Anna-Lou Weatherley

BLACK HEART (Detective Dan Riley #1)

This edition is published by arrangement with Darley Anderson and Associates Ltd and The Van Lear Agency

Она толкнула вращающиеся двери, и цоканье шпилек разнеслось по роскошному вестибюлю отеля. Многолюдно. Это замечательно. Ее взгляд метнулся от портье, стоявшего за блестящей дугообразной стойкой регистрации, к группкам толпившихся вокруг разодетых японских туристов, бизнесменов и богачей. За их спинами громоздился багаж – дизайнерские саквояжи и чемоданы. Она идеально спланировала момент. В «Ла Реймонд», одном из самых престижных пятизвездочных отелей Найтсбриджа[3], допускался поздний выезд – разумеется, за дополнительную плату, но таких ВИП-клиентов это не волновало. Так что она оставалась практически незаметной среди всеобщей суеты.

К тому же на улице сильный дождь, что тоже на руку: в такую сырость люди всегда озабочены тем, как бы не испортить прически и дорогие костюмы. Она смахнула несколько дождевых капель с плечиков плаща с поднятым воротником от «Бёрберри»[4] и направилась прямо к лифтам, сосредоточившись на том, чтобы не поскользнуться на мокром мраморном полу: в таких условиях лакированные туфли на шпильках – вещь коварная.

Она вошла в лифт, одарила пассажиров короткой улыбкой, прежде чем повернуться к ним спиной, пробраться на третий этаж и подняться еще на два лестничных пролета до пятого. Номер 106, пентхаус. Она позвонила и услышала за дверью движение мощного тела.

– Привет, Папа-Медведь[5]. – Она вошла в номер, швырнула сумку на огромную круглую кровать и распахнула плащ. И сразу заметила «магнум»[6] во льду, а на одной из пышных подушек – перевязанную белой ленточкой маленькую голубую коробочку от «Тиффани»[7] в форме утиного яйца. По 60-дюймовому телевизору с плоским экраном приглушенно шла какая-то порнушка. Она почти одновременно сбросила плащ и тонкое черное платье на бретельках на обтянутый шелком шезлонг, составлявший с другим такую же изысканную пару.

– Ну, привет, Златовласка. – Он вытаращил глаза на ее дорогое белье, которое сам же и выбрал в магазине «Ажан Провокатёр»[8] специально для сегодняшней встречи. – Выглядишь потрясающе.

Она поправила чулок.

– Должна сказать, отличный выбор. – Она полюбовалась своим отражением в большом напольном зеркале. – Мне особенно нравится, как баска облегает талию, а эти трусики-уверты…[9] – Она искоса взглянула на него. – Грязный, мерзкий, плохой Папа-Медведь. – Она посмотрела, как он с ухмылкой развалился на кровати. Тяжелое тело впечаталось в тонкие простыни. Мужчина был полуобнажен, живот выпирал над обтягивающими трусами. – Сними их.

Он тут же радостно подчинился.

– Шампанского? – Он потянулся за бутылкой. – У меня для тебя подарочек.

– Потом. – Она толкнула его обратно на кровать и оседлала. – М-м-м-м, Папа-Медведь, уже такой твердый. – Она закрыла глаза и тихонько застонала, опускаясь на него.

– Только для тебя, мой ангел, все только для тебя.

Она со смехом запрокинула голову и начала жестко насаживаться на него.

Он чувствовал себя как на батуте.

– Детка, детка, притормози, я хочу… я собираюсь…

Слишком поздно.

Она взглянула на его круглое лицо, с которого постепенно сходило выражение экстаза вслед за почти мгновенным оргазмом: на лбу блестели капельки нездорового пота.

– Прости, – она пожала плечами, – я просто очень сильно тебя хотела.

Он чуть не замурлыкал от удовольствия: его самооценка увеличивалась почти так же стремительно, как уменьшалась эрекция.

– Ты… ты – нечто особенное. Ты знаешь об этом, Златовласка?

Она улыбнулась: все получилось.

– Может, выпьем шампанского в ванной?

Она слезла с него и проскользнула в ванную комнату. Впечатляюще, подумала она при виде большого встроенного джакузи с золотыми кранами. Открыла горячую воду, внимательно изучила ассортимент дорогих средств для ухода за телом, поколебалась между маслом для ванн «Джо Мелоун»[10] с лаймом, базиликом и мандарином и «Л’Окситан» с инжиром и в итоге остановила выбор на первом. И, что-то напевая, начала выливать сладкую ароматную жидкость в текущую воду.

– Ну же, Медведь, где шампанское? – крикнула она в сторону спальни, изучая свое отражение в зеркальном кафеле. На ней все еще оставались баска и подтяжки для чулок, и она начала их снимать, устроив дразнящее шоу перед зеркалом, пока не осталась совсем обнаженной.

– Температура что надо, – заметила она, когда он неуклюже прошлепал в ванную – голый, если не считать ведерка со льдом и «магнума» в руках.

Он разлил по бокалам охлажденное шампанское.

– М-м-м, божественно, – промурлыкала она, – шампанское в ванне – это так по-декадентски.

Она убрала повыше светлые волосы, закрепила заколкой с зажимом-бульдогом и осторожно, чтобы не намочить их, опустилась в ванну.

– Ну что, ты залезаешь, Папа-Медведь?

Мясистая туша неуклюже погрузилась рядом. Уровень воды резко поднялся.

Она откинулась назад, положила ноги на его выступающий живот как на подушку и пошевелила напедикюренными пальчиками, слегка хихикая и потягивая напиток.

– Знаю-знаю, мне надо сбросить это в спортзале. – Он неловко потрогал излишки выпирающей плоти. – Я как раз собирался, – извиняющимся тоном добавил он, доставая шоколадные трюфели «Шарбоннель и Уокер» из коробочки, прилагавшейся к «магнуму». Те самые, что она заказывала. Отправил одну конфету в рот, а другую протянул ей.

– Это не для меня, милый. – Она сморщила носик. – Нужно следить за фигурой.

– Ты что, шутишь? Ты само совершенство.

– Совершенство для тебя, Папа-Медведь.

Он рассмеялся как одурманенный, не в силах отвести от нее глаз. Кончики ее темных сосков то выступали над водой, то опять ныряли, дразня его.

Ее пальцы ног спустились ниже по его животу.

– Написал записку? – поинтересовалась она приторным голоском.

Он проглотил еще один трюфель.

– Записку? – На секунду он растерялся. – А, да-да, она у меня в кейсе.

Она похотливо улыбнулась, массируя его пальцами ног в интимных местах и соблазняя взглядом.

– Мой милый, дорогой Папа-Медведь. – Она наблюдала, как его голова начала понемногу клониться на плечи, а веки отяжелели.

– Боже, я чувствую слабость, – вдруг громко вздохнул он, – и меня слегка мутит. – Он заворочался, пытаясь избавиться от неприятного ощущения, вода плескалась по бокам.

– Наверное, ты перенапрягся. Нужно немного вздремнуть, – предложила она. – Прийти в себя перед потрясающим концом.

– Концом?

Она взяла влажное фланелевое полотенце.

– Дай-ка вытру тебе лицо, ты весь в шоколадной крошке…

Она неодобрительно шикнула на него, как на ребенка. Встала на колени, прильнула к нему всем телом и прижала полотенце к его рту. На долю секунды его глаза расширились, но приступ дурноты подкосил рефлексы, и он не сумел поднять руку. Попытался что-то сказать – голос прозвучал глухо.

– Что такое, Папа-Медведь? Боюсь, я не понимаю.

Он вцепился в ее руку, по-прежнему пытаясь что-то выговорить, но получалось все медленнее, невнятнее и бессвязнее.

Она подмигнула, с улыбкой глядя ему прямо в глаза:

– Спокойной ночи, Папа-Медведь. Сладких снов.

Его голова с глухим стуком ударилась о керамическую ванну, откинувшись на плечи.

Вырубился. Ну наконец-то.

Она со вздохом забрала у него бокал с шампанским. Его рука почти комично свесилась с края ванны, и ей пришлось сдержаться, чтобы не расхохотаться. Но скоро стало не до смеха: он постепенно начал тонуть. Она рассчитывала, что этого не случится из-за его огромных габаритов, и почувствовала раздражение. Все из-за скользкого масла для ванны.

– О нет, только не это. Большой жирный долбаный Медведь.

Она выскочила из ванны, встала у него за спиной и попыталась поднять за подмышки. Это оказалось нелегко: мужчина мертвым грузом откинулся на спину и все время соскальзывал обратно в ванну. Она выругалась про себя, сдернула с вешалки одно из пушистых белых полотенец и сунула ему под спину. Это помогло удерживать его в вертикальном положении, но она понимала: нужно торопиться.

– А теперь побудь здесь, Папа-Медведь, я сейчас вернусь.

Голая и по-прежнему мокрая, она метнулась в спальню, чтобы взять необходимое; пока она рылась в большой сумке, адреналин уже зашкаливал. Затем вернулась в ванную, взяла его за руку и одним взмахом сделала глубокий разрез вдоль запястья. Из раны тут же хлынул фонтан ярко-красной артериальной крови. Она отшатнулась, но недостаточно быстро: кровавые брызги попали на лицо и грудь. Твою мать! Словно загипнотизированная, она наблюдала, как кровь вытекает из главной артерии, образуя большую лужу на блестящем белом мраморном полу. Потом быстро взяла другое запястье и повторила процедуру. Фонтан получился не таким сильным, как в первый раз, но этого и следовало ожидать: он уже истек кровью. Она отодвинулась, чтобы оценить свою работу, и наблюдала, как из него уходит жизнь. Вода в ванне из розовой стала ярко-красной, как краска.

Самоубийства. Неприятная у нас работа. Вы, наверное, думаете, что суицид – лишь малая толика того, с чем полицейским приходится иметь дело на службе. Но самоубийства особенно сильно выбивают меня из колеи. Я сочувствую и этим людям, которые покончили с собой, и тем, кого они оставили. Поверьте, не так давно я сам находился на грани отчаяния. И все же сердце ушло в пятки, когда позвонил мой шеф Кен Вудс.

– В люкс-отеле «Ла Реймонд» в Найтсбридже обнаружен труп. Какой-то банкир в пентхаусе. Опознан как Найджел Бакстер, сорок семь лет. Похоже на самоубийство.

– Почему самоубийство?

– У него перерезаны запястья, – бесстрастно поясняет Вудс. – Горничная только что обнаружила его в ванне, полной крови.

Я вешаю трубку, вздыхаю, разворачиваюсь и еду на место.

Джанет Бакстер выглядит как и должна выглядеть женщина, только что узнавшая, что ее муж, с которым она прожила почти двадцать лет, покончил с собой. Круглое лицо распухло и покраснело от слез, она на грани шока и полноценной истерики. Я сочувствую Джанет: мне знакомо это состояние, и оно не из приятных.

– Могу предложить вам кофе или, может быть, чай?

Она качает головой.

– Есть кто-нибудь, кому можно позвонить, Джанет? Кого бы вы хотели видеть здесь, рядом?

Она снова качает головой.

– Мой Найджел ни за что бы так не сделал. – Она икает, запахивая полы пальто и пытаясь успокоиться. – У нас двое прекрасных детей, младший только пошел в школу, а Лара… Лара уже выпускница. Эти дети были его жизнью, мы были его жизнью. Он был счастлив. Нет-нет, я этого не вынесу, мой Найдж никогда бы не покончил с собой!

Сейчас я стараюсь говорить как можно меньше и просто позволяю Джанет выговориться или кричать; позволяю выплеснуть часть тоски, разочарования и боли, которые бушуют у нее внутри как торнадо. Сейчас она находится в состоянии отрицания, на ранней стадии неверия: слышит слова, но их смысл пока не доходит. Я сам проходил через это, и это чертовски больно. Но, что еще хуже, настоящие мучения впереди.

– Когда вы в последний раз видели мужа, Джанет?

– Вчера утром, перед тем как он ушел на работу. Он поцеловал меня на прощание.

– Вы не заметили ничего необычного, тревожного?

– Нет. Ничего подобного, совершенно ничего. Найджел был в хорошем настроении, все как обычно. Но когда он вечером не пришел домой, я, естественно, запаниковала. Найджел часто ездит в командировки, в основном в Японию и США, но они планируются заранее. И он всегда, всегда ставит меня в известность, – бормочет она. – Мы вместе уже больше двадцати лет, – в ее голосе неприкрытая боль, – и Найдж никогда, ни разу не отсутствовал дома, не предупредив меня.

Я понимающе киваю, пока она сквозь всхлипы продолжает рассказывать, что на следующей неделе они собирались отпраздновать свою двадцатую годовщину и устроить большую семейную вечеринку дома в Челси.

– А вместо этого я буду заниматься его похоронами. – Тут она не выдерживает.

Женщина-констебль Джилл Мюррей, которая по возрасту годится Джанет в дочери, пытается утешить ее, но все зря – и мы все трое это понимаем. Джанет кажется милой, ничем не примечательной – обычная женщина средних лет, домохозяйка и мать, преданная мужу и детям, которая в последнюю очередь думает о себе. Я сочувствую этой женщине, потому что мы с ней знаем, хотя, конечно, не произносим вслух: после сегодняшнего дня ее жизнь уже никогда не будет прежней и изменится бесповоротно. Она точно не желала такого.

Я осторожно задаю ей вопросы, хотя мне совсем не хочется этого делать.

– Джанет, вы можете объяснить, зачем Найджел снял пентхаус в отеле «Ла Реймонд»? Он говорил вам, что будет там? У него были какие-то признаки депрессии – например, отсутствие аппетита, необычное поведение, снижение либидо? На него давили на работе? У него были финансовые или семейные проблемы или со здоровьем? Он не терял недавно близкого человека?

И на каждый вопрос получаю в ответ решительное «нет».

– Мой Найдж любил вкусно поесть, любил свою работу, даже если время от времени она его напрягала, – а кого не напрягает?

Вот почему она мне нравится. Даже сейчас она думает о других. Но теперь я должен задать вопрос, который на самом деле не хочется задавать и который всегда повергает жен в еще более темную бездну.

– Джанет, у Найджела мог быть роман на стороне?

Она снова разражается горькими слезами, комкается, как бумага, у меня на глазах, съеживается.

Неприятная у нас работа.

– Нет! Нет, едва ли. – Ее лицо багровеет. – Мы были счастливы в браке, детектив, во всех смыслах, хотя медовый месяц давно прошел.

Я киваю, выдавив из себя слабую улыбку.

– Мы хорошо ладили, редко ссорились. Мы были счастливы.

Я рассказываю о записке, Джанет плачет еще сильнее. О шампанском, плюшевом медвежонке, запахе духов и полотенце не рассказываю. Об этом ей знать не нужно.

– Не знаю, что сказать детям, – говорит она скорее себе, чем мне. И я снова киваю и рассказываю Джанет о сотрудниках полиции по связям с семьями пострадавших и прошу Джилл сделать все необходимое. Хотя единственное, что действительно необходимо Джанет Бакстер, – чтобы Найджел Бакстер не покончил с собой.

Она поднялась по общей лестнице в свою квартиру на четвертом этаже, вся нагруженная покупками: результат дневного шопинга в Вест-Энде. Тратить деньги было приятно – она их заработала. На адреналине она взбежала по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Ее распирала энергия, дизайнерские фирменные пакеты в руках задевали стены и давали ощущение власти.

Сегодня она потратила больше трех с половиной тысяч за столько же часов в магазинах «Гуччи», «Виктория Сикрет»[18], «Селфридж», «Олл Сэйнтс»[19]. Но настоящее ощущение всемогущества возникло из-за того, что произошло в «Ла Реймонд» в 106-м пентхаусе. Поразительно, как легко оказалось лишить жизни другого человека и какое истинное удовольствие она получила. Удивительно, почему она не сделала этого раньше. К тому же все сошло с рук – чем не повод отпраздновать? Она знала, что критически важны первые сорок восемь часов, но они не доставили причин для беспокойства. По крайней мере, для нее. Значит, она тщательно замела следы. Она чувствовала себя немного глупо из-за того, что в какой-то момент засомневалась в себе. Она постаралась, чтобы на первый взгляд все выглядело как брутальное самоубийство, хотя понимала: следствие выявит истинный мотив.

Подсознательно она хотела, чтобы так и вышло. Чтобы эти ублюдки действительно начали задавать вопросы. Она постаралась замести следы ДНК, однако мысль о том, что полиция в конце концов поймет, что Папу-Медведя убили, приятно будоражила.

Она представила, как кто-то – возможно, горничная – вошел в номер 106 и застал эту ужасную картину. Стать свидетелем подобного – травма для человека. Но ей только в радость осознавать, что она таким образом повлияла на жизнь кого-то совершенно незнакомого. А вот у жены Папы-Медведя сейчас по-настоящему серьезные проблемы. Она на это и рассчитывала.

Почти сразу, как только они стали общаться в интернете, он признался, что женат и у него двое детей; наверняка он называл их имена и возраст, но она лишь притворялась заинтересованной и не могла вспомнить. Но теперь жалела, что не запомнила: это позволило бы представить их горе гораздо нагляднее. Умом она понимала, что должна испытывать угрызения совести, жалость или вину перед его семьей. Потому что именно это и должны чувствовать люди. Но ее подсознание было пустым, как темная бездна. Ей недоступны такие эмоции, она могла только представлять, как выглядит и что чувствует его семья. Эмоции ей заменяла визуализация. Она представила его жену, с трагическим выражением лица сгорбившуюся и плачущую у могилы и молча винившую себя. Его детей, которые поддерживали мать, вместе с ней горюя о своем жирном, никчемном отце-изменщике. И поймала себя на том, что такие мысли вызывают улыбку. В первый раз после умерщвления она подумала о его семье. Умерщвление. Ей нравилось это слово, оно почему-то подходило больше, чем «убийство». Папа-Медведь был принесен в жертву, и его гибель вызвала у нее такую эйфорию, какой она никогда раньше не испытывала при всем своем богатом опыте девиантного, извращенного поведения. Эйфория укрепляла ее психику, заполняла пустоту внутри, и она почти чувствовала себя человеком – живым, настоящим.

Она задумывалась, чувствуют ли подобное остальные люди в повседневной жизни. Ее болезненная зависть к «обычной» жизни других, к их способности самим устраивать свое счастье была частью расстройства, которое заставляло ее добиваться и приманивать людей. А потом обесценивать и отшвыривать, но сначала высосать жизненные силы и добрые, радостные человеческие чувства и эмоции, оставив лишь сломанную пустую оболочку.

Однако к идее физического устранения она пришла не сразу. Это была мрачная, коварная, поэтапная фантазия, которая в извращенном сознании постепенно обрастала реальными, логичными чертами. Сказка, которую нужно рассказать, – сказку, к которой она должна придумать финал и освободиться.

Мысли о семье Папы-Медведя тут же улетучились, когда от голода свело живот. От шопинга разыгрался аппетит. Может, сегодня вечером она закажет доставку, прежде чем снова выйдет в Сеть. Она не хотела терять время, особенно сейчас, когда все удалось. Хотя и подозревала, что заполучить Маму-Медведя куда сложнее, чем поймать Папу-Медведя.

Погруженная в свои мысли, она не сразу заметила на верхней лестничной клетке женщину из квартиры напротив. У соседки было покрасневшее лицо и взволнованный вид; у ног громоздилась груда пакетов с продуктами. Женщина увидела, как она поднимается по лестнице, и почти виновато улыбнулась.

– Привет, – ответила она на улыбку соседки. Она была в хорошем, нет, просто великолепном настроении и хотела с кем-нибудь его разделить.

– Все в порядке? Вы какая-то напряженная.

Она не узнала эту женщину. Наверное, новенькая.

Соседка тяжело вздохнула.

– Я просто вышла и захлопнула дверь. – Она покачала головой, словно не веря в собственную глупость. – Что за идиотка. Не знаю, чем я думала, – смущенно отругала она себя.

– Вот же черт, правда? – Она улыбнулась, пытаясь изобразить сочувствие. – У вас нет запасных ключей?

Соседка развела руками и подняла глаза к потолку:

– Ну, это сразу приходит в голову, но нет. Запасные там. – Она кивнула на запертую дверь.

– Упс, бедняжка.

