Алекс Смолев переезжает из Санкт-Петербурга на греческий остров Наксос. Загадочные убийства постояльцев виллы и жителей острова заставляют Смолева принять активное участие в расследовании преступлений. Ему помогают его друзья, работники виллы, инспектор уголовной полиции острова и даже Бюро Интерпола в Греции. Очередное преступление ставит полицию в тупик… В сборник вошли повесть «Со смертью наперегонки» и роман «Забытый демон».
1.0 — создание
Пусть чередуются весь век счастливый рок и рок несчастный: в неутомимости всечасной себя находит человек!
В порт Хоры Наксоса — столицы крупнейшего острова Кикладского архипелага, рассекая гладь бухты мощным корпусом, вспенивая прозрачную воду и осторожно замедляя ход, входил большой паром, раскрашенный в привычные для Греции цвета: ярко-синий — по всему борту, от красной ватерлинии и до первой пассажирской палубы, затем белоснежный — до полосы иллюминаторов, очерченной тем же синим цветом, и выше уровня кают, включая все палубы и палубные надстройки, — вновь белый. На этом слепящем белом фоне верхней палубы неожиданно ярким солнечным пятном выделялась пятиметровая труба конической формы.
Выкрашенная в желтый цвет с огромными синими звездами с обеих сторон конуса, напоминавшего очертаниями тугой парус, наполненный ветром, труба гордо возвышалась над судном и была видна издалека. Казалось, что именно он, этот «парус», а вовсе не винт, оставлявший в воде белый вспененный след, и тянет вперед огромную махину парома.
Многие островитяне высыпали из кафе и таверн на берег поглазеть на происходящее: в главный порт Наксоса медленно, но уверенно входил красавец корабль, гордый представитель компании «Blue Star Ferries»[1], большой и надежный трудяга, много лет перевозящий из афинского порта Пирей на острова не только пассажиров, но и транспорт на своей нижней грузовой палубе.
На молу и на пристани было заметно людское оживление.
Ближе к причалу дружно потянулись встречающие — представители небольших вилл. Держа в руках таблички с названиями своих гостиниц и апартаментов, они готовились встретить дорогих гостей: все-таки кризис еще никто не отменил, и каждый гость по-прежнему — и в буквальном, и в переносном смысле слова — оставался на вес золота.
В задачу встречающих входит помочь туристам добраться до места отдыха: поднести багаж и показать дорогу, если вилла была в шаговой доступности, или подвезти на машине, оставленной с предусмотрительно включенным на полную мощность кондиционером на тенистой стоянке в ста метрах от причала. Туристы, в свою очередь, высоко ценят такое проявление островного гостеприимства, тем более, что часто услуга уже включена в стоимость проживания, и доплачивать дополнительно за нее не нужно.
Вместе с паромами на остров приходит поток туристов, а значит — и оживление в торговле, и надежда на заработок, а с ним — и на достойное завершение сезона: осень уже стояла на пороге, шли последние дни сентября. Очень скоро, не пройдет и недели, в октябре температура понизится до двадцати трех градусов по Цельсию, сравнявшись с температурой воды, и на острове начнется бархатный сезон. Есть, конечно, ценители и на него, особенно с далекого севера, но Наксос никогда не был меккой для туристов, эта честь и привилегия всегда принадлежали соседнему Паросу. Приедут ли туристы? Вот вопрос! Кризис ведь сейчас не только в Греции…
Путь у парома «Blue Star» из Пирея на Наксос занял почти восемь часов, вдвое больше, чем потребовалось бы стремительным пассажирским катамаранам «Hellenic Seaways»[2], с огромной белой надписью «Vodafone» на ярко-красном борту, но у пассажиров парома вряд ли было время сильно заскучать: на комфортабельном корабле они с удовольствием проводили время и в салонах отдыха, и в каютах, и в кафе на палубе, расслабленно глазея по сторонам, наслаждаясь морскими видами, свежим воздухом, солнцем, прохладительными напитками из корабельного бара и предвкушая свой отдых на одном из прекраснейших греческих островов.
Привычная для экипажа судна процедура разгрузки не продлилась и полчаса.
Люди потоком дружно покидали паром, катя за собой свои разноцветные сумки и чемоданы, несколько растерянно крутя головами по сторонам в поисках встречающих и щурясь от яркого островного солнца после мягкого полумрака пассажирского салона.
Машины, прибывшие на остров с материка, помедлив, осторожно выезжали из недр корабля на асфальт пристани по специальному грузовому трапу, отливавшему на солнце блестящим металлом, словно по подъемному мосту, перекинутому на мощных цепях через крепостной ров у ворот старинного французского замка.
Это сравнение невольно пришло в голову женщине лет тридцати, с копной ярко-рыжих волос, в элегантном белоснежном костюме, стоявшей у причала с табличкой «Villa Afrodita» и внимательно наблюдавшей за происходящей разгрузкой «Голубой Звезды».
Первые пассажиры, преимущественно мужского пола, сошедшие с парома, проходя мимо нее, сбивались с шага и окидывали ее с головы до ног удивленно-восхищенными взглядами.
Водитель одного из выехавших с парома автомобилей — по всему, грек с материка — даже присвистнул от восторга и просигналил, но, не встретив ответной реакции, разочарованно зацокал языком, покачал головой и дал по газам.
Женщина не повела бровью.
Управляющая виллой «Афродита» Софья Аристарховна Ковалевская, для друзей — Рыжая Соня, давно привыкла, что на нее обращают внимание. Высокая, спортивного вида, привлекательной наружности — в ее тридцать три ей упорно давали на пять лет меньше. Ее можно было бы даже назвать красивой, если бы не широкие скифские скулы и слегка раскосые рысьи глаза, не излишняя мускулистость обнаженных рук — результат интенсивных ежедневных занятий японскими боевыми искусствами с раннего детства — и по-мужски жесткие и уверенные движения.
Впрочем, у всех свои эталоны красоты, а то, что Рыжая — как коротко называл ее хозяин виллы «Афродита», друг и партнер по Кендо Алекс Смолев — была эффектна и часто, не желая того, привлекала мужское внимание, было бесспорно. Впрочем, чрезмерно буйных и не к месту настойчивых она умела привести в чувство очень быстро. На острове это стало известно довольно скоро, всего каких-то два-три мелких инцидента, — и девушку оставили в покое.
Тем более что ее сердце уже было занято. Занято с того самого момента, когда она, приехав из Санкт-Петербурга по приглашению владельца, впервые поднялась по ступенькам виллы «Афродита» на верхнюю террасу, а из дверей кухни вышел познакомиться с новой управляющей повар Петрос — высокий, широкоплечий грек с теплыми, карими, по-детски добрыми глазами и немного застенчивой улыбкой, — вышел и застыл, вытирая крепкие руки полотенцем, не в силах сказать ни слова и растерявшись, как мальчишка…
Петроса Папаскириса на острове знали очень хорошо. Он был известен не только как потрясающе талантливый повар, — его фаршированные кальмары на гриле давно стали легендой, — но и как человек очень крепкий физически.
Никто бы не захотел разгневать повара, играючи в одиночку справлявшегося с огромными котлами и вертелами, на которых порой — особенно в пасхальную неделю — жарилось одновременно по несколько барашков.
Разъяренный повар-грек недюжинной силы с острым вертелом в руках — только сумасшедший решил бы испытать свою судьбу хоть словом, хоть полунамеком обидев иностранку из далекой северной страны. Петросу стоило лишь поднять бровь, услышав в таверне имя своей невесты в разговорах, — и собеседники быстро переходили на другую тему. Они с Соней нашли друг друга, и теперь весь остров ждал одного: свадьбы!
Но поздняя осень — традиционное время свадеб на острове — еще не наступила, и надо было думать о выполнении обязанностей управляющей.
Софья оглянулась: Костас, жених Катерины, старшего администратора виллы «Афродита», вызвавшийся к ней в добровольные помощники — гостей проводить, помочь с багажом, договориться с таксистами, если потребуется, — тотчас вскочил с нагретого камня, где сидел с мечтательным видом, и подошел к ней.
— Идут, — по-английски проговорила молодая женщина, кивая на приближающийся основной поток прибывших с парома людей. — Возьми табличку, а я пока сверюсь со списком. Насколько я помню, у нас должно быть двенадцать человек!
— Ого! — воскликнул Костас, весело приплясывая на месте от нетерпения. — Так много с одного парома? Повезло! Откуда?
— В том то и дело: все — наши с Алексом соотечественники. Более того — земляки, из Санкт-Петербурга! — ответила Софья, листая свою записную книжку в черном кожаном переплете и говоря уже больше сама с собой, чем с молодым греком. — Да, двенадцать, точно. Катерина уже должна была подготовить номера. Три семейные пары, трое мужчин в общий номер, отдадим им десятый, раз они настаивали, что хотят остановиться вместе, и еще три отдельных номера по одному жильцу, двое мужчин и одна женщина. Что ж, группа большая, ты их видишь, Костас?
— Пока нет, — сказал грек, отрицательно помотав головой. — Может быть, они еще не вышли?
— Ты постой, — обратилась к нему Софья, — посмотри внимательно, я отойду в тень и напишу Алексу.
Она отошла в тень старого платана с развесистой кроной, здесь экран ее смартфона не бликовал на ярком солнце.
От быстро редеющей толпы прибывших отделилась небольшая группа в пять человек и медленно приблизилась к встречающим, ориентируясь по табличке, на которой ярко-красным цветом отливало название виллы: «Afrodita».
Группа состояла из четырех женщин разных возрастов в ярких нарядах и модных широкополых шляпах, их сопровождал мужчина невысокого роста, с несколько желчным и усталым выражением худого лица.
— Мы, «Афродита» — это мы! — несколько запыхавшись, сказала одна из подошедших женщин по-русски, первой приблизившись к Костасу и сердечно ему улыбаясь. — Здрасьте! Какой хорошенький! А за-а-горе-елый какой! Как тебя зовут, красавчик?
Молодой грек, не понимая ни слова, сверкнул в ответ блондинке белозубой улыбкой.
— Господи, Ирка, уймись! — буркнула, подойдя ближе, одна из ее подруг.
Это была брюнетка того самого неопределенного возраста, где-то между тридцатью тремя и тридцатью пятью, в котором особо одаренные женщины умудряются прожить не менее пятнадцати чудесных лет. Лицо ее было наполовину скрыто огромными темными очками в черепаховой оправе.
— Мальчик ведь еще совсем… Петька тебя не видит, снова ведь схлопочешь! Мало в Афинах он тебе мозг проедал из-за того бармена? Добро еще, было бы там хоть что-то путное… И не понимает этот мальчик по-русски ни бельмеса, так что зря стараешься.
— И ты опять все напутала: «Афродита» — это они, а не мы, — рассудительно добавила третья женщина, стройная шатенка в широкополой шляпе, но без очков, с цепким внимательным взглядом темно-серых глаз. — И еще говорили, что нас будет встречать управляющий виллой, где же он? Мальчик на большого босса явно не тянет. Где же управляющий?
— Управляющая, — поправила шатенку на чистейшем русском языке Софья, оперативно приблизившись к ним. — Это я, добрый день! Меня зовут Софья, я из Санкт-Петербурга, но вот уже скоро год как управляю виллой «Афродита» здесь, на Наксосе! С приездом вас, добро пожаловать! А с самым большим боссом вы еще сегодня встретитесь обязательно на торжественном ужине в вашу честь!
— Очень, очень приятно! — громко и сердечно произнесла самая старшая из прибывших дам.
Последней можно было смело дать около шестидесяти лет. При этом она была чрезвычайно энергична, на ее щеках играл натуральный румянец, глаза сверкали, улыбка не покидала ее живого лица.
Правда, внимательный наблюдатель отметил бы, что ее одежда была, пожалуй, излишне пестра, маленькая шляпка нелепа, а помада слишком ярка для ее возраста.
Старшая дама бодро катила за собой большой чемодан и, казалось, совершенно не страдала от жары. Энергично махать Костасу, стоявшему с высоко поднятой табличкой, она начала, не доходя еще добрых пятнадцати метров до молодого грека.
— Меня зовут Аделаида Пална, можно просто Ада! А это мой муж — Анатолий Петрович, прошу любить и жаловать! Отличный стоматолог, могу сказать! У вас не болят зубки, девочка? Если заболят — скажите сразу мне! Он все вылечит, он лечит их просто на лету! Толечка, поздоровайся!
Заметно уставший, в отличие от своей бодрой супруги, Анатолий Петрович кисло улыбнулся Софье, неловко кивнул в знак приветствия и развел руками, словно признавая: что уж тут поделаешь, на лету — так на лету. Если надо, мол, — вылечим!
— Так, девоньки, подруги дорогие, — не терпящим возражений тоном скомандовала «Аделаида Пална», оглядев женское трио: блондинку, брюнетку и шатенку. — И что это мы встали? Чего стоим, кого ждем? Быстренько, быстренько! Подхватились — и в отель! Еще номера надо занять!
— Ада, ради всего святого! — простонал Анатолий Петрович, обливаясь потом. — Ну когда ты перестанешь нас всех подгонять? Это же просто невыносимо, в конце концов! Перед людьми неудобно!
— Адочка, — сквозь зубы брезгливо процедила брюнетка, — это не сортир на вещевом рынке в Южном Бутово, здесь «занимать» ничего не надо, у нас все забронировано! Андрей лично беседовал с владельцем, и насколько мне известно, у нас уже и так все номера определены. И никого к нам не подселят, не переживай. Не так ли, э-э… Как вас?..
— Софья, — невозмутимо повторила управляющая и снова широко улыбнулась. — Разумеется, особенно спешить незачем. Номера уже готовы к вашему приезду. Мы понимаем, что вы устали, оставьте ваш багаж. Костас, мой помощник, отнесет его на автостоянку и проследит, чтобы наш водитель немедленно доставил его на виллу. До виллы пешком идти около пятнадцати минут. Но мы предлагаем вам такси, две машины уже ждут нас на парковке. Если вы не против, я провожу вас. Единственный вопрос: по «брони» мы ожидали двенадцать человек. Где же ваши спутники? Еще на пароме?
— Мужья ушли в таверну на берегу, «У Ирини и Георгиоса», кажется, — проговорила шатенка. — Им еще на пароме посоветовали ее как лучшую. Все четверо: мой Руслан и Андрей с Петром, с ними и наш юрист Александр. Предупредили, что могут задержаться: им нужно обсудить что-то важное. Кстати, меня Светлана зовут. Можно Света. Как удобнее. Мужья придут прямо в отель, сказали, чтобы мы располагались и устраивались. И еще с нами три человека — механики, из питерского мотоклуба. Они пока машины выгонят, пока разгрузят, что-то там проверять будут… У них дел по горло. Я краем уха слышала, что Андрей здесь арендовал на причале целый бокс под гараж. А вот что и зачем, если честно, — я не в курсе. Я думаю, что они как раз сейчас это и обсуждают.
— Ой, секреты, секреты, — промурлыкала блондинка, игриво наматывая на палец осветленную прядь и без стеснения в упор разглядывая Костаса. — Наверняка, будут говорить «о делах»! — она вздохнула. — Как же все это скучно! Вы себе и представить не можете, София! Так как, вы сказали, зовут этого молодого греческого бога? Костас? Очень, очень ему идет! Можно, я с ним до отеля пешочком пройдусь?
— Ирка! — устало произнесла брюнетка. — Уймешься, — нет?! Точно Петьке сдам! Сдам, как стеклотару! Допрыгаешься! Выгонит снова — ко мне на дачу больше не просись, не пущу! Мне прошлого раза хватило! Так, где такси? Пойдем! Ведите нас, э-э…
— Софья, — подсказала ей шатенка Светлана, укоризненно покачав головой.
Аделаида отвернулась, чтобы скрыть злорадную улыбку. Ее муж неловко закашлялся.
— Ну что, что? Да! У меня отвратительная память на имена! Пошли уже, в самом деле, чего встали? Ада, ты, кажется, куда-то спешила? — раздраженно пробормотала брюнетка и, гордо закинув голову, как по подиуму, «от бедра», уверенно пошла к автостоянке, катя за собой ярко-розовый чемодан под цвет ее туфель на высоких каблуках.
За ней энергично последовала немного присмиревшая Аделаида Павловна, за неимением чемодана теперь тащившая за собой своего уставшего супруга. Чемоданы ее и блондинки, несмотря на их увесистость, легко подхватил и понес улыбающийся Костас. Блондинка Ирина, как зачарованная, последовала за мускулистым греком. Замыкали колонну Светлана и Софья.
— Вы на нее не обижайтесь, на Злату, — доверительным тоном проговорила управляющей шатенка. — Она добрая на самом деле. Просто она старше нас всех, кроме Аделаиды, разумеется. Я точно даже не знаю, сколько ей лет, она все время говорит разные даты. Детей нет, никого нет. Собака у нее была, золотистый ретривер, — умерла в прошлом месяце. Хотя некоторые говорят «издохла». А у меня язык не поворачивается такое сказать про живое существо. Эта Жужа была ей как родная. Отравилась чем-то, бедное животное… Правда, Андрей терпеть ее не мог, но как Злата горевала, вы не представляете! А еще у них с мужем в последнее время совсем не ладится. Даже про развод поговаривали. Вот она и переживает.
— Я никогда не обижаюсь на наших постояльцев, — сдержанно улыбнулась Софья. — Не имею права. Наша задача сделать так, чтобы вам у нас понравилось и вы захотели к нам приехать снова и снова! Вот увидите, у нас чудесная вилла, отличная кухня и замечательный персонал, а хозяин — просто прекрасный человек, я знаю его много лет, и таких как он — на свете единицы, поверьте! Догоняйте своих, я через минутку к вам присоединюсь на парковке!
Проследив взглядом за шатенкой, направившейся вслед за остальными, управляющая набрала телефонный номер и произнесла несколько фраз.
Пока она слушала, что ей говорят в ответ, на ее глазах из парома на набережную выехали три последних авто: большие черные фургоны «GMC Savana», каких на острове еще никогда никто не видел. Небольшой колонной фургоны с тонированными стеклами медленно прокатились по набережной, выехали на главную дорогу, ведущую в город, и вскоре скрылись от посторонних глаз за поворотом.
За многие-многие сотни лет на небольшой гористый остров, что лежит, омываемый морскими лазурными водами, в самом центре Кикладского архипелага, приезжали разные люди. Они различались цветом кожи, языками, традициями и привычками, характерами и интересами, но всех остров встречал одинаково радушно.
На вертелах в тавернах жарилась нежнейшая ягнятина и козлятина; на решетках гриля шипели и брызгали жиром, облачаясь в румяные корочки, кальмары, осьминоги и креветки; запекалась ароматная картофельная мусака с баклажанами и мясным фаршем, тушились в печах нежные долмадес в виноградных листьях; по большим глиняным кувшинам разливалось холодное домашнее вино из фамильных погребов.
Гостей встречали народными песнями и танцами, накрытыми столами с традиционными закусками. Остров умел быть щедрым и гостеприимным, отвечая приезжим взаимностью на искренний интерес, дружелюбие и желание познакомиться поближе.
Большая часть гостей, пробыв на Наксосе какое-то время, покидала его навсегда, возвращаясь в свои города и страны. Другие — и таких было немало — уезжали с затаенной надеждой обязательно вернуться снова. И лишь очень немногие принимали решение осесть здесь насовсем. Практически единицы.
Наксос, лежащий посреди Эгейского моря на древнем морском пути с Крита в Афины, недаром именно на нем сделал ту самую злосчастную остановку Тесей,[3] сегодня не избалован чрезмерным вниманием туристов, хотя множество отелей и вилл столицы готовы принять гостей каждый день. Сюда не так просто добраться, и в пакетных предложениях большинства туроператоров он попросту отсутствует. Хочешь — добирайся самостоятельно. И тот, кто знает, о чем речь, обязательно доберется.
Это не известный модный курорт, такой как Санторини,[4] и не международная здравница с термальными источниками как Лутраки.[5] Скорее, это большая греческая ферма, в садах и на полях которой растет все, что может расти под лучами южного солнца: самые разнообразные овощи, фрукты, ягоды и корнеплоды, которые потом в огромном количестве отправляются на материк. Наксос кормит своим картофелем половину Греции. Здесь живут простые труженики: крестьяне, виноделы, пчеловоды, сыроделы и фермеры.
Былая слава Наксоса — средневековой столицы Киклад — давно позади, и сегодня остров — это живописное тихое местечко, где каждый иностранец, выбравший его в качестве постоянного места жительства, на долгие месяцы у островитян становится темой для разговоров.
Таким иностранцем, решившим поселиться здесь навсегда, и стал несколько месяцев назад Александр Владимирович Смолев, русский, полных сорока пяти лет, из Санкт-Петербурга, офицер запаса. Эти сухие анкетные данные мало что говорят о человеке, который теплым майским утром сошел с афинского парома на набережную Хоры Наксоса с одним лишь небольшим саквояжем да деревянной тростью в руках.
Гость с далекого севера, находясь в поисках «тихой пристани» для отдыха, воспользовался рекомендацией друзей и поселился на вилле «Афродита», которую вскоре и приобрел к полному удовольствию как бывших владельцев, распознавших в нем человека достойного, так и других островитян, которые успели близко с ним познакомиться.
Вместе с виллой Смолев купил у тех же хозяев и старую таверну на берегу, которая за несколько месяцев превратилась в одну из лучших на острове. Пришлось потрудиться как следует, но результат того стоил!
Название из уважения к прежним хозяевам — греческой семье, чьи поколения столетиями жили на острове, — он выбрал по именам последних владельцев: «У Ирини и Георгиоса». Вышло это непреднамеренно или это был тонкий и далеко идущий расчет, но поступок нового владельца «Афродиты» местные оценили сразу.
За несколько месяцев на острове так много всего произошло, что ему впору было уже писать мемуары. И все эти события рассказали бы о приезжем гораздо больше, чем любая самая подробная анкета.
С некоторых пор владельца виллы «Афродита» хорошо узнали на Наксосе как человека щедрого, порядочного, честного и, — что немаловажно для греков при оценке мужчины, — храброго.
На небольшом клочке суши, омываемом морем со всех сторон, слухи разносятся быстро, попутно обрастая самыми удивительными подробностями, — разберись потом, что правда, а что вымысел, но одно все знали точно: к этому русскому приходит советоваться сам старший инспектор уголовной полиции Теодорос Антонидис. Несколько громких преступлений, произошедших за последний год в этих местах, они раскрыли вместе. Еще говорят, что именно храбрость и хладнокровие Смолева не раз спасали жизнь его товарищам.
Тот же старший инспектор, по слухам, и сам чуть ли не жизнью ему обязан. По крайней мере, такие намеки делали сержант Дусманис и его напарник в таверне, когда у них, слегка охмелевших, развязывались языки.
«Вы его еще плохо знаете, этого русского!» — говорил Дусманис, многозначительно потрясая пальцем, направленным в потолок. — «Это такой человек!..»
«Ну и что, что русский? И пусть, хорошо даже. Русские грекам плохого никогда не делали. А на Кикладах и подавно! Против турок вместе с нами воевали… По рождению — русский! Зато по характеру — чистый грек!» — говорили ему в ответ местные завсегдатаи, зашедшие посидеть в таверну и узнать последние островные новости под рюмочку ракомело.[6] — «Немного, правда, на лицо бледноват, но под нашим солнцем это поправимо. Женить только его надо! У нас все женятся. Вон ваш старший инспектор — а тоже ведь приезжий, с материка! — и тот какой замечательной женщине из долины предложение сделал, этой осенью свадьба!»
Правда, некоторые островитяне, вхожие на виллу «Афродита» по роду своих занятий, знали, что к хозяину виллы часто приезжает гостья из далекой Испании, молодая и красивая, и тогда их можно было увидеть прогуливающимися вдвоем по набережным и узким улочкам Хоры, сидящими за столиком в таверне и даже на борту восстановленной лодки старого Аманатидиса, что увозила Смолева и его гостью на морскую прогулку поздним вечером, на закате, чтобы вернуться порой под утро, когда первые рыбаки уже покидали стоянку в марине и уходили на промысел.
Кстати сказать, местные рыбаки — те и вовсе за русского готовы были стоять стеной. Они не забыли, как новый владелец «Афродиты» в первый же день своего вступления в права собственности на виллу помог старому Никосу: нанял внезапно оставшегося без работы рыбака-ветерана возить морепродукты на кухню своей гостиницы и в таверну. Спас, можно сказать, от нищеты на старости лет. Каждый день принимал у Никоса улов и, не торгуясь, платил вдвое против прежней цены. Все понимали, что Никос заслужил это: шестьдесят пять лет ходить в море — не шутка. До того все помогали старику как могли. Но есть и свои семьи, и их надо кормить. А рыбацкая фортуна не всегда благоволит: порой с пустыми сетями вернешься, и то хорошо, что вернулся — отпустило море…
Никос много лет был лучшим рыбаком острова, и гордость не позволяла ему принимать помощь от таких же, как и он. Если и брал что по крайней необходимости — исключительно в долг, четко оговаривал сроки и всегда возвращал. Но очень скоро дела его были бы совсем плохи, если бы не Смолев и его щедрое предложение. С того самого случая рыбаки прониклись глубоким уважением и симпатией к русскому. Он тоже всегда шел им навстречу, особенно, когда нужно было докупить морепродуктов для таверны. Почти каждый день «У Ирини и Георгиоса» теперь проводились праздники и вечеринки как для приезжих, так и для местных жителей.
Вот и сегодня, с самого раннего утра Алекс вместе с Петросом — поваром «Афродиты» — занимались делами таверны.
Начали с того, что еще на рассвете встретили на пирсе рыбаков, возвращавшихся на остров с уловом. Старому Никосу повезло: в сети помимо обычной кефали и каменных окуней попалось несколько крупных золотистых пагрусов, луцианов и два луфаря. Еще трое рыбаков предложили сверх обычного улова два десятка осьминогов и дюжину отличных омаров.
Петрос был очень доволен: долго рассматривал осьминогов с омарами и, покачивая головой, одобрительно цокал языком, пока Смолев рассчитывался с рыбаками.
Все свежие морепродукты должны были пойти сегодня же на стол в таверне: вечером ожидались гости — местное греческое семейство в полном составе праздновало день рождения бабушки. А это, с родственниками с островов и с материка, добрых пятьдесят человек гостей соберется. Юбилей — девяносто лет — круглая дата, как никак!
Когда пришел паром «Blue Star», Смолев уже закончил общаться с поваром, обговорив с ним все детали по работе кухни; сегодня она будет работать особенно напряженно: ведь праздник не только в таверне, на самой вилле тоже состоится праздничный ужин. Ожидается заезд новых гостей. Решив все организационные вопросы, он не спеша отправился в таверну «У Ирини и Георгиоса».
Радушно встреченный официантами таверны, которые души не чаяли в своем боссе, Алекс плотно и с аппетитом позавтракал сладкой рисовой кашей с миндальными орехами и местным творогом, политым золотистым медом. Свежая выпечка с абрикосовым джемом, большая кружка ароматного кофе с молоком и двумя кусочками сахара традиционно довершили дело. Это уже вошло в привычку. Смолев приобрел здесь, на острове, много новых привычек. И все они ему нравились.
Сидя за угловым хозяйским столиком с видом на море в ожидании своей управляющей, с которой он договорился встретиться в таверне, Алекс пододвинул к себе стопку воскресных национальных газет на греческом языке, прибывших накануне из Афин. Быстро просмотрев стопку, он выбрал несколько: «То Вима»[7], «Прото Тема»[8] и «Real News»[9]
Алекс продолжал интенсивно изучать греческий язык. И если за прошедшие с приезда на остров полгода он научился вполне сносно общаться с местными греками на бытовые темы, то более серьезные аспекты, изложенные на современном греческом языке, такие как политика и экономика, от него еще пока ускользали. Тем не менее, он нисколько не сомневался, что еще до конца первого сезона овладеет этим языком.
Как у любого полиглота, каким и был Смолев, читавший и свободно говоривший на английском, немецком, французском, итальянском, испанском, болгарском, немного на финском и шведском и еще чуть-чуть на японском, у Алекса за долгие годы выработалась своя метода изучения и запоминания.
В голове у него сложилась стройная система языка, где все было разложено в нужном порядке и необходимой последовательности: грамматические конструкции, модальные глаголы, артикли, фразеологические обороты, фонетика…
После третьего языка, которым он овладел, эта система сформировалась окончательно, прочно закрепилась и работала как часы. И дальше каждый новый язык давался ему все легче и легче. Он просто добавлял в нужный раздел своей системы конструктивные составные элементы нового языка.
Кстати, для Смолева как для человека, владевшего в совершенстве несколькими языками, никогда не было необходимости четко делить свои знания на разные языки. Так ему было проще переключаться с одного на другой. Он уже давно понял, что на самом деле учит один язык, — язык людей, который помогает ему понимать их как можно лучше.
Алекс раскрыл толстый потрепанный блокнот, достал из кармана ручку и начал чтение с воскресной «Первой Темы», уже привычно подчеркивая незнакомые слова и фразеологические обороты, чтобы потом записать их и выучить. Постепенно он углубился в чтение, забыв о недопитом кофе. Даже не понимая в деталях всего текста, Алекс догадался, что экономическая ситуация в Греции по-прежнему оставляет желать лучшего, и новые поспешные перестановки в экономическом блоке правительства вряд ли ее исправят. Он закончил с первой статьей и быстро выписал в блокнот незнакомые слова. Только Смолев развернул газету в поисках статьи позанимательней, как в таверну с пляжа вошли четверо незнакомых мужчин.
— Вроде эта, судя по вывеске, — вполголоса по-русски произнес один из них, крепкого телосложения загорелый брюнет с карими, почти черными глазами, бросив кожаную барсетку на ближайший к выходу столик. Его смуглое лицо с классическим греческим профилем немного портили кривящиеся от раздражения тонкие губы. — Про нее нам официантка на пароме все уши прожужжала. Хотя, черт их тут разберет, тут таверна на таверне. Что они пишут на своих вывесках, — пойди разберись! Мы по-гречески ни бельмеса, они по-русски…
— Эта, эта, — кивнул второй, будучи полной противоположностью первому: худой, светловолосый, кудрявый, со светлыми бровями и, словно выгоревшими на солнце ресницами голубых глаз — настоящий типаж есенинского «рязанского парня». Смолев про себя невольно окрестил его «Иванушкой». — В любом случае дальше не пойдем. Посетителей еще нет, это хорошо! Сядем здесь, в тенечке, с видом на море. Есть хочу, пить хочу, все хочу!
— Что-то я никого не вижу, — сипло пробурчал, усаживаясь, третий, самый грузный из них и, очевидно, самый старший. — Ни официанта, ни бармена. Вон сидит один какой-то перец, местные газеты читает… А насчет выпить — мысль свежая, подкупает своей новизной… Я бы сейчас смочил глотку. Трубы горят…
В этот момент у Смолева зазвонил мобильный телефон. Прибывшие не обратили на мужчину — грека, судя по стопке греческих газет перед ним, — никакого внимания. Тем более что наконец-то к ним подскочил официант, немного говоривший по-русски, и помог определиться с выбором блюд. Так же стремительно он убежал на кухню, пообещав им прислать бармена.
— Да, я понял, Рыжая, все ясно. Они здесь, — негромко произнес Смолев, прикрывая трубку ладонью. — Спасибо, что предупредила. Занимайтесь делами на вилле. Скоро буду.
Гости не слышали ни слова из его разговора, поскольку вели оживленный диалог с барменом.
— Ну что, вискарика? Или по коньячку? — все громче вопрошал старший, пока его друзья медлили с выбором. — Давайте уже определяться! Руслан, Андрюха, что молчите?
— Ты бы полегче, Петрович, — вяло протянул молчавший до того четвертый, совершенно лысый и бесформенный, весь какой-то растекшийся мужчина неопределенного возраста, которому можно было с одинаковой вероятностью дать и тридцать лет, и сорок пять. — На этом пароме тебя долго еще не забудут. Ты в курсе, что ты у них весь бар выгреб подчистую? То-то бармен почесал на берег впереди нас — наверняка затариваться в местном винно-водочном на те бабки, что ты там оставил. Я думаю, ты им план по коньяку с виски за полгода вперед сделал. И кто на такой жаре пьет крепкие напитки? Вот белого сухого — другое дело! Особенно, если оно из холодильника! Я, пожалуй, кувшинчик закажу…
Старший только рукой махнул, пропустив слова мимо ушей. Он хотел выпить. Предложение лысого оставило его равнодушным.
— Сашка дело говорит, — неприязненно покосившись на зеленоватого цвета опухшее лицо «Петровича», сказал первый. — Хватить бухать, Петро. Иначе все сорвется, а мы сюда приехали по серьезному вопросу. Или ты решил отколоться? Тормознись! Возьми себя в руки, слышишь? Здоровье побереги, тебе оно скоро понадобится!
— С этой лярвой, веришь, никакого здоровья… — хрипло и агрессивно начал было старший, а потом вдруг как-то сник и махнул рукой. — А и хрен с ней. Приедем домой, буду думать, как дальше жить. Может, и правда выгнать к чертям собачьим… Пацаны, мне немного, стаканчик, — и я снова в деле. Вы же меня знаете!
— Ладно, разберемся, — процедил сквозь зубы брюнет, отводя взгляд. — Семейные дела пока все в сторону. Не у тебя одного проблемы… Будем их решать, когда домой вернемся. Но имей в виду, на байк не сядешь, пока Айболит не даст отмашку, что ты трезвый. Лысый, где ты ходишь? Что, техника уже на берегу?
— Да здесь я, здесь, куда я от вас денусь, Андрюша! — кивнул головой тот, обмахиваясь меню, как веером. На три минуты он отлучился в уборную, а когда вернулся, утирая пот и тяжело переступая, снова упал обессиленно за стол, где расположилась остальная троица. — Механики доложились, все в порядке. Боже, как жарко! Сдохнуть можно!
— Погоди, не спеши пока. Ты нам еще нужен. Дело сперва сделай, а потом — как хочешь! Документы готовы? — продолжал допрашивать брюнет надувшегося юриста, не оценившего черный юмор. — Что с местными? Нам были обещаны проводники, надо маршруты утверждать. Старт через три дня!
— Андрюха, постой! Погоди, ты куда так гонишь? — даже выпустил из рук свое меню белобрысый «Иванушка» и растерянно оглядел собравшихся. — Что за спешка? Во-первых, за маршруты отвечаю я. Ребята знакомые, что тут уже третий год живут по месяцу, мне выдали карты. Хороший вариант для эндуро,[10] ты был прав. Но так не делается! Во-вторых, надо сделать пробный выезд, все самим на месте осмотреть. Еще неизвестно, как себя техника в местных горах поведет! Надо дождаться результатов выезда, послушать, что механики скажут, выбрать покрышки, все снаряжение перетрясти, ввести контрольные точки маршрутов в навигаторы, организовать промежуточные пит-стопы… Как мы это все сделаем за три дня? Это физически невозможно. Да и устали все, пару деньков можно и поваляться. Потом прокатимся спокойно, все на месте поймем, спокойно все организуем. А через неделю и старт. А, Петро? Ты-то чего молчишь?
Тот, погруженный в какие-то свои невеселые мысли, лишь безразлично махнул рукой. Оживился он только после того, как официант поставил перед ним граненый стакан виски со льдом.
— Мне все едино. Хоть через три дня, — мрачно ответил Петр, то и дело поглядывая в сторону барной стойки. — Откатаем, а потом отдохнем. Раз вам не терпится. Первый раз, что ли? И где официанта с моим лимоном черти носят? Я не могу пить без закуски третий день подряд…
Брюнет, которого все называли Андреем, покачал головой, взял со стола бутылку с минеральной водой, быстро открутил пластиковую крышку и разлил воду по стаканам. Опрокинул свой стакан в рот, вытер тонкие губы тыльной стороной ладони, поставил стакан на стол с громким стуком и произнес:
— Времени нет! Вы забыли, что на носу три тендера? Нужно заканчивать здесь и возвращаться. Тот, кто выиграет спор, получит полномочия и поедет в Москву все это разруливать. В министерстве ждать не будут. Вы что, дети малые? Не знаете, какой кровью это все в Москве дается?
— Спор, спор, — пробурчал Петр, с презрением разглядывая чистую воду в стакане. Он сделал глоток и поморщился. Отодвинул стакан с водой и взялся за стакан с виски. — Спор спором, а бизнес бизнесом. Я лично тебе доверяю, поезжай! И без всяких споров. Ты генеральный — тебе и карты в руки! Руслан тоже не будет возражать. У нас и так в Питере есть чем заняться. Да и что изменится-то после заезда? Понятно, что шансов у тебя больше, чем у нас. Я на байке в прошлом году сидел. У себя в гараже. Посидел, пива попил и слез… Так, за компанию с вами еду. Руслан, небось, тоже… Олимпийский принцип: главное не победа, а участие!
— На трассе всякое бывает, — непонятно проговорил брюнет, еще сильнее скривил губы и плеснул воды в свой стакан.
В это время два официанта принесли полные подносы с кухни и быстро расставляли тарелки с дымящейся едой на столе перед посетителями. В разговоре возникла небольшая пауза.
Накрыв стол, официанты ушли на кухню. Проходя мимо столика, за которым сидел Смолев, они ему улыбнулись, тот кивнул, продолжая прислушиваться к возобновившемуся разговору.
— Слушайте, мы давно собирались это сделать: проехать на мотоциклах через остров по горам на спор. Мы же с вами лет десять об этом мечтали! — сказал белобрысый, которого старший назвал Русланом. — Ребята, это такая романтика! Вы смотрите, какая тут красота! Море, солнце! Про местный горный хребет я все выяснил, трасса сложная лишь местами. Я сделал три варианта маршрутов, они совершенно равнозначны. И не прибедняйся, Петро, я прекрасно помню, что ты за последние пять лет трижды принимал участие в эндуро! И трассы были куда серьезнее! Только давайте сделаем все правильно. В конце концов, я отвечаю в этом проекте за безопасность на маршруте!
— Вспомнил! Когда это было… Впрочем, ты прав: опыт не пропьешь! Безопасность, безопасность, да ни черта с нами не случится, — хмыкнул Петр и равнодушно поинтересовался: — Как маршруты делить будем? Спички тянуть? Или монетки подбрасывать? Давайте уже закончим с этим и поедим — у меня от всех этих запахов желудок свело!
— Да хоть бы и спички! — возбужденно воскликнул белобрысый «Иванушка», хлопая себя по карманам.
— Спичек я не вижу на столе, — помотал головой брюнет. — Возьмем зубочистки. Так, Лысый, ты юрист, лицо незаинтересованное. Давай, Саня, бери три зубочистки, сделай короткую, среднюю и длинную. А мы тянуть будем.
— Вы погодите, — вдруг ожил юрист. — А с документами сперва никто не хочет ознакомиться? Я их неделю «рожал»! Вы же задачи ставите — все мозги можно заплести, пока додумаешься. Вы хоть прочтите, под чем подписываться собрались! Речь идет о контрольном пакете компании!
— Документы ты нам потом зачтешь. А лучше выдашь каждому его экземпляр, чтобы после обеда спокойно в гостинице почитать, — отрицательно мотнул головой Андрей. — Давай уже, делай, что говорят: ломай зубочистки. Тянуть будем. А то и правда — есть охота, слюни текут. Ну, что ты сонный, как тюлень? Давай! Еда стынет!
— Ничего с ней не случится. Вкуснее будет на такой жаре, — недовольно пробурчал юрист, нехотя сломав одну зубочистку и перевернув целыми концами половинки кверху, добавил еще одну, целую. — Тяните, черт с вами!
Еще через полчаса, когда гости ушли из таверны, рассчитавшись за обед и оставив щедрые чаевые официантам, Смолев, потирая старый шрам на виске, неожиданно занывший, как всегда бывало, когда Алекса охватывало плохое предчувствие, набрал на айфоне телефонный номер местного полицейского участка и, дождавшись ответа, произнес в трубку по-английски:
— Старший инспектор? Добрый день. Вы знаете, что такое эндуро? Кажется, где-то слышали? Вот и я… Кажется, где-то слышал. Почему я спрашиваю? Не знаю пока. Сам пока не знаю… Так, плохое предчувствие. Нет, ничего еще не случилось. Надеюсь, что и не случится, может быть, показалось… Да, я звоню пригласить вас сегодня на ужин в «Афродиту» к восьми часам. Будут фаршированные кальмары, креветки на гриле и барашек. Леонидас с Димитросом привезут вино из долины. Приходите! Там и поговорим. Отлично, жду!
Смолев уже закончил разговор и положил айфон на клетчатую бело-голубую скатерть, покрывавшую стол. Какое-то время он сидел, задумчиво глядя перед собой.
— Какого черта, — сказал он вполголоса, придя, наконец, в себя. — Каждый борется со скукой по-своему. Взрослые люди, пусть делают, что хотят. Мало ли что мне не нравится…
Он встал и, махнув на прощание рукой немедленно заулыбавшемуся бармену, вышел из таверны.
У двадцатилетней Катерины — старшей горничной виллы «Афродита» и, по совместительству, консьержа, сегодняшний день задался с самого утра.
Будучи от природы девушкой жизнерадостной, бойкой и трудолюбивой, она искренне недоумевала и совершенно не могла понять тех людей, которые находят для себя в этой жизни причины для уныния или затяжной хандры. Речь, само собой, не идет о настоящем горе, когда теряешь близкого человека. Уж Катерина-то прекрасно это знает: как она переживала, когда во время свадьбы Димитроса и Марии ее жениха Костаса ранили в грудь из пистолета, — это совсем другое! Слава богу, он скоро выздоровел, и горе быстро покинуло ее молодое сердце. Но, когда горя нет, — отчего же не радоваться жизни каждый день и каждый миг? Ведь она так прекрасна и удивительна!
Ну, может быть, где-то, в тех далеких от Греции краях, где всегда сыро, пасмурно, холодно и на улицу круглый год не высунешь носа, — там, конечно, грустновато! А еще, наверно, там ничего не растет, и еда вся из супермаркетов — как резиновая. Это фатальное невезение она еще могла понять и посочувствовать несчастным от всей души.
Но на острове, где почти круглый год все цветет и плодоносит, где прекрасные сады и виноградники, где в любой таверне, на любой кухне каждый день по несколько раз готовится пища настолько вкусная, что один ее дурманящий аромат сводит с ума, где море вокруг такое прозрачное и теплое, что ты готова плескаться в нем целыми днями, когда на улицу, где ты живешь, свежий ветер мельтеми с раннего утра приносит аромат магнолии из парка — этот запах она больше всего любит, такой сливочный, с оттенками ванили и лимона — как можно здесь печалиться и тосковать?
Каждое утро ты просыпаешься полной сил и в прекрасном настроении, — когда же здесь грустить? Как можно? Вокруг столько поводов для радости: живет она на прекрасном острове, который любит всей душой; ее жених Костас доучивается последний год на сельскохозяйственном факультете университета в Салониках и совсем скоро вернется на Наксос, чтобы уже больше никуда не уезжать без нее. Свадебное путешествие они запланировали в Тоскану, на родину Марии Аманатиди, вот будет замечательно!
Бывший молодой хозяин виллы «Афродита» Димитрос Аманатидис — не без подсказки со стороны его молодой жены, что поделать, мужчины порой такие недогадливые! — предложит Костасу после того, как они вернутся из Тосканы, работу на своей большой ферме в долине, зря что ли тот целых пять лет учился на сельскохозяйственном! Димитрос твердо пообещал, Катерина не сомневалась, что так и будет. И они с Костасом, наконец-то, смогут быть вместе и никогда-никогда не расставаться!
Катерина очень ждала этого момента и радовалась, что он ближе с каждым днем. Мария позвонила сегодня ранним утром и обрадовала подружку. День начался просто прекрасно! Катерина даже стала напевать веселую песенку, быстро кружась по дому и собираясь на дежурство. Она каждое утро просыпалась с улыбкой, потому что надо было спешить на работу. А свою работу на вилле «Афродита» она просто обожала!
Девушка жила на перекрестке двух небольших улочек, Аполлона и Диониса, в старой части столицы острова.
От ее дома до улочки Апиранто — что в переводе означало «цветочная» на древнем критском диалекте — где находилась вилла «Афродита», быстрым шагом было всего десять минут. Но Катерина частенько укладывалась и за семь.
Старый город Бурго, раскинувшийся амфитеатром на горном склоне, сбегающем к морю, напоминал муравейник из белоснежных домов, узеньких улочек, переходов, переулков и тупичков, где в любом из них можно было увидеть кадки с лимонными деревьями, горшки с цветами и пару столиков небольшого семейного кафе.
Стоит попасть в это кафе, чтобы тебя заметили — и все! О дальнейших планах на день до самого вечера можно уже не волноваться!
Ох уж это греческое островное гостеприимство!
Но Катерина, прекрасно ориентируясь в каменном древнем лабиринте, добегала до работы не останавливаясь на пути. Вот и сегодня, звонко цокая каблучками по каменным ступеням виллы, она со скоростью молодой серны взбежала по лестнице, ведущей от главной калитки до «мостика», как окрестил стойку ресепшн хозяин виллы Алекс Смолев.
Успела! На часах еще не было и семи часов утра. Рабочий день у руководителя службы расселения, старшей горничной и консьержа — все в одном лице, вилла-то небольшая: всего одиннадцать номеров, дом владельца виллы, флигель для персонала и домик садовника — начинался рано.
Да, номеров на вилле немного, но в последнее время от гостей отбою нет!
Все заполнено, даже дом владельца. Там он селит только самых близких своих друзей: семью Маннов и Стефанию Моро, испанку с французскими корнями. Кстати, что-то давно она не приезжала!
Сам владелец наверняка скоро появится, у него с недавних пор такая привычка: встать как можно раньше и сбегать на море окунуться. Регулярно на зарядку берет с собой деревянные мечи, как он называет, — боккены.
Смешное слово, вот Катерина и запомнила, кажется, японское. Частенько бегают вместе с управляющей — по часу машут деревянными мечами, мальчишки со всей Хоры сбегаются посмотреть. Потом наплаваются и — назад, на виллу.
На хозяина виллы Катерина буквально молилась, каждый раз, видя его, она расплывалась в сердечной улыбке. Какой все-таки замечательный человек купил «Афродиту», и как повезло персоналу с боссом! Ни одного человека не уволил, зарплату всем прибавил.
А тот злосчастный случай с Костасом? Когда они с Алексом нашли раненого, истекающего кровью юношу в тамбуре у восьмого номера, она думала, что сердце ее разорвется от горя. Она помнит, как у нее отказали ноги, и она упала рядом с женихом, едва сдерживаясь, чтобы не завыть от ужаса во весь голос.
Если бы не Алекс, Костас бы умер — так сказал ей тогда хирург в госпитале. Мол, русский спас твоего жениха, девочка. Все правильно сделал: и рану повязкой грамотно закрыл, чтобы воздух не попал, и лекарства нужные в аптечке нашел и ввел раненому.
Спас! Как ей после этого не боготворить хозяина виллы? А сколько за это время было еще историй, когда… Впрочем, не время сейчас пускаться в воспоминания!
Катерина привычно проверила свое рабочее место, которое покинула в первом часу ночи накануне, включила компьютер и просмотрела электронную почту, что пришла на адрес виллы: управляющая точно поинтересуется. Надо все отсортировать, а самое важное — распечатать.
Катерина решила сперва подготовить документы. Потом она успеет быстро позавтракать, — Петрос наверняка уже накрыл завтрак для персонала, вон как тянет свежей выпечкой с кухни!
После завтрака владелец может потребовать отчет о заселении у управляющей и планы на ближайшие две недели. Надо проверить бронирование и сделать справку по установленному образцу.
Девушка погрузилась в работу, ее тонкие изящные пальцы быстро запорхали над клавиатурой.
Катерина не ошиблась: она едва успела подготовить все необходимые распечатки и быстро позавтракать, а часовая стрелка настенных часов — переместиться вплотную к цифре восемь, как раздались быстрые шаги и по лестнице быстро взбежал Смолев, держа в правой руке гладко отполированный боккен из красного дуба.
— Катюша, доброе утро! — проговорил Алекс по-русски, немного разгоряченный пробежкой. — Как наши дела сегодня?
— Доброе утро, босс! — расцвела улыбкой девушка. Русский язык ей достался от мамы — сибирячки. Она говорила на нем почти правильно, лишь иногда путала ударения в некоторых словах, ставя их на греческий манер. — Все прекрасно, как всегда! Информацию по заселению я подготовила. А где Софья, она сегодня не выходила на зарядку?
— Они с Петросом с утра закупали продукты для таверны, — проговорил Смолев. — Катюша, я к себе, потом на завтрак. Манны уже, наверное, проснулись. Мы придем на нижнюю террасу, позвони, пожалуйста, Артеми, пусть накроет нам на пятерых. Петрос обещал близнецам вкусный десерт, они вчера в нетерпении извелись сами и извели родителей вопросами о том, что же это будет.
— Если Петрос обещал, — улыбнулась Катерина, — он сделает, вы же знаете!
— Разумеется, у меня нет никаких сомнений. Увидишь Рыжую, передай, что все разговоры о делах — после завтрака. Виктор с Терезой и детьми уйдут на пляж, тогда я готов с ней пообщаться. Договорились? Да, кстати, ты уже позавтракала? Вот и умница!
Смолев быстро поднялся по лестнице на галерею, которая вела на хозяйскую половину, Катерина с улыбкой проводила его взглядом.
Как все-таки персоналу «Афродиты» повезло с боссом!
В гостях у владельца виллы были его близкие друзья: Виктор Манн с женой Терезой и двумя близнецами. С Маннами его связывала многолетняя и крепкая дружба. В свое время они с Виктором даже служили вместе. Но это было очень давно.
Сейчас Виктор Манн, будучи в звании генерала, занимал пост главы Центрального Национального Бюро Интерпола Греческой Республики. Он пропадал на службе сутками, подолгу не видя родных. Очень редко у генерала появлялась возможность провести выходные с семьей, и тогда Виктор брал жену и детей, и они приезжали в гости к «дяде Саше» на Наксос. Детвора давно облюбовала золотистые песчаные пляжи острова, а повар Петрос, души не чаявший в детях, баловал их лакомствами.
— Доброе утро, — раздался бодрый генеральский бас, едва Смолев переступил порог хозяйской половины, — пан-спортсмен! Что, «Динамо» бежит?
— Все бегут! — поддержал старую добрую шутку Смолев. — К завтраку готовы?
Генерал — ровесник Смолева, крепкий мужчина среднего роста с наголо обритой головой, круглой, как бильярдный шар, — был уже полностью одет и, сидя за столом в гостиной, быстро просматривал свежую почту, которую по его просьбе доставляли ему каждый день.
— Я лично уже полчаса как готов, — хмыкнул Манн. — Тереза близнецов разбудила, еще минут десять — и двинемся. Ты с нами?
— Разумеется. Нам накроют на нижней террасе, я распорядился. Десять минут, и я тоже буду готов. Кстати, генерал, к нам вчера интересные гости заехали, — вдруг вспомнил Смолев, уже было направившийся в сторону собственной спальни, но вдруг остановившийся на полпути. — Мои земляки из Питера. Насколько я успел понять, они партнеры по бизнесу.
— И что тебя смущает? — спросил генерал, бросив внимательный взгляд на Смолева поверх газеты.
— Ты понимаешь… Накануне в таверне я случайно стал свидетелем их разговора, — неуверенно пожал плечами Смолев. — Может, это что-то значит, а может, — и ничего. Я так понял, что они заключили пари: кто быстрее пересечет остров с севера на юг на мотоцикле, тот и выиграет приз. И как я краем уха слышал высказывание их юриста, — он, понимаешь, тоже здесь, — от результатов заезда будет зависеть перераспределение их долей в бизнесе. А еще они привезли свои мотоциклы, механиков и даже врача. Все серьезно.
— Забавные ребята, — хмыкнул генерал. — Адреналин, говорят, самый сильный наркотик. Мне, правда, его и на работе хватает. Но не всем же так везет в этой жизни, как мне. Ну, чем бы дитя ни тешилось… Эндурщики-экстремалы?
— Да, похоже.
— Ну так и пусть себе катаются, что тебя так зацепило? То, что они на твоей вилле поселились?
— Сам не знаю, — развел руками Смолев. — Что-то не так, а что — пока не понимаю. И юрист мне их не понравился, скользкий какой-то тип. Предчувствие у меня нехорошее…
— Предчувствие? — острее взглянул на Алекса генерал, помедлив, аккуратно сложил газету и положил перед собой на стол. — А это уже серьезнее. После всех дел, в которых мы с тобой участвовали, я научился доверять твоей интуиции. Знаешь что? Давай-ка после обеда побеседуем с этим юристом! Никуда он до того времени не денется. Зададим пару вопросов. А потом, если потребуется, и со всеми остальными. Если что почувствуем, поручим Антонидису — пусть занимается. Он, поди, закис уже без дела? В конце концов, если сочтет нужным, наложит запрет на эту их эндурщину. А я обещал сегодня своим показать куросы.[11] Вот как все три осмотрим, в море искупаемся, так и вернемся, глядишь, как раз к обеду.
— Договорились, — кивнул Смолев и отправился в душ.
Привычно растеревшись докрасна полотенцем после холодного душа, Алекс накинул легкий халат и прошел в кабинет.
Ноутбук на столе был включен. В ящике электронной почты новых писем не было. Он вздохнул. Стефания третью неделю находилась в командировке по делам благотворительного Фонда Карлоса и Долорес Мойя, и Алекс чувствовал, что их отношения уже перешли в ту фазу, когда ему с каждым днем все больше не хватало заразительного смеха, звонкого голоса и искрящихся радостью зеленовато-карих глаз молодой испанки.
«Она обещала приехать, как закончит дела, — сам себе напомнил Алекс. — Нечего киснуть, не маленький! И, вообще, пошевеливайся! Манны уже наверняка ждут тебя на завтрак!»
Через двадцать минут они уже сидели вместе с семейством генерала за накрытым к завтраку столом на нижней террасе.
На завтрак Алексу и его гостям повар Петрос подал свежую выпечку: круассаны и булочки с абрикосовым джемом и корицей, жареные пирожки со шпинатом и яйцом, омлет с копчеными колбасками специально для Манна, рисовый пудинг с тимьяновым медом для Терезы и сладкую пшеничную кашу на молоке с корицей и сахарной пудрой для близнецов.
На сырной тарелке привычно красовались гравьера,[12] Сан-Михалис[13] и манура,[14] к ним прилагался тимьяновый мед и зеленый виноград. Мясное ассорти составили сигклино и ямбон — копченая и соленая свинина.
На большом блюде со сластями, стоявшем на детской половине стола, помимо халвы, кунжутных палочек, фессалийского мармелада[15] и миндальных конфет близнецы увидели целую горку свежеиспеченных сладких ватрушек лихнаракья, украшенных сверху свежей клубникой, с начинкой из мизитры — нежного сливочного сыра — просто тающего во рту. Это и был обещанный десерт от Петроса: повар прекрасно запомнил, что понравилось детям Манна в прошлый раз.
Близнецы немедленно захлопали в ладоши от радости и схватили сразу по две ватрушки. Тереза покачала головой и придвинула к ним миски с кашами. После непродолжительной дискуссии компромисс был найден: дети ели кашу и закусывали ее ватрушками.
После завтрака друзья расстались, договорившись встретиться на вилле к обеду.
Спускаясь к стойке ресепшн, Алекс увидел свою управляющую.
Она улыбнулась и приветственно помахала ему рукой.
— Привет, дядя Саша, позавтракал? Как близнецам понравились ватрушки? Петрос переживает: угодил ли он им?
— Привет, привет, — ответил Смолев, подходя ближе и усаживаясь в кресло, одно из двух, что стояли на небольшой площадке перед стойкой администратора, разделенные низким журнальным столиком. — Садись напротив, пообщаемся. Потом я уеду в Додзе до обеда. Переживает? И совершенно напрасно. Увидишь его, передай: дети в полном восторге! Ты мне лучше расскажи, как вчера прошло заселение.
— Как и планировалось, — бодро ответила управляющая, открывая свою записную книжку. — Давай «пробежимся» по номерам. Первый номер — Димитрос с Марией, они на выходные здесь, а в понедельник уже вернутся на ферму. Кстати, вино, что они с молодым Спанидисом привезли накануне, Петрос одобрил. По бутылке белого и красного вина еще вчера поставили в каждый номер в качестве подарка от тебя. Я сказала, чтобы Спанидисы выставляли счет.
— Правильно, пусть выставляют, завтра оплатим, — одобрительно качнул головой Алекс. — Дальше?
— Дальше, — сверилась со списком управляющая, — все просто: второй номер — Александр Клименко, юрист строительного концерна «Зодиак»; в третьем — Андрей и Злата Литвиновы; в четвертом — Руслан и Светлана Василенко; в пятом — Петр Истомин и Ирина Астафьева. Мужчины — все директора из «Зодиака». Литвинов — генеральный, Василенко — коммерческий, а Истомин — технический. Они все трое визитки свои оставили Катерине, когда им лень было анкету заполнять. Дамы не оставили ничего. Литвиновы и Василенко две супружеские пары, как ты уже догадался, а Истомин и Астафьева — в гражданском браке, насколько я поняла, но в лоб спрашивать не стала. Думаю, что дамы, скорее всего, домохозяйки.
— Ясно, — кивнул Смолев, — продолжай!
— Дальше пойдем, — пролистала вперед пару страниц в своей записной книжке Софья. — так, Аделаида и Анатолий Караваевы. Очень интересная парочка. Муж и жена, но поселились в двух отдельных номерах. Мы их поселили в шестом и в седьмом, соответственно.
— Вот как! — хмыкнул Смолев. — Почему?
— Тебе, дядя Саша, официальную версию или реальную причину? — весело блестя глазами, спросила Софья.
Внимательно слушавшая разговор начальства, Катерина весело прыснула от смеха и тут же зажала рот ладонью.
— Так, девушки-красавицы, — Смолев шутливо погрозил пальцем в сторону ресепшн. — Мы на работе. И про своих клиентов должны знать как можно больше. В идеале — все! Так что давайте обе ваших версии. Время покажет, которая из них ближе к истине.
— Официальная. Анатолий Петрович Караваев — врач экспедиции, семейный врач и отличный стоматолог. Каждый день после завтрака ведет прием пациентов: подготовка к каким-то соревнованиям у них, что ли. Все трое должны пройти у него диагностику, как он говорит. Датчики на них будет какие-то вешать, — он рассказывал, я не очень поняла. Он вообще-то общительный дядечка, абсолютно нормальный и безобидный.
— Но? — покосился на управляющую Алекс. — Что-то не так?
— С ним-то все так, — уже не скрывая своего веселья, ответила Софья. — Это с его супругой Аделаидой Павловной проблемы: не дает она ему ни минуты покоя! Загоняла, задергала! Вечно шикает на него, нет ему от нее житья. Не поверишь, просто Салтычиха какая-то и Отелло в одном лице!
— А кто это? — не выдержав, подала голос Катерина. — Салтычиха? Она у нас останавливалась?
— О, это был такой мрачный персонаж в российской истории XVIII-го века, — невесело усмехнулся Смолев. — Соня тебе потом расскажет, страшная женщина. А Отелло-то почему?
— Да она его ревнует страшно, дядя Саша! Он же семейный врач у директоров, все эти дамы тоже ходят к нему на прием, как заведенные. У кого мигрень, кому массаж, кому зубы полечить, кому мазь от загара, кому микстуру от кашля. Но он не может им отказать в медицинской помощи, — он сам мне жаловался, мол, работу потеряет. А Аделаида Павловна от ревности вся кипит и булькает, как самовар!
— Что такое самовар? — снова подала голос любопытная старшая горничная и глава службы расселения. — Это тоже из XVIII-го века?
— Катюша, не отвлекайся, — мотнул головой Смолев. — Я пока так и не услышал толком ни одной версии!
— Дядя Саша, все просто! Официальная: он организовал себе отдельное рабочее место, чтобы не беспокоить жену, которая по утрам спит и частенько просыпает завтрак. Поэтому она попросила, чтобы завтрак приносили к ней в номер к десяти тридцати. Причем, в тройном объеме. С аппетитом у Аделаиды Павловны все в порядке. В это время ее муж уже полтора часа как исполняет обязанности врача экспедиции. Вот чтобы не мешать ее отдыху и иметь возможность работать, они и заказали два отдельных номера. За все платит «Зодиак», поэтому Караваевым это ничего не стоит. А руководство «Зодиака» все устраивает.
— А что другие дамы? Тоже спят до одиннадцати? — поинтересовался Смолев.
— По-разному: Ирина сегодня еще вообще не вышла на завтрак. Светлана в восемь тридцать уже позавтракала, и они с мужем куда-то уехали. А Злата еще накануне предупредила, что она по утрам не завтракает, а пьет только кофе. Вот, у меня здесь помечено: черный, с тростниковым сахаром. Ей на подносе поставили в восемь часов на столик у дверей. Шла сейчас мимо — нет кофейника. Значит, забрали.
— Ну, хорошо, а реальная версия? Почему Караваев поселился отдельно от жены?
— Да достала она его, дядя Саша, вечными придирками своими и ревностью. Вот он и рад побыть один, что уж тут непонятного? Наша новая горничная Алики рассказала, что когда принесла поднос с едой Аделаиде сегодня утром, она была одна в номере. Видимо, доктор и ночевал у себя в «кабинете».
Катерина снова негромко фыркнула от смеха и спряталась за стойкой ресепшн от укоризненного взгляда Смолева.
— Хорошо, — немного подумав, произнес Алекс. — Версия принимается… Пойдем дальше. Восьмой номер, я понимаю, мы пропустим, он у нас после ремонта в резерве. С большой галереей все. Что у нас по малой?
— Да, все верно. Осталось три номера: девятый, десятый, одиннадцатый. В девятом у нас Джеймс и Лили Бэрроу с маленькой Кристиной. Одиннадцатый держим в резерве туроператора, завтра к вечеру будет ясно. В десятом у нас три человека из команды «Зодиака», насколько я поняла, автомеханики. Они в семь уже позавтракали, порадовали Петроса аппетитом, надо сказать… Позавтракали и умчались, — за ними машина пришла. Алексей Морошкин, Василий Кондратьев и старший — Степанов Сергей Ильич. Они его между собой так и зовут: «наш Ильич»! Абсолютно адекватные ребята. Им по тридцать с хвостиком, а «Ильичу» — пятьдесят два. Вот и все. Все номера «Зодиаком» забронированы и оплачены на неделю вперед. Дальнейшая бронь уже подтверждена, все расписано до конца месяца. Катюша подготовила все распечатки, будешь смотреть?
— Обязательно, — кивнул Смолев, вставая. — Положи мне в мою папку и на рабочий стол, я просмотрю перед ужином. Девушки, благодарю за службу! Умницы! Все, я уехал в Додзе, к обеду вернусь. Кстати, Катюша, не в службу, а в дружбу — предупреди юриста «Зодиака», что мы с Манном хотели бы с ним пообщаться после обеда, если у него будет такая возможность, хорошо?
— Александра Клименко из второго? — уточнила Катерина и сделала пометку в журнале. — Конечно, босс, предупрежу!
Проводив спустившегося по лестнице и вышедшего через калитку Смолева взглядами, управляющая и консьерж расстались, тепло улыбнувшись друг другу: Софья понесла Смолеву документы в кабинет, а Катерина сняла трубку и позвонила во второй номер в надежде застать жильца на месте и предупредить о предстоящем разговоре. Никто не ответил. Девушка пожала плечами. Придет, никуда не денется.
Она занялась другими делами: созвонилась с горничными и определила на сегодня график уборки номеров. До того, как обед закончится, должно быть все убрано — гости наверняка захотят отдохнуть в номерах в самое жаркое время дня.
Затем Катерина еще дважды набрала второй номер — и снова никто не ответил. Видимо, жилец отправился после завтрака на пляж.
Ну что ж, тогда самое время там убраться, решила Катерина, захватила со стойки мастер-ключ, подходивший ко всем дверям на вилле кроме хозяйского дома, и отправилась на большую галерею.
Подойдя к выкрашенной в ярко-синий цвет двери с овальной табличкой «Room N2» из блестящей латуни, она достала ключ и отперла замок. Странно, что дверь была закрыта лишь на защелку, а не на два оборота ключа.
В комнате царил полумрак: плотные шторы были задернуты. Катерина щелкнула выключателем и, бросив взгляд на комнату, громко вскрикнула от неожиданности.
Мертвое тело юриста, с посиневшим и перекошенным лицом, лежало на полу, головой в сторону двери. Одна рука его была выброшена вперед, будто он полз к выходу на галерею, а вторая сжимала горло. Вид трупа с глазами, вылезшими из орбит, был страшен.
Не очень понимая, что она делает, Катерина погасила свет, на подгибающихся ногах вышла на галерею, захлопнула дверь, трясущимися руками не сразу попав в замочную скважину, заперла замок на два оборота и опустилась рядом с дверью на пол.
Немного отдышавшись, она дрожащими пальцами набрала номер Смолева и смогла произнести в трубку лишь:
— Босс, это я! Это я, босс! Очень срочно… Срочно приезжайте! Он мертв. Я боюсь! Он мертв, понимаете? Мне очень, очень страшно!
И, уже не слушая, что взволнованно говорит ей владелец виллы, вдруг громко и безутешно разрыдалась.
Прекрасный день на замечательном острове был испорчен безвозвратно.
Старший инспектор уголовной полиции острова Наксос Теодорос Антонидис в последнее время пребывал в крайне приподнятом настроении.
На осень была назначена свадьба с замечательной женщиной, которой он смог, собравшись с духом, сделать предложение, пусть это и потребовало некоторого времени. Теперь, когда его долгому холостяцкому одиночеству на острове пришел конец, он был безмерно счастлив, оттого и обязанности свои по службе исполнял с еще большим рвением, но к подчиненным своим, по обыкновению, был по-отечески мягок, хоть и требователен.
Хорошее настроение инспектора мало что могло испортить. Даже затишье в работе не действовало на него так угнетающе, как раньше, и не вгоняло в «островную хандру». Он находил, чем себя занять, штудируя уголовное законодательство и материалы завершенных уголовных дел.
Правду сказать, последнее дело, связанное с поиском голубого алмаза Хоупа, похищенного из коллекции Смитсоновского института, далось ему нелегко. Вспоминая о нем, старший инспектор несколько грустнел, стараясь не показывать виду, и впадал в рассеянную задумчивость, подолгу просиживая за письменным столом над внушительным «Сборником уложений уголовного права Греческой республики», раскрытым на одной и той же странице.
Из этого расследования он вышел слегка помятым. Даже не столько физически, сколько морально: пропутешествовать несколько часов в душном багажнике машины злоумышленников с кляпом во рту для представителя власти — всегда психологический удар большой силы.
Для начальника уголовной полиции Наксоса этот факт оказался болезненным еще и оттого, что захватили его, замечтавшегося, врасплох.
Можно сказать, старшего офицера полиции у подчиненных из-под носа увели во время следственных действий, — позорище! Это раз. Пистолет остался в служебном сейфе, а телефон он в нарушение всех инструкций глупейшим образом забыл на своем рабочем столе в полицейском участке — это два. И сам бы он вряд ли выпутался — это три.
Все могло кончиться просто печально. И никакой свадьбы, — ничего!
Антонидис покачал головой и невольно поежился. Надо признать, что был старший инспектор на волосок от гибели.
Это он уже потом осознал, когда его, оглушенного, всего в ссадинах и кровоподтеках, в разодранной одежде, почти задохнувшегося, Смолев и Манн вытащили из багажника угнанного «Мерседеса». Жизнью ради него рисковали в той погоне с перестрелкой!
Ну, и четвертое, самое обидное: разрыдался он тогда, как мальчишка, в присутствии двух кадровых офицеров — двух старших и более опытных товарищей, которых безмерно уважал.
И сейчас при воспоминании об этом злосчастном моменте старшему инспектору, несмотря на хорошее настроение и радужные перспективы скорого семейного счастья, становилось настолько не по себе, что от холодящего спину чувства неловкости и стыда хотелось поджать пальцы на ногах, зажмуриться, а еще лучше — спрятаться под стол.
Тогда он бросал взгляд на своих сержантов, сидевших за столами напротив. Те, поймав взгляд начальника, искренне улыбались ему в ответ, словно еще раз подтверждая, что его авторитет в их глазах нисколько не пострадал от того нелепого происшествия, — и старший инспектор, утирая вспотевший лоб платком, постепенно оттаивал, и настроение его снова улучшалось.
Правду сказать, Смолев и Манн ни единым словом, ни намеком не обмолвились о том эпизоде, да и тогда отнеслись с пониманием: выдали спасенному сочувственно бутылку прохладной воды и отошли в сторонку поговорить, деликатно отвернувшись. Дали взрослому мужчине проплакаться…
Позже, успокоившись, он понял, что они-то уж всякого насмотрелись за свою службу. И то, что мужчины плачут порой, будучи в двух шагах от смерти, такой неожиданной и подлой, — эка невидаль!
Не от страха плачут — от бессилия, ярости и обиды, что ничего изменить не в силах.
Но поди ж ты, объясни теперь! Еще хуже будет выглядеть: как оправдание перед старшими по званию. И он подумал, что приняли его слезы за страх, поэтому и бросился потом в одиночку выслеживать преступника, никому не сказал. Всем доказать хотел, что не боится. И тогда в багажнике не испугался. Доказать хотел делом. Всем: генералу, Смолеву, своим сержантам, афинскому начальству. А больше всех — самому себе. Устал быть и в собственных глазах «инспектором-недотепой», неловким, комплексующим по любому поводу…
Дело завершилось полным успехом: злоумышленник был пойман, алмаз найден и возвращен в музей Смитсоновского института. Но судьба снова отвела Антонидису роль если не статиста, то роль второстепенную, не самую значимую: принять участие в задержании, которое было спланировано без его участия…
Смолев, сумевший в последний момент нагнать старшего инспектора и организовать задержание преступника быстро, профессионально и без потерь, чем снова продемонстрировал высочайший класс, пока недостижимый для Антонидиса, привычно потом отошел в тень и все лавры, полагающиеся за раскрытое громкое дело, великодушно предоставил начальнику уголовной полиции.
Старший инспектор не дурак, он все это понимает.
Но Теодорос Антонидис не только не был дураком, он был еще и честным человеком. Поэтому от поздравительной помпы и поездки в штаб-квартиру Интерпола в Лионе на торжественную встречу с американской стороной скромно, но решительно отказался. Одно соображение грело ему душу: он тоже смог вычислить преступника. Догадался, понял, смог разобраться! Значит, не так уж он и безнадежен. Значит, его лучшее самостоятельное расследование, которое он обязательно проведет с блеском, — еще впереди.
Антонидис, совершенно успокоившись, улыбнулся, достал из кармана льняного костюма очередной свежий платок, вытер им лоб и только собирался предложить сержантам, уже нетерпеливо поглядывавшим на часы, отправиться пообедать в ближайшую к полицейскому участку таверну, у входа которой всегда жемчужной гирляндой на солнце вялились осьминоги, а с гриля аппетитно пахло фаршированными кальмарами, как резкой трелью прозвенел звонок стационарного телефона.
— Теодорос! Рад, что застал вас на месте! — прозвучал в трубке глубокий баритон Смолева. Обычно спокойный, на этот раз владелец виллы «Афродита» был чем-то не на шутку взволнован. — Теодорос, выручайте! У меня на вилле происшествие, а сам я отсутствую. Позвонила Катерина, старшая горничная, сказала, что на вилле кто-то умер. Ничего больше не могу добиться, рыдает и все! Что-то ее сильно напугало. Манн с семьей уехал в горы. Связь плохая, трубку не берет. Мне до виллы минут тридцать, не меньше. Вы же там будете через пять. Сейчас позвоню управляющей, она вас встретит. И, если это убийство, то в любом случае это по вашей части!
— Мы немедленно туда выезжаем! Не волнуйтесь, встретимся на вилле, — проговорил старший инспектор, внутренне испытывая удовлетворение: возможно, вот оно, настоящее дело, теперь он сам во всем разберется!
Сам Смолев просит его о помощи! Что же, обед отменяется! Не до фаршированных кальмаров, тем более что последний месяц старший инспектор стоически худел: планировал выглядеть молодцевато и подтянуто в новом свадебном костюме, который еще следовало сшить. А тут такое происшествие после долгого затишья. Вот и весомый повод пропустить обед!
Ровно через пять минут — Смолев оказался прав — пятеро полицейских: сам старший инспектор, бодрый и собранный, два грустных сержанта, оставшихся без обеда, и два невозмутимых эксперта — у них обед был на два часа раньше, и они все успели — уже входили в калитку виллы «Афродита» на улице Апиранто. Их встречала взволнованная управляющая.
— Здравствуйте, София, — несколько неуклюже поклонился Антонидис, утерев лоб и незаметно пряча влажный мятый платок в карман пиджака. — Нас вызвал по срочному делу господин Смолев…
— Да, здравствуйте, Теодорос, — улыбнулась ему Софья. — Мы вас ждем, проходите!
Улыбка, правда, у управляющей вышла неважной.
Она уже успела после разговора со Смолевым разыскать сидевшую на полу у второго номера плачущую Катерину, дать ей две таблетки корвалола из аптечки, выслушать ее сбивчивый рассказ и уложить на кушетку в комнате отдыха для персонала.
Домой Катерина отказалась идти наотрез, сказала, что ей на вилле будет куда спокойнее, особенно, когда вернется Смолев. Софья не возражала. В двух словах она передала Антонидису все, что смогла выяснить у старшей горничной.
— Ясно, — подумав, кивнул старший инспектор, когда они все остановились перед дверью второго номера. — Вы сами в комнату заходили, что-нибудь трогали? Нет? Очень разумно с вашей стороны. Будьте добры, ключ! И оставайтесь, пожалуйста, снаружи, возможно, это будет не самое приятное зрелище. Если понадобится, я вас приглашу.
— Да, конечно, — с облегчением согласилась Софья, передав ключ инспектору и отступая назад. — Я подожду здесь, на галерее. Скоро должен приехать Алекс, он уже звонил с дороги. Я его встречу.
Старший инспектор задумчиво кивнул. Прежде чем вставить ключ в замок, он внимательно осмотрел замочную скважину. Следов взлома или отмычек на первый взгляд не было. Замок был новенький, блестящий. Во всех номерах «Афродиты» их заменили месяц назад. Ни на двери, ни на косяке тоже не было никаких следов взлома.
Затем он вставил ключ и аккуратно повернул вправо на два оборота. Ключ плавно провернулся в смазанном механизме замка.
Полицейский нажал на ручку и медленно потянул дверь на себя. В комнате царил полумрак.
Антонидис повернул выключатель, и яркий свет залил комнату. С минуту он постоял на пороге, внимательно рассматривая полураздетый труп на полу, затем повернулся к подчиненным и что-то скомандовал по-гречески, что именно — Софья не разобрала.
Его помощники вошли в номер и привычно принялись за дело. Дверь инспектор полиции прикрыл изнутри, на прощание кивнув управляющей.
Софья осталась на галерее, погруженная в невеселые мысли.
Веселиться и в самом деле не было причин. Если это убийство, то ближайшая неделя превратится в какой-то кошмар: допросы, расспросы, раздраженные гости, испорченное настроение, загубленный отдых. Люди попросту больше не приедут. Надо бы попросить Алекса, чтобы он переговорил со старшим инспектором. Клиенты ведь ни в чем не виноваты! И вилла тоже. Пойдет дурная слава, — кто потом еще приедет, тем более, что конец туристического сезона на носу, а деньги на бассейн, что запланировали устроить к открытию следующего, еще не заработали.
Какое-то время она была в одиночестве, пока дверь соседнего номера не открылась и не вышла Злата, одетая в легкий шелковый халат и огромные темные очки. Двигалась она несколько скованно, так, словно совсем недавно проснулась, в руках ее был пустой кофейник.
— Здравствуйте, — клиентка поздоровалась первой. Голос ее был хрипловат, словно она и в самом деле только пробудилась ото сна.
— Добрый день, Злата, — благожелательно, насколько сумела, улыбнулась управляющая виллой. — Вам еще кофе?
— Нет, пожалуй, нет, — поразмыслив, ответила Литвинова. — Вы — Софья? Правильно?
— Да, все верно.
— Вы меня простите, — неожиданно произнесла гостья, неловким движением поставив пустой кофейник на небольшой круглый столик и подойдя ближе к Софье. — Я вчера была совершенно измотана. Переезды, переезды, эта болтанка на пароме! Я плохо переношу самолет, но паром, как выяснилось, еще хуже. Эта трескотня Ады всю дорогу, просто невыносимо. Еще муж, у нас с ним… Впрочем, это неважно! Поэтому и вела себя, как, как…
— Ничего страшного, — вклинилась Рыжая, стараясь сгладить момент.
— Как идиотка! — закончила Злата и печально покачала головой. Она сняла очки и на управляющую взглянули уставшие, покрасневшие, словно от слез или недосыпания, карие глаза женщины, которой можно было дать с одинаковым успехом и сорок пять, и на десять лет больше.
«Злата старше нас всех, кроме Ады» — вдруг вспомнила слова Светланы управляющая.
Не такая уж Злата и старая, подумалось ей. Скорее побитая жизнью, что ли. Видно, что в молодости была очень красивой. Просто сейчас выглядит плохо: синяки под глазами, глаза красные, кожа нездорового цвета, морщины. Она что, всю ночь рыдала? Как минимум, не спала.
— Не переживайте, все в порядке, — успокаивающим тоном произнесла Софья. — Если соберетесь позавтракать, приходите на нижнюю террасу, я распоряжусь, и вам специально накроют отдельный столик. А если не хотите там, девушки вам принесут в номер, только сделайте на кухню заказ по телефону.
Литвинова не слишком заинтересованно кивнула, надела очки и повернулась, чтобы возвратиться к себе в номер. Она уже взялась за ручку и приоткрыла дверь, как вдруг, словно что-то вспомнив, остановилась и обернулась.
— У соседей что-то случилось? — спросила она ровным голосом. — Я, кажется, слышала шаги и разговор, словно несколько человек зашли в соседний номер. Но не смогла разобрать, о чем они говорят. Кто живет в этом номере?
— Боюсь, что теперь уже никто, — против воли вырвалось у Софьи. И тут же она пожалела о сказанных словах.
Ей показалось, что Литвинова при этих словах вздрогнула, словно от удара хлыстом. Ничего больше не сказав, она зашла в свой номер и плотно затворила за собой дверь. Софья услышала, как ключ изнутри дважды провернулся в замке.
На галерее раздались быстрые шаги. Смолев спешил к управляющей.
— Ну, Рыжая, что происходит? — бросил он негромко, подойдя к двери второго номера. — Полиция здесь? Антонидис, эксперты?
— Здесь, уже полчаса. Работают.
— Ясно. Хорошо. Вернее, ни черта хорошего! — Смолев тоже был заметно расстроен, но собран и уверен в себе. — Вот что… Я так понимаю, что Катерина выбыла на сегодня из списков личного состава. Пусть отдыхает, приходит в себя. Ты займи ее место на «мостике». Возьми на себя все звонки. Кто там сейчас на ресепшн? Алики? Смени ее. Пусть закончит уборку номеров, а потом поможет Артеми накрыть на верхней террасе к ужину. Толку будет больше. Здесь я сам разберусь. И поменьше разговоров среди персонала, тем более с гостями по поводу случившегося. Проследи!
— Есть, босс! — бодро выпалила Софья, непроизвольно выдав счастливую улыбку, никак не соответствующую ситуации.
Вот умеет Алекс все разложить по полочкам, так что сразу понятно, что, кому и куда. Как сказала Катерина? «Со Смолевым на вилле спокойнее»? Не то слово!
— Что ты улыбаешься? И сколько раз просил не называть меня «босс»? Что за дурацкая привычка? — строго говорил Смолев, думая уже о другом и потирая пальцем снова занывший старый шрам на левом виске. — Слава Богу, Стефании нет, не хватало еще ей такого веселья во время отдыха… Все, беги! Манны будут через два часа, раньше у них не получится. Ужин нам с генералом накроете на хозяйской половине, а Тереза с близнецами поужинает на верхней террасе. Кроме меня и Виктора будет еще Антонидис. Надо обдумать все и обсудить.
— Хорошо, дядя Саша, — примирительным тоном произнесла Софья, глядя на владельца виллы хитрыми рысьими глазами. Босс — он босс и есть. И чего спорит? — Все сделаем, босс!
И, посмеиваясь про себя, бодро пошла по галерее в сторону ресепшн.
Смолев посмотрел ей вслед, покачал головой. Немного помедлил и постучал в дверь.
Она распахнулась, словно тот, кто открывал ее, и сам собирался уже выходить из номера.
— Теодорос, — кивнул Смолев. Он бросил мельком взгляд на тело, распластанное на полу и сморщился, как от зубной боли.
Одного взгляда ему было достаточно, чтобы понять, что юрист умер насильственной смертью.
— Все-таки убийство? Самоубийство или несчастный случай отпадают?
— Убийство, убийство, господин Смолев, — в ответ поклонился старший инспектор. — Нет ни малейших сомнений. Кстати, вы вовремя! Мы тут уже все закончили. Я как раз хотел вас предупредить, что через несколько минут приедут из морга забрать тело на вскрытие. Патологоанатом уже ждет, я договорился.
Алекс внимательно посмотрел на Антонидиса. Возбужден, почти счастлив. Что это с ним? Сияет, как начищенный пятак.
— Вы напали на след, старший инспектор? — поинтересовался Смолев.
— На след? Напал ли я на след? Я практически раскрыл это преступление! — утирая вспотевшую шею платком, гордо заявил полицейский, отступая в сторону и пропуская своих сотрудников, выходивших из номера. — Осталось лишь дождаться результатов экспертизы, которая подтвердит мою версию. Но это уже формальность.
— Причина смерти? — хмуро спросил Смолев, не спеша разделить энтузиазм старшего инспектора.
— Яд! Сильнодействующий яд. Следы от укола до сих пор видны на локтевом сгибе.
— Вот как? Но кто же убийца?
— За этим дело не станет, мы очень быстро его вычислим, — пожал плечами глава уголовной полиции. — Уже сейчас ясно, что это медик, имеющий доступ к ядам, знакомый с убитым. Еще до конца дня мы выясним, кто именно совершил убийство и задержим преступника. Я думаю, что это дело войдет в учебники криминалистики как самое скоротечное. Не переживайте, Алекс, дело раскрыто — и больше на вилле «Афродита» ничто не потревожит покой постояльцев! Я вам за это ручаюсь!
«Свежо предание», — недоверчиво подумал Смолев, вздохнул и ничего не ответил.
На ужин помимо привычных блюд — мусаки с баклажанами и фаршем из молодого ягненка, ставшей визитной карточкой кухни «Афродиты», салата хорьятики со свежими овощами и белоснежным пластом сыра фета, запеченных овощей, кальмаров, фаршированных брынзой, зеленью и обжаренных на гриле, пирогов с картофелем, шпинатом и сыром — Петрос еще приготовил запеченную в йогуртовом соусе со специями нежную курятину с картофелем и томатами. Все было сервировано с отменным вкусом и уже ожидало гостей, которые должны были появиться с минуты на минуту.
Картину накрытого и готового к трапезе стола дополняли большие тарелки с твердыми островными сырами, розоватым вяленым мясом, блюдо с фруктами, виноградом и несколько бутылок с вином: белым — ассиртико, и красным — ксиномавро, по наименованиям сортов винограда, из которых они были изготовлены.
Вино прибыло накануне из погребов одного из лучших виноделов острова — старого Иоанниса Спанидиса.
Его сын Леонидас несколько месяцев назад принял у отца эстафету островного виноделия, возглавив фамильную ферму с фруктовыми садами, виноградниками и оливковыми рощами. Теперь он ждет не дождется, когда из далекого Петербурга к нему вновь — в этот раз уже насовсем — приедет его русская невеста Ариадна, уехавшая улаживать вопросы с университетом. А там, как любит говорить генерал, «честным пирком да за свадебку!» Богата будет эта осень на свадьбы…
Белое вино охлаждалось в небольшом серебряном ведерке со льдом, красное было открыто и стояло на столе, постепенно насыщаясь кислородом в ожидании, когда его разольют по бокалам.
Вошедший первым в гостиную, благоухавшую ароматами только что приготовленных блюд, генерал Интерпола невольно остановился, зачарованно потянул воздух носом, блаженно зажмурил глаза и добродушно рассмеялся.
— Саша, друг ты мой ситный! Как говорил один бывший наш однокашник, который содержит нынче в Хайфе сеть магазинов с «русскими» продуктами, — «шоб я так жил!»
— Помню, помню, — улыбнувшись, подтвердил Смолев, вошедший в гостиную вслед за генералом. — Ты про Леву Лидермана? Неужели сеть магазинов? Я всю жизнь считал, что он работает на израильскую контрразведку!
— Одно другому не мешает, — пожав плечами, лукаво улыбнулся генерал. Не теряя времени, он уселся за стол и расстелил на коленях большую домотканую салфетку с вышитым изображением резвящихся дельфинов. — Лева считает, что любой добропорядочный еврей должен быть непременно трудолюбив: помимо основного места работы он всегда должен «еще немножечко шить на дому». И в этом что-то есть… Я, ты знаешь, пожалуй, начну с мусаки!
— Конечно, — кивнул Алекс и, взяв в руки тарелку генерала, отправился к тому краю стола, где стояло глубокое блюдо с традиционной греческой запеканкой. — Кстати, он всегда любил повторять, что «на исторической родине имеет-таки вполне себе неплохой гешефт и еще кое-что!» Мы с ним за последние пять лет раза три всего говорили по телефону, как-то не довелось пока пересечься.
— Какие наши годы! Пересечетесь… А мне Лева, кстати, помогал много раз, когда возникала необходимость выйти на контакт с израильскими спецслужбами, скажем так, неофициально… И совершенно безвозмездно, прошу заметить! Что называется, по старой дружбе. Но я о другом: ты даже не представляешь, как роскошно ты живешь, Саша!
— Почему? — польщенно улыбнулся Смолев, щедро накладывая широкой лопаточкой ароматную дымящуюся мусаку в тарелку генерала, питавшего слабость к этому блюду. — Вот, возьми, приятного аппетита!.. Очень даже себе представляю! И эта жизнь, Витя, меня вполне устраивает. Если бы не одно «но»! Мне не нравится, когда на моей вилле кто-то умирает не своей смертью. Как бы это не стало входить у нас в привычку. Придется тогда «Афродиту» переименовывать в «Персефону»…[16]
Смолев положил себе салата, разлил по бокалам белое ассиртико: генералу и себе, а третий бокал, стоявший напротив третьего прибора, место за которым пока пустовало в ожидании старшего инспектора уголовной полиции, пока остался пуст.
— Это точно, — подтвердил глава бюро Интерпола, задумчиво наблюдая за Алексом. — Кстати, где наш общий друг, гений сыска? Говоришь, он раскрыл дело? И дня не прошло? Глядишь, такими темпами и сам скоро в генералы выйдет?
— Это он так считает, что раскрыл, — покачал головой Смолев, пригубил бокал с прохладным белым вином и замолчал, прикрыв глаза и пытаясь уловить всю гамму вкусовых ощущений.
Отменное вино, сбалансированное, с нотками спелых фруктов — особенно явно проявились абрикосы, а еще — корица, мед и какой-то душистый цветок… Он сделал еще два глотка и одобрительно кивнул. Стефании понравится непременно. В прошлом году у Спанидисов в долине был отличный урожай.
Надо, пожалуй, закупить еще пару ящиков, решил он.
Генерал с пониманием следил за ним и не торопил с ответом.
— Так вот, утверждает, что раскрыл, — продолжил Алекс, ставя пустой бокал на стол. — А меня терзают смутные сомненья. Он в госпитале, ждет заключения патологоанатома. Считает, что убитому сделали смертельную инъекцию. Скоро должен быть, я пригласил его на ужин. Подождем! Скоро сам все расскажет…
Манн покрутил своей крупной и совершенно лысой головой, но ничего не произнес. Да и не смог бы — он сосредоточенно жевал, прикрыв глаза. Мол, все может быть: и так, и эдак. Чего только в этой жизни не бывает!
Какое-то время они ели молча, каждый думая о своем.
Когда в гостиную робко постучали, и на приглашение Смолева войти дверь распахнулась и впустила старшего инспектора Антонидиса, невооруженным глазом было видно, что полицейский уже не так бодр и уверен в себе, а скорее наоборот — пребывает в тихой задумчивости, граничащей с растерянностью.
Он неловко мялся у входа, словно не совсем понимал, зачем он сюда пришел. Алекс встал из-за стола, чтобы встретить гостя.
Окинув цепким внимательным взглядом слегка поникшую фигуру старшего инспектора, Манн понимающе хмыкнул и весело подмигнул Смолеву.
— Похоже, генеральские погоны пока откладываются, — и, перейдя на английский язык, добавил: — Ну, что вы там грустите, Антонидис? Еще немного — и с вас можно будет ваять скульптурный портрет «Скорбящий Ахилл на тризне по Патроклу»,[17] причем их обоих сразу… Что стряслось на этот раз?
— Дело оказалось несколько запутаннее, чем мне показалось с самого начала, господин генерал, — наконец, краснея, пробормотал глава уголовной полиции, приближаясь к обеденному столу. — И, если честно, я несколько сбит с толку.
— Это бывает, — благодушно кивнул генерал. — Но отчаиваться не следует ни при каких обстоятельствах. Проходите, хозяин вас заждался.
— Проходите, Теодорос, проходите, присаживайтесь, в самом деле! — радушно пригласил полицейского Алекс, усаживая нового гостя за стол на приготовленное для него место. — Вот, выпейте вина! Отличное вино из долины, что вчера привезли Димитрос с Леонидасом. Есть белое — ассиртико. Захотите — налью красного, ксиномавро. Выпейте, закусите, а потом обсудим дела. Ну что, белого?
И Алекс наполнил вином бокал, стоявший перед инспектором.
Старший инспектор, уже потянувшийся было к бокалу, но услышавший слова Смолева, вдруг резко отдернул руку и как-то странно взглянул на хозяина виллы.
— Что-то не так? — поинтересовался Алекс. Движение грека от него не ускользнуло. — Не хотите вина?
Теодорос Антонидис тяжело вздохнул, покачал головой и полез в во внутренний карман пиджака, откуда вынул несколько измятый лист с заключением патологоанатома. Он положил лист перед собой, смущенно разгладил его ладонями и вопросительно взглянул на генерала.
— Ну достали, — так уж читайте, — пробасил тот, махнув рукой. — Давайте уже выясним причину вашего расстройства.
— Видите ли, господин генерал, господин Смолев, я прочту вам… — начал было с несчастным видом старший инспектор, но закашлялся. — Глоток воды, если вас не затруднит, — просипел он, по-прежнему игнорируя бокал с вином.
Смолев налил ему в стакан чистой воды, и они с генералом терпеливо ждали, пока голос вернется к старшему инспектору.
— Благодарю вас, благодарю, — начал снова Антонидис. — Так вот, я прочту вам выдержки из заключения патологоанатома. Итак: «…у трупа наблюдается выраженный цианоз: сине-серая, аспидная, местами „чугунная“ окраска кожи лица, ушных раковин, кончиков пальцев, слизистых оболочек губ, характерная для мет… метгем… метгемоглобинемии[18]. На вскрытии: кровь — темно-коричневого цвета, содержит мет… метгемоглобин. Переполнение кровью вен, большое количество мелких кровоизлияний на слизистых и серозных тканях. Причиной наступления смерти являются паралич дыхательного центра, острая сердечно-сосудистая недостаточность и прогрессирующие изменения в крови вследствие попадания в кровь смертельной дозы анилина (до шести граммов при смертельной дозе один-два грамма). Анализ содержимого желудка показал высокую концентрацию анилина в остаточном пищевом комке…»
Старший инспектор читал хоть монотонно и без выражения, но внятно, сбиваясь лишь в особо сложных местах, то и дело поглядывая по очереди на собеседников, словно извиняясь, что он отрывает их от важных дел. Те слушали, не перебивая, пока он не закончил.
— Интересно девки пляшут, — недовольно буркнул по-русски генерал Манн, складывая приборы на полупустую тарелку. — Ну что ты будешь делать? Поужинали, называется!..
— Продолжайте, старший инспектор, — хмуро произнес Смолев по-английски. Он уже начал понимать, о чем идет речь. — Что еще нашли в желудке?
— Вино, — несколько виновато сказал Антонидис, косясь на наполненный бокал, стоящий перед ним. — Судмедэксперты считают, что с высокой долей вероятности можно предположить, что яд попал в желудок именно с вином, которое убитый пил накануне. А пил он — как я уже успел это выяснить — именно это и только это вино. В смысле, то вино, — заторопился поправиться начальник уголовной полиции острова, видя, как вдруг изменился в лице Смолев, — которое было ему поставлено в номер накануне. Бутылка красного ксиномавро и белого ассиртико. Прошу прощения, господин Смолев, если я вас расстроил, но факты таковы. Подробное заключение судебно-медицинской экспертизы мы получим через три дня.
— Твою ж дивизию!.. — выругался генерал и перешел на английский. — Вино изъяли? Что в оставшихся бутылках? Что в тех бутылках, из которых пил убитый? Они же должны были остаться в номере? Что в стакане?
— В том-то и дело, что яд обнаружен лишь в двух из четырех бутылок, изъятых при обыске из номера убитого. Одна пустая бутылка ксиномавро — концентрация анилина очень высока. В пустой бутылке из-под ассиртико также найден анилин, но концентрация его ниже в разы. Я пока не очень понимаю, почему… В двух оставшихся недопитыми бутылках — почти непочатой ксиномавро и наполовину выпитой ассиртико — анилин вообще отсутствует. В стакане найдены остаточные следы этого химического вещества.
— Ясно, старший инспектор. Какие выводы вы делаете из всего этого? — прищурился генерал Интерпола.
— Совершенно очевидно, что вино было отравлено, господин генерал…
— Это уже полчаса как «совершенно очевидно», старший инспектор! Это все достижения вашей дедукции? Не густо! — рявкнул басом Манн, но затем смягчился: на полицейского было и так больно смотреть. — Как именно яд мог попасть в бутылки с вином? Это раз! Почему в номере убитого оказались четыре, а не две бутылки — это два! Откуда взялись еще две? Кто их принес? Вы выяснили этот вопрос? У кого из проживающих на вилле мог быть доступ к этому яду? Это три! Насколько я знаю, это вещь весьма специфическая, используется в химической промышленности в качестве растворителя для органических красителей или что-то в этом роде… Какого черта ему делать здесь? Где вообще на острове можно его раздобыть? И — самый главный вопрос — где пробки?
