So Far Gone by Jess Walter

Copyright © 2025 by Big Text, Inc.

На крыльце дома Риса Кинника неподвижно, словно каменный истуканчик, стояла аккуратная девочка. Рядом с ней переминался с ноги на ногу вихрастый мальчик в зимних сапогах. За плечами у обоих рюкзаки. Позади, на ступеньках, женщина держала над головой зонтик, по которому барабанил дождь.

Постучала девочка. Кинник приоткрыл внутреннюю дверь и прохрипел из-за грязной сетки:

– Журналы или сладости?

Девочка, которой на вид было лет десять, прищурилась:

– Что-что?

Неужели оговорился? Сколько он уже ни с кем не разговаривал?

– Я спросил, что вы, юные капиталисты, продаете? Журналы или сладости?

– Ничего мы не продаем, – сказал мальчик. Кинник дал бы ему лет шесть. – Мы твои внуки.

Сдавленный вздох. Так бы описал Кинник то, что вдруг вырвалось из его горла – в те дни, когда зарабатывал на жизнь журналистикой. Ну разумеется, они его внуки. Он просто не успел как следует их рассмотреть. И эта странная дама на ступеньках его смутила. Но теперь, приглядевшись, он заметил в лицах детей знакомые черты: выступающую вперед верхнюю губу, глубоко посаженные пытливые глаза. Да, это определенно Лия и Ашер. Бог ты мой! Когда же он видел их в последний раз? Кинник напряг память, но безуспешно – с годами он все сильнее запутывался в сложном устройстве времени. Однажды его дочь привозила их сюда. Когда это было… три года назад? Четыре?

Как бы то ни было, на его крыльце сейчас стояли не скауты, продающие печенье. Это были его внуки, плоть от плоти его единственной дочери Бетани. Вот только им было не десять и шесть, как он предположил изначально, а больше. Он вспомнит насколько, когда время все же ему поддастся.

– Вы мистер Кинник? – заговорила женщина с зонтиком.

– Да, – сказал он. – Это я. – И снова обратился к детям: – Как вы здесь… Все в поря…

Мыслей было так много, что Кинник не успевал оформить их в слова. Он открыл дверь шире.

– Где ваша мама?

– Мы не знаем точно, – сказала Лия. – Она уехала пару дней назад. Сказала, что это всего на неделю. Шейн вчера поехал ее искать.

Лии тринадцать, вот сколько. Ее отец – Тормоз Даг, с которым Бетани встречалась лет сто назад.

Отцом мальчишки, восьми… девятилетнего Ашера, был Шизик Шейн. Вкус дочери в отношении мужчин был за гранью понимания Кинника, в точности как и время.

Кинник вгляделся в женщину, маячившую за спинами внуков. Чернокожая, в больших круглых очках, лет тридцати с небольшим – примерно ровесница его дочери. Женщина поднялась на крыльцо.

– Меня зовут Анна Гейнс, – представилась она. – Мы с мужем – соседи Бетани и Шейна. Сегодня утром Лия принесла мне это.

Она протянула конверт. На нем маркером было выведено: «ДЛЯ АННЫ». И чуть ниже: «Открыть в случае ЧП». Кинник узнал почерк дочери.

– Письмо было в шкафу, – сказала Лия. – Спрятано в зимнем сапоге.

Кинник открыл сетчатую дверь, вышел и взял конверт. Внутри оказался листок бумаги, исписанный с обеих сторон рукой Бетани – ряды аккуратных буковок клонились влево. Он похлопал себя по карману рубашки, но очков для чтения там не было. Кинник прищурился, разбирая написанное.

Кинник поднял взгляд:

– Чушь, никакой я не затворник.

Затем снова уткнулся в письмо.

– Оборвал связи? – Рис почувствовал, как в нем закипает кровь. – Все было… чуть сложнее.

Однако его внукам – юным представителям современного общества, – кажется, было искренне все равно, как дела обстояли в реальности. Они просто таращились на него. Кинник хмыкнул и вернулся к чтению.

– В запустении? Так она считает? – Кинник оглядел широкое крыльцо. Из одного угла на него смотрели сломанный холодильник, сваленные в кучу старые аккумуляторы и сгоревший инверторный генератор, из другого – старушка-стиралка и джинсы со свитером, которые сушились на веревке. – Она что, издевается? В случае ЧП найдите моего отца и напомните ему, что он неудачник?

Внуки по-прежнему таращились на него. Кинник тяжело вздохнул и продолжил читать, велев себе больше не отвлекаться.

– «Довольно язвительным»? – Кинник сложил письмо. – Серьезно, да кто же так просит о помощи?

И все-таки он с гордостью отметил, как хорошо Бетани владеет словом. Да и слова-то какие – затворник, запустение, язвительный. Не растеряла, значит, умение. Когда-то он полагал, что дочь пойдет по его стопам и станет писательницей. Терпения не хватило, думал он. А может, уверенности.

И тут его осенило. Он перевел взгляд на девочку:

– А где ваша бабушка?

Едва он договорил, как Лия отчеканила:

– Бабушка Селия умерла.

Ашер кивнул.

– Господи, – сказал Кинник. – Когда?

– Месяц назад, – ответила Лия.

– О, Селия.

Она всегда излучала какую-то хрупкую эфемерность, как будто не принадлежала этому миру. Кинник привалился к дверному косяку, в боку закололо. Бегство Бетани уже не выглядело таким уж неожиданным. Мать была для нее чем-то вроде компаса, ведущего ее по жизни.

– У бабушки была лимфома, – сказал Ашер.

Как странно, когда такое взрослое слово произносит такая кроха. Кинник вспомнил маленькую Бетани, не по годам серьезную.

– О, Селия, – повторил он, и в глазах его заблестели слезы.

Он представил ее такой, какой она была в день их первой встречи в библиотеке Орегонского университета сорок лет назад. Ее длинные волосы, раскачивающиеся из стороны в сторону, точно хвост у гарцующей лошади. Он тогда изучал ботанику и естественные науки, а она училась на медсестру. Он вспомнил, как она спала, отвернувшись от него, вспомнил острую линию ее скул. Никогда больше он не видел, чтобы кто-то так спал – так безмятежно. Порой он подносил ладонь к ее губам, просто чтобы убедиться, что она дышит и все еще с ним. Они поженились через год после знакомства, оба закончили магистратуру, затем появилась на свет Бетани. Они шли по жизни рука об руку – пока эта жизнь, как все самое ценное и важное в этом мире, не начала разваливаться.

– Уверен, она была замечательной бабушкой, – сказал Кинник.

– Да, – сказала Лия, и ее брат снова кивнул.

О, бедная Селия, подумал Кинник. И бедная Бетани. Но перед глазами его встала не та взрослая женщина, которую искали его внуки, а большеглазая малышка, не желавшая засыпать, пока он не расскажет ей сказку. И вот теперь эта малышка, эта женщина, мать его внуков сама осталась без матери. Бедная Бетани. И ее бедные дети, чей дедушка, которого они годами не видели, даже не узнал их, когда они появились у него на пороге.

Риса Кинника придавило тяжким, ранее незнакомым чувством – виной. В голове звучал лишь один, заглушающий прочие мысли вопрос: что же он наделал?

Он прокашлялся.

– Входите, – сказал он и широко открыл дверь. – Прошу, входите.

Последней каплей для него стал День благодарения семью с половиной годами ранее. В 2016 году в Грантс-Пассе, штат Орегон, за сорок минут до праздничного ужина Рис Кинник понял, что для него не осталось места в этом нелепом мире. Это случилось во время трансляции футбольного матча. Его зять Шейн тыкал кнопки на пульте и трендел не умолкая – и то, и то одинаково бездумно. Новый (но старый) муж Селии, Кортланд, похрапывал в кресле. Рис сидел между унылыми мужьями дочери и бывшей жены и с безрадостным видом приканчивал четвертую бутылку пива. Киллер из него получался так себе, но и жертве, благо, оставалось недолго.

Дорога из Спокана до Грантс-Пасса занимала десять часов, и Кинник решился на этот подвиг ради очередной попытки спокойно отметить праздник в семейном кругу.

– Никакой политики. – В голосе Бетани звучала мольба, и Кинник быстро согласился.

Он был вынужден признать, что его может вывести из себя разговор с Шейном о результатах недавних выборов (то есть абсолютной катастрофе), поскольку, выражаясь словами зятя, у него все еще «бомбит».

– Шейна я тоже предупредила, – сказала Бетани. – Никакой религии и политики. Давайте хоть раз притворимся нормальной семьей.

Нормальной? Семьей? Да легко. Первые два часа все и правда было хорошо. Лия рисовала, Ашер, только научившийся ходить, бегал по дому, взрослые вели светские беседы.

А потом Ашера уложили спать, Лия отправилась играть в куклы, Селия и Бетани перебрались на кухню готовить ужин, и Шейн тут же завел свою чокнутую христианско-националистскую шарманку:

– Рис, если это тебя утешит, еще в Книге пророка Даниила было предсказано…

Риса это почему-то не утешило.

– …что на Западе восстанет могущественный царь и вернет своей нации былое величие. – Шейн разломил скорлупу и кинул в рот фисташку.

– Это было две тысячи лет назад, – промычал в свое пиво Кинник. И про себя добавил: спойлер, но твой пророк и тогда не угадал.

– Библейская мудрость актуальна всегда, во все времена, – продолжил Шейн. – Откровение Иоанна Богослова, 22:10: «Не запечатывай слов пророчества книги сей, ибо время близко».

Рис пообещал Бетани и Селии не устраивать скандал, поэтому ответил мысленно: Шейн, умник ты безмозглый, «время близко» – это про текущее время, а для давно почившего автора этого аллегорического бреда это был девяносто пятый год нашей эры. И в виду он имел тиранию римского императора Домициана, а не иммиграцию, глубинное государство или еще какую хрень, которой забита твоя башка.

Кортланд, который был старше Селии на пятнадцать лет и политикой интересовался не больше трухлявого пня, что-то пробормотал во сне. Рис окинул взглядом аккуратную гостиную Шейна и Бетани. Стены ее украшали вышивки с библейскими цитатами (Благослови, душа моя, Господа) и плакаты с Иисусом на закате в рамках (Хвалите Его, небеса небес и воды, которые превыше небес).

Он снова посмотрел на Шейна – самодовольного, с пышными усами, жующего фисташки. На мгновение воцарилась блаженная тишина, и Кинник подумал, что худшее уже позади. Но тут игрока «Грин-Бей Пэкерс» оштрафовали за помеху при передаче паса, и Шейн, откинувшись на спинку кресла, доверительно сообщил Киннику:

– Знаешь, в этом тоже они замешаны.

Таинственные они, как уже было известно Рису, стояли за тщательно продуманным и всеобъемлющим заговором, задачей которого было приобщить американцев к сатанинской либеральной ортодоксии. Конечной же целью злодеев было втянуть добрых христиан вроде Шейна в безнравственный социалистический кошмар, в котором люди – о ужас – гадили не в те туалеты.

Кинник умолял себя молчать. Не задавать вопросов. Если не провоцировать Шейна, ему самому надоест говорить в пустоту. Рис сверился с часами. До спасительной индейки оставалось тридцать пять минут. Он справится. Что сложного в том, чтобы помолчать тридцать пять…

– Кто? – услышал он свой голос. – Судьи? Ты думаешь, за всем стоят судьи?

Шейн повернул голову:

– Судьи? Да брось, Рис. Они же просто пешки. Просто подумай: кто платит судьям?

– Ага, то есть… – Рис старался говорить непринужденно, пряча лицо за пивной бутылкой, – ты хочешь сказать, что Национальная футбольная лига вовлечена в масштабный заговор… придуманный с целью отобрать лавры у любимых команд Шейна Коллинза?

– При чем тут я? – возразил Шейн. – Всем известно, что политику и футбол взяли под контроль одновременно – в 2008 году. Именно тогда глобалисты начали реализовывать последнюю часть своего плана, они уже захватили школы, университеты, все уровни власти и собирались посадить в президентское кресло одного иностранца – не буду говорить кого, но второе его имя Хуссейн. И вот последний рывок. Они подминают под себя спорт. Напомни-ка, кто выиграл Супербоул в том году?

– Без понятия, – сказал Кинник.

– Ну, две тысячи восьмой? «Нью-Йорк Джайентс» побеждают «Нью-Ингленд Пэтриотс». Просто задумайся на секунду, Рис. «Пэтриотс» – то есть «патриоты», истинные американцы, понимаешь? Проигрывают «Джайентс» – «гигантам», да еще и из Нью-Йорка? Гигантам, то есть из моря зверям с семью головами и десятью рогами? Думаешь, просто совпадение, что в Нью-Йорке семь районов и десять медиакомпаний, а? Да ладно, Рис, ты же умный человек.

– В Нью-Йорке пять районов, Шейн. И тысячи медиакомпаний.

– Значит, там было про семь миллионов жителей. Всегда путаю эти цифры.

– В Нью-Йорке восемь миллионов жителей, но я сильно сомневаюсь, что во времена этого Иоанна там вообще были люди.

– Я же уже объяснял, что Библия не так работает, Рис. Это вневременной документ.

– Это глупость, Шейн.

– Не хочешь – не верь. – Шейн начал багроветь. – Но я читал в интернете одну статью, и там все отлично объяснялось.

Шейн вечно находил статьи, где все отлично объяснялось. А может, статьи сами находили его и все объясняли.

– Постой, – начал Кинник в надежде, что логику-то Шейн отрицать не сможет, – а разве не «Пэтриотс» выиграли Супербоул в прошлом году?

Это почему-то еще больше взволновало Шейна, и он наклонился к Киннику, будто доверяя ему тайну:

– Вот именно! Это было просто потрясающе, это был знак грядущего триумфа, призывной набат для всех патриотов – вставайте, грядет финальная битва! Ты же понимаешь, «Пэтриотс» не должны были победить. Глобалисты хотели, чтобы чемпионами снова стали «Сиэтл Сихокс». Но Брэди[2] с командой этого не допустили. Они нарушили их сценарий, сечешь? Смешали им карты. Сказали: «Мы лучше умрем, чем сдадимся новому мировому порядку». Вот почему НФЛ затеяла этот скандал с якобы сдутыми мячами[3]. Это было предупреждение для «Пэтриотс».

Шарманка, которую заводил Шейн, не знала устали. Он мог продолжать в том же духе часами, одна за одной вплетая ниточки в завесу своего конспирологического идиотизма. Вот и сейчас он увлеченно объяснял, как в начале каждого сезона представители НФЛ и владельцы команд встречаются с телевизионщиками, которые раздают им готовые сценарии всех игр. Но во время Супербоула в 2015 году храбрые Брэди, Беличик[4] и «Пэтриотс» отказались идти на поводу у глобалистов-сатанистов-либералов-работорговцев и нанесли удар за исконную Америку! За Новую Англию! За патриотов! За тринадцать первых колоний!

Киннику не раз приходилось выслушивать подобный конспирологический бред, когда он работал в газете. Однажды он брал интервью у лесоруба, уверенного, что спецслужбы тайно установили в лесу фальшивые деревья с камерами для слежки. Рис называл это «сказки из Белибердляндии».

– Победа «Пэтриотс» – знак свыше для всех патриотов, – сказал Шейн. – Мы ждали, когда царь восстанет, и вот его время пришло. Можно сказать, эти выборы – наш Вэлли-Фордж[5].

– Не хочу тебя расстраивать, Шейн, но ребята в Вэлли-Фордж с монархией вообще-то боролись.

– Я просто к тому, что призыв прозвучал, – ни капли не смутился Шейн, – и истинные патриоты на него откликнулись. Грядет наш час торжества.

– Уже грядет? Черт, а у меня планы были. – Рис притворился, что сверяется с часами. – Может, перенесем минут на тридцать? Или не успеем на пришествие?

Рис глянул на мужа Селии, учителя математики на пенсии, – я же не один все это слышу? Но Кортланд храпел как ни в чем не бывало.

На пару минут повисла тишина. Шейн надулся, обиженный шуткой, и Кинник честно попытался оставить его в покое. Так он и скажет Бетани: Ты же знаешь, я пытался.

Ты его провоцировал, – ответит Бетани.

Я хотел вернуть разговор в прежнее русло! – будет оправдываться Кинник.

– Так что, прямо все матчи по сценарию? – поинтересовался он у Шейна. – Или только финальная игра?

– Нет, ну какая-то доля импровизации допускается, но да – победитель известен еще до начала сезона. С две тысячи восьмого они все решают. – Шейн перегнулся через подлокотник кресла: – Да ты просто подумай, Рис. Тут миллионы долларов на кону. С чего бы им пускать все на самотек?

– Еще бы, – сказал Кинник. – Итак, владельцы команд собираются в кружок перед началом сезона и договариваются, у кого будет травма колена, кто попрощается с тренером и кто выиграет Супербоул?

– Владельцы? – Шейн усмехнулся. – По-твоему, владельцы что-то решают? Да они козлы отпущения, Рис! Очнись ты наконец! Здесь такие деньги крутятся.

Окончив университет, Кинник тридцать лет проработал журналистом-экологом – сначала в газете в Орегоне, потом в портлендском журнале, который в итоге разорился, и, наконец, в Спокане, пока в 2015 году газета не начала терпеть убытки и ему не «предложили» уволиться по собственному. А теперь – какое жалкое зрелище – бывший наркоман, который зарабатывает укладкой коврового покрытия, рассказывает ему что-то про деньги!

– Вот… – Шейн потряс пультом от телевизора, – вот куда идут все деньги.

– В пультики? – Кинник подался вперед. – Ну и какой же магазин электроники за этим стоит? Расскажи мне.

– Да подумай же, Рис! – Шейн постучал пультом по голове. – Я имею в виду… медиа.

Медиа наравне с элитой, либералами и социалистами обязательно фигурировали во всех теориях заговора Шейна Коллинза.

– И уж не буду в сотый раз объяснять тебе, кто контролирует медиа, – добавил Шейн.

– И правда не надо.

– Конечно же, е…

– Не начинай. – Рис указал на Шейна бутылкой. Он не терял надежды, что беда все же пройдет стороной и они смогут спокойно дождаться ужина.

Но тут Шейн сказал:

– Извини, но не зря же Нью-Йорк называют еврейской столицей.

– Не стоило тебе этого говорить, Шейн.

– Да брось, я же за Израиль! Никто не любит евреев так, как я. Я про истинных евреев, конечно. Таких, как Иисус.

Справедливости ради, – будет думать потом Рис – он терпел этот бред целых четыре года, с тех самых пор, как Шейн завязал с веществами и подсел на Иисуса и ток-шоу по радио. Четыре года «истинных евреев» и «истинных патриотов», «геноцида белых» и «троллинга либерастов», «низкопробной пропаганды» и «всеобъемлющего заговора» против «истинных американцев», под которыми Шейн, разумеется, подразумевал себе подобных.

Эти отравленные воды годами просачивались в реки и скважины, пока в конце концов не попали в водопровод – краны и умы обычных американцев – и не подчинили себе достаточно Шейнов, чтобы убедить говорящие головы на экранах и болтунов в «Твиттере», что все эти нелепые заговоры – важная часть политического процесса и что из-за них белый рабочий класс почему-то оказался на задворках экономики.

Да и пусть так. Шейн мог верить во что угодно.

Сердце Рису разбил не он, а Бетани. Умница Бетани, которая просто обязана была забить тревогу, не притворяйся она – может, ради брака, может, ради детей, – что ничего такого не происходит. Бетани, которая исповедовала тихую, сдержанную веру, но, чтобы сберечь мир в семье, потакала Шейну и его полноприводному, звездно-полосатому, ультрахристианскому патриотизму, молча смотрела, как он гоняется за голубоглазой утопией с тем же рвением, с каким когда-то охотился на мет, все больше углубляясь в параноидальные дебри американского фундаментализма.

Но как далеко он зайдет? Как далеко зайдет страна? Кинником овладело знакомое чувство безысходности, осознание, что именно в тот момент, когда хуже, казалось бы, стать уже не могло, все не только становилось хуже, но и в тысячу раз безумнее. Временами, читая новости, он чувствовал себя пассажиром несущегося к земле самолета, за штурвалом которого сидел психбольной.

И от того, что дочь ничего не замечала, что винила во всем отца и его непримиримость – Никакой религии и политики! – Кинник вдруг ощутил себя таким потерянным, таким одиноким, таким… опустошенным.

Именно при мысли о Бетани, о том, как близки они были раньше, с губ Кинника сорвались эти злополучные слова:

– Спасибо дочке за зятька-идиота.

Шейн выпрямился в кресле:

– Что ты сейчас сказал?

– Ничего. Мысли вслух.

– Как ты меня…

– Извини.

– То есть ты приходишь в мой дом, чтобы меня оскорблять?

– Мне не следовало этого говорить. – Кинник встал. – Пойду-ка проветрюсь.

Он направился к двери, но Шейн вскочил и преградил тестю путь.

– Что тебя так разозлило, Рис, а? То, что мне открывается истина?

– Истина не совсем то слово, Шейн. А теперь отойди, мне на самом деле нужно выйти.

Шейн схватил Кинника за предплечье и понизил голос:

– Присядь-ка, Рис.

– Убери руку, Шейн.

– Присядь, пожалуйста. – Хватка усилилась. – Бетани будет злиться на нас обоих.

Рис рывком выдернул руку:

– Уйди с дороги, Шейн!

На крики из кухни вышла Бетани:

– Пап, что тут такое?

– Ничего. – Рис выпрямился. – Просто хочу подышать воздухом.

– Твой отец назвал меня идиотом!

– Папа! – воскликнула Бетани.

Рис развел руками:

– Я не выдержал, Бетти! Это как с деревом разговаривать!

– Ну я же вас просила, – сказала Бетани. – Никакой политики.

– Я и слова о ней не сказал! – запротестовал Шейн. – С твоим отцом даже футбол обсудить нельзя, чтобы он пеной не изошелся!

В комнату вошла Селия с кулинарным шприцем в руках. Ее длинные седые волосы были заколоты в пучок на затылке.

– Что ты опять натворил, Рис?

Бывшая жена с дочерью стояли на пороге гостиной и испепеляли Кинника взглядом, Шейн заслонял собой выход, и Рис, ища глазами путь к отступлению и тяжело дыша, прочел на вышивке рядом с дверью: Сей дом сотворил Господь.

– Пора ужинать? – Кортланд сонно потянулся в кресле.

Кинник отчетливо ощутил, как у него сдавило грудь, как участился пульс. Он был окружен, задыхался, ему надо было сбежать сию же секунду, иначе…

– Правда, мне просто нужно проветриться. Дайте мне пять минут и…

Бетани скрестила руки на груди:

– Если ты сейчас уйдешь, папа…

– Я вернусь. Мне просто… – Рис попытался проскользнуть мимо зятя, но Шейн снова схватил его за плечо, наклонился к уху и прошипел:

– Не будь ты такой снежинкой, Рис.

За последние тридцать лет Кинник ни разу не поднял руку на человека.

И вдруг в следующий миг, который он будет прокручивать в памяти снова и снова, это произошло.

Удар. И облегчение – но только на долю секунды.

Лия стояла в дверном проеме и разглядывала крошечное лесное жилище своего дедушки. В старой чугунной печке посреди комнаты потрескивали дрова. На конфорке пыхтел помятый оловянный кофейник. Мама рассказывала, что единственным источником электричества в доме были автомобильные и лодочные аккумуляторы, которые дедушка заряжал с помощью солнечных батарей и баллонов с пропаном. Лия представляла себе дом будущего, опрятный и минималистичный. Но он оказался грязным и будто недостроенным. Обветшалым. У дедушки не было ни телевизора, ни компьютера. У него даже телефона не было. Вот что значило жить отшельником. Зато здесь была ванная комната, в рукомойник и душ с ручной лейкой вода поступала из бачка, подключенного к электрическому насосу, который питался от одного из аккумуляторов, валявшихся тут же. А вот если хотелось в туалет, приходилось выходить в нужник, на улицу. Прямо как в стародавние времена. Как в Библии. По всей комнате были расставлены свечи и фонари на батарейках. К портативному генератору был подключен небольшой холодильник. Ни одной картины или фотографии на стенах из шлакоблока не висело, зато дом, казалось, ломился от слов: книжные полки занимали все стены и перегораживали два окна. Стопки книг лежали в два-три ряда по соседству с кипами журналов и тетрадей. Книгами были заняты все поверхности, в том числе большая часть пола. Лия обожала читать, но это… это выглядело как болезнь, как нашествие слов.

– И они все твои? – спросила Лия, взяв в руки книгу в твердом переплете.

На обложке она прочла: «Витрувий. Десять книг об архитектуре».

– Мои. – Кинник растерянно поскреб голову, будто от одной этой мысли ему стало неловко. – Ну, то есть, в той мере, в какой они вообще могут быть чьими-то. Я беру их в библиотеках и покупаю на барахолках, но по сути мне они не принадлежат. Они просто через меня проходят.

Он опустил глаза. Усмехнулся себе под нос.

– Прости, я говорю непонятно. Я давно не… В мыслях, – повернувшись к миссис Гейнс, прокашлялся, – разлад. Может, кофе, миссис?..

– Гейнс, – сказала она. – Спасибо, не стоит.

Она тоже оглядывалась по сторонам – на древний кофейник, на книги, на ржавую аккумуляторную батарею на полу рядом со старой стереосистемой, на которой, конечно, тоже лежали книги. Миссис Гейнс прижимала руки к груди, словно боялась случайно до чего-то дотронуться.

И запах – к нему Лия не была готова. В доме пахло дымом, книжной затхлостью и, должно быть, самим дедушкой Рисом – странной смесью пота, грязи, кофе и старости.

Кинник, переводя взгляд с Лии на Ашера, пробормотал:

– Кофе же вам не предлагать, да? Ну конечно, глупый вопрос. Хотите воды? У меня есть бутилированная. Или, может, сушеных ягод? Вяленой говядины?

Он начал освобождать из-под завалов кресла – больше ничего похожего на мебель, не считая письменного стола и стереосистемы, загроможденных всякого рода чтивом, в комнате не было.

– Прошу, – сказал Кинник, расчистив немного места в бумажном массиве, чтобы дети могли сесть. – Присаживайтесь, давайте.

Одна из стопок начала угрожающе крениться, и он поправил ее.

– Простите за… Я и подумать не мог, что… У меня тут…

Стопка все-таки рухнула в другую сторону, и Кинник беспомощно проследил за ее падением.

– …Небольшой бедлам, – завершил он.

Лия не смогла сдержать улыбку. Ну и слова – разлад, бедлам! Таким она и представляла себе таинственного дедушку в то время, когда судить о нем могла лишь по фотографии на обложке его книги. Когда они жили в Орегоне, «От реки до равнины» Риса Кинника долгие годы стояла в их книжном шкафу рядом с другими писателями на букву «К», будто маме было все равно, что автор – ее отец. (Лия тоже мечтала однажды стать писательницей и сочинить целую серию книг о приключениях двух юных христиан, живущих во времена Второго пришествия. В какой-то момент герои обязательно должны были влюбиться друг в друга.)

– А о чем книга дедушки Риса? – как-то раз спросила у матери Лия, когда была еще маленькой. Бетани ответила, что это сборник эссе, и тогда Лия спросила, что такое эссе.

– Ну, – сказала мама, – это такие рассказы для тех, кому идеи важнее людей.

Лия вспомнила этот колкий ответ и сквозящее в нем осуждение, вспомнила день, когда они в последний раз приезжали навестить дедушку – почти четыре года назад, в начале пандемии. Дорога тогда показалась ей вечностью, а когда они наконец добрались, то даже не стали заходить в дом. Вместо этого они пошли гулять вдоль ручья, они с Ашером бросали камешки в воду, пока мама вполголоса разговаривала о чем-то с дедушкой Рисом. Что-то было не так – Лия сразу поняла. Через час они попрощались с дедушкой, сели в машину и поехали в Спокан к бабушке Селии. Мама за рулем с трудом сдерживала слезы. Все слишком далеко зашло. Так мама и сказала бабушке: слишком далеко. Словно она говорила про какие-то далекие земли…

Но этот морщинистый, заросший старик с неопрятной бородой был совсем не похож на высокого, подтянутого и степенного мужчину, которого она помнила с последней встречи. И он уж точно не походил на того писателя с волевым подбородком на фотографии двадцатилетней давности. Сейчас на дедушке была теплая фланелевая рубашка, под ней нечто похожее на фланелевую рубашку потоньше и то, что некогда было белой футболкой, а теперь приобрело грязный бежево-серый оттенок – цвет апрельского снега, как его назвала бы Лия. (На досуге она любила придумывать необычные названия для цветов. Шейн однажды сказал, что в компании по производству красок ей цены не будет.) Лицо Кинника было осунувшимся, в каштановых космах виднелись седые пряди (картофельные оладьи с подливкой), а лохматая борода была тускловато-белой (высокие зимние облака). Борода спускалась по шее прямо до груди и ползла вверх по щекам почти до глаз. Глаза у дедушки были голубые, цвета прискорбных известий.

– Лия, скажи, а бабушка… – Голос Кинника дрогнул. – Она долго болела?

– Нет, не очень, – сказала Лия.

– А Кортланд, он был рядом?

– Дедушка Корт теперь живет в доме престарелых, – сказала Лия.

– Когда мы его навещаем, он думает, что мы – его братик с сестричкой, – добавил Ашер. – И еще он играет в куклы. Это называется регрессией.

– Мне очень жаль, – сказал Кинник.

Лия кивнула.

– Мама хотела приехать к тебе, когда бабушка заболела, но та попросила ничего не рассказывать, пока не закончится курс лечения, а потом…

– А потом она умерла, – сказал Ашер.

– Все случилось очень быстро, – подтвердила Лия. – Мы переехали из Орегона, чтобы мама могла ухаживать за бабушкой, а уже через пару месяцев…

– Бабушка была против похорон, – произнес Ашер. – Ее кремировали. – Тут он подался вперед и с важным видом сообщил: – Кремация – это когда обращаешься в пепел.

Кинник еще не вполне осознал услышанное:

– Стойте, получается, вы были в Спокане… все это время?

– Мы тут уже пять месяцев, – сказала Лия. – Мама хочет вернуться в Грантс-Пасс, но Шейн против. Он уже давно говорил о переезде сюда. Думает, что здесь безопаснее. Тут ведь редут.

– Ре… что? – Кинник наклонил голову.

– Редут, – сказал Ашер. – Это убежище для христиан.

– Так называются укрепленные поселения в горах Вашингтона, Орегона, Айдахо и Монтаны, – любезно объяснила Лия. – Что-то навроде крепостей.

– Ага, и там Бастион, – сказал Ашер.

– Бастион?

Прежде чем они успели ответить, в разговор вмешалась Анна Гейнс:

– Мистер Кинник, я вынуждена спросить, вы в состоя… – она оглянулась по сторонам, – то есть вы могли бы присмотреть за детьми? Пока Бетани не вернется?

– Расскажите ему о турнире, – попросил Ашер. Он сидел в кресле и болтал ногами в огромных зимних сапогах.

На лице миссис Гейнс отразилось беспокойство.

– Да, у Ашера вечером шахматный турнир.

– Сегодня? – Рис провел рукой по волосам.

– Ага, в шесть, – сказал Ашер. – В Южном Орегоне я был пятым в рейтинге. А в Спокане это мой первый турнир. Меня туда мама записала.

– Он очень волнуется, что пропустит его, – сказала Анна.

– Я вундеркинд, – сказал Ашер.

Лия поймала взгляд дедушки и слегка покачала головой, как бы говоря: не слушай его. Ашер и в самом деле занимал пятое место среди всех восьмилеток в шахматном клубе Южного Орегона. Похвально, если не знать, что в клуб ходило всего семь восьмилеток.

– Папа и пастор Галлен сейчас молятся о божественном откровении, чтобы узнать, не нарушают ли шахматы закон Божий, – сказал Ашер. – Пастор Галлен говорит, что это грех, потому что шахматы придумали арабы, а папе не нравится, что доска – это символ иллюминатов, а фигуры – языческие идолы. Но мама разрешила мне играть, пока на папу с пастором Галленом не снизойдет истина.

– Истина… – Кинник прикрыл глаза. Редут, Бастион, иллюминаты, нарушающие Божий закон шахматы – требовалось время, чтобы все это переварить. Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул через нос.

Наблюдая за дедушкой, Лия вспомнила, как его описывала мама: «эксцентричный», «далеко не такой гениальный и куда более нелюдимый, чем думает». Интересно, как давно он уже ни с кем не общался?

Наконец Кинник открыл глаза.

– Давайте начнем с начала, хорошо? Ваша бабушка заболела несколько месяцев назад, и вы с мамой переехали сюда из Орегона?

– Все верно, – сказала Лия.

– И теперь живете в Спокане?

– Да, но Шейн хочет, чтобы мы перебрались в Айдахо, когда кончится срок аренды, – сказала Лия. – Мы уже два года ездим туда в христианский летний лагерь и на палаточные служения. Их организует Церковь Благодатного Огня.

– Папа состоит в их Армии Вечного Света, – добавил Ашер. – Они тренируются в Бастионе.

– Церковь Благодатного Огня? Бастион? Армия… – произнес вслух Рис, будто от этого слова должны были обрести какой-то смысл. Он посмотрел на Лию: – А у тебя… у тебя есть догадки, где может быть Бе… то есть мама?

– Шейн думает, что она могла вернуться в Грантс-Пасс, – неуверенно произнесла Лия. – У нее там много друзей. И у нас.

– Если папа ее не убил, – сказал Ашер.

Из комнаты будто выкачали весь воздух. Кинник оперся о стол, а Лия накинулась на брата:

– Ты что такое говоришь!

Ашер пожал плечами, посмотрел на Риса, затем на Анну Гейнс и уставился в пол.

Анна погладила Ашера по спине.

– Я уверена, что никто никого не убивал, Ашер. – И обратилась к Киннику: – Честно говоря, поводы для беспокойства возникали и раньше. Бетани поделилась со мной кое-чем… ее очень подкосила мамина смерть. И эта новая церковь Шейна ее сильно беспокоит. – Чуть приблизившись, Анна добавила: – Мы с мужем не большие поклонники Шейна. Вы знаете, он…

– Тот еще расист?

– Нет. – Миссис Гейнс слегка улыбнулась. – Я хотела сказать «довольно категоричный».

– Мама с Шейном ругались из-за новой церкви. – Лия глубоко вдохнула и поджала губы. – Мама считает, что их вера слишком радикальная. А Шейн говорит, что она просто еще не обрела в своем сердце Господа.

– Расскажи остальное, милая, – сказала Анна Гейнс.

Лия закусила нижнюю губу.

– Хочешь, я сама? – спросила Анна.

Лия вздохнула. Так и быть. Раз надо, она расскажет.

– Шейн хочет, чтобы я обручилась.

Кинник склонил голову набок:

– Чтобы ты что?

– Обручилась. С сыном пастора, Дэвидом-младшим. Я понимаю, как это звучит, но мама раздувает из мухи слона, честно.

– Чтобы ты обручилась? – повторил Рис.

– Все совсем не так, как ты думаешь, – сказала Лия. В новой церкви было много странных правил, но почему все так зациклились именно на этом? – У них просто так принято, когда мальчик с девочкой нравятся друг другу, вот и все. Это вроде как повод для радости и все такое. А помолвка – это просто договоренность. Что, возможно, я выйду замуж за Дэвида. Ну… когда стану старше. Но это даже необязательно. Мы поженимся… ну… только если захотим… Когда я стану старше, конечно. – Она чувствовала, что ее лицо пылает.

– Когда станешь старше, – повторил Кинник. – Разумеется.

Лия снова вздохнула. Ее раздражало, что приходится все это объяснять. Даже они с Дэви не придавали этой помолвке особого значения. Почему тогда все остальные сходят с ума?

– По правилам нашей церкви молодые люди не должны скрывать свои чувства. Мы объявим о них во время службы, и, если церковный собор даст благословение, община будет за нас молиться. Потом, когда мне исполнится пятнадцать, мы сможем встречаться под присмотром взрослых, а еще через год, если все так же будем нравиться друг другу – поехать в Айдахо и пожениться. Если захотим. Ведь мы будем уже обручены. Вот и все.

В комнате воцарилась тишина.

– Но, наверное, мы подождем, чтобы мне исполнилось хотя бы… восемнадцать.

Все еще стояла тишина.

– И пока что я буду носить помолвочное кольцо, – сказала Лия. – А потом, если мы не поженимся, я просто его верну. Но когда это еще будет, правда?

Она натужно улыбнулась – видите, я же говорила, что мама все преувеличивает.

– В Айдахо разрешают жениться раньше, чем в Вашингтоне и Орегоне, – подсказал Ашер.

Лия сердито уставилась на брата, и Ашер опять пожал плечами.

Кинник встретился взглядом с Анной Гейнс, и они пару секунд молча смотрели друг на друга.

– Сколько лет этому Дэвиду? – наконец спросил он.

– Это не… – Лицо Лии стало пунцовым. – Ему девятнадцать, но…

Она прекрасно понимала, как все это звучит, но Дэви исполнилось девятнадцать совсем недавно, а ей уже почти четырнадцать, и…

– Он не… У нас даже ничего…

Лия закатила глаза. Конечно, она не собирается выходить замуж в шестнадцать – мама могла не переживать, – но что плохого в том, что Дэвид-младший – такой милый, умный и чуткий, с ярко-зелеными глазами цвета павлиньих перышек, тоже любящий читать – подарит ей кольцо? Они познакомились прошлым летом в христианском лагере – он услышал, как Лия рассказывает о книге, которую хочет написать, – а общаться начали этой зимой, когда он приехал домой на каникулы – Дэви учился на теолога на втором курсе колледжа Ковенант в Такоме. Тайком от мамы и Шейна они переписывались по электронной почте: обсуждали прочитанные книги, его учебу и ее будущий постапокалиптический роман. Они нравились друг другу. И ничего больше. Почему всем вокруг надо было сочинить всякие мерзости и раздуть из этого скандал? Иногда Лии казалось, будто мир – это старая футболка, из которой она выросла и которая начала жать ей в груди.

В старом доме было тихо, только слабо потрескивали в печи дрова. И вдруг Лия ни с того ни с сего набросилась на младшего брата:

– Шейн не убивал маму! Зачем ты это сказал? Нельзя говорить такие вещи! Это неправда!

Ашер посмотрел на дедушку и опять растерянно пожал плечами.

Ашер почувствовал облегчение, когда они проводили миссис Гейнс до машины и она уехала, подняв за собой облако пыли. Мистер и миссис Гейнс ему нравились, но они говорили о его папе так, словно он был каким-то психом с бензопилой, и Ашер от этого нервничал. А когда он нервничал, то не мог молчать и все время говорил глупости, например, что папа убил маму, – сам он совсем так не думал, но так думали другие, и временами, когда Ашер нервничал особенно сильно, чужие мысли сами лезли к нему в рот и ему хотелось произнести их, пока никто другой его не опередил.

Ашер знал, что окружающих расстраивают папины убеждения – например, что грядет священная война, ради которой им нужно переехать в горный редут, и что Бог велел ему быть хозяином жены своей и не жалеть розги на детей своих, и что земля плоская, и что шахматы придумали арабы или тайное общество, поклоняющееся Сатане. Но надо было просто не обращать внимания на эти его разговоры – так делали все в их семье, – и ничего плохого не случалось. А самому Шейну, кажется, было неважно, что близкие не разделяют его веру. Он не возражал, что Ашер читает книги про динозавров, и не сказал ни слова, когда тот написал в докладе, что вулканам миллионы лет, и на самом деле почти не следовал всем этим жутким советам. Он никогда не поднимал розги на детей. Некоторых ребят из их библейского кружка били часто, но папа даже ни разу не отшлепал Ашера. Разве только однажды, когда тот постоянно влезал в разговор, и то было совсем не больно – просто легкий шлепок, чтобы выглядеть солиднее в глазах других отцов в общине, когда он об этом расскажет.

Но Ашера волновало совсем другое. Его расстраивало произошедшее в прошлом году в Грантс-Пассе, когда папа узнал, что Лия ходит на уроки сексуального воспитания, и устроил в их школе переполох, ворвавшись в класс и начав молиться, – учительница восприняла его поведение как угрозу, и в итоге им с Лией пришлось перейти на домашнее обучение.

Домашняя школа нравилась Ашеру гораздо меньше школьной школы.

Они наблюдали, как машина миссис Гейнс скрывается в рощице пятнистых берез.

– Вон те деревья похожи на лапы огромных тощих далматинцев, – сказала Лия.

И правда, подумал Ашер. У сестры был талант описывать всякое.

Еще какое-то время до них доносился звук мотора – машина миссис Гейнс набрала скорость и, выехав на грунтовую дорогу, начала удаляться в сторону шоссе. Дождь прекратился, и сквозь затяжные облака пробивались солнечные лучи, отражаясь в мутных каплях.

Ашер, Лия и дедушка посмотрели друг на друга.

– А у тебя случайно нет шахмат? – спросил Ашер.

– Нет, извини, – сказал Рис. – Здесь не с кем играть.

– Иногда я играю сам с собой.

– Да, я слышал, что так можно, – сказал Рис.

Ашер кивнул.

– Обычно я начинаю с испанской партии. Или с сицилианской защиты. Но пока я могу просчитывать только первые пару ходов. После четвертого приходится записывать все на бумажке, чтобы не запутаться. Правда, с нотацией у меня еще плохо. Но это ничего, потому что скоро я научусь просчитывать вообще всю игру в уме. Как профессиональный игрок.

– А пока что я дам тебе ручку и побольше обороток.

– Оборотки – это что?

– Это когда ты пишешь на оборотной стороне чего-то.

– Чего, например?

– Ну, старых отчетов, чеков. Так делают, чтобы экономить бумагу.

– О, здорово они придумали. А можно мне в туалет?

Кинник почесал голову:

– Тут вот какое дело… Я недавно купил биотуалет, но установить его оказалось чуть сложнее, чем я думал, а еще я заказал не те химикаты. Так что пользоваться им пока нельзя.

– И что тогда делать?

– Что ж, ты можешь сходить либо в кусты, либо в дырку.

– Какую дырку?

Рис направился к нужнику:

– Пойдем, я покажу. – Он отпер дверь и распахнул ее. – Прошу прощения за запах.

Ашер подошел и заглянул внутрь.

– Не так уж и воняет, – сказал он.

– Да, я засыпаю туда золу, она помогает.

– Что такое зола?

– Пепел, который остается от сгоревшего дерева.

– Понятно. – Ашер посмотрел вниз. Под сиденьем унитаза виднелась темная и страшная дыра в земле. – А какая тут глубина?

– Шесть футов.

Ашер закрыл за собой дверь, расстегнул ширинку и принялся за дело, любуясь солнечными бликами, проникавшими внутрь сквозь зарешеченные проемы по обе стороны тесной постройки. Ему нравилось смотреть, как струйка мочи исчезает в черной дыре, и слушать звонкое журчание, с которым она лилась вниз, но затем Ашер стал воображать, кто может жить там – на дне, и поток немедленно стих. Помыть руки было негде, поэтому он просто застегнул брюки и вышел из нужника.

На улице было тихо. Лия и дедушка Рис ждали Ашера снаружи, грея руки в карманах. Теперь вся троица неловко переминалась с ноги на ногу на заднем дворе, и каждый из них ждал, что будет дальше. Кто бы мог подумать, что и тишина может звучать по-особому? Ветер пробегал пальцами по кронам деревьев, совсем рядом журчала вода, даже от земли то и дело исходило тихое потрескивание. Ашер окинул взглядом дедовы владения – одинокий домик на пригорке, две хозяйственные постройки, склон холма за домом, поросший горными травами и тонкими облезлыми соснами, почти все были зелеными, но местами виднелись сосны с красновато-желтыми иголками.

– А те деревья с оранжевыми иголками, – наконец спросил Ашер, – они болеют?

Кинник посмотрел, куда указывал внук.

– Нет, это просто лиственницы. С ними так бывает.

– Похожи на горящие свечки, – сказала Лия.

– Очень похожи, правда? – Наблюдение внучки заставило Кинника улыбнуться. – Будто спички зажгли посреди всей этой зелени. Он прищурил один глаз. – Еще они хорошо подходят для растопки, если срубить их в нужное время. Когда дерево уже погибло, но в нем еще не завелись жучки и гниль.

– У тебя же раньше был сарай, да? – спросила Лия.

– Был, – ответил Кинник. – Молодец, хорошая память. Я его разобрал. И все остальное тоже планирую – нужник следующий на очереди. Если я когда-нибудь установлю этот несчастный туалет.

– А зачем тебе все разбирать?

– Ну… – Кинник снова запустил руку в волосы. – Эта земля принадлежала моему деду. Он купил ее у парня, который все это построил и прожил здесь десять лет. А до него на этом месте был дикий лес. И вот пару лет назад у меня возникла идея потихоньку вернуть эти земли в их естественное состояние, стереть следы человека.

Ашер покрутил головой по сторонам, пытаясь представить, что все постройки вокруг него исчезли.

На ржавой крыше дедушкиного дома стояло несколько солнечных батарей, а в тех местах, где с крыши стекала вода, серые стены покрывали коричневые разводы. Напротив, с другой стороны подъездной дорожки, располагался нужник – узкая деревянная будка с резным месяцем на двери, а за ней – насосная станция. Рядом был припаркован старый ржавый пикап, лобовое стекло покрывала паутинка трещин, а спущенные передние колеса были утоплены в грязи. По заросшему травой полю за домом бежала мелкая речушка.

Ашер спросил:

– А можно посмотреть на речку?

– Ручей-то? Можно, – ответил Рис, и Ашер потопал к воде в своих зимних сапогах.

– Когда я был маленьким, – сказал Кинник, – этот ручей не пересыхал круглый год. Мы часто навещали деда, и весной в это же время у него здесь текла настоящая Амазонка. Воды было, наверное, раза в три больше.

Ашер обернулся:

– А куда она делась?

Кинник объяснил, что от вырубок, засух, строек и все менее снежных зим река превратилась в жалкий сток талых вод, едва достигавший пяти-шести дюймов в самом глубоком его месте. Этот мелкий ручеек огибал дом и спускался в лощину, где соединялся с Тшимакейн-Криком – ручьем уже побольше, тянувшимся вдоль шоссе в сторону города и резервации и в конце концов впадавшим в реку Колумбия.

– А что такое резервация? – спросил Ашер.

– Земля, где живет племя cпокан.

– Индейцы?

– Они самые.

– И эта вода течет к ним?

– Ну, не к ним, но по их территории. Она течет к океану. Как все реки в мире.

Ашер опустил взгляд на журчащую воду.

– А я могу его перепрыгнуть?

Рис подошел и встал рядом с внуком.

– Ты про то, можно ли тебе перепрыгнуть или способен ли ты перепрыгнуть?

– И то, и то. Наверное.

– Тогда мой ответ – «да». На оба вопроса.

– Ашер, не надо, – сказала Лия и посмотрела на Риса: – Он не очень силен в прыжках.

Она все еще стояла у дома, в двадцати шагах от них, сурово скрестив руки на груди. Ашер чуть не позеленел от злости: когда мамы не было рядом, Лия всегда вела себя как Мисс Всезнайка.

Кинник присел на корточки рядом с внуком.

– Ашер, ты прыгай, если хочешь. Но позволь сначала дать небольшой совет. – Он указал рукой куда-то перед собой: – Там, где ручей течет прямо, он обычно узкий, но глубокий – видишь? А вот на излучинах у ручья берега разные. Один называется яр, а другой – побочень. Яр – это тот, что с внешней стороны. Видишь, вода размывает берег и получается небольшой выступ? Уровень воды там глубже. А противоположный берег – это побочень. Там мельче и склон пологий. Ты, конечно, рисковый парень, но я бы на твоем месте разведал место, чтобы прыгнуть с яра на побочень, а не наоборот. Так и берег под тобой не обвалится, и совсем уж не вымокнешь, если свалишься – там же не глубоко. Понял, о чем я? Сверху вниз прыгать проще.

– Клево, – сказал Ашер. Он давно искал случай, чтобы опробовать это слово. – Клево, – повторил он. Да, звучало оно как надо. И про разведать место ему понравилось. Будто он индейский разведчик на вражеской земле. Как же клево.

– Ашер, – предупредила Лия.

Он отмахнулся, даже не взглянув на сестру:

– Смотри и учись.

Кинник не был до конца уверен, чему стал свидетелем. Он словно увидел птицу, решившую, что ей хватит одного крыла, чтобы взлететь. Внук прыгнул, но левая его нога подалась вперед, а правая так и осталась на берегу. Может, он успел передумать раньше, чем она среагировала на команду прыгать? В общем, Ашер кое-как оттолкнулся, потерял равновесие и плашмя рухнул в воду – Рис никогда бы не поверил, что можно промокнуть до нитки в ручейке по щиколотку.

Лия не стала церемониться с братом.

– Надо же было додуматься прыгать в зимних сапогах. – Она тяжело вздохнула и пояснила для Кинника: – Этот балбес ходит в них круглый год.

Рис растопил печку и принялся развешивать рубашку, брюки и носки внука на кухонной веревке, где обычно сушил одежду зимой. Ашер был кожа да кости: воротник пижамы, одолженной ему Кинником, открывал выступающие ключицы и очертания позвонков. К счастью, у мальчика хоть перестала течь кровь из носа, и теперь он спокойно грелся в кресле, глядя на огонь. Его светло-каштановые вихры слишком своевольно торчали во все стороны, чтобы их можно было назвать кудрями.

– У огня тепло, – заметил Ашер.

– Еще бы, я эксперт по теплому огню.

Пока дедушка развешивал мокрые вещи, Лия взяла одну из тетрадей, валявшихся по всему дому. Цифры на их обложках, видимо, были номерами глав. На этой значилось «Гл. 47» и пояснение – «вульгарные ошибки». Лия пролистала тетрадь. Похоже, дедушка записывал в нее свои мысли насчет прочитанных книг. На первой странице печатными буквами было написано:

Кинник оглянулся и увидел, что Лия, нахмурив темные брови, сосредоточенно изучает его записи.

– Ой, это я… Это просто… – Он замялся. – Я сейчас работаю кое над чем. Хотя… – Рис усмехнулся, – работаю – это громко сказано.

Лия вернула тетрадь на место и взяла лежавшую рядом старую книгу в суперобложке. «Этика двусмысленности», Симона де Бовуар, – прочитала она.

– Хорошая книга?

– Да, отличная, – ответил Кинник.

Лии очень понравилась обложка: на широких полосах цвета бананового мороженого были написаны название книги и имя писательницы, а между ними располагалась маленькая черно-белая фотография серьезной дамы в профиль. (Может, Лии тоже поместить свое фото на обложку будущего романа?) Из интереса она прочитала пару предложений, но язык оказался еще более заумным, чем в записях дедушки Риса, так что она поспешила закрыть книгу.

– А у тебя случайно нет «Призраков королевства»? Хотя бы первой части?

– Кажется, нет.

– Я люблю читать серии. Если у книги нет продолжения, мне так грустно с ней расставаться.

– Да, это объяснимо.

– А Валери Годвин? Ты ничего у нее не читал?

– А она еще жива?

– Конечно, она сейчас пишет одну серию, там главные герои узнают, что избраны эльфами-старейшинами для спасения мира.

– Х-м-м… Тогда боюсь, что ничем не могу помочь. – Рис жестом указал на книжные завалы: – Живых авторов здесь почти нет. Это сейчас, разумеется, – когда-то все они были живы. Когда писали свои книги так точно.

– У нас дома была твоя книга. – Ашер наконец оторвал взгляд от огня.

– Свою я тоже писал живым, – сказал Кинник. Но тут до него дошло: – Подожди, а почему была? Что с ней случилось?

– Шейн избавился от большей части книг, – сказала Лия. – Когда мы переезжали.

– И от моей тоже? И ваша мама ничего не сказала?

Лия положила «Этику двусмысленности» обратно в стопку.

– Комитет нашей новой церкви разослал всем прихожанам списки рекомендованной литературы, – сказала она. – От многих книг мы избавились еще тогда. А потом нам пришлось переехать, и места для всех остальных просто не хватило. Наверное, и для твоей книги тоже.

На свою единственную книгу Кинник потратил двенадцать долгих лет. «От реки до равнины» представляла собой сборник эссе о деградации окружающей среды на северо-западе США в двадцатом веке. Книга вышла в университетском издательстве, и Кинник предполагал, что читатели воспримут ее как кроткий призыв к пересмотру местной экологической политики. Но, видимо, призыв оказался уж слишком кротким. Рис работал над книгой по выходным и в отпуске, и ее публикация – на короткое время – стала его главной профессиональной гордостью. Он выступил с публичными чтениями в паре университетов и книжных магазинов на северо-западе, но после того, как тираж в восемьсот экземпляров был распродан, сборник больше не допечатывали. Он даже не знал, что случилось со всеми этими раскупленными книгами – существуют ли они еще?

Он часто представлял, что, когда последний экземпляр его книги исчезнет, сам он – Кинник – исчезнет вместе с ним, будет стерт с лица земли. Временами эта мысль приносила облегчение. Миру все равно не нужны были ни он сам, ни его занятная книжонка (а второй его труд, если Рис когда-нибудь вообще его закончит, – и подавно). Находясь в плену нелепого эгоцентризма, он связывал свой писательский провал с общественной тенденцией отвергать науку, философию, рациональность – элементарный здравый смысл, в конце концов. Но, конечно же, терзаясь незначительностью своего положения в ученом мире, Кинник не задумывался, что дочь и внуки наверняка переживут его книжку – что Лия и Ашер, вероятно, задержатся на земле подольше, чем исследования их деда о сокращении популяции форели в северо-западных водах или скором исчезновении черничных кустов с хребта Селкерк, некогда синего от ягод.

А ведь это правда, подумал он. Мы живы только до тех пор, пока о нас помнят. Пока кому-то есть до нас дело.

У Кинника по спине пробежали мурашки, и он ощутил ту же волну сожаления и раскаяния, что и утром на крыльце, когда сначала не узнал собственных внуков, а потом услышал про побег дочери и смерть бывшей жены: что же он наделал? Глаза наполнились слезами, а голос дрогнул, когда он заговорил:

– Пойду проверю машину.

Дети подняли головы. Неужели услышали дрожь в его голосе?

– Надо убедиться, что она заводится, – добавил он. – Мы же не хотим опоздать на турнир.

Кинник направился к двери. Последние пару лет за продуктами он ездил на «форде» пятьдесят девятого года выпуска, но полгода назад пикап ушел на заслуженный покой и Рис был вынужден пользоваться своей старой машиной. На днях, попытавшись ее завести, он обнаружил, что аккумулятор сел, так что пришлось протянуть в подвал удлинитель и подсоединить к нему зарядное устройство.

Накинув рабочую куртку, он сошел с крыльца и зашагал по подъездной дорожке, которая огибала дом и вела к деревянным дверям, врезанным в склон холма под ним. Кинник отпер навесной замок и распахнул двери в полуподвальный гараж – небольшое пространство высотой в пять футов, которое он выкопал сам и укрепил шлакоблоками. Внутри стояла его старая салатового цвета машина.

– Что это?

Кинник обернулся и увидел, как Лия смотрит на него сверху вниз, стоя на обочине подъездной дорожки.

– Это? – Рис повернулся к машине. – «Ауди» 100 GLS семьдесят восьмого года. Пожалуй, самое темное пятно на славной репутации немецкой автопромышленности.

– Это гибрид?

– Ага, гибрид машины с металлоломом. Машинолом.

Кинник чувствовал, как к нему возвращается способность шутить – вот так, во время обычного разговора, – и от этого дышалось до того легко и свободно, будто он наконец вынырнул со дна и вдохнул долгожданный воздух. Да и Лия – такая же смышленая и рассудительная, как ее мать в детстве, – уже умела поддержать беседу.