– Хотите сказать, что я в заднице? Честно говоря, у меня вся неделя такая. – Она тряхнула головой, и непослушные рыжие кудри сердито качнулись, словно тоже злились на хозяйку. – Придется вызвать слесаря, а это большие расходы.

Она кивнула:

– Да, эти парни стоят недешево. А вы не можете позвонить владельцу квартиры? У него ведь есть ключи, не так ли? – Она помогала – давала советы.

Иногда забавно притворяться человеком.

– Это моя квартира, – снова виноватым тоном сказала рыжеволосая.

Она поняла, что соседка относится к тому типу людей, которым можно наступить на ногу и в итоге именно они будут извиняться перед тобой за то, что у них есть нога. Такие милые. Это уже интересно.

– А, вы ее купили. Повезло. Жаль, я не могу себе такого позволить. Аренда в этом доме – просто грабеж.

– Это из-за моего развода: он сохранил дом, но не меня. Но это нормально, – быстро добавила она, явно опасаясь сболтнуть лишнее.

Она уже мысленно оценивала эту женщину и прокручивала варианты.

– Послушайте, почему бы вам не занести покупки ко мне и не подождать слесаря?

Плечи женщины заметно расслабились.

– Правда? О, это так любезно с вашей стороны. – Соседка склонила голову набок, напомнив Папу-Медведя: его голова в ванне наклонилась точно так же, словно пыталась оторваться от шеи. – Только если я вас точно не отвлекаю, да? Сегодня суббота, наверняка у вас свои планы.

Она улыбнулась:

– Да, я планирую разобрать вот это, – она гордо подняла свои покупки, – заказать еду навынос и посмотреть какое-нибудь дерьмо по телику, так что никаких проблем.

Женщина уже собирала свои пакеты.

– Я так вам благодарна, спасибо.

– Дэнни-Джо, – представилась она. Какое-то время она побудет Дэнни-Джо.

– Я Карен, но друзья зовут меня Киззи.

– Приятно познакомиться, Киззи, – Дэнни-Джо потянулась за ключами, – заходите.

Киззи повесила трубку.

– Они приедут в течение часа, – сказала она с тем же извиняющимся выражением лица, нервно покусывая нижнюю губу выступающими передними зубами.

– Не беспокойся, – заверила Дэнни-Джо. – На самом деле, как я уже сказала, у меня не так много сегодня дел. Кроме того, приятно познакомиться с дружелюбной соседкой. Знаешь, я живу здесь уже два года, и никто ни разу со мной даже не поздоровался!

Киззи выглядела искренне удивленной:

– Правда? Но ты сама такая милая и дружелюбная.

Она изобразила скромность, слегка потупившись.

– Очень мило с твоей стороны, но я провожу здесь не так уж много времени – вечно на работе. Работа, работа, работа, – пропела она слова из песни Рианны.

Киззи сочувственно кивнула:

– И чем же ты занимаешься, Дэнни-Джо, если работаешь, работаешь, работаешь?

Придется придумывать на ходу. Она захихикала, выиграв тем самым несколько секунд:

– Я работаю в отеле недалеко от Мейфэра[20], но это совсем неинтересно. И учусь на актрису. Хожу в театральную школу.

Да, звучит неплохо: актриса. По крайней мере, это выставляет ее интересной персоной. Она заметила, как взгляд Киззи скользнул по груде дизайнерских пакетов, сваленных в кресле, и догадалась, о чем могла подумать гостья.

– Мой отец недавно умер, он тоже был актером. Снялся в нескольких фильмах, кое-чего добился. Так что теперь, когда его не стало, на жизнь хватает.

Первая и последняя части объяснения, кстати, были правдой. Ее ублюдок-отец умер недавно. Как только она узнала через адвоката, что ей завещано все его имущество, то отпраздновала кончину бутылкой «Дом Периньон» и пиццей «Доминос». Он не был актером, хотя при необходимости вполне сносно изображал любящего заботливого отца. Она забрала все наследство этого монстра до последнего пенни, сразу продала семейный дом в Сербитоне и купила квартиру в Мейфэре. В том старом доме не сохранилось ничего, кроме ужасных воспоминаний – болезненных, извращенных, мрачных, – и она была счастлива избавиться от них. Там умерла ее мать. И если бы ее не увезли оттуда, то и она бы наверняка умерла.

– Мне жаль, – печально произнесла Киззи, – я понимаю, каково это – потерять любимого человека. Моя сестра умерла несколько лет назад. Рак молочной железы, ей было всего тридцать четыре.

Дэнни-Джо покачала головой:

– Как печально. Старшая или младшая сестра?

– На шесть лет младше меня. Помню, как она родилась. – Киззи явно расстроилась. – Когда ее не стало, это заставило меня полностью пересмотреть свою жизнь.

– Так бывает, – ответила она, пытаясь угадать. Ей около сорока. Возраст подходит. – Отсюда и развод?

Киззи опустила взгляд на свои колени и отхлебнула горячего травяного чая.

– Прости, не хотела совать нос не в свое дело.

– Нет-нет, совсем нет, действительно, так и есть. Это были, – она неловко заерзала на мягком диване, – довольно токсичные отношения. Мне потребовалось целых семнадцать лет, чтобы наконец набраться смелости и самоуважения и уйти. После смерти Меган что-то во мне просто сказало: «Хватит». Этот человек отнял у меня лучшие годы жизни.

Жертва жестокого обращения. Понятно. Киззи явно приучили чувствовать себя невидимкой. Годы, когда ее собственные потребности игнорировались, превратили ее личность в раболепную оболочку, извиняющуюся только за то, что жива. Она пуглива, движения резкие, нервные. Киззи потянулась за печеньем на кофейном столике, почти как ребенок, который уже съел слишком много и ждет, что его отшвырнут прочь.

– У вас были общие дети? – Дэнни-Джо понимала, что задает личные вопросы, но решила, что имеет право, раз уж Киззи сидит на диване в ее квартире, пьет травяной чай и ест «хобнобс»[21].

– Детей нет, – тихо ответила гостья. – Я хотела, но теперь рада, что у нас их не было.

– Что ж, никогда не поздно, – беззаботно произнесла она, почувствовав, что собеседница начинает впадать в легкую меланхолию.

Киззи рассмеялась, но как-то неубедительно:

– О, я уже слишком стара для этого, и к тому же сначала нужно найти мужчину!

Дэнни-Джо усмехнулась:

– Ну, позволь заметить, этих засранцев вокруг полно.

Киззи слегка покраснела – то ли из-за грубого словца, то ли при мысли заполучить потенциальный член.

Она и представляла, что гостью увлечет эта тема.

– Может, для такой привлекательной молодой женщины, как ты, – ответила Киззи. – Но для меня?

– Не принижай себя. – На мгновение ей почти захотелось понравиться гостье. – Ты совсем не выглядишь старой.

Это была ложь: Киззи выглядела на свои сорок с лишним, если не больше. Хотя сносный макияж может поправить дело. А вот зубы – проблема: у Киззи неправильный прикус и один из передних зубов слегка перекрывал другой. Зрелище довольно неприятное. Она вдруг представила, как хватает Киззи за рыжие волосы на затылке и впечатывает лицом в стеклянный кофейный столик, вдребезги разбивая неправильные зубы.

– Тебе стоит выйти в интернет – там охотятся много разведенных мужчин. И много женатых тоже.

– Ох, не-е-ет. – Киззи покачала головой. – У меня смелости не хватит. Все эти отказы. – Она неловко улыбнулась.

– Ну, никогда не знаешь наверняка, даже этот слесарь может оказаться «тем самым».

– Я восхищаюсь твоим позитивом, – ответила гостья.

Позитив. Такое ей сказали впервые. Ей правда начала нравиться компания странной соседки. Киззи отчетливо видела превосходство Дэнни-Джо во всем: она красивее, талантливее, остроумнее, моложе, увереннее в себе. Она наслаждалась своим отражением в зеркале.

Бедняжка Киззи буквально излучала низкую самооценку. А из-за почти ребяческих жестов можно заподозрить у нее или умственную отсталость, или биполярку, или пограничное состояние. Не то чтобы это важно, но тем лучше. Легче замести следы. Внезапно она вспомнила о крошечном пузырьке с мышьяком, спрятанном в кухонном шкафу среди приправ. Но нет, она ведь не может?

Она не продумала все как следует, у нее не было времени, чтобы тщательно спланировать, и между ними не завязалось прочных отношений – по крайней мере, пока. Но все складывалось само собой, и она решила, что это знак. Положительный знак.

– Послушай, – Дэнни-Джо откинулась на подлокотник дивана и встретилась взглядом с водянисто-зелеными глазами Киззи, обрамленными морщинками, – когда слесарь закончит и все будет в порядке, постучись ко мне, если захочешь. У меня свободный вечер, я собираюсь заказать доставку – что-нибудь китайское – и открыть бутылочку просекко. Не хочешь присоединиться? Можем вместе посмотреть «Х-фактор»[22]. Я без ума от Саймона Коуэлла[23], только никому не говори. – Она заговорщицки хихикнула, и Киззи присоединилась к ней, прикрыв рот рукой, словно это самое скандальное признание, которое она когда-нибудь слышала. Хотя, может, так и есть.

– Правда? – переспросила гостья, явно озадаченная неожиданным приглашением. – Знаешь, это так мило с твоей стороны, но я не могу навязываться в субботний вечер.

– Что за глупости, – Дэнни-Джо слегка похлопала собеседницу по плечу, – буду рада, если присоединишься. Это лучше, чем сидеть здесь в одиночестве.

Киззи заметно воодушевилась:

– Что ж, если ты уверена, то здо́рово. Я люблю просекко и готова убить за свиные шарики в кисло-сладком соусе. – И сама хихикнула над своими словами.

– Значит, свиные шарики.

Еду по шоссе М25 около 75 миль в час и слушаю «Касабиан»[24]. По-моему, это смесь «Оазиса» и «Мьюз»[25], все эти драйвовые гитарные риффы и цепляющие припевы с большим апломбом, хотя сами они из Лестера – в общем-то, не самое рок-н-ролльное местечко. Я считаю их чертовыми выскочками – это сразу заметно, но, справедливости ради, у них есть пара годных песен. Подумываю написать ответ «Страстной Ширли» – так я ее прозвал про себя – и согласиться на второе свидание, но это было бы нечестно: она меня не зацепила. Хотя, думаю, она бы со мной переспала, эта Страстная Ширли. Наверняка переспала бы, и не потому, что я такой самонадеянный. Просто понимаю, что все к этому идет, но на самом деле я не из таких парней. И никогда не был из тех, кто трахает и забывает, – только ради удовольствия. И я уже слишком стар для отношений на одну ночь.

У Рэйч никогда не было отношений на одну ночь – она сама сказала, и я ей поверил.

– Они все возвращались за добавкой, – рассмеялась она и запрокинула голову – она всегда это делала, когда смеялась.

Она так заразительно смеялась, что тоже нельзя было удержаться. Часто смех сам по себе превращался в шутку. Да поможет мне бог, я скучаю по этой женщине.

Даже сквозь рев стереосистемы мысли возвращаются к Джанет Бакстер. Лучше бы о ней не думать. Прибавляю громкость «Касабиан», но это не помогает, и я сдаюсь.

«Мой Найджел никогда бы не покончил с собой». Я вижу, как она яростно качает головой, в слезящихся покрасневших глазах – боль и убежденность. Она произносит это как абсолютный непреложный факт. Цинизм в моей работе – обычное дело. Можно сделать вывод: «Ты думаешь, что знаешь кого-то». Полицейская служба научила меня: эй, ты можешь думать, что знаешь кого-то, но однажды просыпаешься и обнаруживаешь себя в браке с серийным убийцей. И такое дерьмо происходит на самом деле. Интересно, что в подобных случаях часто подозревают жен. «Она ведь должна была знать, правда? Наверняка подозревала, что ее муж насильник / педофил / трансвестит / кто угодно, они женаты уже двадцать пять лет!» Это несправедливо: я считаю, что в некоторых случаях жена в самом деле не знает человека, за которым замужем. Нужно помнить, с кем имеешь дело: психопаты – несомненные мастера маскировки, способные так менять обличье, что по сравнению с ними хамелеон покажется дилетантом. Они невероятно искусны в умении пускать пыль в глаза; их способность манипулировать и обманывать делает их очень убедительными, непревзойденными лжецами высшей категории, а изворотливость выходит за пределы человеческого понимания. У них нет совести и сочувствия. Отсутствие сострадания – в этом суть их расстройства. Сострадание не позволяет большинству из нас убивать, грабить и насиловать друг друга. Совесть и способность сопереживать другим не позволяют нам убить ребенка, расчленить тело и пригласить его мать на чай с печеньем. Но такое случается. Я сам видел.

Помимо прочего, меня беспокоит плюшевый медвежонок. Мартин Дилейни, мой помощник в этом деле, провел небольшое расследование и доложил, что это один из «Медведей Штайфф»[26] – довольно дорогой, похоже коллекционный. Когда мы его забрали, на нем все еще оставался ярлычок с изображением медвежьего ушка. Никаких доказательств, что Найджел Бакстер купил его сам: ни в его документах, ни в бумажнике не было чека. Я попросил Дилейни проверить магазины, где продаются мишки, и оказалось, что эти маленькие ублюдки повсюду – в основном в торговых центрах и универмагах. Такого даже сделают на заказ, и дети устроят ему день рождения прямо в магазине: смогут сами набить мишку, выбрать ему одежду, упаковать в коробку со свидетельством о рождении и забрать домой. Похоже, они без ума от этого. Интересно, понравились бы мишки нашему с Рэйч ребенку. Мы бы узнали об этом, если бы ему или ей дали шанс выжить. В любом случае я попросил Дилейни копать дальше и разузнать, помнит ли кто-нибудь, откуда именно этот медведь. На нем костюм. Медведь-бизнесмен. Вылитый Алан Шугар[27], только пушистый.

Меня беспокоит еще одна вещь (помимо «Касабиан», которые уже начали слегка бесить) – духи́. Горничная из «Ла Реймонд» дала мне список бесплатных туалетных принадлежностей для каждого номера. В списке для пентхауса сплошь «Спейс НК»[28]. Премиум-класс. Рэйчел любила свои ароматы – а какая женщина не любит? Мне нравилось покупать ей духи и свечи – она любила ароматические свечи. Черт возьми, может, мы все-таки были парочкой банальностей?.. Итак, список. Продукция «Л’Oкситан» на месте – ставим галочку. Шампунь и кондиционер для волос «Тиги»[29] – не использовались – галочка. Масло для тела «Коушед»[30] – целехонько – галочка. Шапочка для душа, пемза и скребок для тела – все на месте. Галочка, галочка, галочка. А вот масло для ванны с лаймом, базиликом и мандарином «Джо Мелоун» исчезло. Где же оно? В мусорной корзине флакона нет. Там вообще не было никакого мусора, кроме пробки от шампанского и конфетной коробки. Итак, флакон из-под масла «Джо Мелоун» пропал. Испарился. Но масло использовали. Его добавили в воду в ванне, в эту чертовую воду в ванне. Я чувствовал его запах. И что-то подсказывает: это сделал не Найджел Бакстер. Зачем такому, как Найджел Бакстер, добавлять в воду несколько капель приторно пахнущего масла просто ради удовольствия? Я не утверждаю, что это невозможно. Кто знает, что творится в голове у человека, собирающегося покончить с собой с помощью бритвенного лезвия? Но я уверен: ему было не до приятных ароматов. Джанет Бакстер сообщила, что муж никогда не пользовался «одеколоном» – старомодное словечко из лексикона старомодных леди.

– Не помню, чтобы он пользовался одеколоном или от него когда-нибудь пахло, – печально сказала она, словно давно отказалась от попыток оживить отношения между ними.

Итак, мне не дают покоя медведь и масло для ванны. И полотенце, подоткнутое за спину. Если подумать, то и «предсмертная» записка – не слишком подходящее объяснение для человека, который, казалось бы, до этого находился в здравом уме и твердой памяти. По моему опыту (который, к сожалению, богаче, чем у большинства), самоубийство – симптом глубокой депрессии. У жертв обычно в прошлом есть случаи членовредительства или какая-то зависимость; попытка суицида может быть второй или даже третьей; и почти всегда есть событие, которое подталкивает к этому, – потеря работы, финансовые проблемы, разоблаченная измена, потеря любимого человека, злоупотребление наркотиками или алкоголем и прочие мерзости.

Очень редко бывает, чтобы человек с таким прошлым, как у Найджела, просто проснулся в один прекрасный день, сказал «довольно» и вскрыл вены в ванне.

Киберотдел проверяет компьютер и телефон Бакстера, и я с нетерпением жду результатов. Я не любитель заключать пари, хотя как-то выиграл сотню фунтов на «Гранд Нэшнл»[31]. Но сейчас бы поставил кругленькую сумму на то, что коллеги найдут что-то разоблачающее. Может, двойная жизнь? На худой конец, любовница. Я бы поставил на это нашу квартиру. «Наша». Я продолжаю думать так, как будто она до сих пор здесь. Хотя Рэйч действительно жива – в моих мыслях.

Когда ты, наконец, меня отпустишь? Ты когда-нибудь это сделаешь?

Каждый раз, когда появлялось нераскрытое дело (обычно в нем фигурировал мужчина) и мне ничего не приходило в голову или я сомневался, Рэйч заявляла: «Здесь замешана женщина!» Не поймите меня неправильно: Рэйчел была феминисткой. Ей нравилось принадлежать к своему полу, она ценила тот факт, что чувствует, любит и существует именно как женщина. Но она также была реалисткой. Рэйч нельзя было одурачить. Она хорошо разбиралась, что к чему, как люди чувствуют и почему так действуют. Она понимала и человечество, и жизнь в целом, и отдельных людей – они ее завораживали. Помню одно свое дело: парень, мойщик окон, разбился насмерть, упав со стремянки. Это произошло в маленьком непримечательном городке недалеко от Лондона. Когда мы приехали туда, все выглядело как несчастный случай – ну, знаете, специфика работы мойщика окон, лестницы и все такое. Никаких причин подозревать кого-то в преступлении. Но потом любопытная соседка заметила, что парень мыл окна в этом доме каждую неделю. И когда я рассказал Рэйч, она ответила: «Он трахался с женой хозяина дома, это совершенно ясно» – и оказалась права. Муж вышеупомянутой жены, как и следовало ожидать, разозлился и решил по-дружески подтолкнуть парня. К сожалению, все закончилось смертью, хотя тот мойщик сам испытывал судьбу. В любом случае Рэйч была не из тех женщин, которые считают, что во всем виноваты мужчины. Я любил ее за это. Помимо всего прочего.

Я думаю о Найджеле Бакстере – бедняге, мученике Найджеле Бакстере, и о медведе, и о запахе воды в ванне. И слышу в голове мягкий, с хрипотцой голос Рэйч: «Помяни мои слова, Дэнни, здесь замешана женщина».

Когда я добираюсь до своей квартиры – нашей квартиры, – уже стемнело. Я эмоционально опустошен, из-за сегодняшних событий меня мучают навязчивые подозрения. К тому же я чертовски голоден. Направляюсь прямо на кухню и, не снимая куртку, распахиваю холодильник. Пока я рассматриваю его содержимое, точнее отсутствие содержимого, то слышу по телевизору голос гнусавого парня-американца – у него еще своя линейка дорогих соусов для пасты. Черт, как его зовут? Его коронная фраза «Кто живет в таком доме?». Беру готовое джалфрези[32] из «отборной» курицы, подцепляю вилкой и сую в микроволновку. Рэйч бы не одобрила мой рацион, все-таки она была шеф-поваром. Черт, да как же зовут того американца?

В вечер ее гибели ко мне пришли двое полицейских, Боб Дженкинс и Дэйв Смарт – теперь мне никогда не забыть их имен. Я не знал их лично, но теперь знаю. Такое сближает. Боб оказался похожим на медведя здоровяком-валлийцем с бородой и мягким выговором, а Дэйв, в соответствии с фамилией[33], в приличном костюме и с прилизанными волосами. Мне было жаль их: ничего приятного сообщать кому-то о смерти любимого человека. Как ни взгляни, хорошего выхода из ситуации нет. И уж поверьте мне – никто, даже самые суровые полицейские, не могут сказать, что ничего не чувствуют, вытянув эту короткую соломинку. Так что я догадался о чем-то подобном, когда они появились на пороге, а у Боба в руках был шлем от ее «Триумфа»[34] и запечатанный пакет с вещами. Вещами Рэйч. Помню, я просто смотрел на них и чувствовал жалость. Это было мое главное чувство в тот момент – жалость. К ним. За то, что им выпала дерьмовая задача сообщить мне: женщина, которую я любил и обожал, мертва.

