Придя с утра на работу, я села за стол, придвинула к себе чашку Петри с блоками и… похолодела. В стеклянной чашке лежало всего два деревянных бруска. Остальные были разбросаны по столу вдоль стенки… но! Ни на одном из них не было парафиновых кубиков!

Минуты две я машинально вертела в пальцах один из двух оставшихся в чашке брусков, и до меня медленно доходило, что проклятая мышь попросту съела результаты трёхмесячных экспериментов!

– Ну надо же ей было чем-нибудь питаться, раз уж Маргарита ей голову не отрезала! – рассудительно сказала подруга, с которой я поделилась своим горем.

– Шла бы питаться в буфет! – в сердцах воскликнула я.

– Там Макинтош, – возразила подруга. – Может быть, она его боится. Если бы я была мышью, я бы боялась…

Остальные блоки я хранила не на столе, но, пока мышь жила в комнате, ни один из них не был в безопасности. Почти целый рабочий день я перетряхивала химреактивы и двигала ящики с оборудованием в поисках мыши.

– Может, ты просто её кормить будешь? – чихая, предлагала подруга. – Ну, давай вот сюда блюдечко поставим и положим ей что-нибудь. Она вечером придёт и поест.

– А если ей парафин понравился и она будет жрать наши блоки на десерт? – предположила я.

Подругу эта мысль настолько не порадовала, что она выпила какую-то противоаллергическую таблетку и присоединилась к поискам.

Ещё через час мышь была поймана в углу лабораторного шкафа, накрыта моей вязаной шапкой и помещена в переноску.

– Ну и что ты теперь будешь с ней делать? – спросила подруга. – Макинтошу на ужин скормишь?

Биологи – люди вовсе не жестокие. Они, можно сказать, даже любят животных. Потому и биологами стали. Просто любовь у них не сентиментальная. Наша мышь родилась только для того, чтобы послужить науке и умереть. Опыт мы уже поставили, змеи пообедали кем-то другим. И что теперь?

– Знаешь, она уже двух смертей избежала, – задумчиво сказала я. – Даже трёх, если считать голод и Макинтоша за одно событие. Наверное, ей суждено жить. Я, пожалуй, её домой возьму.

– Флаг тебе в руки, барабан на шею, – сказала подруга. – Я думала, ты белых не любишь. Сама же говорила, что у них глаза как у вампиров… Тебе что, мышей мало?

– Да в общем-то, хватает, – честно ответила я.

За несколько месяцев до описываемых событий мой друг-генетик подарил мне беременную мышь-мутанта с девятью точковыми мутациями. Спустя неделю мышь разродилась. Потом её потомки скрестились между собой. На момент истории с белой мышью у меня в кухне в деревянном ящике жило полтора десятка удивительных для непосвящённого взгляда мышей. Мыши были: коротколапые и короткохвостые, пушистые и пятнистые, голубые и оранжевые. При этом почти все мыши-мутанты были ленивы, тупы и болезненны, как, впрочем, мутантам и положено (это только в фантастических боевиках мутанты обязательно сильны и агрессивны. На самом же деле всё наоборот).

И вот в этот оазис сонного благополучия – деревянный ящик с линейными мышами-мутантами – я вечером, придя после работы, запустила свою беспородную белую мышь-дворняжку. Поужинала, покормила мышей и дочку и пошла спать.

Наутро решила заглянуть к мышам: не было ли каких обид? Заглянула и с изумлением увидела, что ящик пуст.

Что такое? Куда делись мыши, ведь проволочная крышка-сетка осталась на месте?! Подняла ящик и увидела, что в углу выгрызена аккуратная полукруглая дырка. Это за одну-то ночь? Притом что мутанты жили в этом ящике уже месяца три и ни разу даже не попытались сбежать.

Итак. Белая мышь-дворняжка ушла на волю и увела за собой линейных разноцветных аристократов. Что же будет дальше?

К вечеру мутанты проголодались и начали группами и поодиночке выходить на середину кухни. Вид у них был несчастный, потасканный и обалдевший. К длинной шерсти прилипли опилки, ёлочные иголки, комочки пыли и грязи. Свобода явно оказалась им не по зубам. Муж легко ловил почти не сопротивлявшихся мутантов и отправлял их обратно в ящик, предварительно обитый жестью. Белой мыши среди пойманных не было. Впрочем, я этого и ожидала.

Через два дня я выбросила три погрызенных мышью пакета с крупой и принесла от друга-зоолога живоловку, в которую они в экспедициях ловили полёвок. Живоловка – не мышеловка. Настоящие мышеловки, в которых мыши погибают, были мне не нужны. Я не хотела убивать белую мышь. Я начинала уважать её упрямую волю к жизни.

В живоловку на сыр мышь пошла практически сразу. Правда, у полёвок, для которых приспособлена живоловка, нет хвоста. А у белой мыши – есть. Точнее, был, потому что часть его сразу же дверцей и прищемило.

Пойманную мышь я посадила обратно в обитый жестью ящик. И началось!

Белая мышь уходила из любых ящиков, аквариумов и клеток. Она раздвигала стёкла и прогрызала жесть. Она часами висела на передних лапах, чтобы прогрызть проволочную сетку. Вечером мы видели сквозь сетку розовый, в капельках крови нос. Мутанты сладко спали в гнезде, а белая мышь падала, разминала уставшие, исколотые лапы и снова прыгала, цепляясь за сетку.

– Не сможет, – уверенно говорил муж вечером, понаблюдав за мышью.

– Ещё как! – возражала я.

– Ушла, – констатировал муж утром, обозрев аккуратное отверстие в сетке.

Мышь стала большой, тощей и поджарой. Шерсть пожелтела, в её окраске ничего не осталось от прежней молочной голубизны. Отсох и отвалился перерубленный живоловкой хвост. Практически все мои запасы крупы пришлось выбросить. Все имевшиеся ёмкости для животных пришли в негодность. Мутанты изредка уходили вместе с белой мышью, но легко возвращались назад в течение суток. Я не уставала удивляться упрямой воле к свободе, которая буквально сжирала белую дворняжку-мышь. Куда она бежит?!

И однажды я увидела! Сначала мне показалось, что мне показалось. Вдоль плинтуса между плитой и холодильником пробежала… промелькнула… нет, протекла длинная и узкая чёрная тень… Потом вторая, третья… Я точно их видела! Но кто это?! У нас нет чёрных мышей, да и размеры… По моим прикидкам, незнакомые зверьки были раза в полтора длиннее самой большой мыши из наших – белой мыши-дворняжки.

– Может, это крысы? – предположил муж.

– Нет, они узкие, и пластика другая, и цвет, – категорически не согласилась я. – Крысы зеленоватые, а эти глубоко-серые, почти чёрные…

– Ну, тогда не знаю… – развёл руками муж. – Если только что-то неизвестное науке…

– Чёрные и длинные – это белой мышки детки, – невозмутимо произнесли из-под стола уста младенца в лице нашей двухгодовалой дочери. – Они раньше были маленькие, а теперь выросли. Я их давно знаю.

– А почему же нам не сказала?!

– А вы спрашивали? – нешуточно удивилась дочь.

Мы с мужем посмотрели друг на друга и промолчали.

Теперь всё, в общем-то, прояснилось. Белая мышь убегала из всех и всяческих клеток, ведомая одним из самых могучих инстинктов – инстинктом материнства. Где-то под шкафом или за плитой её ждали беспомощные головастые существа, с короткими ушками и маленькими лапками, с трогательно коротким, поджатым к животу хвостиком. Без мамы им было голодно и холодно. Без мамы они могли умереть. И белая мышь раз за разом преодолевала все преграды, которые мы возводили на её пути, и с перерубленным хвостом, исколотыми лапами и изодранным в клочья носом всё-таки прорывалась к детям. Судя по результату, она ни разу не опоздала.

Внешний вид выросшего потомства тоже был понятен. Есть в природе такое явление, которое на научном языке называется «эффект гетерозиса». Он заключается в том, что потомство далеко разошедшихся друг от друга ветвей одного вида в первом (и только в первом!) поколении отличается крупными размерами и повышенной жизнеспособностью. Мыши-мутанты и беспородная мышь-дворняжка как раз и были этими ветвями.