– Пробег почти триста тысяч миль, – сказал он.

– А это хорошо?

– Для машины точно нет.

Кинник наклонился и протиснулся в темный закуток гаража. Он отсоединил зарядку от аккумулятора и бросил ее на захламленную полку. Открыв переднюю дверь – свет зажегся, уже хорошо, – он проскользнул на водительское сиденье, закрыл глаза и повернул ключ зажигания. Что-то вздрогнуло и лязгнуло – скрежет металла о металл не предвещал ничего хорошего, – но тут, о чудо, машина завелась! Звук был такой, будто пару гаечных ключей забыли в стиралке, но, даже несмотря на облако болотно-черного дыма, вырвавшееся из глотки железного монстра, так определенно звучал успех!

Пока машина прогревалась, Кинник убрал с заднего сиденья книги и журналы, бросив их к другим книгам и журналам, валявшимся на земляном полу гаража.

Выбравшись из своей норы Хоббита, он выпрямился со словами:

– Гляди-ка, с первой попытки.

– Почему ты все бросил?

Кинник поднял взгляд на внучку, глазевшую на него с подъездной дорожки.

– Это твоя мама так сказала? Что я все бросил?

Как он не узнал эту девчушку сразу, только увидев на крыльце? Она не просто была похожа на мать, она была тринадцатилетней Бетани. В те годы, когда все еще не пошло под откос, они с дочерью так хорошо ладили. Тогда у нее были те же пытливые глаза, темные и миндалевидные. Те же длинные каштановые волосы. Та же прямолинейность.

– Да. Мама сказала, что ты все бросил.

– Что ж…

Забавно, что дочь выбрала именно такую формулировку. Когда Бетани была в выпускном классе, Кинник страшно боялся, что она бросит учебу. Этот страх знаком каждому родителю, но в случае Бетани все и правда могло этим кончиться: уже тогда она познакомилась с наркотиками – сначала с травкой, потом с веществами потяжелее. И отношения со старшими у нее никогда не складывались: и учителей, и школьное руководство, и родителей она стремилась подловить на лицемерии – не на пустом месте, конечно, ведь все мы люди. Селия любила говорить, что у их дочери «аллергия на конформизм». Но даже когда они с женой начали подумывать о разводе, а Бетани превратилась в угрюмую семнадцатилетнюю разгильдяйку с косячком в руке, она не решилась вот так вот все бросить. Напротив, она окончила школу, потом колледж, а теперь, смотрите-ка, – на обочине жизни ее отец, а не она. Киннику стало интересно, заметила ли иронию Бетани.

– Тогда мне не казалось, что все так серьезно, – ответил Кинник. – Я ничего не бросал, я просто… брал передышку.

Получилось ли у него объяснить? Или следует сказать что-то еще? Он совсем разучился выражать свои мысли. Нет, все-таки этого недостаточно, решил он.

– Дело было не в твоей маме. Или бабушке. Или Шейне. И уж точно не в вас с Ашером. Надеюсь, вы оба это понимаете. И я надеюсь, что Бет… твоя мама тоже это понимает. Дело было только во мне. Мне казалось, что вся планета движется в одну сторону, а я – в другую.

Внучка по-прежнему не сводила с него взгляда. Как он мог объяснить ей свое добровольное изгнание? Отчасти причиной действительно стала та ссора с Шейном. И реакция Бетани. Тот случай оказался для Кинника символом мрачного поворота в судьбе всей страны. Как журналист, как американец, как рационалист он давно смирился с тем, что двадцать процентов его соотечественников – алчные засранцы. Но в 2016 году алчные засранцы объединились с тупыми засранцами и засранцами-параноиками в монолитный электорат, и Кинник понял, что сильно недооценивал их число. Сколько бы они ни составляли – полстраны или меньше, – такое количество засранцев вокруг себя он вынести не мог. Особенно в собственной семье.

Но, если уж говорить начистоту, причина не сводилась к соотечественникам, многие из которых лишь показали свое истинное лицо – растерянное, испуганное, равнодушное, – проголосовав за клоуна, расиста и мошенника. Нет, проблема была вовсе не в них. В большинстве своем люди просто повелись на обещания низких налогов, или насмотрелись бреда по телику, или, как Шейн, случайно провалились в псевдохристианскую лжеконсервативную выгребную яму. А может, просто сдались, поверили, что система насквозь прогнила, что нет разницы, какую партию выбирать. Или – кто знает, – может, они действительно тосковали по какому-то фантомному прошлому.

Что бы ни стояло за их решением, Кинник видел во всем этом лишь печальное следствие многолетнего культурного упадка, который он имел несчастье наблюдать воочию: в ряды правительства просачивались поп-звезды, из-за кабельного телевидения вымирали газеты, всю мировую информацию засасывало в гигантскую черную дыру, полную чуши, откровенной лжи и дерьма, – интернет, а в качестве вишенки на торте худшего человека в Америке избрали президентом. Внутри Кинника разрасталась пустота, похожая на депрессию. Наверное, неспроста эта глубинная тоска поселилась в нем как раз в тот момент, когда закончились его отношения с тогдашней подругой, Люси, когда его «попросили» из газеты, когда он потерял карьеру, важную не только для него, но и для общества, и – как Кинник наивно полагал – для демократии.

Да, проблема была в нем самом – это он облажался, он не смог приспособиться, смириться с этой пошлой, грубой идеократией, он не захотел признавать, что таков теперь мир. Так что… он взял от него передышку. Переехал на клочок земли, доставшийся ему в наследство от недоделанного деда-овцевода. Но как только он начал возводить эту невидимую стену, стирать свои следы, он уже не мог остановиться. Так продолжалось до сегодняшнего дня, когда Кинник вдруг осознал, что вот уже год живет исключительно в своей голове и непостижимым образом докатился до того, что даже не узнает собственных внуков.

– Я нахожу полезным проводить большую часть времени в одиночестве. – Кинник наконец нашелся с ответом. – Общество, даже самое лучшее, скоро утомляет и отвлекает от серьезных дум[7].

Лия недоуменно уставилась на него.

– Полагаю, Торо не было в списках рекомендованной литературы?

– Кажется, нет, – сказала Лия.

– Ну конечно, нет. – Кинник постарался изобразить на лице образцовую дедовскую улыбку, и снова в голове промелькнуло: О, Селия. О, Бетани. Мне так жаль.

– Что ж, тогда… – Кинник прокашлялся. – Как смотришь на то, чтобы отвезти твоего промокшего братца-вундеркинда на шахматный турнир?

Он направился к дому, но девочка не сдвинулась с места.

– Я должна предупредить… – она поморщилась, – что в шахматы он играет примерно так же, как прыгает через ручьи.

Кинник улыбнулся.

– И ты хочешь пропустить такое зрелище?

В День благодарения в 2016 году Кинник отъехал от дома дочери, не имея ни малейшего представления, куда ему направиться. Костяшка безымянного пальца на правой руке пульсировала – видимо, ударив Шейна по его чугунной голове, он сломал какую-то косточку. Рис даже немного расстроился, что зять не ударил его в ответ, но нужно было отдать Шейну должное: несмотря на все свое бахвальство, к насилию тот склонен не был. Кинник мчал на север по трассе I-5 сквозь клочья тумана, а мобильник, словно осуждая его, попеременно то жужжал, то трезвонил на пассажирском сиденье. Кинник потянулся за ним, не останавливая машину, и начал читать всплывшие на экране сообщения, изредка посматривая на дорогу. Селия писала что-то в духе «Разворачивайся, мы и так тебя поняли», а Бетани – «Не вздумай возвращаться».

Ему следовало позвонить Бетани и извиниться, позвонить Селии и все объяснить или, может, позвонить в Спокан своей бывшей возлюбленной Люси, чтобы та выслушала его и успокоила. Последний вариант, честно говоря, казался самым заманчивым, но Люси ясно дала понять, что им с Кинником больше не по пути. (Я, блядь, больше не хочу тебя видеть. Никогда.) Боже, благослови Люси Парк и ее вопиющую прямолинейность. И все же, чисто технически, разговаривать по телефону не то же самое, что видеться.

Нет, стоп. Если кому-то и звонить, то Бетани. Так будет правильно. Она оставила ему два голосовых сообщения, и именно перед ней он провинился больше всего. Все, что ему нужно было сделать, это нажать ее имя на экране, и бум – силами науки и техники его умница Бетани окажется рядом, он услышит ее так же четко, как если бы она сейчас мчалась с ним в машине со скоростью восемьдесят миль в час. Он повертел в руке айфон. Поразительно. Последние ниточки, связывавшие его с людьми, хранились в электронном нутре телефона. Кинник больше не помнил наизусть ни одного номера. Все они были лишь «проводками» в микрочипе, битами данных в этом устройстве. Разбуди его ночью, он мог бы без запинки отчеканить телефонные коды своей юности (Уолнат-4-9378, Кистон-6-2454…), но без этого «поп-тартса»[8] современной науки стоимостью в шестьсот долларов он не мог связаться с другими людьми, а они не могли связаться с ним.

Но и это еще не все! Это устройство знало его как никто другой: его слабости (лучшие акции в барах поблизости), его вкусы (соул семидесятых и R'n'B), его фрустрации (эрекция после пятидесяти), его низменные жалкие желания (ищу энергичную даму от сорока до пятидесяти, только свидания, без обязательств), даже то, какие носки он предпочитает (спортивные, белые и черные), все места, где он когда-либо бывал – пешком или за рулем…

Кинник и сам удивился, увидев, что его телефон вылетел в окно. Конечно, опустил стекло он сам, так что произошедшее не должно было его шокировать, но удивительным образом тело Кинника опередило его мозг. Он успел бросить взгляд в боковое зеркало и увидел, как телефон прокувыркался по обочине и исчез в зарослях сорняка на разделительной полосе.

Нужно вернуться! Рис почувствовал этот импульс на животном уровне, словно вместо телефона он выбросил младенца или последнюю бутылку выпивки. А вдруг он кому-то понадобится? Вдруг Шейн начнет буянить? Вдруг что-то случится с детьми? Вдруг Люси Пак захочет все вернуть? Вдруг «Нью-Йорк Таймс» предложат ему работу? Вдруг энергичная дама от сорока до пятидесяти, заинтересованная исключительно в сексе, напишет ему? Вдруг у него кончатся носки?

Конечно, он может просто купить новый телефон.

– Если я это сделаю, – пробормотал Кинник, – то пропаду окончательно.

Было тихо. У него в голове. Без телефона. Какое счастье.

Дорожный указатель сообщил, что он приближается к Риддлу.

– Ну вот и все, – произнес Кинник вслух, не зная, что это только начало – впереди было семь лет разговоров с самим собой. Позволив машине самой выбирать курс, он убрал руки с руля, и «ауди» – спасибо дерьмовой подвеске – резко вильнула и унесла его с автострады на съезд к маленькому придорожному городку.

На главной улице Риддла он нашел ирландский паб, в окне горела неоновая вывеска «открыто». Да благословенны будут труды твои… Козырек перед зданием поддерживали столбы вроде тех, к которым ковбои когда-то привязывали лошадей. Выйдя из машины, Кинник притворился, что привязывает к одному из них свою «ауди».

– Тише, девочка, – сказал он машине.

Дверь паба открылась с приятным скрипом, впуская его в темный зал. Всегда было что-то волнующее в том, чтобы опрокинуть стаканчик посреди дня, и Кинник плюхнулся на стул за барной стойкой. Трилистники, постеры с рекламой пива, бильярдные столы – паб выглядел именно так, как полагалось. Помимо Кинника, посетителей было всего двое, перед каждым стояло по пирогу в пластиковой форме и по кружке светлого разливного.

– С Днем благодарения, – поприветствовала его барменша. Она была где-то на шестом месяце беременности, а грудь ее украшала татуировка в виде роз, поднимающихся от декольте к шее.

– И вас, – сказал Кинник.

Девушка достала из морозилки готовый пирог с индейкой.

– Последний кусок остался. Будете?

– Похоже, он сегодня нарасхват.

– Шесть баксов.

– За полцены вообще подарок.

Она достала пирог из коробки и поставила в микроволновку.

Перееду в старый дедов дом, подумал Кинник. Уже десять лет он пытался решить, что делать с сорока акрами земли, доставшимися ему после смерти отца, а отцу – после смерти его отца, деда Кинника. Он мог бы привести в порядок заброшенный дом. Стать отшельником. Зажить простой жизнью. Исчезнуть там. Да, решено.

Он не сомневался, что сможет исчезнуть из жизни Люси и Бетани, но что-то подсказывало, что человек, от которого он по-настоящему хочет скрыться, будет смотреть на него из зеркала в любой точке земного шара.

Может, обойдусь и без зеркала, подумал он и улыбнулся.

– Что будем пить, весельчак? – Барменша поставила перед Кинником тарелку с дымящимся пирогом и вручила ему вилку и одну-единственную салфетку.

– Учитывая, что в следующий раз я выпью еще не скоро, – сказал он, – налейте что-нибудь на ваш вкус. Что бы вы мне предложили?

Она повернулась к кранам.

– Бад. Бад-лайт.

– А может, коктейль? «Манхэттен»?

– Я не знаю, как он делается.

– Это просто виски, сладкий вермут и биттер.

– Из всего этого у нас есть только виски.

– Тогда давайте виски.

– «Бим», «Джемесон» или «Джек»?

– В Ирландии жить – «Джемесон» пить.

– Двойной? До пяти вечера цена как за обычный.

– Вот это я удачно зашел, – сказал Кинник.

Барменша поставила стакан с виски рядом с пирогом.

– Благодарю, – сказал Кинник и, желая поддержать беседу, спросил: – Мальчик или девочка?

– В смысле? – спросила барменша.

– Забудьте, – ответил Кинник.

С этими словами он отправил в рот кусочек полуфабрикатного пирога с индейкой и поднял свой стакан, обращаясь к соседям по барной стойке:

– С Днем благодарения, господа!

И началась новая жизнь.

Кинник посадил детей в свою старую развалюху, и они покатили по грунтовой дороге, а затем выехали на шоссе, затерявшееся среди густого леса, и проделали десять миль – мимо ранчо и ферм, по извилистой Хантерс-роуд до городка Спрингдейл. По пути он комментировал:

– Браттоны держали пару сотен герефордских коров, пока у старика совсем спина не отказала. А вон на той ферме много лет жила коммуна, но в итоге все они разъехались.

Кинник рассказал, что в Спрингдейле в свое время были лесопилка и железнодорожный узел, а его дед купил неподалеку небольшое ранчо в конце сороковых, когда людей в городе было вдвое больше. Тут он сбросил скорость и свернул на главную улицу Спрингдейла, растянувшуюся всего на два квартала. На ней когда-то находились оживленная железнодорожная развязка, предназначенная для транспортировки пиломатериала, и с десяток мелких предприятий для ее обслуживания. Железной дороги в городе давно уже не было, и на всей улице работали только два заведения: унылая закусочная и еще более унылый продуктовый магазинчик, цены в котором, по мнению Риса, были «не намного ниже, чем в круглосуточном минимаркете на заправке».

Ашер и Лия переглядывались, заинтересованные экскурсией, которую устроил их дед. Поначалу им казалось, что он едва способен вести разговор, а теперь у него во рту будто открылся какой-то кран и слова лились не переставая.

На развилке они не стали поворачивать на запад, к озеру Лун, откуда дети приехали с Анной Гейнс, а отправились на юг – к городку Форд и, как сообщал дорожный знак, земле племени спокан.

Рис забормотал себе под нос:

– Ох, не знаю. Наверное, это плохая идея. И, может… – он прикусил губу, – может, они даже не… – Он сбавил скорость. – Уверен, они даже не захотят…

Пока машина ползла по дороге, Кинник, вытянув шею, высматривал что-то впереди.

– Вот черт, – сказал он, увидев две машины, припаркованные перед широким модульным домом чуть в стороне от шоссе. – Они дома. Похоже, сейчас или никогда.

Он заехал на огороженный участок и припарковался перед домом, стоящим рядом с громадным жестяным амбаром с выцветшей вывеской: «Резервный капитал племени спокан». На заборе висели написанные от руки плакаты: «Рудник „Миднайт“ – ЗЛО!», «Требуем консервации карьеров!» и «Минэнерго лжет!»

– Ладно, дети. – Рис глубоко вздохнул. – Заранее прошу прощения за все нецензурные выражения, которые вы сейчас услышите. Но это будет для всех нас хорошим уроком. Не откладывайте дела в долгий ящик. И не пейте днем.

– Кто здесь живет? – спросила Лия.

– Мои друзья – Брайан и…

Не успел он договорить, как из дверей дома с громким лаем выскочила немецкая овчарка, а следом за ней с невысокого крыльца спустился грузный индеец в серых трениках, толстовке «Окленд Рэйдерс»[9] и пушистых тапочках.

– Кинник, мать твою, какого ху… – Мужчина вовремя заметил в машине детские лица. – Что ты, ради всего святого, тут делаешь?

Рис вылез из машины и поднял руки в примирительном жесте.

– Брайан, извини. Я собирался позвонить, но совершенно забыл, что у меня нет телефона.

– Что за чушь? С чего ты решил, что можешь вот так вот заявляться?

Пес все еще заливался лаем, но от хозяина не отходил. Тут из дома вышла такая же грузная женщина.

– Хватит, Билли, – сказала она, и собака тотчас вернулась в дом.

Женщина была полной и красивой, кожа на пару тонов светлее, чем у мужчины, на голове ежик седых волос.

– Рис, это твои внуки, что ли?

– Ходят такие слухи. Привет, Джоани. Как ты?

– Да ничего. Вполне себе.

Дальше события развивались стремительно. Мужчина по имени Брайан подошел к Рису вплотную, и они стали тихо переговариваться, цедя слова сквозь зубы. Женщина – Джоани – кинулась к детям и быстренько завела их в дом, а когда Ашер и Лия разулись и сняли куртки, их уже ждали чашки с горячим шоколадом и кленовое печенье. Дом оказался уютным: пол устлан ковром с густым ворсом, напротив двух кожаных кресел большой телевизор, а стены украшены старинными индейскими рисунками на линованной бумаге – воины-всадники[10]. Пес плюхнулся на мешковатую лежанку перед телевизором. Джоани усадила детей за небольшой барный стол, чтобы они могли спокойно перекусить. Шоколад и печенье были пальчики оближешь.

– Берите еще. – Джоани придвинула к ним упаковку кленового печенья.

– А у вас есть туалет? Не уличный? – спросил Ашер.

– Конечно, – ответила женщина. – Прямо по коридору.

В окно они видели, как Брайан, стоя на пыльном газоне перед домом, кричит, тыча пальцем в Кинника, а тот, точно провинившийся школьник, послушно кивает, сунув руки в карманы.

– Из-за чего он так злится? – спросила Лия.

Джоани окинула детей взглядом и, видимо, решила, что они уже достаточно взрослые, чтобы услышать правду. А может, история была слишком хороша, чтобы ей не поделиться.

– Ну, слушайте, – начала она. – Решили мы как-то отдохнуть в Ту Риверс. И вот пришвартовались мы к причалу, сидим пьем вино – я, Брайан и Рис, – и вдруг, когда Брайан отошел на берег отлить, ваш дедушка ни с того ни с сего признается мне в любви. Люблю тебя, говорит… – Джоани тихо хихикнула, а затем, не сводя глаз с мужчин за окном, продолжила рассказ: – Но это еще цветочки. Я бы просто отшутилась, сказала бы «ясненько, Рис» и списала бы все на вино и это его одиночество. Но тут Брайан возвращается, и ваш дедушка – болван этакий – решает, что нужно сказать ему то же, что он сказал мне.

– Что он его любит? – спросил Ашер.

Джоани отвернулась от окна и от души расхохоталась, издавая звуки, похожие на лай.

– Вот уж точно, сынок! Брайана он любит. И уж побольше, чем меня. Смотреть, как эти двое спорят о политике, все равно что наблюдать за брачным танцем. Но нет, он признался Брайану, что я ему нравлюсь и что он не планирует ничего с этим делать, просто всю жизнь тайны выходили ему боком и все в таком духе. Сказал, что переосмысливает для себя честность или что-то вроде того, что ничего от меня не требует, просто ему было важно выговориться – и, естественно, приспичило ему это сделать пьяным вдрызг на причале в Ту Риверс! – Джоани снова рассмеялась.

– А давно это случилось? – спросила Лия, вспомнив, что дедушка говорил что-то про дела и долгий ящик.

– Да почти год как, в июле.

– И с тех пор вы ни разу не виделись?

– Ни разу. Потому что дальше ваш пьяный дедушка говорит, что, мол, раз уж он поднял эту тему, Брайану следовало бы относиться ко мне получше и уделять мне больше внимания, – в этом я с ним, кстати, согласна, – но для Брайана, который только узнал, что ваш дедушка втрескался в его гражданскую жену, это было уже чересчур, и он такой – «не суй свой херов нос в чужие дела», и они как сцепятся, чуть до драки не дошло! А дедушке вашему я так и сказала: мне приятно, конечно, но мы с Брайаном так-то хорошо живем – в казино ходим, с Министерством энергетики боремся, столько всего вместе сделали, что уже как одно целое. – Она помахала перед лицом рукой, словно отгоняя муху. – И в любом случае я уже слишком стара для… как там его?

Лия с Ашером одновременно пожали плечами. Они понятия не имели, о чем она.

– Тройничка? – Джоани снова залилась смехом-лаем, и пес на лежанке навострил уши. – Нет уж, увольте. В два раза больше стирки и готовки, вот и все.

Брат с сестрой переглянулись, и Ашер одними губами переспросил: Тройничка?

– Я надеялась, что они отдохнут друг от друга, остынут, а потом прошел месяц, и еще, и еще… а Брайан только больше злился и… Они оба, знаете, те еще упрямцы.

Тем временем Брайан во дворе, кажется, подуспокоился, он больше не размахивал руками, а с важным видом втолковывал что-то Рису, который продолжал кивать. В конце концов он выдохся. Кинник что-то сказал и протянул руку, и секунду спустя Брайан пожал ее. Они обнялись, похлопав друг друга по спине. Потом Рис снова что-то сказал, и Брайан рассмеялся.

– Ну наконец-то, – сказала Джоани. – Мир спустился в нашу долину. – Она приподняла чашку с кофе, салютуя. – Не говорите дедушке, но Брайан страсть как по нему скучал.

Мужчины зашли в дом.

– Кофе? – спросила Джоани.

– Спасибо, Джоани, – сказал Рис, – с удовольствием. Вообще-то, я бы хотел и перед тобой извиниться. Мне не стоило тогда…

– Нет, нет, нет! – остановила его Джоани. – Не смей брать свои слова обратно, Рис Кинник. Свидетели все помнят, друг мой. – Она повернулась и подмигнула Лии: – Девушки моего возраста нечасто слышат признания в любви, даже от пьяных друзей. Так что ты не отберешь его у меня, нетушки. Придется тебе с этим жить.

– Давай, – Брайан обратился к Рису, – спроси ее, о чем хотел.

– Джоани, – сказал Рис, – я совсем не ожидал, что мне придется приглядывать за внуками, и, как видишь, я слегка напуган. Как думаешь, я мог бы воспользоваться вашим душем, а потом… может… – Он взъерошил свою седую копну. – Ты могла бы меня постричь?

Джоани приложила руку к груди:

– Ну конечно же, Рис.

Брайан усмехнулся:

– Душ – это блестящая идея, дружище. От тебя несет за две мили.

Кинник понюхал свою подмышку.

– А вы индеец? – неожиданно спросил у Брайана Ашер.

– Ашер… – осек его Рис.

– Правильно говорить – коренной американец, – поправила Лия.

– Ой, верно. Извините. А вы коренной американец?

– Да, – сказал Брайан. – Мои предки – из племен спокан и колвилл.

– А у вас есть прозвище? Как у всех воинов?

– Конечно, – сказал Брайан. – Мой народ зовет меня Стоячей Водой. Нас у мамы трое: я, старшая сестренка Затопленный Подвал и младший братик Испорченный Ковер.

– Брайан, – пожурила его Джоани, – не издевайся над мальчиком.

Брайан подмигнул Ашеру:

– Ладно, мой народ зовет меня Брайаном. – Он протянул ему руку. – А тебя как звать?

Ашер пожал руку мужчины.

– Мой народ зовет меня Ашером, – сказал он.

Кинник провел рукой по чисто выбритому лицу, затем по короткому ежику волос. Сразу вспомнилось раннее детство: вечер после купания, отец стрижет их с младшим братом старыми армейскими ножницами, а Рис трогает мягкую папину бороду и колючую щетину на его шее.

Кинник взглянул на внуков. Они и представить себе не могут, что он когда-то тоже был ребенком и что они сами однажды станут такими же старыми и дряхлыми, как он. Нет, не могут. Никто не может. И он в детстве не мог вообразить ни деда, ни дядей, ни отца с матерью детьми – а ведь они ими были. Маленькому Киннику все взрослые казались существами другого вида, динозаврами.

– И никого из них не осталось, – сказал Рис.

– Что? – спросила Лия.

– Ничего, – ответил Кинник. Он так привык разговаривать сам с собой, что перестал замечать, как слова вырываются наружу.

Конечно, однажды – и довольно скоро – и он уйдет вслед за дедом, отцом, младшим братом. Все его поступки и достижения будут живы лишь в сердцах людей, для которых он что-то значил. Он перестанет быть человеком из плоти и крови и даже книгой в чьем-то подвале, как он понял сегодня, и останется не более чем угасающим воспоминанием для тех немногих живых душ, которые будут вспоминать его, причем далеко не с таким теплом и благодарностью, как его бывшую жену Селию, отправившуюся в причудливый унитарианский рай, о котором она так мечтала. Или, если он, Кинник, прав, вернувшуюся к земле и простым элементам, из которых была создана. Или, если прав Шейн, приговоренную вечно гореть в аду под копытами пляшущего козла-демона за то, что выбрала неправильную церковь, не молилась на иных языках и голосовала не за тех. О, Селия.

– Они очень милые, – сказала Лия. – Джоани и Брайан.

– А? – Рис обернулся. – Да. Конечно. Джоани и Брайан милые.

– Ты правда любил ее? – спросила Лия.

Ох уж эта девчушка. Не ходит вокруг да около, а метит в самую суть. Прямо как раньше, когда он возвращался с работы, а Бетани… Кинник рассмеялся, осознав, что снова путает внучку с дочерью – смотрит на Лию и переносится на двадцать пять лет назад. Боже правый. Если по вине Шизика Шейна с головы его девочки упадет хоть один волосок… Кинник постарался не представлять наихудший сценарий.

Лия все еще неотрывно смотрела на него с пассажирского сиденья, ожидая ответа. В зеркале заднего вида Рис заметил, что и Ашер поднял глаза от тетради, которую он дал ему для записи шахматных нотаций.

– Любил ли я Джоани? – Рис задумчиво поджал губы. – Нет, думаю, что нет. На самом деле не любил. Во всяком случае не так, как вашу бабушку. – И Люси, подумал он. – Но она мне очень нравилась.

– А как понять, что любишь по-настоящему? – спросила Лия. На этот раз голос ее прозвучал тише.

– Ну. Боюсь, точного ответа у меня нет. Сначала ты просто чувствуешь, что очень хочешь быть с этим человеком. Постоянно думаешь о нем. – Он снова подумал о Люси. – А потом, если твои чувства настоящие, счастье этого человека становится для тебя важнее собственного.

Кинник посмотрел на внучку, гадая, не стояло ли за ее вопросом что-то, кроме простого любопытства.

– Странная вещь, правда?

– Мама говорит, что из-за алкоголя люди делают глупости, – вмешался с заднего сиденья Ашер.

Рис рассмеялся.

– Мама права. И еще из-за одиночества.

Он снова провел рукой по затылку – там, где его касались руки Джоани. С этого все и началось. Она подрабатывала парикмахершей в лавке рядом с домом, и именно Брайан предложил Рису сходить постричься к его «благоверной». Было что-то особенное в том, как она порхала над ним, как клала руки на его плечи и пробегала пальцами по волосам – какой была заботливой. Теперь он ясно понимал, что в обычной стрижке ему привиделся намек на душевную близость, которой он практически лишился, перебравшись в лес. Он настолько отвык от людей, что, казалось, вообще разучился общаться – именно этот период в истории своего затворничества Рис считал самым черным. Он приручил свое одиночество, внушил себе, что люди ему не нужны, но, конечно, стоило ему подумать о Джоани в новом ключе, как молчать об этом стало невозможно – он бы просто умер, не скажи он хоть чего-нибудь. Добавьте ко всему этому две бутылки посредственного красного вина на старой рыбацкой лодке Брайана, и вот Кинник спьяну убедил себя, что на кону стоят его принципы и нужно немедленно сообщить Брайану о своих чувствах к Джоани.

– Принципы, ну да, – произнес он и усмехнулся.

Лия снова уставилась на дедушку.

– Прости, не могу перестать думать вслух, – сказал он.

Миновав межобщинную территорию Тамчум, они двигались вдоль реки Спокан по направлению к городу. Время здесь будто бежало назад – Брайан называл этот маршрут «Спеши по Следу слез». Всего в пятидесяти милях от Споканских водопадов – главного поставщика рыбы в те века, когда дамбу еще не построили и лосось мог заходить вверх по течению, – находилось отдаленное место, куда были изгнаны предки Брайана в 1881 году. Индейская резервация Спокан – потрясающе красивая, покрытая сухими лесами, богатая ураном и отравленная радоном земля – лежала почти в сорока милях к северо-западу от дальней окраины второго по величине города штата Вашингтон.

Рис познакомился с Брайаном и Джоани, когда работал над статьей об экоактивистах, требовавших от Министерства энергетики и Департамента экологии США законсервировать и рекультивировать старый рудник «Миднайт». Три миллиона тонн урана, извлеченных там из подземных недр резервации, затем перевозились за 160 миль на юг, в Хэнфорд, обогащались, очищались и в годы холодной войны использовались для создания атомных бомб, испытания которых проходили на морском дне, островах и даже в открытом космосе. В 1981 году, спустя век после переселения племени на эти земли, месторождение иссякло, карьеры забросили, и вот тогда урановые «хвосты» стали просачиваться в грунтовые воды и многочисленные ручьи резервации. Рис написал несколько статей о заброшенном руднике и опасных радиоактивных отходах, о высоких показателях заболеваемости раком и рассеянным склерозом среди местного населения, но доказать, что болезнь вызвана экологической обстановкой, почти невозможно, и за годы своей журналистской карьеры Рис уже смирился, что его писанина не меняет ровным счетом ничего.

Старая дребезжащая «ауди» повернула на юг, затем на восток и покатилась по склону, спускаясь в пригород Спокана. Современные многоквартирные комплексы с балконами и уродливые модульные строения под самодельными навесами, которые Кинник в шутку называл «дворцами», в черте города уступали места двухуровневым коттеджам прошлого века, бунгало и домам в стиле ранчо, мини-моллам и большим гипермаркетам, а по мере приближения к центру – викторианским и ремесленным домам конца девятнадцатого столетия, лачугам шахтеров и лесорубов и кирпичным многоквартирным зданиям – наследию некогда процветавшего мегаполиса. Здесь машина времени останавливалась. Нет, с горькой иронией отметил Кинник, им не увидеть ни сохранившихся с далеких времен типи[11], ни землянок, ни шалашей.

Он попытался вспомнить, когда был в Спокане в последний раз. Года два с половиной назад? Точно. Разболелся зуб. Пришлось ехать к стоматологу. Обычно все его нужды можно было закрыть в городках поблизости: продукты он покупал в Спрингфилде, книги – в антикварных магазинчиках в Чеуэле, а за пивом изредка заезжал в таверну в Лун Лейк. Но когда воспалился зубной нерв, от поездки в большой город было не отвертеться.

Торо было всего двадцать семь, когда он поселился в хижине размером десять на пятнадцать футов на берегу уолденского пруда, где два года и два месяца провел в духовных терзаниях и борьбе с кариесом. К тридцати трем годам у старины Генри Дэвида не осталось своих зубов. Киннику же, пробывшему в уединении на пять лет дольше, удалось дожить до шестидесяти с целыми и невредимыми резцами – все благодаря волшебным рукам споканских дантистов.

После того как врачи удалили ему нерв, с цивилизацией он снова распрощался.

– И вот я снова тут, – сказал Кинник.

– Ты о чем? – спросила Лия.

– Ни о чем.

Турнир по шахматам, как объяснила ему миссис Гейнс, проходил в здании аббатства[12] в западной части Центрального Спокана – старейшем рабочем районе города. Споканский шахматный клуб собирался в епископальной церкви девятнадцатого века – небольшом краснокирпичном здании со шпилем и пристройкой для настоятеля. Вывеска перед входом гласила: «Здесь рождается справедливость, радость, сострадание и мир».

На посыпанной гравием парковке было всего четыре машины, еще несколько стояло на улице. Рис припарковался и обернулся к внуку:

– Готов задать им жару, Каспаров?

Ашер поднял взгляд от тетради, и на его лице вдруг промелькнула паника.

– Я хочу писать.

– Уверен, у них есть туалет.

– Надеюсь! – Мальчик заерзал на месте.

Разве он не ходил в нужник дома у Кинника? И потом еще раз, у Брайана и Джоани? У мальчишки, похоже, был мочевой пузырь с монетку.

– Постарайся расслабиться, Ашер, – сказала Лия. И посмотрела на дедушку, выразительно подняв брови.

– Я только хотел сказать, что правда очень рад вашему приезду, – сказал Кинник, неожиданно для самого себя. – И мне ужасно жаль, что меня так долго не было в вашей жизни. Что я не был хорошим дедушкой и хорошим отцом для вашей мамы. Но я приложу все усилия, чтобы это исправить. – Он похлопал Ашера по коленке: – А теперь давай-ка поскорее найдем туалет, пока ты не сходил конем в штаны.

Они выбрались из машины, и Рис заметил, как на другом углу парковки из огромного черного пикапа вышли двое мужчин. Любителями шахмат они явно не были. Их груди и животы выдавались вперед под черными футболками и одинаковыми нейлоновыми куртками. Одному, с козлиной бородкой и стрижкой под машинку, было на вид лет тридцать. Другой, гладковыбритый и лысый, постарше – его голова блестела так, что казалась металлической. Именно от второго, лысого, исходила смутная угроза. Киннику показалось, что он где-то его видел, но вспомнить где никак не получалось.

На заднем стекле пикапа красовался Гадсденовский флаг[13], а на откидном борте – наклейка, которую Рис сначала принял за логотип телеканала, пока не пригляделся и не прочитал, что АВС[14] расшифровывается как «Армия Вечного Света». Он снова посмотрел на мужчин и заметил под курткой у Козлиной Бородки черный ремень наплечной кобуры.

– Ашер! Лия! – Лысый зашагал в их сторону. – Вот вы где. Ваш отец места себе не находит!

– Это друг Шейна, брат Дин, – прошептала Лия Киннику. Затем, уже громче, представила его приближающимся мужчинам: – Это наш дедушка Рис. Он писатель и отшельник.

– День добрый, сэр, – сказал лысый, подойдя к ним. – Дальше мы сами. Шейн попросил нас заехать за детьми, но дома их не оказалось. Их соседка сказала, что вы можете привезти их сюда.

– Мне очень нужно в туалет, – сказал Ашер, переминаясь с ноги на ногу.

– Давай так, – сказал брат Дин, – мы сейчас спросим, можно ли сходить в туалет в церкви, а потом позвоним твоему папе и скажем ему, что ты скоро будешь дома. Как тебе такой план?

– У Ашера сегодня шахматный турнир, – сказал Кинник.

– Правда? – отозвался брат Дин. – Что ж, боюсь, его отец не уверен, что это хорошая идея. Сами понимаете, мать сбежала и все такое. – Он посмотрел на Ашера сверху вниз: – Твой папа попросил меня присмотреть за тобой пару дней, пока он не вернется из поездки. А потом вы с ним и пастором Галленом сможете помолиться об откровении насчет шахмат. Что думаешь, приятель?

Рис рассматривал стоящих перед ним мужчин. В них не было ничего откровенно угрожающего. Но откуда ему был знаком этот лысый? Память снова его подводила. И все же он не знал, как ему лучше поступить.

– Миссис Гейнс попросила меня присмотреть за детьми, – сказал Рис.

– Это было очень своевольно, – сказал брат Дин. – Шейну не понравилось, что она с ним не посоветовалась. Я так ей и сказал.

– Можно я пойду? – Ашер аж зажмурился.

– Я отведу его в туалет, – сказал Кинник.

– Нет, я отведу, – сказал брат Дин.

– Пойдем все вместе, – предложил Кинник.

– Нет, – сказал брат Дин, – не пойдем.

Кинник видел страдания на лице внука.

– Ладно, пусть идет с вами. – Он повернулся к Лии: – Хочешь тоже?

Дин повел детей в церковь. Второй мужчина остался на месте, внимательно наблюдая за Кинником, и у того вдруг возникло чувство, что его стерегут.

– Мы все о тебе знаем. – Козлиная Бородка криво оскалился, обнажив клыки.

– Да что ты. Ну так и я о вас наслышан. АВС, да? Это же ваше утреннее шоу, как там его… «Гутен морген, майн фюрер»?

Улыбка на лице мужчины исчезла.

– Кстати, когда там новый сезон «Анатомии страстей Христовых»?

– Шейн говорил нам быть осторожнее. Предупреждал, что ты любишь бить исподтишка, как трус. Это правда, Мистер Тесть?

– Зависит от обстоятельств. – Кинник почувствовал, как кровь закипает у него в жилах.

– Думаешь, ты самый умный? А мне ты таким не кажешься. Ну давай, ударь меня, умник.

Но брат Дин с детьми вернулись раньше, чем дело дошло до драки. Кинник и Козлиная Бородка наблюдали, как они втроем идут через парковку.

– Сегодня шахматный турнир для взрослых, – сказал явно разочарованный Ашер. – Мы все перепутали. Детский только через месяц.

– Что ж, значит, вернемся попозже, – сказал Кинник и обратился к брату Дину: – Дети с вами не поедут.

Дин прищурился.

– Еще как поедут. Это не вам решать. Их отец попросил нас приглядеть за ними, пока он не вернется.

– Тогда я тоже поеду, – сказал Рис.

– Шейн будет против.

– Бетани оставила мне записку с просьбой присмотреть за ними. – Кинник сделал полшага вперед. – И именно этим я и намерен заниматься.

В этот момент Козлиная Бородка небрежно откинул куртку, показывая ему пистолет в кобуре.

Брат Дин подошел ближе и, оказавшись почти нос к носу с Кинником, склонил блестящую лысую голову набок:

– Ты шлялся где-то десять лет, – сказал он, – а теперь решил поиграть в мирового дедушку?

Риса словно кто-то ударил под дых. Семь лет, подумал он, а не десять. Но спорить он не стал, потому что знал, как жалко это прозвучит.

И тут он вдруг вспомнил, откуда ему знакомо лицо брата Дина:

– Подожди-ка… Ты – Дин Баррис! Я освещал твой судебный процесс. Ты – Пресвятой Браконьер.

Дин Баррис в замешательстве отступил на шаг, и его лицо залилось краской. То ли от стыда, то ли от ярости. Кинник писал о федеральном процессе по делу Барриса о браконьерстве не то десять, не то двенадцать лет назад. Баррис возил грузы на дальние расстояния, а в свободное время охотился на орлов по всему западу. В основном на территориях резерваций. Принцип был такой: Баррис подстреливал оленя, оставлял тушу на видном месте, отгонял койотов и других падальщиков и ждал, пока полакомиться оленем не прилетал белоголовый орлан или беркут. Из охотничьего укрытия он убивал птицу, а потом продавал на черном рынке ее части: крылья, когти, хвост и перья. Иногда он делал из птиц чучела и продавал их целиком за тысячи долларов. За свою карьеру браконьера он также убил и продал множество рыжих и канадских рысей, медведей и пум. В суде Баррис заявлял о своей невиновности, ссылаясь на Книгу Бытия, где говорится, что Господь дал человеку право владычествовать над всеми животными, но судью этот весомый аргумент не убедил. Баррис также пытался оспорить юрисдикцию федерального суда, инспекторов по охотничьему надзору и индейских резерваций, то есть практически всех участников дела, но судья отклонил его возражения и приговорил к пяти годам тюрьмы. На фоне растущего беспокойства по поводу праворадикальных группировок эта история вызвала большой интерес общественности, и статьи Кинника три дня подряд выходили на первой полосе – для журналиста это большой успех.

Дин стиснул челюсти, глаза у него сузились.

– Дети, пора! – крикнул он и повернулся к машине Кинника.

Рис дернулся, сжав кулаки:

– Стой…

– Дедушка, все нормально, – сказала Лия.

Она положила руку ему на локоть и как-то странно посмотрела. Ее широко раскрытые глаза словно о чем-то предупреждали. Или намекали: все под контролем. Не создавай неприятностей. Это были глаза Селии, говорившие «только не начинай». Глаза Бетани – «папа, хватит». Очевидно, общаться с людьми по типу Шизика Шейна Лия научилась у своей матери – просто пережди, пока буря не уляжется. Рис почувствовал, как к горлу подступает комок.

– Все циклично, – пробормотал он.

Как странно было снова оказаться среди людей. Он все никак не мог перестать произносить вслух свои мысли.

Брат Дин вытащил рюкзаки детей из машины Кинника и повел Ашера с Лией к пикапу, в то время как мужчина с козлиной бородкой, скрестив руки на груди, со злорадной улыбкой наблюдал за Рисом.

И что теперь? Кинник не мог просто позволить внукам уехать. Только не с Пресвятым Браконьером. Не для того, чтобы эти психи из Армии Вечного Света выдали его тринадцатилетнюю внучку замуж за сынка пастора и лишили его славного непутевого внука возможности проиграть в шахматы настоящему вундеркинду.

– Стой! – крикнул он. – Не забирай их. Позвони Шейну. Я сам с ним поговорю. Извинюсь….

Дети уже забирались в пикап, и только Кинник сделал шаг вперед, как Дин Баррис обернулся и подал знак Козлиной Бородке.

В воздухе мелькнуло что-то черное. В голове у Кинника будто хрустнуло. Звук был такой, словно у него над ухом сломали стебель сельдерея. Чем это его ударили? Он не видел ни как мужчина замахивался, ни летящий в лицо предмет. Только что Кинник был на ногах, собирался кинуться к детям, а в следующую секунду уже стоит на четвереньках, из носа и рта течет кровь, а лицо пульсирует. Ему что, сломали челюсть? Левую сторону лица пронзила боль.

В этот момент до Риса вдруг дошло: дубинка. Кожаная.

Боже правый. На него что, напал гангстер из прошлого века?

Кинник поднял голову и увидел, что ударивший его человек уходит прочь, поднимая пыль каблуками ковбойских сапог. Козлиная Бородка забрался на пассажирское сиденье, дверь хлопнула, и пикап отъехал, шурша колесами по гравию. Кинник увидел в окне машины лицо внучки. Она испуганно смотрела на него, прижав ладонь ко рту. Ашера видно не было.

– Стойте! – Кинник попытался подняться, но его зашатало.

Кровь из носа уже хлестала. Он ощутил, как его охватывает привычное чувство безысходности. Что ж, он успел по нему соскучиться. Сидя на земле, он проводил глазами пикап, который выехал со стоянки и, мигнув стоп-сигналами, покатил прочь по улице.

Обернувшись, Кинник увидел, что из здания церкви к нему неуклюже бежит незнакомый юноша.

– Вам нужна помощь? На вас тот тип из пикапа напал?

У юноши были светлые редеющие волосы, а поверх обычного черного свитера он носил колоратку. Теплыми пальцами он бережно коснулся пульсирующей щеки Кинника.

– У вас перелом скуловой дуги, – сказал парень. – Похоже, ударили исподтишка.

Он прищелкнул языком и, пообещав принести полотенца, скрылся в церкви, прежде чем Кинник успел спросить, как этот юный служитель церкви смог поставить такой пугающе точный диагноз.

Люси Пак встала из-за стола и, постаравшись скрыть гнев и соорудить на лице иллюзию невозмутимости, направилась к Эллисон – совсем зеленой криминальной репортерше, склонившейся над своим мобильником, как монахиня над четками.

– Привет, – сказала Люси. – Скажи-ка мне, скоро ждать твой сюжет?

Эллисон подняла взгляд. Она, конечно, не была ни монахиней, ни таким уж ребенком, но в свои двадцать четыре года, не так давно окончив университет, Эллисон еще умела изобразить на лице святое детское негодование, когда ей это было нужно.

– Э-э… – протянула она, – ну я в процессе.

Она повернула телефон, показывая Люси экран. Фотография с места преступления: фонарный столб, обмотанный желтой предупреждающей лентой. Она вообще-то постила фото! Было бы, типа, мило, если бы ей не мешали!

Люси терпеть не могла этот тон. Как и то, что теперь репортеры должны были постоянно публиковать все в соцсети – еще до того, как закончат свои статьи, до того, как поймут, в чем вообще суть дела.

– Ладно, – буркнула Люси, решив обойтись без своих фирменных ругательств, как рекомендовал ей начальник на трех последних аттестациях.

А когда закончишь бесконечно, блядь, тыкать в экран, подумала она, попробуй поработать со сраными источниками и, я не знаю, написать сраную статью, которую я могла бы отдать в сраную печать, избалованное ты дитятко.

Следи за языком, Люси, любил повторять ее бывший муж. Сто десять фунтов отборной брани – так он назвал ее, когда они поссорились в их медовый месяц. Сто шесть фунтов, мудак ты сраный! – крикнула она тогда в ответ.

– Ну хорошо, и сколько тебе нужно времени?

Люси взглянула на часы. Было семь часов вечера.

– Час? – сказала Эллисон, конечно имея в виду часа два, то есть ровно к дедлайну.

Люси подумала: два, блядь, часа? Для чего? История-то стара как мир: копы пристрелили очередного фентанилового торчка, угрожавшего прохожим в центре города чем-то похожим на шприц. Полиция прибыла на вызов, обдолбанный парень рванул на них, коп его уложил. Классическое самоубийство руками полиции. Уже четвертое за год. Феноменально.

– Похоже, они идут на рекорд, – заметила Эллисон.

– Им стоит переименовать себя в Департамент эвтаназии. – Люси мельком сверилась с часами. – Окей, тогда сообщи ночному редактору, когда закончишь. Мне придется прочитать твою писанину дома.

Она вернулась в свой закуток, чтобы положить в сумку ноутбук и пустой термос.

Всякий раз, когда они выпускали сюжет об уличном бродяге на фентаниле, – а это случалось почти каждый день – Люси начинала волноваться за Кела, который не учился, не работал и чей рекорд трезвости составлял шестьдесят восемь дней. Ну, по крайней мере, шестьдесят восемь было утром, когда Люси уходила на работу. Каждый день она возвращалась домой в страхе, что ее девятнадцатилетний сын вот-вот сам станет фентаниловым торчком.

Она написала ему: «Скоро домой. Что хочешь на ужин?»

В левом углу экрана тут же появилось облачко с тремя точками. Кел печатал. О, слава богу! Если он не отвечал сразу – особенно когда она задерживалась в офисе допоздна, как сегодня, – на душе у Люси начинали скрести кошки. Она боялась, что он снова заложил свой телефон и теперь где-то там, на улицах, на пронизывающем ветру. «ХЗ, реши ты», – пришло сообщение. На языке Кела это значило: люблю тебя, мам.

Перед тем как покинуть редакцию, Люси решила проведать Джексона – стажера, которого она просила навести справки о вчерашней драке на заседании школьного совета.

Люси помнила времена, когда подобное казалось абсурдом (Драка из-за чего? Униформы буфетчицы? Зарплаты уборщика?), но сейчас, когда все родители были на взводе, все еще раздраженные закрытием школ во время пандемии, взбешенные тем, что их детям рассказывают о сексуальном образовании, эволюции, трансвеститах и правах геев, обеспокоенные наличием в школьных библиотеках какой-нибудь ужасной книги, которую никто не брал уже лет десять, – сейчас родительские склоки числились в повестке дня. Люси помнила, что когда штат был в два раза больше, за образование отвечали целых два репортера: один – по школам, второй – по университетам. Раньше она могла бы просто поставить любого из них на сюжет о драке. Какая роскошь!

Теперь же для колонки об образовании у нее уже третий месяц не было постоянного репортера. При полном штате в газете, обслуживающей город с населением в двести двадцать пять тысяч и агломерацию численностью в шестьсот тысяч, работало всего пятнадцать человек – притом что штат все равно никогда не был полностью укомплектован. На сегодняшний день в распоряжении Люси была всего дюжина репортеров (шестеро работали в офисе), и она не могла найти никого, кто освещал бы около ста пятидесяти школ и десяток колледжей и университетов в регионе. Поэтому ей приходилось выуживать статьи об образовании из стажеров или уговаривать одного из двух государственных репортеров – того, кто был менее загружен, – сделать пару звонков по теме.

– Мне пока не пришел ответ из округа, – ответил Джексон. – А вечером я работаю.

Ну естественно, потому что сейчас ты, очевидно, пинаешь х…

Следи за языком, Люси! Конечно, у мальчишки была вторая работа. После того как интернет стал главным новостным ресурсом, присвоив их труд и украв рекламодателей, зарплаты в газете сначала заморозили, а потом сократили, что привело к волне добровольно-принудительных увольнений, сокращений и кадровых оптимизаций. Теперь средняя зарплата начинающего репортера едва превышала прожиточный минимум. Большинству ее сотрудников приходилось подрабатывать – писать на заказ, преподавать, протирать столики и водить «убер» в надежде, что копеечные чаевые смогут покрыть растущую арендную плату, ипотеку и залатать огромные дыры в подушке безопасности на случай проблем со здоровьем.

– Может, съездишь завтра в окружной офис? – предложила Люси.

– Завтра я тоже работаю, – сказал Джексон.

– Ладно. Что ж, попрошу кого-нибудь другого. – Люси подавила желание как следует выругаться.

Проходя мимо начальника ночной редколлегии – парня, который всего полгода назад сам был стажером, – она сказала:

– Я ушла. Статью Эллисон посмотрю дома.

Паренек отсалютовал ей, не поднимая глаз от экрана.

Люси спустилась на лифте на первый этаж. Сейчас редакция газеты «Споксмен-Ревью» (созданной в начале бурного двадцатого века из газет «Споксмен», «Ревью» и «Кроникл») по-прежнему располагалась в построенном для нее кирпичном здании девятнадцатого века, хоть масштаб газеты и съежился с нескольких сотен сотрудников на семи этажах и типографии через дорогу до пары десятков человек в офисных секциях на двух этажах. Остальные помещения, принадлежащие владельцам издания, теперь занимали бухгалтерии, компании по продаже недвижимости, винные бары и завод по производству джина. (Выпивка и хищнический земельный капитализм оттесняют в сторону четвертую власть и общественное право на осведомленность? Трудно бороться с таким прогрессом.) Более того, ходили слухи, что старое здание газеты скоро отдадут под лофты. Куда же тогда переедет редакция? Как и другие газеты, в какой-нибудь торговый центр, где костяк вчерашних студентов будет освещать мировые события «без страха и пристрастий»[15], приткнувшись между магазином тканей и аптекой с лечебной марихуаной?

Лифт прозвенел, оповестив о прибытии, и Люси вышла в тот самый момент, когда ее телефон завибрировал. Она замешкалась. Что там успело случиться? Может, подняться обратно? Но нет, это всего лишь Кел придумал, что хочет на ужин: «Тако?»

По сердцу разлилось какое-то теплое чувство, но что это было? Надежда? По крайней мере, еще один день ее Кел проведет дома, здоровым и трезвым, – еще одна маленькая победа за его тощими плечами.

Она улыбнулась и напечатала: «Заказ принят, К.»

А потом Люси подняла глаза от экрана и ахнула…

…увидев, что ей навстречу…

…со стула в приемной…

…поднялся гребаный призрак…

– Люси, – сказал призрак. – Прекрасно выглядишь.

– Кинник? Иисусе.

– Нет-нет. Ты угадала с первого раза.

Конечно, он заметно постарел – каштановые волосы почти полностью поседели. Кожа была загорелой, словно он много работал на солнце, и, несмотря на выбритое лицо и свежую стрижку, в нем было что-то безумное, дикое – как в тех бродягах на улице, что таскают все свои вещи в рюкзаках. Или в магазинных тележках. Она задумалась над подходящим словом (в газетах больше нельзя было называть их «бомжами», все теперь писали «бездомные граждане»), но первым на ум Люси пришло гораздо более древнее слово: отщепенец.

– Что с твоим лицом?

В носу и в уголках рта у него запеклась кровь, левая щека распухла, под глазом наливался синяк. Некогда привлекательные строгие черты и прямые линии были смяты в кровавую кашу.

Он дотронулся до своей опухшей щеки:

– Меня отделали.

– И кто эта счастливица?

– Их было двое. Фанатики оружия. Любители больших пикапов. Напали на меня и украли моих внуков. Они собираются выдать мою тринадцатилетнюю внучку замуж за сынка пастора. Они сломали мне…

Кинник обернулся к молодому парню с колораткой на шее, сидевшему в приемной.

– Ох, да, скуловую дугу. – Парень встал.

Люси оглядела его и снова перевела взгляд на Кинника:

– Ты был у врача?

– Нет, но я был у священника, – Кинник кивнул на юношу, – решил обойтись без посредников.

– Я бывший боксер, участвовал в «Золотых перчатках»[16]. – Юный священник развел руками. – Это очень распространенная травма. Я хотел отвезти вашего друга в больницу, но он отказался. Вообще, без челюстно-лицевой операции не обойтись, но раз он в состоянии терпеть боль, с ней можно повременить.

Люси еще раз посмотрела на лицо Кинника. Он точно в этом уверен?

– И формально я еще не священник, – добавил священник. – Я дьякон и буду им еще месяц, но в нашем приходе нет священника, поэтому я начал практику раньше. – Он поправил колоратку. – В смысле, не стал священником, а начал практиковаться, чтобы им стать. Скоро. Но людям нравится колоратка, так что… – Он снова развел руками.

Совсем сбитая с толку, Люси повернулась к Киннику:

– А ты… ты хотя бы в полицию ходил?

Он кивнул.

– Моя машина заглохла у церкви, поэтому преподобный Брендон подвез меня до участка. Я написал заявление. И попросил его подбросить меня сюда.

Священник-дьякон скромно махнул рукой:

– Кстати говоря, мне уже пора. Шахматный турнир скоро закончится, и мне нужно будет запереть церковь.

– Конечно, – сказал Кинник. – Спасибо за помощь.

– Будем ждать вашего внука на следующем турнире. – С этими словами священник-дьякон-боксер удалился.

Кинник обратился к Люси:

– Заявление-то я написал, но я знаю имя только одного из этих психов. Причем даже не того, кто меня ударил. Единственное, что мне известно наверняка, – оба дружки этого идиота, моего зятя.

– Бетани все еще с…

– Шизиком Шейном. Ага. В любом случае, мне показалось, что копы не очень-то мне поверили. Я не выгляжу как заботливый дедушка.

Люси кивнула. Она чуть не прикусила себе язык, чтобы не спросить: Так какого хера ты делаешь ЗДЕСЬ, Кинник? Следи за языком, Люси!

Но он всегда умудрялся знать, о чем она думает, даже когда Люси молчала. Кинник сам ответил на ее невысказанный вопрос, протянув к ней руки:

– Люси, мне нужна твоя помощь.

Прекрасно выглядишь.

Неужели это первое, что пришло ему в голову? Если уж он хотел растопить лед, то мог бы начать с «Как дети?» или даже лучше: «Поздравляю с новой должностью!» С тем, что ты стала главным редактором, что пережила вечные чистки, сокращения и текучку кадров, что теперь ты большой человек в газете, которая по-скотски обошлась со столькими хорошими людьми, что руководишь детским садом из двадцатилетних стажеров. А вместо этого какими были первые слова, слетевшие с его губ? Прекрасно выглядишь. Он проклинал свою мужскую ограниченность, которую, по-видимому, не излечили даже семь лет, проведенных в лесной хижине наедине с трудами великих ученых, философов и писателей.