— Где что? — упавшим голосом переспросил Антонидис.
По его лицу Смолев с Манном сразу поняли, что про пробки старший инспектор не подумал.
— Пробки, Теодорос, винные пробки, — как можно мягче произнес Смолев. — Бутылки были запечатаны. Штопор есть в каждом номере, поэтому мы никогда не открываем бутылки заранее. Очевидно, что убитый сам открыл бутылки штопором. Возникает вопрос: где пробки? Исследовав их, можно понять, когда и как именно яд попал внутрь. Надеюсь, вы обнаружили пробки при обыске?
— Мы… Я… Нет, — промямлил несчастный Антонидис, немедленно пойдя красными пятнами, — но я немедленно распоряжусь! Номер был опечатан, и уборка в нем еще не производилась, так что пробки должны быть на месте.
— Займитесь, — кивнул генерал. — Что еще планируете предпринять?
— Я был вынужден, прошу меня простить и понять правильно, господин Смолев, — совсем тихо произнес старший инспектор, — был вынужден задержать одну из ваших горничных — Артеми, которая наводила накануне порядок в этом номере и оставила в нем бутылки с вином. Правда, она утверждает, что принесла всего две бутылки…
— Вы с ума сошли, Теодорос? — Смолев даже привстал. — Какого черта вам потребовалось задерживать горничную? Вы не могли с ней переговорить здесь?
— Я уже распорядился, чтобы сержант Дусманис привез ее обратно на виллу, после того, как ее показания будут должным образом запротоколированы, — словно извиняясь, развел руками старший инспектор. — Дусманис привезет их обоих.
— Кого «обоих»?
— Артеми, вашу горничную, и доктора… э-э-э… Караваефф, которого я был тоже вынужден задержать по подозрению в убийстве, так сказать, по горячим следам, но после такого заключения патологоанатома понятно, что дело не в инъекции… Доктор признал, что он делал капельницы убитому накануне, — тот страдал от гипертонической болезни и регулярно получал медицинскую помощь…
Смолев как стоял — так и сел. Сел, молча глядя на старшего инспектора. Тому под красноречивым взглядом владельца «Афродиты» явно было не по себе. Он сбился и не смог закончить фразу.
— Это пока все арестованные вами на сегодня? Или еще чем порадуете? — выждав паузу, пробасил Манн, с иронией наблюдая за старшим инспектором. — А почему вы не начали с виноделов? С Аманатидиса и Спанидиса? Это же они привезли вино на виллу. Вдруг яд попал в вино еще на винодельне! Десяток подозреваемых из числа работников там точно наберется. Могли бы арестовать и весь персонал виллы, имеющий доступ к жилым помещениям, почему ограничились только одной горничной? Почему еще не арестована управляющая, владелец «Афродиты» в конце концов? Какого черта повар все еще на свободе? Я уже молчу о садовнике!
Здесь старший инспектор поднял глаза на генерала, видимо всерьез собираясь ответить ему по существу, почему повар и садовник не попали под подозрение, но переведя взгляд на Смолева и увидев улыбку, которую тот старался изо всех сил сдержать, покраснел еще больше и снова уткнулся взглядом в скатерть.
— Антонидис, вы меня удивляете, — продолжал генерал уже серьезнее. — Не хватайтесь за первую попавшуюся версию. Ищите мотив! Для этого необходимо опросить жильцов, приехавших вместе с убитым. Только опросить, а не арестовывать! Это все работники одной российской фирмы, — совершенно очевидно, что лишь кому-то из них должна быть выгодна смерть несчастного юриста. Немедленно свяжитесь с управляющей, она вам поможет в переговорах с русскими в качестве переводчицы. Поговорите со всеми, потом приходите. И ищите пробки! Я отправлю семью на материк, а сам задержусь на пару дней, мне уже самому становится интересно, чем все это закончится. Но вмешиваться на этот раз в расследование мы не будем. Вы ведете дело — вам и карты в руки. Захотите посоветоваться — приходите, буду ждать вашего доклада завтра утром после завтрака.
Старший инспектор неловко встал, едва не опрокинув стул, благодарно кивнул, что-то пробормотал и, стараясь не встречаться взглядом со Смолевым, быстро покинул гостиную. Ни к пище на столе, ни к вину он так и не притронулся.
Генерал какое-то время сидел молча, сумрачно барабаня сильными пальцами по поверхности стола. Алекс что-то искал в своем мини-айпаде, быстро пролистывая одну страницу в Сети за другой.
Наконец, Манн первым нарушил повисшую в гостиной тишину:
— А мы-то с тобой думали, что «несчастный случай» произойдет на трассе. А ты смотри, как оно повернулось. Кто-то очень спешит… Получается, что юрист этому «кому-то» сильно мешал. Или покойный при жизни что-то знал, и «кто-то» решил заставить его умолкнуть, — не исключаю тут и элемента шантажа со стороны юриста.
— Вот именно, — согласился Смолев. — Или дело вовсе не в юристе… Мне пока непонятно, откуда взялись лишние две бутылки. Чьи они? Это можно будет быстро выяснить. Общее количество бутылок нам известно, с этим мы разберемся… И я по-прежнему думаю, что это как-то связано с предстоящим кроссом по горам и последующим разделом долей в «Зодиаке».
— Почему?
— А вот послушай, Витя, я тебе прочту, — сказал Алекс, развернув пошире на айпаде открытую им страницу. — Я все мучительно вспоминал, откуда я помню про анилин. Кроме известных анилиновых красок, которые, надо сказать, достаточно ядовиты сами по себе, у него есть еще одно применение. Послушай: «Различные соли и реактивы на основе анилина используются в качестве добавок к топливам и смазочным маслам в процессе очистки». Другими словами, его используют как присадку для очистки бензина или масла, особенно, когда двигатель собираются эксплуатировать в критическом режиме, на пределе его мощности. Например, во время соревнований. Усекаешь? Ты что-нибудь понимаешь в мотоциклах и их обслуживании? И я маловато. Сдается мне, пора нам пообщаться с Ильичом и его командой!
Старший инспектор Теодорос Антонидис тосковал. Хоть, разумеется, и старался не показывать виду: задавал однотипные вопросы каждому приглашенному для беседы, внимательно выслушивал перевод ответов, кивая и аккуратно занося их в бланк протокола опроса свидетелей. Размышлял, затем снова задавал вопросы и снова ждал, пока София переведет их на русский, собеседник что-то ответит инспектору на непонятном для него языке, а управляющая сообщит уже приглаженную английскую версию, которую он сможет обдумать, пометив для себя отдельно в записной книжке наиболее важные моменты.
Разговор со свидетелями велся в восьмом номере на большой галерее, той же самой, где находились номера гостей из Санкт-Петербурга. Номер из резерва гостиницы был быстро приспособлен под кабинет: туда внесли небольшой письменный стол и еще пару стульев. Тесновато, душновато — кондиционер в номере отсутствовал, а окна выходили на галерею и в тамбур, но для целей следствия он вполне годился.
В голове у начальника уголовной полиции стоял легкий звон, под ложечкой уже давно подсасывало от голода. Пытаясь обмануть организм, он выпил уже три бутылки воды и, отдуваясь, утирал огромным белоснежным платком крупные капли пота, катившиеся по лицу.
Хотелось выйти на открытый воздух, подставить лицо свежему мельтеми, прийти в себя. Да и есть уже хотелось очень. На завтрак он съел лишь салат из свежих овощей да выпил две кружки черного кофе. Обед пропустил, а на ужине у Смолева перекусить постеснялся, хоть и пахло в гостиной так, что живот сводило от голода. Но под взглядами Манна и Смолева ему и кусок в горло не полез бы.
Оплошал, он и сам это понимал. Сам виноват. Поторопился. Как и тогда, в деле с убитым нотариусом. Снова вышло недоразумение! Особенно с этими чертовыми пробками! Обыскали весь номер, — нет пробок, как сквозь землю провалились!
Антонидис тягостно вздохнул и в очередной раз дал себе зарок — не спешить с выводами. Теперь-то он уж это дело разберет по частям, по винтику, по гаечке…
Опрос свидетелей длился уже более двух часов.
Сначала начальник уголовной полиции допросил работников виллы, здесь много времени не потребовалось. Впрочем, и толку было тоже немного. В номер, кроме горничной Артеми накануне, никто не входил, вина — дополнительных две бутылки — не приносил. На ресепшн юрист с жалобами или просьбами не обращался, после ужина заперся у себя в номере. Больше из персонала его никто не видел до следующего дня, до того самого момента, когда Катерина обнаружила труп. Работников виллы Антонидис отпустил, так ничего и не прояснив для себя.
После них по одиночке стали подходить русские туристы. Вот с ними-то у старшего инспектора допрос и забуксовал окончательно. Ничего, что могло бы пролить хоть маломальский свет на причины смерти жильца из второго номера, он пока так и не обнаружил, но зато услышал много нелестного в собственный адрес.
Не клеился у старшего инспектора разговор с сотрудниками «Зодиака».
Антонидис не мог их понять, подобная черствость ему была в новинку. Вели они себя так, будто ничего не случилось. Ну, или, как минимум, случившееся на вилле их не касалось совершенно. Все, что старший инспектор сумел пока выяснить, так это тот удивительный факт, что к убитому никто не питал ни явной вражды, ни приязни. Равнодушие — скорее так можно было охарактеризовать общий эмоциональный вектор. Юрист отработал в «Зодиаке» три года, его ценили за профессиональные качества, но и только. Близких друзей среди приехавших на виллу у погибшего не оказалось.
Пришедший первым на разговор Руслан Василенко — коммерческий директор «Зодиака» — в ответ на новость, которую сообщила Софья, расстроенно покивал, но на этом его сочувствие к погибшему юристу и закончилось. Василенко говорил торопливо и односложно, в основном отвечая на вопросы «да, нет, не помню». Было видно, что он очень спешит по своим делам. Разговор с ним занял всего десять минут, после чего, извинившись, он торопливо ушел.
Петр Истомин, которого с ужина под руку привела жена, был в состоянии тяжелого подпития, смотрел на полицейского жестким и угрюмым взглядом исподлобья и совершенно ничего не понимал из того, что ему говорили. Если и открывал рот, то смачно произносил что-то настолько витиевато-многоэтажное, что Софья, покраснев, отказывалась переводить. Трижды задав ему один и тот же вопрос и не получив никакой реакции, старший инспектор сдался и отложил разговор с техническим директором «Зодиака» до завтрашнего утра, когда тот, возможно, протрезвеет и придет в себя.
Генеральный директор «Зодиака» вообще заявил, что ни в какое умышленное отравление он не верит, скорее всего его бывший помощник перебрал с вином — такой грешок за ним и раньше замечали, и не раз, а проблемы с сосудами у него были давно. Тяжелые гипертонические кризы случались у него раз в полгода. И путешествие он тяжело переносил, — недаром уже вторую неделю на капельницах. А может, сам сдуру перепутал чего и выпил, что с пьяного дурака взять!
Литвинов вообще вел себя крайне несдержанно: перебивал, сам сыпал вопросами. Было видно, что он возмущен, злится и не верит ни единому слову старшего инспектора. Кстати сказать, гораздо больше руководитель «Зодиака» был обеспокоен не смертью коллеги, а задержанием доктора Караваева.
Генеральный директор рвал и метал, говорил, что доктор — не просто врач, а врач экспедиции, что у него большая программа подготовки спортсменов перед заездом, до которого всего несколько дней, и что старший инспектор не имел никакого права задерживать Караваева без всяких на то весомых доказательств, и что он, Литвинов, будет жаловаться во все инстанции, дойдет до российского консула и найдет управу на этот полицейский произвол…
Антонидис терпеливо кивал, утирал взмокший лоб платком, разводил руками, внимательно слушал, соглашался.
Когда Литвинов выпустил пар и несколько успокоился, полицейский успел задать ему несколько вопросов по существу. Но ответы ничего не прояснили в общей картине происшествия. Все еще фыркая и побулькивая от возмущения, как перекипевший чайник, Литвинов выдавал информацию рублеными фразами:
— Приехали на остров, сходили в таверну, потом отдыхал с женой в номере, потом поужинал вместе со всеми, а с утра уехал с другими директорами проверять мототехнику. У нас заезд скоро! Дел по горло, а времени в обрез! Затем до обеда втроем с Петром и Русланом проверяли маршруты. На завтра назначен пробный выезд, вопросов нерешенных масса, а вы тут со своими глупостями лезете! Сами выясняйте, почему этот балбес умер: может, сердце отказало на такой жаре после вина! Что? Я вообще не пью, это мой принцип. Кто мог желать его смерти? Понятия не имею! Меня это не касается — у меня дела поважнее!
Старший инспектор снова вздохнул и отпустил руководителя «Зодиака». Тот вышел, громко хлопнув дверью. Софья неодобрительно покачала головой.
— Как вы себя чувствуете, Теодорос? — участливо поинтересовалась она, видя, что старший инспектор очень устал. — Может быть, мы перенесем и женщин на завтра? Все равно надо будет общаться с Истоминым. Правда, к вам рвется Аделаида Павловна, это жена Караваева, говорит, что хочет сделать важное заявление.
— Важное заявление? Ну наконец-то! — встрепенулся глава уголовной полиции, с усилием беря себя в руки. — Это уже кое-что! Приглашайте, а с остальными, и в самом деле, я пообщаюсь завтра.
Управляющая позвонила по телефону, было слышно, как где-то рядом с шумом распахнулась дверь и мужской дребезжащий голос простонал по-русски: «Ада, я тебя умоляю, держи себя в руках, ради всего святого!» И решительный женский голос ответил: «Толя, я им все скажу, будь спокоен, правду, только правду и ничего, кроме правды!»
По галерее прозвучали торопливые шаги, дверь распахнулась, и в номер бушующим торнадо ворвалась разгневанная и кипящая Аделаида Павловна Караваева. Она была в ярком цветастом платье, от которого рябило в глазах. На груди красовалась дешевая аляповатая брошь из искусственного янтаря. Глаза ее горели праведным гневом.
— Я пригласил вас, чтобы задать вам несколько вопросов в связи со смертью… — привстав из-за стола, начал было стандартную процедуру старший инспектор, несколько пораженный видом свидетельницы, но договорить ему не дали.
Аделаида Павловна, раздраженно махнув на него рукой, обратилась к Софье.
— Что он там бормочет, супостат этот, все равно ничего не понимаю! Вы, милочка, переведите этому аборигену, что моему возмущению просто нет границ! Это что же такое деется, а? Мы приехали отдохнуть, но мой несчастный муж — просто как какой-то раб на галерах! С раннего утра каждый день на ногах: то одно, то другое! Что ни случись — всегда Караваев, во всем виноват Караваев! Кто-то заболел — Караваев, массаж этим вертихвосткам — и тут Караваев! Мало у него основной работы с директорами? Умер Сашка беспутный — и снова Караваев! Да когда ж это закончится? Где справедливость, вот я вас спрашиваю?
— Аделаида Павловна, — примиряюще улыбнулась управляющая, вставая и придвигая стул гостье. — Присаживайтесь! Поверьте, старший инспектор — очень хороший человек, честный и порядочный. Просто он погорячился, с кем не бывает! Но свою же ошибку сам и исправил, ведь Анатолия Петровича вернули, принесли ему извинения, он даже на ужин не опоздал! А со стороны виллы мы обязательно придумаем для вас подарок, чтобы сгладить этот неприятный инцидент. Помогите нам, пожалуйста! Старший инспектор хотел бы задать вам несколько вопросов.
— Хотел бы, ишь!.. Он хотел бы! Понятное дело! — усаживаясь с победным видом, ответила Аделаида Павловна. — Конечно, кто кроме меня вам хоть слово скажет правды про этот террариум единомышленников! Меня и спрашивать не надо, сама все скажу, как на духу!
Антонидис пытался было открыть рот и снова о чем-то спросить, но Софья покачала головой. Она села рядом с инспектором и стала быстро переводить ему то, что лилось неудержимым потоком из уст Аделаиды Павловны.
— Вот меня взять, я в «Зодиаке» этом уже семь лет тружусь! И что, думаете, заметит кто, если завтра помру? Да всем плевать! Это же надо, какое отношение к сотрудникам! А все почему? А я вам так скажу: рыба гниет с головы! Это все Литвинов, генеральный наш. Он во всем виноват! Эгоист и мерзавец, каких поискать!
— В чем виноват Литвинов? — встрепенулся было Антонидис, услышав перевод, но шансов вставить слово в этот бурный поток эмоций у него не было никаких.
— Ты, мил человек, погоди! Я сама дойду до главного, лучше меня не перебивать! — уверенно кивнула Аделаида Павловна и продолжала: — Сашка юристом работал, днями и ночами на работе этой проклятущей ночевал. Уж волос на голове не осталось, — а ни семьи, ни детей. Почему и говорю, что беспутный — семья для мужчины первое дело, жена, детки. А он — то с одной секретаршей путался, то с другой. Как юрист, правду сказать, был хорош — тут у него не отнять. Мне в свое время помог с квартирным вопросом, а то до сих пор бы судилась! А вот с моральной стороны — дрянь был человечишка. Да и генеральный наш не лучше: жену свою довел уже, стыдно сказать, — ни одной молодой юбки на работе не пропустит. Мол, работаю круглосуточно! Знаем мы эти ваши «круглосуточно», ни стыда, ни совести! У-у! Мужики! Глаза ваши бесстыжие! — сурово погрозила она пальцем совершенно ошеломленному ее напором Антонидису. — Я на директорском этаже вроде прислуги и мамки: готовлю, убираю, всего насмотрелась! Те же жены директорские, чуть что, ко мне бегут, кто за советом, кто пожаловаться — утешай их! Утешаю, куда деваться… К слову сказать, Злата была умница, красавица, характер — золотой! А сейчас что? Это же не человек! Это тень! Раздражительная, слова не скажи! Сколько раз видела ее плачущей у нас, чаями да отварами сибирскими отпаивала бедную девочку! Мерзавец этот Литвинов, мерзавец и есть! До чего жену довел, за одно это надо сажать! Ничего, найдется и на него управа! Сколько веревочке ни виться!..
Караваева схватила со стола бутылку с водой и сделала два больших гулких глотка. Старший инспектор понял: сейчас или никогда!
— Ради бога, спросите у этой женщины, когда она в последний раз видела убитого, — торопливо взмолился он, обращаясь к Софье. — Иначе мы до утра не закончим!
Софья быстро задала вопрос.
— Так, а чего, — на мгновенье задумалась Караваева. — Вчера и видела. После ужина. Мы с Толей поздно с ужина возвращались, ему надо было закончить что-то по работе, записи внести в медицинские карты. Считайте, на час позже вышли к ужину. А возвращались когда, смотрю, — Сашка бежит, и, главное, две початые бутылки с вином в руках тащит. Я ему еще тогда сказала, мол, Сашенька, не пей, ты же на капельницах вторую неделю, ну куда это годится? Для чего? Здоровье бы поберег! А он только смеялся, мол, Ада, один раз живем, на халяву, мол, и уксус сладок! И в номер свой, значит. Ну, а мы отдыхать пошли. Я к себе, а Толя — к себе. У него с раннего утра прием, а я если не высплюсь, — у меня чудовищная мигрень! И аппетит сразу пропадает, будто его и не было…
— Вы хотите сказать, — сумел вклиниться воспрянувший духом Антонидис, — когда вы его вчера встретили после ужина, у него в руках были две бутылки вина, красного и белого, и они уже были открыты? Софья, переведите, это очень важно!
— Ну да, — недоуменно кивнула Аделаида Павловна, выслушав управляющую. — Я же говорю, початые! Красного и белого, так и есть. Видно, что часть уже отпили, хоть и немного. Он их еще так за горлышки держал, чтобы не расплескать и вот так большими пальцами зажимал.
Она показала, как именно юрист держал бутылки, вытянув вперед руки, сжатые в кулаки.
— Ясно, — сказал полицейский, что-то лихорадочно записывая в свой блокнот. — А что она может сказать про других директоров? И были ли у убитого враги? Кто мог желать ему зла?
Аделаида Павловна хмыкнула.
— А чего не могу? Конечно, могу. Про всех все скажу. Истомин Петька — алкоголик. Жалко его, трудяга был всю жизнь, руки золотые. Говорят, еще рабочим в СМУ[19] начинал, потом мастером стал. Это потом они уже вдвоем с Литвиновым и организовали «Зодиак». У того амбиций побольше было, он в генеральные полез с самого начала. А Петька пахал, света божьего не видя. На его горбу Литвинов и озолотился. Все у Петьки было: жена, дочка — до той аварии злосчастной. То ли он заснул за рулем ночью, то ли уставший был, но от встречного автобуса увернуться не сумел. Девять месяцев по больницам, сам весь ломаный-переломанный. А жена с дочкой прямо там, на месте… Их даже без него хоронили, он только потом на могилки пришел, когда смог ходить. Двое суток у могилок просидел, пока друзья не увезли. Да и что сидеть: ни жены, ни дочки уже ведь не вернуть… Очень, говорят, любил их. С того момента стал пить, раньше-то за ним не водилось. Пытался снова все начать, женщину найти хорошую, да по клубам и ресторанам разве такую найдешь? Вон, подцепил вертихвостку! Эта Ирка — глаза бесстыжие! На шее у него сидит, то одно ей подавай, то другое. А сама шашни крутит, никого не пропускает! Тут иду с обеда, слышу смех и возня какая-то в садике у вас, пригляделась: батюшки святы! Ирка с этим, как его, молодым, из механиков. Шалава она шалава и есть! И что Петька в ней нашел!
Аделаида Павловна снова промочила горло, одним большим глотком допив воду из бутылки.
— А что вы можете сказать про Василенко? Про коммерческого директора? — по просьбе Антонидиса озвучила вопрос управляющая.
Аделаида Павловна словно споткнулась. Она снова взяла в руку бутылку, словно собираясь из нее выпить, но бутылка была пуста. Старший инспектор внимательно за ней наблюдал.
Аделаида отчего-то занервничала, стала теребить свою брошь из искусственного янтаря. Потом все-таки ответила, но немногословно и будто нехотя.
— Про Руслана так скажу — самый порядочный из всех. Пришел в «Зодиак» еще до меня, лет десять назад. До коммерческого дорос, долю в компании получил. Женат на хорошей женщине. Ничего плохого не знаю, зря наговаривать не буду.
— Так кто все-таки хотел желать убитому зла?
— Да кому он был нужен? — снова прорвало Аделаиду Павловну. — Сашка-то? Да я же говорю, он целыми сутками работал: все документы какие-то готовил. Помню, зашла как-то в его кабинет убраться, а он спит на тахте. А вокруг бумаги разбросаны по полу: листы, листы. Все исчеркано. Стала подбирать с полу, да на стол аккуратно складывать. Думала, может выбросить что ненужное, заглянула, а там все про какое-то или «слияние», или «поглощение», или передачу акций, — ничего в этом не понимаю! Так ничего выбрасывать не стала, все сложила аккуратными стопками ему на рабочий стол. Он так и не проснулся. Утром, правда, сильно меня ругал, мол, я ему два разных документа перепутала. Мол, ходил к директорам с докладом, а листы не те оказались. Получил нагоняй. Подумаешь, велика важность!
— Кого вы подозреваете в возможном покушении на него? — из последних сил задал вопрос старший инспектор.
— Да до чего ж он бестолковый, этот ваш инспектор, милочка! — возмущенно тряхнула головой Караваева. — Я же ему сказала уже три раза, что никому Сашка не был нужен, не было у него врагов в «Зодиаке». Я бы знала, я там каждый день кручусь с утра до вечера. Он же у директоров тоже вроде обслуги был, хоть внешне, вроде, как в друзьях. А на самом деле — принеси, подай! Литвинов его шпынял вечно, даже кличку ему придумал «Лысый». Взрослому-то парню разве не обидно? Но Литвинову было плевать. Ему вообще на все и на всех плевать. Мерзавец, говорю же, как есть мерзавец! Сашка сильно по этому поводу переживал, только виду не показывал. Боялся работу потерять, говорил: «Кто, мол, Ада, за меня мою ипотеку платить будет? Пушкин?»
— Пушкин — это тоже работник «Зодиака»? — поинтересовался совершенно запутавшийся Антонидис.
— Нет, нет, — улыбнулась Софья. — Пушкин — это наше все! Это великий русский поэт, это поговорка такая, я вам потом объясню!
Антонидис, отчаявшись понять, перешел к другой теме.
— Скажите, а когда вы встретили Клименко вчера, вы заметили откуда именно он шел? Может быть, он выходил из какого-то номера?
— Так мы когда на галерею спустились с верхней террасы по левой стороне, так и пошли. У нас номера шестой и седьмой, а у него — второй. Вот навстречу нам и попался, считай, на середине пути. А уж откуда шел, не знаю. Он не сказал, а я не спрашивала. Ладно, пора мне.
Аделаида Павловна встала, уперев руки в бока, и свысока посмотрела на замученного старшего инспектора.
— Все, что хотела сказать, я сказала. А вы думайте! Ехали отдыхать к вам сюда, а вон поди ж ты! Кто ж знал, что все так обернется? Вы полиция — вы и разбирайтесь! И что это за отпуск такой, я вас спрашиваю? А? Может мне кто-нибудь хоть что-нибудь объяснить?
Не дождавшись ответа, Караваева презрительно хмыкнула и вышла из номера с гордо поднятой головой с видом человека, исполнившего свой гражданский долг.
Теодорос Антонидис в полном изнеможении, откинулся на спинку стула, прикрыл глаза и покачал головой. Управляющая виллой посмотрела на него с искренним сочувствием.
— Ну вот, как-то так, — эффектно встряхивая копной рыжих волос, сказала Софья, выключая диктофон, лежавший на скатерти. — Сами видите, что от этих разговоров толку немного.
Было раннее утро, и солнце, вставшее над горизонтом, еще не успело раскалить каменный лабиринт Хоры, но уже заливало ярким светом и сад, едва просохший от утренней росы, и террасы, и номера виллы, окна которых выходили на восток. На круглых белых часах, висевших на стене, большая стрелка застыла рядом с цифрой семь.
Смолев и Манн сидели за большим овальным столом в гостиной на хозяйской половине.
Все время, пока расположившаяся напротив управляющая рассказывала им, как прошел допрос свидетелей, и прокручивала запись на электронном диктофоне в тех местах, где, по ее мнению, прозвучало хоть что-то стоящее, Алекс и генерал спокойно и размеренно завтракали, не перебивая и не задавая никаких вопросов, внимательно слушая запись и комментарии к ней. Лишь в самом конце Смолев вдруг нарушил молчание, попросил отмотать запись допроса назад и запустить снова воспроизведение с того момента, как в восьмом номере оказалась Аделаида Павловна Караваева.
Молчаливым кивком генерал подтвердил просьбу Алекса. Они так внимательно слушали этот отрывок, что даже забыли про кофе, дымившийся в кружках.
— Совершенно вздорная тетка, — едва дождавшись, пока закончится запись, весело произнесла Софья. — Была у меня в Питере соседка по лестничной клетке — так один в один! Дядя Саша, да ты ее помнишь! Глафира Петровна! Ну, помнишь ведь? Из шестнадцатой? Никому не давала рта раскрыть, вечно: «Бу-бу-бу!..» Все про то, как лучше в советское время всем жилось, и о том, какая нынче молодежь плохая, что пенсионеров не уважает! Кругом, мол, алкоголики и тунеядцы, наркоманы и проститутки! Она сама в Питер приехала из Ленобласти, из какого-то поселка рядом с Пикалево. Платья носила такие же, в такой яркий «боевой» раскрас, что в глазах рябило. Никого не слушала, всех перебивала. В ларьке на «Северном» рынке торговала, пока его не снесли. С тех пор еще злее стала. Вот так и Аделаида слова не давала вставить старшему инспектору. А я, глядя на нее, все думала, кого же Ада мне напоминает? Антонидис, бедолага, с ней замучился — это надо было видеть! Наговорила нам с три короба, а по сути — почти ничего…
Смолев покачал головой, переглянувшись с Манном. Генерал снисходительно улыбнулся.
— Что-то не так? — удивленно спросила Софья, переводя взгляд с одного на другого. — Я не права?
— Ты понимаешь, Рыжая, — медленно подбирая слова, проговорил Алекс. — Допрос или даже просто беседа со следователем для любого обычного человека — всегда сильный стресс. Даже если он ни в чем не виноват. Как правило, люди либо ведут себя тихо, нервничают, стараются поскорее закончить эту неприятную для них процедуру, либо — наоборот, впадают в сильные эмоции: раздражаются, злятся, иногда паникуют. В этом смысле, как раз реакция Литвинова была совершенно естественной: у него были агрессия, злость, раздражение. Характер у него такой, да и не привык генеральный директор холдинга отвечать на неприятные вопросы, скорее привык сам их задавать. Василенко тоже был вполне естественен в своем желании поскорее увильнуть. А вот что значило это выступление Караваевой в формате «стэндап»,[20] нам еще предстоит разобраться.
— Да ладно, дядя Саша, — недоверчиво покрутила головой управляющая. — Просто деревенская тетка, не слишком образованная: «что вижу, то пою!» Таким только дай трибуну, — они голосить могут часами!
— Деревенская и не слишком образованная? — переспросил Смолев и недоверчиво хмыкнул. — Интересные для необразованной женщины у нее проскакивали словечки: «террариум единомышленников», «абориген» или «амбиции», например. Или «слияние и поглощение». Это в какой же деревне у нас так разговаривают? А потом, ты хочешь мне сказать, что, подбирая с пола разбросанные бумажки в кабинете юриста несколько месяцев назад, она, лишь бросив взгляд на сложный юридический документ, прочла эти два слова и запомнила их сразу? Чтобы вот так вчера с ходу и без запинки озвучить Антонидису? Сомнительно мне что-то. Вероятнее всего, было так: она детально изучила документ. Не вяжется это как-то с образом «деревенской тетки», хоть она и усиленно на этот образ работает: «супостат», «милочка», «шашни», «батюшки святы». Сдается мне, что она гораздо умнее и образованнее, чем кажется. А из образа вышла потому что ты переводила на английский, и Антонидис все равно бы не оценил, вот она и расслабилась немного. Она же не знала, что ты ее по моей просьбе будешь записывать на диктофон, а мы прослушивать будем. Здесь она прокололась… Караваева вчера пришла сказать старшему инспектору что-то очень важное, и она это сказала. Вопрос в том, понял ли старший инспектор, и правильно ли мы услышали…
— А ведь ты прав, дядя Саша, — немного подумав, согласилась Софья. — Я сразу не обратила внимания и еще вчера устала очень с непривычки: давно переводчицей не работала. Что тогда все это значит?
— Все верно, — подтвердил генерал, встав из-за стола и хлопнув Смолева по плечу. — Запрошу-ка я прямо сейчас у коллег в Санкт-Петербурге на всех ваших гостей подробную справку. И на эту мадам тоже. А что все это значит — пока не ясно… Ясно одно: она наводит нас на очевидную версию убийства юриста с мотивом и возможностью.
— Какую версию? — изумилась Софья, крутя головой и переводя взгляд с Манна на Смолева. — Но, дядя Витя… Дядя Саша! Она же ничего такого не сказала!
— Она дала понять, Рыжая, что Литвинов — подонок и мерзавец. Совершенно разложившийся морально человек, у которого нет ничего святого. Это раз! — Смолев, верный привычке все раскладывать по полочкам, стал разгибать пальцы на правой руке. — Что он с легкостью готов перешагнуть как через собственную жену, так и через коллег по работе. Это два! Что до того, как его отравили, юрист по заданию босса готовил важные документы, касавшиеся «слияния и поглощения», другими словами, возможной продажи компании, и делал это в секрете, поскольку, когда он перепутал по вине Караваевой — не исключено, что она сделала это с умыслом — несколько страниц, ему крепко влетело от Литвинова, который вероятнее всего не хотел, чтобы эта тема всплыла. Это три! Вот и мотив.
— Это точно, — подтвердил генерал, вернувшийся за общий стол с айпадом. Он быстро отправил сообщение по электронной почте и сидел, прихлебывая остывший кофе из большой кружки. — Классика жанра: «он слишком много знал»! И мог проболтаться. Или хотел проболтаться. Или угрожал, что проболтается!.. Понимаешь, девочка, о чем я?
— Шантаж? — подхватила Софья, весело блестя глазами. — Так все тогда понятно! Получается, что он шантажировал своего босса, что расскажет про его планы продажи компании остальным директорам, и тот его убил! Так вот оно, в чем дело! Надо сказать Антонидису, чтобы он поскорее арестовал Литвинова! И дело раскрыто!
Смолев аж поперхнулся остывшим кофе, пролив его на скатерть и едва не загубив свою белоснежную сорочку.
— Я тебе скажу! — беззлобно погрозил он кулаком своей управляющей после того, как вытер губы и подбородок бумажной салфеткой. — С ума сошла? Доведете вы меня до инфаркта на пару с этим «Мегрэ»! Ты что, Антонидиса первый день знаешь? Старший инспектор, конечно, парень добросовестный, но увлекающийся и подверженный фантазиям. Он сначала арестует, потом будет искать доказательства. Знаем, уже проходили! А надо все делать наоборот. Поэтому будем помогать ему по мере сил.
— Да, я заметила, что он мало понимает в происходящем, — по-прежнему весело хихикнула Софья. — Русская душа для него — потемки! С Пушкиным — вы же слышали — было очень смешно. Он решил, что Пушкин — работник «Зодиака»! Странно, я думала, что все знают, кто такой Пушкин!
Генерал в свою очередь насмешливо хмыкнул и, выбив дробь пальцами по столешнице, спросил, лукаво блестя глазами:
— А ты, красна девица, получается, знаешь, кто такой Пушкин? И все-все про него знаешь?
— Дядя Витя, — несколько растерянно произнесла управляющая, — конечно, знаю! Великий русский поэт и писатель, друг декабристов, погиб на дуэли с Дантесом, защищая честь жены… И про жизнь с Натали, и про ссылку на Кавказ и в Михайловское. И про любовь к Анне Керн, как можно этого не знать?! Пушкин — это наше все! Его в школе проходят еще в начальных классах! «У Лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том…» Потом, я же из Питера! Я на Богатырский проспект к бабушке ездила в гости каждые выходные, там до места дуэли на Черной речке пешком три минуты!
Генерал подмигнул Смолеву. Тот улыбнулся, он уже понял. Генерал сейчас удивит Рыжую. Но это всего лишь эмоциональная разрядка после прослушивания записей. Где черти носят Антонидиса? Уже должен был появиться, теперь им точно есть что обсудить.
— А что, девочка, если я тебе скажу, что Александр Сергеевич Пушкин вовсе не был убит на дуэли Жоржем Дантесом, своим близким другом и родственником? Что, если «дуэли» никакой вовсе не было, а была инсценировка? Что, если он прожил жизнь долгую, творческую, написав еще массу гениальных произведений, пусть и не в России, а в другой стране, и не на русском, а на другом — практически родном для себя — французском языке? И звали его после «дуэли» и «липовых» похорон уже не Александр Пушкин, а Александр Дюма? И знаменитые «Три мушкетера», «Граф Монте-Кристо», «Графиня де Монсоро», «Сорок пять» и еще сто тысяч страниц гениальных произведений написал именно он, Пушкин Александр Сергеевич? А? Как тебе такой поворот? Что молчишь?
В гостиной повисла немая пауза. Совершенно ошеломленная Софья переводила изумленный взгляд с широко улыбавшегося генерала на своего патрона — хозяина виллы, который тоже улыбался, но самыми краешками губ.
— Дядя Саша, — произнесла она наконец умоляюще, — это шутка такая, да? Вы же оба не всерьез?
— Понимаешь, Рыжая, — сказал Смолев задумчиво. — В истории есть такие моменты, когда слишком большое количество совпадений дает возможность выдвигать гипотезы, порой совсем фантастические… И иногда все совсем не так, как кажется на первый взгляд.
— И… И у вас есть доказательства? — тоненько спросила Софья, запинаясь и глядя во все глаза на генерала Интерпола. — Что Пушкин и Дюма — одно и то же лицо? Но как? Почему? Зачем? Кому это было нужно?
В этот момент в дверь постучали. Судя по неуверенному стуку, это был старший инспектор уголовной полиции Наксоса.
— Входите, Теодорос, там открыто! — переходя на английский, громко произнес Смолев и, повернувшись к Софье, сказал снова по-русски: — Рыжая, давай мы так поступим: сначала разберемся с делами, а потом — я обещаю — мы в деталях обсудим с тобой эту гипотезу, идет? А сейчас иди, помоги Катерине. Как она, кстати, пришла в себя?
— Да, — вставая, подтвердила Софья. — Ей уже гораздо лучше. Хорошо, я буду на «мостике», звоните, если что.
И она направилась к выходу.
— Доброе утро, старший инспектор! — по-английски поприветствовала управляющая входившего полицейского. — Завтрак накрыт и ждет вас!
— Спасибо, спасибо большое, — ответил Антонидис, теребя платок в руках. — И огромное спасибо за вашу помощь в качестве переводчицы, надеюсь, я смогу рассчитывать на вас сегодня, ведь нам снова придется…
— Разумеется, — тепло улыбнулась Софья и покинула хозяйскую гостиную.
Генерал и владелец виллы доброжелательно встретили гостя, и Смолев пригласил полицейского за стол.
— Благодарю вас, Алекс, — отказался от еды Антонидис, — я уже позавтракал. С пяти утра на ногах. А вот от кофе, спасибо, не откажусь. Я так понимаю, что София уже рассказала вам о нашей вчерашней беседе со свидетелями?
— Да, — просто ответил генерал Интерпола, не вдаваясь в детали. — Рассказала. Хотелось бы услышать ваши соображения, старший инспектор.
Алекс налил полицейскому дымящийся ароматный кофе в большую кружку и поставил перед ним.
Тот благодарно кивнул и добавил в напиток два кусочка сахара, захватив их щипцами из большой хрустальной сахарницы, стоявшей на столе. Сделал два больших глотка, достал из кармана свежий платок, вытер им повлажневший лоб, и вынув из кармана записную книжку, положил ее перед собой.
Смолев и Манн терпеливо ждали, допивая свой кофе.
— Господа, могу сказать следующее, — начал Антонидис, листая свои записи. — Совершенно очевидно для меня, что это умышленное убийство. Пока у меня есть две рабочих версии, которые я отрабатываю. Первая: юриста «Зодиака» целенаправленно отравили, чтобы заставить его скрыть секретную информацию, которой он располагал в силу своих служебных полномочий. Из показаний госпожи Караваевой мне стало ясно, что единственной причиной его смерти могла стать именно работа, отнимавшая все его время. Ни семьи, ни друзей, — никаких-либо других интересов на стороне у него просто не было. Напрашивается вывод, что убитый незадолго до своей смерти получил в свое распоряжение важную информацию, которой — возможно — захотел воспользоваться в корыстных целях. И ему таким образом заткнули рот!
— Вы подозреваете кого-то конкретно? — поинтересовался Смолев.
— Думаю, что в этом случае, — медленно произнес старший инспектор, подыскивая обтекаемую формулировку, — возникают вопросы к руководителю «Зодиака», и здесь я бы хотел просить вашей помощи, господин генерал. Боюсь, что в беседе со мной он не будет откровенен, а вы сможете найти с ним общий язык, тем более что вы в вашем статусе сможете ему убедительно намекнуть, что заезд может не состояться. Я имею в виду, если он откажется говорить, разумеется…
— Хорошо, — пожал плечами генерал. — В любом случае, этого разговора не избежать. Что-то это дело мне нравится все меньше и меньше… А вторая рабочая версия?
— Вторая рабочая версия, — повторил полицейский, зачем-то шаря в кармане своего пиджака, — вторая версия…
— Ну, не томите, старший инспектор, — пробасил Манн, выбивая пальцами нетерпеливую дробь по столешнице. — Что там у вас?
— Вы нашли пробки? — догадался Смолев по довольному лицу полицейского.
Антонидис наконец достал небольшой сверток или, вернее, комок салфеток, положил на скатерть и развернул.
На столе оказались две небольшие винные пробки со следами от штопора.
— Да, — подтвердил он с сияющим видом, — мне удалось… Вернее, я с самого утра опросил еще раз горничных и выяснил, что в день, когда случилось убийство, убираясь в номерах, горничная Алики только в одном номере не обнаружила бутылок из-под вина, но почему-то нашла в блюдце на столе использованные винные пробки! Причем, свежие. Она положила их в карман передника, а потом просто забыла про них. Сказала, что это вылетело у нее из головы.
— Естественно, вылетело. Ничего удивительного. Бедная девочка. После того, как вы потащили ее зачем-то на допрос в полицейский участок, неудивительно, что она забыла про эти пробки! — хмыкнул Манн, подливая себе еще кофе. — Дальше, старший инспектор.
— Она забыла про них потому, что они были найдены совсем в другом номере, — полуутвердительно поинтересовался Смолев, — так, Теодорос? Не в том, где произошло убийство? Так в каком же номере она обнаружила пробки, но не обнаружила пустых бутылок? Может, вы уже озвучите этот ключевой факт? Мы с генералом в нетерпении.
— Пробки были найдены в пятом номере, — сверившись с записями, сказал старший инспектор. — Там проживают супруги Истомины.
Какое-то время Смолев и Манн молча «переваривали» новость.
Первым молчание нарушил владелец виллы.
— Поздравляю, старший инспектор! Что касается проживающих в пятом номере, если быть до конца точным, не совсем так, — сообщил Смолев. — Ирина Астафьева официально не жена Петру Истомину. Гражданский брак. Любовница, сожительница. Называйте, как хотите.
— Вы считаете, это может быть важно? — удивленно посмотрел старший инспектор на Смолева, достал ручку и что-то пометил в своем блокноте.
Смолеву был знаком этот взгляд: так Антонидис иногда смотрел на того, кто дальше продвинулся в расследовании по делу, — удивленно, с долей ревности и восхищения.
— Все может быть, все может быть, — задумчиво подтвердил генерал. — Что же в таком случае мы имеем? Получается, это из пятого номера после ужина вышел юрист, держа в каждой руке по бутылке вина и столкнулся на галерее с Караваевыми? Они живут в шестом и седьмом, убитый проживал во втором. Встретились они где-то посередине галереи. Все складывается. Как Истомин объясняет этот факт? Или вы с ним еще сегодня не общались? Ах, да! — вспомнил что-то генерал, взглянув на часы, показывавшие половину восьмого утра. — Он же вчера был в стельку… Думаю, раньше обеда не придет в себя.
— К сожалению, — подтвердил старший инспектор. — А госпожа Астафьева должна прийти ко мне на беседу к одиннадцати утра, боюсь, она тоже все еще спит, и я не решился их беспокоить, тем более что еще нет заключения экспертизы по пробкам. Я уже вызвал экспертов в лабораторию и сам отправлюсь туда же. Думаю, что к разговору с Астафьевой у меня уже будет заключение. И тогда я смогу точнее сформулировать вторую рабочую версию.
— Отлично, — кивнул генерал. — Не забудьте, как будет готово заключение экспертов, прислать мне его по электронной почте. Будем ждать с нетерпением.
Антонидис уже десять минут как ушел, а Смолев с Манном все сидели за столом, погрузившись в размышления.
Наконец генерал нарушил затянувшуюся паузу:
— Что ты обо всем этом думаешь, Саша, в свете последней находки нашего общего друга?
— Сам знаешь, — пожал плечами Алекс. — Все скажет экспертиза. Если пробки чисты, то яд скорее всего попал в вино уже после того, как бутылки были открыты. Если в пробках найдут следы анилина, то, значит, вино было отравлено до того, как его откупорили. А из этого следует, что кто-то каким-то образом проткнул пробки и ввел яд заранее. Сделать это можно с помощью медицинского шприца, с достаточно длинной и прочной иглой.
— Сомнительно мне что-то… — покачал головой генерал.
— Сложновато, согласен, — пробки достаточно плотные — трудно, но можно. Просто навыки обращения со шприцами для этого требуются. Хотя бы минимальные. Иначе можно с непривычки сломать иглу, разлить содержимое шприца, — да мало ли! И даже пораниться.
— Согласен, — мотнул головой Манн. — Минимальные навыки… Как, например, у медсестры-недоучки. Что там сказала Караваева про Астафьеву? Незаконченное медицинское училище в Пензе?
— Какой смысл ей травить юриста? — покачав головой, после паузы заметил Смолев. — Нет, тут что-то другое. Травить своего сожителя, Истомина, ей тоже нет никакого резона: он ее содержит и закрывает регулярно глаза на ее загулы. Истомин ей не муж, умерев, наследства не оставит. И она прекрасно знает, что именно из спиртного пьет, а чего не пьет ее сожитель. Думаю, отсюда и слова убитого, сказанные им незадолго перед смертью. Про халяву. Думаю, что Истомин под хмельком широким жестом просто-напросто отдал бутылки с вином юристу. Подарил. Мол, все равно я это не пью. Сам-то он, как я помню из разговора в таверне, пьет исключительно виски и коньяк, предпочтительно коллекционные.
— Губа не дура у бывшего простого инженера СМУ… Ясно. Будем ждать экспертизы и того момента, когда Истомин придет в себя настолько, что сможет дать показания, — подытожил Манн. — Кстати, по происхождению яда, ты же собирался переговорить с механиками. Сложилось?
— Вчера не успел, — отрицательно покачал головой Смолев. — А сегодня даже рад этому. С кем-то из них Астафьева водит шашни. Пока все не ясно до конца, — не спугнуть бы. Если убийца, зная об этой связи, решил их подставить, — это одно, а если механик действительно причастен, — совсем другое.
— Добро! — сказал генерал, поднимаясь из-за стола и потягиваясь. — Засиделись мы с тобой. Может, на море? Окунемся? Мои все равно еще часик точно будут спать. Давай? А то вернусь в Афины и буду локти кусать!
Только Смолев собирался сказать генералу, что готов отправиться с ним на пляж, как в этот момент в дверь требовательно постучали.
Манн вопросительно посмотрел на Алекса. Тот недоуменно пожал плечами.
Из-за двери были слышны голоса. Особенно выделялся женский: «Толя, ты только не нервничай, не нервничай, мы сейчас все скажем!»
Смолев вздохнул: «Караваева!»
— Ну все, погнали наши городских, — ухмыльнулся генерал. — Впусти, послушаем, что у нее на этот раз припасено. Интересный все-таки персонаж! Интересно, в какую игру она играет?.. Запускай! А я пока включу диктофон.
В гостиную вошли трое: супруги Караваевы и запыхавшаяся управляющая, которая едва успела в последний момент нагнать их у дверей хозяйского дома.
Аделаида Павловна имела вид человека, оскорбленного в лучших чувствах. Она подталкивала перед собой своего супруга Анатолия Петровича. Видно было, что «врач экспедиции» был явно чем-то расстроен.
— Слушаю вас, Аделаида Павловна, — произнес Смолев, выйдя навстречу гостям и жестом показывая раздосадованной Софье, что все в порядке и он сам разберется. — Чем могу быть вам полезен в столь ранний час?
— Мы хотим заявить о краже! — громко произнесла Караваева. — Моего мужа обокрали! Прямо у вас в гостинице! Куда же это годится?
Смолев перевел вопросительный взгляд на Караваева. Тот потерянно кивнул и развел руками.
— Что у вас пропало, Анатолий Петрович? — спросил Алекс участливо, внимательно за ним наблюдая.
Заметно сконфуженный врач едва успел открыть рот, как жена его опередила.
— У него украли целую упаковку шприцев! Из саквояжа! Импортных, между прочим! — громогласно заявила она, приняв позу оскорбленного достоинства, закинув голову и подбоченясь. — Куда это годится, дорогие мои, я вас спрашиваю?
В делах и ежедневных хлопотах незаметно наступил день старта, которого с нетерпением ожидали постояльцы виллы «Афродита».
Впрочем, на самой вилле это почти никак не было заметно, если не считать зачастившего на хозяйскую половину старшего инспектора, и время от времени появлявшихся полицейских сержантов. Все, казалось, шло своим чередом. И этот день ничем не отличался от предыдущих.
Над островом медленно вставало солнце.
На кухне, откуда на все террасы и галереи уже с час распространялись божественные ароматы свежей выпечки и свежезаваренного кофе, с раннего утра привычно кипела работа: молодые повара, ответственные за завтрак, гремели сковородами и противнями, разводили тесто для блинчиков, взбивали яйца для омлета, нарезали к завтраку сыры и вяленое мясо. Они весело пересмеивались и перешучивались с официантками, собиравшими на подносы еду для тех постояльцев, кто заказал завтрак в номер.
Садовник Христос, проснувшийся еще в предрассветных сумерках и наскоро, по-крестьянски, перекусив хлебом, козьим сыром и оливками, уже давно возился с виноградной лозой, что пышно увила реечный потолок нижней террасы.
Заботливая Василика — помощница Петроса, которой Христос напоминал ее собственного отца, недавно умершего в деревне, каждый вечер приносила упрямому и неразговорчивому старику небольшую глиняную миску с едой. Приносила и оставляла на старой деревянной скамейке с облупившейся от времени белой краской, накрыв миску чистой салфеткой, чтобы рано утром, пока кухня еще закрыта, старик мог подкрепить свои силы.
Когда же солнце едва поднимется над Портарой, садовник выпьет первую чашечку крепкого кофе со стаканом холодной воды и уйдет в свой огород возиться с грядками.
Катерина, совершенно придя в себя после пережитых волнений, заняла свое привычное место на «мостике», вполголоса напевая какую-то веселую греческую песенку.
Скоро к ней должен прийти ее жених Костас, и будущие муж и жена планировали отправиться на праздник в деревушке Каладос, что на южном побережье. Сегодня управляющая дала ей короткий выходной после обеда. Костас обещал музыку и танцы, а она уже так давно не танцевала, — как можно не обрадоваться?
Петрос и Софья, с час назад вернувшиеся с пирса от рыбаков с уловом, немедленно отправленным на кухню — в холодильники и на лед, переговариваясь вполголоса и нежно улыбаясь друг другу, пили утренний кофе перед хлопотным днем.
Приготовление морепродуктов Петрос не доверял никому, в этом ему на острове не было равных. После завтрака молодые повара отправятся в таверну делать необходимые заготовки, а он вернется на кухню и примется за основное обеденное меню.
Все было как всегда. Разве что особо ранние пташки из постояльцев — а сегодня это снова были механики — уже успели позавтракать почти на час раньше обычного и, возбужденно переговариваясь, умчаться по делам, да Василики собирала на террасе корзину для спортсменов, укладывая в нее пачки с овсяным печеньем и бутылки с водой. За корзиной должна была вскоре явиться Караваева: она отвечала за быстрое питание спортсменов на пит-стопах[21]
Солнце медленно, но неуклонно двигалось по небосклону, по-хозяйски проникая в раскрытые окна номеров, где постояльцы досматривали свои последние утренние сны.
Через полчаса, заглянув в окна гостиной на хозяйской половине, оно осветило накрытый к завтраку стол. Еще через десять минут за столом собрались трое мужчин.
Манн сдержал слово, данное им старшему инспектору, и накануне вечером у генерала состоялся разговор с Литвиновым. Общались они с директором «Зодиака» тет-а-тет. В конце концов, у Смолева не было никаких официальных полномочий участвовать в этой беседе, да и желания, честно сказать, особого тоже не было: чем дальше, тем больше Литвинов был ему неприятен. Но Алекс умел сдерживать свои личные симпатии и антипатии и до тех пор, пока Литвинов и вся команда «Зодиака» являются гостями его виллы, он станет относиться к ним так же, как и к любым другим постояльцам.
— Да, — сдержанно сказал Манн, густо намазывая на горячий круассан сначала сливочное масло, а поверх него и золотистый абрикосовый джем, — тот еще жук этот Литвинов! Совершенно непробиваемый. Уперся, и ни в какую! Мол, у вас нет никаких юридических оснований препятствовать нашему заезду. Или предъявляйте кому-то конкретные обвинения, или не морочьте голову.
— Тоже в чем-то прав, — хмыкнув, нехотя согласился Смолев. — В самом деле, что мы можем ему предъявить, старший инспектор?
— Как же, как же, — заволновался Антонидис и быстро поставил большую кружку с кофе на стол, чтобы не расплескать. — А планировавшаяся тайная продажа акций «Зодиака»? Это же прямой мотив! Секрет, который он хотел скрыть от партнеров по бизнесу!
— Секрет Полишинеля![22] — сердито махнул рукой Манн. — Расстрою вас, старший инспектор, но стоило мне только затронуть этот вопрос, — взбешенный Литвинов в моем присутствии позвонил сперва одному своему партнеру, потом другому, и все они в один голос подтвердили по телефону, что уже с месяц как прекрасно осведомлены о предстоящей продаже части акций компании и целиком и полностью одобряют этот шаг, который «позволит привлечь в компанию значительный объем западных инвестиций». Причем, что характерно, говорили оба как по писаному. Вот так! А что касается заезда, спора и контрольного пакета акций, — вообще, мол, — коммерческая тайна, и посвящать нас в нее без каких-либо на то серьезных оснований они не обязаны, тем более что мы не российские компетентные органы, и деятельность российской компании не в нашей юрисдикции. И пока не будет доказана прямая связь смерти юриста с его работой в «Зодиаке», никаких документов мы не получим. Вот так мягко, вежливо и ненавязчиво все трое послали нас в туманную даль.
Раздосадованный Манн хищно впился острыми зубами в хрустящую нежную мякоть круассана и стал быстро жевать. Постепенно выражение его лица смягчилось.
— Подготовились, — заметил Смолев, внимательно выслушав друга. — Наверное, и юриста нового уже нашли? Не с его ли это подачи? Слишком четкие формулировки, не находишь?
— Угадал, — кивнув, подтвердил генерал не раньше, чем прожевал и проглотил все до кусочка. — Более того, и юриста по международным делам, и двух адвокатов по уголовным. Все трое прибудут из Афин, один русский из Москвы и два местных грека. Послезавтра будут первым самолетом. Все флаги, понимаешь, в гости к нам… Будут из нас душу вынимать. Греков я знаю, — очень известное адвокатское бюро. Сильные ребята. Если за дело возьмутся, — развалят на раз! Если у нас не будет железных доказательств, разумеется.
— То есть, запретить заезд мы не можем? — удрученно уточнил старший инспектор. Было заметно, что он расстроен.
— А основания?
— Один из них, возможно, подозревается в уголовном преступлении, — упрямо не сдавался Антонидис. — А, возможно, что все трое — в сговоре! У нас есть труп, орудие преступления и мотив: юрист слишком много знал! Что, если они все трое были заинтересованы в его смерти? Недаром они сейчас так слаженно запели? Я по-прежнему подозреваю каждого из них!
— Это все фантазии, — раздраженно буркнул Манн, тщательно вытирая бумажной салфеткой пальцы, лоснящиеся после выпечки. — Доказательства есть? Нет доказательств! Где йогурт? А, вот он! — генерал пододвинул к себе мисочку с йогуртом, съел пару ложек и уже спокойнее продолжил: — Была бы хоть одна явная зацепка — я бы нашел способ их задержать, уж поверьте! И не то что три юриста, тридцать три меня не остановили бы! Но что мы им предъявим послезавтра? Домыслы? Хотите стать посмешищем на всю Грецию? Эти язык за зубами держать точно не будут, непременно дадут пару интервью о беспомощности островной полиции. Или о полицейском произволе на Наксосе. Вам что больше нравится? Ищите доказательства, старший инспектор, ищите! Более того, ваши «подозреваемые» не пытаются же покинуть остров, остаются в пределах вашей юрисдикции… Кто мешает вам вести следствие и найти преступника? Никто? То-то! И не надо так скисать лицом, — ничего еще не потеряно!
— Это точно, — поддержал генерала Алекс. — Кстати, старший инспектор, что с результатами экспертизы по пробкам?
— Очень интересно! — оживился полицейский. Лицо его, и впрямь недавно совсем было погрустневшее, разгладилось, а в глазах загорелся привычный огонек охотника, идущего по следу. — В обеих пробках найдены остаточные следы анилина. Следы иглы почти полностью уничтожены штопором, но в одном месте пробку пытались, видимо, проткнуть дважды, и след сохранился. Но! — Антонидис возбужденно указал пальцем в потолок, едва не опрокинув локтем кофейник. — Как утверждает эксперт, судя по размеру и форме отверстия, игла, которой протыкали пробку была гораздо массивнее, чем у тех шприцев, что пропали у доктора. Намного массивнее и прочнее. Эксперты сейчас пытаются определить, что это могло быть. Вывод: шприцы доктора не имеют отношения к убийству! Но почему они пропали? Кому и для чего они понадобились?
— Горничные сегодня внимательно посмотрят во всех номерах, поищут пропавшие у Караваева шприцы, — ответил Алекс, задумчиво потирая висок. — Что-то мне подсказывает, что мы скоро их обнаружим, причем на каком-нибудь видном месте в одном из номеров…
— Вы так думаете? — удивился старший инспектор, он переводил взгляд с одного собеседника на другого, словно пытаясь проникнуть в их мысли.
— Уверен, — кивнул Смолев. — Сдается мне, что среди наших гостей есть много желающих «помочь» следствию. Чья-то очередная глупость. А, может, и не глупость — умысел! Вопрос, кто на этот раз и почему?
— Да, очень хотелось бы это понять, — согласился Манн, отставляя в сторону пустую кружку из-под кофе. — Данные на твоих гостей еще не поступили, ждем в течение получаса. Мне уже звонили, обещали их прислать. Может быть, они что-то прояснят. Когда старт заезда?
— Через час с небольшим, — взглянув на настенные часы, ответил Алекс. — Они недавно позавтракали и выдвинулись на маршрут. Кстати, хочешь на него взглянуть? Насколько я понимаю, они даже согласовывали его с местной полицией, — не придерешься! Не так ли, Теодорос? У вас карта с собой? Сможете нас просветить?
Старший инспектор кивнул, вскочил со стула, с готовностью вынул из внутреннего кармана пиджака сложенную карту острова, дождался, пока Алекс освободит для нее место, аккуратно сдвинув в сторону всю посуду, и, развернув ее, расстелил на столе.
Мужчины, встав со своих мест, склонились над картой.
— Это что за линии? — поинтересовался Манн, проводя пальцем по карте с севера на юг. — Это и есть маршруты? Здесь, как я понимаю, старт?
— Совершенно верно, — подтвердил глава уголовной полиции острова. — Они стартуют вот отсюда, с северного побережья, из местечка Аполлонас. Туда они заказали с утра катера, а механики с техникой должны быть уже на месте. Но старт не из самого Аполлонаса, а вот отсюда, — старший инспектор ткнул карандашом в небольшой холм в километре к юго-востоку, — это холм Калогирос, здесь развалины старой крепости. К крепости самой мы, разумеется, их не пустили, — пояснил он, словно оправдываясь, — заповедная зона, исторический памятник, — но в двухстах метрах от нее они и оборудовали старт.
— Я смотрю, вы владеете вопросом, — похвалил генерал немедленно зардевшегося инспектора. — С кем конкретно вы беседовали?
— С господином Василенко, — пояснил Антонидис, — насколько я понял, он у них отвечает за маршруты и организацию работы на всей трассе. Мы беседовали трижды, и могу сказать, что, разобравшись в вопросе действительно детально, я понял, что все продумано до мелочей. Разрешите доложить, господин генерал?
— Рассказывайте, рассказывайте, Теодорос, — мягко произнес Манн, с благожелательной улыбкой наблюдая за главой уголовной полиции острова. — Давайте вместе разберемся, что у них на уме.
— Итак, стартовав с холма Калогирос, они пойдут ущельями на юг, — произнес старший инспектор, уверенно водя карандашом по карте, на которой тремя разноцветными линиями то переплетаясь, то расходясь, змеились маршруты мотопробега. — Здесь старые горные тропы, по ним и проложены трассы. Перепад высот, как вы видите, от двухсот до трехсот пятидесяти метров; надеюсь, выше они не станут забираться. Все три маршрута идут в створ между деревушками Коронида и Меси, при этом населенные пункты Скадо и Коронас останутся у них слева.
— Они идут в направлении Керамоти — Мони? — привычно по-военному сформулировал Смолев. — А это что за пометки? Не могу разобрать почерк.
— Это я подписывал для себя, — немного смутился Антонидис. — Вы совершенно правы, вот в деревушке Мони у них и будет первая техническая остановка, недалеко от старой византийской церкви, — инспектор, склонившись, сверился с записями, — «Божьей Матери, Освежающей силы». Церковь VII-го века, надо сказать!
— «Божьей Матери, Освежающей силы»? — переспросил Манн и удивленно покрутил головой. — Однако! Не мешало бы и нам туда добраться как-нибудь! Но об этом после… Что дальше?
— Все уже оборудовано, разбит палаточный лагерь, организован технический пит-стоп, я видел фотографии, — продолжал старший инспектор. — Здесь у них планируется проверка техники после первого участка, полчаса отдыха и короткий медицинский осмотр перед вторым, более тяжелым участком. Вот, видите, — Антонидис снова коснулся карты карандашом, — от Мони они пойдут на Данакос к монастырю Фотодотис — «Светоч Спасителя». Василенко сказал, что эта часть намного труднее первой: перепады высот уже до семисот пятидесяти метров, есть участки с каменными осыпями. У монастыря — вторая остановка. Здесь снова технический пит-стоп и завтрак для участников.
— Третий участок — гора Зевс? — глядя на карту, уточнил Смолев. — Я правильно понимаю? Ни больше, ни меньше?
— Совершенно верно, горный хребет горы Зевс, — покивал Антонидис. — Они пойдут по восточному склону. Надеюсь, никому не придет в голову пойти к вершине, там высота более тысячи метров.
— Судя по карте, — немного помолчав, заметил Алекс, — по самому хребту можно спуститься к автотрассе, вот от вершины Зевса, вниз по хребту на юг, к монастырю Святого Трифона. А потом на шоссе. Правилами заезда запрещается использовать автотрассы?
— Насколько я понял, нет, — отрицательно покачав головой, ответил полицейский, — не запрещено. Но, при условии, что все контрольные точки пройдены, и участник вышел в заданный район. Маршруты проложены таким образом, что использование автотрасс в большинстве случаев просто невыгодно.
— Ясно, продолжайте, — кивнул Манн.
— Итак, они обходят гору Зевс по восточному склону и идут на башню Пиргос Химароу — это отличный ориентир, древняя сторожевая башня из камня, высотой пятнадцать метров, да еще на холме. Видна издалека. Здесь организована третья остановка, последняя перед завершающим участком. Скоростным, как выразился господин Василенко. Здесь мотоциклисты снова немного отдохнут и подкрепят силы, а отсюда пойдут по старой дороге к побережью, к бухте Каладос. Как вы видите, маршруты сливаются в один — это горная дорога, она петляет, но скорость позволит им наверстать отставание, если такое будет. Мы, разумеется, примем меры, чтобы на трассе в тот момент, когда на нее выйдут мотоциклисты, не было автотранспорта. Перекроем вот здесь, в районе монастыря Святого Иоанна Богослова и у самого Каладоса. Максимум на полчаса. Надеюсь, гонка не доставит неудобств другим туристам: все необходимые оповещения мы сделали заранее, автобусов в это время на маршруте не будет. Дорога будет свободна.
— Они успеют за полчаса? — поинтересовался Манн, внимательно рассматривая схему.
— Да, разумеется, должны успеть. Протяженность последнего участка около двенадцати километров. Василенко просил всего пятнадцать минут, но я решил подстраховаться, — Антонидис достал очередной свежий платок и вытер им вспотевший лоб. — В любом случае, пока не пройдет последний участник, мы дорогу не откроем. Несколько минут роли не сыграют, а безопасность — превыше всего!
— Финиш будет в Каладосе? — уточнил Смолев, указывая на прибрежный городок.
— Да, в самом Каладосе, там оборудована финишная линия, этого события ждут, туда к тому времени подтянутся туристы. С местным самоуправлением все согласовано. И этим тоже занимался Василенко. Впрочем, я решил это уточнить и связался по телефону с муниципалитетом, — мне все подтвердили. Более того, это стало поводом для местных властей устроить праздник — не так много событий в нашей островной жизни, сами понимаете…
— Ясно, — подытожил Манн, хлопнув ладонью по карте и распрямившись во весь рост. — С маршрутами я все понял. Что собираетесь предпринять дополнительно со своей стороны, старший инспектор, помимо мер безопасности на последнем этапе?
— Вы же знаете, господин генерал, — замялся Антонидис, — что силы вверенного мне подразделения крайне ограничены… Но на каждом пит-стопе поставлены мои люди. Они будут следить за происходящим и немедленно мне докладывать в случае чего. У меня всего два сержанта, но они станут по очереди переезжать по шоссе с одной стоянки на другую, а потом и встретят участников на финише в Каладосе. На всякий случай, я подал накануне заявку в службу Береговой охраны, мне обещали, что вдоль восточного побережья в это время направят курсировать два патрульных катера, их офицеры будут постоянно поддерживать с нами связь.
— Вы думаете, кто-то из участников захочет сбежать? — удивленно поинтересовался Смолев, возвращаясь на свое место. — Сомневаюсь. Но чем черт не шутит…
— Это хорошо, — кивнул Манн. — Пусть ваши люди, старший инспектор, смотрят в оба: чуть что — звонят и немедленно докладывают. То, что с моря патрули «попасут» берег, — хуже не будет. В нашем деле предосторожность лишней никогда не бывает. Ладно, давайте подытожим, что мы с вами имеем на сегодня. Я начну, а вы меня поправите, если что.
Генерал потер ладонью лоб и стал размеренно излагать факты, стараясь ничего не упустить:
— Начнем! В гостиницу заехала группа гостей, работающих в одной российской компании — строительном концерне «Зодиак». Соответственно, мы имеем на вилле гостей, знающих друга друга несколько лет и связанных различными интересами, от личных до финансовых. Отношения в группе сложные, о чем свидетельствуют результаты допроса свидетелей. Одно выступление мадам Караваевой — не вздрагивайте так, старший инспектор! — чего стоит. В хитросплетениях этих отношений нам еще разбираться и разбираться… Здесь нам помогут материалы, которые мы ждем от коллег из Санкт-Петербурга. Мы знаем, что гости запланировали мотопробег по острову на скорость. Победителю мотопробега — по косвенным данным — должен отойти контрольный пакет компании. Документов мы не видели, ознакомить нас с ними руководители компании отказались, сославшись на коммерческую тайну. Далее, на второй день пребывания в гостинице погибает Александр Клименко, корпоративный юрист «Зодиака», готовивший пакет для сделки по продаже акций для новых инвесторов. Он же готовил и документы по передаче контрольного пакета. И вот он погибает. Может быть, это совпадение. А может быть, и нет. С другой стороны, из заключения экспертизы и свидетельских показаний нам ясно, что юрист отравлен анилиносодержащим препаратом, добавленным в вино, что накануне было расставлено по номерам в качестве презента от владельца гостиницы. Мы установили, что анилин входит в состав топливных присадок, увеличивающих мощность двигателя. Не исключено, что источник яда наши гости тоже привезли с собой. Если это была топливная присадка, то подозрение падает как на троих мотогонщиков, так и на троих механиков, исключая лишь, пожалуй, доктора и жен директоров «Зодиака». С другой стороны, доктор вполне мог привезти с собой анилин, понимая, что подозрение в этом случае падет, в первую очередь, на механиков. Пока яд не найден. Возвращаясь к юристу: выпил он не свое вино, а вино, которое ему подарил Петр Истомин. Кстати, вы переговорили с ним, как собирались, старший инспектор? Он пришел в себя?
— Да, да, — внимательно слушая генерала, подтвердил Антонидис. — И с женой его — Ириной Астафьевой — тоже. Она выглядела очень расстроенной. Разговор с ее мужем был кратким: очень угрюмый и немногословный человек. Но он подтвердил, что отдал накануне вино, стоявшее в его номере юристу сразу после ужина, когда тот зашел в номер к Истомину занести важные документы и пропустить по стаканчику. Астафьева, правда, не смогла подтвердить факта передачи бутылок, — сказала, что в этот момент принимала душ, а потом вышла на балкон и не видела, как юрист покидал их номер. Но раз муж говорит, она склонна ему верить. Ну, и пробки от этих бутылок со следами яда были обнаружены горничной Алики именно в номере Истомина.
— Получается, — кивнул генерал, — что бутылки были вскрыты еще в номере Истомина, видимо, юрист отпил вино еще там, снял пробу, так сказать, а потом забрал бутылки с собой. По пути в свой номер он натыкается на чету Караваевых, хвастается своим подарком и запирается у себя в номере, где его на следующий день и обнаруживает старшая горничная, Катерина. Обнаруживает мертвым. Бедная девочка…
— Ей уже лучше, собирается с женихом на финиш мотопробега, — вставил реплику Смолев. — Кстати, сам факт, что юрист выпил вино еще в номере Истомина, снимает в каком-то смысле подозрение с последнего. Ну, представьте: одно дело незаметно подложить в номер отраву и скрыться, чтобы избежать даже малейших подозрений, другое — наблюдать, как ее пьют в твоем присутствии. А если бы яд подействовал немедленно? Убийца не стал бы так рисковать. Тем более что концентрация была велика, не так ли, Теодорос?
— Мне вообще не очень понятно, как юрист продержался так долго: успел выпить обе отравленные бутылки и еще половину чистого ассиртико, — поддержал Антонидис. — Как мне сказал патологоанатом, смертельная доза была уже в первой бутылке с ксиномавро…
— Возможно, что все дело в плотном ужине, — подумав, ответил Алекс. — Помню, что Клименко усиленно налегал на жареную баранину с рисом. Видимо, бараний жир не дал яду впитаться немедленно, а рис частично сработал как абсорбент. Впрочем, я не врач, могу ошибаться. Интересно другое: отравили вино, которое предназначалось для Истомина. Но все знали, что он вино не пьет! Получается, что если хотели отравить Истомина — один этот факт снимает подозрения со всех работников «Зодиака»: он бы к этому вину и не притронулся! А подсовывать ему отраву в номер в надежде, что случайно зайдет юрист и заберет бутылки, — полная нелепость! По всему выходит, что юристу просто не повезло. Глупость какая-то… А Истомину впрыскивать яд в вино из собственного номера через пробки, чтобы потом его вручить в качестве подарка падкому на «халяву» юристу, — тоже абсурд! Во-первых, Истомин был уже пьян, во-вторых, проще было незаметно впрыснуть яд в открытые бутылки, раз уж их все равно вскрыли. Отвлечь Клименко под любым предлогом и незаметно отравить вино. Но экспертиза говорит об обратном: в пробках были следы яда.
— Что же получается, — тупик? Что же делало отравленное вино в номере у Истомина? — расстроенно произнес Антонидис вопросительным тоном. — Как оно туда вообще попало?
Но ответа не дождался. Манн и Смолев молчали, сосредоточенно обдумывая ситуацию.
Вдруг Смолев звучно хлопнул себя по лбу ладонью и невесело рассмеялся.
— Какой же я осел! Мы так сосредоточились на работниках «Зодиака», на продаже акций и возможном заговоре, что не замечаем очевидного: а если вино попросту предназначалось тому, кто его вполне мог бы выпить? И кто не является работником «Зодиака»? И проживает именно в этом номере? Что, если вино предназначалось гражданской жене Истомина, Ирине! Не ее ли хотели устранить?
— Так, так, — быстро подался вперед Манн, внимательно выслушав Смолева. — В самом деле, все может быть гораздо проще, и продажа акций тут вовсе не при чем. Нам этот юрист с акциями все карты спутал. Но кому мешала или по-прежнему мешает Ирина? Что она за персонаж?
— Персонаж вполне подходящий, — кивнул Алекс, скупо улыбнувшись одними уголками губ. — Из группы риска. Как говорится, «девушка с заниженной социальной ответственностью». Вполне может оказаться в самом эпицентре накаленных страстей. Насколько я о ней наслышан, всегда готова взять сперва чужое, а потом свое. Дождемся справки на нее, но уже сейчас думаю, что она хорошо известна в определенных кругах обеих столиц.
— Неужели из «профсоюза»[23]? — удивился Манн. — Как Истомин мог с такой связаться?
— Ты же помнишь характеристику, что дала ей Караваева. Мы тогда слишком отвлеклись на Литвинова, которого эта мадам топила изо всех сил. Это отдельный вопрос, чем он ей так насолил. А выходит, что, возможно, дело-то совсем в другом.
— Но кому может быть выгодна смерть жены, вернее, сожительницы Истомина? — недоверчиво и недоуменно покачал головой Антонидис. Ему было сложно отказаться от первой версии, казавшейся такой логичной и стройной. — Что она решает в «Зодиаке»?
— В «Зодиаке»? — переспросил Смолев. — Ничего. Насколько сейчас нам известно. А кому выгодна? Обычно в таких случаях самый очевидный мотив: ревность. Кстати, вы сказали, что она была очень расстроена во время последней вашей встречи?
— Да, — подтвердил старший инспектор. — На ней просто не было лица. Такое ощущение, что она всю ночь плакала. Накануне вечером она выглядела гораздо лучше.
— Видимо, она нас с вами опередила, — хмыкнул Манн. — Сообразила, что к чему. Что-то там у них происходит! Но кому она перешла дорогу из присутствующих? Истомину? Он бы просто ее выгнал, зачем травить прилюдно? Сумасшедшей Караваевой? Это же она своего мужа ревнует ко всем подряд? Мало похоже на правду. Надо думать, старший инспектор! Надо отрабатывать и эту версию.
— Да, да! — с готовностью откликнулся Антонидис, — Может быть, мне еще раз добросить Астафьеву? Скажем, сразу после заезда? Или даже во время? После старта все участники группы поддержки разъезжаются по своим местам, она должна присутствовать на втором пит-стопе, здесь, — он ткнул пальцем в карту, — у монастыря Фотодотис. У меня тут все фамилии подписаны. Вот список: Астафьева, Кондратьев, Василенко. Кондратьев — это механик, а Василенко Светлана — супруга коммерческого директора. Я могу туда выдвинуться и переговорить с Астафьевой на месте. Предупрежу сержанта Дусманиса, чтобы он задержал жену Истомина до моего приезда. Эта точка — его пост.
— Пожалуй, это правильно, — после некоторого раздумья согласился генерал. — Времени до приезда юристов из Афин у нас в обрез. Поезжайте, оттуда сообщите, как обстоят дела. Единственный вопрос, как вы собираетесь с ней общаться? Вам же нужен будет переводчик?
— Да, — несколько сконфуженно подтвердил старший инспектор и повернулся к Алексу. — Если бы я только мог просить вас, господин Смолев, снова оказать мне огромную любезность…
Не говоря ни слова, Смолев встал, прошелся до стационарного телефона, стоявшего на столике в углу и набрал ресепшн.
— Катерина? — произнес он в трубку. — Это я. Где Соня? Рядом? Отлично. Передай, пожалуйста, ей телефон… Что пришло? Письмо для генерала пришло? С вложениями? Отлично! Распечатай прямо сейчас и принеси нам сюда, — он оглянулся на Манна, который кивнул и показал два пальца, — в двух экземплярах. А теперь давай Соню. Рыжая? Есть срочное дело. Все остальное отложи. Поезжайте прямо сейчас со старшим инспектором к монастырю Фотодотис, он знает, где это. Дождитесь там Астафьеву и допросите ее, — здесь Алекс перешел на английский. — Прошу, помоги, пожалуйста, старшему инспектору Антонидису с переводом. Это очень важно! — и снова добавил по-русски: — Рыжая, держи ушки на макушке. И будь начеку. Сдается мне, что это именно Астафьеву хотели убить, и она это уже поняла. Не исключено, что она знает, кто на нее покушался. Как бы она дров не наломала. Вот тебе и «ого!» Возьмите гостиничную «Ниву» и поезжайте. Чуть что, звоните мне, я буду на месте. Спускайся к парковке, старший инспектор сейчас подойдет. Добро!
Не успел Смолев положить трубку и повернуться к ожидавшим его коллегам, как телефон снова зазвонил.
— Да, — ответил он. — Что такое, Рыжая?
Какое-то время он сосредоточенно слушал, потом произнес в трубку:
— Хорошо, я все понял. Сам этим займусь. Пусть Катерина занесет ее вместе с распечатками ко мне в гостиную. Я сам поговорю с владелицей. Все по плану, поезжайте!
Повернувшись к вопросительно смотревшим на него генералу и старшему инспектору, Смолев по-английски сказал:
— Я оказался прав, старший инспектор, пропавшая упаковка шприцев нашлась. Хоть и не в номере. Кто-то из постояльцев забыл женскую пляжную сумку из итальянской соломки на нижней террасе. Когда решили проверить содержимое, чтобы определить владельца, — обнаружили шприцы. Упаковка вскрыта, не хватает одного шприца. Катерина утверждает, что видела эту сумочку накануне у Златы Литвиновой.
— Ну что же, — после паузы качнул головой генерал. — Одной загадкой больше. Будем разбираться, у нас еще полтора дня до приезда юристов. Поезжайте, старший инспектор, поезжайте!
На стук в дверь с табличкой «Room N3» долго никто не открывал. Но Смолев знал, что Злата Литвинова в номере. Выждав небольшую паузу, он постучал снова, на этот раз чуть громче. Спустя еще некоторое время он явственно расслышал за дверью легкий шорох.
— Госпожа Литвинова, — произнес он мягким, успокаивающим тоном, — это владелец виллы, Алекс Смолев. Прошу простить меня за беспокойство. Я всего лишь хотел бы вернуть вещь, которая, полагаю, принадлежит вам.
Протекли еще три долгих минуты, прежде чем дверь наконец медленно приоткрылась. Хозяйка номера стояла на пороге, запахнувшись в длинный шелковый халат нежных персиковых тонов. Правой рукой она плотно прижимала ворот халата к горлу и прятала глаза за огромными черными очками.
Как ни пытался Алекс рассмотреть выражение ее глаз, — ему это не удалось.
— Да, да, конечно, — произнесла она сипловатым, словно со сна, голосом. — Конечно, Алекс Смолев. Я помню. Вас представляли на ужине в первый день. Правда, с того момента мы больше не виделись, но я вас узнала. У меня отличная память на лица, а вот на имена — отвратительная… Но у вас красивая фамилия, я запомнила. Простите, что долго не открывала: я неважно себя чувствую. Ничего серьезного, видимо, немного перегрелась накануне.
— Ничего страшного, — шире улыбнулся Алекс и, помедлив, протянул ей соломенную пляжную сумку. — Прошу! Мне сказали, что это ваше. Забытые вещи постояльцам обычно возвращает моя управляющая, но сегодня она отпросилась взглянуть на мотогонки и предупредила, что вернется поздно вечером. Поэтому я решил вручить вам сумку лично, на случай, если она вам понадобится уже сегодня.
— Спасибо большое, — нисколько не оживившись, ответила Литвинова, равнодушно забирая сумку. — Впрочем, сама не знаю, зачем я взяла ее с собой в поездку, ведь я почти не выхожу из номера… В любом случае, большое вам спасибо!
Она уже было повернулась, чтобы уйти, как Смолев, не меняя доброжелательного тона заботливого и гостеприимного хозяина, заметил:
— Если вы захотите тоже взглянуть на гонки, гостиница будет рада предоставить вам транспорт с водителем. Сегодня не так жарко, как вчера, а в горах и вовсе будет прохладно. А горные пейзажи и долины стоят того, чтобы их увидеть!
Злата несколько секунд стояла спиной к Смолеву, затем, обернувшись через плечо, тихо произнесла:
— Гонки? Нет, спасибо. Я терпеть не могу гонки. Это хобби моего мужа. Но в последнее время наши интересы практически не совпадают, скорее наоборот… Но за предложение спасибо! Пожалуй, я отдохну в номере. Всего доброго!
— Всего доброго! — кивнув, ответил Смолев, глядя, как перед ним закрывается дверь с табличкой «Room N3».
Вместо того, чтобы уйти, он невозмутимо прислонился спиной к перилам в двух метрах от номера и стал терпеливо ждать. Долго ждать ему не пришлось. Вскоре ярко-синяя дверь вновь открылась.
— Что-нибудь не так, госпожа Литвинова? — участливо поинтересовался Алекс у женщины, которая снова появилась на пороге, держа в руке пляжную сумку, что он ей вручил пять минут назад. — Это не ваша сумка?
— Сумка моя, но вещи в ней, — несколько растерянно сказала Злата, держа сумку широко раскрытой и показывая содержимое Смолеву, — вещи в ней не мои! Здесь какие-то вышитые салфетки, открытки и шприцы! Это все не мое! А моих таблеток, наоборот, нет! Что мне делать с чужими вещами?
— Я заберу, — кивнул Смолев и аккуратно достал из сумки все перечисленные предметы, стараясь прикасаться к упаковке со шприцами через тканевые салфетки. — Не волнуйтесь, возможно, просто горничные сложили все находки. А что за таблетки у вас пропали? Возможно, они тоже где-то найдутся, так я распоряжусь, чтобы сразу же занесли вам. Как называются и как выглядит упаковка?
— Это мое французское снотворное, донормил, — подумав, и по-прежнему не повышая голоса, сообщила ему Литвинова. — Небольшая туба с шипучими таблетками. Впрочем, она была полупустая, а у меня есть еще. В последнее время без снотворного я не засыпаю, и поэтому у меня с собой всегда стратегический запас. Как вы говорите: «Ничего страшного!» Так оно и есть, ничего страшного не произошло… Всего доброго!
На этот раз дверь закрылась окончательно. Смолев, держа в руках «забытые вещи», отправился на хозяйскую половину.
— Как прошло? — поинтересовался Виктор, растирая ладонью затекшую шею, едва Алекс появился в гостиной.
Манн сидел за столом, перед ним лежали документы — пачка машинописных листов. Судя по пометкам на полях, генерал изучал содержимое досье внимательно и скрупулезно, не упуская ни единой детали. Ручка «Montblanс» — любимая перьевая ручка генерала — лежала рядом с пачкой бумаг.
— Как учили, — ответил Смолев, аккуратно складывая на стол салфетки, пачку открыток из подарочного набора гостиницы и упаковку шприцев. — Это не она. Абсолютно адекватная реакция. Скорее всего, подбросил кто-то из своих. И еще, у нее пропали таблетки. Снотворное, донормил. Час от часу не легче…
— Интересно девки пляшут, — пробурчал генерал, надевая на перо ручки колпачок, чтобы чернила не сохли. — Снотворное пропало неизвестно куда, шприцы появились неизвестно откуда. Какой-то таинственный круговорот медикаментов на отдельно взятой вилле. Ладно, отдадим шприцы экспертам Антонидиса: пусть колдуют насчет «пальчиков», хотя я лично сомневаюсь.
— Я тоже, — кивнул Смолев, усаживаясь за стол напротив генерала. — Но чем черт ни шутит. Что у тебя? Обнаружил что-нибудь интересное?
Генерал потянулся, разминая могучие плечи, прежде чем ответить.
— Черт его знает, Саша, — наконец произнес он задумчиво. — Может, да — может, нет!.. Я начал с нашей мадам Караваевой. Очень она меня заинтересовала. Ты был прав насчет нее, кстати. Биография у нее крайне интересная, если больше не сказать… Закончила в семидесятых Ленинградский Институт Культуры с красным дипломом. Библиотековедение и библиография. Подавала большие надежды. Предлагали остаться на кафедре и защищать диссертацию. Отказалась. Уехала по распределению в Ленинградскую область. Там познакомилась с каким-то вахтовиком, работавшим на буровой в Сибири. Потом какая-то мутная история: то ли несчастная любовь, то ли мужик просто оказался подонком. Родила сына через год. Отдала в детский дом.
— Это как? — оторопело поинтересовался Смолев. — Что значит «отдала»?
— Отказалась, — пожал плечами Манн. — Еще в роддоме. Отказ от родительских прав, все официально оформлено, чин чинарем… С работы уволилась. Влюбилась, видать, без памяти, голову потеряла… С женщинами, Саша, и не такое порой бывает! Впрочем, без мужчин здесь не обходится… Уехала вскоре вслед за своим сожителем в Сибирь на заработки. Похоже, тот ей объяснил, что ребенок им будет только обузой. Лет пятнадцать моталась по поселкам нефтяников и по буровым, закончила курсы медсестер. Там и работала: где библиотекарем, где поварихой, где медсестрой. Пока он ее не бросил. Кстати, так и не женился.
— Печально, — сухо проронил Смолев. — Но закономерно.
— Похоже на то. Как Жеглов сказал? «Несчастная она баба»? Вот это все про нее. Вернулась в Ленинград. Неоднократно трудоустраивалась по основной специальности, в библиотеки. Но странное дело, нигде больше года не смогла задержаться. Трижды уходила сама, по «собственному», дважды — по статье.
— За что именно?
— За пьянку, Саша. Пьянку и прогулы. Женский алкоголизм — штука страшная. Впрочем, я ее понимаю, было от чего запить. Какое-то время работала вахтершей в студенческом общежитии своего ВУЗа, видимо, кто-то из преподавателей по старой памяти решил помочь с трудоустройством. В 90-е годы ушла и оттуда. Перебралась в Москву, торговала на рынках, «челночила». Потом снова вернулась, на этот раз уже в Санкт-Петербург. Познакомилась с Караваевым, вышла за него замуж. Работала при нем долгое время администратором. Думаю, от пьянства он ее вылечил. Семь лет назад пришла в «Зодиак», где ее муж уже был к тому моменту семейным врачом у директоров. Стала помощницей директора по АХО[24]. Это официально. А на самом деле отвечала за снабжение секретариата, питание директоров в рабочее время, рулила уборщицами на директорском этаже, выполняла поручения директорских жен. Вот так. Но это пока присказка, не сказка, а сказка, Саша, — впереди!
— Очень интересно, — кивнул Смолев, внимательно слушая друга, — продолжай!
— Пока ты ходил к Литвиновой, кроме файла на Караваеву я успел еще лишь быстро просмотреть досье на директоров «Зодиака», на подробное изучение времени не хватило. Так вот, очень меня заинтересовал один из них.
— Литвинов?
— Нет, Саша, не угадал. С Литвиновым все понятно. Из семьи номенклатурных советских служащих, университет, приличная должность, карьерный рост. Жаден до всего: карьеры, денег, власти, женщин. Абсолютно беспринципен. Как она сказала тогда? «Мерзавец, каких мало»? Очень точная формулировка. Но не суть, о нем потом еще отдельно будет разговор… И Истомин — все, как Караваева и описала: несчастная судьба, потеря семьи, в итоге — как мы знаем — трудяга-алкоголик в патовой ситуации с молодой любовницей. И снова не он меня заинтересовал.
— Остается Василенко, — насторожился Смолев. — Но про него мы практически ничего не знаем!
— Вот именно, — постучал по скатерти согнутым указательным пальцем генерал Интерпола. — Ты помнишь реакцию Караваевой на допросе, когда ее спросили про Василенко?
— Она просто ушла от ответа. Помню, сказала две или три ничего не значащие фразы.
— Странно, правда? Особенно, Саша, если учесть, что про всех остальных она разливалась соловьем. Вопрос — почему?
— Что ты хочешь этим сказать?
— В подробном досье на Василенко — вот я тебе сейчас прочту, в справке из личного дела отдела кадров «Зодиака», кстати сказать, эта информация отсутствует — указано, что Василенко Руслан Аркадьевич, 1978 года рождения, получил указанные имя и фамилию при усыновлении Аркадием Анатольевичем и Анастасией Валерьевной Василенко и был зарегистрирован ленинградским «Домом Малютки» под этим именем спустя три месяца после рождения.
Смолева осенило. Генерал смотрел на него с грустной полуулыбкой. Они поняли друг друга без слов.
— Ада Караваева — его мать? Это точно?
— Точно. Все совпадает. Роддом, даты. Она его мать. Сомнений быть не может. Поэтому на допросе она так скованно себя вела, когда речь зашла о ее сыне. Боялась навредить. Хотя, конечно, мы еще проверим, коллеги из питерского Следственного комитета помогут.
— Вот это да, — Смолев машинально потер занывший висок. — То есть, она все-таки нашла сына. Но знает ли он?
— Думаю, что не знает. Я думаю, что он вообще не в курсе, что он приемный.
— Ну, хорошо, — кивнул Смолев, — она его мать. И что это нам дает? И причем здесь смерть этого несчастного юриста? Или, как мы выяснили, покушение на Астафьеву?
— О, друг мой ситный! — присвистнул Манн. — Это нам дает материнскую любовь, которая столько лет была загнана вглубь, травмируя психику, от которой, похоже, и так после всех этих лет немного осталось. Женщина с мощным нереализованным материнским инстинктом, которую в свое время вынудили отказаться от своего единственного ребенка, способна на все ради него.
— И даже убить?
— И очень запросто, Саша, — хмуро ответил генерал. — Я тебе как-нибудь на досуге расскажу случаи из своей практики. Помню, было одно дело…
Трель телефонного звонка прервала рассказ генерала на полуслове.
Смолев достал айфон, взглянул на него, на генерала, нажал на кнопку громкой связи и положил устройство на середину стола.
Из динамиков мобильного телефона в комнату ворвался взволнованный голос управляющей:
— Дядя Саша! Это я! Алло! Тут черт знает что творится! Алло!
— Рыжая, слушаем тебя, ты на громкой связи, говори! В чем дело?
— Дядя Саша, дядя Витя! Все плохо! Полный дурдом! Я на втором пит-стопе! У Истомина сердечный приступ! Без шуток! То ли инфаркт, то ли инсульт! Он лежит трупом, почти не дышит, посинел, пульса нет! Вокруг него скачет Караваев, который только что приехал, но даже я вижу, что дело плохо! Караваев сам бледный, как смерть, не знаю, кого первого в «Скорую» грузить!
— Парамедиков вызвали?
— Да, первым делом, уже едут! Но дело не в этом, Василенко шел первым, но вот уже пятнадцать минут, как и с ним пропала связь! Мне сказали, что такого не может быть, потому что не может быть никогда! У него и две рации, и телефон, и гарнитура! Никогда раньше такого с ним не бывало! Что-то с ним случилось! Сюда несутся механики с первого пит-стопа, должны быть с минуты на минуту. Дядя Саша, они все ведут себя так, будто Василенко разбился! Я такого мата не слышала с тех времен, как к нам домой матросы с папиного сухогруза приходили. Они все напуганы! Светлана, жена его, еле сдерживается, чтобы не зарыдать, сказала, будет ждать механиков.
— За ним кто-то уже поехал?
— И я так думала, что у них это предусмотрено! Но тут какая-то чушь творится! Тут была Астафьева и один из механиков, этот, как его… Кондратьев! Как только стало понятно, что Василенко не выходит на связь, они вскочили на мотоцикл Истомина и унеслись!
— За ним? В смысле, за Василенко?
— Дядя Саша, дослушай! Если бы! Совсем в другую сторону! Такое ощущение, будто сбежали! Представь, муж ее лежит на земле, синеет на глазах, а она прыгает на мотоцикл с этим парнем, и только их и видели! Антонидис не успел ей и двух вопросов задать! Он за ней, а она от него на мотоцикле! Метров пятьдесят за ними бежал, бедолага! Так и остался потом стоять с открытым ртом! Я же говорю, дурдом полный!
— Что с Литвиновым? — быстро вклинился генерал, склонившись над столом. — Он прошел пит-стоп?
— Да, он прошел вслед за Василенко, может, минут через пять. Останавливаться не стал, сквозь зубы только что-то прорычал на механика, тот аж отпрыгнул, и вперед рванул, за Василенко следом. Но я так понимаю, что у них маршруты здесь расходятся, как мне объяснил Антонидис, а снова сойдутся только у третьего пит-стопа!
— Литвинов на связь выходит?
— Я не знаю, дядя Саша, вроде с ним все в порядке. Про него ничего не говорят. Что мне-то делать?
— Жди механиков с первого пит-стопа и парамедиков, присмотри за Светланой. Старший инспектор рядом?
— Он на повышенных тонах что-то сержанту Дусманису объясняет, на том тоже нет лица. Стоит как в воду опущенный. В тот момент, когда Астафьева с механиком уезжали, сержант, как назло, спиной к ним стоял, по телефону со своей девушкой разговаривал. Ты же знаешь Дусманиса, когда он воркует с подругой, — все остальное для него не существует! Хоть война, хоть землетрясение. Сейчас Антонидис ему «шею мылит».
— Закончит «мылить», — снова вклинился генерал, — пусть немедленно наберет нас.
— Хорошо, дядя Витя, передам!
— Все, Рыжая, отбой!
Манн и Смолев какое-то время молча смотрели друг на друга, терпеливо ожидая звонка от старшего инспектора. Секундная стрелка на настенных часах, казалось, замедлилась, а время стало густым и тягучим, как прошлогодний мед.
— Думаешь, успеем? — подал наконец голос Смолев. Он был мрачен и сосредоточен.
— Не знаю, — покачал головой Манн. — Но попытаться надо. Хоть и не заслуживает он этого. Пока в этой гонке мы все время опаздываем…
Еще через мгновенье снова раздалась трель телефонного звонка. Смолев вновь перевел телефон в режим громкой связи. Старший инспектор кратко доложил обстановку, еще раз подтвердив слова Софьи.
— Все ясно, — бросил генерал. — С Астафьевой и Кондратьевым разберемся позже, никуда они с острова не денутся. Я распоряжусь, чтобы портовая полиция была наготове. Не исключено, что появятся в гостинице забрать вещи — здесь и задержим. Не это сейчас главное. Немедленно выдвигайтесь по автотрассе к третьему пит-стопу! У вас еще есть шансы его спасти! Я отправляю вертолет Береговой охраны по маршруту от побережья вам навстречу! Не медлите, старший инспектор, спасайте его! Снимайте с пробега! Перекрывайте трассу! Я даю вам санкцию!
— Кого? — растерянно переспросил Антонидис сквозь помехи связи. — Василенко? Но мы не уверены… Мы не знаем, где его искать! Надо идти по его маршруту, туда сейчас отправляются механики на своих мотоциклах. Он не дошел до третьего пит-стопа!
— Не Василенко, — с досадой нетерпеливо произнес генерал. — Им пусть занимаются механики и вертолет. Боюсь, что здесь мы уже опоздали.
— Но кого я должен спасать?
— Литвинова, Теодорос, Литвинова! — быстро сказал Смолев. — Я потом вам все объясню! Если вы его упустите на третьем пит-стопе, до финиша он, скорее всего, не доберется живым!
