диверсифицируются, как и формы, которые оно принимает: судебные допросы и медицинские опросы, автобиографические рассказы и письма протоколируются и переписываются, накапливаются и собираются в досье, публикуются и комментируются. А главное – признание открывается если не другим областям, то, во всяком случае, другим способам исследовать области существующие. Теперь дело не ограничивается рассказом о том, что и как было сделано – о половом акте; нужно припомнить то, что его составляло и окружало: сопутствующие ему мысли, навязчивые идеи, образы, желания, заключенные в нем удовольствия со всеми их особенностями и оттенками. Вероятно, впервые общество склоняется над индивидуальными удовольствиями, чтобы выспросить их и выслушать их откровения.
Итак, процедуры признания распространяются, множатся точки принуждения к ним, расширяется область их действия: мало-помалу складывается обширный архив половых удовольствий. Долгое время он не фиксировался, не оставляя по себе следов (как того и требовала христианская исповедь), пока его не начали собирать медицина, психиатрия и педагогика: Кампе, Зальцман и особенно, несколько позднее, Каан, Крафт-Эбинг, Тардьё, Молль, Хэвлок Эллис[43] взялись за кропотливую систематизацию всей этой безыскусной лирики сексуального разнообразия. Так западные общества приступили к созданию неограниченного реестра своих удовольствий – начали составлять их атлас, разрабатывать их классификацию, описывать повседневные расстройства, причуды и перехлесты сексуальности. Это был важный момент. Легко смеяться над психиатрами XIX века, которые велеречиво, говоря об «оскорблении нравов» или «нарушениях детородных чувств», извинялись за мерзости, которым они сочли своим долгом предоставить слово, но я бы скорее приветствовал их серьезность – ведь они понимали, что именно происходит. Это был момент, когда самым необычным удовольствиям было предложено представить правдивый отчет о себе, истинностный дискурс, выстроенный уже не по образцу того, что говорит о грехе, спасении, смерти, вечности, а по образцу того, что говорит о теле и жизни, – дискурса науки. Было от чего испуганно залепетать: проступали черты невероятного – науки-признания, науки, опирающейся на ритуалы признания и на его содержание, предполагающей упорное многостороннее выпытывание и объявляющей своим объектом то, в чем признаются, как бы ни было стыдно в этом признаться. Научный дискурс XIX века с его высоким институциональным статусом не могла не возмутить или, во всяком случае, не оттолкнуть необходимость принять в свое ведение все эти низовые речения. Но, помимо скандала, здесь имел место теоретический и методический парадокс: долгие споры о возможности выстроить науку о субъекте, оказать доверие интроспекции, признать достоверными данные индивидуального опыта, допустить присутствие сознания для самого себя, отражали, должно быть, неотступную для функционирования дискурса истины в нашем обществе проблему: может ли производство истины строиться по старой, юридическо-религиозной, модели признания и может ли выпытывание откровений строиться по правилам научного дискурса? Что бы ни говорили те, кто верит, будто истина пола строже, чем когда-либо, исключалась в XIX веке грозным заградительным механизмом и принципиальным дефицитом дискурса, не было никакого дефицита – была перегрузка, перестраховка дискурсом, имел место скорее его избыток, чем недостаток, и, во всяком случае, имела место интерференция двух модальностей производства истины: процедур признания и научной дискурсивности.
Поэтому, вместо того чтобы вести счет ошибкам, проявлениям наивности и морализаторства, которыми пестрят в XIX веке инстинностные дискурсы о поле, стоит точнее очертить приемы, с помощью которых воля к знанию о поле, характерная для современного Запада, сумела состыковать ритуалы признания со схемами научной регулярности: как удалось облечь это традиционное – и безбрежное – выпытывание сексуальных признаний в научную форму?
1.
2.
3.
4.
5.
В широкой исторической перспективе можно сказать, что наше общество отвергло традиции ars erotica и выработало для себя scientia sexualis. Или, вернее, взялось за выработку истинностных дискурсов о сексуальности, не без труда состыковав старую процедуру признания с правилами научного дискурса. Scientia sexualis, развивающаяся с XIX века, парадоксальным образом сохраняет в своей сердцевине специфический обряд обязательной и исчерпывающей исповеди – первую на христианском Западе технику производства истины пола. С XVI века этот обряд постепенно отделялся от таинства покаяния и, через духовничество и руководство совестью – ars artium[44], – смещался в сторону педагогики, отношений между взрослыми и детьми, семейных отношений, медицины и психиатрии. Так или иначе, около полутора веков назад сформировался сложный диспозитив, призванный продуцировать истинностные дискурсы о поле, – трансисторический диспозитив, стыкующий старое требование признания с методами клинического слушания. Благодаря этому диспозитиву и возникло в качестве истины пола и его удовольствий то, что мы называем «сексуальностью».
«Сексуальность» – коррелят медленно и постепенно сформировавшейся дискурсивной практики, охарактеризованной нами как scientia sexualis. Фундаментальные свойства этой сексуальности не являются выражением некоего представления, в той или иной степени загрязненного идеологией, или некоего непризнания, продиктованного запретами; они соответствуют функциональным требованиям дискурса, призванного высказать ее истину. На скрещении техники признания и научной дискурсивности – там, где шел поиск нескольких основных механизмов их стыковки друг с другом (техника слушания, постулат причинности, принцип латентности, правило толкования, императив медикализации), – сексуальность определилась как то, что «по природе своей» является областью, подверженной патологическим процессам и потому требующей терапевтических или нормализующих вмешательств; полем значений, ожидающих расшифровки; местом процессов, скрываемых особыми механизмами; источником беспредельных причинных связей; неясной речью, которую нужно выведывать и выслушивать. Отнюдь не какая-то система представлений, а именно «экономия» дискурсов – присущая им технология, константы их функционирования, применяемые ими тактики, эффекты власти, которые их поддерживают и которым они служат проводниками, – определяет фундаментальные свойства того, что они высказывают. Историю сексуальности – то есть историю того, что функционировало в XIX веке как особая область истины, – нужно писать прежде всего с точки зрения истории дискурсов.
Выдвинем общую рабочую гипотезу. Общество, складывающееся в XVIII веке, – как бы мы ни называли его: буржуазным, капиталистическим или индустриальным, – не противопоставило полу фундаментальный отказ его признавать. Наоборот, оно выстроило целый аппарат производства истинностных дискурсов о нем. Оно не просто много говорило о поле и принуждало говорить о нем всех и каждого; оно поставило себе целью сформулировать его стройную истину. Будто подозревало в нем очень важный секрет. Будто нуждалось в производстве истины о ней. Будто для него имело принципиальное значение, чтобы пол был вписан не только в экономию удовольствия, но и в упорядоченный режим знания. Так пол постепенно стал предметом глубокого подозрения, тревожным смыслом всего на свете, который пронизывает, не спрашивая нас, наши поступки и нашу жизнь, точкой уязвимости, через которую проникают грозящие нам опасности, и частицей мрака, которую каждый из нас несет в себе. Всеобщим значением, универсальным секретом, вездесущей причиной, непрерывным страхом. Настолько, что в «вопросе» пола (в двух смыслах слова «вопрос»: спрашивание и проблематизация, требование признания и включение в поле рациональности) действуют два процесса, всегда отсылающие друг к другу: мы просим его сказать истину (но оставляем за собой, поскольку он – секрет и ускользает сам от себя, право высказать в конце концов проясненную, расшифрованную истину его истины) и мы просим его сказать нам истину о нас самих или, вернее, глубоко затаенную истину той истины о нас, какой мы, как нам кажется, обладаем в непосредственном сознании. Мы говорим ему истину о нем, расшифровывая то, что говорит об этой истине он сам; он говорит нам истину о нас, высвобождая то, что в этой истине от нас укрывается. Из этой игры медленно, на протяжении нескольких веков, и строилось знание о субъекте: знание не столько о его форме, сколько о том, что его раскалывает; знание о том, что его, возможно, определяет, но главное – заставляет его ускользать от самого себя. Это может показаться неожиданным, но наверняка не удивит, если оглянуться на долгую историю христианской и юридической исповеди, принять во внимание сдвиги и преобразования столь принципиально важной для Запада формы знания-власти, каковой является признание: вокруг вопроса пола закрутился, неуклонно приближаясь к центру, проект некоторой науки о субъекте. Заключенная в субъекте причинность, бессознательное субъекта, истина о субъекте в знающем другом, имеющееся в субъекте знание о том, о чем он сам не знает, – все эти темы смогли завязаться в дискурсе о поле. И не из-за какого-то врожденного естественного свойства самого пола, а в силу имманентных дискурсу о нем тактик власти.
Итак, допустим: scientia sexualis против ars erotica. Но нужно учесть, что ars erotica не исчезло из западной цивилизации и даже не всегда отсутствовало в том движении, каким следовал проект построения науки о поле. В христианской исповеди, а особенно в руководстве совестью и в ее экзаменовке, в поиске духовного единения с Богом и его любви использовался целый ряд приемов, родственных искусству эротики: наставничество на пути посвящения, интенсификация опыта, в том числе в его физических составляющих, усиление эффектов сопровождающим их дискурсом. Феномены одержимости и экстаза, столь частые в католицизме периода Контрреформации, были, вполне возможно, неподконтрольными выплесками эротической техники, имманентной этой изощренной науке плоти. И стоит спросить себя, не функционирует ли с XIX века scientia sexualis – под гримом ее почтенного позитивизма – как, по крайней мере в некоторых аспектах, своего рода ars erotica. Возможно, это производство истины, как бы ни робело оно, равняясь на науку, размножало, интенсифицировало удовольствия и даже создавало новые, свои собственные. Часто говорят, что мы были неспособны вообразить новые удовольствия. Но мы точно изобрели особое удовольствие – удовольствие от истины удовольствия, удовольствие ее знания, ее демонстрации, ее обнаружения, ее зачарованного лицезрения, ее изречения, увлечения и покорения ею других, ее открытия по секрету и ее выведывания хитростью; особое удовольствие от правдивого дискурса об удовольствии. Не в идеале здоровой сексуальности, который обещает медицина, не в гуманистических мечтаниях о раскованной и цветущей сексуальности и тем более не в лирике оргазма или радостях биоэнергетики следует искать важнейшие элементы искусства эротики, сопряженного с нашим знанием о сексуальности (всё это лишь способы его нормализующего использования), а в приумножении и интенсификации удовольствий, связанных с производством истины о поле. Ученые труды, которые пишут и читают, осмотры и обследования, страх открыть себя и сладость быть толкуемым, рассказы себе и другим, любопытство, бесконечные откровения, любую возмутительность которых приветствует, пусть не без дрожи, обязанность говорить правду, буйство тайных фантазий, за право доверить которые шепотом тому, кто умеет слушать, так дорого платят, – всё это безграничное «удовольствие от анализа» (в самом широком смысле слова «анализ»), искусно распаленное Западом за несколько веков, составляет россыпь фрагментов искусства эротики, разносимых под сурдинку признанием и наукой о поле. Следует ли решить, что наша scientia sexualis – не что иное, как до странности утонченная форма ars erotica, очищенная западная версия утраченной, казалось, традиции? Или же, наоборот, все перечисленные удовольствия – лишь побочные продукты науки о сексуальности, вознаграждение ее бесконечных усилий?
Так или иначе, гипотеза репрессивной власти, применяемой к полу нашим обществом из экономических соображений, кажется слишком тесной для того, чтобы учесть все эти усиления и интенсификации, которые выявляет предварительный обзор: пролиферацию дискурсов, причем тщательно подогнанных к конкретным требованиям власти; утверждение сексуального многообразия и построение диспозитивов, способных не только изолировать его, но и выступить с призывом к нему, возбудить его, конституировать его как комплекс очагов внимания, изречения и удовольствия; провоцируемое исторжение признаний и формирование на их основе особой системы легитимного знания и особой экономии множественных удовольствий. Куда скорее, чем о негативном механизме исключения или отторжения, здесь стоит говорить о запуске сложной сети дискурсов, знаний, удовольствий и властей; куда скорее, чем упорное стремление затолкать неприрученный пол в какой-нибудь темный и недоступный угол, здесь нужно видеть, наоборот, процессы, которые рассеивают его по поверхности тел и вещей, возбуждают его, проявляют его, заставляют его говорить, прививают его в реальности и приказывают ему говорить истину, – настоящий фейерверк сексуального в преломлении множественности дискурсов, упорства властей и игр знания и удовольствия.
Иллюзия? Поспешное впечатление, за которым более пристальный взгляд обнаружит всё ту же грозную механику подавления? Отрывочные проблески, ничуть не отменяющие мрачного закона, что всегда говорит «нет»? На эти вопросы ответит – или должно было бы ответить – историческое исследование. Исследование того, как складывалось в течение трехсот лет знание о поле; того, как множились дискурсы, избравшие пол своим объектом; того, почему мы начали признавать за истиной, которую рассчитывали произвести на свет эти дискурсы, почти баснословную цену. Возможно, эти исторические анализы в итоге развеют догадки, изложенные в предварительном обзоре. И всё же исходный постулат, от которого я надеюсь не отступать как можно дольше, состоит в том, что эти диспозитивы власти и знания, истины и удовольствий – диспозитивы, столь непохожие на подавление, – не обязательно являются вторичными и производными и что, во всяком случае, подавление не является чем-то фундаментальным и господствующим. А потому нужно отнестись к этим диспозитивам всерьез и задать анализу направление, противоположное ожидаемому: принять в качестве отправной точки не признанное всеми подавление и не какое-то незнание, отмеренное тем, что мы, как нам кажется, знаем, а эти позитивные, продуцирующие знание, умножающие дискурс, индуцирующие удовольствие и генерирующие власть механизмы, проследить условия их появления и функционирования и попытаться выяснить, как распределяются по отношению к ним факты запрещения или сокрытия, с ними связанные. Одним словом, нужно установить имманентные этой воле к знанию стратегии власти. Выстроить «политическую экономию» воли к знанию, относящейся к частному случаю сексуальности.
В чем цель этой серии исследований? Переписать исторически сюжет «Нескромных сокровищ».
Среди многих эмблем, которые носит наше общество, есть и такая – говорящий пол: застигнутого врасплох, его начинают расспрашивать, и он, скованный и словоохотливый одновременно, ответствует без умолку. Некое приспособление, достаточно волшебное, чтобы уметь становиться невидимым, однажды заманило его в ловушку и, затеяв игру удовольствия и неволи, покорности и настойчивости, принялось выведывать у него истину о нем самом и о других. Мы все вот уже много лет живем в царстве принца Мангогула: нас обуревает невероятное любопытство к полу, мы засыпаем его вопросами, ненасытно слушаем его самого и речи о нем, без конца изобретаем всевозможные волшебные перстни, способные развязать ему язык. Нам словно бы очень важно суметь извлечь из этой крохотной частицы себя не только удовольствие, но и знание, и всю сложную игру перетеканий одного в другое: знание об удовольствии, удовольствие от знания об удовольствии, удовольствие-знание. А у самой этой причудливой зверушки, которую мы приютили в себе, словно бы есть достаточно любопытные уши, достаточно зоркие глаза, достаточно развитые язык и ум, чтобы знать об интересующем нас предмете немало и мочь о нем рассказать, если ее сколько-нибудь вежливо попросят. Запад связал каждого из нас с нашим полом узами непрестанного запроса истины: мы должны вырвать у пола его истину, так как она ускользает от него самого; пол должен высказать нашу истину нам, так как именно он удерживает ее во мраке. Пол таится? Прикрывается новой стыдливостью, прячется под спудом скучных норм буржуазного общества? Да нет же, он бросается в глаза. Вот уже несколько столетий он занимает центральное место в амбициозной
Некий склон привел нас за последние века к тому, чтобы искать ответа на вопрос о собственной сущности в поле. Не столько в поле-природе (элементе системы живого, предмете биологии), сколько в поле-истории или поле-значении, поле-дискурсе. Мы сами поставили себя под знак пола – причем скорее
Нет нужды спрашивать: почему же тогда пол держится в таком секрете, что за сила так долго заставляла его молчать и лишь недавно начала ослаблять хватку, может быть и позволив нам интересоваться им, но всё еще исходя из его подавления? На самом деле этот вопрос, так часто повторяемый сегодня, является лишь новой формой решительного утверждения и требования, прозвучавшего сто лет назад: истина – там, пойдите и разыщите ее. Acheronta movebo[46]: старое решение.
Вот о чем нужно задуматься прежде всего: откуда взялось это требование, в чем причина этой охоты за истиной пола, за истиной, обещанной полом?
В романе Дидро добрый гений Кукуфа отдает любопытному султану, нашарив в кармане среди всякой всячины – освященных зерен, маленьких свинцовых пагод, заплесневелых конфет – серебряное колечко с поворачивающимся камнем, способным разговорить чей угодно пол. Наша же задача – узнать, что за волшебное кольцо обладает подобной силой у нас, какой государь носит его на пальце, какую игру власти оно запускает или несет в себе и как вышло, что каждый из нас стал по отношению к своему собственному полу и к полу других кем-то сродни пытливому и неосторожному султану. Сам чудесный перстень – это сокровище, такое нескромное, когда требуется развязать язык другим, и такое немногословное, стоит поинтересоваться его собственным устройством, – нужно, в свою очередь, разговорить и поговорить о нем. Нужно проследить историю той воли к истине, той заявки на знание, которая уже несколько веков делает пол таким интригующим для нас, – историю настойчивости и неистовства. Чего, помимо его возможных удовольствий, мы просим у пола, коль скоро это для нас так важно? Откуда берется терпение или упрямство, с каким мы доказываем, что пол – это секрет, всевластная причина, скрытый смысл, неослабевающий ужас? И почему потребность открыть эту трудную истину обернулась в итоге призывом снять запреты и развязать путы? Труд оказался столь тяжелым, что пришлось посулить ему такое вознаграждение? Или искомое знание приобрело такую ценность – политическую, экономическую, этическую, – что каждого, чтобы ему подчинить, потребовалось уверить, не избежав парадокса, в том, что он найдет в нем освобождение?