Но! В его защиту! Это была правда! Она выглядела прекрасно! Стройная и подтянутая, прежде короткие черные волосы отросли до плеч, и ей то и дело приходилось откидывать их с круглого лица, напоминающего спелое яблоко, а уж ее накачанные ноги… Конечно, возможно, появилась пара новых морщинок возле рта и глаз, но… эти темные, терпеливые глаза. Едва он взглянул в них, как волна чувств захлестнула измученное тело Кинника. Былая страсть разгорелась вновь.

Их роман начался с безобидного офисного флирта и профессионального восхищения: Люси, молодая и энергичная криминальная репортерша, задавала вопросы ветерану экологической журналистики, коллеге на тринадцать лет старше нее, обладающему, казалось, неисчерпаемыми знаниями о бюрократических лазейках, тонкостях архивных поисков и сложных механизмах получения информации, – словом, обо всей этой бумажной волоките, которую честолюбивые журналисты-энтузиасты воспринимают как прелюдию.

Какое-то время они не осмеливались зайти дальше шутливых заигрываний: обедали вместе, обменивались долгими взглядами, искали поводы посидеть в баре после работы. Затем, после его выступления на конференции по журналистским расследованиям в Сан-Диего (тема доклада – «Документопад как стратегия сокрытия: как найти суть в потоке отвлекающей информации»), они напились и поцеловались. И Люси, и Кинник списали тот вечер на ошибку, совершенную под влиянием алкоголя, и с удовольствием повторили ее три года спустя на рождественском корпоративе. Еще через год они стали совершать эту ошибку регулярно, несколько раз в неделю встречаясь в квартире Риса для безудержного, одурманивающего секса.

Все это драматическое осложнение случилось уже после его развода, но до ее, и поэтому, когда муж Люси по имени Пол – школьный учитель, тренер по волейболу и просто скользкий тип – обнаружил в стиральной машинке чужеродный носок (видимо, он запутался в одежде Люси, когда она в спешке одевалась в квартире Риса), все, как теперь никто уже не говорит, пошло прахом.

Ты разрушил брак этой бедной девочки! – заявила бывшая жена Селия, которая рубила с плеча, но редко ошибалась. Селия и слышать не хотела о сомнительной репутации бывшего Люси – Стремного Тренера Пола. А немое осуждение жены, даже после их развода, продолжало оставаться самой мощной силой в мире Кинника.

Послушай, воззвал к ней Рис, разве один человек может разрушить брак?

Селия одарила его своей обычной – милой и острой, как лезвие ножа, – улыбкой. Если этот человек занимается сексом с одним из супругов, то да, вполне.

Конечно, то, что Рис на самом деле имел в виду, было гораздо сложнее – не является ли измена скорее симптомом проблем в браке, чем их причиной? Или она симптом чего-то другого? Но, предъяви он Селии такой слабый, удобный для него довод, он бы только глубже закопал себя в свою же яму или, не дай бог, заставил ее задуматься о деталях их собственного разрыва, поэтому он замолчал.

Даже сейчас, спустя годы, когда Селия уже была мертва (тут к горлу Кинника снова подступил ком), он больше всего боялся, что она осуждает его с того света.

После скандала в редакции все решили оставить друг друга в покое: Рис оставил Люси в покое, чтобы она уладила все с мужем; Пол, в свою очередь, оставил жену в покое, подав на развод и переехав в Коста-Рику с девушкой из его волейбольной команды. Газета оставила Риса в покое, включив его имя в список на сокращение, в результате чего пятидесятипятилетнему журналисту, лишившемуся дела всей жизни, пришлось перебиваться небольшим выходным пособием. В итоге Кинник оставил в покое здравый смысл и порядочность, погрузившись всей печенью в шестимесячный запой – в два часа ночи он выходил из баров в центре и шел следом за официантками и барменами, которые уже и так щедро напоили его, в подпольные точки «для своих», где так же щедро наливали до двух тридцати. А вскоре после этого Кинник оставил в покое свою семью, вмазав своему чокнутому зятю по его конспирологической роже и сбежав – на радость сорока шести процентам населения – в дом из шлакоблоков в лесной глуши. Там в покое оставлять было уже некого.

И вот, по прошествии восьми лет после печально известного affaire de bureau[17] с Люси Пак, он, Рис Кинник, пытавшийся исцелить свою душу одиночеством, снова сидел на знакомом барном стуле в паре кварталов от бывшего места работы. Подбитый левый глаз совсем заплыл, сломанная скула пульсировала от боли. Твердо вознамерившись найти дочь и спасти внуков, Рис ждал Люси, которая пообещала встретиться с ним здесь после того, как отвезет своему сыну тако.

Но это было почти сорок минут назад. Куда она пропала?

Кинник медленно отхлебнул содовой. Ему нужно быть трезвым, чтобы поговорить с Люси. Трезвым, чтобы найти Лию и Ашера. Трезвым ради Бетани. Даже ради Селии, упокой Господь ее душу. Ему удавалось оставаться трезвым большую часть времени, проведенного в лесу, но несколько раз он срывался – в последний раз с Брайаном и Джоани. Трезвость была единственным способом отступить от края пропасти, вернуться в мир. А этот ком у него в горле? Возможно, он с ним до конца его дней.

– Повторить? – У бармена был легкий испанский акцент и аккуратно подстриженная бородка. Он указал на стакан перед Кинником.

– А сколько я уже должен?

– Четыре бакса.

– За содовую?

– За тепло и свет, дружище.

– Все равно многовато для содовой.

– У нас есть скидка для трезвых водителей, если вам нужно развезти по домам друзей.

– А если мне нужно довезти себя?

– Не считается.

– А если мой друг скоро подъедет?

– По правилам нужно как минимум трое.

– Почему трое?

– Трое – компания друзей. Двое – уже свидание.

– Поверьте, про свидание не может быть и речи.

– Все вы так говорите. Перед тем как свайпнуть вправо.

– Я без понятия, что это значит.

– Что содовая стоит четыре бакса.

– А если бы я считался трезвым водителем, сколько…

– Три пятьдесят.

– Знаете что? Ваша взяла. – Кинник вскинул руки. – Я заплачу эти два четвертака.

Бармен забрал стакан и обновил содовую, а Кинник, не теряя время, решил осмотреть бар, старое пристанище газетчиков. Ему потребовались годы, чтобы поверить, что мир состоит не только из таких мест, как это – переполненных людьми и их культурным шумом, их замыслами и чаяниями. Чтобы вспомнить, что мир – это мир, а мы в нем лишь недолгие гости: двадцать с лишним тысяч восходов, каждый из которых дает новый шанс.

Было так странно снова оказаться здесь. Все слегка поменялось, но не так сильно, как он мог ожидать после стольких лет жизни вдали от цивилизации. Телевизоры с плоским экраном стали, пожалуй, чуть более плоскими. Вместо меню на столах были QR-коды. К счастью, прошло не так много времени и его убежище находилось всего в шестидесяти милях отсюда, и после побега он как-никак бывал в парочке баров в Спрингдейле и других маленьких городках и иногда смотрел телевизор дома у Брайана и Джоани, но во всех замеченных им изменениях было нечто общее и неожиданное. Они не только не производили особого впечатления, но порой даже казались шагом назад. К примеру, летающие автомобили за время его отсутствия так и не появились, зато огромные пикапы и внедорожники заполонили все улицы.

Прямо сейчас дома сверчки брали свои первые ровные ноты, лягушка-бык в ручье выквакивала его имя (Кинник! Кинник!), а Млечный Путь разливался по ночному небу. Рис же сидел за барной стойкой в забегаловке из своего прошлого и пил содовую за четыре бакса.

Наконец, спустя почти час, рядом с ним со вздохом приземлилась Люси, плюхнув на стол огромную сумку и, как тюремщик, прогремев связкой ключей.

– Знаешь, Кинник, не выброси ты телефон, мне было бы гораздо проще сообщить тебе, что помогать я передумала.

– Причина номер шестьдесят восемь, чтобы не иметь телефона.

Подошел бармен, и Люси заказала мартини.

– Ты будешь? – спросила она Кинника.

Он поднял стакан, прося повторить содовую, и, когда бармен принялся за работу, развернулся к Люси:

– Как твои дети…

– Анна и Кел.

– Точно. Сколько…

– Анне двадцать два, заканчивает Вашингтонский университет. Келу девятнадцать.

– Невероятно, как летит время. А Кел тоже учится?

Люси тяжело вздохнула. Бармен поставил перед ними напитки, и она, сделав глоток мартини, повернулась к Киннику:

– Я не могу болтать с тобой как ни в чем не бывало, Рис.

– Люси, я не хотел…

Она остановила его, положив руку ему на плечо.

– Послушай, я тебя не виню. Ни за что. Дело было даже не в тебе. Пол был дерьмовым мужем. Я была дерьмовой женой. Это жизнь. Мы и так бы развелись, с твоим носком или без. – Она снова вздохнула. – Но последние восемь лет я провела в роли «изменщицы-жены, чей сын подсел на наркоту». Как в какой-то гребаной притче. Так что извини меня, но я не могу просто взять и сделать вид, что мы добрые друзья, вспоминающие былые времена.

– Люси, прости меня, – сказал Кинник. – Я знаю, что все похерил.

– Думаешь, этого достаточно? – Люси посмотрела ему в глаза. – Думаешь, можешь вот так появиться и как по волшебству расхерить все обратно?

Рис усмехнулся:

– Тогда уж не расхерить, а схерить – по логике языка.

Она на мгновение задумалась. Затем слегка улыбнулась, подняла свой бокал, и они чокнулись.

Люси Пак разразилась хохотом, когда Кинник спросил ее, кто сейчас пишет про ультраправых.

– Эм… государственный репортер?

Только через мгновение он понял, о чем она говорит: радикалы больше не на задворках общества, теперь они в центре событий. Люси объяснила ему, что законодатели штатов, шерифы и окружные уполномоченные (и даже члены Конгресса) в последние годы открыто выражают убеждения, за которые пару лет назад их бы заклеймили как членов группы ненависти, экстремистов или, на крайний случай, чокнутых, за которых никто в здравом уме не проголосует.

– В школьном совете теперь сидят антипрививочники, противники налогообложения и сторонники теории плоской Земли, а из всех членов Комиссии округа[18] хотя бы один поддерживает Posse Comitatus[19]. Ах да, чуть не забыла про сельского шерифа, который целыми днями торчит в публичной библиотеке, чтобы конфисковать все книги о пингвинах-геях. Ощущение, что еще немного – и мы окажемся в Бредоленде.

Кинник рассказал ей, что один из похитителей его внуков – отсидевший браконьер и «суверенный гражданин», судебный процесс над которым он когда-то освещал.

– Сможешь скачать для меня файл с подборкой статей про этого парня, Барриса?

– Файл? – Она расхохоталась. – Может, сразу папку с газетными вырезками притащить? Никто уже этим не занимается, Рис. Разве только наша машинистка в обеденный перерыв. – Люси вытащила свой смартфон. – Сейчас посмотрим. – Она набрала что-то в строке поиска. – Дин Баррис? Пресвятой Браконьер?

– Да, – сказал Кинник. – Вообще, это я его так назвал.

– Потрясающе. Дайте ему журналиста года. – Она передала телефон Киннику.

Он поднес его ближе к лицу, потом отдалил и снова поднес, и Люси протянула ему свои очки для чтения.

– Спасибо, – поблагодарил Кинник.

Было непривычно читать с такого маленького экранчика. Как вообще люди это делают? Он попытался пролистать страницу вниз, но, видимо, нажал не туда, и текст исчез, так что Люси снова пришлось искать для него статьи. Когда то же самое повторилось еще раз, Люси приблизилась к Рису и, ловко орудуя большим пальцем, сама пролистала три репортажа о суде на Баррисом в 2012 году. Их плечи соприкасались. От нее чудесно пахло.

– Да, – сказал Кинник. – Это он, я был прав.

После первых упоминаний в прессе о Баррисе ничего не было слышно до 2022 года, когда вышла газета с заголовком: «Стивенс, берегись! Пресвятой Браконьер баллотируется в Комиссию округа». В статье рассказывалось, что Дин Баррис, отбыв два года из пятилетнего срока заключения, выдвинул свою кандидатуру на пост окружного уполномоченного, заявив, что является сторонником теории верховенства округа, согласно которой местные органы власти не обязаны соблюдать федеральные законы и законы штата.

– Похоже, он не прошел предварительные выборы, – сказала Люси.

– Что ж, это утешает. Здесь написано, что он родом из Адди, – сказал Кинник. – Это недалеко от моего дома.

– Стой, ты хочешь сказать, что все это время жил на соседней улице?

Кинник отдал ей телефон.

– В шестидесяти милях отсюда, но да, недалеко.

– Я была уверена, что ты где-нибудь в Европе, пристаешь к женщинам в хостелах или, ну знаешь, вступил в морскую пехоту торгового флота.

– Да брось. Нет, я переехал на клочок земли между Спрингдейлом и Хантерсом, доставшийся мне по наследству, в старый дедов дом. Подумал, что не найти лучше места, чтобы исчезнуть.

– Исчезнуть… – повторила Люси без намека на удивление, будто и сама когда-то об этом подумывала.

Кинник снова процитировал Торо:

– «Богатство человека измеряется числом вещей, от которых ему легко отказаться».

– И от чего, по-твоему, стоило отказаться, Рис?

– От всего этого, – ответил он. – Я тридцать лет писал о противниках науки и безмозглых политиках… В итоге глупость достигла апогея. Она заразила даже мою семью.

Кинник поведал Люси о той злополучной ссоре с Шейном в День благодарения.

– Это стало последней каплей, – сказал он. – В какой-то момент я просто оглянулся вокруг и подумал: «Мне здесь больше не место. Я не хочу иметь с этим ничего общего».

– Виноват ужасный мир.

Умница Люси зрила в корень.

– Нет, не мир. Я сам. Или, во всяком случае, мы оба постарались. Но моя вина точно была. Я потерял работу. Надежды на будущее. Я искренне верил, что никто не будет по мне скучать. Я оттолкнул всех, кто был мне дорог, – друзей, семью, тебя.

– Нет уж, меня сюда не приплетай.

– Помню, как ты сказала, чтоб я больше не появлялся тебе на глаза.

– И вот ты здесь.

Кинник рассмеялся.

– И вот я здесь.

– И что ты делал эти семь лет? – спросила Люси. – Сидел там в лесу и страдал?

Он опять рассмеялся.

– Нет. Я сосредоточился на простой жизни. Мне казалось, это пойдет на пользу моей душе, как-то ее исцелит. Сначала долго ремонтировал дом. Залатал крышу. Перестроил насосную станцию. Вырыл подземный гараж для своей развалюхи. Нарубил дров про запас. Попытался отремонтировать сарай. Облажался. Разобрал сарай. Поставил солнечные батареи, научился заряжать аккумуляторы. Решил построить компостный туалет – пока безуспешно. Много гулял по лесу. Исписал кучу блокнотов и тетрадей. Пару лет не пил. Потом снова начал. Ходил на рыбалку. Завел друзей. Потерял друзей. Снова бросил пить. Прочитал девятьсот книг.

– Девятьсот?

– Девятьсот четырнадцать, если быть точным. Пока что. Античность. История. Философия. Классические романы. Все с барахолок. Ничего современного. Не хотел случайно наткнуться на Брекзит, Харви Вайнштейна, свалки с токсичными отходами или другую дрянь, которую оставил в прошлом.

– Поскольку я тоже отношусь к этой дряни…

– Я не это имел в виду…

– …мне просто любопытно: и что ты в итоге понял за эти годы?

Кинник подумал, не рассказать ли Люси о планах на новую книгу, переосмысляющую философию и этику через призму натурализма, – книгу, которую он мысленно называл «Атлас мудрости». Но он не был уверен, что сможет выдержать ее поддразнивания. И тут в голове промелькнула строчка из «На маяк»:

– «Маленькие вседневные чудеса, озаренья, вспышки спичек во тьме»[20].

– А свои мысли есть? Или только чужие?

Он улыбнулся. Колкая на язык, умная, красивая. Стоит ли удивляться, что он в нее влюбился?

– Дай-ка подумать. Что я понял? Еноты – засранцы. Вода – самая ценная вещь в мире. Небо ночью похоже на звездную реку. – Он глубоко вдохнул. – А сегодня….

Его неожиданно перебил бармен, спросив, повторить ли им напитки. Они одновременно покачали головой.

– Сегодня? – спросила Люси.

– Сегодня я выглянул за дверь и увидел у себя на крыльце двух незнакомых детей. Я даже не узнал собственных внуков! Можешь себе представить? – Он покачал головой. – И теперь… – Кинник прокашлялся. – Я просто хочу вернуть их. И найти Бетани. Сделать все, что в моих силах, чтобы им помочь.

Повисла тишина. Бармен принес счет, и Люси оплатила его картой. Подняв глаза, Кинник увидел, что она смотрит на него с каким-то болезненным выражением.

– Чего ты? – спросил он.

– Ничего.

– Да брось. Я же вижу, как ты на меня смотришь. Что такое?

Люси вздохнула.

– Когда я пришла в газету, ты казался мне супергероем. Все твои сюжеты. То, как ты копал, копал и копал без продыху. Я спрашивала тебя о каком-нибудь федеральном судье, а ты рассказывал мне, в каком колледже он учился, кем работала его жена и что он брал в баре на выходных. Ты знал все, а если чего-то и не знал, то в конце концов выяснял.

Кинник был бы счастлив, если бы здесь она и остановилась.

– А теперь?

– Теперь? – Люси печально вздохнула. – Теперь ты заявляешь мне, что собираешься найти дочь и внуков, но у тебя нет ни компьютера, ни телефона, ни малейшего представления, что вообще происходит в этом мире. Только старое ржавое корыто и разбитое лицо. Да у десятилетки было бы больше шансов.

– Ты меня так подбодрить решила?

– А если ты все же найдешь своих внуков, что ты собираешься делать, Рис? Если без шуток? Шейн их отец. Без дочери у тебя нет на них никаких прав.

У Кинника поникли плечи. Конечно, она была права.

– Я не знаю, Люси. Я просто… Я должен попытаться. Разве нет?

– Попытаться сделать что?

Он промолчал, и она повторила:

– Что, Рис?

Он проснулся на диване у Люси, приподнялся и увидел, что ее сын наблюдает за ним, сидя за обеденным столом над миской хлопьев. Келвин Пак-Дэвис, конечно, значительно подрос с их последней встречи – тогда ему было всего девять или десять. Теперь это был высокий худощавый юноша с темными глазами и лохматыми черными волосами, обесцвеченными на кончиках. От матери, которая была наполовину кореянкой, он унаследовал азиатские черты лица, а его руки от плеч до запястий покрывали выцветшие татуировки.

– Значит, ты тот мужик, из-за которого развелись мои предки?

– Похоже, что так. Извини меня.

– Все в порядке. – Кел пожал плечами. – Мама говорит, что ты не виноват.

– Великодушно с ее стороны.

– Я всегда тебя иначе представлял.

– Тогда я выглядел по-другому. – Рис потрогал опухшую щеку. – Мы с тобой даже виделись, когда ты был ребенком. Мама приводила тебя на работу в Хеллоуин, ты еще выпрашивал у нас сладости. Помню, однажды ты был в костюме птицы.

– Ага, злой.

– Ну, тебя можно было понять.

– Нет, это из игры такой. «Энгри Бёрдс» – злые птицы, – сказал Кел.

– Точно… – Кинник огляделся. – А твоя мама…

– Тоже злая. Она душ принимает.

Кел вытянул шею, будто выглядывая из-за угла.

– Лицо болит, да?

– Да. Немного. – Кинник опять дотронулся до щеки, которая распухла так, словно он побывал у стоматолога-садиста. – Даже очень, – признался он. Действие ударной дозы тайленола и снотворного, которую дала ему Люси, постепенно проходило. – Один тип решил пробить в моем лице дыру.

Кел прищурился:

– Скуловая дуга сломана.

– Да с каких пор весь мир так подкован в анатомии?

– ММА, – сказал Кел. – Это частая травма у бойцов. Будешь хлопья?

– Какие?

– «Фростед Флейкс».

– Может, позже. А у вас есть кофе?

Кел кивнул в сторону кухни. Рис встал и, пошатываясь, побрел через столовую, стены которой были увешаны фотографиями Кела и его сестры, на кухню, где в стеклянном чайнике обнаружился черный кофе. Только с третьего раза Кинник открыл нужный шкафчик и достал чашку. Пар приятно обволакивал лицо, и Рис чуть не заплакал – так хорош был кофе. Он поклялся избавиться от своего древнего ржавого кофейника, когда со всем разберется.

Люси вышла из спальни в шерстяном платье и колготках, волосы она собрала в хвост.

– О, отлично. Ты нашел кофе. И, вижу, ты уже познакомился с мистером Келом. – Она положила руки на плечи сына.

– Да. Это он подсказал мне, где искать. Очень вкусно, спасибо.

– Не хочешь привести себя в порядок? Я тебя кое с кем сведу, но потом мне нужно на работу.

– Сведу?

– Ага. – Она отошла, чтобы налить кофе и себе. – Я, кажется, нашла человека, который может тебе помочь.

– Правда? Кого?

Люси бросила взгляд на сына, а затем сказала:

– Один коп в отставке. Сейчас работает кем-то вроде частного детектива в юридической фирме – ищет пропавших свидетелей, отцов-алиментщиков и все такое. Я позвонила ему, и он готов взяться. Ему уже доводилось иметь дело с теми парнями, с которыми ты связался…

– С Армией Вечного Света, – сказал Кинник. – АВС.

Кел рассмеялся:

– Реально?

– Как я понимаю, они ополченцы радикальной церкви, и у них есть свой тренировочный лагерь в Айдахо, – сказала Люси. – Эти придурки заявляются с оружием на гей-парады и все в этом духе. Этот мой приятель называет их «игрушечными солдатиками».

– Ну, та дубинка точно была не игрушечной. – Кинник осторожно провел языком по внутренней стороне щеки. – А я знаю этого копа? Он крутился рядом, когда я работал в газете?

– Возможно. – Люси отпила кофе. Она перевела взгляд на Кела и снова посмотрела на Кинника. – Мы с ним… э-э… когда-то встречались.

– Да брось! – Кел вскочил. – Ты позвонила Чаку?

Смеясь, он отнес пустую миску в раковину.

– Чокнутый Чак! Снова в игре!

Кинник, наблюдая за его реакцией, спросил:

– Мне будет помогать парень по кличке Чокнутый Чак? Ты встречалась с парнем по кличке Чокнутый Чак?

Люси стиснула зубы, она явно не горела желанием это обсуждать.

– Чак не чокнутый. Он просто… легковозбудимый. И у него есть свои тараканы. – Она бросила на Кела испепеляющий взгляд. – Но у кого их нет? Чак – хороший человек. И он был хорошим копом, пока его не вышвырнули.

– Стой. Ты же не про Чака Литтлфилда?

Кинник вспомнил историю, ходившую по городу перед его отъездом, – один дерганый болтливый детектив из отдела по тяжким преступлениям перешел дорогу начальству и угодил под перевод.

– Ты встречалась с Чаком Литтлфилдом?

Теперь Люси сердито уставилась на Кинника.

– Мы не будем это обсуждать!

Она ушла на кухню, снова наполнила чашку и прошествовала с ней через столовую.

– Жду тебя здесь через пятнадцать минут, Кинник. И прими уже душ, мать твою! От тебя несет, как от подмышки бомжа.

Когда дверь ее спальни хлопнула, Кел вытаращил глаза.

– Ч-е-е-ерт! Ты попал под утренний обстрел. Я думал, только мне так везет.

Кинник понюхал свою подмышку.

– Я же вчера мылся. Люди всегда были так помешаны на гигиене или это что-то новенькое?

– Нет, думаю, это уже давно началось. – Кел принюхался. – Чел, хочешь, одолжу тебе футболку?

Десять лет Чак Литтлфилд – крепко сложенный, суетливый детектив из отдела убийств – проработал в особо тяжких. Его успели полюбить все журналисты: Чак был единственным, кто мог рассказать им что-то дельное, среди своих коллег-копов, всегда державших рот и задницы на замке. Однако начальство – и не без оснований – считало его двуличным, не выпускающим мяча из рук эгоистом, дырявым ведром и заносчивым выскочкой, которому плевать на команду. Они устали от его постоянных просьб о сверхурочных и от того, как детали его дел таинственным образом всплывали в новостях. А Чака, в свою очередь, бесило, что начальство отклоняло его вполне обоснованные запросы на анализ волокон или использование углеродной пудры для снятия отпечатков – на любые новые методы экспертизы, которые неизменно отметались по причине «дорого и бесполезно».

Когда финансирование отдела по расследованию нераскрытых убийств, который Чак надеялся возглавить (а потом счастливо уйти на пенсию), было урезано, некий анонимный источник в статье, написанной криминальным репортером Люси Пак, назвал нового начальника полиции «бюрократом с детским жетончиком», у которого «инстинктов сыщика не больше, чем у престарелого толстяка с калькулятором».

Две недели спустя Чака освободили от его обязанностей и перевели из особо тяжких в отдел по расследованию имущественных преступлений – подразделение, куда отправляли умирать «выгоревших» детективов и где ему предстояло провести последние девять месяцев своей двадцатипяти-с-хвостиком-летней карьеры прикованным к столу над кипой бумаг. Проблема с этим наказанием заключалась в том, что воровство в Спокане процветало с той же силой, с какой в крупных городах процветали убийства и организованная преступность. Каждую ночь метамфетаминовые и опиоидные зомби бродили по улицам в поисках незапертых гаражей, забытых в машинах рюкзаков – всего, что можно было украсть, угнать и умыкнуть у ничего не подозревающих владельцев.

Но, поскольку никто в здравом уме не посчитал бы кражу газонокосилки за «дело повышенной важности» (особенно в городе с двадцатью-тридцатью убийствами в год), финансирования отдел имущественных преступлений почти не получал. Это означало, что в подвальном помещении работали всего несколько полицейских, два клерка и одна секретарша, хотя пострадавших было столько, что сотрудники отдела едва успевали перекладывать бумажки да изредка снимать трубку не смолкавшего телефона, а ведь по идее должны были еще и выискивать закономерности, указывающие на изощренные грабительские схемы. И хоть число краж росло с каждым годом, даже эти цифры не могли отразить весь масштаб проблемы, так как о большинстве преступлений никто просто не заявлял – граждане уже уяснили, что толку от обращения в полицию не больше, чем от бросания монетки в фонтан.

А даже если бы им каким-то чудом удалось миновать телефонный лабиринт с автоответчиками и добраться до живого человека (что само по себе невозможно), помощи все равно было не дождаться. В лучшем случае на другом конце провода оказался бы мычащий себе под нос старикан-детектив, который бы выслушал их слезливый рассказ, параллельно листая на компьютере варианты жилья в Аризоне. «Угу-у. А велосипед регистрировали? (Опа, небольшое поле для гольфа.) Угу-у. А серийный номер знаете? (А тут бассейн для жильцов.) Угу-у. А ломбарды вы проверяли? (Гляну-ка еще в Седоне)».

В 2017 году Чак провел пару недель на этой свалке человеческого балласта, угукая в трубку и продираясь сквозь скучнейшие отчеты, пока в один прекрасный день не прозрел. «Престарелый толстяк с калькулятором» и обладатель «детского жетончика», как и любой начальник в мире за последние двадцать лет, получил свое место, зарекомендовав себя сторонником «количественных показателей эффективности полиции». Статистики, иным словом.

Итак, Чак решил изучить статистику. Оказалось, что отдел имущественных преступлений полиции Спокана удерживал «уровень раскрываемости и возврата похищенного имущества» в пределах от двух до пяти процентов. Тогда-то Чак Литтлфилд и задумал свою жестокую и гениальную месть.

Для начала он слез с таблеток. Затем распечатал заявления о кражах за последние две недели и объехал на своем пикапе все ломбарды города, один за другим. Там он внимательно осматривал каждый велосипед, телевизор и мотокультиватор, сравнивал их с украденными и, когда обнаруживал тот же серийный номер или визуальное совпадение, конфисковывал вещь и закидывал ее в кузов пикапа. Он с вызовом смотрел на работников ломбарда – попробуйте только возразить, – но они были бессильны. Они знали правила игры. По закону ломбарды обязаны были знать имя и адрес продавца (т. е. вора), а также иметь копию его удостоверения личности. Но все понимали, какие вялые и безучастные копы занимаются кражами, и, поскольку к ним уже лет десять не заходил живой полицейский, в ломбардах давно перестали проверять фальшивые имена в квитанциях на ворованное барахло, которое они скупали кучами. Меньше всего им хотелось сдавать своих поставщиков (т. е. воров). Так что следующие два месяца Чак, охваченный нарастающей гипоманией, терроризировал как ломбарды, так и своих коллег по отделу и в конце концов поднял процент раскрываемости дел, попавших ему на стол, до девяти.

В тот период он вновь ощутил опьяняющее чувство, что у его жизни есть смысл, которое не испытывал с тех пор, как еще молодым полицейским сел за руль своей первой патрульной машины. Возвращать украденное было даже лучше, чем секс. Велосипедисты с жаром пожимали ему руку и благодарили так, словно он только что передал им их первенцев. Подрядчики едва не плакали, когда Чак появлялся с ящиками для инструментов, украденными из их грузовиков и со строительных площадок.

– Я работаю здесь уже двадцать лет, – сказал один экскаваторщик, – и мне ни разу даже разводной ключ не вернули.

– Просто исполняю свой долг, – ответил Чак.

А одна дамочка, которой красавец-детектив вернул шкатулку для украшений, инкрустированную перламутром (причем с большей частью драгоценностей внутри), даже попыталась соблазнить его, но Чак, хотя чуть и не поддался искушению, знал, что не стоит опошлять это бескорыстное, трансцендентное чувство. «Вы… просто супергерой», – сказала она на прощанье, когда он шел от ее крыльца к пикапу, представляя себя Джоном Уэйном.

Даже его лейтенант был впечатлен.

– Какого хрена ты задумал, Литтлфилд?

– Просто делаю свою работу, лейтенант, – сказал Чак. – Разве не для этого я давал присягу? – И подумал: планирую засунуть эту невероятную статистику в твою никчемную задницу, вот что.

– Ты же знаешь, что нам такая раскрываемость не по силам, – сказал лейтенант. – Уйдешь на пенсию, и показатели сразу рухнут.

– Ну не знаю, – сказал Чак, – вам есть на кого рассчитывать.

После этих слов они с лейтенантом обернулись и посмотрели на коллег, оказавшихся в тот день на работе, – секретаршу, увлеченно играющую в «Кенди Краш» под аккомпанемент телефонной трели, и покрасневшего от злости Безумца Маккалистера, оравшего по телефону на подрядчика, который ремонтировал ему причал у домика на озере Кер-д'Ален и, судя по всему, халтурил как мог. (Угу-у, а сколько мне отдать за причал, который, черт побери, не тонет?)

В последний месяц работы Чак трудился без выходных по восемьдесят часов в неделю, возвращая украденные вещи, словно какой-то Робин Гуд наоборот. Ломбарды снова пополнили запасы, и он изо всех сил старался достичь своей цели – двузначного числа. В заключительные две недели ему удалось добиться поразительного показателя раскрываемости в тринадцать процентов – цифры настолько впечатляющей и недостижимой, что даже самые ленивые и циничные его коллеги были поражены, и двое из них аплодировали Чаку стоя, когда тот собирал вещи перед уходом (другие двое показали ему средний палец).

– Ты как Джо Ди Маджо среди засранцев[21], – сказал лейтенант. – Без тебя наши показатели полетят к чертовой матери.

– Не нагнетайте раньше времени, – ответил Чак, а сам подумал: и вы это полностью заслужили.

Вот только вместе с выходом на пенсию пришла и тяжелая депрессия, всегда следующая за эпизодом гипомании. Но в этот раз все было серьезнее, чем просто мрачное настроение. Единственная жизнь, знакомая Чаку Литтлфилду… кончилась. Какое-то время он думал, что и он тоже кончился, – ему было всего сорок семь, а его уже списали в утиль. Он набрал вес. Начал сильно пить. Однажды ночью, стоя на мосту Монро-стрит и глядя на Споканский водопад, с ревом низвергающийся в речной каньон, он подумал: а почему бы и нет? Но он не спрыгнул и в конце концов вновь нашел спасение в таблетках и поклялся себе наслаждаться заслуженным отдыхом, как все нормальные копы в отставке. Он купил новые лыжи и покорил все шесть гор в двух часах езды от Спокана. Он вступил в команду по софтболу и проводил дни в местных индейских казино, где проиграл столько денег в покер, что ему пришлось найти работу. Он устроился частным детективом в юридическую фирму – выслеживал неверных мужей и жен, опрашивал клиентов, судившихся со своими подрядчиками, работодателями, врачами, супругами, братьями, сестрами, родителями – да с кем угодно. Он будто снова оказался в имущественных преступлениях: бесконечная однообразная вереница людей, желающих кого-то засудить.

Однажды Чак был в продуктовом и в отделе открыток и журналов узнал за ковидной маской бывшую криминальную репортершу Люси Пак – ту самую, что написала статью, положившую конец его карьере. Маска странным образом подчеркивала ее прекрасные глаза. Он все еще помнил, что было в ее тележке в тот день: хлопья «Фростед Флейкс», красное вино, салат романо, кофе и журнал «Вэнити Фэйр». Она спросила, как у него дела. (Лучше не бывает, солгал он. И у меня, солгала она в ответ.) Она извинилась, что подставила его со статьей, где он критиковал нового начальника полиции, но Чак только отмахнулся. Он объяснил, что перевод в отдел имущественных преступлений изменил его жизнь к лучшему. В «ссылке» он вдруг снова почувствовал себя настоящим копом. По словам Люси, ее тоже «сослали» – она сменила прежнюю репортерскую работу на кабинетную и стала заместителем редактора.

– Тебя сослали… повысив? – спросил он.

– В точку. Считай, что взяли старпомом на «Титаник».

– Это как «Остров Гиллигана»[22], но с одними журналистами, – сказал он.

Это она пригласила его на свидание, и он чуть не опрокинул от радости ее тележку. Ему нравились ее подтянутое тело балерины («О чем ты? Я в жизни не танцевала») и соблазнительные черные глаза («Они темно-карие, засранец»). Ему нравилось, как она улыбалась, когда он травил свои старые полицейские байки, будто он и правда был героем, человеком чести и мужества («Я тут подумала… какой же ты в самом деле придурок»). Но окончательно его покорила ее упрямая, бунтарская натура: Люси спорила со всеми и обо всем. Он был оптимистом, она – пессимисткой; он был республиканцем, она – демократкой; он любил свежий воздух, а она всегда закрывала окна; у них было так мало общего, и все же они странным образом уживались – каждый их спор напоминал медленный танец, полный искр и обещаний. Они встречались два года и, как и все разведенные люди их возраста, не требовали друг от друга большего, просто тихо наслаждались осознанием, что сидят за одним столиком с привлекательным человеком, с которым можно гулять, обсуждать неприятности и спать в одной постели. Они отлично подходили друг другу: Люси сворачивалась клубком у него на груди, а Чак обнимал ее, как защитный панцирь, нашептывая на ухо мрачные шуточки («Хочешь, посмотрим что-нибудь про убийства? Как очередную бедную домохозяйку душат новыми занавесками?»). Их связывал язык любви, понятный только тем, кто работал в полицейской среде.

Он называл ее Гиллиганом. Она называла его Козлиной.

Но Козлина бывал взвинченным и угрюмым, его настроение то взлетало, то падало, особенно когда он забывал выпить таблетки. Иногда он говорил гадости о ее работе и близких и не всегда выполнял обещания позвонить или написать. Он был склонен к импульсивным покупкам: мотоцикл, рыбацкая лодка, еще одна рыбацкая лодка и еще одна, сотня старых садовых стульев, которые он намеревался починить и продать. Гиллиган тоже бывала в дурном настроении – мрачной, вечно всем недовольной, проклинающей свою работу и умирающую профессию. Иногда и она говорила гадости и орала на него за то, что не позвонил или не написал. Казалось, должность редактора неизменно вгоняла ее в дерьмовое расположение духа, но всякий раз, когда Чак критиковал газету или предлагал ей уволиться, Люси с пеной у рта бросалась на защиту журналистики, словно в одиночку каждый день спасала слепых сирот от каннибалов.

И еще ее горе-сынок Келвин, который, когда не просирал время, играя по сети в «Мэджик»[23], просирал свое здоровье, переходя с одного дешевого наркотика на другой и постепенно скатываясь до уровня фентанилового торчка. Чаку надоело слушать об этом непутевом раздолбае, чье имя слишком часто всплывало в их разговорах, отнимая у Люси последнюю энергию. И когда Чак дал ей разумный, но жесткий совет («Давно пора выставить его на улицу. Бери пример с меня – отец никудышный, зато никто не грузит своей херней»), Люси назвала его «бездушным камнем», а однажды, когда он вскользь намекнул, что Кел – «упущенный случай», Гиллиган вдруг решила – а ведь и начать встречаться тоже было ее идеей, – что «толстокожий мудак» Чак ей больше «нахрен не сдался».

Он и не возражал. За два года Чак тоже устал, в основном от постоянного негатива Люси. Он был уверен, что где-то его уже ждет целый отряд сексуальных, жаждущих и не столь проблемных женщин. Так что весь следующий год он активно свайпал вправо, спал со всеми подряд и заводил скоротечные интрижки. Однако удовольствия от них было мало, и он обнаружил, что придумывает пути отступления уже на третьем, втором и даже первом свидании. Он снова встретился с той дамочкой с перламутровой шкатулкой и переспал с ней, впоследствии (а точнее, уже в процессе) пожалев об этом, ведь он мог бы остаться в ее глазах неприступным самоотверженным героем, а в итоге показал себя настоящего – старого, уставшего, сексуально озабоченного, дважды разведенного копа с больными коленями, алиментами на троих детей, неуравновешенной психикой и биполярным расстройством. Типа, которому на самом деле плевать на твою работу в фарме, на то, с каким неудачником встречается твоя дочь и как твой бывший настроил против тебя семью, – да и вообще на все, что вылетает из твоего миленького, но до ужаса скучного рта.

Спустя две недели он перестал отвечать на звонки фармагентши с перламутровой шкатулкой – ну что, героический поступок? – и осознал нечто удивительное. Женщину своей мечты – стервозную, своенравную, симпатичную, стройную Люси Пак – он уже упустил. Он даже начал задумываться, а не был ли он в нее влюблен. Он разглядывал их совместные фотографии в галерее своего телефона (у нее и правда были карие глаза). Он набирал ее номер, но не звонил, а просто пялился на экран и пару раз проехал мимо обшарпанного дуплекса, где она жила со своим раздолбаем-сыном. Однажды даже припарковался возле редакции газеты, надеясь, что встретит ее и как бы невзначай спросит, как у нее дела. Но так и не получил сигнала, что и она по нему скучает, а у него в то время было слишком много бытовых убийств в работе, чтобы с головой уйти в слежку за бывшей.

И все же временами Чак грезил наяву, что сталкивается с ней на улице и как бы между делом предлагает поужинать вместе или – когда у него было особенно романтическое настроение – что спасает ее от воров или международных террористов.

Потому он даже не сразу поверил в такую удачу – что она вдруг позвонила ни с того ни с сего и попросила помочь ее бывшему коллеге, у которого насильно отняли внуков. Это был знак, что все налаживается, что у них с Люси, возможно, все-таки есть будущее. Сама эта мысль наполняла его надеждой. И адреналином. Особенно после того, как она объяснила, что ее приятель нарвался на этих показушников из Армии Вечного Света, фанатиков, которые вечно ошивались на гей-парадах и шествиях ко Дню Мартина Лютера Кинга в Спокане и Кер-д'Алене, а во время пандемии и протестов за права черных подрядились без приглашения дежурить у торговых центров и магазинов – на своих пикапах с наклейками «Не наступай на меня, у меня член с наперсток», в бронежилетах поверх черных футболок и с винтовками, пристегнутыми к их брюхам, словно младенцы в слингах, как у недоумков, мечтающих походить на солдат или копов (хотя ни у одного из них не хватило ни яиц, чтобы пойти в армию, ни мозгов, чтобы сдать простой тест на работу в полиции).

Но это он, конечно, увлекся. Было бы весело разобраться с этими клоунами, размять кости и вспомнить былые времена, но главное – это возможность снова увидеть Люси. Помочь ее старому другу (или ухажеру?) и напомнить ей, что в отношениях с отставным копом есть свои преимущества. Сделать что-то полезное. Может, даже вернуть свою Гиллиган, свою сексуальную морячку, и снова стать ее любимым Козлиной. Чак пришел в такой восторг от этой перспективы, что едва мог усидеть на месте – хотя он и так почти никогда не сидел на месте, – и когда машина Люси подъехала к пекарне «Рокет Бейкери» в центре города, Чак Литтлфилд вскочил и встретил ее у дверей, раскачиваясь на носках своих «найков», которые он надел с хлопковыми брюками и спортивной курткой. Он одарил Люси самой теплой и непринужденной улыбкой, на которую был способен, и обратился к ее приятелю с подбитым глазом и опухшей щекой в футболке с ананасом и эмблемой группы Glass Animals[24]:

– Эй, мужик! Надерем им зад!

Они сидели на жестких деревянных стульях за длинным столом в просторном кафе, Люси Пак и Чак Литтлфилд рядом, Кинник – напротив. Он рассказывал обо всем, что происходило после того, как Лия и Ашер вчера появились у него на крыльце. Перед могучим бывшим копом был раскрыт маленький блокнот, хотя поначалу он почти ничего туда не записывал. Он говорил быстро и отрывисто, что наводило Кинника на мысль о пишущей машинке.

– Угу-у, – сказал Чак. – Ясно. Что дальше?

Каждые несколько секунд он повторял вот это «Угу-у, ясно, что дальше?», будто Кинник не был знаком с понятием хронологии и мог внезапно вспомнить что-то, происходившее в сороковых, или предсказать, что случится через две недели.

– Угу-у, ясно, что дальше?

Кинник рассказал о предположении Ашера, что его папа убил маму.

– А малец-то не промах, – сказал Чак.

– Что? Думаешь, он прав? – Кинника вдруг затошнило. Он не верил всерьез, что Шейн мог быть способен на такое. Старался даже не думать о такой возможности.

– Нет, я не говорю, что именно это произошло. Просто малец, похоже, не дурак.

Когда Кинник дошел до сцены на парковке церкви – двух головорезов из АВС, укравших детей и ударивших его дубинкой, – Чак протянул руку через стол, взял Кинника за подбородок и повернул его голову вправо, а потом влево.

– Они тебе скуловую дугу сломали. Вмятина от удара аж под отеком видна.

«Дубинка. Слом. скул. дуга». В блокноте это была третья запись – после «Шахм. клуб» и «Умн. малец».

Кинник недоумевал, как ему удалось за последние семь лет прочитать почти тысячу книг и при этом остаться единственным живым человеком, не знающим, как по-научному называется скула. Он сопротивлялся чувству неполноценности, глядя на этого отставного копа с живыми, часто моргающими глазами, темными, с проседью волосами и бородой, который был моложе его, мускулистее и, судя по всему, обладал глубокими познаниями о строении лицевых костей.

– Ну. Ты сможешь ему помочь? – спросила Люси.

– Само собой, – сказал Чак Литтлфилд. – Само собой. Дело непростое. Но вот что мы можем сделать. Во-первых, этот парень, Шон?

– Шейн.

– Шейн, точно. – Он наконец записал имя Шейна в свой блокнот. – Так как этот Шейн – биологический отец мальчика и официально удочерил девочку, твоя дочь – единственная, кто может по закону не дать этим клоунам в бронежилетах выдать твою внучку замуж. Так что шаг первый: найти… как зовут твою дочь, еще раз?

– Бетани. Возможно, она вернулась в Орегон.

– Точно.

Чак вывел на бумаге: «Бетени. Орегон?»

– Мы ее найдем. А пока я попрошу знакомого юриста накатать нам какую-нибудь бумагу, и – учитывая, что эти кретины едва читать умеют, – там можно написать что угодно, главное, чтобы стояла печать от кого-нибудь из окружных чинуш, это единственная власть, которую они признают. А дальше заявляемся к ним, суем под нос бумагу, забираем твоих внуков и едем искать Бриттани…

– Бетани…

– Точно. Бетани, Бетани, Бетани. – Чак подчеркнул ее неправильно написанное имя в блокноте. – Ага, и если какой-нибудь пидор в камуфляже попробует ко мне сунуться, я с ним так мило побеседую, что дубинка окажется у него там, куда солнце не заглядывает.

Кинник встретился глазами с Люси, и та едва заметно пожала плечами, что, как показалось Рису, означало: Мне было одиноко. Не осуждай.

– Но послушай, – Чак хлопнул ладонью по столу, – все может… выйти из-под контроля. Ты уверен, что готов? Снова встретиться с ними лицом к лицу?

Кинник почувствовал на себе пристальный взгляд Люси. Он откашлялся, вдруг ощутив потребность доказать, что он ничем не уступает этому дерганому бывшему копу, но в то же время подчеркнуть, что, в отличие от Чака, не пытается произвести впечатление на бывшую подружку.

– «Кто же неодолимый? – продекламировал Кинник и сам же ответил: – Тот, кого не может лишить самообладания что бы то ни было не зависящее от свободы воли»[25].

Люси и Чак вытаращились на него.

– Это же Эпиктет, – сказал Кинник.

Люси и Чак продолжили таращиться.

Кинник покраснел.

– Я имею в виду… Да, конечно. Я готов на все, чтобы вернуть внуков.

Люси встала:

– Мне нужно на работу. Пора менять подгузники подчиненным. – Она положила ладонь на плечо Чака: – Спасибо, Чак. Это много для меня значит.

Он накрыл ее руку своей.

– Ну что ты, Люси. Для тебя все что угодно.

Кинник тоже встал:

– Люси, можно тебя на минутку?

– Конечно. Проводишь меня?

Они двинулись к выходу, и тут Чак сказал:

– Люси, можно и мне минутку, когда он закончит?

Люси перевела взгляд с одной ошибки прошлого на другую.

– Ну, хорошо.

У двери Кинник оглянулся на нового знакомого:

– Я просто хотел сказать – я очень ценю, что ты для меня делаешь.

– Надеюсь, он тебе поможет.

– И вот еще что… – Кинник снова повернулся к Люси: – Ты уверена, что он… стабилен? Что он справится?

– Это не он только что цитировал Эпиктета.

Кинник поморщился:

– Ай. Больно.

– Как твоя щека?

– Щека тут ни при чем.

– Ну и отлично.

Люси порылась в сумочке и протянула ему баночку тайленола, которую захватила из дома. Затем ненадолго задержала на Киннике взгляд.

– Осторожнее там, ладно? Чак знает свое дело. Но его порой заносит. Если он вздумает совершить какую-нибудь безрассудную хрень, я надеюсь, ты его остановишь.

– Постараюсь.

– Обещаешь?

– Конечно. – Риса покоробило, что Люси разговаривает с ним как с ребенком. И все же это было по-своему приятно. Она помогает ему. Заботится о нем. – Спасибо, Люси. Я… ну… просто большое спасибо.

Она с улыбкой кивнула, похлопала его по руке, и Кинник вернулся за стол. Чак уже направлялся к дверям, где его ждала Люси. Рис краем глаза наблюдал за ними. Чак долго что-то говорил, а потом вдруг потянулся вперед, чтобы обнять ее. Со своего места Киннику не было видно ни лица Люси, ни того, как она ответила на объятия.

Люси ушла, и Чак вернулся на место, поправляя брюки.

– Она чудо, скажи?

– Лучше всех.

– Так, ну что. – Чак хлопнул в ладоши. – Как настрой, напарник? Отыщем твоих внуков?

Кинник никогда не видел, чтобы кто-то водил так, как Чак Литтлфилд: сидя за рулем своего «шевроле сильверадо», он подавался вперед, будто нависая над барной стойкой после трех рюмок текилы, и рулил одной рукой – точнее, предплечьем, небрежно перекинутым через руль, а голова его дергалась то влево, то вправо, как у бешеной белки, пока Чак лавировал между рядами и пролетал перекрестки. Любой зазор между машинами, казалось, бесил его до чертиков.

– Давай уже, веди свою гребаную тачку! – заорал он, обогнав очередного осторожного водителя. И взглянул на Кинника: – Ну так что. Вы с Люси того самого?

– В смысле? А, ну да. Пару месяцев. Но это было давным-давно.

– Давным-давно, – повторил Чак. – Точно.

Продолжая рулить одной рукой, второй он набрал на телефоне, лежавшем у него на коленях, номер своего юриста. Показав Киннику беспроводной наушник, Чак вставил его в ухо и заговорил:

– Шел. Привет. Это Литтлфилд. Слушай, мне нужно, чтобы ты пробил парочку имен. Все стандартно – прописка, криминал, гражданка, что найдешь. Готов? Так, Шейн и Бетани Коллинз, место жительства – Спокан, переехали из Грантс-Пасса, Орегон. К-О-Л-Л-И-Н-З. Даты рождения… – Он вопросительно посмотрел на Кинника.

– Ох, да, сейчас. У Бетани – одиннадцатое апреля 1987 года. Про Шейна не знаю.

– Бетани: одиннадцать-четыре-восемьдесят семь. Шейн – неизвестно. Дальше, Анна Гейнс, Спокан, соседка, квартира на северо-востоке, дата рождения неизвестна, имя мужа тоже. И еще один жулик, Дин Баррис. Тоже без даты. Водит пикап. Была федералка – лет двенадцать назад… – Он посмотрел на Кинника, и тот кивнул:

– Обвинения в браконьерстве, немного посидел, потом вроде баллотировался в Комиссию округа в Стивенсе.

Чак продиктовал все имена по буквам и повторил то, что сообщил ему Кинник. Рис не мог поверить, что перед ним был тот же человек, что назвал Шейна Шоном, Бетани – Бриттани и почти ничего не записал в свой блокнот. Теперь же было полное впечатление, что Чак помнит каждую деталь этого дела.

– Все, что найдешь, скидывай мне. Мы сегодня в дороге, на колесах, так что держи меня в курсе. Спасибо, Шел. Буду должен.

Чак нажал отбой и уставился на Кинника:

– Так что у вас случилось?

– Ты о чем?

– У тебя и Люси. Зуб даю, это не ты ее бросил.

– О, – рассмеялся Кинник, – нет, не я. – Он выдохнул: – Там все было сложно.

– С ней всегда так.

– Мы работали вместе, поэтому не хотели афишировать. Я недавно развелся, а она… еще нет…

– Оу…

– Оказалось, что офисный скандал так себе укрепляет отношения.

– Но кого это останавливает…

– Еще у ее сына тогда были проблемы…

– Боже правый, этот Кел…

Кинник улыбнулся. Разговор с Чаком напоминал игру в пинг-понг. Он посмотрел в окно, предаваясь воспоминаниям.

– Если начистоту? Главная проблема… была во мне. Я был просто разбит. Все летело к чертям. Я терял работу, отдалился от семьи, впал в депрессию, отталкивал всех, кто обо мне заботился, пил как не в себя…

– Поверь, все мы там были…

– …пока в конце концов Люси не попросила оставить ее в покое.

– И ты послушался?

– Почти восемь лет держался.

– Черт. Вот это сила воли.

– Ну, я оставил в покое вообще всех. Дочку, бывшую жену, внуков, родных, друзей. Перебрался в лес – и просто… исчез.

– Ну ты даешь. – Чак прикусил губу. – Хер бы я так смог.

– Убедил себя, что никто не будет по мне скучать…

– Как я тебя понимаю…

– …и в итоге ощущение было такое, что изгнание выбрал не я…

– Точно.

– …а будто сам мир говорил мне: уходи…

– Именно!

– …у меня больше не было ни работы, ни цели…

– Да!

– …мне казалось, что я как животное, которое отправляют в лес, чтобы оно там сдохло. Но на самом деле все было даже хуже. Будто весь мой вид вымер.

– Блядь! Да! – Чак хлопнул по рулю. – Вот как я себя чувствовал после отставки! Как вымерший!

– Поначалу у меня как гора с плеч упала, – сказал Кинник. – Когда я оказался один в лесу. Я работал. Гулял. Писал. Читал. Все силы отдавал, чтобы привести в порядок свою лачугу. Радовался сущим мелочам, чувствовал, что делаю что-то важное. Поставил новый насос для колодца. Починил крыльцо. Научился управляться с генераторами и солнечными батареями. Все было отлично. Но последние пару лет… чего-то стало не хватать.

Кинник набрал в легкие воздуха и выдохнул.

– А вчера на моем крыльце появились внуки. И целую минуту я смотрел на них и не понимал, кто они такие. Я узнал, что моя бывшая жена умерла, дочь исчезла, а шизик зять совсем съехал с катушек… и я будто увидел себя, но не из своей головы, где прожил последние семь лет, а со стороны – там, где стояли эти милые детишки и ждали, пока их старый неудачник-дед выйдет к ним и хоть что-то да сделает.

– Господи. – Чак покачал головой. – Черт. – Он посмотрел на Кинника: – Послушай меня, Рис. Мы вернем твоих внуков. Даже не парься. Мы найдем твою дочь и ее детей и все наладим, даю слово.

Все это время смартфон Чака издавал вибрирующие звуки.

– Правда, не загоняйся ты так.

Взяв телефон одной рукой, бывший коп быстро пролистал файлы, глаза его глядели то на дорогу, то на экран. Вверх-вниз, вверх-вниз.

– Так держать, Шел, ага, вот это хорошо, хорошо-хорошо, – бормотал он себе под нос.

Кинник с завистью смотрел на мобильник полицейского. Он точно должен купить себе такую же штуковину.

– Поехали, – сказал Чак. – Похоже, у нас есть адрес твоей дочки и этого Шейна. Дело пошло.

Они припарковались у скромного жилого комплекса недалеко от большого торгового центра. Шейн и Бетани снимали квартиру на первом этаже, у них был небольшой внутренний дворик с барбекю и двумя велосипедами, прикованными к металлическому заборчику. На велосипеде поменьше все еще стояли детские приставные колеса. Ох, неуклюжий малыш Ашер… Кинник почувствовал, как в груди защемило от чувства вины. Сколько же времени он упустил.

Чак сложил руки козырьком и заглянул в панорамное окно на заднем дворе.

– Дома никого, – сказал он. – Но в квартире вроде порядок. Хороший знак.

– Знак чего? – спросил Кинник.

Но Чак уже был на лестнице – в два прыжка оказался у квартиры на втором этаже, на балконе которой стояли горшки с цветами и пара шезлонгов.

– Посмотрим, что скажет соседка.

Они позвонили в дверь. Им открыла Анна Гейнс, одетая в спортивный костюм. Она уже собиралась улыбнуться – и вдруг ахнула, увидев лицо Кинника.

– О господи. Что случилось?

– Я отвез Ашера на шахматный турнир, но туда вдруг заявились дружки Шейна и забрали детей. Я попытался их остановить – и вот… поплатился. – Он указал на свой синяк под глазом и опухшую щеку.

– Неужели это те же люди, что были здесь? Два здоровенных парня на черном пикапе?

– Они самые.

– Мне так жаль! Похоже, это я подсказала им, где вас найти. Они сказали, что Шейн ищет своих детей, а иначе я бы ни за что не проболталась.

– Это не ваша вина, – сказал Кинник. – Я рад, что они не причинили вам вреда. – Он повернулся и представил Чака Литтлфилда: – Это Чак, он бывший полицейский и помогает мне найти Бетани и детей.