Литвинов вел мотоцикл уверенно и быстро. Он был зол, но сосредоточен. Трасса оказалась местами сложной, но долгие годы тренировки в эндуро давали о себе знать. Руки крепко держали руль, мощная машина, взревывая двигателем, послушно преодолевала преграды и виражи, пробиралась через завалы, неслась на скорости по горным гребням. До последнего скоростного участка оставалось чуть-чуть. Ориентир — старинная башня — был отлично виден со склона, по которому он быстро спускался. Спускался один. Видимо, от Василенко он оторвался. Но и на третьем пит-стопе он отдыхать не станет. Пойдет вперед. Может быть, глоток воды. Слишком многое стоит на кону.
В голове директора «Зодиака» в такт рывкам мотоцикла пульсировали мысли.
«Петька — чертов алкоголик. Ничего слушать не хотел. Предупреждал же его: кончай бухать! Но уговор — дороже денег. Пусть теперь пеняет на себя. Нисколько не жаль. На нем, конечно, много что пока держится. Но смена подросла. А незаменимых, как известно, не бывает. Это не пятнадцать лет назад, когда на Петьке все производство висело. Справимся как-нибудь! Сам виноват. Как и с этой стервой тоже. Чтоб ее! Как можно было привести эту шлюху в „Зодиак“? Она чуть было все не испортила, интриганка! С кем решила тягаться? Дурочку наивную из себя корчила, мразь! Везучая мразь!»
Стиснув зубы от злости, он добавил газу, и заднее колесо мотоцикла, резко прокрутившись, выстрелило очередью из мелкого щебня в соседнюю скалу.
«И этот Лысый, еще один идиот! Господи, за что это мне? Я окружен идиотами, алкоголиками и жадными шлюхами! Ладно хоть Лысый документы успел сделать, прежде чем сдохнуть. Вечно лез не в свое дело, вот и получил. Тоже не жаль ни капли. Отработанный пар! Только бы первым успеть! Тогда останется только продать пакет и уехать!»
Спустившись со склона горного хребта, Литвинов выскочил к третьему пит-стопу. Странно, но на пит-стопе оказалось всего два человека: Караваева и незнакомый ему полицейский сержант, который увидев его, сразу залопотал что-то по-гречески и замахал руками.
— Где Ильич? — сняв шлем, хрипло спросил Литвинов у Караваевой, игнорируя грека. — Где механики? Какого хрена? Почему нет никого? Что молчишь? Воды дай!
Та молча протянула ему открытую бутылку с водой, что держала в руке. Литвинов, не дождавшись ответа, выматерился вполголоса, залпом выпил половину бутылки и отшвырнул ее прочь. Затем быстро надел шлем и, по-прежнему не обращая внимания на сержанта, пытавшегося ему что-то сказать, повернул ручку газа и бросил мотоцикл вперед.
Караваева с бледным и окаменевшим лицом какое-то время смотрела ему вслед, пока у нее не подкосились ноги, и она не опустилась на землю.
Полицейский сержант еще долго что-то бубнил в телефонную трубку, словно оправдываясь, пока не заметил, что женщина лежит на земле без сознания.
Старший инспектор уголовной полиции был вне себя.
Раздосадованный и мрачный, тяжело дыша после неудачной погони, он молча стоял в двух шагах от распростертого на земле Истомина, которому врач экспедиции и присоединившаяся к нему Софья спешно оказывали первую медицинскую помощь.
Он отрешенно смотрел, как Караваев, что-то бормоча сквозь зубы, быстро вскрыл ампулу с лекарством и наполнил шприц прозрачным раствором, а затем ввел содержимое шприца в вену больному. Тот глухо застонал. Старший инспектор вздрогнул и отошел в сторону.
Антонидис снова и снова прокручивал в голове события последних минут и морщился, словно от зубной боли. Каком идиотом он выглядел в очередной раз! Беспомощным идиотом!
Рукой, все еще дрожавшей от пережитого волнения, полицейский вытер взмокшую шею носовым платком. От переживаний инспектор всегда потел больше обычного. Да и со спортивным мотоциклом наперегонки никогда еще не бегал — очередная глупость! О чем он, спрашивается, думал, пытаясь их догнать?
Старший инспектор прекрасно понимал, что жестокий разнос, который он, сорвавшись на эмоциях, только что устроил сержанту Дусманису, скорее был жестом отчаяния с его стороны. Добрых пять минут глава уголовной полиции рвал и метал, напрасно тратя драгоценное время и отчитывая незадачливого сержанта за невнимательность на служебном посту, но что толку?
Антонидис вполне ясно отдавал себе отчет в своем собственном провале. Сержант в этой ситуации тоже мало чем смог бы помочь, не стрелять же, в самом деле, вслед сбежавшим!
Выстрелить, в конце концов, полицейский инспектор мог бы и сам, — его служебный пистолет был при нем. Мог выстрелить. Хоть бы и по колесам. А ну попал бы в кого?
Антонидис покачал головой и тяжело вздохнул. Это могло бы иметь самые печальные последствия… Старшему инспектору не нужны были трупы подозреваемых, — ему нужны были признательные показания и арест убийцы.
На Дусманиса, что после выволочки испуганно застыл по стойке «смирно» и преданно «ел глазами» начальство, он не мог смотреть. Не было душевных сил. Было стыдно. Так срываться на подчиненных — непростительно!
Старший инспектор отвернулся.
Трагичный для самолюбия полицейского факт оставался фактом: эта ловкая парочка — Астафьева с Кондратьевым — воспользовалась моментом, сбежала у него из-под самого носа — только их и видели! О чем это говорит? Простейшая дедукция: они и есть преступники, нет никаких сомнений. Иначе какой смысл им бежать? Необходимо во что бы то ни стало задержать их и допросить! Обидный смех молодой женщины, который он слышал, когда бежал, как растерявшийся мальчишка, за мотоциклом, звучал у него в ушах до сих пор.
Антонидис скрипнул зубами от злости и в сердцах смял носовой платок в мокрый ком. С самого начала все это дело у него не заладилось. Плохо, очень плохо! Ничего, еще посмотрим, кто посмеется последним! В конце концов, неповиновение старшему инспектору уголовной полиции — уже само по себе преступление! Будут сидеть, как миленькие, в камере полицейского участка, пока не сознаются или все не объяснят!
Он судорожно передохнул и попытался взять себя в руки, убрал использованный платок в правый карман пиджака, а из левого достал чистый и промокнул лоб. Необходимо успокоиться. Сейчас самое главное — успокоиться!
Но что произошло с Василенко, почему он не выходит на связь? Как объяснила старшему инспектору Софья, переговорив со старшим механиком, все устройства связи одновременно выйти из строя просто не могли. Если гонщик молчит и не отвечает на вызовы — значит что-то случилось именно с гонщиком… Вопрос: что? Это станет понятно только после того, как гонщика обнаружат. На это уйдет минимум полчаса, а то и час. С первого пит-стопа сюда едут механики, будут не раньше чем через пятнадцать-двадцать минут.
Полицейский инспектор нетерпеливо взглянул на наручные часы и снова перевел взгляд на лежащее на земле тело технического директора «Зодиака». Хоть с Истоминым, похоже, ничего криминального не произошло.
«Инфаркт, скорее всего инфаркт! Сердце не выдержало нагрузки… Я ввел ему актилизе[25] и нитроглицерин[26] внутривенно. Пожалуйста, отойдите, не мешайте работать!» — сердито буркнул Караваев на ломаном английском старшему инспектору и отмахнулся от него, как от назойливой мухи.
Истомин все еще дышал тяжело и прерывисто, находясь в бессознательном состоянии, но после нескольких инъекций лицо его уже утратило нездоровый синюшный оттенок, порозовело, и было видно, что немедленная смерть пострадавшему не грозит.
Но что же грозит Литвинову? Непонятно! По-прежнему с этими русскими из «Зодиака», будь они трижды неладны, вопросов было гораздо больше, чем ответов! Не люди — сплошная загадка! Но как он был все-таки прав, когда настаивал запретить заезд! И вот — пожалуйста! «До финиша не доберется живым», сказал Смолев. А старший инспектор не помнил такого случая, чтобы Смолев хоть раз ошибся в такого рода делах. Видимо, они с генералом что-то раскопали. Но что? Похоже, что количество трупов в этом деле все еще под вопросом…
После разговора с Манном и Смолевым ясности по делу в голове у старшего инспектора не прибавилось. Но, по крайней мере, стало очевидно, что нужно сделать в первую очередь. Он немедленно связался с сержантом Димасом, дежурившим на третьем пит-стопе, и наказал ему во что бы то ни стало задержать Литвинова, как только тот появится в контрольной точке, заодно заранее посулив подчиненному всех чертей, если он оплошает. Но, уже ставя задачу сержанту, Антонидис понимал, что Димас, вероятнее всего, не справится в одиночку.
Станет Литвинов слушать во время заезда какого-то сержанта, когда он генералу Интерпола сказал «Нет!» Скорее всего, не станет. Но что же делать? Прямой связи с Литвиновым у инспектора нет. Связь есть у механиков, но они, во-первых, будут здесь только через четверть часа в лучшем случае, во-вторых, вряд ли послушаются Антонидиса, и в-третьих, вряд ли им подчинится Литвинов. А главное — Антонидис никому не доверял из команды «Зодиака». Опасность вспугнуть преступников все еще оставалась! Заколдованный круг! Остается одно — действовать самому. Но как?!
Обогнать опытного гонщика, шедшего к контрольной точке практически по прямой, хоть и по сильно пересеченной местности, у старшего инспектора не было никаких шансов.
Литвинов будет у башни Пиргос Химароу уже минут через десять-двенадцать. Антонидису ни за что туда не успеть на «Ниве» по горному серпантину автотрассы. Пришлось бы объезжать гору Зевс с запада, на это уйдет минимум полчаса. Что же делать?
«Вертолет! Надо отправить вертолет Береговой охраны навстречу Литвинову! С офицерами на борту я успею связаться! Они церемониться не станут. Они успеют, они идут от побережья ему навстречу! — решил Антонидис. — Сперва остановим этого упрямого русского, а потом начнем спасательную операцию: пусть с воздуха ищут пропавшего Василенко. Тогда сам я займусь беглецами, и пусть пеняют на себя! Камера в нашем отделе давно соскучилась по постояльцам!»
Определившись с последовательностью своих действий, старший инспектор немного успокоился и воспрянул духом, вызывая вертолет по рации.
Через мгновение пилот вертолета ответил и переключил по радиосвязи старшего инспектора на своего начальника.
Офицер Береговой охраны, местный грек лет сорока, с хриплым и резким голосом, убедительно заверил Антонидиса, что мимо них по трассе и мышь не проскочит, а не то что какой-то там возомнивший о себе невесть что иностранец на гоночном мотоцикле.
«У меня приказ! Это еще пока греческая территория! И не чужакам здесь диктовать правила! Мы быстро приведем его в чувство!» — заверил напоследок Антонидиса офицер береговой охраны и отключился. Половина дела была сделана.
Закончив разговор, Антонидис проследил за тем, как подъехавшие наконец парамедики быстро погрузили по-прежнему бывшего без сознания Истомина в медицинский микроавтобус, сами запрыгнули в него, и белоснежная «Мазда» с огромным красным крестом на боку и зеркальной надписью «Ambulance» на капоте, включив оглушительную сирену и синюю маячковую «люстру» на крыше, медленно выбралась сперва на каменистую проселочную дорогу, затем с нее — уже на трассу, где водитель немедленно дал по газам, микроавтобус резко рванул вперед и через несколько секунд уже скрылся за поворотом.
В этот момент мобильный телефон старшего инспектора зазвонил. Сержант Димас ожидаемо повинился в том, что упустил Литвинова. Устроив ему краткую головомойку по телефону больше для проформы и сдержанно пообещав вернуться к этому вопросу позже в отделении полиции, старший инспектор приказал сержанту дожидаться вертолета Береговой охраны, который вероятнее всего, доставит задержанного директора «Зодиака», которого необходимо будет стеречь, как зеницу ока.
Выслушав ответный доклад взволнованного сержанта, Антонидис произнес:
— Хорошо, передам, мы к вам выдвигаемся немедленно!
Повернувшись к устало присевшему на камень Караваеву и стоявшей рядом с врачом экспедиции Софье, перейдя на английский, полицейский сказал:
— Литвинов только что прошел третий контрольный пункт. Минуту назад. С Караваевой обморок, она потеряла сознание. Мой сержант пытается привести ее в чувство. Нам немедленно надо выдвигаться на третий пит-стоп. Туда прибудет вертолет Береговой охраны. Они должны по пути снять Литвинова с пробега. Таков приказ генерала Манна. У них в экипаже вертолета есть военный медик, но если доктор хочет — может отправиться с нами. Вертолет затем последует на поиски Василенко. Переведите, пожалуйста, доктору, — попросил он управляющую, видя, что врач экспедиции плохо понимает греческую версию его английского.
Доктор, выслушав быструю скороговорку Софьи, взволнованно вскочил с камня, на котором отдыхал, и подхватил свой медицинский саквояж.
— Разумеется, я еду! Боже мой, какой кошмар, — воскликнул он. — Там моя жена! Какой чудовищный сегодня день! Скорее, скорее!
Софья, не теряя времени, села за руль и завела двигатель «Нивы».
Светлана Василенко осталась на пит-стопе в одиночестве ожидать механиков, что должны были прибыть с минуты на минуту.
Сержант Дусманис и доктор быстро уселись на заднее сиденье, а старший инспектор разместился справа от водителя.
— Поедем, Софья, поедем! — торопливо произнес он, утирая лицо платком, — я покажу вам короткую дорогу! Нам нужно только объехать вершину Зевс с запада, вы умеете ездить быстро?
— Быстро? — усмехнулась Софья и задорно тряхнула копной рыжих волос. — Вот сейчас и выясним! — Она оглянулась на пассажиров, сидящих сзади и поинтересовалась: — Все пристегнулись?
Не дожидаясь ответа, она выжала педаль газа до упора, и «Нива», чьи колеса с визгом и пробуксовкой провернулись на месте, разбрасывая в сторону гравий и мелкие камни, резко рванула вперед.
В это время в десяти километрах по прямой к югу от них вертолет Bell UH-1 «Ирокез» с ярко-синей эмблемой Береговой охраны Греции на боку (два скрещенных якоря над голубым морем), шедший встречным курсом вдоль автотрассы, вдруг резко пошел на снижение — словно его пилот что-то заметил внизу — и, пройдя метров двести над дорогой на бреющем полете, медленно сбрасывая скорость и поднимая винтами клубы пыли, развернулся над шоссе…
— Господин генерал, докладывает коммандер Одиссеас Контопулос, Береговая охрана! Мы обнаружили первого русского мотоциклиста! — резкий голос грека с трудом прорывался сквозь шумы и помехи сотовой связи. — К сожалению, мы опоздали!
Манн и Смолев сидели за столом в гостиной на хозяйской половине. Разговор шел на греческом. Телефон Манна лежал на столе, работая в режиме громкой связи.
Полуденное солнце ярко светило в окна, проникая в щель между колышущимися от порывов ветра плотными занавесками, бесконечно множа солнечных зайчиков, отражавшихся от яркого бока пузатого металлического кофейника, оставшегося на столе с завтрака. День был в самом разгаре. Несмотря на бушующее веселое лето за окном, лица мужчин были сумрачны, и их не покидало озабоченно-напряженное выражение.
— Сколько он не дошел до финиша? — почему-то поинтересовался глава Интерпола.
Он сидел, откинувшись на спинку стула, прикрыв глаза и низко склонив к груди волевой подбородок. Тяжелые мускулистые руки генерала лежали на столе, пальцы то и дело постукивали по скатерти. Генерал казался сонным и расслабленным, но Смолев знал, что это лишь видимость: мозг Манна напряженно работал и просчитывал варианты.
— Сколько ему оставалось?
— Чуть меньше двух километров, — последовал ответ. — Все произошло на наших глазах: он выскочил из-за поворота и полетел по прямой — здесь есть такой участок, около пятисот метров, а потом трасса резко уходит влево. Мы заметили несущийся мотоцикл и уже начали снижаться, чтобы остановить его, но гонщик никак не отреагировал на наше появление и вообще вел себя как-то странно.
— Странно? В чем странность, Одиссеас? — быстро переспросил генерал, словно стряхнув с себя кажущуюся сонливость, хищно подобравшись и подавшись всем корпусом в сторону телефона, чтобы лучше расслышать ответ офицера Береговой охраны.
Смолев, в свою очередь, тоже склонился над столом, ловя каждое слово. «Вот и пригодились занятия греческим языком!» — подумал он.
— Понимаете, генерал, он словно застыл за рулем. Сидел неподвижно, низко склонив голову. Такое ощущение, что даже и не смотрел на дорогу. Это меня удивило. Да и нас он не мог не заметить: мы подавали сигнал с требованием остановиться. Я еще подумал, не заснул ли он? Так и мчался по прямой, не сворачивая никуда и не снижая скорости. Мотоцикл очень сильно разогнался. И в какой-то момент стало понятно, что он и не планирует поворачивать!
Смолев и Манн понимающе переглянулись. Смолев постучал пальцем по досье на Караваеву, лежавшему на столе. Манн кивнул.
— Что было дальше, коммандер? — спросил генерал, потирая рукой широкий лоб.
— Он врезался в ограждения справа, мотоцикл вильнул и отлетел в сторону, а пилот, перелетев через руль, ударился о скалу через дорогу. Все это на огромной скорости. У него не было ни малейшего шанса выжить, господин генерал! Думаю, что скорость была больше ста пятидесяти километров в час. Мы вели видеозапись, я ее предоставлю. Странно, что он даже не пытался уйти от столкновения. Тем не менее, мы сели на трассе, и наш медик попытался оказать мотоциклисту помощь. Но все тщетно: этот русский мертв. Мы вызвали парамедиков из госпиталя и «техничку», чтобы расчистить дорогу. Старшему инспектору я доложу, как только мы с вами закончим разговор. Здесь останется один из моих людей, обеспечит безопасность на месте аварии, а мы уходим на поиски второго!
Из динамиков телефона было слышно, как взревели двигатели вертолета и лопасти винтов начали с шумом рассекать воздух, сперва медленно, потом быстрее и быстрее, пока звуки не слились в один протяжный и низкий гул. Судя по всему, вертолет был готов вновь оторваться от земли.
— Добро, коммандер! — после небольшой паузы, пересиливая шум винтов, громко ответил Манн. — Свяжитесь с Антонидисом и ищите второго. Поспешите! Будем надеяться, что он выжил. Конец связи!
Генерал нажал на кнопку, отключая телефон. Он сидел, мрачно барабаня пальцами по скатерти. Потом налил в стакан холодного кофе из кофейника и одним глотком проглотил содержимое стакана. Поморщился. Было видно, что генерал раздражен и устал. Вынужденное бессильное ожидание выматывало его больше всего.
— Опоздали, — несколько отстраненно констатировал Смолев.
Он встал из-за стола и, подойдя к настенным часам, привычным движением передвинул минутную стрелку на две минуты вперед.
— Отстают, понимаешь, постоянно… Как и мы!..
Повернувшись к столу, Алекс несколько раз прошелся вдоль стены до балконной двери и обратно, пытаясь унять волнение.
Все было из рук вон плохо, и они с генералом это прекрасно осознавали. Два трупа, еще один русский турист пропал без вести на трассе и не подает признаков жизни, другой — в больнице с инфарктом, — и все это за несколько дней!
Через открытую дверь с улицы неслись крики чаек из марины, веселые голоса отдыхающих из таверн, где играла музыка и смеялись люди. Жизнь на острове шла своим чередом. И на ее фоне все происходящее казалось еще более диким и нелепым.
Смолев задернул занавеску поплотнее, но дверь на балкон закрывать не стал. От духоты легче не будет. Генерал понимающе наблюдал за ним.
— Мы снова опоздали, Витя! В этом деле мы катастрофически отстаем от событий! Черт знает что! — повернувшись к генералу, Алекс раздраженно растер пальцем занывший висок. Старый шрам снова пульсировал и мешал сосредоточиться на главном. — Может быть, мы ошиблись, доверив все Антонидису?
— Не хватило совсем чуть-чуть, — нехотя признал Манн. — Слишком много фигурантов. Вышло уравнение с пятью неизвестными, — пойди успей! Прыткие попались ребята! Боюсь, не снискать славы нашему общему другу на этом деле. Но это его остров, Саша, и его работа. Ты же сам мне говорил, что если неделями напролет расследовать только угоны скутеров и квадроциклов пьяными британскими тинэйджерами — поневоле одуреешь. А тут у него выпал шанс раскрыть убийство, пусть старается. Он же только об этом и мечтал, или я что-то путаю? И он, знаешь ли, не безнадежен.
— Согласен. С другой стороны, такая развязка избавила старшего инспектора от ареста Литвинова по обвинению в убийстве собственного юриста, пусть и непреднамеренном, — по-прежнему расхаживая по комнате вдоль стола, проговорил Смолев. Так ему было проще размышлять вслух. — Вот послушай, что я думаю. Мы с тобой себе уже уяснили, что кто-то хотел избавиться от Астафьевой, и что она это тоже прекрасно поняла. Избавиться от нее таким способом мог только один человек — сам Литвинов. Он — единственный, у кого могли быть одновременно и мотив, и возможность! Уверен, что Астафьева подтвердит, когда ее задержат и допросят, что они были любовниками за спиной у Истомина, — это вполне укладывается в рамки их психологических портретов, — и в последнее время она стала чем-то сильно мешать Литвинову.
— Скорее всего, просто шантажировала и вымогала деньги, угрожая рассказать все мужу. Например, обвинить Литвинова в домогательстве, — хмыкнув, согласился Манн. — У нее мозгов бы хватило. Корыстная попалась бабенка. Нашла кого шантажировать!
— Вот именно! — подхватил Смолев. — А Истомин в очередном пьяном угаре, расскажи она ему эту «печальную историю», мог бы «взбрыкнуть» и сорвать Литвинову сделку с продажей контрольного пакета. Генеральный директор «Зодиака» просто не мог этого допустить. На кону были миллионы долларов. Вот тебе и мотив!
— Согласен. Больше того скажу, — продолжил генерал. — Литвинов при таком раскладе одним выстрелом убивал двух зайцев: и устранял шантажистку-любовницу, и сам оставался вне подозрений: ведь все свидетели показали бы на Истомина, мол, приревновал распутную девку за все прошлые дела. Одним партнером меньше — прямая выгода! На генерального директора «Зодиака» никто бы и не подумал. Так что мотив железный.
— С мотивом мы разобрались, а с возможностью — еще проще, — продолжил рассуждать Смолев, меряя шагами гостиную. — Анилин Литвинов мог незаметно взять у механиков. Вряд ли повез бы в своем багаже — слишком рискованно, да и ни к чему, раз у механиков он всегда в наличии! Имея высшее техническое образование, прекрасно понимал последствия воздействия токсина на человеческий организм. Кстати, помнишь, в бутылке с красным ксиномавро концентрация была гораздо выше? Я долго ломал над этим голову, пока не выяснил. Он знал, что анилин при большой концентрации окрашивает жидкость в розовый цвет, поэтому и добавил максимум яда в красное вино, чтобы не вызывать подозрений! Это требовало серьезного знания вопроса. Ну, и он уж точно знал, какое вино предпочитает Астафьева. А остатки влил уже в белое, на всякий случай. Ввел отраву в бутылки с вином, что были у него в номере, а потом, зайдя к Истомину под каким-то предлогом, просто подменил их. Вполне мог это сделать, тем более что Истомин был наверняка нетрезв и просто был не в состоянии обратить внимание на манипуляции с бутылками. Думаю, что подробный обыск в вещах Литвинова поможет найти и орудие, которым протыкались пробки. Из официального заключения экспертизы следует, что отверстия напоминают след от длинного шила или специальной хирургической иглы. Ну, или что-то в этом роде.
— Да, думаю, что эксперты обнаружат что-то такое. Интересно, какую роль во всем этом сыграла его жена? Как думаешь? — снова откинувшись на стуле, скрестив руки за головой и глядя на Смолева снизу вверх, поинтересовался Манн.
Алекс прервал хождение по гостиной и остановился напротив стола, задумчиво глядя на генерала.
— Кстати, ты знаешь, Витя, — произнес он, словно вспоминая, — жена Литвинова что-то подозревала, судя по всему. Мне Рыжая рассказала, что в день, когда был обнаружен труп юриста, она вела себя очень странно. Будто боялась чего-то. Или кого-то подозревала. Думаю, она могла заметить, как ее муж, втайне от нее, возится с вином. Или, — как он, вернувшись от Истомина, выставляет две бутылки вина обратно на стол. Так или иначе, ее что-то зацепило в поведении своего мужа. Другое дело, что она могла все это спроецировать на себя. А еще незадолго до поездки, со слов Светланы Василенко, что передала мне Рыжая, у Златы умерла любимая собака. Ретривер. «Отравилась чем-то», сказала Светлана. Муж, к слову сказать, собаку ненавидел.
— О как? Интересно девки пляшут… Думаешь, он проверял яд? На собаке жены? Милейший человек… Да, Злата могла легко решить, что муж ее отравить надумал, — кивнул генерал, — и боялась за свою жизнь. А теперь некому ни вопросы задавать, ни обвинения предъявлять: с мертвого Литвинова взятки гладки. Антонидис будет безутешен.
— Еще неизвестно, чем бы дело кончилось с учетом столичных адвокатов, — снова усевшись за стол и пожав плечами, заметил Смолев. — Мог бы и вывернуться, сукин сын. По крайней мере, теперь понятно, куда делось снотворное. Думаю, что подбросив шприцы в сумку Литвиновой, Караваева забрала тубу со снотворным. Зная, что между супругами затяжной конфликт, она прекрасно понимала, что если в крови Литвинова найдут в большом количестве донормил, — подозрение немедленно падет на Злату. Но обстоятельства сложились иначе: жену доктора распределили на третий пит-стоп. Она уже не могла незаметно подсыпать снотворное Литвинову и выйти сухой из воды: раз он добрался живым до третьей контрольной точки, подозрение бы пало на нее однозначно. Она не могла этого не понимать. Узнав, что ее сын Руслан Василенко не выходит на связь, она запаниковала и не выдержала…
— Вот именно, — подтвердил Манн. — Все-таки она не выдержала. Материнское сердце. О чем я тебе говорил. Прекрасно понимала, что делает, но желание отомстить оказалось сильнее и ее, и здравого смысла.
— Она решила, что сын погиб, и захотела отомстить Литвинову? Но за что? Какое отношение он имел к тому, что ее сын сошел с трассы? И на кой черт было подбрасывать Злате в сумку шприцы? Глупость какая! И где один шприц, когда у доктора пропала целая упаковка, а в сумке у Литвиновой оказалась вскрытая?
— Понимаешь, Саша, друг мой ситный, — потягиваясь, чтобы размять затекшие плечи, ответил Манн, — я просто думаю, что Литвинов для нее олицетворял все зло этого мира. «Мерзавец каких мало», так, кажется? Помнишь, как ее трясло, когда она говорила о нем? Это чистая, незамутненная, концентрированная ненависть. Она и шприцы подкинула, чтобы хоть как-то на него указать. Ну не могла она их в чемодан ему подложить, подбросила его жене в сумку. Могла сама вскрыть упаковку, наводя тем самым нас на мысль, что один из шприцев был использован отравителем, чтобы мы занялись семьей Литвиновых всерьез. А может быть, ее желание устранить генерального директора фирмы имело под собой и более существенную базу. Думаю, что в этом деле с продажей контрольного пакета акций не так все чисто, как нам попытались представить в «Зодиаке». Не исключено, что Литвинов — спец по такого рода аферам — мороча всем голову, собирался все-таки «кинуть» партнеров, и ее сына в том числе, и она препятствовала тому как могла. Защищала как мать. А сегодня она решила, что раз ее сын погиб, то и этому подлецу не жить и не богатеть. Да и заезд — это была идея Литвинова.
— Не совсем так, — покачал головой Смолев. — Это была их общая идея. Во всяком случае, Руслан Василенко, насколько я помню разговор в таверне на берегу в первый день их приезда, был от этой идеи в полном восторге. Другое дело, что Караваева могла «назначить» Литвинова виноватым за гибель Василенко. Логику, впрочем, тут искать бессмысленно.
— Вот именно, — подтвердил генерал. — С женщинами бывает так. Как писал Довлатов? Ровно об этом и теми же словами: «Ты приводишь факты, аргументы. Ты взываешь к логике и здравому смыслу. И неожиданно обнаруживаешь, что ей противен сам звук твоего голоса…»[27] Эмоции, Саша, эмоции! Кто знает? Может быть, Литвинов с самого начала напоминал ей чем-то того нефтяника, за которым она в молодости уехала, бросив все, в том числе и родного сына? Тот тоже был эгоист и мерзавец. Все что угодно может быть. Расскажет на допросе. Хорошо, с этой ясно. А что с молодым механиком? Василием Кондратьевым? Он пока у меня выпадает из общей картинки. Любовник Астафьевой?
— Не так все просто, Витя! Обрати внимание, — Смолев порылся в бумагах и придвинул ближе к генералу ближе пару листочков текста с пометками. — Я еще раз перечитал досье на Астафьеву и Кондратьева. Почти ничего нет, что их как-то связывало бы. За одним исключением: я обнаружил, что они учились в одной школе, хоть и в разных классах. Вот, обрати внимание: средняя школа № 19 города Пензы, выпускные классы 10 «а» — у нее, 8 «г» — у него. Только годы выпуска разные. После восьмого класса Кондратьев ушел в ПТУ учиться на автомеханика. ПТУ, надо сказать, окончил с отличными результатами по специальности, руки у парня оказались золотые. А еще через три года Астафьева закончила школу. Все ясно, как божий день! И еще один момент: если отследить перемещения Астафьевой по стране, — через год-два туда же приезжал и Кондратьев. Видишь? Пенза, Нижний Новгород, Москва и Петербург. А это уже не может быть просто совпадением. Он так и катался за ней повсюду.
— Школьная любовь? — спросил генерал, внимательно сравнивая листочки. — А ведь ты прав, черт возьми!
— Видимо, — подтвердил Смолев. — Только, скорее, исключительно с его стороны. Она им просто пользовалась, когда ей было выгодно. Верный санчо панса. И сейчас он снова спасает ее. Только от чего? Хотя… Постой! Они умчались на мотоцикле Истомина сразу же, как стало понятно, что связь с Василенко потеряна. О чем это говорит? А что, если у того вышел из строя мотоцикл? И талантливый механик Василий Кондратьев имеет к этому непосредственное отношение?
— Подожди, подожди, — покачал головой Манн. — Василенко-то им чем не угодил? Еще Литвинову отомстить, я понимаю, она могла уговорить Кондратьева. Объяснить ему, что генеральный «Зодиака» пытался ее совратить, убить и прочее. Но причем здесь коммерческий директор? Молодой парень, который никого не трогал? Зачем было портить ему мотоцикл? Что Астафьева имела против него?
— Сейчас узнаем, — пожал плечами Смолев. — Есть у меня одна шальная мысль…
Алекс выбрал из списка номер телефона и нажал кнопку вызова. Прошло несколько секунд, прежде чем ему ответила управляющая. Смолев положил телефон на стол и включил кнопку громкой связи.
— Рыжая, это я! Что там у вас?
— Дядя Саша, у нас по-прежнему дурдом на выезде! Мы у башни Пиргос Химароу. Пять минут как подъехали. Пришлось «прохватить» со второго пит-стопа сюда в объезд. Просили «как можно скорее», как просили — так и довезла! Старший инспектор меня сперва торопил, а потом как-то побледнел и затих. За торпеду держался двумя руками всю дорогу! А потом ему еще по рации сообщили про Литвинова. Он последние десять минут вообще молча сидел, как пришибленный, только глаза пучил, а потом как хлопнет себя по лбу и как выскочит из машины! Дядя Саша, а дядя Витя там, с тобой?
— Да, я здесь, Рыжая, продолжай, — генерал подал голос со своего места. — Слушаю тебя внимательно!
— Да? Отлично! Дядя Витя, мне кажется, что Антонидис от всех этих волнений слегка в уме повредился: он Караваеву арестовал, представляете? Наручники на нее надел, я просто дар речи потеряла! Скажите вы ему, что она, конечно, не подарок, но не до такой же степени! Алло?
— Да, да, слушаем тебя, говори, — произнес Смолев, переглянувшись с генералом. Антонидис все-таки догадался. Молодец, старший инспектор!
— Я же говорю, наручники на Аду надел! На ней лица нет — бледная как смерть! Но молчит! Молчит, представляете?! Непривычно даже как-то… Караваев, наоборот, на старшего инспектора орет по-русски, руками машет, норовит ему по голове саквояжем стукнуть, тот ему в ответ что-то по-гречески кричит, за кобуру хватается, какую-то бутылку пластиковую с водой в лицо тычет, сержанты их разнимают… Вы бы видели картинку!
— Старший инспектор поступил правильно, — веско произнес Смолев. — Все правильно сделал. Помогай ему.
— Дядя Саша, да ты что? Это что, Караваева? — от удивления Софья даже затихла на какое-то время.
В возникшей паузе в трубке были ясно слышны чьи-то разъяренные крики и топот ног.
— В случае с Литвиновым — да. Я тебя вот о чем спрошу, скажи мне, мотоциклы у каждого гонщика были персональные, личные? Алло? Куда пропала, алло?
— Да тут я, дядя Саша, — ответила Софья, снова появляясь в эфире. — В себя просто прихожу после твоих слов. Кто бы мог подумать?.. А мотоциклы — нет, не персональные. Как мне Ильич рассказал, Литвинов был помешан на «честной игре», мол, у всех должны быть равные шансы и прочее. Мотоциклы купили за месяц до заезда. Новенькие, блестящие. Распределили. Пробный заезд они на них сделали, потом ими механики занимались, что-то там подтягивали-протягивали. А на самом старте Литвинов снова вдруг вспомнил про «fair play»[28] и предложил опять разыграть мотоциклы, кому на каком ехать.
— Все ясно, — бодро ответил ей Смолев. — Отлично! Молодец, умница!
— Да хорошего-то мало, дядя Саша, не очень понимаю, чему ты радуешься!..
— Это я тебе потом объясню, — сказал Смолев. — Ты давай вот что…
— Ой, постой, дядя Саша, тут Антонидис с кем-то по рации говорит… Погоди! Секундочку! — было слышно, как она что-то переспрашивает по-английски у старшего инспектора и тот ей что-то взволнованно отвечает. — Дядя Саша, дядя Витя, Руслана Василенко нашли! Ура! Живой! Вышел на связь, говорит, тормоза отказали, он с каменной осыпи скатился и потерял сознание. Сейчас в себя пришел, услышал вертолет и понял, что его ищут, вышел на связь, живой! Ура!
— Слава Богу! — проникновенно произнес Смолев. — Возвращайтесь! Все, отбой!
Он сбросил разговор и весело подмигнул генералу.
— Уф-ф-ф! — отдуваясь, выдохнул генерал. — И это правильно! Думаю, что я после сегодняшнего дня буду относиться к мотогонкам с некоторым предубеждением, если вот прямо сейчас мы с тобой не выпьем по бокалу, Саша!
— Да, я согласен, — кивнул Алекс, вставая со своего места и подходя к бару. — Есть у меня несколько бутылок отличного вина из старых запасов Спанидиса. Уже полгода стоит одна бутылочка ассиртико-малагузьи[29], для такого случая берег. А с мотоциклом — все ясно, ты и сам слышал. Они Литвинова хотели отправить на тот свет, повредив ему тормоза. А он их в последний момент переиграл, и мотоцикл с дефектом достался ничего не подозревавшему Василенко. Вот и все. Вот вся мозаика и сложилась окончательно. Вообще, скажу тебе, Витя, — обратился он к генералу, беря в руки штопор и намереваясь открыть заветную бутылку, — что мотоциклы — это…
В этот момент через открытое окно балкона до них донесся ревущий звук мотора, словно кто-то подъехал на спортивном мотоцикле к вилле и заглушил трескучий двигатель у самой калитки.
Генерал быстро вскочил и подошел к балконной двери.
— Ага, — быстро произнес он, осторожно выглянув за штору. — Наши пензенские леди макбет и ее санчо панса. Поднимаются по лестнице к своим номерам. Смотри, спешат, оглядываются… Ох, не нравится мне, как он руку за пазухой держит… Скорее всего, он вооружен. Через пару минут уже будут на галерее. Видимо, вернулись за чем-то ценным. Деньги, документы, драгоценности… Какая непредусмотрительность! Едешь убивать — возьми все с собой заранее!
Алекс, стараясь остаться незамеченным, выглянул в щель между занавесками. Генерал точно описал картину.
— Ну что? Поможем местной доблестной полиции? Тряхнем стариной? — негромко произнес Манн, продолжая следить за преступниками и доставая свой служебный пистолет из плечевой кобуры.
Смолев пожал плечами, аккуратно поставил на стол только что выбранную им бутылку вина, положил рядом штопор, дошел до сейфа в кабинете и достал свой пистолет.
На то, чтобы вставить магазин с патронами в «Herstal 5,7» потребовалась всего секунда. Еще секунда у Смолева ушла на то, чтобы вернуться в гостиную к Манну.
Они быстро и привычно проверили оружие, переглянулись и по кивку генерала выскочили за дверь.
Через три дня после описываемых событий, ранним утром, перед завтраком, Алекс Смолев сидел за рабочим столом своего кабинета на хозяйской половине виллы «Афродита», разбирая финансовые документы и счета по хозяйству, что скопились за последние две недели. Не самое любимое занятие, частенько наводившее на него тоску, но что поделать: хозяину виллы дано не только наслаждаться изысками островной кухни в своей таверне, любоваться живописным закатом и спелыми гроздьями винограда на террасе — надо еще заниматься учетом и финансами. Вещь скучная, прозаическая, но неизбежная. Ни отвертеться от нее, ни передоверить другому невозможно.
Как выразился насмешник генерал, застав его пару месяцев назад, взмокшего и почти отчаявшегося, за этим занятием: «Капитализм, Саша, — это учет и контроль! Что ты хочешь, у нас у каждого своя стезя: ты преумножаешь капиталистическую собственность, я — ее защищаю! Хозяйство вести — это тебе не преступления раскрывать, тут особый талант нужен! И не забудь заплатить налоги! Как там говорили на Родине? „Заплати налоги — и спи спокойно“, дорогой товарищ!»
Смолев после трех часов безуспешного корпения над налоговым отчетом был тогда уже не в том состоянии, чтобы оценить шутку главы Интерпола по достоинству: местные налоги ему давались с особым трудом, тем более, что греческое законодательство в этом вопросе отличалось удивительной непредсказуемостью, требования менялись чуть ли не ежемесячно, — он сердито зарычал и в сердцах бросил в ловко увернувшегося друга калькулятор.
Ни в чем не повинная пластиковая машинка разбилась вдребезги о дверной косяк.
Добродушно расхохотавшийся Манн обнял расстроенного владельца виллы за плечи и увел пить кофе на террасу, где в тени виноградной лозы и под пение птиц Алекс постепенно пришел в себя. С тех пор, не без помощи Димитроса Аманатидиса, объяснившего ему нюансы греческой бухгалтерии, Смолев постепенно набил руку во всех этих вопросах и более уже не терял душевного равновесия. А счетную машинку Катерина принесла новую, большую и прочную, укоризненно качая головой и бормоча себе под нос: «Такие взрослые дяденьки, а ведут себя, словно дети, ей-богу!»
Большую часть работы, как и положено, теперь выполняла управляющая, но, как говорится, «доверяй, но проверяй». Доходы, расходы, зарплата персонала, бухгалтерский учет, налоги…
Алекс быстро и привычно просматривал документы, таблички с расчетами и столбиками цифр, время от времени подливая себе в кружку горячий кофе из кофейника, делал пару больших глотков для бодрости и снова склонялся над кипой бумаг, что-то пересчитывая на лежавшем справа от него электронном калькуляторе айпада, — счетная машинка как-то не прижилась, и Смолев убрал ее в нижний ящик стола.
По всему выходило, что финансовые дела виллы и таверны идут неплохо. Остался всего месяц до окончания сезона, и он уже был весь расписан: номера были все забронированы под завязку, а в таверне намечалось шестнадцать праздников — и все до конца октября! Если все сложится так, как планируется, к следующему сезону они смогут взять в аренду соседний с виллой участок земли и устроить там бассейн.
А еще несколько дней назад к Алексу пришел старый садовник Христос. Топтался в прихожей, пока Смолев не вышел к нему, не провел его сам в гостиную и чуть ли не насильно усадил старика за обеденный стол. Сидя на самом краешке стула в своем изношенном и почти добела выгоревшем на солнце джинсовом комбинезоне, со следами глубоко въевшейся красноватой земли на протертых коленях, грек наотрез отказался от кофе и другого угощения, долго не мог начать, смущенно теребя старую кепку узловатыми пальцами с черными и обломанными ногтями.
Алекс терпеливо ждал и не торопил старого садовника семьи Аманатидис, ожидая, что он скажет.
Постепенно грек разговорился. Оказалось, что старик присмотрел недалеко от виллы полосу подходящей земли вдоль старой грунтовой дороги, где он, как он выразился, «с Божьей помощью разобьет рощу в пятьдесят олив». Высказавшись, он замолчал и поднялся, чтобы уходить. Смолев пообещал все выяснить и дать ответ на другой день.
Муниципалитет, распоряжавшийся участком, узнав о планах Смолева, согласился заключить договор аренды на сорок девять лет. Правда, после строительства бассейна и посадки олив расходы на стройматериалы, подрядчиков, саженцы, аренду земли и создание системы орошения съедали практически всю прибыль от работы виллы и таверны за первый сезон, но Смолев не колебался ни минуты. Он сам пришел к садовнику в его домик вечером следующего дня и сообщил, что вопрос с землей решен, и через неделю — как только подпишут и согласуют все документы, — можно приступать к посадке. Старик ничего не сказал, только, просветлев лицом, долго тряс руку Смолеву обеими руками и кивал. Когда Алекс уходил, он услышал, как, повернувшись к образам, старик произносит слова благодарственной молитвы.
Вернувшись из воспоминаний, Смолев пододвинул к себе папку, на корочке которой толстым синим маркером почерком Катерины было выведено: «Бронирование».
Из компьютерных распечаток в папке следовало, что все номера виллы «Афродита» на ближайшие тридцать дней забронированы гостями из разных стран. «И чтоб никаких корпоративов на выезде! — бормотал он себе под нос, просматривая списки гостей с датами заездов. — Ни за что, ни за какие коврижки! К чертовой матери! „Зодиака“ с его „террариумом единомышленников“ нам хватило!»
Просматривая списки, он внезапно натолкнулся на знакомую фамилию туриста из Санкт-Петербурга. Имя-отчество соответствовали, дата рождения совпадала. Сомнений быть не могло. Смолев рассмеялся и, нажав кнопку громкой связи на стоявшем на столе стационарном телефоне, набрал номер ресепшн.
— Катерина, — немедленно поспешил произнести он первым, едва услышав щелчок соединения, — это я! Пожалуйста, умоляю, только ни о чем мне не рассказывай, у меня очень мало времени, ты не знаешь, где Софья?
— Дядя Саша, — донесся из динамика спокойный и слегка хрипловатый голос его управляющей, — это я и есть. Катерину я отпустила, они с Костасом отпросились на спектакль, что проходит в замке Базеос[30]. Так бы ты ее ни за что не опередил! Лично мне никогда не удавалось! Иногда мне кажется, что она начинает говорить в ответ еще до того, как снимает трубку. В общем, она на фестивале и заступит на «мостик» в ночную смену.
— Фестивале? Разве он не закончился в августе? — удивился Смолев. — Насколько я помню, если это ежегодный фестиваль искусств в Базеосе, то это июль — август? Но через два дня сентябрь закончится!
— В прошлом году так и было, — подтвердила управляющая. — Но в этом семья Базеос согласовала несколько дополнительных мероприятий: там и художественные выставки, и даже костюмированное представление из жизни монахов начала семнадцатого века, что построили этот монастырь четыреста лет назад. Говорят, целый спектакль часа на три! Кажется, это как-то связано с годовщиной основания монастыря. Называется, называется… Сейчас, подожди, у меня программка есть, Катерина торопилась и оставила впопыхах на столе. Кстати, туда же уехали и Бэрроу. Лили жаловалась, что Джеймс весь август провел на раскопках и они пропустили все мероприятия фестиваля. Но сегодня они отправились туда всей семьей… Так, я ищу программку, сейчас найду… А, вот! Называется: «Тайна монастыря…» Э-э-э… Тут по-гречески! «Тимиос ставрос», кажется!
— Животворящего креста? — пробормотал Смолев, быстро переведя название. — Очень интересно. Ну ладно, с Катериной понятно. Я тебе звоню по другому делу. Помнишь, генерал тебе говорил про Пушкина и Дюма?
— Да уж, — с чувством произнесла Софья. — Такое, пожалуй, забудешь! Кстати, вы оба мне обещали рассказать все в подробностях, а он улетел вчера в Афины, так ничего и не объяснив! Это просто нечестно!
— Так вот, — пропустив жалобу управляющей мимо ушей, произнес Смолев, — послезавтра к нам приезжает из Санкт-Петербурга профессор Крылов Василий Аркадьевич, историк, пушкиновед, известная личность в определенных академических кругах. Вот с кем ты и сможешь обсудить этот вопрос во всех деталях. Кстати, по удачному для тебя стечению обстоятельств из-под его пера вышла и замечательная биография Александра Дюма-отца. Надо сказать, что Крылов еще и блестящий знаток позднего средневековья, начиная с шестнадцатого века.
— Ого! — воскликнула Софья. — Надо же, какое совпадение! Вы знакомы?
— Разумеется, — подтвердил Смолев. — В свое время он меня консультировал по некоторым событиям итальянского позднего Возрождения[31]. Я давно приглашал профессора к нам в гости на остров, но он жаловался, что научные труды не отпускают. А тут, видимо, выдалась оказия. На генерала, кстати, не обижайся, у него и своих дел по горло. Но он обещал, что на следующие выходные они подтянутся всем семейством, с Терезой и близнецами.
— Прекрасно! — обрадовалась управляющая. — Мы будем готовы, я распоряжусь. А Стефания? Она прилетит из Мадрида?
— Не знаю, — несколько сбившись, ответил Смолев. — Пока молчит, но должна быть…
— Не переживай, дядя Саша, обязательно приедет! Куда вы теперь друг от друга денетесь! — весело хмыкнула Софья, сразу же зажав себе рот рукой, но Смолев услышал.
— Так, Рыжая, смешки отставить! Нести службу бодро, ничем не отвлекаясь! Сначала надо доделать дела! — скомандовал он. — Я жду Антонидиса на завтрак, он еще не появлялся? Не звонил?
— Да он со вчерашнего обеда уже раз шесть звонил, дядя Саша, — негромко рассмеялась управляющая. — У него с нашими бывшими постояльцами бюрократической волокиты вагон и маленькая тележка. Вопросы разные задавал, данные уточнял, просил копии паспортов, сроки заезда. Караваеву, Астафьеву и Кондратьева отправили на материк с конвоем, там через наше Консульство будут оформлять их документы на экстрадицию по представлению Антонидиса. Так он сказал. Присмиревший Караваев за женой поехал, бедолага. Истомин в госпитале все еще лежит, и неизвестно, сколько пролежит. Месяц-то уж точно. Антонидис к нему по три раза в день пытается попасть, чтобы получить свидетельские показания, а главный врач его не пускает… Жаловался, в общем.
— Понятно, — произнес Смолев. — Что остальные?
— Остальные уехали вчера после обеда, — ответила Софья. — Василенко увозили Злату почти под руки. Я ее видела: лицо черное, смотреть страшно. После известия о смерти мужа и обыска в номере она сильно сдала. Особенно, когда нашли портфель Литвинова, взломали кодовый замок и нашли доказательства, что он не только убил юриста, пытаясь отравить Астафьеву, но и от своей жены тоже планировал избавиться. Ты бы видел, как она рыдала! Мерзавец какой, скажи?
— Редкий, — подтвердил Смолев. — Что Василенко?
— У Руслана какие-то дела в Москве, как мне жена его сказала, а Злату они боятся одну оставлять, везут ее с собой в Москву, а оттуда уже домой. А Ильич и второй механик возвращаются в Питер. Через месяц Василенко приедут за Истоминым, надеются, что врачи его к тому моменту уже отпустят и он сможет сесть в самолет. Вот такой получился невеселый отпуск!.. А вам с Антонидисом завтрак на нижней террасе давным-давно уже накрыт, так что не знаю, где он ходит… Ой, погоди, босс! Вспомни про старшего инспектора — он и появится!
И Смолев услышал, как перейдя на английский, Софья поприветствовала Антонидиса, видимо, появившегося у стойки ресепшн, и предложила пройти на нижнюю террасу, заверив, что хозяин виллы будет через три минуты.
«В самом деле, чего ждать!» — подумал Алекс, отключил телефон, сложил документы в две аккуратные стопки на столе и, покинув хозяйскую половину, отправился на террасу.
— Доброе утро, Теодорос, — бодро поприветствовал Смолев своего гостя, неловко переминавшегося у накрытого стола с ноги на ногу, словно не решаясь сесть за стол в отсутствие хозяина. — Присаживайтесь уже, давайте позавтракаем! Сегодня у Петроса, говорят, особенно удалась выпечка!
Антонидис, с несколько замученным и несчастным видом, поблагодарил его и занял место за столом.
«Укатали, похоже, Сивку крутые горки! Что-то он паршиво выглядит!» — подумал Алекс, искоса наблюдая за старшим инспектором, намазывая сливочным маслом горячий круассан и нацеливаясь на омлет с копчеными колбасками, пока подошедшая официантка Артеми разливала им в кружки дымящийся ароматный кофе из кофейника.
Какое-то время мужчины завтракали в молчании. Выпив пару кружек кофе, задумчиво раскрошив булочку над нетронутой рисовой кашей, старший инспектор вяло орудовал ложечкой в стеклянной пиале с белоснежным йогуртом, щедро политым тимьяновым медом.
— Вас можно поздравить с завершением дела, Теодорос? — наконец нарушил затянувшуюся паузу Смолев, вытирая замасленные пальцы бумажной салфеткой. — Я слышал, что вы отправили подозреваемых на материк? Ваша версия полностью подтвердилась?
— Моя версия? — смущенно переспросил полицейский. — Вы же прекрасно знаете, Алекс, что это дело стало для меня совершенно неразрешимой загадкой, и если бы не ваше предупреждение, я бы мог упустить и Караваеву. Это уже на допросе я выяснил, как именно обстояли дела. Впервые за все время Караваева говорила по существу! Да и парочка молодых мерзавцев тоже недолго сопротивлялась. Мнение генерала Манна по делу подтвердилось в самых мельчайших деталях! Вы простите меня, но боюсь, что мне никогда не понять ваших соотечественников. Эта «загадочная русская душа»! Я помню, что я читал об этом у Достоевского во время учебы в Академии. Роман о жестоком двойном убийстве. «Преступление и наказание», кажется.
— Вы читали Достоевского? — удивился Смолев, взглянув на старшего инспектора так, словно увидел его с новой, неизвестной до того стороны. — Ну и как вы его нашли? Как вам Порфирий Петрович, следователь?
— Мрачно, непонятно, очень все запутано, — пожал плечами старший инспектор, отодвигая пиалу с почти нетронутым йогуртом. — Тяжелая книга, много несуразностей и мало логики. Особенно в поведении преступника. Впрочем, и следователя я понял не сразу и не до конца… Но очень много переживаний, страданий и нелепых фантазий. Вот и в этот раз — все то же самое. Мне кажется, что русские часто все слишком усложняют, а вы как думаете?
— Возможно, возможно, — задумчиво кивнул Алекс. — Что вас навело на эту мысль? Показания Караваевой?
— И они, безусловно, тоже. Чтобы раскрыть подобное преступление и досконально разобраться в мотивах преступников, нужно быть тонким психологом и знатоком русской души, боюсь, что я не справился с задачей… Да, я хотел бы поблагодарить вас и господина генерала за помощь в этом деле. К сожалению, я не успел лично выразить свою благодарность генералу Манну…
— Ничего страшного, я передам, — кивнул Смолев, наблюдая за старшим инспектором. — Что-то вы плохо едите, Теодорос? У вас совсем нет аппетита? Вы чем-то расстроены?
— Я… Мне… Видите ли, Алекс, — замялся Антонидис, чертя ложкой невидимые узоры на белоснежной скатерти, — я на Наксосе уже скоро два года. И пока ни разу мне не удалось раскрыть дело самостоятельно. Понимаете? От начала до конца. Самому! Ну, угоны скутеров не в счет, разумеется, — тяжело вздохнул он, положил ложку на скатерть и, достав из кармана платок, утер им лоб.
— Разумеется, — подтвердил Смолев, сдерживая добродушную улыбку. — Но не надо так расстраиваться, старший инспектор, я уверен, что ваше лучшее дело, в котором вы сможете проявить свой бесспорный талант следователя, еще впереди!
— Вы так считаете?
— Безусловно! Я в этом уверен! Подождите, пройдет совсем немного времени, — и судьба наверняка снова подбросит вам головоломку, которая…
В это мгновение на террасу вбежала взволнованная управляющая и быстро направилась к хозяйскому столику.
— Прошу прощения, старший инспектор, — сказала она по-английски, слегка запыхавшись, — но вас срочно требует к телефону сержант Дусманис, говорит, что не может дозвониться до вас по мобильному телефону, а дело не терпит отлагательств! Прошу вас на ресепшн!
Старший инспектор, вскочив, стал судорожно хлопать себя по карманам, пытаясь обнаружить свой мобильный телефон. Алекс и Софья, сдерживая улыбки, сделали вид, что не замечают происходящего.
«Похоже, опять забыл на рабочем столе!» — понял Смолев.
Отчаявшись найти телефон, Антонидис поинтересовался:
— Он сказал, о чем речь? Почему такая срочность?
— Нет, он лишь сказал «по секрету», что такого дела на острове еще не было никогда! Что вы о таком всегда мечтали! И нельзя терять ни минуты! И сказал, что звонит из замка Базеос.
«И куда только вся апатия делась!» — подумал Смолев, глядя на просветлевшее лицо и загоревшиеся азартом глаза старшего инспектора.
А вслух произнес:
— Поспешите, старший инспектор, поспешите. А вечером приходите на ужин, буду рад услышать новости о вашем новом расследовании. Удачи вам!
Счастливый Антонидис кивнул и бросился вслед за управляющей по направлению к лестнице, ведущей к стойке администратора.
Смолев, оставшийся в одиночестве за столом, недолго пребывал в задумчивости. Мелодичная трель сообщила ему о пришедшем смс. Взяв в руки телефон, он прочел сообщение, широко улыбнулся и набрал номер.
Официантка Артеми, присевшая отдохнуть на стул у стены, рядом с дверью на кухню, с легким удивлением наблюдала, как хозяин виллы, обычно всегда такой сдержанный и немногословный, как все северяне, сидя за своим столиком, оживленно говорит по телефону с кем-то по-испански и то и дело радостно смеется.
Проклятье будет на тебе и будет оно вечно!
Свежий северный ветер «мельтеми», несущий летом спасительную прохладу на Наксос, — небольшой остров посреди Эгейского моря, прежде чем исчезнуть до следующего лета, задул напоследок сентябрь, как свечу, и жара незаметно ушла, сменившись бархатным сезоном. Днем столбик термометра застыл на невыразительных двадцати двух градусах по Цельсию, а ночью опускался еще на пять, так что всем наконец стало очевидно, что на греческий остров пришла осень.
Постепенно опустели песчаные пляжи и каменные набережные Хоры — столицы острова, прибрежные кафе с их яркими, расписанными вручную вывесками — шедеврами местного Пиросмани[32], сувенирные лавочки и маленькие магазинчики с товарами, среди которых неизменно преобладали тимьяновый мед, китрон[33], сыры, вино и оливковое масло местного производства.
Для греков, что приезжают летом погостить на Наксос с материка, завершился сезон отпусков, и настала пора возвращаться по домам. Там их вскоре ждет дождливая ветреная зима, полная хлопот и тревог, затянувшихся экономических неурядиц, легкой грусти по ушедшему лету и надежд на скорое возвращение в этот райский уголок. Паромы прибывали на остров ежедневно, все еще следуя летнему расписанию, но уже чаще полупустыми, увозя на материк в большом количестве загорелых, отдохнувших, но притихших и слегка опечаленных туристов. Лето кончилось.
Местные жители в это время года привычно хлопочут в садах, на пасеках и виноградниках: у крестьянина всегда есть дело, если хочешь прожить зиму в тепле и достатке. «Осень кормит зиму», это всем известно. Опять же надо успеть убрать виноград до похолодания и сделать свое вино, разлив его затем по бочкам и оставив созревать в сухих и прохладных подвалах. Что может быть важнее? Впрочем, температура здесь даже в самый «суровый» зимний месяц почти никогда не опускается ниже тринадцати градусов выше нуля. И то, что местные греки воспринимают как «похолодание», немногочисленные гости бархатного сезона, особенно те из них, что прибыли на остров с далекого севера, называют «прекрасным мягким климатом», наслаждаясь отсутствием летнего зноя, опустевшими, знаменитыми на всю Грецию живописными пляжами и все еще теплым морем.
Пусть на набережных и променадах людей стало меньше, но с обеда и до позднего вечера в тавернах все так же играет музыка. Из кухонь плывут ароматы сочной баранины или козлятины, приготовленной на углях с дымком, лаврака на решетке, — морской рыбы, больше известной туристам из других стран под именем «сибас», печеного на углях лука, обжаренных в оливковом масле перцев и баклажанов с чесноком. Эти запахи смешиваются с благоуханием омаров в томатном соусе, щедро сдобренном пряными травами, птицы, тушеной в красном вине по местному рецепту, и традиционной похлебки из мидий. К ней подается на тарелке с ломтиками лимона жареный сыр саганаки-гравьера с золотистой хрустящей корочкой. Все это сливается с феерическим букетом специй, чеснока, лимона и оливкового масла, — как уж тут устоять! Ноги сами приведут вас на порог ближайшей таверны…
Еще не успевают опуститься самые легкие сумерки, но все туристы и местные жители уже расходятся по приглянувшимся тавернам, где, оживленно переговариваясь, занимают места за столиками и отдают дань местному гастрономическому ритуалу. Немедленно появляющиеся улыбчивые официанты молча ставят перед постоянными клиентами глиняные литровые кувшинчики с домашним белым вином из местных сортов винограда, блюдца с холодными баклажанами, тушеными в оливковом масле с чесноком. Довершают картину плетеные корзинки с горячим домашним хлебом, нарезанным огромными ломтями. Под ароматную закуску и вино с нежным цветочно-цитрусовым привкусом, в ожидании основного меню, начинаются дружеские беседы. Они продлятся далеко заполночь, а иногда и до самого утра. В этот предрассветный час за сдвинутыми теснее столами, чтобы поместились все гости, останется лишь пара-тройка самых стойких посетителей, держащих в руках полупустые бокалы и улыбающихся друг другу с благодарностью за прекрасно проведенное время в задушевных разговорах.
Ошибется тот, кто предположит, что на небольшом клочке суши посреди Эгейского моря день и ночь для островитян столь же различны, как и на материке. Границы суток здесь настолько смазаны, что очень часто забываешь и дату, и день недели. Стоит пробыть здесь хотя бы месяц — все! Ты потеряешь счет времени навсегда. Кажется, что тот самый «праздник», о котором писал Хемингуэй, и в самом деле наконец-то «с тобой». Праздник, непрерывно напоминающий о себе мерным шелестом прибоя в марине, ароматами таверн, запахом пиний, водорослей и йода. И самая волшебная его пора — ночная, самая загадочная, полная тайн и неожиданных поворотов, что случаются в судьбе почти у каждого. А внешне на острове царит спокойствие и безмятежность…
«Спокойствие и безмятежность? Как бы не так! Стоит только приехать на греческий остров, выйти на набережную, занять столик в таверне, тот самый, у кромки прибоя, и немного подождать… И что-то обязательно произойдет, уж поверьте моему опыту!»
Так, посмеиваясь своим мыслям, рассуждал худощавый и подтянутый брюнет лет сорока пяти, ростом выше среднего, в светлом костюме и замшевых туфлях. Брюнет с отличной выправкой кадрового военного неспешно прогуливался, словно в ожидании кого-то, по набережной Наксоса вдоль линии таверн, кафе и сувенирных магазинчиков. Было видно, что мужчина пребывал в отличном настроении. Его гладко выбритое, странно бледное для жителя южного острова лицо бросалось в глаза и вызывало удивленные взгляды у встречных туристов. Седина уже начинала пробиваться у него на висках, а у четко очерченных губ залегла легкая складка, которая могла бы стать резче, стоило ему лишь озабоченно или сердито нахмурить брови. В такие моменты его обычно спокойные серые глаза словно леденели, движения становились стремительными, точными и резкими. Наметанный взгляд замечал сразу, что перед ним опытный боец, мастер единоборств, профессионально обученный и подготовленный.
Любой, впервые столкнувшись лицом к лицу с необычным брюнетом, долгое время не смог бы оторвать взгляда от косого, давно зарубцевавшегося белого шрама на его левом виске, будто кто-то очень давно махнул наискось острой бритвой, целясь, судя по всему, по глазам, и промазал, оставив на лице мужчины эту отметину. Но лишь немногие под его пристальным взглядом осмеливались задать вопрос о том, как именно это произошло. Еще меньше получали исчерпывающий ответ.
Дойдя до конца причала, откуда отдельная дорожка вела на маленький островок Палатий, где находится огромная арка Портара[34] — одна из важнейших достопримечательностей Наксоса, брюнет остановился и, помедлив, спустился на галечный пляж, подойдя почти к самой кромке воды. В его руках немного странно смотрелась элегантная трость из полированного дерева, которой он время от времени задумчиво помахивал. Костюм, сшитый точно по мерке, выгодно подчеркивал его осанку, отчего он казался еще выше, но при этом совершенно не стеснял движений. Мужчина, пройдя несколько шагов, вдруг остановился, прижав трость к телу локтем левой руки, быстро наклонился, подобрал плоский камешек, что попался ему под ноги, и, резко размахнувшись, пустил его по глади воды, в уме считая «блинчики». «Семь, восемь… Десять… Двенадцать, тринадцать… Тринадцать! Чертова дюжина!»
Брюнет пожал плечами, отряхнул руки от налипшего песка. Результат ему не понравился, но владелец виллы «Афродита» Алекс Смолев был человеком, далеким от суеверий. Тем не менее, он поискал глазами очередной гладко отшлифованный голыш и только собрался протянуть к нему руку, чтобы исправить результат, как услышал знакомые легкие шаги у себя за спиной и, не оборачиваясь, улыбнулся.
— Вот видишь, дорогая Лили, — прозвучал мелодичный женский голос, говоривший по-английски с едва уловимым испанским акцентом. В голосе ясно звучали с трудом сдерживаемые смешливые нотки. — Я же говорила, что он здесь, на пляже! Наслаждается жизнью! Камешки бросает! Пока я мучаюсь с покупками! Никакого сочувствия к женской доле!
Ее светловолосая подруга, по виду — англичанка, с явной примесью ирландской крови, судя по россыпи рыжих веснушек, широко улыбнулась, отчего на ее веснушчатых щеках заиграли ямочки, и сердечно поздоровалась с мужчиной, быстро поднявшимся к ним на пирс:
— Добрый день, Алекс! Мы со Стефанией и вправду уже четверть часа вас разыскиваем! Обошли все кафе в этой части набережной.
— Четверть часа? Вот она — английская сдержанность! — фыркнула испанка. — Битый час, не меньше! Я звала тебя еще из лавки, но ты меня не слышишь! Камешки он бросает в воду! И не надо больше рассказывать мне, насколько ты меня старше! Больше я тебе не поверю ни за что! И зачем ты отключаешь телефон?
— Наконец-то, дорогая, — успел вставить слово Алекс, обернувшись и продолжая улыбаться. — Ты уже закончила обходить лавки? А где твои покупки? Я ничего не вижу. Ничего не приглянулось? Жаль! Добрый день, Лили! — поздоровался он с англичанкой. — Телефон я отключил, чтобы Катерина не мешала нам отдыхать. Она уже трижды позвонила с отчетом о заехавших постояльцах. И если бы я не сделал вид, что мой мобильный разрядился, то до сих пор бы еще выслушивал ее соображения по поводу размера и цвета чемоданов у новых жильцов и каких-то фотографий знаменитостей с автографами. Софья уехала в Додзё, оставив ее одну на «мостике»[35] и, похоже, ей просто не с кем поговорить. Отключил и раньше ужина включать не собираюсь! Все вопросы подождут до вечера!
Затем он сам обратился к подруге своей спутницы с вопросом:
— А как ваши дела, Лили? Какими судьбами? Я думал, вы с Джеймсом вернетесь с морских раскопок только к вечеру: капитан Василиос говорил, что вы идете к южной оконечности Пароса. Это добрых пять миль в одну сторону!
— Непредвиденные обстоятельства, Алекс, — улыбнулась ему англичанка. — Пришлось поспешить!
— Это даже хорошо, что вы поспешили: Петрос обещает сегодня на ужин что-то грандиозное! — заметил Смолев. — Он пригласил еще двух поваров, будет что-то среднее между аргентинским асадо[36] и греческим вечером с жареным барашком-патудо. Кстати, прибыла и новая партия вина из долины. Музыка и танцы тоже в программе!
— Какая прелесть! — воодушевленно воскликнула Лили. — Если бы мы это пропустили, Джеймс бы не смог этого пережить! Вы же знаете, перед кухней «Афродиты» он просто благоговеет. Сам не свой перед каждым ужином. За час до выхода бегает по номеру, заламывает руки и буквально стонет, все подгоняет меня, чтобы не возилась с туалетами: переживает, не остыли бы горячие закуски. А потом его за уши не оттащить от блюда с креветками или с жареной бараниной. Он как-то сказал мне, что ваша кухня, дорогой Алекс, — это блаженство для англичанина, «райские кущи с нектаром и амброзией», как он выражается. Думаю, что в устах историка-археолога это высшая похвала. В общем, рай. В его понимании, конечно.
Все трое весело рассмеялись. Аппетит Джеймса Бэрроу, прямодушного и немного наивного весельчака, доброго друга хозяина виллы «Афродита», давно вошел в поговорку у работников виллы: «Голоден, как английский археолог!» — говорили повара и официантки. Его увлеченность островной греческой кухней уступала лишь его главной страсти — подводной археологии. С недавнего времени, признав его неоспоримые научные заслуги, Министерство культуры Греческой Республики предложило ему пост почетного директора археологического музея на Наксосе.
— Так что же произошло? Что заставило вас так быстро вернуться?
— Алекс, вы же знаете, насколько Джеймс неугомонен! Еще утром на борт «Афины» водолазы подняли несколько чудом сохранившихся флаконов из разноцветного венецианского стекла. Он едва дождался, пока капитан Василиос высадит нас на берег, и со всех ног помчался скорее в музей. Я неоднократно звонила ему туда, но муж взял трубку лишь с третьего раза, и по осипшему голосу я поняла, что он уже два часа спорит до хрипоты со своим помощником, недавно назначенным смотрителем музея.
— О чем? — искренне удивилась испанка, крепко взявшая Смолева под левую руку и с большим интересом следившая за разговором.
— О датировке, вероятнее всего, — снова рассмеялся Смолев, постукивая тростью по бетону пирса. — О чем еще могут спорить археологи? Муранское стекло стали производить на одном из венецианских островов, если я не ошибаюсь, с конца тринадцатого века. Несколько производств сохранились и по сей день. Семьсот с лишним лет! Огромный исторический период. Есть, о чем поспорить!
— Совершенно верно, — сокрушенно покивала головой Лили. — Кристина ушла на день рождения к своей подружке и пробудет там до самого вечера, у них там настоящий детский клуб с викторинами, конкурсами и детской дискотекой, после которой начнется просмотр мультфильмов. Дети в этом сезоне совершенно без ума от «Кунг-Фу Панды». А мне совершенно нечем заняться. Муж сказал, что они сейчас отправятся в Кастро[37], поговорить со старшим смотрителем и руководителем экспозиции венецианского музея, чтобы «разрешить важнейший вопрос, не терпящий отлагательств», и, прежде чем бросить трубку, сказал, чтобы я тоже шла туда, если не хочу прождать его на набережной до позднего вечера.
— Никогда бы не подумала, что в археологии столько эмоций, — вполголоса по-испански произнесла Стефания, заглядывая в глаза Смолеву. — Мне казалось, что это наука, которая настраивает на спокойный и созерцательный лад.
— Это еще цветочки, видела бы ты нашего друга-археолога в гневе: это тореадор и бык в одном лице! — ответил ей Смолев на языке Сервантеса и, перейдя на английский, добавил: — В таком случае присоединяйтесь к нам, Лили! Уверен, что мы прекрасно проведем время. Можем прогуляться по набережной, дойти до Портары, а потом вернуться в таверну. Или вы все-таки хотите навестить Джеймса в замке?
— О, Алекс! Я так была рада по дороге встретить Стефанию и узнать, что и вы здесь! Какая удача! Алекс, мне ужасно не хочется идти в этот замок одной, не знаю почему. Он отчего-то наводит на меня тоску и даже среди белого дня. Иногда до мурашек! Б-р-р-р-р-р! Словно там водятся привидения! Но мне просто необходимо поговорить с мужем по поводу школы для Кристины. Мы вторую неделю откладываем разговор. Пойдемте вместе, а? Стефания?
— С удовольствием, Лили! — весело откликнулась молодая испанка. — Я еще ни разу не была в старом венецианском замке. А если там и вправду есть привидения — это вдвойне интересно, никогда не видела привидений! В Кастро, в Кастро! И прямо сейчас, покупки подождут!
Смолев молча поклонился, галантно предложил Лили правую руку, и трое друзей, смеясь и негромко переговариваясь, неспешным размеренным шагом направились от набережной в сторону старой венецианской крепости.
Построенная в начале тринадцатого века крепость, с мощными бастионами и башнями из светлого песчаника, венчала холм, сбегавший амфитеатром к бухте и усыпанный большим количеством белоснежных домиков: частных резиденций, небольших вилл и гостиниц. От набережной до Кастро, где на территории древнего форта помимо археологического музея расположились еще и музей венецианского быта с винными погребами баронов Делла Рокка, и бывшая школа урсулинок, и Кафедральный собор в романском стиле, было всего несколько минут пешком.
Спустя пару часов на набережной остановилась запыленная полицейская машина, с переднего пассажирского сидения которой неловко выбрался утомленный мужчина, на вид лет сорока, в сером мешковатом костюме и белой сорочке с потемневшим от пыли и пота воротником. Устало обмахиваясь большого размера носовым платком, приехавший, словно ища кого-то, быстро оглядел набережную. Посетителям ближайшего кафе было видно, как он, не обнаружив цели своих поисков, обессилено оперся на капот авто, и разочарованно пыхтя, сперва вытер платком взмокший затылок, а затем набрал номер на мобильном телефоне.
Стоявшие рядом с ним два полицейских сержанта неловко переминались с ноги на ногу, словно в ожидании указаний. Вскоре указания последовали. Видимо, отчаявшись дозвониться по нужному номеру, мужчина что-то скомандовал сержантам, и те, быстро развернувшись на месте, разделились и спешно отправились по прибрежным кафе и тавернам, прочесывая заведение за заведением, выбегая время от времени на набережную и издалека разводя руками, словно докладывая начальнику таким образом о тщетности своих поисков.
Тяжело вздыхая, мужчина дошел до ближайшего столика первого же попавшегося кафе и, кисло улыбнувшись в ответ на доброжелательное приветствие узнавшего его официанта, заказал кружку черного кофе. Получив заказ, он сделал пару глотков и устало откинулся на стуле. По всему было видно, что старший инспектор уголовной полиции Наксоса Теодорос Антонидис находится в растерянности и замешательстве, близком к отчаянию.
Эта загадочная история началась ранним утром того же дня, когда тревожный звонок сержанта Дусманиса с места происшествия застал начальника уголовной полиции за дружеским завтраком на вилле «Афродита». Наскоро покончив с рисовой кашей, оставив кружку с недопитым кофе и неловко извинившись перед гостеприимным хозяином, старший инспектор сбежал по ступенькам к ожидавшей на улице Апиранто полицейской машине.
Привычно усевшись на переднее пассажирское сиденье потрепанного служебного «Фольксвагена Поло» с мигалкой на крыше и обмахиваясь большим платком, словно веером, Теодорос Антонидис всю дорогу до замка Базеос размышлял о том, что Провидение наконец-то шлет ему возможность применить на практике свой талант детектива. До деревушки Сангри, рядом с которой находился замок, было двенадцать километров. Водитель вел машину быстро, плавно проходя виражи и повороты трассы. Так же стремительно и плавно текли мысли старшего инспектора.
Долгожданная удача! Прекрасный шанс и для него самого, и для афинского руководства наконец-то оценить по достоинству аналитические и дедуктивные способности начальника уголовной полиции Наксоса! Скоро он станет семейным человеком, и справедливая награда за блестяще проведенное расследование не будет лишней. Не говоря уже о том, что заслуженный успех позволит ему укрепить свой авторитет и в глазах подчиненных, и жителей острова.
Переполняемый чувствами, Антонидис издал радостный возглас и нетерпеливо потер руки, вызвав удивленный взгляд водителя, отчего несколько смутился, достал свежий платок, вытер им лицо и дал себе слово, что впредь будет вести себя сдержаннее.
Теодорос Антонидис не был чрезмерно тщеславным человеком, отнюдь. Просто иногда ему казалось, что судьба — в профессиональном плане — могла бы быть иногда к нему чуть более благосклонна.
И когда машина, заскрипев тормозами, уже остановилась, съехав с асфальта на обочину у пункта назначения, а поднятые ею белесые клубы дорожной пыли медленно оседали вокруг, он все еще сидел, погруженный в свои мысли, прокручивая в голове утвержденный Департаментом полиции порядок проведения следственных действий, предвкушая предстоящую работу и неминуемый блестящий результат.
Через минуту он вышел из машины и обнаружил своего сержанта, нетерпеливо переминавшегося с ноги на ногу у входа на территорию замка. Поприветствовав его кивком, Антонидис отметил, что подчиненный бледен и взволнован. «Дело, похоже, серьезное!» — снова обрадовался глава уголовной полиции.
— Докладывайте, сержант, — бодро произнес полицейский, осматриваясь вокруг. — Что стряслось на этот раз?
— Вот, прошу, господин старший инспектор, — несколько растерянно произнес Дусманис, привычно уступая дорогу своему начальнику и пропуская его первым во двор замка Базеос. — Взгляните сами! Уж не знаю, что и думать…
Старинный каменный форт с огороженным внутренним двором на небольшом холме у проселочной дороги — мощное, но довольно нелепое, как показалось старшему инспектору, сооружение прямоугольной формы из желтого песчаника — выглядел торжественно и монументально в лучах восходящего солнца.
На внутреннем фасаде в хаотичном порядке были разбросаны окна и ниши разных форм и размеров — явный признак того, что древнее здание за свою долгую историю неоднократно перестраивалось и обновлялось, и его многочисленные строители при этом не придерживались хоть сколько-нибудь единого архитектурного проекта, жертвуя внешней красотой и элементарной симметрией в угоду простоте и комфорту.
Вокруг самого форта были расположены еще несколько одноэтажных построек с круглой крышей из более темного камня, того же материала, что и стены двора, видимо, выстроенные в одно с ними время, — то ли хранилища, то ли бывшие кельи монахов. Между ними и стеной форта пышной кроной шелестел старый платан.
Когда-то, на стыке шестнадцатого и семнадцатого веков, это была просто сторожевая башня венецианского гарнизона, охранявшего остров, затем, после расширения и возведения дополнительных построек на целых двести с лишним лет здесь возникла христианская монашеская обитель. Монастырь носил гордое имя «Животворящего Креста Господня», — крошечная двухнефная звонница на два колокола до сих пор сохранилась над фасадом главного здания, — пока однажды и монахи по какой-то причине не покинули обитель навсегда.
В девятнадцатом веке здание было выкуплено семьей Базеос. Потомки семьи владеют замком и по сей день, восстанавливая и реставрируя бывший форт-монастырь и его интерьеры в венецианском стиле. На рубеже двадцать первого века владелец решил открыть замок для туристов.
Эту краткую справку старший инспектор почерпнул из рекламного буклета Фестиваля по дороге. К стыду своему, за два года проживания на Наксосе Антонидис ни разу не посетил эту достопримечательность. «Что же, придется все изучать с самого начала и как следует! — подумал он. — Пора приступать к делу!»
— Где это произошло? Где тело? Кто его обнаружил? — на ходу поинтересовался начальник уголовной полиции острова, продолжая рассматривать замок во все глаза.
— Тело на месте. В смысле, на том месте, где его нашли, господин старший инспектор! Смотритель, который обнаружил тело, тоже. Вернее, он у себя в кабинете, ждет вызова. Вы сами сможете убедиться! Сплошная мистика! — отчего-то вдруг перешел на взволнованный свистящий шепот сержант. — Просто в голове не укладывается! Я позвонил вам сразу же, как только узнал. Такого дела у нас еще не было! А какая гримаса у него на лице! Аж мурашки по телу!.. Будто он самого дьявола увидел!
В ответ на замечание сержанта Антонидис пробурчал себе под нос что-то неразборчивое, что с одинаковым успехом можно было бы принять и за критику, и за предложение продолжить доклад, покачал головой и быстро прошел в калитку мимо широко распахнутой двери, сваренной из массивных металлических прутьев. Эта дверь вела во двор, выложенный потрескавшимися от времени каменными плитами, сквозь широкие щели в которых, слева от входа, вдоль стены уже давно проросли раскидистые оливы.
Сержант Дусманис не разобрал слов начальника, но решил, что долг превыше всего. Поэтому, войдя во двор сразу за ним, указал на распростертое на плитах двора тело, накрытое белой простыней, и произнес окрепшим голосом уже более официально:
— Тело неизвестного мужчины найдено сегодня посередине двора в шесть часов утра местным смотрителем. Точнее сказать, без пяти минут шесть. Тело никто не перемещал. Судя по повреждениям, — серьезные травмы и переломы, несовместимые с жизнью, — и он снова перешел на более доверительный тон. — Такие обычно бывают, когда человек падает с высоты… Помните, господин старший инспектор, почти два года назад несчастный случай в Хоре? Строитель упал во время реставрации храмового купола? Вот так же выглядел. Не считая лица, конечно… Но там-то все было понятно, а здесь — пойди, разберись! Кто он, откуда — совершенно неизвестно. При себе у него не обнаружено никаких документов. Я лично его обыскал, пришлось перевернуть его, — так-то он лежал ничком, лицом вниз, — а потом накрыл. Простыню позаимствовал у смотрителя.
— Совсем никаких документов? — удивленно уточнил, присев рядом с телом на корточки начальник уголовной полиции, осторожно приподняв двумя пальцами уголок простыни и внимательно изучая лицо убитого и его одежду. На лице трупа — молодого мужчины лет двадцати семи — тридцати и в самом деле застыло выражение животного ужаса и нестерпимой боли. Смотреть ему в лицо было очень неприятно. Эта гримаса одновременно отталкивала и притягивала взгляд. Несмотря на теплое утро, старший инспектор поежился и передернул плечами. «В самом деле, кошмар какой-то!» — подумал он, но при подчиненном не произнес этого вслух.
«Брюнет, волосы черные, вьющиеся, лицо смуглое, глаза карие, — мысленно проговаривал про себя Антонидис. — Рост, пожалуй, метр семьдесят — метр семьдесят пять… Никогда его раньше на острове не видел. Похоже, это не местный. Больше похож на итальянца. Необходимо, чтобы в больнице сделали снимки для опознания! Впрочем, лучше я сделаю это сам! Странно, что крови немного, даже можно сказать, что почти совсем нет…»
— Что, вообще ничего? Совершенно? — выйдя из задумчивости, снова обратился он к Дусманису.
— Совершенно. Ни единой бумажки, ни телефона, ни денег, — ничего! Ни единого намека! — отрицательно покачал головой сержант, почтительно стоя за спиной своего начальника, пока тот рассматривал таинственного мертвеца, и стараясь не смотреть на лицо погибшего. — Главная странность заключается в том, господин старший инспектор, что смотритель замка, по его словам, проходил через двор в половине шестого утра — тела не было! А без пяти минут шесть, когда он шел обратно, — оно вдруг появилось! Словно ниоткуда, будто упало с неба! И ни звука, ни крика, — ничего! Я же говорю: мистика!
Антонидис непроизвольно поднял голову и взглянул вверх: над их головами голубело бескрайнее, чистое и ясное небо Киклад. В этой безмерной глубине черной точкой на неведомой высоте, замыкая очередной огромный круг, парил орел. Старший инспектор сощурился, прикрыв глаза от яркого солнца, снова покачал головой и укоризненно взглянул из-под ладони на своего сержанта.
— Опять? Давайте обойдемся без этих нелепых фантазий, Дусманис. Что еще за мистика?! Как вам не стыдно? Что за чепуха сегодня вам приходит в голову? Вы же полицейский! Факты, только факты, — он достал из кармана пиджака платок и раздраженно вытер взмокший затылок. — Возможные свидетели? Вы уже всех опросили?
— Но кого? — недоуменно развел руками сержант. — Ведь двор был закрыт, и в замке, со слов смотрителя, в это время никого не было. Он мне и позвонил, а я уже вам… Получается, что смотритель — единственный свидетель. Он здесь и ждет вас, я запретил ему покидать территорию.
— Кстати, вы обратили внимание на то, как странно он одет? — тут начальник уголовной полиции снова приподнял простыню уже за другой край и кивнул на пропыленный строительный комбинезон мертвеца. — Такое ощущение, словно он тоже работал или на стройке, или в карьере. Посмотрите, как протерт и испачкан его комбинезон, словно он его месяц не снимал. Колени вон до дыр протерты. Явно не турист… И почему он босиком? Еще одна странность… Судя по подошвам его ног, он не имел привычки ходить босиком: подошвы ног чистые, не сбитые, ни мозолей, ни натертостей… Этот человек всю свою жизнь проходил в обуви, и в отличной обуви. Вот что, Дусманис, осмотрите тут все еще раз и крайне тщательно. К вам в помощь скоро прибудут эксперты. И вот еще что… Обратимся за помощью в портовую полицию, пусть пришлют кинолога с собакой. Обыщите вместе окрестности и найдите мне его обувь, не босиком же он сюда пришел?
— Слушаюсь, господин старший инспектор!
Антонидис, склонившись над телом, внимательно осмотрел руки погибшего. Никаких признаков профессиональной деятельности: ни мозолей, ни порезов, ни ожогов. «Чистые руки, — отметил он про себя. — Даже холеные. Отличный маникюр. У меня такого не было уже много лет… Никаких следов ручного труда. Что за маскарад тогда с костюмом? Чей это комбинезон, где он его взял?» Старший инспектор невесело вздохнул: не успев начаться, дело стремительно запутывалось. Он какое-то время задумчиво смотрел на лежащее перед ним безжизненное тело, потом достал очередной чистый платок из кармана пиджака и промокнул лоб: солнце начинало ощутимо припекать.
— Вот что, сержант, — продолжил он рассуждать вслух. — Необходимо выяснить следующее: в замке Базеос или поблизости ведутся какие-либо строительные или реставрационные работы? Очень похоже, что спецодежда у него чужая, выдали на короткое время. Это может быть кто-то из технического персонала, обслуживающего спектакль. Возможно, приезжий. И еще, насколько мне известно, именно сегодня вечером должно быть большое представление.
— Совершенно верно!
— Боюсь, что представление придется отменить. Место преступления, все-таки. Поставьте ограждения, натяните ленту, вход ограничьте, чтобы никаких посторонних! Будут прорываться — грозите задержанием на месте и административным арестом на трое суток! Необходимо понять, что связывает убитого с замком, что он здесь делал? Понимаете? Найдите ответственного за постановку спектакля, я хочу с ним пообщаться. Но первым делом пришлите мне сюда смотрителя.
— Понял, господин старший инспектор! — с готовностью откликнулся сержант. — Я вызвал парамедиков, чтобы зафиксировать смерть, а потом уже отправить тело на вскрытие после того как вы его осмотрите. Они будут с минуты на минуту. Общие фото с места преступления я сделал, но, боюсь, они мало помогут. Также в проект протокола мною внесены и все замеры: расстояния от тела до стен и до главного здания. Хотя, к слову сказать, тело настолько далеко от них, что упасть с высоты и оказаться на середине двора он не мог никак. Не по воздуху же он летел! И нам потребуется фото для опознания, но фотографировать его в таком виде, сейчас… Я не решился, господин старший инспектор… Кто же опознает такой ужас?
Антонидис уже поднялся на ноги и задумчиво отряхнул руки. «Пожалуй, он прав, отложим фото для опознания до больницы. Впрочем, я так и собирался».
— Не теряйте времени, сержант. Я сам распоряжусь насчет вскрытия и переговорю с патологоанатомом. С фото тоже разберусь лично. Проект протокола попрошу мне на стол еще до обеда.
— Так точно, господин старший инспектор, — вытянулся Дусманис. — Разрешите исполнять?
— Действуйте, сержант, — кивнул старший инспектор, провожая подчиненного задумчивым взглядом.
Антонидис успел переговорить по телефону с патологоанатомом и договориться с капитаном Зервасом из портовой полиции насчет кинологов, прежде чем услышал у себя за спиной негромкое вежливое покашливание и обернулся.
Смотрителем замка Базеос оказался грек лет шестидесяти, невысокого роста, худощавый, если не сказать тощий, в темных брюках и толстом вязаном свитере с нашитыми кожаными налокотниками, протертыми от времени. Худое и вытянутое лицо, покрытое сеткой старческих склеротических жилок, было бледным, словно его владелец почти никогда не покидал толстых стен замка, куда не было доступа солнечным лучам. Через линзы очков в старомодной круглой оправе на старшего инспектора встревоженно смотрели неестественно огромные и, словно выцветшие от времени, голубые глаза с покрасневшими веками.
— Йоргос Дионисиади, — подойдя ближе, негромко представился мужчина с легким поклоном, — смотритель замка Базеос. Какое несчастье! И это именно в тот день, на который назначен спектакль! Неужели теперь все сорвется? Главное событие сезона… Какое несчастье!
— Теодорос Антонидис, старший инспектор уголовной полиции Наксоса, — в свою очередь вернул поклон полицейский. — Да, боюсь, что спектакль придется перенести на другую дату: сегодня здесь будет работать полиция. Я сам пообщаюсь с режиссером-постановщиком. Но об этом позже. Господин Дионисиади, давайте по порядку. Как давно вы служите здесь смотрителем?
— Больше тридцати лет, в декабре будет ровно тридцать три года.
— Кто еще работает на территории замка? Кто здесь бывает регулярно? Постарайтесь, пожалуйста, вспомнить всех.
— Так сразу, наверно, не получится… Есть представители владельца, это семья Базеос, как вы, наверное, знаете. Замечательные люди! Они приезжают с материка регулярно, как минимум, раз в месяц. Есть группа ученых-исследователей, которые занимаются реставрационными и восстановительными работами, есть непосредственно художники-реставраторы, есть декоратор… В конце концов, есть электрик, сантехник, плотник, он же столяр… Дочка моя бывает у меня в гостях, но очень редко, к сожалению… Господи, да кто же еще? Женщина привозит молоко и творог по вторникам. Ах, да, почтальон! Все они приезжают сюда в будние дни, кто из Хоры, а кто из соседних деревень. Постоянно здесь нахожусь только я. Служу безвылазно кем-то вроде сторожа и старого книжного червя. Вам нужно пофамильно? Если необходимо, я готов предоставить вам список. Но этот бедный мальчик… Он мне совершенно не знаком.
— Ясно. Если это вас не затруднит, это бы очень помогло следствию, — важно кивнул головой старший инспектор, внимательно выслушав собеседника. — Список можете передать моим подчиненным, они какое-то время здесь еще поработают. Вернемся к вам. За те тридцать с лишним лет, что вы здесь служите, подобное происходило? На территории замка были несчастные случаи? Кто-нибудь умирал? Так же внезапно?
— Что вы! Нет, никогда. При мне никогда ничего не случалось. Это же историческое здание, музей! У нас экспозиция венецианского быта, картинная галерея, ежегодные фестивали искусств… К нам, в большинстве своем, ходят образованные, интеллигентные люди! То, что произошло, просто какая-то дикость, я до сих пор не могу прийти в себя.
— Хорошо, — кивнул старший инспектор. — Давайте попытаемся восстановить ваше сегодняшнее утро в мельчайших деталях.
В этот момент во дворе форта-музея появились парамедики, их встретил сержант Дусманис. Санитары, переговариваясь вполголоса, уложили труп в черный пластиковый мешок, погрузили на носилки и вынесли за ворота, пока врач оформлял свидетельство о смерти. На том месте, где лежало тело, остался обведенный белым мелом контур.
— Может быть, нам удобнее будет переговорить в моем рабочем кабинете? — предложил Дионисиади, избегая смотреть в ту сторону. — Прошу вас, господин старший инспектор, пройдемте внутрь, там значительно прохладнее, — добавил он, заметив регулярные манипуляции старшего инспектора с носовым платком.
Антонидис несколько смущенно поблагодарил внимательного смотрителя, и они вдвоем, поднявшись по каменным ступенькам овальной формы, прошли внутрь здания.
Смотритель шел впереди, открывая и придерживая за собой тяжелые деревянные двери.
— Прошу направо! — вскоре пригласил он, толкнув на этот раз низенькую дверцу в небольшое помещение со сводчатым потолком и белеными стенами, которое скорее можно было назвать кельей, где и был оборудован его кабинет.
Две стены небольшой комнатки, площадь которой едва ли превышала двенадцать квадратных метров, были заняты шкафами с книгами. Окна в комнате не было. Вместо него на стене висели фотообои с видом на замок Базеос в лучах заходящего солнца. Багровые отблески заката придавали стенам старого форта несколько зловещий вид.
Напротив двери, в дальнем углу, стоял большой письменный стол, заваленный бумагами. Шкафы, стол, два стула — вот, собственно, и все убранство кабинета смотрителя. Еще журнальный столик, на котором стоял электрический чайник и поднос с посудой.
«Не густо! — подумал Антонидис, оглядевшись. — По крайней мере, действительно прохладней. И намного. Неудивительно, что он в теплом свитере. Если сидеть здесь часами, — так и простудиться недолго. Горячего кофе бы сейчас в самый раз!»
— Прошу вас, присаживайтесь, — предложил хозяин кабинета, словно услышав его мысли. — Я сейчас поставлю воду для кофе.
Он долил в чайник воды из кувшина, стоявшего на подносе, и щелкнул выключателем. Чайник негромко зашумел.
— Благодарю вас, — кивнул Антонидис, плотно усаживаясь на деревянный скрипучий стул. — Итак, вернемся к вашему сегодняшнему утру. Расскажите, пожалуйста, все по порядку.
Смотритель присел на краешек другого стула, рядом с чайником. Выслушав полицейского, он кивнул и несколько растерянно развел руками.
— Собственно, и рассказывать-то особо нечего. Я уже все рассказал вашему коллеге… Понимаете, я сплю мало, ложусь поздно, просыпаюсь на рассвете. Какой сон у стариков? Одно название! — Дионисиади снял очки и, подслеповато щурясь, стал их протирать белой бумажной салфеткой. Лицо его приняло усталое и беспомощное выражение, на переносице ясно отпечатался красный след от металлической дужки. Руки смотрителя подрагивали. — Вот и вчера допоздна работал с документами: готовил отчет о работе исследовательской группы, что трудилась у нас в замке с весны. Собирал материалы, систематизировал, подшивал, вставлял описания, нумеровал иллюстрации. Вот за этим самым столом… Я, видите ли, по образованию историк, специалист по Латинской Империи… Впрочем, вам это, наверно, не очень интересно, — добавил он, вернув очки на переносицу и взглянув на внимательно слушавшего его полицейского. — Так вот, лег спать, когда было уже больше часа ночи. Это в соседнем помещении, за стеной. Там у меня старый диван и небольшой электрокамин, ночами бывает совсем промозгло… Проснулся, как всегда, в пять утра. Умылся, заварил кофе. В половине шестого вышел подышать воздухом. Эту привычку я приобрел давно, еще когда у меня была собака… Прибилась, знаете, беспородная такая, старая, как и я. Сначала я думал, что будет в тягость, а потом даже обрадовался. Все не так одиноко! В замок ее правда не пускал, сколотил ей будку за пределами двора. Пять лет будет, как умерла, а привычка утренних прогулок у меня осталась. Я обхожу замок вокруг, проверяю, все ли в порядке. Хотя, что с ним может случиться! Иногда прогуливаюсь по ближайшим окрестностям, разминаю старые косточки… Я гуляю около двадцати минут, потом завтракаю и снова за работу.
Чайник, шумно булькая, вскипел и, щелкнув, отключился. Старик вздохнул, встал и начал возиться с кофе.
— Что было дальше? — украдкой взглянув на часы, задал вопрос старший инспектор.
— Дальше? — вполоборота повернувшись к нему, повторил смотритель, раскладывая кофе по стаканам. — Вы простите, у меня только растворимый, вам сколько ложечек? Две? Три? Замечательно. Вот, прошу! Сахар кладите по вкусу!
Дионисиади вручил Антонидису его кружку с дымящимся напитком, поставил перед ним на стол белую керамическую плошку с отколотой ручкой, которая была до половины наполнена желтоватыми кусочками колотого виноградного сахара. Старший инспектор поискал глазами — щипчиков не было, тогда он аккуратно пальцами взял два небольших шероховатых на ощупь кристалла, опустил их в кружку и тщательно размешал, стараясь не звенеть ложечкой.
Усевшись на стул с кружкой в руках, смотритель сделал несколько дробных глотков, словно боясь обжечься, дернув острым кадыком на морщинистой шее, и произнес:
— Дальше было просто ужасно. Я возвращался в главное здание, вошел с дороги во двор. Я не сразу его увидел, проклятая близорукость! Зрение стало подводить: пришлось много работать с книгами и старыми записями… Я практически прошел мимо, погруженный в свои мысли. Заметил его только в самый последний момент. Я… Я был совершенно к этому не готов, понимаете? Совершенно! Растерялся, как ребенок. Правда, посмотрел на часы, — было без пяти минут шесть, — почему-то решил, что это будет важно.
— Безусловно, очень важно, — кивком подбодрил его полицейский. — Продолжайте! Что было дальше?
— Дальше я вбежал в кабинет, взял вот в этом телефонном справочнике, — старик ткнул пальцем в небольшой томик желтых страниц, на обложке которого значилось «Телефонный справочник Кикладских островов», лежащий на столе, — номер полицейского участка и позвонил. Ваш сержант снял трубку. Как мог, я объяснил ему в чем суть, он приказал оставаться на месте до его приезда и дальнейших указаний полиции. Вот, собственно, и все.