Теперь, предваряя будущие исследования, я изложу несколько общих соображений по поводу их ставки, метода, области изучения и периодизации, которую можно предварительно принять.
Ради чего предприняты эти исследования? Я отдаю себе отчет в том, что представленные выше наброски пронизаны некоторой неопределенностью, угрожающей загубить более подробные разборы, которые я запланировал. Я многократно повторял, что история западных обществ в последние несколько веков почти ничем не свидетельствует о действии власти, которая была бы по существу репрессивной. Я подчинил свое рассуждение тому, чтобы вывести это понятие из игры, притворившись, что не знаю о его критике, ведущейся на другой территории и, вполне возможно, куда более радикальным способом, – о критике на уровне теории желания. В самом деле, мнение, что пол не «подавлен», отнюдь не ново. Его уже достаточно давно высказали психоаналитики. Они отвергли представление об элементарной машинерии, которое часто имеют в виду, говоря о подавлении; идея непокорной энергии, которую нужно обуздать, показалась им неадекватной задаче расшифровки того, как стыкуются между собой власть и желание; они предполагают, что власть и желание связаны более сложными и более глубоко залегающими узами, нежели те, что сводятся к игре неприрученной, естественной, живой энергии, постоянно прибывающей снизу, и спускающегося сверху порядка, который пытается поставить ей преграду; представить себе, что желание подавлено, трудно по той простой причине, что закон конститутивен для него самого и для лежащей в его основе нехватки. Отношение власти, очевидно, уже имеется там, где возникает желание, поэтому было бы иллюзией уличать его в подавлении, происходящем постфактум, как тщетно было бы и искать некое желание вне власти.
Я же, упорно не проводя четких разграничений, говорил то о
Ставка моих будущих исследований заключается в том, чтобы продвинуться не столько к «теории», сколько к «аналитике» власти, то есть к определению особой области, которую образуют отношения власти, и к нахождению инструментов, позволяющих эту область анализировать. И мне кажется, что подобная аналитика может быть выстроена, лишь если предварительно расчистить место и разойтись с определенным представлением о власти, который я бы назвал – и вскоре станет понятно почему – «юридическо-дискурсивным». Именно такая концепция направляет как сценарий подавления, так и теорию закона, конституирующего желание. Иными словами, анализ в терминах подавления инстинктов и анализ в терминах закона желания различаются между собой вовсе не способом понимания власти, а способом понимания природы и динамики влечений. Их общей опорой является одно привычное представление о власти, которое, в зависимости от того, как его используют и соотносят с желанием, влечет за собой два противоположных следствия: либо обещание «освобождения», если власть подходит к желанию лишь извне, либо, если власть конститутивна для желания, – констатацию того, что мы всегда уже в ловушке. И не стоит тешить себя иллюзией, будто это представление свойственно только тем, кто поднимает проблему отношения власти к полу. Оно распространено куда шире: мы часто встретим его в политических анализах власти, а его корни, должно быть, уходят глубоко в историю Запада.
Укажем несколько его основных черт.
За общим сценарием власти, подавляющей пол, и за идеей закона, конституирующего желание, предполагается, таким образом, одна и та же механика власти. Нельзя не удивиться ограничительному характеру ее определения. Странно, что у этой власти так мало ресурсов, что она прибегает к одним и тем же приемам, использует одни и те же тактики, не проявляет изобретательности, словно будучи обречена без конца повторяться. Странно, что эта власть только и умеет говорить «нет», не может ничего произвести, а может лишь проводить границы, словно ее сущность – быть антиэнергией; ее действенность парадоксальным образом сводится к тому, что она не может ничего, кроме как принуждать то, что ей подчиняется, тоже не мочь ничего, кроме того, что она позволяет. И, наконец, странно, что эта власть следует, как кажется, строго юридической модели, всецело сосредоточенной на объявлении закона и действии запрета. Все формы господства, подчинения, субъективации [assujettissement] якобы сводятся в конечном счете к одному – к достижению покорности.
Почему эту юридическую концепцию власти так легко принимают на веру, даже не ища того, что могло мы свидетельствовать о ее продуктивной действенности, о ее стратегическом богатстве, о ее позитивности? Откуда в обществе, подобном нашему, где аппараты власти столь многочисленны, ее ритуалы столь заметны, а ее орудия так в конечном счете надежны, – откуда в обществе, показавшем себя, наверное, самым изобретательным из всех по части ловких и изощренных властных механизмов, – эта склонность ассоциировать власть лишь с негативной и обедненной формой запрета? Что заставляет сводить все диспозитивы доминирования к одному и тому же действию запретительного закона?
Общая и тактическая причина кажется лежащей на поверхности: лишь скрывая значительную часть самой себя, власть может добиться того, чтобы с нею мирились. Ее успех пропорционален степени, в какой ей удается замаскировать свои механизмы. Разве терпели бы власть, будь она насквозь циничной? Секретность – не злоупотребление с ее стороны, она – необходимое условие ее функционирования. Не только потому, что она поддерживает свою секретность для тех, кого подчиняет, но и потому, возможно, что эта секретность необходима им самим: разве они терпели бы власть, если бы не видели в ней всего-навсего предел, поставленный их желанию и повышающий ценность неприкосновенной, пусть и ограниченной зоны свободы? Представление о власти как о простом пределе, поставленном свободе, служит, по крайней мере в нашем обществе, общей формой ее приемлемости.
И этому есть, возможно, историческая причина. Крупные институты власти, возникшие в Средние века, – монархия, государство с его аппаратами – развивались на фоне множества властей, существовавших ранее, и до некоторой степени им в противовес: до них существовали сгущенные, находившие друг на друга, конфликтовавшие друг с другом власти, связанные с прямым или косвенным господством над территорией, с обладанием оружием, с крепостной зависимостью, с отношениями сюзеренитета и вассалитета. И если новые власти сумели привиться, если в результате целого ряда тактических союзов они заставили себя принять, то потому, что преподносили себя в качестве инстанций регулирования, арбитража, разграничения – в качестве способов привести предшествующие власти в порядок, установить принцип их смягчения и распределения в четких границах и в рамках положенной иерархии. Крупные формы власти стали функционировать по отношению к этим множественным и сталкивающимся друг с другом силам, над всеми этими гетерогенными правами как принцип права, обнаруживая при этом триаду свойств: они строились как единый ансамбль, отождествляли свою волю с законом и исполнялись при помощи механизмов запрета и санкции. Формула их правового принципа – pax et justitia – обозначала в свете принятой ими на себя функции мир как запрет на феодальные или междоусобные войны и правосудие как способ прекратить частное разрешение тяжб. Конечно, в развитии крупных монархических институтов дело касалось чего-то совсем иного, чем просто построение юридического здания, но таким был язык власти, таким было представление, в котором эта власть выражала себя и о котором свидетельствует вся теория публичного права, построенная или перестроенная на базе римского права в Средние века. Право не было всего лишь оружием в ловких руках монархов; оно было манифестацией монархической системы и формой ее приемлемости. Со времен Средневековья отправление власти в западных обществах всегда формулируется в терминах права.
Традиция, восходящая к XVII или XIX веку, приучила нас помещать абсолютную монархическую власть в область неправового: произвола, злоупотреблений, прихотей, доброй воли, привилегий и исключений, традиционного продолжения сложившихся порядков. Однако тем самым мы упускаем из виду фундаментальный исторический факт: западные монархии строились как системы права, мыслили себя через теории права и приводили в действие свои механизмы власти в формах права. Старый упрек, брошенный французской монархии Буленвилье[48], – что она воспользовалась правом и юристами, чтобы отменить права и ущемить аристократию, – в целом надо признать обоснованным. В процессе развития монархии и ее институтов сформировалось измерение юридическо-политического, которое, безусловно, не соответствует тому, как власть отправлялась и отправляется, но служит кодом, согласно которому власть преподносит себя и предписывает ее мыслить. История монархии и покрытие действий и процедур власти юридическо-политическим дискурсом шли рука об руку.
И несмотря на усилия, предпринятые ради того, чтобы вывести юридическое из ведения института монархии и освободить политическое от юридического, представление о власти осталось замкнутым в этой системе. Приведу два примера. Критика института монархии во Франции XVIII века не была направлена на юридическо-монархическую систему, она велась против такой монархии, которая, вопреки своим заявлениям, постоянно переходила границы права и ставила себя над законами, во имя чистой, строгой юридической системы, куда могли бы влиться все механизмы власти без риска излишеств и несообразностей. Эта политическая критика пустила все средства юридической мысли, сопровождавшей развитие монархии, на ее осуждение, но она не поставила под вопрос сам принцип, согласно которому право должно быть формой власти, а власть должна всегда отправляться в форме права. В XIX веке заявила о себе другая критика политических институтов, куда более радикальная: ее посыл уже не сводился к тому, что реальная власть уклоняется от правовых установлений; она взялась показать, что сама система права является не чем иным, как способом вершить насилие, направляя его на пользу одних в ущерб другим, и проводить под видом всеобщего закона перекосы и несправедливости господства. Но и эта критика права велась на фоне постулата, согласно которому отправление власти должно по существу и в идеале следовать некоему фундаментальному праву.
Представление о власти в основе своей осталось, при всех различиях эпох и целей, верным духу монархии. В политической мысли, в политическом анализе королю так и не отрубили голову. Отсюда – большое значение, по-прежнему придаваемое в теории власти проблемам права и насилия, закона и беззакония, воли и свободы, а главное – государства и суверенитета (даже если последний связывается уже не с персоной суверена, а с неким коллективным существом). Мыслить власть исходя из этих проблем – значит мыслить ее исходя из конкретной исторической формы, а именно из формы юридической монархии, характерной для наших обществ. Характерной, но, что ни говори, временной. Ведь хотя многие ее варианты уцелели и продолжают существовать по сей день, их постепенно пронизали совершенно новые механизмы власти, явно несводимые к правовому представлению. Как мы убедимся в дальнейшем, это, по крайней мере отчасти, те механизмы власти, которые начиная с XVIII века взяли в свое ведение жизнь людей – людей как живых тел. И если юридическое еще могло служить представлением, пусть, вероятно, и не исчерпывающим, для власти, сосредоточенной прежде всего на изъятии и смерти, то оно абсолютно инородно новым властным методам, в основе работы которых лежит уже не право, а техника, уже не закон, а нормализация, уже не кара, а контроль и которые действуют на уровнях и в формах, выходящих за рамки государства и его аппаратов. Мы уже несколько веков назад вступили в общество такого типа, где юридическое теряет способность служить власти кодом или системой представления. Наш исторический склон уводит нас всё дальше и дальше от царства права, которое начало отступать в прошлое еще тогда, когда Великая французская революция и вместе с нею эпоха конституций и кодексов, казалось, оставляли ближайшее будущее за ним.
Именно это юридическое представление о власти всё еще используется в современных исследованиях отношения власти к полу. Однако дело не в том, чтобы выяснить, действительно ли желание чуждо власти, действительно ли оно предшествует закону, как часто думают, и не является ли, наоборот, закон тем, что его конституирует. Дело в другом. Как бы ни обстояло дело с желанием, его всё равно продолжают соотносить с той же юридической и дискурсивной властью – властью, центральное место в которой занимает изречение закона. Образ власти-закона, власти-суверенитета, созданный теоретиками права и институтом монархии, сохраняет свой престиж. И как раз от этого образа, то есть от теоретического престижа закона и суверенитета, нужно избавиться, если мы хотим предпринять анализ власти в конкретной и исторической динамике ее методов. Нужно построить аналитику власти, чьей моделью и кодом уже не будет право.
Охотно признаю, что эта история сексуальности или, точнее, эта серия исследований исторических отношений между властью и дискурсом о поле следует круговой схеме – в том смысле, что ее направляют два проекта, отсылающие друг к другу. Попробуем освободиться от юридического, негативного представления о власти, перестанем мыслить власть в терминах закона, запрета, свободы, суверенитета – и посмотрим, как тогда следует анализировать то, что в недавней истории происходило с полом, одной из самых, на первый взгляд, запретных вещей в нашей жизни и в нашем теле. Если не по модели запрета и преграждения, то как, с помощью каких механизмов, тактик, диспозитивов власть получает доступ к полу? Или, зайдя с другой стороны, предположим, что при сколько-нибудь внимательном анализе выяснилось: власть в обществах модерна управляла сексуальностью не по модели закона и суверенитета; предположим, что исторический анализ обнаружил наличие подлинной «технологии» пола, куда более сложной и, главное, куда более позитивной, чем обычный эффект «защиты». Если так, то разве этот пример – а его трудно не счесть удачным, ведь здесь власть, казалось бы, следовала модели запрета, как нигде, – не заставляет применить к ней принципы анализа, не опирающиеся на систему права и форму закона? Таким образом, нужно взять за основу новую теорию власти и с опорой на нее сформировать новую решетку исторической расшифровки, но в то же время изучить достаточно детально обширный исторический материал и, исходя из него, продвинуться к новой концепции власти. Помыслить одновременно пол без закона и власть без короля.
Итак, нужно проанализировать формирование определенного типа знания о поле не в терминах подавления или закона, а в терминах власти. Но само использование слова «власть» может быть сопряжено с рядом недоразумений, касающихся его значения, формы и единства. Под властью я не имею в виду «Власть» как ансамбль институтов и аппаратов, гарантирующих подчиненное положение [sujétion] граждан в конкретном государстве. Также я не имею в виду способ подчинения [assujettissement] уже не через насилие, а через правило. И наконец, я не имею в виду общую систему господства, вершимого одним элементом над другим или одной группой над другой и пронизывающего своими эффектами через цепь производных всё общество. Анализ в терминах власти не должен постулировать суверенитет государства, форму закона или всеобъемлющее единство господства как исходные данности: скорее, их следует считать конечными выражениями власти. Мне кажется, под властью нужно понимать множественность силовых отношений, которые имманентны в той области, где они действуют, и конститутивны для их собственной организации; игру, которая преобразует, усиливает, переворачивает эти отношения в непрерывных конфликтах и столкновениях; опорные точки, которые эти отношения находят друг в друге, образуя цепь или систему, или, наоборот, расхождения и противоречия, изолирующие их друг от друга; стратегии, в которых сказывается их эффект и общий рисунок или институциональная кристаллизация которых воплощается в аппаратах государства, в формулировках закона, в формах социальной гегемонии. Условие возможности власти или, во всяком случае, точку зрения, позволяющую сделать понятными ее отправление, все ее эффекты вплоть до самых «периферийных» и вместе с тем использовать ее механизмы в качестве решетки для понимания социального поля, следует искать не в каком-то исходно существующем центре, уникальном очаге суверенитета, откуда якобы растут или нисходят производные формы, а в подвижной почве силовых отношений, которые непрерывно порождают самим своим неравенством состояния власти, всегда локальные и неустойчивые. Вездесущность власти: не потому, что она якобы наделена привилегией подчинять всё своему неумолимому единству, а потому, что она продуцируется в каждый момент, в каждой точке или, вернее, в каждом отношении между любыми двумя точками. Власть – везде, но не в том смысле, что она объемлет всё, а в том, что она исходит отовсюду. И власть «вообще» – в ее постоянстве, повторяемости, устойчивости, самовоспроизводстве – есть не что иное, как совокупный эффект, складывающийся из всех этих подвижных отношений, не что иное, как сцепление, опирающееся на каждое из них и стремящееся, в свою очередь, все их зафиксировать. Нам, очевидно, нужно занять номиналистскую позицию: власть – это не институт, не структура и не могущество, которым наделены одни и не наделены другие; это имя, которое дается конкретной сложной стратегической ситуации в конкретном обществе.
Не следует ли в таком случае перевернуть известную формулу и сказать, что политика – это война, продолженная другими средствами? Если вообще нужно сохранять какое-то расхождение между войной и политикой, следовало бы, скорее, предположить, что множественность силовых отношений может кодироваться – частично, никогда не полностью – либо как «война», либо как «политика»; это были бы две различные (но легко переходящие друг в друга) стратегии интеграции этих разбаласированных, гетерогенных, неустойчивых, напряженных силовых отношений.
В такой перспективе можно выдвинуть несколько предположений:
– Власть не есть нечто приобретаемое, захватываемое, разделяемое с кем-то, сохраняемое или упускаемое; власть реализуется исходя из бесчисленных точек, в игре непаритетных и неустойчивых отношений.
– Отношения власти не внеположны отношениям другого типа (будь то экономические процессы, отношения познания или половые отношения), а имманентны им и являются непосредственными эффектами возникающих в них разделов, неравенств и дисбалансов, как и, с другой стороны, внутренними условиями этих дифференциаций; отношения власти не имеют характера надстройки, играющей всего лишь запрещающую или поддерживающую роль, – где бы они ни действовали, их роль всегда непосредственно продуктивна.