Чак раскрыл свой блокнот:

– Когда вы в последний раз видели Шейна и Бетани, миссис Гейнс?

– Дайте-ка подумать. Бетани я видела дней пять назад. Мы столкнулись у почтовых ящиков и поболтали. А Шейна я видела на днях – он шел к своему пикапу. Ну а вчера утром Лия пришла ко мне с запиской и сказала, что ее мама пропала и Шейн отправился ее искать.

– Бетани не говорила вам, куда собирается?

– Нет. То есть… не совсем. Я знаю, что она была расстроена. Ясное дело, эта новая церковь кажется ей слишком радикальной. Она говорила, что подумывает вернуться в Грантс-Пасс, где у нее много друзей. И я знаю, что недавно она связывалась с кем-то, кто живет в Портленде. Кажется, с бывшим парнем.

– Только не с Тормозом Дагом, – сказал Кинник.

– Точно, Даг! Кажется, так его звали.

В тысячный раз Кинник подумал: господи, умеет же Бетани выбирать себе ухажеров.

– Знаешь фамилию этого Дага? – обернулся к Киннику Чак.

Тот кивнул. Чак снова обратился к Анне:

– Бетани когда-нибудь упоминала, что не чувствует себя в безопасности? Она боялась, что Шейн может причинить ей вред?

– Нет-нет, – покачала головой Анна, – ничего подобного. Она всегда говорила, что он хороший отец, хороший муж, и, если честно, по-моему, он ее просто обожает. Но он совсем помешался на этой церкви, теориях заговора. Оружии. Думаю, все, чего хочет Бетани, – это вернуться в Орегон, снова отдать детей в школу и уговорить Шейна умерить пыл. Подозреваю, поэтому она и хотела, чтобы мистер Кинник присмотрел за детьми, – ей нужно было время со всем разобраться.

Кинник обреченно понурил голову. Ему поручили всего одно дело, и даже с ним он не справился.

– У нее есть своя машина?

– Нет, – сказала Анна. – В этом-то и была проблема. У них только пикап, и он у Шейна. Может, она поехала на автобусе?

Или кто-то ее подвез, подумал Кинник. Или… Он снова вспомнил о жутком предположении Ашера.

Чак спросил:

– У нее есть еще друзья, которых мы могли бы опросить?

– Уверена, что есть, но я их не знаю. Бетани с Шейном совсем недавно переехали, пару месяцев как. Мы с Бетани раньше только здоровались по-соседски, а потом вдруг разговорились и начали общаться – после смерти ее матери все чаще. Обсуждали наших мужей, мам, работу – она хотела куда-нибудь здесь устроиться. Думаю, ее состояние становилось все хуже. Она говорила, что ее мучают панические атаки.

Каждая мелочь в рассказе Анны ранила Кинника. Бетани не должна была проходить через все это в одиночку, ему следовало быть рядом.

Чак протянул соседке свой блокнот:

– У вас ведь есть номер Бетани? Можете его записать?

Еще один укол в самое сердце: Кинник даже не знал номер собственной дочери.

– Конечно, – сказала Анна и потянулась за мобильником. – Я тысячу раз пыталась дозвониться – автоответчик. Похоже, у нее телефон выключен.

Она вернула блокнот Чаку. Кинник заглянул через плечо бывшего копа, будто то, что он узнает номер дочери, сможет как-то компенсировать его отсутствие в ее жизни.

Чак написал на листке бумаги свои контакты и отдал Анне, попросив связаться с ним, если она что-нибудь увидит или услышит. Анна сделала шаг к Рису и сжала его руку:

– Удачи вам, мистер Кинник. Эти детки такие умные и милые. Будто из другого времени, вы меня понимаете?

Кинник действительно понимал. Он сглотнул и кивнул ей.

– Надеюсь, вы скоро их найдете, – сказала Анна на прощанье.

Они молча пошли к пикапу. Чак набрал номер Бетани и протянул свой телефон Киннику. Оттуда тут же раздалось: «Вы позвонили Бетани Коллинз…» От звука голоса дочери у него опять защемило сердце.

– Автоответчик, – сказал Кинник, возвращая смартфон.

Затем Чак проверил электронную почту и обнаружил, что пришли новости от его юриста.

– Чтоб меня, – произнес он. – Черт! Я знаю, где это! – Он поднял глаза от экрана и уставился на Кинника.

– Что? – спросил Кинник.

– Твой парень, Дин Баррис, живет в Айдахо, в анклаве одного местного пастора. Смотрел «Избавление»?[26] Атмосфера один в один. Они это место называют Бастионом.

– Мои внуки что-то об этом говорили.

– Дом, церквушка, барак на десяток мужиков, ржавый хлам и старая сельхозтехника. Я как-то раз ездил туда вручать документы от одного из наших юристов – земельный спор. Там в лесу эти недоделанные ополченцы и тренируются. Я у них тогда спросил: «Вы к чему готовитесь-то? У нас что, мудачество теперь олимпийский вид спорта?» Нет, если твои внуки там, то это дерьмо то еще. – Чак огляделся. – Письмо Бетани у тебя?

Кинник похлопал себя по карману джинсов:

– Ага.

Чак что-то промычал и снова прикусил губу.

– Найти твою дочку – дело небыстрое. Надо раскопать, где живет ее бывший, потрясти его – вдруг чего знает. Потом бумажки, юристы… все как положено. Короче, это может растянуться на недели. Или… – Чак выпятил нижнюю губу, будто о чем-то раздумывая, – знаешь что? Да пошло оно все. У одного моего знакомого есть выход на местного шерифа. Что, если просто поехать туда прямо сейчас? Без всей этой юридической херни. Приедем, выложим свои карты и посмотрим – зассут ли эти придурки. Ты со мной?

Он выставил кулак. На этот раз обошлось без цитат из Эпиктета. Кинник кивнул и отбил его кулак своим:

– Сделаем это.

Они ехали почти два часа – через заросшие лесом предгорья и речные долины, на север по «хвосту» Айдахо, – до городка почти у самой канадской границы. В небольшой комнате, где стоял лишь пустой дубовый стол, навстречу им поднялся полицейский, переведенный сюда из Тастина, Калифорния, и представился как «шериф Глен Кэмпбелл». Кинник глянул на Чака, но тот никак не отреагировал на это имя[27].

На Глене Кэмпбелле была ковбойская шляпа и форменная рубашка с эполетами, которая чуть не лопалась на его широкой груди и еще более широком животе. На сердце – значок, на плече – рация, а говорил он только левой стороной рта, будто за правой щекой у него был жевательный табак. И хотя, как оказалось, он сорок лет прожил в Анахайме, прежде чем перебраться в этот богом забытый угол Айдахо, говор у него был северный, но Кинник сразу уловил, что это лишь чтобы сойти тут за своего.

– Ну, – сказал шериф, – слыхал, ты в софтбол гонял с этим толстожопым ублюдком Данэмом.

– Он предупреждал, что ты так его назовешь, – сказал Чак.

– А что, все по делу. Он и правда толстожопый ублюдок. Представляю, как эта туша до первой базы катится.

– Да уж…

– Он небось на передачах из инфилда вечно горит.

– Да уж, базам он не угроза. Если он что-то и ворует, так только чужие места на скамейке запасных.

В таком духе они проговорили еще пару минут, обсуждая общего приятеля-копа – еще одного отставника из Южной Калифорнии, который, по их словам, был «уморительным сукиным сыном», «мешком дерьма» и «макакой, не просыхающей неделями». Киннику оставалось только гадать, как они называют людей, которые им не нравятся.

Наконец Чак приступил к истории Кинника.

– Семейные разборки, – вынес вердикт шериф Глен, когда Чак закончил. – Неприятно, конечно, – добавил он, обращаясь к Рису, – но пусть этим суд по семейным делам занимается.

– Ну нет, – возразил Чак. – Эти громилы силой похитили двух детей и напали на беззащитного старика. – Чак повернулся к Киннику: – Покажи ему свое лицо.

Кинник содрогнулся, услышав про «беззащитного старика», но повернул голову, чтобы шериф смог оценить масштаб ущерба.

– Как по мне, жить будет. Синяк, да щека опухла. Пробовал лед прикладывать?

– У меня перелом скуловой дуги.

– Я без понятия, что это, – сказал шериф.

– Это скуловая кость, – сказал Кинник. – Придется делать операцию, чтобы ее восстановить.

– Ну, если на вас напали в Спокане, то вам с этим в споканскую полицию. Ко мне это отношения не имеет. Показывайте им эту вашу скуловую дугу, и пусть они оформляют заявление. И еще насчет внуков – по мне, так это обычный спор об опеке. Этим занимается семейный суд. Я тут ничем не помогу, извините.

Шериф Глен повернулся к Чаку, и его шея пошла красными пятнами.

– Слушай, друг Данэма – мой друг, но я ни за что не поверю, что это он тебе подсказал притащить мне всю эту хрень с опекой.

Кинник наклонился вперед:

– При всем уважении, шериф, но речь не только об опеке. Моих внуков украли и увезли в лагерь ополченцев. Им может грозить опасность.

– С чего вы это взяли?

– Ну… – Кинник указал на свой синяк под глазом. – Даже не знаю.

– Это вы говорите, что они в опасности. Говорите, что их мать просила за ними приглядеть. Что эти ублюдки на вас без причины налетели. А как вы думаете, что они мне скажут, когда я туда приеду? Они скажут, что отец сам их попросил посидеть с детьми. Может, вообще заявят, что вы первым начали. Вели себя агрессивно.

Кинник сунул руку в карман:

– У меня есть записка от их матери…

Шериф поднял руки:

– Прекрасно. Записка от мамочки. А теперь ответьте мне, что скажет их отец, когда я спрошу его мнения, мистер Кинник? Скажет ли он, что угрозу здесь представляете только вы?

Кинник бросил взгляд на Чака. Выражение лица и поза бывшего копа изменились. Он откинулся на стуле и, прищурившись, пристально смотрел на шерифа.

– Ты же прекрасно знаешь, о ком мы говорим, – сказал Чак. – Об этой армии чокнутых сектантов, марширующих с пушками, как на параде в рейхе.

Красная краска перешла с шеи шерифа на его лицо, но он все равно растянул губы в широкой улыбке:

– Конечно, я знаю. Я знаю пастора Галлена. Он честный человек. Ветеран. И Дина Барриса я знаю. И да, мне прекрасно известно про Бастион. Мне известно, что каждый чертов раз, когда я приезжаю туда – потому что сосед жалуется на пальбу или кому-то снова мешают тренировки в лесу, – я встречаю там кучку богобоязненных, законопослушных ребят, членов моей общины, которые, может, и плюются при словах «федеральное правительство», но уж шерифа в таких местах, как это, уважают до усрачки. Шерифа, который – замечу – победил на первичных выборах от республиканцев с перевесом в жалкие шестнадцать голосов. И кого я обошел? Парня без капли опыта работы в органах, призывавшего народ к вооруженному мятежу. Так что если ты до сих пор не понял, то объясню еще раз: эти «чокнутые» – серьезная политическая сила в этом округе. А вот ты и мистер Сломанная Скула, уж простите за прямолинейность, здесь никто.

Чак все еще прожигал взглядом шерифа Глена Кэмпбелла.

– А теперь, если у вас все, – шериф указал на свой пустой стол, – у меня много работы.

Когда они покинули его кабинет, улыбающаяся секретарша пожелала им «хорошего денька».

По дороге к машине оба не проронили ни слова. Чак был погружен в раздумья.

– Гребаный трус, – наконец сказал он. – Потакает этим ушлепкам, марширующим по лесу со своими пукалками. Возомнил себя дрессировщиком гремучих змей.

Они забрались в пикап.

– И что теперь? – спросил Кинник.

Чак покусывал щеку и сопел, будто решал в уме какую-то математическую задачу. Потом он огляделся и спросил:

– Могу я задать вопрос, Рис?

– Конечно, – ответил Кинник.

Чак вытащил связку ключей, перегнулся через колени Кинника и открыл бардачок. Оттуда он вытащил маленький черный футляр, набрал цифры на кодовом замке и достал черный пистолет.

– Пользовался когда-нибудь этой штукой?

В свой первый день в лесу, двадцать восьмого января 2017 года, Кинник занес в дом две вязанки дров. Он купил их в продуктовом магазине по дороге из города вместе с – как ему тогда казалось – провизией на месяц вперед. Войдя, он скомкал газету, засунул ее за кованую дверцу старой дровяной печи, положил туда же несколько щепок для растопки и зажег спичку. Температура за окном и внутри была двенадцать градусов по Фаренгейту[28]. Кинник уже какое-то время обустраивал свое жилище – заделывал щели в окнах, чистил привезенную мебель, потихоньку перетаскивал книги, ложки с поварешками и одежду из съемной квартиры в Спокане. И вот первая затопленная им печь ознаменовала окончательный переезд.

Огонь разгорелся, и Кинник открыл заглушку дымохода, но оказалось, что какие-то предприимчивые стрижи свили в трубе гнездо, и сухие ветки тут же вспыхнули. Кинник наблюдал в окно, как искры дождем сыплются на заснеженное поле вокруг дома. Он был рад, что крыша сделана из жести, иначе она наверняка загорелась бы. Но вскоре из трубы повалил дым, и заброшенный дом из шлакоблоков начал прогреваться. Кинник вышел на улицу, дошел до ручья, наломал там льда и наполнил им два небольших кувшина. Вернувшись, он высыпал лед в стоявшую на плите кастрюлю и вскипятил себе питьевой воды, чем был очень доволен. Скоропортящиеся продукты он закопал в сугроб – предварительно крепко завязав пакеты – и, когда солнце село, расстелил на полу спальный мешок, включил фонарик и принялся читать «Уолден, или Жизнь в лесу» – уже во второй раз с тех пор, как задумал свой немыслимый побег от мира.

Именно в этот момент Кинник понял, что у него гости. Он поднял голову. Под крышей скреблись чьи-то коготки. Поднявшись по узкой лестнице, он посветил в открытую дверь чердака и столкнулся нос к носу с лихой бандой глазастых енотов, которые, очевидно, устроились там на ночлег. Черт. Нет ничего хуже енотов. Во время уборки Рис находил в доме их экскременты, но он и не подозревал, что еноты возомнили себя здесь хозяевами. Ну что ж. Утро вечера мудренее, подумал он. Но зверьки носились по дому всю ночь – дрались, возились, рычали и хихикали. Перед самым рассветом Кинник услышал шум снаружи и, выйдя на улицу, обнаружил, что его новые соседи уже встали и завтракают – лакомятся мясом, мерзлым картофелем и молотым кофе, – еда, которую он по глупости оставил в сугробе, была злостным образом выкопана, а вокруг валялись разорванные пакеты.

Кинник громко хлопнул в ладоши. Засранцы в масках посмотрели на него с явным безразличием. Какие-то проблемы? Кинник побежал на них, но еноты не сдвинулись с места. Он попробовал бросить в них камень, но они лишь продолжали жевать. Один енот с отгрызенным ухом даже не поднял морды – был слишком занят, пытаясь открыть банку маринованных огурцов с укропом.

Наконец Кинник притащил лопату и замахнулся на главаря стаи, тот зашипел, зарычал, но стал медленно отступать, сжимая в жадных лапках упаковку нарезанной ветчины. Кинник еще раз замахнулся лопатой, на этот раз задев бедного одноухого енота, вцепившегося в неподдающуюся банку с соленьями. Атакованный зверек в замешательстве бросил огурцы и рванул прочь, а остальные быстро ретировались за ним. Битва с енотами длилась минут десять, но когда Кинник осмотрел добычу – еда понадкушена, упаковки разорваны, – то понял, что от его провизии почти ничего не осталось. Они даже попробовали кофе (но, видно, предпочитали более легкую обжарку). Маринованные огурцы, немного кетчупа, литр апельсинового сока – спасать было особо нечего. Что ж, по крайней мере, непортящиеся продукты он положил в…

Вот дерьмо.

Кинник бросился в дом и обнаружил, что три других енота уже на кухне и снова едят без него – поглощают его хлеб, его гранолу, его ореховую смесь, его шоколадные пирожные с маршмеллоу, которые он в последний момент положил в тележку в магазине – не смог устоять перед любимым лакомством детства.

Он сел на пол и стал наблюдать, как его беспечные соседи заканчивают трапезу. Они не сводили с него глаз-бусинок, а их маленькие, почти человеческие пальчики крошили бискит и шоколадную глазурь. Два енота поменьше, шипя, дрались за последнее пирожное.

– Не волнуйтесь, – сказал Кинник. – Я куплю еще.

Он подумал о своем отце, Леонарде, с гордостью прожившем большую часть своей взрослой жизни в Сиэтле – как бы в упрек этому самому дому, этому месту. После увольнения из флота Леонард Кинник женился на матери Риса и устроился работать управляющим жилым фондом в городе, а позже – на гольф-поле. Дом своего отца в лесах Восточного Вашингтона Леонард называл «черным ходом в ад». Рис даже немного жалел, что отец не видит, в какую передрягу попал его сын; Леонард всегда смеялся громко, с хрипотцой, и, узнай тот о конфузе Кинника, отцовский раскатистый хохот уже давно бы гремел на весь дом («Риси, ну о чем ты только думал?»). Леонард счел бы безумием переезд в дом его старика на Хантерс-роуд. Его отец, Эмрис, дед Риса, перевез семью сюда из Окленда, когда потерял работу на верфи после Второй мировой войны. Его жена и двое сыновей, Леонард и Пит, не нашли счастья в глухих лесах на востоке Вашингтона, где Эмрис намеревался устроить овцеводческое ранчо вроде тех, что веками кормили род Кинников в Шотландии и Уэльсе. Отцу Риса тогда было всего пятнадцать, но он считал себя городским парнем и совсем не впечатлился ни захолустьем округа Стивенс, ни отцовской мечтой о пасторальной жизни шотландского пастуха в двадцатом веке.

Жене Эмриса все это тоже было не по душе, и через две недели она бросила своего угрюмого мужа и его средневековое ранчо, уехала в Такому, прихватив с собой младшего сына Пита, дядю Риса, и устроилась продавщицей в универмаг. Через месяц к ним присоединился и Леонард. Эмрис, похоже, даже испытал облегчение: не придется теперь мучиться и обустраивать старый деревенский дом для сварливой жены и капризных детей. Он смирился с самой простой жизнью, решив, что сгинет на этой земле, – не зная еще, что это «сгинет» растянется почти на сорок лет.

Рис помнил, как отец возил его в гости к ворчливому деду Эмрису, который всегда расхаживал по своему маленькому ранчо в овчинном полушубке, привезенном, как ходила легенда, еще из Шотландии, хотя овец до конца жизни он так и не завел. Вместо этого он рубил дрова, таскал тюки сена и брался за любую подработку в городке, чтобы хоть как-то сводить концы с концами. Рис знал, что Леонард терпеть не мог приезжать сюда, к своему отцу-затворнику. «Это место разрушило нашу семью», – сказал он однажды. Но по какой-то причине, когда старик умер, Леонард так и не заставил себя продать ненавистную землю. Некоторое время он сдавал дом в аренду, иногда позволяя съемщикам жить там задаром. «Этот дом и гроша ломаного не стоит», – говорил он. Так продай его, думал Рис. И все же, когда после смерти отца земля перешла к Киннику, оказалось, что продать ее не в силах и он.

А теперь гляньте. Он поступил точь-в-точь как его дед Эмрис – разругался с семьей, лишился работы и сбежал в лес в поисках источника бодрости. Вот только за эти семьдесят лет источник бодрости сильно пересох. Когда Эмрис перебрался сюда, его ближайший сосед жил в двух с лишним милях. Теперь же у Кинника было около пяти соседей в радиусе мили от дома, и с каждым годом все больше строительных бригад и лесовозов сновало по шоссе, прокладывая грунтовые дороги, прорезая в этих глухих предгорьях подъездные пути, буря скважины, заливая фундаменты – без конца превращая рощи и поля в семейные фермы.

Рис помнил, что когда он был мальчиком, в этих лесах было полно барибалов и вапити, лосей, койотов и канадских рысей. А что сейчас? Вот оно, его первое утро в лесу, а источник бодрости – уличная банда бешеных енотов, роющихся в его продуктах на холодной кухне. Глядя на них, Кинник задумался, не об этом ли глубочайшем прозрении писал Торо в своих дневниках: Проживай всякое время года, пока оно длится; вдыхай воздух, пей напиток, вкушай фрукт и примирись с влиянием земли.

Ибо как можно не примириться с влиянием земли, наблюдая, как стая воинствующих енотов, чавкая и похрюкивая от удовольствия, уничтожает твои последние припасы?

Поразмыслив над этим, Кинник пришел к двум взаимосвязанным выводам о своей новой жизни.

Кинник уставился на пистолет в руке Чака Литтлфилда.

– Боже правый. Нет!

– Ты никогда не стрелял?

– Ну да. То есть… У меня есть пневматическая винтовка…

– Пневматическая винтовка?

– Ага. «Дрэгонфлай» с воздушным механизмом. Чтобы отпугивать енотов.

– Воздушка? Отпугивать? Ты в них не стреляешь, что ли?

На самом деле, убедившись в бессмысленности предупредительных выстрелов, однажды Кинник все-таки пальнул по полосато-хвостатым задницам двум енотам – наглому вожаку, который постоянно на него шипел, и бедолаге с потрепанным ухом. И было видно, что им это совсем не понравилось. Но цель была достигнута: стая, прихрамывая и подвывая, сбежала (с пульками в пушистых задницах) и больше не возвращалась. Позже Кинник нашел в полу расшатанную доску, через которую еноты пробирались в дом, и заменил ее.

– Терпеть не могу енотов, – сказал Чак. – Они подушили всех кур у моего соседа. Я бы каждого из них пристрелил прямо промеж черных глазок. И знаешь что? Мне бы это даже понравилось.

Чак покачал головой, будто это еноты похитили внуков Кинника. Он повертел пистолет в руке.

– Слушай, это почти то же самое, что твоя воздушка. Ну… разве что тут все по-другому.

– Чак, я правда не уверен, что…

– Да расслабься ты. Думаешь, я сам хочу, чтобы ты кому-нибудь мозги вышиб? Но поскольку спину мне больше некому прикрыть, надо, чтобы ты знал, как обращаться с этой штукой.

– Прикрыть спину? Что ты заду… – Кинник даже не успел договорить.

– Надо действовать. Тебе и мне. Вытащить твоих ребятишек из этого фашистского Диснейленда. Если Капитан Толстожопый нам помогать не собирается, обойдемся без него. – Он махнул в сторону полицейского участка.

Кинник не мог не задаться вопросом, был ли этот внезапный приступ отваги (или слабоумия?) связан с Люси. Надеялся ли Чак, что Рис поделится с ней, каким отважным героем показал себя ее бывший?

– Слушай, я тоже хочу спасти детей… – Кинник кивнул на пистолет: – Но не так.

– Рис. Я обещаю. Тебе не придется ни в кого стрелять. Но эти парни вчера врезали тебе по роже кожаной дубинкой. Я был бы тем еще тупым мудаком, если бы не научил тебя хоть какой-нибудь самозащите. А я, может, и мудак, но точно не тупой.

Он вложил пистолет в руку Кинника.

– Ладонь открыта, указательный палец вдоль корпуса. Спусковой крючок раньше времени не тяни. Отлично. Теперь обхвати рукоятку остальными тремя пальцами и большим. Отлично.

– Это ужасная затея.

Металл был холодным, а вес пистолета смещен вперед, к стволу.

– Это обычный «глок» двадцать второго калибра. Легко наводится, легко стреляет. И спрятать просто.

– Чак, я не…

– Ты хочешь вернуть внуков?

– Конечно!

– Хочешь ждать две недели, пока мы найдем твою дочь и добьемся постановления?

– Конечно, нет. Но я не хочу, чтобы они пострадали!

Чак раздраженно заворчал:

– Вот чего вы, размазни либеральные, никак не можете понять. Именно для этого с пушками и учатся обращаться! Чтобы. Черт побери. Никто. Не. Пострадал! Иисусе, вы все одинаковые. Прям как Люси. Я как-то подарил ей пистолет на день рождения, так она велела мне засунуть его себе в задницу. Слушай, я уверен, что сегодня он тебе не пригодится, но мне было бы куда спокойнее, если бы ты хотя бы научился его в руках держать. А то ввалимся туда, как два идиота, держась за причинное место.

Кинник вздохнул:

– Ладно.

– Итак. Сейчас в патроннике ничего нет. Пистолет не заряжен и не взведен. А теперь слушай внимательно – тут процесс посложнее, чем в пальбе по енотам из воздушки. Сначала возьми магазин.

Рис залез рукой в футляр и вынул магазин, похожий на стальной дозатор для конфеток «Пез», только из него торчал патрон, а не фруктовое драже.

– Теперь вставляй его вот сюда, в рукоятку.

Кинник послушался.

– Видишь этот рычажок под большим пальцем? Это кнопка извлечения магазина. Нажми и вытащи его.

Кинник послушался.

– А теперь вставь обратно.

Кинник послушался.

Он с изумлением ощутил, как выровнялся баланс веса, когда он зарядил пистолет. Все в этой штуке теперь казалось таким продуманным, таким точно сконструированным. Внезапно перед лицом Риса встал тот отморозок с козлиной бородкой, замахивающийся на него дубинкой, и он представил, как достает пистолет и направляет прямо в эту жирную самодовольную…

Господи… Волна дрожи прошла по руке. Такая мощь! От одного осознания, что он держит в руках, Кинник почувствовал прилив сил – опасный, но… по-своему даже приятный. Вес. Все дело в нем. Вес пистолета в точности соответствовал весу его гнева, его страха, его отчужденности. Вот что значил этот вес. Вот в чем заключался удививший Кинника баланс.

– Итак, у тебя в магазине пятнадцать патронов. Сейчас я покажу, как дослать патрон в ствол, как взвести затвор, как снять с предохранителя и как выстрелить. Но стрелять мы не будем, усек? А то еще пальнешь в мой пикап.

Не дождавшись ответа, Чак переспросил:

– Мы же не попадем в мой пикап, Рис?

– Нет, не попадем.

– Хорошо. Тогда пошли потренируемся.

Они выбрались из машины. Чак обошел пикап и подошел к Киннику. Тот стоял, направив пистолет в землю и держа палец на спусковом крючке. Чак повторил свой инструктаж и сказал:

– Так, предохранитель снят, теперь можно стрелять. Было бы у нас больше времени, я бы отвез тебя на стрельбище, но увы, времени в обрез. Так что я просто дам тебе парочку советов. Только ты сразу не суетись.

– Я правда не думаю, что…

– Слушай, мне по барабану, что ты там думаешь. Возьми пушку в правую руку и наведи на крыло пикапа, прямо над правым колесом. Только палец не суй на спуск, держи в стороне, ясно?

Кинник послушался.

– Так, встань, чтоб ноги на ширине плеч, та, что слабее, – чуть вперед. Хорошо. Теперь согни переднее колено, заднюю ногу держи прямо. Вес на переднюю ногу, корпус чуть вперед, руки согни в локтях. Отлично. Теперь обе руки на оружие.

Кинник послушался.

– Что-то многовато инструкций для штуки, которой я все равно никогда не воспользуюсь.

– А теперь слушай внимательно. Все думают, что нужно целиться в грудь, – так-то оно так, мишень крупнее. Но на этих оленях наверняка бронежилеты будут. Так что – ты только не напрягайся, до этого дело не дойдет, но мало ли что – знаешь, куда лучше целиться?

– Я… ну… В лицо?

– Всем так кажется, ага. Но лицо-то маленькое, узкое по сравнению с телом, еще и крутится постоянно. Знаешь, почему на индейку так запарно охотиться? Надо в голову палить, чтоб тушку не испортить. И к тому же – ты представить не можешь, как стремно смотреть типу в глаза, перед тем как на спуск нажать. Не дай бог совесть проснется, пока он вертится, и все: секунда – и промазал. В лицо стрелять это тебе не хухры-мухры.

– А ты…

– Упаси господь, – сказал Чак. – За всю службу ни разу не пришлось стрелять при исполнении. Но я знаю, что делать в таких случаях, поверь. Смотри, если на парне бронежилет, целься чуть ниже жирка на пузе. В передний карман ему стреляй. Левый, правый – неважно. Главное попасть в корпус, в бедро.

– Если ты ни в кого не стрелял, откуда ты знаешь?

Чак проигнорировал вопрос.

– Когда стреляешь ниже пояса, то мишень больше и двигается меньше. Голова-то мотыляется туда-сюда, хрен прицелишься. А в бедро попал – и человек рухнул. Понял?

Кинник покачал головой:

– Я правда не…

– А еще, – голос Чака стал ниже, – в ногах вены как бумага. И кровь бежит активнее. Попадешь в бедренную артерию – и все, тушите свет.

Чак стоял за спиной у Кинника и бормотал ему на ухо, пока Рис, растопыренный, словно тренога, целился в крыло пикапа, держа пистолет в дрожащих потных ладонях.

– Тушите. Свет.

На мгновение стало тихо, и вдруг Чак весело спросил:

– Вопросы есть?

Его бодрый тон показался Киннику настолько безумным, что он только рассмеялся. Вопросы? Как насчет какого хрена происходит? Белые нацики-головорезы крадут детей с церковных парковок? Деревенские шерифы посылают его куда подальше, а бывший коп в маниакальной фазе учит, как стрелять людям в передний карман? Так теперь ведут себя люди? Мир совсем с катушек съехал? Неужели он провел семь лет в лесу, только чтобы выбраться и узнать, что все стало еще хуже?

– Все будет пучком, – сказал Чак. – Если дойдет до дела, просто представь, что стреляешь по енотам.

– Еноты, – повторил Кинник, и тут же в воображении замаячили эти бессовестные твари с грязными лапками и немигающими глазками, жадно пихающие себе в рот шоколадные пирожные с маршмеллоу. Но вот представить, как они увозят его внуков… было куда сложнее.

Чак похлопал его по плечу:

– Не дрейфь, Джон Уик[29]. Давай-ка прячь пушку – и поедем вызволять твою малышню.

Рис убрал магазин обратно в футляр и спрятал пистолет в укромный закуток бардачка.

– Я не знаю, кто такой Джон Уик.

– Поверь, ты ничего не потерял, – сказал Чак.

Едва они съехали с шоссе, как замелькали знаки. Таблички вроде «Посторонним вход воспрещен», «Частная собственность» и «Осторожно, злая собака» росли здесь как одуванчики, но чем ближе Кинник и Чак подбирались к Бастиону, тем более настойчивыми и зловещими становились надписи на самодельных знаках, а количество ошибок в них увеличивалось. СРОЧНО ПОВЕРНИТЕ НАЗАД! НАРУШИТИЛИ БУДУТ НАКАЗАНЫ! СКЛАНИТЕСЬ ПЕРЕД ГНЕВНЫМ БОГОМ ВАШИМ! ВПЕРЕДИ – ВОРУЖЕННЫЕ СУВЕРЕНЫЕ ГРАЖДАНЕ! А у распахнутых ворот с колючей проволокой Чаку пришлось даже притормозить, чтобы прочитать особенно внушительную табличку: КОМУНЯКИ, ЛИБЕРАСТЫ, ФЕДЕРАЛЫ, ФБРОВЦЫ, ПРЕСПЕШНИКИ СОРОСА И ВСЕ КТО ОТВЕРГАЕТ ГОСПОДА И ЕГО УЧЕНИЕ – ВАЛИТЕ ВОН!

– Не вижу в этом списке ни копов на пенсии, ни дерьмовых дедушек, – сказал Чак. – Так что это их проблемы.

Они оба молчали с того момента, как свернули на безымянную проселочную дорогу, которая быстро сжалась в две лесные колеи, а по днищу пикапа заскребли сосновые лапки.

Чак медленно проехал через ворота, ощущая прилив адреналина.

– Ну, погнали…

Господи, как он скучал по этому драйву, по чувству, что его жизнь не бессмысленна, – после выхода в отставку Чаку этого отчаянно не хватало. Хотя, конечно, и в полицейской службе бывало всякое. Иногда это была самая обыкновенная работа: заполняй бумажки, ходи на тренинги, сиди часами на трубке с отделом кадров, выясняя, куда подевалась твоя страховка на зубы.

Но четыре-пять раз за год случалось нечто такое, ради чего Чак когда-то и стал копом. Что-то зажигало в нем адреналин, вдохновляло, а иногда и доводило до слез.

В первый месяц работы патрульным он разогнал вечеринку на пустыре у старого железнодорожного депо. Там собрались самые что ни на есть отбросы – грязные уличные бродяги, бухавшие крепленое вино и нюхавшие старые банки из-под краски, они развалились в высокой траве между шпалами, чуть к востоку от центра. Когда этот вонючий сброд бросился врассыпную, Чак заметил, что на земле у тлеющего костра кто-то сидит. Это был совсем малой парнишка: спутанные волосы, кривые зубы, поношенная коричневая толстовка. Ему было лет девять, может, десять.

Чак спросил:

– Тебя сюда родители привели?

Мальчик молча посмотрел на него.

– Тебе сколько лет?

Мальчик просто смотрел.

– Ты не знаешь, сколько тебе, или просто говорить не хочешь?

Мальчик смотрел.

Чак отвез его в участок и остался ждать представителя опеки. Пока они сидели в приемной, он угостил паренька кока-колой и попытался разговорить.

– Давай вот как. Я тебе еще чипсов куплю, а ты скажешь мне свое имя. И где ты живешь.

Ноль реакции. Пацан просто пялился на него, потягивая газировку. Чак все равно купил ему чипсы.

Наконец приехала сотрудница опеки. Она лишь мельком глянула на ребенка – и сразу заговорила с ним на языке жестов.

Когда им пришло время уходить, глухонемой мальчуган обнял Чака Литтлфилда за талию и долго-долго не отпускал. От него пахло потом, дерьмом и всей той несправедливостью, какая только может быть в мире.

После их ухода Чак пошел в сортир и разрыдался. Такая уж это работа. Можно увидеть, как в аварии погибла семья из пяти человек – кровища, ошметки тел повсюду, – и даже не дрогнуть. Еще и шутки травить про это. А потом какая-то мелочь – вроде глухонемого ребенка, брошенного на попойке бродяг, – вонзится в тебя, как заточка, и скребет по нутру так, что некуда деваться.

Вот что ощутил Чак сегодня, когда увидел Люси и выслушал рассказ ее бывшего ухажера. С самого начала Чак отнесся к нему с подозрением, да и, честно говоря, ему была малопонятна вся эта авантюра с лесным отшельничеством. Ладно там Канкун или Вегас, но жить в хижине у черта на куличках? Зачем? Но потом этот Кинник вдруг заговорил про вымирание, и у Чака внутри что-то щелкнуло. Когда его сослали в отдел имущественных преступлений, а затем спровадили на пенсию, он не раз представлял себя старым, измученным боями быком, которого выгнали из стада и отправили подыхать. Он думал, что, в некотором смысле, Кинник поступил даже благородно – сам ушел оттуда, где был больше не нужен. Но мысль об этом наполняла Чака глубокой печалью. Отец всегда говорил ему, что быть мужчиной – значит нести ответственность не только за себя, но и за других – защищать тех, кто слабее, бороться за то, что правильно. Если отбросить полицейский цинизм, Чак двадцать пять лет пытался поступать именно так (особенно когда платили за сверхурочные). И каково ему было вдруг услышать, что в его услугах больше не нуждаются? Что такие, как он, больше никому не нужны? Это было пиздец как больно.

А представить, что он, как Кинник, выглядывает на крыльцо и не узнает собственных внуков… Именно так выглядел его личный Дух будущих святок. Он, конечно, моложе Кинника лет на десять, и внуков у него пока нет, но дети, впитавшие с молоком яд матери-мегеры, звонят ему от силы пару раз в год. Так что да, он легко мог представить, что с ним случится та же самая хрень.

Вот почему он принял это, возможно, опрометчивое решение – направиться прямиком в Церковь Благодатного Огня в Айдахо, где Армия Неудачников готовилась к предстоящей священной войне против иммигрантов, ООН, Мишель Обамы или кого там, черт побери, они боялись. (Ничто не выводило его из себя больше, чем паранойя; Чак никогда не понимал, почему все эти большие крутые парни так ссыкуют от собственной тени.)

Пикап выехал из леса на поляну у подножия небольшого холма. Повсюду из земли торчали пни – все деревья в радиусе ста ярдов вокруг поселения были срублены. Чак предположил, что это для того, чтобы правительственные агенты, канадские войска, инопланетные гости или еще хрен знает кто не смогли укрыться в листве. Сам лагерь, Бастион, стоял на вершине холма и был окружен высоким частоколом – вертикальными деревянными столбами разной высоты и толщины, врытыми в землю. Такой забор вполне мог бы стоять вокруг старого кавалерийского форта. К забору были прибиты самодельные таблички с надписями: БОЙСЯ ГОСПОДА БОГА ТВОЕГО, и НИСПОШЛИ МОЛНИЮ И ОБРАТИ В БЕГСТВО ВРАГОВ ТВОИХ, и ЗОНА, СВОБОДНАЯ ОТ БОЛЬШЕВИСТСКОГО БРЕДА.

Подъездная дорога шла вдоль частокола и вела ко вторым воротам – распашным и высоким, как для скота. Они тоже были открыты настежь.

– Думаешь, нас тут ждут? – спросил Чак.

Он бросил взгляд на Кинника: тот побледнел, и Чак вновь ощутил волну сочувствия к бывшему ухажеру Люси.

– Эй, Рис, если ты не готов…

– Нет, – быстро ответил Кинник, а потом сделал вдох и повторил: – Нет. Поехали. – Он повернулся, на его лице отразилось выражение упрямой решимости. – Я должен их оттуда вытащить.

– Хорошо. – Чак притормозил у ворот, не глуша двигатель. – Слушай. Не переживай. Я с такими утырками уже тридцать лет бодаюсь. Они как шавки на цепи. Лают громко, а как припугнешь, сразу хвост поджимают. Не забывай, что все они – просто сантехники и бармены, которые по выходным надевают камуфляж и воображают себя Рэмбо.

– Я в порядке, – сказал Кинник. – Пошли.

За воротами находились четыре постройки: обшитый вагонкой дом пастора, на заднем крыльце которого развевался перевернутый американский флаг – знак протеста; небольшая белая церковь; красный амбар с флагом «Взываем к небесам»[30] и дощатый барак, где Армия Неудачников, судя по всему, ночевала во время учений или в те дни, когда их мамочки выгоняли своих бестолковых сыновей из подвалов, где те жили.

Повсюду стояли разбитые машины и старая сельхозтехника, а у барака елочкой было припарковано три пикапа, «тойота терцел» и мотоцикл. Чак оставил машину между домом и церковью и заглушил мотор.

– Жди здесь, – скомандовал он Киннику.

– А та штука в бардачке? – Голос Риса сорвался на фальцет. Он даже не мог произнести слово «пистолет».

– Бардачок не заперт, – ответил Чак. – Но забудь про него. И не делай ничего, пока я тебе не скажу.

– Я понял. А… у нас будет какой-то сигнал или…

– Сигнал будет такой: «Рис, тащи чертову пушку».

Рис рассмеялся – им обоим нужна была небольшая разрядка. Чак открыл водительскую дверь и выбрался наружу. Под ботинками захрустел гравий. Солнце то пряталось за облака, то выныривало обратно, слепя глаза.

Между домом пастора и церковью стояла деревянная доска для объявлений в форме полицейского значка на ножке – в других церквях с помощью таких обычно сообщали прихожанам, какие гимны будут исполняться сегодня. На одной стороне доски Чак прочел следующее:

– Слово Господне, – произнес Чак. Его воспитывала мать-католичка, временами становившаяся крайне набожной, но большую часть времени просто вымотанная. Она перестала водить своих пятерых детей на мессу, когда Чаку было лет десять. Но подобные фразы все равно всплывали в его памяти всякий раз, когда он сталкивался с религией – или чем бы то ни было.

– Мир вам, – пробормотал он. Затем он обошел доску и прочитал объявление с другой стороны:

Чак глубоко вздохнул.

– Теперь буду спать спокойно.

– Вы только что разминулись!

Он обернулся. Из дверей церкви вышла девушка. Лет двадцать пять на вид, веснушчатая, в старомодном платье с оборками, очках в коричневой оправе и с прилизанным пучком на голове.

Чак прикрыл глаза рукой от яркого солнца.

– Черт, мы опоздали, да?

– Да, но брат Дин предупредил, что вы можете приехать. Он просил передать, что армия будет тренироваться у южного хребта. – Она указала в противоположную от ворот сторону. – Сказал, что вы можете догнать их у забора. Он взял с собой сотовый, если вы захотите позвонить.

– Ага. Так и сделаю, спасибо, – сказал Чак. – Позвоню ему и скажу, что выдвигаюсь.

Вот почему ворота были открыты. Они ждали еще игрушечных солдатиков.

– Они пешком пошли или…

– Нет, уехали на квадроциклах. Но один оставили. – Она кивнула в сторону амбара, где в одиночестве стоял красный квадроцикл «хонда». Затем, тоже прикрывая глаза от солнца, она оглядела машину Чака: – Подождите… а вас двое?

– Ага, – сказал Чак. – Но мой друг может поехать сзади. В тесноте, да не в обиде.

Девушка нахмурилась, сбитая с толку. И тут из-за ее спины выглянула детская голова.

Дверь пикапа распахнулась, и Кинник выскочил наружу.

– Ашер!

Учительница обернулась, а мальчик вышел из церкви и, прищурившись, чтобы лучше видеть, спросил:

– Дедушка Рис? Что ты здесь делаешь? – Он пошел к Киннику. – И откуда у тебя эта футболка?

Девушка не знала, на кого смотреть – на мальчика или на Кинника.

– Ты доделал задание, Ашер?

– Ага, – сказал он. – Там ничего сложного.

Он даже не поднял глаз на учительницу. Он направлялся к дедушке, который ждал его с распростертыми объятиями, опустившись на колени прямо в грязь у пикапа. Чак видел, как Кинник, крепко обняв внука, уткнулся лицом ему в шею.

Ашер чуть отстранился и посмотрел на деда:

– А с твоим лицом все будет нормально?

– Да, жить буду.

– А что такое Glass Animals?

Кинник не сразу понял, о чем говорит мальчик, но потом опустил взгляд на свою футболку.

– Ах да. Это музыкальная группа вроде бы, – сказал он. – Это футболка моего знакомого. Он одолжил ее, потому что от меня неважно пахло.

– Клевая, – сказал Ашер. – Мне нравится ананас.

Вслед за мальчиком из дверей церквушки вышла его сестра.

– Дедушка Рис, твой глаз! – вскрикнула Лия. – Ты в порядке? – Она подбежала к ним.

– Все хорошо, – сказал Кинник. – Я в порядке.

Он обнял и девочку.

Они стояли так, обнявшись втроем: Кинник на коленях, дети – прижавшись к нему, а Чак, наблюдавший за их трогательным воссоединением, наполнялся то решимостью, то раскаянием, вспоминая, каким паршивым отцом был он сам.

– Простите, но у нас идет урок Библии, – обратилась к Чаку молодая учительница в старомодном платье. – Лия, Ашер, вернитесь в класс.

– У меня есть записка от их матери. – Кинник полез в задний карман. – Я забираю их домой.

В дверях церкви появились любопытные лица других детей, выглянувших узнать, из-за чего переполох.

– Ребята, заберете свои рюкзаки? – сказал Кинник внукам.

– Постойте, но… – Учительница нервно огляделась. – Это не…

Однако Лия и Ашер уже прошествовали мимо нее и своих одноклассников в церковь.

В этот момент за спиной Чака и Кинника открылась задняя дверь пасторского дома.

– Чем могу помочь, господа?

Чак обернулся. Он узнал пастора, с которым уже встречался, когда привозил сюда документы. Тогда он ожидал увидеть грозного старика с ветхозаветной бородой, но Дэвид Галлен оказался низкорослым, гладко выбритым мужчиной в круглых очках и с тщательно приглаженными волосами – такими ровными, будто пробор ему делали кухонным ножом. На самом деле он был похож не столько на проповедника христианских националистов, сколько на местного страхового агента – того, что носит короткий рукав с галстуком и работает в офисе при торговом центре.

Кинник выпрямился.

Чак развернулся лицом к Галлену и, сделав два шага вперед, осторожно встал между ним и Кинником.

– День добрый, пастор, – сказал Чак. – Меня зовут Чак Литтлфилд. Возможно, вы меня помните, год назад я приезжал сюда вручать бумаги по спору о границе участка с вашими соседями. Послушайте, может, вы и не в курсе, но двое ваших прихожан вчера избили моего друга и забрали его внуков. Мы сейчас отвезем их обратно в Спокан, по просьбе их матери.

– Хм. – Пастор поправил очки указательным пальцем. – Насколько я понял из рассказа их отца, Бетани снова подсела на наркотики. – Он покачал головой: – Такой позор.

Чак взглянул на Кинника – тот обеспокоенно нахмурился.

– Что ж, – сказал Чак, снова поворачиваясь к пастору, – могу вас уверить, что наркотики тут ни при чем. Обычная семейная размолвка, старо как мир. Уверен, они сами скоро все уладят.

– Если так, я рад. Бетани мне очень нравится. Бедное заблудшее дитя. Мне следовало поговорить с ней после смерти ее матери. – Пастор улыбнулся и кивнул в сторону дома: – Вот что я думаю – давайте-ка вы оба зайдете. Я заварю чаю, и мы спокойно все обсудим.

– Знаете что, – сказал Чак, – у меня ощущение, что мы уже все обсудили.

В этот момент с рюкзаками за спиной вернулись дети и встали рядом с Кинником.

Пастор одарил гостей обезоруживающей улыбкой. Вытянув шею, он заглянул Чаку за спину:

– Лия, это твой дедушка?

– Да, пастор Галлен.

– И ты бы хотела поехать с ним?

– Да, сэр. Мама хочет, чтобы он за нами присмотрел.

– Ты тоже не против, Ашер?

– Да, сэр.

– Хорошо. – Он улыбнулся. – Ну что ж. Может, у вас, ребятишки, получится уговорить вашего дедушку выпить со мной чаю. Если члены моего прихода вели себя неподобающе, я хотел бы узнать подробности. А потом мы можем позвонить вашему отцу. Уверен, мы все уладим.

И снова Чак прервал его:

– Как я и говорил, падре, – думаю, мы уже все уладили.

Тут Чак услышал где-то вдалеке рев мотора. Сквозь щель в заборе он увидел, что с другой стороны густой сосновой рощи, по проселочной дороге, тянущейся вдоль холма под Бастионом, поднимается облако пыли. Один из квадроциклов возвращался – наверняка был еще в миле от них, но приближался быстро. Похоже, пастор предупредил своих людей, прежде чем выйти на улицу. Чак решительно направился к пикапу, открыл пассажирскую дверь и, наклонившись к бардачку, достал футляр с пистолетом.

Открыв его, он повернулся к Киннику:

– Возьми мой пикап. – И кинул ключи на водительское сиденье.

– Что…

– За меня не переживай. Я с ними просто поболтаю. Задержу их. Выиграю вам немного времени.

Чак зарядил пистолет и засунул его за пояс брюк. Затем подошел к Рису:

– Забирай детей и уезжай.

Кинник замер на месте.

– Рис, – он говорил тихо, но твердо, – собери яйца в кулак и спасай своих внуков. Я свяжусь с вами позже. Обещаю. А теперь, пожалуйста, уезжайте.

Наконец Кинник кивнул и поспешил к детям.

Когда они забрались в салон, он запрыгнул на водительское сиденье, завел мотор и поехал.

Чак видел, как задние фары его пикапа мигнули, словно о чем-то предупреждая, а затем машина выехала за ворота и свернула на грунтовую дорогу, ведущую вниз с холма.

В голове мелькнула странная мысль: всего два платежа по кредиту – и он расплатится за пикап.

Через все ту же щель в заборе Чаку было видно, что квадроцикл миновал рощу и уже поднимался вверх по склону с другой стороны. Чак повернулся к пастору:

– Травяного чая у вас не найдется, падре? Думаю, мне стоит завязывать с кофеином.

Кинник несся вниз по грунтовой дороге, подпрыгивая на ухабах. Он пытался ехать аккуратно, но адреналин в крови зашкаливал и в голове все время звучало одно слово: сбежать. Ашер и Лия молча сидели на переднем сиденье, пристегнутые одним ремнем безопасности. Спустившись с холма, Кинник увидел, что из-за деревьев на узкую дорогу выруливает еще один пикап – навстречу им. Рис притормозил и съехал на обочину, чтобы пропустить встречную машину. За рулем сидел молодой парень и улыбался чему-то из-под козырька бейсболки. Он кивнул им и помахал рукой, Кинник кивнул в ответ, тоже помахал и проводил его взглядом в пыльном зеркале заднего вида. Он поехал дальше медленно, а как только парень на пикапе скрылся из виду, резко нажал на газ.

– Куда мы едем? – спросила Лия.

– Пока не знаю, – ответил Кинник.

Они быстро спускались по лесистой части холма, и сосны, словно сговорившись, нависали над дорогой и обступали машину со всех сторон, скребя ветками по стеклам. Наконец они вырвались на поляну, где грунтовка соединялась с двухполосным шоссе. Кинник тяжело выдохнул.

– Ну что ж, – произнес он, надеясь, что опасность миновала.

– Твой синяк позеленел, – сказал Ашер.

Кинник повернулся к внуку:

– Правда?

И именно в этот момент Кинник услышал звук, похожий на глухой хлопок, будто где-то в лесу позади них прогремел выстрел.

Он посмотрел через плечо на дорогу, растворяющуюся в деревьях, как дым от костра. Черт! Вернуться? Попытаться помочь? Он взглянул на внуков. Закрыл глаза: думай! Что делать в такой ситуации? Какой самый разумный шаг? Но откуда ему знать, он никогда не оказывался в такой ситуации. Даже отдаленно похожей.

Затем раздался еще один хлопок, где-то через минуту после первого, а затем еще – возможно, стреляли из другого оружия.

Кинник открыл глаза. Лия испуганно смотрела на него.

– Это?..

– Стреляют, – авторитетно заявил Ашер.

Стало тихо, все замерли, прислушиваясь, а потом Ашер сказал:

– Они иногда тренируются стрелять по мишеням.

– Точно, – сказал Кинник. – Скорее всего, у них тренировка.

Они с Лией снова переглянулись.

Нужно решать. Нет, возвращаться нельзя. С детьми опасно. Может, повернуть на север, к Канаде? Вернуться в участок шерифа Кэмпбелла в десяти милях отсюда? Или, может, на юг – сбежать в Спокан? Кинник раз в пятидесятый за последние два дня пожалел, что у него нет мобильного телефона. Он мог бы позвать на помощь. Или позвонить Чаку и спросить, нужно ли его забрать.

И как только Рис об этом подумал, тут же заметил в подстаканнике между сиденьями айфон Чака Литтлфилда. Постойте. То есть… Чак остался один на один с этими чокнутыми сектантами, имея при себе только пистолет из бардачка?

Кинник схватил телефон. Коснулся экрана и увидел сегодняшние дату и время над фотографией Люси и Чака, которые обнимались у камина. У обоих в руке по бокалу красного вина. Кажется, он никогда не видел Люси такой счастливой.

Он нажал на экран еще раз. Потом еще. Пытался вспомнить, как вообще эти штуки работают. Покрутил гаджет в руках, словно пещерный человек, пытающийся понять, как открыть ворота с брелока.

– Ты знаешь пароль? – спросила Лия.

Кинник с досадой пихнул телефон обратно в подстаканник. Ну конечно, он не знает пароль для этого чертова телефона! Последнее, что сказал ему Чак, было «уезжайте»! Так что… нужно уезжать. Кинник вдавил педаль газа, шины взвизгнули, рассекая грязь. Он развернул пикап на юг, в сторону Спокана – цивилизации, спасения, побега.

По пути Кинник то и дело поглядывал в зеркало заднего вида, но за ними плелся только огромный лесовоз. Сколько времени они смогут оставаться на этом шоссе, не рискуя быть пойманными? А если поворачивать – то куда? По обе стороны простирались земли Национального леса, никаких поворотов до Сандпойнта. А это не меньше двадцати миль.

Дождавшись спокойного участка дороги, он снова взглянул в зеркало заднего вида. За лесовозом пристроился пикап. Кинник попытался вспомнить машины, которые видел в Бастионе, модель и цвет, но тогда он слишком нервничал, чтобы обратить на них внимание. Этот пикап, кажется, не собирался обгонять лесовоз. Так что переживать не о чем. Или есть?

Прекрасно. Теперь он будет шарахаться…

…от каждого встречного пикапа…

…в Северном, мать его, Айдахо!

– Ты слишком быстро едешь, – сказал Ашер.

Кинник опустил глаза на спидометр. Пикап мчался со скоростью восемьдесят четыре мили в час.

– Похоже, ты прав, – сказал он и сбавил газ.

– Интересно, – сказал Ашер, – а как надолго мы с тобой?

Кинник повернулся к мальчику:

– Что?

– Ну, я имею в виду, сколько ты еще будешь с нами?

– Боюсь, я и сам пока не знаю.

– Неделю? Или пару дней? Или месяц?

Кинник теперь так редко придавал значение календарю, что ему пришлось напрячься, чтобы представить себе обычное течение дней. Он уже привык ориентироваться только на времена года. Так… Бетани вроде бы уехала в субботу… А дети объявились у него вчера, то есть в понедельник. Сейчас уже вторник, вторая половина дня. Будут ли внуки с ним через шесть дней? Десять? Тридцать?

– Я не знаю, Ашер, – сказал Кинник. – Почему ты спрашиваешь?

– Просто интересно… – начал мальчик.

– Ашер… – перебила Лия, но не раздраженно, а устало.

Ашер заговорил громче:

– Просто мне интересно! Можно ли вернуться и сказать тому мистеру, что я хочу записаться на детский турнир? Чтобы мне точно место досталось?

Кинник глубоко вздохнул:

– Конечно, можно. Не переживай, Ашер. Скоро снова будешь играть в шахматы. Я найду тебе доску. Потренируешься пока обыгрывать меня.

– Ладно, но только ты не поддавайся. А то я не научусь.

– Ашер, – повторила Лия, – хватит.

Вскоре дети притихли. Ашер задремал, положив голову на плечо Кинника, а Лия неотрывно смотрела в окно. Они добрались до окраин Сандпойнта – мотели, магазины, съезды к лыжному курорту, – и за все это время сзади не появилось ни одной машины из Бастиона. Но мысли продолжали мельтешить в голове Кинника. (Стоит ли остановиться и кому-нибудь позвонить? Где? Кому? Как? Таксофоны вообще еще существуют? А как там Чак? Что это были за выстрелы? Вдруг Шейн уже позвонил в полицию и обвинил его в краже внуков?) Рис чувствовал, как в крови бурлит адреналин – в руках покалывало, в ушах время от времени звенело.

– Ты не будешь отвечать? – спросила Лия.

– В смысле?

– На звонок. Хочешь, я возьму трубку, если еще позвонят?

Кинник потянулся рукой к подстаканнику – на экране, над фото Чака и Люси, была надпись: «Четыре пропущенных». Оказывается, звенело не в ушах – просто он забыл, как звучит трель мобильника.

– Вот дерьмо!

Ашер зашевелился и открыл глаза.

– Извини, вырвалось, – сказал Кинник.

– Все нормально, – ответил Ашер. – Это просто слово на «д». Ты же не произнес имя Господа всуе, так что это не богохульство. Мама с папой тоже иногда его говорят, но мне нельзя.

– Мне тоже не стоит, – сказал Кинник.