Какое-то время они оба молчали. Старший инспектор пил кофе, мучительно пытаясь понять, что именно ему не нравится в рассказе смотрителя. Допив, он поставил кружку на стол.
— Другими словами, Дионисиади, вы ничего не видели и не слышали?
— Нет, — помотал головой старик. — Увы.
— Сколько времени вы отсутствовали во дворе? Прогуливались, как вы говорите, по окрестностям?
— Минут двадцать, двадцать пять, — развел руками смотритель. — Точнее мне сложно сказать. Сегодня был очень красивый восход солнца, я немного задержался на холме. У нас здесь рядом есть две полуразрушенные ветряные мельницы, одна сохранилась гораздо лучше второй. Иногда я хожу до них и обратно. Вот и сегодня, я дошел до той, что лучше всего сохранилась и вернулся.
— Как далеко она находится?
— Мне сложно точно определить расстояние, — помялся смотритель, — возможно, около ста метров. Или чуть больше.
— Впрочем, это нетрудно выяснить… Сколько вы там пробыли?
— Не больше десяти минут, полюбовался восходом солнца и отправился обратно в замок.
— Видели кого-нибудь по дороге?
— Не видел.
— Заметили ли что-нибудь необычное?
— Нет, ничего.
— Проезжала ли какая-нибудь машина рядом с замком? Возможно, вы заметили номера?
— Это с моим-то зрением, господин старший инспектор? — невесело усмехнулся Дионисиади, покачав головой. — Бог с вами! Я же говорю вам, я едва не прошел мимо покойника. Где мне различить номера на машине!
— Хорошо, — несколько разочарованно буркнул себе под нос Антонидис. — Теперь о покойнике. Вы заявили, что никогда ранее его не видели?
— Не совсем так, я сказал, что он мне совершенно не знаком.
— А в чем разница?
— У вас хорошее зрение, старший инспектор? Если бы вы были полуслепы, как я, вы бы поняли, что я имею в виду! Я мог его видеть среди других посетителей или работников, видеть и не узнать. Все лица для меня сливаются, пока я не начинаю общаться с человеком на очень близком расстоянии, практически вплотную. Но тогда я запоминаю лица очень хорошо, у меня фотографическая память.
— Понимаю, понимаю, — вздохнул Антонидис, доставая из кармана записную книжку и наскоро делая в ней пометки. — Значит, вы его не знаете.
— Боюсь, я не слишком вам помог, господин старший инспектор? — произнес историк, с некоторой тревогой наблюдая за его действиями.
— Пока сложно сказать, да и рано делать выводы… Скажите, значит восход вы встретили на холме? Вы любовались им минут десять, после чего направились в замок? Я правильно понимаю?
— Совершенно верно. Я так и сказал.
— Да, да, — старший инспектор продолжал делать пометки. Смотритель нервничал все больше. — Сколько времени прошло между тем, как вы обнаружили тело, и тем, как вы позвонили в полицию?
— Я не засекал время, поймите меня правильно, я был в совершенно подавленном состоянии. Мне даже пришлось выпить лекарство. А потом еще найти телефон полицейского участка в справочнике. Возможно, еще минут десять.
— Хорошо. Пусть будет еще десять. Ваш звонок на пульт полицейского участка поступил ровно в шесть часов двадцать две минуты утра. Если вам несложно, давайте сверим наши часы. Снимите, пожалуйста, положите на стол. Спасибо! Так, я вижу, что ваш хронометр чуть спешит. На полторы минуты.
— И что это значит? — несколько отстраненно произнес старый историк. Его руки начала бить мелкая дрожь, заметив это, он сунул их в карманы.
— Одну минуту, — ответил старший инспектор. — Здесь такие толстые стены, что страничка едва загружается. А, вот, отлично. Я так и думал. По имеющимся данным на официальном сайте погоды, солнце взошло сегодня в шесть часов семнадцать минут. А это значит, господин Дионисиади, что вы никак не могли любоваться его восходом на холме в ста — ста пятидесяти метрах от замка. Если оно взошло в шесть часов семнадцать минут, а в шесть двадцать две вы уже звонили в полицию, то вы тоже никак не могли за пять минут дойти от старой мельницы до форта, обнаружить тело, выпить лекарство, найти номер телефона в справочнике и позвонить в участок. Извините, но не в вашем возрасте передвигаться с такой скоростью, да и с вашими показаниями это никак не совпадает. На это у вас ушло бы вдвое, а то и втрое больше времени. Отсюда вывод: либо вы что-то путаете, либо весь ваш рассказ — вымысел от начала до конца.
Старший инспектор встал и угрожающе покачал головой. Лицо его было суровым.
— Вынужден вас задержать. И вообще, я очень советую вам, господин Дионисиади, — полицейский нацелил указательный палец правой руки в неожиданно посеревшее лицо смотрителя, — хорошенько подумать, прежде чем вы сегодня будете давать у нас в участке письменные показания, которые могут в будущем… Вот черт!
Телефон старшего инспектора уже несколько долгих секунд настойчиво вибрировал от входящего вызова.
— Да! — нетерпеливо бросил он в трубку. — Это я, совершенно верно. Кто? А, режиссер! Скандал? Какой скандал? Что вы такое говорите? Да, это мое решение. Это место… Это… Да дайте же мне уже сказать, черт вас возьми! Это место преступления! И я действую по инструкциям! Ну и что, что билеты проданы, мне кажется, что если объяснить… Да, я готов сам все объяснить хозяевам… При чем здесь телевидение? Когда? Когда?! Вы с ума сошли? Замок Базеос закрыт для посещений моим решением! Да! Для проведения следственных действий по делу об убийстве! Сюда скоро прибудут кинологи с собаками, обыск может затянуться на несколько часов… Что значит «какого лешего мы хотим найти»? Кто вам дал право… Так! Где вы находитесь? Когда? Отлично, я сейчас выйду.
Старого смотрителя колотила крупная дрожь. Лицо его покрылось капельками пота. Но раздраженный старший инспектор второпях этого не заметил.
— Вы остаетесь здесь, — сказал он старику, прежде чем выйти. — Кабинет не покидать! Я за вами вернусь, и мы продолжим в участке. У нас с вами впереди долгий разговор. Провожать меня не надо, я найду выход.
Не дождавшись ответа, он поспешил на улицу. Яркое солнце больно резануло по глазам. Старший инспектор быстрым шагом пересек двор в направлении выхода. На обочине дороги он увидел несколько припаркованных авто, группу людей, обступивших сержанта Дусманиса и пытающихся ему что-то доказывать на повышенных тонах.
Увидев своего начальника, несколько взмыленный сержант с трудом пробился из кольца окружения ему навстречу.
— Что происходит, Дусманис? — сухо поинтересовался Антонидис, остановившись, не доходя десяти метров до них и сознательно игнорируя толпу. — Что за демонстрация?
— Это представители труппы, господин старший инспектор! Я им запретил вход на территорию, как вы и приказали. Пригрозил административным арестом! Но они рвутся! Говорят, что мы не имеем права срывать спектакль. Режиссер будет с минуты на минуту. Говорят, что через час ждут владельцев замка. Ох, и в переделку же мы с вами попали, господин старший инспектор!
— Да, режиссер мне уже звонил, — кивнул Антонидис. — Ничего, с ними мы разберемся. Если будет необходимо, я направлю рапорт в Афины и получу разрешение из Департамента. А с этими буйными… Еще раз объясните им, что любого, кто пересечет полицейскую ленту, мы арестуем за оказание противодействия полиции в расследовании убийства! А потом отправим на материк под конвоем, и пусть ими там занимаются. Две недели. А то и все три. Посидят в общей камере, проветрятся. Понятно?
— Так точно, понятно, господин старший инспектор!
— Меня гораздо больше волнует вопрос, успеем ли мы сегодня до вечера все здесь осмотреть, обыскать и замок, и прочесать окрестности, — задумчиво продолжал старший инспектор, взяв сержанта за локоть и отведя его чуть дальше от рассерженной толпы, ближе к калитке. — Смотритель, судя по всему, морочит нам голову: он знает гораздо больше, чем говорит. Я уверен, он что-то видел, хоть и утверждает, что слеп, как крот. Пока смотритель — единственная наша ниточка, раз других свидетелей у нас нет. Осмотрите с экспертами здесь все, снизу доверху! Особенно проверьте…
Повернувшись, он ткнул было пальцем в сторону главного здания форта и вдруг вскрикнул от неожиданности, увидев знакомую худую фигуру в свитере на крыше замка, у самой звонницы.
— Что он там делает? Я же ему запретил!.. Не может быть! За мной, сержант!
И старший инспектор рванул, что было силы, в сторону форта. Оживленные разговоры на обочине удивленно смолкли.
— Прыгнет, клянусь Святым Фомой, прыгнет! — причитал сержант, не отставая от начальника ни на шаг.
— Не смейте, Диони… Дионисиади, не смейте, я вам за… запрещаю!.. — задыхаясь на бегу и срывая голос, кричал несчастный старший инспектор Антонидис, с запозданием осознав, какую непоправимую глупость он только что совершил, оставив смотрителя одного.
Не успев начаться, дело грозило окончиться катастрофой.
Старый смотритель словно его не слышал. Он снял очки и, моргая и щурясь на солнце, аккуратно положил их на парапет. Потом и сам встал на парапет, помедлил секунду и, закрыв глаза, сделал шаг вперед, в пустоту.
Каждый опытный путешественник по Кикладским островам знает, что самый впечатляющий и незабываемый вид на Хору Наксоса — с моря. Именно поэтому все пассажиры паромов, что прибывают ежедневно на остров, толпятся на верхних палубах с фотоаппаратами и видеокамерами в нетерпеливом ожидании задолго до того, как паром зайдет за волнорез в саму бухту и начнет швартоваться к пристани, вспенивая спокойную воду мощными винтами. А туристы, прибывшие на остров впервые, надолго останутся под впечатлением от красоты островной столицы и пейзажа, что открылся их взорам.
С моря видно все: город перед вами — как на ладони. Сразу же за дамбой раскинулась живописная панорама порта с вечно переполненной эспланадой с ее тавернами, кафе и лавками для туристов, за которой начинается обширная сеть узких улочек и перекрытых арками переулков, ведущих через старый город Бургос к внушительной крепости Кастро, венчающей холм, гордо высящийся над бухтой.
Немудрено, что гости острова, наскоро оставив свои дорожные сумки и чемоданы в гостиницах и виллах, стремятся в первый же день как можно скорее очутиться в этом лабиринте из белоснежных домиков и узеньких мощеных улочек. Приезжие спешат подняться на холм, чтобы дотронуться рукой до нагретых солнцем каменных стен древней крепости, сохранившихся в первозданном величии и мощи. Той самой крепости, чьи башни и форты до сих пор составляют разительный контраст с белостенными домами припортовой области, словно подавая ясный знак любому недругу, что остров по-прежнему, как и много столетий назад, под ее надежной защитой.
От порта до Кастро при желании можно идти и час, если не торопиться и фотографировать все приглянувшиеся вывески, живописные цветы в кадках, выставленные вдоль домов, горшки с цветами на подоконниках распахнутых окон, узкие мощеные улочки и небольшие кафе. Маленькие семейные таверны, чаще из двух-трех столиков, примостившихся в Т-образном переулке или на небольшой прямоугольной площадке между двумя лестничными пролетами, дразнят прохожих ароматами готовых блюд, доносящихся с кухонь.
Здесь едва смогут рядом пройти два человека, не удержавшись от того, чтобы не заглянуть в тарелки к обедающему и определить по виду и запаху блюдо, которое он ест: нежнейшая ли это запеканка мусака, или долмадес в виноградных листьях с мясным фаршем, в который обязательно на острове щедро добавят корицу и лимонный сок, или традиционная похлебка из мидий с белым вином и пряными травами…
Часто путники, пройдя мимо такого кафе, подумав, возвращаются с полдороги и, дождавшись, пока столик освободится, немедленно занимают его, потирая руки в предвкушении и улыбаясь официанту — жизнерадостному и стремительному молодому греку в белоснежной рубашке и отутюженных черных брюках, с понимающим видом ставящему перед ними сразу же на стол кувшинчик с холодным белым вином и блюдечко с оливками.
Но если у вас есть важное дело, то от порта до крепости можно дойти и за пятнадцать минут, а то и еще быстрее, особенно если вам известен кратчайший путь, который не позволит заблудиться в этом каменном лабиринте.
Смолев вел женщин хорошо известным ему маршрутом, и уже через десять минут перед ними открылся вид на крепостные стены, до которых, казалось, было рукой подать. Но компании друзей пришлось еще подняться по нескольким лестничным пролетам, миновать с десяток поворотов, прежде чем перед ними оказался вход в древнюю цитадель.
Оставалось только найти Джеймса. Лили уже собралась было ему звонить, как археолог неожиданно нашел их сам.
— Друзья мои, как я рад вас видеть! Какой приятный сюрприз! — искренне воскликнул англичанин, завидев свою жену в сопровождении Смолева и Стефании Моро. От радости Джеймс рискованно высунулся из окна второго этажа башни музея, опираясь руками на низкий каменный подоконник. — Сюда, сюда! Алекс, Стефани, какими судьбами? Как мило с вашей стороны навестить меня! Отлично, просто отлично! Я так рад! Одну минуту, я немедленно спущусь!
И в самом деле, вскоре почетный директор Археологического музея Наксоса Джеймс Бэрроу показался на ступеньках и направился в их сторону. Он был одет в свой потертый джинсовый «комбинезон для полевых работ», выцветшую на солнце рубашку некогда темно-оливкого цвета и сандалии на босу ногу. Его светлая шевелюра была, как всегда, слегка взлохмачена, широко распахнутые голубые глаза за стеклами круглых очков весело блестели: по всему было видно, что археолог тоже находится в превосходном расположении духа. Похоже, его версия датировки муранского стекла все-таки подтвердилась, догадался Алекс.
Смолев крепко пожал ему руку и посмотрел на англичанина со спокойной доброжелательной улыбкой, а его испанская спутница, поприветствовав Джеймса, с большим интересом оглядывалась по сторонам. Она впервые оказалась в Кастро, и ей было все в диковинку: и мощные стены крепости, и гербы знатных венецианских семейств над дверными проемами, и своды арок, смыкающиеся над головой прохожих, словно потолок пещеры, и высокие башни форта, и виднеющиеся над крышами купола католических соборов. От ворот крепости открывался отличный вид на порт Хоры Наксоса и на раскинувшийся вокруг белым амфитеатром городок. «Интересно, какой вид с балкона этой башни?» — подумала она, переведя взгляд на самую высокую из башен и заметив небольшой балкон на самом ее верху.
Инициативу привычно взяла в свои руки Лили Бэрроу.
— Джеймс, дорогой, это была моя идея. И спасибо Алексу и Стефани, что они ко мне присоединились! Ты же знаешь, на территории Кастро я чувствую себя не в своей тарелке…
— Да, да, да! — несколько раздраженно отмахнулся англичанин. Видимо, эта тема обсуждалась супругами много раз — и к единому мнению они так и не смогли прийти. — Алекс! Стефани! Очень, очень рад! — поздоровавшись, Джеймс взял супругу за локоть и отвел чуть в сторону. — Боже мой, Лили, ради всего святого! Сколько можно? Снова эти нелепые страхи! Ты же жена археолога!.. И не какого-то там, а ученого с тремя докторскими степенями! Как тебе не стыдно? Где бы была наша наука, в самом деле, если бы мы оглядывались на дурацкие, глупые суеверия! Перед людьми неудобно!
— Джеймс, мы с радостью составили компанию Лили, — решила вступиться за слегка сконфуженную подругу испанка, — как раз потому, что надеялись услышать от вас легенду о привидениях, которые здесь живут. Я очень люблю такие рассказы! Не разочаровывайте нас, пожалуйста! Неужели в этой древней крепости нет ни одного завалящего привидения, духа или демона? Ни за что не поверю!
— Да уж, Джеймс, выручайте! — улыбаясь, поддержал ее молчавший до этого момента Смолев. — Поведайте нам какую-нибудь захватывающую историю. Вы же знаете, девушки обожают страшные и, в то же время, романтические легенды. Главное, чтобы в конце все хорошо сложилось. А еще лучше, если ваше время позволяет, расскажите-ка нам о крепости. Я здесь бывал раньше, но только в Археологическом музее пару раз. А Стефания вообще впервые.
— О крепости? Другое дело! Отлично! — воскликнул с облегчением Бэрроу, потирая руки. — С огромным удовольствием. Я проведу для вас небольшую вводную экскурсию по Кастро. За один день детально познакомиться с замком невозможно, территория его огромна, но основные моменты я вам расскажу. Думаю, что за пару часов уложимся. Начнем!
Джеймс Бэрроу сделал пару шагов назад и с видом заправского экскурсовода картинно указал правой рукой на ворота крепости, через которые его «экскурсанты» только что прошли.
— Оглянитесь, друзья, мы стоим с вами у входа, который называется «Трани Порта» — «главные ворота» в переводе с греческого. Это северные ворота крепости, они еще называются Аполонас. Теперь посмотрите направо: здесь находится сохранившаяся с давних времен башня Глезос — по имени семьи, которая владела башней, а потом передала ее в дар государству. Очень э-э-э… благородное решение, надо признать… Самая высокая точка Кастро. Полюбуйтесь: какое мощное оборонительное сооружение! Единственная круглая башня крепости. А какой оттуда вид! Она строилась именно с той целью, чтобы сверху можно было вести наблюдение за всей бухтой. Ее обязательно надо посетить и подняться на самый верх, я уверен, вы будете просто поражены видом, что откроется оттуда… Пожалуй, столь же знаменит только находящийся на территории Кастро древний особняк семейства Делла Рокко-Барози. Сегодня в нем расположен музей венецианского быта с меблированными в стиле той эпохи комнатами, коллекцией одежды, домашней утвари и настоящим винным погребом… Очень, очень рекомендую посетить и его!
— Да, наверное, это очень любопытно, — сказала Стефания, заинтересовавшись. — Как вы, Лили? Сходим? Я пробуду на острове еще целую неделю. Мне страх как хочется увидеть, что носили венецианские дамы в средневековье. И на башню тоже хочется забраться.
— Только если вместе! — ответила та, поежившись. — Одна я туда — ни ногой!
— Вам, Алекс, это может быть особенно интересно, — покачав головой в ответ на последнюю фразу жены, но решив не отвлекаться, продолжал археолог. — Винные погреба у них отменные, они регулярно проводят дегустации местных сортов. Что еще стоит посмотреть на территории крепости? О, массу всего! Здесь поблизости, если пройти немного во-он по той улочке и повернуть направо, мы с вами окажемся на площади, где расположены католический собор тринадцатого века, женский монастырь урсулинок семнадцатого века, французская Коммерческая школа в комплексе иезуитского колледжа того же периода, ну и сам Археологический музей Наксоса, где и трудится ваш покорный слуга… Все это стоит посетить и изучить. Но я бы начал с Венецианского музея и его погребов! Главный хранитель, профессор Джузеппе Морозини, — мой друг! Кстати, с хранителем музея я вас могу познакомить уже сегодня! Алекс, вы не против, если я приглашу его к нам на ужин? Он так помог мне с датировкой моей находки, что мне хочется сделать ему приятное!
— Разумеется, Джеймс, буду рад с ним познакомиться, приглашайте! — кивнул Алекс. — Тем более что у нас в таверне сегодня праздник жареного мяса: Петрос устраивает конкурс барбекю. Будут и барашек, и козленок, и даже теленок на вертеле. Соберутся лучшие повара острова. Вино из долины привезли вчера. Судя по фамилии, он итальянец? Думаю, он будет рад. Так что обязательно приглашайте! Или хотите, я сам приглашу?
— Конкурс барбекю? Отлично, отлично! — растроганно произнес англичанин, на его лице отразилась вся гамма чувств в предвкушении кулинарного праздника. Лили и Стефани переглянулись и прыснули от смеха, прикрывшись ладонями.
Друзья медленно шли по мощеным мостовым крепости, лежащим в глубокой тени — солнцу сюда было очень сложно добраться из-за многочисленных сводчатых арок и перекрытий, соединявших несколько домов в единую причудливую постройку. Археолог вот уже пару минут как молча шел впереди и задумчиво улыбался своим мыслям.
— Дорогой, — напомнила ему Лили. — Ты хотел рассказать нам о Кастро! Самое время продолжить, чтобы не опоздать на ужин! Ты этого не переживешь!
— Да, да… Нет, нет! Ни в коем случае, конечно! — всполошился «экскурсовод». — Где я остановился? Ах, да! И ворота, и башня сохранились с тех самых времен, когда венецианец Марко Санудо захватил несколько крупных островов в Эгейском море, включая Наксос, и, недолго думая, объявил себя герцогом Наксосским! — здесь англичанин сделал небольшую паузу, словно припоминая что-то. — Да, любопытнейшая была фигура, скажу я вам: ни чести, ни совести, а какие амбиции! Герцог Наксосский, ни больше, ни меньше! Но от резиденции самого Санудо, увы, ничего не осталось. Она — башня Санудо — находилась в самом центре Кастро, но до наших времен не сохранилась. На ее месте сейчас установлен обычный простой камень. Вот как бывает: «Ибо прах ты есть и в прах возвратишься»…
— Санудо? Никогда о таком не слышала, — произнесла Стефания, оглядываясь на Смолева, и хотела что-то еще добавить, но тот приложил палец к губам, мол, «не отвлекайся» и взглядом показал на воодушевленного англичанина, продолжавшего рассказ.
— А какой был знатный вельможа! Настоящий венецианский купец. Впрочем, в те времена «венецианский купец» часто означало — и пират, и разбойник! Именно он и построил эту крепость на холме. Для того времени это было чудо фортификационного искусства. Венецианцы были большими мастерами в строительстве сооружений на островах — к тому моменту Венеция была уже мощной морской державой.
— Это случилось сразу после четвертого Крестового похода? — уточнил Алекс, с интересом разглядывая каменную кладку мощных стен башни. — Уже после провозглашения Латинской республики?
— Да, да, именно! — немедленно подтвердил Джеймс, удивленно и с уважением посмотрев на Смолева. — Совершенно верно! Алекс, вы не перестаете меня поражать! Сфера ваших интересов настолько широка… Вы специально изучали этот вопрос? Нет? Обычно об этом знают только специалисты… Именно, как раз после того, как в захваченном и разграбленном Константинополе была провозглашена Латинская республика.
— Подождите, — подала голос Лили. — Я запуталась! Дорогой! Но ведь Константинополь захватили и разграбили турки? И он превратился в Стамбул. Разве нет?
— Турки сделали это спустя двести пятьдесят лет после описываемых событий, дорогая, в тысяча четыреста пятьдесят третьем, — ответил Джеймс. — К тому моменту Константинополь представлял собой город, находящийся в крайней фазе упадка. Это было даже не назвать империей — население пятьдесят тысяч человек, от силы… А первыми византийскую столицу греческого христианского мира — в то время богатейший город Европы — разграбили сами же христиане, рыцари-католики, сражавшиеся под знаменами папы римского. Это были участники четвертого Крестового похода под предводительством великого венецианского дожа Энрико Дандоло. Великий слепец! В том смысле, что последние двадцать лет своей жизни он был слеп совершенно, что не помешало ему стать дожем Венеции и завоевать Константинополь чужими руками. Тоже, кстати, тот еще был персонаж… Умер он в Константинополе, между прочим, в возрасте девяноста восьми лет и похоронен был в Святой Софии. Сейчас там мечеть, но могильная плита с его именем сохранилась.
— Но как такое было возможно? — поразилась Лили. — Как христиане могли разорить Константинополь? Они же собирались воевать с арабами за Гроб Господень? Разве не за Иерусалим они должны были биться? При чем здесь столица Византии?
— Тоже никогда об этом не слышала, — немного растерянно произнесла Стефания, вопросительно оглянувшись на Смолева. Тот лишь тепло улыбнулся ей в ответ и подмигнул. Лишать Джеймса удовольствия блеснуть познаниями перед девушками он не хотел, хотя историю знал прилично.
— Это тема для отдельного разговора, друзья. Вот уж воистину темная, страшная и кровавая история… Мы можем поговорить об этом сегодня за ужином. А пока я продолжу рассказ о крепости, — предложил Джеймс.
Возражений не последовало.
Друзья вышли на небольшую площадь, на которой стоял католический собор тринадцатого века. Площадь была залита солнцем. Компания подошла к каменной скамье рядом с собором, и девушки немедленно уселись на нее: уставшие ноги давали о себе знать.
— Итак, когда крепость была построена, она имела пятиугольную форму с семью оборонительными башнями и тремя главными воротами, через которые можно было попасть внутрь, — проговорил Джеймс, для пущей убедительности и наглядности размахивая руками. — Но для врага это было крайне непросто. Высота холма — более тридцати метров над уровнем моря, а толщина стен и сегодня говорит сама за себя. Что было внутри? Как и сейчас — небольшой средневековый город: дома знати, ремесленников, купцов, церкви, военный гарнизон. Почти триста строений! Посмотрите, по материалу крепость разительно отличается от городских построек. Видите, светлые пятна в ее кладке? Это мраморные блоки, которые использовались при строительстве — остатки древних строений на острове, в том числе и разрушенного храма Аполлона, — англичанин развел руками. — Такова была в те времена сложившаяся практика строителей во всем мире — одни древние здания разрушались, а из их материала возводились новые.
— Еще раз, когда это произошло? — поинтересовалась Стефания, лукаво посматривая на «экскурсовода».
— Как? Я не сказал дату? Проклятая рассеянность! — расстроенно чертыхнулся Джеймс, снова вызвав улыбки у присутствующих. — Похоже, экскурсовод из меня так себе… Самое начало тринадцатого века. Возводить эту крепость по приказу Марко Санудо начали в тысяча двести седьмом году… Да, друзья мои, очень давно, более восьмисот лет назад!
— Ого! — воскликнула неугомонная испанка. — Восемьсот лет! И вы хотите сказать, что за восемьсот лет здесь не поселилось ни одного завалящего призрака? Ни одного привидения? Не поверю, Джеймс, ни за что!
— Вот и я о том же, — встав со скамьи, проворчала Лили, крепко обнимая мужа за талию и приникая к его плечу, отчего тот совершенно растаял. — Второй год до него достучаться не могу! Не верит — и все тут! Мне здесь среди бела дня даже в жару зябко находиться, как будто кто-то смотрит. А ночью я даже и представить себе боюсь! Так что здесь явно что-то нечисто!
— Ну хорошо, хорошо, — поднял руки ладонями вверх, словно сдаваясь, археолог. — Будет вам история, леденящая душу. Смотрите, не пожалейте! Сами напросились!
Весна тысяча двести четвертого года от Рождества Христова выдалась ранней. Против обыкновения, дождей почти не было. Даже морские ветра, что обычно несут с Босфора плотные мглистые туманы и щедро увлажняют бухту Золотого Рога, выпадая обильными росами, в этом году припозднились на несколько недель, и эта задержка сыграла свою роковую роль. Пожар, бушевавший в захваченном городе уже несколько дней, превратил столицу Империи ромеев[38] в кромешный ад и смертельную ловушку для всех, кто еще не успел ее покинуть. Городские кварталы столицы пылали, как сухостой, подожженный молнией в самый жаркий месяц греческого лета. И никому не было спасения!..
«За грехи наши тяжкие Бог отвернул светлый лик от града своего!» — в глухом отчаянии, стиснув зубы, думал старый монах в прогоревшем насквозь рубище, едва прикрывающем его наготу. Седая борода грека была сильно опалена, брови и ресницы обгорели почти полностью, отчего кажущиеся совершенно круглыми черные глаза на закопченном лице смотрели на мир еще пронзительней. Некогда мокрая повязка из плотной ткани, обмотанная от огня вокруг чела на манер чалмы, едко тлела, руки со следами ожогов и копоти, крепко прижимающие к груди несколько тяжелых фолиантов в кожаных переплетах, дрожали от напряжения.
С трудом выбравшись из-под завалов обрушившегося здания сгоревшей храмовой библиотеки, — слава Всевышнему, старая кирпичная кладка ворот устояла! — семидесятилетний хранитель реликвария[39] и библиотекарь Храма Святых Апостолов, еле передвигая ноги, медленно взбирался на холм среди царивших на улицах шума и суматохи, и за четверть часа по узкой тропке добрался до церковной стены. Здесь, в каменной кладке южного придела храма, скрытая вьющимся плющом едва виднелась потайная дверца. Не дойдя до нее с десяток шагов, обессилев, старик оперся спиной о стену и, закашлявшись, поднял слезящиеся от дыма и копоти глаза. Древний храм стоял на холме. Отсюда город был как на ладони.
С высоты холма сквозь чадящую дымную завесу монах видел, как жители, с криками мечущиеся в горестном страхе по улицам, осознав тщетность своих усилий, отчаялись остановить полыхающий огонь. К концу третьего дня пожар все еще продолжал безумствовать, большая часть Константинополя уже лежала в дымящихся руинах, и всем было ясно, что это конец: спасти город было невозможно… Громкий треск тысяч пылающих домов и сотен церквей, пожираемых яростным пламенем, ни разу не ослабевшим за трое суток, время от времени заглушал адский шум: то и дело рушились прогоревшие перекрытия зданий, и массивные черепичные крыши или купола храмов с тяжелым грохотом и снопом искр падали на землю, сопровождаемые людскими криками, наполненными ужасом и болью.
Лицо монаха напряглось: судорога глубокого душевного страдания перекосила его. Медленные старческие слезы текли на усы и опаленную бороду, и сухие губы шептали по-гречески: «Сердце сынов человеческих исполнено зла, и безумие в сердце их!..»[40]
Ноги более не держали старика, он опустился на колени и забормотал молитву: «Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе…»
Самый богатый некогда город Европы, пожираемый огненной стихией, исчезал на глазах. Пожары в Константинополе случались и раньше, но никогда еще за свою тысячелетнюю историю Новый Рим[41] не горел так, как в этот раз — теплой ранней весной тысяча двести четвертого года.
Говорили позже, что это пьяные фламандцы, лангобарды и франки, составлявшие основу войска крестоносцев, набранного по всей Европе, передравшись за добычу во время штурма, подожгли с разных концов ремесленные кварталы и торговые ряды главного рынка, прежде разорив винные погреба и хранилища съестных запасов. Так ли это было или нет, никто не стал искать поджигателей: богатейший город Европы был отдан на три дня разъяренному войску на разграбление, — и каждый спешил урвать свой кусок. Но никто из них не мог себе даже на мгновение представить, что богатства Нового Рима, скопленные за тысячу лет, велики настолько, что грабить его и вывозить сокровища венецианцам и рыцарям Креста придется годами…
Старый монах прикрыл глаза и несколько раз глубоко вздохнул, попытавшись успокоиться и взять себя в руки, но обильно катившиеся слезы оставляли светлые бороздки в копоти, густо покрывающей его лицо. «Погибло, все погибло! — думал он. — Господи, помилуй, укрепи меня в вере моей, прости прегрешения мои! Прости братьев моих во Христе, ибо не ведают, что творят! Аминь!»
Предводители двадцатитысячного войска крестоносцев, собравшихся «воевать Святую землю» на Востоке, вместо того, чтобы отправиться в Египет, а оттуда и в Иерусалим, «сражаться за Гроб Господень», внезапно изменили свои первоначальные планы и, объединившись с мощным морским флотом венецианского дожа[42] Энрико Дандоло[43], пришли под стены Константинополя, нимало не смущаясь тем фактом, что за стенами высились вовсе не минареты и мечети, а осененные крестом купола Святой Софии.
Забыть о том, что за стенами города не враги, а братья христиане, им помогли мечты о несметных сокровищах крупнейшего города в Европе. Как это часто бывает, алчность победила совесть и на этот раз… Воспользовавшись очередной дворцовой смутой, когда во Влахернском дворце[44] императоры сменялись чуть ли не раз в месяц, войска запада осадили Константинополь.
Последний «император», бросив семью и домочадцев, в страхе бежал из города тайными ходами почти сразу после штурма, прихватив с собой все, что смог унести из дворцовой казны. Гарнизон, защищавший стены и состоявший почти сплошь из наемников — англичан, датчан и генуэзцев, сдался на милость венецианцев, подогнавших свои корабли так близко к стенам, что их вооруженные отряды свободно переходили по лестницам с галер на башни и обратно. Ополчение, собранное наспех из горожан, билось отчаянно, но выстоять против натиска закаленных в битвах крестоносцев — конных рыцарей и пеших воинов, штурмовавших город с суши по всем правилам военного искусства — у него не было ни единого шанса.
Сквозь бреши, пробитые осадными орудиями в городских стенах, внутрь хлынули вооруженные толпы разъяренных франков, германцев и ломбардцев, размахивающих мечами, секирами и остервенело выкрикивающих: «Deus vult!»[45], и вскоре павший город запылал сразу в нескольких местах. Грабежи и мародерство, насилие и убийства мутной волной захлестнули столицу ромеев. Рыцари вламывались в дома без разбора и тащили все, что попадало под руку. Они захватывали в плен молодых женщин и детей, намереваясь продать их в рабство, убивая всех, кто вздумал оказать сопротивление. Их слуги и оруженосцы предавались грабежу с не меньшим упоением, присваивая чужое имущество, тут же связывая его в тюки и грузя на лошадей.
Обнаружив в потайных хранилищах богатых домов и вилл, церквей и монастырей украшения из золота и серебра, сундуки с самоцветами и бочки с золотой чеканной монетой, драгоценные священные сосуды, украшенные золотом, алмазами, рубинами и жемчугами, древние иконы в дорогих окладах, многие из захватчиков сходили с ума, теряя рассудок от увиденного. Они — кто с восторженными криками, кто со звериным рычанием — обдирали с храмовых иконостасов тяжелые золотые и серебряные пластины, сгребали в мешки золотые чаши и тяжелые канделябры из литого серебра, то и дело устраивая кровавые потасовки со столь же озверевшими товарищами по оружию.
Много лет спустя, один из них, вспоминая этот день, напишет: «Там было такое изобилие богатств, так много золотой и серебряной утвари, так много драгоценных камней, что казалось поистине чудом, как свезено сюда такое великолепное богатство. Со дня сотворения мира не видано и не собрано было подобных сокровищ, столь великолепных и драгоценных. И в сорока богатейших городах земли, я полагаю, не было столько богатств, сколько их было в Константинополе!»[46]
Старик, оглядев улицы, примыкавшие к холму, на котором стоял храм, положил на землю спасенные им книги, завернутые в плотную ткань, — видимо, его собственную одежду, — и выпрямился, вдохнув наконец полной грудью. Теперь у него есть время на короткую передышку. Он размотал головную повязку, потушил тлевшую тряпицу, сложил ее аккуратно и вытер ею лицо. Надо взять себя в руки. Слезами уже не поможешь.
Погода стояла безветренная, и, хоть пожары никто не тушил, огонь пощадил главные храмы: пламя внезапно погасло у самых стен Святой Софии, в чем многие позже увидели знак свыше. Не дошел огонь и до Храма Святых Апостолов, погас у самого подножия холма. Но большая часть ближайших городских кварталов превратились в золу и обугленные головешки.
Внезапно старая железная дверца, скрипнув, приотворилась, и из-за нее высунулась светло-русая взлохмаченная голова. С испугом оглядевшись по сторонам, голубоглазый юноша лет семнадцати, с жидкой кудрявой бороденкой на заплаканном безусом лице, по виду и одежде из русов-изуграфов[47], работавших подмастерьем при храме на восстановлении древних фресок, отчего и одежда его была обильно испачкана красками и мелом штукатурки, увидев старика, радостно вскрикнул и, выйдя к нему, зачастил скороговоркой на диалекте русов, хорошо известном библиотекарю.
— Отче, отче! Отец Феофан! Слава Богу, я уж думал, сгинули, не ровен час! Вас лишь дожидаюсь, батюшка! Уходить бы надобно! Боязно оставаться, придут ведь! Не помилуют латиняне, ироды окаянные…
— Уходить? — после долгой паузы отозвался старик на том же наречии, оглянувшись сперва на дрожавшего всем телом подмастерье, а потом на купола храма, сиявшие на солнце. — Куда? Некуда уходить…
— Батюшка, отец Феофан, как же некуда? Все отцы ушли уже! И отец Григорий, и отец Никодим… И служки с ними: Корнилий-хромой да Алипий. Иконы взяли, что могли, книги с писаниями святых отцов. Чай, не отнимут, аспиды проклятые! Сказывали: в монастырь! На Святую Гору![48] Идти бы надобно, батюшка! Да тихо ты, Фекла! Не до веселья нонче! Охолонись! — добавил он раздосадованно.
Маленькая пестрая собачонка, повизгивая, выскочила из-за двери и заливисто залаяла, радостно виляя куцым хвостом, ластясь к старику. Тот медленно опустил руку, коснувшись ее головы, и она, заурчав от счастья, сразу начала вылизывать ему ладонь горячим шершавым языком. Он достал из-за пазухи небольшую хлебную корочку, и собака мгновенно подхватила ее маленькими острыми зубками и принялась грызть.
— На Святую Гору ушли? Все? — снова отстраненно поинтересовался монах, внимательно наблюдая, как собака ест и словно мучительно раздумывая о чем-то своем. — И что, при храме никого не осталось? Ни одной христианской души?
— Истинный крест, в Великую Лавру[49] подались, мол, там латиняне проклятые не тронут, — частил молодой рус, отводя глаза. — Как стражники городские разбежались, так сразу собрались и ушли. Один вас дожидаюсь, вон и в дорогу собрал уже все. Пора бы и нам, отче!
— И никого больше? — отчего-то гнул свою линию старик, не глядя на юношу.
Молодой иконописец сбился и, понурив голову, тихо произнес:
— Только отец Андрей с братией у ворот встали… Отказались уходить! С оружием, крестами и хоругвями[50] стоят, творят молитвы… Да долго ли простоят супротив такой силищи! — добавил он в сердцах, подняв голову и взглянув сбоку в лицо библиотекарю. — Ведь всего одиннадцать их! Старики же все, монахи, не воины! Что они смогут? Три меча на всех, из тех, что стражники побросали, уходя. Неужто хотят победить ворога? Побьют ведь их насмерть, как есть побьют!
Монах, выслушав его, неожиданно улыбнулся, просветлев лицом и, легко поднявшись на ноги, перекрестился на купола Храма Святых Апостолов.
— Одиннадцать, говоришь? Значит есть еще одно место, спаси Христос!.. — непонятно заметил он, не глядя на молодого человека, в недоумении пытавшегося разгадать смысл его слов.
Снизу вдруг раздался дикий восторженный рев: толпа атакующих, преодолев сопротивление ополчения, ворвалась в ближайший к храму жилой квартал и принялась за грабежи. Был слышен лязг оружия, удары, треск выламываемых дверей и окон, женские крики и ржание лошадей. Старик вздрогнул и повернулся к подмастерью, неловко переминавшемуся с ноги на ногу. Бросив взгляд на книги, лежавшие на земле, и на юношу, старик медлил недолго.
— Победить, говоришь? Нет, сынок… Не победить, а уйти хотят праведно, вслед за апостолами, — проникновенно и торжественно произнес он, бережно поднимая с земли сверток с книгами. — Но вот что: тебе теперь мешкать и в самом деле нечего. Ты иди, отрок! Рано тебе это еще понимать, а видеть воочию и вовсе без надобности… Возвращайся домой, на Русь. Мое же место здесь, с братией. Спеши!
Юноша потерял дар речи. Но, видимо, хорошо зная старшего товарища, он понял, что тот не шутит и мнения своего не изменит. Растерянный и испуганный, русич стоял перед старым греком, не в силах двинуться с места. Крупные слезы ручьем покатились по его лицу. Утирая их рукавом рубахи, он судорожно всхлипывал, дрожа всем телом. Старик положил руку на худое вздрагивающее плечо и, смягчившись, произнес:
— Ну, Ваня, будет рыдать-то!.. Господь не оставит! Возьми с собой торбу с книгами. Что мог… Все остальное огонь забрал… В любой монастырь принесешь — к настоятелю сразу неси, тебя за них ласково примут, наградят. Накинь ту старую хламиду, в келье лежит, она рваная, никто не польстится. Иди к воротам, что в гавани. Там венецианцы выпускают. Пока выпускают… Один через ворота не ходи, дождись, как братия победней из других монастырей пойдет, — с ними шагай. Да хромай явственней, пусть решат, что калека. Кому в рабы калека надобен… Одежду и лицо сажей затри. Да глаз не поднимай, бить будут, обшаривать — терпи. Помни: спаси книги! Все. Храни тебя Господь! А я помолюсь за тебя. И не бойся ничего! Прощай! Спаси Христос! Во имя Отца, Сына и Святого Духа! Аминь! — и старик, благословляя на дальнюю дорогу, трижды перекрестил подмастерье.
— Прощайте, отче, — всхлипнул юноша, поцеловал старику руку, и, наскоро зайдя в келью за вещами, понуро побрел, то и дело спотыкаясь под тяжестью ноши, вниз с холма, в сторону городской стены, противоположную той, откуда еще доносился шум боя, крики жителей и треск пожара.
Старик проводил его взглядом, еще раз трижды сотворил крестное знамение вслед ушедшему, вошел в келью, начисто умылся и встал на колени перед образами, у которых ярко горела небольшая масляная лампадка.
Собачонка осталась снаружи лежать на земле, сонно щурясь на яркое солнце, что подбиралось к зениту. Время от времени она вскидывала голову, прислушиваясь к шуму, доносившемуся от подножия холма, встревоженно оглядывалась на келью, но видя спокойствие хозяина, снова укладывалась головой на лапы.
Старик читал молитву размеренно и спокойно, словно ничего не случилось, и этот день ничем не отличался от других дней его долгой жизни. Закончив читать, он встал, переоделся в чистое льняное белье, новый подрясник,[51] который берег два года для особого случая, и черную рясу тонкой шерсти, что носил исключительно по праздникам.
Достал из ниши миску с засохшим хлебом и полбой[52], покрошил хлеб помельче, залил зерно и сухари водой из кувшина и поставил миску у двери в келью — для собаки. Снял с полки свой монашеский куколь[53] и надел его на голову. Дверь в келью закрывать плотно не стал, захватил с собой посох и направился к главному входу в храм.
Он шел легко и спокойно, распрямившись и подставив лицо под солнечные лучи, словно помолодевший и полный сил. Фекла вскочила, подбежала к дверце в келью, удивленно обнюхала оставленную для нее миску, — монах кормил ее обычно дважды в день, утром и вечером, — облизнулась, но заметив, что хозяин уходит, быстро потрусила за ним вслед.
Передовой боевой отряд венецианцев численностью в двести человек достиг холма, на котором высился Храм Святых Апостолов, ровно в полдень. В кольчугах, с мечами и длинными зазубренными копьями отряд морской пехоты —
Если невежественные крестоносцы грабили все подряд, надолго увязнув в жилых кварталах, то венецианцы вели себя иначе, прекрасно понимая, в каком городе они находятся. Входя поочередно в церкви и храмовые хранилища, они захватывали сами храмы и с ними — все их несметные богатства, произведения искусства и священные реликвии. Они не спешили. Делали все четко, осторожно, стараясь зря не рисковать. На Империю ромеев и подвластные ей территории у них были свои собственные далеко идущие планы…
Предводитель отряда, венецианский вельможа лет пятидесяти, Марко Санудо, которого сопровождавшие его воины называли «капитаном», — крепкий бородатый мужчина в дорогой одежде, с крупными чертами волевого лица, — отдавал приказы, сидя на великолепном коне, покрытом красной парчовой попоной, расшитой золотой нитью. Солнце, стоящее в зените, ярко отражалось от стального нагрудника, поверх которого висела массивная золотая цепь, свидетельствующая о том, что ее хозяин знатного происхождения.
Племянник самого великого дожа Энрико Дандоло и его доверенное лицо Санудо знал Константинополь, как свои пять пальцев. Недаром он провел здесь столько лет в качестве посла Венецианской Республики. Именно ему было поручено захватить главные храмы города вместе с их драгоценным содержимым. Он знал, что делать, куда идти и что именно искать. Два главных храма столицы — Святая София и церковь Святых Апостолов — интересовали его в первую очередь. Вернее сказать, не сами храмы: венецианский купец и полководец был давно равнодушен к религии, а несметные богатства, которые они хранили. Золото и богатства были для него превыше всего. Зная эти качества своего племянника, великий дож мог не сомневаться, что его приказание будет выполнено передовым отрядом несмотря ни на что. «Капитан» — это прозвище Марко получил в Венеции за свои грабительские морские походы против Генуи — никогда не давал волю сантиментам, когда речь шла о прибыли для Республики и для себя лично.
На какое-то время прибывшие застыли против входа. Черные, миндалевидной формы глаза Санудо внимательно рассматривали монахов. Мрачные, с суровыми лицами «арсеналотти», взяв арбалеты наизготовку, ждали приказа открыть огонь.
— Что вы намерены делать, синьор? — поинтересовался на венецианском диалекте итальянского языка сопровождавший его всадник, элегантно одетый мужчина средних лет, в шляпе с пышным плюмажем, и ярко-пурпурном плаще поверх серебристой кольчуги. — Переговоры?
— Если я буду терять драгоценное время на то, чтобы вести переговоры со всяким сбродом, синьор Дандоло, — с поклоном ответил «капитан», оскалив в усмешке острые желтые зубы, — ваш отец, мой дядя, перестанет доверять мне важные дела. К тому же, с нами всего две сотни храбрецов. Если наши союзники — тут лицо его перекосила презрительная гримаса — решат спьяну ударить нам в тыл, чтобы разделить с нами храмовые сокровища, мы не сможем их сдержать. Наша задача — войти в храм и продержаться там до подхода основных сил. Одна сокровищница этого храма стоит ста городских кварталов. Вестовой мне сообщил, что к нам направлены еще три роты десанта с двух галер, — это увеличит наши силы и даст возможность обороняться в случае необходимости.
— Но монахи не уйдут по доброй воле, — пожал плечами сын дожа. — В таком случае вам необходимо что-то срочно предпринять. Но и расстреливать их без причины… У великого дожа есть планы на эту страну и ее население. Боюсь, что казни местных священников затруднят взаимопонимание с народом и приведут к восстаниям. У них же должен быть здравый смысл! Они должны покориться воле дожа!
— Знаю, — недовольно буркнул «капитан». — Хорошо, я поговорю с ними. Но боюсь, что на здравый смысл, о котором вы толкуете, здесь нам рассчитывать не приходится. Но если вы настаиваете…
Какое-то время он рассматривал группу монахов, переводя взгляд своих выпуклых глаз с одного на другого.
— Эй, сержант! — крикнул он наконец одному из «арсеналотти», бородатому верзиле с толстой короткой шеей и золотым шевроном на рукаве. — Подведите ко мне одного из них, вот того, справа. Скажите, я хочу переговорить с ним. Только посох пусть бросит!
Повинуясь знаку сержанта и оставив посох у стены, библиотекарь медленно подошел к всадникам, держа спину прямо и бестрепетно глядя венецианцам прямо в лицо. Санудо он не понравился с первого взгляда: слишком независим и, похоже, ничего не боится.
— Кто ты, старик? — поинтересовался «капитан» на общегреческом
— Библиотекарь, — был сдержанный ответ. — Раб Божий Феофан.
— Старик, ты знаешь, кто мы? — подавшись вперед, задал вопрос молодой Дандоло, ободренный тем, что старик ведет себя спокойно. — Понимаешь, зачем мы пришли? Ты откроешь нам двери?
— Знаю, — спокойно ответил тот, взглянув своим пронзительным взглядом тому прямо в глаза. — Вы грешники и предатели. Вы предали веру Христову. Нашу общую веру. Отныне и вовек, вы разбойники и воры. И ваш папа — главный вор и разбойник. Зачем вы пришли? Думаю, что вы пришли грабить. Но в Храм вы не войдете. Даже если запытаете нас насмерть. Никто из нас не откроет вам ворота Храма. Вы не прикоснетесь грязными руками к нашим святыням. Уходите!
— Я не могу этого сделать, монах. Хочешь ты того или нет, но в храм мы войдем, — вздохнув, ответил Санудо, поигрывая плеткой, зажатой в кулаке. — Не хотите по-хорошему, что ж, пусть будет по-плохому! Мне плевать на вашу веру. Да и на папу, если честно, тоже. В Венеции правит великий дож! А теперь и в Константинополе! Знаешь, что будет тебе за неповиновение его приказам?
Старик неожиданно сделал шаг вперед, и закаленный в боях гнедой «капитана», будто испугавшись чего-то, вдруг отшатнулся в сторону, нервно кося на монаха лиловым глазом. Венецианцу пришлось приложить усилия, чтобы успокоить коня. Несколько телохранителей с короткими обоюдоострыми мечами выскочили навстречу монаху, не подпуская его ближе. Он усмехнулся и остановился, спокойно сложив руки ладонями на груди.
— Что мне ваш дож? Такой же предатель и грешник, как и папа. С нами Господь Спаситель наш Иисус и его святые апостолы! Если вы попытаетесь войти в храм, я прокляну вас и предам анафеме! Уходите, пока проклятие не пало на ваши головы!
— Ладно же! Я теряю с ними время! Посмотрим, что ты сейчас запоешь! — разозленный венецианец махнул рукой сержанту «арсеналотти», тот в свою очередь что-то коротко скомандовал, и арбалетчики произвели залп. Монахи падали на землю молча, не выпустив из рук хоругви и кресты. К ним бросились телохранители и добили раненых мечами.
Библиотекарь стоял, по-прежнему сложив руки на груди, и, низко склонив голову, молился за упокой души своих собратьев.
— А что с этим делать, капитан? — поинтересовался у Санудо один из его помощников, вернувшись к командиру и вытирая свой длинный кинжал об оторванный от чьей-то рясы кусок ткани. — Перерезать и ему глотку?
— А кто откроет нам дверь? Сами мы провозимся несколько часов. Оставьте его пока в живых, — сквозь зубы процедил «капитан». — Он что-то там говорил про пытки? Вот и поглядим, кто из нас двоих больше о них знает! — и, повернувшись к своему спутнику, раздраженно добавил: — Вот видите, синьор, я давно и хорошо знаю греков: они твердолобы и упрямы. Здравого смысла от них мы не дождемся. Так и этот монах: только и знает, что бормотать о каком-то проклятии! Но посмотрим, что он запоет под пытками! Я буду отрубать ему руки и ноги по частям, пока он не скажет, как попасть в храмовую сокровищницу…
Огромные клубы черного дыма от пожарища почти отвесно поднимались в голубое небо над Босфором, откуда на головы многочисленных беженцев, покидавших город пешим ходом и на лодках, хлопьями валил пепел. Венецианцы великодушно дали им уйти беспрепятственно, но не ранее, чем караульные у городских стен обшарили котомки несчастных в поисках припрятанных драгоценностей.
От городских ворот в бухту Золотого рога направлялась пестрая толпа рыдающих от горя женщин, растерянных и поникших мужчин, груженных жалким скарбом, детей, поскуливающих от страха, надсадно кашляющих и в ужасе оглядывающихся на горящий город, — пепел не давал им спокойно дышать — стариков, что еле брели, то и дело опускаясь на землю, припадая к ней всем телом, содрогавшимся в рыданиях. Кого-то из них поднимали родственники, сами обессиленные и истерзанные, ставили на ноги и вели за собой из последних сил, но многие так и оставались лежать без чувств на земле.
Несколько часов спустя, молодой человек в рваном плаще с капюшоном, что скрывал его испачканное сажей лицо, отделился от людского потока.
Остановившись на мгновение, он оглянулся на пылающий город, оставшийся вдалеке, где за огромными стенами виднелись купола Святой Софии и Храма Святых Апостолов. Юноша сотворил короткую молитву, перекрестился на купола храмов, тяжело вздохнул, поправил торбу с книгами и побрел дальше. Он не мог знать, что венецианцы смогли попасть внутрь церкви только к полуночи, подведя под двери храма тяжелый таран.
Но все это время, пока они крушили стену и ворота, маленькая пестрая собачонка досаждала им тоскливым пронзительным воем, сидя в отдалении над истерзанным телом старого монаха. Она выла, не переставая, всю ночь напролет, отчего-то вселяя суеверный ужас в сердца бывалых гвардейцев. И лишь только к утру, с первыми лучами солнца, вой прекратился.
Поредевшие группы туристов, ознакомившись в деталях с достопримечательностями главной крепости острова, посетив музеи, картинную галерею, винные погреба замка и напоследок осмотрев выставку венецианского быта, покидали территорию Кастро с выражением исполненного долга и удовлетворенной усталости на лицах: прогулка, занявшая полдня, потребовала сил и терпения, но и доставила им несомненное удовольствие.
Направляясь к облюбованным заранее тавернам и кафе в гавани, что сложили — как дань теплой осени — солнечные зонты и выставили столики из-под шатров и навесов прямо на променад, а где-то и к самой кромке морского прибоя, гости острова негромко переговаривались друг с другом, делясь впечатлениями об увиденном, смеялись и шутили. Теперь их ждало другое удовольствие, гастрономическое.
Традиционный дневной перерыв на сиесту с полудня до шестнадцати часов уже закончился, а с наступлением бархатного сезона многие кафе и рестораны сократили его вдвое. Совсем отменить мертвое время сиесты даже в интересах коммерции островные греки, чтущие древние традиции, никогда не решатся.
О чем узнает неопытный путешественник в первый же день своего пребывания на греческом острове? Потерянно бродя во время солнцепека по улицам в сопровождении таких же, как он, бедолаг-первопроходцев, в удивлении застывая перед закрытыми дверями ресторанов, кафе, магазинов и музеев, он выясняет, что обеденный перерыв здесь длится несколько часов.
Греки свято верят, что у «любого человека всегда есть право» не только «на чашечку кофе», но и «на обеденный сон». И пока грек будет не спеша смаковать свой кофе — можно и с китроном или ракомело! — или сладко подремывать в тенечке, ничего страшного не случится, мир не рухнет. Ну, не рухнул же он, в самом деле, за последние несколько тысяч лет? К чему куда-то спешить? А уж переживать по этому поводу и вовсе не стоит!
В первые дни своего пребывания в Греции неопытный турист еще как раз нервничает, куда-то бежит, боясь по привычке опоздать, торопит слишком медлительных — по его мнению — продавцов в магазинах, сувенирных лавках, на автозаправках и пунктах проката, переживает и недоумевает, — но потом, постепенно погружаясь в «островную нирвану», уже относится к местным обычаям спокойнее. А домой из отпуска возвращается и вовсе отдохнувшим, расслабленным, безмятежным и еще долгое время искренне удивляется привычному бешеному ритму жизни вокруг. И что он тогда делает? Пытается организовать дома сиесту, что так пришлась ему по душе. Но тщетно! Греческая сиеста возможна только в Греции. Осознав это, турист немедленно приступает к планированию очередного отпуска.
Официанты, завидев приближающихся клиентов, радостно улыбались им, приветствовали, как добрых знакомых, быстро рассаживая их за столики и принимая заказы. На кухнях таверн уже развели огонь в мангалах, повара покрикивали на своих помощников, выносящих из холодильных камер большие блюда с разделанными тушками рыб, каракатиц, осьминогов, лобстеров и креветок. Все это изобилие морепродуктов будет приготовлено сегодня же на гриле с оливковым маслом, розмарином, тимьяном и чесноком, чтобы, сбрызнутое лимонным соком, предстать в сопровождении кувшинов с домашним вином перед восхищенными взорами проголодавшихся гостей. Но это будет вечером, а пока туристы не спеша рассаживаются по тавернам, заказывают напитки и легкие закуски.
Покинув Кастро через главные ворота у башни Глезос вместе с другими посетителями замка, наши герои решили расположиться в кафе у самого выхода из крепости. «Освежиться перед кулинарной фиестой!» — как выразился Джеймс Бэрроу. Молодые женщины его поддержали, Смолев не возражал: всем вдруг захотелось выпить что-нибудь прохладительное.
Открытое исключительно в туристический сезон, маленькое кафе так и называлось: «У Башни». Все четыре его столика были теперь заполнены. За одним расположилась семья молодых итальянцев: громко разговаривая между собой, они отчаянно жестикулировали и показывали друг другу отснятые кадры. За другим столиком сидели флегматичные немцы, пара средних лет, загоревшие до черноты, в белых панамах, одинаковых футболках и шортах. Женщина заказала себе воду с лимоном, в то время как ее супруг лениво цедил светлое пиво из высокого запотевшего бокала. За третьим столиком разместилась греческая молодая парочка из местных: юноша, задорно поблескивая глазами, что-то рассказывал своей подружке, а та то и дело смеялась, запрокидывая голову.
Заказав напитки молодому официанту в отутюженной черной сорочке, черных брюках с блестящим кантом и в черных лакированных туфлях, друзья какое-то время отдыхали в тишине, глядя по сторонам.
— Какой все-таки ужас, Джеймс! — произнесла Лили, нарушая затянувшееся молчание. Она все еще находилась под гнетущим впечатлением от рассказа. — Я никогда раньше не слышала от тебя этой истории! Как они могли? Как это все печально! Я так сильно расстроилась…
— Ну, разумеется! Я прекрасно знаю, насколько ты впечатлительна, дорогая, — подтвердил Джеймс Бэрроу, нежно погладив жену по руке, — и поэтому стараюсь не рассказывать тебе таких историй. К тому же, эту я узнал совсем недавно. На прошлой неделе, знаете ли, друзья, засиделись допоздна за чаем с китроном у местного смотрителя Венецианского музея. Того самого профессора Морозини. Какая эрудиция, скажу я вам, какой блестящий интеллект! Он защитил докторскую диссертацию по истории Венецианской Республики, — это не человек, это просто какой-то кладезь разных удивительных фактов! Вот разговор и зашел об истории замка Кастро и башни Санудо… Когда синьор Джузеппе сегодня придет на виллу, — а я надеюсь, что он сможет, — он обязательно расскажет еще много интересного, если мы его попросим.
— Но это ведь еще не вся история, я так полагаю, Джеймс? — поинтересовался Смолев, пристально глядя в лицо археологу. — Вы наверняка желаете добавить что-то еще? Например, объяснить нам, какое отношение имеет штурм Константинополя к возведению замка на острове Наксос? Что связывает эти два факта?
— Да, и что с привидениями? — поддержала Смолева Стефания. — Про привидения пока не было сказано ни слова! Джеймс, вы обещали! А вот и напитки!
В этот момент стильный официант появился с большим подносом, и на столе возникли два больших бокала зеленого чая со льдом, свежей мятой и дольками лайма — для англичан, кувшин сангрии из местного вина и фруктов, специально приготовленной по просьбе испанки, и бутылка холодной питьевой воды без газа — для Смолева. Всем остальным напиткам — если речь не шла о сухом вине и не о кофе по утрам — Алекс предпочитал чистую питьевую воду.
— Вы совершенно правы, Алекс, — согласился англичанин. — Все просто: венецианский военачальник, о котором я рассказал вам, это и был именно тот самый Марко Санудо, что после падения Константинополя собрал морской флот и в тысяча двести седьмом году захватил большую часть Кикладских островов. Так, постараюсь по памяти: Наксос, Парос, Антипарос, Милос, Санторини, — ну, это понятно, э-э-э… Что же еще? Фолегандрос, Анафи, так… Сидено, Аргентиеру… У-ф-ф-ф! Кажется, все! Огромные территории! Не очень понимаю, правда, зачем они ему понадобились? Сомневаюсь, что он хотя бы посетил их все. Я вот до сих пор не успел!
— То есть, тот самый Санудо, который построил знаменитый замок с башнями, что мы сегодня видели? Племянник Энрико Дандоло? — уточнил Смолев, задумавшись. «Странно, что Санудо для завоевания Киклад пришлось „собирать флот“ почти два года после смерти дожа. У Венеции, с ее самым мощным галерным флотом на Средиземном море, боевых кораблей хватало… Если бы речь шла о захвате земель для Венеции, корабли бы нашлись быстро! — размышлял он. — Похоже, это была его личная инициатива!»
— Да, вот именно, племянник! — радостно воскликнул Джеймс Бэрроу, поправляя очки. — И именно он стал герцогом Наксосским в тысяча двести десятом году. Надо сказать, что сам император Латинской империи э-э-э… Генрих I Фландрский, если не ошибаюсь, официально закрепил за ним этот титул. Подтвердил, так сказать, его земельные притязания. С большой помпой было все обставлено, м-да! — и англичанин сделал большой глоток из бокала. — Так возникла династия Санудо, что правила на Наксосе более ста пятидесяти лет! И теперь на острове есть замечательный замок, куда мы можем…
— Привидения, Джеймс! — едва сдерживая смех, перебила испанка английского археолога, который снова отвлекся. — Ради всего святого! Я требую привидений! Вы уже второй час нам рассказываете историю, но до духов и демонов мы так и не добрались!
Бэрроу добродушно и немного виновато рассмеялся. Он сделал еще один большой глоток, отставил стакан и продолжил нарочито хриплым голосом, глядя на Стефани и устрашающе вытаращив глаза. Смолев улыбнулся: Джеймс, в попытке казаться страшным, выглядел очень забавно.
— Так вот, про привидения, дорогая Стефани! Вас устроит жуткий демон, проклятый навеки и обреченный бродить по ночам по замку с фонарем? Он настолько зловещ, что все юноши, что встречали его, сходили с ума и бросались с башни Глезос вниз, прямо на каменные утесы, разбиваясь насмерть! Подойдет?
— Подойдет! — задорно согласилась Стефани и чокнулась своим бокалом с полупустым бокалом англичанина, принимая вызов. — Рассказывайте! Я жду подробности! Но почему, спрашивается, только юноши? Что за несправедливость?
— Видимо, девушки в ночное время по крепости просто не ходили, — высказал логичное предположение Смолев, улыбнувшись. — И правильно делали!
— Ужас какой! — произнесла Лили, следя за разговором и зябко поводя плечами. — Юноши? Прямо насмерть? И кто же это был? И ради всего святого, милый, что ты хрипишь, как удавленник? Прекрати немедленно, мне и так страшно! На нас уже оборачиваются!
Она была права: немецкая пара с удивлением прислушивалась к разговору за соседним столиком. Джеймс, не обращая на них никакого внимания, поднял руку, призывая друзей к тишине, словно собирался сказать сейчас что-то очень важное.
— Есть легенда, — своим обычным голосом продолжил он рассказ, — мне ее также поведал синьор Джузеппе, — будто бы, став герцогом Наксосским, Марко Санудо оказался чрезвычайно богатым человеком. Просто неприлично богатым. Фантастически! Что там Крез по сравнению с ним! Он построил на островах несколько крепостей, в казематах которых, по преданиям, и спрятал несметные сокровища! Правда, до сих пор их никто не нашел. Но, говорят, что многие пытались и не одно столетие.
— А где он их взял? — удивилась Лили.
— Очевидно, это все было вывезено из Константинополя. Вот и связь между двумя событиями. По крайней мере, даты совпадают, — задумчиво произнес Алекс. — Вряд ли бы он захватил такую богатую добычу на местных островах. Здесь и сейчас-то населения немного, а уж восемьсот лет назад… Тут обитали лишь крестьяне-пастухи, рыбаки и горные козы! Мало кто из них мог похвастаться солидными накоплениями. Зачем он вообще захватил эти острова? Что-то здесь не так… Любопытно, любопытно! Ну-ка, что нам скажет Google?..
Смолев достал из кармана пиджака свой айпад-мини и, быстро пробежав пальцами по экрану, подключился к Сети и погрузился в изучение статей по теме, продолжая следить за разговором.
— Впрочем, похоже, что я не прав. Вернее, не совсем прав, — признал он через несколько минут. — К тому моменту острова находились под владычеством Византии уже восемьсот лет, и на многих из них были построены христианские монастыри и храмы. Кто только ни высаживался на эти берега: готы, славяне, норманны, причем продолжительное время острова являлись базами морских пиратов. И все равно, странный выбор. Уверен, что многие острова из тех, что вы перечислили, Джеймс, на тот момент были и вовсе необитаемы.
— Вот именно, дорогой Алекс! Мне тоже показалось это странным! — подхватил английский археолог. — Он захватил практически пустынные острова, поселился на одном из них и начал строить, как одержимый!
— Строить что, милый? — поинтересовалась Лили.
— Господи, да все! — фыркнул Бэрроу. — Он строил непрерывно! Строил крепости, форты, дозорные башни, потратив на это значительную часть своего состояния. Только сам Кастро обошелся ему в огромную сумму, на сегодняшние деньги — это сотни миллионов фунтов стерлингов! Ну, или евро, если хотите. Колоссальные деньги! Зачем, спрашивается, — для чего? Кому это было нужно?
— Возможно, он боялся вторжения с моря? — попыталась угадать Стефания, подцепив на вилку дольку апельсина и пытаясь ее извлечь из кувшина с сангрией. Долька то и дело соскальзывала, но девушка не сдавалась. — Алекс же упомянул пиратов!
— Но его так и не произошло! — махнул рукой англичанин, едва не попав по своему бокалу и не смахнув его со стола. — По крайней мере, за время правления его светлости.
— Да, ты прав, дорогой, — задумчиво подтвердила Лили, привычно отодвигая пустой бокал мужа на безопасное расстояние и от края стола, и от самого Джеймса. — Почему он не отправился просто в Венецию? С такими-то деньгами? Карнавалы, гондолы, палаццо, красивые женщины! Праздник каждый день! Этот Санудо бы жил там, как король! А он приехал сюда. Мне одной кажется, что он, возможно, от кого-то бежал? Выбрал остров посреди моря, вдали от суши, и построил на нем неприступную крепость. Что думаете, Стефани?
— Очень похоже, Лили! — кивнула испанка, все-таки достав апельсиновую дольку из опустевшего кувшина и закусывая ею, жмурясь от удовольствия. — Сдается мне, он бежал и пытался укрыться. Видимо, чего-то он все-таки боялся. А все это «герцогство» — от безысходности. Так, подсластил сам себе пилюлю во время добровольного изгнания. Вот не верю я, что блестящий, богатый вельможа добровольно променяет Венецию тех лет на живописное царство горных коз посреди Эгейского моря. Нечисто тут что-то. Но, действительно, откуда у него столько денег? — повернулась она к археологу. — Синьор Джузеппе рассказал вам, Джеймс? Поделитесь, раз уж до привидений мы все еще так и не добрались!
Теперь поднял руку Алекс.
— Источники сообщают, что некоторые современники считали, будто именно Марко Санудо после смерти своего дяди в тысяча двести пятом году вывез большую часть личной сокровищницы покойного дожа, — сообщил компании Смолев, откладывая в сторону гаджет. — Вывез, но до Венеции — куда должен был проследовать с грузом — не добрался. Можете как-то прокомментировать эту версию, Джеймс? Каково мнение профессора по этому вопросу?
— Я бы и рад, Алекс, — хмыкнул Бэрроу несколько смущенно. — Мне кажется, что мы с ним это обсуждали… Но в этом конкретно пункте у меня некоторые провалы в памяти, если честно, потому что я еще не привык к местному китрону. А обидеть синьора Джузеппе отказом, когда он уже распечатал вторую бутылку, мне показалось в тот момент бестактным…
Женщины рассмеялись, Смолев сдержанно улыбнулся. Местный ликер — вещь обманчивая: пьется легко, но в больших дозах свалит с ног и мужчину комплекцией куда покрепче, чем археолог, который несмотря на весь свой знаменитый аппетит был вполне худощав и строен. Обычно Джеймс предпочитал белое сухое вино сорта ассиртико, легкое, вкусное и полезное для пищеварения. Китрон же на острове был трех разных сортов: желтый — послаще и помягче, зеленый — покрепче и не такой сладкий, и прозрачный — нечто среднее. Обычно все выбирали себе ликер по вкусу и запоминали по цвету. Но археолог по рассеянности все время путал и цвета, и сорта ликера, чем давал окружающим повод для веселых шуток.
— Так вот, говорят, что последние десять лет своей жизни Марко Санудо был крайне подозрительным человеком, гневным, жестоким и скорым на расправу. Он раздражался по пустякам, то и дело менял место своего жительства, перевозя из крепости в крепость, из форта в форт, какие-то тяжелые ящики и окованные железом сундуки. Ночами старый герцог почти не спал, обходя со стражей свой замок с факелами и собаками, словно разыскивая кого-то… Будто бы он искал какого-то старого монаха, чудившегося ему по ночам. А когда Санудо умер в достаточно преклонном возрасте, — его светлости было далеко за семьдесят — то жители Кастро в течение еще доброй сотни лет то и дело видели по ночам какого-то блуждающего старика в потертом кафтане с золотыми пуговицами, с факелом в руке. Старик мгновенно исчезал, стоило его окликнуть. Якобы, — прости, дорогая! — полуистлевшее лицо демона было настолько страшным, а глаза горели таким кровавым огнем, что любой, увидевший его, сходил с ума от ужаса, бросался вниз с башни Глезос и разбивался насмерть!
— Ка-кой кош-мар!.. — медленно, словно по слогам, выдохнула побледневшая Лили, испуганно оглянувшись на башню, стоявшую у нее за спиной. — Вот с этой самой башни… Все! Да чтобы я теперь сюда одна… еще хоть раз… И не проси!
— Чем кончилось дело? — поинтересовался Смолев у Джеймса, ободряюще улыбнувшись Лили Бэрроу, пока Стефания обняла подругу за плечи.
— Когда в течение двух лет подряд из-за проклятия погибло около десяти юношей из знатных семейств, у жителей Бурго лопнуло терпение, — и на демона устроили самую настоящую охоту. С вечера выставлялись караулы, вооруженные отряды обходили крепость по периметру, жгли костры. Однажды ночью горожане, отправившиеся в дозор, увидели, что демон появляется и исчезает в башне Санудо. Жители замуровали камнем все подвалы этой башни, после чего саму башню разрушили до основания. С тех пор демон исчез и здесь стало совершенно безопасно! Вот и вся история! Довольны? — весело поинтересовался Джеймс, подмигивая девушкам.
— Как вы говорите, Джеймс, фамилия синьора Джузеппе? Морозини? — несколько невпопад поинтересовался Смолев, снова листая страницы в Сети и помещая заинтересовавшие его статьи в электронные закладки.
— Морозини, совершенно верно!
— Любопытно, очень любопытно, — Алекс взглянул на часы, закончил изучать свой айпад-мини, выключил его и убрал во внутренний карман пиджака. — Что же, буду рад лично пригласить его сегодня к нам на барбекю. А сейчас, девушки, предлагаю вернуться на виллу, отдохнуть и подготовиться к вечеру, — как вы на это смотрите? Программа праздника сегодня длинная, и надо встретить его во всеоружии!
— Я? Да я готова бежать отсюда со всех ног, — вполголоса сказала Лили, вскочив и повернувшись к Стефании. — Как только подумаю, как этот… Как его… Замурованный! Бродит ночью с факелом… С красными глазами… Аж оторопь берет!
Рассчитавшись с официантом, одарившим их на прощание яркой жизнерадостной улыбкой, друзья отправились на улицу «Апиранто». Немецкая пара флегматично проводила их задумчивыми взглядами.
Еще через пятнадцать минут Смолев уже открывал калитку виллы «Афродита», выкрашенную в ярко-синий цвет. Супруги Бэрроу отправились в свой номер, Стефания, весело помахав Алексу рукой на прощание, убежала наверх, в сторону галереи, что вела на хозяйскую половину: там ей были выделены отдельные апартаменты, а сам Смолев решил задержаться у ресепшн, чтобы переговорить с Катериной — старшим администратором и руководителем службы размещения.
Когда Алекс подошел к стойке администратора, на «мостике» никого не оказалось. Он покачал головой и позвонил. Тишина. В комнате отдыха персонала тоже никто не отозвался. Алекс искренне удивился и снова нажал кнопку звонка.
— Босс, бегу, уже бегу! — вдруг раздался знакомый девичий голос с лестницы, сопровождаемый цоканьем каблуков по ступеням. — Слава богу, вы пришли, босс! Мы все вас сегодня потеряли!
Катерина вприпрыжку спускалась по лестнице к стойке администратора. Между собой Смолев и Катерина всегда говорили по-русски: девушка была рада возможности практиковать свой второй родной язык по маминой линии. Греческий же — по папиной — она тоже знала в совершенстве. А еще английский и немецкий — в объеме, достаточном для выполнения своих служебных обязанностей.
— Только поднялась на кухню на две минуты, чтобы передать Петросу информацию от Никоса: он приходил сказать, что сегодня еще раз выйдет в море проверить ловушки, и свежие лобстеры, все, что будут, сдаст на кухню в таверну, там они кончились, а тут и вы, босс! — выпалила она на одном дыхании, забегая за стойку и усаживаясь на свое место. Она развернула «Журнал заселения» и начала листать страницы. — Так вот, вы как хотите, а я вам сейчас доложу ситуацию с размещением! Таких гостей у нас с вами еще не было! Софьи нет до сих пор, — опережая его вопрос, произнесла она быстрой скороговоркой, — будет только к самому празднику. Я ей уже несколько раз звонила, но она занята! И она вам звонила, и я, а у вас что-то с телефоном! Кстати, босс, а что у вас с телефоном?
— Ясно, — обреченно кивнул Алекс, усаживаясь под обрушившимся на него шквалом информации в кресло, стоящее рядом со стойкой. — С телефоном у меня все в порядке: он выключен. Я его потом включу. Если надо будет. Пока я счастлив и без него. И не надо делать круглые глаза! Докладывай! Только умоляю тебя: быстро и по существу! Кто заехал, в какой номер, на какой срок. А то праздник барбекю пройдет без нас с тобой.
— Ой, босс! Странный вы какой-то! Всю неделю нас удивляете! То задумчивый какой-то стали, целыми днями пропадаете где-то, улыбаетесь так загадочно, не дозвониться до вас, то вот торопите меня зачем-то… Не похоже на вас, всегда такого рассудительного! Между прочим, скажу я вам, так себя только влюбленные ведут, правда, правда! Вот зря смеетесь! Не верите? Вон на Софию с Петросом посмотрите, на Петроса особенно! Ходит, улыбается, рот до ушей, хоть привязочки зашей… Что? Завязочки? Что с ними сделать? Пришить? Кому?! Ах, поговорка наоборот! Бабушка моя говорила, а я не так запомнила… Сейчас, сейчас, босс, потерпите, вот последний лист уже распечатываю…
Принтер стрекотал, выдавая листы с карточками на гостей. С недавней поры Смолев взял за привычку просматривать их лично, чтобы знать и понимать своих гостей лучше. Катерина, довольная уже и тем, что ее не перебивают, продолжала:
— Впрочем, и то правда — без любви никуда! Мне и София говорила сегодня, ну как раз в конце завтрака, когда мы к булочкам с вареньем перешли, — отличные, кстати, сегодня у Петроса булочки с клубничным вареньем, гораздо вкуснее, чем с заварным кремом были на прошлой неделе! — мол, должна же быть у вас хоть какая-то личная жизнь, в самом деле! А что хорошего, одни дела: гостиница, таверна да виноградники. Разве это жизнь? Одно мучение! Правильно и Василика на кухне говорит: пора вам жениться! Вы же все-таки еще не очень старый! Ой! — испуганно закрыла она рот обеими руками и смущенно покраснела. — Я опять что-то не то сказала?
Смолев, сидя в кресле, уже давно прикрыл ладонью лицо и, едва сдерживая смех, покорно выслушивал этот поток сознания, лишь изредка вставляя реплики. Нет, Катерина была положительно неисправима. Но по опыту он знал, что ей надо было дать минут десять выговориться. Видимо, такой возможности у бедняжки не было с самого утра, — вот у нее и накопилось. Потом можно будет и о деле поговорить. А работник она отличный, ответственный и добросовестный. Он махнул ей другой рукой, мол, ничего, нормально, продолжай!
— Да, да, о делах, — засуетилась она, стараясь исправить впечатление от своей оплошности. — Сегодня заехали такие интересные гости! Я со всех паспортов сделала копии, как вы и распорядились. Мы теперь всегда делаем копии… По каждому гостю внесла данные и в файлы, и в журнал, — тут она подняла голову и посмотрела в потолок. — Вот только в голове у меня что-то все крутится и крутится! Что-то важное я вам должна была сказать, босс! Кто-то просил что-то передать… Совершенно вылетело из головы в этой суматохе! Нет, не по вилле. По вилле я запомнила бы! И три раза записала. Давайте по порядку я буду вспоминать, как день прошел, и это тоже вспомню? Не слишком, видимо, и важное, если я забыла.
— Катя, — взмолился Смолев уже всерьез. — Мы с тобой «весь день вспоминать» будем до утра! А мне, как «не очень еще старому», личная жизнь дорога, как память! А еще я должен праздник открывать как владелец виллы, — ты помнишь? А до него осталось, — тут Смолев взглянул на настенные часы, — всего каких-то три часа! Давай по порядку, я тебе помогу. Первый номер?
— Первый номер, — по памяти отрапортовала Катерина, — муж и жена, Ксенофон и Кассандра Димопулу-Ламбракис, сорок семь и тридцать девять лет, греки, актеры из Афинского театра драмы, очень известные люди, снимаются в кино и на греческом телевидении в мыльных операх. Вы не смотрели? Что вы, босс! Вся моя родня — по греческой линии — их обожает! Я сперва так растерялась, — и давай вам звонить! Весь персонал сбежался посмотреть! Но оказалось, что они, несмотря на известность, люди скромные и очень приветливые. Подарили вилле фото с автографом, вот стоит, на полочке. Она такая милая женщина, волосы темные, длинные, а глаза так и светятся! Улыбалась все время! Такая красавица! Он очень спокойный и уравновешенный, огромная рыжая борода и шевелюра, как у льва! Совсем по поведению на знаменитостей не похожи: всем были довольны и ничего не требовали. Я сама их проводила до номера, а то Артеми только могла смотреть и улыбаться во весь рот! Номер назвали «очаровательным!» Вот как нам повезло! Оказывается, что у них на острове есть племянница, они ее давно не видели и планируют навестить. Но это уже завтра, а сегодня сказали, что на вечер не придут: во-первых, госпоже Кассандре надо отдохнуть с дороги, а во-вторых, они вегетарианцы. Петрос с ними уже согласовал меню на ужин, принесем им в номер.
— Ясно, — кивнул Смолев. — Ну что поделать, вегетарианцы — так вегетарианцы. Со всяким может случиться…
— Второй номер, — сверяясь с записями, продолжила старший администратор, — Яннис Карипидис, режиссер-постановщик из Афин, приехавший ставить спектакль в замке Базеос. Этот, босс, — ну просто прямая противоположность, ядовитый, как плющ! Все ему не так, почему-то с самого утра на взводе, все время возмущался, полицию отчего-то ругал. Я так и не поняла, почему. Лишнее слово боялась ему сказать, он от возмущения булькал и пыхтел как горячий паровой утюг. В номер даже не пошел, чемоданы бросил здесь, с кем-то по телефону долго препирался, потом вызвал такси и куда-то уехал. Про вечер я ему и говорить постеснялась, если честно.
— Ничего, — кивнул головой Смолев. — Мало ли у кого какие проблемы. Не надо нервничать, все будет хорошо. Если вернется сегодня не поздно, пригласим к нам присоединиться.
— Третий номер — Джеймс и Лили Бэрроу с маленькой Кристиной. Здесь все понятно, — пролистнула страницу Катерина. — Четвертый, пятый, шестой номера — актеры труппы театра, съемочная группа, два оператора, осветители. Молодые ребята и две девушки, всего девять человек. Про них все подробно в распечатках, имена, возраст и прочее… Они у нас идут общим списком, старший группы данные представил на всех сразу. Эти точно придут на праздник вечером, как узнали про танцы и угощение, так сразу развеселились. Особенно, когда злобный режиссер уехал. При нем-то они ниже воды себя вели. В смысле, «тише»? Я и так не громко… А, тише воды? А ниже чего? Ниже травы? Ой, босс, погодите, вы мне это потом объясните, а то я запутаюсь! Вот, возьмите на них анкеты на каждого, с копиями паспортов, я распечатала, и общий список.
— Молодец, — похвалил Смолев, забирая распечатки. — Дальше кто?
— Седьмой номер — Крылов Василий Аркадьевич, шестьдесят семь лет, из Санкт-Петербурга…
— Отлично! — радостно воскликнул Алекс, услышав про приезд старого доброго знакомого. — Василий Аркадьевич уже здесь?
— Да, он как раз про вас спрашивал, босс, и я снова вам звонила. Он сказал, что прилетел еще утренним рейсом, но так как багаж у него потеряли в Афинах при пересадке, — такая незадача! — он не удержался и пошел гулять по городу. Я звонила в «Олимпик Эйр»[57] по поводу багажа, сказали, минимум три дня. Но он не слишком расстроился. Сходил в Кастро, позавтракал на променаде, прошелся по магазинам, чтобы купить необходимое, — багажа-то нет! — а потом уже дошел до виллы. Так вот, и он вам звонил, не мог дозвониться, и я снова звонила, а вы не ответили…
— Каюсь, каюсь, — смущенно пробормотал Смолев. — Буду рад с ним увидеться на вечере. Кто в восьмом?
— Восьмой номер — Умберто Гольдони, сорок семь лет, итальянец. Представился как сценарист, писатель-историк. Милейший дяденька, в очках, с бородой, упитанный такой. В какой-то кофте длинной на пуговицах. Очень скромный. Багажа почти нет. Под мышкой ноутбук таскает, даже здесь всех вперед пропустил, а сам сел в это самое кресло, в котором вы сейчас сидите, босс, и давай на своем ноутбуке что-то строчить. Печатает и словно под нос себе что-то бормочет. И трубка у него, он ее во рту держит, когда печатает, но не курит. Так смешно! Боялась, что восьмой ему не очень понравится, тесновато же у нас там, но он, мне кажется, даже внимания не обратил: сразу сел за стол, ноутбук развернул и давай себе стучать по клавишам!
— Как его фамилия? Гольдони?[58] — удивился Смолев. — Писатель по фамилии Гольдони? Решительно, сегодня день известных имен. Ничего, я тебе потом расскажу. На вечере будет? Ну и прекрасно! Кто в девятом?
— Девятый номер — Алджернон Петтигрю и Говард Стэнсбери, — слегка запинаясь, прочла по бумажке сложные имена Катерина. — Обоим по тридцать семь лет. Историки-археологи из Лондонского Университета, друзья Джеймса Бэрроу. Они еще на прошлой неделе должны были приехать на Наксос, но задержались. Поселились у нас на вилле на две недели, номер и проживание за двух человек оплатил Бэрроу. Улыбчивые, спокойные, загорелые. Почему-то в одинаковых галстуках! Первый раз вижу мужчин в одинаковых галстуках!
— Это его однокашники, старые друзья еще по Кембриджу, — кивнул Алекс. — Галстуки, скорее всего, тоже оттуда. Джеймс меня предупреждал, что они приедут. Вот он обрадуется, отлично! Они много лет не виделись, но постоянно переписывались, насколько мне известно. Эти точно придут на барбекю, Бэрроу им про нашу кухню писал в таких красках! — он снова взглянул на часы и подавил вздох. — Давай уже заканчивать, Катя.
— Хорошо, хорошо, всего два номера и осталось, босс! В десятом у нас — Пантелис Зографос, грек, пятьдесят три года, художник, чья выставка проходит в замке Базеос. У него такие чудесные акварели! Проездом из Америки, приехал на свою выставку, остановится у нас на пять дней, потом — в Афины, говорит, что у него там родственники. Положил вещи, взял мольберт и ушел в Кастро, рисовать. Сказал, что на родине не был много лет, не хочет терять ни минуты!
— Прекрасно, — устало кивнул Смолев. — Последний номер?
— В последнем, одиннадцатом — мама и бабушка той самой Ариадны, что собралась замуж за младшего Спанидиса. Леонидас с невестой приедут вечером, Арина останется с мамой и бабушкой, а он — в городе у родни. Но на барбекю будут все вместе! А утром они собираются в свадебный магазин, потом в церковь, — с отцом Спиридоном говорить будут, а после обеда уедут в долину к Спанидисам. Но номер за ними просили оставить, Леонидас звонил, сказал, что все оплатит.
— Платить не нужно, — подумав, сказал Смолев. — Возьмем вином, он будет только рад, да и мы не в убытке. Я сам с ним поговорю. Все?
— Все! Вы бы только знали, босс, какой суматошный день выдался, просто голова кругом!
— Ты прекрасно справилась, вот и молодец, а теперь, пожалуйста, загляни в телефонную книгу острова и найди мне номер профессора Джузеппе Морозини, — попросил Алекс, встав из кресла и собираясь уходить. — Это сотрудник Венецианского музея в Кастро. Джеймс попросил его пригласить сегодня на ужин. Я позвоню ему сам.
Пока Катерина разыскивала номер, Смолев, облокотившись на стойку, быстро просматривал на айпаде страницы, помещенные им в закладки. Одна статья называлась: «Первый латинский патриарх Константинополя». Он пробежал глазами текст первых трех абзацев:
«Интересно девки пляшут!», как сказал бы генерал Манн, — усмехнувшись, подумал Смолев, убирая электронный гаджет в карман. — И тут не без коррупции… Родственник или однофамилец нашему синьору Джузеппе? Очень любопытно будет с ним побеседовать! Да и с синьором Гольдони тоже! Прямо великосветский раут намечается!»
— Вот его телефоны, босс, пожалуйста! — старший администратор выписала из справочника на листок бумаги требуемые телефоны и протянула хозяину виллы.
— Есть? Отлично.
Катерина закрыла телефонный справочник и попыталась убрать его на полку, как оттуда вдруг высыпались несколько небольших квадратных листочков бумаги с пометками. Увидев их, девушка словно что-то наконец вспомнила и, всплеснув руками, произнесла в спину Алексу, который уже двинулся вверх по лестнице в сторону галереи:
— Так вот что я хотела вам сказать, босс! Вам же из полиции звонили сегодня! Совета вашего хотели. Сержант Дусманис сказал по секрету, что дело какое-то очень важное…
— Еще перезвонят, — пожал плечами безмятежно Смолев и было развернулся, собираясь покинуть «мостик», на котором и так снова слишком задержался, как слова, произнесенные затем старшим администратором, заставили его остановиться.
— Они уже перезванивали, босс, — тихо сказала Катерина и добавила еще тише, виновато опустив глаза: — двенадцать раз!..
Позднему звонку Смолева вконец вымотанный и отчаявшийся начальник уголовной полиции обрадовался, как долгожданному подарку судьбы. После тщетных попыток в течение дня разыскать владельца виллы «Афродита», что мог бы дать ему, как не раз уже случалось ранее, толковый совет, Антонидис несколько часов провел вместе с экспертами на месте двойного преступления в замке Базеос. И как ни крути, а похвастаться старшему инспектору было нечем. И это еще мягко сказано: расследование, начинавшееся так энергично, после самоубийства старика-смотрителя застопорилось окончательно. Тонкая ниточка, которая, как показалось Антонидису, вела от Дионисиади к возможным преступникам, оборвалась в тот самый миг, когда этот полоумный старик — нервы старшего инспектора к вечеру почти совсем сдали — шагнул с крыши.
После того, как тело смотрителя увезли в морг, а кинологи с собаками отработали свою часть, исследовав каждый клочок земли в радиусе трехсот метров вокруг здания и не нашли ничего, даже следов пропавшей обуви с ног первого погибшего, — за дело взялись эксперты отдела уголовной полиции. Методично, камень за камнем, плитка за плиткой, уровень за уровнем, коридор за коридором, — они обследовали все помещения замка, который оказался очень просторным, кельи и ниши, комнаты и залы на разных этажах. Не осмотрели только подвал — он оказался закрыт, отложили до приезда владельцев. Не взламывать же двери, в самом деле!
Отдельное внимание по просьбе старшего инспектора эксперты уделили крыше, откуда спрыгнул Дионисиади. Но результат был не лучше, чем у кинологов. Одним словом — ничего! Абсолютно ничего такого, что могло бы навести на след возможных преступников или пролить свет на личности погибших и мотивы их действий. Все экспонаты, составляющие экспозицию замка, соответствовали описи и находились на своих местах уже не один десяток лет. Для уточнения этого пришлось связаться с представителями собственника в Афинах и провести час в общении по телефону. Совершенно ошарашенный всем происходящим в замке представитель, консультируясь параллельно с кем-то по мобильному, подтвердил, что все экспонаты старые и хорошо ему известны. Не считая картин художника Пантелиса Зографоса, выставка которых должна открыться со дня на день, но и здесь присутствовала опись, а все картины были на месте, ни одна не пропала.
Да и к слову сказать, акварели как акварели. Антонидис после дела с кражей полотен импрессионистов разбирался в живописи достаточно, чтобы понять, что эти акварели, несмотря на их яркие краски, не являются такими же шедеврами мирового искусства, как картины маслом кисти Пикассо, Моне или Ренуара. Прекрасные акварели, изображающие древние строения на острове целиком и по частям: Кастро, тот же Базеос, другие замки, сторожевые башни и живописные развалины — и только-то. Около тридцати работ, приятных глазу. Но что это дает следствию? Ничего! Ровным счетом ничего… В общем, осмотр не дал ни одной улики. Не считая очков, что смотритель замка аккуратно сложил и оставил на парапете за минуту до того, как свести счеты с жизнью.
Теперь эти очки лежали на рабочем столе посреди груды бумаг, с которыми работал Дионисиади перед смертью. «Но почему он спрыгнул? Почему? — настойчиво билась в голове Антонидиса одна и та же мысль, не дававшая ему покоя. Он сидел в одиночестве в небольшой келье с толстыми стенами, что использовалась Дионисиади в качестве рабочего кабинета в течение тридцати с лишним лет. — Что я сделал или сказал такого, отчего взрослый разумный человек вдруг совершенно потерял голову, будто сошел с ума от страха, и решил свести счеты с жизнью? Да еще в такой спешке? Какого черта на него нашло? Чего он так испугался? И что мне теперь искать?»
Кабинет смотрителя старший инспектор внимательно и придирчиво исследовал еще раз сам, лично, после того, как эксперты закончили работать в нем. Не то чтобы он не доверял своим сотрудникам — скорее из отчаянного желания чуда. Так бывает, думал он, методично и профессионально обыскивая кабинет, когда теряешь телефон или ключи, затем по нескольку раз проверяешь одни и те же карманы, словно потеря может каким-то волшебным образом вдруг обнаружиться в них. Антонидису было знакомо это тоскливо-щемящее чувство: он частенько терял ключи от своей квартиры, что приводило к неприятным беседам с квартирной хозяйкой. Но чуда обычно не происходит. Сколько ни стучи раздраженно ладонями по пустым карманам — толку не будет! Вот и здесь результат был тот же. Ничего. Книги на полке, в большинстве своем — научные монографии по истории Киклад, на столе — рисунки и схемы замка, какие-то чертежи, строительная документация, каталоги выставочных экспонатов, черновики каких-то записей технического характера, которые он быстро пролистал, — ничто из найденного не объясняло случившегося. Ни прощальной записки, ни дневника смотрителя, — пусто!
Антонидис понимал, что, несмотря на жесткое заявление, сделанное им на этом самом месте несколько часов назад, по большому счету, ему было нечего предъявить Дионисиади. Не считая неувязки со временем, от которой тот, при желании, легко мог отвертеться, сославшись на старость, проблемы с памятью, плохое зрение, утреннее недомогание, высокое артериальное давление после бессонной ночи, — да и мало ли что! Перепутал — и все. И пойди докажи! Или вообще — по совету юриста — отказался бы от своих слов, сославшись на состояние аффекта или склероз.
И вовсе камня на камне не оставил бы от обвинений в адрес смотрителя во время слушаний в суде нанятый владельцем замка любой мало-мальски грамотный адвокат в Афинах. О, он дал бы волю красноречию, пользуясь возможностью привлечь к себе общественное внимание и набрать карьерные очки за счет опростоволосившегося провинциального полицейского. Адвокат бы его не пощадил. Антонидис буквально слышал, как льется эта гладкая и хорошо отрепетированная речь, а звучный голос отражается эхом от украшенных лепниной колонн и потолка зала судебных заседаний Афинского Дворца правосудия.
«Старый, полуслепой человек, кабинетный ученый, уважаемые присяжные! Только и знает, что читать книги, писать исторические справки да составлять отчеты о выставках. Тридцать лет беспорочного труда на пользу науки! Ну ошибся, подумаешь! С каждым в такой ситуации это могло случиться. Представьте себя на его месте: выйти утром на прогулку и обнаружить труп! Кто бы не растерялся? И все же он позвонил в полицию сам, дамы и господа! Причем сделал это немедленно, как только нашел тело того несчастного погибшего юноши! Сколько минут прошло? Пять, десять, пятнадцать? Так ли это важно, в конце концов? У него не было в руках секундомера, чтобы зафиксировать свои действия поминутно. Нельзя не подчеркнуть, что Дионисиади полностью шел на сотрудничество с местной полицией, которая, вместо того, чтобы разобраться в его показаниях и найти в них здравое зерно, начала грубо запугивать несчастного больного старика и довела его, прошу это отметить, до самоубийства! Какая неоправданная и ничем не обоснованная жестокость, дамы и господа! Доколе мы будем потворствовать грубому полицейскому произволу на наших островах? Разве к нам вернулись времена хунты и террора? Разве этот случай не показывает, что у гражданина Йоргоса Дионисиади были грубо попраны его гражданские права и свободы, дарованные ему Конституцией Греческой Республики?! Разве не сказано в пятой статье: „Личная свобода неприкосновенна. Никто не может подвергаться преследованию, аресту или какому-либо иному ограничению свободы, кроме как в тех случаях и таким образом, когда и как это определено законом“? Налицо, повторюсь, грубейшее нарушение, и сегодня под сводами этого Дворца правосудия мы не вправе закрыть на это глаза, История нам этого не простит!.. Мы должны… Бу-бу-бу… Полицейский произвол… Тра-та-та… Позор и беззаконие…»
И пошло-поехало!
Антонидис в мельчайших деталях представил эту действительно позорную для своего профессионального достоинства картину. Адвокат со знанием дела сплясал бы на его костях, — этим столичным господам только дай возможность прославиться и попасть в газеты. И еще спляшет, если не довести дело до конца. Недаром поборовший к концу разговора шок представитель владельца замка мрачно обмолвился, что юристы хозяина непременно займутся этим происшествием. Сам хозяин, кстати, задержался в Афинах по срочному делу. Видимо, решил прибыть на Наксос вместе со своими юристами, понимающе вздохнул Антонидис. Перспективы впереди были самые мрачные.