Чёрных мышей-детей мы видели редко и недолго. Они были ужасны. Будучи по размеру больше любой когда-либо виденной мною мыши, они легко ходили по бельевым верёвкам, никогда не попадались в живоловку и легко запрыгивали с пола прямо в раковину. Трогать их и даже смотреть на них не хотелось, хотя их текучие движения невольно притягивали взгляд. Окончательно став взрослыми, они в один прекрасный день просто ушли из нашей квартиры, и больше мы их никогда не видели.

После истории с мышатами я оставила свои попытки адаптировать белую мышь к жизни в клетке.

– Пусть живёт как хочет! – сказала я мужу.

– Счастливая! – вздохнул муж.

А я вдруг поняла, что моя белая мышь – действительно счастливая. Странно думать так про бесхвостую, покрытую шрамами мышь, предназначенную на корм какой-нибудь гадюке, но… я так думала.

Каждый вечер я оставляла под раковиной блюдечко с едой, и постепенно белая мышь перестала прогрызать пакеты с крупой и растаскивать по всей кухне горох и фасоль. Её основной дом, судя по всему, был где-то за холодильником, но, как у настоящего конспиратора, у неё всегда оставалось две-три запасных норы, в которых также были собраны запасы на чёрный день.

Разноцветные мыши-мутанты проживали свою короткую неяркую жизнь и постепенно вымирали. В конце концов деревянный ящик опустел. И только белая (точнее, уже жёлтая) мышь по-прежнему чем-то хрустела за холодильником.

Прошло больше года, и вот однажды я, случайно заглянув в стоявший возле шкафа ящик, вдруг увидела в нём белую мышь. Она смотрела на меня и шевелила серым, покрытым коростой носом, который когда-то был нежным и розовым.

– Смотри! Она вернулась! – закричала я.

Муж поправил очки и внимательно оглядел сидевшего в ящике зверька.

– Она больна, – сказал он. – Больше не может жить на свободе. Пришла в неволю умирать.

Я взяла мышь в руки (она не сопротивлялась) и осмотрела её. Муж был прав.

С правой стороны около задней лапы выделялась отчётливая опухоль. Я нажала на неё. Мышь никак не отреагировала. Значит, не воспаление. Значит – рак, лабораторные мыши чаще всего погибают именно от него.

Мышь не шевелилась, спокойно сидела на ладони и смотрела на меня тёмно-вишнёвыми глазами.

– Ну что ж, – вздохнула я. – Будешь теперь жить на пенсии.

На пенсии белая мышь прожила ещё почти полгода. Полтора-два года – нормальный срок жизни мышей. А это, несомненно, была мышь-долгожительница. Всего она прожила около двух с половиной лет – очень почтенный возраст. В последние недели она практически не могла ходить, но аппетит сохраняла почти до самого конца. Особенно она любила огурцы и сыр.

В последующие годы я часто вспоминала её. В чём-то она была для меня примером. Вы скажете: как мышь может быть примером для человека? Не знаю, не знаю, но что-то такое было в её упрямой и спокойной жизнестойкости, которая не покидала её до самых последних дней длинной и наполненной событиями мышиной судьбы…

– Ой! – сказала мама. – Какая она… некрасивая.

– Да уж, тут природа не расстаралась! – Бабушка провела холёной ладонью по волосам, поправляя причёску.

В молодости бабушка была красавицей – она взяла от отца Омана и мамы Сони всё самое лучшее. Бабушка всегда знала, что и где брать. Ей уже шёл седьмой десяток, а она собиралась в очередной раз выйти замуж. По-моему, в четвёртый. Впрочем, не уверен. Я не очень следил за её браками.

– Это единственная носуха в Ташкенте! – обиделся я. – А может, и в Средней Азии!

– Где они вообще-то живут? – спросила мама.

– В Южной Америке. И ещё в Центральной.

В ту пору я был фанатом знаменитого английского писателя-зоолога Даррелла. Этот подвижник создал зверинец в своём поместье на английском острове Джерси, а я вслед за ним – на балконе. И пополнялась моя коллекция регулярно. Моим энтузиазмом широко пользовались звероторговцы, которым нужно было где-то передержать животное, пока они подыскивали покупателя. Торговцы давали мне деньги на корм, а я получал возможность понаблюдать за очередным редким зверем. И всем было хорошо. То есть всем, кроме мамы, которая неожиданно стала жить в зоопарке. Но мама терпела, потому что была Мамой с большой буквы! В результате через мой балкон прошли такие редкости, которых даже в нашем зоопарке не видели. Это грело моё самолюбие, делало меня в собственных глазах если не Дарреллом, то по крайней мере Бианки. Тоже, кстати, хороший писатель.

Ещё накануне я соорудил клетку из деревянных брусков и легкой решётки, принесённых из зоопарка. На посыпанном опилками полу стояли плошки с водой и тыквенной кашей. Тыквенную кашу в ту пору мама варила часто. Мама утверждала, что тыкву можно есть даже сырой, как яблоки. И ела. Всего два года назад рухнул Советский Союз, и вместе с ним – привычная жизнь. С продуктами было трудно. Поэтому вместо яблок мы ели тыкву, вместо кофе пили цикорий, а когда-то прекрасный белый и чёрный хлеб в магазине, будто смешавшись, превратился в серый, из тяжёлой, липкой казахской муки. Из него было хорошо лепить скульптуры.

И вот в такие времена бабушка умудрилась устроиться на частную фабрику, где делали конфеты «Птичье молоко». Она приносила их килограммами. Поэтому у нас в холодильнике не было ничего, кроме тыквы и шоколадных конфет.

– Да вы только посмотрите, какие цвета! – настаивал я. – Как светло-песочный на голове переходит в почти чёрный на лапах! А потом дробится на хвосте, разделяясь на бежевые и коричневые полосы! Замечаете, сколько в этом вкуса? А как белые брови и щёчки выделяют глаза? С каким талантом это сделано! Не у всякого художника так получилось бы!

Мама с бабушкой снова уставились на зверя. Мама любила живопись, коллекционировала альбомы великих художников. Даже сама пробовала рисовать. Бабушка была членом коммунистической партии, в советские времена работала на руководящих постах и на искусство смотрела с политической точки зрения.

– Что ты всё «бежевый», «бежевый»… Иностранщина!

Носуха подошла к бабушке, обнюхала её тапки. Подняла голову и, загнув хоботок кверху, осмотрела всё, что находилось выше бабушкиных ступней. Глаза носухи ничего не выражали. Такое же вечное выражение безразличия я отмечал у медведей. В их глазах никогда не отражается настроение. Другие животные – собаки, кошки, птицы – всегда дают знать о своих намерениях, посылают в мир сигналы писком, рычанием, прижатием ушей… А медведи – ничего. Просто берут и нападают. Носуха оказалась такой же. И почему её отнесли к енотам?

Она зевнула, показав блестящие от слюны плоские клыки. Отвернулась от бабушки и отправилась изучать балкон. Нас с мамой она будто не заметила. Видимо, сразу поняла разницу в масштабе личностей.

– Коричневая чума! – заключила бабушка. – Вот она кто! Помя́нете моё слово!

«Коричневой чумой» раньше называли фашистов. Бабушка знала, о чём говорила. Она родилась в двадцать девятом году. Её отца, а моего прадеда туркмена Омана, убили на фронте. Её отчим, Леонид Петрович, вернулся с фронта с тяжёлым ранением и вскоре умер. Бабушка и её мать, то есть моя прабабушка Соня, во время войны голодали. Чтобы заработать на еду, прабабушка делала пирожные, а моя бабушка, в ту пору нескладный, длинный подросток, надевала лучшее белое кружевное платье, красиво укладывала пирожные на расписной поднос и шла на Алайский рынок. Голодная, худая, она ходила целый день в толпе, предлагая пирожные, а потом на вырученные деньги покупала чёрный хлеб. И ни одного пирожного до самой победы бабушка даже не попробовала. Зато теперь ела много сладкого и, подозреваю, на кондитерскую фабрику устроилась под влиянием воспоминаний о голодных годах.