Я включаю компьютер, захожу на грустный сайт знакомств для одиночек, где зарегистрировался в минуту безумного отчаяния, и думаю выпить пива. Вместо этого достаю из шкафчика последний чистый стакан и наливаю щедрую порцию «Джека»[35]. Это любимый напиток Рэйчел, поэтому я до сих пор держу дома бутылку в память о ней. Когда у нас появлялся «Джек Дэниелс», она могла перепить меня, но это случалось не так уж часто. Мы не были большими любителями выпить. Однако в случае с «Джеком Дэниелсом» Рэйч демонстрировала впечатляющую выносливость, хотя была вдвое меньше меня.

Я молча чокаюсь с ней, делаю глоток и проверяю сообщения. Пять новых. Многообещающе.

Линда, сорок восемь лет; милое личико, но слишком стара – прости, Линда. А вот Элейн, сорок четыре, смешной носик, широкая улыбка, но снова слишком стара – во всяком случае, для детей. Сара, тридцать шесть, возраст вроде подходящий и… А, погодите-ка, мне понравилась Флоренс. Блондинка тридцати двух лет из Северного Лондона. Местная, что удобно. Однако качество снимка плохое, темное и зернистое, и я не могу толком разглядеть лицо. Печально. В эпоху селфи могла бы сделать хоть что-то похожее на приличный снимок. Как бы то ни было, я прочел ее объявление. Остроумно, сердечно, не слишком длинно. Ей нравятся лондонские парки, и она любит еду на свежем воздухе; смотрит документальные фильмы и терпеть не может мыльные оперы; одно из любимых занятий – ходьба босиком на пляже; лучшее, что вы можете надеть на себя, – это улыбка (если не считать лабутены!). Что-то в ней привлекает меня. Для меня это парадокс – ходить босиком по пляжу и носить туфли на высоком каблуке. Это напоминает Рэйч.

Я все равно «подмигиваю» Флоренс. Терять нечего.

Звонит телефон. Проглатываю остатки виски и отвечаю на звонок.

Это Крис Бейлис, особенно упертый детектив-сержант, который не боится запачкать руки.

– Бейлис, что-то случилось?

– Здравствуйте, шеф. Похоже, так и есть. Звонила Вик. Хочет, чтобы вы приехали. Говорит, нашла «кое-что интересное».

Бейлис говорит быстро, взволнованно, взахлеб, словно его рот не поспевает за его мозгом. И мне это в нем нравится.

– Думаю, мы имеем дело с убийством, босс.

– Уже еду, – отвечаю я.

– И еще кое-что.

– Продолжай.

– Киберотдел кое-что нарыл в телефоне Бакстера.

– И, – я делаю паузу, – это женщина, верно?

– Похоже на то, шеф.

Я улыбаюсь. Рэйч оказалась права. Черт возьми, она всегда была права.

– Хорошо, Бейлис, спасибо. Выезжаю. А, еще, Бейлис.

– Да, шеф?

– Как зовут того американского придурка, который шныряет по чужим домам? Он ведет телешоу, и его фирменная фраза «Кто живет в таком доме?».

Секундная пауза.

– Лойд Гроссман[36], шеф.

– Точно! – восклицаю я. – Он!

И хватаю куртку в ту же секунду, когда пищит микроволновка.

– Ух ты, какая красивая квартира.

Стиснув охлажденную бутылку просекко, Киззи внимательно осматривается, как потенциальный покупатель.

– В моей квартире столько всего нужно переделать – обновить ванную, отремонтировать кухню.

Она тяжело вздыхает, словно знает: ничего этого никогда не будет.

– Ну, я здесь уже почти два года, такие вещи требуют времени.

Дэнни-Джо ставит на стеклянный журнальный столик блюдо в форме рыбы рядом с разными китайскими закусками, креветочными тостами с кунжутом и ребрышками.

– Свиные шарики готовы.

Киззи сияет, протягивая просекко.

– Так они все сделали, эти слесари?

– Да, и выставили счет в 125 фунтов. – Гостья закатывает глаза.

– Похоже, я не той работой занимаюсь, – замечает Дэнни-Джо, – но хотя бы твои покупки не испортились – молоко не пропало?

– К счастью, нет. Все из-за меня. Нельзя быть такой рассеянной.

– Не вини себя, – успокаивает Дэнни-Джо, – такое со всеми случалось, все захлопывали дверь. Кстати, он ничего?

Киззи непонимающе смотрит на нее.

– Тот слесарь – он горячий парнишка?

Киззи краснеет:

– Не особо, но в любом случае он не в моем вкусе. – Похоже, она сама не знает, кто в ее вкусе. Наверное, любой, кто не является абьюзером. – На вид ему под шестьдесят, и ему не мешало бы хорошенько помыться.

Данни-Джо смеется:

– Ну что ж, никогда не знаешь, где найдешь…

Киззи снова бросает на Дэнни-Джо извиняющийся взгляд, который говорит: «Спасибо, что так добра ко мне, хоть я такая неудачница». Встряхнув непослушными рыжими кудрями, она смотрит на блюдо с закусками:

– Какая вкуснятина, просто не знаю, как тебя отблагодарить. Пожалуйста, разреши хотя бы заплатить за еду.

– И слышать не хочу, – отмахивается Дэнни-Джо. – Этого более чем достаточно. – Она приподнимает бутылку просекко как трофей. – У тебя выдался такой денек, и это самое малое, что я могу для тебя сделать. И вообще приятно познакомиться с соседкой, к тому же дружелюбной. Так что давай откупорим эту крошку, а? Бокальчик тебе не помешает.

Она наблюдает, как Киззи восхищенно таращится на мягкий белый диван в форме буквы L и коврик из лошадиной шкуры под ним. На огромную белую люстру с восемью рожками, похожую на те, что висят в модных лондонских барах и ресторанах, на кожаный пуфик в марокканском стиле.

– Вот бы и моя квартира выглядела так же, – восхищается Киззи, – это так стильно.

Дэнни-Джо с улыбкой возвращается из кухни с остальными китайскими блюдами, среди которых и свиные шарики на большом подносе. И замечает, что гостья сбросила обувь и закинула ноги на диван. Обычно подобная фамильярность раздражает, но Киззи в ее обществе явно расслабилась, и это хорошо.

– Могу помочь с ремонтом, если хочешь. Если обозначишь бюджет, подыщу что-нибудь подходящее.

– Вау, это было бы потрясающе. Хотя после покупки квартиры я практически банкрот. Когда-то у нас с ним был хороший дом и я поддерживала порядок, потому что он бесился, если видел где-нибудь пылинку. Помимо всего прочего у него было жуткое ОКР[37].

– Похоже, тебе повезло, – саркастически замечает Дэнни-Джо. Интересно, не закончится ли все тем, что она выбьет из Киззи десять мешков с дерьмом, если проведет с ней еще нескольких часов. Эта Киззи такая безвкусная, такая жеманная, такая угодливая.

Вряд ли по ней вообще кто-то будет скучать – не то что по Папе-Медведю. Она снова подумала о его семье, представив их горе, когда осознание реальности его страшной смерти прорвалось сквозь отрицание, словно неуправляемый поезд.

Она уже отказалась от возникшей было мысли отравить соседку просто из прихоти. Убить ее сейчас равносильно мастурбации перед сексом. К тому же Киззи совсем под боком – в буквальном смысле.

– Твое здоровье, – она чокнулась с гостьей, – за новых друзей.

– За новых друзей, – повторила Киззи.

Вик Лейтон склонилась над распухшим трупом Найджела Бакстера, приблизив лицо к его рту. Она глубоко втягивает воздух, словно почуяла аромат кипящего на плите отменно вкусного рагу. Не каждый день увидишь подобное.

– Чувствуешь запах?

Мне не хочется вдыхать запах изо рта мертвеца, но я подхожу ближе.

Вик ободряюще кивает:

– Ну?

Смотрю на посиневший труп Найджела Бакстера и неохотно склоняюсь над ним. Его уже вскрыли. На отвратительном черном покрывале раскинуты его руки, которые вместе с тазом образуют букву Y. В этом есть что-то мультяшное, как в фильмах Тима Бертона – жуткое и фантастическое. Стараюсь не думать, что то же самое проделали с моей Рэйчел. Что ее вскрыли, осмотрели и препарировали, потом засунули внутренние органы обратно и зашили. Было тяжело видеть ее разбитую голову, когда я пришел опознать тело.

Моя когда-то идеальная Рэйч, вся переломанная, распростерлась на столе, как кусок мяса. Я не хотел, чтобы патологоанатом прикасался к ней, вытаскивал ее внутренности ножницами или вскрывал череп фрезой, чтобы показать поврежденный мозг. Не хотел, чтобы ее тыкали иглами – определить, есть ли алкоголь в ее крови (разумеется, его не было) или проверяли мочу и желчь из желчного пузыря и все прочее, что для них в порядке вещей. И я очень не хотел, чтобы они вскрывали ее таз и обнажали матку с маленьким эмбрионом внутри, который мог стать нашим ребенком. Но такая у них работа: неизбежное зло. Как и сейчас. Вряд ли Джанет Бакстер тоже в восторге от происходящего.

Это необычное старинное ремесло – резать трупы и заглядывать в них, чтобы заработать на жизнь. Тут требуется определенная эмоциональная отстраненность. Но такое не проходит бесследно для психики, особенно когда речь идет о вскрытии детей, жертв чудовищных издевательств и жестоких изнасилований и тому подобному. Изо дня в день видеть кошмары, сотворенные с человеческими телами, – ведь это сказывается? На меня бы повлияло. Возможно, именно поэтому «паты», как мы называем между собой патологоанатомов-судмедэкспертов, имеют репутацию чудаков.

– Убит!

К счастью, Джанет Бакстер сидит на диване в своем доме, когда я сообщаю эту новость, иначе сейчас упала бы в обморок.

– Нет-нет, это невозможно, – произносит она с убежденностью женщины, которая все отрицает, как будто я устроил какой-то злой розыгрыш. Ее голова раскачивается словно на пружине. Лицо бледное, прозрачное почти до белизны, под водянистыми красными глазами набрякли мешки. Кожа воспалилась из-за того, что Джанет постоянно плакала. Короткие вьющиеся каштановые волосы растрепаны как никогда, если судить по семейным фотографиям, развешанным по всей большой гостиной: на некоторых миссис Бакстер выглядит довольно привлекательно, пусть и старомодно.

Понимаю: слабое утешение, что муж не самоубился, а был убит. Обсудим, какое из двух зол меньшее. Похоже, она надеялась на «случайную смерть» – вердикт, вынесенный по результатам вскрытия. Хотя если взглянуть правде в глаза, вскрытие собственных запястий вряд ли можно отнести к случайности. Но я чувствую, что ей было бы легче справиться с горем, окажись смерть мужа всего лишь грандиозным несчастным случаем. Меньше осуждения – легче жить. А теперь эти копы все испортили.

Она снова плачет и, по-моему, даже не замечает этого. Я присаживаюсь рядом на дорогой кожаный диван – один из тех, в стиле 1920-х, которые можно найти в аляповатых магазинчиках с задранными ценами на Эджвер-роуд[39]; в тамошних витринах выставлены фарфоровые тигры в натуральную величину, которые, похоже, нравятся всем богатым арабам. Диван явно не вписывается в остальной интерьер – сдержанный и даже со вкусом.

– Джанет, вы можете вспомнить хоть кого-нибудь, кто желал зла вашему мужу? Недовольный сосед; конфликт на работе, о котором он упоминал; строитель, которому он не заплатил вовремя? Кто-нибудь из тех, с кем он общался, вам не нравился? Может, были ссоры – даже мелкие, незначительные?

Джанет смотрит на меня и обхватывает круглое заплаканное лицо короткими руками. Ногти обкусаны до мяса, опухли и воспалились. Мне становится слегка не по себе. Она снова качает головой, жидкие кудряшки колышутся – даже прическа выглядит грустно.

– Найджела все любили. За все годы, что я его знаю, он ни разу ни о ком не сказал ни одного дурного слова. И у него не было врагов – ну, во всяком случае, мне об этом неизвестно.

Но в том-то и дело, что «ей об этом неизвестно». Не хочется рассказывать, что киберотдел нашел в мобильнике Бакстера. Джанет и без того еле держится, а такое потрясение может ее доконать. Однако придется. Выбора нет.

– Значит, мой Найдж все-таки не покончил с собой и это сделал кто-то другой?

Скорее утверждение, чем вопрос. Как будто она проговаривает его вслух, чтобы осознать реальность. Похоже, она снова в шоке.

– Да, боюсь, что так, Джанет.

Она внезапно встает, шаркающей походкой идет к буфету и вынимает бутылку «Грауса»[40].

– Не возражаете, если я?..

Качаю головой и поднимаю ладонь. Честно говоря, я бы не стал ее винить, осуши она бутылку одним глотком. Я рад, что она наливает себе выпить: алкоголь пригодится, когда я расскажу то, что должен. Здесь, в доме, со мной детектив-сержант Уиллис, офицер по связям с семьями. Он беседует на кухне с детьми Бакстеров, и в данный момент я не уверен, кто из нас вытянул короткую соломинку.

Обкусанные пальцы Джанет стискивают стакан и трясутся, когда она опрокидывает в себя скотч. Сразу видно она не любительница выпить, потому что прикусывает губу и с трудом переводит дух. Глаза вытаращены, как у совы. Миссис Бакстер действительно очень похожа на сову. Представляю, какой она была бы, если бы реинкарнировалась в животное.

– Дело обставили как самоубийство, – объясняю я, – но на самом деле, Джанет, он был отравлен.

– Отравлен? – повторяет она это слово как совершенно обычное и делает еще глоток скотча.

Горькая реальность в том, что слова «отравлен» и «убийство» теперь станут частью лексикона Джанет Бакстер.

– Да, а потом его усыпили хлороформом и перерезали вены.

Она смотрит куда-то сквозь меня с поразительным спокойствием. Мои слова клубятся над ней в воздухе, как ядовитый газ. По моему опыту, это дурной знак. Я жду, что она закричит, швырнет стакан, забьется в истерике. Но она неподвижна, как статуя, на одутловатом лице не отражается никаких эмоций, и это тревожно. Как затишье перед бурей. Я придвигаюсь на диване чуть ближе к ней.

– Джанет, – мой голос звучит тихо, я почти шепчу, – Джанет, вы знали, что у вашего мужа был роман?

Она медленно поворачивается ко мне и таращит глаза. И это забавно – не ха-ха-ха как смешно, а своеобразно забавно. Ты сообщаешь кому-то, что его любимый человек жестоко убит – самым жутким способом, какой только можно представить. И тем не менее твоего собеседника добивает не это, а более обыденная новость, что любимый человек «развлекался в соседней комнате» (как говаривал мой старик). И на тебя смотрят так, словно ты заговорил по-гречески.

– Роман! О чем вы? У Найджела не было романа! – Ее лицо исказилось: лоб наморщен, глаза превратились в темные щелочки. Теперь я ее официальный враг.

– Джанет, мне очень жаль, но у нас есть основания полагать, что у него была связь с другой женщиной. В его телефоне нашли сообщения, отправленные на платный номер. Нам еще предстоит установить владельца телефона, но сообщения… – Я перевожу дух и пытаюсь выпалить все на одном дыхании, словно срывая пластырь одним махом: – Есть версия, что у него могли быть сексуальные отношения с другой женщиной.

Джанет почти сгибается пополам, уронив голову на колени. Последняя капля, переполнившая чашу ее терпения.

Чуть помедлив, я снова придвигаюсь ближе. Хочется утешить бедняжку, но здравый смысл подсказывает не прикасаться к ней: скорее всего, со мной не станут церемониться.

– Джанет, мне правда очень жаль – понимаю, вы не это хотели услышать. Поверьте, я знаю, каково терять любимого человека при трагических обстоятельствах.

Она поворачивается ко мне, в ее глазах боль, недоверие: она поняла, что, возможно, знала своего любимого Найджа не так хорошо, как думала. Знаем ли мы кого-нибудь по-настоящему? Я стараюсь не думать об этом: такой риторический вопрос способен свести человека с ума, сделать его очень подозрительным и несчастным. Честно говоря, всего этого мне хватает на службе и я не хочу сам стать таким. Иначе крышу снесет. Можно копаться в подробностях до посинения и все равно ничего не добиться. Бесполезно.

– Вы понимаете, а? Вы понимаете, да? – Она вскакивает, бесформенное платье, смятое, как карта, спадает до середины щиколоток. – Вы… вы заявляетесь сюда, в мой дом, где в соседней комнате мои дети, и говорите мне, что моего мужа убили… убили. И, как будто этого мало, добавляете, что он крутил шуры-муры у меня за спиной… Вы понимаете, о чем говорите? – Она с отвращением отворачивается, не в силах повторить обвинение – из страха, что оно станет реальностью.

Я опускаю голову, но не принимаю ее тираду на свой счет. Это тяжело, но я научился. На самом деле у Джанет нет ненависти ко мне – к Дэну Райли. Она просто ненавидит те слова, которые мне приходится говорить, а ей – слушать. Она не виновата, я понимаю.

– Я лишился жены два года назад, – вдруг вырывается у меня. – Она погибла в аварии на мотоцикле.

Джанет снова смотрит на меня. Не знаю, зачем я так сказал. Я никогда не говорил такого раньше, это непрофессионально, знаю. Но дело Бакстера уже зацепило меня, она зацепила меня. Похожая на сову Джанет Бакстер – милая, порядочная, скромная женщина, чей мир разрушен. Знаю, это не моя вина, а убийцы. Но я чувствую ответственность за нее.

– Она была на десятой неделе. До аварии я не знал о нашем ребенке.

Джанет моргает, глядя на меня. Ее взгляд тут же становится виноватым, и я жалею, что не сдержался. Получается, специально давил на жалость. Ненавижу себя.

– Простите, – произносит она уже нормальным тоном, и я чувствую себя мерзавцем: использовал собственную трагедию, чтобы Джанет перестала меня ненавидеть. Хотя хочется думать, что Рэйч поняла бы меня. И, надеюсь, она бы обрадовалась, что я назвал ее женой, потому что на самом деле так и было. Душа моя, жена моя. Нам никогда не требовались бумажные формальности, хотя сейчас, конечно, я жалею, что не женился на ней.

– Все в порядке, Джанет, – торопливо говорю я. – Поверьте, мне жаль, что пришлось рассказать вам все это. Но мне нужно знать то, что известно вам, чтобы мы смогли поймать того, кто сделал это с вашим мужем. Если Найджел встречался с другой женщиной, дело усложняется. Тогда с большой вероятностью у преступника был мотив. Может, это разъяренный муж или бойфренд.

Я специально тщательно подбираю слова: совсем не хочется объяснять Джанет, что она тоже попадает в список подозреваемых с возможными мотивами для убийства. Но объяснять вряд ли понадобится. Джанет Бакстер выглядит достаточно безобидной, однако она неглупа. Она из тех женщин, которые готовят вкусную запеканку и с удовольствием проводят вечера перед телевизором за просмотром «Танцев со звездами». Но это не значит, что она неспособна на убийство. Я сталкивался с гибельными последствиями измен. Деньги и страсть – вот два главных мотива убийства.

– Я была здесь, дома, в ту ночь, когда он умер, в ночь убий… – Она не может закончить фразу, слова застревают в горле. – Можете спросить детей… А, и нашу домработницу Чи – они подтвердят.

Я киваю:

– Возможно, нам понадобится просмотреть записи ваших телефонных разговоров, Джанет. Пожалуйста, поймите, это делается, чтобы исключить вас. Чем скорее мы разберемся, тем скорее выясним, кто сделал это с Найджелом.

Она кивает, смиренно прикрыв глаза.

– Да, конечно.

Я мягко, благодарно улыбаюсь.

Мы секунду молчим.

– Вы знаете, кто та, другая женщина?

– Пока нет, Джанет. Кажется, они встретились на сайте знакомств – это все, что нам сейчас известно.

Ее губы угрюмо вытягиваются в линию.