Выход из сложившейся ситуации только один: доказать, что подозрения полицейского имели под собой основания, и старик действительно был каким-то образом причастен к первому преступлению. Но как? Теодорос Антонидис в отчаянии охватил голову руками и погрузился в размышления. В такой позе и застал его звонок владельца виллы «Афродита».
— Простите, Теодорос, — раздался в трубке как всегда спокойный и уверенный баритон Смолева, говорившего на блестящем английском. — Мой телефон был отключен. Меа кульпа.[59] Но я постараюсь ее загладить. Но сперва о деле: что-то случилось?
— Убийство и самоубийство, господин Смолев, — откашлявшись, устало произнес инспектор полиции, потирая покрасневшие от усталости веки. — Убийство, судя по всему, жестокое и умышленное, а самоубийство — глупое, нелепое, совершенно необъяснимое, и — у меня на глазах… Да, да, кошмар! Я занимаюсь ими целый день. Ни одной зацепки, как назло. Мне крайне необходимо с вами посоветоваться! Я собрал здесь все материалы, что нашел, изучил их, насколько смог, но они ни о чем мне не говорят. Возможно, что я чего-то не замечаю. Или не понимаю. Я хотел бы… если вы не против, изложить вам ход своих рассуждений… Но если я не вовремя…
— Ну что же, — после паузы ответил Смолев, подавив тяжелый вздох. — Надо — значит надо! Расследование ждать не будет. Вопрос, когда? Вот что, Теодорос! Берите-ка все материалы, что есть, и приезжайте к нам на виллу прямо сейчас. Только одно условие: сначала у нас будет праздник барбекю. Все уже собрались. Да и вам надо развеяться. Поужинаете, выпьете бокал белого вина, послушаете музыку, пообщаетесь, немного отвлечетесь. Судя по голосу, вам это необходимо. Отказа я не приму. А потом мы с вами оставим гостей праздновать, а сами обсудим дела у меня в кабинете. Я буду в полном вашем распоряжении столько времени, сколько потребуется. Я обещаю! Согласны?
— Огромное, огромное спасибо! Уже еду! — вскакивая со стула, радостно сказал Антонидис, усталость его улетучилась, словно ее и не было. — Вернее, буду через полчаса! — добавил он, в последнюю минуту сообразив, что на торжество было бы неплохо привести себя в порядок: принять душ и сменить костюм.
— Ну вот и отлично! — подвел черту разговору Смолев и отключился.
Ровно через сорок пять минут свежий и благоухающий одеколоном «1989» от «Theo Parfums»[60] — подарок от будущей супруги, сам он никогда не мог выбрать правильного аромата — старший инспектор полиции Наксоса Теодорос Антонидис подошел к улочке Апиранто. Еще издали он услышал, как на ярко освещенной вилле «Афродита» играет веселая музыка, слышны голоса гостей, радостные восклицания и смех: праздник уже был в самом разгаре. Неловко сжимая в одной руке футляр-тубус с документами, собранными со стола смотрителя замка Базеос, другой рукой он толкнул калитку виллы и вошел внутрь.
Праздничный ужин был организован на просторной верхней террасе, что вплотную примыкала с одной стороны к кухне, а с другой ее части открывался потрясающий вид на гавань Хоры. Повар Петрос сегодня задействовал все печи и мангалы, что были на кухне, и даже установил на открытой террасе дополнительные жаровни. Его помощники непрерывно выносили подносы с промаринованным в специях мясом ягнятины, баранины, козлятины и телятины, а приглашенные на праздник повара раскладывали мясо на решетки гриля, жарили до готовности, сбрызгивая при необходимости вином, и с пылу с жару раздавали горячее ароматное кушанье всем гостям вечера. Виночерпии — молодые юноши в греческих одеждах — обходили гостей и щедро подливали вино им в бокалы, что те с готовностью им подставляли: вино из долины с виноградников семьи Спанидисов было отменным. На столах для закусок стояли большие вазы с местными фруктами, тарелки с сырами и блюдечки с островным тимьяновым медом.
Музыканты, как и повара, старались вовсю, а на небольшой сцене кружились две пары танцоров в национальных костюмах под аплодисменты и восторженные крики гостей. На террасе было шумно от музыки и гула голосов. То и дело гости разражались веселым смехом: настал момент для тематических конкурсов и викторин, за участие в которых приглашенный ведущий вручал победителям и побежденным корзинки с вином и местными сладостями. Призы получали все без исключения, что вносило нотку дополнительного веселья в праздник.
Старший инспектор немного замешкался у входа на террасу: ему показалось, что громоздкий тубус, который он немного нервно прижимал к животу, будет выглядеть на празднике крайне неуместно у него в руках. Да и куда его поставишь? Не на стол же! Под стол — еще глупее, не хватало еще под общий хохот отправить его случайным пинком кататься по полу. А ходить с ним весь вечер в обнимку среди гостей и нарываться на недоуменные расспросы и выглядеть нелепо было выше его сил.
Слава богу, что решение нашлось быстро. У входа на террасу был небольшой тамбур, и здесь гости оставляли вещи, что могли бы им помешать на вечере: пакеты с покупками, сделанными в городе и пока не добравшимися до номеров, части гардероба танцоров, чехлы для музыкальных инструментов, даже несколько дамских сумочек. У тамбура стоял молодой человек, видимо, работник виллы. Встретившись взглядом с полицейским, он вежливо поинтересовался, чем он может помочь. Поддавшись внезапному порыву, Антонидис покачал головой, пробурчал что-то благодарственное, сам прошел вперед и поставил тубус в дальний угол. Молодой человек несколько растерянно улыбнулся и кивнул. С облегчением выдохнув, старший инспектор шагнул на террасу, где его сразу же заметили.
— Теодорос, добрый вечер! — крепко пожимая ему руку, весело сказал Смолев. — Рад, что вы к нам присоединились! Праздник в самом разгаре: сейчас будет конкурс «Угадай мясо!», вы участвуете? Буду рад представить вас гостям, если вы захотите.
Старший инспектор взглянул в центр зала, где смеющимся участникам конкурса уже завязывали глаза полосками черного шелка, а повар Петрос под общий шум и аплодисменты выставлял на длинном столе тарелки с образцами для дегустации. Громче других участников шумел Джеймс Бэрроу, гарцуя от нетерпения с завязанными глазами и уверяя всех, что он «в сию же секунду определит сорт мяса, главное, чтобы порция не подвела!» Остальные гости стояли широким полукругом, снимали все происходящее на телефоны и видеокамеры, хлопали в ладоши и криками подбадривали свою команду.
— Благодарю вас, Алекс, — смущенно улыбаясь, ответил полицейский. — Я, если позволите, присел бы вот здесь в углу и отсюда понаблюдал за происходящим. От знакомства я, если позволите, воздержусь, боюсь, что я сейчас не в лучшей форме для светских бесед.
Посмотрев внимательнее на уставшего Антонидиса, Смолев понимающе хмыкнул и жестом подозвал старшую официантку Артеми, дежурившую у двери на кухню.
— Теодорос, чувствуйте себя как дома, — проговорил хозяин виллы, подводя гостя к удобному столу и отодвигая стул. — Сейчас Артеми все устроит. Ваше любимое ассиртико, фрукты, мясо, сыры, — все, что пожелаете, — он коротко взглянул на официантку, та улыбнулась и быстро унеслась на кухню. — Присаживайтесь и отдыхайте. Если что-то потребуется, не стесняйтесь, скажите — и вам все принесут. После конкурсов и благодарственного слова я буду в полном вашем распоряжении.
Он еще раз пожал руку полицейскому, кивнул и присоединился к другим гостям.
Не прошло и пяти минут, как две официантки в четыре руки накрыли перед старшим инспектором роскошный стол. Вслед за ними из дверей кухни вышла управляющая виллой и направилась к столику полицейского. Софья Ковалевская, которую Смолев называл Рыжей за огненно-апельсиновый цвет пышных волос, а персонал виллы — Софией, на греческий манер, с большой теплотой относилась с старшему инспектору. Управляющая несла в руках только что открытую бутылку белого вина и два пустых бокала.
Заметив ее, Антонидис немедленно поднялся и поклонился.
— София, добрый вечер!
— Добрый вечер, Теодорос, — радушно произнесла она по-английски, жестом гостеприимной хозяйки приглашая инспектора снова присесть. — Вы позволите, если я за вами поухаживаю? Сегодня у нас отличное вино из запасов старого Спанидиса. Говорят, что из этой партии у него оставалось всего шесть коробок и половину он прислал Алексу. Хранил для особого случая. Отличное вино, попробуйте! Я составлю вам компанию, но только на первый тост.
Она разлила вино в бокалы: полицейскому чуть больше половины, себе — на донышко.
— Чин-чин! — произнесла Софья и улыбнулась. — Ямас! Или как говорят у нас: за здоровье!
— За здо-ро-вье! — с трудом выговаривая русские слова, повторил, улыбаясь, Антонидис и пригубил вино.
Вино было превосходным. Инспектор прикрыл глаза, наслаждаясь вкусом спелых фруктов с ароматами цветов и яркими цитрусовыми нотками. Вдруг громкий крик «Ягнятина!» вывел его из нирваны. Это радостно кричал английский археолог, первым определивший предложенное ему блюдо, крики других потонули в громких аплодисментах.
— Вам нравится вино? — спросила Софья. — Все замечательно? Ну и отлично. Не буду мешать вашему отдыху. Если я понадоблюсь, Артеми меня позовет. Приятного аппетита!
Управляющая еще раз ослепительно улыбнулась, тряхнув пышной гривой ярко-рыжих волос, и ушла на кухню.
Следующие два часа, проведенные старшим инспектором за столом, он частенько позже вспоминал как одни из лучших часов своей жизни. Прекрасное вино помогло ему расслабиться, — и напряжение, что сковывало его последние несколько часов, постепенно начало его отпускать. От ароматов стоявших перед ним блюд пришел и забытый аппетит. Старший инспектор вдруг вспомнил, что он с утра совершенно ничего не ел и отдал должное ужину. Ягнятина и баранина с гриля просто таяли во рту, печеные овощи были бесподобны, а сыры и фрукты — выше всяких похвал.
Не спеша поглощая еду, он с удовольствием наблюдал за конкурсами, добродушно улыбался и тоже время от времени подбадривал конкурсантов аплодисментами. Вино в бутылке постепенно убывало. Теодорос давно не пил такого отменного вина. Вообще, подумал он, надо признать, что самое лучшее вино он пил только в гостях у Смолева. На вилле «Афродита» понимают толк в вине. Хорошо, что его свадьба будет в таверне «У Ирини и Георгиоса», что тоже принадлежит Смолеву. За качество обслуживания точно можно не беспокоиться.
Он совсем расслабился, и его посетили приятные мысли о будущей свадьбе и семейной жизни, о переезде с арендной квартиры в дом в долине, с большим садом и прекрасным видом на виноградники, раскинувшиеся на горном склоне хребта Коронас. Да, ему придется ездить каждый день в Хору и обратно на машине, проводя в дороге полчаса в один конец, но это были сущие пустяки по сравнению с тем, что жизнь его наконец, как и положено у мужчины его лет, примет упорядоченный характер.
На острове бытует мнение, если у грека нет жены, то, считай, головы тоже нет. И отношение со стороны местных после свадьбы к нему изменится, как же иначе? Он станет «своим», а не «чужаком с материка». И работать станет легче. В общем, как ни погляди, а жизнь налаживалась. И с этим преступлением тоже. И чего, спрашивается, было так расстраиваться? Сколько уже было дел, а сколько еще будет! Надо не раскисать, а работать! Кстати, похоже, что хозяин виллы уже прощается с гостями, надо и мне заканчивать, решил он.
Инспектор долил остатки вина из бутылки в бокал, допил его дробными глотками, смакуя напоследок, и поднялся из-за стола. Он поклонился с благодарностью официантке Артеми и в прекрасном настроении прошел к тамбуру, чтобы забрать свой тубус.
Управляющая виллой, стоявшая рядом с владельцем во время его благодарственной речи, наблюдала, как полицейский, выйдя с террасы, вдруг застыл, словно в недоумении, потом стал потерянно оглядываться по сторонам, словно с ним случилась какая-то крупная неприятность. Софья оставила гостей и быстро подошла к нему.
— Вы что-то потеряли, Теодорос? — спросила она обеспокоенно.
— Я… я не знаю… Глупость какая-то! Я оставил документы здесь, у входа на террасу, — совершенно растерянно ответил Антонидис, взволнованно глотая воздух ртом, словно морская рыба, выброшенная на песок, и указывая рукой в дальний угол, который был сейчас совершенно пуст. — Мне было неловко зайти с ними, и я решил оставить их здесь, вот на этом столе в углу. Тут был молодой человек, я думал, это гардеробщик… Тубус был размером около метра, я мог бы по неаккуратности задеть им кого-то на празднике. Какая нелепость! Теперь у меня с собой из вещественных доказательств остались только очки, а все документы были в нем. Мне и в голову не пришло, что здесь, на вилле, они могут… прошу прощения…
— Что случилось? — спросил подошедший к ним Смолев.
— Пропасть! — закончила за инспектора Софья, с сочувствием взглянув на поникшего полицейского и, повернувшись к Смолеву, негромко произнесла по-русски: — Алекс, инспектор принял одного из музыкантов, что переодевался здесь после своего выступления, за нашего сотрудника и оставил здесь круглый футляр с какими-то важными документами. Теперь его нет. В общем, недоразумение!
Последнее происшествие добило старшего инспектора окончательно. Он мысленно клял себя на чем свет стоит. Так расслабиться и опростоволоситься! Он не имел права выпускать из рук этот чертов тубус с документами! Если только об этом узнает его начальство в Афинах — катастрофа! Потерять оригиналы важных вещественных доказательств при исполнении, да еще все разом… Он судорожно вздохнул и не решился продолжить эту мысль.
Смолев, нахмурившись, еще раз внимательно оглядел кресла и стол, где, по словам Антонидиса, тот положил тубус. Среди вещей, что оставили гости у входа на террасу, его действительно не было. Он исчез бесследно.
— Ну что же, Теодорос, — наконец произнес Смолев, покачав головой, — подождите расстраиваться. Ваш тубус не иголка, как говорят в России, рано или поздно найдется. А мы поищем. Рыжая, займитесь, пусть девушки все осмотрят! Найдете — доложите немедленно! — он повернулся к Антонидису и ободряюще дотронулся рукой до его плеча. — Сам факт пропажи документов у меня на вилле, поверьте, Теодорос, мне крайне неприятен. Теперь это дело касается меня лично и репутации моей гостиницы. Но я подозреваю, что ваши эксперты наверняка сделали фотокопии всех документов? Я ведь прав? Ну и отлично. Значит сегодня всем отдыхать, а завтра с самого утра мы ими и займемся. Видимо, они в самом деле содержат ценную информацию, незаметную на первый взгляд, раз кому-то понадобились и так срочно. С другой стороны, есть и хорошая новость: выходит, что преступник к нам гораздо ближе, чем мы с вами только могли себе предположить!
Алекс всегда просыпался рано. Старая армейская привычка давала о себе знать. И здесь, на острове, она его только радовала: проснуться на рассвете, выйти на балкон и, сидя в удобном плетеном кресле с бокалом свежего апельсинового сока в руке, насладиться восходом солнца над морем, вдыхая всей грудью ароматы прибрежных пиний, морской соли и йода — так пахнут водоросли, что выносит на берег прибой, — что может быть прекраснее?
Утро для Смолева было любимым временем суток. Он, как истый «жаворонок», легко и практически мгновенно переходил от состояния самого глубокого сна к полной физической бодрости и ясности рассудка, минуя туманящую мозг и сковывающую тело сонную истому. Этим он часто вызывал зависть Виктора Манна — давнего друга и товарища по армейской службе.
Глава Центрального Бюро Интерпола Греции и сам поднимался ни свет ни заря. Но для него это был — по примеру одного всем хорошо известного барона-фантазера[61] — ежедневный, «запланированный на утро подвиг». Получив повышение по службе, Манн на свою беду стал «совой», причем, самой что ни на есть настоящей: в последние месяцы большая часть его оперативной работы проходила по ночам.
Криминогенная обстановка на материковой части Греции ухудшилась в разы с прибытием в Европу сотен тысяч мигрантов из стран Северной Африки и Ближнего Востока. Они использовали Грецию как перевалочную базу на пути из Турции в наиболее «сытые» страны Евросоюза: Германию, Францию, Швецию и Голландию. Наркотики, оружие, — в общем, криминал всякого рода хлынул потоком за ними вслед.
Теперь, проведя несколько оперативных рабочих совещаний, вернувшись домой глубоко заполночь и успев поспать от силы пару-тройку часов перед рассветом, генерал неимоверным усилием железной воли буквально выдирал себя по утрам из объятий Морфея. Глухо и недовольно ворча, он вставал еще затемно, собирался и выходил из дома, стараясь не потревожить Терезу и близнецов. Садился в уже ожидавшую его у подъезда служебную машину с водителем и отправлялся в штаб-квартиру Бюро в Афинах. По дороге он успевал подремать еще двадцать минут. Приезжал в офис совершенно разбитым, проклиная разом по пути к своему кабинету и международную преступность, и безголовых европейских политиков.
Окончательно Манн просыпался только за столом в своем кабинете, выпив три огромные чашки черного кофе подряд. До того момента сотрудники, наученные горьким опытом, главу Бюро старались не беспокоить: попавшим под горячую руку мог устроить форменный разнос. Лишь к полудню генерал оттаивал и снова становился самим собой: умным, веселым, ироничным и талантливым энтузиастом сыска.
Именно поэтому, изредка бывая на выходных в гостях у Смолева, Виктор первые сутки попросту отсыпался: хоть из пушки под ухом пали, — не добудиться. Алекс с сочувствием и пониманием давал другу прийти в себя: служба есть служба. Для самого Смолева все это осталось в далеком прошлом. Больше никакой службы. При желании он мог бы спать хоть до обеда. Но… Мягкий шелест волн морского прибоя, легко проникающий в распахнутые окна в предрассветной тишине и бодрые арии неизвестных Алексу птиц, поселившихся всем семейством в ветвях соседнего платана, исключали малейшую возможность спать дольше. Дела и заботы нового дня ожидали хозяина виллы «Афродита».
Вот и сегодня, не тратя лишних минут в постели, Алекс быстро встал, надел легкий халат и, с наслаждением ступая босиком по прохладным плиткам пола, вышел в просторную гостиную хозяйской половины. Осторожно, по-прежнему старясь не шуметь, чтобы не разбудить Стефанию — молодая испанка легко могла дать сто очков вперед по сладкому утреннему сну генералу Интерпола — и убедившись, что она спит, Смолев плотно притворил дверь в ее спальню.
Прошел через всю гостиную, открыл холодильник, достал бутыль с ярко-оранжевым соком, выжатым из местных апельсинов накануне, налил себе в бокал, бросил туда же пару кубиков льда и вышел на балкон. Солнце еще не встало, но рассвет уже прогнал последние ночные тени. Разлившийся над островом утренний воздух был свеж и прозрачен, словно промыт прохладной ключевой водой. До восхода солнца оставалось не более двадцати минут. Смолев уселся в кресло и задумался.
Отдельную спальню он предложил ей сам в ее позапрошлый приезд. Несколько недель назад. На следующее же утро после того, как они впервые стали близки. Выбрал, называется, «подходящий» момент, болван…
Алекс вспомнил, как Стефания, лежавшая на его плече, подняла голову, быстро взглянула ему в лицо своими смеющимися зелеными глазами, понимающе улыбнулась и не произнесла ни слова. Он тогда попытался как-то это объяснить, сгладить неловкость ситуации. Мол, так будет только всем удобнее. Проект строительства госпиталя, что финансирует Фонд семьи Мойя, в самом разгаре, и ей еще столько времени придется провести на острове. Так что отдельная спальня ей не помешает. Личное пространство — это же очень важно! Сам он очень рано встает и не хочет ее будить. Опять же заботы хозяина виллы будут мешать ее отдыху. К нему то и дело обращается персонал, да и гости, порой, бывают крайне беспокойными…
Растерянно и старательно выговаривал «правильные» слова, пытаясь спрятать за ними свой вдруг невесть откуда взявшийся страх. Страх и неуверенность. Заговорить их. Слава Богу, быстро понял, какой фальшью это звучит, и замолчал.
Причина была совсем в другом. Уже много лет Смолев был один и привык к окружавшей его пустоте, сформировавшей его собственное личное пространство. Привык и хорошо в ней ориентировался. Даже подружился с ней. Теперь все круто изменилось, пустота внезапно заполнилась, и он пока не понимал, что с этим делать.
Одиночество, терзавшее его столько лет, растворилось, как его и не было. Но к счастью, которое внезапно пришло ему на смену, обрушившись на Смолева, как водопад, Алекс оказался не готов и слегка растерялся.
Ощущение было непривычным, очень острым и оттого немного пугающим. Словно с лица прооперированного пациента сняли наконец глазную повязку, и он, прозревший впервые за долгие годы, увидел, что мир гораздо красочнее и многограннее, — а значит и сложнее, чем ему казалось до операции. Пациент безмерно счастлив, что прозрел, и в то же самое время понимает, что теперь ему придется привыкать жить по-новому. Так и Алексу необходимо было время, чтобы во всем разобраться и снова выстроить свое личное пространство, но уже иначе, с учетом новых вводных… Все это так, но как ей это объяснить? Алекс долго думал, что сказать еще, чтобы она поняла его правильно.
Стефания тогда ему ничего не ответила. Только он собрался что-то добавить, как испанка, не глядя, положила теплую ладошку ему на губы, заставив замолчать, прижалась к нему крепче и снова заснула. Так они и лежали: она сладко спала, обнимая его и чему-то улыбаясь во сне, а Алекс, стараясь не шевелиться, чтобы не разбудить ее, смотрел в потолок и сокрушенно думал о том, что, похоже, ведет себя, как полный идиот.
Стефания уехала на следующее утро: в тот раз срочные дела Фонда снова позвали ее в Мадрид. Алекс отвез ее в аэропорт. Всю дорогу они молчали, он — смущенно, она — по-прежнему чему-то улыбаясь одними уголками губ. Только уже взбежав по трапу, испанка оглянулась и, помахав рукой, крикнула ему: «Я скоро вернусь, мою спальню не занимать!»
Когда, грузно разбежавшись по короткой взлетке, двухмоторный самолет компании «Олимпик Эйр» оторвался от полосы и круто взмыл в небесную синеву, словно тоже махнув на прощание Смолеву крылом, он еще долго стоял на нагретой бетонке аэропорта, сквозь трещины которой упорно пробивались к солнцу жизнелюбивые травы. Похоже, жизнь его и в самом деле тоже заложила крутой вираж. Пора начать к этому привыкать. Алекс решил прогуляться вдоль моря, чтобы все хорошенько обдумать, но так ни к чему и не пришел.
В тот день Смолев вернулся на виллу спустя несколько часов, слегка растерянно и мечтательно улыбаясь и отвечая невпопад на вопросы Софьи о причинах, по которым он пропустил завтрак. Он даже не заметил, как Катерина понимающе кивнула, смеясь, покрутила пальцем у виска и заговорщицки подмигнула немного растерянной управляющей, никогда раньше не видевшей босса в таком «разобранном» состоянии.
Когда Смолев пытался размышлять о том, в каких отношениях они находятся с испанкой, он запутывался окончательно. Вся его способность мыслить логически, раскладывая все по полочкам, словно вдруг куда-то исчезала. Иногда, в минуту слабости, он начинал мысленно уверять себя, что, вернее всего, они всего лишь персонажи скоротечного романа. Смешно было представить, что такая девушка захочет связать свою жизнь с мужчиной, навсегда осевшим в глуши да еще сделавшим это добровольно. А разница в возрасте? Тринадцать лет — не шутка! Он даже пытался пару раз заговорить об этом, но она встречала его слова звонким смехом. Он, как мальчишка, смущенно сбивался и замолкал.
Увлеклась, бывает… Испанский темперамент, французские корни, молодость, — романтика в голове, думал он. Выветрится! Вероятнее всего, у нее это — островное приключение, ничего серьезного. Так ему было спокойнее. Но тут же, не проходило и минуты, как он понимал, что все это чушь и бред. В глубине ее глаз, за смешинками, иногда вдруг проглядывало нечто, не оставляющее от версии легкомысленного флирта камня на камне. Что до самого Алекса, который на простое «приключение» был попросту не способен по складу своего характера, было очевидно, что жизнь на острове для него разделилась на две неравнозначные части: до приезда Стефании — и после.
Что же до персонала виллы — те их давно поженили заочно и радовались за хозяина от всей души в ожидании свадьбы. То-то отец Спиридон — местный православный священник из Кафедрального собора Хоры — при встрече с ним стал улыбаться еще шире и настойчиво приглашать посетить церковь: «Ведь вы, сын мой, не знаете еще всех наших традиций. У нас есть прекрасные традиции: свадебные, например! Самое время, приходите, побеседуем!» Ох, не обошлось здесь без Катерины, эта болтушка разносит островные новости куда быстрее многоопытных барменов в местных тавернах.
Кстати, о священнике, подумал Алекс, пытаясь переключиться со своих личных переживаний на дела более важные и сосредоточиться на деле: до встречи со старшим инспектором оставалась пара часов. Священник ведь тоже был вчера на празднике барбекю.
При близком общении отец Спиридон производил впечатление человека приятного, воспитанного и высокообразованного. Будучи очень известной и уважаемой фигурой в местной среде, — островитяне уже тридцать с лишним лет крестили у него детей, отпевали усопших; он же совершал таинство венчания, благословляя очередной брачный союз во имя Пресвятой Троицы, — священник вел себя скромно и приветливо. Его живые черные глаза смотрели из-под очков в старомодной оправе на собеседника спокойно и дружелюбно, а интонации звучного баритона никогда не покидали границ доброжелательного диапазона. Вчера, правда, он с кем-то поспорил, вдруг вспомнил Алекс. В конце спора, помнится, даже кто-то говорил на повышенных тонах. С кем и о чем? Птица, выводившая резкую трель на соседнем дереве вдруг тоже оборвала ее на вопросительной ноте.
Алекс почесал затылок. Это помогло. Умберто Гольдони!
С тем самым Умберто Гольдони, неизвестным ему писателем с известной фамилией, заявившимся даже на праздник в своей вязаной серой кофте на пуговицах. «Милейший дядечка, в очках, с бородкой, упитанный такой, очень скромный», со слов Катерины. Точный портрет. Он пришел с ноутбуком и какое-то время, сидя в углу, стучал по клавиатуре, пока хозяин виллы не пригласил гостей к столу.
Смолев удовлетворенно сделал глоток из бокала с соком. Лед уже почти растворился, и напиток приятно освежал.
Так, Умберто Гольдони. Что нам о нем известно? Что он делал весь вечер? Насколько мог сейчас вспомнить Алекс, — ничего необычного: отложив ноутбук в сторону, с удовольствием ел, пил, принимал участие в конкурсах, общался с другими постояльцами. Вел себя более чем пристойно, даже, можно сказать, скромно. По отношению к дамам — крайне обходителен. Был очень любезен при знакомстве с гостями из России, которые остановились в одиннадцатом номере.
Внешне похожий на отца Спиридона, — тоже бородатый и в очках, но более упитанный и с ярко выраженным итальянским акцентом, — он, тем не менее, говорил по-английски бегло, не задумываясь о выборе слов. Так бывает, когда у человека не только большой опыт общения, но и значительный словарный запас. Священник, напротив, говорил медленно, словно взвешивая каждое слово. Было видно, что английский, на котором шел разговор, он знает прилично, но крайне редко практикует в обычной жизни.
О чем же они спорили? Что-то про взаимоотношения Венеции и Константинополя. Но о чем именно, Смолев не мог сейчас вспомнить. И чем кончился спор? И кто из них вспылил? В конце концов, это можно выяснить и позже, если потребуется.
Их представила друг другу Софья и отошла на кухню по просьбе Смолева уточнить, сколько ящиков вина подняли на террасу. Этот момент Алекс запомнил хорошо. Получается, что разговор они начали вдвоем, а потом к ним присоединился и господин Морозини. Кстати сказать, Бэрроу был совершенно прав: профессор оказался милейшим человеком небольшого роста, в светлом костюме-тройке и безупречной белизны сорочке. Модный и дорогой итальянский галстук довершал ансамбль его туалета и смотрелся на профессоре в высшей степени элегантно.
Директор венецианского музея не только производил приятное впечатление аккуратно подстриженной курчавой шевелюрой, живыми карими глазами, блестящим английским, но и действительно — как и говорил Джеймс Бэрроу — энциклопедическими знаниями. Насколько помнил Смолев, захвативший лишь часть беседы, профессор с легкостью сыпал фактами, именами исторических личностей, датами и различными научными гипотезами, тут же приводя ссылки на первоисточники. Тоже вел себя крайне воспитанно и даже галантно по отношению к присутствовавшим дамам. Ухаживал за Галиной Александровной и ее дочерью, чем совершенно очаровал бабушку Ариадны.
Позднее, заметив, что Джеймс не проявляет должного внимания к супруге, по обыкновению увлекшись разговором с друзьями, взял шефство и над Лили: с удовольствием развлекал ее светской беседой, не забывая предлагать напитки и принося ей блюдечки с мороженым. Да, все именно так и было. Тоже еще один «милейший дядечка» по классификации Катерины.
Когда Лили покинула террасу: нужно было укладывать спать Кристину, а дамы из России начали обсуждать планы на завтра с молодым Спанидисом, профессор и подошел к Гольдони, беседовавшему с отцом Спиридоном. Этот момент Смолев помнил отчетливо: он как раз находился рядом и прощался с Лили, желая ей доброй ночи и обещая приглядеть за Джеймсом и его друзьями.
Кстати, друзья Джеймса Бэрроу. Как их… Смолев на секунду напрягся, вспоминая. Здесь затылок чесать не пришлось: их карточки он перечитывал накануне и запомнил имена. Алджернон Петтигрю и Говард Стэнсберри. Историки-археологи, Лондонский университет, друзья по Кембриджу. К середине вечера, налегая на вино, друзья были уже «хороши», вели себя шумно, хохотали, хлопали друг друга по спине, активно болели за Джеймса, когда он участвовал в гастрономических конкурсах, подбадривая его громкими криками и залихватским свистом.
Ничего необычного, — впрочем, типичное поведение подвыпившего молодого британца за границей. Шумный, громкий, развязный, часто затевающий драку. Взять английских болельщиков — типичный пример. Впрочем, друзья не виделись много лет, их радость от встречи можно было понять, да и университетское образование все же давало о себе знать: никакой агрессии к присутствующим они не проявляли. Молодые ученые на отдыхе. В конце концов, вечеринка есть вечеринка. Хотя от их бурного веселья гостям приходилось не раз пригибать головы и смущенно переглядываться между собой.
Кто-то из гостей даже сделал англичанам резкое замечание, вдруг вспомнил Алекс. Да, да, кто-то пытался их утихомирить, и в воздухе тогда повисло напряжение. В тот момент к ним быстро подошла Софья и, нежно улыбаясь, что-то негромко произнесла, от чего археологи покаянно и немного комично раскланялись с ней и больше, надо признать, такого шума не издавали. То и дело ходили курить сигары в специально оборудованное для курения место на нижней террасе. Вечер закончили в сильном подпитии, сидя за столом. Более трезвому Джеймсу пришлось их выводить под руки по очереди до номера. Но ушли они последними. С этими все более или менее понятно.
Но кто же сделал им замечание? Кто? Ах, да! Тот самый желчный режиссер, Яннис Карипидис.
Высокий и худой грек. К началу вечера опоздал, потом, появившись, отозвал в сторону Гольдони и что-то долго и возмущенно ему рассказывал, энергично жестикулируя. Смолев в это время общался со своим добрым знакомым из Санкт-Петербурга — профессором Крыловым и краем глаза наблюдал за писателем и режиссером. Писатель казался совершенно невозмутимым, лишь изредка растерянно улыбался, словно ему было неловко за коллегу, а Карипидис булькал, как кипящий чайник. Помнится, что Гольдони, выслушав своего разгневанного собеседника, снял с подноса проходящего мимо официанта полный бокал с вином, молча вручил его режиссеру, ободряюще похлопал его по спине, снова улыбнулся, на этот раз сочувственно, и отошел в другой угол террасы.
Какое-то время Смолев еще помнил желчного грека, одиноко стоявшего с насупленным видом в углу с бокалом вина, а потом он исчез. Исчез и уже не появлялся. В какой именно момент? Алекс не мог сказать наверняка. Интересно, до прихода Антонидиса или после? В этом вопросе надо разобраться…
Кстати, появление режиссера-постановщика словно сковало часть труппы — тех, что приняли участие в празднике. Они как-то попритихли, хотя до этого очень активно беседовали с художником из десятого номера.
Пантелис Зографос, автор выставки акварельных работ в замке Базеос, мысленно поставил галочку Алекс. Крепкий мужчина лет пятидесяти, с волевым лицом, окладистой седой бородой, длинными седыми волосами, собранными на затылке в хвост, импозантном клетчатом пиджаке, черных брюках, белоснежной сорочке и ярком оранжевом шейном платке поразил воображение творческой молодежи.
Актеры образовали вокруг него круг и наперебой расспрашивали о его творчестве, о жизни в Америке и планах на будущее. Он с удовольствием им отвечал, то и дело отпуская шутки, встречаемые дружным веселым смехом.
Так. Сколько их было всего — актеров и работников съемочной группы? Двух девушек Смолев помнил: блондинка и брюнетка. Он еще обратил внимание, что обе были одинаково одеты, что необычно для молодых девушек на вечеринке: белые сорочки и протертые на коленях джинсовые комбинезоны. Странный выбор одежды для вечера, но поскольку дресс-код не был заранее заявлен, каждый был волен в выборе одежды. Значит, две молодые девушки и пятеро или шестеро молодых людей. Так пятеро или шестеро? Алекс закрыл глаза и напряг зрительную память, вспоминая, как именно труппа расположилась вокруг художника. Шестеро. Да, точно. Шестеро. А должно быть? Всего девять человек — по документам — заехало в три номера, четвертый, пятый и шестой. Значит, молодых людей должно быть семеро, а не шестеро. Значит, одного не хватает. Где седьмой, и кто он?
Алекс вздохнул и одним глотком выпил остаток сока. Вопросы, вопросы. Пока их больше, чем ответов.
Солнечный диск уже показался над горизонтом, выстелив слепящую глаза дорожку из солнечных бликов на абсолютно спокойной морской глади.
Пора собираться: Антонидис ждет его к восьми часам в участке. Вероятно, он опять всю ночь не спал, примчался в участок ни свет ни заря и мается там сейчас в одиночестве. Хорошо, еще десять минут — сверился с часами Алекс. И начну собираться. Я уже почти заканчиваю. Выпить кофе смогу и в участке: у Антонидиса там отменная кофемашина, и сорта кофе он подбирает достойные.
Итак, труппа актеров театра и работники съемочной группы. Их список и анкеты лежат у него на столе. Они тоже часто отлучались и возвращались на террасу — это он помнит прекрасно. По очереди выходили курить все, кроме двух человек.
Странно, что не выходил сам художник: ведь у него в руке — Алекс помнил это отчетливо — была дорогая трубка. Он курит или носит ее по привычке? Пантелис Зографос ни разу не покинул террасу за весь вечер: яркое пятно его шейного платка все время маячило в дальнем левом углу.
С гостями более или менее понятно. Лили и Джеймс Бэрроу не в счет: семья археологов давно стала для Алекса родными людьми. За них он тоже мог поручиться как за себя. Стефания исключалась. Василий Аркадьевич Крылов? Прекрасный человек, ученый-историк, старая школа. Питерский интеллигент в третьем поколении. Большую часть вечера был на глазах у Смолева, общаясь с ним лично и с Галиной Александровной, с которой у них нашлось много общих тем. Ушел еще до прихода старшего инспектора, сославшись на усталость первого дня. Кстати, не забыть напомнить Рыжей, чтобы сделали официальный запрос в авиакомпанию по поводу потерянного багажа.
Итак, что мы имеем? Только общее впечатление, вынужден был признать Смолев. Используем его за отправную точку. Придется беседовать с каждым, кто был на празднике, от этого никуда не деться. Постараемся сделать аккуратно, не портя людям впечатление от отпуска.
Кто остается? Персонал виллы и приглашенные музыканты. В персонале виллы Смолев был уверен. Музыканты? На кой черт им тубус старшего инспектора? Нет, здесь что-то не так. Даже если кто-то из них и заглянул в него из любопытства — а старший инспектор говорит, что тубус легко открывался — то вряд ли бы их заинтересовала строительная документация, отчеты об археологических раскопках, чертежи, схемы и рисунки, как вкратце обрисовал пропажу Антонидис. Да еще на английском языке. Музыканты — местные, и на английском почти не говорят, тем более — не читают специальную документацию.
Тот, кто похитил тубус, четко знал, что именно в нем находится и где Антонидис взял эти документы. Не исключено, что за старшим инспектором следили от самого замка Базеос и до виллы «Афродита». Почему не отняли тубус по дороге? Не хотели поднимать шум? Нападение на полицейского при исполнении и грабеж — совсем другая статья, нежели кража. Остров немедленно наводнили бы полицейские с соседних островов, был бы объявлен поиск, введен жесткий досмотр на транспорте. Шумиха, повышенное внимание ко всему происходящему на острове. Кому-то это попросту не нужно. А вот нейтрализовать Антонидиса, то есть, вывести его на какое-то время из игры, — ведь понятно, что начальство не погладит его по голове за разгильдяйство: могут и от дела отстранить, влепив неполное служебное соответствие, — это кому-то на руку. Так на что же наткнулся, сам того не сознавая, старший инспектор? Похоже, он что-то обнаружил. Но что? Вот это мы сейчас и выясним. Итак, теперь в душ — и в полицейский участок!
Алекс встал и прошел в гостиную. Стефания по-прежнему сладко спала, из ее спальни не доносилось ни звука. Круглые часы на стене показывали четверть восьмого.
Еще через четверть часа Смолев уже бодро шагал по улочкам старого города, спускаясь вниз, к порту, где на одной из улиц и находился полицейский участок. Перескакивая через несколько ступеней за раз и вдыхая утренний воздух полной грудью, Алекс не смог удержаться от довольной улыбки.
Положительно, утро на острове он любит больше всего!
— Это все материалы? Копии всех документов, что были в том тубусе? — поинтересовался Смолев у старшего инспектора полиции, закончив просматривать файлы, заботливо заранее открытые Антонидисом к его приходу на стареньком компьютере полицейского участка. — Или есть что-то еще?
— Все, — вздохнув, коротко ответил полицейский. — Других нет.
Алекс с сочувствием взглянул на старшего инспектора. Всего за несколько часов, что они не виделись, тот сильно осунулся. Темные круги под глазами ясно говорили о том, что Антонидис прошедшей ночью не сомкнул глаз. Наверняка всю ночь маялся бессонницей, а с раннего утра действительно сидел здесь и ждал прихода Смолева, выпив несколько чашек крепкого черного кофе.
Алекс почувствовал знакомый аромат крепкого Мокко, как только переступил порог полицейского участка. Прежде чем они с Антонидисом принялись за изучение материалов дела, полицейский предложил бодрящий напиток и Смолеву, поставив перед ним на небольшом подносе кружку с дымящимся кофе, молочник и сахарницу. Тот, не чинясь, с благодарностью принял кружку, добавил немного молока и два куска сахара.
Файлы, что внимательно изучил Алекс, представляли собой профессионально сделанные фотокопии документов, находившихся в злополучном тубусе. Полтора часа кропотливого труда — и никакого результата. Ни намека, ни зацепки. Несколько брошюр с выставочными экспонатами, архитектурные проекты, сметы раскопок и восстановительного ремонта стен, фотографии до- и после ремонтных работ, — видимо, отчетная документация от подрядчика. Какие-то схемы и рисунки, выполненные карандашом на листах ватмана: стены, оконные проемы, разрушенные и восстановленные, снова стены, ниши и коридоры. Изображенная в деталях внешняя стена замка, два склепа, подземелье, фундамент подземелья. Подробные данные по стройматериалам, пометки, цифры, — видимо, расчеты будущих реставрационных работ. Несколько фотографий каменной кладки крупным планом, на которых камни были пронумерованы карандашом, видимо, чтобы при реставрации сохранить по максимуму все, как было раньше.
По крайней мере, Алекс принял для себя такую версию. Несколько смет с вычислениями и таблицами расчетов оказались наиболее сложны для понимания. Листов двенадцать одних таблиц! Да здесь сам черт ногу сломит! Алекс тяжело вздохнул и протер покрасневшие глаза.
«Мне самому не разобраться, — думал он, листая страницы файла с непонятными расчетами. — Здесь нужен архитектор. Ну, или тот, кто способен читать и понимать эти сметы. Специалист, одним словом. И, кажется, я знаю, кто мне поможет! На первый взгляд здесь нет ничего необычного. Но кому они понадобились и зачем?»
— Хорошо, Теодорос, — сказал он, утомленно откидываясь на спинку стула и потирая ладонью лоб. — Общее представление о документах я получил. Пока оно ни к чему нас не подводит. Пожалуй, я найду человека, который сможет нам разъяснить содержание этих таблиц и чертежей. Придется воспользоваться служебным положением. Но это позже, к концу дня… А сейчас давайте еще раз, и все по порядку: кто, что, где, когда. Будем разбираться вместе. Излагайте факты, что вам известны. Посмотрим, куда они нас приведут.
Старший инспектор откашлялся в кулак, потом налил себе в стакан теплой воды из графина, гулко глотая, выпил ее, поморщился и начал свой рассказ. Он говорил размеренным и монотонным голосом уставшего человека, но при этом — Смолев отметил сразу же — был профессионально точен, сообщая время событий, характеристики места преступления, приметы погибших и портреты свидетелей.
Дело странное, думал Алекс, внимательно слушая рассказ старшего инспектора. Очень странное. Такого еще не было. Особенно, самоубийство смотрителя в замке Базеос. Пока оно не поддавалось никакому логическому объяснению. Да и с первым трупом — тоже какая-то нелепость. Но начинать надо с него. Будем плясать, как у нас говорят, от печки. Все остальные события явились следствием именно этого первого происшествия. Придется исходить из этого умозаключения, — ничего другого, увы, все равно нет.
— Простите, Теодорос, — вклинился Смолев в рассказ полицейского, среагировав на очередную реплику, показавшуюся важной. — Я правильно понимаю, что личность первого погибшего до сих пор установить так и не удалось?
— К сожалению, — ответил Антонидис и вытер платком взмокший лоб. — Мы сняли отпечатки пальцев, сделали несколько фотоснимков, которые могли бы нам помочь опознать его. Я направил запрос в Афины, в департамент полиции. Отправил им по электронной почте все данные. Но боюсь, что ответа дождусь не скоро, если дождусь вообще: последнее время столичные силы правопорядка перегружены делами, связанными с мигрантами. Мне так и сказали: придется подождать! Настаивать я не решился. Мы люди не очень гордые — подождем! Сколько ждать — вот в чем вопрос? В Афинах каждый день что-то происходит. Там сейчас полный хаос. А что, если преступники к тому моменту уже покинут остров?
— Ясно, — пробормотал Смолев, размышляя о чем-то своем. — Вот что, давайте-ка сделаем следующим образом: я попрошу Интерпол пробить эти отпечатки по своим базам. Я пока все еще специальный агент Интерпола на острове. Воспользуюсь снова служебным положением. Вдруг этот юноша где-то засветился, — и у международной полиции на него есть досье. Думаю, к вечеру они уже дадут нам ответ.
— Прекрасно! — немедленно оживился Антонидис. В возбуждении он встал и сделал несколько шагов по кабинету. — Это было бы просто замечательно! Я и сам хотел обратиться за помощью, но мне было неловко беспокоить генерала Манна…
— С генералом Манном я сам решу вопрос, — кивнул Алекс. — Дайте мне, пожалуйста, взглянуть на фото первого погибшего.
— Вот здесь, в соседнем файле, прошу, — показал полицейский, склоняясь ниже к компьютеру и щелкая мышкой.
Файл грузился мучительно долго. Старенький компьютер задумчиво шуршал жестким диском. Долгие десять лет службы в полицейском управлении отучили его от спешки.
— По заключению патологоанатома молодой человек разбился, упав со значительной высоты, как минимум, пятнадцати-двадцати метров, возможно, — и выше. Причем, характер повреждений, как утверждает врач, говорит о том, что он упал на спину. А нашли мы его во дворе замка Базеос лежащим лицом вниз. Сержанту пришлось переворачивать тело, чтобы произвести досмотр содержимого его карманов. Но и там было пусто. Извините, долго открывается… Ага, вот! Такое вот фото…
На мониторе появилась фотография молодого человека со смуглым лицом, обезображенным судорогой страдания. Алекс вздрогнул. «Лицо демона было настолько страшным, а глаза горели таким кровавым огнем, что любой, увидевший его, сходил с ума от ужаса, бросался вниз с башни Глезос и разбивался насмерть!» — пронеслись у него в голове слова Джеймса Бэрроу. Что это? Совпадение? «Интересно девки пляшут!», как сказал бы Виктор. Старый шрам на левом виске привычно запульсировал колющей болью.
— Патологоанатом сделал что мог, — словно извиняясь, произнес полицейский за его плечом. — Но все равно даже сейчас смотреть на него тяжело. А вы бы видели, какой ужас был у него на лице, когда мы его нашли!
— Он не мог упасть с крыши замка Базеос? — уточнил Смолев, продолжая всматриваться в фото и растирая висок указательным пальцем. — Вы уверены? Это исключено? В конце концов, его могли просто перевернуть.
— Нет, нет, — отрицательно покачал головой Антонидис. — Никак невозможно. Тело первого погибшего лежало почти посередине двора. И лицом вниз. Видимо, он упал где-то в другом месте, а туда его попросту перевезли: крови под ним практически не было совсем. Я сразу обратил на это внимание. Но с какой целью? И почему именно туда? Почему было не оставить его где-то на дороге? Или в каменоломне по пути? Или просто под скалой на пляже, инсценировав несчастный случай? И еще, — добавил он, несколько смущаясь, как всегда смущался, когда излагал собственные выводы, — судя по повреждениям на теле и следам крови на его одежде, я считаю, что его переодевали уже после смерти. Причем спустя два или три часа.
— Почему вы так решили, старший инспектор? — задал вопрос Смолев, с интересом взглянув на полицейского.
А ведь он прав. Какого, спрашивается, черта было везти труп в Базеос? Рисковать, что тебя увидят случайные свидетели. Да хотя бы тот же смотритель, хоть он почти и слеп. Свидетель есть свидетель. Почему именно Базеос? До него от Хоры несколько километров. Несколько долгих километров с трупом в багажнике, когда кругом и скалы, и каменоломни, — масса удобных вариантов избавиться от тела. И на дороге в это время ни души. Неувязка получается. Этому должно быть логическое объяснение.
— Почему вы считаете, что его переодели после смерти?
— По следам крови на комбинезоне. На теле есть достаточно глубокие раны и ссадины, а на внутренней стороне комбинезона, там, где материя соприкасалась с телом, почти нет кровавых пятен. Такое ощущение, будто его раздели, сняв с трупа всю одежду, что на нем была, даже белье, и переодели в этот комбинезон. После смерти — спустя час или полтора — раны уже не кровоточили, вот и нет следов на комбинезоне… Вот он, здесь, на фото. Старый, рваный, на коленях — дыры. Но кто и зачем?
— Это хороший вопрос, Теодорос, — задумчиво ответил Смолев, внимательно рассматривая фото комбинезона. — Ваши выводы принимаются. А вот кому это было нужно? Видимо, тем, кто хотел бы, чтобы тело не опознали, — или не сделали это быстро. А еще интересный вопрос: где находилось тело эти час-полтора? Просто лежало на земле? И никто его не видел? Любопытно… Кстати, насчет комбинезона: что-то похожее по крою я видел вчера на двух молодых девушках, что были на вечере. Помните их? Две актрисы из труппы, приехавшей давать представление в замке Базеос. Мне кажется, что фасон очень похож. Нет? Обратите внимание, что лямки впереди идут крест-накрест, а не как обычно — параллельно. Текстура ткани схожа, цвет тот же. Это уже примета! Думаю, что мы попросим их, и они будут рады нам помочь. Вот уже хоть какая-то зацепка…
Алекс встал из-за компьютера, за которым просидел добрых два часа, изучая копии пропавших материалов, потянулся и покрутил головой, разминая слегка затекшие шейные мышцы. Старший инспектор молча смотрел, как русский медленно ходит взад и вперед по его кабинету, время от времени сосредоточенно потирая левый висок указательным пальцем. Это уже случалось раньше, и Антонидис знал, что сейчас произойдет. Так и вышло: Смолев привычно рассуждал вслух, меряя шагами помещение полицейского участка.
— Попробуем обобщить имеющиеся у нас факты, Теодорос. Начнем с самого начала — разберемся с первым погибшим. Что в итоге мы имеем? Получается, что этот несчастный юноша, сорвавшись с высоты, упал где-то в другом месте. При этом, судя по выражению его лица, он чего-то безумно испугался. Чего он испугался? Или кто его испугал? С этим нам еще придется разбираться. Дальше. Кто-то, думаю, что как минимум двое, — иначе крайне неудобно было бы управляться с телом, парень был вполне себе крепкий, — спустя какое-то время, в вашей версии час или два, переодевают тело в комбинезон и везут в замок Базеос, где укладывают его зачем-то посреди двора. Зачем? Почему? Кстати, час или два перед этим тело где-то должно было находиться. А что, если оно попросту лежало там, куда этот несчастный упал? Что нам дает эта версия?
— Тогда там должны быть следы, — робко подал голос Антонидис.
— Вот именно! Как минимум, следы крови, которые еще вполне возможно обнаружить, если их не уничтожили умышленно. М-да, вопрос: где он упал? На этот счет у меня есть версия, но мне необходимо ее проверить. Пойдем дальше! Значит, тело подобрали, переодели и повезли. Повезли скорее всего на машине. Например, в багажнике. Думаю, что при этом и в багажнике тоже должны остаться следы крови.
— Безусловно, — подтвердил старший инспектор, снова усевшись за стол и раскрыв блокнот для записей.
— Скорее всего, автомобиль из проката. Вот уже поле для деятельности ваших сержантов и экспертов, Теодорос. Сколько на острове прокатных автомобилей, в багажник которых свободно войдет человеческое тело? Вот и я думаю, что не так уж и много: в прокате у нас в подавляющем большинстве выдают малолитражки. Они пользуются наибольшим спросом у туристов: аренда низкая, бензина потребляют ничтожное количество, пройдут по узким улочкам там, где обычному авто не протиснуться. Но при этом внутри тесно, багажник крошечный. Человеческое тело в багажник и двух крепких мужчин в салон малолитражки просто не втиснуть! Логично? Надо искать авто средних размеров. Это первое. Второе. Вы правы совершенно, когда задаете вопрос: почему его все-таки привезли в Базеос? Есть две причины, и одна вполне вероятно дополняет другую.
— Что вы имеете в виду? — старший инспектор расцветал на глазах. Порозовевший и собранный, он быстро строчил в своем черном блокноте, записывая за Смолевым.
— Я имею в виду, что тело увезли с реального места преступления по одной простой причине: чтобы не привлекать внимания именно к месту! Видимо, там, где он действительно упал и разбился, предварительно чего-то смертельно испугавшись, внимание полиции кому-то может сильно навредить.
— Но его затем могли выбросить где угодно, зачем в таком случае его везти в Базеос? И зачем понадобилось его переодевать? — рука старшего инспектора с шариковой ручкой на мгновение застыла в воздухе.
— Вот именно, Теодорос. А это вторая причина, дополняющая первую. Что вы сделали в первую очередь, объявив замок местом преступления сегодня утром? Какими были ваши первые действия?
— Немедленно закрыл в него доступ, — медленно проговорил Антонидис, соображая. — Как же иначе? Ах, черт! Получается, кто-то хотел именно этого?
— Вот именно! Кому-то очень было важно, чтобы именно сегодня в замок Базеос никто не попал. Почему? Кто хотел попасть сегодня в замок, и, кстати сказать, что за неприятный разговор у вас сложился с Карипидисом? Катерина мне сказала, что он клял местную полицию на чем свет стоит еще с самого утра. А вечером накануне я наблюдал его в отвратительном расположении духа. Как раз в тот момент, когда вы пришли. А насчет переодевания, думаю, что все объясняется прозаично. Например, у молодого человека могли быть на одежде отличительные признаки, по которым полиция могла бы быстро его опознать, не теряя столько времени на выяснение личности погибшего. Поэтому цель переодевания проста: отвлечь полицию и выиграть время! Так все-таки что за конфликт у вас с Карипидисом?
— Он требовал доступа в Базеос для проведения подготовительных работ и репетиции спектакля, вел себя безобразно, скандалил. Мне пришлось в жесткой форме поставить его на место, — разведя руками, словно оправдываясь, ответил Антонидис. — Сперва мы поговорили по телефону, потом он приехал, но в этот момент… В этот момент спрыгнул Дионисиади. Сами понимаете, мне было не до Карипидиса и его спектакля. Он же продолжал настаивать. Я пригрозил, что заключу его под стражу, — ну, знаете, административный арест за неповиновение полицейским властям: я имею право задержать его до трех суток. Только тогда он угомонился и уехал.
— Любопытно. Так вы говорите, что несмотря на смерть смотрителя, Карипидис настойчиво пытался попасть в замок в этот же день? Зачем? Ведь уже было понятно, что никаких репетиций не будет? Он не мог этого не понимать?
— Он утверждал, что якобы оставил на хранение Дионисиади важные материалы, необходимые ему для спектакля или что-то в этом роде. Впрочем, в детали я не вникал, в тот момент мне было не до него. Просил, чтобы я впустил его в кабинет смотрителя. Разумеется, я отказал! Он заверил меня, что будет жаловаться на полицейский произвол и уехал в бешенстве. И хорошо, что уехал; еще пять минут — я бы его арестовал на трое суток. Так вы думаете, что это он?..
— Не знаю. Одно ясно: ему было необходимо зачем-то попасть в замок и именно в кабинет смотрителя. Кстати, а в кабинете вы нашли материалы, которые можно было хоть как-то связать с предстоящим спектаклем? Сценарий, например, тексты, описание костюмов, либретто? Это такое краткое содержание спектакля. Нет? Я так и думал. Я бы предложил следующее…
В этот момент раздался стук, и в комнату через приоткрытую дверь заглянули сержанты отдела полиции, Дусманис и Димос, прибывшие на свое рабочее место. Смолев взглянул на настенные часы: десять часов утра.
— Разрешите, господин старший инспектор? — бодро произнес старший, Дусманис, застыв на пороге кабинета своего начальника. Младший, Димос, выглядывал из-за его плеча, с удивлением разглядывая Смолева, стоявшего посреди кабинета, и своего начальника, сидящего за столом с авторучкой в руке. — Мы не помешали? Мы и так на час позже, как вы и приказали…
— Подождите еще пять минут, Дусманис, — распорядился старший инспектор, показывая жестом подчиненному, чтобы он прикрыл дверь к нему кабинет.
— Есть, господин старший инспектор! — по-молодецки рявкнул сержант и аккуратно прикрыл дверь, оставшись в коридоре вместе с напарником. Они о чем-то вполголоса говорили и негромко смеялись.
— Прошу прощения, что вас перебили, — произнес Антонидис. Ему было неловко за подчиненных перед Смолевым.
— Нет, нет, старший инспектор, все в порядке. И в самом деле, пора уже заняться практическими поисками. Мое предложение: вы передаете мне материалы на первого погибшего, я отсылаю их в Интерпол. Это раз. Вы занимаетесь поисками авто — это два. Я возвращаюсь на виллу и беседую с девушками из труппы: выясняю, откуда у них одинаковые комбинезоны с погибшим. Это три. И еще: мне надо проверить одну мою версию. Я не слишком в нее верю, но после всего услышанного ранее и сейчас, мне просто необходимо кое в чем убедиться. Вот, пожалуй, с нее я и начну. Вы можете мне выделить одного из ваших сержантов на час-полтора? Обещаю его попусту не задерживать.
— Безусловно! Дусманис поступает в полное ваше распоряжение. Он старший по званию и самый толковый из них двоих.
— Спасибо, Теодорос. Да, вот еще что. Если ваш тубус найдется на вилле, думаю, что вам сразу же позвонит Катерина, — Смолев подошел к окну и задумчиво пробарабанил пальцами дробь по подоконнику. — Я не исключаю такого поворота событий.
— Если честно, мне слабо в это верится, — сокрушенно покачал головой старший инспектор. — Но надежда меня не оставляет. Я еще не сообщил о пропаже в департамент, хотя и понимаю, что шансы ничтожны…
— Кто знает, кто знает. Все возможно. Если это случится, немедленно выезжайте на виллу с экспертами и ждите меня там, — Смолев повернулся к полицейскому и посмотрел ему в глаза. — Только, прошу, Теодорос, постарайтесь на вилле без меня ничего не предпринимать. Меня проинформируют, и я немедленно отправлюсь туда же. Дождитесь моего возвращения. Держите со мной связь. Главное — не спешить с выводами! Почему? У меня есть ощущение, что с нами играет в шахматы очень умный человек. И пока он на несколько ходов впереди. Но он ошибется, обязательно ошибется. И тогда мы с вами сделаем свой ход. Да встречи, старший инспектор!
Через полчаса Смолев и Дусманис уже стояли у массивного подножия башни Глезос и, прикрыв глаза руками от яркого солнца, смотрели вверх на возвышающуюся перед ними каменную громаду из желтого песчаника.
— Как вы относитесь к старым легендам, Дусманис? — вдруг спросил вполголоса Смолев, обращаясь к сержанту на его родном языке, но глядя по-прежнему на каменную башню. — Верите в них?
Дусманис снял фуражку, растерянно почесал макушку и надел фуражку обратно. Владелец виллы «Афродита» был непрост. Еще полгода назад двух слов не мог сказать, а сейчас говорит не хуже других. А понимает, наверно, еще больше. Грек не спешил с ответом, но и Смолев его не торопил, отчего-то пристально и внимательно разглядывая и башню, словно видел ее впервые, и кучи мелкого строительного гравия, сваленные справа у самого ее основания, — видимо, здесь проводились ремонтные работы. Одинокая ручная бетономешалка и брошенные под стеной лопаты с кирками довершали картину.
— Я же грек с острова, — наконец ответил Дусманис, пожимая плечами. — Вся наша жизнь, как крестьянское одеяло из лоскутов, из старых легенд соткана. Я это народной мудростью называю. Иногда легенды эти так переплетаются с настоящим, что не знаешь, чему и верить! Вон третьего дня мой двоюродный брат упал с крыши и сломал ногу. А все почему? Не верит в народные приметы, мол, это все суеверия! А ведь отчего все? Накануне встретил в один день священника и черную кошку! Хуже нет приметы, старые люди говорят. Только, если светлоглазый незнакомец на тебя дурной глаз положил. Ничего на другой день делать важного нельзя. А он, упрямец, мой-то брат, взялся крышу овина перестилать. Вот и поплатился. Теперь все, пиши пропало! Не будет в хозяйстве порядка.
— И что же делать теперь? — спросил Смолев, обернувшись к сержанту.
— Хорошо, что старые люди присоветовали вместо себя чучело сделать и с крыши вместо себя заново сбросить. Злой дух на него перейдет, а от хозяина и отвяжется. А чучело можно потом и сжечь — как Иуду жгут на Пасху…[62] Нет, ну я, конечно, в это не верю, — спохватился сержант, видя, как в серых глазах русского зажглись веселые искорки.
«Ах ты ж, Святой Фома, и глаза-то светлые!» — вдруг само собой промелькнуло у Дусманиса в голове. И рука сама дернулась — креститься, еле сдержался. Было бы от начальника, будь он сейчас здесь, снова на орехи за «глупые суеверия»!
Неожиданно русский стал очень серьезен. Он внимательно посмотрел на Дусманиса. Под пристальным взглядом серых глаз тот снова занервничал.
— Чучело, значит, говорите, сбросить? От себя зло отвести, чтобы злой дух на него перешел? Любопытно… Спасибо, Дусманис, вы мне очень помогли! А теперь пойдемте наверх, оттуда еще раз все внимательно осмотрим. Потом мне необходимо будет побеседовать с местным смотрителем, профессором Морозини, а вы сможете быть свободны.
Сказал и пружинисто зашагал вперед, не по возрасту легко перепрыгивая со ступеньки на ступеньку. Дусманис коротко передохнул и, прежде чем сделать первый шаг, все же по-быстрому, тайком, перекрестился. Что ни говори, а так оно все-таки спокойнее.
Поднявшись на самый верх башни Глезос в сопровождении сержанта полиции, Смолев внимательно обследовал смотровую площадку, венчавшую башню. Дусманис с удивлением наблюдал, как русский, присев на корточки, внимательно осмотрел и даже зачем-то потрогал руками каменный пол, растер пальцы, обнюхал их, покачал головой и что-то неразборчиво пробормотал себе под нос. Затем встал, выглянул за парапет и снова покачал головой. Меряя расстояние упругими шагами, перешел на другую сторону площадки, где, опасно наклонившись и крепко держась за каменные зубцы, опять перегнулся чрез стену и посмотрел вниз. Выпрямился, задумчиво отряхнул руки и какое-то время молча размышлял, глядя себе под ноги. Потом достал из кармана платок, нагнулся и с силой провел им по каменным плитам у самого парапета, аккуратно сложил и убрал в карман. Достал второй платок и тщательно вытер им пальцы. Сержант наблюдал за ним с изумлением — будет о чем сегодня рассказать вечером в таверне!
— Интересно, а куда ведет эта дверь? — поинтересовался Смолев, кивком головы указав на низенькую, обитую металлической лентой деревянную дверцу, прятавшуюся за небольшим выступом в стене, откуда тоже можно было попасть на смотровую площадку. — Вы случайно не знаете, куда она ведет, сержант?
— Эта дверца закрыта, сколько я себя помню! — покачал головой Дусманис, пренебрежительно махнув рукой. — Когда я был подростком, я подрабатывал экскурсиями по Кастро. И на Глезос тоже водил туристов за пару драхм с носа. Правда, это было добрых двадцать лет назад. Уже тогда она была закрыта.
Сержант подошел поближе и указал Смолеву на старые следы от сварки по периметру дверцы.
— Ее тогда еще специально наглухо заварили, чтобы никто туда не лез. Мальчишки так и норовят, сами понимаете. А кладка старая, были случаи, когда осыпалась. Стена рухнет или лестница, не дай Бог! А куда ведет… Якобы, она ведет из башни прямо в подземелье, что под башней. В то самое, где винные погреба! Но туда можно попасть и другим путем, из помещения музея. Там недавно выход в подвал отремонтировали, вполне безопасно. Все теперь там и ходят. А здесь — вон и замок к дверным петлям намертво прирос…
Смолев, продолжая внимательно слушать рассуждения сержанта, вплотную подошел к двери, прочно вмурованной в пожелтевшую каменную кладку, и дотронулся до ржавого замка. Замок был массивным, тяжелым и, казалось, действительно наглухо прикипел к большим ржавым петлям — ничем не оторвать, бессмысленно и пытаться. Но стоило Алексу лишь слегка пошевелить его, как подпружиненная дужка внезапно отскочила, и он раскрылся. Замок оказался смазан и висел, как говорят, «на дурня».
— Намертво прирос, говорите? — весело хмыкнул Смолев, недоверчиво покачав головой. — Вот тебе и раз! Любопытно… Давайте поглядим, что внутри!
Сержант Дусманис распахнул от удивления рот да так и забыл его закрыть. Он наблюдал, как русский легко снял замок, освободив петли, потянул «наглухо приваренную» дверь на себя — та свободно и почти без скрипа подалась вперед, словно и ее не так давно смазывали. «А ведь должна была бы визгливо заскрипеть, надрывая душу! — подумал сержант, холодея неизвестно от чего. По спине у него побежали мурашки. — Внутрь точно не пойду, пусть даже не просит!»
— Святой Фома! — наконец произнес он вслух, снова испытывая непреодолимое желание перекреститься. — Это что ж такое? И сварка отбита, и петли смазаны! Кто же здесь ходит? Место-то мрачное! Одни легенды чего стоят!
— Вот и я хотел бы это знать, сержант, — негромко проговорил Смолев, осторожно заглядывая в открывшийся полумрак, уходящий каменной винтовой лестницей вниз, в кромешную темноту. — Особенно в свете последних событий. Кто здесь ходит и зачем? И еще очень важно знать — когда? Нет, темно… Не пойдем. Не сейчас, — произнес он задумчиво к явному облегчению сержанта полиции.
Алекс прикрыл дверь и вернул замок на место. Внимательно осмотрел небольшой выступ, за которым скрывалась дверца. Постоял какое-то время в раздумьях, потом обратился к сопровождающему.
— Дусманис, вы не против, если я попрошу вас помочь мне в небольшом следственном эксперименте? Нет? Ну и отлично. Отступите, пожалуйста, несколько шагов ко входу на площадку. Да, так, еще, еще… Стоп! Достаточно! А теперь я встану вот за этот выступ. Вы меня видите? Нет? Сделайте, пожалуйста, шаг вперед. Теперь видите? Нет? Хорошо. Еще шаг. Еще! Еще один! Снова нет? Я так и думал…
Смолев вышел из-за выступа, подошел к сержанту, смотревшему на него по-прежнему с искренним изумлением, улыбнулся и покачал головой. Час объяснений еще не настал. Да и вопросов пока по-прежнему гораздо больше, чем ответов. Впрочем, на башне больше делать было нечего. Время близилось к полудню, стоило поспешить.
— Я увидел, что хотел, — сказал Алекс. — Дальше — дело за официальными службами. Все надо делать по закону. Думаю, что не буду вас более задерживать, сержант. У меня к вам будет просьба. Вы видели кучу гравия внизу? Передайте старшему инспектору, что я попросил огородить это место и выставить временный пост. Думаю, до вечера, крайний срок — до завтрашнего обеда. Это первое. Второе: эту дверь закрыть и опечатать от лица уголовной полиции острова до проведения следственных действий. Можно это все организовать в течение получаса?
— Безусловно, — подтвердил с готовностью Дусманис, все еще испытывая ощутимое облегчение от того, что ему не придется прямо сейчас спускаться в темноту. — Закроем, опечатаем! Замок в отделении найдется! Я мигом обернусь!
— Ну и отлично! Передайте Антонидису, что ближайшие полчаса я проведу в Кастро: мне необходимо переговорить с профессором Морозини. Потом отправлюсь к отцу Спиридону в Кафедральный Собор. Будем на связи!
Они быстро спустились по той же лестнице, что и поднялись, и разошлись в разные стороны. Сержант поспешил к выходу из Кастро. Он двигался так быстро, что порой почти переходил на бег. Служебное рвение двигало им или желание поскорее покинуть «мрачное место», понять было сложно: скорее всего — и то, и другое. Смолев проводил сержанта задумчивым взглядом, пока тот не скрылся за поворотом стены, и пошел размеренным шагом по узким улочкам Кастро в сторону здания, где разместилась Дирекция музея.
Еще через десять минут, сориентированный миловидной ассистенткой, показавшейся ему чем-то расстроенной, он уже стучал в дверь, на которой висела табличка: «Профессор Джузеппе Морозини».
— Ба! Синьор Смолев! Какой приятный сюрприз, прошу, прошу! — по-английски поприветствовал Алекса хозяин кабинета, всплеснув руками. — Не ждал вас, но оттого наша встреча еще более приятна! Я смотрю, вы тоже с самого утра на ногах?
Он выскочил из-за стола, в беспорядке заваленного бумагами, фотографиями и стопками книг. Часть книг даже валялась на полу, некоторые лежали в открытом виде. На книжных полках за спиной профессора тоже царил полный хаос: большое количество книг отсутствовало, создавая впечатление, будто по стенному шкафу палили из пушки. Сам же профессор был снова в костюме-тройке, белоснежной сорочке и ярком сине-красном галстуке. Его надраенные лакированные туфли сверкали. Странно было видеть столь безупречно одетого итальянца среди всего этого кавардака.
— Добрый день, синьор профессор, — перешел на итальянский Смолев, широко улыбаясь и осторожно ступая по ковру, стараясь не наступить на раскиданные вокруг книги. — Как говорят итальянцы: Chi dorme non piglia pesci — кто спит, тот не ловит рыбку! Да и время уже к полудню.
— Ого! — вскричал профессор, сердечно пожимая ему руку и добродушно смеясь. — Ваш итальянский безупречен! Да, помнится, наш общий друг Джеймс как-то говорил мне за рюмочкой китрона, что вы прекрасно владеете несколькими языками, в том числе и итальянским. Но я думал, признаться, что он вам немного льстит по дружбе. Теперь вижу, что ошибался. Много лет прожили в Италии? И какую же рыбку вы здесь ловите, друг мой? Присаживайтесь, присаживайтесь! Санта-Мария, какой у меня беспорядок! В самом деле, скоро двенадцать? За поисками время пролетело просто незаметно… Прошу простить, одну минуту!
Профессор быстро подошел к креслу, на котором лежала целая стопка папок, схватил их, освобождая место, и попросту бросил рядом на пол. Легкое облачко пыли немедленно взвилось вверх и растаяло в воздухе.
— В Риме жил совсем недолго, пару лет, — ответил Смолев, с удовольствием усаживаясь в кресло и вытягивая ноги. — Но Италия с тех пор навсегда в моем сердце.
— Прекрасно, прекрасно! Мне очень приятно это слышать! — профессор, осторожно лавируя между книжными грудами, вернулся за свой стол. — Чем же я могу быть вам полезен? Простите мне этот бедлам: мы готовимся к масштабной реконструкции. Осень — сезон реставрационных работ. Пора уже начинать, подрядчики торопят. И как всегда, самые нужные документы найти сложнее всего!
— Мне крайне неудобно отвлекать вас от работы, — Смолев указал рукой на заваленный стол, — но у меня на вилле вчера произошла неприятность. Собственно, с этим я и пришел.
— Что-то серьезное?
— Нет, — покачал головой Алекс. — Думаю, скорее, чья-то неуместная шутка. Пропал предмет, принадлежащий старшему инспектору полиции. Если вы не против, я хотел бы задать вам несколько вопросов. У вас найдется для меня пара минут? Надолго я вас не задержу.
— Разумеется! Я даже рад сделать небольшой перерыв. С самого утра не могу добиться от своей ассистентки Маргариты вразумительного ответа, куда она положила план реставрационных работ. Каждый год она готовит предложения по реставрации и представляет мне на утверждение. Вот и в этот раз… Утверждает, что положила мне на стол. Ничего не могу найти! Пришлось ее даже с утра вызвать на работу, хоть она и отпросилась у меня на весь день: ее родственники приехали на остров. Я говорю: нет плана, а она говорит: был! А с женщинами, как говорят у нас в Италии, есть два способа спорить, и ни один не работает! — профессор снова рассмеялся и махнул рукой. — Прошу вас, друг мой, задавайте ваши вопросы!
— Речь идет о вашем разговоре с отцом Спиридоном и одним из моих постояльцев — Гольдони.
— Ах, об этом, — живое лицо Морозини немного омрачилось. — Да, виню себя до сих пор, что вышел из себя. Стоило сдержаться. Но этот Гольдони, даром, что соотечественник, меня спровоцировал, что, впрочем, меня не извиняет. Надеюсь, это не испортило праздник? Отец Спиридон, я уверен, простит мне мою оплошность. Кстати, я планировал встретиться с ним и извиниться.
— А что именно произошло? — Алекс откинулся назад в удобном кресле. Отличное кресло. Надо бы на виллу приобрести пару таких, мелькнуло у него в голове. Скажу Рыжей, пусть займется…
— Да глупость, глупость! Понимаете, дорогой друг, мы, люди науки, часто увлекаемся, принимаем близко к сердцу предмет своих исследований. Иногда чересчур близко. Я уже несколько десятилетий изучаю тему Латинской Империи. Все, что касается четвертого Крестового похода, взятия Константинополя и того, что за этим последовало. В том числе, в сфере моих исследований и венецианская экспансия на Кикладские острова. Простите, хотите кофе? Для китрона еще, пожалуй, рановато? Может быть, рюмочку кьянти? У меня есть отличное кьянти![63]
— Нет, благодарю вас! — решительно отказался Смолев. — В другой раз буду очень рад, но сейчас, увы, ограничен во времени. Так и о чем же вы говорили с ними?
— Так вышло, что мы коснулись очень болезненной темы. Мы и раньше беседовали об этом с отцом Спиридоном. Надо понять, что я итальянец, католик, разумеется! Да еще родился и вырос в Риме. Отец Спиридон — грек, и не просто грек, а православный священник. Думаю, что в этом тоже проблема. Чисто подсознательно, когда речь идет о принципиальных вопросах, ортодоксальный христианин не готов услышать католика, даже если последний — католик лишь номинально. Как я, — профессор Морозини невесело усмехнулся и снова махнул рукой. — К мессе я хожу только по очень большим праздникам, да и то, только лишь когда бываю в Риме. Но для отца Спиридона я католик. Мы никогда не сможем прийти к однозначному мнению по поводу взаимоотношений между Римом и Константинополем. Хоть это и было восемьсот лет назад, но для многих христиан это очень и очень животрепещущий вопрос.
— А в чем суть вашего спора?
— Это сложно назвать спором, — развел руками итальянец. Его изначальная жизнерадостность постепенно улетучивалась на глазах. — Скорее, мы смотрим на один и тот же исторический факт с разных позиций. Как ученый я пытаюсь смотреть объективно и говорю о том, что ромеи, как они себя называли, или византийцы, как было принято называть их потом, в каком-то смысле и сами вели себя не лучшим образом по отношению к латинянам и венецианцам. И есть несколько исторически достоверных фактов, подтвержденных источниками, о том, что византийские базилевсы допускали в отношении латинян, проживавших на территории Империи, ужасные вещи. Не верите?
— Почему же, верю, — легко согласился Смолев, кивая головой в знак согласия. — Вполне допускаю. Прошу вас, продолжайте!
— Взять хотя бы резню латинян в Константинополе в тысяча сто восемьдесят втором году. Чудовищная резня, кровавейшая! Никогда не слышали? Во времена правления Алексея II Комнина и его матери — Марии Антиохийской был уничтожен целый квартал, где жили католики. Многие убиты на месте, часть брошены в тюрьмы, в основном венецианцы, а часть — несколько тысяч — проданы османам в рабство! Да, да, вот так одни христиане продавали других в рабство магометанам… А всего погибло, по сведениям хронистов, более шестидесяти тысяч католиков. Даже сегодня это колоссальная цифра. А тогда это было… Ну с чем сравнить? Словно несколько крупнейших городов стерли бы с лица земли! Латинский квартал с тех пор полностью перестал существовать в Константинополе и более никогда ни в одной исторической хронике не упоминался. А ведь там были и дети, и женщины, и старики. Увы, это факт. Сегодня мы бы назвали это геноцидом.
— Прошло немного лет, и католики смогли нанести ответный удар?
— Вы про штурм? Не совсем так, но если вы говорите именно о последовательности обмена ударами… Кстати сказать, когда через двадцать лет Константинополь пал от рук крестоносцев и венецианцев, большая часть населения смогла беспрепятственно покинуть город. Другое дело, что сам факт захвата святынь Восточной православной церкви с ее сокровищами больно ударил по самолюбию ортодоксальных христиан и, в первую очередь, греков. Да и штурм был кровавым, это тоже правда. Что поделать: такие были времена…
— Ясно, а что отец Спиридон?
— Он, разумеется, считает факт взятия Константинополя венецианцами и крестоносцами враждебным актом против христианской веры. Наш добрый священник очень болезненно к этому относится. Вы знаете, я даже пожалел, что коснулся этого вопроса на празднике. Черт меня дернул за язык! — профессор в сердцах хлопнул ладонью по раскрытой книге, лежавшей перед ним. — Но мы почти смогли прийти с ним к консенсусу, если бы не вмешательство этого выскочки Гольдони!
— И что же он вам сказал?
— Сказал, что католики, может, и не уничтожили население Второго Рима целиком, но уж точно разграбили город подчистую, и продолжали его грабить все годы, вывозя сокровища из храмов и разворовывая казну. Ну, и напоследок позволил себе просто отвратительный намек: мол, вам ли не знать, Морозини, что я говорю правду?
— Кажется, я понимаю, о чем речь, — снова кивнул Смолев. — Он намекал на первого Патриарха Латинской Империи? Ваш однофамилец?
— Если бы! — итальянец сокрушенно покачал головой. — Прямой родственник по мужской линии. Такое пятно на репутации семьи. Мы, итальянцы, очень щепетильны в вопросах семейной чести. Тем более, когда речь идет об обвинениях такого масштаба.
— Насколько я успел узнать, его обвиняли в коррупции и в том, что при нем из казны Софийского Собора пропали большие ценности?
— Да, такие обвинения были. И они были совершенно беспочвенны. Сами понимаете, что я занимался этим вопросом. Куда было деваться! Вся семья настаивала на расследовании. Мной изучены сотни документов, множественные свидетельства современников. Я восемнадцать лет отработал в архивах и могу заявить с чистой совестью: это клевета! Политическая борьба принимает порой самые уродливые формы, вы это знаете. Томмазо Морозини был исключительно порядочным человеком. Для своего времени, разумеется.
— Понимаю, понимаю, — покивал Смолев, параллельно размышляя о чем-то о своем. — Ну что же, не смею более отнимать у вас драгоценное время. Тем более, что по дороге сюда к вам я заметил, что реставрационные работы у вас уже практически начались.
— Вы про башню? — полуутвердительно произнес итальянец, беспомощно шелестя бумагами на столе. — Да, насколько я помню, она у нас первая в очереди на ремонт. Необходимо укрепить фундамент, если я не ошибаюсь, с западной стороны… И куда подевался этот план? Материалы уже начали подвозить, а у меня нет плана работ! Бедняжке Маргарите пришлось сказать подрядчику, что мы начнем в ближайшее время. Боюсь, придется оплачивать простои! Мое афинское начальство устроит мне головомойку! А в следующем сезоне попросту урежут нам фонды, я их знаю! Сегодня мы уже все обыскали, — обвел он грустным взглядом разгромленный кабинет. — Придется поиски перенести на завтра.
— Сочувствую, профессор, — произнес Алекс. — Надеюсь, ваши документы найдутся как можно скорее. Еще один вопрос, если позволите. Джеймс Бэрроу передал мне содержание вашей с ним беседы. Вы рассказали ему о сокровищах Санудо и древней легенде Кастро. Вы считаете, что эти сокровища действительно существуют?
Помедлив секунду, профессор закинул голову и от души расхохотался. Смолев наблюдал за ним с улыбкой.
— Джеймс Бэрроу? Ох уж эти археологи! Только дай им повод все вокруг перекопать! — итальянец достал белоснежный платочек из нагрудного кармана пиджака и вытер слезы, выступившие от смеха на глазах. — Джеймс — милейший человек, но очень доверчивый. Это легенды, дорогой Алекс, если вы позволите мне вас так называть! Легенды! Мы — историки — давно научились относиться к ним с изрядной долей скепсиса. Как тема для дружеской болтовни под одну-другую рюмочку китрона — почему бы и нет? Но как серьезная научная гипотеза… Увольте!
— То есть, вы считаете…
— Только на моей памяти, друг мой, — перебил Смолева Морозини, эмоционально жестикулируя, — на остров приезжало больше двух десятков официальных кладоискательских экспедиций! Двух десятков! Каждый год по три экспедиции! С разрешениями, оборудованием, ультразвуковой техникой, этой, как ее… — он потряс раздраженно рукой. — Ну как там она у них называется! Все везде осмотрели, обыскали, под каждый камень заглянули…
— И ничего не нашли, — закончил Смолев за профессора. — Ясно. А что же они искали?
Профессор в чисто итальянском жесте вскинул руки к небу. В кабинете повисла пауза. Смолев терпеливо и выжидательно смотрел итальянцу в глаза.
— Видите ли, друг мой, есть версия, — нехотя ответил Морозини, видя, что одним лишь красноречивым жестом от настойчивого русского не отделаться, — что на острове Санудо спрятал казну самого венецианского дожа.
— Энрико Дандоло?
— Того самого, того самого.
— Но вы лично в это не верите?
— И никогда не верил, ни единого мгновенья. Думаю, если Санудо и попала в руки какая-то часть венецианских сокровищ или даже вся казна Дандоло целиком, он бы наверняка еще при жизни всю ее растратил на свои военные походы, строительство укреплений, возведение замков и роскошную жизнь. Содержание двора, гарнизона — на это нужны средства. А потом, если бы Венеция знала, что Санудо присвоил сокровища Республики, он бы немедленно понес наказание. Республика карала и за меньшие проступки, а тут — шутка ли! — казна самого дожа Дандоло! Венецианский флот не оставил бы от его укреплений на островах камня на камне!
Смолеву было видно, что тема разговора итальянцу вдруг стала не слишком-то приятна. С каждой репликой он все больше нервничал и раздражался, хоть и старался всеми силами это скрыть, больше для вида перебирая бумаги на своем столе.
Странно, очень странно. Говорили же они накануне об этом с Бэрроу несколько часов. Чего вдруг сейчас он пошел на попятную? Неужели жалеет, что рассказал тогда англичанину слишком много? Пора закругляться, подумал Алекс. Впереди еще несколько встреч. А сюда мы еще вернемся. Он широко улыбнулся и с легким сожалением поднялся из удобного кресла. Положительно, надо на виллу закупить парочку, а то и побольше…
— Ясно, большое вам спасибо! Не смею больше отвлекать вас от работы, профессор. Надеюсь, вам понравился праздник, и вы станете у нас частым гостем. Не провожайте меня, — Смолев жестом остановил подскочившего было Морозини и, поклонившись, направился к двери. У самого выхода он обернулся и неожиданно спросил: — Последний вопрос. Скажите, вы знали лично Йоргоса Дионисиади, старого смотрителя замка Базеос?
Поднявшийся из-за стола итальянец едва заметно вздрогнул. Это не укрылось от внимательного взгляда его собеседника, пристально наблюдавшего за ним.
— Да, да, — упавшим голосом подтвердил Морозини, оставив тщетные попытки что-то найти у себя на столе. — Я давно был знаком с этим старым чудаком. Много лет. Правда, последние годы мы стали реже общаться… То, что случилось — просто ужасно и не поддается никакому логическому объяснению. Временное помутнение рассудка, вот что я думаю. По крайней мере, у меня других объяснений просто нет. Абсолютно безобидный старик, кабинетный ученый… Ужасно, просто ужасно.
Выслушав его, Смолев еще раз склонил голову и закрыл за собой дверь. Проходя по приемной мимо ассистентки профессора — видимо, той самой Маргариты, — он обратил внимание, что девушка уже повеселела и с кем-то мило щебечет по телефону, быстро собирая свои вещи в сумочку и словно тоже собираясь уходить. Незамеченным, Алекс миновал ее и толкнул наружную дверь.
Яркое полуденное солнце улицы ослепило Смолева и заставило прищуриться. Он похлопал себя по карманам, но безрезультатно. Похоже, что солнечные очки остались на вилле. Он пожал плечами и, стараясь держаться стороны, где тень от стен была погуще, направился к Кафедральному собору Наксоса. Ходьбы до него было не более пяти минут.
Огромный белоснежный собор с куполами, выкрашенными в зеленый цвет, с большой четырехнефной колокольней занимал почти всю площадь в центре старого города, недалеко от порта. Смолев знал куда идти: он подошел к восточному приделу храма и постучал в плотно закрытую дверь. Спустя некоторое время дверь приоткрылась, служка впустил его внутрь и проводил к отцу Спиридону.
Разговор с ним не занял и четверти часа. Он подтвердил, практически, слово в слово, все, что сказал о беседе Морозини. Единственное, что отметил священник, так это тот факт, что выступление Гольдони показалось ему неслучайным.
— Видите ли, Алекс, сперва ваша замечательная София представила нас с Гольдони друг другу. Но разговор не очень клеился. Я даже сейчас думаю, что я был для него не самым интересным собеседником: я мало что понимаю в театральных постановках! Когда появился Джузеппе и начал рассказывать о своих последних научных изысканиях — как всегда с жаром, он очень увлеченный человек! — я заметил, что Гольдони внимательно прислушивается к нашей беседе, стоя неподалеку. Думаю, что он слышал ее от начала до конца. Я еще подумал: какой скромный и застенчивый человек, стесняется подойти и принять участие в разговоре. Хотел даже сам пригласить его, — явно было видно, что тема эта ему интересна. Смирение в людях — прекрасное качество, я ценю его очень высоко, — священник разочарованно покачал головой. — Но когда он присоединился к нам, мне показалось, что все, чего он хотел — лишь уязвить своего соотечественника, вывести его из себя. Словно между ними проскочила какая-то искра личной неприязни, если вы понимаете, о чем я. Мне даже показалось, будто бы они знакомы. Или были когда-то знакомы. Мы, священники, очень чувствительны к такому. Джузеппе действительно вспылил. Сказал на повышенных тонах что-то колкое по-итальянски, буквально всего несколько фраз. Видимо специально, чтобы не травмировать мой слух, — добродушно улыбнулся отец Спиридон. — Я не знаю итальянского и не знаю, что он сказал. И не хочу знать, раз уж на то пошло. Гольдони не ответил ничего, только ухмыльнулся. Мне показалось, что эта его ухмылка была немного странной. Почему странной? Даже не скажу. Было в ней что-то… Злорадство? Да, возможно. Но было что-то еще. Удовлетворение, как будто. После того, как это произошло, Гольдони сразу отошел — словно совершенно потерял интерес к разговору.
— А что Морозини?
— Джузеппе был расстроен. Мы еще поговорили какое-то время о пустяках, о погоде… Потом он извинился и отошел. Больше мы в тот вечер не общались, возможно, ему было неловко. И совершенно напрасно. Впрочем, кто я такой, чтобы судить других?..
Разговор со священником дал не много, но достаточно, чтобы в голове у Смолева сложилась определенная картинка. Он вышел на площадь и на минуту задумался: вниз, в сторону порта — к полицейскому участку или налево, к улочке Апиранто, к вилле «Афродита»? Дела были и там, и там. Куда в первую очередь? В этот момент входящим звонком в кармане завибрировал айфон: звонила управляющая.
— Слушаю тебя, Рыжая, что еще стряслось?
— Дядя Саша, ты когда вернешься на виллу? Мы нашли ваш тубус! С Антонидиса причитается! — раздался в трубке радостный голос его управляющей.
— Молодцы! Нашли все-таки! — Смолев присел на верхнюю ступеньку мраморной лестницы, амфитеатром спускавшейся от площади к порту.
— А то! Пиво я не пью, а вот насчет вина из долины… В какой деревне у него теперь виноградник будет? — рассмеялась Софья. — Ну тот, что с женой к нему перейдет?
— Так, ты погоди резвиться, давай рассказывай по порядку!
— Да нечего рассказывать: делали влажную уборку в номерах. Горничная Артеми мыла номер Карипидиса, протирала шваброй пол под кроватью, оттуда он — бац! — и выкатился! Тубус этот, в смысле.
— Ясно, — Смолев, казалось, нисколько не удивился. — Она его трогала? Открывала?
— Говорит, что нет. Я же их всех проинструктировала накануне. Все знали, что ничего категорически трогать нельзя. Припугнула еще: мол, найдет старший инспектор ваши отпечатки на тубусе — посадит в каталажку! Они Антонидиса хорошо знают и побаиваются, не рискнули бы! Горничная, как нашла, сразу же мне позвонила по интеркому. Я сама зашла, посмотрела, так и есть: стоит кровать, рядом с ней на полу тубус. Что нам дальше делать?
— Пока ничего, — быстро сказал Смолев. — Оставьте все как есть, комнату закрыть, ничего не трогать до прихода полиции. Следить, чтобы в комнату никто не вошел. Карипидиса, я так понимаю, на вилле нет?
— Нет, с утра раннего, как позавтракал, так и ушел. Больше пока не появлялся. Из труппы приходили несколько раз — про него спрашивали. Они его тоже потеряли. Очень удивляются. Говорят, репетиция должна быть — сам же ее назначил и сам же не явился! Прима, ее муж и Гольдони ушли в город на прогулку, а молодежь пока по номерам сидит.
— Плохо, — непонятно ответил Смолев, вставая. — Это плохо. Вот что, найди его мобильный, звони ему, проси немедленно вернуться на виллу. Постарайся дозвониться, это важно! Будет отказываться — настаивай! Молодежь из труппы соберите с Катериной для разговора на нижней террасе. Пусть обзвонит каждого. Скажите, что дело очень важное, касается их непосредственно. Проверь лично, чтобы все были. Угостите их пока кофе с булочками, пусть пьют и ждут нас. С Антонидисом я сам свяжусь, через десять минут будем с ним на вилле. Все, отбой!
Не сходя с места, Смолев быстро набрал номер мобильного телефона начальника криминальной полиции. Тот откликнулся после первого же гудка, словно ждал звонка.
— Теодорос? Это Смолев. Вы еще не сообщили в Афины об утере документов? Не решаетесь? Что вы говорите? Мучает совесть? Не стоит. Сегодня ваш день: ваш тубус нашелся. Да, да. И я тоже очень за вас рад, Теодорос… Не за что, ну что вы. Документы? Вот этого я не знаю. Это мы с вами вместе и выясним. Да, на вилле. Разумеется, встретимся там. Через десять минут на ресепшн. Может быть, через пятнадцать — мне надо еще кое с кем переговорить по пути. Захватите с собой, пожалуйста, фото погибших для опознания. Только у меня к вам личная просьба, старший инспектор: если я приду позже вас, ради всего святого, постарайтесь до моего прихода на вилле никого не арестовать!
Яркое полуденное солнце залило светом улочку Апиранто, нагрев камни мостовой и разогнав последние утренние тени. От раскрашенной в синий цвет деревянной калитки вверх по лестнице по направлению к стойке администратора быстро поднимались трое: хозяин виллы, его рыжеволосая управляющая, и замыкая строй, спешил начальник криминальной полиции острова. Последний, едва поспевая за первыми двумя, отчаянно жестикулировал на ходу, подкрепляя каждое свое произнесенное слово решительным взмахом правой руки. В левой у него была кожаная папка для документов.
— Я так и знал, что этот мерзавец причастен к этой краже, я просто это чувствовал! Все совершенно логично, картина совершенно ясна! Недаром он так рвался в Базеос! Теперь мне все понятно: он не смог попасть в кабинет смотрителя и тогда решил похитить документы!
Смолев и Софья поднимались молча, опережая полноватого и одышливого полицейского уже на несколько ступенек. Старший инспектор предпринял героическое усилие и, совершив рывок, догнал Смолева. Теперь они шли рядом.
— Во время праздника он увидел у меня в руках тубус с бумагами, проследил, где я его оставил, а потом выкрал его, — пройдя несколько ступенек и пытаясь выровнять дыхание, продолжил Антонидис, обращаясь к Смолеву. — Я выписал ордер на его арест, господин Смолев, мне жаль, пусть он и ваш гость, но закон есть закон! Если причастен к краже, то и в убийстве замешан, ясно как день! Со слов Софии он не выходит на связь, но телефон его включен, он просто игнорирует любые звонки. Вы просили меня подождать вас, и я не могу отказать вам в вашей просьбе, но теперь вы здесь, и мы должны предпринять все меры…
— Разумеется, Теодорос, разумеется, — мягко прервал длинную тираду старшего инспектора Смолев, остановившись на верхней ступеньке лестницы — здесь они должны были разойтись с управляющей в разные стороны — и коснувшись его локтя, заставил его умолкнуть. — Мы сделаем все необходимое, чтобы выполнить требования полиции и греческих властей. Простите! Одну минутку, если позволите. Буквально минуту!
Старший инспектор замолчал, но всем своим видом красноречиво демонстрировал готовность немедленно высказать свое аргументированное мнение, которое можно было бы принять не просто за шаткую гипотезу, а за достойную рабочую версию, способную объяснить все происходящее. Смолев благодарно улыбнулся ему и повернулся к своей помощнице.
— Рыжая, — обратился он к управляющей, перейдя на русский язык, — все собрались? Сколько человек?
— Восемь, дядя Саша, — ответила Софья. — Одного нет. Но его не было и вчера. Какая-то темная история. Ко мне подходили девушки: Сандра и Вероника, ты помнишь их, они были на вечере.
— Да, я помню прекрасно. Что говорят?
— Немного, толком не разобрать. На Веронике лица нет, плачет. Сандра, подруга, ее успокаивает. Я так пока и не поняла, что случилось. Жених Вероники, что должен был вчера приехать, пропал.
— Что значит «пропал»?
— Он заявлен у нас в списке гостей, — управляющая заглянула в записную книжку. — Сейчас… А, вот! Джакомо Перуцци. Тоже из состава труппы. У них с Вероникой свадьба в декабре. Телефон не отвечает. В том смысле, что «отключен или вне зоны действия сети». Девушки хотят с тобой пообщаться. Катерина им про тебя такого понарассказывала! Теперь они считают, что ты маг и волшебник, жениха из-под земли достанешь. Как Дэвид Копперфильд, помнишь? Поезд пропадает, поезд появляется!
— Час от часу не легче. В один прекрасный день я уволю ее за болтовню! Когда-нибудь это точно случится, — беззлобно отреагировал Смолев, напряженно что-то обдумывая, — и мы останемся без консьержа… Боюсь, если мои догадки верны, мое волшебство никому не принесет радости… Но делать нечего. Будем проверять.
— А что мне делать?
— Значит так, посади девушек за дальний столик в углу. Подальше от остальной компании, — распорядился владелец виллы. — Да, за хозяйский. Скажи, что я хотел бы переговорить с ними наедине, поскольку вопрос очень важный.
— Хорошо, сделаем, — тряхнула гривой рыжих волос управляющая.
— До моего прихода посиди с ними. Возьми с собой Стефанию, успокойте их, насколько это возможно. Попейте вместе кофе. Пообщайтесь, пусть немного отвлекутся.
— Не вопрос, конечно.
— Мне необходимо с переговорить с Вероникой, но для этого она должна быть в состоянии ясно мыслить. Истерика нам не поможет. Хорошо?
— Сделаем, что-то еще?
— Думаю, у нее найдется фото жениха? Желательно крупным планом и анфас. Скажи, что без фото никак. Если в телефоне, пусть прямо сейчас перешлет Катерине на ресепшн, та распечатает на фотопринтере пару экземпляров: мне и старшему инспектору. Вот еще что! Попроси Катерину найти в аптечке успокоительное. Что там есть? Корвалол? Валерьянка? Не густо. На будущее запасите что-нибудь посерьезней. Вот все, что есть, и возьми, пусть будет при тебе.