Тут бабушка заторопилась домой, а затем на фабрику. Ещё недавно она жила с нами в нашей «двушке» – бабушка сдала свою шикарную трёхкомнатную квартиру внаём и переехала к нам. Не то чтобы у бабушки было плохо с деньгами, просто она никогда не упускала возможности подзаработать.

– Ты же не против? – грозно спросила она маму, объявив о своём решении.

И мама, моя золотая мама, не смогла возразить. Хотя подозреваю, что в душе была против.

Но примерно месяц назад мой черноголовый полоз повадился сдвигать крышку террариума и ползать по квартире. Бабушка всерьёз опасалась, что полоз заползёт к ней в ухо. Подобные мысли плохо вязались с двумя высшими образованиями, и я стал подозревать, что подруга не только поступала за бабушку в институты, но и училась за неё все десять лет. Я пытался объяснить, что в ухо полоз не пролезет, даже если ему взбредёт в голову такая странная идея. Но бабушка осталась при своём мнении. Она вернулась к себе, и её жильцам пришлось съехать. Зато мы вздохнули свободнее.

Я посмотрел, как носуха ест тыкву (она ела, задрав хоботок и морщась), и запер клетку. Утром снова наспех покормил её и отправился на работу в зоопарк, в отдел копытных.

Оранжево-палевая лошадь Пржевальского, тёмно-каштановый зубр, красно-бурый бухарский олень, седые ламы – как я любил разбирать их сложные цвета! Краски, будто на палитре, перетекали с одного животного на другое, каждый раз в новых сочетаниях и пропорциях, каждый раз образуя иной, неповторимый окрас. Удивительно, но в мире нет двух одинаковых существ, даже если они принадлежат к одному виду. Если посадить рядом двух тараканов с одной кухни – они всё равно будут отличаться: усами, надкрыльями или чем-нибудь ещё. Природа слишком талантлива, чтобы быть однообразной! Но бежевых зверей в зоопарке не было. Я безуспешно пытался найти бежевый цвет в окраске лам, верблюдов и оленей. В тесных клетках зверь, даже если изначально был бежевым, быстро становился бурым или серым. А цвет беж, настоящий цвет солнечной Беатики, был только у меня, на моём балконе.

Работа в копытном отделе тяжёлая: нужно таскать мешки с отрубями и овощами, возить полные тачки навоза. Да ещё при этом не попасть под удар злобного чёрного зубра, который то и дело пытается припечатать тебя широким лбом к рельсам, из которых сварен загон. Лошади лягались, ламы плевались. А верблюд один раз ухватил меня за плечо, поднял в воздух вместе с мешком отрубей и швырнул метра на три в сторону… Когда я вскочил и испуганно обернулся, он уже пережёвывал солому, лениво поглядывая на посетителей.

Дома я увидел, что носуха гуляет по балкону. Причём ей показалось недостаточным просто проделать лаз – она разобрала клетку по деталям: в одной куче лежали бруски, в другой – погнутые листы металлической сетки, там и сям валялись выкрученные шурупы. Видимо, носуха занималась этим весь день – когтями вывинчивала шурупы, зубами перекусывала проволоку. Опилки она разметала по всему балкону, а плошки, уж не знаю почему, использовала в качестве ночных горшков. В этом было что-то кошачье.

Обычно тихие, днём похожие на древесные сучки, сплюшки крутили желтоглазыми головами, пытаясь из верхней клетки разглядеть, что делает носуха. Иглистые мыши забились в домик. Они понимали: в случае чего фальшивые иголки их не спасут. Сизоворонки тревожно скрипели. Ручная сорока скакала по клетке, стуча по полу суставом когда-то сломанной и неправильно сросшейся ноги. Черноголовый полоз в террариуме без конца ползал по кругу, корелла в гостиной истерически свистел «Мост через реку Квай», перевирая мелодию до неузнаваемости, и бил крыльями, словно пытался взлететь вместе с клеткой. Даже до скорпиона, видимо, долетели какие-то флюиды общего страха. Он воинственно поднимал и опускал хвост, похожий на ряд нанизанных на нитку янтарей. Жабы-аги зарылись в мох, оставив на поверхности только глаза. Лишь сбежавший хомяк по-прежнему никак себя не проявлял. И, как показало будущее, правильно делал.

Я убрал грязные опилки, вымыл плошки и снова собрал клетку. При этом я вдвое увеличил количество шурупов. Носуха посмотрела на клетку, потом на меня, будто спрашивала: «Думаешь, я с этим не справлюсь?» Как бы в усмешке она задрала хоботок кверху, подошла и положила мне на колено лапу с когтями-отвёртками, словно предупреждая. Хотя, наверное, я просто переутомился на работе и мне мерещилось непонятно что. Я посмотрел носухе в глаза. Они по-прежнему ничего не выражали – две коричневые стеклянные пуговицы. О чём она думала? Мне показалось, что в её голове-чайнике бурлят мысли цвета крепкого чая.

«Коричневая чума!» – вспомнил я.

Мне захотелось доказать, что это всё клевета, что носуха – мирный и очень красивый зверь. А всякие «бомбоубежища» и прочее тут совершенно ни при чём.

Я положил в плошку кашу с тыквой и добавил принесённого из зоопарка мяса. В то время все служители были так называемыми несунами – носили домой продукты из зоопарка. Иначе было не прожить.

Потом я взял альбом и пристроился у клетки. Недавно я пристрастился к рисованию сухой пастелью. Мне подходила эта экономная, но очень живописная техника. С акварелью получалось не так хорошо – не хватало аккуратности. Рисуя пастелью, я покрывал часть рисунка штрихами, а потом растирал их пальцами, объединяя, смешивая разные фрагменты картины. За рисованием я мог просидеть несколько часов.

В наборе пастели не нашлось подходящего мелка. Пришлось составлять бежевый из других цветов: в ход пошли серый, охра, белый, жёлтый, коричневый…

– Моне!

Я обернулся. Надо мной наклонилась мама, с интересом глядя на рисунок.

– Дега! Импрессионизм!

Это было любимое мамино направление в живописи. Любимый художник – Ван Гог. Любимая картина – конечно, «Подсолнухи».

– Погоди, сейчас будет реализм: Репин и Крамской с Рембрандтом.

Я принялся яростно растирать пальцем штрихи – носуха на рисунке стала приближаться к оригиналу, приобретая бежевый цвет. Правда, он был ярче, чем в жизни, будто её освещало солнце. Возможно, мне просто хотелось видеть её такой.

– Где же тут Репин? Тем более Рембрандт? Скорее, Коровин!

Я не стал спорить. Коровин так Коровин. Тоже хороший художник.

Я перевёл взгляд с рисунка на натуру. Носуха доела кашу, рыгнула и свернулась на чистых опилках, как кошка. Но уютного кошачьего впечатления не производила. Мне снова почудилось в ней что-то крысиное.

Я унёс альбом, убрал в других клетках, покормил животных и выключил на балконе свет.

На другой день к вечеру клетка снова была разобрана. Хуже того, носуха явно пыталась взломать клетку ручной сороки: та истерически орала и молотила по железным прутьям заметно истрепавшимися крыльями.

Но я тоже не терял зря времени и добыл в птичьем отделе разборную вольеру с алюминиевым каркасом. Когда она заняла место старой клетки, носуха зашла внутрь и оглянулась на меня, задрав хоботок. И снова мне показалась в этом движении усмешка. Носуха будто говорила: «Новая клетка? Ну-ну!»

Бабушка совсем перестала к нам ходить – ей не нравилось, как носуха выглядит, как непочтительно себя ведёт и, главное, как пахнет. Носуха действительно много ела и много гадила. Убирать за ней я мог только вечером, поэтому неприятные запахи проникали в квартиру. Оставлять окна открытыми я боялся. Нет, я не думал, что носуха упадёт с пятого этажа – эти звери прекрасные древолазы. Но если бы она перебралась на балкон к соседке, где та хранила соленья-варенья, был бы скандал и носуху пришлось бы выселить.

Зато теперь бабушка звонила каждый вечер, чтобы узнать последние новости:

– Ну как там наша коричневая чума?