– Власть идет снизу. Иначе говоря, ни принципом, ни общей матрицей отношений власти не является сплошная бинарная оппозиция тех, кто господствует, и тех, кто подвергается господству, – дуальность, которая прослеживалась бы сверху вниз во всё более мелких группах до самых глубин общества. Скорее, нужно предположить, что множественные силовые отношения, возникающие и действующие в аппаратах производства, в семьях, в ограниченных группах, в институтах, становятся опорными точками протяженных эффектов раскола, которые расходятся по всему социальному телу, образуя общую силовую линию, пересекающую локальные столкновения и связывающую их друг с другом, вместе с тем, конечно, подвергая их перераспределениям, выравниваниям, гомогенизациям, сериализациям, сближениям. Большие господства суть лишь эффекты гегемонии, подоплекой которых всегда служит накал мелких столкновений.
– Отношения власти одновременно интенциональны и несубъективны. Если они постижимы, то не потому, что являются следствием в причинной цепи, идущей от какой-то другой инстанции, их якобы «объясняющей», а потому, что насквозь пронизаны расчетом: действие любой власти не обходится без ряда мишеней и целей. Это не значит, что она проистекает из выбора или решения некоего индивидуального субъекта. Не стоит искать штаб, задающий ее рациональность: ни правящая каста, ни группы, контролирующие аппараты государства, ни те, кто принимает важнейшие экономические решения, не управляют всей сетью власти, которая функционирует в обществе (и обеспечивает его функционирование); рациональность власти – это рациональность тактик, часто вполне открытых на том ограниченном участке, в который они вписываются (локальный цинизм власти), и, соединяясь друг с другом, призывая и распространяя друг друга, находя себе опору и условия где-то за пределами себя самих, в конечном счете вычерчивающих общие диспозитивы. Здесь логика всё так же совершенно ясна, мишени просматриваются, однако того, кто мог бы задумать эти диспозитивы, подчас уже не найти, и лишь немногие могут претендовать на то, чтобы их сформулировать: словоохотливые тактики, чьи «изобретатели» или проводники часто действуют без какого-либо лицемерия, координируются скрытыми, анонимными, почти немыми большими стратегиями.
– Где есть власть, есть и сопротивление, которое, однако – или как раз поэтому, – никогда не занимает внешнюю власти позицию. В том ли дело, что можно быть лишь «внутри» власти, что от нее невозможно «ускользнуть», что нет ничего, абсолютно ей внеположного, так как якобы нельзя не быть подчиненным закону? Или в том, что, коль скоро история – это хитрость разума, власть должна быть хитростью истории и всегда оставаться в выигрыше? Решив так, мы упустили бы из виду строго реляционный характер отношений власти. Они могут существовать лишь в силу множественности точек сопротивления, которые играют в отношениях власти роль соперников, мишеней, опор, зацепок. Сеть власти нашпигована этими точками сопротивления. Поэтому нет
В таком поле силовых отношений и нужно попытаться проанализировать механизмы власти. Это позволит отбросить систему «Суверен – Закон», которой с давних пор одержима политическая мысль. Если Макиавелли был одним из немногих, кто мыслил власть Государя в терминах силовых отношений, – поэтому, наверное, так и возмущает его «цинизм», – то, возможно, стоит сделать следующий шаг и, обойдясь без персоны Государя, расшифровать механизмы власти исходя из имманентной силовым отношениям стратегии.
Возвращаясь к полу и к инстинностным дискурсам, которые взяли его в свое ведение, нужно теперь уточнить вопрос, требующий решения. Он не должен быть таким: как и почему в данной государственной структуре власть «вообще» потребовала учреждения определенного знания о поле? Или таким: какого рода общему господству служило с XVIII века стремление производить истинностные дискурсы о поле? Или таким: какой закон диктовал одновременно регулярность полового поведения и правильность того, что о нем говорили? Вопрос должен быть следующим: какие отношения власти действовали на самом непосредственном и локальном уровне в этом дискурсе о поле, в этой форме выпытывания истины, возникшей в определенный исторический момент и в определенных местах (вокруг тела ребенка, в связи с женской сексуальностью, в связи с практиками ограничения рождаемости и т. д.)? Как эти отношения власти сделали эти дискурсы возможными и, наоборот, как эти дискурсы служили этим отношениям власти опорой? Как динамика этих отношений власти менялась под влиянием самой их реализации: как усиливались одни стороны и ослаблялись другие, как возникали эффекты сопротивления и контрнагрузки, не оставляя места для догадки, будто имело место некое устойчивое, заданное раз и навсегда подчинение [assujettissement]? Как эти отношения власти стыковались друг с другом по логике общей стратегии, которая задним числом приобретает вид однонаправленной и волюнтаристской политики пола? Суммируем: вместо того чтобы соотносить все мельчайшие нападки на пол, все настороженные взгляды в его сторону, все препоны, которыми блокируют его возможное познание, с единой формой большой Власти, нужно рассмотреть неудержимое производство дискурсов о поле в поле множественных и подвижных властных отношений.
Это позволяет предварительно установить четыре правила, которые ни в коей мере не будут методическими императивами, а будут самое большее мерами предосторожности.
1. Правило имманентности
Не нужно исходить из того, что существует некая область сексуальности, по праву относящаяся к ведению научного – незаинтересованного и свободного – познания, но подверженная механизмам запрета со стороны экономически или идеологически мотивированной власти. Если сексуальность сформировалась как область познания, то не иначе как исходя из отношений власти, которые и учредили ее в качестве возможного объекта; и наоборот, если власть нашла в сексуальности свою мишень, то потому, что в сексуальность оказались способны вложиться определенные техники знания и процедуры дискурса. Техники знания и стратегии власти никоим образом не внеположны друг другу, даже если у тех и у других есть своя особая роль и они сопрягаются друг с другом исходя из их отличия. Поэтому нам нужно взять в качестве отправной точки, скажем так, «локальные очаги» власти-знания, например отношения, завязавшиеся между кающимся и исповедником или между верующим и духовником: в этих отношениях под знаком «плоти», которую нужно усмирить, различные формы дискурса – самоанализ, опросы, признания, толкования, беседы – запустили своего рода непрерывную циркуляцию форм подчинения [assujettissement] и схем познания. Подобным же образом другой «локальный очаг» власти-знания образовало, в основном с начала XVIII века, тело ребенка, которое попало под наблюдение, оказалось окружено в колыбели, кровати, спальне целой публикой родителей, нянек, слуг, педагогов и медиков, пристально следивших за малейшими проявлениями его пола.
2. Правило непрерывных вариаций
Не нужно выяснять, кто именно в области сексуальности обладает властью (мужчины, взрослые, родители, медики), а кто ее лишен (женщины, подростки, дети, больные и т. д.), кто обладает правом знать, а кто насильно удерживается в неведении. Выяснению подлежит скорее схема преобразований, предполагаемых самой динамикой силовых отношений. «Распределения власти», «присвоения знания» всегда представляют собой лишь моментальные срезы процессов постепенного усиления одной, сильнейшей, стороны, перехода перевеса к другой стороне или одновременного усиления обеих. Отношения власти-знания – это не заданные формы распределения, а «матрицы преобразований». Сложившийся в XIX веке вокруг ребенка и его пола ансамбль в составе отца, матери, воспитателя и врача претерпевал постоянные изменения, непрерывные сдвиги, одним из самых заметных результатов которых стал удивительный переворот: если исходно сексуальность ребенка проблематизировалась в рамках прямых отношений между врачом и родителями (принимавших вид консультаций, советов наблюдать за ребенком, предостережений по поводу его будущего), то в итоге в рамках отношений между психиатром и ребенком под вопросом оказалась сексуальность самих взрослых.
3. Правило двойной обусловленности
Ни «локальный очаг», ни «схема преобразования», какими бы они ни были, не могли бы работать, если бы не вписывались путем последовательных сцеплений в некую общую стратегию. И наоборот, никакая стратегия не могла бы вызвать общие эффекты, если бы не исходила из очень конкретных, тончайших отношений, служащих ей не объектом приложения и не выражением, а опорой и точкой прикрепления. Между стратегией и этими отношениями нет разрыва, как если бы они находились на разных уровнях (макроскопическом и микроскопическом), но нет и гомогенности (как если бы одно было увеличенной или уменьшенной проекцией другого). Скорее, стоит предположить двойную обусловленность: стратегию обусловливает специфичность возможных тактик, а тактики обусловливает стратегическая оболочка, приводящая их в действие. Так, отец в семье не является «представителем» правителя или государства, а правитель и государство не являются на своем уровне проекциями отца. Семья не репродуцирует общество, а общество не строится по образцу семьи. Но семейный диспозитив, благодаря своей замкнутости и гетероморфности другим механизмам власти, смог послужить опорой для больших «маневров» в направлении мальтузианского контроля рождаемости, популяционистских инициатив, медикализации пола и психиатризации его недетородных форм.
4. Правило тактической поливалентности дискурсов
То, что говорится о поле, не нужно анализировать как простую поверхность, на которую проецируются механизмы власти. В дискурсе власть и знание стыкуются друг с другом, и как раз поэтому дискурс следует рассматривать как серию отрывочных сегментов, тактическая функция которых не обладает ни однородностью, ни устойчивостью. Точнее говоря, неверно считать дискурсивный мир поделенным между дискурсом принятым или господствующим и дискурсом исключенным или подвергающимся господству: скорее, в нем нужно видеть множественность дискурсивных элементов, которые могут играть свою роль в разных стратегиях. Предметом поиска должно быть распределение, включающее в себя и то, что изречено, и то, что оставлено в секрете, и требуемые высказывания, и запретные; допускающее разные варианты и эффекты в зависимости от того, кто говорит, от его позиции во власти и от институционального контекста, в котором он находится; направляющее на противоположные цели одни и те же формулы. Дискурсы, как и умолчания, не повинуются власти и не восстают против нее раз и навсегда. Нужно выявить сложную и изменчивую динамику, в которой дискурс может быть и инструментом власти, и ее эффектом, и одновременно препятствием, упором, точкой сопротивления и отправным пунктом для противоположной стратегии. Дискурс служит проводником власти и сам ее продуцирует; он усиливает власть, но и подрывает ее, подставляет ее под удар, делает ее хрупкой и позволяет поставить ей заслон. Подобным же образом молчание и секрет дают власти приют, внедряют ее запреты, но в то же время ослабляют ее хватку и организуют более или менее размытые зоны допуска. Вспомним, например, историю того, что было тяжким грехом против естества «в чистом виде». Крайняя сдержанность текстов о содомии – этой столь расплывчатой категории – и почти полный отказ о ней говорить долгое время способствовали как предельной строгости к ней (содомитов сжигали на костре еще в XVIII веке без сколько-нибудь заметных протестов до середины этого столетия), так, очевидно, и очень широкой терпимости (что косвенно следует из редкости судебных приговоров и более прямо – из ряда свидетельств о мужских обществах, существовавших в армии и в среде придворных). А в XIX веке появление в психиатрии, в юриспруденции, в литературе целой серии дискурсов о видах и подвидах гомосексуальности, инверсии, педерастии, «психического гермафродитизма» позволило заметно продвинуть вперед социальный контроль над этой областью «извращений», но привело и к формированию «ответного» дискурса: гомосексуальность заговорила о себе сама, начала отстаивать свою законность или «естественность», причем подчас с помощью тех же слов и категорий, какими ее клеймила медицина. Неверно говорить, что с одной стороны есть дискурс власти, а с другой – дискурс, противостоящий власти. Дискурсы – это тактические элементы или блоки в поле силовых отношений; они могут уживаться внутри одной стратегии, будучи разными и даже противоположными; и, наоборот, они могут циркулировать между противоположными стратегиями, не меняя своей формы. Не нужно спрашивать у дискурсов о поле, из какой имплицитной теории они происходят, какие моральные разграничения они укрепляют или какую идеологию – господствующую или подверженную господству – они представляют; их нужно расспрашивать на двух уровнях, выясняя на уровне их тактической продуктивности, какие взаимные эффекты власти и знания друг на друга они обеспечивают, и на уровне их стратегической интеграции – какое стечение обстоятельств, какое силовое отношение делает их использование необходимым в том или ином эпизоде возникающих столкновений.
Словом, нужно ориентироваться на концепцию власти, отказывающуюся от привилегии закона в пользу точки зрения цели, от привилегии запрета – в пользу точки зрения тактической действенности, от привилегии суверенитета – в пользу анализа множественного и подвижного поля силовых отношений, в котором продуцируются общие, но всегда не вполне устойчивые эффекты господства. Нужно ориентироваться скорее на стратегическую модель, чем на модель права. И не в силу спекулятивного выбора или теоретического предпочтения, а в силу одной из фундаментальных особенностей западных обществ, где силовые отношения, чьим основным выражением долгое время была война в ее всевозможных разновидностях, постепенно обосновались на новом месте – в порядке политической власти.
Не нужно описывать сексуальность как некий строптивый порыв, по природе чуждый и по необходимости непокорный власти, которая, со своей стороны, всеми силами стремится его покорить и часто оказывается неспособной обуздать его полностью. Скорее, сексуальность предстает как очень насыщенный передаточный узел для отношений власти между мужчинами и женщинами, молодыми и стариками, родителями и детьми, учителями и учениками, клириками и мирянами, правительством и населением. В отношениях власти сексуальность – отнюдь не самый бесполезный элемент, а, напротив, один из особенно богатых инструментальными возможностями: она может быть использована во множестве маневров, служа опорной точкой или шарниром для всевозможных стратегий.
Нет одной глобальной стратегии, подходящей для всего общества и одинаковым образом обращенной ко всем проявлениям пола: так, идея, будто весь пол часто и разными способами пытались свести к его репродуктивной функции, к его взрослой и гетеросексуальной форме, к его матримониальной легитимности, несомненно, упускает из виду множественность целей, которые преследовали политики пола, направленные на людей разного пола, разного возраста, разных социальных классов, и множественность средств, которые они использовали.
В первом приближении можно было бы выделить начиная с XVIII века четыре больших стратегических ансамбля, сооружающих вокруг пола специфические диспозитивы знания и власти. Они не возникли в этот момент с нуля, но обрели связность, достигли такой действенности в порядке власти и такой продуктивности в порядке знания, которые позволяют описать их как относительно автономные.
Итак, в процессе роста озабоченности полом на всём протяжении XIX века вырисовываются четыре фигуры – четыре первостепенных объекта знания, четыре мишени и опорные точки познавательных процедур: истеричка, ребенок-мастурбатор, мальтузианская пара и взрослый извращенец. Каждая фигура коррелятивна одной из перечисленных стратегий, и каждая стратегия пронизывает и использует своими средствами сексуальность детей, женщин и мужчин.
Что выразилось в этих стратегиях? Борьба с сексуальностью? Стремление взять ее под контроль? Попытка сделать ее более управляемой и замаскировать все ее слишком разнузданные, демонстративные, непокорные проявления? Способ сформулировать о ней ровно такой объем знаний, который был бы приемлемым или полезным? На самом деле в них выразилось скорее само производство сексуальности. Не стоит видеть в сексуальности некое природное свойство, которое власть стремится укротить, или таинственную область, c которой шаг за шагом снимает покров знание. Сексуальность – это имя, подходящее для конкретного исторического диспозитива: не глубинная реальность, к которой с трудом ищутся подходы, а обширная поверхностная сеть, где стимуляция тел, интенсификация удовольствий, побуждение к дискурсу, формирование знаний, активизация процедур контроля и форм сопротивления сцепляются друг с другом согласно нескольким большим стратегиям знания и власти.
Полагаю, можно признать, что во всех обществах половые отношения служили почвой для
Было бы неточно говорить, что один диспозитив пришел на смену другому. Однажды диспозитив супружества, возможно, уступит место диспозитиву сексуальности, но сегодня последний только стремится перекрыть собой первый и еще не вытеснил его, даже не сделал бесполезным. К тому же исторически диспозитив сексуальности сформировался вокруг диспозитива супружества и исходя из него. Его завязью послужили практики покаяния, а затем – экзаменовки совести и духовного руководства: вначале, как мы видели[49], в центре внимания суда покаяния был пол как опора отношений – вопросы касались дозволенных и недозволенных сношений (прелюбодеяния, связей вне брака, связей с лицом, не подходящим по крови или статусу, законного или незаконного характера соития); затем, с появлением нового пастырства и его утверждением в семинариях, коллежах и монастырях, произошел переход от проблематики отношений к проблематике «плоти», то есть тела, ощущения, характера удовольствия, самых сокровенных движений похоти, тонкостей наслаждения и сладострастия. «Сексуальность» родилась постепенно из техники власти, изначально сосредоточенной на супружестве, и с тех пор – по сей день – функционирует с оглядкой на систему супружества и с опорой на нее. Семейная ячейка в том виде, в каком она была валоризована в XVIII веке, способствовала формированию вдоль двух своих главных осей – «муж – жена» и «родители – дети» – основных элементов диспозитива сексуальности (женское тело, раннее половое развитие детей, контроль рождаемости и, конечно, в меньшей степени, спецификация извращенцев). Неверно понимать семью в ее современной форме как социальную, экономическую и политическую структуру супружества, которая исключает или, по меньшей мере, сковывает сексуальность, ограничивает ее, насколько это возможно, сводя лишь к полезным функциям. Наоборот, роль семьи заключается в том, чтобы предоставлять сексуальности точку закрепления и служить ей постоянной опорой. Семья обеспечивает производство такой сексуальности, которая, будучи инородной прерогативам супружества, вместе с тем предоставляет доступ в системы супружества совершенно новой, не известной им прежде тактике власти. Семья – это канал обмена между сексуальностью и супружеством: она переносит в диспозитив сексуальности закон и юридическое измерение, а в режим супружества – экономию удовольствия и интенсивность ощущений.