Он свернул на парковку у заправки и тяжело выдохнул. Наконец-то развилка. Здесь сходились две трассы, обе вели в Спокан. Можно было приехать домой как с севера, так и с востока, и, с учетом множества обходных путей через проселочные дороги, теперь будет проще избегать пикапов Вечного Света. Рис повернулся к детям:

– Я с непривычки не понял, что это телефон. Лия, если он снова зазвонит, можешь, пожалуйста…

И тут, словно решив ему подыграть, телефон снова запиликал. Кинник увидел на экране улыбающуюся Люси Пак в больших солнцезащитных очках. Сначала он подумал, что это какой-то видеозвонок из будущего, – он знал, что такие существуют, – но нет, судя по всему, фото Люси появлялось всякий раз, когда она звонила Чаку. Придумают же.

Кинник держал айфон на раскрытой ладони, боясь сделать что-нибудь не так. Лия протянула руку и, зажав пальцем изображение зеленой телефонной трубки, провела по экрану слева направо. Она показала на свое ухо, улыбнулась и одними губами произнесла: можешь говорить.

– Э-э… Алло?

Забавно – Кинник вдруг понял, что не разговаривал по телефону уже семь лет.

Люси была в бешенстве:

– Кинник, мать твою! Где вас черти носят?

– А… мы… эм… в Сандпойнте.

– Почему ты не брал трубку? Я тут чуть с ума не сошла!

– Я забыл, как пользоваться этой штукой, – сказал Кинник.

– Господи, ну ты и… – Она осеклась. – Не могу поверить, что вы туда полезли! Вы о чем думали вообще?

О енотах, мысленно ответил Кинник, но вслух ничего не сказал.

– Слушай, – сказала Люси, – Чак сейчас летит в Спокан на вертолете. Встречаемся в больнице Святого Сердца.

– В больнице? – Неужели те выстрелы… – Господи, что с Чаком?

Глядя, как Кинник с детьми исчезают за воротами Бастиона, Чак Литтлфилд понял: возможно, он только что совершил большую ошибку. Пока его пикап грохотал вниз по склону, он признал, что в очередной раз поддался импульсивному порыву, хотя куда разумнее было бы действовать с холодной головой. Ну что ж. Теперь уже ничего не поделаешь. Вспомнив, сколько часов он просидел за покерным столом в индейских казино у споканского аэропорта, Чак усмехнулся. Все. Ставки сделаны, ставок больше нет.

Так что он остался невозмутимо стоять на пыльном дворе Бастиона, образуя равносторонний треугольник с пастором Галленом – слева от него – и учительницей церковной школы справа. «Глок» был заткнут за пояс под футболкой. Пастор сказал:

– Сестра Шарлотта, пожалуйста, вернитесь с детьми в церковь и продолжите ваше занятие.

Девушка кивнула и, не говоря ни слова, направилась к открытой двери, откуда на улицу таращились три пары широко раскрытых детских глаз.

– И, наверное, детям пока лучше не спешить домой, пусть побудут под присмотром, – добавил Чак. Он попытался дружелюбно улыбнуться пастору Галлену, и тот сдержанно кивнул.

По крайней мере, они оба, кажется, хотели одного и того же. Уладить все мирно.

Сестра Шарлотта увела детей в церковь, и, когда дверь за ними закрылась, Чак повернулся к пастору:

– Просто чтоб вы знали – я очень надеюсь сегодня ни в кого не стрелять.

– И все же вы взяли оружие, – заметил пастор.

– Ну как же, на бал и без платья?

– Мне кажется, у вас неверное представление о нашей церкви, мистер…

– Литтлфилд. Чак Литтлфилд. И нет, пастор, – думаю, очень даже верное.

Тем временем на дороге показался пикап, и сперва Чак решил, что это вернулся Кинник.

– Да ну нет, – пробормотал он себе под нос, – ты чего, Рис?

Но через распахнутые ворота въехала другая машина – старенький «форд». С другой же стороны к Бастиону, судя по нарастающему гулу, приближался квадроцикл.

– Ну и как вы предлагаете все это разруливать? – спросил Чак.

– Я думал, у вас есть какой-то план. – Пастор улыбнулся и прошептал какую-то короткую молитву.

– Ага, ну не особо, – ответил Чак. – Давайте так: я обещаю ни в кого не стрелять, а вы держите своих парней в узде? И тогда, может, поговорим по-человечески, как нормальные, вменяемые люди, а после вы меня подбросите в город.

– Подбросим в город? – неуверенно повторил пастор Галлен.

– Ну да, – продолжил Чак. – Потому что, по-моему, последнее, чего хочется нам обоим, – это перестрелка между вашими строевыми фанатиками и бывшим офицером полиции.

– Понимаю, – сказал пастор, окинув Чака внимательным взглядом. – Порой в таких ситуациях все может…

Он не успел договорить, потому что «форд» припарковался у дома, подняв облако пыли, и из машины выпрыгнул молодой белый мужчина в бейсболке. На бедре на тактическом ремне у него висел пистолет в кобуре – парень явно пересмотрел вестернов. Он, похоже, сразу почуял неладное и настороженно оглядывал пастора Галлена и Чака.

– Все в порядке, пастор?

Чак ответил за него:

– Все отлично. Мы тут как раз обсуждали, не попить ли нам чаю. Присоединишься?

– Я больше по кофе, – сказал парень, не сводя глаз с пастора Галлена. Он чуть наклонил голову, будто ждал какого-то сигнала.

Вдобавок Чак слышал, как приближается квадроцикл. И внезапно вся эта затея показалась ему крайне неразумной. А может, и безумной. Он похлопал себя по карману в поисках телефона и понял, что оставил его в машине. Черт! Вот это уж точно было глупо.

Красный квадроцикл въехал на территорию и припарковался под углом у задней двери пасторского дома. Лысый здоровяк в камуфляже – естественно, без шлема – повернул ключ в замке зажигания и спрыгнул на землю. На нем был бронежилет, а за левым плечом на широкой спине покоилась штурмовая винтовка «ремингтон» двести двадцать третьего калибра. На поясе у мужчины висел полевой ремень с подсумками для патронов и пистолетом в кобуре.

– Что здесь такое?

Мужчина в бейсболке сказал лысому:

– Погоди, мы сегодня в полной экипировке тренируемся? А мне никто не сказал…

– Брат Дин, – вмешался пастор Галлен, обращаясь к лысому с винтовкой, – это Чак Литтлфилд. Он офицер полиции.

– В отставке, – уточнил Чак.

– Он приехал вместе с тестем Шейна, чтобы забрать детей.

Глаза Дина сузились, он медленно повернул голову:

– И где они?

– Рис только что уехал со своими внуками, – сказал Чак.

– Этот тип оболгал меня в своей газетенке, – сообщил Дин пастору. – Разрушил репутацию. Это стоило мне места в Комиссии округа. А я вчера и не смекнул, что это он.

– Впервые об этом слышу, – сказал Чак. – Все, что мне известно, – мать детей оставила четкие указания, и она хочет, чтобы за ними присмотрел Кинник. А вы за это его избили.

Дин что-то пробормотал себе под нос и направился к, судя по всему, своему пикапу – черному «додж рэму» с Гадсденовским флагом на стекле и эмблемой Армии Вечного Света на откидном борту. Машина стояла вместе с остальными между домом и церковью.

– Я бы на твоем месте не рыпался, – сказал Чак, но Дин не остановился. – Я серьезно.

Выхватив «глок» из-за пояса, Чак расставил ноги, снял пистолет с предохранителя и прицелился в правое заднее колесо черного пикапа. Выстрел эхом отразился от высокой ограды Бастиона, и покрышка с шипением сдулась. Чак мысленно поблагодарил Дина за то, что у его пикапа такие громадные колеса, и себя – за то, что попал с первой попытки. Он бы умер со стыда, если бы пришлось стрелять дважды. Или, не дай бог, подходить ближе.

Дин застыл как вкопанный. Его рука метнулась к кобуре, а голова затряслась от гнева.

– Я серьезно, – повторил Чак.

– Давайте все успокоимся, – сказал пастор Галлен. – Дин! Мистер Литтлфилд!

– Я заплачу за все испорченные мной шины, – сказал Чак, – но вы оставите этих детей в покое.

Брат Дин застыл между Чаком и своим подстреленным пикапом и тяжело дышал, явно обдумывая следующий шаг. Чак держал обе руки на пистолете – ствол был опущен, но направлен в сторону Барриса.

– Брат Дин, – мягко произнес пастор Галлен, – давайте не будем усугублять ситуацию.

– Дин, – подал голос парень в бейсболке, – можем взять мой пикап.

Чак развернулся и навел пистолет на переднюю шину «форда».

– Нет, Бейсболка. Никто не возьмет ничей пикап. Мы все останемся здесь и посидим тихо, пока дети с дедом не отъедут хотя бы на пару миль.

Справа от Чака Дин по-прежнему держал руку на кобуре. Слева – парень в бейсболке выхватил свою пушку и направил на бывшего копа.

– Сука, не смей трогать мои колеса! – крикнул он, а затем глянул на пастора Галлена: – Простите за брань, пастор.

– Пожалуйста… вы оба… прошу вас. – Пастор поднял руки и сделал шаг вперед. – Давайте все уберем оружие. Мэттью?

– Только после него!

– Убери свою пушку, и я опущу свою, – сказал Чак.

– Да покрышки ж новые совсем, я только поменял! – крикнул Бейсболка Мэттью. – Не смей, блядь, стрелять по моим новым шинам!

– Брат Мэттью, прошу тебя… – Пастор осторожно подходил ближе, продолжая говорить примирительным тоном.

– Я же сказал, что извиняюсь за брань, пастор! Но клянусь – если с моими шинами…

Чак почувствовал резкий толчок и в тот же миг услышал хлопок выстрела.

Пуля ударила его в бедро, он дернулся, вскрикнул и упал, инстинктивно нажав на спусковой крючок, пуля выбила фонтанчик пыли в паре метров от пикапа. Лежа, Чак было дернулся, чтобы открыть ответный огонь, но парень в бейсболке бросил оружие на землю и вскинул руки:

– Блядь! Блядь! Это не я, оно само!

Чак замер – он не мог выстрелить в парнишку, как бы ему того ни хотелось. Бывший коп перекатился на спину, опасаясь, что Дин уже наставил на него свою пушку, но тот все так же стоял на месте: винтовка за спиной, рука на кобуре, взгляд холодный, устремлен прямо на Чака, лежащего в пыли.

И тут его наконец пронзила пульсирующая боль, будто нож прошел через его плоть и кость, и вся левая нога вдруг вспыхнула огнем. Ниже пояса на ткани брюк расплывалось пятно алой, почти черной крови. Вот тебе и ирония судьбы – не успел он тщательно проинструктировать Кинника, куда тому нужно целиться, как самого подстрелили ровнехонько в передний карман. И он рухнул навзничь, как сам же и предсказывал. А если пуля задела бедренную артерию…

Пастор подошел и опустился рядом, одной рукой осторожно коснулся левого бока Чака, а другую положил ему на плечо. Спокойно, почти шепотом, он попросил:

– Отдайте мне оружие, Чак. Чтобы никто больше не пострадал.

Чак стиснул зубы от боли, но ослабил хватку.

– Ладно, – выдохнул он.

Пастор забрал у него «глок», на удивление ловко поставил его на предохранитель и парой отточенных движений вынул магазин, после чего аккуратно положил и магазин, и пистолет на землю. Затем развернулся к Чаку:

– Сейчас я осмотрю вашу рану, хорошо? Не волнуйтесь. Я бывший военный врач. – Пастор оглянулся на Дина: – Брат Дин, набери 911. Скажи, что у нас тут огнестрельное ранение, несчастный случай.

Несчастный случай? – хотел возмутиться Чак, но вместо слов изо рта вырвался стон. Пастор не обратил на это внимания и продолжил отдавать приказы – теперь уже Бейсболке, так и стоявшему со вскинутыми руками.

– Мэттью, оставь пистолет там, где он лежит. Не трогай. Не трогай, говорю. Иди в дом, на кухне под раковиной аптечка. Принеси ее и захвати пару чистых полотенец. И дай мне свой ремень.

Оба мужчины застыли в нерешительности.

– Живо! – Пастор повысил голос, впервые за все время.

Дин вытащил телефон, а Мэттью опрометью кинулся к дому.

– Господь Всемогущий, – тихо произнес пастор, склонившись над Чаком, – пребудь со слугой Твоим, пока он утешает брата своего. Веди его к Себе, Отче наш, да придай силу рукам моим, поддержи нас обоих в этом несчастье.

– Аминь, – пробормотал Чак. В это же мгновение его снова накрыла волна пульсирующей боли. Он застонал, сдавленно всхлипнул, откинулся на землю и на несколько секунд полностью отдался боли, крепко зажмурив глаза.

– Кровотечение умеренное. Артерия не задета, – сказал пастор Галлен. – Думаю, с вами все будет хорошо. Боль терпимая?

– Накатывает, – выдавил Чак сквозь зубы. – Фигово.

– Постарайтесь расслабиться. – Пастор взял Чака за руку. – Можно спросить, Чак? Вы уже вверили свою душу спасителю нашему Иисусу Христу?

Что это – попытка обратить его к вере… или предсмертная исповедь? Чак поморщился.

– Я из семьи католиков.

– Тогда, боюсь, вас ввели в заблуждение лжепророки, – сказал пастор Галлен с искренним сожалением. – И, что страшнее всего, вы поверили в ложное спасение – худшее зло из возможных.

В этот момент из дома выбежал Мэттью, в руках он держал маленькую аптечку и два кухонных полотенца. Положив их на землю, он принялся снимать ремень.

– Мне так жаль! Оно правда… само. Я не собирался стрелять. Но ты меня реально напугал! Эта шина вообще-то триста баксов стоит, мужик!

– Я же сказал, что заплачу за шины! – Чак выплюнул эти слова, сам не понимая, зачем продолжает спорить.

– Если поменять только одну покрышку, она будет новее остальных, – сказал Мэттью. – Протектор начнет стираться неравномерно, и вся резина пойдет к чертям.

– Хватит уже про шины, Мэттью, – сказал пастор Галлен, принимаясь за дело. Ножницами из аптечки он прорезал дыру в джинсах Чака, наложил марлю и квадратный пластырь на рану, затем прижал к бедру сложенное полотенце. Сказал тихо:

– Теперь нужно надавить. Будет больно.

Он прижал рану. И да, стало больно.

– Сейчас я закреплю полотенце ремнем. Вы поправитесь, тело восстановится. Но я беспокоюсь о вашей душе. Вы молитесь не тому Богу. Поймите, это ложное благовестие. Вы на пространном пути, ведущем в погибель. И это не мои слова – так сказано во Втором послании к Коринфянам, 11:4.

– Я вообще не молюсь. – Чак поморщился от боли.

– Что ж, возможно, так Господь решил открыть ваше сердце, – сказал пастор.

– Чуть меня не убив? Вы спятили или что? Это вы так теперь людей вербуете – стреляете в них?

Рядом с ними кругами ходил Мэттью, нервно размахивая руками.

– Я не могу сесть, мужик. Меня с работы погонят! – Он снял бейсболку и провел пальцами по соломенно-желтым волосам. – Он же в мой пикап целился! Вы же видели!

Чак зажмурился.

– Пожалуйста, скажите ему, чтобы заткнулся…

Пулевое ранение, пастор, не преминувший воспользоваться шансом для проповеди, тень Дина Барриса, нависшая над ним, треп дрожащего от страха Мэттью – от все этого Чака замутило.

– Вы все. Помолчите.

Дин подошел и посмотрел на Чака сверху вниз. В его темных глазах не было ни капли сочувствия. Он что… улыбается? Не в первый раз он видит, как кого-то подстрелили, подумал Чак.

– Шериф уже в пути, – сказал Дин. – И «скорая» тоже.

– Нет. Мне нужен вертолет, – процедил сквозь зубы Чак, когда очередная волна боли пронзила бедро. Он застонал, и стон перешел почти что в вопль: – Пусть вышлют вертолет.

Нужно было поскорее выбраться из этой проклятой глухомани. Двадцать шесть лет в полиции, и ни разу в него не стреляли, он и сам ни разу не стрелял, не получал серьезных ранений, и вот валяется на земле, истекая кровью, в каком-то пристанище для психов, слушая, как один из них разглагольствует об износе шин, а второй пытается обратить его в свою веру.

И тут в голове Чака возникла, пожалуй, самая ясная мысль за всю его жизнь. Ему просто нельзя сдохнуть здесь!

– Пусть звонят в Спокан, – прохрипел он. – Скажите им, что подстрелили копа. Пусть шлют вертолет.

Он постарался говорить как можно увереннее. И подумал об одном-единственном человеке, чей голос так отчаянно желал услышать прямо сейчас.

– Дайте мне телефон. Мне нужно позвонить.

Двигаясь по трассе из Айдахо в Вашингтон, Кинник прокручивал в голове сказанное Люси. По ее словам, Чак каким-то образом ввязался в перестрелку с одним из ополченцев и был ранен – хотя ей не известно, как именно это произошло, насколько все серьезно и пострадал ли кто-то еще. Немногое, что она знала, Чак успел рассказать ей по телефону, пока его грузили в вертолет, в данную минуту направляющийся в Спокан.

Наверняка в Бастион уже примчался бестолковый шериф Глен Кэмпбелл, взбешенный тем, что «хрень с опекой», как он выразился, вылилась в проблемы посерьезнее. Пастор Галлен, скорее всего, уже позвонил Шейну, и поскольку Бетани все еще не нашлась, мнение отца детей будет в этом деле решающим. Может, Шейн даже напишет заявление на агрессивного тестя (знаете, он однажды ударил меня), который приехал за внуками с каким-то неадекватным бывшим копом, нарушил покой мирных прихожан и выкрал детей у тех, кому доверил их Шейн.

Такая перспектива тревожила Кинника, он понимал, что его единственный аргумент против версии зятя – записка от дочери, да еще цепочка оправданий в духе «да, но…» Наверное, как и все люди, сочиняя оправдания себе, он забывал, что и у других есть своя версия событий.

Как дед – дед, который за последние семь лет видел внуков всего раз, – какие права мог бы иметь Кинник в этой ситуации? (Ответ: никаких.) И хотя от полиции Спокана он в теории мог бы ожидать более справедливого отношения, Кинник помнил, с каким безразличием они отнеслись к нему накануне, когда он пришел в участок с запиской и разбитой скулой. Дежурный повел себя не слишком любезно. Он, может, и не сказал ничего про «хрень с опекой», как Глен Кэмпбелл, но, похоже, был с ним полностью солидарен.

Нет, если он пойдет в полицию, то сам может оказаться за решеткой, а Лия и Ашер уже к утру вернутся в этот чокнутый осиный улей.

И в больницу везти их нельзя. Там могли поджидать копы. Сначала нужно найти Бетани. Но где ее искать? И куда на это время деть внуков? Кинник в раздумьях пожевал нижнюю губу – до Спокана оставалось совсем чуть-чуть. Он знал только одно место, где можно было спрятаться. Кинник съехал с трассы, не доезжая до северной черты города, и повернул на запад – к лесам, раскинувшимся у озера Элойка.

– Брокколи с сыром, – пробормотала Лия.

Кинник вопросительно посмотрел на нее.

– Я про цвет деревьев, – объяснила она.

Кинник перевел взгляд на зеленые ветки и рыжие стволы за окном – сосна желтая, Pinus ponderosa.

– Согласен, что-то есть.

Лия повернулась к нему:

– Мама рассказывала, что ты сочинял для нее сказки перед сном.

Кинник снова покосился на детей. Ашер спал, но Лия смотрела на деда умоляюще.

– Было дело.

– А что за сказки? О чем?

Картина всплыла перед его глазами так ясно, словно это было вчера: вот он возвращается домой после долгого рабочего дня в редакции и заходит в спальню Бетани. Беременность Селии протекала тяжело, и вскоре у нее обнаружили гестационный диабет, поэтому еще тогда они с женой решили, что Бетани будет их единственным ребенком. Каждый год Селия рисовала что-нибудь новое на стенах и потолке комнаты дочери: радугу, пасторальные пейзажи, морских обитателей. Так вот, по вечерам Кинник заглядывал в детскую и видел, что Бетани не спит и ждет его под стаей дельфинов. Взяв ее любимую куклу Улью – с волосами из синей пряжи, – Кинник сажал ее себе на колени, устраивался у изголовья, а Бетани прижималась к его плечу. Она всегда начинала первой, словно напоминая забывчивому папе: давным-давно…

Селия настаивала, чтобы они не рассказывали дочери все эти классические сказки про принцесс, которых спасают прекрасные принцы. Но у Кинника плохо получалось выдумывать истории про фей, волшебников и магических существ, и он почему-то решил, что шестилетнего ребенка отлично убаюкает суровый реализм.

– С воображением у меня была беда, – признался он Лии. – Так что я приходил домой с работы и просто пересказывал ей все, что писал для газеты в тот день. В упрощенном виде.

Лия улыбнулась:

– Правда?

– Ну, я не совсем дурак, конечно, и понимал, что слушание АООС для ребенка – слишком скучно, а двойное убийство – слишком страшно. Так что я придумывал волшебные версии с хеппи-эндами.

– А что такое АООС?

– Агентство по охране окружающей среды.

Лия кивнула.

– А ты какие-нибудь из этих сказок помнишь?

Кинник действительно помнил одну. Он тогда несколько дней освещал железнодорожную аварию. Токсичные химикаты. Пестициды и прочая отрава. На второй день он вернулся домой и застал Бетани бодрствующей – она сидела в кровати и ждала сказку.

– Давным-давно… – начал он.

– Хорошая история, – сказала Лия. На ее лице расплылась широкая улыбка. – А маме она понравилась?

Кинник кивнул – да, понравилась. Хотя, насколько он помнил, как ни старался он сделать концовки своих «новостных» сказок счастливыми, Бетани после его рассказов всегда выглядела расстроенной.

Но взгляд у Бетани был такой серьезный, словно она уже готовилась к тому, что ждет ее впереди, словно понимала нечто об этом суровом мире. А может, о своем отце.

При воспоминании об этом Кинника пробрала дрожь. Как будто Бетани уже тогда чувствовала, что он не сможет защитить ее от всех опасностей этой жизни, от безумия и нестабильности. Что его может вообще не оказаться рядом в нужный момент. (В голове опять раздался голос Ашера: «Если папа ее не убил…»)

Кинник провел ладонями по лицу. Паника подступала, разрасталась в груди. Если с его малышкой что-то случилось…

– Все будет хорошо, – вдруг сказала Лия.

– Что?

– Не переживай так из-за мамы. – Лия чуть заметно улыбнулась. – Ашер сам не знает, что говорит. Шейн, конечно, иногда чудит, и никому из нас не нравится эта новая церковь, но он бы никогда так не поступил. С мамой все в порядке.

Как она догадалась, что он думает именно об этом? Вся в маму, такая же проницательная. Но в том, как именно выразилась Лия, было что-то странное.

– Подожди, – сказал Кинник. – Почему ты так уверена?

– Что?

– Почему ты так уверена, что с ней все в порядке?

– Ну… – Лия пожала плечами, – я не знаю, просто уверена.

Кинник вспомнил: вчера на крыльце она сказала, что мама оставила записку в ее зимнем сапоге. Но ведь сейчас почти май. И она сама смеялась над братом, что тот до сих пор таскается в зимней обуви. Так с чего бы вдруг Лии искать в шкафу сапоги?

Если только мама не велела ей туда заглянуть. Если только мама сама не предупредила ее перед уходом. Кинник свернул с дороги, остановил пикап на обочине и повернулся к внучке:

– Лия, ты знаешь, где твоя мама?

Она посмотрела на него глазами Бетани. Глазами Селии.

– Я не могу сказать.

– Лия, прошу тебя.

– Мы с мамой дали друг другу обещание.

– Лия. Если ты что-то знаешь, ты должна мне сказать.

Ашер был очень рад снова оказаться у Брайана и Джоани. Солнце садилось, печка приятно согревала, ленивый пес мирно дремал рядом, а Ашер сидел на барном стуле на кухне, предвкушая ужин. Но самое лучшее – он выбрался из Бастиона, хоть папа и хотел, чтобы они с Лией остались там, а не у дедушки Риса. Ашеру совсем не нравилось находиться в Бастионе без отца. Там все такие серьезные. Брат Дин и ребята из Армии Вечного Света его немного пугали. А христианская школа даже скучнее, чем домашняя. Мисс Шарлотта, конечно, хорошая, но без конца перечитывать одни и те же библейские истории – которые даже не то чтобы интересные – это же тоска смертная! (Самая ужасная была про Авраама, который чуть не принес в жертву Исаака! В чем там вообще смысл? Типа, Бог всех разыграл и такой: «Ха, шутка!»?) Пастор Галлен говорит, что знание Библии – основа всякого образования, но даже мама объясняла им математику и биологию лучше, чем мисс Шарлотта. И какое это тогда образование?

Джоани поставила перед детьми тарелку с сэндвичами и, разлив по стаканам лимонад, взглянула в окно. Ашер проследил за ее взглядом: на веранде Брайан и дедушка Рис о чем-то разговаривали.

Ашер взял половинку сэндвича и повертел в руках.

– А что ели предки Брайана? – спросил он.

– О, они ели как короли, – сказала Джоани. – В реках тогда было столько рыбы, что и мостов не надо было – иди себе по спинкам лососей на другой берег. А олени и вапити сами прибегали к людям и требовали: «А ну-ка, нас зажарьте!»

Ашер рассмеялся.

– А они жили в вигвамах?

– Иногда, – сказала Джоани. – Но Брайан из внутренних салишей. Ты знаешь, кто это такие?

– Нет.

– А должен бы. Мы живем на их земле. Салиши жили от Скалистых гор до Тихого океана, от Орегона до Канады. Тогда земля никому не принадлежала, они просто ловили рыбу, охотились за дичью, выкапывали съедобные корни, а когда собирались вместе, устраивали пау-вау, потлачи и все в таком духе. Существовали сотни племен и кланов. Иногда они правда жили в вигвамах и типи, но чаще – в полуземлянках. А бывало, когда уходили в разведку или на охоту, спали прямо под звездами.

– Я тоже спал на улице, – сказал Ашер. – В спальнике. Мне нравится смотреть на звезды. Я почти все созвездия знаю.

– Знаешь Стрельца? – спросила Джоани. Она мельком глянула в окно – туда, где, активно жестикулируя, разговаривали Брайан и дедушка Рис. – Это я. Верная до безумия.

Ашер продолжал:

– Самое смешное, что когда ты маленький, кажется, что звезды в созвездии совсем рядом друг с другом. А на самом деле между ними миллионы и миллионы световых лет!

– Вот как? – Джоани все еще следила за происходящим за окном.

– Ага. А вы знали, что световой год – это расстояние, которое свет может пройти за год? Это очень много. Свет, который мы сейчас видим, звезды излучали миллионы лет назад. Может, их вообще больше не существует. Может, они взорвались, когда по Земле еще динозавры ходили!

– Динозавры? – рассеянно переспросила Джоани.

– В нашей новой церкви говорят, что Бог повесил звезды на небосвод и что они движутся вокруг Земли, но мама говорит, что ничего страшного, если я не верю всему, чему церковь учит, ведь так люди думали раньше, когда писали Библию, – до того, как появились телескопы, ракеты и настоящие ученые.

– Угу-у, – сказала Джоани.

– Ашер, – сказала Лия, – хватит уже.

Ашер знал: Лии не нравится, когда он вслух сомневается в вещах, которым их учит новая церковь. Она и сама верила не во всё, но эти разговоры брата ее раздражали. Она любила повторять то, что ей однажды сказал Дэвид-младший, сын пастора Галлена, что вера – личное дело каждого и Богу не нужно, чтобы ты Его защищал. Дэвид объяснил ей (а она потом – Ашеру), что, по мнению его профессора богословия, спорить с Библией с помощью науки бессмысленно, ведь если все работает по научным правилам, значит, Бог и придумал эти правила. И если истина существует, значит, ее сотворил Господь, потому что Он и есть истина. А если Он такой сильный, что может все, тогда почему бы Ему не повесить звезды очень-очень далеко друг от друга? Для Него ведь миллионы лет как одна минута. Может, это Он и устроил Большой взрыв? Для Творца Вселенной тринадцать миллиардов лет – это же ерунда?

Ашеру пришлось признать, что с этим поспорить трудно.

Тем временем в дом вошел Брайан. Стараясь не встречаться ни с кем взглядом, он спешно направился в спальню, а через мгновение появился оттуда с длинной кожаной сумкой наперевес.

– Эй, эй, эй! – преградила ему путь Джоани, уперев руки в бока. – И куда ты с этим собрался?

– Джоани, только не начинай…

– Это я начинаю? Это ты по дому с винтовкой расхаживаешь!

– Те люди, с которыми связался Рис…

– Вот именно – Рис, а не ты!

– Я просто прослежу, чтобы он добрался до города и вернул тому мужику пикап и сотовый. Потом сразу вернусь.

– Я не хочу, чтобы ты в это ввязывался, Брайан.

– Я уже ввязался, Джоани.

– Нет. Пока еще нет.

– Ему нужна моя помощь.

Джоани попыталась забрать у него чехол с винтовкой:

– Вот эта помощь ему не нужна.

Брайан потянул чехол на себя:

– Джоани, пожалуйста. Давай не здесь, ладно? Не при детях. – Он взял ее за руку и увел в комнату.

Дверь за ними закрылась в тот момент, когда в дом вошел дедушка Рис. Задержавшись у стола, он взял с тарелки половинку сэндвича, приготовленного Джоани, и оглядел Лию с Ашером.

– Как вы тут, ребята? Все хорошо?

– Нормально, – ответила Лия.

Ашер заметил, что с тех пор, как они уехали из Бастиона, Лия как воды в рот набрала. Иногда у нее бывало такое настроение. Мама говорила, что это «переходный возраст», но иногда Ашер думал, что Лия просто та еще жо.

– Ты же не расскажешь маме? – обратилась Лия к дедушке Рису. – О том, что я тебе сказала?

– А что ты ему сказала? – спросил Ашер.

Лия резко обернулась к брату:

– Ашер! Это не твое дело!

Да, решил Ашер, Лия все-таки жо.

– Нет, я ничего не скажу, Лия, – ответил Кинник. – Не волнуйся. Нам с Брайаном сейчас нужно съездить в город – навестить моего друга в больнице. Джоани за вами присмотрит. Это всего на пару часов, а завтра мы поедем за вашей мамой.

Лия уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но передумала.

– А зачем Брайану винтовка? – спросил Ашер.

– На индейку охотиться, – сказала Джоани. Она вышла из спальни, а за ней появился Брайан с винтовкой за спиной. – Сейчас же охотничий сезон. Вы любите индейку, ребятки?

– Не очень, – сказал Ашер. – Я люблю…

– Ашер, – вновь одернула его Лия.

– Мне нравится ветчина из индейки, – сказал Ашер. – В сэндвичах. – И, словно не удержавшись, добавил: – Но обычная ветчина все равно вкуснее.

– Что ж, тогда Брайан постарается подстрелить ветчину, – сказала Джоани. – Желательно обычную.

Брайан поднял брови, и Джоани сказала ему что-то одними губами.

– И я тебя люблю, – ответил он и повернулся к Киннику: – Готов, Рис?

– Так точно. – Дедушка Рис кивнул. Он будто собирался сказать что-то детям на прощанье, но не стал. – Так точно, – повторил он и пошел к двери. – Так точно.

Кинник настороженно прошел через раздвижные двери, будто в любую секунду ожидал увидеть шерифа Глена Кэмпбелла, или того высокомерного сержанта из полиции Спокана, или целый отряд спецназа, готовый арестовать его за похищение собственных внуков. Но вместо этого в нос ударил знакомый запах больницы, и он сразу подумал о своей бедной матери (послеоперационная эмболия, всего сорок четыре года), а потом – об удушающей тревоге и беспомощности, которую он ощущал, когда ему, годами позже, приходилось бывать в приемных отделениях уже в качестве родителя. (В шесть лет Бетани упала с горки, пришлось накладывать пять швов. В тринадцать вдруг начала кашлять кровью без всякой причины, в семнадцать сломала ключицу, попав с друзьями в аварию.)

В приемном отделении неотложной помощи не было ни одного свободного кресла – кто-то дергался в ломке, кто-то истекал кровью, кто-то и вовсе с трудом мог дышать. Сразу у входа медсестра помогала худенькой босоногой девушке, держащей на руках орущего ребенка, который извивался так, будто хотел вылезти не только из ползунков, но и из собственной кожи. Малец издал очередной истошный крик, и Кинник застыл, не зная, подойти ли помочь или лучше не лезть.

– Ну же, мамочка, – уговаривала девушку медсестра. – Пойдемте. Сейчас мы вашего малыша осмотрим и начнем лечить.

Но молодая мать застыла на пороге, словно все происходящее было выше ее сил.

– Он обжегся, – пробормотала она.

Медсестра бросила изучающий взгляд на Кинника и чуть склонила голову, рассматривая его разбитое лицо.

– Ух, крепко же вас приложили. Скуловая дуга?

– Похоже на то, – ответил Кинник.

Она кивнула в сторону окошка регистрации:

– Пройдите вон туда, с документами.

– О нет, – начал было Кинник, – я тут для…

Но медсестра уже повернулась к молодой матери:

– Пойдемте, мамочка. Мы справимся. Я рядом. С вашим мальчиком все будет хорошо, но надо зайти внутрь.

Она повела девушку с брыкающимся сыном на руках куда-то вглубь больницы.

Кинник прошел мимо окошка приема и оказался в зоне ожидания, но ни Чака, ни Люси он там не увидел. Как и полиции.

– Рис? – Люси появилась сзади, держа в руке пластиковый стаканчик с кофе. На ней были джинсы и толстовка, а из наспех собранного хвоста во все стороны торчали пряди. Было похоже, что она недавно плакала.

– Бог мой, он же не…

– Живой он, живой. – Люси подошла к Киннику. – Говорят, ему сильно повезло. Пуля не раздробила тазовую кость, не задела артерии, ничего такого. Просто застряла в мягких тканях. Хирург скоро должен ее достать и заштопать его.

– Хорошие новости. Наверное.

– Где ты был? Я думала, ты раньше приедешь.

– Не хотел брать с собой детей, пришлось завезти их к друзьям.

Когда с обменом информацией было покончено, Люси ударила его в грудь ладонью:

– Ты головой думал или одним местом, а, Кинник?

– Я не… ты не… А что не так? – Кинник так боялся возможной встречи с копами, сельским шерифом и Армией Вечного Света, что ему и в голову не пришло, что реальная угроза поджидает его в лице Люси. – Я просто слушался Чака.

Она снова его ударила.

– Слушался Чака, блядь, Литтлфилда? Когда у него маниакальный период в самом разгаре?! Что я тебе говорила? Где твой здравый смысл?

– Это ты меня с ним свела вообще-то!

Но Люси продолжила его атаковать:

– Я же не знала, что ты, идиота кусок, полезешь с ним в пристанище гребаных ополченцев!

Кинник огляделся по сторонам – вдруг кто-то подумает, что это из-за Люси у него фингал под глазом.

– Ты хоть понимаешь, что натворил?

– Сегодня? – уточнил Кинник. – Или… вообще?

Люси в очередной раз замахнулась на него.

– Я полгода не могла порвать с Чаком! А теперь, из-за тебя – и меня, – он чуть коньки не отбросил! У него же вообще никого нет, Рис! Бывшая его ненавидит, дети с ним не общаются. Как ты думаешь, кто теперь будет о нем заботиться?

Конечно, об этом Кинник даже не подумал.

– Люси, я не…

– У тебя прямо какой-то талант. Всего один день – один, блядь, день, – как ты вернулся в мою жизнь, и в ней уже будто фура с навозом перевернулась.

– Мне очень жаль. Я правда не… – Кинник показал ей смартфон и брелок от машины Чака: – Я просто хочу вернуть ему машину и телефон. У него там куча сообщений.

В самом деле, смартфон вибрировал и пиликал почти безостановочно весь последний час.

Люси вздохнула:

– Ладно, пошли. Отведу тебя к нему.

Кинник проследовал за ней через обитель страданий (то есть зону ожидания) мимо медсестры, берущей кровь у всхлипывающего старика. Медсестра на секунду отвлеклась, чтобы впустить их в лечебный корпус, где перед ними открылись еще несколько дверей.

– И еще приходил помощник какого-то шерифа из Айдахо, – сказала Люси. – Хотел с тобой поговорить.

– Ты дала ему мой номер?

– Очень смешно. Ты сегодня прямо в ударе, Кинник. Нет, я сказала, что передам его номер тебе.

– Ну, тут задерживаться я не собираюсь. И звонить ему тоже.

– Ага, отличная идея. Из тебя выйдет прекрасный беглец.

– Сначала мне нужно найти Бетани, а потом, когда она вернется, мы уладим всю эту ситуацию с детьми.

Люси обернулась:

– Ты знаешь, где она?

– Думаю, да, – сказал Кинник. – Она предупредила Лию, куда собирается.

– Серьезно?

Он мог бы рассказать Люси, чем с ним нехотя поделилась внучка, но не захотел ставить ее в неудобное положение – вдруг придется что-то скрывать от полиции.

– Ага, – просто ответил Кинник.

Они зашли в палату, и Люси остановилась перед шторкой, за которой лежал Чак. Перед тем как отодвинуть ее, она предупредила Кинника:

– Только имей в виду, что он обезболом под завязку накачан.

Из-за шторки донесся голос:

– Гиллиган? Это ты? Куда ты подевалась?

Люси отдернула шторку. Чак лежал на больничной койке, подключенный к кардиомонитору, его голую грудь покрывали электроды, на руке был тонометр, над головой – капельница, а у кровати – мочеприемник. Он казался таким маленьким и хрупким среди всего этого оборудования.

– Эй! А вот и он! – сказал Чак. – Мой новый напарник. Ну что, сделали мы их? – Он выставил кулак, чтобы Кинник его отбил.

– Как ты себя чувствуешь, Чак?

– Я-то? Ой, да пустяки-и-и… – Его рука обессиленно упала на кровать. – Я в порядке. Ну, знаешь, если в целом. – Глаза Чака были мутными от обезболивающих. – И вообще, одной пулей меня не возьмешь. Как твои внуки?

– У них все хорошо. Спасибо. Я пока отвез их к моим друзьям. Что, черт побери, там вообще случилось?

– А. – Чак отмахнулся. – Да один солдатик игрушечный струхнул и подстрелил меня! Я как раз пытался не дать этим идиотам рвануть за вами, а этот пацан как наведет на меня пушку – потом сам же в штаны наложил.

– Мне очень жаль, Чак.

– Вел себя так, будто я на святыню покусился – шины свои защищал. Я бы от пацана места мокрого не оставил, но он сразу руки вверх и чуть не разревелся, как дите. Жалко мне его стало.

– Его арестовали?

– Да нет, шериф Болван говорит, что расследование еще идет. Но я сильно сомневаюсь, что пацану что-то предъявят. Там еще твой Пресвятой Браконьер был – и пастор с ним заодно. Утверждают, что он стрелял в меня в порядке самозащиты. Вот уж кто правда скользкий, как угорь, так это Баррис. – Он мельком глянул на Люси. – Но даже брат Дин сообразил, что на меня наезжать себе дороже.

Люси что-то пробормотала себе под нос.

– Я не должен был тебя в это втягивать, – сказал Кинник.

Чак снова отмахнулся:

– Шутишь, что ли? Это моя работа.

– Не твоя это работа, – буркнула Люси, на этот раз громче.

– Мне не стоило оставлять тебя там одного, – сказал Кинник.

– Херня собачья. Это был единственный способ вытащить детей. – Он бросил короткий взгляд на Люси, словно проверяя, слушает ли она. – Я все держал под контролем. Просто не ожидал, что какой-то ссыкунишка начнет размахивать стволом, не зная, с какой стороны у него дуло. Сраный идиот!

Кинник инстинктивно сделал полшага назад.

Люси положила руку на грудь Чака, стараясь не задеть провода:

– Тебе нужно отдохнуть. Ты опять перевозбудился.

– Я так тебе благодарен, Чак, – сказал Кинник.

– Да ну… – Чак пожал плечами. – Я ничего героического не сделал, – скромно заявил он, будто кто-то утверждал обратное. – Мы просто поступили правильно. Да, напарник?

Кинник кивнул.

Но Чак уже будто сдулся. Он привстал и поправил одеяло, укрывавшее ноги. Трубка катетера вела к квадратному мешочку, прикрепленному сбоку кровати. В него медленно капала розоватая моча. Чак вздохнул, откинулся на подушку и закрыл глаза, словно только сейчас до него дошло, что случилось и как близок он был к тому, чтобы не сойти с того злополучного холма живым.

Кинник посмотрел на Люси, но ее взгляд был устремлен на Чака.

– Вот, возвращаю. – Рис показал Чаку его телефон и брелок от машины. – Твой пикап на парковке. Хочешь, я его куда-нибудь перегоню?

– Лучше я, – сказала Люси. Не глядя на Кинника, она протянула руку, и тот вложил в нее брелок.

– У тебя там куча звонков и сообщений, – сказал Кинник. – Он всю дорогу трезвонил. Похоже, за тебя многие переживают.

Чак даже не взглянул на телефон. Вместо этого он отвернулся и сглотнул. Люси пришлось забрать и телефон тоже.

Тут шторку отдернули и к ним зашла высокая женщина в белом халате.

– Мистер Литтлфилд, я доктор Элтман, ваш анестезиолог. Ну что, сегодня достаем из вашего бедра маленький сувенир?

– Ага, – пробормотал совершенно обессиленный Чак.

– Мне пора, – сказал Кинник. – Загляну к тебе через пару дней. Надеюсь, уже с дочерью.

Вообще-то он собирался поделиться с Чаком последними новостями – тем, что Лия дала ему наводку, где искать Бетани, – но старый раненый коп, кажется, уже потерял к делу всякий запал. Или, может, так действовали лекарства. Чак лег на спину и закрыл глаза.

Только Кинник отошел от кровати, как он заговорил снова:

– Смотри в оба с этими ребятами, ладно?

Рис обернулся:

– Обязательно.

Но глаза Чака были по-прежнему закрыты.

Уже на выходе Кинник заметил в коридоре двух полицейских в форме – мужчину и женщину. Он тут же напрягся, но, подойдя ближе, понял, что они здесь не за ним. Они разговаривали с той молодой мамой с кричащим малышом, которую он видел в приемном отделении.

– Как ребенок получил ожоги? – спросила женщина-полицейский.

Девушка пожала плечами.

– Похоже, ожоги химические, Лиза, – сказал мужчина.

Она снова пожала плечами.

– У вас дома кто-то варит мет, Лиза?

Мать мальчика встретилась с Кинником глазами, когда он проходил мимо, и в этом коротком взгляде было столько сожаления, что у него перехватило дыхание. Как может жизнь быть такой невыносимо тяжелой?

Он уже шел прочь, а за спиной все еще слышался голос женщины-полицейского:

– Я не хочу, чтобы у вас забрали малыша, Лиза. Вот и все.

Вот и все. Вот и все.

К тому моменту, как Кинник вышел в темноту вечера, он уже плакал. Лизе суждено потерять своего ребенка. Вот и все. Бетани – тоже. А он… он потерял свою малышку давным-давно. О, этот жестокий мир.

У него все еще текли слезы, когда он шел через парковку к машине, где его ждал Брайан, – тот сидел настороже за рулем своего «форда бронко», с охотничьей винтовкой на коленях.

Кинник забрался на пассажирское сиденье.

– Убери ты уже эту штуку, – сказал он, вытирая глаза. – Что, думаешь, мимо лось пройдет?

– Так не сезон. На лосей осенью охотятся, – отозвался Брайан и потянулся на заднее сиденье за чехлом для винтовки. – Весной у нас сезон «защити друга от расистских ублюдков».

– Я просто не хочу, чтобы ты случайно пристрелил меня.

Брайан показал Киннику ленточку, приколотую к кожаному чехлу:

– Знаешь, что это?

Лента была узкая, серая по краям, с темно-зеленой полоской посередине и двумя желтоватыми линиями по бокам.

– Значок бойскаута за упрямство?

– Награда за меткую стрельбу. База ВВС «Лэкленд», 1982 год. Вторым по меткости был в отряде. Шестьдесят восемь мишеней из восьмидесяти. Знаешь, что сказал наш главный? «Отлично стреляешь, Кочиз»[31].

Кинник поморщился. У него часто возникало желание извиниться перед Брайаном за всю ту чушь, что говорили другие белые.

Брайан бережно убрал винтовку в чехол:

– Твой дружок-коп жить будет?

– Думаю, да. Операция вот-вот начнется. Там с ним Люси.

– А сам ты как? Ты-то в порядке?

Кинник кивнул.

– Не люблю больницы.

Теперь он редко вспоминал мать. Та легла в больницу в Сиэтле – срочная операция по удалению желчного пузыря – и просто не вышла из нее. Кинник учился в университете и узнал обо всем уже постфактум, но до сих пор не мог осмыслить внезапность произошедшего, будто время сыграло с ним злую шутку. Вот мама была жива – и вот… ее уже нет. Просто нет. Бедная Селия. Как же страшно ей, наверное, было. Он вспомнил, как они вместе делали прививки от гриппа – ей обязательно нужно было держать его за руку и смотреть прямо в глаза; он не мог представить, каково ей было в одиночку проходить через химиотерапию. Или лучевую терапию. Был ли с ней Корт? Была ли Бетани с ней до последнего? Вдруг она умерла совсем одна? Его затошнило от мысли, что он даже не знает, как умерла его бывшая жена.

Он поднял глаза. Брайан тоже смотрел на больницу – с тем же знакомым, болезненным выражением. Кинник знал, что тот потерял обоих родителей, сестру и племянника из-за рака. У двоих из них были редкие формы саркомы. Именно по этой причине они с Джоани и начали движение за ликвидацию хвостохранилища.

Кинник повернулся к Брайану:

– Спасибо. Ты настоящий друг.

Брайан кивнул:

– X̣est sx̣ĺx̣aĺt[32].

Добрый день. Это была фраза на языке салишей, которую Кинник не раз слышал от Брайана, его личная реплика – универсальная, сухая, будто точка в конце разговора. Она могла значить все что угодно от «Увидимся» до «Хороший денек, чтобы умереть». Брайан убрал чехол с винтовкой на заднее сиденье.

Кинник еще раз обернулся на больницу, где Чаку уже должны были делать операцию. Каким бы чокнутым ни был этот бывший коп, Киннику сейчас его отчаянно не хватало. Что он там сказал этим утром в кофейне?

– Как настрой, напарник? – обратился Кинник к Брайану. – Отыщем мою дочь?

Она слишком накурилась.

Дело было весной 2002 года. Старшая школа. Десятый класс. Травка Моники. Точнее, травка парня Моники. Ну ладно, травка сводного брата парня Моники, красавчика Коннора Бранда, мрачного старшеклассника, который утверждал, что лично знаком с поставщиками элитной травки из Канады, потому что когда-то играл за юниорскую хоккейную команду – до того, как получил травму колена и сменил спорт на торговлю мордашкой (и травкой). Коннор, скользивший по школьным коридорам, будто все еще на коньках, до сегодняшнего дня даже ни разу не взглянул на Бетани; теперь же он стоял на ее кухне и мечтательно смотрел, как она пытается сделать ему сэндвич руками, которые вдруг превратились в огромные моржовые ласты.

– Этот салат какой-то странный, – сказала Бетани, протягивая лист латука Монике и Коннору. – Смотрите. Он не слушается.

– Я тебя предупреждала, – сказала Моника.

– Я серьезно. Он не хочет ложиться на сэндвич.

– Я все равно не люблю латук, – сказал Коннор. Он взял лежащие перед ней ломтики хлеба с тунцом, сложил их вместе и откусил. – Спасибо.

Бетани осталась стоять с непослушным листом салата в руках.

– Ты слишком накурилась. – Раздражение в голосе Моники как бы говорило: надо было меня слушать.

Похоже, она была права. Как и предостерегала подруга, травка оказалась посильнее того придорожного компоста, что они обычно курили. Бетани чувствовала себя так, словно на ее плечи и грудь кто-то аккуратно надел спасательный круг счастья. И шлем… всезнания? Нет, бред какой-то. Совсем не так. Казалось, будто ее кожа ожила, поры раскрылись, нервные окончания напряглись – она была одновременно слишком сосредоточенной и слишком сонной, тревожной и умиротворенной, расслабленной и возбужденной, бурлящей энергией… Она будто… будто не до конца понимала, это был лучший приход в ее жизни… или худший?

– У нее паранойя, – сказал Коннор.

– Нам пора возвращаться, – сказала Моника.

– У меня рот все время открывается, – сказала Бетани.

Коннор, наблюдавший, как девчонки спорят, снова откусил от сэндвича.

– Посмотри на мой рот, – настаивала Бетани.

– Ты говоришь ерунду, – сказала Моника.

– Я не говорю ерунду. Я говорю, что у меня рот все время открывается!

– Ты что, на уроке французского? Я тебя не понимаю.

– Я не на французском говорю!

– Боже, я же пошутила!

Бетани почувствовала, как ее охватывает паника.

– Ты издеваешься надо мной?

– Он милый, – сказал Коннор, чавкая тунцом и майонезом. – Твой рот.

– Нам надо идти, – сказала Моника. – Сейчас же.

– Я не могу пойти вот так! – Бетани указала на свое лицо непослушным листом салата.

Стойте, Коннор Бранд только что сказал, что у нее милый рот?

– Мы пропустим английский.

– Я говорю по-английски!

– Я сказала, мы пропустим урок английского! – Моника была уже на грани. – Господи, Бет!

– Блин.

Бетани совсем не хотела пропускать английский. Это был ее любимый предмет. Но в школу, с этим бешеным салатом, ластами вместо рук и незакрывающимся ртом, – ни за что.

Они уже прогуляли информатику, но это ладно – урок был откровенно неинтересным и… в общем, скучным прямо до зевоты. Учитель, мистер Кутчер (Бетани называла его «мистер Навозная Куча»), только усугублял ситуацию, обращаясь с ними так, будто они были диковинками на выставке. На курс ходило только три девчонки, и он вечно повторял что-то вроде: «Как мило, девочки изучают информатику!» – будто на дворе стоял 1958 год и они вместо домоводства записались на автодело, чтобы найти себе мужа.

Урок информатики шел пятым, сразу после большой перемены на обед, а значит, был идеальной мишенью для прогулов – поскольку кампус был открытый, они могли сходить перекусить в ближайшем кафе и вернуться в школу позже или вообще свалить, не тратя время на обед. Как сегодня, например, когда они с Моникой оказались в машине Коннора под эстакадой и вместе с ним и Иэном, парнем Моники, как следует накурились. Иэн потом вернулся в школу – у него была тренировка по футболу, – но Коннор сказал, что проголодался, и Бетани тут же вызвалась приготовить ему сэндвич с тунцом у себя дома, в четырех кварталах отсюда (родители днем были на работе). Они с Моникой тогда обменялись многозначительными взглядами. Взгляд Бетани умолял: давай с нами, а взгляд Моники ответил: я не хочу прогуливать, на что Бетани возразила: это же просто информатика, а Моника закатила глаза: ладно, но мне все это не нравится, и обещай, что мы вернемся к английскому, и вот – пам-пам – Коннор Бранд собственной персоной стоит у нее на кухне! Ест ее сэндвич с тунцом! А она держит в моржовых ластах лист упрямого салата.

Но Моника была права. Шестым уроком стоял английский с мисс Кэндлесс, которая, как они обе были уверены, спала и с мужчинами, и с женщинами (у них не было доказательств, просто она два года жила в Испании и казалась клевой) и которая давала им почитать всякие дерзкие феминистские книжки из своего списка для чтения. Нет, на шестой урок вернуться нужно было обязательно.

– Сейчас я доем и отвезу вас, – сказал Коннор.

– Все, достало. Я пошла, – вдруг сказала Моника и выскользнула через заднюю дверь, прежде чем Бетани успела куда-нибудь деть салат.

– Что это с ней? – спросил Коннор.

Бетани открыла шкафчик под раковиной и наконец выкинула злосчастный латук в ведро. Ну вот, хотя бы с этим покончено. Она начинала приходить в себя. Дурацкого салата больше не было. Но, похоже, теперь на нее взъелась лучшая подруга. Может, они подберут ее по пути в школу и Бетани извинится? Но за что? За то, что она слишком накурилась?

– Кажется, торопиться нам теперь незачем, – сказал Коннор. – Может, покажешь мне свою спальню?

Погодите-ка. А хотела ли Бетани показывать Коннору Бранду свою спальню? Не то чтобы у нее был готов ответ на этот вопрос. Хотела ли она пойти с красавчиком Коннором Брандом на дискотеку? Да, пожалуйста. Хотела ли, на глазах у всей школы, держаться с мрачным и загадочным Коннором Брандом за руки? Еще бы. Хотела ли, если уж на то пошло, потискаться с секси Коннором Брандом в его черной «джетте»? Конечно. Но он впервые заговорил с ней всего час назад – «Ну что, подружка Моники, хочешь дунуть?» – и теперь вдруг экскурсия в спальню? Это было как-то… ну… резко. Даже немного стремно. Видимо, и сам Коннор это понял, потому что тут же попытался нагнать пропущенные шаги между сэндвичем и сексом – пересек кухню, обнял Бетани и поцеловал, и сначала ей показалось странным, что у одного из самых горячих чуваков школы изо рта несет тунцом, но потом она вспомнила, что сама приготовила ему сэндвич, и все встало на свои места, и это было даже мило, так что она приоткрыла рот и ответила на его поцелуй, но тут же растерялась, не зная, куда ей деть руки, в то время как руки Коннора были уже везде и скользили по ее спине, попе, талии, поэтому она положила одну моржовую ласту ему на затылок, а вторую на грудь, и это было реально приятно…. может, и правда показать ему спальню? Хотя стоп, у нее же над кроватью постер «Городских парней»[33] висит, стыд какой… ей что, типа, десять? А еще… стоп-стоп-стоп… она что, сейчас реально потеряет девственность? Вот так? Прогуливая школу, под кайфом, с чуваком, которого едва знает? И – погодите – его рука что, залезла ей под футболку?.. И тут она услышала на крыльце знакомый звук шагов и…

– Черт! Предки! – прошептала она, отстраняясь от Коннора Бранда с его рыбным дыханием, вытолкала парня наружу через заднюю дверь и выскользнула следом – ровно в тот момент, когда из гостиной донесся голос отца:

– …по акции тогда достался…

Она аккуратно прикрыла за собой дверь и, подгоняя Коннора, сбежала вниз по ступенькам – вдоль садовой решетки, поставленной ее вечно занятым отцом для клематисов, которые выращивала ее хиппи-мама, к углу дома, продираясь через мамин любимый розовый куст.

– Пригнись! – зашипела она, и они, согнувшись, прокрались мимо большого окна столовой и выскользнули на подъездную дорожку.

К счастью, Бетани заранее попросила Коннора припарковаться дальше по улице, чтобы соседи не дай бог не проболтались родителям про машину у дома. Они на цыпочках обогнули отцовскую «ауди», а потом рванули бегом, пока не добрались до машины Коннора. Бетани распахнула дверцу и рухнула на пассажирское сиденье, чувствуя, как где-то в ушах колотится сердце.

– Чуть не попались!

– Ага, – сказал Коннор. Энтузиазма в его голосе поубавилось.

На мгновение она задумалась, продолжат ли они целоваться в машине, и тут же в голове всплыло – а стоит ли вообще связываться с парнем типа Коннора? Он ведь, скорее всего, уже осенью уедет в колледж, так что их потенциальные отношения продлились бы, ну, месяца четыре максимум?

Но, пока она прокручивала все эти мысли, стало понятно: настроение зануды Коннора Бранда переменилось.