Я обижался и уже чуть не кричал:

– Бежевая! Сколько раз повторять!

В конце концов бабушка перестала упоминать цвет:

– Ну как там наша чума?

А новости приобретали всё более мрачный характер.

На другой день носуха вылезла из новой клетки, смяв алюминиевый каркас, взломала дверь балкона и в гостиной съела черепаху Шурика.

Это было любимое мамино животное. Шурик, среднеазиатская черепаха, жил у нас давно. Мама сама покупала ему на рынке зелень и каждую неделю протирала его панцирь от пыли, которую тот собирал под диваном. Теперь это было всё, что от него осталось, – пустой панцирь с дырками для головы, хвоста и ног. Он стал похож на пустой дом, из которого ушёл хозяин.

Мама очень расстроилась.

Увидев опустевшее жилище, она взяла панцирь в руки и сказала совсем шекспировскую фразу:

– Бедный Шурик!

Потом посмотрела на меня:

– Может, вернёшь носуху?

Я пожал плечами. Я ещё не успел за ней как следует понаблюдать и порисовать. Где я потом добуду такого зверя?

– Конечно, наша бабушка часто перегибает палку, – сказала мама, – но насчёт носухи она, кажется, права!

– Так сразу вернуть не получится. Её хозяин должен сначала найти человека, который её возьмёт. А на это не всякий согласится…

– Да уж!

Мама положила осиротевший панцирь на телевизор.

– Но я бы на твоём месте не затягивала.

Конечно, она была права! Но сейчас-то куда девать носуху? Не выгонять же из дома!

Я кое-как привёл в порядок погнутую вольеру, поверх сетки-рабицы укрепил решётку от старой клетки и дополнительно связал всё толстой проволокой. Носуха следила за мной равнодушным взглядом, но её хоботок то и дело весело загибался кверху.

Предчувствия у меня были прямо-таки гамлетовскими. Я не очень хорошо помнил эту пьесу, но знал, что в конце все главные герои умирают.

На другой день, возвратившись с работы, я сразу побежал на балкон и оцепенел. Пол был усыпан чёрно-белыми перьями вперемешку с коричневыми. По углам валялись обломки клеток, где ещё утром сидели сокол-чеглок и сорока. Я в ужасе огляделся. Если от Шурика остался хотя бы панцирь, то от птиц – ничего, кроме невесомого пуха.

Бить животных – последнее дело. Но я не выдержал, схватил веник и несколько раз огрел носуху. Взвизгнув, та убежала под стол с коллекциями птичьих яиц и сушёных насекомых.

Особенно жалко было сокола. Я тренировал его едва ли не каждый вечер, чтобы сделать ловчей птицей. Когда я выпускал его из клетки, он сам садился мне на руку и уже почти не слетал с неё без команды. Да и сороку я любил не меньше. Её знали многие жильцы дома – раньше она жила свободно и повадилась навещать чужие кухни. Но вела себя прилично – садилась на подоконники и смотрела, как хозяйки готовят. А уж если они захотят чем-нибудь угостить – это их дело. Сорока сразу поняла, что так делать выгоднее, чем воровать. В результате она настолько растолстела, что ей стало трудно летать, и я решил подержать её в клетке на строгой диете.

И вот теперь от неё осталась кучка перьев, похожих на лепестки чёрно-белых цветов.

Я снова вспомнил предупреждение бабушки. Но звать носуху «коричневая чума» всё-таки неверно. Скорее уж «бежевая смерть»! В голове мелькнула мысль, что это подходящее название для трагедии.

Я снова занялся клеткой, хотя понимал, что до завтрашнего вечера она наверняка не доживёт. И надо было что-то придумать с уцелевшими животными. Я перенёс клетки и аквариумы в спальню. На балконе остались только совы и сизоворонки – их вольера была под потолком, куда не забраться даже «бежевой смерти». Да ещё осталась коробка со скорпионом. Это вовсе не было попыткой мести носухе. Скорпиона мама откровенно не любила и ночевать рядом с ним никогда бы не согласилась. Да и носуха не проявляла к нему интереса. Видимо, она всё-таки была неглупой, хотя тщательно скрывала это за своими медвежьими глазами.

Ночь прошла спокойно. Утром я покормил носуху, тщательно запер дверь балкона и вдобавок прижал креслом, вызвав негодование дремавшего под ним сычика.

Весь день меня одолевали тяжёлые мысли.

Вечером, не дойдя до подъезда, я увидел на углу дома группу знакомых мальчишек. Они что-то разглядывали под крышей нашей пятиэтажки.

– Чего вы тут собрались?

– А вон! Это разве не твой балкон?

Я посмотрел в указанном направлении и с оторопью увидел в нашем, самом верхнем, балконе дыру, откуда высовывалось что-то вроде бежевого чайника. Вот «чайник» скрылся, и вместо него появилась медвежья лапа, которая стала расширять дыру мощными движениями. Вниз посыпалась бетонная крошка.

Я бросился в квартиру.

На балконе гулял сквозняк. На полу в осколках стекла валялся ящик, где раньше хранилась коллекция бабочек: остатки их крыльев порхали по балкону, как облетевшие лепестки. Вокруг лежали похожие на белых бабочек пласты содранной со стен штукатурки вперемешку с опилками. Лишь коробка со скорпионом оставалась невредимой.

Носуха обернула ко мне серую от цементной пыли морду, равнодушно взглянула на меня и вернулась к расширению дыры.

Я выглянул в окно. Перед домом уже собралась толпа. Люди показывали руками на наш балкон и что-то жарко обсуждали. Скорее всего, пытались угадать породу необычного зверя.

Я вернулся в комнату и позвонил хозяину носухи.

Ему очень не хотелось её забирать. Он говорил, что занят, что пока не нашёл того, кто согласится взять носуху, и много чего ещё. Но когда я перечислил совершённое носухой за последние три дня, он сказал, что будет через полчаса. По нашему договору её хозяин должен был возместить все понесённые от носухи убытки. А кто знает, что она учинит завтра?

Я вернулся на балкон, загнал носуху в переноску, закрыл крышку и сел рядом, не спуская с ящика глаз. Впрочем, носуха не пыталась вырваться: свернулась бежевым колесом, спрятала «носик чайника» между лап и заснула.

Когда я пришёл с переноской к остановке, хозяин уже ждал меня. Я предложил ему посмотреть балкон, но тот отговорился тем, что торопится. Он отсчитал мне довольно крупную сумму, потряс руку и уехал.

Дома я увидел бабушку. Она осматривала балкон.

– Сталинград! – сказала она. – Просто Сталинград! А я предупреждала: фашист есть фашист! Хоть он на двух ногах, хоть на четырёх!

Я хмуро промолчал. Нет смысла спорить с тем, кто чуть не вошёл в Совет министров.

Бабушка отправилась на кухню и выложила из сумки огромный пакет свежего «Птичьего молока». Но мама спрятала его в холодильник, а на стол поставила конфеты из старых запасов.

Мы пили чай и смотрели на сделанную мамой икебану: мама покрыла панцирь Шурика лаком и, как цветами, украсила шоколадными маховыми перьями сокола и чёрными, отливающими зеленью, хвостовыми перьями сороки. Это был явный укор мне.

Вдруг мама сказала:

– Давай-ка дома больше никаких животных. Ещё одной такой истории я не выдержу. Кого можно, выпусти, остальных раздай. Ты уже взрослый человек. Думаю, общения с животными в зоопарке тебе вполне хватит.

Бабушка кивнула.

– Превратили квартиру в гадюшник! Мне даже гостей к вам стыдно звать! – То, что это гости её, а не наши, и мы не всех из них любим, бабушку не смущало. – Кстати, мы с Анатолием Палычем на будущей неделе едем на дачу, можешь там всех и выпустить.

Анатолий Палыч был очередным женихом бабушки. Занятый носухой, я даже не заметил, когда они успели познакомиться.

На том и закончился мой домашний зоопарк. Но не закончилась история носухи. Через месяц я узнал её продолжение.

Новости между любителями животных в Ташкенте расходились быстро. Скоро все уже знали, что́ носуха учинила в нашей квартире, и никто не хотел брать её. Пришлось хозяину отвезти носуху в далёкий кишлак. Её поселили в сарае на задворках, и там носуха неожиданно остепенилась: только ела и спала, зарывшись в солому.