Смычка диспозитивов супружества и сексуальности в форме семьи позволяет понять целый ряд фактов: во-первых, то, что семья стала с XVIII века непременным вместилищем аффектов, чувств, любви; во-вторых, то, что именно в семье сексуальность нашла самую благодатную почву для своего развития; и в-третьих, что по этой причине сексуальность рождается «инцестуозной». Вполне возможно, что в обществах, где преобладают диспозитивы супружества, запрет инцеста является функционально необходимой нормой. Но и в таком обществе, как наше, где семья – это самый активный очаг сексуальности, где именно требования сексуальности, очевидно, поддерживают и продлевают существование семьи, инцест занимает центральное место по совсем иным причинам и в иной форме: как нечто, постоянно искомое и отвергаемое, неотступно преследующее и призываемое, как жуткий секрет и необходимое связующее. Он дает о себе знать как предмет строгого запрета в семье, поскольку она еще функционирует как диспозитив супружества, и в то же время он постоянно требуется семье для того, чтобы она могла быть очагом непрерывного возбуждения сексуальности. Столь острый в последние сто с лишним лет на Западе интерес к теме запрета инцеста, едва ли не единодушное согласие по поводу того, что этот запрет является социальной универсалией и одним из обязательных этапов пути к культуре, говорят, возможно, о том, что в нем видели средство защиты – но вовсе не от инцестуозного желания, а от расширения и импликаций диспозитива сексуальности, внедренного, но обнаружившего, наряду с множеством преимуществ, тот недостаток, что ему безразличны законы и юридические формы супружества. Признание власти этого правила из правил над всяким обществом, а значит, и над нашим, должно было гарантировать, что диспозитив сексуальности, со странными эффектами которого начали разбираться, – в их числе была и аффективная интенсификация семейного пространства, – не сможет ускользнуть от старой доброй системы супружества и право даже в новой механике власти останется неприкосновенным. Ведь общество, которое изобрело с XVIII века столько технологий власти, чуждых праву, парадоксальным образом боится эффектов этих технологий и их пролиферации, а потому стремится перекодировать их в правовые формы. Если признать, что порогом любой культуры является запрет инцеста, то сексуальность оказывается испокон веков под знаком закона и права. Этнология, так долго и неустанно трудившаяся над транскультурной теорией запрета инцеста, сослужила большую службу всему современному диспозитиву сексуальности и тем теоретическим дискурсам, которые он плодит.
Происшедшее с XVII века можно расшифровать так: диспозитив сексуальности, который вначале развивался в стороне от семейных институтов (в духовничестве, в педагогике), мало-помалу начал тяготеть к семье. Его потенциально инородные, неприемлемые, а возможно, и опасные для диспозитива супружества черты (осознание этой опасности выразилось в часто адресовавшихся духовникам упреках в несдержанности, а также, немного позднее, в широкой дискуссии о том, частным или публичным, институциональным или семейным должно быть воспитание детей[50]) оказались восприняты семьей – конечно, семьей реорганизованной, суженной и интенсифицированной, если сравнить ее новые функции со старыми, которые она выполняла в диспозитиве супружества. Родители, супруги становятся главными в семье агентами диспозитива сексуальности, который снаружи опирался на медиков, педагогов, позднее – на психиатров, а внутри стремился дублировать и в скором времени «психологизировать» или «психиатризировать» супружеские отношения. В этот момент и появляются новые персонажи: нервическая женщина, холодная жена, равнодушная или преследуемая тлетворными обсессиями мать, муж – импотент, садист, извращенец, дочь – истеричка или неврастеничка, рано развившийся и уже пресыщенный ребенок, молодой гомосексуал, не желающий вступать в брак или пренебрегающий женой. Всё это смешанные фигуры расстроенного супружества и ненормальной сексуальности; они вносят смуту сексуальности в порядок супружества и дают системе супружества повод для того, чтобы отстаивать внутри порядка сексуальности свои права. От семьи в это время исходит немолчный запрос на помощь в разрешении злосчастных конфликтов сексуальности и супружества; плененная диспозитивом сексуальности, который вторгся в нее извне и потрудился над тем, чтобы утвердить ее в современной форме, семья обращается к медикам, педагогам, психиатрам, а также к кюре и пасторам – ко всем возможным «экспертам», – с длинными жалобами на свои сексуальные мучения. Всё выглядит так, словно ей внезапно открылся ужасный секрет того, что ей однажды внушили и с тех пор не переставали повторять снова: она, нерушимый ковчег супружеского завета, оказалась зерном, из которого разрослись все превратности пола. И вот, по меньшей мере с середины XIX века, семья выслеживает в себе малейшие признаки сексуальности, выпытывает у себя самые трудные признания, заставляет слушать себя всех, кто знает в половых вопросах толк, открывает всю себя без остатка бесконечному изучению. Семья – кристалл в диспозитиве сексуальности: она кажется излучающей сексуальность, хотя на самом деле отражает и преломляет ее. Благодаря прозрачности и игре отражений, которые она разбрасывает вовне, семья служит одним из ценнейших тактических элементов этого диспозитива.
Но без обострений и проблем не обошлось. И, конечно, здесь в центре вновь оказывается фигура Шарко. Он многие годы был самым авторитетным из тех, к кому семьи, измученные переполнявшей их сексуальностью, обращались в поисках третейского суда и заботы. Принимая детей, привезенных родителями, жен, привезенных мужьями, мужей, привезенных женами со всего света, он первым делом прилагал усилия (и часто советовал своим ученикам поступать так же) к тому, чтобы изолировать «больного» от его семьи, по возможности не слушать ее ради чистоты наблюдения[51]. Ему нужно было отделить область сексуальности от системы супружества и применить напрямую к ней медицинскую практику, техническое оснащение и автономию которой гарантировала неврологическая модель. Таким образом медицина возвращала под свою опеку и подчиняла правилам своего специфического знания ту самую сексуальность, которой она же сама советовала семьям уделять особое внимание как их важнейшей задаче и серьезной опасности. А семьи, в свою очередь, как неоднократно отмечает Шарко, с большим скрипом «уступали» врачу ими же приведенных пациентов, устраивали осаду клиник, где тех держали в изоляции, и без конца мешали своими вторжениями работе врача. Однако им не стоило беспокоиться: терапевт вмешивался как раз для того, чтобы вернуть им индивида, сексуально совместимого с семейной системой, причем это вмешательство, хотя оно и работало с сексуальным телом, не позволяло ему выразиться в эксплицитном дискурсе. Об этих «генитальных причинах» говорить не стоит: такая фраза, произнесенная Шарко вполголоса, достигла в один из дней 1886 года знаменитейшего уха нашей эпохи[52].
В пространстве этой игры и обосновался психоанализ, внеся, однако, значительные изменения в режим тревог и перестраховок. Вначале он неизбежно вызвал к себе недоверие и враждебность тем, что довел урок Шарко до крайности и принялся обследовать сексуальность индивидов за пределами семейного контроля; он извлекал эту сексуальность на свет, не прикрывая ее неврологической моделью; мало того, своим анализом семейных отношений он ставил их под вопрос. Но затем тот же психоанализ, который, казалось, в своих технических процедурах помещал признание о сексуальности вне семейного суверенитета, обнаружил в самом сердце этой сексуальности – как принцип ее образования и ключ к ее пониманию – закон супружества, запутанные игры брака и родства, инцест. Гарантия того, что в глубине сексуальности каждого человека обнаружится отношение «родители – дети», позволила укрепить смычку диспозитива сексуальности с системой супружества в тот момент, когда всё, наоборот, свидетельствовало о ее ослаблении. Риска, что сексуальность окажется по природе чуждой закону, не было: ведь закон определял само ее образование. Родители, не бойтесь вести детей к психоаналитику: он объяснит им, что, так или иначе, они любят именно вас. Дети, не жалейте так уж о том, что вы не сироты и что в глубине себя вы всегда находите свою Мать-Объект или суверенный знак Отца: именно через них вы получаете доступ к желанию. Отсюда, после стольких колебаний, – огромный спрос на психоанализ в обществах, где диспозитив супружества и система семьи нуждались в укреплении. Ведь одна из важнейших черт всей этой истории диспозитива сексуальности заключается в том, что, возникнув в связке с классической христианской технологией «плоти» на базе систем супружества и правил, которые ими руководили, сегодня он сменил свою роль на противоположную и сам стал служить опорой старому диспозитиву супружества. На отрезке от духовничества до психоанализа диспозитивы супружества и сексуальности, медленно поворачиваясь друг относительно друга вот уже более трех веков, поменялись позициями: в христианском пастырстве закон супружества кодировал плоть в процессе ее открытия, с самого начала снабжая ее старым юридическим каркасом, а с появлением психоанализа сексуальность сама стала наделять правила супружества телом и жизнью, насыщая их желанием.
Областью анализа для различных исследований, которые станут продолжением настоящего тома, как раз и будет этот диспозитив сексуальности: его образование на базе христианской тематики плоти; его развитие по линиям четырех больших стратегий, развернутых в XIX веке (сексуализация ребенка, истеризация женщины, спецификация извращенцев, регулирование населения) и все как одна проходящих через семью, в которой нужно увидеть не мощное орудие запрета, а решающий фактор сексуализации.
Первый момент мог бы быть соотнесен с необходимостью сформировать «рабочую силу» (а потому – никакой бесполезной «траты», никакого распыления энергии, все силы – только на труд) и обеспечить ее воспроизводство (брак и упорядоченное деторождение). А второй – с эпохой Spätkapitalismus[53], когда эксплуатация наемного труда уже не нуждается в жестком физическом принуждении, которое применялось в XIX веке, а политика тела уже не требует сокрытия пола или его сведения к репродуктивной функции, прибегая скорее к его многоканальному отведению в цепочки, контролируемые экономикой, – как принято говорить, к сверхрепрессивной десублимации.
Но если политика пола не столько пускает в ход закон запрета, сколько приводит в действие целый технический аппарат, если имеет место не подавление пола, а, скорее, производство «сексуальности», то эту разбивку нужно отбросить, отвязать анализ от проблемы «рабочей силы» и без колебаний отказаться от диффузного энергетизма, который служит опорой для представления о сексуальности, подавляемой по экономическим мотивам.
История сексуальности, выстраиваемая вокруг механизмов подавления, предполагает два перелома. Первый – в XVII веке: появление строгих запретов, валоризация взрослой и супружеской сексуальности в ущерб всем прочим, императивы приличия, непременная маскировка тела, требование молчать и обязательная стыдливость языка. Второй – в XX веке; это, впрочем, скорее не перелом, а перегиб кривой, момент, когда репрессивные механизмы якобы начинают ослабляться и происходит переход от жестких половых запретов к относительной терпимости в отношении добрачных и внебрачных связей; дисквалификация «извращенцев» смягчается, их уголовное преследование частично отменяется; табу, тяготевшие над сексуальностью детей, по большей части снимаются.
Стоит попробовать проследить хронологию этих процессов: изобретений, изменений инструментария, инерционных явлений. Но есть еще и календарь их использования, хронология их распространения и вызываемых ими эффектов (подчинения [assujettissement] или сопротивления). Эти многочисленные датировки, скорее всего, не совпадут с большим репрессивным циклом, который принято ограничивать промежутком между XVII и XX веком.
1. Хронология самих техник восходит к далекому прошлому. Отправную точку их формирования нужно искать в практиках покаяния средневекового христианства или, вернее, в двойном ряду, который составляют, с одной стороны, процедуры обязательной, полной и регулярной исповеди, предписанные всем верующим Латеранским собором, а с другой – техники аскетизма, духовного упражнения и мистицизма, особенно активно развивавшиеся с XIV века. Вначале Реформация, затем тридентский католицизм обозначили важную мутацию и раскол в том, что можно назвать «традиционной технологией плоти». Раскол, глубину которого не стоит недооценивать, не отрицая в то же время известного параллелизма в католических и протестантских методах экзаменовки совести и пастырского наставничества: и тут и там определяются, наряду с различными ухищрениями, способы анализа «вожделения» и его перевода в дискурс. Так с XVI века развивалась богатая, изощренная техника, прошедшая длительный этап теоретической разработки и в конце XVIII века отлившаяся в формулы, способные служить символом умеренного ригоризма Альфонсо де Лигуори, с одной стороны, и уэслианской педагогики[54], с другой.
И в том же конце XVIII века, по причинам, которые еще предстоит установить, возникла совершенно новая технология пола – новая, потому что, не будучи полностью независимой от проблематики греха, в главном она уходила в сторону от церковного института. Через педагогику, медицину и экономику она представляла пол не просто как светское дело, но – как дело государственное или, точнее, как дело, требующее от всего социального тела и чуть ли не от каждого входящего в него индивида поставить себя под надзор. Новой эта технология была также потому, что развивалась по трем осям: по оси педагогики, нацеленной на особую сексуальность ребенка; по оси медицины, нацеленной на половую физиологию женщин; и по оси демографии, нацеленной на стихийное или согласованное регулирование рождаемости. Таким образом, «грех юности», «нервные болезни» и «обман деторождения» (как назовут позднее «гибельные секреты») стали тремя главными областями приложения этой новой технологии. По-видимому, в каждой области она взяла на вооружение, несколько их упростив, методы, ранее разработанные христианством: сексуальность детей уже была проблематизирована в христианской духовной педагогике (не стоит сбрасывать со счетов то, что первый трактат о грехе «моллитий» был написан в XV веке воспитателем и мистиком Жерсоном, а сборник «Онания», составленный в XVIII веке Деккером, слово в слово повторяет примеры из англиканских пастырских текстов[55]); медицина нервов и приливов в XVIII веке переняла область анализа, очерченную еще тогда, когда феномены одержимости вызвали серьезный кризис «нескромных» практик руководства совестью и духовной экзаменовки (разумеется, нервная болезнь не выступала в качестве истинного объяснения одержимости, и всё же медицина истерии не лишена связи со старой практикой руководства «одержимыми» женщинами); наконец, кампании вокруг рождаемости подхватили в новой форме и на новом уровне контроль супружеских отношений, которые подвергали очень тщательной экзаменовке те же христианские исповедники. Здесь очевидна преемственность, не отменяющая, однако, глубокой трансформации: с этого момента технология пола начинает ориентироваться главным образом на институт медицины, на требование нормальности и скорее на проблему жизни и болезни, чем на вопрос смерти и вечной кары. «Плоть» низводится до организма.
Эта мутация произошла на рубеже XVIII и XIX веков и проложила путь многим другим преобразованиям, проистекающим из нее. Прежде всего, медицина пола обособилась от общей медицины тела и очертила половой «инстинкт», способный, даже не сопровождаясь никакими органическими изменениями, служить основой аномалий развития, приобретенных отклонений, дисфункций и патологических процессов. Вехой здесь можно считать книгу Генриха Каана «Psychopathia sexualis», вышедшую в 1844 году: именно в это время происходит относительная автономизация пола по отношению к телу, появляется специализирующаяся именно на нем медицина или «ортопедия» – словом, открывается та обширная медико-психологическая область «извращений», которая постепенно сменит старые моральные категории разврата и излишества. И в это же время анализ наследственности возложил на пол (половые отношения, венерические болезни, брачные союзы, извращения) «биологическую ответственность» перед человеческим видом, заявив, что пол не только подвержен собственным заболеваниям, но и может, если его не контролировать, передавать или уготавливать их будущим поколениям: таким образом, из него складывается целый патологический капитал человеческого вида. Отсюда – медицинский и вместе с тем политический проект государственного управления браками, рождениями и продолжительностью жизни: пол и его продуктивность должны контролироваться. Медицина извращений и евгенические программы стали двумя важными новшествами в технологии пола второй половины XIX века.
Эти новшества легко стыковались друг с другом: их связала постоянными взаимными отсылками теория «дегенерации». Она объясняла, что наследственность, отягощенная различными болезнями – органическими, функциональными или психическими, неважно, какими именно, – в конце концов порождает полового извращенца (загляните в родословную эксгибициониста или гомосексуала – и вы найдете там гемиплегию дальнего предка, чахотку матери или отца, старческое слабоумие дяди). И в то же время она объясняла, как половое извращение влечет за собой истощение потомства: рахитизм у детей, бесплодие следующих поколений. Связка «извращение – наследственность – дегенерация» образовала прочное ядро новых технологий пола. И не стоит полагать, что дело здесь сводилось к несовершенной в научном плане и излишне морализирующей медицинской теории. Зона распространения теории «дегенерации» была весьма широка, и она глубоко пускала корни. Психиатрия, но и юриспруденция, судебная медицина, инстанции социального контроля, надзора за опасными или подверженными опасности детьми долгое время функционировали «под знаком» дегенерации, системы «наследственность – извращение». Целая социальная практика, чьим исступленным, но последовательным выражением стал государственный расизм, придала этой технологии пола устрашающую силу и обусловила ее далекоидущие последствия.