— Зачем, дядя Саша, для кого? — удивилась Софья. — Девушки, конечно, расстроены, но пока никто не умер! Мало ли, загулял где с друзьями, мальчишник устроили!
— Возьми, возьми, пригодится. А не пригодится — если я ошибаюсь, а ты права — так и слава Богу! Катерине поставь задачу: пусть звонит Карипидису каждые пять минут, не прекращая. Ясно? И скажет ему, что я лично хочу с ним поговорить по очень важному вопросу. А теперь мы в номер Карипидиса, а ты на ресепшн и к гостям, — скомандовал Смолев. — Так, ключ от номера! Отлично, спасибо. Все, разошлись!
Он повернулся к старшему инспектору, терпеливо ожидавшему, пока Алекс закончит общаться с подчиненной, и произнес по-английски:
— Простите, Теодорос, мне нужно было отдать кое-какие распоряжения… Это в интересах нашего с вами расследования. Ну что, в бой?
— Я готов! — бодро отозвался полицейский, приняв самый воинственный вид, какой только мог. Он отдышался и уже полностью пришел в себя после марш-броска по лестнице. — Вы же разделяете мою точку зрения?
— Пойдемте в номер! Там все и обсудим, немного терпения! — уклонился от прямого ответа Смолев. — Где ваши эксперты? Они могут приступить к работе немедленно?
— Они ждут нас на галерее, — подтвердил Антонидис. — Ждали только вас, в номер не заходили.
Действительно, три эксперта отдела криминальной полиции Наксоса стояли в коридоре длинной галереи у дверей номера с табличкой «Room № 2». Смолев достал хозяйский ключ, быстро открыл замок, распахнул дверь и заглянул в номер первым. Все именно так, как и говорила ему управляющая: в номере все было как обычно, если не считать лежавшего на плитах каменного пола рядом с кроватью средних размеров тубуса черного цвета, увидев который, старший инспектор Антонидис радостно вскрикнул:
— Это он!
Эксперты, не мешкая, занялись своим делом, и Алекс вышел из номера, чтобы им не мешать. Через пятнадцать минут к нему присоединился и Антонидис.
— Что скажете, Теодорос, — поинтересовался Смолев, прислонившись спиной к парапету галереи. — Отпечатки пальцев есть? Документы на месте?
— Отпечатков нет, — не слишком радостно доложил полицейский. — Документы, на первый взгляд, все на месте, точнее смогу сказать, когда мои сотрудники закончат сверку по описи. А отпечатков на футляре нет никаких. Вообще. Стерильно.
— Отпечатков нет вообще? — переспросил Смолев. — Даже ваших? Или Дионисиади? Любопытно… Кто-то тщательно уничтожил все отпечатки. Зачем?
— Думаю, что Карипидис, когда мы его задержим, нам ответит на все вопросы, в том числе и на этот, — отдуваясь, сердито произнес старший инспектор, достал из кармана свежий платок размером с небольшую наволочку и принялся утирать им лицо. Несмотря на сохранившийся бодрый тон, на вид полицейский был уже не так в себе уверен.
— Теодорос, друг мой, давайте попытаемся рассуждать логически! — укоризненно покачал головой Смолев. — Вы действительно считаете, что Карипидис выкрал вчера тубус у начальника криминальной полиции острова и спрятал его в своем номере под кроватью? Но он же прекрасно знал, кто вы такой! Не мог же он не предвидеть последствий! Украл и спрятал, предварительно зачем-то стерев с него все отпечатки? Зачем стирать отпечатки пальцев, если футляр лежит под вашей кроватью? Чего вы этим добьетесь? Будете кричать: «Подкинули!»? Кто вам поверит?
Смолев сделал паузу, но старший инспектор молчал. Он слишком хорошо знал Смолева, поэтому внимательно слушал.
— Полицию вы этим не убедите. К чему тогда идти на такой риск? — продолжил Алекс. — Кто вообще в своем уме прячет краденые документы под собственной кроватью в собственном номере той гостиницы, где накануне произошла кража? Причем, пострадавший — старший инспектор полиции?! Это же абсурд! Разве не очевидно, что пропажу будут искать и легко обнаружат во время обыска или уборки? И обнаружат быстро: у нас ведь не «Хилтон» и не «Шератон» — всего одиннадцать номеров!
Смолев сделал несколько шагов в направлении комнаты и жестом пригласил полицейского последовать за ним. Эксперты посторонились, чтобы не мешать начальству.
— Он мог бы попросту положить ваш тубус в спортивную сумку — вон у него в шкафу, взгляните, Теодорос, спортивная сумка с одеждой и два чемодана — и под шумок еще вчера вынести из гостиницы, пока все праздновали. Насколько я помню, он ушел раньше других. Да просто бросил бы в тот пакет, что на стуле, ведь футляр разбирается на две части, и вынес бы из гостиницы. Пакет плотный, непрозрачный, черного цвета. Кто обратил бы на него внимание? Потом можно было бы избавиться и от футляра, оставив себе только документы, причем, спрятать их в надежном месте. Все заняло бы час от силы. Но он этого не делает. Почему?
Снова пауза, и снова Смолев не дождался ответа от старшего инспектора. По лицу главы криминальной полиции было видно, что ему страшно не хочется расставаться со своей версией произошедшего. Но Антонидис, будучи профессиональным полицейским, скрепя сердце, решил дослушать рассуждения внештатного агента Интерпола до конца. При этом выписанный накануне ордер на арест Карипидиса он достал из папки и, сложив пополам, зачем-то сунул в карман брюк.
— Вместо этого режиссер проводит ночь в номере с украденным тубусом под кроватью, на которой преспокойно спит до утра, потом так же спокойно идет на завтрак, не спеша, с аппетитом — как мне сказали — завтракает, а потом и вовсе покидает гостиницу по своим делам, оставив краденое в номере. Какой вор будет вести себя так беспечно? И снова: почему? Он что, человек с железной волей и стальными нервами? Нет. Я видел его, типичный холерик, несдержанный и эмоциональный. Тогда почему он так себя ведет? Это же вопиющая глупость! Вы же общались с Карипидисом, Теодорос. Он показался вам глупцом?
— Нет, — помедлив, нехотя признал Антонидис. — Не показался. Вы правы. Настырным, наглым, невоспитанным нахалом, — да! Глупцом — нет, скорее наоборот. Он всячески хитрил, чтобы добиться своего. Изобретал все новые и новые способы, был крайне агрессивен и настойчив. Но глупцом не показался, вы правы, — повторил он, мрачнея на глазах.
— Типичный портрет продюсера или режиссера, — хмыкнул Смолев. — А тут у нас два в одном. Настойчивый, настырный, изобретательный и далеко не дурак.
— Так вы думаете?..
— Думаю, что все просто. Он знать не знал, что ваш злополучный тубус у него под кроватью. Кстати, я практически уверен, что он вообще не имел понятия ни о тубусе, ни о том, что за документы в нем находятся. Откуда ему было знать? Тот, кто следил за вами и видел, как вы вынесли документы из замка Базеос, должен был находиться рядом с замком до позднего вечера. А Карипидис вернулся на виллу засветло. Плюс к этому: помните, какого он роста?
— А при чем здесь его рост?..
— При том, старший инспектор, что он выше нас с вами минимум на голову. С его ростом гораздо проще спрятать тубус во-он на том шкафу, — Смолев указал на высокий шкаф, стоящий справа от входа. — Стоило ему только руку протянуть. Наши горничные — девушки, конечно, трудолюбивые, но такого росточка как у Карипидиса, им бог не дал. Чтобы протереть пыль на шкафу, встают на небольшую стремянку, она стоит здесь, за дверью, видите? Всего три ступеньки. Но и то: пыль остается в самых дальних углах. Им попросту туда не дотянуться, высоты у стремянки не хватает. К следующему сезону мы обязательно закупим новые стремянки, повыше, а пока дела обстоят именно так. Если бы он закинул тубус на шкаф, откатив его в самый дальний угол к стене, — мы бы его нашли не скоро. Если бы вообще обнаружили в этом сезоне. Это если бы он действительно захотел его спрятать. Понимаете?
— Да, — медленно произнес Антонидис, в расстроенных чувствах незаметно комкая в кармане ордер на арест режиссера. — Кажется, начинаю понимать…
— А футляр нам услужливо подложили под кровать. Одно легкое касание шваброй — и он выкатывается на всеобщее обозрение. И отпечатков на нем никаких.
— Вы хотите сказать…
— Это провокация, дорогой старший инспектор, — уверенно подытожил Смолев, выходя на галерею. — Тубус в номер подкинули. И именно с расчетом, чтобы мы его обнаружили в ближайшую же уборку. А отпечатки стерли для того, чтобы мы не смогли идентифицировать человека или людей, которые к нему действительно прикасались. А еще для того, чтобы объяснить отсутствие отпечатков «похитителя», то есть Карипидиса. Мол, заметал следы, потому и отпечатков нет.
— Да, да, я понимаю.
— Очередной ход нашего с вами противника. Обманный финт. Кстати сказать, едва не удавшийся. Вы бы арестовали «этого наглеца» Карипидиса по подозрению в краже, застань вы его здесь. Не так ли? Я так и думал… Ясно, что наш противник в курсе вашего конфликта с режиссером. Вполне допускаю, что он даже наблюдал, как вы взахлеб ругаетесь с руководителем труппы у замка Базеос. Там было много зевак? Достаточно? То-то и оно. И наш злоумышленник был среди них. Или его сообщники, что тоже не исключено. Другое дело, почему арест Карипидиса на руку нашему противнику? Чем он ему так помешал? Вот что мне хотелось бы знать!
Из номера выглянул один из экспертов и негромко кашлянул в кулак, пытаясь привлечь внимание начальства. Ему пришлось покашлять еще дважды, прежде чем погруженный в невеселые раздумья Антонидис обратил на него внимание.
— Господин старший инспектор, мы провели сверку документов с имеющейся у нас описью, — доложил эксперт. — Отсутствует ряд фотоснимков, указанных в описи под номерами от тринадцати до двадцати одного, всего девять снимков. Все остальные документы на месте.
— А вот это уже очень интересно, — заметил Смолев, оживившись. — Дело, похоже, начинает немного проясняться. Вот и стал очевиден смысл кражи вашего тубуса, Теодорос! Какие именно это снимки, что на них изображено? Вы, случайно, не помните?
— Если я правильно помню, — наморщив лоб, напряг память старший инспектор, — это фотографии каменной кладки части стены замка Базеос, где пронумерованы камни.
— Совершенно верно, — подтвердил эксперт. — Так и есть. Замок Базеос, западная сторона, подвал, внутренняя стена. Третий, четвертый и пятый ряды камней от потолка. Все пронумерованы, как для реставрационных работ. Вот эти фото и отсутствуют, все остальные бумаги на месте. Мы здесь все закончили, можем уходить? Заключение готов предоставить через час.
— Хорошо, возвращайтесь в участок, готовьте заключение, — скомандовал Антонидис. — Захватите с собой найденные документы, уберите их в сейф!
— Нет, нет, старший инспектор, если вы позволите, — вмешался Смолев. — Я бы хотел показать эти документы одному своему знакомому архитектору, проживающему на вилле. Не беспокойтесь, теперь они больше не представляют интереса для злоумышленников, но могут помочь следствию. Я лично гарантирую вам их безопасность. Готов написать расписку о том, что принял их на ответственное хранение. Думаю, что это сильно ускорит дело и наше понимание происходящего. Если вы не против, конечно!
Антонидис не колебался ни секунды, молча сам взял тубус из рук эксперта и вручил владельцу виллы. На предложение о расписке полицейский не отреагировал, благородно сделав вид, что не услышал.
— Спасибо, — поблагодарил Смолев. — Все верну вам завтра в целости и сохранности. Еще три просьбы, касающиеся нашего расследования. Надеюсь, Дусманис рассказал вам о нашем визите в Кастро? Отлично! Считаю необходимым провести полицейский досмотр на территории самой башни, прилегающих к ней лестниц и переходов. Это раз. Второе: под башней свалена куча мелкого строительного гравия. Еще вчера вечером ее там не было. Необходимо выяснить, кто подрядчик, найти исполнителя и переговорить непосредственно с ним. Меня интересует, кто именно отдал распоряжение высыпать гравий под башней. Кто непосредственно и лично ему сказал, куда ссыпать гравий. Это важно! Затем необходимо аккуратно переместить гравий и искать.
— Но что? — недоуменно воскликнул Антонидис. — Что мы будем там искать? Под гравием?
— Следы крови, старший инспектор, — ответил Смолев. — Следы крови. Те самые, о которых мы с вами говорили. Думаю, что на камнях с этой стороны башни ваши эксперты обнаружат следы крови, группа которой совпадет с группой крови первого погибшего. И еще, я взял образцы вещества с каменных плит смотровой площадки башни Глезос. Вот, прошу, — Смолев достал аккуратно свернутый платок из кармана и опустил его в предложенный экспертом полиэтиленовый пакетик. — Очень важно определить, что это за вещество. Это позволит нам с вами ответить еще на один ключевой вопрос. Это третье.
На недоуменном лице начальника криминальной полиции наступило просветление: он понял.
— Башня Глезос! Бог ты мой! Но как? Почему? — воскликнул он. — Да, да, конечно, мы проведем экспертизу, я распоряжусь… Сделаем все необходимое. Но почему Глезос? Как вы узнали?
— При случае я вам обязательно расскажу одну зловещую историю, связанную с этой башней, Теодорос. Говорят, она хорошо идет под рюмочку-другую китрона. Плюс еще несколько странных совпадений, о которых я узнал сегодня. А может, и не совпадений вовсе. Но сейчас на это, увы, нет времени. У меня предчувствие, что все только начинается. Мне необходимо сделать один телефонный звонок, затем нас с вами ждут свидетели, которых необходимо опросить. Вы позволите? Благодарю вас.
Смолев сделал несколько шагов в сторону по галерее, оставив возбужденного полицейского беседовать с экспертами.
— Леонидас? — произнес он в телефонную трубку по-гречески. — Это Смолев. Да, да, спасибо. Тоже очень рад тебя слышать. Отдельное спасибо тебе и твоему отцу за последние четыре ящика вина. Я обязательно повторю заказ. Более того, я его удвою. Нет, нет. Никаких скидок! Зачем мне скидки? Да, я помню, что ты уже как-то говорил мне, что я очень странный русский коммерсант. Зато вы с отцом поставляете мне первому свое лучшее вино! И столько, сколько мне необходимо. В наших отношениях меня все устраивает, и я ничего не хочу менять, друг мой. Звоню узнать: как твои гости? Все в порядке? Это очень хорошо. Очень рад за вас с Ариадной. Ты не мог бы привезти к нам на виллу ее маму? Мне очень нужна ее консультация. Нет, нет! Зачем прямо сейчас? Я не прощу себе, если она пропустит семейный обед у Спанидисов с дегустацией вина. Вечером, часов в шесть-семь. Удобно? Отлично, Леонидас, спасибо! Мои наилучшие пожелания Иоаннису и Мелитине. Передай родителям мой поклон и снова напомни, что они всегда желанные гости на вилле «Афродита»! Обнял!
Уже заканчивая разговор, Смолев услышал у себя за спиной звуки быстрых шагов. Кто-то бежал к нему по галерее. Он обернулся и увидел Катерину, консьержа и старшую горничную в одном лице. Разрумянившаяся от бега молодая девушка быстро подошла к нему и молча протянула лист формата А4, на котором разместились две фотографии одного и того же молодого человека. Под фотографиями значилась подпись:
Сердце Джакомо громыхало в груди, как колокол знаменитой венецианской кампанилы Сан-Марко, руки и колени предательски дрожали, холодный пот заливал глаза. На прохладном ночном ветру, от которого не было укрытия на крепостной стене Кастро, алкогольные пары выветривались из головы ужасающе быстро, и былая пьяная бравада уступала место нервозности, неуверенности и страху. Голова кружилась, как с похмелья, и подсасывало под ложечкой — то ли от страха, то ли желчь — его старая болезнь — снова разыгралась, давила в правый бок, горчила во рту. Какого черта он вообще сюда забрался? Он же боится высоты!
Кастро окутала тьма. Город еще не спал — стрелка часов едва миновала полночь, и огни ресторанов, таверн и кафе ярко освещали гавань, красиво подсвечивая неподвижную воду цвета черного обсидиана в ночной бухте. Ветер приносил с набережной музыку, обрывки смеха, разговоров и ароматы еды. Там было весело и безопасно. Но здесь, на крепостной стене Кастро, где было темно и царила зловещая тишина, изредка нарушаемая лишь металлическим шуршанием пальмовых листьев под стеной и тоскливым уханьем какой-то птицы, юношу быстро сковал нервный озноб, а ведь он не прошел еще и половины пути! Проклятое пари!
Какого черта он вообще согласился пойти сегодня в бар? Почему он никогда не мог противостоять мнению друзей? Он всегда был слабохарактерным. Да и какие они ему друзья, в самом деле, если уж на то пошло? Так, приятели, собутыльники. Но сейчас у них есть общее дело. После него они разбегутся в разные стороны. А пока без Джакомо они как без рук. И все равно, разве он не замечал много раз, как они смеются над ним за его спиной?
В лицо — нет, в лицо — никогда. Не смеют, он слишком им нужен. Перуцци — богатая флорентийская фамилия, а он — Джакомо Сальваторе Перуцци, тринадцатый по счету мужчина в семье и наследник фамильного состояния: двух дворцов в самой Флоренции, виллы с виноградниками и фамильной винодельней недалеко от столицы Тосканы, недвижимости в Риме, Венеции, Генуе, Вероне и Милане, плюс где-то еще, — он всегда сбивался со счета. И это только недвижимое имущество. А движимое просто не поддавалось исчислению. А еще были обувные мастерские, где изготавливали обувь по индивидуальному заказу, ателье по пошиву модной одежды, фабрики оливкового масла, косметические салоны, картинные галереи, благотворительные фонды…
Яхта «Бернадетт», на которой он с приятелями пришел на Наксос из Генуи — и та принадлежит благотворительному фонду, что финансирует его семья. Так проще уходить от налогов, как объяснял ему дедушка. Впрочем, сам Джакомо никогда не занимался делами семьи — на это есть специально обученные люди. Финансы, менеджмент, коммерция, — от этих слов молодого парня мутило похлеще, чем от тех коктейлей, что он умудрился сегодня проглотить в баре «Эль Капитано».
Господи, надо же было так напиться! Ведь он практически не пьет! Но в этот вечер и Элджи, и Хоуи словно с цепи сорвались. Орали, что это прелюдия к мальчишнику, и он просто обязан перепробовать все напитки, что были в баре, включая список коктейлей. А потом, мол, они покажут ему, что такое настоящее веселье! Тем более, когда есть такой повод. Перепробовать все напитки! Легко сказать! Джакомо попытался. Конечно, он не смог. После шестого или седьмого по счету коктейля его начало мутить прямо у барной стойки, но он сдержался. Но продолжать пить отказался напрочь.
«Ты — салага! — сказали они ему. — Пьешь, как девчонка! И что только твоя Вероника в тебе нашла? Зачем ты ей нужен? Слабак, мокрица!» Особенно ядовито выступал Элджи, демонстративно опрокидывая в такт словам один за другим стаканчики с джином, который он сам подливал себе из бутылки, купленной здесь же в баре. Кстати, за счет Джакомо.
Они уже неделю вовсю кутили за его счет. И в Генуе, куда они прилетели к нему из Стэнстеда[64], и на яхте, и вот уже третий день на Наксосе. Впрочем, он привык, что и раньше все его приятели пользовались им, как открытым кошельком. «У тебя же неограниченный кредит, чувак, а я в последнее время на мели! Твое семейство не обеднеет, если мы потратим пару сотен евро! Вы же гребаные мультимиллионеры! Да они этого попросту не заметят!»
Обычно пара сотен быстро превращалась в пару тысяч, потом и эта сумма удваивалась и утраивалась. Потом счет деньгам и вовсе терялся. Через неделю, как правило, был звонок от разгневанного отца, которому, конечно, этот лысый черт с нафабренными усами — Доменико д'Абруццо, управляющий их фондом, сам из разорившихся аристократов — уже нажаловался по поводу незапланированного значительного перерасхода средств на корпоративной карте. Отец обычно кричал в трубку и сулил сыну чертей, требовал немедленно вернуться в Тоскану и заняться «делами семейного предприятия», угрожал, что заблокирует все кредитки, если Джакомо немедленно не вернется домой и не попросит прощения.
Выждав пару часов, Джакомо обычно звонил матери. Они хоть и не в разводе с отцом, это поставило бы под угрозу всю финансовую империю Перуцци, но последние лет двенадцать живут, стараясь не пересекаться без необходимости, благо количество недвижимости это позволяет. Встречались они лишь на крупных семейных торжествах, пару раз в году, когда собиралась вся семья, включая старшее поколение. Время от времени бывали еще крестины, свадьбы и похороны. На эти мероприятия его родители прибывали по отдельности, отдавали долг формальностям и разъезжались, часто не перемолвившись даже словом.
Изображать счастливую семейную пару им приходилось лишь во время визитов во Флоренцию, в дом дедушки. Бартоломео Перуцци прожил с женой Роселлой семьдесят лет в счастливом браке и слышать ничего не хотел о том, что в семье кто-то разведется. Католики не разводятся! Еще лет семь назад, когда отец Джакомо только заикнулся о том, что хочет развестись с женой, старик устроил ему головомойку. «Иди и заставь свою жену себя слушаться! Не можешь? Какой ты тогда, к черту, Перуцци? Тряпка! Попробуй только развестись — лучше не показывайся мне на глаза, лишу наследства! Вон с глаз моих!» С тех пор его родители и нашли решение, которое устраивало всех.
Разговор матери с единственным сыном обычно проходил совсем в других тонах. Она вбила себе в голову, что отец держит Джакомо в «черном теле», выслушивала его просьбу, обещала поговорить с отцом немедленно. «Он тебе еще позвонит и извинится. Вот увидишь! Мой бедный мальчик! Мамочка тебя любит!» После чего звонила мужу и самозабвенно ругалась с ним час по телефону, обвиняя в преступном небрежении к их единственному ребенку и наследнику. Делала это так азартно, страстно и неутомимо, как могут ругаться с мужьями только итальянки с их вечно нерастраченным темпераментом. Отец, после такой «контратаки», конечно, с извинениями никогда не звонил, но и доступ к банковским счетам не перекрывал. А Джакомо и его приятелям только того и надо было.
Новый порыв ветра заставил Джакомо поежиться. В самом деле! Он же хотел остаться на яхте и еще раз проверить все вычисления, что подтвердили бы его догадку! Сколько долгих месяцев он работал с рабочими материалами экспедиций на Наксос, организованных за последние десять лет. Оставалось только проверить его версию, — в случае успеха это будет его триумф, его победа! Первая серьезная победа! Ведь если хорошенько подумать, вся его жизнь до этого момента была полным разочарованием.
Частную школу он закончил с грехом пополам, из Флорентийского Университета его давно бы вышибли, — как-то раз он умудрился за семестр не посетить ни одной лекции, — если бы не колоссальные пожертвования Университету от клана Перуцци за все долгие годы, пока в нем учились последние семь поколений этих удачливых флорентийских коммерсантов.
Науки его не интересовали вовсе. Вся эта чушь: политология, социология, психология и прочая «болтология». Кому все это нужно? Если мамочка хочет, чтобы у него был диплом магистра гуманитарных наук, ради нее он готов пару раз появиться в Университете. Выдадут, куда они денутся? Под миллион евро пожертвований от Фонда Перуцци каждый год на дороге не валяются. Попечительский совет дрогнет и закроет глаза на нарушения учебной дисциплины. Они всегда так делали. Все, что их волнует, — это деньги. Их можно понять: содержание Университета требует средств. А год назад они и вовсе были поражены: старик Бартоломео объявил на весь мир, что после своей смерти оставит Флорентийскому Университету значительный куш. В разы больший, чем та сумма, что была им уже выплачена за все эти годы. Кто захочет в здравом уме после этих слов обидеть его внука Джакомо? А вдруг старик передумает? Девяносто шесть лет — возраст опасный. Здесь — как в картах: можно сорвать весь банк, а можно и погореть, оставшись ни с чем.
Все, что когда-либо интересовало Джакомо, — компьютерная техника. Да и то лишь с точки зрения применения ее в кладоискательстве. Джакомо Перуцци был кладоискателем. Пока он не нашел ни одного клада, хоть и потратил за последние три года на их поиски чертову уйму семейных денег.
Историю о том, что Марко Санудо вывез из Константинополя казну Энрико Дандоло после его смерти и спрятал на небольшом острове посреди Эгейского моря, он услышал в Венеции от случайных знакомых в студенческом баре, которые оказались профессиональными кладоискателями. Они как раз тогда собирались в очередную экспедицию на Наксос. История настолько захватила Джакомо и потрясла его воображение, что он начал собирать материалы по этой теме. Все, какие мог только найти или купить за деньги. Иногда за очень большие деньги.
Отчеты кладоискательских экспедиций попадали к нему в электронную почту раньше, чем очередная экспедиция возвращалась с Наксоса. Отчеты, фотографии, схемы, чертежи. Он скупал все, до чего мог дотянуться. Родителям он говорил, что занимается научными изысканиями. Они не поверили, тогда он собрал их и прочел лекцию на два часа о Венеции, Константинополе и Латинской Империи. Впечатленный отец махнул рукой, мол, пусть хоть чем-то занимается, а мать прослезилась от умиления. Оба подписали дополнительные чеки на «текущие научные расходы».
Тема увлекла его настолько, что он стал сам часами просиживать в архивах Флорентийского Университета, а когда изучил все имевшиеся там материалы, он стал постоянным посетителем архивов в Венеции, Риме, Болонье и Генуе.
Постепенно, шаг за шагом, словно выкладывая яркий многокрасочный пазл, медленно, ошибаясь и исправляя ошибки, допуская оплошности и переделывая все заново, он восстановил по крупицам всю историю дожа Дандоло, его смерти в захваченном Константинополе и пропавшей казны. Теперь он мог практически по дням сказать, что именно произошло между дядей — Энрико Дандоло и его племянником — Марко Санудо. Что именно вывез будущий герцог Наксосский из Константинополя на своем корабле, а самое главное — где он это спрятал!
Когда этот колоссальный труд был уже окончен, и оставалось только организовать последнюю экспедицию, организовать и возглавить, чтобы отыскать клад и триумфально вернуться с ним в Италию, — его посетила мысль, что ему одному не справиться. В конце концов, он понятия не имеет ни об археологии, ни о том, как собрать и снарядить экспедицию и получить разрешение от властей Греции на проведение поисковых работ. А еще ему была просто необходима аудитория. Чтобы его выслушали и оценили объем работы, который он проделал в одиночку.
Тогда он позвал тех самых случайных знакомых, которые за это время уже стали его регулярными информаторами. Элджи и Хоуи, археологи по образованию, сперва отнеслись к его приглашению прохладно. За их плечами был полный разочарований опыт трех археологических экспедиций на Наксос. Все три раза они уходили с пустыми руками. Они потребовали от него весомых и убедительных доказательств. Джакомо, счастливый уже от самого факта, что у него появились внимательные слушатели, выложил им все. Он выступал перед ними в течение трех часов. И был безмерно рад, когда они в итоге дали свое согласие.
Сегодня Элджи с утра принес радостную весть: пришло разрешение от местных властей. К обеду Джакомо удалось собрать и полностью настроить оборудование. Оставалось лишь в последний раз перепроверить расчеты. Но Хоуи настоял на том, чтобы они пошли в «Эль Капитано». Во-первых, надо обмыть разрешение, во-вторых, обсудить приготовления к мальчишнику — Джакомо рассказал приятелям про предстоящую свадьбу. «Будем тебя тренировать!» — заметил Элджи. «В бар, в бар!» — вторил другу Хоуи.
«Самое главное в мужчине — это характер! Без характера нечего и жениться. Опомниться не успеешь, как станешь подкаблучником! Вы, итальянцы, все жуткие подкаблучники! Смешно на вас смотреть… У вас всем заправляют женщины: решают, где жить, что есть, что пить, сколько тратить! Вот у тебя есть характер, Джейк? — спросил Хоуи. Вечно он коверкал его имя на свой, английский манер. — Есть?.. А чем ты докажешь?!»
«Я знаю чем, — подключился к разговору Элджи, уже слегка заплетаясь языком и в очередной раз наполняя свой бокал джином. — Кто не побоится пойти в полночь в Кастро, забраться на башню Глезос и просигналить оттуда телефоном — тот мужик! У нас в Оксбридже[65] мы обычно воруем полицейские шлемы. Но это не так романтично. А вот забраться на самую зловещую башню острова… Если не испугаешься старой легенды о демоне. Вы, итальянцы, к тому же еще и дико суеверный народ!»
Зачем он снова согласился? Что и кому он пытается доказать? Может быть, вернуться? Но куда? В баре их уже нет, они пошли на причал, к лодке, ждать его сигнала с башни — оттуда башню Глезос видно лучше всего.
Джакомо постарался взять себя в руки и успокоиться. У него есть с собой телефон с мощным фонариком. Будет совсем темно — он подсветит себе дорогу. Главное, не разрядить его. А то будет нечем подать обговоренный сигнал. Переведя дыхание и побив себя по плечам руками в попытке согреться, Джакомо двинулся дальше.
Вскоре юноша подобрался к калитке, что вела со стены на башню, там еще два десятка ступеней — и он будет на самой верхней площадке. Оттуда подать сигнал в сторону порта: три точки, три тире, снова три точки — азбуку Морзе он знал крайне поверхностно, но сигнал SOS выучил. Подать сигнал и сматывать удочки, пока не нарвался на ночного сторожа. Это было одним из условий пари — не только пробраться на самый верх башни, но и не попасться никому на глаза, сделать это незамеченным.
Еще пять минут коротких перебежек, и Джакомо взлетел по ступенькам главного входа на самый верх башни. Какая красота раскинулась перед ним: порт сверкал и переливался огнями, отблески которых уходили глубоко в море. Вода и воздух, казалось, слились воедино, образовав одну стихию: черную, немую и неподвижную, освещенную внизу огнями таверн, а вверху — мириадами звезд, крупных и ярких, как золотые яблоки из сада Гесперид, что добыл великий Геракл. А ведь Джакомо тоже прибыл на остров добыть сокровища, совсем как древний герой. И тоже уйдет победителем, унося с собой драгоценные плоды! Он сделал шаг к краю площадки, поежился — здесь было еще ветренее, чем на стене — и, держась правой рукой за металлическую скобу в стене, достал левой из кармана айфон, собираясь подать сигнал.
Что заставило его оглянуться? Это был не шорох, нет. Ничто не нарушило мертвой тишины ночи — все было как в немом кино, и Джакомо не слышал ни звука. Краем глаза, боковым зрением, он внезапно заметил кровавые отблески на стене, словно за его спиной вдруг полыхнуло адское пламя. Юноша обернулся и сразу же захлебнулся собственным немым криком, сразу, без всякого перехода, погрузившись с головой в пучину дикого животного ужаса. Потом, судорожно дергаясь всем телом и пятясь назад, итальянец выронил телефон, беззвучно скользнувший серебряной рыбкой в ночную темноту. Зловещий кошмар, явившийся Джакомо, казалось, из самой Преисподней, там, где еще мгновение назад была черная пустота, полностью парализовал его волю. Молодое тело хотело жить, инстинкт самосохранения сработал, он дернулся вперед, но ноги вдруг нелепо заскользили по каменным плитам, забились, подворачиваясь… Опрокидываясь на спину, Джакомо потерял равновесие, взмахнул руками раз, другой, хватаясь за воздух, и почувствовал, что проваливается в темноту, которая больше не держит его. Он так и не крикнул. Только успел подумать: «Мама!» И через мгновение сокрушительный удар потряс все его тело.
Джакомо Перуцци жил еще несколько мгновений, глядя в черное небо Киклад, где на ветвях волшебного сада висели золотые яблоки. Яблоки, которые он уже никогда теперь не сможет сорвать. Потом он умер.
От дверей второго номера до хозяйских апартаментов владелец виллы и начальник криминальной полиции дошли за три минуты. Путь был хорошо известен обоим. Нужно было лишь пройти к самому началу длинной галереи, спуститься по лесенке из трех ступеней, повернуть за угол, пройти два десятка шагов вдоль аккуратно подстриженной живой изгороди гибискуса, на темно-зеленом фоне которой то там, то тут пламенели ярко-красные звезды цветов, затем подняться еще на двенадцать ступеней, держась за удобный поручень из нержавеющей стали, приятно холодивший руку, чтобы оказаться в просторном доме старой постройки с толстыми — больше метра — белеными стенами, не пропускавшими полуденный зной внутрь даже в самую жаркую погоду. Впрочем, поднимаясь, за блестящий поручень держался только старший инспектор, Смолев же нисколько не сбавил скорости на лестнице. Антонидису, которому любые ступеньки давались тяжело, даже показалось, что глубоко задумавшийся Смолев ее и вовсе не заметил.
Комфортные апартаменты с тремя спальнями, огромной гостиной, баром с винным шкафом и кухней, оборудованной по последнему слову кулинарной науки и техники, расположились на первом этаже, а личный кабинет с библиотекой Смолев оборудовал в башне — самой высокой точке виллы «Афродита». В цокольном помещении Алекс задумал устроить еще и винный погреб. Как виноделу жить без большого винного погреба? Никак невозможно. У кухни есть свой винный погреб, но его размеры никак не отвечали наполеоновским планам Смолева на производство собственного вина. Поэтому новый погреб, более вместительный, современный, с возможностью поддерживать в нем постоянные температуру и влажность, был просто необходим. Он обязательно его построит. Как только дойдут руки. Вместе с бассейном на соседнем участке. Но это планы на будущий сезон.
Этот дом принадлежал более трехсот лет семье Аманатидисов, бывших владельцев виллы, а сейчас в нем жил новый хозяин, и, время от времени, останавливались самые близкие его друзья. Теперь и у Стефании здесь была собственная спальня. Поймав себя на этой мысли, Алекс усмехнулся и покачал головой. Отчего-то сейчас эта мысль его уже не пугала, а, наоборот, на душе сразу потеплело. Он попытался представить, что все по-прежнему, и он снова один, — но тут же немедленно отогнал эту мысль прочь. И даже удивился, насколько она ему не понравилась.
Горничные уже закончили ежедневную уборку, в гостиной царила прохлада. На столе, отражаясь волнистой рябью в его сверкающей полированной поверхности, стояла огромная ваза с фруктами, которые Стефания любит больше всего: крупные желтые абрикосы с рыжими веснушками, которые выступают лишь у самых спелых плодов, надрезанные крест-накрест темно-коричневые гранаты с крупными сочными зернами, готовыми высыпаться вам в ладонь, стоило лишь слегка вывернуть шершавую корочку тяжелого плода. И, конечно, — огромная гроздь ассиртико: крупные, слегка вытянутые ягоды нежно-розоватого оттенка с прозрачной тонкой кожурой и нежной, сладкой, слегка вяжущей мякотью. Смолев снова улыбнулся. И здесь их вкусы тоже совпадали.
Получив важную информацию от Катерины, Алекс решил обсудить ход дальнейшего расследования не на галерее, а в более комфортных условиях. Необходимо было все тщательно обдумать и взвесить. Лишние уши были ни к чему. Эксперты покинули виллу, но с минуты на минуту сюда должны были прибыть сержанты Димос и Дусманис за новыми ценными указаниями от их патрона. Следствие выходило на новый виток, и динамика нарастала с каждым часом. Теодорос Антонидис снова был счастлив. Неудача с Карипидисом лишь слегка обескуражила его на первом этапе. Но теперь было понятно, что нужно сделать в первую очередь: его люди перевернут все у башни Глезос, но найдут вещественные доказательства! Он скромно пропустил хозяина вперед и бодро вошел вслед за ним.
Гостеприимным жестом Смолев указал старшему инспектору на стулья вокруг большого обеденного стола, стоявшего в гостиной, приглашая присесть на любой, а сам дошел до холодильника, достал воду в большом стеклянном кувшине, где плавали крупные дольки свежего лимона, и молча поставил на стол с того краю, где скромно примостился на стуле полицейский. Подхватил еще рукой два высоких стакана с овального стеклянного подноса, налил в каждый из них воды, один поставил перед гостем и сам уселся напротив. Прежде чем произнести слово, Алекс, закрыв глаза, с наслаждением сделал большой глоток воды с бодрящим цитрусовым вкусом, потом достал из кармана лист формата А4 и развернул его на столе.
— Вот, Теодорос, и ответ на первый наш вопрос, — невесело сказал он, передавая старшему инспектору фото, распечатанные Катериной. — Теперь мы с вами знаем, кем был первый погибший. Скажем так: знаем с вероятностью девяносто девять процентов. Скорее всего, родственники опознают тело. Придется вызывать их на опознание. Нужно срочно посылать запрос.
Старший инспектор поспешил поставить на стол стакан с водой, едва успев сделать пару глотков. Он схватил лист и впился в него глазами, затем достал из папки фото, сделанные у патологоанатома. Смолев выждал паузу, дав Антонидису время внимательно сличить фотографии. На несколько минут в комнате повисла тишина. Было слышно, как тикают часы, висевшие на стене. Алекс машинально взглянул на часовые стрелки и сверился с наручными часами: настенные отстают на три минуты. Плохо. Надо поправить. Он встал из-за стола и перевел минутную стрелку. Вот теперь хорошо. Надо сказать Рыжей, чтобы часы отдали часовщику — пусть почистит механизм. Отставать в сутки на три минуты — куда это годится? Смолев любил точность во всем, даже в мелочах. Поправив часы, он вернулся за стол.
Наконец тишину нарушил взволнованный голос полицейского, в котором явственно слышалась плохо скрываемая радость:
— Очень похожи, очень! Думаю, что это один и тот же человек, хотя, конечно, вы правы, стопроцентной гарантии быть не может… Но сходство безусловно присутствует! Вот если бы кто-то смог его опознать! Официальная процедура — есть официальная процедура. Но похож, похож! — старший инспектор задумчиво поскреб в затылке. — Вы правы. Придется немедленно отправлять запрос!
Смолев молча слушал и кивал, дробными глотками цедя лимонад из бокала. Скоро напиток закончился, Алекс вздохнул и отставил стакан.
— А еще мы знаем, — произнес он, наклонившись вперед к собеседнику и постучав указательным пальцем по фотоснимку, — что его невеста по имени Вероника сейчас сидит в слезах за хозяйским столиком на нижней террасе моей виллы. Эти фото ее жениха мы получили от нее.
— У вас на террасе? В слезах? Здесь, на вилле? — удивился Антонидис, немедленно отрываясь от рассматривания фотоснимков. — Какая удача! В том смысле, что… Она знает, что он погиб? Откуда? Почему тогда она до сих пор не обратилась в полицию?
— Нет, — покачал головой Смолев. — Не знает. Для нее он пока просто «пропал». Вот что, Теодорос, боюсь, если мы сразу же сообщим ей сейчас о смерти жениха, мы не сможем с ней поговорить ближайшие несколько часов. Кроме рыданий мы ничего не добьемся. Придется сидеть и долго ждать, пока она придет в себя. Да и дождемся ли? У человека вся жизнь пошла кувырком… Можем и не дождаться вовсе. Такой роскоши мы себе позволить не можем: преступники и в самом деле смогут покинуть остров.
— Согласен, но что вы предлагаете? А потом, вы же понимаете, существует процедура, которую я не в силах нарушить. Я же официальное лицо, я попросту вынужден… — Антонидис развел руками.
— Я понимаю, что существуют процедурные вопросы, правила ведения следствия, инструкции и все остальное, — кивнул Алекс, поднимая ладони вверх. — Но! Именно в интересах следствия сейчас есть необходимость временно скрыть от нее правду. Хотя бы на полчаса. Парня уже не вернуть, к несчастью, но могут еще пострадать и другие. Вот чего мы с вами допустить не вправе. Интуиция мне подсказывает, что дело только раскручивается и, возможно, будут еще жертвы.
— Почему? — встревоженно произнес Антонидис. — Почему вы так считаете?
Он откинулся на спинку стула, и, вытащив очередной свежий платок из бездонных карманов своего пиджака, взволнованно вытер им лицо. Смолев подлил ему свежей воды в стакан.
— Дорогой старший инспектор, а вас не удивляет и не настораживает отсутствие Карипидиса, например? Того самого, которого хотели подставить? Как минимум, у него точно есть на этом острове недоброжелатели, вы не находите? И эти недоброжелатели, судя по всему, люди серьезные.
— Но почему оно должно меня настораживать? Мало ли где он может быть? В таверне на берегу, в долине на дегустации? — пожал плечами Антонидис.
— Он отсутствует на вилле с раннего утра, это раз! — Смолев сперва сжал кулак, а затем разогнул первый палец на левой руке. — Вот уже час с лишним, как Катерина пытается до него дозвониться. Номер не отвечает. А зная ее добросовестность, думаю, что она набирает его номер каждые пять минут. Плюс на той же террасе, где сейчас невеста Перуцци, собрались еще семь участников труппы, которым Карипидис назначил репетицию. И репетиция должна была состояться два часа назад! Это два! — Смолев разогнул второй палец. — Софья меня проинформировала, что ни Гольдони, ни звездная супружеская пара Димопулу-Ламбракис понятия не имеют, где в данный момент находится их режиссер-постановщик, это три! — третий палец добавился к первым двум, после чего Смолев снова сжал пальцы в кулак и слегка пристукнул им для убедительности по полированной поверхности стола. — Сами они полчаса назад были на экскурсии в Кастро, думаю, и сейчас все еще там, и тоже не видели своего коллегу с самого утра. Кстати, Гольдони заметил, что они также ждали его звонка с приглашением на репетицию и очень удивлены, что до сих пор его не последовало.
— Назначил репетицию и не пришел? Это как? — немедленно насторожился старший инспектор, находясь под впечатлением от аргументов и сопровождавшей их убедительной демонстрации. — Не дождались от него звонка? И где же он может быть? Где его черти носят?
— Как раз это мне и хотелось бы знать. Мое предложение: если вы не против, я первым побеседую с Вероникой. Постараюсь получить максимум информации о ее женихе. Потом все-таки нам придется ей сказать о том, что случилось. Разумеется, мы не можем от нее это скрывать. Если хотите, я сам это сделаю. Знаю, что это будет очень трудный разговор, даже тягостный… Но мне уже приходилось делать это раньше. Могу взять это на себя. Как-никак, она моя гостья.
— Нет, нет, благодарю вас, — тяжело вздохнув, покачал головой Антонидис. — Это все-таки уже дело полиции, тем более, что мне придется просить и ее опознать тело. Важно как можно скорее убедиться в том, что погибший действительно Джакомо Перуцци, и исключить любые случайности. Пока еще его родственники доберутся до Наксоса — сутки пройдут, а то и двое!.. Спасибо, я поговорю с ней сам. В каком-то смысле, это мой долг. Но я дам вам полчаса пообщаться с ней. Этого достаточно? Или нужно больше?
— Более чем достаточно, — кивнул Смолев. — Еще одна просьба, старший инспектор. Дайте, пожалуйста, распоряжение переслать мне по электронной почте недостающие фото, те самые, что числятся в перечне документов из тубуса под номерами от тринадцати до двадцати одного. Те самые: замок Базеос, западная сторона, подвал, внутренняя стена, — повторил он по памяти слова эксперта. — Я хотел бы еще раз и сам на них взглянуть, и показать архитектору. Что касается платка, который я передал вашим экспертам, — распорядитесь, пожалуйста, чтобы заключение также было отправлено на мою личную почту. Если будет необходимо, мы потом оформим запрос от Интерпола на предоставление вещдоков для параллельного расследования.
— Разумеется, — согласился полицейский, в знак согласия легонько пристукнув ладонью по папке с документами. — Мы все вам немедленно направим. Пока вы беседуете с невестой Перуцци, я опрошу других участников труппы. Послушаем, что они расскажут про своего режиссера. Выясним, насколько это у него в привычке — назначать репетиции и не являться! Выведем все его тайны на чистую воду!
Смолев усмехнулся: Антонидис пока не мог побороть возникшей у него с самого начала неприязни к режиссеру. Ничего, пройдет, подумал Алекс. Инспектор — мужик неглупый, справедливый и, главное, профессиональный. Дадим ему чуть больше времени.
— Договорились! — ответил Алекс, поднимаясь из-за стола. — Давайте сделаем так: вы оставайтесь здесь, моя гостиная в полном вашем распоряжении. Чувствуйте себя как дома. Софья будет приводить вам сюда по одному человеку молодежь из труппы, вы сможете каждого допросить. А я на террасе побеседую с Вероникой, — и, заметив брошенный гостем вскользь заинтересованный взгляд на фруктовую корзину, добавил, придвинув ее поближе к старшему инспектору, — кстати, пока вы общаетесь с артистами, я попрошу, чтобы ваших сержантов, когда они прибудут, накормили на кухне — уже время к обеду. А потом и мы с вами сможем перекусить, когда все закончим, если вы не против. На обед у нас жареные кальмары, фаршированные сыром и зеленью, спанокопита[66] и кефтедес[67] из баранины. Петрос будет рад узнать, что вы присоединитесь к обеду. А пока прошу: угощайтесь! Это и ваш любимый виноград, я знаю.
— Вы очень добры, Алекс, — смущенно произнес Антонидис, благодарно краснея и от этого смущаясь еще сильнее. — Надеюсь, что мы не слишком злоупотребляем вашим гостеприимством…
— Не слишком, старший инспектор. Вам совершенно не стоит беспокоиться, — скупо улыбнулся Смолев. Но по лицу его было заметно, что мысли владельца виллы сейчас витают где-то далеко.
Оставив Антонидиса в своей гостиной наедине с кистью винограда, Смолев быстро спустился на длинную галерею, прошел по ней до лестницы, что вела на ресепшн. Там мимоходом он вопросительно взглянул на Катерину, сидевшую с трубкой телефона, прижатой к правому уху. Судя по тому, что ухо было уже пунцовым, Алекс сделал вывод, что Катерина действительно, как он и думал, набирает телефон пропавшего режиссера каждые пять минут. Старший администратор подняла глаза на проходившего мимо владельца виллы и, без слов поняв его вопрос, отрицательно покачала головой. Нахмурившись, Смолев спустился еще на десять ступеней и оказался на нижней террасе, где гости виллы обычно завтракали.
Просторная терраса тонула в тени пышной виноградной лозы, увившей решетку высокого потолка. Тяжелые грозди ассиртико осеннего урожая — заслуга трудолюбивого садовника Христоса — свисали с решетки, обычно радуя взор находившихся на террасе постояльцев. Но сейчас гости виллы оставались равнодушными к этой красоте. Более того, сидевшие за столами молодые люди казались угрюмыми и раздраженными, а в дальнем углу, за хозяйским столиком, навзрыд плакала миловидная блондинка, которую обнимала ее черноволосая подруга. Стефания сидела рядом с блондинкой и гладила ее по руке, стараясь успокоить. Софьи нигде не было.
Алекс подошел к столику и присел на свободный стул. Заплаканная блондинка с надеждой подняла на него опухшие глаза. В этот момент появилась и Софья — она ходила на кухню за кувшином с холодной водой. Она налила воды в стакан и вручила Веронике. Та через силу выпила. Молчаливое присутствие Смолева несколько успокоило девушку.
— Здравствуйте, Вероника, — мягко по-итальянски произнес Смолев, убедившись в том, что девушка готова и способна его выслушать. — Я хозяин гостинцы, меня зовут Алекс. Это про меня вам говорила Катерина. Мне сказали, у вас пропал жених. Расскажите мне все, что вы знаете.
— Вы… Вы говорите по-итальянски, — давя очередной всхлип, произнесла блондинка, немного успокаиваясь. — Слава Богу! Это такое облегчение! У меня все английские слова куда-то сразу разбежались, думала, как я вам буду рассказывать? Двух слов сейчас не смогу связать…
— Выпейте еще воды, — ободряющим тоном произнес Смолев и, повернувшись к управляющей, спросил по-русски вполголоса: — Рыжая, ты ей успокоительное давала? Что именно? Корвалол? Десять минут назад? Хорошо. Значит так, по одному человеку, «ручейком», приглашай молодых людей в хозяйскую гостиную, там их будет допрашивать Антонидис. Без всяких объяснений, просто командуй и по одному отправляй наверх. Хорошо? Помоги ему. Здесь я справлюсь.
— Хорошо, дядя Саша, — управляющая энергично тряхнула копной рыжих волос в знак согласия и отошла к столикам, где сидели молодые люди.
Она сказала там пару слов по-английски, за столиками началось оживление. Один молодой парень встал и вышел с террасы вслед за Софьей. Смолев проводил их взглядом и снова повернулся к девушкам.
— Вероника, я вас очень прошу рассказать мне все в деталях. Почему вы думаете, что ваш жених пропал, где и как вы собирались встретиться, как давно его нет и все, что вы сочтете нужным к этому прибавить. Говорите, не волнуйтесь, я вас внимательно слушаю.
— Алекс, вы же Алекс, я правильно запомнила? — беспомощно оглянулась блондинка на свою подругу. Сандра молча кивнула в ответ. — Простите, я сейчас постараюсь сосредоточиться. Так, моего жениха зовут Джакомо, Джакомо Перуцци. Мы уже четыре года вместе. Хотя последние два он словно немного отдалился от меня, был вечно занят своими делами, у него появились какие-то новые друзья, с которыми он меня никогда не знакомил. Честно сказать, я даже боялась, что мы расстанемся навсегда. Но три месяца назад вдруг все стало как прежде: мы стали проводить больше времени вместе как в старые времена, и он сделал мне предложение! Мы должны пожениться в этом декабре. И тут он пропал! Не приехал, телефон не отвечает! Такого не было никогда! Это просто невыносимо! У меня плохое предчувствие! — Девушка вдруг схватила Смолева за руку и произнесла, с надеждой заглядывая ему в глаза: — Вы же поможете мне, Алекс? Вы найдете его?
— Я сделаю все, чтобы вам помочь разобраться в ситуации, Вероника, — мягко произнес Смолев, осторожно освобождая свою руку и мысленно проклиная себя. — Все, что в моих силах. Давайте вернемся к фактам. Вы сказали, что он отдалился от вас и занимался своими делами. Что это были за дела?
— Толком я даже не знаю. То ли история, то ли археология! Однажды я нашла у него книжку «История древних кладов», спросила, не клад ли он ищет? Он усмехнулся и ничего не ответил, а книжку у меня отобрал. Он вообще очень скрытный человек. Мало с кем общался. Как-то сказал, что ведет дневник, и он заменяет ему общение с людьми. Знаю, что он долго просиживал в библиотеках и архивах. Спросите откуда знаю? Так вышло. Ревновала сильно. Я ведь даже, стыдно сказать, пару раз нанимала частного детектива, чтобы проверить… Ну вы понимаете… Итальянцы — народ горячий. Мне показалось, что у него появилась другая женщина. Но оба раза детектив сообщал одно и то же: часами просиживает в архивах Флорентийского Университета. А один раз Джакомо уехал в Венецию — так и там то же самое. Мне стало очень стыдно за себя и собственные подозрения, и я больше не обращалась к детективам.
— Ясно. Он должен был приехать на остров вместе с вами? Почему не приехал?
— В том-то и дело, что не вместе. Он сказал, что отправится на Наксос на яхте, приедет на неделю раньше. Якобы у него здесь были важные дела. Какие? Он сказал: «научная работа»! Я поверила, что мне оставалось? Он тоже должен был принять участие в постановке, ведь семья Перуцци — один из главных спонсоров! За их счет куплены декорации, инвентарь, даже спецодежда — и та с фабрики его дяди. Договорились, что он встретит меня с парома, когда я приеду. Но так и не встретил, — девушка снова всхлипнула, Стефания ободряюще погладила ее по руке, блондинка улыбнулась ей благодарно сквозь слезы.
— Яхта? Что за яхта? Вы знаете название? — быстро переспросил Смолев, внимательно выслушав ее до конца. — Вероника, это очень важно!
— Яхта… «Бернадетт», кажется, да, «Бернадетт», — напряглась блондинка. — Он должен был прийти из Генуи на ней сюда. Это их фамильная яхта. Он еще сказал мне, что мы с этого острова уплывем на ней вместе в Венецию. Якобы, там нас будут ждать и устроят праздничный прием. Но что и почему — он не говорил, сказал только, что готовит мне большой сюрприз.
— Что-нибудь еще? — спросил Смолев, растирая пальцем вдруг занывший старый шрам на виске. — Имена его друзей, номера их телефонов?
— Нет, нет, я никого не знаю, — снова всхлипнула Вероника. — Ничего не знаю, ничего!..
Было ясно, что дальнейший разговор смысла не имеет. Смолев помедлил, подбирая правильные слова. Проклятый шрам пульсировал и жег ему висок. Так бывало всегда, когда Алекс был близок к разгадке.
— Вероника, — сказал он, стараясь звучать максимально убедительно, — Посидите здесь, если вы что-то захотите, только скажите. Персонал виллы к вашим услугам. На вилле сейчас находится старший инспектор полиции Теодорос Антонидис. Он в данный момент беседует с вашими коллегами по труппе. Он захочет переговорить и с вами, дождитесь, пожалуйста, и не уходите никуда, вас пригласят, хорошо?
— Да, конечно, — всхлипнула девушка и безнадежно махнула рукой. — Куда мне теперь идти?!
Смолев встал и взглядом попросил Стефанию последовать за ним. Испанка поднялась из-за стола. Они отошли на несколько шагов. Смолев заговорил негромко, перейдя на испанский.
— Спасибо, что помогла, дорогая. Могу попросить тебя сопроводить девушку к Антонидису, когда ее пригласят? Он будет с ней общаться на хозяйской половине в нашей гостиной.
— Конечно, — нежно улыбнулась испанка. — Для вас, господин Смолев, все что угодно! Первый раз вы просите меня помочь в ваших расследованиях! Это высокая честь для простой испанской девушки. Как ты думаешь, — стала она серьезней, — парень найдется?
— Понимаешь, — помедлил Алекс, беря ее под руку и склоняясь ниже, — дело в том, что парня, похоже, уже нашли. Прошу тебя, только тише. К сожалению, он мертв. Мы расследуем это дело. Мне необходимо было с ней переговорить и, кажется, она дала мне ниточку в руки.
— Какой кошмар, — на глаза Стефании быстро навернулись слезы. — Бедная девочка! Когда она узнает?
— В самое ближайшее время, — хмуро ответил Алекс. — Никто не собирался делать из этого тайны. Антонидис как официальное лицо сообщит ей об этом и предложит опознать труп. Поэтому мне действительно очень нужна твоя помощь. Побудь рядом с ней все это время. Поддержи ее. Если будут нужны медицинская поддержка и сопровождение, мы организуем. И еще: слушай внимательно все, что она будет говорить. Каждое слово. Мне это может оказаться важно, любая деталь, пусть даже на первый взгляд незначительная. Сможешь?
— Конечно, дорогой. А ты?
— А я — в порт. Мне срочно надо переговорить с портовой полицией по поводу яхты «Бернадетт», прибывшей из Генуи. Надеюсь, она еще в порту. Вернусь через час. Если что — я на связи. Спасибо тебе! — Алекс быстро обнял и поцеловал испанку. Разговоры за мужским столиком восхищенно смолкли.
Еще через мгновение он уже покинул террасу, и еще через мгновенье хлопнула калитка на улицу Апиранто.
В мире причин и следствий все совпадения подозрительны.
Листок белой бумаги, плотно прижатый стаканом с ледяной водой к скатерти в бело-голубую клетку, нервно подрагивал, отзываясь на каждый порыв свежего ветерка, дующего с моря. Проникая в широко распахнутые окна, легкий морской бриз свободно гулял по всему обеденному залу, не давая духоте ни единого шанса. Таверна «У Ирини и Георгиоса» была наполовину полна отдыхающими: время близилось к обеду.
Четверть часа назад Алекс занял свой столик в дальнем углу, рядом с барной стойкой, по привычке усевшись лицом ко входу: отсюда он мог прекрасно рассмотреть всех входящих и выходящих из таверны гостей. Привычка была старой и профессиональной, оставшейся у Смолева с тех пор, когда он служил в разведке. То время давно ушло, но навыки остались, автоматически став второй натурой.
Бармен Анестис, солидной комплекции мужчина лет пятидесяти, старый друг и коллега Петроса, улыбнулся хозяину таверны, и не мешкая, но и не спеша, — отличительная черта профессиональных барменов — принес боссу бутылку чистой воды и стакан с кубиками льда.
Вернувшись за стойку, бармен щелкнул пальцами, подзывая официанта-стажера, — молодого парня лет восемнадцати в белоснежной рубашке и отутюженных черных брюках, вышедшего в зал из кухни две минуты назад и застывшего с другой стороны барной стойки. Бармен кивком указал юноше на хозяйский столик и многозначительно сдвинул брови.
На вопросительный и слегка виноватый взгляд подлетевшего к нему официанта — надо же, хозяина-то и проглядел! — Смолев молча покачал головой и ободряюще улыбнулся парню еще до того, как тот успел произнести хотя бы слово. Есть не хотелось. Аппетит подождет до ужина, решил Алекс.
Молодой грек, с облегчением выдохнув, отправился обслуживать семейную пару туристов с ребенком, только что вошедших в таверну и неловко замерших у входа. Радушно улыбаясь посетителям, официант быстро усадил их за удобный столик в центре, предложил меню и умчался к барной стойке за прохладительными напитками.
«Быстро работает стажер, молодец! — мысленно похвалил Смолев, налив в стакан воды. Он добавил пару кубиков льда, сделал первый глоток и снова прижал стаканом лист бумаги к столу. — Оперативно. Старается. Вот чего нам не хватает сейчас — быстроты и оперативности. А ведь пора нам уже это дело заканчивать. Выходные на носу, надо ехать в долину. Виноградник меня заждался. Опять же Манны собирались быть в пятницу. Стефания ждет Терезу не дождется, какие-то у них общие секреты. Собирались еще выйти в море все вместе…» — Алекс вздохнул и покачал головой.
В таверну входили люди и усаживались за столики в предвкушении удовольствия от вкусной еды. Еще немного, и все столики будут заняты. «Ну и где же мои гости? — думал он, наблюдая за тем, как официант заботливо устраивает гостей и быстро раздает кожаные папки с меню вновь прибывшим посетителям. — Ничего, терпение и выдержка, как нас учили, — оборотная сторона стремительности. Подождем, скоро они появятся!»
Листок на столе снова затрепетал, напомнив о себе. Алекс подумал, свернул его и убрал в карман пиджака, задев рукой кобуру с пистолетом. Больше необходимости в листке не было. К этому моменту Смолев уже трижды перечитал подробные показания капитана яхты «Бернадетт» Доменико Фрегозо, данные им в отделении портовой полиции. Картина постепенно прояснялась.
Полчаса назад, выйдя из помещения порта, он сердечно попрощался за руку с капитаном яхты, напомнившим ему другого знаменитого на весь мир генуэзского мореплавателя. [68]То же удлиненное лицо с волевым подбородком, крупный нос и массивный подбородок, что и на знаменитом портрете Колумба кисти Себастьяно дель Пьомбо. Та же величавая осанка и выправка офицера военно-морского флота. Капитан и выглядел внушительно, и говорил так же уверенно, веско и по существу. Расставшись с ним, Смолев проводил задумчивым взглядом генуэзца, пока бравый капитан не скрылся за поворотом улицы, ведущей в гавань, и набрал на мобильном телефоне номер Лили Бэрроу.
— Лили, это Алекс, — произнес он в трубку. — Добрый день! У меня к вам будет просьба. Вы очень сейчас заняты? Нет? Прекрасно! Как вы смотрите на то, чтобы встретиться в моей таверне? Мне крайне необходимо с вами срочно переговорить. Да, да, на набережной. Джеймс с друзьями тоже собираются на обед в таверну? Когда? Через час? Это замечательно. Это сильно упростит нам дело… Но если вы не против, вы могли бы прийти раньше? Двадцать минут? Отлично! Жду вас!
С момента разговора прошло ровно двадцать минут. Верная английской пунктуальности, Лили Бэрроу, едва возникнув на пороге таверны, весело помахала Смолеву рукой. Он встал и помахал в ответ, приглашая ее за свой столик.
— Добрый день, Лили, — сердечно произнес Алекс, жестом предлагая англичанке присесть. — Спасибо, что откликнулись на мою просьбу.
— Алекс, — воскликнула молодая женщина, — о чем вы? Да вы меня просто спасли! Сил нет слушать битых три часа подряд, как Джеймс спорит с друзьями по поводу датировки своих очередных археологических находок. Меня совсем перестал замечать, жду — не дождусь, когда же они наконец уедут!
От Смолева не укрылась странная пренебрежительная интонация, с которой Лили произнесла слово «друзьями». Она казалась расстроенной, хоть и старалась не подавать вида.
— Мне жаль, что с их приездом Джеймс перестал уделять вам должное внимание, Лили, — сочувственно сказал Алекс. — Но я уверен, что скоро все изменится к лучшему. Кстати, о его гостях и хотел поговорить. Что именно вы о них знаете? Как давно вы с ними знакомы?
— Еще со студенческой скамьи. И если честно, Алекс, никакие они ему не друзья! — покачала головой Лили, отпивая глоток безалкогольного мохито, молча принесенного барменом. Предпочтения постоянных постояльцев и друзей хозяина в таверне давно выучили наизусть. — Они никогда не были близки: в университете частенько над ним издевались. Заставляли писать за них тесты и эссе, втягивали в идиотские розыгрыши. Но он все им простил. Вы же знаете Джеймса! Да он просто физически не способен на кого-то долго сердиться!
— А было за что? — поинтересовался Смолев.
— Была одна некрасивая история, когда они украли собаку у местного полисмена. Это такие давние студенческие традиции в Оксфорде, обязательно надо что-то стянуть у местного полицейского: шлем, собаку, велосипед, скутер… И как всегда: крали втроем, а попался Джеймс, который стоял на стреме или как это называется, когда стоишь и сторожишь, чтобы не пропустить хозяина, когда он вернется. Конечно, Джеймс задумался и просмотрел полисмена. Такой недотепа! Констебль Оутс подошел к нему вплотную, и лишь только тогда Джеймс его заметил, но было уже поздно. Задержали всех троих.
— Понятно, — улыбнулся Алекс. — Узнаю нашего друга Джеймса. Что было дальше?
— Подельники тогда, упирая на то, что их повязали по его вине, подговорили Джеймса взять всю ответственность на себя за эту хулиганскую выходку. Обещали поддержку: мол, они не дадут его в обиду, воспользуются связями… Но в последний момент просто исчезли! Джеймсу грозило отчисление из университета, его дело разбирал дисциплинарный комитет. Бедолага переживал просто ужасно: ходил весь белый, губы тряслись, совершенно ничего не соображал. Вся жизнь, вся карьера — под откос! Неизвестно, чем дело кончилось бы, не вступись дружно за него в последний момент профессора с научных кафедр, где он вел научную работу. А те два мерзавца, Говард и Алджернон, его попросту предали, но он их снова простил! — Лили безнадежно махнула изящной рукой и, прикрыв глаза, покачала головой.
— С тех пор вы их и недолюбливаете?
— С тех самых пор. И «недолюбливаю», Алекс, — это слишком мягко сказано! Эти двое всегда устраивали розыгрыши и попойки, и все им сходило с рук! Что Говард, что Алджернон, — оба из богатых аристократических семей. Знаете, золотая молодежь! — сердито поморщила носик Лили. Ее возмущение нарастало с каждой фразой. — Заносчивые снобы, бездельники и распутники! Английская аристократия! Да ради всего святого! Как хорошо, что я наполовину ирландка! И часто мне кажется, что на лучшую половину! Обожают, когда другие даром таскают для них каштаны из огня! Родительские связи помогли им закончить университет и получить дипломы, в то время как Джеймс всего добивался сам, трудился как проклятый. Лишнего пенни ему никто не дал, все своим горбом! И никаких «дружеских», — у Лили снова прозвучала та же брезгливая, пренебрежительная интонация, — отношений между ними сто лет не было. Они после университета дай бог всего пару раз и виделись! Да и то, когда им что-то было от него нужно.
— Почему же тогда Джеймс пригласил их сейчас приехать?
— Да в том-то и дело, что он их не приглашал! Я была очень удивлена, что они приехали! Вернее сказать, — подумав, поправилась Лили, — Джеймс приглашал их на Наксос лет пять подряд, но каждый раз у них находились отговорки. А в этот раз они появились неожиданно, как снег на голову. Мол, будем завтра. Вот и все!
— Вы знаете, как они прибыли на остров?
— Они сказали, что на пароме. Джеймс еще предлагал их с парома встретить, но они отказались, пришли сами прямо в гостиницу.
— Ясно, а номер в гостинице для них заказывал Джеймс?
— Не только заказал, но и оплатил! — возмущенно фыркнула Лили. — Такими они были всегда: любителями поживиться за чужой счет! Мол, они временно в крайне стесненных обстоятельствах, — как мне Джеймс объяснил — вот они и попросили его оплатить проживание. Они решили, что у Джеймса после получения премии от греческого правительства денег куры не клюют! Мол, вернут. Сколько раз такое было! Ни разу еще ничего не вернули! — безнадежно махнула она рукой. — Да и в этот раз, боюсь, они хотят его во что-то втянуть. Скажите, Алекс, как сделать так, чтобы мой муж перестал быть таким наивным и доверчивым?
— Боюсь, уже никак, — развел руками Смолев, улыбаясь. — Переделывать его поздновато. Да и так уж ли это необходимо? Да, он доверчив, наивен и бывает иногда излишне добр, но ведь мы его и любим именно таким, какой он есть, ведь так, Лили?
— Да, конечно, — пробурчала Лили, расстроенно вороша льдинки пластиковой палочкой в бокале с мохито. — Но иногда мне страсть как хочется треснуть его по лбу: сил нет порой терпеть его мягкотелость!
Смолев добродушно рассмеялся и покачал головой.
— Не думаю, что это поможет, — с сомнением заметил он, снова став серьезным. — Лили, я так понимаю, что Джеймс с друзьями скоро придут сюда? Вы останетесь с ними на обед?
— Вот еще, — возмутилась англичанка. — Я их лицемерные физиономии видеть больше не могу, насмотрелась! К тому же меня Кристина ждет: мы с дочкой вместе пообедаем на вилле.
— Очень хорошо, — Смолев поднялся, подошел к барной стойке и что-то спросил у бармена по-гречески. Затем вернулся за стол с листом, вырванным из блокнота и шариковой ручкой. — Вы не против передать старшему инспектору Антонидису от меня эту записку? Он сейчас на вилле, вы найдете его в моей гостиной.
— С удовольствием, Алекс, — улыбнулась Лили. — Конечно, передам.
Алекс быстро и размашисто написал несколько строк по-английски, подумал, достал показания капитана яхты «Бернадетт», сложил оба листа пополам, затем еще раз пополам и вручил Лили.
— Я вам очень благодарен, Лили, — сказал он, протягивая бумаги. — Вы мне очень помогли. Не переживайте, скоро все наладится. А за Джеймсом я присмотрю, обещаю! Мужа вашего мы в обиду не дадим.
Лили ушла, немного успокоенная по поводу своего супруга, а Смолев поднялся из-за стола и подошел к бармену. Коротко переговорив с ним, Алекс вернулся на свое место. В этот момент в таверну шумной компанией вошли Джеймс Бэрроу, Алджернон Петтигрю и Говард Стэнсбери. Англичане разговаривали громко, никого не стесняясь. Официант усадил их за свободный столик с другой стороны барной стойки. Бармен взглянул на Смолева, тот кивнул. Анестис вышел из-за барной стойки и на оставшиеся свободные столики поставил таблички из толстого оргстекла с надписью «Извините, столик забронирован».
Официант принял у англичан заказ и унесся на кухню. Бармен не спеша — потратив на это вдвое больше времени, чем обычно — принес им заказанные напитки: два алкогольных мохито и воду со льдом. Затем ему пришлось повторить заказ. Через пятнадцать минут еще раз. Состав заказа не менялся. Им принесли первые закуски. Время шло. На постепенно освобождавшиеся от других посетителей столики Анестис ставил таблички с бронью.
Вскоре за столиком, где сидели выпускники Оксфорда, началось бурное обсуждение, подогретое алкогольными парами.
— Ну что ты ломаешься, как девица, Джеймс! — расслышал Смолев. Он узнал сипловатый голос Стэнсбери. — Мы тебе говорим: дело верное! Спроси у Элджи, он подтвердит!
— Никаких сомнений, — подключился второй. — Хоуи прав! Это не просто сокровища, это мировая слава!
— Слушай, — напористо продолжил первый. — Ты и так тут что-то вроде местного героя после той истории с фалернским вином. Мы тоже хотим свой кусок славы! Да и деньги нам тоже не помешали бы! Ты же отхватил в тот раз премию за находку! Почему друзьям помочь не хочешь?
— Э-э… Не знаю, — произнес Бэрроу. По голосу было слышно, что он в глубоком замешательстве. — Но что я могу?
— Ты же директор местного археологического музея! Как что?! — страстно зашептал сиплый. — Мы здесь никто. А ты — официальное лицо! Ты можешь начать раскопки в любой момент! У тебя же есть действующее разрешение на работы на территории острова?
— Но в нем указаны конкретные точки, — вяло отбивался Джеймс от наседающих на него собеседников. — Я же не могу перекопать весь остров! И вообще, я занимаюсь подводной археологией! А мое разрешение на раскопки на территории любого из замков на Наксосе не действительно! Это объекты, которые находятся под особой охраной!
— Да какая там «особая охрана»! — пренебрежительно фыркнул Алджернон. — Один древний старикан, да и тот на наших глазах с крыши сиганул! Никого там нет сейчас, мы проверяли. Все закрыто — и ни души!
— Элджи дело говорит, — подтвердил сиплый Говард. — Никого. Представители хозяина приедут только через два дня. А через два дня мы уже будем… — тут он осекся и поправился: — В том смысле, что победителей не судят!
— Подождите, — всполошился Бэрроу. — Вы что… Вы про Базеос? Вы с ума сошли? Там ведь место преступления, все оцеплено, насколько я знаю. Кто нас туда пустит? И вообще, это противозаконно!
— Ага, оцеплено, — развеселился Петтигрю. — Хоуи, скажи ему!
— Мы были с утра там сегодня, — подтвердил Стэнсбери. — Ни черта там никого нет. Здесь, на острове полицейских — полтора инвалида! Лента полицейская висит — и всего делов-то! Или у тебя с того самого случая с констеблем Оутсом от одного вида полицейской ленты от страха начинается недержание? — съязвил он, громко расхохотался, потом закашлялся и долго не мог успокоиться.
Последние клиенты закончили обед, рассчитались и покинули таверну. Молодой официант, повинуясь взгляду бармена, поставил на освободившийся столик табличку с бронью, ко входу выставил стенд, на котором была надпись: «Извините, мы закрыты!», и быстро ушел на кухню. В таверне остались англичане, Смолев и бармен. Алекс нажал кнопку вызова на айфоне и произнес только одно слово по-гречески: «Пора!»
В таверне немедленно появились старший инспектор полиции Теодорос Антонидис и два сержанта полиции с оружием в руках. Смолев встал из-за своего стола и подошел к столику англичан. Полицейские стояли за его спиной.
— Какого черта, что все это значит? — после долгой паузы изумленно произнес Петтигрю, сидевший лицом к подошедшим. — Хоуи, что за черт? Что происходит?
Говард Стэнсбери, оглянувшись, попытался вскочить, но сержант Дусманис положил ему на плечо тяжелую руку и, придавив к стулу, заставил сесть на место.
— Что за дьявол? — прошипел англичанин, моментально придя в бешенство. — Как вы смеете до меня дотрагиваться своими грязными руками? Кто дал вам такое право?
— Вы закончили, джентльмены? — после небольшой паузы поинтересовался Смолев на том диалекте английского языка, который в самой Британии называют «королевским английским». — Мы можем перейти к существу вопроса? — и не дождавшись ответа от ошарашенных англичан, продолжил. — Я Александр Смолев, агент Интерпола на острове Наксос, представляю вам старшего инспектора полиции Антонидиса. Впрочем, я уверен, что вы его уже и сами знаете. Он официальное лицо — вот он-то и введет вас в суть дела.
Затем Смолев повернулся к совершенно потерявшемуся от всего происходящего археологу, положил руку ему на плечо и произнес как можно мягче:
— Джеймс, друг мой, прошу вас, встаньте и идите на виллу. Лили с Кристиной вас заждались. Я свяжусь с вами позже, ваши официальные показания нам еще понадобятся. Не так ли, старший инспектор?
— Совершенно верно, — с важностью подтвердил Антонидис. — Вы можете идти, но попрошу вас, господин Бэрроу, виллу сегодня не покидать. Я лично приду вас допросить.
Побледневший и растерянный Джеймс при полном молчании неловко поднялся из-за стола и медленно вышел из таверны.
— Прошу вас, старший инспектор, — произнес Смолев, делая шаг в сторону и демонстративно распахивая пиджак, под которым в плечевой кобуре висел его «Herstal FN». По побледневшим лицам оставшихся за столом он понял, что они заметили пистолет.
— Алджернон Петтигрю и Говард Стэнсбери! — звенящим от торжества голосом произнес Антонидис. — Вы арестованы по подозрению в краже имущества полиции в целях введения следствия в заблуждение и дискредитации органов внутренних дел. Также вы подозреваетесь в попытке сокрытия улик, в незаконном проникновении в чужое жилище, а главное, — тут старший инспектор набрал побольше воздуха в грудь и торжественно закончил, — в умышленном, совершенном группой лиц по предварительному сговору, убийстве гражданина Италии Джакомо Перуцци!
В этот момент Алджернон дернулся, как от удара, и попытался вскочить, словно намереваясь бежать, будто было куда бежать, но наткнулся на ледяной взгляд Смолева. Тяжелый это был взгляд, ясно говоривший о том, что ни к чему хорошему эта безумная попытка не приведет. Сержанты почти одновременно вскинули револьверы. Казалось, что время в таверне остановилось.
— Не дурите, Петтигрю, — холодно произнес Алекс в повисшей тишине. — Вас просто застрелят. Вы этого хотите? Сядьте на место. Повторяю: не валяйте дурака! Сядьте!
Побледневший англичанин в полуобморочном состоянии упал обратно на стул, с которого вскочил было мгновение назад.
— О вашем аресте консул Великобритании будет проинформирован в соответствии с установленной процедурой Греческой Республики, — как ни в чем ни бывало закончил старший инспектор и выдержал многозначительную паузу. Никто не произнес ни слова. — А вот сейчас попрошу встать! — и, повернувшись к сержанту Дусманису, добавил почти нежным голосом, — обыщите их, сержант, наденьте на них наручники, предъявите им ордера на арест и на обыск, зачитайте права и заключите под стражу. Я с группой экспертов направляюсь на обыск их номеров на вилле «Афродита». Через час буду их допрашивать.
Спустя десять минут, когда в таверне остались только Смолев и бармен, последний плеснул в две небольших рюмки, стоявшие перед ним на стойке, на самое донышко, несколько капель мутноватой жидкости, пахнущей анисом. Одну рюмку пододвинул ближе к Смолеву, вторую быстро опрокинул в рот, после чего спросил:
— Что это сейчас было, босс? Вот только что? У нас в таверне? Что вообще происходит?
Алекс взял рюмку, подержал в руке, подумал и, качнув головой, вернул на стойку.
— Очень правильный вопрос, Анестис, — задумчиво ответил он бармену. — Вот и я хотел бы понимать, что именно происходит… Ах, чтоб меня! — вдруг произнес он по-русски и стукнул себя по лбу ладонью.
Мысль его лихорадочно заработала. Фрегозо же сказал, что в личных вещах Перуцци есть ноутбук! Капитан «Бернадетт» ясно указал это в перечне личных вещей погибшего, оставшихся на яхте. А невеста погибшего говорила о дневнике, который постоянно вел ее жених. «Как я мог забыть? — мысленно простонал он. — Меньше ковбойствовать надо, больше думать головой!»
— А нам что делать? — поинтересовался грек, показывая рукой на очередь из посетителей, собравшуюся у входа и с грустью заглядывающую внутрь. Слов хозяина он не разобрал.
— Открывайте таверну! Всем работать! — ответил Смолев по-гречески и быстро вышел на набережную, словно вспомнил что-то срочное, не терпящее отлагательств.
Бармен проводил его удивленным взглядом, вышел из-за стойки, подошел к двери на кухню, открыл ее и зычным голосом скомандовал: «Чего расселись? Открываем таверну! Всем работать!» Потом вернулся за барную стойку, посмотрел на одиноко стоявшую рюмку узо,[69] пожал плечами и опрокинул содержимое в рот.
Огромная кровать из мореного дуба, высотой чуть ли не в половину человеческого роста, занимала почти четверть овальной залы. С обеих сторон кровати стояли полутораметровые напольные подсвечники из литого серебра. На каждом из них горело по пять толстых свечей из лучшего белого воска. Стены и потолок залы — а на самом деле каюты — были инкрустированы драгоценными сортами древесины: амарантом и сандалом, эбеном и палисандром. В огромных прямоугольных окнах из цветного мозаичного стекла, изображавших жития святого Марка, отражался дрожащий свет свечей. Одна створка окна была широко открыта.
Кроме нескольких стульев другой мебели в каюте не было. Лишь у входа, у самой стены стояли два больших походных сундука. Прочные дубовые доски, обитые толстой воловьей кожей и окованные железом, тяжелые петли-ручки по бокам.
На мягких атласных подушках, под балдахином из шитой золотом темно-красной парчи с тяжело свисающими кистями, укрытый до горла пурпурной мантией с воротником из меха горностая, лежал столетний старик. Волосы и борода его были белы, как снег. Высокий благородный лоб прикрывала влажная льняная салфетка, орлиный нос заострился, а застывший взгляд ввалившихся глаз, некогда ярко-голубых, а теперь выцветших от времени до почти полной прозрачности, был направлен в потолок.
Несмотря на то, что больной сильно исхудал, можно было догадаться, что в прошлом он был человеком высокого роста и богатырского телосложения. Грудь старика вздымалась под мантией: он дышал неровно, с клокочущими хрипами, время от времени постанывая от боли и впадая в полуобморочное забытье.
Сон его был неглубок. Каждые полчаса он просыпался, приподнимал голову, чутко прислушиваясь к тому, что происходит вокруг, и начинал невидяще шарить правой рукой рядом с собой, словно что-то ища. Взгляд его по-прежнему оставался неподвижным, и сразу становилось ясно, что старик совершенно слеп.
Сидевший в углу старый лекарь немедленно подходил, дотрагивался до его худой руки успокаивающим жестом, затем наливал из граненого хрустального фиала в серебряную ложку несколько капель микстуры и подносил к губам больного. Тот, с трудом двигая посиневшими губами, проглатывал лекарство. Затем, приподнявшись на подушках, он отпивал из бокала, поднесенного лекарем, немного теплого вина со специями для укрепления сил. Казалось, больному и в самом деле становилось легче на какое-то время, пока через час или два очередной приступ кашля вновь не доводил его до изнеможения. Ему меняли на лбу повязку, растирали смесью масла и вина грудь и виски, давали новое лекарство, снова укрывали, и он опять ненадолго забывался сном.
Великий дож Венеции Энрико Дандоло ожесточенно боролся со смертью уже несколько суток. Но по тому, как придворные врачи растерянно переглядывались между собой, беспомощно качали головами и бестолково суетились у его постели в последние дни, было понятно, что часы правителя Венецианской Республики и соправителя Латинской Империи сочтены.
Вскоре из врачей с больным остался лишь один — остальных дож приказал гнать прочь — самый старый, тот, который был рядом с дожем все последние пятьдесят лет, сопровождал его во всех дальних посольствах и военных походах. Он, повинуясь лишь ему понятному знаку, склонялся к самым губам умирающего, выслушивал его шепот и передавал распоряжения великого правителя его придворным. Никого больше Дандоло к себе не подпускал. Более того, чтобы избавиться от назойливых визитеров, дож решил покинуть свои роскошные покои в ненавистном ему Влахернском дворце.
«Хочу умереть в Венеции. Ты знаешь что делать!» — прошептали губы умирающего, после чего он бессильно откинулся на подушки и надолго потерял сознание. Старый лекарь нахмурился и вышел за дверь. Воля дожа должна быть исполнена. Но до Венеции от Константинополя недели пути!
Созывать совет не было времени — на это ушли бы драгоценные часы. Лекарь обратился к главе личной охраны дожа, и по его решению правителя перевезли на галеру, стоявшую на рейде в бухте Золотого Рога.
Глубокой ночью несколько человек вынесли в гавань тяжелые носилки, а со всех сторон их окружала, ощетинившись арбалетами и алебардами, рота арсеналотти — гвардейцев из роты личной охраны. У причала, освещенная неровным огнем факелов, уже ждала большая лодка с дюжиной гребцов. Два десятка взмахов тяжелыми веслами, — и экипаж галеры принял на борт носилки с драгоценным грузом и сопровождавших их лиц. Капитан галеры торжественно отсалютовал дожу обнаженным палашом, а над кораблем, над самой высокой мачтой, немедленно взмыл и затрепетал на ветру расшитый золотом штандарт с изображением крылатого льва Святого Марка с разящим мечом в лапе.
Галера — собственность Республики. Военный штаб дожа. Боевой корабль и официальная резиденция правителя в течение долгих месяцев похода, а значит — часть и территория Венеции. Воля дожа будет исполнена. Ничего другого сделать было уже нельзя.
Больной, проснувшись, снова закашлялся, но сумел побороть приступ. Ему помог свежий морской воздух, проникавший в широко распахнутую створку мозаичного окна. Задремавший было лекарь — ему и самому было уже за восемьдесят, и он не спал больше трех суток — вздрогнул и вскочил со своего кресла. Он подошел к постели и увидел, что дож полусидит на подушках, отбросив в сторону мантию с горностаевым мехом и жадно ловит ртом прохладный морской воздух.
— Вам надо лечь, мой господин, — встревоженно произнес лекарь, пытаясь вернуть мантию на место, — вам надо беречь силы.
— Перестань, Гильермо, друг мой, — внезапно окрепшим и властным, но все еще очень слабым голосом произнес старик, отводя его руку. — Ты прекрасно знаешь, что беречь мне нечего да и незачем. Жизнь моя на исходе. Солнце еще не встало, я это чувствую, но из окна уже тянет свежим утренним ветром. Ночь повернула к рассвету, это так?
— Да, мой господин!
— Прошу, не укрывай меня и не затворяй окна. Морской ветер! Он придает мне сил, словно мы с тобой дома, и моя галера снова идет по Большому каналу…[70] Мне приснился сон, и мне стало легче. Но я знаю, что это лишь короткая отсрочка, что дарит смерть человеку перед его уходом. Ты мой лекарь, Гильермо, вот уже пятьдесят лет… Скажи мне, старый друг, сколько у меня осталось времени? Мне надо знать.
— Несколько часов, мой господин, — помедлив, безнадежно произнес старик, стискивая руки и глядя на своего правителя с болью и состраданием.
— А точнее? Я доживу до рассвета? До него часа три-четыре, что скажешь?
— Если бы это было в моих силах, — растерянно начал было лекарь, но Дандоло прервал его слова повелительным жестом.
— Ясно. Не трать напрасно слов. Не доживу. Пусть так. Но пара часов у меня все же есть. Это целая вечность. Я все успею. Пошлите за Томмазо Морозини. Пусть он совершит надо мной последнее помазание…[71] Дож Светлейшей Республики[72] не имеет права нарушить обычай… А пока священник не появился, я хочу поговорить с тобой. Исповедуюсь я тебе, а патриарх все равно отпустит мне грехи… Дай мне только прежде глоток доброго вина, а то в горле пересохло. Вот так, — удовлетворенно произнес он, возвращая пустой бокал лекарю, — хорошо. Возьми свой скрипучий стул, что стоит в том углу, и поставь его рядом с кроватью. А теперь садись. Хорошо.
Старик откинулся снова на подушки и сложил руки на груди. Неясная улыбка блуждала по его лицу, словно старик что-то вспоминал из своего сна.
— Скажи, Гильермо, — начал он, — ты помнишь наше с тобой первое посольство в этот проклятый город? Помнишь? Это было тридцать с лишним лет назад. Ты помнишь императора Мануила? О, это был редкий мерзавец. Весь их проклятый род Комнинов — редкие мерзавцы, убийцы и предатели…
— Помню, господин, — кивнул старый лекарь. — Дож Витале Микель отправил вас в посольство, а вы взяли с собой меня, недостойного. Дело было сразу после того, как Мануил бросил в тюрьмы тысячи венецианцев, живших в Константинополе. Какая немыслимая жестокость! Помню плач, стоявший над Венецией, он не прекращался ни днем, ни ночью. Когда вы решили взять меня с собой, я чуть не умер со страху. Помню, что молился святому Марку каждый день нашего пути и пребывания здесь.
— Да, ты не верил, что Мануил отпустит нас живыми, — слабая улыбка снова показалась на губах больного. — Честно говоря, и я не верил. Но базилевс пощадил нас, лишь сыграв с послом Венеции дурную шутку…
— Очень жестокую шутку, — горько произнес лекарь, понурив голову. — Я помню, как вы стонали и мучились, когда вернулись из Влахернского дворца. Ваши глаза кровоточили, а я неделю менял вам примочки, но и они в итоге оказались бессильны. Все эти годы я не осмеливался побеспокоить вас вопросом, мой господин, но сейчас… Что произошло тогда во дворце?
Старик лежавший на кровати снова печально улыбнулся своим воспоминаниям.
— Ты помнишь, Гильермо, какой ясный и солнечный день был тогда? Нет? А я запомнил. Запомнил на всю жизнь. В тот день я видел солнечный свет в последний раз. Император, помню, принял меня милостиво и благожелательно выслушал мою просьбу восстановить дружеские отношения между Венецией и Константинополем. Я молил его выпустить из тюрем тысячи венецианских купцов, что все еще томились в узилищах. Я говорил и говорил, стараясь убедить его, что Республика может стать ему надежным союзником, ведь будущее неясно нам обоим. Выслушав меня, Мануил рассмеялся и сказал: «Грядущее знать никому не под силу. Но вчера мне принесли волшебный кристалл. Говорят, что каждый, кто заглянет в него — сможет увидеть свое грядущее, если он достаточно силен духом и отважен для этого. Достанет ли духу у посланника Венеции, чтобы узнать что его ожидает?»
— Неужели вы согласились? — поразился лекарь, горестно качая головой.
— Да, Гильермо. Мануил не оставил мне выбора. Мы вышли на балкон, и я заглянул в его «волшебный кристалл» — большой кусок полированного стекла, стоявший на бронзовом треножнике, — в надежде, что Мануил смягчится и заключенных выпустят на свободу. Цель нашего посольства будет достигнута, а мы вернемся домой. Но я был глуп и самонадеян. Луч яркого солнца, попавший в линзу, за мгновение выжег мне глаза. Все вокруг погрузилось во тьму. Я кричал от боли и страха, но в ответ лишь слышал дружный смех императора и его придворных.
— Я помню, как вас вывели под руки два смеющихся стражника и оставили одного перед воротами Влахернского дворца, — проговорил лекарь, утирая набежавшую слезу. — Когда я увидел, в каком вы были состоянии, мой господин, сердце мое перевернулось в груди…
Собеседники помолчали. Дандоло снова протянул руку к бокалу, что стоял рядом на подносе, и сделал несколько глотков теплого вина. Питье придало ему сил, и он продолжил окрепшим голосом.
— Но самым страшным было то, что Мануил так и не выпустил заключенных, а его наследник продал их в рабство магометанам. Несколько тысяч человек! Продал несколько тысяч христиан на рынке, как скот, туркам, врагам христианской веры! Это был второй удар по моему самолюбию и достоинству посла Республики святого Марка. Наша миссия была провалена с позором. Нам оставалось только убраться восвояси. Я потерял не только зрение, но и свою гордость в тот раз. Ты помнишь, Гильермо, как в страхе и отчаянии мы покидали Константинополь? Как местная чернь злобно хохотала, глядя на наш отъезд, и забрасывала нас грязью и протухшими овощами? О, я до сих пор помню этот смрад. Как они кричали нам вслед: «Будьте прокляты, латиняне! Проваливайте прочь! Не вздумайте возвращаться, если хотите жить!»
— Помню, мой господин, — подтвердил лекарь. — Это я очень хорошо запомнил… Но мы снова вернулись через год после того, как в Латинском квартале случилась та страшная резня.
— Да, прошло десять лет, и Мануил уже умер. Помнишь его сына Алексея, этого несчастного мальчика? И его мать, Марию из Антиохии, что стала при нем регентшей? Нет, этот мальчик уже ничего не решал, его самого задушили тетивой от лука как раз в тот год, когда мы прибыли. Налей еще вина в бокал, в нем пусто. Хорошо. Резня, говоришь? Это была катастрофа! Шестьдесят тысяч человек католиков: венецианцев, пизанцев, генуэзцев. Говорили, что зачинщиком резни был Андроник Комнин, племянник Мануила. Еще один мерзавец из рода подлецов… Он так рвался к власти, что убил попутно и вдову императора, и его сына. Ничего святого за душой. Я ходил к нему трижды. Молил его, стоя на коленях. И он тоже ничего не хотел слушать…
— Как же вы, уже тогда совсем слепой, решились отправиться в это посольство?
— Гильермо, друг мой, а что мне было терять? Дож посчитал, что риск невелик, когда два посольства, отправленные ранее, вернулись благополучно, хоть и с пустыми руками. Мы надеялись, что Мария пойдет мне навстречу: она одна тогда проявила ко мне если не сострадание, то хотя бы сочувствие. Но мы не успели. К нашему приезду в Константинополь и она, и ее сын уже были мертвы, а еще четыре тысячи венецианцев, гремя цепями, отправились к туркам в рабство. Снова сынов Республики продали, как скот! И тогда я поклялся, что отомщу.
Старик сжал руки в кулаки и потряс ими в воздухе.
— Отомщу, чего бы мне это ни стоило! — больной закашлялся и какое-то время не мог остановиться.
Встревоженный лекарь подал ему микстуру на серебряной ложечке. Тот быстро и нетерпеливо проглотил лекарство, запил глотком вина и продолжил.
— Через десять лет меня избрали дожем. Это был час моего триумфа! И с того момента, Гильермо, не было часа, чтобы я не мечтал покарать этот проклятый город. Я думал об этом непрерывно, и когда давал клятву дожа,[73] и когда бросал драгоценный перстень в морские волны,[74] и когда затем стоял торжественную мессу в Сан-Николо. Эта мысль жгла меня изнутри все эти годы, словно эхо той боли, что довелось мне испытать, заглянув в «волшебный кристалл» Мануила.
Дандоло время от времени делал небольшую передышку, переводя дух, и снова продолжал, словно боялся, что не успеет сказать главного.
— И поэтому я радовался всей душой и возблагодарил Господа нашего, когда прибыли послы от франков,[75] поэтому я взял крест[76] и кинул клич по всей Республике о том, что ни один венецианец не имеет права торговать, пока боевой флот не будет построен, а из собственных средств снарядил пятьдесят боевых галер! И моя собственная галера шла в бой, как на праздник: серебряные трубы трубили, и кимвалы гремели по-праздничному!
— Да, я помню, господин, — склонив голову, проговорил Гильермо. — Она была великолепна: вся была затянута алым шелком и украшена парчой, а над вами был раскинут алый парчовый балдахин. И все — знатные люди, клирики и миряне, малые и великие — испытывали при отплытии великую радость! Ведь флота такого никогда не видели и о таком не слышали. А затем на корабельные башни поднялись все священники и клирики и пели Veni creator spiritus.[77] И мы все до единого плакали от счастья.
Два старика надолго замолчали, снова переживая события, о которых шла речь. Огонь одной свечи, что находилась ближе всех к раскрытому окну, вздрогнул, заметался под порывом ветра, и свеча с шипением погасла. Дож сложил руки на груди, лицо его было печальным.
— И в походе я делал все, чтобы добиться своего, — сказал он. — Мне не в чем себя упрекнуть: ни в недостатке упорства, ни в старческой слабости, ни в трусости. Ты помнишь, Гильермо, как под стенами Константинополя во время битвы, когда наш флот, казалось, ничего не мог поделать, и многие стали медлить со штурмом, я потребовал высадить меня — слепого старика! — на сушу первым, с моим штандартом и знаменем Венеции, чтобы другие венецианцы устыдились бы собственной нерешительности и бросились бы в бой. Так и произошло!
— Это был великий подвиг, мой господин, — благоговейно подтвердил Гильермо, снимая высохшую повязку с пылающего лба больного и меняя ее на влажную. — Благодаря вашей храбрости в тот день венецианцы решились на приступ, — и стена была взята.
Дандоло протянул руку, нашел руку лекаря и крепко сжал ее, словно давая знак, что сейчас скажет что-то очень важное. Лекарь приник ближе к умирающему.
— Скажи мне, Гильермо, — дож впервые за все время повернул восковое незрячее лицо к собеседнику. — Теперь этот проклятый город захвачен и разорен, и кладовые Республики наполнены до краев золотом, серебром, драгоценными камнями и другими богатствами. Никогда казна Венеции не была столь полна. Земли Венеции многократно увеличились, пополнившись новыми завоеваниями, а торговле на море и на суше более ничто не угрожает. Даже кони имперского ипподрома,[78] моими стараниями, украшают теперь фронтон Собора святого Марка. Но все равно в душе я чувствую какое-то беспокойство. Скажи мне, старый друг, — Дандоло приподнялся на подушках, по-прежнему сжимая руку лекаря, — был ли я прав, что убедил франков отказаться от задуманного похода в Иерусалим и захватить Константинополь? Не погрешил ли я против своей совести? Не подвел ли я Республику, запятнав ее честь и достоинство? Нет ли на мне греха перед ней? Про мои грехи перед Господом мне расскажет священник, уверен, он найдет что сказать… А сейчас я хочу услышать голос старого друга. Что же ты молчишь, Гильермо? Прав ли я был — или ошибался? Прав ли я был, или в своей ненависти и жажде мести старый слепец подвел всех вас? — и, отпустив руку собеседника, дож, словно обессилев, откинулся на подушки и замолчал.
Ошеломленный и изумленный таким вопросом, старый лекарь опустился на колени у кровати умирающего, взял его правую руку в свои ладони и почтительно поцеловал.