Но через две недели владельцы дома обратили внимание, что носуха быстро толстеет. Примерно в это же время в соседском доме стали пропадать куры. Причём пропадали они из закрытого снаружи курятника. Носуха тоже была заперта снаружи и оставалась вне подозрений. Через месяц куры исчезли до одной, зато носуха сделалась почти круглой. Её хозяин в очередной приезд в кишлак заподозрил неладное и поспешил забрать зверя.

Владельцы сарая, приводя его в порядок после носухи, обнаружили скрытый под соломой тоннель: он тянулся на добрых пятьдесят метров и вёл прямиком в соседский курятник. Понёсшие убытки соседи пытались найти хозяина носухи, но тот уехал за границу и больше в Узбекистане не появлялся.

Что стало с носухой дальше, не знаю. А её портрет ещё долго хранился у меня. Он оказался настолько удачным, что, когда у меня случилась первая и пока единственная персональная выставка, я повесил его на самом видном месте, назвав «Бежевая смерть». Но организаторы выставки сказали, что это довольно пошлое название и что оно больше подходит дешёвому детективу. Тогда я подписал рисунок просто: «Носуха».

В маленьком городке у бабушки каждый хозяин метил своих кур – один чернилами, другой зелёнкой. По улицам ходили куры с фиолетовыми и бирюзовыми пятнами на спинах.

Шиншиллам мы всё-таки решили выкрасить хвосты. И выкрасили: в красный, синий, зелёный и жёлтый. Теперь младенцы вроде бы стали отличаться друг от друга, и мы задумались об именах.

Я предложила назвать их по-льюисовски: Питер, Эдмунд, Сьюзен и Люси. Но дети забраковали мою идею и разрешили мне назвать только Люси, самую маленькую и шуструю. Хвост у неё был жёлтый.

Самую толстую, важную и сильную, с красным хвостом, Женька назвала Пеппи, а весёлого и ручного мальчишку с зелёным хвостом – Юм-Юмом.

Андрей долго думал и предложил для последнего парня имя Дюран – в честь любимого мастера комиксов. Хвост у Дюрана был синий. А сам Дюран – замкнутый, необщительный и малоподвижный.

Дети обрели свои индивидуальности, поели и собрались спать. Ну и мы разошлись по кроватям.

Утром оказалось, что брат и сёстры покалечили Юм-Юма: ободрали ему кожу на голове, оставив плешь размером с десятикопеечную монетку, и порвали нижнее веко на одном глазу. Малыш сидел грустный, скукожившийся, бедный – и, кажется, собирался помирать. Пеппи на него цыкала и покушалась. Мы отсадили Пеппи.

Я кинулась на форум шиншилловодов.

«Детям не хватает молока! – сказали шиншилловоды. – Мать не рассчитана на кормление четверняшек. Поэтому они дерутся за жизненный ресурс. Детей надо срочно докармливать. А ещё надо завести кухонные весы и взвешивать на них щенков. И записывать привес».

Щенки – это дети шиншиллы. Так их правильно называть.

Докармливать их положено десятипроцентными сливками. Из инсулинового шприца без иглы. Фигня вопрос, сказала я. Детей кормили, собак кормили, что мы – с шиншиллами не справимся?

Не справились.

Фигня вопрос – это выдрать пассатижами иглу из инсулинового шприца и набрать в него сливок. А вот дальше начинается квест.

Щенок шиншиллы, когда его берёшь в руку, чтобы накормить, вертится, как щенок чёрта, если я правильно его себе представляю. Всунуть в него инсулиновый шприц со сливками – дохлый номер: по усам текло, в рот не попало. Усы у шиншилл пышные, красивые, течёт по ним выразительно. Но если младенцы собираются помирать от голода, моя задача – впихнуть в них эти сливки.

Уделавшись сливками по самые уши, я поняла, что младенцев надо обездвижить. Лучше всего спеленать, вот прямо как человеческих младенцев. Но какая же пелёнка подойдёт щенку шиншиллы? И тут до меня дошло. Носовой платок.

Берёшь платок, кладёшь туда зверька, пеленаешь, как грудного младенца. Скручиваешь пелёнкой лапки, берёшь в левую руку, подносишь шприц и ждёшь, пока разинет рот. А когда разинет – скорей туда сливок.

Кормить младенцев полагалось каждые три часа, чтоб не померли от голода, и всякий раз записывать привесы.

С крашеными хвостами и именами дело у нас пошло на лад: по крайней мере, мы перестали путать малюток.

Пеппи была чемпионом по привесам. Она ела больше всех, быстро толстела и собиралась стать крупной, красивой и независимой шиншиллой. Такие шиншиллы становятся матриархами, кошмарят всех вокруг и обкусывают женихам усы, чтоб понизить им самооценку. У шиншилл вообще матриархат: женщины у них главные, они сами решают, за кого выходить замуж. А если им что не нравится – не только усы могут жениху откусить, но даже и пальцы на передних лапках. Дикие нравы, что делать. Кажется, это именно она ободрала Юм-Юма. Доказать не могу, но подозреваю.

Дюран, второй по привесам, был упитанный, спокойный и безучастный. Полностью погружённый в себя, он молча сидел в клетке, никуда не ходил и, кажется, пытался достичь нирваны. К людям он был совершенно равнодушен.

Юм-Юма нам приходилось не только кормить, но и постоянно обрабатывать его раны. Мазать глазной мазью глаз, ранозаживляющей – круглую тонзуру на голове. Тонзура – это выбритая макушка у католического монаха. Бедный Юм-Юм как раз выглядел так, будто сбежал из монастыря. Он быстро привык к рукам, с удовольствием бегал по нам, приходил здороваться: нюхал наши носы и смешно шевелил усиками. Он стал самым ручным из всей четвёрки.

Люси, самая маленькая, целыми днями упражнялась в акробатике. Она лазала по клетке, как по шведской стенке, а когда добиралась до потолка, по-обезьяньи, на одних передних лапках пересекала его по диагонали, попеременно хватаясь за прутья то правой, то левой.

Труднее всего было соблюдать трёхчасовые интервалы между кормлениями – особенно когда ты учитель и у тебя пять уроков подряд. Я мчалась домой после уроков, воображая, что мои малюточки там уже полегли рядком, ослабевшие от голода, а то и вовсе околели.

Малюточки меня встречали живым и весёлым писком. Пеппи спокойно выходила, вставала на задние лапы и изображала усами «жрать давай», Люси носилась вертикально вверх-вниз по отвесным стенкам, Юм-Юм пищал и просился на ручки, а Дюран делал вид, что его ничего не интересует. Их мама Муся смотрела на меня, как одна мать смотрит на другую, и выражала лицом «забери их от меня хоть минут на пятнадцать». Муся отощала, из неё лезла шерсть.

Дети как-то удивительно быстро подросли. Чернила с их хвостов стёрлись, но мы уже и без чернил умели отличать самодовольную Пеппи от замкнутого Дюрана, а гиперактивную Люси – от дружелюбного Юм-Юма.

У Юм-Юма зажил глаз, а от тонзуры на макушке осталась только небольшая вмятинка в красивом бежевом меху.

Все дети отрастили красивые розовые ушки, а на ушках появились хорошенькие тёмные конопушки, как у их папы Пунша.

Мама Муся научила их купаться в песке: рыть его передними лапами, бросаться в него, вертеться, отряхиваться. «Купание шиншиллы» – любимый семейный аттракцион: гости замирают, недоверчиво ржут и хватаются за телефоны – снимать видео.

Но тут стало понятно, что шесть шиншилл мы себе не оставим и что наших подросших детей надо отпускать куда-то в новую жизнь. Первой от нас ушла Пеппи, самая сильная, самая красивая, самая нахальная, – её немедленно купили, чтобы она стала единственной принцессой в богатом доме. Я спокойно продала Пеппи: не могла ей простить драную макушку Юм-Юма. Но продавать остальных малышей я не смогла. Они же мои деточки, мои маленькие, нежные, моими руками выкормленные, в платочек завёрнутые!