И мы не поймем особого положения, которое занял в конце XIX века психоанализ, если не обратим внимания на его разрыв с этой мощной системой дегенерации: он подхватил проект медицинской технологии, специализирующейся на половом инстинкте, но попытался избавить ее от взаимосвязей с наследственностью, а значит, и со всеми разновидностями расизма и евгеники. Конечно, можно сегодня напоминать, что и у Фрейда прослеживается воля к нормализации, или разоблачать ту роль, которую институт психоанализа играл многие годы, но в большом семействе технологий пола, уходящем корнями так далеко в историю христианского Запада, и среди тех из них, которые предприняли в XIX веке медикализацию пола, только он вплоть до 1940-х годов решительно противостоял политическим и институциональным эффектам системы «извращение – наследственность – дегенерация».
Очевидно, что генеалогия всех этих техник с их мутациями, сдвигами, преемственными узами и разрывами не совпадает с гипотезой великой репрессивной фазы, торжественно открывшейся в классическую эпоху и медленно клонящейся к закату в XX веке. Скорее, имел место бум изобретений, непрерывно множились методы и приемы, и в этой ветвящейся истории было два особенно продуктивных момента: развитие процедур руководства и экзаменовки совести в середине XVI века и появление в начале XIX века медицинских технологий пола.
2. Но это только датировка самих техник. Иной была история их распространения и приложения к конкретным точкам. Если писать историю сексуальности в терминах подавления и связывать это подавление с использованием рабочей силы, то следует предположить, что меры контроля над половой активностью были особенно интенсивными и тщательными применительно к бедным классам, нарастали пропорционально величине господства и систематичности эксплуатации: взрослый человек, молодой, не имеющий ничего, кроме силы, чтобы обеспечить свою жизнь, должен был бы тогда оказаться первостепенным объектом подчинения [assujettissement], призванного перенаправить доступные энергии бесполезного удовольствия на обязательный труд. Но непохоже, что дело обстояло так. Наоборот, самые жесткие техники сформировались и, главное, применялись прежде всего, с особой интенсивностью в среде экономически привилегированных и политически доминирующих классов. Руководство совестью, экзаменовка самого себя, детальный разбор плотских грехов, скрупулезное выслеживание вожделения – все эти изощренные техники могли быть доступны лишь узким группам. Да, их распространили шире методы исповеди Альфонсо де Лигуори и правила Уэсли для методистов, но – ценой значительного упрощения. То же самое относится и к семье как инстанции контроля и точке сексуального насыщения: именно в «буржуазной» или «аристократической» семье была впервые проблематизирована сексуальность детей и подростков; именно в ней подверглась медикализации женская сексуальность; именно ее первую начали предупреждать о возможной патологии пола, о необходимости следить за своей половой активностью и искать рациональную технологию ее коррекции. Именно в ней началась психиатризация пола. Она первой проявила половую озабоченность, преисполнилась страхов и начала искать способы защиты, призывать на помощь ученые техники, провоцировать – чтобы затем повторять их себе – бесчисленные дискурсы. Именно в своей собственной половой жизни буржуазия вначале увидела нечто важное, хрупкое сокровище, секрет, который необходимо познать. Не стоит забывать, что одной из первых, кто попал под опеку диспозитива сексуальности, подвергся «сексуализации», была «праздная» женщина, пребывавшая на границе между «светом», где ей полагалось быть ценностью, и семьей, где на нее возлагали новое бремя супружеских и родительских обязанностей: именно так появилась «нервическая» женщина, страдающая «приливами»; именно здесь нашла точку прикрепления истеризация женщины. Что же до подростка, расточавшего свое будущее достояние на тайные удовольствия, – ребенка-онаниста, который так занимал медиков и воспитателей с конца XVIII до конца XIX века, – то он был не ребенком из народа, будущим рабочим, которого следовало обучить дисциплине тела, а школьником, чадом, окруженным слугами, наставниками, гувернантками и рисковавшим истощить не столько свою физическую силу, сколько свои умственные способности, моральный долг и обязанность обеспечить своей семье и своему классу здоровое потомство.
Напротив, народные слои долгое время ускользали от диспозитива «сексуальности». Разумеется, отдельные узы – престиж законного брака и деторождения, исключение кровосмесительных связей, предписания социальной и локальной эндогамии – привязывали их к диспозитиву «супружества». А вот христианская технология плоти, скорее всего, не оказала на них особого влияния. Что же касается механизмов сексуализации, они проникали в народные массы медленно, и на этом пути, полагаю, можно выделить три этапа. Вначале в связи с проблемами рождаемости на исходе XVIII века выяснилось, что искусство обманывать природу вовсе не является привилегией горожан и развратников – им владеют и пользуются также те, кто, с их близостью к природе, должны были бы, как никто другой, ему противиться. Затем, примерно в 1830-е годы, организация «канонической» семьи стала инструментом политического контроля и экономического регулирования, необходимым для подчинения [assujettissement] городского пролетариата: началась большая кампания «морализации бедных классов». И наконец, в конце XIX века установился – во имя всеобщей защиты общества и расы – судебный и медицинский контроль извращений. Можно сказать, что на этом этапе диспозитив «сексуальности», уже разработанный в самых сложных и самых активных формах для привилегированных классов и их собственными силами, распространился по всему обществу. Но в разных социальных слоях он принимал разные формы и применял разные инструменты (менялись и распределение ролей между медицинской и судебной инстанциями, и способ функционирования медицины пола).
Напомнить эти хронологические ориентиры, относящиеся к изобретению техник или к календарю их распространения, немаловажно. Они делают крайне сомнительной идею репрессивного цикла с его началом и концом или, по меньшей мере, кривой подавления с ее точками перегиба: по всей вероятности, не было никакой эпохи половых ограничений. Также они заставляют усомниться в однородности процесса на всех уровнях и во всех классах общества: не было единой политики пола. А главное – они делают проблематичными смысл и побудительные мотивы процесса: судя по всему, диспозитив сексуальности был установлен теми, кого по традиции называли «правящими классами», вовсе не как принцип ограничения удовольствия других. Скорее, они вначале опробовали это ограничение на себе. Очередной вариант буржуазного аскетизма, столько раз описанного в связи с Реформацией, новой трудовой этикой и подъемом капитализма? Нет, здесь, похоже, имел место не аскетизм, во всяком случае не отказ от удовольствия и не дисквалификация плоти, наоборот – имели место интенсификация тела, проблематизация здоровья и условий его поддержания: возникли новые техники максимизации жизни. Дело заключалось не в подавлении половой активности эксплуатируемых классов, а прежде всего в заботе о теле, здоровье, продолжительности жизни, деторождении и потомстве классов «господствующих». На этой-то территории и возник вначале диспозитив сексуальности как новое распределение удовольствий, дискурсов, истин и властей. И здесь стоит заподозрить скорее самоутверждение одного класса, чем порабощение им другого – защиту, охрану, усиление, экзальтацию им себя, которые затем ценой различных трансформаций были распространены на других как орудия экономического контроля и политического подчинения [sujétion]. Направляя на свою собственную сексуальность технологию власти и знания, которую она сама изобрела, буржуазия набивала политическую цену своему телу, своим ощущениям, своим удовольствиям, своему здоровью и долголетию. Неверно было бы выделять во всех этих процедурах элементы ограничения, умолчания, стыдливости и уклончивости, соотнося их с неким конститутивным запретом, вытеснением или инстинктом смерти. Складывалась – путем утверждения себя, а не порабощения других – особая политическая организация жизни. Класс, обретавший в XVIII веке гегемонию, конечно же, не стремился избавить свое тело от пола – бесполезного, расточительного и опасного, как только он выходил за рамки репродуктивных задач; наоборот, он, можно сказать, наделил себя телом, нуждающимся в заботе, защите, уходе, охране от всех опасностей и контактов, в тщательном обособлении от других тел ради сохранения его дифференциальной ценности. Именно для этого предназначалась, наряду с другими средствами, технология пола.
Пол – не та часть тела, которую буржуазии нужно было дисквалифицировать или аннулировать, чтобы направить силы тех, над кем она господствовала, на труд. Пол – тот ее собственный элемент, который беспокоил и занимал ее больше всех остальных, который требовал и добивался от нее заботы и который она пестовала со смесью страха, любопытства, наслаждения и взволнованности. Она отождествила с ним или по меньшей мере подчинила ему свое тело, так что то перешло по ее воле в его таинственную и беспредельную власть; она связала с ним свои жизнь и смерть, возложив на него ответственность за свое будущее здоровье; она поручила ему свое грядущее, заподозрив его неминуемые последствия для своего потомства; наконец, она подчинила ему свою душу, усмотрев в нем ее самый сокровенный и самый влиятельный элемент. Не стоит думать, будто буржуазия символически кастрировала себя, чтобы отказать другим в праве обладать полом и пользоваться им по своему усмотрению. Лучше обратить внимание на то, как она с XVIII века всеми силами наделяла себя сексуальностью и строила на ее основе свое особое «классовое» тело, характеризуемое здоровьем, гигиеной, потомством, расой: можно говорить об автосексуализации ею своего тела, о воплощении пола в ее теле, об эндогамии пола и тела. Для которых, полагаю, имелось несколько причин.
Прежде всего – перенос в других формах приемов, которые дворянство использовало, чтобы обозначить и поддержать свое сословное отличие. Ведь родовая аристократия тоже утверждала специфичность своего тела, но – через
Да простят меня те, для кого буржуазия означает замалчивание тела и вытеснение сексуальности, а классовая борьба подразумевает стремление покончить с этим вытеснением. «Стихийная философия» буржуазии, возможно, не была настолько идеалистической и кастрирующей, как о ней говорят; во всяком случае, одна из первоочередных ее забот заключалась в том, чтобы наделить себя особым телом и особой сексуальностью – заручиться силой, будущностью этого тела, его приумножением в веках путем организации диспозитива сексуальности. И этот процесс был связан с движением, в котором буржуазия утверждала свое отличие и свою гегемонию. Думаю, нужно признать, что одной из фундаментальных форм классового сознания является утверждение тела – по крайней мере, именно так было с буржуазией в ходе XVIII века: она превратила голубую кровь дворян в крепкий организм и здоровую сексуальность. Понятно, почему она так долго медлила и колебалась, прежде чем признать тело и пол за другими классами – теми, которые эксплуатировала. Условия жизни пролетариата, особенно в первой половине XIX века, показывают, что никакой заботы о его теле и половой жизни еще не было и в помине[56]: неважно было, живут эти люди или умирают, так или иначе они воспроизводились сами собой. Чтобы пролетариат обрел тело и сексуальность, чтобы его здоровье, его половая жизнь и его воспроизводство стали проблемой, понадобились неурядицы (особенно урбанистические: групповое жилье, теснота, антисанитария, эпидемии – например, холера 1832 года, а также проституция и венерические болезни), неотложные экономические требования (развитие тяжелой промышленности, нуждавшейся в стабильном и компетентном персонале, необходимость контролировать потоки населения и регулировать демографические показатели) и, наконец, внедрение целой технологии контроля, позволяющей держать эти тело и сексуальность, в итоге всё-таки признанные, под надзором (школа, жилищная политика, общественная гигиена, службы помощи и страховки, всеобщая медикализация населения – словом, обширный административно-технический аппарат, который и обеспечил безопасное введение диспозитива сексуальности в эксплуатируемый класс, чтобы он уже не угрожал послужить утверждению другого класса в пику буржуазии, а оставался орудием ее гегемонии). Отсюда, вероятно, и настороженный прием этого диспозитива пролетариатом, его склонность заявлять, что вся эта сексуальность – дело буржуазии и его не касается.
Некоторые считают, что здесь можно изобличить два симметричных лицемерия: доминирующее лицемерие буржуазии, которая якобы отрицает свою сексуальность, и навязанное лицемерие пролетариата, который не признает свою сексуальность из соображений воспринятой им идеологии противоположной стороны. Думать так – значит плохо понимать процесс, в котором буржуазия, наоборот, с надменным политическим апломбом наделяла себя болтливой сексуальностью, а пролетариат долгое время отказывался признавать ее в качестве своей, когда ему стали навязывать ее в целях подчинения [assujettissement]. Если «сексуальность» – это совокупность эффектов, вызываемых в телах, поведении, социальных отношениях определенным диспозитивом, основанным на сложной политической технологии, то нужно признать, что этот диспозитив не действует в разных местах симметрично и, следовательно, не вызывает там одни и те же эффекты. Поэтому стоит вернуться к давно раскритикованным формулам и сказать, что существует буржуазная сексуальность и, шире, классовые сексуальности. Или, вернее, что сексуальность изначально, исторически является буржуазной и вызывает путем цепи сдвигов и переносов специфические классовые эффекты.
Еще несколько слов. Итак, на протяжении XIX века произошла генерализация диспозитива сексуальности исходя из некоего гегемонного очага. В итоге, разными способами и с помощью разных инструментов, всё социальное тело оказалось наделено «сексуальным телом». Сексуальность стала универсальной? Здесь в дело вступает новый дифференцирующий элемент. Буржуазия, не без некоторого сходства с тем, как в конце XVIII века она противопоставила ценной крови дворян свое тело и свою драгоценную сексуальность, в конце следующего столетия начинает искать способ переопределить специфичность своей сексуальности по отношению к сексуальности других, подтвердить ее отличие, провести разделительную линию, призванную обособить и защитить ее тело. Это уже не будет линия, утверждающая сексуальность, наоборот, это будет линия, преграждающая ей путь; определять отличие будет теперь запрет или, по крайней мере, способ его реализации и строгость его предписания. Теория подавления, которая постепенно охватит собой весь диспозитив сексуальности и припишет ему значение генерализованного запрета, берет начало именно здесь. Она исторически связана с распространением диспозитива сексуальности. С одной стороны, она будет оправдывать его авторитарное и обязывающее расширение, полагая в качестве принципа, что всякая сексуальность должна подчиняться закону или, вернее, что только действие закона и делает ее сексуальностью: вы не только должны подчинять свою сексуальность закону – вы должны подчиняться закону, чтобы обладать сексуальностью. Но с другой стороны, теория подавления будет компенсировать всеобщее распространение диспозитива сексуальности анализом дифференциальной игры запретов для разных социальных классов. Дискурс конца XVIII века говорил: «В нас есть один ценный элемент, которого стоит бояться и который нужно беречь, прилагая к нему все наши заботы, если только мы не хотим, чтобы он породил бесчисленные напасти». Теперь на смену этому дискурсу пришел другой, говорящий: «Наша сексуальность, в отличие от сексуальности других, подвержена столь суровому подавлению, что в этом и заключена опасность: мало того что пол – это грозный секрет, как без конца внушали предыдущим поколениям духовники, моралисты, педагоги и медики, мало того что его нужно выманить и заставить открыть свою истину; он несет в себе столько угроз как раз потому, что мы слишком долго – укорами совести, обостренным чувством греха, лицемерием, чем угодно еще – принуждали его молчать». И отныне социальная дифференциация будет удостоверяться уже не «сексуальным» качеством тела, а силой подавления этого качества.
В этот момент и вступает в дело психоанализ – теория фундаментальной сопричастности закона и желания и одновременно техника снятия эффектов запрета, когда строгость делает его патогенным. В своем историческом зарождении психоанализ неотделим от генерализации диспозитива сексуальности и возникших в связи с ней механизмов вторичной дифференциации. Здесь вновь показательна проблема инцеста. С одной стороны, как мы видели, запрет инцеста преподносился как абсолютно универсальный принцип, позволяющий мыслить одновременно и систему супружества, и режим сексуальности; таким образом, в той или иной форме он действовал для любого общества и для любого индивида. Но на практике психоанализ поставил себе задачу снять у тех, кто имеет возможность к нему прибегнуть, вызываемые этим запретом эффекты вытеснения: он позволил им перевести свои инцестуозные желания в дискурс. С другой стороны, в то же самое время началось систематическое преследование инцестуозных практик в деревнях и в некоторых городских средах, куда психоанализ не имел доступа: плотная административно-судебная сеть была создана, чтобы положить им конец; целая политика защиты детства и опеки над «уязвимыми» несовершеннолетними была развернута среди прочего для того, чтобы вырвать их из семей, которые подозревались – из-за стесненности жилья, опасной близости родителей и детей, склонности к разврату, «примитивной» дикости или дегенеративности – в практике инцеста. Если диспозитив сексуальности с XVIII века интенсифицировал аффективные отношения и проявления телесной близости между родителями и детьми, если в буржуазной семье имело место постоянное побуждение к инцесту, то в применении к низшим классам режим сексуальности, наоборот, стал подразумевать исключение практик инцеста или по меньшей мере их перевод в иную форму. Когда в одной части общества инцест преследовался как форма поведения, в другой части общества психоанализ стремился выявить его в виде желания и освободить тех, кого мучило это желание, от строгости вытеснявшего его запрета. Не следует забывать, что открытие эдипова комплекса совпало по времени с юридическим оформлением процедуры лишения отцовских прав (во Франции соответствующие законы были приняты в 1889 и 1898 годах). В то же самое время, когда Фрейд выяснял, каким было желание Доры, и старался дать ему выразиться в словах, в других социальных слоях искали способы предотвратить всякие проявления подобной предосудительной близости: с одной стороны, отец получал статус объекта непреодолимой любви, с другой – если оказывался таковым, то лишался родительских прав по закону. Таким образом, психоанализ как терапевтическая практика для избранных играл дифференцирующую роль по отношению к другим процедурам генерализованного к этому моменту диспозитива сексуальности. Тем, кто потерял исключительную привилегию заботиться о своей сексуальности, досталась привилегия испытывать сильнее других направленный на нее запрет и пользоваться методом, позволяющим снять эффекты вытеснения.