– Надо бы тебя отвезти обратно в школу, – сказал он таким тоном, словно предки попросили его подбросить Бетани в детский сад.

– Класс, спасибо, – сказала она.

И хотя, по правде говоря, ей не хотелось показывать нетерпеливому Коннору Бранду свою спальню, у Бетани все равно появилось ощущение, что она все испортила, и от этого стало как-то грустно, а когда Коннор проехал мимо ее дома – прежде чем она успела его остановить, – Бетани подняла глаза и увидела на крыльце отца как раз в тот момент, когда он начал спускаться по ступенькам, – видимо, домой он заскочил ненадолго. Их взгляды пересеклись, и отец недоуменно проследил глазами за машиной – это то, что я думаю?

– Черт! – сказал Коннор Бранд. – Твои предки тебя видели?

– Не знаю, – ответила она.

Но предки, скорее всего, ее не видели. Может, только папа, потому что А) она не была уверена, что он ее вообще узнал, Б) та миниатюрная азиатка, что стояла с ним на крыльце, точно была не мама.

– Я… я правда не знаю, – повторила она, чувствуя, как в животе холодеет.

И нет – решила Бетани, когда Коннор высадил ее у школы и она все же успела на английский шестым уроком, – это был далеко не лучший приход в ее жизни.

Бетани закончила рассказ о сэндвиче для Коннора Бранда и загадочной подруге своего отца и откинулась на спинку кухонного стула, прикусив губу, чтобы не расплакаться. Шел апрель 2020 года. Второй месяц пандемии коронавируса. Шейн был на работе, дети играли на заднем дворе, а у Бетани была онлайн-сессия с ее психотерапевткой Пегги, которая и задала ей простой вопрос: когда между ней и отцом начались сложности? Они уже установили, что это случилось задолго до скандала на День благодарения в 2016-м. Бетани рассказала Пегги, что все детство была «папиной дочкой», но потом, в ее подростковые годы, они почему-то начали отдаляться.

Пегги сказала, что у девочек в этом возрасте часто портятся отношения с отцами, и спросила, может ли Бетани вспомнить конкретный случай. И тогда у нее вспыхнул в памяти тот день, когда она сделала Коннору Бранду сэндвич, чуть не переспала с ним и едва не попалась на прогуле своему отцу – возможно, изменщику.

– И что вы почувствовали? – спросила Пегги примерно в миллиардный раз за те четырнадцать месяцев, что Бетани была ее пациенткой. – Когда увидели отца с другой женщиной?

– Эм… Тревогу. Растерянность. Злость.

Вдобавок в тот день она мучилась от сильной паранойи – побочного эффекта новой, слишком мощной травки. Вконец же добило Бетани то, что Моника игнорировала ее весь урок английского. Он длился, казалось, часов девять, а потом она со всех ног помчалась домой и обнаружила, что тунец, соленые огурчики, майонез, горчица и хлеб по-прежнему лежат на кухонном столе. В панике она начала наводить порядок, заранее содрогаясь при мысли, что отец вернется с работы и наорет на нее за прогул. Но первой пришла мама – с дежурства в медцентре – и сразу же села за книгу. Воздушная, хрупкая Селия всегда напевала себе под нос во время чтения – и всегда фальшиво, что сводило Бетани с ума. Особенно в тот день, когда в доме все еще витал запах тунца, а от «моржовой» травы Коннора в голове гудело так, будто кто-то на полную громкость врубил там радио.

А потом… с работы вернулся отец. Бетани была готова ко всему. В уме она уже перебрала несколько вариантов оправданий, в итоге остановившись на классике – двойник. В школе есть одна девчонка, которая выглядит точь-в-точь как я. Может, ты ее видел?

Но… ничего. Ни слова. Ни косого взгляда, ни шутливого намека. Просто спросил, сделала ли она домашку, открыл пиво и устроился перед теликом смотреть матч «Маринерс».

– И что вы при этом почувствовали?

Во время онлайн-сессий Пегги всегда делала свой фон в «Зуме» размытым. Как будто она не хотела, чтобы Бетани видела, что у нее на стенах – карикатура из «Нью-Йоркера» про психолога и туповатого пациента или, может, мумифицированные головы бывших клиентов? Это приводило Бетани в легкое замешательство. Ну да ладно, лучше уж интернет-звонок с мутным фоном, чем рыдать и выдувать пузыри соплей в маску.

– Ох, сейчас… – Бетани шумно выдохнула. – Тревогу? Растерянность? Злость?

– Может, он все же вас не заметил, – сказала Пегги.

– Да нет, я почти уверена, что заметил, – ответила она. – Но, может, не узнал. Или решил: «Нет, Бетани сейчас в школе». Хотя за ужином я поймала на себе его взгляд и подумала…

– Подумала?..

– …что, если он ничего не сказал из-за… – в горле встал ком, – из-за той женщины? Ну, может, я сама себе все надумала. И это была просто приятельница, коллега или, может, он брал у нее интервью для статьи. Но то, что он сделал вид, будто ничего не было…

– Могу представить, как это тяжело. Словно вас вынудили хранить тайну вашего отца.

Тяжело ли это было? – задумалась Бетани. Возможно. Честно говоря, она не вспоминала об этом дне уже много лет, но вот почти двадцать лет спустя один только рассказ обо всем чуть не довел ее до слез.

– Наверное… можно сказать, что в тот день я впервые выбрала сторону.

– Выбрала сторону?

Бетани подумала, что ей, вероятно, уже должны делать скидку за все те разы, когда Пегги просто повторяла вслух ее же слова.

– Да. Мои симпатии будто бы сместились. Раньше я была папиной дочкой до мозга костей. В четырнадцать я бы точно сказала, что я вся в него. Что я просто терплю маму – занудную, неловкую, с ее дурацкими правилами. Я только и ждала, когда со своей крутой работы вернется папа – умный, острый на язык, смешной – и наконец начнется веселье. Но после того случая я начала видеть его в другом свете. Он казался мне эгоистичным и отстраненным. Высокомерным даже. Все выходные корпел над своей «книгой». Хотя, конечно, я тоже менялась. Я была так смущена и встревожена тем, как парни смотрели на меня, как со мной обращались. То ты им нравишься, то не нравишься; все они хотят только одного, а когда получают это одно, называют тебя шлюхой. Сейчас я понимаю, что это было похоже на ежедневную борьбу: их взгляды, руки – я все время их отталкиваю, защищаюсь, но при этом ужасно хочу, чтобы они меня любили. Казалось, это какая-то игра, где правила выдали всем, кроме меня. И в тот день, когда я увидела его на крыльце с этой незнакомкой, до меня словно стало доходить: ага… он – один из них?

– И вы никогда не рассказывали об этом матери?

– А что бы я ей сказала? Я прогуливала школу, была под кайфом, собиралась переспать с восемнадцатилетним хоккеистом-неудачником, который приторговывал наркотой. И что я, если так подумать, увидела? Папа на минуту заехал домой с какой-то женщиной. Это могла быть фотограф из газеты. Они постоянно вместе выезжали на задания.

– Но раз вы были совершенно уверены, что отец вас заметил, но все равно ничего не сказал, вы предположили худшее.

– Может, это было нечестно – относиться к маме как к жертве. Я имею в виду, что у них и так уже все шло к разводу. Они развелись через два года, когда я уехала в колледж. По сути, последние пару лет моей старшей школы они уже жили как чужие. Говорят, оставались вместе только ради меня. Причем, похоже, все было взаимно. Мама тогда уже встретила Кортланда. Но к тому моменту я выбрала сторону. Если папа был дома, я шла к себе, надевала наушники и выкручивала громкость на полную. Закатывала глаза, когда он начинал меня отчитывать. Уходила тусоваться, напивалась. Иногда вообще не приходила домой. Он злился, а я только думала: «Ну давай, и что ты мне сделаешь?» Я просто мечтала свалить из этого дома.

Пегги одарила ее самой довольной из своих профессиональных улыбок:

– Помните, с чего мы сегодня начали? Может ли ваше постоянное стремление сбежать из отношений быть связано с вашим отцом?

Бетани слегка наклонила голову. Да, именно с этого они и начали – как, впрочем, начинали почти каждую встречу, – с обсуждения ее постоянного желания, почти панической потребности, сбежать, когда становится трудно. Она резко бросала всех парней, с которыми встречалась в старшей школе и колледже, а однажды просто ушла от отца Лии, бедняги Дага, не попрощавшись: забрала ребенка и посреди ночи сбежала к маме, как только поняла (на одиннадцать месяцев позже, чем стоило бы), что басист-гастролер из группы «Затмение рассудка» вряд ли потянет роль ответственного отца.

Осознав с годами свою проблему, Бетти удавалось в течение почти десяти лет с Шейном держать это чувство под контролем (отчасти благодаря терапии), но все же в первые месяцы карантина она снова услышала в голове знакомый голос: беги! – на этот раз из-за мужа, чья вера становилась все более фанатичной.

С Шейном она познакомилась на собрании Анонимных наркоманов, вскоре после того, как ушла от Дага. Тогда она пыталась слезть с кокаина, любимого наркотика Дага, а Шейн завязал с метом и только-только начал погружаться в христианство. Бетани тронуло, с какой искренностью он принял религию. На самом деле их сблизила именно идея духовного «подчинения высшей силе». Вместе они читали Библию, вступили в молитвенную группу для молодых пар и нашли в Грантс-Пассе классную большую церковь, которую в шутку прозвали «Христи-Ленд», – там собиралось много приятных молодых христиан, а на службах пели под гитару.

Но Шейн по натуре своей был искателем. Его не устраивала спокойная, мирная церковь без евангельского пыла с простыми истинами вроде «поступай с ближними так, как хочешь, чтобы поступали с тобой». Ему нужно было развитие: выше, глубже, дальше, он жаждал ответов, искал смыслы, соединял точки. То, что он читал и слушал, постепенно наполняло его бессмысленный мир смыслом. На работе – сначала пока стелил ковры, потом уже за рулем, развозя овощи оптом, – он слушал ток-шоу по радио и под влиянием этих программ стал утверждать, что пора сменить церковь, найти пастора, который не боится говорить правду – о том, как секуляризм и социализм разрушают Америку. Он искал, как сам говорил, церковь, которая «больше опирается на Слово Божье», «готова к последней битве со злом» и «борется за возвращение Америки к ее истинному, Богом данному предназначению».

Бетани рассказала своей терапевтке, что в последние пару лет Шейн все больше увлекался теориями заговора. И чем глубже он в них погружался, тем явственнее в ней просыпалось давнее желание сбежать. Хотя до уровня плана дело так и не доходило. Мечты наяву – не больше. Иногда в своем воображаемом сценарии Бетани хватала детей, усаживала их в машину и просто уезжала. («Куда?» – спрашивала Пегги. «Не знаю, – отвечала она. – Об этом я даже не думала».) А иногда она представляла себе почти романтическую фантазию: появляется красавчик на мотоцикле, она выбегает из дома и запрыгивает к нему за спину без шлема, оставляя Ашера и Лию на попечение Шейна. Шейна, который, несмотря на свою фанатичную религиозность, был заботливым и чутким отцом, мастером по строительству домиков на деревьях и метанию снежков; черт возьми, он даже готовил неплохо – по крайней мере, все, что можно было зажарить на гриле. Он справился бы (утешала себя ее версия из фантазии), смог бы вырастить детей в одиночку.

– Не то чтобы я правда собиралась так поступить, – сказала она Пегги. – Наверное, это была реакция на то, что я чувствовала, на эту клаустрофобию.

Но раньше она никогда не связывала это чувство с отцом.

– То есть вы думаете, что все это имеет какое-то отношение к… папе?

Ох уж эта терпеливая улыбка на лице Пегги и ее пристальный, немигающий взгляд через огромные аквариумные очки. Это была вторая причина, почему терапия порой бесила – наряду с бесконечными повторениями и вопросами в духе «И что вы при этом почувствовали?». Бетани казалось, что Пегги все время старается аккуратно подвести ее к какой-то очевидной мысли. Она сразу вспомнила пожилого учителя геологии из старшей школы, который не оставлял попыток заставить учеников произнести нужное ему слово. («Крип?.. Ну же, ребята. Эра зарождения жизни? Когда происходила большая часть геологической истории Земли? Крипто?.. Неужели никто не читал? Криптоз?.. Кто-нибудь?»)

Бетани посмотрела на часы на стене. Без четырех минут четыре.

– Пегги, ну скажите мне. У нас осталось всего ничего, дети вот-вот вернутся, а это, кажется, правда важно. У меня нет времени играть в угадайку.

Пегги рассмеялась, и одно ее плечо на мгновение исчезло на размытом фоне «Зума».

– Конечно, простите. Просто это любопытно: вы говорите, что годами чувствовали одно и то же – желание сбежать, исчезнуть, раствориться. И, похоже, оно связано с пропастью, возникшей между вами и вашим отцом после того, как вы увидели его с другой женщиной, до развода родителей. Отцом, который когда-то был для вас самым близким по духу человеком. В тот день вы увидели нечто, что ранило вас, и долгие годы молчали, хранили этот секрет. Его секрет. А теперь вспомните, что делает ваш отец, когда у него случаются неприятности? Исчезает. Сбегает. Как тогда, в прошлом, – от вас с мамой. Как сейчас, когда он решил сбежать от цивилизации в дом посреди леса. И это то, чего вам самой всегда хотелось. Возможно, вы неосознанно усвоили эту модель поведения. Возможно, ваше желание сбежать – это реакция на мужчин, которые так или иначе напоминают вам отца. И, возможно, вы с ним уже двадцать лет бежите друг от друга.

Вот он – третий и самый раздражающий минус терапии. Когда наконец находишь ответ, он оказывается до смешного очевидным. Таким простым. И все время был прямо перед носом. Бетани подозревала, что работать психотерапевтом на самом деле довольно скучно: день за днем к тебе приходят люди – прозрачные, как аквариумы на ножках. В них плещется вода, и они жалуются, что не могут до конца разобраться, что с ними, но чувство такое, будто внутри кто-то плавает.

Бетани почувствовала, что у нее в голове взорвалась маленькая бомба. Она всегда думала, что трещина в их отношениях с отцом появилась в День благодарения в 2016 году – и виной тому удар, прогремевший за праздничным столом. Но что, если все началось гораздо раньше – в день, когда она едва не лишилась девственности и увидела своего отца с другой женщиной?

У нее вдруг возникла совершенно безумная идея: собрать детей, девятилетнюю Лию и пятилетнего Ашера, и рвануть на машине на север. Десять часов пути в самый разгар глобальной пандемии, только чтобы увидеться с отцом в его лесной глуши. Спросить, видел ли он Бетани в тот день, когда пятнадцатилетняя она проехала мимо с парнем, возомнившим себя наркобароном. Спросить, кто тогда был с ним на крыльце. Спросить, почему он все время ею так разочарован. Спросить, каково это – вот так исчезнуть из жизни всех, кому ты дорог. Внезапно она поймала себя на мысли, что именно этот неуловимый, упрямый, доводящий ее до белого каления старик может быть ключом к ее собственному беспокойному сердцу.

На экране ноутбука Пегги, ее терапевтка, подалась вперед:

– Могу я спросить, о чем вы сейчас думаете, Бетани?

– О чем я думаю? – Бетани рассмеялась. – О криптозое.

– Что ж, – сказала Пегги, бросив взгляд на часы, – давайте начнем с этого в следующий раз.

Было что-то жуткое в том, чтобы три дня спустя, той странной весной 2020 года, ехать по шоссе с детьми и почти не видеть встречных машин. Уже несколько недель они с Шейном обсуждали, как непривычно смотреть на пустую улицу перед домом, как странно видеть небо без самолетов и белых полос в вышине. Но оказаться совсем одной на шоссе? Такого опыта у Бетани еще не было. На обочинах были брошены огромные грузовые фуры, будто их водителей похитили пришельцы. Помощник шерифа, одиноко стоявший на эстакаде, сунув руки в карманы, проводил их взглядом, когда они проехали под мостом. Примерно раз в пять миль на дороге все-таки появлялась какая-то машина, и это казалось чуть ли не встречей выживших после Апокалипсиса. Бетани думала: куда, интересно, ты едешь? Другой водитель, должно быть, думал то же самое: а ты куда?

Ашер почти всю дорогу спал на заднем сиденье в детском кресле. Лия, сидевшая спереди, молча смотрела в окно, пока они мчались через марсианские пейзажи Центрального Орегона и Восточного Вашингтона: иссушенные каньоны, кратеры, останцы, острые выступы скалистых предгорий; заброшенные заправки, покосившиеся амбары и одинокие фермы, мили и мили полей – пшеница, соя, лук; гигантские металлические ветряки с медленно вращающимися лопастями. Все вокруг казалось таким пустынным, таким далеким от дождливой, изобилующей растительностью стороны Каскадных гор, где они жили. А потом – внезапно – перед ними открылась Колумбия: могучая темная река, будто вобравшая в себя всю воду с этих иссушенных плато, пробивала себе путь через скалы, стремясь к морю.

Когда Бетани сказала Шейну, что хочет съездить в Спокан к маме, а потом заодно навестить отца – без него, – он был категорически против. Как и всегда, когда он пытался разыграть свою новоприобретенную карту божьего наместника – жена, повинуйся мужу своему, как Господу, – она просто рассмеялась ему в лицо. Шейн же надул губы, что означало, что его бесконечно ранимая душа вновь была ранена.

– Это из-за того, что я сказал твоей маме? Про уханьский грипп?

– Нет, – ответила она. Но подумала: еще как да.

Селия любила Шейна – ее не отпугивали его громкие, категоричные высказывания по поводу и без. Она знала, что за всей этой бравадой Шейн Коллинз на самом деле порядочный человек с добрым сердцем. И очень хороший отец. Но, как бывшая медсестра, мама Бетани не смогла стерпеть, когда его странные теории заговора добрались до коронавируса. («Неужели он правда думает, что три миллиона врачей и медсестер сговорились и… просто так выдумали мировую пандемию? От скуки? Он вообще в курсе, что тысячи и тысячи людей умирают? Что мы делаем все, что в наших силах?»)

Они с детьми собирались остановиться в комнатке над гаражом Кортланда и встречаться с мамой и отчимом только на улице, держась на расстоянии шести футов и, возможно, даже не снимая маски. А поскольку Шейн не воспринимал всерьез ни маски, ни ограничения контактов вне семьи и продолжал собираться с приятелями, развозить заказы, ходить в церковь и на стрельбище, Бетани просто не могла со спокойной душой привезти его к своей хрупкой, почти шестидесятилетней матери и семидесятипятилетнему отчиму. Даже если они будут на улице. Даже на расстоянии шести футов.

Но дело было не только в этом.

В этой поездке Бетани планировала навестить отца и меньше всего она хотела, чтобы Шейн и Рис снова встретились. Особенно в присутствии детей.

Когда они добрались до дома ее матери, было ветрено и прохладно. С первого же мгновения Бетани поняла, что держаться на расстоянии будет куда труднее, чем она ожидала. Ей до боли хотелось обнять свою тонкую, как спичка, маму. Созваниваться по интернету было куда менее грустно, чем стоять вот так, прямо напротив Селии, и не иметь возможности подойти ближе. Они неловко застыли в патио, по разные стороны садового столика, а ее мама задавала Лии с Ашером вопросы, какие обычно задают чужим детям.

– Скучаете по школе? По друзьям?

– Я бы не скучала по друзьям, если бы мама разрешила мне иметь телефон, – сказала Лия.

– Только когда тебе исполнится четырнадцать, – сказала Бетани.

– Отлично. Просто супер. Буду последней в школе, у кого появится мобильник.

– А как же Сейлор и Скай? – вмешался Ашер.

Сестра резко обернулась и смерила его взглядом, под которым Ашер тут же стушевался и добавил:

– Они близнецы, и у них родители еще строже, чем… наши.

Кортланд все звал их зайти в дом, и Селия каждый раз клала руку ему на плечо и напоминала:

– Милый, им сейчас лучше не заходить, помнишь? Новый вирус.

– О, точно. Я слышал об этом по телевизору. Ты в курсе, Бетани?

– В курсе, Корт. – Бетани встретилась взглядом с матерью. – Очень страшная штука.

Бедный Корт, совсем старик. И бедная Селия.

На следующий день Бетани проследила, чтобы дети сходили в туалет, и они снова отправились в путь – на север, к дому ее отца. GPS-координат у нее, конечно, не было, только указания, которые Рис прислал ей по почте три с половиной года назад. Как только они выехали из пригорода, лес, казалось, надвинулся на шоссе с обеих сторон, то набегая, то вновь отступая, словно гигантские кузнечные меха. Они проезжали мимо ферм, таверн, заправок, трейлерных парков. Указатели на съездах к проселочным дорогам обещали впереди озера с названиями то в честь зверей (Лун и Дир), то в честь вообще не пойми чего (Джампофф Джо?)[34]. Десять миль по одному двухполосному шоссе и двенадцать по другому, потом свернуть на грунтовку, пересечь ручей и на втором повороте свернуть налево, в березовую рощу. Прямо как охота за сокровищами.

И вот наконец она въехала на пригорок по подъездной дорожке и припарковалась между домом из шлакоблоков и уличным туалетом.

– А что, если его нет дома? – спросила Лия.

– Он дома, – сказала Бетани. – А куда ему деться?

И точно, отец вышел из сарая. Точнее, из того, что от него осталось. Похоже, он разбирал старую постройку и складывал доски в кузов своего древнего пикапа.

– Бетани?

Он положил лом в кузов, снял рабочие перчатки и направился к ним.

Она и сама не знала, что ожидала увидеть, но человек, шагавший ей навстречу, больше походил на ее отца, чем тот нервный, измотанный Рис, который ударил ее мужа и испарился из их жизни три с половиной года назад. В тот единственный раз, когда она приезжала сюда – летом, вскоре после его переезда, – он был похож на дикаря: длинноволосый, с неопрятной бородой, все время жаловался на енотов. Но сейчас он выглядел подтянутым и мускулистым. Черты заострились. Волосы с проседью были недавно подстрижены, а за бородой явно ухаживали. Но главное, в его взгляде появилась непривычная ясность, которую Бетани прежде не замечала.

На отце была коричневая куртка, рабочие джинсы и выцветшая футболка «Портленд Трэйл Блейзерс» – он носил ее, когда Бетани была еще ребенком. Он слегка наклонил голову и прищурился, будто сомневаясь, не мерещится ли ему все это.

– Что вы тут… вы… зайдете в гости? Но я… у меня особо ничего нет… – Он взъерошил волосы. – Честно говоря, угостить мне вас нечем. Есть только кофе и смесь для блинов. Сухофрукты. Копченый лосось. Немного макарон. Как раз закончились припасы, еще не успел съездить за новыми.

– Мы все равно не сможем зайти.

– Вы проделали такой долгий путь и даже не зайдете?

– Нет, пап. Сейчас пандемия. Мы должны соблюдать дистанцию.

– Да, точно. – Он приложил ладонь ко лбу: – Все время забываю. Женщина, которая меня стрижет, заставила меня надеть маску. Она как раз говорила об этой болезни.

– Пап, о ней все говорят. И все носят маски.

– Конечно, конечно. Прости.

Как так получилось, подумала Бетани, что единственные два человека, которые, похоже, не в курсе, что творится в мире, – это ее отец и отчим? На мгновение она даже им позавидовала.

Кинник шагнул к ней, будто собираясь обнять.

– Это… можно мне?..

– Нам нужно держать дистанцию – шесть футов. – Она достала из кармана маску. – И мне, наверное, стоит надеть это.

– Даже на улице?

– Ну, пока непонятно, как это работает. Но я не хочу быть той, кто тебя заразит.

– Понимаю. Ладно, не надевай. Я сам буду держаться подальше. Но могу я хотя бы принести детям воды? Или, э-э… сухофруктов?

Лия и Ашер оба посмотрели на мать.

– Не переживай, – ответила она за них, – мы поели у мамы. – И кивнула в сторону, откуда пришел отец: – Чинишь сарай?

– Сарай? – Кинник почесал в затылке, будто и сам забыл, чем только что занимался. – А. – Он обернулся: – Нет, я его разбираю.

– Зачем?

– Знаешь, у деда за домом раньше была свалка. Тридцать лет он там всякий мусор складировал. Старые кузова. Металл, доски. Просто кидал весь хлам в одну яму. Я выкопал все это, вывез, расчистил место, посадил деревья. И стало так приятно на душе… Я вдруг понял, что именно этим и хочу заниматься. Потихоньку возвращать эти земли природе. Чтобы однажды не осталось и следа, что тут когда-то жили люди.

Не осталось и следа. Ну конечно. Почему-то ее это задело. Она не могла толком объяснить почему, но задело.

Они подошли к ручью за домом, болтая о ерунде. Лия и Ашер бросали камешки в воду, соревнуясь, у кого получится больше брызг, хотя ручей был всего пару дюймов в глубину.

Бетани то и дело поглядывала на отца. В отличие от матери, рядом с ним сохранять дистанцию в шесть футов получалось без труда – это было естественно. В детстве, как только папа возвращался домой, она не отходила от него ни на шаг. Он рассказывал ей истории о случаях на работе, расспрашивал о книгах, которые она читала. Ей нравилось видеть его имя под статьями в газете: Рис Кинник. Штатный корреспондент. Его глаза загорались, когда он читал ее школьные сочинения и рефераты по литературе, будто они с дочерью говорили на каком-то своем, особом языке – и этим языком, конечно, был язык. Она любила писать, и все вокруг постоянно спрашивали, собирается ли она пойти по стопам папочки. А потом, в старших классах, – как она уже рассказывала Пегги – между ними вдруг начала разверзаться пропасть, и в какой-то момент Бетани перестала говорить, что мечтает писать книжки, как папа.

– Как работа над книгой продвигается? – спросила она.

В прошлый ее приезд отец признался, что снова пробует писать. Начал вести дневник о своей жизни в лесу, как Торо.

– Медленно, – сказал он. – Я пока только подступаюсь, наверное? Много читаю, делаю заметки для… ну, что-то из этого да выйдет.

– Новая книга?

Он чуть заметно вздрогнул.

– Не знаю, я… возможно? А что, собственно, делает нечто книгой? Можно ли просто сшить вместе две тысячи страниц и объявить: «Вот она, книга!» Или должно быть что-то еще? Какая-то суть, внутренняя ценность, не зависящая от формы или признания публики?

Бетани вспомнила, что уже замечала это за ним в прошлый раз, отец словно начинал спорить сам с собой, как только открывал рот.

– Хотя, – добавил он, – может, и нет.

– Подожди, ты сказал «две тысячи страниц»? – переспросила она.

– Что?

– Ты только что спросил, можно ли сшить вместе две тысячи страниц и назвать это книгой. Пап, ты правда написал две тысячи страниц?

– А здесь есть рыбы? – спросил Ашер, повернувшись к ним.

– В моем детстве рыбы тут водилось даже слишком много, – ответил Кинник. – Мелкая ручьевая форель. Размером с твою ладошку. Но сейчас, боюсь, ее уже нет.

– А куда она вся делась? – спросил Ашер.

– Хороший вопрос, – кивнул его дед. – Люди строят на этих холмах новые дома, копают колодцы, и грунтовые воды со временем убывают. Теперь воды просто не хватает. Ни для форели, ни вообще для кого бы то ни было.

Бетани усмехнулась про себя. Ну не так надо отвечать на вопросы пятилетнего ребенка. Надо было сказать что-то вроде: «Они теперь живут в другом ручье», или «Уплыли в океан и стали лососями», или хотя бы «Теперь они в рыбьем раю».

– В каком вы сейчас классе, ребятки? – спросил Кинник у детей.

Этот вопрос тоже задел Бетани за живое. Он что, правда не знает?

– В подготовительном, – сказал Ашер.

– В четвертом, – ответила Лия.

И они опять принялись бросать камни в воду.

– А какие у вас любимые предметы?

– Английский и литература, – ответила Лия.

– Камни, – заявил Ашер.

И снова – бултых, бултых.

– Хороший выбор, – сказал Рис.

До этого момента Бетани все пыталась подобрать подходящий момент, чтобы завести разговор о настоящей причине своего приезда – о том озарении, которое случилось у нее на сеансе с Пегги, о том, что, возможно, холод между ней и папой возник не четыре года, а почти двадцать лет назад, когда она увидела его у дома с той женщиной. Она хотела спросить его: ты тогда меня узнал? Знаешь ли ты, откуда в нас обоих эта тяга – сбежать, чего бы ни стоило? Это что, у нас в генах? Может, мы бежим друг от друга? И каково это – наконец поддаться этому желанию?

Но теперь она подумала: а в чем вообще смысл всего этого разговора? Этот человек даже не знал, сколько лет ее детям, где они учатся. Он собирался исчезнуть без следа, оставив позади все – включая, по всей видимости, и своих родных. Вот и ответ на все ее вопросы.

Рис Кинник был воплощением эгоизма.

– Ты заметила солнечные батареи, когда подъезжала? – спросил он.

– Нет, – ответила она. – Наверное, не обратила внимания.

Они обернулись, и он указал на ряд тяжелых блестящих панелей, установленных на жестяной крыше старого дома.

– Оказалось, их не так уж сложно закрепить, даже с таким уклоном.

– Правда?

– Ага. Хотя, как ты, наверное, догадалась, с электрикой пришлось помучиться. Тут недалеко, в Форде, живет один мой приятель, Брайан, – он раньше служил в ВВС, занимался электросистемами. Вот он мне и помогает. Получить-то электричество несложно, особенно летом. Вся загвоздка в том, как его аккумулировать.

– Вот как?

– Угу.

Он продолжал в том же духе еще минут пять, рассказывая про лодочные аккумуляторы и инверторы, про то, что главная хитрость не в том, чтобы пытаться добыть как можно больше энергии, а в том, чтобы научиться расходовать ее с умом. Использовать, только когда нужно.

– Холодильник, вот что жрет больше всего, это да.

Пока он говорил, Ашер подошел и взял Бетани за руку:

– Мам. Мы скоро поедем?

– Скоро, – сказала она.

Кинник посмотрел на мальчика, потом на Бетани:

– Простите. Я все о своем да о своем. Отвык разговаривать с людьми. Даже не спросил – как ты? Как работа? Ты все еще в той школе?

– Да, – ответила она. Она преподавала английский и обществознание в небольшой христианской школе в Грантс-Пассе, куда ходили ее дети. – Ну, – добавила она, – сейчас, конечно, очных занятий нет – карантин. Многие родители уже негодуют.

– А, да, – кивнул Кинник. – Все время забываю. Этот… как там эта болезнь называется?

– Коронавирус. Ковид-19.

– Точно, точно. А Шейн? Как он?

Она уловила в голосе отца осторожную попытку сохранить нейтралитет, говоря о ее муже.

– У него все хорошо, – сказала она. – Он курьер, развозит продукты по магазинам и ресторанам. Теперь он, что называется, «незаменимый работник». Передает тебе привет.

Кинник закусил нижнюю губу.

– Кажется, я уже говорил тебе в прошлый раз, но хочу повторить: я сожалею о том, что произошло. Я осознаю, что это проблема, и пытаюсь с ней справиться. Я про мой характер. Мою импульсивность.

Я сожалею о том, что произошло? Он что, на пресс-конференции выступает? Приходит к ней на ужин, называет ее мужа идиотом, бьет его в лицо и навсегда исчезает в тумане – и теперь даже извиниться нормально не может? Мою импульсивность? Что это вообще значит? Она снова представила себе Пегги. И что вы при этом почувствовали? Бетани кипела от злости. Ей невыносимо хотелось убраться отсюда. Сбежать от сбежавшего от нее отца.

– Когда? – Ашер снова оказался рядом.

Бетани опустила глаза на сына:

– Что, зайчик?

– Ну, ты сказала «скоро». Я просто хотел понять, это через десять минут или… двадцать?

– Четырнадцать, – ответила она.

Ашер кивнул и вернулся к игре.

Бетани улыбнулась:

– Ашеру нужно, чтобы все было четко.

– Понимаю. Они оба… по-моему, они замечательные дети. Умные. Просто очаровательные. Они… ну, просто… Я думаю… ты большая моло… ты кажешься отличной мамой, Бетани. То есть не кажешься, а такая и есть, конечно.

– Спасибо, пап.

Даже когда отец с трудом выдавил из себя комплимент, Бетани почувствовала обиду. Она казалась ему отличной мамой? По напрягшемуся лицу Кинника было видно, как тяжело ему подбирать слова, как он старается.

– Ты не думал вернуться? – наконец спросила она.

– Вернуться?

– Ну да. В цивилизацию? – Она улыбнулась. – От нее, правда, не так уж много осталось.

Он провел рукой по волосам.

– Мне кажется, я тут еще не все закончил. Будто я почти… ну, что-то понял… пришел к какому-то… Даже не знаю, как назвать. Выводу? – Он покачал головой: – Нет, не то. Это как у Сартра: «Видимость не скрывает сущности, она ее раскрывает»[35]. У меня ощущение, что я подбираюсь как раз к этой видимости…

Он замолчал. Было ясно, что ему не хочется произносить это вслух, но все же он закончил:

– …к сущности всего.

Бетани опять вспомнила о вопросах, которые хотела задать отцу.

– Если не секрет… что ты пишешь?

Он усмехнулся, свел брови и прищурился:

– Ну, смотри, вся традиция западной мысли и философии буквально пропитана гуманизмом, верно? Пифагор, Аристотель, Марк Аврелий. Даже Упанишады и все им подобное. Алан Уотс, Сунь-цзы, этика, теория искусства, Сьюзен Зонтаг, экономика девятнадцатого века – все исходит из человеческого разума, все крутится вокруг человеческого опыта. А натурализм и экологическая философия, которые не ставят нас – людей – на ступень выше остальной природы и окружающего мира, существуют всего-то лет пятьдесят. Так вот я подумал… а что, если вернуться назад и рассмотреть тысячелетнюю историю философии, но уже с новой позиции, отталкиваясь не от человека, а от экологической этики? Какие идеи по-прежнему будут работать? И можно ли на основе этого создать новую метафизическую карту мира? Такую, чтобы ее можно было начертить, ориентироваться по ней, как по глобусу. А если еще и записать все это, сделать что-то вроде полевого справочника или топографической карты… Такой, знаешь… обновленный «Атлас мудрости».

На мгновение Бетани поймала себя на том, что снова с упоением слушает отца, которого так любила в двенадцать. Отца, чье возвращение с работы было главным событием дня, по чьим строчкам в газете она водила пальцем, пытаясь понять, о чем его статьи – о сносе плотин, популяции волков или ядерных отходах, – статьи, которые на деле оказывались не такими уж увлекательными, как те их сказочные версии, что он рассказывал ей перед сном. Отца, который никогда не разговаривал с ней как с маленькой – как это делали мама и учителя, – а мог заявить дочери, что политика в области лесного хозяйства должна идти дальше идей Джона Мьюра, или вдруг процитировать Сартра, или попытаться превратить какие-то абстрактные теории в «Атлас мудрости».

А потом она стала подростком и все изменилось. Она начала видеть в отце другого человека – замкнутого и угрюмого, эгоистичного, отстраненного и подавленного, и именно тогда между ними словно что-то оборвалось. Она винила его в разводе родителей, хотя оба они твердили, что решение было обоюдным, и хотя мама почти сразу же вышла замуж за Кортланда – и часа, можно сказать, не прошло.

Примерно в то же время Бетани впервые почувствовала, как сильно она сама разочаровала Риса Кинника, это было написано у него на лице, как будто он презирал каждый ее выбор. Он с пренебрежением отзывался о парнях, которых она приводила домой, особенно о Даге и Шейне (которые, по иронии, напоминали ей отца). Машины, которые она водила, курсы, которые выбирала в колледже, квартиры, которые снимала, неизменно вызывали у него смех, и он закатывал глаза, будто дочь снова и снова подводила его, разочаровывала отсутствием вкуса и странными решениями, будто никак не могла оправдать надежды, которые подавала в детстве. (И, что хуже всего, вдруг у него действительно были причины в ней разочароваться?) Даже сейчас ей было страшно представить, кого он видит перед собой. Не писателя, как он сам, не философа с «метафизической картой мира», а всего лишь учительницу на полставки, всего лишь усталую домохозяйку с двумя детьми, чей возраст он даже не потрудился запомнить, всего лишь женщину средних лет с сомнительным вкусом в отношении мужчин (как будто бы они выстраивались к Бетани в очередь, а ей оставалось лишь ткнуть пальцем в подходящего).

Нет, социальная дистанция не была для нее в новинку. Они с отцом держались друг от друга на приличном расстоянии уже двадцать лет. И если Бетани и получила какой-то ответ, приехав к нему, если он и хранил какой-то ключ к ее беспокойному сердцу, то заключался он в неожиданном осознании: ее желание исчезнуть было просто иллюзией.

Может, именно этого и хотела добиться Пегги – чтобы она своими глазами увидела пустоту в сердце этого человека, поняла всю бессмысленность ее собственного стремления к побегу.

Не исключено, что этот недостаток она и распознала в характере отца, когда была подростком. С Рисом Кинником работало то же математическое правило, которое она недавно объясняла Лии. Если знаки у чисел разные, говорила она дочке, их произведение всегда будет отрицательным. У нее и у Риса знаки разные. И вместе они дают минус.

– Четыре минуты, – сказал Ашер. Он поднял руку с красными электронными часами, которые сам с гордостью купил на подаренные на прошлое Рождество деньги. – Десять минут уже прошло.

– Хорошо, Аш, – сказала Бетани. – Спасибо, что следишь.

Вот поэтому она никогда не поступит так, как Рис Кинник, думающий только о себе.

Она никогда не отвернется от своих детей так, как он отвернулся от своего ребенка. От нее.

Бетани сказала отцу:

– Похоже, у нас осталось четыре минуты.

– Уже? – В его голосе промелькнула паника.

– Боюсь, что да.

– Но вы приедете еще?

– Конечно.

– Я был бы рад. – Он смущенно улыбнулся.

Ашер подбежал к ним с куском базальта размером с солонку:

– Можно я его возьму?

– Конечно, можно, – сказал Кинник. – Лия, а ты хочешь камень?

Девочка посмотрела на него как на сумасшедшего:

– У нас дома они тоже есть.

Отец улыбнулся Бетани:

– Она вся в тебя.

У Бетани вспыхнули щеки, когда она повела детей к машине. Лия села на переднее сиденье и пристегнулась. Ашер забрался в детское кресло, и Бетани нагнулась, чтобы застегнуть ему ремень.

Когда она выпрямилась, Кинник дернулся, будто собирался обнять ее, но тут же вспомнил про эпидемию и остался на месте.

Бетани улыбнулась, сказала:

– Ну… – и села за руль.

Прежде чем она успела закрыть дверь, он присел на корточки перед детьми, стараясь держаться на безопасном расстоянии.

– Пока, ребятки.

– Пока.

– Спасибо за камень.

– Не за что. Приезжай еще. У меня их целая куча.

Бетани уже потянулась к дверце, но вдруг остановилась и повернулась к отцу:

– Могу я тебя кое о чем спросить?

– Разумеется.

– Когда мне было пятнадцать, я однажды прогуляла школу…

– Ну подумаешь, – сказал он.

– Да нет же, дослушай. – Она рассмеялась. – Просто… когда мы ехали обратно, я увидела на крыльце тебя и… все гадала, видел ли ты меня тоже?

Он непонимающе уставился на нее:

– Черт… я… я не помню. Когда, ты говоришь, это было?

– Да ладно, неважно, – улыбнулась она. – Не бери в голову. Пока, пап.

– До встречи, Бетани, – сказал он. – Я тебя люблю.

– Я тебя тоже.

И это была чистая правда. А как иначе? Поэтому и было так больно. Она захлопнула дверь, завела машину и поехала прочь, глядя, как фигура отца уменьшается в зеркале заднего вида – он стоял на подъездной дорожке, сунув руки в карманы коричневой замшевой куртки. Выезжая на дорогу, она огляделась по сторонам, а когда снова посмотрела в зеркало, отца уже не было.

Кинник уставился в окно, где сосны сливались в размытые полосы зеленого и коричневого, будто на унылой картине Ротко. Брайан увозил их все дальше в лес, и Киннику хотелось верить, что с каждой милей они приближаются к его дочери. Похоже, они каким-то образом пропустили нужный поворот и теперь возвращались обратно по пустому двухполосному шоссе.

Проснулись они рано – Кинник на диване у Брайана, дети в спальниках на полу. После завтрака они с Брайаном сели в «бронко», заехали к Рису за паспортом и отправились к границе. За детьми обещала присмотреть Джоани. Оставив позади городок Металайн-Фолс, они пересекли границу с Канадой и двинулись на северо-запад – через девственные леса, вдоль рек и ручьев, мимо ферм, ранчо и причудливых крошечных городков. И вот, следуя расплывчатым указаниям работника заправки в Монтроузе, они приближались к фестивалю «Пайтити».

Уже во второй раз, поскольку в первый умудрились проехать мимо.

– Не понимаю, как ты мог пропустить поворот, – сказал Брайан.

– Как я мог пропустить? Ты же за рулем.

Рису уже надоело быть на вторых ролях в собственных злоключениях – сначала тот священник-боксер, потом Люси, Чокнутый Чак и вот теперь его старый друг Брайан. Когда все это закончится, когда он вернет Бетани ее детям, Кинник собирался снять остатки своей жалкой журналисткой пенсии и купить себе две простые вещи: сотовый телефон и надежную машину.

Они медленно ехали по узкому коридору между деревьями. Вдоль дороги не было ни одного дома, только редкие почтовые ящики, появлявшиеся примерно раз в милю, пока вдруг…

– Вот оно! – сказал Кинник. На дереве была прибита табличка с надписью от руки: «Пайтити». Стрелка под ней указывала на узкую грунтовую дорогу.

– Нам точно туда? – спросил Брайан.

– Похоже на то.

Брайан мельком взглянул на телефон:

– Ни связи, ни GPS. Как вообще люди находят это место?

– Видимо, в этом и прелесть, – сказал Кинник.

– А кто хоть там играет? – спросил Брайан.

– Что?

– Ну на этом «Пай… что-то там» музыкальном фестивале? Есть кто-то, о ком я слышал?

– Дай-ка вспомню. Steely Dan[36]. Элвис. Моцарт.

– Да, давай. Веди себя как мудак с единственным, кто тебя еще не послал.

– Во-первых, – сказал Кинник, – откуда мне знать, о ком ты слышал, если самая современная группа в твоем плейлисте – это Styx?[37] Во-вторых, это фестиваль электронной музыки. Ты часто слушаешь электронику, Брайан? И в-третьих, я сам понятия не имею, кто там выступает, кроме Тормоза Дага и очередной его унылой группы.

– Что ж. Прости, что посмел поинтересоваться.

Кинник тяжело вздохнул:

– Извини. Просто я чувствую себя полнейшим кретином. Но я больше не буду срываться на тебе.

– Да я понимаю, – сказал Брайан. – Это та еще нервотрепка. Если бы моя дочка слиняла на вонючий хипповский фестиваль, я бы тоже был не в духе.

Вот в чем Лия тогда призналась Киннику. Утром перед отъездом мама подошла к ее постели и прошептала секрет: папа Лии, Даг, теперь играет в новой группе под названием «Буферы», и на этой неделе они будут выступать на фестивале под открытым небом в Канаде, и – эта часть волновала Бетани больше всего – группа собиралась сыграть две песни, которые она написала много лет назад. Бетани решила «взять маленький отпуск», чтобы послушать, как ее песни исполнят вживую. Кинник совсем забыл, что когда-то она писала музыку вместе с Дагом. Точнее, как он припомнил, именно так они и познакомились – в круглосуточной кофейне в Олимпии, где Даг бренчал на гитаре, а Бетани записывала в блокнот стихи. Классический сюжет: неудавшийся поэт влюбляется в неудавшегося музыканта. Никакого хеппи-энда.

Бетани как-то показывала Киннику одну из своих песен – протестный гимн против войны в Ираке. К своему стыду, тогда, читая стихи дочери, Рис испытал нечто среднее между недоумением и пренебрежением. Хотя, по правде говоря, дело было не столько в самой песне (в памяти от нее осталась лишь одна рифма: боевые части – ненастья), сколько в том, что Бетани вообще писала песни (растрачивая талант впустую!) с этим вечно обкуренным остолопом с блондинистыми дредами и татуировками до самых запястий, от которого несло так, будто он ночевал в канаве. А теперь, судя по всему, Тормоз Даг играл «кислотное техно» в группе с гордым названием… «Буферы».

– Вы же знаете, что это такое, да? – уточнил заправщик, у которого Кинник спросил дорогу. – Буфинг?

– Не знаю, – настороженно ответил Кинник. – А что это?

– О-о-о, нет, я это вслух произносить не буду.

– Видимо, что-то связанное с наркотиками? – спросил Кинник.

– Ага, еще как, – сказал заправщик.

Он рассказал, что на фестиваль «Пайтити» обычно едут не только за музыкой, но и за дозой, и что проходит он на поляне, примыкающей к лесным угодьям провинции, и что если Брайан с Рисом просто развернутся и проедут миль двадцать пять – тридцать обратно по той же дороге – при этом парень кивнул в нужную сторону козырьком бейсболки, – то сначала будет маленькое озерцо в форме пальца, а потом, где-то через милю, появится указатель, ведущий в лес. И если свернуть туда – «ну, мимо просто не проедете». Затем он наклонился вперед и доверительно прошептал:

– Сейчас там холодрыга, грязь по колено и вонища жуткая, видели? Вообще рано еще для таких движух… Но говорят, что у них там время пожинать, а у нас – сеять[38], что-то такое. Я не в курсе, ни черта в этом не смыслю.

Парень не соврал: за указателем на «Пайтити» две грунтовые колеи лихо сворачивали в лес, и вскоре Кинник с Брайаном начали замечать машины, припаркованные прямо вдоль этой импровизированной дороги – фургоны и микроавтобусы на обочинах и поворотных площадках, всевозможные побитые легковушки и старые мотоциклы – всюду, куда только можно было втиснуть транспортное средство, его втиснули. Наконец они выехали на расчищенный участок, где машины стояли уже ровными рядами, а между двумя деревьями висел огромный баннер с надписью «ПАЙТИТИ!». И чуть дальше еще один: «Дальше – вайбы».

За парковкой начиналась большая поляна, окруженная высоким забором; внутри палатки, самодельные шатры, транспаранты и флаги. Повсюду молодежь – одни грязные и диковатые, словно жертвы стихийного бедствия, другие в замысловатых самодельных костюмах: плюшевых комбинезонах, высоких шляпах, боа из перьев, радужных принтах и индейских головных уборах. У большинства были длинные сальные волосы.

– Господи, как же я ненавижу хиппи, – сказал Брайан.

– Знаю-знаю. – Кинник похлопал друга по руке.

Брайан, выросший в резервации, вдоволь насмотрелся на всех этих бледнолицых коммунаров, ньюэйджевцев в мокасинах и самопальных «индейцев», открывших в себе Джеронимо[39], которые перебирались в лес, умоляли местных поделиться мощным шаманским снадобьем и советами, как правильно строить парильню и выкапывать луковицы камаса, и требовали племенного братства от тех, кто, в отличие от них, действительно состоял в племенах. Но и это еще не самое ужасное – Кинник знал, что вторая жена Брайана, которая ушла от него к инструктору по виньяса-йоге, была хиппи.

– Для тебя это будет нелегко, – сказал Кинник. – Знаешь, я могу найти Бетани и сам. Подожди в машине, если хочешь.

– Нет, – сказал Брайан. – Раз уж я сюда доехал, надо вдохнуть пачули полной грудью.

Он припарковал «бронко» вплотную к забору, окружавшему территорию фестиваля, рядом со старой армейской палаткой, на брезенте рядом со входом висела самодельная радужная вывеска с надписью «ЛАВКА ПРЫТКОВИКОВ – отправьтесь в ваш лучший трип с нашим гидом». Брайан с Кинником выбрались из машины.

Из палатки вышел бородатый белый мужчина лет тридцати с длинной курительной трубкой в руке.

– Боюсь, здесь парковаться нельзя.

На нем была шляпа-хомбург с отделанными бахромой полями, расстегнутая желтая рубашка, с десяток ожерелий и бус на груди, бриджи, заправленные в высокие сапоги, перчатки без пальцев и поясная сумка, затейливо расшитая бисером. На сумке висел значок с надписью «ШЕФ».

– А вы у нас шеф чего? – спросил Брайан. – Полиции?

– Простите, боюсь, не уловил отсылку, – ответил тот слегка чопорно, будто неделю провел в английской школе-пансионе.

– Я про значок на сумке. Там написано «ШЕФ».

Он посмотрел вниз, и напускная манерность на миг испарилась.

– А, нет же. Джеф, а не шеф. – Мужчина стер со значка налипшую грязь, и оказалось, что там действительно написано его имя – Джеф. – Но, право слово, здесь парковаться нельзя.

Он указал назад, в сторону, откуда они приехали:

– Парковка разрешена только на той стоянке, что за вами. – Он кивнул туда, и бахрома на его шляпе закачалась. – И дальше, вдоль дороги.

– Мы скоро уедем, – сказал Кинник. – Мне просто нужно найти дочь. У нас тут чрезвычайная ситуация. Это касается ее детей.

Киннику стало неловко, что его слова прозвучали так, будто с детьми Бетани случилось нечто ужасное. На самом деле они, целые и невредимые, сейчас сидели с Джоани дома в Форде, уплетали печенье с кленовым сиропом и запивали горячим шоколадом. Ашер наверняка засыпал Джоани вопросами про коренных американцев, а совсем притихшая Лия продолжала хранить свои подростковые секреты, все сильнее напоминая Рису юную Бетани из его воспоминаний.

Шеф-Джеф по-прежнему таращился на машину Брайана, стоявшую прямо перед вывеской его «ЛАВКИ ПРЫТКОВИКОВ».

– Поверьте, я вовсе не хочу усложнять вам жизнь, но парковаться здесь можно лишь с разрешения совета племени.

– И что это за племя такое? – спросил Брайан. В его голосе уже слышалось раздражение.

– Племя пайтити, – сказал Джеф и махнул рукой: – Вам вон туда.

– У меня кузен в совете племени спокан, – сказал Брайан. – Это считается?

Видя, что Брайан начинает заводиться, Кинник кашлянул и спросил:

– Не подскажете, где здесь живут артисты?

– Есть еще один палаточный городок, возле сцен, на холме. – Джеф указал на противоположный угол поляны. – Часть групп остановилась там.

– А что это за зверь такой – прытковик? – поинтересовался Брайан.

Джеф наклонился поближе, вся его чопорность снова куда-то исчезла.

– Да самый обычный псилоцибин, мужик, – сказал он. – Я стырил это название из «Легенды о Зельде»[40]. Прикольно звучит, да? Я гид. Понимаете? Организую путешествия. ЛСД. Грибы. Все что пожелаете.

– А вы, случаем, не знаете, где нам найти «Буферов»? – спросил Кинник.

Джеф прищурил один глаз:

– Я бы на вашем месте лучше не пробовал. В вашем-то возрасте.

– Чего не пробовал?

– Буфинг. Но если уж решитесь, есть парочка правил, которые нужно помнить. – Он посмотрел на Кинника, потом на Брайана, потом снова на Кинника. – Во-первых, никогда не пользуйтесь одной трубочкой на двоих. И, во-вторых, не переворачивайте трубочку ни при каких условиях. У нее есть только одно правильное направление.

– Вы не поняли, – сказал Кинник. – «Буферы» – это название группы, которую я ищу. В ней играет бывший парень моей дочери.

– А-а-а! Теперь ясно, – сказал Джеф. – Умно.

Киннику совсем не хотелось задавать следующий вопрос, но он знал, что придется:

– Но все-таки скажите, чтобы я не оконфузился на людях… что это вообще такое?

– Буфинг? А, да, – Джефф хохотнул: – Оконфузился, говорите? Ну, это когда кто-то вдувает вам наркотики, обычно кетамин или раствор экстази, прямо в задний проход.

– Ну да, как я сразу не догадался, – буркнул Брайан и отвернулся, будто получил окончательное подтверждение всем своим догадкам.

– У молодежи это нынче модно, – сказал Джеф, как если бы они втроем были матерыми старожилами, знающими толк в подобных вещах. – Считается, что так кайф приходит быстрее. – И снова тем же доверительным, будничным тоном добавил: – Но между нами… когда я дойду до того, чтобы вдувать себе наркотики в жопу, чтобы торкнуло… – Он развел руками: мол, нечего и говорить. – А что касается вашей группы, я, к сожалению, ее не знаю. Но вы можете спросить у Инкарри. Уверен, он подскажет, где искать этих ваших «Буферов».

– У кого? – Кинник даже не был уверен, что расслышал правильно.

– Инкарри. Он вроде как руководит фестивалем, неофициально, – объяснил Джеф. – А имя такое в честь последнего вождя инков. Настоящего Инкарри испанцы изрубили на куски и разбросали на мили вокруг, но легенда гласит, что однажды его тело регенерирует и он поведет народ в новый рай.

– А рай этот, значит… – Кинник поморщился, – на техно-фестивале?

Джеф рассмеялся:

– Наверное. В первый день мы выбираем почетного Инкарри, и он отвечает за Пачамаму – территорию фестиваля, а еще возглавляет Рунакуну – местный племенной совет – в Куско. А Пайтити – это последний рай инков.

– Вы же в курсе, что мы сейчас в Канаде, да? – спросил Брайан. – Не в Перу.

– Эй, – Джеф поднял руки, – я всего лишь скромный торговец грибами в начале фестивального сезона. Не я придумываю этот бред, я просто им пользуюсь.

Брайан, похоже, начал проникаться к Шефу-Джефу симпатией. Он кивнул на его палатку:

– Слушай, а ты пиво не продаешь?

– Увы, на фестивале алкоголь запрещен.

– Погоди. То есть тут можно задувать себе в зад тяжелые наркотики, но нельзя выпить светлого?

Похоже, ничего смешнее Шеф-Джеф еще ни разу не слышал.

– Ха! Точно! Никогда об этом не думал.

Он выставил кулак, и Брайан, пожав плечами, отбил его своим.

– Постойте-ка, – сказал Джеф. Он зашел в свою палатку и вернулся в очках для чтения, разглядывая афишу концерта. В руках у него было два бейджа на шнурках. – А вы не про «Сабвуферов» интересуетесь? – Он ткнул в одно из имен, написанных на афише мелким шрифтом.

– Может быть.

– Я про них не слышал, но… – Джеф глянул в сторону палатки, – желающих отправиться в трип сейчас негусто, а раз «Сабвуферы» выступают на сцене «Тонатиу» уже через… – он сверился с дорогими на вид серебряными часами, – сорок минут, то пойдемте, я вас проведу.

Бетани села в спальнике, тяжело дыша и дрожа от холода. Мерзкое, колющее чувство снова накрыло ее, пришло вместе с ознобом, теснотой в груди, подергиванием мышц и ощущением, что ее вот-вот просто-напросто вытряхнет из собственной кожи. О чем она вообще думала? Оставить детей и умчаться в глухой лес на музыкальный фестиваль со своим бывшим? Она правда думала, что это ей поможет? Что станет меньше тревоги? Меньше тоски? Это было все равно что лечить ожог горелкой. Приступы паники возвращались с перерывами с тех пор, как умерла ее мама, больше месяца назад. Психотерапевта Бетани потеряла, когда уволилась из школы и ее страховка была аннулирована, и теперь она не знала, что делать. Когда накатывал приступ, тревога вырастала стеной, за которую было невозможно заглянуть. И, как выяснилось, от панических атак нельзя просто сбежать – даже если уйти в лес.

Она опустила голову между коленей и попыталась дышать. Глубокий вдох – задержка. Медленный выдох. Задержка. (Дыши по квадрату, советовала ей Пегги.) Но тут по груди и рукам снова прокатилась волна паники. Господи! Она зажала рот ладонью, чтобы не закричать.