Люси уехала домой к моей подруге-врачу и её детям.

Дюран и Юм-Юм долго ждали хозяев. Они привыкли жить вдвоём, нежно укладывались друг на дружку, засыпая, и разлучать их было жалко.

Наконец за Дюраном приехала девушка Саша. Посмотрела на эти братские отношения – и забрала обоих.

Примерно через полгода мне позвонила незнакомая женщина. «Это мама Саши, которая взяла у вас шиншилл. Саша уехала в отпуск, а у мальчиков понос! Я доктор, я провожу им регидратационную терапию, скажите, чем ещё им можно помочь?»

«Провожу регидратационную терапию» звучало надёжно; я посоветовала добавить кору дуба погрызть – и поняла, что дети в надёжных руках.

И тут мне стало невероятно грустно. Я потом узнала это чувство, когда мои собственные дети подросли и уехали из дома, а я осталась одна – с овдовевшей Мусей, к той поре уже матерью двенадцати повзрослевших и розданных шиншиллят. Никто не вопит, не ищет носки, не карабкается по клетке, не сбегает, не дерётся, не висит часами на телефоне. Никому не надо к завтраму сочинение по литературе и доклад по биологии. Тишина и пустота.

Пеппи, Дюран, Юм-Юм и Люси. Тучка и Дождик. Слива и Вишня. Люк и Лея. Варя – сокращённо от Авария, рождённая в тот день, когда я залила ресторан под нами. И ещё один безымянный малыш, который не выжил. Все остальные разъехались по новым домам, нашли свои семьи, зажили своей жизнью.

А мы с Мусей по вечерам смотрим друг другу в глаза. Что, Муся, хочешь купаться? – Ну давай. Я ставлю ей купалку с песком, Муся неторопливо его копает, деловито в нём крутится, оглаживает мех. «Шиповника сушёного хочешь?» – «Хочу». Муся грызёт шиповник. Я любуюсь. Мы никуда не спешим. Мы вырастили детей, отпустили их во взрослую жизнь, можем себе позволить не спешить и молча грызть шиповник.

Мне, конечно, совершенно не хотелось уезжать, но дедушка сказал:

– Поезжай. Если позвонят по поводу черепахи, я за ней схожу.

Я, честно говоря, сомневалась. Дедушка животных, наверное, любил по-своему, но всё же больше на расстоянии. Из дома отдыха я звонила дедушке каждый день.

– Нет, не появилась, – говорил он.

И вдруг однажды, когда я, уже перестав надеяться, набрала номер, дедушка закричал в трубку:

– Нашлась! Нашлась твоя черепаха!

Оказывается, из Ботанического сада наконец позвонили. Только не моему дедушке, а Светиной девяностопятилетней прабабушке. Она-то и сходила за Дуней, а потом передала её моему дедушке. Дедушка взял тряпочку, потому что брать черепаху в руки он брезговал, и так вот, в тряпочке, вернул её в родную коробку.

Сотрудники Ботанического сада, передавая черепаху прабабушке, сообщили, что она умудрилась пройти весь сад насквозь, подлезла под забор и оказалась на территории ВДНХ, долго гуляла там, наверное, осматривая павильоны, и уже хотела улизнуть через противоположный выход, когда её заметили. Может, собиралась покататься на метро? Или посмотреть Красную площадь? А может, у неё была мечта вернуться в пески какой-нибудь пустыни, откуда она родом? Жаль, что об этом она нам не рассказала.

Вспоминаю и вспоминаю зоопарк! Ну а как не вспоминать! Как еноты перебирали листву. Как цапли в воду ноги опускали весной, проверяя температуру воды (нога как градусник).

Я вспоминаю: фазан золотой – Аменхотеп, оперение как у древнеегипетского воина. И пятнышко румян на щеке. И эта поднятая удивлённо, а чаще всего просто надменно, бровь фазана. Собираешь бруснику и чернику – ладонь окрасится в цвет пера фазана. Натираешь морковку, и тот же след – фазаний.

Потом павлины, павлины и павлины! И павлинами все восхищены. А ты всё ходишь за ними, убираешь. Отодвигаешь в стороночку хвост, потому что мешает убирать.

Павлин и летящий снег, павлин и дождь. Павлин идёт и подметает хвостом опавшие соцветия вишен. Да, всё было.

И у нас там были, конечно, попугаи. Летом они жили в вольерах. И до осени. Попугаи ожереловые. И розеллы. И кореллы. Мы их выносили в вольеры весной, а обратно в тёплое помещение забирали поздней осенью.

Когда птицы уже акклиматизированы, когда они больше не изнежены теплом, то всё у них будет нормально, всё не страшно. И им не страшны даже утренние заморозки. Когда заискрится на деревянном полу в вольере иней.

Но ведь зато потом утром выйдет солнце! И ты сможешь подставить себя солнцу. После замкнутых всё-таки зимних помещений это важно. Потом начинались одуванчики. А летом я приносила в уличные вольеры попугаям верхушки от полевых трав. Осенью обязательно гроздья рябины черноплодки. Голоса попугаев уже достаточно привычно и комфортно звучали среди склок и песнопений, напевов местных птиц.

А потом пришлось вернуться в Москву. И здесь, в Москве, у меня уже появились свои, свои личные домашние попугаи, без зоопарка.

У меня попугаи – благородные. И как мне нравится повторять и говорить всем об этом – благородные! И когда я говорю всем об этом: «Благородные!!!», то все думают, что это я их заранее нахваливаю. Что это, мол, такая вот черта характера, благородная, конечно, черта. Да ни черта!

Благородные – это всего лишь красивое название. Попугай благородный. Или эклектус, как он ещё зовётся на латыни.

И уж я с ними хлебнула благородства! Не каждому попугаю везёт получить от рождения такую вот индульгенцию на подвиги. Когда ты и слова им даже поперёк, ну или там в упрёк, не скажи – им, благородным. Они тебе намекнут о твоём (и простом!) происхождении.

К тому же это единственный вид попугаев, у которых мальчики существенно отличаются от девочек. У попугаев ведь с определением пола всё непросто.

У волнистиков это можно понять по восковице (наросту на верхней части клюва). А у остальных попугаев, включая крупных (жако и какаду), дело может дойти до орнитолога.

А у благородных с определением пола очень просто. Мальчик – зелёный, с небольшими вкраплениями синего и красного, девочка – красная, чуть с синим. У меня живут Лексус и Таисия.

Глаза у Таисии в такой синей красивой окаёмке. И она на меня часто смотрит, глаз не сводит. Или же зажмурит глаза и ко мне прижимается щекой. Ох, как она ко мне прижимается щекой! Она прижмётся и от наслаждения, волнения покраснеет.

Хотя мне сложно понять, когда у меня Тая краснеет или не краснеет, потому что не голова у неё, а какой-то маков цвет. И она вся у меня полыхает от румянца, как барышня, которая заливается краской от смущения. И есть ещё немножечко в её этом окрасе от балагана, когда Петрушке на ярмарке натирают свёклой щёки.

Таким образом, у меня Тая полна противоречий. Одна щека у неё – нежная ланита, которую всё время воспевают поэты, и у поэтов ланиты эти «рдеют», а другая – пышет, разгоряченная её, как правило, всеразрушающей деятельностью.

Вот, например, у меня Тая недавно разгрызла уплотнительную резинку на дверце холодильника. Она добралась до самой сочной (и вкусной?) прослойки пенопласта, которая спрятана под пластмассой внутри дверцы. И было видно, как она вгрызалась в пластмассу, смаковала. И как выплёвывала потом всё изгрызенное на пол. Тот самый случай, когда всё не съем, но понадкусываю.

«А почему у вас такой изжёванный холодильник?» – спросил мастер (пришлось вызвать). «Это Тая, Тая!» – я пыталась мастеру объяснить.

Но он не понял. И почему-то решил, что это я. Как уважающая себя юная и порядочная девушка, дескать, сижу на суровейшей диете и по ночам с горя грызу холодильник.

А разгадка проста: не попугай у меня дома живёт, а Терминатор.

Потому что ещё одно любимейшее увлечение Таечки – проводка. Как щипчиками, она провода перегрызает.