История диспозитива сексуальности, каким он развивался с классической эпохи, может служить археологией психоанализа. В самом деле, психоанализ, как мы видели, играет в этом диспозитиве несколько ролей одновременно: он служит механизмом присоединения сексуальности к системе супружества, он выступает противовесом теории дегенерации и он функционирует как дифференцирующий элемент в общей технологии пола. С опорой на него великое требование признания, возникшее давным-давно, приобрело новый смысл: теперь оно требует снять вытеснение. Задача нахождения истины оказалась сопряжена с оспариванием запрета.
Это и открыло возможность совершить важный тактический сдвиг: переинтерпретировать весь диспозитив сексуальности в терминах генерализованного подавления; соотнести это подавление с общими механизмами господства и эксплуатации; объединить взаимосвязью процессы, которые позволяют ускользнуть от этих механизмов и от подавления сексуальности. Так между двумя мировыми войнами вокруг Райха сформировалась историко-политическая критика подавления пола. Эта критика имела большую ценность и принесла весомые плоды. Но сама возможность ее успеха была связана с тем, что она всегда шла внутри диспозитива сексуальности, не занимая внешнюю или враждебную ему позицию. Тот факт, что в половом поведении западных обществ произошли столь значительные изменения, хотя ни одно из обещаний и политических условий, которые связывал с их возможностью Райх, не было реализовано, заставляет без колебаний усмотреть во всей этой сексуальной «революции» или «борьбе с подавлением» не более – но и не менее, что уже очень много, – чем тактический маневр и переориентацию в большом диспозитиве сексуальности. И вместе с тем понятно, почему не стоит искать в этой критике ни базовую схему истории того же диспозитива, ни основу движения, способного привести к его демонтажу.
Долгое время одной из определяющих привилегий суверенной власти было право на жизнь и смерть. Формально оно, должно быть, вытекало из старой patria potestas[57], которая предоставляла римским отцам семейств право «располагать» жизнью своих детей с такой же полнотой, как и жизнью рабов: они «давали» детям жизнь и могли ее у них отнять. В понимании теоретиков классической эпохи право на жизнь и смерть является уже значительно смягченной формой этой власти. Предполагается, что суверен может осуществлять его по отношению к своим подданным не абсолютно и безусловно, а только тогда, когда под угрозой оказывается его собственное существование: речь идет о своеобразном праве ответа. Допустим, суверену угрожают внешние враги, намеренные свергнуть его или оспорить его права. Тогда он может на законных основаниях начать войну и потребовать от своих подданных принять участие в защите государства; не «предполагая их смерти напрямую», он вправе «положить их жизнь»: в этом смысле он вершит над ними «непрямое» право на жизнь и смерть[58]. Но если против него восстает и преступает его законы один из его подданных, тогда он может исполнить над его жизнью прямую власть – убить его в наказание. Так понимаемое право на жизнь и смерть уже не является абсолютной привилегией: оно обусловлено защитой суверена и его собственным выживанием. Следует ли видеть в нем вслед за Гоббсом перенос на государя права защищать свою жизнь ценой смерти других, которым в естественном состоянии обладает каждый? Или это особое право, возникающее вместе с новым юридическим существом, каковым является суверен?[59] Как бы то ни было, право на жизнь и смерть и в его старой, абсолютной, и в современной, относительной и ограниченной форме – это право асимметричное. Суверен осуществляет свое право на жизнь не иначе как пуская в ход или оставляя за собой право убить; он обозначает свою власть над жизнью не иначе как через смерть, которой может потребовать. Право, называемое «правом на жизнь и смерть», на деле было правом
Но начиная с классической эпохи Запад пережил очень глубокую трансформацию механизмов власти. «Изъятие», служившее ее главной формой, постепенно стало лишь одной из ее деталей в числе других, отвечающих за побуждение, усиление, контроль, опеку, наращивание и организацию подчиняемых ею сил: власть, ранее преданная торможению, усмирению или уничтожению сил, взялась их продуцировать, растить и упорядочивать. С тех пор право на смерть начало смещаться в сторону требований власти, управляющей жизнью, или по меньшей мере опираться на них и строиться в соответствии с их приоритетами. Смерть, которая обосновывалась правом суверена защищать себя или требовать, чтобы его защищали, стала всего лишь изнанкой права социального тела обеспечивать, поддерживать и развивать свою жизнь. При этом никогда войны не были такими кровавыми, какими стали с XIX века, и никогда правящие режимы при прочих равных не подвергали свои собственные народы таким масштабным истреблениям. Однако эта чудовищная власть смерти преподносится отныне – чем, возможно, объясняются частично ее сила и цинизм, с каким она до такой степени расширила свои границы, – как дополнение к власти, которая позитивно осуществляется над жизнью, занимается управлением жизнью, ее наращиванием и приумножением, применяет к жизни меры точечного контроля и общего регулирования. Войны ведутся уже не во имя суверена, которого нужно защитить, а во имя общего существования; целые народы отправляют на взаимное уничтожение ради их же жизни. Бойни приобрели жизненную необходимость. Не что иное, как управление жизнью и выживанием тел и рас, заставило множество режимов предпринять множество войн и убить множество людей. И чем глубже эта технология войн затягивает их в воронку полного уничтожения, тем крепче – этот разворот замыкает круг – решения о начале и окончании войн связываются с голым вопросом выживания. Атомарная ситуация сегодняшнего дня является итогом этого процесса: власть подвергнуть одну популяцию всеобщей смерти служит подкладкой власти гарантировать другой популяции сохранение жизни. Принцип «Можешь убить – можешь выжить», определявший тактику сражений, стал принципом стратегии государств. Только существование, которое теперь является ставкой, – это уже не юридическое существование суверенитета, а биологическое существование конкретной популяции. Если мечтой современных форм власти действительно является геноцид, то не потому, что сегодня возвращается старое право убивать, а потому, что власть располагается и реализуется на уровне жизни, вида, расы и массовых феноменов населения.
Перейдя на другой уровень, я бы попробовал привести пример смертной казни. Долгое время она была, наряду с войной, одной из форм власти меча и представляла собой ответ суверена тому, кто посягал на его волю, на его закон, на его личность. Постепенно умиравших на эшафоте становилось всё меньше, а число погибавших на войне, наоборот, всё больше. Но причины сокращения числа одних и роста числа других – одни и те же. С тех пор как власть взяла на себя функцию управления жизнью, применение смертной казни стало затрудняться не в силу пробуждения гуманных чувств, а в силу принципа существования власти и логики ее отправления. Если главная задача власти – обеспечивать, поддерживать, укреплять, приумножать и упорядочивать жизнь, разве может служить реализацией ее наивысших прерогатив предание смерти? Для такой власти смертная казнь – это одновременно предел, скандал и противоречие, и потому основанием для ее сохранения может служить не столько масштаб преступления, сколько монструозность преступника, его неисправимость – и защита общества. На законных основаниях убивают тех, кто представляет для других своего рода биологическую опасность.
Можно сказать, что старое право
Среди конкретных форм, в которых эта власть над жизнью развивалась с XVII века, можно выделить две основные: они не противостояли друг другу, а были скорее двумя полюсами развития, связанными целым пучком отношений. Один из этих полюсов, возникший, судя по всему, первым, был сосредоточен вокруг тела как машины: выучка тела, повышение его способностей, извлечение его сил, параллельное наращивание его полезности и покорности, его интеграция в эффективные и экономичные системы контроля – всё это обеспечивалось процедурами власти, развивавшими модель
Былое могущество смерти, служившее символом власти суверена, теперь тщательно перекрыто управлением телами и просчитанным распоряжением жизнью. В классическую эпоху стремительно развивались различные дисциплины: школы, коллежи, казармы, мастерские; в поле политических практик и экономических наблюдений входили проблемы рождаемости и продолжительности жизни, общественного здравоохранения, жилья и миграций; множились всевозможные техники подчинения [assujettissement] тел и контроля населения. Так началась эра «биовласти». Два направления, по которым она развивалась, в XVIII веке оставались четко разграниченными. Со стороны дисциплины тон задавали институты – армия, школа; велись исследования в области военной тактики, обучения, воспитания, строения обществ, от сугубо военных выкладок Морица Саксонского до политических мечтаний Гибера или Сервана[60]. Со стороны регулирования населения развивалась демография, анализировалось соотношение между ресурсами страны и числом ее жителей, сводились в таблицы богатства и их обращение, жизни и их вероятная продолжительность: Кенэ, Моо, Зюсмильх[61]. Абстрактным дискурсом, в котором пытались связать две эти техники власти между собой и получить таким образом ее общую теорию, служила, по всей видимости, философия «идеологов»[62] как теория идеи, знака, индивидуального генезиса ощущений, но также и социальной композиции интересов – «идеология» как доктрина образования, но также и договора, и упорядоченного формирования общества. Однако на деле они состыкуются не на уровне спекулятивного дискурса, а в виде конкретных устройств, которые составят в XIX веке большую технологию власти. Одним из самых важных в числе этих устройств станет диспозитив сексуальности.
Не приходится сомневаться в том, что биовласть была необходимым элементом развития капитализма, который не мог обойтись без контролируемого введения тел в аппарат производства и согласования феноменов населения с экономическими процессами. Но капитализм потребовал большего: помимо полезности и покорности тел и населения, ему понадобилось их наращивание; понадобились методы власти, подходящие для того, чтобы приумножать силы, способности и жизнь в целом, не осложняя вместе с тем их подчинения [assujettir]. Если развитие крупных государственных аппаратов как
Многократно ставился вопрос о роли, которую могла сыграть в период начального формирования капитализма аскетическая мораль. Но в том, что произошло в XVIII веке в некоторых странах Запада и было суммировано развитием капитализма, нужно усмотреть другой и, возможно, более масштабный феномен, нежели эта новая мораль, которая, казалось, принижала тело: это было ни много ни мало вступление жизни в историю – я имею в виду вступление феноменов, относящихся к жизни человеческого вида, в порядок знания и власти, в поле политических техник. Я не хочу сказать, что в этот момент жизнь и история соприкоснулись впервые. Напротив, биологическое тысячелетиями давило на историческое с невероятной силой: эпидемия и голод были двумя большими драматическими формами этого отношения, существовавшего, таким образом, под знаком смерти. В XVIII веке развитие экономики, прежде всего сельского хозяйства, повышение производительности и приумножение ресурсов со скоростью, даже превосходившей скорость демографического роста под их влиянием, несколько ослабили в круговом процессе эти неизбывные угрозы: эра жестоких опустошений, вызванных голодом и чумой, закончилась – если не считать нескольких рецидивов – до Великой французской революции. Cмерть начинает выпускать жизнь из своих мучительных объятий. В то же время их ослаблению способствуют и развитие знаний о жизни в целом, и совершенствование сельскохозяйственных техник, и наблюдения над жизнью людей, и меры, направленные на рост ее продолжительности: частичное овладение жизнью отодвигает некоторые из прямых угроз смерти. На отвоеванной таким образом территории, организуя и расширяя ее, процедуры власти и знания включают процессы жизни в свое ведение, начинают их контролировать и изменять. Западный человек постепенно узнает, что значит быть живым видом в мире живого, обладать телом, определенными условиями существования и вероятной продолжительностью жизни, индивидуальным и коллективным здоровьем, силами, подвластными его влиянию, и пространством для их оптимального распределения. Наверное, впервые в истории биологическое отражается в политическом: состояние жизни перестает быть недостижимой подосновой, лишь временами просвечивающей сквозь мрак непредсказуемости и неизбежности смерти; оно частично переходит в поле контроля знания и вмешательства власти. Власть отныне будет иметь дело уже не просто с субъектами права, которых она может в крайнем случае покарать смертью, а с живыми существами, и ее воздействие на них смещается на уровень самой жизни: опека над жизнью, а вовсе не угроза смерти, дает ей доступ прямо к телу человека. Если волны натиска движений жизни и процессов истории друг на друга можно назвать «биоисторией», то под «биополитикой» следует понимать то, что вводит жизнь и ее механизмы в область ясных расчетов и делает власть-знание агентом трансформации человеческой жизни. Это вовсе не означает, что жизнь без остатка вошла в поле действия техник, которые властвуют и управляют ею: она постоянно ускользает. За пределами западного мира существует голод, и в куда бóльших масштабах, чем раньше; биологические риски, угрожающие человеческому виду, тоже стали, возможно, только больше, во всяком случае – серьезнее, чем до возникновения микробиологии. И всё же можно было бы назвать «порогом биологической современности» общества момент, когда человеческий вид вошел в качестве ставки в свои собственные политические стратегии. Тысячелетиями человек оставался тем, кем он был для Аристотеля, – животным, способным, помимо жизни, к политическому существованию. Современный человек – это животное, в политике которого решаются вопросы его жизни как живого существа.
Это преобразование имело значительные последствия. Нет нужды заострять внимание на сдвиге, который произошел тогда в режиме научного дискурса, и на том способе, каким двойная проблематика жизни и человека пронизала и перераспределила строй классической эпистемы. Если был поставлен вопрос о человеке – в его специфичности живущего и в его специфичности среди живущих, – то причину этого следует искать в новом отношении между историей и жизнью, в двояком положении жизни, оказавшейся и вне истории – как ее биологическое окружение, и внутри человеческой историчности, проникшей в нее своими техниками знания и власти. Нет нужды заострять внимание и на умножении политических технологий, которые вкладываются с тех пор в тело, здоровье, питание, обитание, условия жизни – во всё пространство существования.
Другим следствием развития биовласти стало растущее значение динамики нормы в ущерб юридической системе закона. Закон не может быть безоружным, и его преимущественное оружие – смерть; тем, кто его преступает, он выдвигает в ответ – по меньшей мере в качестве крайнего средства – эту абсолютную угрозу. Закон всегда поглядывает на меч. Власть же, чьей задачей является заведование жизнью, нуждается в бесперебойных механизмах регулирования и коррекции. Вместо разыгрывания карты смерти в поле суверенитета ее делом становится распределение живого в области ценного и полезного. Такая власть должна не столько слепить своим смертоносным блеском, сколько квалифицировать, измерять, оценивать, выстраивать иерархии; ей не нужно проводить границу между покорными подданными и врагами суверена – она распределяет людей по отношению к норме. Я не хочу сказать, что закон отменяется или что институты правосудия начинают исчезать; я имею в виду, что закон чем дальше, тем больше функционирует как норма и судебный институт всё полнее вписывается в континуум аппаратов (медицинских, административных и т. д.), имеющих преимущественно регулятивные функции. Историческим следствием технологии власти, которая сосредоточена на жизни, является нормализующее общество. На фоне обществ, известных нам до XVIII века, мы живем в эпоху регресса юридического. Конституции, которые пишутся во всём мире со времен Великой французской революции, кодексы, которые с тех пор составляются и перерабатываются, шумная и непрерывная законодательная активность – все эти явления, чем бы ни казались они с виду, на самом деле суть формы, которые делают приемлемыми нормализующую по существу власть.
И ровно в том же, во что вкладывалась эта еще новая в XIX веке власть, – в жизни и человеке как живущем – нашли опору силы сопротивления. С прошлого столетия великие попытки борьбы с системой власти в целом предпринимаются уже не во имя возврата к старым правам или извечной мечты о завершении круга времен и золотом веке. Уже не ждут императора бедных, наступления царства последних дней или хотя бы восстановления прав, идущих, как мнится, от прародителей; предметом чаяния и целью является теперь жизнь, понимаемая как совокупность фундаментальных потребностей человека, как его конкретная сущность, как раскрытие его потенциала, как полнота возможного. Неважно, утопична эта цель или нет – имеет место вполне реальный процесс борьбы: жизнь как политический объект в некотором смысле ловят на слове и направляют против системы, которая взялась ее контролировать. Именно жизнь – куда больше, чем право, – стала ставкой политических баталий, даже если, формулируя себя, они ссылаются на право. «Право» на жизнь, на тело, здоровье, счастье, на удовлетворение нужд, «право» обрести – наперекор всем формам притеснения или «отчуждения» – то, что ты есть, и всё, чем ты можешь быть, это столь непостижимое для классической юридической системы «право» явилось политическим ответом на новые процедуры власти, которые тоже основываются уже не на традиционном праве суверенитета.
На этом фоне можно понять, почему пол приобрел важность в качестве политической ставки: он находится на стыке двух осей, вдоль которых развивалась вся политическая технология жизни. С одной стороны, он относится к ведению дисциплин тела: выучки, интенсификации и распределения сил, согласования и экономии энергий. С другой стороны – через все его общие следствия – он входит в сферу регулирования населения. Пол вписывается одновременно в два регистра: он дает повод для самых мелочных наблюдений, для поминутного контроля, для предельно тщательной организации пространства, для бесконечных медицинских и психологических обследований – для целой микровласти над телом; но в то же время он дает повод для массовых мер: для статистических оценок, для вмешательств, нацеленных на всё общество или на взятые в совокупности группы. Пол открывает доступ и к жизни тела, и к жизни вида. Им пользуются как матрицей дисциплин и как принципом регулирования. Вот почему в XIX веке сексуальность разыскивалась всюду вплоть до мельчайших жизненных деталей: ее выслеживали в поступках, за нею гонялись в сновидениях, ее подозревали в причастности к самым ничтожным проявлениям безумия, ее признаки находили в самом раннем детстве. Она становится ключом к индивидуальности – одновременно тем, что позволяет ее анализировать, и тем, что дает возможность ее муштровать. Но вместе с тем она становится предметом политических операций, экономических мер (стимулирования и сдерживания деторождения), идеологических кампаний укрепления морали и чувства ответственности: в ней видят показатель силы того или иного общества, его политической энергии и биологической крепости. Между двумя полюсами этой технологии пола выстраивается целый ряд тактик, соединяющих в разных пропорциях задачи дисциплинирования тела и регулирования населения.