– Значит, тогда он отправился на поиски. – Она тяжело роняет слова, как будто внезапно осознав: ее жизнь была слишком хороша, чтобы быть правдой. И все, о чем она думала и во что верила, оказалось ложью. Паршиво быть свидетелем такого прозрения.

Я ничего не отвечаю – незачем.

Слегка касаюсь руки Джанет и встаю, чтобы уйти. Она не вздрагивает – уже кое-что.

– Если что-нибудь вспомните, Джанет… Что-то необычное в поведении вашего мужа. То, что он говорил. Что-нибудь, что он…

– Подождите! – Ее коренастая фигура выпрямляется. Она что-то вспомнила. – Подождите.

Она выходит из комнаты и через минуту возвращается.

– Вот. Найдж подарил мне пару недель назад. Сказал, подарок от клиента. Я еще подумала: странно. Знаете ли, странный подарок для клиента, тем более мужчины. Но он так сказал. – Она переходит на шепот, словно вдруг осознав: весь ее брак – притворство. – Не знаю, зачем он мне его подарил, – он же знает, что мне не нравятся плюшевые медведи.

Она увеличила его фотографию на мониторе и одобрительно хмыкнула. Неплохо, совсем неплохо. Достойный кандидат. Улыбнулась, закурила сигарету, забросила ноги на стол и откинулась на спинку вращающегося кресла. Профиль Флоренс пользовался популярностью. Как и следовало ожидать. Однако этот парень весьма привлекателен: густые темные волосы с едва заметной сединой у корней; хорошие зубы, аккуратные и прямые – обязательное условие для бойфренда / потенциального отца ребенка; ледяные глаза цвета морской волны – не голубые и не зеленые, а что-то среднее. Он расслабленно улыбался в белой футболке с V-образным вырезом, подчеркивавшей легкий загар, – видимо, снимок сделан на отдыхе. Непринужденная улыбка и легкая сексуальность во взгляде наводили на мысль, что он пользуется успехом у женщин.

Профиль гласил, что ему сорок один год – старше ее. Она искала опытного мужчину, знающего толк в отношениях, готового вступить в брак и стать отцом. Различные сайты знакомств и случайных связей, которыми она пользовалась, были идеальным местом для поиска – там можно весело и свободно становиться кем угодно. Она подцепила Папу-Медведя на Sugarpop.com – сайте исключительно для мужчин постарше, которые ищут женщин помоложе для секса и развлечений. И в этом ничего плохого – по крайней мере, для нее. Она считала, что это взаимовыгодно. Это забавно – искать жертву, каждый раз прикидываясь кем-то еще. К тому же довольно выгодно – и сексуально, и финансово. Мужчины, с которыми она вступала в связь, проходили тщательный отбор на пригодность для секса, ужинов в ресторане, подарков и путешествий. Или убийства, как в случае с Папой-Медведем. Она поражалась, как легко исполнить любое желание и прихоть всего лишь с помощью нескольких подобранных фраз и сносной фотографии в профиле. Эти сайты знакомств – настоящий шведский стол или набор шоколадных конфет, где она выбирала сама. Однако она была осторожна и нигде не задерживалась надолго. Как только заманивала в ловушку выбранную жертву и получала все, что хотела, то удаляла свой профиль и перебиралась на другой сайт, стараясь не оставлять следов. Но теперь ей нужен настоящий парень, и такая задача требует тщательного подхода. Нужен верный, гладко выбритый «белый воротничок» – из тех, которые субботним вечером рады съесть пиццу и на диване, и в битком набитом модном баре; с кем можно проводить выходные, ходить и в кино, и в супермаркет. Правильный парень в идеально продуманной ловушке. И этот чувак сорока одного года из Лондона явно соответствует всем требованиям. Она написала короткое сообщение:

«Флоренс» быстро пробежала глазами письмо и, решив, что баланс между дружелюбием, приколом и любезностью соблюден, отправила. Закурила очередную сигарету. Ей стало скучно, и она решила навестить Киззи. Их отношения развивались стремительно. Киззи даже доверила ей ключи от своей квартиры на случай, если когда-нибудь дверь снова захлопнется. Бедная старая, надломленная, забитая Киззи – такая доверчивая. Заботливая по натуре и поэтому доверчивая. Дэнни-Джо не терпелось отправить ее на тот свет и избавить от страданий. Она позвонила в дверь. Ответа не было, и она слегка скуксилась – наверное, соседка на работе. И услышала, как за дверью мяукает кошка Киззи, Эсмеральда. Визгливое, облезлое старое создание со слезящимися глазами и неприятным запахом, но Киззи ее обожала. «Он получил дом, а я – кошку!» – хихикнула она, как будто смирилась, что так знатно облажалась. Лузерша. Дэнни-Джо все равно решила войти. В квартире Киззи было холодно, воняло кошачьей мочой. Эсмеральда обрадовалась – обвилась вокруг ног и замурлыкала. «Флоренс» грубо пнула несчастное животное. Она ненавидела кошек, особенно эту. Эсмеральда точь-в-точь как ее хозяйка – надоедливая и слишком прилипчивая. Жалкая тварь, наверное, голодна.

Она направилась на кухню, открыла холодильник и налила бокал розового из открытой бутылки. Включила радио. Играла «Горько-сладкая симфония» группы «Верв»[41], и она прибавила громкость – ей нравилась мелодия, и она начала подпевать: «Ведь эта жи-и-и-и-изнь – горько-сладкая симфония». Она просмотрела почту Киззи: скукотища – сплошные счета. Нет, стоп, письмо от лечащего врача. Запись на прием к терапевту. Рядом с письмом лежал листок с рецептом на диазепам.

Потягивая вино, зашла в спальню Киззи, увешанную розовыми занавесками в цветочек. Пуховое одеяло в тон, балдахин. Тупые деревянные таблички с трогательными надписями типа «Сладких снов» и «Дом, милый дом» – невыносимо «девчачьими». Напоминает спальню влюбленной девочки-подростка. Но она знала: Киззи верит в любовь, по-настоящему верит. Они не раз это обсуждали.

– Я с детства мечтала о такой любви, когда встречаешь своего единственного – и вы оба это понимаете. Только ты и он – вдвоем против всего мира, родственная душа, безусловная любовь, когда не знаешь, где кончаешься ты и начинается он. Вы связаны невидимыми нитями, два разума и сердца переплелись. Любовь, которая не знает границ. Любовь, когда другой человек заходит в комнату – и твое сердце сжимается, замирает даже тридцать лет спустя после вашей первой встречи. Одно сердце, один разум на двоих – понимаешь, о чем я, Дэнни-Джо?

Она кивала, усмехаясь про себя. Бедная обманутая старушка Киззи. Неудивительно, что с ней всю жизнь плохо обращались; зависимость выбита на ней как на камне. Она понятия не имеет, что «такой любви» ни в ее, ни в чьей-то другой жизни не было и никогда не будет. Что подобных убеждений придерживаются лишь те, над кем издеваются, кого используют, обманывают. Жалкие, бесполезные, идеалистические убеждения. Люди врут о любви; общество врет, ваши родители врут, фильмы, песни и стишки на поздравительных открытках – все ложь, ложь, ложь. Любовь – просто концепция, с помощью которой можно причинять людям боль и манипулировать ими. Но жаждущее сердце готово на что угодно, вытерпит любое предательство и боль ради так называемых чувств. А зачем? Любовь не должна причинять боль. Настоящая любовь так не поступает – по крайней мере, по мнению Киззи.

Дэнни-Джо просто не верила в это. Для некоторых «любовь» проявляется через боль, убийства и ненависть. Она ненавидела Киззи за ее искреннюю, оптимистичную, чистую веру. Даже после всех жестокостей, которые эта женщина испытала из-за «любви», она по-прежнему верила в чувства. Как она могла? Киззи сумасшедшая. Она больная. Так и есть, если она поверила, что кто-то когда-то полюбит ее такой любовью. Она просто фантазерка, которая постоянно разочаровывается в своих нереальных верованиях. Ее необходимо избавить от страданий, она сама этого хотела. Жизнь Киззи была и всегда будет сплошным разочарованием, несмотря на неизменный оптимизм. Оптимизм. Ни к чему хорошему это не приведет.

Дэнни-Джо уверена: Киззи еще не достигла самой глубины отчаяния. И она не хотела, чтобы Киззи ее достигла: пусть умрет с мыслью о вечной любви. Прекрасной любви, которая длится вечно. Она заслужила. Так лучше для Мамы-Медведицы.

Но сначала Эсмеральда.

В спальне было нечего делать, поэтому она вышла оттуда с неприятным привкусом во рту. Держа пузырек с мышьяком, прошла в гостиную с небольшой кухонной зоной и открыла холодильник. Внутри в ящике лежало пол-упаковки кошачьего корма «Вискас». Она достала корм, сморщив нос; от рыбного запаха сводило живот, пока она выдавила в кошачью миску четверть пакета, добавила мышьяк, собственноручно перемешала и вернула на место. Эсмеральда благодарно замурлыкала, прижимаясь к ее икрам, и принялась за еду. Бедняжка и вправду проголодалась.

– Бон апети[42], Эсмеральда, – произнесла она, когда влажный кошачий нос ткнулся ей в ноги.

Склонившись за плечом сержанта Дэвис, я просматриваю записи с камеры. В комнате для допросов разит тестостероном и разогретым пластиком компьютерных корпусов с примесью кофейного осадка и пота. Это особый запах напряженной и самоотверженной работы. Не слишком приятный, но не для меня.

Но когда я склоняюсь над Дэвис, до меня доносится тонкий аромат ее парфюма. Она просматривает записи с камер наблюдения в вестибюле отеля в день смерти Бакстера и за сутки до и после. И занимается этим уже почти три дня. Я нуждаюсь в таких людях в полиции, на работе – называйте как хотите, потому что ее упорство принесло плоды: она кое-что нарыла.

– Объясни, Дэвис, – прошу я, хотя мой ровный тон идет вразрез с приливом адреналина, который, словно колючая проволока, продирается по венам. Я достаточно долго на службе и знаю, как часто срабатывает: едва появляется первый прорыв в расследовании, дальше идет по накатанной. Это как цепная реакция: одна зацепка, следом другая, потом еще одна – и попался! Но первый прорыв – самый трудный.

А в отделе по расследованию убийств нужно действовать быстро. Людям свойственно набирать обороты в начале расследования и постепенно впадать в уныние и усталость, когда работаешь без передышки. У меня имелись так и не раскрытые дела – к счастью, всего несколько. Даже если темп расследования снижается, команда не хочет сдаваться. Сдаться – хуже всего. Это неудача. Вы не справились с работой, не сумели поймать преступника, но главное – подвели и жертву, и ее близких с их жаждой справедливости. Если уж на то пошло, я не собираюсь подводить ни бедного старину Найджела Бакстера, ни Джанет, ни их детей. Не имею привычки подводить.

– Ну вот, босс. – Дэвис включает запись, и я слышу в ее голосе торжество, от которого адреналин зашкаливает еще сильнее. Мне приходится ухватиться за спинку ее кресла, мое лицо почти касается ее волос. Они приятно пахнут – какими-то травами. – Заметила это краем глаза, когда прокрутила несколько раз. На первый взгляд за все двадцать четыре часа ничего примечательного. – Она откашливается, готовясь продолжать. – В тот день в вестибюле было многолюдно – действительно многолюдно. Но я не могла понять, что здесь не так…

Она тянет время, и я позволяю ей: заслужила. Это справедливо. Не дать ей насладиться моментом – все равно что заняться сексом без прелюдии, а я не из тех, кто играет в одни ворота. По крайней мере, надеюсь, что это не так. Рэйч никогда не жаловалась, а я уверен, что она бы пожаловалась. Она не из тех, кто сдерживается.

– Продолжай, – мягко прошу я.

– Столько людей приходило и уходило. – В ее голосе усталость. – Но я проверила всех – каждого, кто входил в вестибюль и в тот день, и на следующий. И знаю, кто в какое время входил и выходил.

Ее волосы, наэлектризованные от компьютера и дешевого ковролина, колышутся на моем лице. Хочется смахнуть их, но такой жест кажется слишком интимным, поэтому я позволяю им прилипнуть к подбородку. Мне не хватает женского общества. Может, когда вернусь домой, то отвечу этой Флоренс с сайта SadSingles.com и соглашусь выпить кофе. Нечего терять, когда все потеряно.

Подавляю желание развернуть Дэвис в ее кресле, чтобы она поскорее перешла к делу, но, как я уже сказал, она заслужила: она трудилась ради этого момента.

– Так вот, сначала я подумала, что здесь нет ничего особенного. – Она быстро оглядывается на меня, ее усталые глаза сияют. – Заходит Бакстер, – продолжает она, – вот он.

Она включает запись, и я прилипаю к монитору, изображение жжет сетчатку. Бакстер входит в вестибюль, и у меня щемит в груди: он выглядит счастливым – это видно по его походке и поведению, глупый жирный придурок. Бедняга не подозревает, что ему вот-вот придет конец.

– Итак, – деловито продолжает Дэвис, – примерно в час дня он регистрируется, все в порядке.

Камеры фиксируют, как он направляется к лифтам с левой стороны. А потом скрывается из виду.

– Здесь мы его теряем.

– Хорошо. – Я перевожу дух. Я весь пылаю. Дэвис прокручивает запись вперед.

– А потом вот.

Я придвигаюсь к монитору, почти тычась в него носом, словно не доверяю собственным глазам.

– 15:36. Вон та блондинка, видите? Она не стала регистрироваться, прошла прямо к лифту, и ее снова засекли камеры, когда она поднималась в номер 106. Она попала на камеру, шеф. – Дэвис смотрит мне прямо в глаза и улыбается. Открытие опьяняет словно амброзия, и мы оба это знаем. –  Она стучится в дверь и заходит в номер.

Сердце пускается в галоп словно табун диких лошадей, и Дэвис наверняка слышит его даже сквозь стук собственного сердца.

– И никаких записей, где она выходит?

– Нет.

Я взрываюсь.

– Твою мать! – вырывается у меня. Я реально матерюсь.

– Точнее, сначала я так и думала. – Сейчас Дэвис дразнит меня – представление не закончилось, у нее есть что-то еще. – Но потом раз за разом прокручивала запись, потому что поняла: если кто-то вошел, то должен и выйти.

Логическое мышление. Мне нравится.

Она перематывает запись вперед, до меня доносится жужжание камеры.

– А вот уже почти четыре часа дня, три четверти часа спустя. Взгляните. – Она тычет в монитор. – Видите эту девушку?

Я всматриваюсь в изображение: смуглая брюнетка в шапочке-бини, темных джинсах и куртке-бомбере. На ней очки.

– Сообщница? – Я теряюсь в догадках, не понимая, к чему она клонит.

– Нет, босс. – Голос Дэвис звучит уверенно: она явно знает то, чего не знаю я. – Это та же самая девушка. Та блондинка.

Я наклоняюсь, она останавливает кадр, но я все равно ничего не понимаю. Совсем не похожа на Блондинку: волосы, одежда – все другое.

– Думаешь, маскировка?

Дэвис многозначительно кивает:

– Точно.

Я чувствую себя слегка подавленным, потому что это скорее предположение, чем факт. И, если честно, по-моему, даже не очень убедительное.

Дэвис чувствует это.

– Это она, босс, говорю вам. Блондинка, которая часом раньше поднялась в номер Бакстера. Это она выходит.

Я нехотя киваю. Не хочу дискредитировать версию Дэвис и портить ей настроение, но я не уверен до конца.

– Думаю, такое возможно, – говорю я, – она могла скрыться неузнанной.

– Она это сделала, – выпаливает Дэвис с убежденностью, которой я восхищаюсь, хотя и не разделяю. Возможно, придется привлечь экспертов – специалистов по распознаванию лиц. А это дополнительная трата времени и денег.

– Почему ты так уверена, что эта брюнетка та самая женщина, которая вошла в номер? Я что-то упускаю? – Я стараюсь, чтобы голос не выдал моего разочарования.

Дэвис улыбается – торжествующе и заразительно. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь в ответ.

– Да, шеф, так и есть.

Я пожимаю плечами и развожу руками:

– Просвети.

– Видите? – Она немного проматывает запись и останавливает: в кадре брюнетка выходит из лифта лицом к нам.

– Что именно?

Дэвис проводит по монитору аккуратным коротким ногтем:

– Сумочку. Сумка у нее точь-в-точь как у блондинки.

В дверь стучат, и Дэнни-Джо с легкой улыбкой оборачивает полотенцем влажные волосы. Она ждала этого момента.

– Иду, – напевает она и выжидает несколько секунд, прежде чем открыть. – Привет, Киззи, я только что из ванной. – Она замолкает на полуслове. – Господи, что случилось, ты в порядке?

Киззи встречается с ней взглядом. Глаза соседки опухли и покраснели, она слабо поскуливает – очень похоже на примитивное мяуканье ее дохлой кошки. Непослушные рыжие волосы растрепаны сильнее обычного. На ней футболка с фотографией Эсмеральды – из тех дешевых низкопробных поделок, которые штампуют на центральных улицах.

– Что случилось, черт возьми? – Дэнни-Джо с беспокойством заводит соседку в квартиру. – Выглядишь ужасно.

Киззи разражается рыданиями.

– Господи, какой кошмар. Просто… кошмар. – Она безутешна и от горя почти не может говорить.

– Давай я заварю чай, – предлагает Дэнни-Джо, – а потом расскажешь, что случилось.

Киззи слегка расслабляется, кивает и громко сморкается в салфетку.

– Я ведь не застала тебя врасплох, нет? – Даже в глубоком отчаянии Киззи остается деликатной. – Думала, может, ты на занятиях.

– Нет, на этой неделе у меня есть свободное время, – отвечает Данни-Джо, занимаясь чаем. – Сейчас мы ставим «Укрощение строптивой» Шекспира. Репетиции начнутся только на следующей неделе.

Она удивляется, как легко ложь слетает с губ, как она выдумывает на ходу, без особых усилий. Ей правда следовало стать актрисой: такая искусная лгунья. Может, когда она выполнит свою миссию, то найдет этому умению полезное применение. Скажем, пойдет в политику. Она смотрит на Киззи с жалостью: такая сентиментальность по отношению к облезлой старой кошке. Киззи нужно стать жестче. Убийство кошки на самом деле было актом милосердия по отношению к подруге. Киззи должна усвоить урок. Ей ничего не добиться в жизни из-за жалкой сентиментальности и веры в любовь и врожденную доброту. Она обрекла себя на убогую жизнь. Так не годится.

– Я красила волосы, а потом у меня свидание, – продолжает Дэнни-Джо, наливая кипяток в заварочный чайник. Чай из чайника гораздо вкуснее. Отец просил заваривать именно так. Признавал только такой чай. Однажды она обманула и заварила пакетик, и он сразу догадался, хотя она до сих пор не понимает как. Он жестоко наказал ее самым ужасным способом, какой только можно представить. До сих пор остались еле заметные шрамы. Со временем они затянулись, но невидимые шрамы такие же свежие, словно их нанесли вчера.

– Но у тебя и без того красивый цвет волос, – икает Киззи. Она сидит в кресле сгорбившись, лицо покраснело от слез. Бедная Мама-Медведица, она в таком плачевном состоянии. Эта кошка заменяла ей ребенка, которого у нее никогда не было. А теперь кошки не стало.

– На коробочке с краской написано «Медовая карамель». Но, по-моему, больше напоминает «грязный блонд». Хотелось бы стать «грязной блондинкой», – хихикает она. – Вот бы свидание прошло хоть наполовину так же неплохо, как выглядит этот парень.

– У тебя свидание? – Голос Киззи звучит тихо, но доброжелательно. – Здо́рово. Такой девушке, как ты, не стоит оставаться одной.

Дэнни-Джо улыбается. Киззи права: она заслуживает хорошего парня. Она заходит в гостиную с чаем и яффскими пирожными[43] на подносе.

– Вот, выпей чаю с печеньем. Или это пирожные? – Она качает головой. – Надо поставить хэштег «проблемы зажравшегося общества», да? – Она снова хихикает и думает, как же ей нравится находиться рядом с Киззи. Эта женщина излучает эмоциональную боль, которая исходит как звуковые волны и подпитывает пустую душу Дэнни-Джо. Она и правда будет по ней скучать.