Ты говоришь по телефону – обрыв связи. «Опять у вас Тая на проводе?» – работники МГТС уже знают. И много раз я была уже ею оторвана от мира.

Она перегрызала мне и телефонный кабель, и выделенный интернет, и USB-провод. И порт для флешки. И все эти провода для наушников (о, сколько у меня перекушено их было!).

И если в боевиках бывает напряжённый момент, когда герой не понимает, не знает, где ТОТ провод, к которому присоединена сейчас взрывчатка, то Таечка моя перегрызает именно нужный всегда провод, она чувствует его.

Я отдаю ей ненужные бумаги. И она тоже их разжуёт, как разведчик – полученную шифровку из центра, потом сплюнет.

Она из книг у меня выгрызает всё время корешки. Доберётся до домотканой, с ниточками, со слоем старого канцелярского клея книжной корки.

Она изгрызла мне всю деревянную форточку на кухне. Клюв погружается у неё очень нежно и плавно в древесину, как в заготовку, когда из дерева вырезается, например, ложка.

Ещё мне Тая постоянно обтёсывает ветки. Я приношу ей из парка много веток, и она их заостряет всё время, будто клинья. И может быть, у меня Тая бобёр? А дом – крепость, ощетинившаяся деревянными клиньями забора.

Она мне перегрызла сифон – водопроводный и гибкий шланг под раковиной (наверное, хотела запруду, если продолжать дальше линию бобра).

Она мне искромсала весь плинтус по всей кухне. Она мне раскрошила подносы из соломки. Она разорвала все прихватки (попались Тае под горячую лапу!).

Она распотрошила мне веник. Много веников. Вот почему-то она не любит веник. Увидит и сразу начинает с ним драться. Я уже накупила столько веников, что в хозяйственном магазине считают, что я какая-то грязнуля Федора, капитально погрязшая в мусоре. Но, к счастью, вставшая на путь исправления и теперь бесконечно всё метущая.

Таисия изжевала мне коврик в прихожей. «Добро пожаловать!» – теперь этой опрометчивой надписи у меня на коврике у входной двери по решению Таи больше нет.

Я недавно купила новый чайник, так Таисия мне распотрошила гарантию. Хотя какая гарантия, когда у тебя рядом, под боком, попугай.

Вы спросите: а почему я не закрываю её, почему она не в клетке? Нет, конечно, она у меня в клетке ночует (ну а как?!). Правда, днём она предпочитает свободу. Как все мы.

И она ведь не только разрушает. Она ведь всё-таки любит меня. Ну а я люблю её. «Моя благородная разбойница!» – так я ласково её называю. «Красна девица!» (это за окрас оперения).

У Таисии исследовательский ум! И характер. Как в заставке моего любимого киножурнала из детства:

Орешек знаний твёрд, но всё жеМы не привыкли отступать!Нам расколоть его поможетКиножурнал «Хочу всё знать!»

И вот Таечка у меня здесь орешек знаний. Она и грецкие орехи раскалывает, и грызёт гранит науки. Ну и другие сопутствующие этому граниту материалы.

А Лексус (мой второй благородный) – это скинутая клювом посуда. Как во время спиритического сеанса, он двигает тарелки по столу. Пододвинет понравившуюся тарелку к краю, потом скинет. И смотрит, как тарелка забьётся в припадке на полу.

Он раскидывает мне ложки. Да и вилки. Он раскидывает мне даже ножи. Он выступает как метатель ножей. А я, видимо, вот та самая девушка-красотка, которая замирает перед любимым факиром возле стенки, а он, пуляя в эту стенку ножами, обозначает красивый силуэт.

И ещё Лексушка обожает стучать клювом. Он по столешнице клювом колотит энергично: дыщ-дыщ-дыщ! И клюв у него такой оранжево-красный и с горбинкой. У поспевающих болгарских перцев такой цвет.

Я выкормила его со «щенка», то есть со птенца, и Лексуса охватила теперь благородная и благодарная страсть меня подкармливать. Он прилетает ко мне, садится (а он увесистый парень!) на плечо и делает такие слюнособирательные движения – подталкивает у себя в клюве поближе на выход кукурузу, молодые и от сока полопавшиеся зёрна. Кукуруза, вся обмусоленная Лексой. И он пытается меня ею накормить. Я выплёвываю, и он тогда возмущённо стучит клювом. Не понимает, как можно от кукурузы отказаться.

Он держит ложечку в клюве и стучит потом ею по стакану, как лектор, требующий очередную минуточку внимания.

Он скидывает мне крышки с кастрюль. И обожает проверить: а насколько в кастрюле подслащено, подсолено? И не забыли ли чеснок положить? А красный перец?

Он измельчает мне и нарезает морковку. Очень ловко! Он замечательный миксер-автомат.

Он кофемолка (когда Таисия перегрызёт кофемолкин провод). И он, конечно же, соковыжималка (сок отлично вытекает из надкусанной дольки апельсина). А дальше, я думаю, вы уже добавите сами (он очень любит и черноплодку рябину, и гранат…).

И попугаи у меня разговаривают. А как же! Их научил говорить мой волнистик. Зовут Пётр. Он достался мне с «Авито» от его говорящих родителей. О том, что он вообще говорит, в объявлении было особенно подчёркнуто. Крупными буквами там был перечислен словарный запас его семьи. Всех этих Петиных тётушек, дедушек, прабабок. Не скажу, чтоб это был прям словарь Ожегова, но на двух моих тетрадных листочках поместилось.

Достаточно стандартный набор: «Петя, Петя, скажи, что ты хороший!», «Петя, Петя, скажи, что ты красивый!», «Петя – мальчик!». Ещё выйди, там, подай, принеси… И всё такое.

Мне предстояло перед ним этот список весь озвучить. И то ли этому поспособствовала моя врождённая артистичность и настойчивость, то ли у Пети действительно были очень талантливые гены, но он у меня заговорил.

Теперь он вообще не умолкает. Он тарахтит, как стационарная радиоточка, в своём Зазеркалье. У него клетка вся увешана зеркальцами. И он беседует с десятками своих отражений, с ними спорит. У Пети не раздвоение, а удесятерение личности.

Он выгораживает своих благородных приятелей-разбойников и постоянно у меня над ухом талдычит: чик-чирик… Он меня всегда утешает и поддерживает, если Тая оборвёт занавески. Или если она отгрызёт мне на рубашке все пуговицы. А Тая любит разгрызть и пощёлкать мои пуговицы. Она долго мусолит в клюве пуговицу, как мы когда-то в детстве – кончик шариковой ручки.

Так что из Пети у меня вырос нарцисс – при его любви к зеркалам и способностям к ораторскому искусству. Лексуса можно спокойно отдать на стажировку – су-шефом, за его способности к кулинарии. Ну а Таю, при всей её любви к столярным станкам и заготовкам, ко всем этим киянкам и рубанкам, я бы сосватала на уроки труда в школу.

Но я не откажусь ни от кого никогда! Нет, никогда! И пусть разгрызенные листочки летят повсюду. А из недавно разгрызенной Таей книги каких-то китайских гаданий промелькнёт, что стойкость – здесь внимание, ребята! – ведёт к счастью.

И всё равно я часто вспоминаю и вспоминаю зоопарк, свою деревню. Уток, приземлявшихся на финишной посадке на озеро. И тормозящий путь у уток долог. Они как рубанком проходят, скользят по поверхности воды и обязательно поднимают волны – «стружку».

Вспоминаю трясогузок, перебегавших перед озером дорогу. И иногда кажется, что они эту дорогу штопают. Бегают туда и сюда. Иголка с ниткой. Дорожники иногда ещё оставляют тут же битум. Но трясогузки-то с их невидимыми стёжками поверней!

Я вспоминаю овсянок с жёлтым пузом, зависавших на кустистых ивах у реки. Стук дятла по деревянному шесту для антенны. Гнёзда аистов.