Отсюда – четыре важных фронта, по которым политика пола шла в наступление последние два века. Каждый из них по-своему сочетал дисциплинарные техники и приемы регулирования. Первые два фронта опирались на требования регулирования – на всю проблематику вида, потомства, коллективного здоровья, – чтобы добиться эффектов на уровне дисциплины. Сексуализация ребенка совершилась в рамках кампании оздоровления расы (ранняя сексуальность с XVIII до конца XIX века преподносилась как эпидемическая угроза, способная повредить не только здоровью ее носителей, когда они станут взрослыми, но и будущему всего общества и человеческого вида); истеризация женщин, которая потребовала методичной медикализации их тел и половой жизни, шла во имя возложенной на женщин ответственности за здоровье детей, прочность института семьи и благополучие общества. В рамках контроля рождаемости и психиатризации извращений имело место обратное отношение: вмешательство носило регулятивный характер, но ему нужна была опора на требования дисциплины и индивидуальной выучки. Общим же образом пол, находясь на стыке «тела» и «населения», стал главной мишенью власти, которая строилась уже не на угрозе смерти, а на управлении жизнью.
Долгое время важным элементом механизмов, манифестаций и ритуалов власти оставалась кровь. Она была одной из ключевых ценностей в обществе, где доминировали системы супружества, политическая форма суверена, дифференциация орденов и сословий, престиж родословной и где голод, эпидемии, насилие постоянно напоминали о неминуемой смерти. Достоинство крови определялось ее инструментальной ролью (возможность пролить кровь), ее функционированием в системе знаков (быть кем-то по крови, быть одной крови, рисковать кровью) и ее уязвимостью (легко потерять кровь, растратить кровное достояние, совершить кровосмешение, испортить кровь). Это было общество крови – я чуть было не назвал его «кровавым». Его атрибуты – престиж войны, страх голода, торжество смерти, суверен с мечом в руке, палачи и казни, власть, говорящая
Современниками этого перехода от «кровавости» к «сексуальности» были Сад и родоначальники евгеники. Но если первые мечты об усовершенствовании человеческого вида смещали тематику крови в сторону жесткого управления полом (искусства устраивать благоприятные браки, способствовать желаемому потомству, здоровью и долголетию детей), если новая идея расы стремилась стереть аристократические кровные отличия и сохранить лишь контролируемые эффекты пола, то Сад переносил исчерпывающий анализ пола в исступленные механизмы старой власти суверенитета, сохраняя престиж крови в неприкосновенности. Удовольствие у него так и кровоточит – истекает кровью пытки и абсолютной власти, кровью сословия, самоценной и тем не менее проливаемой в непреложных ритуалах отцеубийства и инцеста, безоглядно расточаемой кровью народа, ибо кровь, что течет в его жилах, недостойна даже имени крови. Половая активность у Сада не знает нормы, внутреннего правила, которое могло бы выработаться исходя из ее собственной природы; но она повинуется безграничному закону власти, а та, в свою очередь, не ведает иного закона, кроме своего; когда же она предписывает себе ради игры порядок строго дисциплинированной прогрессии день за днем, это приводит ее к сгущению в точку голого и беспримесного суверенитета – беспредельного права всесильной монструозности. Пол растворяется в крови.
Хотя аналитика сексуальности и символика крови соотносятся в своих принципах с двумя очень разными режимами власти, первая не просто сменила вторую: между ними (как и между самими режимами власти) случались наложения, взаимодействия и переклички. Почти два столетия забота о крови и законе так или иначе напоминала о себе в управлении сексуальностью. Примечательны два их пересечения: одно – своей исторической значимостью, другое – поднятыми им теоретическими проблемами. Начиная со второй половины XIX века тематика крови оказалась призвана для того, чтобы оживить и поддержать своим историческим весом тип политической власти, реализующейся посредством диспозитивов сексуальности. В этой точке сформировался расизм (в его современной – государственной, биологически ориентированной форме): политика расселения, семьи, брака, воспитания, иерархизации общества, собственности и обширный комплекс непрерывных вмешательств в тело, поведение, здоровье и повседневную жизнь обрели тогда свою окраску и свое обоснование в мифической необходимости защитить чистоту крови и обеспечить торжество расы. Нацизм, вероятно, был самым наивным и самым хитросплетенным – одно вследствие другого – сочетанием фантазмов крови с пароксизмами дисциплинарной власти. Евгеническое упорядочение общества со всеми доступными ему способами расширения и усиления форм микровласти под прикрытием беспредельного огосударствления оказалось сопровождено онейрическим превознесением высшей крови, которое предполагало систематический геноцид других и риск без остатка принести в жертву самих себя. История распорядилась так, что гитлеровская политика пола осталась смехотворной практикой, тогда как связанный с нею миф крови обернулся величайшей бойней из тех, какие могут сегодня вспомнить люди.
На противоположном полюсе тогда же, с конца XIX века, развивалась другая – теоретическая – попытка вписать тематику сексуальности в систему закона, символического порядка и суверенитета. Психоанализу – по крайней мере, самой внятной и последовательной его части – можно поставить в политическую заслугу то, что он заподозрил (причем уже с первых шагов, то есть с момента разрыва с нейропсихиатрией дегенерации) очаг непоправимого разрастания в тех механизмах власти, что поставили себе задачей взять под контроль и в управление повседневную сексуальность: отсюда стремление Фрейда (несомненно, в виде реакции на активный подъем расизма в то время) задать сексуальности в качестве принципа закон – закон супружества, запрета на половые связи между родственниками, Отца-Суверена, – словом, окружить желание оплотом старого порядка власти. Благодаря этому психоанализ и оказался – по существу и за редкими исключениями – в теоретической и практической оппозиции фашизму. Но это его положение было связано с конкретным историческим стечением обстоятельств, и нет никаких поводов для колебаний в отношении того, что сопряжение порядка сексуального с инстанцией закона, смерти, крови и суверенитета – какими бы ни были здесь отсылки к Саду и Батаю в поиске у них гарантий «низвержения» – является в конечном счете исторической «ретроверсией». Мыслить диспозитив сексуальности нужно исходя из современных ему техник власти.
Мне скажут: это впадение в историцизм, и скорее поспешный, чем радикальный; это вынос за скобки – ради каких-то, возможно, меняющихся, но зыбких, вторичных и в конечном счете поверхностных феноменов – биологически устойчивого существования половых функций; это попытка говорить о сексуальности так, как если бы пола не было. Мне вправе будут возразить: «Вы беретесь в деталях анализировать процессы, посредством которых были сексуализированы тела женщин, жизнь детей, семейные отношения и вся обширная сеть отношений общественных. Вы хотите описать мощный подъем половой озабоченности с XVIII века и наше растущее упорство подозревать пол повсюду. Допустим. Предположим, в самом деле, что механизмы власти использовались скорее для того, чтобы вызывать и „разжигать“ сексуальность, чем для того, чтобы ее подавлять. Но взгляните: в итоге вы остались очень близки к тому, с чем, надо полагать, рассчитывали разойтись. Ведь, в сущности, вы обнаруживаете феномены распространения, внедрения, закрепления сексуальности, пытаетесь указать на то, что можно было бы назвать организацией „эрогенных зон“ в социальном теле, всего лишь, вполне возможно, перенося на уровень диффузного процесса механизмы, точно описанные психоанализом на уровне индивида. И при этом оставляете за кадром то, исходя из чего эта сексуализация смогла состояться и чего психоанализ отнюдь не упускал из виду, – как раз пол. До Фрейда сексуальность пытались локализовать максимально узко: в половых органах, в их репродуктивных функциях, в их непосредственном анатомическом положении; пытались обойтись неким биологическим минимумом: органом, инстинктом, предназначением. Вы заняли обратно симметричную позицию: для вас есть одни эффекты без опоры, ветви без корня, сексуальность без пола. Опять кастрация».
Здесь нужно разделить два вопроса. Первый: предполагает ли анализ сексуальности как «политического диспозитива» обязательное вынесение за скобки тела, анатомии, всего биологического и функционального? На этот вопрос, полагаю, можно ответить: нет. Во всяком случае, цель настоящего исследования заключается именно в том, чтобы показать, как диспозитивы власти напрямую сцепляются с телом – с телами, функциями, физиологическими процессами, ощущениями, удовольствиями. Тело вовсе не исключается, напротив, его берется выявить анализ, в котором биологическое и историческое не следуют друг за другом, как в эволюционизме старых социологов, а объединяются взаимосвязью, всё усложняющейся по мере развития современных технологий власти, мишенью которых становится жизнь. Целью, таким образом, является не «история ментальностей», схватывающая тела лишь через те способы, какими их воспринимали и придавали им смысл и ценность, а «история тел» и тех способов, какими вкладывались во всё самое материальное и живое, что в них только есть.
И второй вопрос: разве не оказывается материальность, о которой здесь идет речь, как раз материальностью пола и разве нет парадокса в попытке писать историю сексуальности на уровне тел, никак не затрагивая пол? Ведь, в конце концов, разве не обращается власть, действующая через сексуальность, именно к этому элементу реальности, каковым является «пол» – пол вообще? С тем, что сексуальность не является по отношению к власти внешней областью, которой власть в таком случае навязывает себя, а является, наоборот, эффектом и инструментом устройств власти, еще можно смириться. Но пол – разве не есть он «другое» по отношению к власти, для сексуальности, в свою очередь, служа очагом, вокруг которого она насаждает свои эффекты? В том-то и дело, что саму идею пола
Обозревая основные векторы развития диспозитива сексуальности с XIX века, можно на всём их протяжении проследить и за тем, как разрабатывалась идея, согласно которой, помимо тел, органов, соматических локализаций, функций, анатомо-физиологических систем, ощущений и удовольствий, существует нечто другое – другое и большее, имеющее свои внутренние свойства и свои собственные законы: «пол». Так, в процессе истеризации женщины «пол» определялся трояко: как то, что на равных принадлежит и мужчине, и женщине; как то, что принадлежит по преимуществу мужчине и чего, соответственно, недостает женщине; но еще и как то, что само по себе конституирует тело женщины, подчиняя его всё целиком репродуктивной функции и без конца раздражая его эффектами этой функции. Истерия интерпретировалась в рамках этой стратегии как игра пола, являющегося и «одним», и «другим», и целым, и частью, и принципом, и нехваткой. В рамках сексуализации детства разрабатывалась идея пола, который присутствует (как факт анатомии) и отсутствует (с точки зрения физиологии); присутствует, судя по его активности, и отсутствует, судя по невыполнению репродуктивного предназначения; актуален в своих проявлениях и скрыт в своих последствиях, чья патологическая тяжесть проявится только позднее; и если детский пол всё еще присутствует у взрослого, то не иначе как в форме тайной причинности, которая стремится свести на нет его взрослый пол (одной из догм в медицине XVIII–XIX веков было представление о том, что преждевременные проявления пола впоследствии вызывают бесплодие, импотенцию, фригидность, неспособность испытывать удовольствие, бесчувствие). Таким образом, по мере сексуализации детства формировалась и идея пола, отмеченного сущностной игрой присутствия и отсутствия, скрытого и явного; как особенно яркое свидетельство этой игры и воспринималась мастурбация с теми последствиями, которые ей приписывали. В психиатризации извращений пол соотносился с биологическими функциями и с анатомо-физиологическим аппаратом, придающим ему «смысл», то есть предназначение, но в то же время отсылал к некоему инстинкту, который в силу собственного развития и в зависимости от объектов, на которые он направлялся, делал появление разных видов извращенного поведения возможным, а их генезис – объяснимым. Здесь «пол» определялся через переплетение функции и инстинкта, предназначения и значения, и в этом варианте его особенно яркой манифестацией стало эталонное извращение – «фетишизм», который как минимум с 1877 года служил путеводной нитью для анализа всех прочих отклонений, так как в нем ясно прочитывалась фиксация инстинкта на объекте по модели исторического сцепления и биологического несоответствия. И наконец, в социализации репродуктивного поведения «пол» описывался как замкнутый между законом реальности (прямым и самым бескомпромиссным выражением которого служат экономические нужды) и экономией удовольствия, всегда стремящейся если не отмести, то обойти этот закон. Самая известная разновидность «обмана деторождения» – «coïtus interruptus»[63] – обозначает точку, в которой инстанция реальности заставляет положить конец удовольствию, а удовольствие находит возможность состояться вопреки предписанной им реальностью экономии. Как видим, именно диспозитив сексуальности через различные свои стратегии сформировал идею «пола» и в четырех основных формах – истерии, онанизма, фетишизма и прерванного сношения – продемонстрировал, что пол подчинен игре целого и части, принципа и нехватки, отсутствия и присутствия, избытка и недостатка, функции и инстинкта, предназначения и смысла, реальности и удовольствия. Так постепенно выстроился каркас общей теории пола.
Созданная таким образом, эта теория выполнила в рамках диспозитива сексуальности ряд функций, которые сделали ее необходимой. Особенно важны три из них. Прежде всего, понятие «пола» позволило сгруппировать определенные анатомические элементы, биологические функции, формы поведения, ощущения, удовольствия в искусственном единстве и привести это вымышленное единство в действие как принцип причинности, вездесущий смысл, секрет, всюду дожидающийся открытия: в результате пол заработал как уникальное означающее и универсальное означаемое. Кроме того, преподнося себя одновременно в качестве анатомического факта и нехватки, функции и латентности, инстинкта и смысла, пол смог провести линию соприкосновения между знанием о человеческой сексуальности и биологическими науками о размножении: так это знание, не заимствуя у этих наук по большому счету ничего – кроме нескольких сомнительных аналогий и механически перенесенных в другую область концепций, – получило по праву соседства гарантию квазинаучности, а отдельные элементы биологии и физиологии в силу того же соседства стали в сумме служить для человеческой сексуальности принципом нормальности. И наконец, понятие пола сделало возможным важнейший маневр: оно позволило перевернуть представление об отношениях между властью и сексуальностью, представив сексуальность отнюдь не в ее сущностной и позитивной связи с властью, а в ее опоре на некую особую и неизбывную инстанцию, которую власть всеми силами пытается подчинить [assujettir]; так идея «пола» позволила обойти то, что составляет «власть» власти, и мыслить власть только лишь как закон и запрет. Пол – эта инстанция, которая кажется нам властвующей нами, этот секрет, который кажется нам подоплекой всего, что мы есть, эта точка, которая завораживает нас властью, что дает в ней о себе знать, и смыслом, что в ней скрывается, у которой мы просим открыть нам, что мы такое, и предъявить нам, что нас определяет, – есть, судя по всему, лишь идеальная точка, которую сделали необходимой диспозитив сексуальности и его функционирование. Не нужно воображать некую автономную инстанцию пола, которая будто бы вызывает вторичным образом множественные эффекты сексуальности на всей поверхности ее контакта с властью. Наоборот, пол – это самый что ни на есть спекулятивный, самый что ни на есть идеальный и, безусловно, внутренний элемент диспозитива сексуальности, который власть выстраивает, сцепляясь с телами, их материальностью, их силами, энергиями, ощущениями и удовольствиями.
Можно было бы добавить, что «пол» выполняет еще одну функцию, которая пронизывает и поддерживает предыдущие. Эта функция – более практическая, чем теоретическая. В самом деле, именно через пол – воображаемую, указанную диспозитивом сексуальности точку – каждый должен пройти, чтобы получить доступ к пониманию самого себя (так как пол – это одновременно скрытый элемент и смыслообразующий принцип), к целостности своего тела (так как, будучи его реальной и уязвимой частью, пол – это одновременно символическое выражение его в целом) и к своей идентичности (так как пол присоединяет к силе влечения уникальность конкретной истории). В результате переворота, который, должно быть, начался подспудно давным-давно – еще в эпоху христианского пастырства плоти, – мы пришли сегодня к поиску понимания самих себя в том, что столько веков считалось безумием, к поиску целостности нашего тела в том, что так долго было на нем стигматом, чуть ли не раной, к поиску нашей идентичности в том, что воспринималось как смутный безымянный порыв. Вот чем объясняются значение, которое мы придаем полу, почтительный трепет, которым мы его окружаем, старания, с какими мы стремимся его познать. Вот чем объясняется то, что за минувшие столетия пол стал более важным, чем наша душа, и едва ли не более важным, чем наша жизнь. Вот чем объясняется то, что все тайны мира кажутся нам ничтожными в сравнении с этим секретом, крошечным в каждом из нас, но емким настолько, что он оказывается весомее любого другого. Фаустов договор, искус которым вложил в нас диспозитив сексуальности, отныне гласит: отдай всю жизнь без остатка в обмен на пол, его истину и суверенность. Пол стоит смерти. Именно в этом – строго историческом, очевидно, – смысле пол сегодня действительно пронизан инстинктом смерти. Некогда, открыв для себя любовь, Запад назначил ей цену, достаточную, чтобы смириться со смертью. Сегодня на место в этом уравнении, величайшем из всех, претендует пол. И в то время как диспозитив сексуальности позволяет техникам власти вкладываться в жизнь, пол – указанная этим диспозитивом фиктивная точка – настолько зачаровывает каждого из нас, что мы готовы слышать в нем грозный рык смерти.