– Эй, Би. – Круглое лицо Дага появилось в проеме палатки. – Поспала немного?

Бетани подняла голову. Она была рада, что он здесь.

– Опять началось, – услышала она свой голос, тихий и хриплый.

– Ох, Би, мне так жаль.

Он забрался в палатку и протянул ей руку, но приближаться не стал. Ей все еще было непривычно видеть Дага таким: некогда худощавый, весивший не больше пятидесяти килограммов, парень со светлыми дредами превратился в лысого мужчину средних лет весом под центнер. Но глаза были все те же – добрые.

– Может, отвезти тебя в больницу?

– Не надо. Я справлюсь. – Она взглянула на часы: – Разве тебе не пора на сцену?

– Скоро, да, – кивнул Даг. – Мы как раз настроили аппаратуру. Хотел убедиться, что с тобой все в порядке, прежде чем мы начнем.

Несмотря на весь ужас – смерть мамы, новую церковь Шейна, проблемы дома, нервозность, панические атаки, бессонницу, ее сомнительные решения и этот безумный музыкальный фестиваль, – Бетани правда была благодарна Дагу за его заботу. И уважение.

Четыре дня назад, так и не сумев заснуть, накачанная кофеином и адреналином, она присела у кровати Лии и разбудила ее. Было полседьмого. Шейн на рассвете уехал в Бастион – готовиться со своими дружками-головорезами к грядущей священной войне, и Бетани прошептала дочери, что тоже уезжает – на несколько дней, в Канаду, послушать, как написанные ею песни исполняет группа отца Лии, и что никому нельзя об этом рассказывать. («Если не спросят напрямую, то ты не врешь, а просто недоговариваешь».) В морозилке был недельный запас обедов, в ящике стола лежали списки для чтения, а на случай, если Шейн вдруг пустится за ней в погоню, в зимнем сапоге Лии она спрятала инструкцию для Анны о том, куда отвезти детей. Затем она поцеловала дочь, велела снова засыпать, оставила Шейну короткую записку («Мне нужно побыть одной. Пожалуйста, не ищи меня»), схватила паспорт и заранее собранную сумку и выскочила за дверь – через дорогу уже ждал Даг в стареньком отцовском «файрберде» семьдесят второго года, который он кое-как, но с любовью отреставрировал. Она запрыгнула в машину, и они сорвались с места, прямиком к канадской границе. Дорога была чудесной – теплый весенний день, окна наполовину опущены, в салон врывается свежий воздух, в магнитофоне старые кассеты Traffic[41] и Violent Femmes[42]. Она почувствовала, как с души спадает камень. Они с Дагом дали друг другу пять, когда пересекли границу, а потом еще раз, когда связь на их телефонах пропала окончательно. На последнем отрезке пути Бетани высунула руку в окно и позволила ветру управлять ею, словно маленьким самолетом, – так же, как делала в детстве.

В ту первую ночь они разбили палатку рядом с другими ранними пташками в лагере для артистов и их команд. Бетани все еще испытывала опьяняющее чувство свободы, будто продолжала мчаться в машине с открытыми окнами, – чистую эйфорию. Впервые за десять лет она покурила травку, из трубки в форме маленького «фольксвагена жука», всего одну затяжку, чтобы вспомнить, как она обжигает горло, и доказать самой себе, что теперь она свободна от пуританских правил Шейна. Она позволила женщине из соседней палатки – мощному вихрю хипповской энергии, представившейся как Мама Килья («Богиня луны, любовь моя», пояснила та), – нарисовать полумесяцы на обеих щеках и наслаждалась компанией чудаков, собравшихся вокруг костра, который для них развел Даг (правда, когда они решили пожарить на огне маршмеллоу, Бетани отказалась предварительно замочить их в растворе марихуаны, как сделало большинство). Вечер был волшебным: гитаристы играли по очереди, звезды горели над ними ярко и упрямо, а прохладный горный ветер загонял всех под одеяла, и Бетани удалось заглушить свое чувство вины, устроившись между Дагом и пышной Мамой Кильей, и они втроем, хихикая, грелись у огня. Той ночью, лежа в одной палатке, она даже позволила Дагу поцеловать ее… И именно тогда у нее случилась первая паническая атака.

Что она вообще тут делает? Она уже давно не та, кем была раньше. И что бы она чувствовала, если бы Лия поступила подобным образом? Она начала плакать, хватая ртом воздух.

Даг сел рядом:

– Все в порядке, Би?

Она заставила его пообещать больше не давать ей наркотики.

– Я же не заставлял тебя, – запротестовал Даг. – Ты сама захотела!

– Да, я понимаю! Просто… я больше так не могу. И это… – она указала на их спальные мешки, – я не уверена, что хочу этого. Я… я не знаю. – Она зарыдала. – Прости, Даг, но… я просто… я…

Она не успела договорить.

Даг положил ладонь ей на лоб.

– Би, тебе не за что извиняться. И я бы никогда не стал на тебя давить. Надеюсь, ты это знаешь.

Она знала. И, немного успокоившись, в конце концов заснула, тихо бормоча под нос, как мантру, то, в чем убеждала себя каждую секунду с тех пор, как покинула дом: С детьми все в порядке. С детьми все в порядке. Даг сдержал слово, с той первой ночи он больше не пытался ее поцеловать.

Даг протянул ей бутылку воды.

– Спасибо, – сказала она. – Иди. Я сейчас подойду.

– Когда будешь готова, иди в ту зону сбоку от сцены. Помнишь, где она?

– Да.

– У тебя есть пропуск за кулисы?

Она подняла свой бейдж, чтобы он видел.

– Отлично. Мы сыграем «Ты мне не верь» прямо перед выходом на бис.

– Это правда не сон?

Он спародировал низкий голос диджея:

– Парни говорят, это хит, Би.

Она рассмеялась.

– Давай, Даг. Я скоро приду.

Он вылез из палатки. Бетани, в лосинах и толстовке, выбралась из спального мешка и выключила небольшой аккумуляторный обогреватель, стоявший под металлическим столиком между их спальниками. От других участников она узнала, что фестиваль «Пайтити» традиционно проводился с конца апреля по начало мая и был приурочен к празднику инков в честь сбора урожая – Аймораю.

Но весной в Канаде было сыро и холодно, и примерно так же было на душе у Бетани в последние пару дней. Порой она не могла понять, от чего дрожит – промозглого воздуха или тревоги и недосыпа. Конечно, отмечать шестисотлетний южноамериканский праздник урожая в канадских лесах было просто смешно. Но полная абсурдность этого заставила ее задуматься о своей собственной жизни: было ли это страннее, чем то, что ее семья оказалась в плену у переработанного, трактованного слишком буквально, двухтысячелетнего ответвления древней ближневосточной религии? До того как Шейн, словно лягушка, обманом сваренная в медленно закипающей воде, обратился к Богу, вера была для нее чем-то личным – голосом в голове, который, казалось, шел откуда-то извне, даря ей чувство смысла, возможность испытать нечто большее, нечто объединяющее и тихое, мирный путь за пределы собственного «я», подальше от наркотиков и алкоголя, прочь от одиночества и неуверенности ее юности. Когда она, по настоянию матери, сходила на пару встреч Анонимных наркоманов, то обнаружила, что находит утешение в сдержанных унитарианских убеждениях Селии и даже в восторженно-фанатичной вере Шейна.

Но путь, по которому пошел Шейн, – тот, что в конце концов привел его в Церковь Благодатного Огня и Армию Вечного Света, – не был «тихим». И уж точно не был «мирным». Шейн помешался на теме конца света, а пастор Галлен описывал свою церковь как «трепещущую невесту, украшенную к возвращению нашего Царя». Вся эта смесь параноидальной мужественности и апокалиптического христианского абсолютизма, темный союз страха и тестостерона, изменили Шейна. Но, если быть честной, желание сбежать с цирком возникло у Бетани не только из-за помешательства мужа. Дело, вероятно, было даже не в смерти матери (хотя именно ее смерть окончательно выбила почву из-под ног). Причина была сложнее, пряталась глубже.

Бетани надела пальто, шапку и перчатки и отважилась выйти из палатки.

Каждый раз, выбираясь наружу, она вспоминала сцену из «Волшебника страны Оз», где Дороти выходит из черно-белого домика в странный мир, полный красок. Ей даже стало любопытно, как назвала бы все эти причудливые оттенки Лия. Загорелая попа, пляжный мяч в грязной луже? Вокруг были яркие палатки геометрических форм и небольшие прозрачные геокуполы, плакаты с рисунками в стиле тай-дай, индейские одеяла и вывески с рекламой веганских тако, свежих фруктов и энергетиков. Танцоры с разрисованными телами проплывали мимо, как привидения. Петляя между ними, Бетани запнулась о стропы чьей-то палатки и чуть не упала, но удержалась на ногах. Было приятно находиться на солнце, и ее тревога начала рассеиваться. (С детьми все в порядке, с детьми все в порядке.) Она присоединилась к веренице людей, идущих по тропе к дневной сцене, названной в честь бога солнца – Тонатиу. (Она радовалась, что «Сабвуферы» выступают именно там, хоть это и означало, что они группа не первого ряда. Название главной ночной сцены она даже выговорить не могла.) Вдоль тропы с десяток человек стояли перед полуобнаженной женщиной, которая рисовала что-то абстрактное на огромном полотне. На фестивале Бетани постоянно видела людей в плюшевых костюмах животных – может, они были фурри, а может, просто мерзли. Однако не меньше было и тех, кто щеголял в шортах и рубашках нараспашку, в открытых платьях, открытых топах и даже открытых купальниках. Хоть убей, Бетани не могла понять, как этим ребятам не холодно ходить полуголыми в сыром лесу.

У сцены «Тонатиу» охранники, извиняясь, торопливо проверяли бейджи и билеты, осматривали поясные сумки и рюкзаки, и люди проходили через ворота под массивной черной Чаканой – крестом инков. Бетани показала свой пропуск, и ее направили по тропинке между заграждениями из стальных стоек, похожими на ряды велопарковок, к небольшой огороженной лужайке сбоку от сцены, где на пледах и складных стульях уже сидели музыканты, их подружки, техники и случайные халявщики.

На сцене бородатый мужчина с голым торсом, в кожаных легинсах и с нарисованной на лице красной маской Бэтмена, сунув руки в задние карманы, страстно убеждал публику соблюдать установленные часы тишины, сортировать мусор и сообщать о проблемах в медпункт.

– И на этой ноте, – сказал он, – дорогие друзья, возлюбленные, будущие возлюбленные, собратья по вере во всеобщую любовь и единение… пожалуйста, поприветствуйте: «Буферы».

Даг рассказал ей, что хоть группа на самом деле называлась «Сабвуферы», но однажды на выступлении они шутки ради объявили себя как «Буферы», чем сразу завоевали признание слушателей, которые потом начали активно скачивать их треки. С тех пор это стало частью их образа.

– Название, в смысле, – пояснил он. – Не сам буфинг.

Дагу было сорок, почти на пятнадцать лет больше, чем его коллегам по группе. Когда «Сабвуферы» переехали из Колорадо в Портленд, он начал давать уроки игры на басу одному из парней, и его пригласили присоединиться к группе после того, как Даг познакомил ребят со своим увлечением: он любил возиться со старым бас-синтезатором Roland TB-303, изменяя его звучание так, чтобы басовая линия была одновременно и приятно-попсовой, и дерзкой. Получался саунд, который, по его словам, отсылал к техно восьмидесятых, старому эйсид-хаусу, немецкому трансу и бельгийскому рейву. Как-то раз, в порыве вдохновения, он попробовал замедлить этот бит, и вышло то, что он сам называл «фанково-фолковой, минималистичной, фламандской танцевальной электронщиной на прозаке».

– Э-э-э, ясно, – сказала Бетани, не поняв ни слова, кроме «восьмидесятые».

Но вот в чем дело: ей нравились «Сабвуферы»! Их музыка была единственным, что хоть немного успокаивало ее в последние несколько дней. Все остальные группы звучали для нее одинаково – один трек плавно перетекал в другой, и от их монотонных, механических ритмов она только больше тревожилась. У «Сабвуферов» бит был медленнее, мягче, фанковее, более завораживающий, с налетом фолка, а когда подключался вокалист, музыка приобретала почти неземное звучание, и пульс Бетани замедлялся. Может, в этих робких, псевдофутуристичных басовых линиях Дага она слышала отголоски его старых песен – светлых, жизнеутверждающих гитарных мелодий, которые он играл ей в те пять лет, что они были вместе. Музыканты в группе играли слаженно, но воедино все объединял худенький вокалист со своим тонким, воздушным голосом, хоть Бетани иногда и казалось, что его самого может сдуть со сцены порывом ветра, словно перекати-поле. И все равно она гордилась Дагом, который каким-то образом сумел вырасти из вечного ребенка в мамочку группы: пожертвовал ребятам свой фургон для перевозки инструментов, следил за их «финансами» и старался предостеречь молодежь от тяжелой химии.

Музыканты неторопливо вышли на сцену, взяли инструменты, встретились взглядами и, кивнув друг другу, заиграли; трое молодых ребят стояли на переднем плане, а Даг держался особняком, на своем маленьком ритм-островке с басом и синтезатором. Музыка сразу же накрыла Бетани, и ей стало легче. Что еще нравилось ей в «Сабвуферах», так это то, что они делали паузы между песнями, в то время как большинство других групп превращали свои выступления в бесконечные техно-попурри. Бетани сидела на складном стуле рядом со сценой и, закрыв глаза, покачивала головой и постукивала ногой в такт. Прямо за ограждением, отделявшим ее от толпы, люди танцевали всеми мыслимыми способами, словно они вернулись во времена Grateful Dead[43], одни вертелись на месте, как дервиши, другие тянули за невидимые канаты, женщины кружились так, что их сарафаны взлетали, открывая взгляду легинсы, а бородатые мужчины кивали головами, как клюющие зерна куры. Несколько человек, стоявших в ряд, крутили на голых талиях хулахупы. Мало кто из них попадал в ритм, но эта неловкость была по-своему очаровательна. Как ни странно было оказаться здесь, Бетани нравилось, что на фестивале почти не чувствовалось осуждения. Ты реинкарнация мезоамериканского шамана, лишенная чувства ритма? А я буду танцевать в костюме енота. Ты разрисуешь тело от макушки до пят? А я сбегу от детей на пару дней, чтобы прятаться в палатке и рыдать, пока не обессилю.

И все же Бетани чувствовала себя не на своем месте. Старше, трезвее – она ощущала себя именно той, кем и была: сбежавшей домохозяйкой, оставившей детей с чрезмерно религиозным мужем или – если Шейн вдруг решит ее искать, в чем она, впрочем, сомневалась, – отправившей детей к своему сварливому пожилому отцу-затворнику в лес. Она невольно улыбнулась, представив эту маловероятную картину: ее рассеянный папаша, который в последнюю встречу даже не знал возраста своих внуков, вынужден терпеть бесконечные вопросы Ашера и постоянные перепады настроения Лии.

Но вдруг эта мысль заставила ее похолодеть. Подождите, а какое сегодня число? Если Анна и правда отвезла детей к дедушке, то не забыла ли дочь взять с собой прокладки? Если у ее старика и не было чего-то на его богом забытом ранчо, так это женских средств гигиены. До сих пор месячные Лии были такими же нерегулярными, как и у самой Бетани в тринадцать. Ее снова захлестнуло чувство вины (С детьми все в порядке, с детьми все…), но как раз в этот момент очередная песня «Сабвуферов» достигла туманного крещендо, и рефрен в ее голове сменился на: что же я наделала?

Последние полгода выдались мучительными по тысяче разных причин: переезд в Спокан, болезнь и смерть Селии, невозможность найти работу в Спокане, кроме подработки учительницей на замену, попытки Шейна приобщить всю семью к Церкви Благодатного Огня (только Лия проявляла к ней хоть какой-то интерес, но главным образом из-за влюбленности в сына пастора, Дэвида-младшего). Нет, этот год целиком и полностью подкосил Бетани. Сошла ли она с ума, раз приехала сюда? Может, связи с реальностью теперь разорваны окончательно?

Бетани закрыла глаза и попыталась снова позволить музыке успокоить ее. Она утонула в ванилистом запахе хвои, звуках толпы и ангельском голосе вокалиста «Сабвуферов», вытягивавшего долгие гласные. Она чуть покачивалась, и время текло вместе с их спокойным сет-листом, пока вдруг Бетани не услышала:

– Спасибо. Мы «Сабвуферы». Или «Буферы». Как вам больше нравится. – Певец кивнул в сторону, где сидела она: – А следующая песня – от нашей подруги, Бетани Кинник.

Ее девичья фамилия – о, какое это было чувство свободы! Раздались аплодисменты и одобрительные возгласы, и послышались знакомые аккорды – группа заиграла ее песню, вкрадчивую и зловещую «Ты мне не верь». Песню о разрушительной силе маниакальной любви она написала после того, как съездила с Дагом в один из его первых туров, в 2008 году, когда тогдашняя его группа была на своем пике – в том смысле, что иногда они могли позволить себе останавливаться в отелях во время гастролей.

Вокалист «Сабвуферов» своим высоким, воздушным голосом придал ее строкам еще более призрачный оттенок, словно лирический герой предсказывал собственную гибель. Бетани посмотрела на танцоров: большинство уже перестало кружиться и тянуть за невидимые канаты, теперь они просто смотрели на сцену, будто в театре. Какую гордость она испытала! Это же моя песня! И талантливая аранжировка Дага – филигранно выверенные переборы гитары, гармоничный припев, звон тарелок, похожий на звук бьющегося стекла, – вызывала у нее гордость за них обоих.

Музыка стихла под аплодисменты и крики фанатов, и певец тихо произнес:

– Спасибо вам, ребята.

Он указал открытой ладонью на маленькую зону сбоку сцены, где подружки музыкантов сидели на пледах и складных стульях. Бетани смущенно улыбнулась и помахала рукой Дагу, а тот приложил руку к сердцу и протянул в ее сторону.

Кто-то в толпе, очевидно, тоже оценил песню, потому что оттуда вдруг раздался голос: «Бетани!» Сперва она растерялась и обернулась, вглядываясь в обкуренные и разрисованные лица по другую сторону ограждения. И снова: «Бетани!» Голос был знакомым, но доносился будто из совершенно другого мира.

Справа, у края танцующей толпы, завязалась какая-то суета – кто-то проталкивался вперед, – и то, что Бетани увидела дальше, отказывалось укладываться у нее в голове: ее отец пытался перелезть через шестифутовый забор из рабицы, отделявший «вип-зону» от танцоров и людей с хулахупами. Два охранника уже спешили его остановить. Им мешали пожилой индеец в бейсболке и бородатый мужчина в расстегнутой рубашке и шляпе-хомбурге – они пытались оттащить охранников, когда Рис, взобравшись-таки на забор, снова крикнул:

– Бетани!

Он вырвался из хватки блюстителей порядка и, перевалившись через ограждение, упал с высоты шести футов на спину.

– Бетани! Твоя песня! – воскликнул он, вскакивая. – Она потрясающая! – И бросился к невысокому металлическому заборчику, ограждавшему «вип-зону», но зацепился ногой, перелезая через него.

Бетани поднялась со складного стула и пошла ему навстречу, но дрожащий голос, сорвавшийся с ее губ, принадлежал не взрослой женщине, а испуганной девятилетней девочке:

– Папа?

Отец, в футболке с группой Glass Animals, выглядел ужасно: щека распухла, под глазом уже начинал зеленеть темный фингал.

– Что ты тут делаешь?

Теперь их разделяло всего пятнадцать футов. Отец открыл рот, чтобы ответить, но тут же снова оказался на земле – крепкий охранник сбил его плечом и повалил, впечатав и без того разбитое лицо в вытоптанную траву.

– Все, дедуля, заканчивай, – сказал он.

По дороге на выход Кинник остановился и оглянулся через плечо. На фоне заката «Сабвуферы» играли на бис и звучали, на удивление… не так уж и плохо. Что-то вроде более дерзкой, синтезаторной версии Seals and Crofts[44] (сравнение, которое, как он подозревал, группа либо вообще не поняла бы, либо уж точно не оценила). Один из охранников снова резко дернул его за руку, и Рис продолжил свое вынужденное шествие, сопровождаемый этими злыми амбалами. Бетани, Брайан и Джеф шли следом, пока всю четверку гнали через загон сбоку от сцены, против потока покачивающихся танцоров, потом через заднюю часть толпы, мимо сидящих на склоне людей, и, наконец, к входным воротам сцены «Тонатиу».

Бетани не сводила глаз с отца, идущего между двумя громилами, будто все еще не могла поверить, что это действительно он. Кинник пытался объяснить охранникам, что искал в толпе свою дочь и не смог сдержать эмоций, когда музыканты указали на нее со сцены, но сбивший его с ног амбал (видимо, любитель барабанов) снова оборвал его.

– Слушай, приятель, – повторил он. – Мне вообще. По барабану.

Другой охранник сказал:

– Может, в следующий раз просто попробуешь позвонить своей дочери?

Рис хотел было заметить, что здесь вообще-то не ловит связь, но вместо этого пообещал, что так и сделает.

Только когда они оказались за воротами и Джеф крикнул вслед охранникам «Мир вам!», Бетани повернулась к отцу:

– Папа, ты что тут делаешь? Где дети? И что с твоим лицом?

– Дети в порядке, – сказал Кинник.

Затем он поведал обо всем, что случилось: как два дня назад Анна появилась на его крыльце с внуками, как Рис отвез их в Спокан на шахматный турнир…

– Ты отвез Ашера на турнир? Как он сыграл? – Бетани слегка улыбнулась. – До шахматного гения ему пока далеко.

– Ну, оказалось, что мы перепутали дату. Юношеский турнир будет только через месяц.

…и как Шейн, похоже, позвонил своим приятелям-головорезам из Армии Вечного Света, чтобы те забрали детей, и двое из них появились у шахматного клуба… – Он указал на свои щеку и глаз: – Это как раз их рук дело.

– Ох, папа! – Бетани прикрыла рот рукой.

…и о том, как эти спятившие ополченцы увезли его внуков, и как Киннику помог отставной полицейский, «друг друга», которому удалось разыскать злодеев, и как они поехали в Бастион, чтобы вернуть детей…

– Подожди, ты был в Бастионе?

…и как Чак, этот бывший коп, отдал ему свой пикап, а сам остался, чтобы задержать преследователей, и как он прострелил шину Дину Баррису, а потом другой мужик выстрелил Чаку в бедро…

– Боже мой, папа! Он жив?

…и да, Чак поправится, но окружный шериф Глен Кэмпбелл и, может, даже полиция Спокана сейчас разыскивают его, Риса, и ему уже сообщили, что у него как у деда нет никаких прав («Пожалуй, дед из меня и правда никудышный»), и что ему нужно, чтобы Бетани вернулась и объяснила, что он не похищал собственных внуков…

– Просто охренительная история, – сказал Джеф Брайану.

– У меня винтовка с собой, – сказал Брайан.

– Я даже не сомневался! – воскликнул Джеф.

Кинник так и не понял, как следует истолковать выражение лица Бетани, – что-то среднее между «Прости, что я тебя в это втянула» и «Не могу поверить, что ты так облажался».

К тому моменту они дошли до их с Дагом палатки. Дочь приложила ладонь к виску, пытаясь привести мысли в порядок.

– И… где в итоге сейчас дети?

– У меня дома, – сказал Брайан.

Она повернулась к нему:

– А вы…

– Ах да, – сказал Кинник. – Это Брайан, мой друг. Он живет недалеко от меня, в Форде. Дети сейчас с его женой, Джоани.

– Подругой, – поправил Брайан, а Шеф-Джеф в очередной раз протянул ему кулак.

– У них что-то вроде гражданского брака, – пояснил Кинник.

– Понятно, – Бетани обернулась к Джефу: – А вы…

Джеф снял шляпу и поклонился:

– Великий и ужасный Джеф, проводник в самые дальние уголки человеческого сознания.

– Ну конечно, – сказала Бетани, прикусила нижнюю губу, а потом, словно обдумав полученную информацию, решительно произнесла: – Тогда так…

Кинник был поражен ее спокойствием. Бетани, оглянувшись на палатку, продолжила:

– Я пойду соберу вещи. Остальное расскажешь по дороге.

– Извини, что заставляю тебя уезжать так рано, – сказал Кинник.

– Ничего страшного, – ответила Бетани. – Я и так уже собиралась домой.

– И еще, Бет. – Кинник протянул к ней руку: – Мне очень жаль узнать о твоей маме.

Он сделал шаг вперед, собираясь обнять дочь.

Но Бетани быстро кивнула, сказала: «Я скоро» – и нырнула в палатку, чтобы собрать вещи.

Мне очень жаль узнать о твоей маме? Почему Киннику так трудно разговаривать с собственной дочерью? Он понимал, что все его слова кажутся такими отстраненными, такими холодными. Он посмотрел на Брайана. Тот только пожал плечами, мол: дети, дочери, женщины – кто их разберет.

– Вы просто одно лицо, ребята, – сказал Джеф.

– На маму она больше похожа, – отозвался Кинник.

И тут они заметили, что по тропинке к ним, лавируя между фриками и фурри, бежит взмокший и запыхавшийся Даг.

– Слава богу, – выдохнул он. – Я боялся, что вы уже уехали.

Кинник не мог поверить, что этот лысый толстяк – тот самый длинноволосый раздолбай, в которого в 2006 году без памяти влюбилась его дочь и которого Рис винил в том, что после колледжа Бетани пять лет провела как в тумане, бесцельно таскаясь за группой Дага, пока однажды утром не очнулась и не появилась у Селии на пороге вместе с двухмесячным ребенком. Рис испытал облегчение, узнав, что Бетани бросила Дага, но не прошло и года, как она объявила о любви к другому неудачнику – Шейну. («Не понос, так золотуха, – любил говорить Кинник, – только золотуха в этот раз еще в комплекте со слабоумием»).

За прошедшие годы Шизик Шейн действительно заставил Кинника слегка смягчить свое мнение о Тормозе Даге, но он все равно услышал в своем голосе стальные нотки, когда поприветствовал его:

– Привет, Даг.

Бетани, похоже, тоже их услышала, потому что тут же вылезла из палатки с рюкзаком, спортивной сумкой и скатанным спальником. Она сунула сумку в руки отцу и, словно прочитав его мысли, процедила сквозь зубы:

– Это не Даг меня сюда заманил, папа. Я сама захотела сюда приехать.

Кинник принял сумку и тон дочери.

– Прости. – Он вытянул шею, заглядывая Бетани за спину: – Мне понравилась твоя группа, Даг.

– Да, так держать, ребята, – согласился Брайан.

– Потрясный сет, – добавил Джеф.

– Спасибо, – сказал Даг. – Как поживаете, Рис?

Кинник бросил взгляд на Бетани.

– Потихоньку, – ответил он. – А как ты, Даг?

– Да тоже потихоньку. – Даг улыбнулся и посмотрел на Бетани: – Ты уезжаешь?

– Да. Но все равно спасибо тебе, Даг.

– Мне жаль, что все пошло наперекосяк.

– Все было отлично. Спасибо. И я была рада услышать свою песню. Ради этого стоило приехать.

– Передай Лии, что я постараюсь навестить ее этим летом.

Кинник знал, что Даг почти не участвовал в жизни своей дочери, дело было как в его врожденной инертности, так и в желании Бетани начать совершенно новую жизнь с Шейном и младенцем на руках двенадцать лет назад.

– Передам, – сказала Бетани.

Они крепко обнялись, а после Кинник пожал Дагу руку, коротко кивнул и в очередной раз за сегодня пошел вслед за Джефом, профессиональным проводником.

Они дошли до «Лавки Прытковиков», и Брайан вытащил из-под дворника своего «бронко» листок бумаги. Он поднял его, показывая Джефу. Сверху было изображение инкского креста, Чаканы. Ниже – два штампа: змея и цветок.

– Нарушение парковки, – сказал Джеф. – Амару, бог-змей. К счастью, рядом еще кантуа буксолистная, священный цветок. Это просто предупреждение. Если бы на второй печати была молния, вам бы уже колесный зажим поставили. Или вообще машину эвакуировали.

– Пора отсюда сваливать, – сказал Брайан.

Они поблагодарили Джефа, и тот предложил им вернуться летом на «Шамбалу» – фестиваль помасштабнее.

– Или, – добавил он, – приезжайте через три недели на весеннюю ярмарку. У меня там место выкуплено, буду продавать мыло ручной работы и кожаные изделия.

Он достал из кармана коричневый брелок для ключей и показал им. На коже был темный оттиск в виде птичьих крыльев.

– Красиво, – сказал Брайан. – Похож на значок, что был у нас в ВВС, – с крыльями.

– Забирай, – сказал Джеф, снимая ключи с брелока. – Это тебе.

Брайан попытался отказаться, но Джеф настоял, и тогда Брайан протянул ему двадцатку.

Потом они втроем забрались в «бронко». Бетани подняла с заднего сиденья чехол с винтовкой:

– А без этого никак?

– Можешь закинуть в багажник, если тебе мешает, – сказал Брайан.

Он развернулся и выехал с парковки на узкую грунтовку с двумя колеями от колес. Последние несколько дней вымотали Кинника, но он был рад, что Бетани снова рядом. Он все время оборачивался на нее с переднего сиденья, будто боялся, что дочь опять исчезнет.

– Ты в порядке, Бет?

Она лишь кивнула, глядя в окно. У нее, как и у ее матери, были крупные черты лица, густые брови, длинные черные волосы, убранные назад в пучок на манер Селии, и почти прямой пробор, в котором виднелись первые седые прядки. Селия полностью поседела, когда ей было всего сорок, – казалось, трудные времена отражались на ней сильнее, чем на Киннике. Он повернулся так, чтобы заглянуть Бетани в лицо.

– Мне кажется, я должен сказать тебе кое-что…

Она не подняла на него глаз:

– Пап, давай не сейчас, ладно?

– Конечно. Я понимаю.

Они молча выехали из леса, уже погружающегося в темноту. Брайан вырулил с грунтовки на двухполосное шоссе и еще миль пятнадцать вел машину в полной тишине, когда вдруг раздалась череда пиликаний и жужжаний. Один за другим слышались сигналы уведомлений. Они снова оказались в зоне покрытия сети. Бетани вытащила из рюкзака вибрирующий телефон и начала просматривать эсэмэски и слушать сообщения на автоответчике.

– О боже, – сказала она, – началось. Анна. Шейн. Анна. Шейн. Пастор Галлен. Шейн, Шейн, Шейн.

Брайан, сидевший за рулем, тоже достал свой сотовый. Кинник опять почувствовал себя обделенным.

– Ох-ох, – покачал головой Брайан и показал Киннику экран своего мобильного.

На нем было сообщение от Джоани, и когда Кинник прочитал его, то почувствовал, как его вновь пробирает липкий страх.

Дедушки Риса не было всего несколько часов, а Лия уже была готова придушить Ашерa – ее младший брат достиг невиданных высот в своей несносности.

После обеда Ашер сидел за барной стойкой, грызя морковные палочки и засыпая Джоани вопросами о происхождении Брайана, коренного американца.

– А племя Брайана воевало с американской кавалерией?

– Да.

– Когда?

– В 1850-х. Вместе с другими племенами в битве при Фоур-Лейкс.

– И что, выиграли?

– Ну, поначалу им и правда удавалось избегать вражеских пуль.

– А потом?

– Солдаты устали гоняться за ними по плато, ушли вниз к реке, сожгли индейские деревни и перестреляли всех лошадей.

– А у Брайана была лошадь?

– Это случилось задолго до рождения Брайана. Но, кажется, когда он был маленьким, у его семьи была какая-то хромая кляча.

– А что значит «кляча»?

– Это старая лошадь.

– Но ее ведь не застрелили?

– Нет-нет, битва была гораздо раньше.

В какой-то момент Джоани обмолвилась, что Брайан учит язык споканских салишей – диалект, на котором его семья перестала говорить после того, как его бабушку с дедушкой наказали за то, что они общались на нем в школе-интернате. Ашер (выяснив сперва, что такое школа-интернат) поинтересовался, как звучит этот язык.

– Ну… – сказала Джоани. – Например, по-салишски тебе сейчас было бы… м-м… xxńut[45] лет. – Ее голос зазвучал так, будто шел откуда-то из глубины горла.

– Мне хэхэнют лет! – радостно завопил Ашер, повернувшись к Лии. – А сколько мне будет на следующий день рождения?

– Так… тебе будет ʔupń[46], – сказала Джоани.

– Значит, через год мне будет упн! А в прошлом году сколько мне было?

– Восемь, да? Погоди-ка… это будет heʔéńḿ[47].

– Хээнм! Клево! А сколько лет Лии?

– Боюсь, я умею считать только до десяти, – призналась Джоани. – Так что тебе придется спросить у Брайана, когда он вернется. Он побольше слов знает.

– А как сказать мое имя?

– Твое имя… оно и есть твое имя. Так что… просто Ашер.

Он поднял морковную палочку:

– А как будет «морковка»?

В ответе Джоани Лия уловила легкую усталость:

– Ашер, я ума не приложу. Говорю же, я знаю только пару слов.

– А как думаете, у салишей было слово для шахмат? Или для тираннозавра рекса?

– Ашер! – Лия улыбнулась Джоани: – Извините. Он просто разошелся.

Как и почти всегда, Ашер, похоже, неправильно понял, что было не так с его вопросом.

– Я же не говорю, что коренные американцы жили во времена динозавров. Конечно, я знаю, что нет. Мне просто интересно, знали ли они тогда про динозавров – по окаменелостям и всему такому, как мы?

– Ну, боюсь, тут я тебе тоже не подскажу.

– Некоторые у нас в церкви не верят, что окаменелости настоящие, но я верю…

– Ашер, – перебила его Лия, – дай Джоани передохнуть. Иди лучше поиграй с Билли.

Ашер посмотрел на дремлющую немецкую овчарку, пеструю расцветку которой Лия сравнила с шоколадными ирисками.

– Он спит, – сказал Ашер.

Джоани достала из жестянки собачье лакомство, и знакомый звук заставил Билли моментально навострить уши.

– Давай, угости его.

Ашер потянулся за лакомством:

– А как будет по-салишски…

Но Джоани его оборвала:

– Честно, я не знаю.

Ашер важно прошел к лежанке в своих сапогах и присел на корточки перед псом. Тот поднял голову с усталым вздохом – животные инстинкты, видимо, подсказывали, что этот маленький человечек сейчас будет ему надоедать. Билли без особого энтузиазма взял собачье печенье, захрустел им и слизал крошки, упавшие на лежанку.

– Можешь вывести его на улицу, – сказала Джоани. – Пусть польет кустики, ему уже пора.

– Польет кустики? – не понял Ашер.

– Я говорю, что пописать ему, скорее всего, надо. А если захочешь с ним поиграть, там где-то веревочная игрушка валяется. Можешь побросать ему, чтобы он приносил, или попробуй ее у него поотбирать.

– О, клево.

Лия закатила глаза. Ашeр продолжал всюду вставлять слово «клево», которое в его устах звучало как самое неклевое слово на свете. Он открыл дверь и позвал Билли:

– Пойдем, дружок!

Лия заметила, что, когда за ними захлопнулась дверь, тонкая стенка модульного дома слегка задрожала.

Джоани тяжело выдохнула:

– Ну и любопытный у тебя братец, да?

– Не стесняйтесь просить его помолчать. Мы так постоянно делаем.

– И как, помогает?

– Нет. Не особо.

Тут Лия заметила на книжной полке старенький ноутбук (цвет: пещерный свод); книги там стояли в алфавитном порядке, но одни были рассортированы по имени автора, а другие – по тематике (такого способа расстановки Лия раньше никогда не видела). Компьютер сунули в раздел на «М», оттеснив коллекцию вестернов в мягкой обложке, написанных некими Макмертри и Портисом, и несколько книг про макраме, затесавшихся среди них. (Одна называлась «Библия макраме», и Лия вспомнила, как пастор Галлен в одной из проповедей среди прочего обвинял людей в том, что они называют разные вещи Библией в переносном смысле.)

– Джоани? Можно взять ваш ноутбук? Мне нужно посмотреть, что нам задали.

– О, конечно. – Достав ноутбук, Джоани раскрыла его и протянула Лии, сидящей за барным столом.

– Можете…

– Да-да, конечно. – Джоани постучала по клавишам, ввела пароль и только открыла браузер, как снаружи послышался какой-то шум.

Лия и Джоани одновременно подняли головы и увидели, что пес тащит Ашера с веревочной игрушкой в руках вниз по ступенькам.

– Ох-ох, – выдохнула Джоани и пошла на улицу проверить, в порядке ли мальчик.

Когда дверь за ней закрылась, Лия быстро вошла в свой сверхсекретный почтовый аккаунт. Вверху страницы висели два письма от пользователя Дэви Галлена-мл. Она начала с первого, отправленного вчера, – в нем Дэви рассказывал о курсе по библеистике, на который он ходил в христианском колледже в Такоме:

Джоани вернулась в дом, и Лия чуть сдвинула ноутбук, чтобы та не увидела письмо.

– Разобралась, милая?

– Да, спасибо, – сказала Лия. – Просто перечитываю задание. Оно… запутанное.

Джоани открыла ящик и достала жестяную коробочку с пластырями:

– У вас дома их небось немерено уходит.

– О да, – сказала Лия. – Ужас сколько.

Джоани снова вышла, а Лия открыла второе письмо, отправленное всего два часа назад.

Лия быстро напечатала ответ:

Решение было непростым, но Ашер знал, что поступает правильно. Он, величайший разведчик, какого только знала кавалерия, подал в отставку и заявил суровому генералу Киннику, что отныне будет сражаться на стороне индей… то есть коренных американцев.

– Ты же понимаешь, что моим солдатам придется убить тебя, если вы встретитесь, – заявил генерал.

– Но ведь я был твоим лучшим разведчиком, – заявил Ашер.

– Да, – заявил в ответ генерал. – Это правда.

Ашер отдал честь и заявил:

– Мне жаль, сэр, но такова моя судьба.

Генерал заявил:

– Что ж, тогда ступай с Богом, солдат.

Ашер немедленно заявил в ответ:

– Клево.

Племя дало ему особое прозвище – Хэхэнют, ведь он был самым храбрым девятилеткой на свете. Все были поражены, какой он крутой разведчик. Он уговорил вождя племени, Стоячую Воду, перегнать лошадей на север, к скрытой в зарослях реке – той самой, что он обнаружил (и перепрыгнул!) во время предыдущей разведывательной миссии в этих диких краях. Хэхэнют знал, что спрятанных у реки лошадей не достанут пули кавалеристов. Стоячая Вода сказал, что это блестящий план, но и очень опасный, ведь Хэхэнют рискует собственной жизнью.

– Для меня это обычное дело, – заявил Ашер.

Он нашел на земле винтовку, но потом заметил палку получше и выбросил предыдущую, и вдруг…

– Ашер? – Генерал Кинник вышел из задней двери дома.

– Чего?

– Мы еще разговариваем. Ничего, что ты тут один?

– Да. Все хорошо.

Дедушка Рис огляделся вокруг и глубоко вдохнул:

– Здорово здесь, да?

– Ага.

– Держись поближе к дому, ладно?

– А можно мне у ручья поиграть?

Дедушка Рис оглянулся на дом, будто раздумывая, стоит ли спросить разрешения у мамы Ашера, но потом сказал:

– Хорошо. Только далеко не отходи.

– А перепрыгнуть можно?

– Ну… – Дед нахмурился. – Наверное, можно.

Генерал Кинник снова огляделся по сторонам, а после остановил взгляд на отважном юном разведчике – возможно, понимая, что видит его в последний раз.

– Но если промокнешь, заходи в дом.

– Ладно.

Генерал вернулся в штаб, а Хэхэнют тем временем медленно двинулся в лес вдоль бушующей реки. Один неверный шаг – и жизнь всего отряда была бы кончена. Стоячая Вода отдал в его распоряжение четырех храбрецов – вероятно, впервые в истории девятилетний мальчик командовал целым боевым отрядом. Хэкэнют объяснил им разницу между яром и побочнем, и воины были поражены его знаниями. Он сказал, что им нужно найти подходящее место, где они смогут перегнать лошадей на другой берег.

И тут он заметил камень, немного похожий на шахматную фигуру – слона. Ашер наклонился и поднял его. Основание было неровным, не таким плоским, как у настоящей фигуры, но для игры сгодилось бы. Из всех фигур он больше всего любил слонов (хотя на самом деле они умели не так уж много, и он подозревал, что именно эта слабость приведет его к краху, когда он дорастет до уровня гроссмейстера, ведь он всегда предпочитал жертвовать конями, а не любимыми слонами). Он задумался, можно ли как-то выровнять основание камня, чтобы он стоял устойчиво, и получится ли у него собрать весь набор фигур, если он пороется в этой куче. Может, удастся выпилить из бревна шахматную доску, а потом, когда он найдет камни, научить свой отряд играть в шахматы.

Нет, слишком сложно. Ему нужно было шестнадцать светлых камней и шестнадцать темных, и чтобы у каждого была пара другого цвета. А кроме того шестнадцать, для пешек, должны быть почти одинаковыми. Может, вот эта галька подойдет? Он нагнулся и поднял круглый камешек. Почему-то захотелось сунуть его в рот, и он так и сделал. Камень оказался холодным, грязным и… на вкус как камень. Ашер выплюнул его.

Он оглянулся на дом. Из трубы шел дым. Дедушка Рис развел огонь. Может, кофе варит. Интересно, Лия теперь тоже пьет кофе? Ашеру не нравилось, что сестре уже разрешают участвовать во взрослых разговорах, а его все еще отправляют играть на улицу. И вообще, что тут такого? Ну, Лия и Дэви поцеловались. Ашер никак не мог понять, в чем проблема.

Он снова оказался у той самой излучины ручья, где пытался перепрыгнуть его в прошлый раз. Ашер положил винтовку на землю. На противоположном берегу было отличное место, чтобы спрятать там лошадей племени. Но сначала его нужно было как следует разведать. В тот раз его подвела обувь. Поэтому Ашер снял сапоги и аккуратно поставил их в траву, повыше от берега. Он стоял в зарослях в одних носках, глядя, как внизу в излучине бурлит вода. Сделав шаг вперед, к самому краю, он присел, согнул колени и прыгнул.

Он приземлился идеально – прямо на внутренний изгиб берега, на песчаную отмель побочня, как и советовал дед.

– Опля!

Но вот незадача: сапоги остались на другой стороне. Интересно, а индейские разведчики вообще ходили босиком?

И тут в лесу за его спиной что-то зашуршало. Он обернулся. Из-за дерева вышел крупный лысый мужчина, весь в черном, на руках – черные перчатки, на поясе – клевый тактический ремень с кучей подсумков, на правом боку – кобура с пистолетом. В руке он держал маленькую подзорную трубку, похожую на те, что обычно крепят на винтовку.

– Брат Дин? – удивился Ашер. – Что вы тут делаете?

Брат Дин приложил палец к губам.

Ашер прошептал:

– Что вы тут делаете?

Брат Дин прошептал в ответ:

– Кто сейчас в доме, Ашер? Этот коп там, с твоим дедом?

– Нет, его же подстрелили, помните? Он у одной тетеньки дома. А там только мама, дедушка, Лия и Дэвид-младший.

Дин посмотрел на дом:

– Точно, больше никого?

– Точно, – прошептал Ашер. – Сто процентов.

Брат Дин достал из-за пояса маленькую рацию. Нажав на кнопку, он проговорил в нее:

– Все чисто. Начинаем операцию. Повторяю: начинаем операцию.

Ашер завороженно смотрел на него – как же он хотел себе такую рацию.

Бетани похлопала Дэвида-младшего по руке:

– Слушай, я понимаю, это страшно и тяжело, но тебе нужно поговорить с родителями, Дэви. Они желают добра.

– Вы серьезно? Они хотят мне в мозг залезть и перепрограммировать!

– Мы с ними поговорим. Твоя мама показалась мне очень понимающей. А папа… – Она замолчала. Да, скорее всего, отец и правда хотел залезть сыну в мозг.

Дэви встал и подошел к окну.

– Ну с чего они вообще взяли, что я гей? – Он обернулся: – Я же ничего такого не делал! Как они могут так уверенно судить о том, кто мне нравится, если я сам еще этого не понял?

Лия уже раскрыла рот, словно собиралась успокоить Дэви, напомнив про их поцелуй прошлой ночью, но, похоже, тут же передумала. Она уже рассказала матери, что вчера они проговорили до самого утра, принесли из комнаты Кинника на чердаке одеяла и расстелили их прямо на полу, среди книг. В какой-то момент Лия предложила Дэви поцеловать ее – ну, просто чтобы проверить, понравится ли ему. У Бетани внутри все переворачивалось. У ее дочери случился первый поцелуй, а они вместо этого обсуждают конверсионную терапию и влияет ли ношение женской одежды на ориентацию.

Бетани тяжело вздохнула:

– Давайте просто… попробуем успокоиться, ладно?

Она отхлебнула скверный кофе, сваренный отцом. В доме ей приходилось дышать ртом. Здесь стоял тяжелый запах немытого тела, грязной одежды и старых книг. Будто в гробнице профессора философии. Совсем не так она представляла себе собственный «побег». Тем временем отец не мог усидеть на месте: переставлял стопки книг, что-то поднимал, перекладывал, словно пытался навести порядок в компостной куче. Понюхал подмышку, поменял рубашку, снова понюхал. Бетани не знала, сколько сможет терпеть эту новую – прилагающую старания – версию отца, который в какой-то момент заглянул в кладовую и вынес оттуда тарелку с остатками консервов и сухофруктов:

– Крекеры? Консервированные сосиски? Сушеная черника? – Каждая новая позиция меню звучала печальнее предыдущей.

Дэви вздохнул, взял с тарелки крекер и снова сел.

– Может, мне в Канаду переехать, а?

– Поверь, там не сильно лучше, – сказала Бетани, и отец тепло ей улыбнулся. – Послушай, Дэви, я помогу тебе поговорить с родителями. Я пойду с тобой.

– Мой отец вас даже слушать не станет, – сказал Дэви.

И это, без сомнения, было правдой. Особенно после того, какой грех она совершила, по мнению общины, – бросила Шейна ради музыканта-неудачника и наркомана, еще и ее бывшего.

– А знаете, что взбесит его больше всего? – На лице Дэви появилась хитрая улыбка, и Бетани впервые подумала, что у этого худощавого паренька, может, все-таки есть будущее. – Когда Марш только родился, его родители ходили в католическую церковь, так что там его и крестили. Я скажу отцу, что Марш – католик и что мы решили пожениться в его церкви. Вот тогда у него реально крышу снесет!

– Боюсь, что двум мужчинам и католики не разрешат пожениться, – тихо, почти про себя, сказала Лия, словно только сейчас начала понимать, к чему все идет.

Ах, как же Бетани хотелось поговорить с дочерью по душам при других обстоятельствах. Она с ужасом ждала того, что было у Лии впереди: подростковые годы, вся эта душевная боль и расцвет неловкости, сумбур мыслей и смятение чувств. Уже сейчас она ощущала, как дочь понемногу отдаляется, закрывается в своем защитном коконе.

Она тихонько погладила Лию по ноге, и они встретились глазами. Лия с трудом сглотнула, а Бетани беззвучно произнесла: все хорошо.

Потом Бетани встала.

– Слушай, Дэви, прежде чем что-то предпринимать, давай хотя бы дадим твоим родителям знать, что ты в порядке.

Дэви поднял свой телефон:

– Сети нет.

– Мы можем подъехать ближе к городу и отправить им сообщение.

И тут снаружи раздался какой-то шум.

Кинник поднял голову. Вдалеке на подъездной дорожке клубилась пыль.

– Кто-то едет.

Бетани подошла к окну и выглянула, Кинник встал рядом. К дому медленно приближался большой черный пикап.

– Черт, – сказал Рис. – Знакомая машина. – Он машинально коснулся своего пожелтевшего синяка под глазом, чувствуя, как в груди поднимается паника.

Пикап припарковался прямо за «субару», почти вплотную к бамперу, словно давая понять: бежать некуда. Открылась водительская дверь, и из машины вышел мужчина с козлиной бородкой. На нем был черный бронежилет, а под мышкой висел пистолет в кобуре.

– Это он меня ударил, – указал на мужчину Кинник.

С пассажирского сиденья выбрался Шейн. Гладко выбритое лицо было осунувшимся, рот сжат, словно он не улыбался уже много месяцев. Но, по крайней мере, вооружен он вроде бы не был. Шейн всматривался в окна лачуги, пытаясь в них что-то разглядеть.

И тут из-за деревьев позади них вышел Дин Баррис – тоже весь в черном, в бронежилете и с кобурой на поясе. Его рука лежала на плече Ашера.

Бетани прижала ладонь ко рту:

– О господи.

Ашер, почему-то босой, бросился к отцу, тот наклонился и крепко обнял мальчика.

Дин Баррис подождал, уперев руки в бока, а потом медленно пошел по дорожке к дому:

– Ну что, мистер Кинник! Выходите по-хорошему. У вас гости!

Кинник вышел на крыльцо один. Плотно прикрыл за собой дверь. Глубоко вдохнул. Он справится. Поднялся легкий ветерок, и воздух потеплел; с подъездной дорожки полетела мелкая пыль.

Кинник прошел мимо древней стиральной машины и неспешно спустился по деревянным ступенькам к мужчинам, стараясь двигаться спокойно и размеренно.

– День добрый, мистер Баррис, – сказал он. – Чем могу помочь?

Гости встали перед ним треугольником: Дин впереди, Шейн позади него, справа, придерживая за плечи Ашера, а Козлиная Бородка левее, опираясь на капот черного пикапа.

– А вот и Рис Кинник, наш штатный корреспондент, – протянул Дин. – Знаешь что? Когда я спросил о тебе в городке, где вчера пропал сотовый сигнал малыша Дэвида, добрые люди сказали: «Кинник-то? Конечно, он живет на Хантерс-роуд. Миль одиннадцать вверх». И вот пожалуйста – ты тут как тут.

– Тут как тут, – повторил Кинник, надеясь, что низкий, твердый голос не выдает страха.

– А где твой дружок-коп? – спросил Дин. – В этот раз не примчится спасать твою задницу?

– Он уже в пути, – соврал Кинник. – Со своими приятелями.

– Что-то я сомневаюсь, – сказал Дин. – Ашер говорит, он дома у какой-то милой тети, зализывает раны после нашей последней встречи.

Кинник еще раз глубоко вдохнул, стараясь скрыть дрожь в голосе.

– Ашер, – сказал он спокойно, – почему бы тебе не пойти в дом к маме и Лии, пока мы с братом Дином поговорим, ладно?

Но Шейн не убрал рук с плеч сына. Ашер поднял глаза на отца, продолжающего недобро поглядывать на Кинника. И все же из всей троицы Шейн казался самым безобидным и неуверенным в том, что делает. Двое других, в бронежилетах и при оружии, явно приехали сюда настроенные на потасовку. А вот что успели наплести бедному доверчивому Шейну – кто его знает. Возможно, он ожидал увидеть солдат ООН в голубых касках, разбивших лагерь на участке его тестя.

Кинник одарил Шейна своей самой доброжелательной улыбкой и попытался снова:

– Шейн, понятно, что ты злишься на меня, но давай не будем подвергать опасности детей? Может, заведешь Ашера в дом? Что скажешь? – Он умоляюще посмотрел на зятя. – Заодно сможешь поговорить с Бетани. Вам с ней много чего нужно обсудить.

Шейн перевел взгляд на брата Дина, на лице которого застыла мрачная ухмылка.

– На меня не смотри, – сказал Дин. – Разве что хочешь, чтобы мы выволокли сюда твою шлюху-жену.

– Шейн, – сказал Кинник, – послушай меня. Этим людям здесь никто не рад. Им не место ни в моем доме, ни на участке. Но если ты хочешь завести Ашера внутрь и поговорить с Бетани – пожалуйста, поспеши.

– Ты должен поставить эту женщину на место, брат Шейн! – сказал Дин. – «Ибо, кто не умеет управлять собственным домом, тот будет ли пещись о Церкви Божией?»

– Пойдем, пап. – Ашер поднял глаза на отца. – Я покажу тебе дом. Там столько старых книжек. И обороток. Ты знаешь, что такое оборотки? – Он взял Шейна за руку, и они направились к крыльцу. – Я перепрыгнул через тот ручей, – сказал он, указывая за дом. – Но мои сапоги остались на берегу.

– Подожди, так у тебя получилось перепрыгнуть? – спросил Кинник, когда они проходили мимо. Он выставил ладонь, и Ашер дал ему пять. – Молодчина.

Потом Кинник вполголоса сказал Шейну:

– Они наверху.

Он заранее велел Бетани отвести Дэви и Лию на второй этаж и ждать его там. А теперь Рис пытался отправить Шейну мысленный сигнал: пожалуйста, не дай им пострадать, но так и не смог прочесть по глазам зятя, понял ли тот его. Когда входная дверь закрылась, Кинник снова повернулся к Дину.

– Знаешь что, – сказал Кинник, – я сам отвезу их обратно в город. Спасибо вам, ребята, что подвезли Шейна, но вам уже пора.

– Правда? – расхохотался Дин Баррис. – Что-то мне подсказывает, что наш разговор еще не окончен, Рис Кинник, штатный корреспондент. – Он злорадно оскалился: – Знаешь, я ведь и понятия не имел тогда на парковке, что это ты написал обо мне те мерзкие статейки. – Он повернулся к мужчине с козлиной бородкой: – Я рассказывал тебе, Бобби, как этот тип меня назвал?

Бобби Козлиная Бородка, который явно слышал эту историю уже не раз, кивнул.

– Пресвятой Браконьер! – прорычал Дин Баррис. – Во всех заголовках одно и то же, гад такой. А потом, пару лет спустя, я баллотировался в Комиссию округа, и журналюги тут же вспомнили про Пресвятого Браконьера. Я проиграл. Все потому, что этот паршивый сукин сын решил блеснуть остроумием.

У Кинника в голове мелькнула старая журналистская отговорка: «Заголовки пишу не я». Но вслух он сказал:

– Не я же тебя арестовал, а инспектор по охране дикой природы. И приговорил тебя не я, а судья.

– Ну, их тут нет, так что придется тебе отдуваться за всех. – Дин сделал еще пару шагов вперед, поднимая ботинками пыль. Теперь между ними было не больше четырех футов, и Кинник изо всех сил сдерживался, чтобы не начать пятиться.

– Послушай, – начал Кинник, – если я…

Но Баррис перебил его:

– У меня ведь до сих пор хранятся твои статьи. Матушка их из газет вырезала. Представляешь? Уж не из гордости, конечно. Что она, по-твоему, чувствовала, когда ее родного сына журналюги оклеветали как какого-то преступника?

Кинник решил и дальше следовать выбранному сценарию – он всего лишь гонец, принесший плохую весть. Может, так у него даже будет шанс выпутаться из этой истории.

– Слушай, Дин, – сказал он, – мне правда жаль, что та статья подпортила тебе жизнь. Я не хотел ничего плохого. Мне просто нужно было сделать репортаж о судебном заседании.

– Я ж сначала и не вспомнил твое имя, когда Шейн рассказал про своего ссыкливого драчуна-тестя. Но черт, если б я знал, что старикан на церковной парковке – это «Рис Кинник, штатный корреспондент», я бы не стал поручать Бобби, – он кивнул в сторону Козлиной Бородки, – отделать тебя. Нет, я бы сам тебя отделал.

Адреналин хлынул в кровь Киннику. Ему захотелось наброситься на Дина, но он понимал, чем это может закончиться.