– Ничего не могла есть, – страдальчески хрипит Киззи. – Пришлось сказаться больной, я так расстроилась.

Дэнни-Джо садится напротив и осторожно разливает чай. Идеальный цвет – не слишком оранжевый, как раз такой нравился отцу.

– Расскажи, что случилось, – мягко просит она, – может, я сумею помочь?

Киззи встряхивает спутанными кудряшками.

– Никто не поможет. Ее больше нет.

– Кого, кого нет? – Дэнни-Джо упивается затянувшимся ожиданием развязки.

Киззи роняет голову на колени.

– Просто воплощение зла, такая жестокость… Я знаю, это он… Он это сделал – подлец, злодей.

Дэнни-Джо все больше не понимает соседку, и внутри нарастает легкое беспокойство.

– Киззи, я не понимаю. Ты о чем? Кого нет? Кто злодей?

– Этот мерзавец, мой бывший муж – я о нем. Я всегда знала, что он подлец, – прожила с ним семнадцать лет. Знала, на что он способен, но такое? Он знал, как сильно я любила ее, знал, что она для меня значила. Я понимала, что он может быть жестоким, но никогда не думала, что он убийца.

Дэнни-Джо таращит глаза:

– Убийца?

– Да, этот больной ублюдок. Что ж, ему не сойдет с рук – не в этот раз. Я ходила в полицию, они знают, что он сделал. – Руки Киззи, стискивающие чайную чашку, дрожат.

Дэнни-Джо начинает терять терпение, хотя изо всех сил старается не подавать виду.

– Давай-ка еще раз: говоришь, твой бывший муж кого-то убил?

Киззи медленно кивает.

– Да. – Она ставит чашку обратно на поднос, чтобы не расплескать чай. – Он убил мою кошку. Этот больной свихнувшийся подонок отравил мою Эсмеральду.

Дэвис поработала на славу. Я так возбужден, что хочется это отметить. Только на выпивку нет времени: надо ковать железо, пока горячо, пока кровь насыщает мозг кислородом и помогает сосредоточиться. Судя по всему, блондинка последняя видела Найджела Бакстера живым. Нужно найти ее и поговорить. Я поздравляю Дэвис с отличной работой и отправляю домой. Она не спорит, и это радует: я не в настроении давить. Она заслужила хорошенько выспаться.

Усаживаюсь в ее кресло, сиденье еще теплое. Включаю запись с самого начала и наблюдаю в замедленной съемке, как платиновая блондинка спокойно и уверенно пересекает вестибюль отеля. Она непринужденно и целенаправленно идет к лифтам, словно готовится к деловой встрече. На ней плащ, лаконичное черное платье выше колена и туфли на высокой шпильке; в руках большая сумка, которую, как сообщила Дэвис, женщины называют тоут. Точный цвет определить сложно – бежевый или коричневый. Я увеличиваю картинку. На лицевой стороне сумки золотистые буквы: «Кейт» – что-то вроде «Кейт Спейд». Наверное, имя дизайнера. Для меня это ничего не значит; я не особо разбираюсь в таких вещах, хотя, наверное, следовало бы. Беру на заметку. Изображение довольно четкое, высокого качества – вполне ожидаемо для такого престижного заведения, как «Ла Реймонд». Вы получаете то, за что платите. Блондинке где-то около двадцати пяти – тридцати с небольшим; стройная, выше среднего роста – примерно пять футов пять дюймов. Она слегка наклонила голову, поэтому лицо разглядеть затруднительно. Может, она хорошо понимала, что ее снимает камера?

У тоута на молнии кисточка, с виду кожаная – что-то вроде брелока для ключей, а за ней что-то еще, чего не разобрать. Дэвис назвала их «брелоками для сумок» и сказала, что они в тренде и есть у всех модниц. Для меня это новость. Интересно, узнал бы я о брелоках для сумок и их модном тренде, если бы Рэйч была здесь, со мной? Возможно. Хотя, думаю, тогда я бы знал о многом другом. Например, о том, каково стать отцом. Нашему ребенку сейчас было бы чуть больше двух, если бы она – если бы они – были живы. «Несносные двухлетки». Я слышал, как родители обсуждают этот утомительный этап малышовой жизни, когда дети только встают на ноги и начинают заявлять о себе, впервые изучая странный, безумный, ужасный и прекрасный мир и делая собственные выводы. Интересно, стань я отцом сына или дочери, как бы он или она выглядели? Представляю писклявый голосок, который зовет меня «папочка». Иногда воображение разыгрывается настолько, что я буквально ощущаю запах своего нерожденного ребенка: аромат мягких пушистых волос, невинности и безусловной любви на младенческой коже. В воображении, в фантазиях я вижу нашего малыша – моего и Рэйч, – неуклюже ковыляющего ко мне с протянутыми ручками и с улыбкой, обнажающей десны и пару крошечных зубов, когда я появляюсь в дверях. Иногда это маленькая девочка: на ней темно-синие колготки и милый сарафанчик, тонкие светлые локоны собраны на затылке. А иногда я вижу маленького мальчика в тонких джинсах и футболке с динозавриком. Волосы торчат во все стороны, как у могиканина: он бросается ко мне, и я подхватываю на руки крошечное пухлое тельце. Эти воображаемые горько-сладкие воспоминания, которых меня лишили. Порой, когда они приходят ко мне, я ловлю себя на том, что плачу и улыбаюсь одновременно. Думаю, из меня вышел бы отличный папа. И Рэйчел, уверен, стала бы замечательной мамой. Строгой, но справедливой, может, слегка нетипичной, но, безусловно, веселой. Мне говорили, что у меня будет семья, словно люди способны предсказать будущее. Понимаю, они делали это из лучших побуждений, но я им больше не верю. Если вы чего-то хотите, это не значит, что оно произойдет на самом деле. Джанет Бакстер хочет, чтобы ее муж вернулся домой, где и должен быть, к своей семье, живой и невредимый. Но этого не случится. Никогда. Видите ли, я не хочу – или не хотел – иметь просто семью, я хотел нашу семью. Мою и Рэйч. Понимаете, в чем проблема? Чтобы отвлечься от сентиментальных мыслей, я решаю немного рискнуть: отправляю сообщение той симпатичной девушке с сайта грустных одиночек.

Мне не до светских бесед. Приберегу их для нашей встречи. Счастливица.

– Дэн?

Голос знакомый, но я не могу сразу сообразить, кто это. Мозг слишком затуманен изображениями с камер, плюшевыми мишками и другими вещами, которые не укладываются в голове.

– Недотрога?

Она хихикает:

– Похоже, ты разочарован? Ждал кого-то другого?

Я надеялся, что мне перезвонят с того неизвестного номера.

– Можно и так сказать, но не принимай на свой счет, – смеюсь я в трубку.

– Давно не виделись, Дэн, извини, что звоню так поздно.

Недотрога – журналистка «Газетт», репортер криминальной хроники. Я называю ее так, потому что ее имя Фиона Ли, Фи Ли[48] – понимаете, о чем я? Она писала про дело Рэйчел. Жаль, что мы встретились при таких обстоятельствах. Если не ошибаюсь, она еще прислала открытку с соболезнованиями. Почему-то она мне запомнилась – на ней были китайские иероглифы и бабочки. Я так и не узнал, как это переводится на английский. В любом случае Недотрога мне понравилась.

– Итак, чем обязан, Недотрога? Это то, что у нынешней молодежи называется зовом плоти? – Я слышу, как она хихикает.

– Я бы с радостью, Дэн. Нужно поговорить.

– Что ж, я догадался, – поддакиваю я. Это защитная реакция: чувствую, мне не понравится то, что она собирается сказать. – И это не может подождать до утра?

На линии раздается треск – Недотрога прочищает горло, как будто в нем что-то застряло.

– Я насчет убийства Найджела Бакстера.

Сердце замирает. Значит, пресса пронюхала о подозрительной смерти Бакстера. Вовремя.

– Откуда ты узнала про убийство?

– Брось, Дэн, – отвечает она таким тоном, словно я усомнился в ее умственных способностях. Возможно, так и есть, но я не собираюсь подкидывать ей зацепки – точно не сейчас, когда и сам в неведении. – Босс поручил мне это дело, и я в нем слегка покопалась.

– Я всегда говорил, что тебе следует работать в полиции, Недотрога. Так мне стоит беспокоиться? Ты нарыла для печати что-то сочное и это может скомпрометировать расследование? – Я чешу в затылке и чувствую кислый запах подмышки. Пора в душ.

– Я поговорила кое с кем из коллег Бакстера, партнеров и сотрудников. – Она снова делает паузу. – Похоже, у Бакстера были шашни на стороне…

– Да неужели?

Она тихо фыркает:

– Так ты знаешь про блондинку?

Я навостряю уши.

– Какую блондинку? – Я колеблюсь. Когда имеешь дело с журналистами, нужно следить за языком: для них случайно вырвавшееся слово – неопровержимый факт.

– Блондинку Бакстера, с которой он шалил…

– Нельзя ли поконкретнее?

– Доггинг[49], – объясняет она. – Бакстера и блондинку засекли в популярном местечке возле Хэмпстед-Хит[50].

Хэмпстед-Хит, географический аналог красотки с репутацией шлюхи. Жаль, что этот очень красивый район Лондона ассоциируется с сексуальными извращениями.

– Их узнали?

– Да, мужчина подходит под описание.

Доггинг. Я думаю о Джанет Бакстер и прикрываю глаза. Возможно, тот неизвестный телефонный абонент – один из их партнеров, который назначил им встречу.

– Лучше бы действовать в рамках закона, – очень серьезно говорю я, – ты же знаешь, у Бакстера есть – остались – жена и дети.

Но сердце замирает, потому что я знаю, что будет дальше. «Газетт» сообщит о смерти Бакстера как о подозрительной, что вполне справедливо и соответствует действительности. И теперь, когда журналисты почуяли запах потенциального секс-скандала, они будут копать со скоростью экскаватора и быстро опубликуют сенсационный материал, разоблачающий грязные секреты Бакстера. Для них это как раздача разноцветных конфет на детской вечеринке. Они будут использовать словечки типа «предположительно» и фразочки вроде «согласно достоверному источнику». Или, возможно, даже раскрутят кого-нибудь на интервью.

Пресса, точнее отдельные ее представители – мастера все выведывать у людей. Как я уже сказал, наша и их работа не слишком отличается. И все же меня поражает, что люди предпочитают общаться с журналистом, а не с полицейским, потому что их добропорядочность несопоставима. Однако для большинства редакторов главное – это новость, слова на странице и количество читателей; им плевать на круги на воде, на убитую горем или опозоренную семью. Именно поэтому у меня на них нет времени. Если Найджел Бакстер и был доггером, это никак не касается широкой публики. Но касается меня.

– Кто узнал Бакстера?

– Надежный источник, Дэн, иначе бы не позвонила.

Переспрашивать не собираюсь. Недотрога все равно не скажет. Журналисты оберегают источники, как собственных первенцев.

– Ты установила личность блондинки, с которой он «предположительно» был?

– К сожалению, нет, но у меня есть описание.

Я молчу. По иронии судьбы, именно журналист однажды сказал мне, что молчание – лучший способ заставить кого-то заговорить. Когда наступает тишина, людям приходится ее заполнять.

– Платиновая блондинка, белокожая; среднего роста, примерно пять футов пять дюймов. Стройная, на грани худобы. «Эффектная», как мне описали, лет тридцати – тридцати пяти.

Снова прилив адреналина. Похоже на нашу девушку.

– Дальше.

– Мой источник считает, что она, возможно, элитная проститутка.

– Элитная проститутка? С чего он взял? Он готов поговорить – я имею в виду, с нами?

Недотрога вздыхает:

– Вообще-то, это она. И, скажем так, рыбак рыбака видит издалека. Сам понимаешь, Дэн.

Я вскидываю бровь.

– Ты же знаешь закон, – мягко напоминаю я.

Она снова вздыхает.

– Возможно, и согласится поговорить – на своих условиях, если будет доминировать, прости за каламбур.

– Вот обманщица, – улыбаюсь я.

– Значит, это точно убийство?

– Ты же в курсе, что лучше обойтись без закрытых вопросов, Недотрога.

– Давай, Дэн, посодействуй. Через пару часов материал уйдет в печать.

Теперь моя очередь вздыхать:

– Да, мы расследуем убийство. Это все, что сейчас я могу сказать.

– Его обставили как самоубийство?

Я хочу доверять Фионе Ли, но не доверяю. Или, скорее, не могу себе позволить – во всяком случае, пока.

– Она перерезала ему вены, а потом создала видимость, будто он покончил с собой? Есть версии насчет мотива? Может, он не заплатил ей?

Я качаю головой. По правде говоря, я в таком же неведении, как и она.

– Мы пока не знаем, Недотрога, – честно отвечаю я. – Я знаю столько же, сколько и ты. Но я хотел бы поговорить с источником. Может, Бакстер был замешан в шантаже, может, увидел что-то или кого-то, чего не должен?

– Возможно. Босс хочет раскрутить эту историю как следует, Дэн, и чувствует, что из нее выйдет большой скандал: состоятельный женатый банкир из среднего класса с любовницей и двойной жизнью. К тому же неделя выдалась вялой, без сенсаций.

– У него жена и двое детей-подростков, – напоминаю я. Не хочу представлять лицо Джанет Бакстер, когда она откроет газету и узнает, что муж встречался с любовницей, но ничего не могу с собой поделать. И хоть неприятно признаваться даже самому себе, но, похоже, босс Фи прав: это лишь верхушка айсберга.

Недотрога на секунду замолкает, и я уже собираюсь попрощаться и закончить разговор, когда она добавляет:

– И кое-что еще, Дэн.

Мне не нравится ее тон – какой-то тревожный.

– Та-а-а-ак.

Я слышу, как она вздыхает.

– Можем встретиться? – спрашивает она. – Думаю, лучше с глазу на глаз.

Кровь стынет в жилах.

– Хотя бы намекни, Недотрога.

– «Белый Олень», завтра в полдень.

– Ладно, – нерешительно соглашаюсь я. – Это как-то связано с Бакстером?

– Это важно, Дэн, – только и говорит она. И я верю.

– Хорошо, буду.

Чертова древняя кошка и так находилась на последнем издыхании, но Киззи все равно что-то заподозрила. Это уже паранойя. Дэнни-Джо недооценила и любовь Киззи к животным, и ее глубокую паранойю. Теперь возможны проблемы. Похоже, ее бывший не раз угрожал прикончить чертову тварь, и, разумеется, внезапная смерть Эсмеральды вызвала подозрения. Твою мать. Вот что значит спонтанные решения: просчитать последствия можно, только когда уже все случилось и сожалеть слишком поздно. Не то чтобы она жалела, что избавила эту облезлую старую кошку от страданий. Но она не хотела, чтобы полиция заявилась к ней домой и что-то вынюхивала. По крайней мере, сейчас это не в ее планах. Однако прошло уже несколько дней, а в дверь так и не постучали. И Киззи больше не говорила на эту тему. Наверное, первоначальная ярость улеглась, перешла в скорбь и стала забываться. Киззи заглядывала на чашку чая и за сочувствием чаще, чем раньше. Приносила домашний жидкий суп. Она даже запланировала похороны своего пушистого друга. Дэнни-Джо согласилась присутствовать, несказанно обрадовав Киззи.

– Ты такая хорошая подруга. – Соседка схватила Дэнни-Джо за руку, стоя у нее на кухне. – Ты была так добра ко мне, когда Эсмеральды не стало.

Киззи обняла ее и крепко прижала к себе. На ощупь она была теплой, а от кожи исходил особый молочно-ванильный запах, который и успокаивал, и отталкивал. И все же такой близкий человеческий контакт, как ни странно, оказался приятным. Она не могла вспомнить, когда в последний раз ее обнимали без сексуального подтекста.

– Я бы хотела такую дочь, как ты, – сказала ей Киззи, когда позже вечером они вместе устроились на диване. – Твоей маме повезло, что у нее такая заботливая дочь. Вы часто видитесь?

Она уронила голову на плечо Киззи в мягком поношенном кардигане горчичного цвета. Судя по виду и запаху, вещь явно нуждалась в стирке, но все равно это успокаивало. Она расскажет. Какая разница? Все равно Киззи унесет тайны с собой в могилу.

– Мама умерла, – ответила Дэнни-Джо. – Она умерла, когда я была маленькой, мне было восемь. Я почти не помню ее, хотя иногда кажется, что я мысленно слышу ее голос. Но запах ее кожи и волос, ее духов и сказки, которые она читала мне перед сном, я никогда не забуду.

Киззи оцепенела.

– Боже милостивый, бедняжка, я и не представляла, какой ужас. – Она взглянула на подругу сверху вниз печальными зелеными глазами, густые рыжие волосы слегка щекотали щеку. Киззи начала нежно поглаживать ее волосы. Это успокаивало. – Что с ней случилось?

– Отец убил ее. – Дэнни-Джо почувствовала, как Киззи вздрогнула.

– Он убил твою маму? – Ее голос повысился на несколько октав.

– Да. Но это так и не доказали. И его так и не посадили. Однажды я проснулась, а мама исчезла – просто исчезла. Растворилась в воздухе. После этого он стер все ее следы из нашей жизни. Сжег ее одежду, все вещи. Как будто ее никогда не существовало.

По напрягшимся мышцам Киззи и ее позе видно: она в ужасе.

– О Дэнни-Джо, это правда ужасно, дорогая, мне очень-очень жаль. Я понятия не имела, что ты пережила такую трагедию.

– Я знала, что он виновен, – продолжала Дэнни-Джо, не обращая внимания на соседку. – Мама никогда бы меня не бросила. Она любила меня. Я знаю, что любила. Она говорила мне.

Киззи заплакала. Ее так легко расстроить – словно открыть кран.

– О, она бы так гордилась такой девушкой, которой ты стала, поверь, – сказала она с искренней убежденностью, теперь чуть быстрее продолжая гладить волосы Дэнни-Джо.

– Думаю, да…

– А что стало с твоим отцом?

Она слегка улыбнулась при упоминании о нем, хотя Киззи не заметила.

– После исчезновения мамы, после того как он убил ее, я заменила ее. Все ее обязанности перешли ко мне. – Ее голос сорвался.

– Все? – дрожащим голосом переспросила Киззи.

Она со вздохом опустила голову соседке на колени – в основном для пущего эффекта.

– Я заменила ее на кухне, ходила в магазин, готовила, убирала, присматривала за отцом, а когда достаточно повзрослела, чтобы работать, оплачивала счета.

Поглаживания Киззи перестали успокаивать и начали раздражать. Ей захотелось отрубить соседке руку. Она представила шокированное, изумленное лицо Киззи, когда артериальная кровь безжалостно хлынет из свежей культи.

– А в спальне? – Киззи перешла на тихий шепот, как будто она не хотела задавать этот вопрос, но чувствовала себя обязанной узнать.

– Да, – как ни в чем не бывало отозвалась Дэнни-Джо, – я стала его женой во всех смыслах этого слова.

Киззи крепко обняла ее и прошептала:

– Нет-нет, о Дэнни-Джо, мне так жаль.

На секунду ей показалось, что она и сама вот-вот расплачется. Кроме психотерапевтов и врачей в больницах она ни одной живой душе не рассказывала о своем жестоком детстве. Лежа на коленях у соседки, она словно обсуждала кого-то другого. Никаких эмоций, никакой реакции – ничего. Только холодная пустота, которую она не могла до конца понять. В чем она была уверена как никогда – так это в том, что должна убить Киззи.

– Извините за опоздание. – Она на ходу снимает плащ. – Проблемы с соседкой, пришлось кое-чем помочь.

На улице дождь. Я замечаю капли на ее плаще, на волосах, чувствую их запах. Я люблю запах дождя, он навевает воспоминания и напоминает о Рэйчел. Хотя большинство вещей напоминают мне о ней.

– Кошмарная погода, – продолжает она, – на самом деле, я только что уложила волосы. – Она вскидывает брови, которые по цвету отличаются от мелированных густых волос. Мне нравятся густые волосы.

– Отлично получилось, – говорю я, имея в виду ее прическу. Я мог бы сказать, что она выглядит мило. Но это может показаться слишком слащавым. И моя собеседница решит, что напросилась на комплимент. А это не так.

Ее лицо озаряет улыбка.

– Вы давно здесь?