Сотворив «пол», этот воображаемый элемент, диспозитив сексуальности пробудил один из важнейших внутренних принципов своей работы – желание пола, желание его иметь, желание получить к нему доступ, его открыть, освободить, выразить в словах, изречь его истину. Он сделал «пол» по существу желанным. Именно эта желанность пола подчиняет каждого из нас велению его познать, обнаружить его закон и его власть; именно благодаря ей мы верим, будто отстаиваем права нашего пола наперекор всякой власти, тогда как на самом деле она привязывает нас к диспозитиву сексуальности, исторгшему из глубин нас самих, как мираж, в котором мы, как нам мнится, узнаем себя, темное сияние пола.
«Секс – это всё, – говорила Кейт в „Пернатом змее“, – секс – это всё. Как же он может быть прекрасен, когда человек чтит его могущество и святость, когда он наполняет мир. Он как солнце, что наводняет, пронизывает вас своим светом».
Подытожим. Не нужно возводить историю сексуальности к инстанции пола – нужно показать, насколько «пол» исторически зависит от сексуальности. Не нужно помещать пол на стороне реальности, а сексуальность – на стороне смутных идей и иллюзий: сексуальность – это вполне реальная историческая фигура, и именно она породила как спекулятивный элемент, необходимый для ее работы, понятие пола. Не нужно думать, будто, говоря полу «да», мы говорим власти «нет» – наоборот, мы лишь следуем так путем, проложенным для нас общим диспозитивом сексуальности. И нужно как раз освободиться от инстанции пола, если мы хотим тактически развернуть многообразные механизмы сексуальности и выдвинуть вперед – наперекор зацепкам власти – тела, удовольствия, знания в их множественности и способности к сопротивлению. Контратака на диспозитив сексуальности должна отталкиваться не от пола-желания, а от тел и удовольствий.
«В прошлом было так много действия, – говорил Д. Г. Лоуренс, – в том числе сексуального действия, однообразного и утомительного повторения без всякой сопутствующей мысли, без всякого понимания. Сегодня наша задача – понять сексуальность. Сегодня полное и осознанное понимание полового инстинкта значит больше, чем половой акт»[64].
Однажды, возможно, это вызовет удивление. Трудно будет представить, откуда у цивилизации, столь преданной строительству грандиозных аппаратов производства и уничтожения, взялись время и бесконечное терпение, чтобы так озабоченно выспрашивать себя о том, как обстоят дела с полом. С улыбкой, наверное, будут вспоминать, что эти люди – мы – верили, будто в поле таится истина, по меньшей мере не уступающая в ценности той, какую прежде они выпытывали у земли, звезд и чистых форм своей мысли. Будут поражаться настойчивости, с какой мы притворялись, будто рассеиваем мрак вокруг сексуальности, которую тем временем плодили средь бела дня и громогласно перемывали наши речи и тексты, наши привычки, наши институты, уставы и знания. Будут гадать, зачем нам понадобилось бороться с законом молчания о том, что было предметом нашего самого многословного увлечения. Возможно, шумиха вокруг сексуальности покажется задним числом чрезмерной, но еще загадочнее будет то, что нам мерещились на ее месте лишь запирательство и замалчивание. Будут недоумевать о том, что внушило нам самонадеянную мысль, будто мы первыми в пику всей тысячелетней морали признали за полом значение, якобы принадлежащее ему по праву, и как нам взбрело в голову гордиться тем, что в XX веке мы наконец освободились от долгого и сурового подавления, начало которому положил христианский аскетизм и которое подхватили, подстроили на свой лад и пустились со скаредной тщательностью практиковать императивы буржуазной экономики. На месте мнящейся нам сегодня истории цензуры и ее трудного преодоления увидят растянувшееся на века восхождение сложного диспозитива, призванного заставить нас говорить о поле, привлечь к нему наше внимание и заботу, уверить нас в непреложности его закона, тогда как на самом деле над нами работали механизмы власти сексуальности.
Покажется смешным упрек в пансексуализме, брошенный в свое время Фрейду и психоанализу. Но еще более слепыми, чем те, кто с ним выступил, предстанут, возможно, те, кто отмахнулся от него, усмотрев в нем не более чем испуганный всплеск былой стыдливости. Ведь первых лишь застал врасплох процесс, начавшийся давным-давно и незаметно обступивший их со всех сторон: они полностью приписали злому гению Фрейда то, что зрело задолго до него, и неверно датировали утверждение в нашем обществе всеобъемлющего диспозитива сексуальности. Вторые же упустили суть происходящего: они решили, будто Фрейд, совершив внезапный переворот, наконец отдал полу должное, то, что за ним долго оспаривали; они не понимали, что добрый гений Фрейда послал его в одну из важнейших точек, намеченных в процессе, шедшем с XVIII века, стратегиями знания и власти, и что Фрейд с блистательным мастерством, достойным величайших духовных вождей и наставников классической эпохи, подхватил давнее веление познавать пол и переводить его в дискурс. Часто вспоминают бесчисленные приемы, какими былое христианство внушало-де нам презрение к телу. Но только задумаемся о том, сколькими хитростями нас на протяжении столетий приучали любить пол, заражали жаждой его познать, уверяли в ценности всего, что о нем говорится, побуждали всеми силами его выслеживать, связывали долгом выведать его истину и обременяли виновностью в его длительной недооценке. Именно этим хитростям сегодня стоит удивиться – ведь однажды, когда экономика тел и удовольствий будет совсем другой, уже, быть может, не получится понять, каким образом уловки сексуальности и власти, что служит опорой ее диспозитиву, сумели подчинить нас суровой монархии пола настолько, что мы сочли себя обязанными без конца выпытывать его секрет и вырывать правдивые признания у тени.
Диспозитиву сексуальности не откажешь в иронии: он вселяет в нас веру, что на кону в нем – наше «освобождение».
Отметим лишь несколько источников на русском языке:
См., в хронологическом порядке курсов:
См.:
План продолжения цикла был помещен на спинке обложки первого издания «Воли к знанию». Вот заглавия планировавшихся томов: 2) «Плоть и тело»; 3) «Крестовый поход детей»; 4) «Женщина, мать и истеричка»; 5) «Извращенцы»; 6) «Население и расы».
О понятии диспозитива см., прежде всего:
Наст. изд. С. 133.
См., прежде всего:
С работой над «Волей к знанию» совпал поворот в стиле Фуко, о котором его собеседники в том же последнем интервью «Возвращение морали» говорят так: «Читателей ваших последних книг поражает чистый, четкий и гладкий стиль, весьма отличный от того, к которому мы привыкли» (
Так, ссылаясь, в свою очередь, на Б. В. Дубина, характеризует значение слова «assujetissement» у Фуко А. Г. Погоняйло (см.:
Стивен Маркус (1928–2018) – американский историк литературы и писатель, автор нескольких книг о литературе, сексуальности и психоанализе. Его известная работа «Другие викторианцы» («Other Victorians», 1966) посвящена британским сексуальным субкультурам конца XIX века и в целом следует «репрессивной гипотезе», критике которой посвящены первые два раздела настоящей книги. Среди прочего Маркус подробно анализирует и вводит в научный оборот анонимные мемуары «Моя тайная жизнь» (около 1885), о которых ниже пишет М. Фуко (см. с. 30 наст. изд.). К заглавию книги Маркуса полемически отсылает название первого раздела «Воли к знанию» – «Nous autres, victoriens», в котором заключена тонкая игра слов: конструкция «nous autres…» означает по-французски «мы, такие-то…», то есть акцентированную идентификацию с той или иной группой, как в выражении «мы, французы…». Слово «другие», у Маркуса противопоставляющее друг другу «иносексуалов»-бунтарей и «истинных» викторианцев, у М. Фуко, наоборот, подчеркивает, что те и другие следовали одной логике, направляющей развитие западных обществ по сей день (см. с., 48–49 наст. изд.). –
Томмазо Тамбурини (1591–1675) – итальянский теолог-иезуит, автор труда «Метод срочной исповеди» («Methodus expeditæ confessionis», 1647). Томас Санчес (1560–1610) – испанский теолог-иезуит, писатель-моралист, автор трактата «О святом таинстве брака» («De sancto matrimonii sacramento», 1605).
Аналогичные правила перевода пола в дискурс устанавливало, пусть не столь открыто, и протестантское пастырство. Эта тема получит развитие во втором томе нашего исследования «Плоть и тело». [Речь идет о первоначальном плане «Истории сексуальности», который М. Фуко поместил на спинке обложки первого издания «Воли к знанию» (1976). Этот план и его последующее развитие кратко обозреваются в предисловии Фредерика Гро к посмертной публикации четвертого тома задуманного и не завершенного автором исследования:
Кондорсе, цит. по:
Речь идет о работах Фрейда: «Три очерка по теории сексуальности» (1905) и «Анализ фобии одного пятилетнего мальчика» (1909).
Организационный устав для лицеев (1809): «67. Всегда, как во время уроков, так и во время самостоятельных занятий, воспитатели должны наблюдать за учащимися, вышедшими в туалет, не позволяя им задерживаться и собираться вместе. 68. После вечерней молитвы учащиеся возвращаются в спальню и под присмотром воспитателей отправляются ко сну. 69. Прежде чем ложиться спать самим, воспитателям следует убедиться в том, что все учащиеся в своих кроватях. 70. Кровати должны быть отделены друг от друга перегородками высотой в два метра. Спальни должны освещаться всю ночь».
Иоганн Бернхард Базедов (1724–1790) – немецкий педагог-реформатор, один из создателей рациональной педагогики.
Христиан Готгильф Зальцман (1744–1811) – немецкий педагог. В 1784 году, следуя образцу «Филантропинума» (см. примеч. ниже), основал экспериментальную школу в Шнепфентале, работающую до сих пор.
«Филантропинум» – экспериментальная школа, основанная И. Б. Базедовым в Дессау с целью реформировать школьное обучение с учетом детской психологии. Работала с 1774 по 1793 год.
См.:
Эрнест-Шарль Лазег (1816–1883) – французский физиолог и психиатр.
Альфред Бине (Альфредо Бинетти; 1857–1911) – французский психолог и психиатр, автор множества работ, в том числе о гипнозе, «животном магнетизме», фетишизме, истерии, один из основоположников психометрии.
Рихард фон Крафт-Эбинг (1840–1902) – немецкий и австрийский психиатр, один из родоначальников сексологии.
Герман Оскар Роледер (1866–1934) – немецкий медик, автор книг по мастурбации, половому воспитанию и т. д.
Пьер Гарнье (1819–1901), Тезе Пуйе (1849–1923), Эдмон Ладусетт (конец XIX – начало XX века; не путать с романистом, его полным тезкой) – медики, более всего известные участием в кампании по борьбе с мастурбацией. Морис Роллина́ (1846–1903) – поэт, автор, в частности, сборников «Неврозы» (1883) и «Пропасть» (1886), изобилующих макабрическими и болезненно-эротическими мотивами.
Ср., например:
Искусство эротики
Наука сексуальности
Связь между ними присутствует уже в греческом праве, по крайней мере применительно к рабам. Право Римской империи расширило эту практику. К этим вопросам мы вернемся в книге «Власть истины». [Речь идет о первоначальном плане «Истории сексуальности» – см. о нем примеч. на с. 28. –
О Зальцмане и Крафт-Эбинге см. примеч., соответственно, на с. 35 и 48. Иоахим Фридрих Кампе (1746–1818) – немецкий педагог, писатель, некоторое время возглавлявший «Фидантропинум» (см. примеч. на с. 36); автор адаптаций классической литературы для детей. Генрих Каан (1816–1893) – медик, уроженец Польши (в то время части Российской империи), учившийся в Австрии и Италии, затем работавший в России и Австрии; автор труда «Psychopathia sexualis» (1844), по мнению М. Фуко, первой научной работы, специально посвященной сексуальности (см.:
Искусство из искусств
Курсив и прописные буквы призваны подчеркнуть здесь не прямое значение этих наименований научных дисциплин, а корни слов: в случае логики –
«Ахеронт я подвигну»
Г.-А. Бюргер. Прекрасная Зусхен [1778]. Цитируется Шопенгауэром:
Ален де Буленвилье (1658–1722) – французский историк и легист, критик монархии своего времени с позиций наследных прав дворянства.
См. выше, с. 43.
«Тартюф» Мольера и «Гувернер» Ленца, разделяемые веком с небольшим, отражают проникновение диспозитива сексуальности в диспозитив семьи через духовное руководство («Тартюф») и домашнее образование («Гувернер»).
Ж.-М. Шарко. Лекции по вторникам. 7 января 1888 года: «Чтобы должным образом лечить девушку-истеричку, ее не следует оставлять с отцом и матерью. Ее нужно поместить в клинику <..> Вы знаете, как долго хорошо воспитанные девушки плачут после расставания с матерями? <..> Вот вам средняя величина, если хотите: полчаса. Это не много». 21 февраля 1888 года: «В случае истерии у юношей нужно сразу разлучать их с матерями. Пока матери рядом с ними, ничего сделать не получится. <..> Иногда отец так же невыносим, как мать; тогда лучше удалить обоих».
В работе 1914 года «История психоаналитического движения» Фрейд приводит такое воспоминание: «Спустя несколько лет я был приглашен на званый вечер, на котором Шарко в присутствии уважаемых ученых, в том числе Бруарделя, рассказывал, по-видимому, об одном очень любопытном случае из своей практики. <..> Шарко неожиданно выпалил: „Mais dans des cas pareils с'est toujours la chose génitale, toujours… toujours… toujours“ [„Но в подобных случаях дело всегда в генитальных вещах… всегда… всегда“
Поздний капитализм
Альфонсо де Лигуори, св. (1696–1787) – итальянский католический епископ, теолог, автор множества трудов, посвященных, в частности, морали верующих и практике исповеди. Труды Лигуори – один из главных примеров, которыми М. Фуко иллюстрирует переосмысление проблемы плоти в рамках «нового пастырства» и его роль в эволюции субъекта модерна (см. о нем:
Жан Жерсон (1363–1429) – католический теолог, автор множества трудов, в последние годы удалившийся из мира и занимавшийся воспитанием маленьких детей в целестинском монастыре. Анонимный сборник «Онания, или Презренный грех самоизвержения, а также все его ужасные последствия для обоих полов, рассмотренные и дополненные духовными и физическими советами для тех, кто уже покалечил себя этими отвратительными действиями» («Onania, or the Heinous Sin of Self-Pollution, and All Its Frightful Consequences, in Both Sexes, Considered, With Spiritual and Physical Advice for Those Who Have Already Injur'd Themselves by This Abominable Practice») вышел в свет в Лондоне в первой четверти XVIII века и имел большой успех. Его авторство приписывалось среди прочих некоему Бальтазару Беккерсу (в курсе лекций «Ненормальные» М. Фуко упоминает его как Беккера; не путать с голландским протестантским проповедником Балтазаром Беккером [1634–1698], известным работами, направленными против колдовства и ведьм). См.:
Ср.:
Отцовская власть
Ibid. P. 452: «Подобно тому как составное тело может обладать качествами, не находимыми ни в одном из простых тел, из смеси которых оно образовано, моральное тело тоже может в силу самого объединения лиц, его составляющих, обладать некоторыми правами, коими не облечено формально ни одно частное лицо и кои вершить надлежит лишь вождям».
Мориц Саксонский (1696–1750) – полководец, маршал Франции, автор посмертно изданных записок «Мои мечтания», принесших ему славу теоретика военного искусства; Жак-Антуан-Ипполит, граф де Гибер (1743–1790) – французский генерал и военный теоретик; Жозеф-Мишель-Антуан Серван (1737–1807) – французский юрист, криминалист, автор множества сочинений по вопросам юриспруденции и педагогики.
Франсуа Кенэ (1694–1774) – выдающийся французский экономист, основатель школы физиократов; Жан-Батист Моо (1745–1794) – французский ученый, один из зачинателей демографии; Иоганн Петер Зюсмильх (1707–1767) – немецкий ученый, занимавшийся среди прочего демографией и статистикой. О проблеме населения см. подробнее:
«Общество идеологов» – группа французских мыслителей, основанная в 1795 году Антуаном Дестютом де Траси (1754–1836) с целью развития созданной им новой науки – «идеологии», объединявшей логику, изучение идей, знаков и т. д. Об «идеологах» М. Фуко подробно пишет в «Словах и вещах», а также позднее, в связи с формированием дисциплинарных практик, в книге «Надзирать и наказывать» (М.: Ад Маргинем Пресс, 2025. С. 56, 112–113) и в курсе «Безопасность, территория, население» (Указ. соч. С. 111)
Прерванное сношение
Из эссе «О романе „Любовник леди Чаттерлей“» (1929). Выше М. Фуко цитирует роман Д. Г. Лоуренса «Пернатый змей» (1926).