– Поверь, я не хотел…

Но Дин уже наклонился вперед и прищурился, разглядывая лицо Кинника:

– Черт! Это мы тебе скулу расквасили, Рис Кинник, штатный корреспондент?

– Скуловую дугу, – сказал Кинник.

– Смотри, Бобби, – Дин обернулся к Бородке, – ты старика без лица оставил! Тебя мама манерам не учила?

Бобби прыснул у него за спиной.

– Давайте успокоимся, – сказал Кинник. У него было ощущение, что они с Дином разыгрывают какие-то роли, и он знал, что нарушить сценарий возможно. – Не дадим ситуации выйти из-под контроля.

– Успокоимся? – переспросил Дин Баррис. – Я спокоен как удав. А вот из-под контроля все вышло, Рис Кинник, штатный корреспондент, когда ты притащил своего дружка-психа в Бастион и он расстрелял мой пикап. А ситуация, Рис Кинник, состоит в том, что ты прячешь в доме законную жену моего друга, а еще этого педика – сынка пастора, и, насколько я понимаю, в этой ситуации у тебя нет никаких прав. – Он ухмыльнулся. – Ответь мне только на один вопрос, Рис Кинник, штатный корреспондент. Уделал тебя Пресвятой Браконьер?

– Послушай… – Кинник поднял руки в примирительном жесте.

– Ты знал, что у меня тоже была жена? Тогда?

Кинник попытался припомнить, видел ли на заседании по делу Барриса женщину. Он покачал головой.

– Только она была не из тех, кто станет ждать, пока ты годами гниешь в федеральной тюрьме. Она в Биллингс переехала. – Дин медленно и тяжело вздохнул. – Потому вот что…

Он вытащил пистолет из кобуры и перевернул его, выставив вперед рукоять. Кинник на миг подумал: он что, мне его отдает?

– Я окажу тебе услугу, – сказал Дин.

По ногам Кинника словно пробежал электрический разряд, во рту пересохло. Святые угодники, он убить его хочет?

– Сравняем счет, и довольно с тебя, – сказал Баррис и вдруг со всей силы ударил Кинника в лицо рукоятью пистолета. Рис дернулся назад и успел прикрыться рукой, но удар все равно пришелся в челюсть, заставив его пошатнуться.

Боль и теперь была адской. Но Кинник с каким-то извращенным чувством гордости отметил, что в этот раз он не упал.

Лицо Барриса налилось красным.

– О нет, Рис Кинник, штатный корреспондент, похоже, я случайно сломал тебе челюсть вместо второй скулы. – Он опять повернулся к Козлиной Бородке: – Извини, Бобби. Ты так старался, а я все испортил.

Бобби промолчал.

Кинник прижал ладонь к пульсирующей челюсти под правой щекой. Казалось, стоит убрать руку, и нижняя часть его лица просто отвалится и упадет на землю. Он провел языком по треснувшему зубу и не смог сдержать вырвавшийся стон.

Баррис снова обратился к нему:

– А как тебе такой вариант? Сначала я сломаю тебе челюсть слева, а потом правую скулу. Тогда у тебя с каждой стороны будет по два перелома. Сверху и снизу. Все сравняется. Ты станешь… как там это слово?

Он на мгновение растерялся, а затем повернулся к Бобби:

– Напомни-ка, Бобби? Ну, когда обе стороны одинаковые?

– Фиметричный, – с трудом выдавил Кинник.

Баррис опять резко развернулся и ударил его сжатым в кулаке пистолетом, прикрыться Кинник не успел и безропотно принял удар – прямо по правой скуле и глазнице. Послышался уже знакомый хруст сельдерея, и он тяжело рухнул в пыль. Крик сорвался с его губ.

– О-о, мед для ушей! – сказал Баррис.

В этот момент за спиной Кинника распахнулась входная дверь и на крыльцо с поднятыми руками вышел Шейн:

– Хватит, Дин!

Баррис рассмеялся:

– Хватит? Уверен, Шейн? Я смотрю, и пяти минут не прошло, как ты снова стал бабской подстилкой. – Он обернулся к Бобби: – Это ничтожество не может удержать свою бабу дома и еще пытается указывать мне, хватит или нет.

– Дин… – начал Бобби.

– Я имел в виду, что он и так уже все понял, – сказал Шейн. – Честно, я ценю твою помощь. Но ты можешь ехать. Дальше я сам разберусь.

– Сам? – Дин ткнул рукояткой пистолета в сторону Кинника: – Твой ублюдок-тесть угробил мне жизнь, притащил копа ко мне в церковь, расстрелял мою машину – и ты думаешь, что справишься сам?

У Кинника, лежащего на земле, все плыло перед глазами от боли. Он перекатился на живот и смог встать на четвереньки. Но следующий удар он не заметил – ботинок Дина со свистом вмазал ему по лицу, и голова запрокинулась назад. Из носа и рта на гравий брызнула кровь, и он снова рухнул на спину.

– Не трогай его!

Растянувшись на земле и захлебываясь кровью, Кинник обернулся через плечо и сквозь пелену увидел, как его дочь спускается по ступеням крыльца с… чем-то в руках. Он прищурился. Это что, его пневматическая винтовка? Его палочка-выручалочка от енотов – должно быть, дочь нашла ее на чердаке, когда отводила туда детей. Бетани уперла приклад в плечо и следила за Баррисом в прицел, будто стрелять из винтовки ей было не впервой. Кинник гадал – когда? С кем? Может, с Шейном? Еще одно отцовское упущение: он ведь так и не научил дочь обращаться с оружием. Конечно, пневматика вряд ли даже кожу пробьет, не то что остановит психа в бронежилете. Но, несмотря на страх, Рис не мог не гордиться решимостью Бетани. Черт, а вдруг сработает и Дин хоть на секунду поверит, что на него действительно наставили двадцать второй калибр.

– Бетани… – голос Шейна прозвучал предостерегающе. – Не надо…

Он протянул руку, но она прошла мимо с винтовкой, целясь прямо в лицо Баррису.

Неожиданная смена ролей грозила окончательно вывести Дина из себя.

– Шейн, приструни свою шлюху, или я сам это сделаю!

Шейн шагнул ближе к Бетани:

– Бет. Давай успокоимся…

– Погоди. Это что, пневматика? – перебил его Баррис. Он прищурился, глядя на Бетани. Потом опять повернул голову к притихшему Бобби Козлиной Бородке: – Ты это видишь, Бобби? У шлюхи пневматика. Может, глаз мне выбьет.

Бобби промолчал.

– Беф, – Кинник снова перевернулся на живот и пополз к дочери. – Повалуфта.

– Мы почти закончили с твоим папашей, сестра Бетани, – сказал Баррис. – Но если хочешь, могу заняться и твоим милым личиком. – Он сделал к ней шаг. – Или, если угодно, могу засунуть этот ствол тебе в…

– Хватит! – крикнула Бетани, и по щекам у нее потекли слезы. – Просто хватит! Убирайтесь отсюда. Сейчас же! – Она посмотрела на мужа: – Шейн. Пожалуйста. – Голос у нее дрогнул. – Они его убьют. И они пугают детей.

Тут Дин прыгнул вперед, вырвал у нее оружие из рук и отбросил в сторону. Винтовка с глухим стуком ударилась о землю. Бетани попыталась выставить руки, остановить его, но Баррис схватил ее за запястье и, вывернув его, швырнул дочь Кинника на землю.

– Дин… – Шейн кинулся к ним.

Кинник тоже пополз ей на помощь.

Но Баррис схватил Бетани за волосы и потащил к своему пикапу.

– Лживой шлюхе пора преподать урок.

– Дин! – заорал Шейн. – Отпусти ее!

Бетани пыталась отбиваться вслепую и даже попала Баррису по руке, но тот продолжал тащить ее по гравию, поднимая пыль.

– Дин… – снова взмолился Шейн.

Бетани замахнулась на Барриса еще раз, и тогда Дин наклонился и саданул ее прикладом по уху, приподняв за волосы другой рукой.

– Кто-то должен проучить… эту суку…

– Дин! – снова крикнул Шейн. – Хватит! – И бросился за ними вдогонку.

Шейну часто снился один и тот же кошмар. Рассвет. Он стоит возле их старого дома в Грантс-Пассе в шлепанцах (почему-то всегда в шлепанцах), оглядывает улицу и вдруг слышит жужжание – на горизонте сгущается тьма, и облако демонической саранчи из Откровения летит на него, напоминая множество боевых вертолетов (шум от крыльев ее… как стук от колесниц… хвосты, как у скорпионов), и орды безликих солдат из самого ада (…и волосы у ней – как волосы у женщин…) начинают двигаться по дороге, выволакивая их соседей из домов (…чтобы умертвить третью часть людей…), и в этом сне он может лишь стоять, приросший к земле, и смотреть, как они надвигаются, и корить себя, что он плохо подготовился: не построил бункер, не увез семью в горы, не повесил на дверь засов понадежнее – хоть что-нибудь. Понимая, что жена и дети дома и он не способен остановить то, что грядет…

Как давно, спрашивал он себя, он живет в страхе? В страхе, что с его семьей случится что-то ужасное? А с его страной? Как давно он подозревает, что ужасное уже происходит?

Нет – он знал, что такое страх.

Но это… было нечто другое – сиюсекундное, первобытное, физическое. В его теле запустились механизмы, о которых он и подумать не успел: миндалевидное тело послало импульс в гипоталамус – бей или беги, гипофиз выпустил в кровь гормоны, нервная система заставила надпочечники выделить адреналин, кортизол повысил пульс и давление, поры сузились, легкие вспыхнули огнем, зрачки расширились, во рту пересохло, включилось туннельное зрение – и разгневанный Шейн понесся к человеку, которого считал другом, который, как он верил, должен был защитить его семью. Только он подумал, что, может, придется убить его – этого человека, тащившего за волосы женщину, которую он любит, как вдруг…

Внезапное видение из прошлого прервало поток этой животной ярости.

Не более чем вспышка синапса где-то на периферии нервной сети – доля миллисекунды в процессе мыслительной деятельности, день, навсегда врезавшийся ему в память, – и вот, пока Дин Баррис волочил его отчаянно сопротивляющуюся жену за волосы по пыльной дороге, именно это воспоминание без спроса всплыло в голове Шейна.

Предпоследний год старшей школы. Первые усы. Горячая штучка Шэрон Белл зовет его в «Янг Лайф»[52]. (Ты хотела сказать: «Хернянг Лайф?») Но у Шэрон такая попка, что за ней хоть на Северный полюс, хоть в церковь, и Шейн идет на их дурацкий пикник и знакомится с кучкой пресных, вечно лыбящихся молодых христиан, социально бесполезных, настолько тухлых, что даже его собственная тухлая компания рядом с ними кажется нормальной. (А Шейн – гик по тачкам, моторный маньяк, все время торчит на парковке, меряясь шинами, колонками, лошадиными силами.) Но, несмотря на божественный зад Шэрон Белл, религиозный пыл в тот день к Шейну так и не прилипает – должно было минуть еще двенадцать лет, многие из которых он провел в бессмысленной злобе на весь мир, прежде чем Шейн по-настоящему услышал зов Господа и Спасителя нашего Иисуса Христа, – но вот тот образ из школьных времен запомнился ему навсегда…

…И именно он всплыл в памяти сейчас, в ту самую секунду, когда Шейн бросился на Дина Барриса…

С ними учится один недотепа по прозвищу Скелет (он толстяк – первая проба школьной иронии). Однажды теплым весенним днем, пока Скелет ждет маму на парковке школы, к нему пристают парни из волейбольной команды. Обступают и принимаются толкать по очереди, словно тряпичный мячик для футбэга. Что ты сегодня ел, Скелет? Все подряд? Любишь жрать члены, Скелет? Или только яйца? Детсадовский юмор ниже пояса – нет никого безжалостнее старшеклассников-волейболистов с низко надвинутыми козырьками кепок и жевательным табаком за щекой, этой особой касты популярных мудаков. Много лет спустя, когда Шейн слушает о беспределе «элиты» и ее остервенелых попытках вертеть жизнями простых американцев, он порой представляет себе именно тех волейболистов, самодовольных придурков из мест вроде Форест-Лейка, уверенных, что они лучше всех.

Но в тот день в школе не находится никого настолько недалекого, чтобы встать между королями-задирами и их жертвой, рискуя попасть под удар. Поэтому, пока они издеваются над Скелетом, все либо отводят глаза, либо стараются ретироваться, Шейн же разглядывает носки своих «адидасов». И вдруг один из тех Вечно Лыбящихся Христиан, которых он видел на пикнике «Янг Лайф», маленький, щуплый старшеклассник в красном поло – кажется, его даже зовут Кристианом, – встает между Скелетом и бейсболистами.

– Что с вами не так? – отчитывает он их. – Вам нравится унижать людей?

Ну и все. Как и следовало ожидать, бейсболисты переключаются со Скелета на Кристиана, начинают высмеивать его ботанский прикид, называть педиком, однако Шейна поражает, что Кристиан ни капли не пугается. Конечно, в тот день ничего не меняется, жизнь продолжает течь своим чередом, это всего лишь одна из миллиона ежедневных стычек между школьной «элитой» и «лузерами»…

Но двенадцать лет спустя, когда Шейн Коллинз, отбывавший испытательный срок за хранение, разрыдался на собрании Анонимных наркоманов в подвале церкви в Салеме, штат Орегон, он вдруг ощутил, как Господь входит в его душу: грудь будто раскрылась, руки и ноги начало покалывать – и в памяти всплыл отважный Кристиан или как его там звали…

Нет – еще страннее! Шарлтон – точно, Шарлтон!

Он помнил, как подумал тогда: вот на что способен Бог. Он может прогнать страх. Он может наполнить тебя так же, как наполнил того долговязого очкарика в красном поло, дав ему силу встать против демонической орды бейсболистов, против хулиганов и «элиты»…

Таким христианином, таким Шарлтоном хотел быть Шейн – человеком, который побеждает страх, а не становится его рабом…

И вот, пока его жена беспомощно размахивала кулаками, а Дин Баррис тащил ее к своему пикапу, а его побитый, никчемный тесть трусливо уползал прочь – ничего нового, – Шейн быстро обернулся, надеясь, что дети на него не смотрят, – Господи, только бы Ашер не смотрел, – но если смотрел, Шейн даже хотел, чтобы сын увидел, как его отец встает против хулиганов и бейсболистов этого мира, против демонических орд из самого ада. И, может быть, кто знает, никогда не поздно стать лучше, стать Шарлтоном. И если возможно пробудиться однажды, то можно и еще… еще раз, поэтому Шейн крикнул: «Эй!» – и со всей силы замахнулся на Дина Барриса.

Он не попал по цели – по нескольким его подбородкам, – но кулак с глухим звуком впечатался в толстую шею – да, подумал Шейн, теперь все правильно, все хорошо, бесконечный страх превратился в борьбу за тех, кого он любит, – и он вновь ударил Барриса, на этот раз задев щеку и нос, и вновь заорал:

– Отпусти мою жену!

И это сработало: Дин, перекошенный от ярости, наконец разжал руку, выпустив волосы Бетани, швырнул ее на землю, резко вскинул пистолет и выстрелил Шейну Коллинзу прямо в лоб.

Жестокость всегда проистекает из бессердечия и слабости. Это сказал Сенека. А еще он сказал: причина страха – незнание. Кинник всегда считал эти изречения истинными, но теперь, валяясь на земле и истекая кровью, он наблюдал, как Дин Баррис стоит над телом его мертвого зятя, и думал: а не был ли Сенека слегка наивен, веря, что у зла есть корни? Может, жестокость и ее верный спутник, страх, существуют сами по себе – первобытные и вечные силы, столь же неотвратимые, как гравитация.

– Иисусе, Дин! – Козлиная Бородка Бобби заговорил первым, когда в воздухе еще звенело эхо выстрела. – Ты что, блядь, наделал?!

И тут раздался голос Бетани – крик, мольба, плач:

– Шейн? Шейн? Шейн!

Она поползла к мужу, рухнувшему навзничь с запрокинутой головой и неестественно подогнутыми ногами. Захлебываясь от рыданий, она попыталась прижать к себе его безжизненное тело.

А на земле в это время полз в противоположную сторону Кинник.

– Дин! – повторил Бобби. – Какого хрена! И что нам теперь делать?

Какая же чушь, подумал Кинник, этот его «Атлас мудрости». Вот она, черта жизни, и каким же все оказалось мимолетным, жестоким и бессмысленным, мудрость… пустое, зря только целый дом забит книгами. Он поднял взгляд на Дина Барриса, стоявшего посреди гравийной дорожки, – тот тяжело дышал, пистолет бессильно повис в его огромной руке, в то время как всего в нескольких шагах Бетани обнимала мертвого Шейна и рыдала.

– Он на меня напал, – без выражения сказал Дин. Потом сделал глубокий вдох, выдохнул и повернулся к Бобби: – Что ж, надо бы все тут прибрать. – Голос его был ледяным.

– Нет. – Бобби покачал головой. – Нихрена, Дин. – Он развел руками, словно говоря: я тебе помогать не буду… но и мешать тоже не стану.

Кинник уже почти добрался до цели – пневматической винтовки, перекатился на спину и взял ее в руки. Надо бы все тут прибрать, сказал Баррис. И тогда Рис вспомнил совет Чака. Если на противнике бронежилет, целься в передний карман. Сморгнув стоявшие в глазах слезы, он упер воздушку в плечо, снял ее с предохранителя и, лежа на земле, нацелился на левый передний карман Барриса (воздушку Кинник на всякий случай всегда держал заряженной и накачанной минимум десять раз), и когда Баррис отвернулся от своего подельника с козлиной бородкой, Кинник нажал на спусковой крючок, и с приятным «пффф» пулька пролетела двадцать пять футов и угодила не в левый карман брюк, не в правый, а аккурат между ними – прямо, как сказал бы Чак, в причиндал.

Конечно, как ни качай насос, пулька все равно не пробила бы кожу и даже не прошла сквозь джинсы Дина, но выстрел, похоже, оказался болезненным, потому что Баррис согнулся пополам и со вздохом уронил пистолет, инстинктивно прикрыв пах обеими руками.

Кинник был слишком далеко, чтобы успеть подобрать оружие, но он все равно с трудом поднялся на ноги, чуть не упав, и, пошатываясь, двинулся к толстяку, на ходу нажимая рычаг насоса. Раз, два…

И тут он заметил, что за плечом Дина клубится пыль. К дому сворачивала машина. Три, четыре…

Кинник продолжал идти, накачивая винтовку – пять, шесть… – может, в этот раз ему повезет больше и он попадет Баррису в глаз. Ему стало интересно, выходил ли кто-то победителем из боя при таком же неравенстве сил, как у них с Баррисом.

Но, даже будучи почти безоружным, Кинник знал, что не остановится, пока Баррис не прикончит его, и в душе его воцарилась суровая решимость. Я никогда не сдамся. Я защищу Бетани и внуков. Если надо, я забью этого человека прикладом пневматики, я забью его собственной разбитой головой…

Он ковылял к Баррису – семь, восемь… – и когда между ними оставалось футов пятнадцать, снова поднял ствол и выстрелил, но промахнулся, пулька вошла в землю справа от толстяка, тот поднял глаза, подобрал пистолет и вытянул руку, прицеливаясь.

Кинник понял, что уже не успеет до него добраться. Тогда он швырнул в Барриса винтовку, тот пригнулся, и Киннику удалось мельком увидеть, что машина, которая только что свернула на подъездную дорожку, остановилась где-то в восьмидесяти футах. Это был «форд бронко», и из открытой водительской двери уже высовывался Брайан.

Баррис медленно выпрямился и произнес:

– Сраный сукин сын!

Кинник увидел направленный на него пистолет и в очередной раз мысленно извинился: прости, Бет, я правда думал… – но тут раздался грохот, и Кинник почему-то сразу догадался, что выстрелили из пушки покрупнее. Правая рука Барриса будто взорвалась – кость разлетелась на осколки, брызнула кровь, – пистолет выпал из раскуроченной ладони, а сам громила рухнул следом, вопя, как банши.

Кинник все же сумел дойти до Барриса; пошатываясь, он наклонился и поднял пистолет, валявшийся рядом с завывающим Дином. Вспомнив, чему научился на экспресс-курсе по стрельбе (ноги на ширине плеч, левая чуть вперед, ствол немного вниз – спасибо, Чокнутый Чак), Кинник навел пистолет на Бобби, но Козлиная Бородка даже не потянулся к кобуре. Он кинулся на землю и закричал:

– Нет! Прошу, не надо! – и пополз под пикап в попытке спрятаться.

Киннику показалось, что он вот-вот потеряет сознание. Он заставил себя собраться. Пройдя еще футов восемьдесят по гравийной дорожке, он увидел Брайана, который, высунувшись из двери «бронко», все еще смотрел в прицел своей охотничьей винтовки.

Обессилев, Кинник опустился прямо в серую пыль. Он переводил пистолет то на Бобби, то на вопящего Барриса, то снова на Бобби – тот уже целиком забрался под машину, и из-под кузова виднелись только белые ладони. Кинник тяжело выдохнул, а рядом с домом его дочь укачивала в объятиях мертвого мужа, ее беспомощный плач сливался с воплями однорукого Пресвятого Браконьера, и оба этих звука разносились в неподвижном воздухе.

Звук выстрела все еще звенел в воздухе, когда он перевел прицел на второго мужика – тот, похоже, знатно наложил в штаны, тут же упал на четвереньки и пополз под пикап. Брайан снова навел прицел на лысого, который корчился на земле перед Кинником. Лицо у друга было распухшим, все в крови, но пушку он держал решительно, наводя ее то на того ссыкуна, что прятался под машиной, то на мужика, в которого Брайан только что выстрелил.

О господи, осознал Брайан. Я только что в него выстрелил.

– Брайан? – окликнула мужа Джоани из салона «бронко». – Ты его…

– Все хорошо, Джоан, – ответил Брайан. – Я его обезвредил.

И только тогда он заметил, как сильно дрожит.

Джоани развернула «бронко» и ехала в сторону города, пока не поймала сигнал. В панике она сделала первый звонок, и уже через пятнадцать минут из долины внизу послышался вой сирен. Помощь прибывала волнами: парамедики и машины «скорой помощи» из Чеуэлы и Спокана, помощники окружного шерифа из Колвилла, подкрепление из полиции Спокана, маршал из Спрингдейла, какие-то пожарные-добровольцы, племенной полицейский из Уэллпинита, криминалисты из Спокана и инспектор по охране дикой природы, который наверняка случайно оказался неподалеку, даже пара агентов ФБР под концец подъехала по грунтовке к крошечной лачуге Риса Кинника в лесу.

Дин Баррис впал в травматический шок и, слава богам, отключился; его мучительные стоны были для Кинника почти так же невыносимы, как рыдания бедняжки Бетани. Та к этому моменту отпустила тело Шейна и поднялась, чтобы проверить, в порядке ли дети, но Кинник остановил дочь, указав пальцем ей на грудь.

– Бет, погоди… – прохрипел он сломанной челюстью, сам слыша, как невнятно звучит его голос.

Она опустила взгляд на свой свитер, залитый кровью Шейна, и опять завыла. К счастью, вернулась Джоани – с курткой, которую принесла из машины. Она обняла Бетани, надела куртку поверх ее окровавленного свитера и застегнула, чтобы Бетани могла сходить к детям.

К удивлению всех, Дэвид-младший не растерялся: он спрятал Лию и Ашера в спальне на чердаке и убедил их не бояться и сидеть тихо, даже когда началась стрельба. Именно Дэви нашел пневматическую винтовку Кинника, хотя Бетани потом и забрала ее.

Бледного, потерявшего сознание Дина Барриса погрузили в первую прибывшую «скорую». Один из помощников шерифа поехал с ним – сначала сорок милей до Колвилла, в больницу Провиденс Маунт Кармел, а потом в тюрьму округа Стивенс. Кинник заметил, что наручники на Дина не надели, – то ли потому что он был в отключке, то ли потому что от его правой кисти почти ничего не осталось. А вот Бобби, когда тот все же вылез из-под пикапа, арестовали по всем правилам.

– Мне так жаль, – сказал он Киннику. – Я не хотел…

Но договорить не успел – голову Бобби пригнули и усадили его на заднее сиденье полицейской машины, которая выдвинулась вслед за «скорой» с Баррисом.

После того как Кинник дважды изложил свою версию событий сочувственно кивающему детективу из офиса шерифа, его уложили на носилки и погрузили в другую «скорую», где приложили к лицу лед и дали обезболивающее. Задняя дверь машины была приоткрыта, и он все еще мог видеть бедного Шейна – его тело лежало в пыли на подъездной дорожке.

– Можно я поговорю с дочерью, пока мы не уехали? – спросил Кинник.

Бетани вышла из дома, глаза ее опухли и покраснели от слез. Куртка Джоани была застегнута под горло.

Она подошла к распахнутой задней двери «скорой».

– Ты в порядке?

– Вроде бы, – ответил он. – А ты?

Она кивнула, по грязным щекам скатилось несколько слезинок.

– А дети?

– С ними все хорошо. Только сильно испугались. – Она прокашлялась. – Я им еще не сказала.

– Ничего, это может подождать, – сказал Кинник. Потом добавил: – Мне так жаль, Бет.

Она снова кивнула и оглянулась через плечо на тело Шейна, которое уже окружили помощники шерифа. Прикрыв рот рукой, Бетани тихо, сдавленно зарыдала. Киннику хотелось обнять дочь, но он не мог – был пристегнут к носилкам.

Один из медиков залез в машину и объявил, что пора ехать.

– Я люблю тебя, – пробормотал Рис, когда двери «скорой» захлопнулись перед заплаканным лицом его дочери.

На другом конце подъездной дорожки Брайан раз за разом пересказывал случившееся всем прибывшим представителям закона – скорее из-за их искреннего любопытства и уважения к его меткому выстрелу, чем из-за подозрений в злом умысле. Он показывал куда-то пальцами, активно жестикулировал и разыгрывал сцены, объясняя, что просто переживал за друга («Он же вечно в дерьмо вляпывается, бедолага чертов») и именно поэтому они с Джоани выехали сюда из Форда, но уже на подходе услышали выстрел, и тогда он попросил Джоани расстегнуть чехол и достать его охотничью винтовку. А когда они свернули на дорожку к дому, то увидели согнувшегося пополам Дина Барриса и Кинника, надвигающегося на него с чем-то похожим на игрушечную винтовку, так что Брайан врезал по тормозам и выставил наружу винтовку, уперев ее в дверцу, и когда заметил, что Баррис опять поднимает пушку, – прицелился и выстрелил.

– Просто в яблочко, – снова и снова повторяли полицейские.

– Спасибо, – отвечал Брайан, не уточняя, что вообще-то целился в спину, но каким-то чудом попал прямо в ладонь с пистолетом. Каждый раз, когда он вспоминал об этом, его начинало тошнить. Сущая случайность.

Ему сказали, что, скорее всего, винтовку придется на время изъять для проведения экспертизы.

– Да без проблем, – сказал Брайан. – Только верните к осени, я с ней на лося хожу.

Мимо них медленно проехала «скорая» с Кинником, и Брайан махнул в ее сторону:

– Ничего, если я…

– А, да, конечно.

Помощник шерифа дал знак водителю, и тот остановился. Потом он дважды постучал по капоту, велев ждать, обошел машину и распахнул задние двери.

Когда Брайан побежал к дому, чтобы проверить пульс бедняги Шейна и убедиться, что все остальные целы, Кинник был слишком потрясен, чтобы поблагодарить его. Таким чудовищным казалось все произошедшее. Все они могли погибнуть. Как Шейн, который в конце все же попытался защитить Бетани. Бог мой, если бы что-то случилось с ней или детьми…

И теперь, когда Кинник увидел друга в дверях «скорой», его вновь охватили все те чувства, и при мысли о том, что могло бы произойти, он уронил голову на грудь и заплакал, беззвучно и беспомощно, покачиваясь взад-вперед. Брайан протянул руку и сжал его ногу – единственную часть тела, до которой мог дотянуться.

– X̣est sx̣ĺx̣aĺt, – сказал Брайан.

Он пожалел, что не знает фразы получше, чем «Добрый день», но он только начал ходить на курсы салишского и пока умел немного.

Всем нам время от времени приходится переживать темные времена, повторял себе Кинник в следующие месяцы, во время своего долгого, мучительного восстановления и всех трудностей, что последовали за ним. И все же порой он задавался вопросом: а можно ли вообще оправиться от такого?

Он перебрался в Спокан, чтобы получать медицинскую помощь и помогать Бетани и внукам справляться со смертью Шейна. Кинник снова вспомнил о самом тяжелом в родительстве – осознании, что ты не в силах защитить свою семью. Что каким бы сильным или богатым ты ни был, ты все равно не сможешь полностью уберечь близких от потерь и ударов судьбы. И самого себя тоже, если уж на то пошло. Неделями после того, как его чуть не убили, Рис жил с ощущением, что опасность все еще рядом. Он плохо спал, все время был на взводе и иногда чувствовал себя совершенно раздавленным. Посттравматический стресс, сказал его лечащий врач.

Кинник не был уверен, кому тот ставил диагноз – ему или всему миру. По настоянию Люси, в день выписки из больницы Рис согласился дать интервью молодой репортерше по имени Эллисон. Однако, когда статья вышла, Кинник был обескуражен. Его слова никто не переврал, и детали, безусловно, совпадали, но, прочитав о случившемся в газете, он вдруг понял, что убийство Шейна будто бы съежилось, превратилось в банальную грязную бытовуху с участием жены-истерички, мужа-фанатика и его вооруженных дружков-ополченцев. Рис даже всерьез задумался: а вдруг все и правда было только этим? Пришлось напомнить себе, что у новостной журналистики свои границы, она скорее задает вопросы, чем отвечает на них. Пусть так, но куда пропала история о том, как страх заразил стольких людей, как погубил его бедного зятя? О том, как такой социопат, как Дин Баррис, вообще оказался в Церкви Благодатного Огня? О том, как все это безумие снова и снова прорывается наружу – эти вспышки бессмысленного насилия, гнева, невежества, жадности и лжи, будто древнее зло, бурлящее в недрах, пробивается сквозь трещины. И что – мы должны просто продолжать жить? Просыпаться на следующий день, будто ничего не произошло, будто мы не сошли с ума? Двигаться дальше, переворачивать эту страницу – к результатам матчей, гороскопам и дням рождения знаменитостей? (Ничего интересного, просто Америка.)

Больше всего в статье Эллисон ему, пожалуй, понравилось описание Брайана: «бывший снайпер ВВС и эко-активист».

– Снайпер ВВС? – поддел друга Кинник. – Да ты же был электриком!

– Тебе нравится думать, что ты доверил свою жизнь электрику? – парировал Брайан.

Он признался, что тоже плохо спит и постоянно прокручивает в голове тот день, размышляя, как все могло бы сложиться, если бы он приехал на пару секунд позже – или, наоборот, на пару минут раньше. Если бы, скажем, не задержался перед выходом, чтобы покормить Билли. Может, Шейн остался бы жив. («Или Баррис застрелил бы и тебя, и мы все были бы мертвы», – возражал Кинник.)

Следователь из офиса шерифа рассказал Брайану, что благодаря его невероятной меткости пуля попала Баррису в руку чуть выше локтя и прошла через предплечье и кисть как раз в тот момент, когда тот наставил пистолет на Кинника, но сам Брайан все никак не мог забыть, что выстрел был совершенно случайным и что с равной вероятностью могло произойти и другое: либо он промахнулся бы вовсе, либо убил бы человека.

– Не хотелось бы становиться убийцей, – сказал Брайан. – Дожил ведь до седых волос, никого не прикончив. Было бы обидно все так просрать.

Он рассказал Киннику, что они с Джоани съездили на весеннюю ярмарку в Тонаскет, купили там мыло и пару хороших ремней у Шефа-Джефа и заодно посвятили его в подробности произошедшего, и тогда Джеф предложил им трип за его счет. Джоани идея пришлась по душе, а вот самого Брайана уговорить не удалось.

– А может, нам с тобой как-нибудь попробовать что-то галлюциногенное? – спросил Кинник.

– По-моему, нам уже хватит, – ответил Брайан.

Прокурор сообщил Киннику, что судебный процесс над Дином Баррисом начнется, скорее всего, не раньше чем через год. Тот нанял какого-то «специалиста по конституционному праву» из Мичигана, который собирался оспаривать все аспекты дела – взять только его малореалистичную теорию о том, что у штата вообще нет полномочий судить Барриса за использование своего права на ношение оружия, гарантированного Второй поправкой, – и утверждал, что Дин фактически действовал в порядке самообороны, убив Шейна – человека, который самолично попросил Барриса забрать его заблудшую жену с фестиваля техно-музыки посреди леса, а потом вышел из себя и набросился на него. Адвокат Дина даже хотел допросить Бетани по поводу Дага и ее наркотического прошлого.

– Но ему ведь не поверят, да? – спросил Кинник. – Если он обвинит жертву?

– О, нет, я сильно сомневаюсь, – сказал прокурор. Он объяснил, что Бобби предъявили обвинения в соучастии в убийстве, надеясь, что он даст показания против Дина. – Но, знаете, в глубинке, с их местными порядками, – добавил прокурор, – никогда не угадаешь.

На фото с предварительного слушания, которое Кинник снова и снова рассматривал на своем новом айфоне, Баррис выглядел исхудавшим и бледным, а рукав его пиджака был заколот на плече – все, что осталось от его правой руки ниже локтя, ампутировали.

Самым трудным для Кинника оказалось снова привыкнуть к мобильному телефону. Он будто завел себе назойливого соседа, который бесконечно подсовывает страшные новости, – карманный дозатор тревоги и тлеющего страха. Конечно, он был рад возможности звонить и писать Бетани в любое время, но телефон превратился в неумолкающий передатчик жутких известий со всей страны, со всей перегретой, перенаселенной планеты. Технологии, по его ощущениям, наконец добились того, чтобы сжать земной шар настолько, что каждая новость казалась опасной лично для него, каждая война – угрозой его семье, каждый пожар, ураган и тающий ледник – катастрофой на соседней улице; море уже кипело вокруг, а всякий циничный политический ход или судебная уловка были частями одной и той же прогнившей системы – и при этом полстраны по какой-то причине смотрели на все с точностью до наоборот. Он пробовал не читать новости в телефоне, но после стольких лет затворничества это оказалось невозможным – все равно что семь лет бросать пить, а потом найти в кармане личного круглосуточного бармена. Держа при себе этого маленького предвестника рока, Кинник постоянно вспоминал об отрезвляющем откровении о вечной природе жестокости, которое пришло к нему накануне.

Похороны Шейна были невыносимо печальными. Их решили провести недалеко от дома его семьи в Салеме. Родители хотели, чтобы сына похоронили рядом с братом, умершим от передозировки после двух командировок в Афганистан. У Бетани не было денег на достойные похороны, и спорить она не стала. Во время отпевания родители Шейна и две его сестры даже не смотрели на Бетани, и та подозревала, что они винят ее в его смерти, винят за то, что она сбежала. Иногда, как-то призналась она отцу, ей и самой казалось, что виновата именно она. («Ты же понимаешь, что это не так», – сказал тогда Кинник.) До похорон Бетани выглядела совсем разбитой, но, получив ледяной прием от семьи мужа, будто собралась и сосредоточилась на том, чтобы поддержать детей. Сдержанная Лия иногда срывалась на слезы, но быстро брала себя в руки и шарахалась от рук, в утешении ложащихся ей на плечо, – и даже от Тормоза Дага, который неожиданно для всех появился на похоронах и пообещал принимать больше участия в жизни Лии. Ашер плакал меньше сестры и радовался, когда мать обнимала его. У него накопилась тысяча вопросов к деду: правда ли, что гробы потом выкапывают и используют снова? А вдруг кого-нибудь случайно похоронят заживо? И что будет, когда места на кладбищах совсем закончатся?

Но еще долго после похорон Ашер мучился кошмарами, ему снился его бледный, призрачный отец, зовущий его по имени, чудища и злодеи, гонящиеся за ним по лесу. Он все спрашивал Кинника, что именно произошло в тот день, и говорил, что никогда не поймет, почему папу просто взял и застрелил его друг. И почему вообще с людьми должны случаться плохие вещи.

Бетани сказала ему, что не должны, что плохие вещи происходят далеко не всегда и Ашер сам увидит, что большую часть времени все идет нормально. Но когда наступают тяжелые дни, как сейчас… «Вот тогда нам нужно быть сильными. И заботиться друг о друге». Ашер пообещал, что будет стараться.

Присутствуя при этом разговоре в доме в западном районе Спокана, который Кинник снял для себя, Бетани и детей, Рис подумал, что его дочь, возможно, лучшая мать, какую он только встречал.

На какое-то время Лия закрылась в своем защитном коконе, как и боялась Бетани, хмурилась, держалась особняком. Она продолжала переписываться по имейлу с Дэвидом-младшим – с полного одобрения Бетани, которая надеялась, что раз они прошли через все это вместе, то общение с Дэви поможет Лии осмыслить произошедшее. Она даже согласилась подарить дочери на четырнадцатилетие мобильный телефон. В романтическом плане между Лией и Дэви, который все же уговорил родителей отказаться от конверсионной терапии, все поутихло. Они с Лией решили отложить помолвку, и Дэви взял академический отпуск на год, чтобы «разобраться в себе».

По словам Лии, пастор Галлен был глубоко потрясен случившимся, но все же не собирался окончательно рвать связи с Армией Вечного Света. Более того, шумиха вокруг событий только подогрела интерес к церкви, прихожан стало больше, а письма от желающих попасть в Бастион начали приходить со всей страны.

Лия отказалась ходить на семейную терапию с мамой и братом. «Он мне не был отцом, – сказала она, – это ваши траблы». Последняя фраза прозвучала особенно странно – всего за пару недель в государственной школе Лия словно заразилась новой манерой речи. А вскоре она прямо сказала Бетани, что больше никогда не пойдет в церковь.

– Я не уверена, что вообще верю в Бога, – призналась она матери.

– Ну, это ожидаемо, – сказала Бетани. – Но если Он все же существует, надеюсь, ты знаешь, что Он продолжает верить в тебя.

Лия закатила глаза, буркнула: «Фу…» – и ушла к себе в комнату читать.

Единственный, с кем Лия могла поговорить по-настоящему, был ее дед – но только если речь шла о книгах. Летом она помогла ему избавиться от сотен старых томов в твердых переплетах, они отвозили их в букинистический магазин в центре и меняли на новые издания. Еще они вместе разобрали с десяток тетрадей и дневников, которые Кинник забрал из своей лачуги в лесу. Однажды, сидя среди открытых разворотов, заполненных многолетними записями, Кинник взглянул на Лию поверх очков и сказал:

– Знаешь, я не думаю, что из этого получится книга.

– Ну, – сказала она, – может, и получится, просто другая.

Это заставило его улыбнуться.

– И какая же?

– Не знаю, – ответила она. – Например, книга о том, что делать, когда мир съехал с катушек.

– Я бы такую прочитал, – сказал Кинник.

Пару недель спустя Лия влетела в дом с вопросом, где дедушка. Оказалось, что в школе ей выдали список чтения для углубленного курса по литературе, и они с Рисом просидели над ним целый час, словно два старика на скачках над билетиком для ставок, обводя кружочками «лошадей», выглядевших многообещающе.

Киннику пришлось перенести две операции, чтобы восстановить разбитое лицо. Ему сделали шинирование челюсти, и он четыре недели питался через трубочку, а еще врачи сказали, что его правый глаз до конца жизни останется ниже левого, провисая в собранной по кусочкам глазнице. Зато Рису очень нравилась его эрготерапевтка, которая показывала ему смешные видео из «ТикТока» и «Инстаграма»[53] и твердила, что смех – лучшее упражнение для лицевых мышц. Вот ради такого и стоит носить в кармане этот карманный генератор тревожных новостей, решил Кинник и помчался домой показывать детям ролики на своем айфоне. «Смотрите, тут собака поет песенку».

Однажды вечером, после ужина, пока дети убирали со стола, Бетани протянула руку и дотронулась до лица Риса – зашитого, скрепленного скобами, заново собранного хирургами.

– Знаешь, мне даже нравится, – сказала она. – Черты стали… ты теперь мягче, что ли.

– Как старая бейсбольная перчатка, – ответил он.

– Как подушка, – сказала она.

– Как пюре.

– Как подтаявшее мороженое.

Иногда по ночам он слышал, как Бетани плачет у себя в комнате, но не решался об этом заговорить. Дистанция между ними сократилась, но он все равно ощущал ее присутствие, ощущал, что Бетани еще не вполне ему доверяет. И было отчего. По вечерам Бетани в одиночестве уходила гулять вдоль реки. Она записалась на йогу за компанию с соседкой Анной и устроилась на полставки преподавать английский как второй язык. Она решила остаться в Спокане – по крайней мере, на время – и собиралась разослать резюме в надежде получить место в школьном округе уже на полную ставку. На ее день рождения Кинник вручил дочери дорогой подарочный сертификат на целый день в спа вместе с Анной – даже с бутылкой шампанского в придачу.

Самым простым решением – и в то же время самым тяжелым – оказалось выставить на продажу овцеводческое ранчо семьи Кинников, которое так и не стало настоящим ранчо. За последние семьдесят пять лет там не паслось ни одной овцы, и сейчас оно больше походило на место преступления, чем на ферму, но Кинник все равно не мог избавиться от чувства утраты. Именно там он заново обрел себя после самого трудного периода своей жизни – во всяком случае, до последних событий. Там остались деревья, по которым он будет скучать, как по старым друзьям, и ясное ночное небо, и сюрреалистический утренний свет, и следы лесных зверей на свежем снегу. Больше всего он жалел, что все это так и не разделила с ним его семья, – он так и видел, как они с Ашером исследуют излучины ручья или как Лия придумывает названия для осенних красок. Но, в конце концов, он выручил за землю неплохие деньги – хотя мог бы получить и больше, не настаивай он на том, чтобы вести сделку самому и включить в договор условие, что участок не должен быть поделен или вырублен под строительство. Избавился он и от своей древней «ауди» и купил подержанную «субару», как у Брайана и Джоани. Он устроился стартером[54] в гольф-клуб у реки и теперь сообщал небольшим группкам пенсионеров, когда выходить на поле, когда стоит «прибавить темп», и напоминал им не оставлять пустые пивные бутылки на стартовых площадках. Это тоже деревья, пытался убедить он себя, стоя на гольф-поле, когда тоска по его лесному убежищу накатывала снова. Это тоже вода.

Несколько раз Кинник ходил пить кофе с Люси, которая все же сумела объяснить Чаку, почему больше не может быть его Гиллиган.

– У него все отлично, – сказала она. – Полностью восстановился, снова работает в юрфирме, встречается с какой-то женщиной, которой много лет назад вернул шкатулку с побрякушками. Говорит, что она ему нравится, потому что «не такая сложная, как я». А я ему: «Вот уж точно не такая!»

Однажды за чашкой кофе Кинник робко завел с Люси разговор о том, что они… ну… может быть… то есть если бы она захотела… могли бы снова… ну… встречаться – только, ну, в более… э-э, романтическом ключе. Люси сделала ему огромное одолжение, не расхохотавшись, пока он, запинаясь, выдавливал все это.

Но, вместо того чтобы рассмеяться, она, похоже, и правда задумалась на мгновение и только потом сказала:

– Рис, знаешь, бывает так: стоишь на кухне, решила налить себе вина, а штопора нихрена нет? Начинаешь шарить по ящикам. И такое ощущение, что сдохнешь, если не откроешь эту долбаную бутылку. Так вот, ты снова и снова лезешь в одни и те же два ящика, разгребаешь все эти овощечистки, терки, консервные ножи, потому что обычно штопор лежит там, и ты уверена, что положила его именно туда, хотя, блядь, уже предельно ясно, что штопора в этих чертовых ящиках нет, но ты все равно продолжаешь их открывать и проверять? В общем, – добавила она, – думаю, мне пора поискать в другом ящике.

Кинник работал на гольф-поле с рассвета до трех часов дня, чтобы успевать забирать детей из школы. Каждый месяц он возил Ашера на юношеский турнир по шахматам в епископальную церковь, с которой они теперь жили по соседству и где бывший боксер Брендон уже официально служил пастором. На первом турнире он познакомил Ашера с мальчиком по имени Абдель, недавно переехавшим сюда из Сирии. Абделю было восемь, и он неважно говорил по-английски, но разделял с Ашером фанатичное увлечением шахматами. Они сыграли вместе три партии, Абдель выиграл две и одну свел к ничьей. Кинник боялся, что внук расстроится, проиграв кому-то младше себя, но тот нисколько не пал духом:

– Ты видел? Он начал с испанской партии, но вообще-то неправильно ее сделал! И к тому же это его народ шахматы придумал. А я его в третий раз почти обыграл! Я реально уже лучше играю!

В отличие от сестры, Ашер решил, что все-таки хочет продолжать ходить в церковь – у него внезапно появилось миллион вопросов о добре и зле, о том, что происходит с душой после смерти, встретится ли он когда-нибудь с отцом, – поэтому по воскресеньям Бетани стала водить его на службу в ту самую унитарианскую церковь, куда когда-то ходила ее мать. Она призналась, что все там слегка пресновато и чересчур эзотерично, но, как она однажды сказала отцу за ужином, «прихожане хотя бы не заявляются в церковь с огнестрелом».

Однажды в субботу вся семья отправилась навестить Кортланда в доме престарелых, но тот был уже настолько плох, что, казалось, узнал только Кинника, и то принял его за собственного отца.

– Прости, папа, – сказал Кортланд.

Кинник погладил старика по морщинистой руке.

– Все хорошо, – сказал он. – Ты сделал все, что мог.

На следующий день, в ветреное воскресенье октября, Бетани предложила отцу сходить туда, где она развеяла прах Селии.

Рис сразу согласился, и они спустились по мощеной дорожке в ущелье реки Спокан, а потом свернули на грунтовую тропинку, которая вывела их на небольшую поляну у воды. Бетани сказала, что поскольку мама умерла ранней весной, она и не подозревала, что это тихое место с лужайкой и пляжем летом часто привлекает бездомных, которые разбивают тут лагерь. Вот почему, объяснила Бетани отцу, на каждую прогулку она берет с собой пакет для мусора и собирает пустые пивные банки, смятые куски фольги, коробки из-под макарон и фантики.

В тот день мусора оказалось совсем немного, и они быстро его собрали. Бетани протянула Рису почти пустой мешок:

– Дашь мне минутку?

– Конечно, – ответил он.

Она отошла к самой кромке воды, присела на корточки и несколько минут словно бы разговаривала сама с собой. Рис решил, что будет лучше оставить ее одну, и спустился вниз по течению футов на пятьдесят. Он остановился, слушая, как меж древних валунов, выступивших из русла, журчит вода. Этой осенью река была необычайно мелкой, и на отмели показались камни, куски арматуры и обкатанные кирпичи, похожие на доисторические кости, поднявшиеся со дна. А выше, вдоль стен ущелья, солнце подсвечивало облачка ручейников, вылупившихся с запозданием, и они сияли над верхушками деревьев, словно зажженные свечи.

Какое милое местечко, подумал Рис. Селии бы тут понравилось.

Вскоре к нему присоединилась Бетани.

– Я иногда прихожу сюда поговорить с ней, – сказала она. – Рассказываю, что у нас происходит.

– Уверен, она тебе благодарна, – ответил Кинник.

Он хотел сказать дочери, что и сам не возражал бы, если бы его прах однажды развеяли здесь, но решил, что это будет излишне самонадеянно.

– Хочешь узнать, что я сказала ей сегодня? – спросила Бетани.

Кинник кивнул, и она взяла отца за руку.

– Я попросила ее не переживать. Сказала, что ты снова дома.

Эта и последующие цитаты из «Уолден, или Жизнь в лесу» Генри Д. Торо даны в переводе Зинаиды Александровой. – Здесь и далее примеч. перев.

Том Брэди – квотербек команды «Нью-Ингленд Пэтриотс».

Имеется в виду громкий спортивный скандал, освещенный в прессе как «Дефлейтгейт». Во время чемпионата АФК в 2015 году команда «Нью-Ингленд Пэтриотс» была обвинена в махинациях с весом мячей. Наложенные на команду санкции, однако, не помешали ей позже выиграть Супербоул.

Билл Беличик – тренер команды «Нью-Ингленд Пэтриотс».

Вэлли-Фордж – лагерь Континентальной армии США под командованием Джорджа Вашингтона в Пенсильвании, где зимой 1777/78 гг. войска находились на зимней стоянке во время Войны за независимость; в американской культуре считается символом стойкости и жертвенности ради свободы.

И. Кант. «Критика практического разума», перевод Н. Соколова.

Цитата из «Уолден, или Жизнь в лесу» Генри Д. Торо, перевод З. Александровой.

«Поп-тартс» – популярное в Америке прямоугольное печенье с начинкой.

«Окленд Рэйдерс» – команда по американскому футболу, основанная в Окленде, штат Калифорния, в 1960 году.

Имеется в виду форма визуального искусства, возникшая у коренных народов Великих равнин в XIX веке. Индейцы изображали сцены сражений, охоты и жизни племени на страницах бухгалтерских книг, доставшихся им от белых переселенцев.

Типи – традиционное переносное жилище кочевых индейцев Северной Америки, представляющее собой коническую палатку, покрытую шкурами или полотном.

Аббатство Уэст-Сентрал – епископальная церковь, ныне общинный и культурный центр. Название «аббатство», которое приход получил лишь после возрождения в 2018 году, подчеркивает «монастырский дух» церкви, места общих молитв и встреч в рамках социальной поддержки.

Гадсденовский флаг – желтый флаг с изображением свернувшейся гремучей змеи и надписью «Не наступай на меня» (англ. Don't Tread on Me). Создан в годы Американской революции в 1775 году, ныне используется как символ независимости и протеста, в том числе правыми радикальными движениями.

АВС (American Broadcasting Company) – один из крупнейших телеканалов США, транслировавший такие культовые телесериалы, как «Отчаянные домохозяйки», «Анатомия страсти» и «Остаться в живых».

Выражение («…to give the news impartially, without fear or favor», англ. – «…сообщать новости непредвзято, без страха и пристрастий») появилось как неофициальный девиз газеты «Нью-Йорк Таймс» и стало своеобразным журналистским кредо. Оно впервые прозвучало в 1896 году в редакционной колонке, написанной Адольфом Оксом – новым владельцем газеты, который стремился восстановить ее репутацию и продемонстрировать независимость редакционной политики.

«Золотые перчатки» – ежегодный турнир по любительскому боксу, проводящийся в США.

Офисный роман (фр.).

Административная власть в округе Стивенс осуществляется выборной комиссией (Комиссией округа), которая, как правило, состоит из пяти окружных уполномоченных, ответственных за разработку политики, составление бюджетов и определение налоговых сборов.

Posse Comitatus – ультраправое движение, возникшее в Америке в 1970-х годах. Его последователи считают федеральное правительство нелегитимным, отказываются платить налоги и утверждают, что единственная законная власть – местные шерифы и «сам народ».

В. Вулф, «На маяк», перевод Е. Суриц.

Джо Ди Маджо (1914–1999) – знаменитый бейсболист команды «Нью-Йорк Янкис», символ «золотой эпохи бейсбола».

«Остров Гиллигана» (1964–1967) – американский комедийный телесериал о семерых людях, оказавшихся на необитаемом острове после кораблекрушения; считается классикой ситкома. Гиллиган – один из главных героев, неуклюжий и наивный матрос.

Magic: The Gathering Online – цифровая версия одноименной настольной карточной игры, выпущенная в 2002 году; позволяет игрокам собирать колоды, участвовать в матчах и турнирах через интернет, сохраняя правила и механику оригинальной игры.

Glass Animals – британская инди-группа, образованная в 2010 году. Неофициальный символ группы – ананас – часто изображается на афишах и сувенирной продукции.

Эпиктет, «Беседы», перевод Г. Таронян.

Триллер Джона Бурмена (1972) о столкновении цивилизации в лице туристов из города и природы, которую представляют жители затерянного в горах поселка.

Тезка героя – культовый американский кантри-певец и актер Глен Кэмпбелл (1936–2017).

Около –11 градусов по Цельсию.

Герой цикла одноименных фильмов-боевиков, роль которого исполнил Киану Ривз.

Исторический флаг времен Американской революции. На белом фоне изображена ель и надпись «An Appeal to Heaven» («Взываем к небесам»). Сегодня флаг часто используется радикальными христианскими и патриотическими движениями как символ противостояния «безбожной» государственной власти.

Кочиз – имя знаменитого апачского вождя XIX века, часто употребляется как расистское разговорное клише для обозначения индейца.

['хэст схл'халт].

«Городские парни» – американский подростковый ситком, выходивший с 1997 по 2001 год.

В оригинале названия озер – Loon Lake, Deer Lake и Jump Off Joe Lake. Первые два можно перевести как «Озеро Гагары» и «Озеро Оленя», это типичные «природные» топонимы, распространенные в сельской Америке. Название «Озеро Прыгнувшего Джо» может быть связано с легендой о человеке по имени Джо, который якобы упал со скалы в городе Ньюпорт штата Орегон в XIX веке. Подобные причудливые топонимы часто встречаются в северо-западных штатах США и отсылают к ранним историям переселенцев и охотников.

Ж.-П. Сартр, «Бытие и ничто», перевод В. Колядко.

Steely Dan – американский джаз-рок дуэт, созданный в 1971 году Уолтером Беккером и Дональдом Фейгеном.

Styx – американская рок-группа, ставшая известной в 1970-х.

Имеется в виду, что праздник древних инков в честь сбора урожая и завершения сельскохозяйственного цикла, к которому по сюжету приурочен фестиваль «Пайтити», проводится в конце весны, в то время как в Британской Колумбии из-за разницы климатов конец апреля – начало мая, напротив, самое начало посевного сезона. Вероятно, организаторы фестиваля видят в этом некий символический смысл.

Джеронимо (1829–1909) – легендарный предводитель армии чирикауа-апачей.

«Легенда о Зельде» – популярная серия видеоигр, действие которых происходит в волшебном вымышленном мире. Создана японскими геймдизайнерами Сигэру Миямото и Такаси Тэдзукой.

Traffic – британская рок-группа из Бирмингема, образованная в 1967 году.

Violent Femmes – американская фолк-панк-группа, созданная в 1980 году.

Grateful Dead – американская рок-группа 1960—1990-х, вокруг которой возникло движение фанатов-хиппи – дэдхедов (англ. Deadheads, «мертвоголовые»). Концерты группы отличались свободной атмосферой и длинными джемами, а их поклонники танцевали в эксцентричном, хаотичном стиле, выражая себя без оглядки на ритм.

Seals and Crofts – американский дуэт 1970-х годов, исполнявший мягкий и мелодичный софт-рок и фолк-поп.

[хэхэ'нют].

[упн].

[хе'энм].

Имеется в виду боевик-антиутопия «Безумный Макс: Дорога ярости» (2015) режиссера Джорджа Миллера.

Иезавель – библейская царица, жена царя Ахава, известная своей жестокостью и попытками хитростью навязать язычество народу Израиля. В христианской традиции ее имя стало символом порочности, тщеславия и безнравственности.

Сьерра-клуб – американская экологическая организация, основанная в 1892 году и активно выступающая за сохранение природы и национальных парков.

Лизунец – спрессованный брикет соли, предназначенный для восполнения дефицита полезных минералов у скота.

«Янг Лайф» – христианская молодежная организация, созданная в Америке в 1941 году; проводит мероприятия для подростков, стараясь привлечь их к вере через дружеское общение, музыку и игры.

Соцсеть «Инстаграм» принадлежит компании Meta, признанной экстремистской и запрещенной на территории РФ.

Стартер – работник гольф-клуба, который регистрирует и выпускает игроков на поле, а также следит за скоростью игры и оказывает необходимую помощь на старте.