Я качаю головой:

– Нет, недавно. Могу предложить вам кофе?

– М-м-м, пожалуй. Латте с миндальным сиропом было бы чудесно. – Она роется в сумке в поисках бумажника.

– Удивительно, что там вообще можно что-то найти, – шучу я, и она смеется.

– Я женщина, – пожимает она плечами, – мне нужны разные вещи. На случай, если…

– Если что?

– На всякий случай. – Она продолжает копаться в сумке, похожей на ту, что засекла камера наблюдения. Большая сумка в форме ведра. Тоут, как назвала ее Дэвис.

– Красивая сумка, – замечаю я. – Дизайнерская?

– Спасибо. – Она сияет. – Несколько лет назад подарили на день рождения. Подруга привезла из Таиланда. Хотя, если честно, я не уверена, что это не подделка. Подруга привезла несколько таких на подарки. Мне нравится, в нее помещается все это дерь… все мои вещи.

– Красивая, – замечаю я. – Они ведь сейчас в моде – сумки-тоуты? – И морщусь. Я говорю совсем как мой отец.

Она сморит на меня озадаченно.

– Значит, кофе.

Ее зовут Флоренс Уильямс, но друзья зовут Флорри, а иногда просто Фло, чтобы не заморачиваться. Она и сама себя так называет. Мать дала ей это имя в честь итальянского города, где ее зачали. Она никогда не была там, но надеется в скором времени съездить. Ей тридцать два, она родилась в больнице Святого Георгия и выросла в Клэпхеме, хотя ее выговор больше напоминает диалект родных графств, чем южнолондонский, чему я, признаться, рад. Не то чтобы я имею что-то против выговора, особенно лондонского, но мне нравятся женщины с красивой речью. У Рэйчел был прекрасный, почти музыкальный голос, а смех напоминал звон колокольчиков на ветру, звонкий и заразительный. Рэйч много смеялась, мы смеялись вместе. И она великолепно подражала разным диалектам. Бирмингемский, скауз[52], манчестерский, шотландский, джорди[53], американский, австралийский, ирландский, валлийский – какие ни назови, ей все удавались. У меня с этим плохо: все попытки заканчиваются тем, что я выдаю странную смесь индийского и австралийского.

Флоренс тоже хорошо владеет диалектами, особенно ирландским и американским, и прекрасно это демонстрирует, заставляя меня смеяться. А еще не боится подшучивать над собой, и это хорошо, потому что я тоже не боюсь. Хотя, по общему мнению, часто делаю это неосознанно.

Она учится на актрису – отсюда, наверное, и произношение. Слушаю ее рассказ о своем курсе и о том, почему она выбрала такую профессию. Раньше она работала секретарем юриста, но ей наскучила рутинная работа с девяти до пяти, и, почувствовав, что в жизни есть что-то большее, она решила исполнить детскую мечту. Я говорю, что, по-моему, это очень круто, и она, похоже, рада. Когда она оживляется, то слегка морщит носик, и это мне тоже нравится. На ней стильная одежда: темно-серые джинсы-скинни с заниженной талией, облегающая белая футболка, блейзер с кожаными вставками на воротнике. Сдержанно, но в то же время модно. А байкерские ботинки делают ее неотразимой. Обожаю девушек в байкерских ботинках. Рэйчел их просто не снимала. Особенно мне нравилось, когда она надевала их с красивыми летними платьями в цветочек, женственными и строгими. В этом была вся Рэйч.

– И чем же ты занимаешься, Дэниел?

Флоренс зовет меня Дэниел, и я улыбаюсь, потому что никто так меня не называет – во всяком случае, после смерти мамы. Даже мой старик зовет меня Дэном или Дэнни, когда выпьет виски и впадет в сентиментальность, что случается нечасто.

Флоренс, опираясь локтями на стол, делает глоток «Капитана Моргана»[54] с кока-колой. Она уверена в себе, но не высокомерна. И невероятно красива. Думаю, она умеет держать парней на расстоянии. Что-то в ее лице кажется знакомым, хотя мы раньше никогда не встречались. Считаю это хорошим знаком.

– Я работаю в области архитектуры, у меня свой бизнес, и это совсем не так увлекательно, как актерское мастерство, – отвечаю я. Не знаю, зачем я вру про архитектуру! Господи, я ведь даже не умею собирать «Лего». Просто не хочу рисковать: как только я показываю женщине полицейский жетон, атмосфера почти всегда меняется. Я больше не Дэн Райли – я детектив-инспектор Дэн Райли, полицейский. Тут же начинаются вопросы про дела, которые я вел, про убийц и насильников. Не хочу говорить о службе – хочу говорить о ней и о себе. Хочу, чтобы обо мне судили как о человеке, а не по работе, которую я выполняю. По крайней мере, пока. Рэйчел никогда не приставала с расспросами о службе – позволяла говорить, когда я был готов и хотел этого сам. Не то чтобы ей было неинтересно, но она знала, что я – что мы – нечто большее, чем моя ловля преступников. Даже в сложных случаях, когда ты эмоционально вовлечен в дело, Рэйч не настаивала на подробностях, но всегда понимала, что со мной творится. Она чувствовала мою тревогу – это проявлялось в прикосновении, нежном поглаживании по руке или по лицу. Или она готовила любимое блюдо, или ставила любимый диск или фильм, не говоря ни слова. Я любил ее за это. На самом деле не только за это – вообще за все.

– Дитя асфальта, да?

– Вряд ли. – Я улыбаюсь, она улыбается в ответ.

– Любишь фильмы?

– А медведи гадят в лесу?[55] Моя девушка говорила, что я ходячая энциклопедия по фильмам, слегка зануда по части всяких мелочей – ну, знаешь, викторины и…

– Твоя девушка?

Флоренс еще улыбается по инерции, произнося это, но я внезапно понимаю, что именно сказал, как это прозвучало. Я не собирался рассказывать о Рэйчел. Я никогда не говорил о ней с другими женщинами, тем более на первом свидании. Но сейчас я облажался и чувствую, что должен объяснить.

– Прости, – извиняюсь я, делая глоток виски с колой. – Я один, официально холост. Я не то хотел сказать.

Я все глубже рою себе яму, а собеседница с жалостью и насмешкой наблюдает, как я выкручиваюсь.

– У меня нет девушки, поэтому я сижу здесь и разговариваю с тобой. – Я ерзаю на месте и со смешком добавляю: – Но, конечно, у меня были девушки. Знаешь ли, ты не первая. Хотя не то чтобы я утверждаю, что ты моя девушка.

Я мелю чушь, чувствую себя рядом с ней косноязычным, и это слегка пугает. Я зарабатываю на жизнь тем, что задаю вопросы; я умею разговаривать с людьми – это основная часть моей работы, и у меня неплохо получается. Так и должно быть – у меня большая практика. Но сейчас я запутался и чувствую, что краснею, как полный идиот.

Флоренс начинает смеяться, и я тоже смеюсь над собой.

– Я был помолвлен, мы долго были вместе – семь лет, – но ее не стало. Два года назад. Разбилась на мотоцикле.

Конечно, теперь не до смеха.

– Боже, прости. – Она касается моей руки, и я что-то чувствую. Не то чтобы сексуальное влечение, но что-то в этом роде…

– Как ее звали?

– Рэйчел.

– Сколько ей было, когда она умерла?

– Тридцать три. Должно было исполниться тридцать четыре через месяц после того, как она погибла.

– Господи, вообще не возраст. У тебя были отношения после ее смерти? Прости. Вели мне заткнуться, если считаешь, что я лезу не в свое дело, но я просто…

– Все в порядке. – Я тепло улыбаюсь ей. Люди никогда не знают, что сказать об умерших, о потерянных близких. Всегда кажется, что говоришь что-то не то. Но еще хуже вообще ничего не говорить.

– Вообще-то, ты первая – во всяком случае, первая на этом сайте, кому я рассказал. Не очень-то приятно тащить с собой на свидание умершую девушку, правда?

Она улыбается немного грустно. Я словно напрашиваюсь на сочувствие, хотя это не так – я сыт им по горло. Мне не нужна жалость, тем более от симпатичной незнакомки. Она, наверное, думает, что я рассчитываю на секс из сострадания. Боже мой, все только хуже и хуже.

– И отвечая на твой вопрос: нет. Нет, не встречался. На самом деле я не искал знакомств.

Она кивает:

– Тогда почему сейчас?

На этот прямой вопрос у меня нет прямого ответа: я и сам толком не знаю. Наверное, ответить несложно, но мысли путаются, и я вряд ли сумею ясно выразить то, что чувствую.

– Думаю, мне одиноко, – наконец отвечаю я, и это звучит как «я неудачник». Но, по крайней мере, в одном я не соврал. – Конечно, я скучаю по ней. Но я скучаю и по компании, по разговорам. По тому, чтобы вместе с кем-то слушать музыку, смотреть фильм, ужинать, путешествовать, болтать, смеяться – в общем, по простым, обычным вещам. – Я с улыбкой поднимаю взгляд на Флоренс и тут же опускаю.

Она молчит, я снова смотрю на нее.

– А по прикосновениям, – спрашивает она, глядя мне прямо в глаза, – ты тоже скучаешь?

Я шумно втягиваю воздух. Этого я не ожидал, но мы взрослые люди, так что вопрос вполне логичный.

– Да, – говорю я, – и по ним тоже.

Она несколько секунд смотрит мне в глаза, а потом у меня звонит телефон.

– Черт, – вырывается у меня. Я прикрываю рот рукой, и мы оба нервно хихикаем. – Извини. – Я отвечаю на звонок и повторяю: – Черт. Господи. – Я смотрю на часы – из головы вылетело, что мне уже пора, – и встаю, чтобы уйти.

Она поднимает на меня взгляд, и на ее лице отражается разочарование. Это радует: значит, она не хочет, чтобы я уходил.

– Флоренс, мне очень жаль. Совсем забыл, что нужно встретиться с коллегой… деловая встреча, – сбивчиво объясняю я. – Это правда важно. Извини, пожалуйста. Мы можем повторить? В другой раз? Может, я приглашу тебя куда-нибудь поужинать, чтобы загладить вину?

Она понимающе кивает.

– Думаю, в мире архитектуры все завалены работой. – Она улыбается, и ее лицо снова светится. Улыбка у нее мощностью в целый мегаватт. – Поужинать было бы чудесно. – Она лезет в сумку, достает ручку, пишет цифры на обратной стороне чека и вручает его мне. Ее пальцы слегка касаются моих.

– Отлично, – говорю я, – устроим свидание, ну то есть свидание, которое… в общем, ты поняла.

Жаль, при мне нет пистолета: я бы прямо сейчас застрелился. Мне катастрофически не хватает общения с понравившимися женщинами.

– Будем на связи, – резюмирую я, и это звучит еще более по-идиотски, как будто Флоренс на прослушивании или типа того. Поэтому я ретируюсь прежде, чем окончательно все испорчу. Похоже, она думает то же самое, потому что произносит: «Не звоните нам, мы сами вам позвоним, ладно?» – пусть и в шутку.

– Серьезно, извини, – говорю я, – мне понравилось наше общение. Я бы очень хотел снова увидеться с тобой, если ты не против.

Она допивает остатки рома с колой и снова смотрит мне в глаза.

– Да, Дэниел, – отвечает она с легкой улыбкой, – я бы тоже очень хотела.

– Я взяла на себя смелость заказать, – приветствует меня Недотрога и, слабо улыбаясь, пододвигает «Джек» с колой. Еще один.

– Я на службе, Фиона, – говорю я, – и сегодня уже выпил.

– Выпиваешь на работе, Дэн? – улыбается она. – На тебя не похоже.

– Надеюсь, у тебя веская причина для встречи. Ради этого я ушел со свидания.

Она приподнимает брови:

– Свидания?

Я качаю головой, она приподнимается с места, чтобы поздороваться.

– Да, теперь я официально пополнил статистику онлайн-одиночек: участвую в лотерее интернет-знакомств под ником «Жалкий Неудачник». – Не знаю, почему я так разоткровенничался: я давным-давно не видел Недотрогу, к тому же она журналистка. Но я испытываю странное облегчение, рассказывая кому-то об этом.

Она иронично улыбается:

– Добро пожаловать в мой мир.

– А, и ты тоже?

Она пожимает плечами.

– А как еще мать-одиночка, которая работает практически круглосуточно, может с кем-нибудь познакомиться? И как, есть успехи? Я про свидание.

– Из-за тебя я теперь должен ей ужин. Так что, как я уже сказал, надеюсь, оно того стоило.

Она улыбается:

– Рада тебя видеть, Дэн.

– Я тоже, Фи.

Это правда. Я обнимаю ее. От нее приятно пахнет, и она хорошо выглядит. На самом деле я уже и забыл, насколько она привлекательна. Прошло больше пятнадцати месяцев, когда я видел ее в последний раз в суде.

– И, к твоему сведению, после Рэйчел у меня никого не было. Во всяком случае, ничего серьезного.

Она мягко выскальзывает из объятий.

– Ты не обязан объяснять, – отвечает она почти смущенно, – я понимаю. И да, я рада за тебя, Дэн, ты заслуживаешь счастья.

– Давай не забегать вперед, ладно? Она кажется милой, местная, язык подвешен. Так что, думаю, все возможно.

Несколько секунд (хотя кажется, что дольше) мы неуклюже топчемся на месте. Я неловко улыбаюсь, и мы наконец усаживаемся.

– Ну, как дела? Ты по-прежнему в «Газетт»? Думал, тебя уже давно переманили в центральную прессу. Или, на худой конец, в «Сан»[56].

Я подкалываю Недотрогу без злобы: она действительно хороший журналист, достойный криминальный репортер и, по-моему, заслуживает большего, чем местная газета. Кроме того, я стебусь только над теми, кто мне нравится.

– Все то же дерьмо изо дня в день, – вздыхает она, потягивая напиток.

Она любит красное вино. Я могу пить его только за едой, и даже тогда оно не кажется вкусным. Не разбираюсь в винах. Но благодаря своему старику умею заказать бутылку в ресторане и не выглядеть полным профаном. Мой старик – любитель вин и разглагольствует о них как о чем-то важном. Наверное, для него это и правда важно – по крайней мере, с тех пор как не стало мамы. «Так ты скоротаешь время, малыш Дэнни», – говорит он, хотя, честно говоря, для него это просто повод налакаться.

– Ты же знаешь, Дэн, каково это: когда по уши в работе, некогда искать что-то другое. Пока меня устраивает. Если перейду в центральную газету, то не увижу Коди. Придется нанимать няню, и тогда разница в зарплате будет уходить на нее. Палка о двух концах, понимаешь?

Я совсем забыл, что у Фи есть маленький сын, но теперь, когда она упомянула, вспомнил. Она говорила о нем во время суда – наверное, тогда Коди был еще младенцем. Кажется, она сказала, что папочка Коди свалил еще до его рождения – да уж, хороший парень. Мне немного стыдно, что я забыл об этом; забыл, что другим тоже нелегко.

– Как поживает малыш? – интересуюсь я.

– Не такой уж малыш. – Она удивленно поднимает бровь. – Он сейчас в детском саду. Сущее наказание.

Я смеюсь, представляя его лицо и гадая, похожи ли его глаза на глаза матери.

– Господи, как летит время, да, Недотрога?

– И не говори. – Она тихо фыркает. – Десять лет пройдет – и не заметишь.

– «Никто не сказал тебе, когда бежать, и ты прозевал выстрел стартового пистолета» – «Пинк Флойд», «Темная сторона Луны».

Фи смеется:

– Ты не изменился.

Но мы оба знаем, что это не так.

– Что ж, – говорю я, – думаю, ты хотела меня видеть в связи с делом Найджела Бакстера.

– Отчасти. – Ее голос звучит предостерегающе. Это нервирует.

– Что я могу сказать, Фи? Как я уже объяснял, пока информации мало, хотя твой источник, возможно, прольет какой-то свет. Сможешь сделать так, чтобы она связалась со мной? Назвала бы имя, еще что-нибудь? Если Бакстер занимался доггингом, то у него явно были дела поважнее, чем игра в гольф.

Я решаю открыть карты. Снова увидев Фиону, я понял, что доверяю ей или, по крайней мере, готов это сделать.

– По правде говоря, Фи, у нас ничего нет. Между нами, у нас только записи с камер. На них платиновая блондинка, которая входила в пентхаус Бакстера, и неизвестная брюнетка, которую мы не можем опознать. И оставленная в номере визитка в виде плюшевого мишки. Думаю, это убийство, обставленное как самоубийство без мотива. А еще у меня есть горюющая, раздавленная женщина средних лет и двое детей-подростков без отца, которые вдобавок к душевной травме вот-вот узнают, что их папаша увлекался доггингом. Наверняка это обрадует их школьных товарищей. Как считаешь?

Она отводит глаза.

– Ты же знаешь, такова моя работа.

Теперь моя очередь вздыхать:

– Надеюсь, твой источник достоверный.

Фи кивает:

– Она говорит, что Бакстер и блондинка участвовали в этом всего дважды, – по крайней мере, так она запомнила. А она, знаешь ли, завсегдатай. Она узнала его по фото в газете и связалась со мной. Она специализируется на высокопоставленных извращенцах, среди клиентов есть крупные политики, знаменитости, судьи; ей известно об этих людях больше дерьма, чем «Армитаж Шанкс»[57] видит за целый год. Могла бы утопить многих, если б захотела.

– Хм, держу пари, она откладывает на пенсию. В любом случае мы получим IP-адреса и записи звонков, так что я рассчитываю на зацепки. Если узнаем имя этой блондинки, то как минимум сможем исключить ее из списка подозреваемых.

– Он оставил записку – предсмертную записку? – интересуется Фиона, и я задумываюсь, стоит ли говорить журналистке правду. И киваю, откидываясь на спинку кресла.

– Это не для записи, Недотрога. – Я использую ее прозвище, но говорю искренне. – «Моя дорогая, мне жаль, пожалуйста, прости меня». И подпись «Папа-Медведь».

Фиона моргает, глядя на меня:

– Ты уже говорил про плюшевых мишек.

– Да, но жена никогда не называла его ни Папой-Медведем, ни даже близко. Она смотрела на меня с недоумением, когда я упомянул это прозвище. Вряд ли записка адресована ей, хотя так и должно выглядеть. – Я качаю головой, как будто от этого разрозненные образы встанут на свои места. – Примитивно сработано, кое-как.

– Зачем обставлять убийство как самоубийство, если все равно хочешь, чтобы его раскрыли как убийство?

Я развожу руками:

– Вопрос на миллион, Недотрога. За что мне и платят. – Я скрещиваю ноги и барабаню пальцами по столу. – Может, это какое-то послание, черт возьми, не знаю. Однако она не просто так хотела, чтобы это выглядело как самоубийство, и инсценировала его достаточно хорошо, чтобы на первый взгляд так и казалось. Но если посмотреть внимательнее, все видно невооруженным глазом.

Я рассказываю о месте преступления – номере в отеле, о плюшевом мишке, полотенце, подоткнутом под мясистую спину Найджела Бакстера; об отсутствующей фланели и масле для ванны.

Фиона внимательно слушает, но ее что-то беспокоит. Я вижу, как миндалевидные глаза бегают туда-сюда, избегая моего взгляда. Язык тела. Порой это равносильно признанию.

– Шантаж? – спрашивает она. – Деньги?

– «С» и «Д», – фыркаю я. – Секс и деньги – два главных мотива для убийства. – Я снова подаюсь вперед. – Только, подозреваю, ни то ни другое здесь ни при чем.

Фиона смотрит на меня; в уголках ее рта видны следы красного вина. Рэйч называла это «красными усиками». Я порываюсь сказать ей, но передумываю.

– Тогда что?

Я делаю паузу:

– Похоже, мы имеем дело с серийным убийцей.

Прямо мысли вслух, как у Эда Ширана[58].

Недотрога собирается сделать глоток, но мое откровение заставляет ее опустить бокал на стол. Вот так я действую на женщин.

– Серийный убийца? Почему ты так считаешь?

Я приглаживаю волосы, радуясь, что они еще есть.

– Только между нами, Фи, ясно? Опубликуешь – и я тебе лично отомщу.

Ее глаза сияют, как стеклянные бусинки:

– Обещаю, обещаю.