— Никто из живущих на свете не сделал бы на вашем месте для чести, славы и богатства Венеции больше, чем сделали вы, мой господин, — торжественно произнес Гильермо, все еще стоя на коленях и медленно подбирая слова. — Вы, синьор, великий дож в каждом вашем помысле, каждом поступке и каждом слове. И больше мне нечего сказать.
В большую залу, где стояла кровать с балдахином, в сопровождении капитана галеры вошли и почтительно замерли в скорбном молчании с обнаженными головами два человека. Лекарь склонился над умирающим и произнес: «Ваши сын и племянник, мой господин!» Старик снова откинулся на подушки и покачал головой. «После. Сперва священника, — сказал он. — Пошлите за ним, я готов! Пусть мой сын и племянник подождут за дверью.»
По зале пошло движение, лекарь передал приказ дожа капитану галеры, стоявшему в ожидании приказаний у стены. Тот кивнул и вышел из каюты. За ним направились и двое прибывших.
— Что вы скажете, синьор Дандоло? — мрачно произнес один из них — высокого роста широкоплечий бородач с черными выпуклыми миндалевидными глазами. — По всему выходит, что мы с вами прибыли вовремя, раз ваш отец посылает за священником.
— Да, мы едва не опоздали, Марко, — ответил ему второй, бледный с дрожащими руками. По его костюму было видно, что одевался он второпях. — Но почему отец отослал нас? Что если я не успею поговорить с ним? Ведь я его сын и законный наследник! Как хорошо, что вы разбудили и привезли меня сюда!
— Думаю, что ваш отец ждет того самого Морозини, — после краткого раздумья произнес бородатый. — Он неделю как прибыл из Ватикана, получив одобрение папы на местный патриарший престол. По слухам, он молод, самолюбив и амбициозен. А еще жаден и корыстолюбив. Первым делом отправился в храмовые сокровищницы, осмотрел их и остался недоволен. Начальник личной охраны шепнул мне, что патриарх рвался к дожу, но тот уже занемог, и Морозини отказали в аудиенции. Это было три дня назад. Говорят, он был в бешенстве. Кстати, вы заметили сундуки? Нет? А я заметил и узнал. Мне ли их не узнать, когда я лично наполнял их в храме Святых Апостолов… Их тоже перевезли ночью из Влахернского дворца. Вот что, — добавил он, обращаясь к сыну умирающего, — побудьте здесь, синьор Дандоло, у входа в каюту. Я скоро вернусь, мне необходимо отдать некоторые распоряжения моим людям.
Он развернулся и, широко шагая, поспешил по коридору в сторону носа галеры.
Едва он скрылся с глаз, как к каюте спешно подошли капитан галеры, молодой священник лет тридцати пяти, наскоро облаченный в патриарший наряд, и два коренастых монаха в грубых рясах с толстыми горящими свечами в руках. Капитан открыл дверь перед патриархом, и Морозини, поджав худые губы, с постным выражением лица молча вошел в каюту к умирающему, пригнув голову, чтобы не задеть патриаршей тиарой за притолоку. Монахи в низко надвинутых на лицо капюшонах встали у двери, бормоча молитвы и в то же время зорко глядя по сторонам. Венецианец, стоявший в небольшом отдалении, поймал на себе несколько угрюмых и настороженных взглядов служителей Церкви, больше напоминавших телохранителей.
Капитан галеры, впустив Морозини в каюту, закрыл дверь, развернулся и направился прочь. Проходя по коридору мимо Дандоло-младшего, он отвесил сыну дожа глубокий поклон.
Время шло. Внезапно дверь каюты распахнулась, и на пороге появился Морозини. Лицо его было бледным, губы плотно сжаты. Он что-то буркнул монахам, стоявшим у входа, и ушел. Проходя мимо сына дожа, Морозини демонстративно отвернулся. Монахи остались стоять у двери. Дверь снова отворилась, и взволнованный голос лекаря позвал:
— Синьор, синьор, ваш отец призывает вас!
Нервно отирая со лба выступивший пот, молодой венецианец поспешил в каюту, путаясь в собственных ногах. Дверь каюты за ним затворилась, оставив небольшую щель.
Монахи многозначительно переглянулись и жадно приникли ушами к неплотно закрытой двери, из-за которой едва доносились глухой голос умирающего и плохо сдерживаемые рыдания молодого Дандоло.
Внезапно в коридоре послышался громкий шум: топот множества ног, обутых в тяжелые сапоги, и бряцанье оружия. Оба монаха немедленно отпрянули от двери и, разглядев приближавшихся людей, отбросили свечи, быстро засучили рукава сутан и выхватили из-за пазухи ножи, приготовившись к обороне. В их сторону немедленно протянулся десяток пик и алебард.
— Сержант, — брезгливо сморщившись, распорядился Санудо, возглавлявший прибывший боевой отряд, больше напоминавший пиратов, чем военных. — Уберите отсюда этот мусор! Выбросьте его за борт!
— Вы не посмеете, — прошипел один из монахов, откинув капюшон. На пришедших глянуло суровое обветренное лицо с горящими черными глазами. — Мы из личной охраны Патриарха Константинопольского! Скоро он снова будет здесь! Кто вы такие? Подите прочь!
— Вы говорите с капитаном Санудо, — ответил ему венецианец. — А я всегда говорю от имени дожа, моего дяди. Сержант, выполнять! — рявкнул он.
В атаку бросились несколько человек, и завязалась ожесточенная схватка. Монахи умело отбивались в узком коридоре, демонстрируя навыки опытных бойцов. Вот один из нападавших вскрикнул, схватившись за грудь, и ничком упал под ноги атакующим, потом другой выронил клинок и обеими руками схватился за рассеченное горло, из которого хлестала кровь, и сполз по стене. Еще трое нападавших отступили, тяжело дыша, так и не нанеся монахам серьезных ран: под монашескими одеяниями оказались прочные кольчуги.
— Арбалетчики! — взмахнув рукой, зарычал Санудо, доведенный до крайней степени бешенства.
Вперед немедленно выдвинулись стрелки. Увидев их, монахи с криком рванули вперед, размахивая острыми клинками, но шестеро арбалетчиков успели прицелиться и выстрелить. Толстые арбалетные стрелы, пробив кольчуги, пронзили тела монахов, сбив их с ног и повалив на пол.
— Выбросьте их за борт! — повторил свой приказ Санудо, указывая на поверженных врагов, корчившихся от боли. — И шевелитесь, болваны, ради всего святого!
Несколько человек из его отряда подхватили тела раненых и быстро унесли. Издалека было слышно, как с палубы раздались крики и потом два всплеска.
В этот момент дверь в каюту медленно отворилась, и на пороге появился сын дожа. Бледное лицо его было залито слезами. Он шел неверным, спотыкающимся шагом, казалось, не замечая ничего вокруг, держась за стену, словно боясь потерять равновесие и упасть. Дверь в каюту осталась распахнутой. В мерцающем свете свечей на постели угадывалось неподвижное тело. Старый лекарь стоял на коленях, и по вздрагивавшей спине старика было сложно понять: рыдает он или молится.
— Синьор Дандоло, — обратился Санудо к наследнику дожа, все мгновенно угадав по выражению его лица. — Поверьте, я безмерно скорблю вместе с вами. Но у нас нет времени. Моя галера ждет. Лодки с гребцами готовы доставить нас туда немедленно. Во дворце — смута. В отсутствие императора[79] все уже передрались за его трон… Мы не можем оставить здесь ни казну, ни архив вашего отца. Завтра же все осядет по чужим карманам. Все это необходимо доставить в Венецию. Я договорился обо всем с капитаном галеры — он завтра на Совете даст нужные нам показания. Личная охрана дожа присоединится к нам на моей галере: теперь они будут охранять вас! Вы можете идти? — и, дождавшись короткого слабого кивка, подытожил: — Хорошо! Тогда не мешкайте! Вам помогут и сопроводят. В остальном — положитесь на меня!
Санудо проводил взглядом младшего Дандоло, которого бережно увели под руки два дюжих моряка. Потом он повернулся к открытой двери каюту и, хищно осклабившись, хрипло бросил подчиненным лишь одно слово:
— Сундуки!
Минутная стрелка на часах, казалось, застыла и не двигалась. Теодорос Антонидис то и дело поглядывал на часы: с минуты на минуту с важными вестями в полицейском участке должен был появиться Смолев. В ожидании владельца виллы «Афродита» Антонидис решил все же допросить одного из задержанных англичан. Но разговор с разъяренным подданным британской короны зашел в тупик с самого начала. Тем не менее Антонидис не сдавался.
— Понятия не имею, о чем вы говорите! Вы несете чушь! — разъяренно брызгал слюной Говард Стэнсбери, сидя в наручниках на стуле перед начальником криминальной полиции Наксоса. — Какое еще убийство? Вы с ума сошли, инспектор?
— Старший инспектор, — вполголоса поправил его сержант Дусманис, стоявший у него за спиной.
— Да мне трижды плевать! — взвизгнул задержанный, оглядываясь на него и потрясая в воздухе скованными руками. — Хоть премьер-министр! Немедленно снимите с меня наручники, чертовы идиоты! Я британский подданный и требую немедленно вызвать сюда моего адвоката, английского консула и журналистов независимых СМИ! Обвинить меня в убийстве! Вы себе не представляете, с кем вы связались! Я такое про вас порасскажу! Пожалеете, что на свет родились!
— Ясно, — потеряв терпение, язвительно пробормотал Антонидис, что-то помечая в своем блокноте. — Адвоката — ну, это само собой разумеется… Ему из Лондона к нам, конечно, рукой подать: и двух с половиной тысяч километров не наберется. Консула? Конечно, можно и британского консула. Заняться-то консулу нечем больше, как к нам из Афин на Наксос лететь. Он ведь сюда как к себе домой, каждый уик-энд… Журналистов свободной прессы и независимых телеканалов? Нет проблем… Что предпочитаете? Пометьте себе, сержант! Би-Би-Си подойдет? Ай-Ти-Ви? Си-Эн-Эн? Или, может, Эн-Би-Си? А давайте всех сразу? Что такое, сержант? Ах ты, какая жалость: у нас на острове нет их представительств!
— Вы… — прошипел Стэнсбери, вытаращив глаза, — вы… Вы что?.. Вы издеваетесь надо мной?! Да как вы смеете? Да я… Да я вас!..
— Послушайте, Стэнсбери, — утомленно заметил старший инспектор, вытирая лоб платком. — Вам еще не надоело? Вы уже скоро час как морочите нам голову. Сколько еще это будет продолжаться? Сколько можно валять дурака? У нас есть все основания, чтобы вас задержать. Вы будете давать показания или нет? Я вас последний раз спрашиваю: с какой целью вы прибыли на Наксос? Как давно вы знакомы с погибшим Джакомо Перуцци? Что вы можете сообщить по поводу его гибели? Где вы были в это время? Имейте в виду, следствие располагает неопровержимыми уликами против вас и вашего соучастника Петтигрю. Официальное обвинение вам будет предъявлено в течение сорока восьми часов. После этого дело будет передано в суд, а вас отправят на материк. И после этого никакой британский консул вам уже не поможет! У вас есть возможность получить снисхождение суда только лишь в том случае, если вы чистосердечно и полностью во всем признаетесь. Последний раз спрашиваю: вы будете отвечать или нет?
— Да катитесь вы к дьяволу! — процедил задержанный, впервые выслушав старшего инспектора не перебивая, и снова сорвался в крик. — Я буду говорить только в присутствии своего, слышите, своего адвоката! А он от вас мокрого места не оставит, уж будьте уверены!
Старший инспектор Антонидис тяжело вздохнул и пожал плечами. Продолжать допрос не было никакого смысла.
— Как хотите, — равнодушно сказал он и, переведя взгляд на стоявшего за спиной Стэнсбери сержанта, распорядился по-гречески: — Дусманис, уведите арестованного. Пусть посидит, подумает. Может, алкоголь выветрится, — так станет посговорчивее.
— Я имею право на телефонный звонок! — воскликнул англичанин, вставая со стула.
— Имеете, — устало подтвердил старший инспектор и снова перешел на греческий. — Дусманис, дайте ему позвонить, зафиксируйте куда и кому он звонил, потом заприте в камеру. А ко мне приведите того, второго.
Не прошло и четверти часа, как на том же самом стуле оказался второй англичанин — Алджернон Петтигрю. Этот вел себя иначе: угрюмо молчал, изредка затравленно озираясь по сторонам. Двадцать минут Антонидис делал вид, что не замечает задержанного, сидящего напротив. Полицейский работал с записями, когда дверь участка негромко хлопнула, и в комнату быстрым шагом вошел Смолев. Обменявшись со старшим инспектором крепким рукопожатием, Алекс сел на стул рядом с Антонидисом, лицом к задержанному. Поймав на себе пристальный взгляд русского, Петтигрю занервничал еще сильнее и втянул голову в плечи.
— Вы разрешите, старший инспектор? — спросил Смолев. — Последние сведения, которыми я располагаю, свидетельствуют о том, что дело выходит за рамки чисто уголовного и, возможно, подпадает под юрисдикцию международной криминальной полиции. Я хотел бы в вашем присутствии от лица Интерпола допросить задержанного.
— Конечно, прошу вас, — кивнул Антонидис, с интересом наблюдая за происходящим.
— Итак, — развернулся Смолев к англичанину. — Вы британский подданный, Алджернон Петтигрю, уроженец графства Стаффордшир, тысяча девятьсот восемьдесят первого года рождения, не так ли?
— Да, — мрачно буркнул арестованный. — У вас же есть мой паспорт. И что с того?
— Выпускник Йеля и Оксфорда, по образованию археолог. Учились вместе с Джеймсом Бэрроу. Это так?
— Учился, — кивнул Петтигрю. — Это что, преступление?
— О преступлении чуть позже, — сдвинул брови Смолев. — Давайте по порядку. Вы прибыли на Наксос на яхте «Бернадетт» неделю назад в компании Говарда Стэнсбери и Джакомо Перуцци, семье которого и принадлежит яхта. Молчите? Напрасно. Капитан яхты Доменико Фрегозо дал письменные показания в портовой полиции и опознал вас по фотографиям. Отпираться бессмысленно. Вы подтверждаете факт знакомства с Перуцци? При необходимости мы организуем вам очную ставку с Фрегозо и членами экипажа, они все подтвердят, что вы прибыли на остров именно на яхте «Бернадетт».
— Понятия не имею, о чем вы говорите, — угрюмо произнес англичанин, уставившись взглядом в одну точку на полу. — Не знаю никакого Перуцци. И про Фрегозо впервые слышу.
— Это глупо, Петтигрю, — ровным голосом заметил Смолев. — В личных вещах убитого час назад мной обнаружен ноутбук. Вы знали о том, что он вел дневник? Нет? Я так и думал, что это станет для вас и вашего подельника неприятным сюрпризом. Только его невеста Вероника знала об этом. Так вот, Джакомо Перуцци самым подробным образом описал сотрудничество с вами, начиная с того момента, как он начал платить вам деньги за информацию о результатах археологических раскопок на Наксосе. В дневнике фигурируют даты и конкретные суммы, которые он переводил вам обоим с корпоративной карты семейного бизнеса Перуцци. Старший инспектор, вы же запросили, как мы и договаривались, банковскую выписку от Флорентийского Сберегательного банка?[80] Ответ пришел? — спросил Смолев, продолжая в упор смотреть на арестованного, который под его взглядом горбился все сильнее.
— Совершенно верно, — подтвердил Антонидис. Порывшись в папке с документами и вынув лист с распечатками, он торжествующе помахал им в воздухе. — Вот она. Банковская выписка полностью совпадает с теми данными, что вы мне предоставили. До цента.
— По-прежнему будете утверждать, что вы не были знакомы с убитым? — спросил Смолев. — Опять молчите? Ну что же, последний штрих. Старший инспектор, вы сказали, что ваши люди обнаружили под башней Глезос мобильный телефон?
— Именно, — снова подтвердил Антонидис и, встав со стула, дотянулся до сейфа, открыл ключом металлическую дверцу, пошарил в сейфе рукой и выложил на стол перед арестованным серебристый айфон последней модели с разбитым экраном в полиэтиленовом прозрачном пакете. Петтигрю бросил на него взгляд и тут же отвернулся, кусая губы. — Телефон, по заключению экспертов, упал с большой высоты и разбился. Но на нем обнаружены ясные и четкие отпечатки пальцев погибшего Перуцци. Это говорит о том, что именно этим телефоном Перуцци пользовался незадолго до своей смерти. И второе, мы проверили сим-карту, она зарегистрирована на убитого. Информацию с сим-карты по нашему официальному запросу оператор предоставил полиции в полном объеме. Распечатки звонков и смс-переписки также в нашем распоряжении.
— Ясно, — произнес Смолев, листая распечатки. — Отлично, просто отлично! А где телефоны, что были изъяты у задержанных?
— Здесь же, в сейфе, прошу! — и старший инспектор выложил на стол еще два телефона в полиэтиленовых пакетах.
— Обратите внимание, Петтигрю, — заметил Смолев, делая в пачке с распечатками закладку из карандаша, лежавшего на столе, — здесь присутствует абонент по имени Элджи. Регулярные переговоры, начиная с января этого года. Думаю, что если поднять выписку за прошлый год, там будет то же самое. А вот еще один любопытный абонент, обозначенный как Хоуи. А вот и номера телефонов этих джентльменов, не хотите взглянуть? Нет? Молчите? Тогда я предлагаю один небольшой следственный эксперимент: старший инспектор, какой из телефонов был изъят у присутствующего здесь господина Петтигрю? Вот этот? Прекрасно.
Смолев достал свой айфон и набрал номер телефона абонента, обозначенного на сим-карте убитого как «Элджи». Телефон Петтигрю немедленно и громко завибрировал.
Алджернон Петтигрю вздрогнул всем телом и обхватил голову скованными руками.
— Вот видите, какое совпадение, — произнес Смолев, нажимая кнопку сброса. — Более того, уверен, что и в вашем телефоне тоже найдется абонент, чей номер совпадет с номером убитого. Под именем, например, — взглянул он на старшего инспектора, — Джейк. Убитый жаловался в своем дневнике, что его друзья зовут его Джейком на английский манер.
Старший инспектор Антонидис понимающе хмыкнул.
— Теперь вы видите, что отпираться бесполезно, Петтигрю, — констатировал Смолев, снова повернувшись к задержанному. — Показания капитана и команды яхты «Бернадетт» — это раз. Дневник Перуцци — это два! Денежные переводы и банковская распечатка, их подтверждающая — это три! Ну, и данные с сим-карты убитого вкупе с историей ваших звонков и смс, — это четыре. Ни один адвокат вам здесь не поможет. Повторяю вопрос: вы были знакомы с убитым? Или отвечаете — или идете в камеру! Посидите в одиночестве, подумаете, к утру станете сговорчивее. Так были знакомы или нет? — повысил он голос.
— Был, — глухо ответил арестованный, по-прежнему прикрывая руками лицо.
Старший инспектор просиял и немедленно раскрыл бланк протокола допроса, готовясь записывать показания арестованного.
— Хорошо, — удовлетворенно кивнул Смолев, достал из кармана свой айфон, положил перед собой на стол и включил режим диктофонной записи. — Давайте дальше. Неделю назад вы прибыли на Наксос на яхте «Бернадетт» из Генуи. Это так?
— Чего уж теперь, — с тяжелым вздохом пробормотал Петтигрю, опуская руки. — Так.
— С какой целью вы прибыли на Наксос? — продолжил задавать вопросы Смолев.
— Вы же читали дневник, — скривился англичанин. — Там что, не написано?
— Следствие хочет услышать это от вас, Петтигрю, — сурово произнес старший инспектор, оторвавшись от протокола. — Все, что вы сейчас скажете, будет зафиксировано и отражено в протоколе допроса, — он ткнул шариковой ручкой в лежащий перед ним на столе документ. — Рекомендую вам сотрудничать со следствием, если хотите, чтобы судья принял это во внимание в качестве смягчающего вашу вину обстоятельства.
— Вину? — воскликнул Петтигрю. В его голосе зазвенели истерические нотки. — Да в чем моя вина-то? Ну были мы знакомы с этим Перуцци, деньги от него брали, вместе на остров приплыли. Ну и что? Никакого отношения к его смерти я не имею!
— Допустим, — неожиданно согласился Смолев. — Допустим, не имеете. Тем более в ваших интересах рассказать все, что случилось в тот вечер. Чья идея была отправиться ночью на башню?
— Это все Хоуи и Джейк, — мотнул головой англичанин. — Они вечно выясняли между собой, кто из них круче. Чья идея? Не помню, в тот раз, может, и моя! Но Хоуи об этом еще накануне говорил: мол, было бы круто! И все твердил, что маменькин сынок Джейк ни за что не осмелился бы… Я и предложил! Это был просто спор! Пари! Как вы не понимаете? — он обвел глазами присутствующих и выдавил: — Ах да, вы же не англичане!
— Допустим, — повторил Смолев, проигнорировав последнюю реплику арестованного. — Пари? В чем заключалось пари?
— Мы напились в «Эль Капитано», и Хоуи сказал, что Джейк — молокосос, что он, как и все итальянцы, слабохарактерный подкаблучник или что-то в этом роде… Завел свою шарманку! Ну и, мол, чтобы доказать, что у него есть характер, Джейку нужно было ночью залезть на башню Глезос и не попасться по дороге смотрителю. А с башни просигналить нам телефоном. Три точки, три тире, опять три точки. Азбука Морзе, в общем… Знаете?
— Три точки, три тире? — заинтересованно поднял бровь Смолев. — Это же сигнал SOS, почему именно он?
— А, — раздраженно дернул скованными руками Петтигрю. — Просто Джейк больше ничего не знал из азбуки Морзе. А мы должны были быть уверены, что это именно он сигналит. Да мы были пьяны! Это просто несчастный случай! Кто ж знал, что этот идиот не будет смотреть себе под ноги и свалится с этой чертовой башни?
— Где вы были в этот момент? — задал вопрос Смолев.
— Где, где, — раздраженно пробурчал арестованный, — да там, где и договаривались, в порту! Оттуда лучше всего башню видно. На променаде и стояли, могу место показать.
— Это обязательно, — подтвердил Смолев, переглянувшись с Антонидисом, и задал следующий вопрос: — Вы были там со Стэнсбери все время? Он никуда не отлучался?
— Вы что? — арестованный повернулся сперва всем корпусом к полицейскому, потом к Смолеву, заглядывая им в глаза по очереди. — Вы что думаете, что это… это мы его с башни сбросили? Вы с ума сошли! Мы были на променаде, в порту! Да там еще мы с каким-то официантом разговорились из соседней таверны, он все приглашал нас зайти и выпить! Он сможет это подтвердить!
— Хорошо, — кивнул Антонидис, оторвавшись от протокола и делая пометки в своем блокноте. — Мы проверим эту информацию. Обязательно.
— Да говорю же вам, это был несчастный случай! — твердил, не переставая, Петтигрю.
Смолев ничего не ответил. Он взял пухлую папку с материалами дела и стал ее пролистывать. Найдя нужный ему раздел, Алекс снова заложил его карандашом и только после этого обратился к арестованному, который к тому моменту стал уже основательно нервничать.
— Скажите, Петтигрю, а зачем вы переодели погибшего? Чья это была идея?
Англичанин снова вздрогнул и затравленно глянул на Смолева.
— Вы и это знаете? — выдавил он и сгорбился.
— Следствие располагает большим количеством обличающих вас фактов, Петтигрю! — с важностью произнес глава криминальной полиции острова. — В ваших интересах, повторюсь, рассказать все как было, без утайки!
Смолев промолчал, продолжая смотреть в упор на арестованного. Его холодный взгляд действовал на англичанина совершенно деморализующе. Он вздохнул со всхлипом, дернул скованными руками и заговорил, глядя в пол.
— Мы ждали его в таверне. Он не пришел. Потом мы вернулись в «Эль Капитано», бармен может подтвердить! Думали, что он вернется туда. Прождали его целый час или полтора. Потом Хоуи кому-то звонил. Кому — не знаю. Я был пьян, заснул там в кресле, рядом с баром, проспал какое-то время. Хоуи меня разбудил и сказал, что Джейк упал с башни. Что это несчастный случай. Но нам надо срочно идти туда и перевезти тело в другое место, иначе полиция быстро его опознает, и нас сразу заметут, так он сказал. Я спросонья ничего не соображал, голова просто разламывалась, ну и пошел за ним.
— Что было дальше? — спросил Смолев, видя, что англичанин замялся.
— Когда мы пришли к башне, он лежал там. Джейк. Лицо — ужасно, как дьявола увидел! — Петтигрю жалобно взглянул на Смолева и, не найдя в нем сочувствия, снова уперся взглядом в пол. — Хоуи сказал, что на Джейке одежда вся именная, индивидуальный пошив с фабрики Перуцци. Там и имя его везде было прострочено, фамильные гербы, даже туфли сшиты были на заказ. Мы его переодели в какой-то комбинезон. Откуда взялся комбинезон? Не знаю. Он в пакете лежал рядом с телом, когда мы пришли… Откуда там взялся пакет? Да не знаю я! Я же вам говорю: я спросонья и спьяну ничего не соображал! Одежду, что с Джейка сняли, мы в этот пакет положили. Там же и оставили.
— Почему вы отвезли его именно в Базеос? Где взяли машину?
— Это Хоуи. Не знаю почему в Базеос. Он ушел, оставил меня с Джейком. Я за эти полчаса рядом с трупом такого страху натерпелся! Сразу протрезвел, пока ждал Хоуи… Потом он подогнал машину, тело мы положили в багажник. Хоуи сел за руль. По дороге меня сильно мутило, мы даже пару раз останавливались. Голова трещала. Когда приехали в Базеос уже рассвело. Смотритель, этот, как его… Не помню… Уже стоял и встречал нас у входа, как будто его кто-то предупредил по телефону. Сказал, куда положить тело и ушел. Вел себя странно, не мешал, но и не помогал. Вид у него был очень расстроенный, но нам он не сказал ни слова. Безучастно стоял, смотрел, потом ушел к себе.
— Что было потом? — спросил Смолев.
— Потом Хоуи опять сел за руль, и мы вернулись в Хору. Поехали в порт, на яхту. Машину в порту оставили на стоянке. На яхте никого не было, кроме стюарда. Мы ему сказали, что Джейк, в смысле, Джакомо, остался в Хоре и будет только к вечеру. А сами легли спать. Мы от усталости валились с ног. Вот и все. Я же говорю вам: это был несчастный случай!
Смолев с Антонидисом молча переглянулись. Смолев коротко кивнул.
— Увы, господин Петтигрю, — сурово произнес старший инспектор, испепеляя арестованного взглядом. — Следствие располагает фактами, неопровержимо свидетельствующими о том, что этот ваш «несчастный случай» был ничем иным, как заранее спланированным жестоким убийством.
— Это какими еще фактами? — спросил англичанин, пытаясь унять дрожь в руках и растерянно переводя взгляд с полицейского на агента Интерпола.
— Осмотр места происшествия и криминалистическая экспертиза показали, что пол на верхнем ярусе башни, откуда и упал Перуцци, был обильно полит оливковым маслом. Причем в самом опасном месте, там, где парапет практически отсутствует, — сказал Смолев. — На башню обнаружен потайной ход. Через этот потайной ход преступник проник в башню, спрятался за выступом и, когда Перуцци появился на площадке, очевидно, испугал или даже столкнул его вниз. Считайте, что это полностью доказано. Таким образом, вы становитесь соучастником умышленного убийства!
— От восьми до пятнадцати лет тюрьмы, — веско присовокупил в наступившей тишине старший инспектор Антонидис.
— Клянусь, я ничего… ничего не знал! — вскричал арестованный, вскакивая со стула и кидаясь вперед к сидящему за столом старшему инспектору. — Я думал, что это несчастный случай! Я ничего не знал про масло! Я не знаю, кто это сделал! Ну поверьте же мне!.. Я не хочу в тюрьму!
Подскочивший сержант Дусманис положил руку на плечо арестованному и силой заставил его сесть на место.
— Значит так, Петтигрю, — холодно сказал Смолев. — Ваши крики делу не помогут. У вас единственный шанс избежать тюрьмы — дать подробные показания. Рассказывайте!
— Что рассказывать? — всхлипнул англичанин, в страхе переводя взгляд с одного мужчины на другого.
— Все. Зачем приехали на остров? Что собирались делать? Зачем украли тубус у старшего инспектора и подбросили Карипидису? Чья это была идея? Что вы предлагали Джеймсу Бэрроу? И имейте в виду, Петтигрю, мы уже знаем так много, что сразу поймем, где вы солгали, и тогда — пощады не ждите! Пеняйте сами на себя! — и, словно в подтверждение собственных слов, Смолев пристукнул кулаком по столу.
И англичанин заговорил. Он не умолкал почти час. Еще через двадцать минут Петтигрю безропотно подписал протокол допроса и, шатаясь от рыданий, в сопровождении сержанта Дусманиса вышел из кабинета.
— Дело сдвинулось! — произнес Антонидис, бережно убирая папку с протоколом допроса в сейф и запирая сейф на ключ. — Второго допросим завтра. Посмотрим, как он запоет, когда узнает о показаниях своего подельника! По всему выходит, что Стэнсбери в этой парочке был за главаря.
— Да, многое прояснилось, — подтвердил Смолев, меряя шагами кабинет. — Но главный вопрос все-таки остался: кто за всем этим стоит? Теперь стало ясно, что эти двое — просто исполнители. И еще: где все-таки Карипидис? Вот в чем нам с вами предстоит разобраться в самое ближайшее время.
Смолев остановился и посмотрел на уставшего, но довольного старшего инспектора.
— Нам с вами сегодня еще предстоит поработать, Теодорос. Но делать это на пустой желудок — вредно для здоровья. Не знаю, как вы, старший инспектор, а я просто умираю с голоду. У меня во рту с утра не было ничего, кроме воды. Предлагаю превратить несостоявшийся обед в ужин и немедленно отправиться ко мне на виллу. Нас по-прежнему ждут фаршированные кальмары, спанокопита и бараньи кефтедес, что я обещал вам еще днем. Кстати, вы уже пробовали кефтедес в исполнении Петроса? Как, ни разу?! Это большое упущение! Теодорос, отправляемся немедленно, а по дороге я поделюсь с вами некоторыми соображениями по поводу этого дела.
Дважды уговаривать старшего инспектора Смолеву не пришлось.
По просьбе Смолева ужин для него и старшего инспектора организовали в гостиной на хозяйской половине. Убедившись за десять минут до их появления в том, что ужин для владельца виллы и его гостя накрыт, Софья хотела было оставить их вдвоем и дать возможность спокойно поесть в тишине, перенеся доклад боссу на более позднее время, но Смолев, быстро усевшись за стол и уже сосредоточенно орудуя ножом и вилкой, нетерпеливо мотнул головой и приказал по-русски: «Рыжая, говори сейчас! Откладывать некуда: времени нет!» И хоть Алекс и смотрел в тарелку, но слушал очень внимательно, изредка вставляя уточняющие вопросы.
Пока уставшие и проголодавшиеся мужчины с аппетитом ужинали, Софья, сидевшая рядом с Алексом, негромко докладывала владельцу виллы состояние дел, стараясь изложить все кратко, но при этом не упустить важных деталей. Старший инспектор ни слова не понимал по-русски, поэтому он с легким сердцем целиком и полностью погрузился в гастрономическую нирвану, отдав по очереди должное фаршированным кальмарам, кефтедес, спанокопите и мусаке с фаршем из баранины, что стала приятным бонусом к ранее озвученному Смолевым меню.
Как сообщила Алексу управляющая, Веронике — бывшей невесте покойного Перуцци — уже после разговора со старшим инспектором стало плохо, а во время опознания тела бывшего жениха она и вовсе потеряла сознание, пришлось вызывать парамедиков прямо к моргу. Прибывший врач деловито осмотрел девушку, покачал головой, констатировал тяжелый нервный срыв и предложил госпитализировать ее хотя бы на несколько дней: мол, ей требуется покой, капельницы с витаминами, антидепрессанты, успокоительные и постельный режим. Стефания поехала сопроводить ее в больницу, скоро должна вернуться.
На вилле в отсутствие хозяина дела шли своим чередом. К ужину на верхнюю террасу вышла даже звездная пара Ксенофон и Кассандра Димопулу-Ламбракис в сопровождении своей племянницы Маргариты, устроившей родственникам, со слов Софьи, потрясающую экскурсию сперва по Кастро, а потом и по сувенирным магазинам. Актеры рассказали, что завтра все-таки состоится спектакль, ради которого они и приехали, но на другой площадке — в Кастро, на главной площади. Раз уж Базеос закрыт полицией для посетителей, то они решили изменить место действия и обратились с этой просьбой в муниципалитет. Джузеппе Морозини официально согласовал проведение мероприятия, в муниципалитете не возражали. Так что театральному празднику быть!
Все очень рады: все артисты труппы весь вечер готовятся к выступлению, бегают по вилле и репетируют. Кроме Вероники, конечно, но ее в спектакле заменит Маргарита. За ужином Кассандра рассказала, что ее племянница имеет опыт театральных постановок, она играла несколько лет в студенческом театре в Салониках, параллельно подрабатывала там же гримершей и костюмершей, когда не была занята в спектаклях. Поэтому она поможет звездной паре с реквизитом и костюмами, да и платье Вероники придется подгонять по фигуре, но Маргарита с этим справится. В отсутствие режиссера-постановщика его роль на себя взял опытный Ксенофон Димопулу-Ламбракис. Они долго что-то обсуждали с Гольдони, и Ламбракис согласился. Сразу собрал труппу на репетицию и, говорят, просто блестяще ее провел. Кстати, и владелец, и все работники виллы получили именные приглашения на спектакль.
Остальные гости тоже уже отужинали, Петрос снова превзошел самого себя. Похвалы повару сыпались со всех сторон. Кефтедес из баранины сегодня ему особенно удались. А для знаменитых актеров-вегетарианцев помимо салатов, тушеных баклажанов в оливковом масле с чесноком, запеченных в духовом шкафу свежих томатов и патиссонов с воздушной рисовой начинкой в соусе бешамель, Петрос приготовил жареные в нежном кляре цветы тыквы и кабачков, фаршированные мягким сыром, зеленью и тушеными овощами. На десерт всем подали ломтики бугацы — греческого пирога с заварным кремом, просто таявшего во рту. Кассандра, Маргарита и Ксенофон аплодировали повару стоя, когда по их просьбе он вышел на террасу, где проходил ужин. Польщенный, Петрос неловко кланялся, благодарно улыбаясь своей по-детски застенчивой улыбкой. К аплодисментам волшебнику кухни виллы «Афродита» дружно присоединились все присутствующие в тот момент на террасе.
— Так что не волнуйся, ужин прошел, как всегда, «на ура», — подытожила управляющая. — Стефания будет через час-полтора. Говорит, что пока не может оставить Веронику. Я ее обязательно дождусь, и мы поужинаем вместе.
— Спасибо, Рыжая!
— Не за что, дядя Саша… Да! Карипидис так и не вернулся! Хуже того, его телефон больше не отвечает. «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Видимо, разрядился. Катерине я дала отбой. Она и так телефон от уха еле-еле отклеила.
— Понятно, — хмуро кивнул Смолев, тщательно вытирая бумажной салфеткой замасленные после спанокопиты пальцы. — Мне никаких писем не было?
— Пришло, — подтвердила Софья, сверяясь с записями в своем блокноте. — От Манна из Афин, с его служебного почтового ящика. Переслал тебе какие-то файлы с пометкой «Лично Смолеву! Саша, материалы по твоему делу. Не бог весть что, но вдруг поможет. Будем завтра всем семейством, — встречай!» — прочла она и захлопнула блокнот.
— Отлично! Файлы?
— Файлы мы распечатали, они в папке с документами на твоем рабочем столе в кабинете. В той же папке документы из тубуса и то, что нам переслали позже — фотографии, что ты просил распечатать, — пояснила Софья. — По Маннам: водителя с машиной на завтра заказала, на тот случай, если ты все еще будешь занят. Билеты на завтрашнее представления для них тоже забронировала. Если тебя не будет, сама их здесь встречу, размещу, накормлю, не переживай, мы со Стефанией со всем справимся.
— Отлично, — повторил Смолев, окончательно отодвигая тарелку в сторону. — Молодцы! Я в вас нисколько и не сомневался. Что еще?
— Да час от часу не легче: куда-то пропали еще и друзья Бэрроу, — встревоженно сказала управляющая. — На ужине их нет, спрашивала Джеймса, а он словно не в своей тарелке: за ужином рассеянно съел всего лишь двойную порцию креветок и быстро ушел в номер, оставив за столом чем-то расстроенную Лили и Кристину. И про друзей молчал, только виновато улыбался. Так-то он обычно за ужином два часа подряд проводит в блаженной истоме, ты же знаешь. Обязательно после ужина зайдет сам на кухню, пожмет руку Петросу, поблагодарит. А сегодня нашего археолога как подменили. Что это с ним, не знаешь? И где англичане? Полиция осмотрела их номер, вещи их забрали, но сами-то они куда подевались?
— Про этих не волнуйся, — хмыкнул Смолев. — Они сейчас в надежных руках. Гостят у старшего инспектора в полицейском участке, и что-то мне подсказывает, что сюда они больше не вернутся. Так что можете с Катериной со спокойной душой снимать их с довольствия, делать в номере уборку и готовить его к сдаче другим постояльцам.
— Ого! — удивилась Софья, делая пометки в блокноте. — Так номер за две недели вперед оплачен Бэрроу!
— Сделайте перерасчет и верните ему деньги, — распорядился Алекс. — Удержите только за их фактическое проживание. Леонидас не звонил? Мы договаривались, что он приедет и привезет сегодня вечером свою будущую тещу.
— Они уже здесь, — кивнула Софья. — И он, и будущие родственницы. Были на ужине. Как Леонидас ни отнекивался — усадила их всех вместе за стол. Накормили, напоили, не волнуйся! Кстати, он привез еще два ящика вина. Я распорядилась пока убрать в погреб.
— Умница! — похвалил Смолев управляющую и, переведя взгляд на закончившего свой ужин Антонидиса, предложил по-гречески: — Чай или кофе, старший инспектор? Кофе? Пожалуй, правильный выбор. У нас, похоже, еще вся ночь впереди, — и снова повернулся к Софье, — принеси мне, Рыжая, будь добра, с рабочего стола папку с документами и пригласи, пожалуйста, к нам сюда маму Ариадны. Прямо сейчас! Времени мало! Ее зовут Светлана Алексеевна, если я не ошибаюсь.
— Именно Светлана Алексеевна, — подтвердила, вставая, управляющая. — Не ошибаешься, дядя Саша. Сейчас приглашу.
Смолев кивнул и повернулся к старшему инспектору, который после вкусного и сытного ужина небольшими глотками пил обжигающий черный кофе из кружки, жмурясь от удовольствия.
— Теодорос, помните, я говорил вам про архитектора? — спросил Смолев, встав из-за стола и сделав несколько шагов по гостиной. — Сейчас я вас с ней познакомлю. Это специалист из Санкт-Петербурга, она работает с Фондом семьи Мойя по проекту строительства медицинского центра на Наксосе. У нее огромный опыт. Надеюсь, она поможет нам разобраться в тех документах, что вы обнаружили на столе покойного Дионисиади.
— А разве там было что-то, имеющее прямое отношение к нашему делу? — удивленно поднял бровь полицейский. После плотного ужина старший инспектор имел вид умиротворенный и несколько расслабленный. — Мне показалось, что это просто строительные сметы ремонтных или реставрационных работ, разве нет? До сих пор не понимаю, зачем их понадобилось красть. Разве что дискредитировать органы полиции! Черт бы подрал этих заносчивых английских снобов с их нелепыми традициями!.. А что до сметы… На острове каждую зиму идут реставрационные работы, мы давно к этому привыкли, не вижу здесь ничего особенного.
— Вот и я так думал, Теодорос, — хмуро ответил Смолев, меряя шагами гостиную, — пока не обнаружил в этих сметах нечто, что меня удивило и заставило воспользоваться услугами эксперта в этой области. И сейчас она или подтвердит мои догадки, или напротив — опровергнет… А! Вот и Светлана Алексеевна, добрый вечер! — сказал он, выходя навстречу вошедшим. — Прошу, прошу, проходите!
В гостиную в сопровождении Софьи вошла миловидная стройная женщина средних лет в джинсах и светлой греческой рубахе навыпуск, с плетеной пляжной сумкой на плече. Светлые волосы ее были собраны в аккуратный пучок на затылке, на ногах — кожаные сандалии из местного сувенирного магазина. Гостья улыбнулась Смолеву и протянула ему руку. Ростом она была едва ли ниже его.
— Светлана. Или просто Света, — немного смущаясь, произнесла она, переводя взгляд со Смолева на Антонидиса и обратно. — Можно без отчества.
Алекс мягко пожал ей руку и жестом пригласил гостью за стол. Старший инспектор встал и церемонно поклонился.
— Света, знакомьтесь, — сказал Смолев. — Это Теодорос Антонидис. Старший инспектор полиции и мой близкий друг.
— Очень приятно, — произнесла Светлана, улыбнувшись и инспектору.
Тот расцвел улыбкой в ответ и снова склонил голову.
— Чем я могу быть вам полезна? — поинтересовалась гостья у Смолева, усаживаясь на краешек стула напротив полицейского.
В этот момент Софья положила перед Смолевым пухлую кожаную папку с документами и покинула гостиную, закрыв за собой дверь.
— Светлана, — произнес Смолев, раскрывая папку. — Давайте проведем эксперимент. Я вам сейчас дам документы, вы на них посмотрите и скажете что это такое. Или что это может быть такое. Нам очень важно узнать ваше мнение как специалиста. Скажу, не тая: от этого может зависеть человеческая жизнь и, возможно, даже не одна. Если вам нужно больше времени на изучение, скажите, мы будем ждать. Но буду с вами откровенен: так сложились обстоятельства, что в данный момент у нас этого самого времени практически нет. Цейтнот!
— Заинтриговали, — покачала головой гостья, вынула из сумки футляр, достала и надела очки. — Давайте ваши документы! Я готова на них взглянуть.
— И еще, — добавил Смолев, передавая ей пачку исписанных листов. — Старший инспектор говорит только по-гречески и по-английски. Вы можете говорить по-русски, а я буду переводить.
— Хорошо, хорошо, — сразу став серьезной, заметила Светлана, листая лежащие перед ней бумаги. — Хорошо… Дайте мне… двадцать минут.
Смолев перевел ее слова старшему инспектору, тот кивнул, поднял руки ладонями вверх в знак согласия и снова вернулся к своему кофе, а Алекс погрузился в изучение материалов, присланных Манном. Так протекли добрые полчаса. Светлана разложила в определенном порядке листы на столе и, сверяясь с данными в таблицах, стала делать какие-то выписки на отдельном чистом листе.
Наконец архитектор закончила писать, сняла очки и устало помассировала переносицу. Потом перевела взгляд на Смолева. Он отложил в сторону письмо генерала и ждал, что она скажет.
— Любопытно, — задумчиво произнесла женщина. — И что вы думаете это такое? У вас у самих уже есть версии?
— Старший инспектор считает, что это смета ремонтных или реставрационных работ. Эти документы обнаружены на столе смотрителя замка Базеос, — пояснил Смолев. И в свою очередь поинтересовался: — А вы что думаете?
— Часть этих документов — безусловно. Вот эти листы: первый, второй, третий, четвертый. Это действительно схемы и описания ремонтных работ. Вот, обратите внимание: здесь речь идет о восстановлении ступеней на каменной лестнице. Схема лестницы, расчеты материалов и объем работ вполне адекватны. Я, конечно, не пересчитывала, но на первый взгляд все логично. Вот здесь, на следующих трех листах — ремонт в коридоре, две ниши, дверной проем, два оконных проема. И опять объем работ и заказанных материалов не вызывает никаких нареканий, — архитектор переложила отмеченные листы в сторону.
Алекс вполголоса переводил ее слова Антонидису. Тот благодушно кивал, продолжая пребывать в сытом умиротворении.
— Но вот здесь, — сказала она, разложив оставшиеся шесть листов перед собой на столе, — начинается какая-то чехарда и путаница.
— В чем путаница? — быстро спросил Смолев, подойдя к разложенным листам.
— В несоответствии между заявленными работами и указанными видами материалов. И, главное, объемами этих материалов!
— Например?
— Вот, смотрите, — ткнула она пальцем в один из листов. — Написано: ремонт коридора подвального помещения. Я не так хорошо и свободно говорю по-английски, как вы, Александр, но с техническим английским у меня нет проблем. Ремонт коридора подвального помещения. Верно?
— Да, безусловно.
— Верно. Смотрим смету, раздел материалов. Вот, я даже себе выписала отдельно и поставила знак вопроса. Если сложить показатели всех строк на этих двух страницах, мы получим: шесть кубометров сухого бревна, пять кубометров обрезной доски, металлические скобы, крепежи, гвозди, — несколько килограммов, прошу заметить! Причем все эти материалы, как я уже сказала, зачем-то разбросаны по разным строкам и суммирующей строки нет, но при желании это все легко складывается. У меня вопрос: зачем для ремонта каменной кладки в подвальном коридоре кому-то потребовалось шесть кубометров бревна и пять кубометров обрезной доски? Что они собирались делать с таким количеством пиломатериалов?!
— Прекрасно, — кивнул, улыбаясь, Смолев. — Значит, я не ошибся. Дальше, пожалуйста, прошу вас!
— Да здесь все написано, если внимательно читать. Вот смотрите, параметры бревна: длина — два метра, диаметр — тридцать сантиметров, — она взяла со стола калькулятор. — Сейчас я вам скажу точно. Это получается семь бревен в одном кубическом метре. А здесь шесть кубометров! Это сорок два бревна! Дом, конечно, не построить, но на половину — хватит. А доска? Еще непонятней! Если взять, как указано здесь, шестиметровую доску, толщиной двадцать миллиметров и шириной двести миллиметров, то в одном кубическом метре поместится… Так, секундочку! — она сверилась с расчетами на калькуляторе, — да, сорок одна доска! А здесь пять кубометров, что дает более двухсот досок! Двести досок? И все это на ремонт коридора в подвальном помещении?!
— То есть, такого быть не может?
— Во время строительства или ремонта может быть все что угодно, Александр, — улыбнулась архитектор, — строители — народ творческий! И не такое выдумают. Глаз да глаз нужен. Для этого и существуют и архитектурный надзор, и документация. Но смета — это точный документ, при условии, если она профессионально составлена. А в любой профессионально составленной смете есть логика. А здесь логики я не вижу! Зачем бревна и доски для ремонта каменной кладки? Это абсурд! Я бы поняла еще, если бы здесь был цемент или иной раствор, песок, известь, камень, кирпич, затирка для швов… Но этого ничего даже близко нет! И еще: металлический прут, диаметр четырнадцать миллиметров. Заявлен в разделе «Ремонт решеток и ограждений». Даже указана конкретная марка и изготовитель.
— А что не так с этим прутом? — уточнил Смолев, рассматривая соответствующий раздел в сметной таблице. — Я, если честно, этот момент упустил. Это какой-то специальный прут?
— Как бы вам попроще объяснить… Это так называемый рифленый арматурный прут, используется для армирования железобетонных конструкций. Понимаете? Он рифленый, чтобы обеспечивать максимальное сцепление с бетоном.
— Другими словами, хотите сказать, это арматура для фундамента? — догадался Смолев.
— О том-то и речь. Можно, конечно, его использовать и для решеток c ограждениями. Но зачем? Это же глупость. Он будет ржаветь. Да еще целых две пачки прута по шесть метров… Длина шесть метров! Представляете? Куда, зачем?! Явно здесь что-то нечисто!
Смолев быстро переводил Антонидису все ранее сказанное. Тот, услышав последние слова архитектора, вскочил, обежал стол и сам уткнулся в листы со сметами.
— Есть еще несоответствия? — задал вопрос Смолев.
— Да просто море! Вот, смотрите, — указала она на другой лист. — Здесь речь идет о работах по выемке грунта. Якобы для того, чтобы укрепить фундамент западной стены, пришлось произвести предварительные работы по расчистке фундамента и выемке грунта. На первый взгляд — все логично, не придерешься. Но начинаем смотреть в деталях и видим, что объем этого грунта почему-то снова размазан по десятку разных строк, кому и зачем это потребовалось — непонятно. Обычно это указывается в одной строке: объем и стоимость за кубометр. Если сложить все эти строки, которые на первый взгляд не бросаются в глаза, — а я трижды пересчитала — то мы получим девяносто кубических метров грунта!
— И что? — непонимающе спросил Антонидис, переводя вопросительный взгляд со Смолева на архитектора и обратно. — Что не так?
— Дело в том, — улыбнулась ему Светлана, — что вес одного кубометра грунта, в среднем, около тонны! У разных грунтов разная плотность: у песка одна, у глинистых пород — другая, у песчаника — третья. По-разному весят влажные и сухие грунты. Но в любом случае это девяносто тонн! Да здесь экскаватор нужен, понимаете? А где он? В смете его нет! Вручную копали? Зачем? Сколько месяцев? Или лет? Здесь не одна бригада нужна, и не две! Почему не механизировать труд и в самом деле просто не нанять экскаватор? Кто вручную вынул такой объем почвы? И куда он делся? Это пятнадцать КАМАЗов! — она повернулась к Смолеву. — Инспектор, наверно, не поймет, но вы, Александр, представляете себе размер террикона? Это не просто холмик, это уже почти гора.
— Получается, это «липа»? — задал вопрос Смолев, указывая на листы сметы, после того как перевел все Антонидису.
— Как вам сказать… Не совсем. Любопытная получается вещь! Создается впечатление, что здесь пытались скрыть реальные работы и материалы, зачем-то сознательно запутывая смету, словно тот, кому она предназначалась, не должен был понимать, что реально происходит на объекте. Пожалуй, да, — подумав, еще раз уверенно подтвердила она. — Именно так. Морочили голову заказчику, но работы вели всерьез. То есть, получали, видимо, деньги за одно, а делали другое. Или выполняли работы параллельно. Первый раз с таким сталкиваюсь. Если заказчик не имеет специальной подготовки, то он, разумеется, не станет разбирать в деталях двадцать листов сметы, подпишет и все. Опять же, если написать «пять кубометров доски», то несведущий человек не заметит подвоха, особенно, если они по частям раскиданы в тридцати строках. А напиши в одной строке «двести шестиметровых досок» — неизбежно возникли бы вопросы.
— Понятно, — кивнул Смолев. — Еще что-то привлекло ваше внимание?
— Да, вот эти снимки, — указала Светлана шариковой ручкой на фотографии фрагмента стены с пронумерованными кирпичами. — Это очень странно. Пока не могу дать этому объяснения. Обычно так поступают во время реставрационных работ, когда хотят сначала разобрать стену, а потом, очистив камни, вернуть каждый из них в первоначальное местоположение. Так еще разбирают бревенчатые дома, помечая каждое бревно. Но, если вы обратите внимание, здесь очень странная нумерация. Она не поддается никакой логике, по крайней мере — логике реставратора уж точно!
— Почему? — вступил в диалог старший инспектор.
— Почему? Посмотрите сами! Никакой последовательности мы не наблюдаем. В одном и том же ряду мы видим разные числа: три — шесть, два — семь, два — девять, потом почему-то двенадцать, откуда-то восемнадцать и уж совсем непонятно — сто двадцать один. Откуда вдруг, когда камней в ряду два десятка от силы? И так далее! Я не математик, я не могу вот так, сходу, определить зависимость этих чисел между собой. Возможно, она есть. А, может, и нет. Но к реставрационным работам эти числа не имеют никакого отношения. Поэтому по этим фотографиям я ничем не могу вам помочь. Но с этой стеной точно что-то не так. Что касается остальной сметы, если вы мне дадите эти материалы, я напишу вам подробное экспертное заключение. Думаю, что дня два-три мне будет достаточно.
— Спасибо вам огромное! — с чувством произнес Антонидис, горячо пожимая руку архитектору. — Вы нам очень помогли!
— Не за что, не за что, — улыбнулась Светлана. — Так мне подготовить для вас экспертный отчет?
— Обязательно, — подтвердил Смолев, собирая документы со стола и передавая их архитектору. Фото каменной кладки остались на столе. — И сообщите мне стоимость, мы полностью оплатим вашу работу. Я лично оплачу.
— В этом нет необходимости, Александр, — покачала головой Светлана, вставая и убирая очки в футляр, а футляр в сумку, где уже лежали документы. — Вы и так очень много сделали для нашей семьи. Ариадна просто летает, никогда не видела дочку такой счастливой! И моя мама, на внучку глядя, позабыла про все свои хвори. Она столько лет на море не была, помолодела лет на двадцать! Леонидас и его родители — замечательные люди, скоро свадьба. Мы все очень счастливы здесь на острове. Я вам безмерно благодарна! Все сделаю, никаких денег не нужно. Через два дня. Всего доброго!
— До свидания! — откликнулся старший инспектор Антонидис.
— Всего доброго! — произнес Смолев, провожая архитектора и закрывая за ней дверь.
Вернувшись к столу, он застал Антонидиса разговаривающим по телефону с кем-то из своих подчиненных. Судя по выражению лица старшего инспектора, он получил очень важные известия. Алекс снял пиджак и повесил на спинку стула.
— Мне только что сообщили, что под кучей гравия днем действительно были обнаружены следы бурого вещества, похожего на кровь. Проведенная экспертиза показала, что это кровь именно погибшего Перуцци, — сказал Антонидис, закончив разговор. — Это подтверждает рассказ Петтигрю и ваши подозрения, Алекс. Теперь нет ни малейших сомнений, что Перуцци упал именно с башни Глезос.
— Я был в этом уверен, — ответил Смолев. — Что-нибудь еще?
— Еще один очень странный и неожиданный для меня момент, — немного растерянно ответил Антонидис. — Это очки Дионисиади. Эксперт утверждает, что у того не было близорукости! Наоборот, была дальнозоркость! Но я прекрасно помню, что он жаловался на близорукость! Как это понять?
— Думаю, что я смогу вам это объяснить, старший инспектор, — ответил Смолев, потирая ноющий шрам на виске. Верный своей старой привычке, Алекс размеренно ходил вдоль стола и рассуждал вслух. — Из материалов, присланных генералом Манном, мне стало ясно, что Йоргос Дионисиади был вовсе не тем человеком, за кого он себя выдавал.
— Неужели?
— Представьте себе! Если по Перуцци в базе Интерпола не нашлось ни одного файла, то с Дионисиади все гораздо интереснее: по его отпечаткам пальцев удалось установить, что этот человек в молодости как минимум трижды привлекался к уголовной ответственности за контрабанду художественных ценностей.
— Я так и знал, что он замешан в этом деле! — хлопнул ладонью по столу старший инспектор.
— Более того, — продолжал Смолев, — в свое время, тридцать пять лет назад даже отсидел три года в тюрьме в Македонии. И звали его тогда Йоргос Фасулас. Выйдя из тюрьмы, он перебрался в Грецию и поменял фамилию. Дионисиади — это фамилия его матери, ведь он наполовину грек с Пелопоннеса, наполовину македонец. Пытался начать новую жизнь в Салониках, даже женился на женщине с ребенком. Приемную девочку удочерил. Но через год овдовел и переехал на Наксос.
— Хорошо, но его очки?
— А насчет очков… Он морочил вам голову. Самый простой способ объяснить, почему он ничего не видел. Он надеялся, что вы примете его слова на веру и оставите «безобидного старика» в покое. А когда вы, поймав его на путаных показаниях, пригрозили задержанием и допросом в полицейском участке, где, как он понимал, с него бы сняли и отпечатки пальцев, он и потерял душевное равновесие.
— Но прыгать-то с крыши было зачем? — искренне недоумевал старший инспектор. — Какой смысл? Все это дела далекого прошлого. Ну, положим, выяснили бы, и что? Кого интересует, что было тридцать пять лет назад?
— Он сильно испугался чего-то. Или кто-то его напугал, — задумчиво ответил Смолев. — Возможно, он боялся, что во время допроса он скажет лишнее. Не исключено, есть еще какая-то весомая причина… Кстати, Теодорос, вы не проверяли: когда вы вышли из кабинета смотрителя, Дионисиади разговаривал с кем-нибудь по телефону? Может быть, он кому-то звонил? Или ему звонили? Вы все его звонки в этот день проверяли?
— Нет, — подумав, растерянно произнес старший инспектор, — я не счел нужным… Ведь это было самоубийство… У меня на глазах! А вы считаете, что это может быть важно? — и столкнувшись с выразительным взглядом серых глаз, быстро добавил: — Я завтра же с самого утра запрошу у провайдера распечатку его звонков!
— Очень хорошо, — кивнул Смолев. — Пойдем дальше. Наш преступник — очень умный человек и совершенно безжалостный. Посмотрите, как умело он манипулирует людьми. Двое англичан с его подсказки отправляют несчастного Перуцци на верную смерть. Я уверен, что сам преступник использовал старую легенду про демона с кровавыми глазами, чтобы напугать юношу, а оливковое масло — чтобы упростить себе задачу.
— С фантазией мерзавец! — отреагировал Антонидис — Это же надо было такое придумать!
— Безусловно! Он же руководил действиями этой криминальной парочки, Элджи и Хоуи, после гибели итальянца. Именно ему, я уверен, звонил Стэнсбери из «Эль Капитано», пока пьяный Петтигрю дремал в кресле. Причем злоумышленник не только руководил, но и активно участвовал в деле сокрытия улик. Помните пакет с комбинезоном, который оказался рядом с трупом у башни, куда англичане сложили всю одежду и обувь убитого?
— Помню! К сожалению, во время обыска мы так его и не обнаружили ни у башни, ни на лестнице, — развел руками старший инспектор.
— Вот видите! Пакет они оставили на месте падения, и он бесследно исчез. А на месте падения к утру образовалась куча щебня. Любопытное совпадение? — Смолев остановился перед столом и посмотрел на полицейского сверху вниз. — А машина, которую пригнал Говард неизвестно откуда и потом оставил в порту у причала? Где она? И она тоже бесследно исчезла!
— Получается, что преступник ее забрал? — выдвинул предположение старший инспектор.
— Вот именно! И Дионисиади позвонил он же, предупредить о том, что в Базеос привезут труп. И если моя догадка верна, ему же и перезвонил Дионисиади сразу после того, как только вы вышли из кабинета смотрителя! И именно после этого разговора старый смотритель покончил с собой…
— Ну хорошо, допустим, но зачем преступнику все это понадобилось? — продолжал недоумевать Антонидис. — Убийство, замаскированное под несчастный случай, а потом и вся эта возня с трупом…
— Теодорос, дневник Перуцци ясно говорит о том, что он приехал на Наксос отыскать клад. Какой и где, — эту информацию он не доверил даже дневнику. Но я не исключаю, что он поделился ею со своими, как он считал, друзьями — Стэнсбери и Петтигрю. А они — со своим боссом!
— И Перуцци сразу стал им не нужен, — догадался старший инспектор, достав платок и вытирая им лоб. — Нет, какие все-таки мерзавцы! А зачем было красть тубус?
— Здесь пытались убить, как говорят у нас в России, сразу двух зайцев одним выстрелом, — невесело хмыкнул Смолев. — Или даже трех! Во-первых, дискредитировать местную полицию, возможно, даже добиться отстранения вас от расследования за потерю важных улик. Пока прислали бы другого следователя — неделя бы прошла!
— Неделя? Две, как минимум! — махнул рукой полицейский. — В афинском департаменте не хватает квалифицированных кадров. Им сейчас точно не до Наксоса!
— Две? Тем более! А время для нашего оппонента, видимо, тоже очень важный фактор. Во-вторых, преступнику понадобилось фото, где на стене подвального помещения были пронумерованы камни. Вот это самое, на столе… Ведь оно единственное пропало из тубуса. Возможно, Перуцци тоже не до конца доверял своим партнерам и утаил от них какие-то важные детали. Или преступник должен был получить эту информацию от Дионисиади, но тот не успел ее передать. И пришлось красть тубус.
— А в-третьих?
— В-третьих, преступнику зачем-то понадобилось подставить Карипидиса. Вы же не думаете, что это была инициатива англичан?
— А чья? Наверняка их идея!
— Нет, старший инспектор, — решительно помотал головой Смолев. — Карипидис — это еще одна фигура, которую преступник решил таким способом вывести из игры. Видимо, режиссер тоже знал про клад и претендовал на свою долю сокровищ. Помните, как он требовал, чтобы вы его пустили в кабинет смотрителя? Думаю, Карипидису нужна была именно эта фотография. Не исключено, что он пытался вести свою собственную игру. Ведь устроить спектакль в замке Базеос была именно его идея. Таким образом он получал свободный доступ к помещениям замка и смог бы там находиться, не вызывая подозрений. Но после того, как в замке был найден первый труп, полиция закрыла туда доступ. И планы Карипидиса сорвались. А теперь он и сам пропал.
— И где он может быть? Уже почти двенадцать часов прошло с его исчезновения!
Смолев сделал еще несколько шагов. Проходя мимо стола, скользнул задумчивым взглядом по фото, потом вдруг остановился на полушаге, словно наткнувшись на невидимое препятствие, хлопнул себя по лбу, промычал что-то невразумительное, вроде «Боже, какой идиот!» — точнее Антонидис не разобрал, молча достал из плечевой кобуры свой «Herstal FN», вынул магазин, убедился, что он полон, и быстро вернул пистолет в кобуру.
— Это мы сейчас с вами и выясним, Теодорос, — проговорил он, торопливо надевая пиджак. — Поднимайте всех своих людей по тревоге. Мы немедленно выезжаем. Немедленно! Вызывайте кинологов и экспертов. Пусть захватят с собой кирки и лопаты! Промедление смерти подобно!
— Но куда? — растерянно воскликнул старший инспектор, разводя руками. — И зачем? В такое время?
— Как, вы еще не поняли? — Смолев схватил фото со стола и потряс им в воздухе. — Замок Базеос, подвал, западная сторона! Скорее, Теодорос, скорее, если мы еще хотим застать его в живых!
Как и подавляющее большинство детей, Яннис появился на свет маленьким дрожащим комочком, ознаменовав свое приход недовольным пронзительным криком. Младенец настороженно глядел на окружавший его мир, словно уже заранее не ожидая для себя ничего хорошего. Это проявившееся в первые же минуты жизни подозрительное недоверие ко всему, что есть вокруг, останется с ним навсегда.
Главой семьи Карипидисов был дедушка — Яннис Карипидис-старший, удачливый делец, а в домашнем кругу — тиран и деспот. Мнение родителей при выборе имени для младенца совершенно не бралось в расчет — их попросту поставили перед свершившимся фактом. Так новорожденный тоже стал Яннисом и любимчиком деда.
Мать малыша была женщиной безвольной и болезненной. Она рано вышла замуж и успела родить Яннису еще двух братьев и сестричку, прежде чем болезнь сердца свела несчастную женщину в могилу. К тому моменту мальчику исполнилось семь лет. Он плохо помнил свою мать. Позднее она будет ассоциироваться у него в памяти со стойким запахом лекарств, висящим душным облаком в комнате с низким потолком. В центре комнаты стояла кровать с металлическими круглыми шарами, на которой, укрытая периной, — больная постоянно мерзла, даже летом, — лежала маленькая хрупкая женщина с бледным лицом.
Изредка, в часы, когда она чувствовала себя полегче, мать гладила сына по голове холодной рукой и слабым осипшим голосом выговаривала ему за плохое поведение. Яннис брезгливо — он терпеть не мог запаха лекарств — и равнодушно выслушивал ее поучения и старался поскорее покинуть этот душный склеп, где царили болезнь, тоска и безысходность, и умчаться во двор, к солнцу и сверстникам.
Отец будущего коммерсанта на тот момент только-только закончил юридический факультет Афинского университета и был мелким служащим в адвокатской конторе. Дома он появлялся поздно, когда служанка уже укладывала детей спать, а уходил из дома засветло, когда они все еще спали. В доме царила бабушка, мать отца. Она же поддерживала в семье культ Карипидиса-старшего.
После смерти матери воспитанием детей на какое-то время, совсем непродолжительное, занялись тетки — младшие сестры отца. Это даже было не назвать воспитанием, скорее, они просто следили, чтобы дети были сыты, одеты и под присмотром кого-то из взрослых.
Когда дети подросли, а тетки повыходили замуж, и у них появились собственные чада, Янниса с братьями и вовсе отправили в частную школу-интернат в пригороде Афин. Распорядок дня был составлен так, что у ребенка не оставалось даже минуты лишней на шалости и игры, а режим больше напоминал тюремный. Теперь отца они видели в лучшем случае от силы два-три раза в месяц.
Отец Янниса — Константинос Карипидис — был одержим мечтой всеобщего счастья. Ему, идеалисту-романтику на первых порах, претила мысль о том, чтобы провести всю жизнь, как его собственный отец, зарабатывая деньги исключительно для себя и своей семьи.
Константинос, стремясь вырваться из оков домашней тирании, с негодованием отверг предложение своего отца возглавить отделение семейной фирмы и ушел в юриспруденцию, мечтая стать социальным адвокатом для бедных. Он посвящал этому все свое время и силы, брался за любые дела и не требовал оплаты. При этом, попутно, не раздумывая, он переложил на плечи своих родственников не только воспитание, но и все материальные заботы о собственных детях. Здесь он не видел никакого противоречия, считая, что ради благого дела он готов страдать и приносить жертвы, ведь цель, что он избрал себе, была исключительно благородной…
Изредка навещая детей в интернате во время учебного года, он привозил от родственников конфеты и подарки, заботливо упакованные бабушкой в цветную бумагу, а от себя лично — пространные рассказы о том, как важно заботиться о других, помогать бедным, больным и сиротам.
Уже подросший, Яннис-младший едва сдерживался, чтобы не крикнуть ему в лицо, что ненавидит всех этих «бедных сирот», которые отнимают отца у него, братьев и сестрички. Впрочем, отец бы вряд ли его понял, поскольку, как любой идеалист, мыслил глобальными категориями. Абстрактный гуманизм был ему куда ближе и понятнее, чем практическое воспитание собственных отпрысков, в присутствии которых он терялся и чувствовал себя неловко.
Во время путча черных полковников, в середине семидесятых, отца внезапно арестовали по подозрению в принадлежности к подпольному коммунистическому движению. Обвинение было нелепым. Арест, как громом, поразил семью. Старший Карипидис делал все, чтобы вызволить сына из тюрьмы. Он использовал все свои связи в деловых и политических кругах, раздал огромное количество взяток и в итоге добился того, что им с женой было предоставлено право регулярных свиданий с сыном. Они ходили в тюрьму дважды в неделю, приносили продуктовые передачи, лекарства, чистое белье и табак. Иногда бабушка брала с собой внука — Янниса-младшего.
Яннис на всю жизнь запомнил холод вытянутого коридора с облезлыми стенами, разделенного фанерными щитами вдоль на две половины. В фанеру были врезаны толстые куски оргстекла. За этими стеклами находились заключенные: уставшие, с худыми зеленоватыми лицами люди, запуганные и подавленные. Разговаривать приходилось по переговорному устройству — черным эбонитовым трубкам, скользким и тяжелым для слабых детских рук.
Дважды или трижды он попытался — не без помощи Карипидиса-старшего — поговорить с отцом, но тот был апатичен и погружен в себя, отвечал односложно, ни о чем не спрашивал. А в последний раз просто вдруг поднялся и, не говоря ни слова, ушел и не вернулся. После того разговора, обиженный до глубины души, Яннис больше не ходил в тюрьму к отцу, как бабушка его ни уговаривала. Если она начинала настаивать, мальчик убегал и прятался в саду или на чердаке.
Поскольку арест отца пришелся на тот период, когда хунта уже агонизировала, и в ней самой шла отчаянная борьба за власть, все закончилось тем, что в один прекрасный день его попросту выпустили, так и не предъявив никаких официальных обвинений. Но сам факт ареста и три месяца в сырых тюремных подвалах так потрясли впечатлительную натуру Константиноса Карипидиса, что, выйдя из тюрьмы, он совершенно замкнулся в себе, забросил адвокатскую деятельность, разочаровавшись в ней: никто из его бывших подзащитных ни разу не вспомнил о своем «социальном адвокате» и не навестил его в заключении. Оставшуюся жизнь он, расставшись с былыми идеалами, проведет в деревне, уехав из Афин в Аттику, в одну из фамильных усадеб.
После того, как Яннис закончил Университет с отличием по специальности «коммерческое дело», дед сделал ему предложение. Годы хунты сильно подорвали финансовую стабильность коммерческих операций торгового дома Карипидисов, но все еще можно было поправить, просто нужна была свежая кровь и энергия нового поколения. Яннис согласился, не раздумывая, и вошел в семейный бизнес, возглавив сначала один из дальних филиалов, а потом — и штаб-квартиру в Афинах.
К этому моменту он уже успел укрепиться во мнении, что окружавшие его люди, в большинстве своем, или глупцы, или пройдохи. Друзей у него не было ввиду его раздражительного, несдержанного характера и привычки говорить в глаза собеседнику свое мнение о нем, нисколько не сообразуясь ни с ситуацией, ни с приличиями.
Личная жизнь тоже не сложилась. После двухлетних отношений с бывшей сокурсницей, которые не принесли им обоим в итоге ничего, кроме горечи и разочарований, Яннис оставил всякие попытки связать себя с кем-либо семейными узами.
К слову сказать, помимо раздражительности по пустякам, гневливости и несдержанности, в его характере сформировались и такие качества как упорство, настойчивость в достижении цели, жесткая коммерческая хватка и отсутствие всяческих сантиментов. Больше всего на свете он ненавидел и презирал благотворительность в любых формах и проявлениях. Больше всего ценил деньги и те возможности, что они дают человеку с фантазией, каким он себя считал.
Дела торгового дома Карипидисов вскоре пошли в гору. Но там, где рекой льются большие деньги, рано или поздно появляется криминал. Первые связи с криминальными кругами перешли к Яннису-младшему еще от Янниса-старшего. Талантливый преемник развил и укрепил эти связи. Мафия в лице одного синдиката давала ему деньги, он вкладывал их в свои операции, «отмывал» и возвращал, зарабатывая на этом свою маржу. Так продолжалось много лет, пока экономический и банковский кризис двухтысячных не разрушил в Греции все, что Яннис строил долгие годы.
Несколько крупнейших международных контрактов были сорваны, партнеры объявили о банкротстве, два банка, где он держал средства, разорились, кредитные линии были закрыты, обслуживать операции было нечем — оборотные средства были исчерпаны. Он не только потерял практически в одночасье все активы торгового дома Карипидисов, но и остался должен мафии около двух миллионов долларов — деньги последнего транша, что он не успел «отмыть» и изъять из оборота.
Яннису срочно требовалось что-то придумать. В синдикате намекнули, что, учитывая долгое и плодотворное сотрудничество, готовы повременить с возвратом долга, но вечно ждать не будут. Его мозг лихорадочно работал, пытаясь найти выход из создавшегося положения. Но решения все не находилось.
Один из старых друзей его деда, уже покойного к тому моменту, работавший в синдикате, однажды свел его со своим бывшим сокамерником, отбывавшим в свое время срок за контрабанду, а теперь живущего на богом забытом острове посреди Эгейского моря. Сперва старик показался Яннису полусумасшедшим. Не прервал беседы он лишь потому, что дал слово человеку из синдиката переговорить с гостем. Внимательно выслушав все, что он сказал, а тот говорил в течение нескольких часов, Яннис вдруг почувствовал, что на горизонте перед ним внезапно забрезжил луч надежды.
Йоргос — так звали старика — рассказал ему, что уже больше тридцати лет занимается тем, что ищет сокровище — казну великого венецианского дожа, работая смотрителем в венецианском замке на Наксосе. Он привез с собой в Афины документы, расчеты, планы и фотографии, иллюстрирующие тот колоссальный объем работы, что проделал за тридцать лет. Остался последний шаг: вывезти сокровище с острова и продать его.
Старик прекрасно понимал, что сам он не в состоянии этого сделать. Он стар, болен, да и кто его послушает? Он обратился к бывшему сокамернику в синдикат, тот и порекомендовал ему Карипидиса. Все могли получить свое: Яннис рассчитался бы с синдикатом и, возможно, даже еще заработал, старик получил бы свою долю, гарантом которой выступал синдикат. Все, что было необходимо придумать — операцию прикрытия для вывоза сокровищ с острова.
Яннис вспомнил об университетском студенческом театре, в постановках которого он даже когда-то участвовал, будучи студентом третьего курса. Он обратился к художественному руководителю с предложением организовать выездную костюмированную постановку, и тот с радостью поддержал эту идею. Сам худрук сказал, что поехать не сможет, но предложил вместо себя в качестве сопровождающего известного сценариста Гольдони, который быстро согласился, заявив, что давно мечтает проветриться от афинского смога.
К удивлению Янниса, за несколько дней до выезда на Наксос, Гольдони привел к нему звездную пару известных театральных актеров Димопулу-Ламбракис, изъявивших желание принять участие в постановке совершенно бесплатно. Они так давно мечтали посетить этот остров и увидеть его достопримечательности, а сыграть в постановке студенческого театра в реальных декорациях венецианского замка — это словно глоток свежего воздуха! Какие творческие силы это придаст им в новом театральном сезоне!
Слушая многословные излияния театральной дивы и поддакивания ее супруга, Яннис мысленно пожимал плечами, сохраняя при этом на лице сдержанную улыбку. Черт с ними, пусть едут! Это ему лишь только на руку.
Верный своему правилу никогда не нести расходы в одиночку, Яннис договорился с давним спонсором студенческого театра — семьей Перуцци, что расходы по поездке и постановке они поделят пополам. Худрук шепнул ему, что в труппе занята будущая невеста наследника клана Перуцци, и ее будущие родственники будут только рады оплатить и декорации, и весь необходимый реквизит. Яннис потирал руки. Его коммерческое чутье говорило ему, что если дело с самого начала складывается так успешно, то и шансы на его блестящее завершение также велики.
И все бы так и было, если бы этот старый дурак Дионисиади внезапно не шагнул с крыши! Как не вовремя ему пришла в голову идея свести счеты с жизнью! А еще этот упрямый осел — начальник местной полиции! Карипидис готов был рвать и метать. В мельчайших деталях спланированная операция грозила окончиться провалом. Старик успел рассказать по телефону, что поисковые работы завершены, и он готов передать ему груз. Они должны были встретиться на следующий день в замке после репетиции. И тут — такая катастрофа! Этот дотошный полицейский перевернет в замке все вверх дном. Мешкать было нельзя. Старик умер, но его друг из синдиката, с которым Карипидис связался немедленно после самоубийства смотрителя, сказал, что у старика на острове есть дочь, и доля погибшего перейдет ей. За это она согласилась помочь. Встретившись тем же вечером с дочерью Дионисиади в «Эль Капитано», Карипидис объяснил ей ее задачу. Главное — попасть в замок на следующий день, найти документы ее отца и забрать товар. Дальше — его дело. А свою долю она получит позже. Она не возражала. И лишних вопросов не задавала тоже.
На следующий день после этих событий Карипидис как следует выспался и позавтракал. День обещал быть длинным, и нужно было набраться сил. После завтрака он вышел на улочку Апиранто. Пройдя по ней до конца и повернув направо, он дошел до автостоянки, где его уже дожидалась дочь смотрителя. Путь до Базеоса занял всего четверть часа. Женщина вела машину уверенно и была немногословной. Он искоса поглядывал на нее. Пожалуй, толковая помощница, может быть полезна и в дальнейшем.
Договорились, что в Базеос она зайдет первой, если в замке есть полиция или кто-либо еще, визит дочери бывшего смотрителя не вызовет никаких подозрений. Она сможет объяснить, что дубликаты ключей ей оставил ее отец на всякий случай, и она пришла забрать его личные вещи. Через пять минут она вышла на крыльцо и кивнула. Путь был открыт: в замке никого не было!
Переговариваясь вполголоса, они спустились в подвал, где женщина открыла дверь ключом и пропустила Карипидиса вперед. Он зажег мощный электрический фонарь, и они двинулись вперед по коридору, постепенно уходящему вниз, словно спускаясь в подземелье. Везде вокруг были следы строительных работ, лежали доски, мешки с цементом. Пройдя около пятидесяти метров, Карипидис и его спутница дошли до шахты, что вела вниз вдоль внутренней стены замка. Стены шахты, как и коридора, были укреплены бревнами и досками, вниз вела деревянная лестница. Спуск занял пять-семь минут.
Спустившись на нижний уровень, Карипидис с удивлением отметил, что стены здесь были каменные, хоть камень и отличался по цвету от более поздней кладки верхних ярусов. Потолки подпирали толстые бревна. Пройдя по коридору еще метров сорок и сделав несколько поворотов, они добрались до ниши в каменной стене, которая тоже была наглухо зашита досками. То, что за ними ниша, Карипидис определил по гулкому звуку: за досками явно простукивалась пустота.
— Все, — сказала женщина. — Дальше идти некуда. Видимо, это здесь!
— Надо оторвать доски, — сообразил «продюсер», водя светлым пятном фонаря по стенам и по полу. — Наверняка тут есть инструменты. Вот! Я был прав!
Он подхватил короткий увесистый ломик с загнутым концом и, ловко поддев одну из досок, вырвал ее из стены. Затем вторую, третью и так далее, пока стена полностью не освободилась. Его спутница стола рядом и молча наблюдала за происходящим.
После того как доски были оторваны, взгляду открылась глубокая ниша в стене, в которую с помощью цемента была вмурована сваренная из металлического прута дверца, закрытая на висячий замок. В щели дверцы свет проникал плохо, и рассмотреть в деталях, что было скрыто в нише, не открыв двери, не представлялось возможным.
— Какого черта? — разозлился уже изрядно вспотевший Карипидис, скидывая пиджак. — Он что, филиал форта Нокс[81] решил здесь устроить? Держите фонарь!
С дверцей из металлических прутьев пришлось провозиться добрых полчаса, пока ему удалось выбить ломиком из стены крепления дверцы, подцепить ее изнутри и, поднатужившись, вывернуть настолько, чтобы в образовавшуюся щель можно было протиснуться.
В глубине ниши, на каменном постаменте, стоял небольшой, окованный металлом и закрытый на ключ старинный ларец. На крышке был выгравирован герб Санудо: щит, который слева направо и сверху вниз пересекала широкая полоса. Карипидис дернул крышку — она не поддалась. Он застонал от разочарования.
— Здесь его не открыть, — деловито произнесла его спутница, словно к чему-то прислушиваясь. — Это займет часы. Надо вынести его наружу и погрузить в машину. У меня в мастерской есть необходимые инструменты. Здесь оставаться дольше опасно. Полиция может появиться в любой момент.
— Вы правы, — кивнул «продюсер» и, крякнув, попытался поднять ларец обеими руками. — Килограммов тридцать, не меньше. Надо идти! Идите за мной и светите мне под ноги! Не хватало еще тут ноги переломать в этой кромешной тьме! И захватите, пожалуйста, мой пиджак!
Обратный путь до шахты с остановками занял около двадцати минут. Ларец был не столько тяжел, сколько неудобен для переноски одним человеком. Он все время норовил выскользнуть из потных рук. К боковым сторонам ларца были приварены широкие полукольца. Видимо, когда-то в них вставляли специальные деревянные рукояти, — и два человека, держась за них с обеих сторон, могли нести ларец куда как с большим удобством, чем это делал сейчас пыхтящий от напряжения Карипидис.
— Давайте я поднимусь первой, — сказала женщина, дойдя до вертикальной шахты. — Я видела там веревку. Я спущу ее вам вниз. Мы сможем привязать ее за кольца. Я буду страховать наверху, а вы — поднимать его снизу.
— Веревка? — отдуваясь, произнес Карипидис и опустил ларец на землю. — Не заметил. Впрочем, вы правы, полезайте первой, я пока отдышусь здесь. Фонарь и пиджак заберите с собой, будете светить вниз.
Женщина ловко вскарабкалась по деревянной лестнице, и спустя пять минут в шахту действительно спустилась крепкая веревка.
— Привязывайте! — раздался голос сверху. — Я прочно ее закрепила, будем поднимать!
Когда голова обессиленного Карипидиса показалась над проемом шахты, он увидел, что веревка пропущена через строительный блок, а женщина тянет ее изо всех сил. Фонарь был закреплен в держателе на стене, здесь же, на гвозде, вбитом в стену, висел пиджак.
Карипидис настолько устал, что не заметил невесть откуда взявшуюся небольшую металлическую тележку.
Последним рывком он вытолкнул ларец на край шахты и, все еще стоя на ступенях лестницы, откинулся назад, тяжело дыша.
— Ну, вот и все, — прохрипел он. — Черт бы его побрал, давно я не таскал такую тяжесть! Без меня вы бы точно не справились.
— Совершенно верно, — ответила ему стоявшая за его спиной спутница. — Без вас я бы точно не справилась!
Странные интонации в ее голосе заставили Карипидиса обернуться, и тут же он получил сильнейший удар черенком лопаты по голове. Коротко вскрикнув, он сорвался вниз и с шумом обрушился в кромешную темноту основания шахты пятнадцатью метрами ниже, увлекая за собой остатки деревянной лестницы.
— Вот его телефон, господин старший инспектор, — мрачно произнес перепачканный, чумазый и весь в пыли сержант Дусманис, аккуратно двумя пальцами передавая своему начальнику небольшой полиэтиленовый пакет для улик и косясь на носилки с безжизненным телом, накрытым белой простыней. — Только он совершенно разряжен. Был в пиджаке.
Старший инспектор только что вышел из двери замка во двор и тщетно пытался отряхнуть пыль со своей одежды. После слов сержанта Антонидис прекратил это бессмысленное занятие — все равно костюм придется сдавать в химчистку — и огляделся вокруг, остановив взгляд на своем помощнике. Сержант выглядел уставшим и измотанным и, как и остальные, нуждался в отдыхе. Дольше задерживать людей не имело смысла. Сюда можно вернуться и днем. Замок никуда не денется. А Карипидису они уже ничем не могут помочь. Эксперты, стоявшие у трупа, уже тоже закончили свою работу и, негромко переговариваясь, собирали свой инвентарь в чемоданчики.
— Ясно, — благодарно кивнул Антонидис, принимая пакет с телефоном. — Разряжен? Я так и думал. Спасибо, Дусманис, я займусь им сам. Жду вас с Димосом в участке к десяти, а пока отдыхайте, сержант. Можете быть свободны!
— Что делать с трупом? Уносить-то можно? — раздался чей-то недовольный голос из темноты, где суетились санитары и светились огоньки сигарет. — Господин старший инспектор!
— Уносите! — махнул он рукой санитарам. — В морг! Эксперты тоже свободны, отчет к десяти утра мне на стол, — и повернувшись к Смолеву, стоявшему в двух метрах от входа, спросил: — Что вы обо всем этом думаете, Алекс? Несчастный случай? Или все-таки убийство?
Мимо них в полумраке двора, общаясь вполголоса между собой, проходили люди с инструментами и грузились в транспорт, стоявший за оградой замка. На поиски тела продюсера ушло несколько часов: пришлось взломать несколько дверей и исследовать весь подвал, а потом и шахту. Еще час ушел на то, чтобы поднять тело Карипидиса наверх. Еще час — на то, чтобы исследовать нижний ярус. Ночь подошла к концу, ночная мгла рассеялась, на горизонте светлело — рассвет был не за горами.
— Со слов экспертов на голове трупа виден явный след от удара, — задумчиво произнес Смолев. — Это, безусловно, наводит на мысль об убийстве. Но с тем же успехом Карипидис мог удариться, когда сорвался вниз в этой шахте.
— Сорвался? Почему?
— Лестница не выдержала — вот он и сорвался, — пожал плечами Алекс. — Как вариант. Вполне логичное допущение. При падении с такой высоты — сколько там, метров двенадцать-пятнадцать? — получил травму, несовместимую с жизнью. Но, если честно, я в это не верю. Скорее всего, ему помогли упасть. Хотя орудия убийства мы с вами так и не нашли.
— Так это пока. А потом — убийца мог забрать его с собой.
— Верно, — легко согласился Смолев. — Скорее всего, именно так все и было. Но что толку гадать? Нам это сейчас никак не поможет. Дождемся результатов вскрытия. Одно ясно: все происходящее укладывается в картину, которую нам кто-то услужливо рисует уже второй день.
— Что вы имеете в виду? — спросил старший инспектор, усилием воли подавляя мучившую его зевоту.
Он и сам безмерно устал за этот день, и ему страшно хотелось спать. Но он готов был упасть замертво, но никак не проявить свою слабость в присутствии специального агента Интерпола, которому, казалось, и длинный день, и бессонная ночь, — все было нипочем.
— Я имею в виду, — пояснил Алекс, — что кто-то настойчиво подталкивает следствие к версии о том, что это именно Карипидис украл тубус с документами, а потом отправился сюда в поисках клада, но не нашел его и, пытаясь выбраться из шахты, сорвался и разбился.
Старший инспектор отрицательно покачал головой.
— Но Петтигрю дал ясно понять, что тубус украл Стэнсбери и подбросил его в номер Карипидиса! Хоть Стэнсбери и не дал признательных показаний пока, но это полностью снимает подозрения с Карипидиса, хоть он и был мне лично крайне неприятен. Но теперь чего уж… Признаю, что по поводу той кражи ошибался на его счет. Но показания Петтигрю у нас с вами есть.
— Кто знает об этих показаниях, Теодорос? На этот час, — Смолев взглянул на ручной хронометр, на котором была половина пятого утра, — только мы с вами да сам Петтигрю. Даже Стэнсбери еще не знает, что подельник его сдал. Откуда же знать об этом преступнику? Он понятия не имеет, что нам рассказал этот горе-кладоискатель. Нет, убийца будет морочить нам голову до последнего. У него попросту нет другого выхода.
— Кстати, с кладом этим тоже путаница какая-то. Был ли он вообще? Может быть, это все просто выдумки? Сказки? Как Морозини вам и сказал? — недовольно пробурчал Антонидис, устало потирая лицо.
— Моя интуиция мне подсказывает, что дыма без огня не бывает — это такая русская поговорка, старший инспектор. Кстати, очень показательный момент: ни у шахты, ни внизу мы не нашли электрического фонаря. Если бы Карипидис действительно сорвался сам, то где-то рядом с ним должен был бы находиться и его фонарь, с которым он пришел в подземелье. Не передвигался же он в полной темноте на ощупь? Почему фонаря нет?
— Его тоже забрали, — высказал логичное предположение старший инспектор. — Он был нужен кому-то другому, чтобы вернуться.
— Вот именно! И это еще один аргумент в пользу убийства. А еще наличие строительного блока и веревки над шахтой наводит меня на определенные мысли… Не для красоты же его подвесили? И если блок старый и мог использоваться раньше для спуска материалов и подъема породы, например, то веревка-то — новая! Вы изъяли ее на предмет возможного обнаружения на ней генетического материала?
— Разумеется, — подтвердил полицейский. — Если преступник держался за нее голыми руками, то частички кожи или крови мы сможем обнаружить. Думаю, мы определим по типу веревки магазин, где ее продали. Если она куплена на острове в последнюю неделю, думаю, это будет несложно. У нас не так много мест, где продают такие веревки. А если она куплена в супермаркете, то, возможно, нам повезет, и мы сможем получить даже видеозапись с покупателем с камеры видеонаблюдения.
— Отлично! Только жаль, что на это уйдет немало времени. А у нас этого времени просто нет. Это телефон погибшего? — Смолев указал на пакет, который Антонидис держал в руке.
— Он самый.
— Необходимо выяснить, с кем он общался здесь на острове за последние три дня. Когда мы сможем получить эту информацию?
— Думаю, не позднее двенадцати часов, вместе с распечаткой разговоров Дионисиади, — предположил старший инспектор. — Сделаю все возможное, чтобы ускорить этот процесс.
— Уже лучше. Кстати, Теодорос, проверьте, пожалуйста, не будет ли в этих распечатках пересечений, — добавил, поразмыслив, Смолев. — Я уверен, что смотритель беседовал с преступником в день своей смерти несколько раз. Тот звонил старику утром, а сам Дионисиади связывался с ним перед тем, как совершить самоубийство. Если нам, как вы говорите, повезет, и мы обнаружим этого абонента среди тех, с кем общался и Карипидис, — этот человек и есть убийца! Но шансов очень мало…
— Почему? — старший инспектор соображал все хуже. Образ мягкой кровати настойчиво маячил у него перед глазами.
— Преступник мог использовать разные сим-карты, в том числе, незарегистрированные или краденые. Впрочем, все бывает… Вот что! Давайте-ка возвращаться в Хору, старший инспектор, — предложил Смолев, присмотревшись к отчаянно зевавшему в кулак полицейскому. Что я его мучаю? Бедняга еле на ногах стоит! — подумал Алекс.
— Вам просто необходимо поспать хотя бы пару часов, Теодорос. А лучше — часа четыре. Вас подвезти? Нет? Тогда, с вашего разрешения, я вас покину.
Смолев направился к машине, стоявшей в отдалении на обочине. Белая «Нива», с наклейкой «Villa Afrodita» на водительской двери, маячила светлым пятном в предрассветном полумраке. Старший инспектор вежливо вызвался проводить его. Алекс открыл водительскую дверь и, словно что-то вспомнив, снова развернулся к полицейскому.
— Кстати, Теодорос, сегодня прилетает генерал Манн. Через пять с половиной часов, — Алекс снова сверился с наручным хронометром. — И в полдень мы все будем на представлении в Кастро. Я введу генерала в курс дела. Боюсь, что без помощи Интерпола нам уже не обойтись. Информируйте нас с генералом о состоянии дел в любой момент, как только что-то прояснится по тем вопросам, что мы с вами обсудили. Всего доброго!
Мотор от «Рено» мягко и басовито заурчал в предрассветной тишине, и машина быстро понеслась в сторону Хоры. Смолев гнал автомобиль по пустой дороге и размышлял.
Спектакль, в котором заняты его постояльцы, начнется в полдень в Кастро на главной площади. Алекс никак не мог отделаться от ощущения, что спектакль и все события последних дней как-то тесно связаны между собой. А они наверняка связаны. Но как? Интуиция, сделав первую подсказку, на второй вопрос отвечать пока наотрез отказывалась. Надо думать.
Он мягко выжал сцепление и переключил коробку на пониженную передачу. Дорога пошла в гору, двигатель заревел натужней. На крутых поворотах горного серпантина высокая «Нива» слегка кренилась набок, шины взвизгивали, но Смолев держал руль крепко, и автомобиль выравнивался сразу же, как только попадал на прямой участок. Как ни удивительно, но спать Алексу совершенно не хотелось. Мысль работала ясно и четко.
Сокровище точно есть. Сомнений быть не может. И оно уже у преступников. И теперь их основная задача — выгодно сбыть его с рук. Для этого его необходимо вывезти с острова. Не исключено, что есть уже и покупатель. Перуцци убили после того, как он раскрыл местоположение клада своим подручным и стал им не нужен. Это ясно как божий день. Дионисиади запугали и довели до самоубийства. Это тоже очевидный факт. Карипидиса подставили, а потом и ликвидировали, представив ситуацию как несчастный случай. Очередной несчастный случай. Не многовато ли за последние три дня? В случайность можно было бы поверить, но отсутствие фонаря, строительный блок над шахтой и новая прочная веревка говорили о многом. Здесь преступник прокололся. Начал спешить и делать ошибки, мысленно резюмировал Алекс. Это хорошо. Пусть продолжает в том же духе. Очередная ошибка станет для него фатальной…
Алекс вильнул рулем, объезжая крупный камень, неожиданно выкатившийся на дорогу с обрывистой кручи. Такое иногда бывает, и на особо опасных участках дороги здесь даже ставят знаки: «Осторожно, возможен обвал!», а саму стену затягивают защитной сеткой. Но от всего не убережешься, подумал он, сбросил скорость и плавно объехал выкатившийся булыжник, а затем, через мгновение, вернулся снова в колею и к своим мыслям.
Выходит, что Карипидис помог достать клад из шахты, и потом продюсера убили. Но почему они — если преступников несколько — не могли достать клад без Карипидиса? На кой черт он им вообще понадобился в шахте? И еще, как Карипидис в принципе смог попасть в подземелье? Полиции пришлось взломать и взрезать «болгаркой» несколько дверей, прежде чем они нашли проход к шахте. Как нашел его Карипидис? Будучи впервые в замке! Да еще ночью! Да без фонаря? Невозможно! Значит, его привели и показали дорогу. И открыли дверь ключом! Со слов эксперта на двери не обнаружено никаких следов взлома или царапин от отмычек.
До Хоры оставался последний прямой участок шоссе, и Смолев прибавил газу. На востоке небо уже заметно посветлело. Еще каких-то полчаса, и совсем рассветет, подумал он. Надо все обдумать, чтобы изложить картину генералу как можно более четко. Если у нас с Антонидисом от обилия событий за последние дни вдруг «глаз замылился», то Манн сможет быстро все расставить по своим местам. Итак, что там было дальше?
В дальнем углу нижней галереи валялись доски. Те самые, что раньше, очевидно, были прибиты к стене, скрывая вход в нишу. И металлическая дверь из прутьев была вывернута из стены ровно настолько, чтобы протиснулся только один человек с грузом в руках. Но инструмент — большая «фомка», что изъяли эксперты Антонидиса на предмет отпечатков — тоже была только одна! Значит работал только один человек? И выносил клад — он же? А второй что делал при этом? Просто стоял и светил? Допустим. Но фонарь можно было приспособить и как-то иначе, а вдвоем работать было бы значительно быстрее. Конечно, можно трудиться и по очереди, но смысл? Места на галерее вполне хватило бы, чтобы трудиться вдвоем. Они сильно рисковали, задерживаясь в замке. Почему тогда работал только один? За этим что-то кроется. И еще: ушли и бросили инструмент. Вряд ли бы они, бросив одну «фомку», вторую забрали бы с собой. Это нелогично. Или взяли бы оба инструмента с собой, или оба бы оставили. Профессиональный грабитель, кстати, никогда не оставит свой инструмент. Кто же этот загадочный «второй»?
Въезжая в город, Смолев сбросил скорость. Люди спят, нечего их будить ревом мотора. «Нива», шелестя шинами, медленно катила по узким улочкам в сторону парковки рядом с улицей Апиранто. От парковки до виллы — три минуты пешком.