Пожгли траву весной какие-то дураки, трава была вся выжженная. И вот по этой выжженной дороге шагал аист. Чёрные с белым у него были крылья и, я это помню прекрасно, красный клюв…

Когда я впервые вообще в своей жизни увидела цапель в природе, пошёл снег. Это был март. Цапли раскачивались в своих гнёздах на верхушках сосен. Да, это именно так, цапли вьют гнёзда на верхушках сосен. Я вспоминаю зоопарк и попугаев. У нас были и попугаи-отказники. И половина из них – отщепенцы. Причём отщепенцы в буквальном смысле слова. Они страдали такой болезнью – самоощип. Это болезнь часто возникает из-за недостатка внимания, любви. И вот у них у всех образовалась дурная привычка – самоощип. Это когда на попугае уже нет ни единого пёрышка, всё выщипано. Попугай поест, и видно, как еда опускается по зобу, как он сглатывает. И видно, когда комок у этого попугая встанет в горле. И киль у этого самообщипанного попугая выпирает – у попугаев грудина называется «киль». У нас была флотилия из таких вот самообщипанных попугаев. Флот пиратов! Из тех, кто не смирился с судьбой и всё равно, наперекор всем чертям, продолжал себя ощипывать. С девизом «ни пуха ни пера!» они жили. В прямом смысле.

Тогда было время, наполненное воплями этих отчаянных попугаев. Которые не были паиньками, нюнями, а требовали отчаянно своё. Всё то, что когда-то им не досталось.

Я вспоминаю, как мы выносили клетки весной. Из опостылевших зимних помещений. И это была, поверьте, тоже прекрасная история, как мы вытаскивали все эти попугайные клетки из дома и включали в шланге воду. Поливаешь клетки из шланга, поливаешь, а потом не удержишься и шланг себе ко рту поднесёшь. И воду пьёшь. Как поддоны вынимались из клеток и выставлялись прочиститься под дождь. Под летний ливень или под душ от водостока. Вода лилась и звенела по поддону.

И разводы грязи отмокали. Чистились все прутья на клетках. Попугаи любят водить по клетке клювом, они счищают так остатки еды, да и просто для развлечения скрежещут.

И всё это под дождём отмокало и оттаивало. И ты менял жёрдочки на новые. Старые уже было не отмыть, да и просто уже новые хотелось поставить и развесить (и сходить за ними в лес!). Попугаи, почуяв эти новые жёрдочки, с наслаждением тянули кору клювом, обнажая свежий и белый ствол осины с зеленоватыми и такими вот витаминными прожилками. И хотелось свежий корм в намытые кормушки насыпать. Яблочки аккуратненько порезать. Любо-дорого на чистые клетки посмотреть!

Сейчас, дома, укладывая на ночь уже своих попугаев, я слышу, что у кого-то проснулся ночной жор. Слышу, как в клетке там у них что-то жуётся и как сплёвываются семечки. Как кто-то, и тоже, представьте, на ночь глядя, решил покачаться вдруг на жёрдочке! А потом со всем этим металлическим треском, перезвоном перебирает клювом по клетке. Ох, как же они скрежещут на ночь! Водят клювами по железным прутьям, отбрёхиваются от чего-то дневного и откашливаются.

Сейчас приготовила для своей мамы пюре, и Лексус тут же! Он стоит по колено в пюре и по клюв тоже. Пюре с клюва вытирается, конечно, о жёрдочки, о стенки.

Когда мы с ним варим варенье, Лексус прокалывает полосатые ягоды крыжовника. Он любит варить со мной варенье! И прокалывать ягоды, чтобы они побыстрее дали сок. Ещё он прокалывает кухонным комбайном своего умелого клюва абрикосы и выковыривает у них из мякоти косточку. У арбузов он тоже выклёвывает все семечки. Он у арбузов любит как раз семечки.

И вы бы видели, как у меня Лексушка иногда готовит борщ! Ну а я только кладу в кастрюлю всё профессионально нашинкованное им.

Он переворачивает странички рецептов в кулинарной книге. Или раскачивается на своих любимых деревянных качельках прям над кухней. И крылатые качели (проволока и простая деревяшка) летят, летят, летят…

Он ставит себе диски: португальские страдания фаду и Dire Straits. Он переключает, елозя по радиоприёмнику лапами, FM-волны. Мне нравится, например, радио «Ретро» и «Релакс». Ну а он предпочитает, представьте, бизнес-новости.

Тая продолжает догрызать несчастный плинтус на кухне. Она уже перепробовала всё! Все фабричные сорта ДСП и ламината. Она обсасывает мне дужку очков, как мы в детстве, достав из кармана, карамельку.

После работы она обычно подходит к кормушке, вся в опилках. «Выше стропила, плотники!» – её любимая книга. Как и справочник по клеям (а есть такой справочник по клеям, авторы Айрапетян и Заика). И для Таечки все эти клеи по дереву – как мёд. Отдельно она читает инструкцию по выпиливанию лобзиком.

Лексус катается на зеленоватой стеклянной бутылке по полу. Любит выкатиться перед гостями на бутылке. Он очень любит 0,7 (объём бутылки). Или из-под красного полусладкого. Или, там, из-под белого сухого. Любит выкатиться, и в самый неподходящий момент! А я его закатываю незаметно обратно (то есть бутылку). А он всё равно себя выпячивает. Ему хочется публики, внимания. Он как знаменитая «Девочка на шаре».

Таисия с невозмутимостью Бастера Китона, легендарного актёра немого кино, подгрызает мне ножку табуретки. С математической точностью прикидывает, когда можно вывести меня (и заодно табурет) из равновесия.

А что такое настоящая попугайная вредность и настойчивость? Это клевать киви, положенное мною на середину стола, с краю. Чтобы все сочные ошмётки… Ну, то есть вы меня понимаете! Потом, конечно, вытереть клюв о кромку столешницы…

Таисия (из каких там институтов благородных девиц выпускают вообще таких красавиц?!), после того как предательски разгрызла и прокусила мне своими пассатижами клюва слив на кухне, теперь взялась мне обтёсывать деревянный косяк двери. «Это мой косяк!» – она мне с вызовом говорит (ну а может, извиняясь).

Волнистик Петя продолжает своё путешествие в Зазеркалье. Моя мама ему подарила недавно свою пудреницу, а там внутри тоже зеркальце. И Петя напыжился весь, счастлив.

А моя тоска по деревне приобретает всё более причудливые формы. Я тут недавно купила тележные колёса. Декоративные, конечно, для сада. Да и где в Москве возьмёшь настоящие? О чём вы!

А я ведь помню настоящие деревенские колёса. И этот скрип колеса. И не из песни Валерия Меладзе. В деревне картошку сажали, копали всегда с лошадью. И, соответственно, обязательно телега. И в конце мая по утрам меня будила телега. Когда пора было картошку сажать. А когда надо было картошку копать, то телега будила меня в конце августа или в начале сентября. Конюху не надо было даже стучать в окно и дверь, я всё угадывала по перекатыванию этих тележных колёс. Или по фырканью лошади (когда мухи попадали ей в нос или пыльца от тополей и одуванчиков).

Едешь на телеге и отодвигаешь рукою ветки яблонь. Сирень тычется в лицо. Ну или, там, кисти черёмухи. А у лошади эта черёмуха, лепестки, застревает прямо в гриве.

Деревенские тележные колёса знали ухабы и сопротивление корней, перетянутых поперёк дороги, направление колеи. Они знали геометрическое устройство земли и этой пашни – когда картошка на поле идёт всё рядами и грядами. Они впитали в себя млечный сок одуванчиков. И они, конечно же, знали созвездия. Когда звёзды – как свежевыкопанная картошка, целый урожай.

И всего этого мне сейчас очень не хватает. Поэтому купила колёса.

Таисия, как плотник из «Формулы любви», уже к этим колёсам подступила. Она ходит вокруг да около: «А за десять дней починишь? – Что один человек построил, другой завсегда разломать может!»

Кати, Таечка, моё колесо, давай кати! И верни меня поскорее в деревню, туда, где свет.

Наш сайт: https://samokatbook.ru/

ИЩИТЕ НАС В СОЦСЕТЯХ:

#samokatbook

Дорогой читатель, мы хотим сделать наши электронные книги ещё лучше!

Всего за 5 минут Вы можете помочь нам в этом, ответив на вопросы здесь.