– Я серьезно, – говорю я. Странно: когда так говоришь, тебя не воспринимают всерьез. Но я действительно серьезен. – Блондинка, которую, как я подозреваю, твоя эскортница видела с Бакстером на Хэмпстед-Хит… Они встретились на каком-то сайте знакомств для папиков. Она назвалась Златовлаской.

– Хорошо.

Я таращусь на бутылку виски с колой перед собой. Заманчиво. Фиона рассеянно смотрит сквозь меня куда-то в пустоту.

– Брось, Недотрога, ты же наверняка знаешь эту сказку. Уже рассказывала ее Коди?

– Да, конечно, но я не понимаю… А, погоди. – И тут до нее доходит: – «Златовласка и три медведя»!

– Ага. – Я удерживаюсь, чтобы не зааплодировать. – «Три медведя».

Наконец она делает глоток:

– Боже, но это значит, что там были Папа-Медведь, Мама-Медведица и…

– Медвежонок. Да, знаю.

Ее лицо искажается.

– Твою мать, Дэн.

– Слушай, сейчас это просто моя версия. Но у нас нет явного мотива – во всяком случае, пока. Вряд ли дело в деньгах. В его бумажнике были наличные, его «ролексы» лежали на прикроватной тумбочке. Это не ограбление.

Она шумно вздыхает:

– Что ж, молю бога, чтобы ты ошибся. Это все, что я могу сказать.

– Ну, я нередко ошибаюсь.

Но мы оба знаем, что я стараюсь не ошибаться.

– Думаю, есть только один способ проверить, – говорит Фиона.

Вот этого я и боюсь.

– Не знаю, Фи, не нравится это мне. Дурное предчувствие.

Она тянется через стол и касается моей руки. Неожиданно, но я не отстраняюсь. Удивительно приятное ощущение, напомнившее, как сильно я соскучился по человеческому общению. Прикосновения. Теперь я думаю о Флоренс, о ее глазах, когда она произнесла это слово. Может, мы лежали бы сейчас в постели, если бы не Недотрога. Не знаю, благодарить ее или злиться.

– Дэн… – Она нервно смотрит на меня, ее зрачки расширяются.

– Выкладывай. – Я чувствую ее тревогу. – Когда я предположил, что мы встретились из-за убийства Бакстера, ты сказала «отчасти». – Я смотрю на ее руку, лежащую на моей. – Только не говори, что все эти годы ты тешилась непристойными мыслями обо мне. – Я шучу, потому что мне не нравится выражение ее лица. Хотя, если честно, признайся она в таком, я бы не слишком возмущался.

Она снова отводит взгляд, убирает руку и заправляет черные блестящие волосы за уши. До меня доносится аромат парфюма. Пряный. Восточный.

– Крейг Мэтерс, – произносит она.

Кровь стынет в жилах. Так его имя действует на меня. Я инстинктивно отстраняюсь и скрещиваю руки на груди.

– А что с ним?

– Похоже, выпустили за примерное поведение.

Я киваю. Я ждал этого и подозревал, что так и будет. Примерное поведение. Это что – шутка? Освобожден после половины срока за «примерное поведение». Наверняка большинство заметят иронию в этих словах. «Убийца» и «примерное поведение» не сочетаются в одном предложении. Вы совершаете преступление, вас сажают, скажем, на два года, как в случае с Мэтерсом. А поскольку вы не лезете на рожон, вас выпускают меньше чем через полсрока. То есть вас награждают за хорошее поведение, хотя вы отбываете срок за плохой поступок. Я уже говорил, что верю в правосудие. Но не утверждал, что оно без недостатков.

– То есть этот ублюдок выйдет на свободу и вернется к прежней жизни. Повезло ему. Жаль, Рэйчел не может сделать так же, да?

Фиона бросает на меня укоризненный взгляд.

– Я знаю, – тихо отвечает она, – и подумала, ты должен знать: я получила наводку из комиссии по досрочному освобождению.

На самом деле я мало знаю о Крейге Мэтерсе – только в самых общих чертах. И это специально. Я не хочу ничего о нем знать: ни о его семье, ни о его друзьях, ни о том, считали ли его приятели и коллеги его хорошим парнем (кстати, они утверждали так на суде). И я скажу почему. Я не хотел и не хочу его очеловечивать. Иначе не смогу ненавидеть его так сильно, как сейчас. А если не буду ненавидеть его, то придется направить свою ненависть куда-то еще – и куда? Кто сказал: «Пусть ни один человек не унизит меня настолько, чтобы я возненавидел его»? Мартин Лютер Кинг-младший? В любом случае кто-то из великих. Хочется верить, что я мог бы жить по этому завету, и когда-то я так и делал. Но когда теряешь любовь своей жизни из-за мелкого мерзавца, который садится за руль после десяти пинт пива и убивает ее, это меняет тебя. Меня потрясло, когда на суде его родные и друзья разглагольствовали, какой он «порядочный» и «надежный», и что раньше у него никогда не было серьезных нарушений, и что он «ответственный и взрослый» человек с хорошей репутацией. Помню его отца, художника-декоратора, который казался надежным, нормальным мужиком – и, наверное, он такой и был. Он рассыпался в похвалах «трудолюбивому» сыну. И все же я не купился; что-то такое было в его глазах – это было у них у всех в глазах. О человеке можно узнать по глазам – банально, но так и есть. Глаза Мэтерса маленькие и черные, а внутри пустота. Зловещие маленькие черные дырочки. Интересно, смог бы я полюбить сына с такими глазами? Но у меня не было шанса это узнать и, возможно, уже никогда не будет. Так что да, меня бесило, когда я слушал, какой он «приятный» парень. Потому что он убил мою девушку. Он изменил мое будущее.

– Извини, Дэн, – говорит Фи, – но, кажется, он собирается вернуться к матери и своей девушке. Я просто хотела предупредить. Не хочу тебя расстраивать, просто подумала… Ну, я просто решила, что ты захочешь знать то, что знаю я.

Я на секунду ловлю ее застывший взгляд, пока до меня доходит смысл сказанного. А потом беру стоящий напротив стакан с виски и колой и осушаю залпом.

– Спасибо, Недотрога, – отвечаю я, пока мысли о мести проносятся в голове как марафонцы, – ты настоящий друг.

Флоренс вошла в квартиру, кинула сумку на пол, сбросила ботинки. Голова слабо кружилась от выброса эндорфинов – как в тот день в номере 106.

Дэниел. Она произнесла это имя вслух, позволила ему слететь с языка. Оно даже прозвучало как имя ее парня. Мысленно она прокрутила в голове их короткое свидание, глядя на это со стороны. Язык ее тела был скрытосексуальным; язык его тела… гм, сложно понять, но именно это и возбуждало. Большинство мужчин прозрачны как стекло, а он встал и ушел! Бросил ее сидеть в пабе и выпивать – и все ради какой-то дерьмовой встречи. Может, нарочно: как говорится, чем меньше любишь, тем больше ценят. Что ж, сработало: она сразу начала представлять свою жизнь с Дэниелом. Жена архитектора! Они вместе посещали бы шикарные званые ужины, она общалась бы с другими женами и рассказывала, как они впервые встретились. Ведь люди так и поступают, да? С ностальгией вспоминают первое свидание. «Он бросил меня в пабе, а теперь посмотрите на нас!» Она представила, как они вместе выбирают мягкую мебель, спорят о тканях для штор и толщине матраса. Представила воскресные утренние прогулки, походы в кино и поедание пиццы в постели. Я и Дэниел. Нормальный, милый Дэниел, которому пришлось уйти, потому что у него встреча. Встреча, которая важнее свидания. И его откровенность насчет своей девушки, то, как он открылся ей, показала: его сердце разбито. Он выглядел таким потерянным и одиноким, когда говорил о ней, что Флоренс почувствовала укол ревности. Ей хотелось, чтобы мужчина испытывал к ней такие же чувства. И пусть этим мужчиной будет Дэниел. К счастью для нее, его девушка погибла. Флоренс задумалась, как она выглядела, была ли красивее и сексуальнее. Может, провести расследование, поискать Рэйчел в интернете – ведь ее гибель должна была попасть в новости, правда?

В их коротком свидании было что-то необъяснимое, отчего захотелось громко рассмеяться. Что это? Как бы то ни было, это то самое ощущение, которое вызывало у нее желание слушать музыку и подпевать. От которого хотелось наряжаться перед зеркалом и видеть себя такой, чтобы понравиться ему. Она нажала кнопку на своем «айтюнсе»[59] и начала подпевать доносившейся из динамика песне Криса Брауна[60]. А потом наполнила ванну.

Сегодня вечером ее ждет богатый папик, с которым она иногда встречалась, когда он приезжал в Лондон по делам. Он собирался пригласить ее поужинать в «Нобу»[61] с предварительной вылазкой в «Кристиан Лабутен». У него был фут-фетишизм[62], и во время обеих прошлых встреч он покупал ей дорогую обувь, чтобы она голышом, в одних туфлях, топталась по его спине. Причинять ему боль не возбуждало, но помогало скоротать время.

Обычно она с нетерпением ждала возможности стать на вечер «Ларой»: утонченной, говорящей на двух языках аспиранткой факультета психологии с блестящими черными, коротко стриженными волосами. Но сегодня ей не до того: все мысли занимала Мама-Медведица, а теперь и Дэниел. Она разделась, накинула халат-кимоно, вылила в воду немного масла для ванн «Джо Мелоун» – ароматный сувенир на память – и с улыбкой посмотрела на маслянистую пленку на поверхности.

И тут в дверь постучали.

При виде двух полицейских в форме она на секунду теряется и инстинктивно плотнее запахивает халат.

– Чем могу помочь?

– Здравствуйте, я констебль Бернс, а это констебль Чоудри. Извините, если не вовремя. Можно войти и немного побеседовать? – Женщина-полицейский улыбается, но взгляд серьезен. Ее коллега-мужчина остается бесстрастным.

– Да, конечно, проходите, прошу. Только выключу воду в ванне, подождите секунду. Что-то случилось?

Пока они заходят, она спешит в ванную, убеждая себя: они здесь не затем, чтобы арестовать ее, – иначе она уже была бы в наручниках.

– Дэнни-Джо, не так ли? – осведомляется констебль Бернс.

– Да, это я. Даниэлла, для друзей – Дэнни-Джо, для самых ленивых – Ди-Джи. – Она улыбается. – Может, кофе, чай?

– Нет-нет, спасибо, – отвечает Бернс, – мы ненадолго, Дэнни-Джо.

– Это по поводу Киззи, соседки? – интересуется она. – Из-за ее кошки Эсмеральды?

– Да. – Берн достает из верхнего кармана рубашки блокнот и начинает делать пометки.

Вот же гадость. Неужели им нечего делать, кроме как расследовать смерть гребаной облезлой старой кошки? Хорошая работа, и без уплаты налогов.

– Она рассказала мне про смерть кошки. Она так расстроилась, бедняжка Киззи, – объясняет Дэнни-Джо, кривя губы.

– Бедная Эсмеральда, – произносит Бернс.

– Она любила эту кошку как дитя, – продолжает она, – какая жестокость. Господи, что за психопат способен убить кошку?

Констебль Чоудри оглядывает кухню Дэнни-Джо – просто смотрит, но ей все равно не по себе.

– У Карен есть основания считать, что кошку отравили. Вы не видели в последнее время в доме, может, около крутился кто-нибудь посторонний, подозрительный?

Дэнни-Джо со вздохом направляется на кухню и, проходя мимо констебля Чоудри, позволяет халату на секунду распахнуться и обнажить часть бедра.

– Нет, не припомню, – отвечает она. – Но я все равно редко бываю дома. Я студентка, учусь и иногда подрабатываю по ночам.

Бернс что-то пишет в блокноте.

– Где вы учитесь, Дэнни-Джо?

– В «УКЛ Перформинг Артс», театральной студии. С самого детства хотела на сцену. Это у меня в крови, мой отец был актером.

Это достойно «Оскара». Она слишком много болтает и приказывает себе заткнуться.

– Я сама люблю хорошие мюзиклы, недавно ходила на «Злую»[63] – просто великолепно.

– Так и есть, – соглашается Дэнни-Джо.

Отлично. Бернс на ее стороне: паника позади.

– Мне тоже нравится «Злая», – говорит она.

Она никогда не видела этот мюзикл. И не собирается. Она презирает мюзиклы – все эти развлекухи.

– Вы часто видели Эсмеральду – кошку? Кажется, это была домашняя кошка, которая никогда не выходила из квартиры?

Дэнни-Джо закуривает и заваривает кофе. Обычный ритуал – сигарета и кофе.

– Я даже не понимаю, зачем вы здесь. – Она прикусывает нижнюю губу. – Я видела ее несколько раз, когда забегала к Киззи выпить кофе и поболтать. Это была очаровательная малышка, очень пушистая. Мы подружились с тех пор, как она переехала к нам, – я имею в виду Киззи, а не кошку. Так приятно иметь дружелюбных соседей. В Лондоне их днем с огнем не сыщешь. Пара, которая жила в той квартире до Киззи, не сказала мне ни слова, кроме «привет».

Бернс с улыбкой кивает:

– Карен говорит, у вас есть ключ от ее квартиры, это так?

– Да, она дала мне запасной после того, как захлопнула дверь. Пришлось вызывать слесаря – ремонт обошелся в целое состояние. Собственно, тогда мы и познакомились. Как-то вечером она захлопнула дверь – такая нелепость. Но она так добра, заботится обо мне, время от времени заглядывает на чашку чая или бокал вина. – Дэнни-Джо наливает свежезаваренный кофе. – Я не очень хорошо ее знаю, но, как уже сказала, приятно иметь дружелюбных соседей.

– Вы когда-нибудь им пользовались? Ключом?

Она делает глоток кофе, усаживается на диване, поджав ноги, и принимает задумчивый вид.

– К счастью, пока нет. Это только на крайний случай. Если дверь снова захлопнется или что-то в этом роде. Она немного… ну, в общем, чудаковатая – в хорошем смысле слова. – Дэнни-Джо нежно улыбается.

Бернс продолжает строчить в блокноте.

– Ладно, попросим у охраны записи с камеры на лестничной клетке, чтобы узнать, не заходил ли в прошлый вторник кто-нибудь посторонний.

Дэнни-Джо чувствует дрожь в животе. Камера. На лестничной клетке?

– У нас камеры на лестничной клетке? – Она искренне удивлена. – Я думала, только внизу в подъезде.

– Нет, прямо на лестничной клетке за большой картиной спрятана маленькая камера. Показывает вход в обе эти квартиры. Вы не знали?

Нет, черт возьми, не знала!

– Правда? Что ж, это хорошо для безопасности.

– Это прекрасный дом, Дэнни-Джо, и безопасность очень важна. Управляющая компания установила камеру совсем недавно, после заявления о квартирной краже.

Она кивает, все еще думая о камерах, о том, что они могли заснять. Как она могла не знать о чертовой камере на лестничной клетке? Она бросает взгляд на тумбочку у входной двери, на груду нераспечатанных писем и счетов. Наверное, где-то там лежало письмо-уведомление. Дура, идиотка.

Бернс убирает блокнот в верхний карман.

– Надеюсь, с Киззи все в порядке. – Дэнни-Джо чувствует, что полицейские вот-вот уйдут, и встает, чтобы проводить. – Она столько вынесла, но это стало для нее настоящим ударом. Она только пришла в себя после развода. – Она придвигается к Бернс и понижает голос. – Киззи думает, что Эсмеральду отравил ее бывший. Она говорила мне, что он был жестоким, бил ее и все такое – в общем, мерзкий тип. И он всегда угрожал навредить кошке, потому что знал, как сильно Киззи ее любила.

Констебль Чоудри уже в дверях. У него такой вид, словно ему на все плевать и не терпится уйти. В этом мы похожи, думает Дэнни-Джо.

– Надеюсь, это не доведет ее до крайности. Знаете, Киззи по-настоящему, по-матерински добра ко мне. Но я чувствую, что в душе она очень ранима.

Бернс кивает, словно пришла к такому же выводу.

– Да, она упоминала бывшего мужа. Мы этим займемся. Спасибо, что уделили время, Дэнни-Джо, еще раз извините за беспокойство.

Она искренне улыбается:

– Не за что. Если могу чем-то помочь – чем угодно… Карен-Киззи для меня как мать.

Я даже не успеваю обдумать разговор с Недотрогой, как звонит телефон. Я отвечаю и выключаю радио. Самодовольный голос Криса Мойлза[64] уже начинает раздражать.

– Райли.

Это сержант Дэвис, Люси Дэвис. Я вдруг вспоминаю, что мне нужно поговорить с ней по поводу косяка с записью телефонных разговоров.

– Лучше бы это были хорошие новости, Дэвис, – отвечаю я. Знаю, это грубо, но у меня голова идет кругом из-за освобождения Мэтерса. Хватит с меня сюрпризов – новых сюрпризов. Однако сдержанный тон Дэвис не предвещает ничего хорошего.

– Мы связались с киберотделом, босс. Интернет-провайдер сообщил, что IP-адрес принадлежит кофейне в Западном Лондоне. Удалось геолоцировать, что это «Кофейный боб» недалеко от метро «Оксфорд-Серкус».

– И? – Я на несколько секунд прикрываю глаза. – Записи с камер есть?

– Да, босс, – отвечает Люси. Я представляю, как никнут ее плечи от перспективы часами или даже днями просматривать бесконечные скучные кадры. Можно окосеть и лишиться желания жить. – Однако…

Не нравится мне это «однако».

– Однако, по словам их менеджера, последние недели у них работала только одна камера. И я подозреваю, что под «неделями» он имел в виду месяцы.

– Черт! – Я тяжело выдыхаю. – Ладно, ты знаешь, что делать. Есть какие-нибудь следы Медведя?

– Пока ничего. – Она замолкает, и мой оптимизм улетучивается.

– Копай дальше.

– Да, сэр.

– А сайт знакомств Sugarpops.com? Пожалуйста, скажи, что там хоть что-нибудь нашлось.

– Фальшивое удостоверение на имя Скарлетт О’Хара[65].

Я хмыкаю:

– Оригинально.

– Хм, IP ведет к той же кофейне – или куда-то поблизости. Похоже, мы имеем дело с одним и тем же человеком.

– Ну ни хрена себе, а? – Я не в силах скрыть раздражение.

Кем бы она ни была, она постаралась замести следы и оказалась достаточно сообразительной, чтобы не пользоваться домашним компьютером.

– Похоже, так и есть.

– Мне нужен ежедневник Бакстера: его расписание, вечеринки, на которые он ходил, мероприятия, которые посещал, – все такое. Может, эта чертова сука хорошо его знала. Свяжись с Мэтьюзом, – командую я.

– Хорошо, босс. А, еще вышел судебный приказ для телефонного провайдера.

– Ну хоть что-то.

– Скоро узнаем имя и адрес.

– Да, установи наблюдение за кофейней. И проследи, чтобы эти жадные ублюдки привели камеры в порядок. Я хочу знать каждого, кто туда заходит и выходит. Добавляет ли в кофе ванильный сироп и пять кусочков сахара или предпочитает черный, хорошо? Она до сих пор может использовать кофейню как базу для своих делишек. Видимо, работает или живет неподалеку. Да, и еще сумка, эта дизайнерская штуковина от Кейт…

– Кейт Спейд. В прошлом году в Великобритании купили около трехсот сумок такого дизайна и цвета, но еще больше приобрели онлайн. К тому же есть вероятность, что это подделка, и тогда…

– Да-да, – перебиваю я, – и тогда мы ищем иголку в стоге сена.

Я почти различаю ее прерывистое дыхание.

– Слушай, отличная работа. Отправляйся домой, Люси, – говорю я. Выговор может подождать до нашей встречи. Я предпочитаю беседу с глазу на глаз, когда приходится пользоваться властью. – Иначе муж объявит тебя в розыск.

Она тихо прыскает:

– Спасибо, шеф. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

– Восхитительно, – Киззи накладывает себе в тарелку лазанью, – так приятно, кто-то готовит для меня для разнообразия. Не могу вспомнить – правда не могу, – когда в последний раз кто-то готовил мне ужин.

– Всегда пожалуйста. – Дэнни-Джо доливает в бокал Киззи просекко и протягивает салатницу. – Подумала, что тебе не помешает встряхнуться после такой тяжелой недели.

Киззи откидывает с лица рыжую прядь и подцепляет вилкой новую порцию макарон.