Итак, кто же этот загадочный «второй», что доверил всю черную работу Карипидису? Допустим, он и есть наш преступник. Что еще мы имеем по нему? Очевидно, что это или коренной местный житель, или человек, проживший на острове достаточно, чтобы хорошо ориентироваться во всех его достопримечательностях. Это первое. Каким-то образом у него есть доступ и в Базеос — очевидно, дубликат ключей — и в Глезос, ту самую башню, откуда сорвался Перуцци. Это второе. Более того, каким-то образом он связан со строительной фирмой-подрядчиком, занимающейся ремонтом на территории Кастро: куча гравия появилась под башней на следующее утро после убийства Перуцци неслучайно. Это третье. В такие совпадения Алекс давно перестал верить. Правда, в фирме на запрос полиции ответили, что действовали по утвержденному плану-графику, но представить сам план-график не смогли, а оригинал у Морозини пропал еще днем накануне. Снова совпадение? Преступник и тут постарался, опередив следствие на несколько шагов.
Что еще есть на него? Как сказал старший инспектор: «Мерзавец с фантазией!». Очень точное определение. Человек образованный, знающий истории и легенды острова. Это как же надо было напугать Перуцци, чтобы того обуял такой ужас, что даже после смерти смотреть ему в лицо было нельзя без содрогания? Что это было? Страшная маска? Театральный грим? Неожиданное появление? И то, и другое, и третье? Не исключено. Для этого надо иметь соответствующие профессиональные навыки. Это четвертое. Кто-то из труппы? Но кто? А потом вся труппа — это приезжие с материка. Не складывается. Здесь действовал житель острова. Но кто он? И где его искать?
Алекс, погруженный в мысли, припарковал машину на ее обычное место под развесистым платаном. До виллы он дошел за пару минут, немного подумал, свернул в переулок: там была еще одна, хозяйская калитка, обычно закрытая на ключ. Ей пользовался садовник Христос, и иногда сам Смолев, когда необходимо было попасть на хозяйскую половину коротким путем, минуя главную лестницу, ресепшн и галерею.
Бесшумно перескакивая через ступени, он быстро взбежал по лестнице к двери хозяйского дома, открыл ее ключом и вошел в гостиную, стараясь ступать как можно тише. Пройдя несколько шагов, он вдруг остановился и тихо рассмеялся: за овальным столом, забравшись с ногами на мягкий стул, в шелковом халатике сидела Стефания, грустно подперев подбородок кулаком. Бокал с апельсиновым соком перед ней был наполовину пуст. Рядом стояла ваза с ее любимым виноградом. Судя по состоянию огромной грозди, девушка сидела за столом очень давно. Алекс негромко покашлял в кулак.
— И сколько можно вас ждать, господин Смолев? — встрепенувшись, произнесла испанка на своем родном языке, пряча радость за ворчливой интонацией. — Я тут, можно сказать, всю ночь глаз не сомкнула, а он под утро появляется! Что за привычка где-то бродить в такую пору? Теперь понимаю, почему ты все еще не женат!
Алекс молча подошел ближе, обнял испанку и нежно поцеловал ее в висок. Та прильнула к нему и замурлыкала от удовольствия.
— Почему не спишь? — тихо спросил он, отстраняясь и участливо заглядывая ей в глаза. — Устала?
— Не могла уснуть, — пожаловалась Стефания. — Я первый раз участвую в расследовании, и оказалось, что мои нервы к этому не слишком приспособлены. Еще этот морг, потом больница… Как тебе или Манну после такого количества дел вообще удается спать по ночам? — она снова прижалась к Смолеву, спрятав голову у него на груди. — Ты знаешь, я почему-то вспомнила, как тебя ранили прошлый раз и как я тогда испугалась, — она закрыла глаза и поежилась, — и сон пропал совершенно. Полночи просидела здесь. Сидела и думала: как Тереза все эти годы живет с Виктором? Это же каждую ночь неизвестность: вернется, не вернется…
Смолев понимающе хмыкнул и обнял девушку. Какое-то время они просто сидели обнявшись и молчали.
— Наверное, это дело привычки, — сказал Алекс наконец, вставая, снимая пиджак, затем плечевую кобуру с пистолетом и кладя ее на стол. — Хотя, не уверен, можно ли к этому привыкнуть. Сама сегодня у Терезы спросишь. Соня их встретит и привезет к нам часа через четыре с половиной. Как все прошло в больнице? — последний вопрос Алекс уже произнес громче из своего кабинета, куда отошел убрать оружие в сейф.
— Не очень хорошо, — испанка взяла в руку бокал с соком, отпила глоток и задумчиво покачала бокалом в воздухе. Она тоже стала говорить громче, чтобы Смолеву было слышно. — После опознания тела Веронике стало совсем плохо: она потеряла сознание. Мы вызвали парамедиков, пришлось бедняжку госпитализировать. Несколько часов она не приходила в себя. Я дежурила в палате, читала книжку. Когда она пришла в сознание, начала рыдать. Врачи кололи успокоительное, ставили капельницы. Только лекарства подействуют, — немного успокоится. Потом все заново… Это продолжалось долго. Ближе к полуночи она заснула, и я вернулась на виллу.
— Что-нибудь она еще рассказывала? Имена чьи-то произносила? — поинтересовался Смолев, вернувшись к столу, захватив с собой по дороге из холодильника кувшин с водой, где плавали дольки лимона.
— Нет, ничего. Только все время твердила: «Джакомо, Джакомо, мой дорогой Джакомо!», как заведенная. Бедная девочка! У меня сердце разрывалось, глядя на нее.
— Ее кто-нибудь навещал?
— Сперва никого не было, а потом, когда она очнулась, приехали Сандра, Маргарита и супружеская пара Димопулу-Ламбракис.
— Даже так? Долго у нее пробыли? — задал вопрос Смолев.
— Нет, совсем недолго. Минут двадцать, от силы. Принесли Веронике букет цветов, фрукты и ее любимые шоколадные конфеты со сливочно-ромовой начинкой. Посидели с ней, поговорили. Я, как ты и сказал, никуда не уходила. Просто отсела в кресло в дальнем углу и дала им возможность пообщаться. Но слышала все, что говорили.
— О чем же говорили? — спросил Алекс, наливая себе в бокал холодной воды с лимоном. — Было что-то по существу?
— О чем-то конкретном совсем немного, — нахмурила брови испанка. — Про сценические костюмы к завтрашнему… Нет, уже к сегодняшнему выступлению. Сандра и Маргарита ее спрашивали о том, что и где лежит из реквизита, ведь это Вероника занималась реквизитом Ламбракисов. Сказали, что они все сами сделают, чтобы та не переживала и спокойно приходила в себя.
— Может, что-то еще? Пожалуйста, вспомни, все детали очень важны!
— Да, еще предупредили, что обязательно придут ее навестить сразу после спектакля, — кивнула Стефания, поудобнее устраиваясь на стуле, — и не уедут с острова, не простившись с ней. Она, скорее всего, задержится в больнице, а Димопулу-Ламбракис с племянницей завтра паромом собираются в Афины. Пожелали ей скорейшего выздоровления и откланялись. Вот и все. Милейшие люди, особенно Кассандра Димопулу. Обняла Веронику и даже с ней вместе поплакала. Ее муж тоже едва сдерживал слезы. Тяжелая была сцена, надо признать.
— Ясно, — кивнул Смолев. — Ты просто молодец, дорогая. Я тебе очень благодарен. Даже не знаю, как я смогу возместить тебе вчерашний потерянный вечер…
— Не переживай, дорогой, — безмятежно улыбнулась девушка, гибко потягиваясь на стуле. — Я обязательно что-нибудь придумаю в самое ближайшее время, вот увидишь!.. Как у вас все прошло?
— Далеко не лучшим образом. К сожалению, мы опоздали, — расстроенно ответил Смолев, покачав головой. — Карипидис мертв. Сорвался в глубокую шахту, размозжил себе голову. Или его сперва ударили по голове чем-то тяжелым, а потом сбросили в шахту. Это кратко. Одного я понять не могу…
— Чего именно?
— Карипидис сделал всю работу один: расчистил проход, выломал железную решетку, даже поднял из шахты наверх какой-то тяжелый груз. Но их было там как минимум двое: Карипидис и кто-то еще. Второй стоял рядом и никак не участвовал в процессе. Разве что в конце тянул за веревку, помогая вытащить груз. Как он, этот второй, заставил продюсера все сделать? Не пистолет же он на Карипидиса наставлял? Я того прекрасно помню: желчный и нетерпимый, никаких авторитетов не признает, привык командовать и отдавать приказы. Даже начальником местной уголовной полиции пытался манипулировать. Кстати, при этом крайне подозрительный и недоверчивый тип, всегда настороже. А тут все наоборот! И всю черную работу сделал, и нелепо подставился под удар! Как такое могло быть?
— То есть, второй просто стоял и смотрел, как Карипидис работает? И ударил продюсера, когда тот повернулся к нему спиной? — уточнила испанка. Потом вдруг хитро улыбнулась и покачала головой. — Эх вы, мужчины! Порой даже самые умные из вас не видят очевидных вещей! Иногда вы на редкость бестолковы! — она всем телом подалась к Алексу и прошептала ему на ухо: — Да ведь ясно, как день, что твой «второй» — это женщина!
У Смолева в голове словно бомба разорвалась. Он застыл со стаканом в руке. Потом медленно поставил стакан на стол, встал и прошелся по гостиной. С каждым шагом вопросов оставалось меньше и меньше. Все моментально встало на свои места, и пазл немедленно сложился. Картина произошедшего вдруг стала совершенно ясна. Каким все-таки идиотом он был! Теперь понятно, причем здесь спектакль! Теперь можно не спешить: до конца праздничного представления преступник никуда не денется.
— Ты… Ты знаешь, что ты только что сделала? — радостно обратился он к испанке, положив ей руки на плечи. — Ты сейчас практически раскрыла три преступления! Ты умница! Просто гений!
— Ого! Тогда тем более мне положена премия! — немедленно отозвалась Стефания, лукаво глядя на Смолева снизу вверх. — Когда приезжает Манн? Через четыре часа? Тогда у нас еще масса времени. Господин Смолев, я приглашаю вас в гости, — она грациозно поднялась со стула и крепко взяла Алекса за руку, увлекая его в сторону своей половины. — Надеюсь, вы не откажете девушке в этой просьбе, тем более что по счастливому стечению обстоятельств, — ее зеленые глаза искрились от смеха, — в этом доме у меня есть собственная спальня!
После короткого стука дверь в хозяйскую гостиную решительно распахнулась. В светлом прямоугольнике дверного проема появилась и застыла знакомая коренастая фигура, напоминающая борца в вольном стиле. С той только разницей, что гость был одет в шорты, легкомысленной расцветки рубашку с коротким рукавом, сандалии и держал в руке огромный чемодан.
— Друг мой ситный, как я рад тебя видеть! — по-русски растроганно пробасил среднего роста бритоголовый крепыш, переступая через порог и ставя чемодан на пол. — И вас, — переходя на английский, добавил он, — Стефания, и вас! Разрешите, я вас поцелую — пока жена не видит! Кстати, где она? Шла, вроде, за мной… — он обернулся и недоуменно пожал широкими плечами. Помедлил немного, но потом все-таки вошел в гостиную. — Что-то она отстала. Сейчас придет. Думаю, — словно по секрету добавил гость, крепко пожимая руку Смолеву, затем поворачиваясь к улыбающейся испанке и целуя ее в обе щеки, — это близнецы! Они начали ходить на головах уже в аэропорту!.. Так вот, Стефания, мне Тереза всю дорогу покоя не давала: застанем вас или нет? И куда теперь она сама подевалась? Слава богу, вот и она!
В гостиную поспешно вошла белокурая женщина средних лет в летнем костюме из натурального льна, катя за собой небольшой чемодан бирюзового цвета. На немного уставшем лице ярко выделялись голубые глаза. Как и сам Виктор, супруга его по происхождению была немкой. Стройная и элегантная, выше мужа на полголовы даже без каблуков. А уж на каблуках! Вместе они смотрелись немного экстравагантно, но любой невежа, позволивший себе хотя бы легкий намек на насмешливую улыбку, немедленно натыкался на тяжелый и моментально отрезвляющий взгляд генерала Интерпола. Генерал умел внушить уважение к себе и к своим близким одним лишь выражением лица, не произнеся при этом ни одного слова.
Тереза вышла замуж за Виктора, когда тот еще был юным кудрявым лейтенантом, и прошла с мужем весь путь до его генеральских погон. На ней держался весь дом, где она была абсолютной хозяйкой, и даже муж, оставив за порогом свой командный бас, переходил в общении с ней и детьми в нежную мурлыкающую тональность. Манн любил и боготворил свою жену, на людях скрывая свои чувства за шутливым тоном и напускной беспечностью.
Тереза переступила порог и подошла к мужу. Правильные черты ее лица, казалось, выражали озабоченность, но в глазах плавала смешинка.
— Где ты задержалась, дорогая? И где дети? Ты снова их потеряла, как и в прошлый раз? — благодушно съехидничал генерал, немедленно отбирая у жены багаж.
— Виктор, — предупреждающе подняв вверх указательный палец правой руки, произнесла Тереза, укоризненно глядя на мужа, — с детьми совершенно нет никакого сладу! Побросали все свои вещи на ресепшн и убежали к морю! Сказали, что «будут купаться, а потом пойдут в таверну к дяде Саше обедать»! Напоследок крикнули, что ты еще в самолете им «все разрешил»! Как это понимать?
— Самостоятельные! — улыбаясь, комично развел руками Виктор. — Все в меня! Особенно, когда дело касается того, чтобы вкусно поесть… И уже понимают толк в субординации!
— Значит все-таки «разрешил»! Все, — махнула рукой Тереза, видя, что муж непробиваем, — я на отдыхе. Хватит! Командуй и дальше сам: меня они не слушаются! Стефания, боже мой, наконец-то! Алекс! — они обнялись и расцеловались по очереди.
— Не волнуйтесь, Тереза, — рассмеялся Смолев. — Вещи горничные принесут в номер. Близнецы прекрасно знают, где таверна. А в таверне их прекрасно помнят еще с прошлого раза!..
— Это точно, — хмыкнул Манн, примирительно обнимая жену за талию. — Наших деток там долго не забудут. Помнится, они туда раз по пять ходили за день «обедать», вынося с собой за раз по килограмму мороженого. Сплошное разорение для твоего ресторанного бизнеса, Саша! С такими посетителями точно прогоришь!
— Ничего, бизнес выдержит, — заверил Алекс. — Близнецов и накормят, и присмотрят за ними. Пусть питаются как следует. К их приезду я распорядился создать в таверне стратегический запас мороженого и фруктов. Я предупрежу Рыжую, она — бармена и официантов. Дети будут в полном порядке. А вам я предлагаю отдохнуть с дороги и перекусить: завтрак уже накрыт на столе. Через два часа у нас с вами театральное представление в Кастро, а нам еще нужно к нему подготовиться.
Через полчаса компания собралась за овальным столом в гостиной. Стефания и Тереза вели оживленную беседу, пересмеиваясь и перешучиваясь. Перед каждой стояла креманка с белоснежным йогуртом и клубникой. Мужчины решили подойти к вопросу питания более серьезно и отдать должное завтраку.
— Спектакль, Саша? Что еще за спектакль? — вполголоса поинтересовался Манн, накладывая себе в тарелку фруталию — пышный омлет с копчеными колбасками из большой сковороды, стоящей посреди стола. Подумал и добавил к омлету парочку гемистес домадес — фаршированных рисом и мясным фаршем помидоров с соседнего блюда. — Что нам покажут? И почему ты сказал, что мне «непременно надо на него сходить»? Ты же знаешь, какой из меня театрал! В чем дело, давай, рассказывай!
— О чем спектакль? На этот вопрос тебе ответит специалист, — загадочно ответил Смолев, взглянув на часы. — Он будет с минуты на минуту. А вот зачем нам туда идти, — это я тебе после завтрака отдельно шепну…
Манн оглянулся на оживленно болтавших женщин, понимающе хмыкнул и занялся омлетом. Тут в дверь гостиной и в самом деле постучали. Алекс встал навстречу новому гостю.
— Василий Аркадьевич Крылов, друзья мои, прошу любить и жаловать! Профессор Санкт-Петербургского государственного университета, доктор исторических наук и мой давний друг и коллега, — проговорил Смолев, вводя в комнату мужчину лет шестидесяти, классической академической наружности: в летнем костюме, белой панаме, очках и с аккуратно подстриженной седой бородкой. — Прошу, прошу, проходите, Василий Аркадьевич, знакомьтесь: Виктор Манн и его супруга Тереза. Я вам рассказывал. Со Стефанией вы знакомы. Прошу, присаживайтесь! Будем завтракать!
— Очень приятно, очень, можно просто Бэзил, — ученый несколько смущенно по очереди кивал всем собравшимся за столом.
По-английски историк говорил уверенно, хоть и с ярко выраженным славянским акцентом, глуховато, но твердо выговаривая звуки. Он снял панаму и уселся на стул рядом со Стефанией. Та приветливо улыбнулась и немедленно пододвинула ко вновь прибывшему чашку и кофейник.
— Рад познакомиться, надеюсь, я не помешал? — гость обвел глазами присутствующих. — Я, правду сказать, уже позавтракал на террасе, поэтому совершенно сыт… Кстати, ваша кухня, Алекс, это что-то неправдоподобное! Повар — настоящий художник! Никак не могу удержаться, чтобы не съесть двойную порцию. Вот и сегодня на завтраке… Какие были оладьи! Разве что немного йогурта с медом, Стефания! Мне кажется, я могу есть его бесконечно!
— Нисколько, совсем не помешали, напротив, — широко улыбнулся сидящий напротив генерал Интерпола, демонстрируя крупные белые зубы. — Вы из Санкт-Петербурга, я правильно понимаю? Отдыхаете здесь? В отпуске?
— Совершенно верно, — подтвердил Крылов, наблюдая за тем, как Стефания накладывает ему в креманку йогурт и щедро поливает его ароматным тимьяновым медом. — Спасибо, Стефания, достаточно, вы очень добры! Отдыхаю. Первый отпуск за пять лет! Не без приключений, но это все мелочи, — махнул он рукой, — совершенные мелочи!
— Авиакомпания потеряла багаж, обещают вернуть только через несколько дней, — вполголоса пояснил генералу Смолев.
Тот молча кивнул, разрезая фаршированный помидор, поливая его содержимое сметаной и терпеливо ожидая продолжения.
— Василий Аркадьевич — историк, специалист по Средневековью, — уже для всех присутствующих разъяснил Смолев. — Но так вышло, что он несколько лет вплотную занимался темой, которой будет посвящен сегодняшний спектакль.
— Очень интересно, — заметила Тереза, — Какая же эта тема? Я очень люблю средневековую историю! Особенно итальянский Ренессанс!
— И я, — поддержала ее Стефания. — Просто обожаю! Самый интересный раздел из курса истории в университете! Кватроченто, Чинквеченто! Высокое Возрождение, позднее Возрождение — просто музыка!
Крылов с удовольствием выслушал их и, привстав, с комической серьезностью поклонился дамам.
— Благодарю, благодарю… Насколько я понял из рекламных материалов, что раздают сегодня на городских площадях, а милая девушка Катерина раздала нам сегодня на завтраке, — произнес он, снова сев на свое место, — в этом году в замке Базеос проходил фестиваль искусств, посвященный теме обретения Животворящего Креста святой Еленой.
— Совершенно верно, — поддержал его Смолев. — Тимиос Ставрос, по-гречески. И хотя финальный спектакль перенесли в Кастро, тема его осталась прежней: обретение истинного Креста, на котором был распят Спаситель.
— Я тоже читала брошюрку, что напечатали к фестивалю, — подтвердила Стефания. — Катерина вчера мне ее вручила. Там сказано, что Крест нашла святая Елена, мать императора Константина, когда прибыла в Иерусалим. Ей помогал в поисках епископ Макарий. По их приказу раскопали холм Голгофы и обнаружили три креста. Один из них исцелил умирающую женщину, и таким образом они поняли, что он и есть тот самый Крест, на котором распяли Иисуса. Это и будет показано в спектакле. Со слов Катерины Кассандра Димопулу будет играть святую Елену, ее муж — епископа Макария, а племянница — ту самую женщину, которая ожила. Говорят, что будут прекрасные декорации, уникальный реквизит и костюмы той эпохи!
— Очень интересно, — воскликнула Тереза Манн. — Обязательно сходим!
— Я и сама хорошо помню эту историю, — повернулась испанка к Терезе, — я два года назад была в Иерусалиме. Нас даже водили к тому самому окошку, через которое Елена наблюдала за ходом раскопок и бросала деньги работникам, чтобы вдохновить их на новые поиски.
— Елена была очень мудрой женщиной, — отметила Тереза. — С тех пор лучшего стимула для работников никто еще не нашел!
Все дружно рассмеялись.
— Только, Бэзил, — обратилась испанка к ученому, наслаждавшемуся йогуртом, — ведь это четвертый век нашей эры, если я не ошибаюсь! Средневековье — ваша тема — было значительно позже!
— Вы абсолютно правы, — подтвердил ученый, с сожалением отставляя пустую креманку. — Приятно беседовать с образованными людьми! Именно четвертый век нашей эры. А еще точнее — триста двадцатый год от Рождества Христова. Наши российские историки настаивают на этой дате. Есть вариант и триста двадцать шестого года, но, как можно понять из некоторых хроник, Святая Елена скончалась в триста двадцать пятом году, а не в триста двадцать седьмом. А раз так — она никак не могла найти крест в триста двадцать шестом. Впрочем, оставим эти споры специалистам. В любом случае, это первая треть четвертого века.
— Резонно, — заметил Манн, накладывая себе на тарелку румяные оладьи и пододвигая поближе пиалу с клубничным вареньем. — И все-таки, вы же специалист по Средневековью. Как вы вышли на эту тему?
— Очень просто: моя научная работа была посвящена фрескам Пьерро делла Франческа в главной капелле базилики Сан-Франческо в Ареццо, что в итальянской Тоскане. В период с тысяча четыреста пятьдесят второго по тысяча четыреста шестьдесят пятый год Пьерро делла Франческа писал на фресках историю обретения Креста. Эти пятнадцать фресок, что дошли до нас в хорошем состоянии, считаются наиболее полной иллюстрацией к той древней истории. Вот так я, — Василий Аркадьевич развел руками, — и стал изучать этот вопрос. Невозможно понять фрески, не понимая их содержания! И мотивов художника, разумеется…
Ободренный интересом слушательниц, Крылов пустился в описания фресок базилики Сан-Франческо. Он вдохновенно рассказал о сюжетах каждой из картин, цветах и красках, технике живописи, которую использовал художник. Не обошел стороной рассказчик и самого Пьерро делла Франческа. Затем перешел к работе современных реставраторов и к результатам собственных исследований. Говорил ярко, образно, прекрасно владея предметом, — и оттого очень интересно. Женщины слушали, задавали вопросы, охали, ахали. Так прошла четверть часа. Манн молча ел оладьи. Смолев внимательно слушал.
Наконец Манн отставил в сторону пустую тарелку и вопросительно взглянул на Смолева. Генерал уже понял, что все это — лишь прелюдия к серьезному разговору. Алекс кивнул. Генерал поднялся на ноги.
— Спасибо, Саша, накормил! — произнес он удовлетворенным тоном. — Завтрак выше всяческих похвал! Лично зайду на кухню пожать руку Петросу. Ну, что же, делу время, потехе — час. Дамы, простите, вынуждены вас покинуть. Мужчинам нужно пошептаться!
— Идите уж, — привычно махнула рукой Тереза, — шепчитесь! А мы пока здесь со Стефанией вам косточки помоем. Да только не задерживайтесь, до спектакля — меньше часа!
— Василий Аркадьевич, — Смолев перешел на русский, — вы тоже с нами, нам потребуется ваша помощь. Прошу вас, пойдемте!
Мужчины прошли в рабочий кабинет к Смолеву, что находился в башенке — самой верхней точке виллы. С балкона открывался потрясающий вид на морскую гавань Хоры.
Смолев, пропустив гостей вперед, плотно закрыл за собой дверь. Гости уселись в удобные кресла, стоявшие у стены. Смолев сел за рабочий стол. Историк немного растерянно переводил взгляд с одного на другого, удивленный той переменой, которая с ними вдруг произошла: лица стали сдержанными и сосредоточенными, даже хмурыми. Говорили по-русски.
— Василий Аркадьевич, — не теряя времени, обратился к нему Смолев, — не могли бы вы кратко описать нам хронологию событий, начиная с того момента, как святая Елена нашла Крест. Что было дальше?
— Разумеется, — несколько растерянно произнес Крылов. — Сейчас, я постараюсь изложить это максимально связно, в хронологическом порядке… Итак, после того как Крест был обнаружен в результате раскопок, часть Креста была заключена в серебряный ковчег или ларец и отдана на хранение епископу иерусалимскому Макарию. А другую часть мать императора повезла — в одной версии, а в другой — отправила своему сыну Константину в новую столицу империи, Константинополь.
— Вы уверены? Почему не в Рим? — задал вопрос Манн. — Константин ведь был императором римской империи?
— Дело в том, что для Константина к тому моменту старый Рим являлся символом кровавого язычества, — сняв очки и массируя переносицу, ответил историк после небольшого раздумья. — Формально вы правы, но фактически император в Риме не появлялся. За всю свою жизнь он посетил его всего два или три раза. Привезти христианскую святыню в столицу, столетиями прославлявшую язычество? Пролившую столько крови христианских мучеников на арене Большого Цирка? Распявшую Святого Петра? Он не мог этого сделать. Исключено! — он снова надел очки и твердо взглянул в глаза генералу.
Манн кивнул — ответ его удовлетворил. В разговор снова вступил Смолев.
— Вы считаете, что хронология позволяет нам сделать вывод, что крест из Иерусалима прибыл именно в Константинополь?
— Думаю, да, — кивнул головой Василий Аркадьевич. — Официально Константин объявил его столицей Империи только в триста тридцатом году. Но есть масса подтверждений тому, что уже с триста двадцать четвертого года в бывшей греческой колонии на берегу Босфора велись масштабные строительные работы: строились храмы, дворцы, со всей Империи свозились произведения искусства. Очень торопились! Совершенно очевидно, что император строил новую столицу. Святыня была нужна новому городу как воздух. Многие хронисты сходятся во мнении, что прибывший к нему фрагмент Креста Константин, будучи в великой радости, положил в золотой ларец и поручил хранить епископу константинопольскому… Кстати, кажется, тоже Александру, вашему тезке.
— А где и как хранился Крест? Или его фрагмент? — уточнил Манн.
— Реликвия хранилась в построенной уже к тому моменту первой базилике Святых Апостолов. В той же базилике, к слову, в триста тридцать седьмом году был похоронен и сам Константин. К сожалению, это все, что я знаю по этому вопросу, — ученый развел руками.
— Спасибо большое, Василий Аркадьевич, — поблагодарил Смолев. — Теперь моя очередь дополнить ваш рассказ. Я поделюсь с вами некоторыми фактами, которые стали мне известны за последние два дня. Так вышло, что в мои руки попал дневник одного исследователя, к сожалению, уже после его смерти… Так вот, он приводит слова современника Константина — хрониста Евсевия Кесарийского.
— Очень любопытно, очень, — подался к нему историк. — В свое время я читал его труды и поразился его наблюдательности и добросовестности… Что же говорит Евсевий?
— Я вам прочту, здесь совсем немного, — Алекс провел пальцем по мини-айпаду, лежавшему перед ним на столе, и произнес: — Итак, Евсевий пишет о действиях императора следующее: «В превосходнейшей из всех храмин царских чертогов, в вызолоченном углублении потолка, на самой середине его, приказал утвердить великолепную картину с изображением символа спасительных страданий, которое составлено было из различных драгоценных камней, богато оправленных в золото».
Генерал, казалось, уже начал понимать, о чем речь. Но он промолчал, потер широкой ладонью свою гладковыбритую макушку, прикрыл глаза и приготовился слушать объяснение.
— Другими словами, — пояснил Алекс, положив планшет обратно на стол, — современник Константина, возможно, описывает тот самый золотой ковчег, в который и был заключен фрагмент обретенного креста. Не исключено, что он видел его собственными глазами. Этот ковчег, верхняя дверца которого — со слов Евсевия — была украшена драгоценными камнями, изображавшими крест, и был вмурован в потолок базилики Святых Апостолов по приказу Константина. Именно ковчег, а не просто «картина». Я так думаю.
— Возможно, — осторожно произнес историк, переводя взгляд со Смолева на Манна и обратно, — вероятность такая не исключена…
— Ну, допустим, был, — кивнул Манн. — Что это нам дает?
— А дает нам это следующее. Прошло почти девятьсот лет. По письменным свидетельствам уже западных хронистов, участвовавших в четвертом крестовом походе, константинопольская часть Креста была похищена в тысяча двести четвертом году из Храма Святых Апостолов после разграбления столицы Византии крестоносцами. Считай, что это доказанный факт!
— Ну, если, как ты говоришь, есть письменные показания очевидцев, — хмыкнул Манн. — Допустим!
— Вот тут, если позволите, коллеги, я могу добавить, — произнес Крылов, до этого слушавший Смолева с величайшим вниманием. — Наш с вами земляк академик Федор Иванович Успенский, выдающийся византолог, в своём труде «История крестовых походов», описывая расхищение реликвий из константинопольских храмов, упоминает и о похищенных частицах Креста. Это я помню совершенно точно! Федор Иванович, кстати сказать, двадцать лет — вплоть до тысяча девятьсот четырнадцатого года — был директором Русского археологического института непосредственно в самом Константинополе и прекрасно знал, о чем пишет! До сих пор его главный труд — пятитомная «История Византийской империи», над которой он работал четверть века — для нас, историков, непререкаемый авторитет и источник ценнейшей информации!
— Вы совершенно правы, мой друг, — подтвердил Смолев, снова беря в руки айпад. — Я процитирую несколько строк из трудов Успенского, что также были внесены в дневник в качестве доказательной базы. Сейчас, одну минуту… Вот, нашел! Федор Иванович пишет: «Епископы и аббаты монастырей впоследствии подробно описали в назидание потомству, какие святыни и как приобрели они в Константинополе. Хотя они описывали историю хищений, но называли это святым хищением. Некто Мартин, аббат монастыря в Париже, вошел в эти дни в греческий храм… наткнулся на старого священника и потребовал от него под угрозой смерти показать, где скрыты мощи святых и сокровища. Священник, видя, что имеет дело с духовным лицом, указал ему на окованный железом сундук… Так аббату удалось похитить ковчежец с кровью Спасителя, кусочек дерева крестного, кость Иоанна Крестителя, часть руки св. Иакова. Такими святынями украшались западные церкви и монастыри».
— Кошмар, кошмар! — расстроенно произнес историк. — Какой бесчеловечный вандализм! До сих пор не могу понять, как такое могло произойти?
— Бывало и не такое, — мрачно заметил Манн. — Но не думаю, профессор, что Саша попросту хотел нас расстроить старыми грустными историями. Я подозреваю, что ему есть еще что рассказать о делах гораздо более современных. Я прав?
— Как всегда, — невесело улыбнулся Алекс. — Но сперва еще одна небольшая историческая справка. Всего пара фактов. Первый: Марко Санудо, племянник венецианского дожа Энрико Дандоло, получившего при дележе огромную часть сокровищ из разграбленных храмов Константинополя — Храма Святых Апостолов, в частности, решает поселиться на Наксосе. Для чего захватывает Наксос и еще с десяток островов, строит замки и сторожевые башни. Это происходит в тысяча двести седьмом году, практически сразу после смерти его дяди, правителя Венеции. Слухи о том, что «Санудо зарыл на острове сокровища дожа» ходят до сих пор и не дают покоя кладоискателям всех мастей. Это один факт. А вот второй: замок Базеос до того, как стать музеем, с конца шестнадцатого века был монастырем. И знаете, друзья мои, какое имя он носил целых двести лет?
— Какое же? — прищурился Манн.
— Животворящего Креста Господня!
— О как! — крякнул генерал. — Интересно девки пляшут… А если совпадение?
— Совпадение? Не думаю… Еще раз, хронология такая: в тысяча двести седьмом Наксос становится столицей герцогства, династия Санудо-Криспо правит почти до конца шестнадцатого века. После падения династии на руинах старой сторожевой башни вдруг возникает монастырь. Отстраивается, укрепляется, в него стекаются монахи со всей Греции! Обитель существует двести с лишним лет! Скажите, Василий Аркадьевич, — обратился Смолев к историку, — само название средневекового монастыря дает возможность предположить, что в нем хранилась священная реликвия?
— Безусловно, — снова развел руками ученый. — Как же иначе? Как минимум, какой-то фрагмент… Обязательно! Двух мнений быть не может!
— Отлично! Монастырь перестает существовать только в девятнадцатом веке, — продолжил Смолев. — Вопрос: почему? Я долго думал. Кажется, я понял. Давление Османской империи на православную веру в Греции в тот момент усиливается настолько, что монахи попросту уходят, оставив монастырь. Понимаете? Они предпочли покинуть обитель, чтобы избежать нападения турок, за которым неминуемо бы последовали захват, разрушение монастыря, его разграбление и утрата реликвии. И оказались правы: пустой монастырь турки проигнорировали, он благополучно дождался нового хозяина. В начале девятнадцатого века вдруг находится частный инвестор, который выкупает землю и замок, реконструирует его, перестраивает верхние этажи по собственному желанию, и еще двести долгих лет в замке царит покой.
— Но ведь сейчас там музей? — задумчиво постукивая пальцами по полированной столешнице журнального столика, произнес генерал.
— Совершенно верно, но вход для посетителей открыли только в двухтысячном году. До этого двести лет чужим в замок не было ходу. Возможно, что наследники, к которым перешел замок, просто не знали всей его истории. Плюс вопрос чисто экономический: работая музеем и площадкой для ежегодного Фестиваля искусств, Базеос сейчас хоть как-то окупает затраты на собственное содержание. Сам знаешь — кризис на дворе.
— Очень любопытная гипотеза, — Манн откинулся на спинку стула и сцепил руки на затылке. — То есть, ты хочешь сказать?..
— Я хочу сказать, что буквально сегодня утром я своими глазами видел нишу в подземелье замка, откуда изъяли нечто, очень напоминающее клад. А ниша эта находится в подземной галерее на глубине пятнадцати метров от уровня подвала. Смотритель замка, Йоргос Дионисиади, который добровольно провел в замке тридцать три года, в прошлом осужденный за контрабанду, мертв. Совершил самоубийство. Думаю, это он нашел клад в результате долгих поисков, всячески маскируя свою активную деятельность от владельцев. Исследователь, итальянец Джакомо Перуцци, чей дневник я вам зачитывал, тоже мертв. Сорвался с башни Глезос в Кастро глубокой ночью. Он смог с фактами в руках обосновать наличие клада и вычислить его месторасположение, но поделился открытием с подельниками, и его убрали. Ну, и человек, который, судя по всему, смог непосредственно достать клад из ниши и поднять его на поверхность, тоже мертв. Сорвался и разбился в шахте, упав с пятнадцатиметровой высоты. Не без чужой помощи. Итого в сухом остатке мы имеем: три трупа и украденный клад.
— Твою ж дивизию! — красноречиво высказался Манн. — И у тебя есть план действий, я правильно понимаю? И подозреваемые есть?
— Есть. И Василий Аркадьевич, надеюсь, нам поможет.
— Какой ужас! Что вы такое говорите, Александр Владимирович! — побледневший профессор покачал головой. — Но чем же я могу быть вам полезен? Я, конечно, со своей стороны буду рад оказать вам любое содействие, но что именно? Я, собственно, историк, не следователь!
— Следователей на этом острове теперь более чем достаточно, включая меня, — мрачно пробурчал Манн. — Толку-то! Знать бы, что именно искать! И где! Кстати, Саша, что там у Антонидиса?
— Все в мыле, работают практически без отдыха. Рутинные процедуры идут полным ходом, через час-полтора надеемся получить данные, что, возможно, укажут на убийцу. Но все улики косвенные. Есть догадки, но как ты мне сам говоришь «догадки к делу не пришьешь»! Есть даже несколько подозреваемых. Но если мы их спугнем, сам понимаешь… Реликвия может пропасть навсегда. Есть у меня одна идея… Но нужны доказательства. Вот поэтому я и обратился к вам, Василий Аркадьевич!
— Ко мне? Я готов… Конечно! — откликнулся профессор. — Но как? Чем я, собственно…
— Скажите, вы сможете, увидев, например, золотой ларец, инкрустированный драгоценными камнями с фрагментом древесины внутри, определить… Нет, нет, — поспешил успокоить профессора Смолев, видя, как вдруг изменилось лицо историка. — Разумеется, не истинность Креста — это вопрос больше религиозный. Мы сейчас не об этом! Я о другом: определить его возможный возраст? Насчет ковчега — византийская ли эта работа? Другими словами, может ли это быть наш клад, который мы ищем? Меня интересует ваша экспертная оценка, не более того. Я понимаю, что вы не археолог и не византолог. Вы просто сейчас единственный человек на Наксосе, заслуживающий доверия, который занимался этим вопросом. Я не могу обратиться по ряду причин ни к Джузеппе Морозини, ни к Джеймсу Бэрроу, ни даже к местному священнику отцу Спиридону, прекрасно знающему византийские традиции. Все они тем или иным образом могут быть связаны с преступником, сами даже не подозревая об этом. Если мы найдем клад, мы найдем убийцу.
— Ну что же, — повторил профессор, вставая с кресла. — Дело благородное. Я готов. Но где я смогу взглянуть на этот ковчег, если, как вы говорите, он был украден? — добавил он в полном недоумении. — Что я должен сделать?
— Ровным счетом ничего. Все произойдет само собой. Или не произойдет. У вас, дорогой Василий Аркадьевич, на сегодняшнем спектакле будет место в первом ряду. Вы будете сидеть в пяти метрах от происходящего на сцене. Моя к вам просьба: внимательно следите за ходом действия. Но ничего, запомните, ничего самостоятельно не предпринимайте! Ваша задача: наблюдать. После спектакля я сам с вами свяжусь.
— И все? — растерянно спросил Крылов, переводя взгляд с одного на другого. — И когда же я увижу ковчег? — вдруг выражение лица историка изменилось, и он воскликнул: — Какой же я глупец!
Манн и Смолев понимающе переглянулись: профессор догадался.
— А что будет в конце спектакля?
— В конце будет хорошая заварушка.
Ты что, никогда не бывал в театре?
По старым улочкам Бурго, ведущим от порта к венецианской крепости на холме, непрерывно шли люди. Зрители в предвкушении объявленного спектакля устремились к главным воротам Кастро, над которыми, хлопая широкими полотнищами на ветру, гордо развевались флаги Фестиваля Искусств, приветствуя входящих гостей.
Попав на территорию старой крепости, зрители плотным потоком двигались в лабиринте узких переходов по направлению к центральной площади и оживленно переговаривались между собой, держа в руках программки и рекламные буклеты. Повсюду на пути их движения по старому городу, где только позволяло место, организаторы развесили плакаты и рекламные баннеры, с которых на прохожих смотрело красивое и вдохновенное лицо Кассандры Димопулу в драгоценном уборе константинопольской императрицы.
Специально привлеченные студенты-волонтеры, юноши и девушки, одетые в разноцветные футболки с эмблемой Фестиваля Искусств, бойко раздавали материалы о театральном празднике с фотографиями улыбающихся актеров.
Из динамиков, установленных на площади, над воротами Кастро и на стенах домов по пути следования, звучала торжественная музыка: древнехристианские хоровые песнопения сменялись современными религиозными гимнами и ораториями на греческом языке. В паузах между музыкальными композициями бодрый голос диктора на греческом и английском языках призывал будущих зрителей поспешить на представление, восторженно пророча «незабываемые впечатления от уникальной театральной постановки с участием национальных звезд».
Грядущий спектакль, похоже, и в самом деле обещал стать самым важным событием ежегодного Фестиваля Искусств на Наксосе.
Смолев внимательно наблюдал за движением людей, стоя на балкончике своей башни, откуда все было прекрасно видно. Сосредоточенное и по-прежнему слегка хмурое выражение его лица говорило о том, что специальный агент Интерпола напряженно обдумывает ситуацию и просчитывает варианты. До начала спектакля оставалось ровно полчаса. До Кастро ему идти двенадцать минут. Время есть. Пусть пройдет основная масса зрителей, а пока можно взять паузу и мысленно подвести итоги на этот час.
Итак, генерал Манн отправился в порт: туда он вызвал подкрепление в виде спецподразделения Интерпола с Пароса и Санторини. Вертолет с группой захвата сядет в порту, на территории, контролируемой портовой полицией. Руководители местных служб таможни и береговой охраны уже оповещены, и их подразделения подняты по тревоге. Туда же, в офис портовой полиции, вызван и старший инспектор Антонидис со своими сержантами. Генерал проведет оперативное совещание всех служб и всем поставит задачи. В ближайшие несколько часов без ведома спецслужб остров никто не покинет. С этим все ясно. Манн свою работу знает отлично, проколов не будет.
Дело, касающееся возможной контрабанды культурных ценностей — национального достояния Греческой Республики, двадцать минут назад официально перешло под юрисдикцию международной криминальной полиции в лице Центрального Национального Бюро Интерпола Греции: официальные бумаги из Афин за подписью министра внутренних дел уже поступили во все инстанции.
Алекс усмехнулся. Надо же! Умеют шевелиться, когда захотят! Он покачал головой и привычным жестом потер ноющий шрам на виске: сказывалось напряжение последних суток. Надо сегодня же все закончить. И тогда он позволит себе выспаться.
Да, греческие власти зашевелились. Конечно, это была целиком и полностью заслуга Манна. Когда это было жизненно необходимо, генерал шел на таран и своим непререкаемым авторитетом умел заставить оперативно работать даже бюрократические правительственные структуры, всегда крайне неповоротливые и тяжелые на подъем. Обычно они раскачиваются несколько дней.
Но здесь не тот случай. Трехминутный телефонный разговор с министром — и тот, услышав о чем идет речь, сначала онемел от изумления, а затем немедленно и без возражений вручил Манну полный карт-бланш. Не забыв, правда, при этом напомнить и о личной ответственности главы Центрального Национального Бюро в случае провала операции. Впрочем, генералу было не привыкать. Он, выходя, заговорщицки подмигнул Смолеву, махнул рукой и умчался в порт.
Алекс взглянул на наручные часы. Минутная стрелка подбиралась к цифре девять, часовая вплотную подошла к двенадцати. Что ж, пора и ему выдвигаться! Смолев вернулся в кабинет, набрал на дверце сейфа только ему известную комбинацию, открыл сейф и достал пистолет. Проверив оружие, отработанным движением убрал его в плечевую кобуру и надел пиджак. Почувствовав под мышкой привычную тяжесть пистолета, он вдруг поймал себя на мысли, что с нетерпением ждет момента, когда все закончится, и он уже сможет вывезти друзей в долину. Димитрос Аманатидис, взявший на себя заботу о его винограднике в отсутствие хозяина, сообщал накануне, что лоза, давшая отличные гроздья, чувствует себя хорошо, но требует ухода. Алекс вспомнил, что планировал выехать на виноградник еще утром, и вздохнул. Хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах!
Стефанию и Терезу по его просьбе в Кастро сопроводит Рыжая Соня. Они уже ушли, но, судя по всему, до места еще не добрались: от Рыжей должен поступить контрольный звонок. Стоило ему об этом подумать, как раздалась мелодичная трель.
— Дядя Саша, мы на месте! — бодро отрапортовала управляющая, с трудом превозмогая гремевшие из динамиков торжественные хоры. — Места отличные, отсюда все видно и уж точно все слышно! Тебя когда ждать? Дамы интересуются, куда это вы пропали с Виктором!
— Скоро буду, Рыжая, — ответил Смолев, быстро покидая хозяйскую половину. — Если вдруг опоздаю — ничего страшного, начинайте смотреть представление без меня. Генерал освободится с минуты на минуту. Скажи дамам, что мы с Виктором скоро подтянемся.
— Дядя Саша, — произнесла Софья вполголоса, видимо прикрыв трубку рукой, — ты уверен, что тебе моя помощь не нужна? Вы что-то затеваете, я же вижу. Нам тут навстречу попался Антонидис с сержантами — в порт так спешили, что нас не заметили. Вид у него был такой важный, будто он в одиночку собрался арестовать как минимум всю солнцевскую группировку. Может, все-таки, я пригожусь? Скажи, что мне делать, я все по уму сделаю, ты же знаешь!
— Отставить разговорчики! — скомандовал Смолев, сбегая по ступенькам к выходу на улочку Апиранто. — Во-первых, я уже иду. Во-вторых, делом уже занимаются специально обученные люди. В-третьих… Впрочем, вот что: в первом ряду должен сидеть Василий Аркадьевич Крылов. Видишь его?
— Вижу, сидит, — подтвердила управляющая. — Рядом с отцом Спиридоном. На отличное место ты Крылова усадил: там все видно, как на ладони!
— Так было нужно. Пришлось похлопотать, — хмыкнул Алекс. — У Морозини как нельзя вовремя оказался лишний билет в первом ряду: его жена не смогла приехать из Афин. Впрочем, расстроенным он не выглядел… Кстати, сам профессор уже занял свое место?
— Нет, — оглядевшись, доложила Софья. — Я его не вижу. Отец Спиридон на месте, рядом с ним Крылов, а еще левее одно место пустует. Морозини опаздывает, судя по всему. Так по Крылову, что требуется от меня?
— Присмотри за ним, Рыжая, — попросил Смолев. — Может, ничего и не потребуется, но на всякий случай. Присмотри. Подстраховаться не помешает!
— Загадками говоришь, дядя Саша! — пробурчала управляющая. — О, кстати, вот и твой профессор нарисовался! — воскликнула она после короткой паузы. — Идет к микрофону, весь разодетый, счастливый, будет говорить речь… Все, начинается! Ладно, пока! Дальше сама разберусь! По обстановке!
— Вот именно, умница, пока! — похвалил ее Смолев и повесил трубку.
Справится. Не в первый раз. Девушка толковая, боевая подготовка у нее что надо. Да и я буду рядом, подумал он. Пора было ускориться: еще немного — и театральное действо начнется.
Не успел Алекс убрать айфон в карман, как снова раздалась мелодичная трель: пришло сообщение от старшего инспектора. Оно гласило: «Смолеву, Манну. Получили выписку сотового оператора. Пересечений звонков нет. Перед самоубийством Дионисиади звонил в офис Морозини на стационарный телефон. Остальные номера проходят проверку. Антонидис.»
Алекс даже сбился с шага. Профессор?! Еще не хватало! Неужели он все-таки тоже замешан? Не хочется в это верить, но проверять придется. Решив еще раз пообщаться с итальянцем в антракте или сразу же после спектакля, Смолев вошел в ворота Кастро и быстро направился к центральной площади, где из динамиков уже вовсю лилась приветственная речь руководителя венецианского музея Джузеппе Морозини.
Итальянец поблагодарил всех собравшихся зрителей, рассказал о традиции проведения ежегодного Фестиваля Искусств на Наксосе, описал Кастро как площадку, всегда готовую принять участие в ежегодном Фестивале, и пожелал всем присутствующим насладиться прекрасным спектаклем.
— Никогда еще, — растроганно подвел итог профессор, — никогда еще я не был так горд и счастлив, друзья мои! Мои коллеги и помощники проделали огромную работу, чтобы сегодняшний праздник состоялся, и я пользуюсь случаем, чтобы от лица Оргкомитета поблагодарить их всех! Отдельные слова благодарности мне хотелось бы произнести в адрес благотворительного фонда Перуцци, предоставившего прекрасные декорации и костюмы, которые вы сегодня увидите. А теперь я смущенно умолкаю, ибо время говорить музам!
Сцена представляла собой огромный купол-шатер, установленный на деревянных подмостках, положенных прямо на мощеную камнем мостовую. Передние стены шатра отсутствовали и зрители могли видеть все, что происходило в шатре: и на переднем плане, и в глубине его.
Вновь загремела и смолкла торжественная музыка. Над площадью повисла тишина. Из полумрака шатра в полной тишине медленно шла женская фигура, закутанная в греческое покрывало. В глубине сцены декорации пришли в движение, развернувшись к зрителям. В них легко угадывались контуры знаменитых соборов Константинополя: Святой Софии и храма Святых Апостолов. Создавалось впечатление, что женщина идет по улицам древней христианской столицы. Подойдя к рампе, она медленно сняла покрывало с головы, простерла руки и подставила лицо ярким солнечным лучам, устремив свой взгляд в небо. Вся площадь взорвалась аплодисментами. Кассандра Димопулу в роли равноапостольной императрицы Нового Рима была бесподобна. Выждав долгую паузу, в полной тишине она заговорила, произнося свой текст звучным и хорошо поставленным голосом. Спектакль начался.
Из материалов, подготовленных организаторами, Смолев знал, что спектакль пройдет в два действия с одним коротким антрактом. Первое действие посвящено путешествию Святой Елены в Иерусалим, поискам и обретению Креста в пещере Голгофы, чуду воскрешения молодой женщины, торжественному празднованию Воздвижения Креста в Иерусалиме и отправке части Креста в Константинополь. Во втором действии — согласно программке — зрителей ожидали путешествие императрицы на родину, во время которого она заложила и построила множество храмов и монастырей, триумфальное прибытие в Константинополь, встреча с сыном Константином, поклонение христиан обретенной реликвии, смерть Елены и погребение ее в порфирном саркофаге в столице Империи. На все про все — три часа и перерыв в десять минут.
Вот ведь, раздраженно думал Смолев, стоя за колонной и ища взглядом среди сидевших в первом ряду итальянского профессора. Вот так соберешься в кои-то веки посмотреть приличный спектакль на интересующую тебя тему, и на тебе: стой и смотри не на сцену, а на подозреваемого! А куда деваться? Не исключено, что через Морозини удастся выйти на ту самую загадочную особу, что обвела вокруг пальца Карипидиса. Да и не только его, третий день всем нам головы морочит, мерзавка. Пора заканчивать эти игры! Спокойствие, капитан, сам себе скомандовал он. Спокойствие и терпение. Нужны доказательства, и мы их добудем. Профессор был на месте, — уже хорошо.
Морозини действительно сидел рядом с Крыловым и внимательно следил за ходом спектакля. Через ряд от него Смолев заметил знакомые ярко-оранжевый шейный платок и импозантный клетчатый пиджак Пантелиса Зографоса. Того самого, чьи акварели занимали несколько стен первого этажа в замке Базеос. Художник с неподдельным интересом наблюдал за действием, взглядом знатока оценивая качество декораций, и что-то говорил соседу, сидевшему справа. Время от времени, когда приходило время аплодисментов, он клал на колени какой-то предмет и благожелательно хлопал в ладоши. Смолев присмотрелся: все тот же трубочный футляр. Зографос не курил, но всегда носил с собой большой футляр для трубки, которую доставал и держал в руке во время ужинов, так ни разу и не раскурив. Вот и сейчас художник не выпускал его из рук. Странная привычка, пожал плечами Смолев, но таковы люди творческие: у каждого свои причуды.
Алекс рассмотрел и сидевших в десятом ряду амфитеатра Стефанию, Терезу и Рыжую Соню. Он заметил, как последняя время от времени отвлекалась от действия и бросала внимательный взгляд на сидевшего перед сценой Крылова. Молодец, Рыжая, продолжай в том же духе, подумал Алекс. Он взглянул на циферблат наручных часов: Манн, наверное, уже закончил совещание. Генерал, который всегда был очень краток и информативен, мог уложиться и в десять минут. Раз Антонидис прислал информацию по смс в два адреса, — значит самого инспектора сообщение от экспертов застигло в пути из порта в Кастро. Скорее всего, он будет здесь в течение четверти часа. Кстати сказать, Манн согласился на просьбу Алекса дать возможность старшему инспектору самому произвести арест подозреваемых. В конце концов, два убийства на острове — это юрисдикция криминальной полиции. Да и Антонидис заслужил небольшой триумф после трех суток выматывающего расследования. Но сперва доказательства. В том, что они будут, Смолев не сомневался ни минуты.
Бросив очередной взгляд на сидящих в первом ряду, Смолев вдруг обнаружил, что место Морозини опустело. Но до антракта оставалось еще не меньше часа! Алекс быстро оглядел площадь: профессор как сквозь землю провалился. Куда он мог деться? Присмотревшись, Смолев понял: во время очередных аплодисментов Морозини встал со своего места и, обогнув шатер, не привлекая внимания публики, быстро покинул площадь, свернув на ближайшую боковую улочку. Алекс успел заметить, как в переулке мелькнул и быстро пропал из виду ярко-синий костюм профессора. «Чтоб тебя!» — выругался Смолев, быстро пробираясь между рядами зрителей к выходу с другой стороны амфитеатра. Придется огибать площадь, потеряю время, подумал он. Судя по направлению, Морозини идет к себе в офис. Срочно догонять!
Смолев вбежал в офис директора венецианского музея через пять минут после того, как итальянец вошел в свой кабинет и стал обыскивать свой стол, заваленный многочисленными папками и бумагами. Дверь в кабинет распахнулась, и, предварительно осмотревшись, порог медленно переступил Смолев, держа правую руку за пазухой.
— Бог мой! — воскликнул изумленно Морозини, обернувшись на звук шагов и вздрогнув от неожиданности. — Алекс! Вы меня напугали! Что случилось? Почему вы здесь?
Смолев убедился, что профессор один, и опустил руку.
— Джузеппе, — игнорируя его вопрос, встречно поинтересовался Алекс на родном языке профессора, проходя в кабинет и спокойно усаживаясь в кресло, — почему вы ушли со спектакля? До антракта еще далеко. Вы не хотите посмотреть представление?
— А! Организационные хлопоты!.. — махнул рукой итальянец и продолжил копаться в бумагах на столе. — Я его посмотрю еще много раз в видеозаписи. По моей просьбе все будет отснято и пойдет в архив Фестиваля. А ушел я… — здесь профессор издал радостный крик, потрясая коричневой папкой: — Вот она, слава богу! Нашел! Ушел я, потому что забыл папку с наградными листами! Еще вчера я должен был их все подписать, но у меня совершенно вылетело это из головы!..
Морозини уселся в кресло, раскрыл папку и начал быстро подписывать какие-то бумаги, перекладывая их слева направо.
— Видите ли, в антракте я должен передать эту папку на подпись другим членам Оргкомитета, поэтому мне пришлось покинуть спектакль, — бормотал он, подписывая глянцевые листы с золотым тиснением и вензелями. — А у вас было ко мне какое-то срочное дело? — спросил он, на мгновенье оторвавшись от своего занятия.
— Я хотел задать вам вопрос, Джузеппе, — пояснил Смолев, пристально следя за итальянцем. — В день своего самоубийства, буквально за несколько минут до того, как покончить с собой, Дионисиади сделал два телефонных звонка.
Морозини застыл. Рука, занесенная над очередным наградным листом, задрожала и повисла в воздухе. Он молча смотрел на Смолева, ожидая продолжения. В его взгляде явно проступили страх и беспокойство. Такой взгляд бывает у загнанных животных, вдруг мелькнуло в голове у Смолева. Ожидание неминуемой гибели.
— Так вот, — продолжил Алекс, глядя итальянцу в глаза. — Все два звонка погибший сделал в ваш офис. Как вы можете это объяснить? И почему вы мне не сказали, что беседовали с ним в то утро? Джузеппе, вы ходите по краю. Лучший выход для вас — немедленно мне сейчас все рассказать!
Итальянец побледнел. Подумав, он встал из-за стола и подошел к дверям в кабинет. Выглянул в коридор, убедился, что там никого нет, потом повернулся к Смолеву.
— Я все расскажу вам, Алекс. Только вам. Теперь это скрывать бессмысленно, видимо, этой истории суждено выйти наружу. Все совсем не так, как вам, возможно, кажется.
Он еще раз выглянул в коридор и плотно закрыл двери в кабинет.
Помня об обещании, данном Смолеву, Софья не спускала глаз с профессора Крылова. Первое отделение подходило к концу. На сцене собралась почти вся труппа. Кассандра Димопулу в образе Елены и Ксенофон Ламбракис в роли епископа Макария, окруженные артистами труппы, изображавшими рабочих, помогавших в поиске Креста, под музыку торжественно звучащих хоров подносили каждый из трех обнаруженных в пещере Голгофы крестов к неподвижно лежащей женщине на носилках. Первые два креста ничем не помогли умершей, но третий, едва коснувшись ее тела, воскресил ее. Музыка стала еще громче и торжественней. Крест унесли, а взамен на сцену вынесли увесистый ларец с петлями в виде полукруглых крюков. Его несли два актера, держась за продетые в петли деревянные рукояти. Они торжественно поставили его на постамент перед императрицей и епископом. Открыв ларец, Кассандра и Ксенофон достали из него вспыхнувшую на солнце золотую шкатулку с драгоценными камнями, выложенными в виде креста и показали зрителям. Зрители ответили громкими аплодисментами. Затем императрица и епископ снова уложили шкатулку в ларец, и двое «носильщиков» вновь подхватили его и унесли за кулисы.
В этот момент, переведя взгляд на первый ряд, Софья вдруг заметила, что профессор Крылов вскочил на ноги и беспомощно озирается по сторонам. Потом он начал хлопать себя по карманам. Так обычно ведут себя люди, когда оставляют где-то свой мобильный телефон. На него зашикали сидящие сзади, и ему пришлось сесть на место. Но через мгновение, словно на что-то решившись, он снова вскочил и, не дожидаясь антракта, быстрым шагом устремился с площади. Сидевший через ряд от Крылова мужчина в клетчатом пиджаке и ярко-оранжевом шейном платке вдруг тоже поднялся и последовал за ним. «Да что это с ними всеми такое? — недоуменно подумала Софья, быстро вставая. — Куда они собрались? Почему такая спешка?»
Вскоре по громкоговорителям объявили антракт, и другие зрители тоже начали подниматься со своих мест, оживленно обсуждая происходившее на сцене. Предупредив Терезу и Стефанию, что она скоро вернется, Софья устремилась вслед за оранжевым платком, мелькавшим впереди в толпе. Вскоре платок повернул за угол, Софья старалась не отставать.
Судя по направлению, Крылов спешил на виллу «Афродита», Пантелис Зографос следовал за ним.
Еще через два поворота они вышли на улицу, ведущую к главным воротам Кастро. Улица была совершенно пуста. Из динамиков доносилась музыка, скрадывавшая звук шагов. Впереди неожиданно показались старший инспектор Антонидис и двое полицейских сержантов, спешивших на площадь. Крылов рванулся к ним навстречу, маша рукой и что-то взволнованно крича. Музыка перекрывала его крик. Софья взволнованно укорила шаг.
В этот момент греческий художник повел себя совершенно неожиданным образом: увидев полицейских, вдруг вжался в неглубокую нишу одного из домов, выхватил из футляра для трубки — Софья не поверила своим глазам — небольшой пистолет и, прицелившись, дважды выстрелил в спину историку. Тот, не добежав тридцати метров до полицейских, вздрогнул от неожиданного удара и плашмя упал на мостовую, беспомощно раскинув в сторону руки. На лице его застыло изумление.
Выхватив оружие, старший инспектор и сержанты, пригнувшись, бросились вперед и укрылись за крыльцом дома, у которого упал Крылов. Антонидис что-то скомандовал, Софья не расслышала, и один из сержантов наклонился над раненым, подхватил его на руки и перенес за крыльцо, убрав с линии огня. Затем достал телефон и что-то прокричал в трубку. Софья укрылась в переулке, беспомощно наблюдая за происходящим из-за угла.
Пантелис Зографос снова выстрелил. Потом еще раз. Снова и снова. Звуки выстрелов мелкокалиберного пистолета тонули в торжественных гимнах, льющихся из динамиков. Пуля просвистела в нескольких сантиметрах от лица Антонидиса и выбила каменную крошку из стены дома. Мраморные осколки больно полоснули инспектора по щеке. Стоявший рядом сержант Дусманис вдруг вскрикнул, выронил револьвер и схватился за плечо: на правом рукаве парадной формы быстро расползалось багрово-красное пятно.
То, что произошло в следующий момент, Софья запомнила на всю жизнь и много раз потом пересказывала и Смолеву с Манном, и Петросу, и Катерине: Антонидис подхватил выпавшее у сержанта оружие и неожиданно вышел из-за укрытия, сжимая в каждой руке по револьверу.
Софья не могла себе и представить, что когда-нибудь увидит, как скромный старший инспектор Антонидис в своем нелепом мешковатом костюме, вечно такой неловкий и стеснительный, заслонив собой раненого сержанта, бесстрашно пойдет на убийцу в одиночку, поочередно стреляя из револьверов с обеих рук и что-то яростно крича.
Не доходя пяти метров до ниши, где прятался художник, Антонидис остановился, тяжело дыша, и молча опустил дымящиеся револьверы. Безжизненное тело лежало перед ним на мостовой, разряженный пистолет лежал рядом. Оранжевый платок был весь залит кровью. Пуля тридцать восьмого калибра угодила художнику в голову, и еще две пробили грудь. Он был мертв.
Софья рванула вперед что есть мочи. Подбежав к застывшему над трупом старшему инспектору, она произнесла, стараясь не смотреть на распростертое на мостовой тело в клетчатом пиджаке:
— Теодорос, у вас кровь… У вас кровь на щеке!
Старший инспектор медленно кивнул и тыльной стороной ладони вытер щеку.
— Каменная крошка, — произнес он совершенно охрипшим голосом. — Пустяки, каменная крошка…
— Вот, возьмите мой платок, — предложила она и побежала дальше, к крыльцу, где лежал Крылов.
Над ранеными хлопотал бледный как смерть сержант Димос. Он уже перевязал Крылова, у которого был в двух местах прострелен правый бок. Одна пуля прошла навылет, но другая застряла в правой лопатке и причиняла профессору нестерпимые страдания. Он глухо стонал сквозь стиснутые зубы, бледное лицо его покрывал холодный пот. Увидев и узнав склонившуюся над ним Софью, он потянулся к ней и произнес по-русски, превозмогая боль:
— Софья, скажите Алексу, что он был прав! Срочно! Как можно скорее! Он был прав! Это ковчег, я почти уверен, что это тот самый…
Тут он застонал и потерял сознание. Софья взглянула на Димоса. Руки того дрожали от волнения, но он грамотно накладывал повязку на пробитое плечо сидевшего на ступеньках крыльца и скрипевшего зубами от боли Дусманиса.
— Я вызвал медиков, они уже едут, будут с минуты на минуту, — ответил по-английски молодой сержант на немой вопрос Софьи. — Вы, пожалуйста, останьтесь здесь, а мне надо идти дальше. Меня ждет старший инспектор.
— Иди, — скривившись, кивнул Дусманис. — Мы здесь справимся. Слышь, Димос, — вдруг произнес он восторженно на родном языке, — а наш-то!.. Настоящий мужик! Кто бы мог подумать!.. — и вполголоса добавил: — Ты там пригляди за ним. Я вернусь так скоро, как только эти чертовы эскулапы мне позволят. Если что — сбегу! Не успеете соскучиться!
Димос радостно покивал и покинул их.
Софья увидела, как Антонидис говорит с кем-то по мобильному телефону. Видимо, с Алексом, догадалась она. Сержант Димос подбежал к начальнику и, козырнув, вытянулся перед ним в струнку. Старший инспектор кивнул подчиненному, и они оба поспешили в сторону площади.
Через два часа, неся в руках охапки живых цветов, весело смеясь и переговариваясь с сопровождающей ее племянницей, Кассандра Димопулу устало вошла в свою гримерку и только повернулась, чтобы положить цветы на столик, как заметила в полумраке комнаты посторонних людей, видимо, ожидавших ее прихода.
— Кто? Вы кто, господа? — вздрогнув, встревоженно произнесла она по-гречески. — Что вы делаете в моей гримерной? Кто вас сюда пустил? Зачем вы сюда вообще пришли?
— Мы сюда пришли, госпожа Димопулу, чтобы предъявить обвинение в умышленном убийстве и произвести арест, — выступив на свет, произнес сорванным хриплым голосом полноватый мужчина с исцарапанной щекой, неуклюже заклеенной медицинским пластырем. — Я старший инспектор полиции Теодорос Антонидис. Со мной мои коллеги.
— Что? Обвинение? В убийстве? — воскликнула прима в непритворном изумлении, бросая охапку цветов на пол и надменно выпрямляясь во весь свой прекрасный рост. — Мне? Вы сошли с ума, старший инспектор? Вы знаете кто я? Вы знаете, какие у меня связи?! Я знакома с самим министром! Будьте любезны немедленно объясниться! В противном случае я буду жаловаться в самые высокие инстанции!
В этот момент ее племянница сделала неуловимое движение, словно попыталась незаметно ускользнуть из комнаты, но наткнулась спиной на широкоплечего сержанта с мрачным лицом и забинтованной правой рукой, перекрывшего выход из гримерной на всю ширину дверного проема. Он молча покачал головой, словно говоря ей, что у нее нет шансов. Молодая женщина отпрянула, забилась в угол и исподлобья наблюдала за происходящим.
— Да, — кивнув и откашлявшись, заметил Антонидис. — Мне прекрасно известно кто вы, госпожа Димопулу. Но я имел в виду вовсе не вас, а вашу племянницу Маргариту Фокаиду. Дело в том, что именно она, приемная дочь Йоргоса Дионисиади — смотрителя замка Базеос — знала, какое сокровище за тридцать лет долгих поисков обнаружил ее приемный отец, и решила заполучить клад себе, избавившись от всех конкурентов, включая и самого Йоргоса. Думаю, что поняв это, приемный отец не смог пережить ее предательства и свел счеты с жизнью. Именно она, соблазнив женатого Морозини, шантажом заставила его взять ее на работу в венецианский музей, получив доступ ко всем помещениям музея в любое время дня и ночи, включая и башню Глезос, а также к архивам и реставрационным планам. Морозини тоже подозревал ее, но боялся огласки. Именно она, имея опыт костюмера и гримера в театре, изготовила маску демона и совершила убийство кладоискателя Джакомо Перуцци, сделав так, что тот сорвался с башни Глезос и разбился насмерть. Именно она, будучи вашей племянницей, убедила вас сыграть главную роль в этой постановке, зная, что участие вас с мужем заставит спонсоров как следует раскошелиться на декорации и реквизит. Именно она провела Янниса Карипидиса в катакомбы под замком Базеос, открыв ему двери ключами, в свое время украденными у приемного отца. Провела, а когда Карипидис, взломав решетку, достал сокровище на свет, хладнокровно его убила. Именно она, Маргарита, убедила вас, что ларец и лежащая в нем реликвия — всего лишь реквизит от спонсоров, и он как нельзя лучше подойдет для спектакля. Не так ли? Вы ведь себе даже представить не могли,
Не дождавшись ответа от примы, совершенно уничтоженной его выступлением, старший инспектор впервые за все время повернулся к Маргарите и посмотрел ей в глаза. В его руке блеснул револьвер.
— Маргарита Фокаиду, вы арестованы, — жестко сказал он. — Если у вас есть оружие, сдайте его немедленно! Официальное обвинение вам будет предъявлено в участке.
Ошеломленная Кассандра растерянно повернулась к Маргарите и сдавленным голосом произнесла:
— Боже мой, Марго, девочка моя, что он такое говорит?! Я не верю! Этого просто не может быть! Это какая-то ошибка! Ну скажи же, скажи, что этого просто не может быть!
Маргарита не ответила ничего. Лишь презрительная кривая усмешка показалась на ее лице, совершенно изменив его, словно реальные черты хищного зверя вдруг проступили наружу из-под неожиданно растаявшей на солнце добродушной восковой маски. Взгляд ее ожег присутствующих такой ненавистью, что Кассандра отшатнулась.
— Все ясно, — устало произнес в повисшей тишине старший инспектор Антонидис, убирая свой револьвер в кобуру и кивая Дусманису. — Уведите ее, сержант!..
— Мда-а… — задумчиво протянул генерал Манн, закончив читать и захлопывая папку с материалами дела, — запутанная вышла история!
— Не то слово, Витя, — согласился Смолев, расслабленно сидевший в соседнем кресле на веранде просторного дома Аманатидисов. Он блаженствовал с закрытыми глазами, подставив лицо последним лучам заходящего солнца. — Не сразу, правда, удалось разобраться что к чему. Слишком много, понимаешь, действующих лиц.
— Я заметил, — усмехнулся Манн. — Все твои постояльцы поучаствовали так или иначе… Не считая этого, как его?.. Гольдони! Его роль, пожалуй, мне до конца еще не ясна. С этим лжехудожником у нас, конечно, ляп вышел. Не досмотрели! А как, кстати, Крылов себя чувствует?
— Уже гораздо лучше, но все еще очень слаб, — Смолев открыл глаза и расстроенно покачал головой. — Операция прошла успешно, мне звонил главврач. Но возраст, возраст!.. И такое потрясение пережил. Через недельку заберем на виллу, на реабилитацию. Пока совершенно не выздоровеет — никуда Василия Аркадьевича не отпущу. Супруга его уже в Афинах, завтра будет у нас. Поживут на вилле, мы только рады. Никак не могу себе простить, что втянул его в эту историю…
— Саша, перестань, — поморщился Манн, поудобнее откидываясь в кресле. — Твоей вины здесь нет. Ты просил его ничего не делать. Уж казалось бы, чего проще? Нет, он вскочил и побежал. Спрашивается: куда? Зачем? Идея у него возникла! Вот поэтому я в оперативники слишком умных не беру. Мне дисциплинированные и исполнительные больше по душе. А идей у меня самого девать некуда… Так что не терзайся! Повторяю: твоей вины здесь нет. Несчастный случай. Главное, не проболтаться нашим дамам. Меня Тереза живьем съест! Значит, так: никакой перестрелки не было — у Крылова случился инфаркт. Предупреди всех, чтобы никто не проговорился. Слава богу, что все обошлось, могло быть и хуже! Если бы не наш боевой старший инспектор, мы бы сейчас не в этом чудесном доме с видом на виноградники отдыхали, а занимались бы куда более скорбными делами… Мда-а…
Оба помолчали.
Солнце клонилось к закату. Отсюда, со склонов горы Зевс, было хорошо видно, как в бордово-оранжевые цвета окрасились и море, и небо. Раскаленный красный диск неуклонно приближался к кромке горизонта. Казалось, еще мгновение — и морская вода вскипит, и высоко в небо взметнутся столбы пара. Но это была иллюзия.
Смолев знал, что не пройдет и пятнадцати минут, как солнце медленно начнет погружаться за горизонт и через полчаса скроется совершенно. Скоро с прогулки должны вернуться Стефания и Тереза: Димитрос и Мария повели их показать виноградники на закате и сделать несколько фотоснимков на память.
Почти год назад Димитрос Аманатидис продал Алексу Смолеву виллу «Афродита». На вырученные деньги он смог выкупить обратно виноградники семьи Аманатидисов и построить на живописном горном склоне большой дом, где и поселились молодожены. С тех пор в этом доме Алекса Смолева ждали всегда.
— Да, кстати, — он приподнялся в кресле и повернул голову к генералу. — А куда исчез Антонидис? Сегодня от него целый день ни слуху ни духу.
— Как же, как же… Утренним рейсом отбыл в Афины. Лично сопровождал арестованных в столичный департамент полиции. Улетел докладывать своему руководству о проделанной работе. Думаю, оценят по заслугам. Мы от лица Бюро его начальству отправили благодарственное письмо, — Манн поднял указательный палец. — Копию — в Министерство внутренних дел. Так, мол, и так, грудью встал против международной организованной преступности, оказал нации неоценимую услугу, предотвратил потерю драгоценной реликвии. Пусть наградят мужика.
— Что ж, имеет право… Погоди, а документы? — удивился Смолев, кивая на папку.
— Это официальная копия Интерпола, — пояснил Манн. — Оригинал Антонидис увез с собой. Да, слушай, вот что мне любопытно… Я так и не понял, та фотография с камнями и с таинственными цифрами на них. Ради которой англичане украли у старшего инспектора тубус с документами. Так что в итоге там оказалось? Что все это значило? В отчете архитекторши твоей об этом ни полслова.
— Все оказалось очень просто: старик Дионисиади так зашифровал путь в катакомбах. Видимо, после того, как Маргарита у него выкрала ключи, он начал ее подозревать и не мог в своих бумагах открыто описать место, где спрятан ларец. На фото кирпичной кладки он цифрами отметил протяженность пути и все повороты. Мы догадались, когда уже были в замке. Без этой фотографии мы бы не нашли тогда ни шахты, ни тела Карипидиса, ни места, где был ларец. Вернее, нашли бы, но через неделю, не раньше.
— Думаю, именно на это она и рассчитывала, — согласился Манн. — На то, что вы провозитесь несколько дней, прежде чем что-то обнаружите, и она успеет покинуть остров. Хитрая бестия! Откуда ей было знать, что эксперты Антонидиса отсняли на фото все документы ее отца, и вы тоже разгадаете шифр. Здесь она крепко ошиблась.
— И не только здесь, — заметил Смолев. — Машину обнаружили в гараже венецианского музея. В багажнике нашли следы крови Перуцци и тот самый пакет с его одеждой. По всему салону отпечатки этой веселой парочки — Элджи и Хоуи. Формально это авто зарегистрировано на Морозини, но Маргарита, с его слов, уже несколько месяцев пользовалась машиной как своей, и ее отпечатки там тоже присутствуют.
— Спешила очень, — хмыкнул Манн. — А как мы с тобой знаем, «поспешишь…»
— Возможно, она думала, что в машину директора никто не сунется. А если и захотят обыскать, то Джузеппе ее не сдаст, боясь разоблачения и семейного скандала. Будет все отрицать. Она крепко держала его за горло и шантажировала тем, что в случае чего расскажет все его жене. На веревке, которую изъяли из подвала Базеос, нашли частички кожи: она ободрала руки, когда тянула тяжелый ларец наверх. Заключение экспертизы однозначное: генетический материал совпадает с тем, что был взят у нее сразу же после ареста.
— Да, с такими доказательствами ей будет сложно все отрицать, — кивнул Манн. — А как ей пришла идея с маской демона? Как вообще это могло в голову взбрести?
— Работая ассистентом у Морозини, она получила полный доступ ко всем историческим архивам Кастро. Думаю, что она к этому стремилась с самого начала — она ведь тоже была кладоискательницей. Возможно, сперва она считала, что клад Санудо зарыт где-то на территории Кастро. Видимо, вычитала в архивах эту историю про давно забытого демона-призрака и его проклятие, из-за которого юноши сходили с ума, бросались с башни Глезос и разбивались насмерть. Эта история засела у нее в голове. А когда встала насущная потребность избавиться от Перуцци, уже сыгравшего свою роль, она и устроила спектакль. Похоже, тяга к драматическим постановкам у нее в крови. Не зря ее всю жизнь, со слов ее тетки Кассандры, тянуло к театру. После того, как Перуцци обосновал, что клад находится в Базеос, она стала третировать и угрожать Дионисиади, пустила в ход проверенный инструмент, которым владела в совершенстве, — шантаж. Когда Морозини мне рассказал, что она и есть приемная дочь Дионисиади, то картинка сложилась окончательно. Я подозревал ее, но чтобы сложить головоломку полностью, мне не хватало одного ключевого элемента. После признания Морозини все стало ясно.
— Умная девка, талантливая. Откуда столько алчности, столько бессердечности, столько ненависти? — вздохнул Манн и покачал головой. — Что же такое она сказала своему приемному отцу, когда он позвонил ей? Видимо, что-то очень жестокое, раз он решил убить себя. Боюсь, этого мы никогда не узнаем, и вряд ли она нам это расскажет. И с проклятием этим… Что-то в этом есть. Все, кто хотел добыть спрятанное сокровище и неправедно обогатиться, все или погибли, или понесли заслуженную кару. Мистика! А, может, и что-то большее… Знаешь, Саша, я с преступниками сталкиваюсь каждый день. И, по опыту, тебе так скажу: если преступление совершено талантливо, коварно и жестоко, то в девяти случаях из десяти шерше, как говорят у них, ля фам!..
— Кого это ты там собрался «шерше», дорогой? — раздался за спиной генерала насмешливый голос Терезы. — Вот так, Стефания, оставь их на час вдвоем, и они уже рассуждают о каких-то «ля фам»!
— Это что еще за «ля фам», о ком речь? — подхватила Стефания, подкрадываясь сзади к Алексу и так крепко обнимая его сзади за шею, что он едва мог пошевелиться. — Что я слышу? Я жду ответа! — потом рассмеялась, ослабила хватку и поцеловала Алекса в висок.
Смолев поднялся и, обняв девушку, нежно произнес ей на ухо несколько слов по-испански. Судя по ее довольному виду, его ответ ее полностью удовлетворил.
— Солнце мое, — воскликнул генерал, тоже немедленно вскакивая, чтобы уступить место жене. — К чему вам наши скучные служебные — подчеркиваю! — исключительно служебные разговоры? Кстати, а где наши дорогие хозяева?
— Ох и мастер ты у меня менять тему, — улыбнулась Тереза. — Димитрос с Марией накрывают в гостиной стол, приглашают нас в дом, так что хватит, заканчивайте все ваши служебные разговоры и пойдемте: нас ждут вино, сыры и лазанья.
В этот момент раздался телефонный звонок. Звонили с ресепшн «Афродиты». Смолев удивился и, отойдя в сторону от компании, ответил на вызов.
— Простите, что так поздно, босс, — раздалась из динамика бодрая скороговорка Катерины, говорившей по-русски, — но на ресепшн только что пришел сержант Дусманис и просит срочно связать его с генералом Манном, как он выразился, для «получения инструкций и дальнейших распоряжений». Мол, его непосредственный начальник уехал на материк, а перед отъездом приказал по всем вопросам, касающимся расследования, докладывать непосредственно генералу Манну или вам. Что мне делать-то, босс? Уж говорила ему: поздно, мол, идите! Не уходит! Говорит, что у них чрезвычайное происшествие!
Услышав свою фамилию, генерал пододвинулся поближе, показав жестом Смолеву, мол, продолжай, я слушаю.
— Хорошо, Катя, передай трубку Дусманису. Пусть сперва поговорит со мной.
Было слышно, как кто-то старательно откашлялся, прикрываясь ладонью. Потом в трубке раздался почтительный голос сержанта.
— Я прошу прощения, господин капитан, — воинское звание Смолева в местном полицейском участке выучили давно, — но дело вот в чем: господин старший инспектор строго-настрого приказал нам вдвоем с Димосом обходить вечером Кастро каждые два часа и следить, чтобы никто не вздумал снова забраться на Глезос или еще куда. Хватит, мол, с нас этих несчастных случаев! Обходить, и если заметим кого подозрительного, немедленно задерживать и заключать под стражу до выяснения личности!
— Правильно приказал, — ответил Смолев по-гречески. Манн тоже кивнул и пожал плечами. — А в чем, собственно, дело, сержант?
— Дело в том, что двадцать минут назад мы задержали у башни Глезос одного господина без документов, но с ноутбуком и фонарем в руках. Он явно собирался пробраться ночью на башню. Он утверждает, что его фамилия Гольдони и что он проживает на вилле «Афродита»! Мол, он писатель, и ему нужны впечатления для творчества. Якобы он собрался написать книгу про всю эту историю, что у нас случилась. Очень подозрительный тип! У нас на глазах пытался пролезть под ограждениями, а там везде полицейская лента.
— Ясно, — едва сдерживая смех, произнес Алекс. — Где он сейчас?
— Мы его поместили в одну из камер в полицейском участке, они сегодня все освободились. Но он требует, чтобы его отпустили, мол, он будет жаловаться, что мы его оставили без ужина. Все остальное его, вроде бы, устраивает. Ноутбук мы у него отбирать не стали. Как быть-то, господин капитан? А вдруг он и в самом деле писатель?
Манн жестом попросил у Смолева телефон.
— Сержант, — рыкнул басом генерал, — Генерал Манн говорит. Вольно, вольно… Вы поступили совершенно верно! Хвалю! Продолжайте нести службу. По вашему задержанному: нечего было шляться по ночам по объектам, куда полицией доступ закрыт. Так что ваши действия совершенно правомерны. Это раз. Посидит до утра в КПЗ — ничего с ним не случится. Он же хотел написать историю? Вот пусть и набирается впечатлений, когда он еще в своей жизни в тюремную камеру попадет… Повезло ему. Так ему и передайте. Это два. Утром вернется старший инспектор и разберется с вашим задержанным. Скорее всего, отпустит. Это три. А насчет ужина, — генерал вопросительно скосил глаза на Смолева, тот кивнул и показал три пальца, — насчет ужина мы решим. На него и на вас с Димосом с кухни виллы вам передадут все необходимое. И задержанного накормите, и поужинаете сами. Не за что, сержант, не за что. Разумеется. Обязательно ему передам. Доброй ночи! Трубочку верните Катерине!
Смолев снова взял трубку.
— Катя, — спросил он, перейдя снова на русский, — ты все поняла? Найди Петроса, пусть сложат в корзину ужин на троих, и вручите корзину Дусманису. Сделаешь? Вот и умница. А что за музыка там играет? Это запись? — вдруг спросил он, услышав в трубке мелодичные звуки испанской гитары.
— Нет, босс, это на территории соседней виллы вечерний концерт, — пояснила Катерина. — К ним приехал гитарист с материка и уже час как играет, только-только второе отделение началось. Так здорово играет, так красиво! Вот и к нам бы такого пригласить, а босс?
— Хорошо, — ответил Алекс. — Я подумаю. Возможно, ты права. Все, отбой! Спокойной ночи.
На веранде показались, держась за руки, улыбающиеся Мария и Димитрос.
— Все, друзья, — с поклоном произнес хозяин, — стол накрыт, прошу всех к столу!
— Прошу, мои дорогие, — произнесла Мария и вдруг, что-то вспомнив, с криком «Моя лазанья!» первой бросилась в дом.
Все дружно рассмеялись, а Димитрос развел руками и последовал за женой.
— В самом деле, хватит на сегодня разговоров о делах! — поддержала Тереза. — Только одно хочу уточнить: в новостях пишут, что на Наксос в срочном порядке приехала делегация Греческой Православной Церкви во главе с архиепископом Афинским и всей Эллады. Говорят, такого не было ни разу за последние пятьсот лет. Представляете? Более того, говорят, что со дня на день на соседний Парос впервые прибудет сам Архиепископ Константинополя, и там будет торжественная встреча по поводу обретения какой-то реликвии. Ты ничего не знаешь об этом, дорогой? — оглянулась она на мужа. — И почему именно на Паросе?
Манн нежно улыбнулся супруге и, обняв ее за талию, повел к двери в гостиную, говоря по дороге:
— Откуда нам знать такие тонкости, дорогая? Дела Церкви вне юрисдикции Интерпола. А вот почему на Паросе? Тут, скорее всего, дело вот в чем. Помнишь, я рассказывал, что там стоит древнейшая православная церковь — Богородицы Стовратной, заложенная еще Святой Еленой?
— Помню, — подтвердила Тереза. — Когда она плыла из Константинополя в Иерусалим, она сделала остановку по пути на Паросе и основала там храм. Так это он и есть?
— Совершенно верно! И по этому поводу есть одна очень интересная легенда, и я вам сейчас ее расскажу…
И, пропустив Стефанию и Терезу вперед, генерал оглянулся на Смолева, незаметно приложил палец к губам и многозначительно подмигнул.
«Паромы компании «Голубая Звезда» — (англ.) прим. автора
«Греческие морские перевозки» — (англ.) — прим. автора
герой древнегреческого мифа о Минотавре, Тесее и Ариадне, сын Афинского царя Эгея, остановился на Наксосе по пути с Крита в Афины после победы над Минотавром и оставил на нем Ариадну — прим. автора
Остров вулканического происхождения архипелага Киклады, знаменитый на весь мир своими живописными видами на огромную кальдеру вулкана, заполненную морской водой, визитная карточка Киклад — прим. автора
Греческий город на берегу Коринфского залива, известен своими минеральными источниками — прим. автора
местный вариант ракии, в которую на Наксосе добавляют тимьяновый мед — прим. автора
«Трибуна» — (греческ.) — прим. автора
«Первая тема» — (греческ.) — прим. автора
«Настоящие новости» — (англ.) — национальная газета на греческом языке, прим. автора
дисциплина мотоспорта и велоспорта, соревнования в которой проходят на дорогах с различным покрытием и по пересечённой местности с соблюдением заданного графика движения на большие расстояния в течение нескольких дней — прим. автора
Курос (др. — греч. κοῦρος) — тип статуи юноши-атлета, обычно обнажённого, характерный образец древнегреческой пластики периода архаики (ок. 650 г. до н. э. — 500 г. до н. э.). На Наксосе есть несколько незаконченных куросов в каменоломнях — прим. автора
греческий твердый сыр желтоватого цвета из овечьего или козьего молока, второй по популярности после феты, на Наксосе его готовят и из коровьего молока, отчего он приобретает ярко выраженный сливочный вкус — прим. автора
сыр из коровьего молока защищенного происхождения с острова Сирос — прим. автора
сливочный сыр с острова Сифнос, отличается солоноватым привкусом, мягкой текстурой, приятным розовым оттенком и винным ароматом — прим. автора
фессалийский традиционный мармелад без консервантов, выпускаемый женскими кооперативами — прим. автора
в древнегреческой мифологии богиня царства мертвых, супруга властелина загробного мира Аида — прим. автора
Герои троянской войны, описанной в «Илиаде» Гомера. Ахилл, царь мирмидонян, оскорбленный царем Агамемноном, отказался идти в очередную битву против троянцев. Его друг Патрокл, тайно надев царские доспехи, вступает в бой с защитником Трои — героем Гектором и гибнет от его руки. Узнав о гибели друга, Ахилл устраивает тризну, на которой предается скорби и печали — прим. автора
состояние, характеризующееся повышенным содержанием метгемоглобина (окисленного гемоглобина) в крови и тканевой гипоксией, внешне характеризуется посинением кожных покровов — прим. автора
строительно-монтажное управление — прим. автора
комедийное искусство, в котором комик выступает перед живой аудиторией, обычно общаясь напрямую со зрителями — прим. автора
Пит-стоп (англ. pit stop, досл. «остановка над ямой») — техническая остановка машины во время гонки для выполнения заправки топливом, смены шин, смены водителей, быстрого ремонта и проверки технического состояния машины — прим. автора
секрет, который всем и так известен, мнимая тайна, «секрет — на весь свет» — прим. автора
Манн имеет в виду профессиональных девушек «легкого поведения» — прим. автора
административно-хозяйственным вопросам — прим. автора
тромболитик, доказано, что при остром инфаркте миокарда Актилизе снижает смертность в первые 30 дней после начала инфаркта — прим. автора
препарат, оказывающий сосудорасширяющий эффект — прим. автора
С. Довлатов «Заповедник» — прим. автора
«принцип честной игры в спорте» — (англ.) — прим. автора
белое сухое вино из винограда двух сортов: утонченного ассиртико и критской малагузьи, часто смешиваемых в равных пропорциях для получения вина превосходного качества — прим. автора
замок, в прошлом монастырь начала XVII-го века, находится в двух километрах от столицы Наксоса, Хоры. Принадлежит семье Базеос уже около двух столетий и используется как исторический музей и площадка для культурных мероприятий, в том числе ежегодного фестиваля Наксоса — прим. автора
период эпохи Ренессанса, датируемый началом XVI-го века — прим. автора
Нико Пиросмани, гениальный художник-самоучка грузинского происхождения, представитель художественного направления «примитивизм», расписавший большое количество вывесок в оплату за кров и еду — прим. автора
ликер китрон с острова Наксос берет свое название у цитрусового растения цитрон, производится в деревне Халки и бывает трех видов, в зависимости от крепости напитка — прим. автора
Главный отличительный знак Наксоса, гигантский мраморный портал недостроенного в VII веке до н. э. храма Аполлона — прим. автора
Смолев так называет стойку ресепшн виллы «Афродита», рабочее место Катерины — консьержа и руководителя службы расселения — прим. автора
Асадо; (исп. Asado) — популярное блюдо из жареного мяса, распространённое в Аргентине, Боливии, Чили, Колумбии, Эквадоре, Парагвае, Перу, Уругвае и Венесуэле; техника приготовления кусков мяса, как правило — говядины, которые жарятся на гриле (паррилье) или открытом огне — прим. автора
Кастро — замок, построенный венецианцами в XIII веке во главе с Марко Санудо, осевшими на Наксосе по возвращении из IV Крестового похода после взятия и разграбления Константинополя, расположен на вершине холма столицы Наксоса, Хоры — прим. автора
жители Константинополя называли себя римлянами — по-гречески «ромеями», а свою державу — «Римской („Ромейской“) империей». На среднегреческом языке — Βασιλεία Ῥωμαίων, Васили́я Роме́он или кратко: Ῥωμανία, Романи́я — прим. автора
вместилище для хранения ценных реликвий, которые имеют религиозное сакральное значение. Почитание реликвий наиболее развито в христианстве — прим. автора
Екклесиаст, глава 9. — прим. автора
Сюда, в бухту Золотого Рога, римский император Константин I перенёс в 330 году столицу Римской империи, официально переименовав город в «Новый Рим» — прим. автора
дож — титул выборного главы Венецианской республики на протяжении более чем десяти веков — с VIII по XVIII — возник в 697 году, когда Венеция входила в границы Византии — прим. автора
Энри́ко Да́ндоло (итал. Enrico Dandolo; 1107 или 1108 — май 1205) — 41-й венецианский дож. Среди других глав Венецианской республики его выделял девяностолетний возраст и слепота, которые не помешали ему быть избранным и оставить заметный след в истории, в том числе повлияв на исход Четвёртого крестового похода и разграбление Константинополя — прим. автора
Влахерны — северо-западный район Константинополя, в конце XI-го века он становится главным административным центром столицы Византии. Императоры, начиная с этого времени, почти постоянно проживают во Влахернском дворце — прим. автора
«Так хочет Бог!» — девиз крестоносцев, прим. автора
Из мемуаров о взятии Константинополя амьенского рыцаря Робера де Клари — прим. автора
изуграф — иконописец, живописец на древней Руси, прим. автора
Афо́н греч. Ἄθως, в греческих источниках официально именуется Святая Гора, греч. Άγιον Оρος, «А́йон О́рос» — название горы (высота 2033 м) и полуострова в Греческой Македонии на севере Восточной Греции — прим. автора
Лавра Святого Афанасия или Великая Лавра (греч. Ιερά Μονή Μεγίστης Λαύρας) — первенствующий монастырь на Святой Горе Афон — прим. автора
хоругви — священные знамена церкви, с изображением Спасителя, Божией Матери, особо чтимых святых и праздников, — прим. автора
Подря́сник — нижнее облачение православного духовенства — длинная до пят одежда с длинными узкими (в отличие от рясы) рукавами. Используется не только при богослужении, но и вне его — прим. автора
Полба — вид пшеницы с зерном кирпично-красного цвета — прим. автора
ку́коль др. — греч. κουκόλλιον — «чепец, колпак», др. — греч. κυκλάς — «кругообразно расположенный», лат. cuculla, cucullus — «капюшон») — монашеский головной покров — прим. автора
добровольческая морская пехота венецианской армии, которая наряду с рабами и капитанами составляла экипаж венецианского флота — прим. автора
квалифицированные и хорошо оплачиваемые ремесленники венецианского Арсенала, из которых набиралась элита венецианской пехоты. Они обеспечивали охрану дворца дожа, в боевых условиях арсеналоттов использовали для усиления обычной пехоты — прим. автора
Койне́ (греч. Κοινὴ Ἑλληνική «общий греческий», или ἡ κοινὴ διάλεκτος, «общий диалект») — распространённая форма греческого языка, возникшая в постклассическую античную эпоху. Койне было первым надрегиональным диалектом Греции и впоследствии стало общим языком восточного Средиземноморья и древнего Ближнего Востока в римский период. Является основным предком современного греческого языка — прим. автора.
местная авиакомпания, совершающая регулярные рейсы по маршруту Афины — Наксос, — прим. автора
Карло Гольдони, годы жизни 25 февраля 1707 — 6 февраля 1793) — знаменитый венецианский драматург и либреттист, — прим. автора
Mea culpa — моя вина, лат. — прим. автора
«1989» — первый мужской аромат марки THEO PARFUMS, создан парфюмером Теодоросом Калотинисом (Theodoros Kalotinis) и выпущен в 2016 году — прим. автора
Карл Фридрих Иероним барон фон Мюнхгаузен (11 мая 1720, Боденвердер — 22 февраля 1797, там же) барон и рассказчик, ставший литературным персонажем. Имя Мюнхгаузена стало нарицательным как обозначение человека, рассказывающего невероятные истории — прим. автора.
В Греции празднование Пасхи проходит очень шумно и весело. Наряду с литургией и крестным ходом, в Страстную Пятницу греки жгут чучело Иуды на площадях и взрывают петарды в течение последующих трех дней, — прим. автора
Кьянти (итал. Chianti) — итальянское сухое красное вино, производимое в регионе Тоскана на основе винограда сорта Санджовезе и имеющее категорию «названия, контролируемого по происхождению» — прим. автора
международный аэропорт в 48 километрах от Лондона — прим. автора
Оксфордский и Кембриджский университеты, старейшие в Великобритании — прим. автора
Спанокопита — греческий пирог из слоеного теста с начинкой из сыра и шпината — прим. автора
Кефтедес — греческие котлеты из мясного фарша, жареные во фритюре — прим. автора
Христофор Колумб — прим. автора
Бренди с анисовой вытяжкой, производимый и распространяемый повсеместно в Греции — прим. автора
Главный канал Венеции — прим. автора
Последнее Помазание есть Таинство, в котором при помазании тела святым елеем и молитвою священника призывается на умирающего и тяжелобольного Божия благодать, исцеляющая душевные и телесные болезни — прим. автора
одно из названий Венеции — прим. автора
коронационная клятва дожа при вступлении им в должность, в которой оговаривались его обязательства по отношению к Венецианской Республике — прим. автора
Традиция, означающая ежегодное «обручение дожа с морем». каждый год дож бросал освященное кольцо в море со словами Desponsamus te, mare — «Мы женимся» — прим. автора
Послы от крестоносцев из Франции — прим. автора
Согласился участвовать в Крестовом походе — прим. автора
лат. «Приди, Дух животворящий», католический гимн — прим. автора
Знаменитая квадрига — четверка коней из позолоченной бронзы. Была вывезена с другими драгоценностями из Константинополя в Венецию и украсила фронтон Собора Святого Марка — прим. автора
Бодуэн Фландрский, первый император Латинской Империи, захвачен в плен болгарами в 1205 году, погиб в плену — прим. автора
Cassa di Risparmio di Firenze S.p.A. итальянский банк, известен как Banca CR Firenze, Сберегательный банк Флоренции Основан в марте 1829 года — прим. автора
Хранилище валютного резерва США, считается самым неприступным — прим. автора