– Какая красивая сервировка. – Она любуется серебряными канделябрами. – Ты такая заботливая, Дэнни-Джо, я правда ценю это.

Дэнни-Джо отпивает из своего бокала:

– Есть новости из полиции? Прости, что не сумела помочь. Они навестили твоего бывшего или навели справки? Они что-то говорили про записи с камеры на лестничной клетке.

Киззи качает головой, рыжие кудри нависают над тарелкой.

– Нет, ничего такого. Наверняка у них есть дела поважнее, чем расследование убийства моей Эсмеральды, но…

Можно подумать.

– …но можно подумать, что они просто нанесли визит вежливости. Ну, знаешь, чтобы показать, будто воспринимают это всерьез. Я знаю, ее отравили, и знаю, что это он, этот ублюдок, – с перекошенным лицом продолжает Киззи, – точно он.

– Но как он попал в квартиру?

Дэнни-Джо чувствует себя достаточно уверенно, чтобы сыграть в адвоката дьявола.

Киззи кладет нож и вилку на тарелку и откидывается на спинку стула.

– Я правда не знаю как. Может, так он продемонстрировал, что способен вломиться сюда. Я боялась чего-то подобного. Если он нашел меня, то кто знает, что он еще сделает? Может, моя Эсме была предупреждением?

Дэнни-Джо смотрит на почти не тронутую тарелку Киззи.

– Ну же, поешь, – успокаивает она. – Не позволяй ему так тревожить тебя. Ты не можешь ни есть, ни спать, нервничаешь, боишься. Он этого и добивается.

Киззи делает еще глоток вина.

– Да, ты права. – Она снова нерешительно берет нож и вилку. Ей уже не хочется есть, но и не хочется показаться невежливой, особенно когда добрая соседка так старалась. – Прости, дело не в еде, еда вкусная… Просто я… Эсмеральда… Я боюсь, что он вернется и что-нибудь со мной сделает. Я знаю, на что он способен.

Дэнни-Джо берет ее за руку.

– Не бойся, – успокаивает она. – Я здесь, с тобой. Я не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось. – Она сжимает ее пальцы, наблюдая, как глаза Киззи начинают наполняться слезами. – Ты очень добра ко мне, Киззи, как приемная мать. Я так и сказала полицейским: ты мне как мать. Я никогда и никому больше не позволю причинить тебе боль.

Похоже, ее слова совершенно выбивают Киззи из колеи: соседка издает тихий звук, напоминающий ржание, и смахивает слезы со щек.

– Правда? Ты им сказала, что я для тебя как мать?

– Да-да, правда. А теперь давай, накладывай лазанью. Я готовила ее целую вечность – это только у Джейми Оливера[69] все выходит запросто!

Киззи смеется:

– Думаю, ты бы заставила его попотеть.

Трапеза возобновляется. Наступившую тишину прерывает только стук ножей и вилок.

– Теперь у меня никогда не будет дочери – слишком поздно.

– Я бы хотела иметь маму, о которой можно заботиться, – говорит Дэнни-Джо. – Давай с этого момента условимся, что ты станешь моей Мамой-Медведицей и мы будем заботиться друг о друге.

– С удовольствием, – хихикает Киззи, – Мама-Медведица.

У нее слегка кружится голова – наверное, от выпитого.

Дэнни-Джо наблюдает за ней с другого конца стола. Печальная, жалкая тварь, которая мучительно тонет в собственной неуверенности, благодарная за капельку нежности; такая доверчивая и отчаявшаяся. Как, наверное, ужасно быть Карен Уокер, запертой в мире вечного страха и разочарования – итог несбывшихся надежд. Дэнни-Джо смотрит на нее со скрытой жалостью и презрением. Она понимает.

– Обойдемся без десерта и перейдем сразу к кофе по-ирландски, если ты не очень голодна. – Она начинает убирать тарелки.

– Прости, Дэнни-Джо, – извиняется Киззи, – я думала, что чувствую себя нормально, но Эсмеральда… – Она умолкает. – Это так на меня подействовало. Мне страшно. Когда я лишилась ее – когда ее убили, – я пошла к врачу, и мне выписали новые антидепрессанты. Я сержусь на себя, потому что думала… думала, переезд сюда станет началом чего-то нового… что я смогу начать все заново, не боясь. Я всю жизнь боялась.

Она понимает. Дэнни-Джо идет на кухню и, улыбаясь про себя, начинает готовить кофе по-ирландски.

– Будем пить его на диване, – говорит она. – Я включу фильм. Может, это тебя взбодрит. У меня есть «Грязные танцы» на DVD, я знаю, ты их любишь.

– Ладно, выпьем кофе, а потом пойду спать. Я так устала, необычайно устала. – Киззи потирает лоб, борясь с усталостью. – Прости, Дэнни-Джо, ты так старалась.

Дэнни-Джо только машет рукой:

– Что за глупости. Зачем тогда нужны дочери?

Киззи смотрит на нее почти с любовью, склонив голову набок.

– Мне так повезло, что ты появилась в моей жизни, – говорит она через мгновение. – Знаешь, тебя как будто послали ангелы.

Вино действительно ударило ей в голову.

Теперь Дэнни-Джо рада, что отменила встречу с фут-фетишистом. Его не обрадовал внезапный отказ, но се ля ви. У нее есть дела поважнее.

– Слушай, если ты устала, то, может, пойдешь приляжешь и отдохнешь? Завтра будет новый день.

Она провожает Киззи к двери. Теперь соседка спотыкается, ее движения судорожные, беспорядочные.

– Я… я так устала.

– Почти пришли, – объявляет Дэнни-Джо, помогая Киззи открыть дверь ее квартиры, – все уже почти закончилось.

Киззи падает на кровать в своей квартире. Ее тело дергается, Дэнни-Джо наблюдает и ждет. Снотворное плюс антидепрессанты, добавленные в лазанью и просекко Киззи. Она добавила бы и в кофе, но это уже лишнее.

Сейчас соседка дремлет – первая стадия. Дэнни-Джо осматривает комнату. Планировка квартиры Киззи точь-в-точь как у нее, только в зеркальном порядке: те помещения, что у Дэнни-Джо слева, у соседки справа. Киззи лежит на боку на краешке кровати. Она не разулась и полностью одета. Дэнни-Джо представляет, как соседка погружается в темную бездну из снотворного и рецептурных лекарств, и прислушивается к ее прерывистому тяжелому дыханию. Дэнни-Джо начинает раздевать Киззи, аккуратно вешая одежду на стул у кровати. На ней латексные перчатки. Киззи тихо постанывает, пока Дэнни-Джо раздевает ее до нижнего белья. Ее глаза закрыты, руки и ноги словно железные прутья. Дэнни-Джо достает из комода ночнушку и, с усилием приподняв тело, натягивает соседке через голову. Голова безвольно падает, как у марионетки. Марионетка – вот кем Киззи на самом деле была всю свою дрянную жизнь. Дэнни-Джо стаскивает с Киззи ее удобные туфли и ставит на пол рядом со стулом с одеждой. Переведя дыхание и успокоившись, она начинает искать ежедневник Киззи, который видела днем, когда осматривала квартиру. Он в гостиной, она переносит его на прикроватную тумбочку. Ежедневник открыт на сегодняшней дате. Записи нет. Дэнни-Джо решает просмотреть предыдущие страницы. Они полны отчаяния из-за гибели любимой кошки Киззи. Внимание привлекают фразы: «чувствую себя так подавленно», «подавлена», «жизнь не стоит того, чтобы ее продолжать», «как он мог?», «он нашел меня, он снова преследует меня, я в ужасе». Дэнни-Джо листает дальше: «По крайней мере, у меня есть новая подруга, Дэнни-Джо, она так добра ко мне. В этом мире есть добрые люди, такие как Дэнни-Джо, она пригласила меня на ужин на этой неделе, я так рада, что у меня появилась новая подруга, она хоть немного восстановила мою веру в человечество».

Дэнни-Джо искренне тронута и улыбается.

Она оставляет ежедневник открытым, идет в гостиную, садится на диван и закуривает, пуская вверх колечки дыма и наблюдая, как они образуют идеальную букву «О», постепенно сворачиваются и исчезают. Она поигрывает бритвенным лезвием, зажатым между большим и указательным пальцами. Вертит его так и сяк, зачарованная игрой света, льющегося из окна. Она даже не утруждается задернуть шторы: этаж верхний, никто не увидит. В голове снова крутится тревожная мысль: камера зафиксировала, как она входила в квартиру Киззи в тот день, когда отравила кошку. Она уже солгала полиции, что ее там не было. Первым делом с утра она навестит охрану дома и заставит стереть записи за последние недели. Эта проблема беспокоит Дэнни-Джо, но не настолько, чтобы вернуться к себе, пока Киззи погружается в пучину сна. Теперь у нее есть цель – божественное предназначение. И все благодаря Маме-Медведице, бедной, несчастной Маме-Медведице, своими руками создававшей себе несчастья, рабыне собственной одержимости добротой и надеждой. Дэнни-Джо больше не в силах видеть ее страдания – точно так же страдала ее собственная мать. Дэнни-Джо добра – Киззи поняла это, как понимала и ее мать. И поэтому она должна, просто обязана совершить бескорыстный акт доброты и положить конец мучениям.

Дэнни-Джо тушит сигарету в раковине, бросает окурок в сливное отверстие и открывает кран. Киззи спит, она в коме. Дэнни-Джо подходит к кровати и прислушивается к тяжелому дыханию. Его ритм почти гипнотизирует. Идет в ванную, открывает шкафчик, достает флакончики с таблетками, ссыпает почти все содержимое на клочок туалетной бумаги и спускает в унитаз. Потом разбрасывает флаконы на кровати, один переворачивает набок на прикроватной тумбочке и высыпает несколько оставшихся таблеток. Открывает принесенную с собой бутылку водки, выливает половину в раковину, потом делает несколько больших глотков и облизывает губы. Дыхание перехватывает – она ненавидит водку, этот невкусный, отвратительный напиток для бомжей, от которого дерет горло, – самый грубый из всех. Она раздвигает губы Киззи и вливает немного прозрачной жидкости в рот. Соседка начинает задыхаться, хрипит, как при рвоте, бьется в конвульсиях. Достаточно, чтобы вызвать непроизвольную физическую реакцию, но не разбудить – во всяком случае, до конца. Киззи стонет и что-то бормочет.

– Ш-ш-ш, Мама-Медведица, – успокаивает Дэнни-Джо. – Не надо устраивать сцен, подумай о соседях.

Киззи кашляет, пытаясь избавиться от инородной жидкости, которая обжигает пищевод. Ее глаза на мгновение распахиваются, но тут же закрываются. Она вздрагивает, на секунду садится и тут же падает на спину. Ее сердце учащенно колотится.

Музыка – Дэнни-Джо решает, что нужна музыка. Она ставит бутылку на тумбочку и включает радио. «Мэджик ФМ». Звучит «Все, кроме девушки» из альбома «Ходячие Раненые»[70]. Она улыбается совпадению: это знак. Наверняка. Свершившийся факт. Она начинает тихонько мурлыкать под нос: «Чего ты хочешь от меня, ты пытаешься наказать меня, наказать за то, что я люблю тебя, наказываешь меня за то, что дарю тебе». Она знает эту песню. Слышала раньше. Она нравилась матери. Она берет с края раковины бритвенное лезвие и направляется к кровати. Запястье Киззи расслабляется, когда она берет его в руку и делает вертикальный разрез. Кровь попадает прямо на нее, разбрызгивается по груди и нижней части лица, теплой струйкой стекает по губам и подбородку. Она не испытывает отвращения, как с Папой-Медведем. Ей хочется такой близости с Киззи, с Мамой-Медведицей. Она не вздрагивает и не вытирает кровь, а восхищается теплом жизненной силы Киззи на своей коже. А потом берет другое запястье и держит как трофей.

Но вдруг Киззи выгибается, выпучивает глаза, задыхается, изо рта вырывается сдавленный крик. О нет, Мама-Медведица! Прошу, не сопротивляйся! Глаза Киззи распахиваются от ужаса. Она понимает: происходит что-то кошмарное. Дэнни-Джо быстро переворачивает ее на спину и зажимает рот рукой. Киззи очнулась. В ее глазах отчаяние и растерянность, похоже, она осознает весь ужас своего положения. Но она слишком беспомощна, чтобы бороться – чтобы предотвратить то, что с ней творится. Пытается позвать на помощь, но хрипы тонут в парализующей тишине. Киззи снова теряет сознание.

– Ты же так хорошо себя вела, Мама-Медведица, – говорит Данни-Джо. – Я в тебе очень разочарована.

Она вскрывает левое запястье Киззи и следит, как кровь приливает к тонкой коже и капает на кровать.

– Теперь все в порядке, Мама-Медведица, – успокаивает она, пока тело соседки содрогается в судорогах и наконец замирает.

Она вышла из транса уже в сумерках. В голове прояснилось, и Дэнни-Джо поняла, что лежит на кровати: судя по пробивающемуся утреннему свету, прошло несколько часов. Значит, она заснула. Рядом Мама-Медведица – она тоже спит; наконец-то она обрела покой. Дэнни-Джо с ласковой улыбкой смотрит на нее. Киззи лежит на спине в ночнушке, рыжие пушистые локоны прилипли ко лбу. Лицо бледное – может, просто из-за заоконного света. Сначала Дэнни-Джо не замечает крови, хотя она повсюду – на простынях, словно взорвалась банка с краской, и случайные брызги образуют красивые калейдоскопические узоры. Это напоминает те странные психоделические фильмы 1960-х, которые она видела по телевизору. В них тощие, с андрогинной внешностью модели раздевались догола, обливались и катались по огромным листам бумаги – разумеется, все во имя искусства.

Дэнни-Джо смотрит на раны на запястьях Киззи – открытые, свежие, баклажанного цвета, блестящие от крови, постепенно затягивающиеся. Рядом пузырек с таблетками. Дэнни-Джо вкладывает его – осторожно – в левую руку Киззи, а в правую – новое бритвенное лезвие. Она проделывает это с чувством выполненного долга и ощущает себя обновленной. Она спасла жизнь Мамы-Медведицы; спасла ее от страданий; от разочарования в человечестве, от постоянного вымученного позитивного настроя; от надежды на счастье, которое якобы возможно и для нее, если как следует постараться. Она помогла Киззи обрести душевный покой – достичь нирваны. Теперь никто не сможет причинить ей вреда. Муки закончились, миссия выполнена.

Дэнни-Джо грациозно скользит в ванную и заворачивает окровавленное лезвие бритвы в тисненую туалетную бумагу. На рулоне изображены крошечные лабрадоры, которых Дэнни-Джо некоторое время разглядывает, а потом смывает лезвие в унитаз. Она чувствует голод и думает о завтраке. Может, блинчики с кленовым сиропом или вафли с нутеллой – в любом случае что-нибудь сладкое. При этой мысли текут слюнки. Но внезапно она видит отражение в зеркале – свое окровавленное лицо, спутанные темные пряди волос. И не узнает себя. От этого зрелища тошнит; ей не нравится вид своей крови, и она не хочет смотреть на себя такую, однако начинает ощупывать лицо латексными пальцами в поисках царапин или ссадин. Их нет. Кровь – вся эта кровь – не ее. Нужно уходить, быстро. Вернуться домой, принять горячий душ, привести себя в порядок – чем-нибудь подкрепиться. Ощущение, будто ей перерезали горло. Она смотрит на забрызганные кровью тапочки и делает мысленную пометку сжечь их; пора побаловать себя новыми, какими-нибудь пушистыми. Вернувшись в спальню, берет принесенного с собой маленького плюшевого мишку, опускает на кровать рядом с Киззи, пару раз перемещая его, пока он не усаживается именно так, как ей хочется. Удовлетворившись, отступает назад, чтобы полюбоваться зрелищем. Прилив адреналина едва не вызывает приступ головокружения. Дэнни-Джо ласково улыбается, наклонив голову.

– Спокойной ночи, Мама-Медведица, я люблю тебя, – прощается она, уже собираясь уходить, но тут краем глаза замечает какое-то движение. Она резко оборачивается и от неожиданности хватает воздух ртом. Рука Киззи шевелится.

Она бросается к кровати и вцепляется в непослушную руку Киззи. Соседка начинает булькать, из горла вырываются короткие хрипы, она отчаянно цепляется за жизнь. Дэнни-Джо охватывает паника. Выброс бешеной энергии заставляет сосредоточиться. Этого не должно было случиться. Она выхватывает подушку из-под головы Киззи и накрывает ее лицо.

– Тупая Мама-Медведица, посмотри, что ты наделала. Посмотри, что ты заставила меня сделать. Ты все испортила, эгоистичная тупая тварь!

Киззи не в силах сопротивляться – во всяком случае, физически: она исходит кровью уже несколько часов, жизнь медленно вытекает из жил. Подстегиваемая всплеском кортизола, Дэнни-Джо с силой прижимает подушку к лицу соседки и давит сильнее и сильнее, пока Киззи снова не затихает. Руки трясутся, Дэнни-Джо осторожно убирает подушку. Она почти ждет, что соседка сядет или снова начнет задыхаться, но та неподвижна. Дэнни-Джо проверяет пульс на шее. Ничего. Киззи мертва. Теперь по-настоящему. Грубо схватив труп за волосы, Дэнни-Джо снова подтыкает подушку под голову и с отвращением разжимает руки. Момент умиротворения нарушен. Мама-Медведица все испортила. Какое-то время Дэнни-Джо сидит на краешке кровати, собираясь с духом и выжидая, пока выровняется дыхание. Как только сердцебиение успокаивается, она встает и, на этот раз не обернувшись на дело своих рук, выходит из квартиры и тихо прикрывает дверь.

Лайм, базилик и мандарин. Приятное сочетание: цитрусовое и землистое, уникальное и пьянящее на вкус – наверное, именно поэтому оно навсегда осталось в памяти. Продавщица в «Джо Мелоун», почувствовав во мне легкую добычу, стала выпытывать, для кого это, втирать про особую тонкость ароматов и все такое. Пустая трата времени. С таким же успехом она могла бы вещать о настоящем лайме, базилике и мандарине. Она явно получает процент с продаж, и мне немного жаль ее: наверное, тяжело постоянно быть такой жизнерадостной в надежде впарить товар. И все же я доволен собой, потому что чутье – или, точнее, нюх – не подвело. Я связался с горничными из отеля «Ла Реймонд», и они дали список всех бесплатных туалетных принадлежностей из номера Бакстера в тот день. Только не смогли уточнить, какое именно масло для ванн было использовано: в списке просто указано «на выбор» из продукции «Джо Мелоун». Но этот запах мне знаком. У Рэйчел была свеча с таким же ароматом. Она иногда зажигала ее – обычно перед приходом гостей, потому что от нее приятно пахло по всей квартире. Помню, как-то раз я спросил, и она сказала название. Я поинтересовался просто так, мимоходом, но, должно быть, подсознательно запомнил и название, и аромат. Рэйч она нравилась из-за запаха базилика – как шеф-повар, она разбиралась в травах и специях. Говорила, такие свечи стоят целое состояние. Отдав почти сотню фунтов, я выхожу из магазина, понимая, что она не ошибалась. Покупаю масло для ванны и свечу – для Рэйч и для нашей квартиры – и знаю, что когда зажгу ее, то постараюсь думать о ней, а не о теле Найджела Бакстера в ванне. Теперь я почти уверен, что почувствовал этот аромат и во время короткого свидания с Флоренс. Похоже, он популярен. Это замечательно для «Джо Мелоуна», но дерьмово для меня.

Выйдя из магазина, снова думаю о Крейге Мэтерсе. Не понимаю, зачем вчера вечером я отправился к дому его матери. Я и сам не знал, чего хотел, и теперь думаю, что, наверное, был в состоянии шока. По дороге туда гнев и обида поднимались, как столбик термометра; меня снедало чувство несправедливости из-за того, что он, Мэтерс, жив и дышит. Что может вернуться домой к матери и отцу, к своей девушке; может смеяться, есть, улыбаться, петь и заниматься любовью, вернуться к обычной жизни, оставить прошлое за спиной. У него есть шанс начать все сначала, простить себя и двигаться дальше. Думаю, он уже так и сделал – я имею в виду, простил себя. И я представляю, как его семья и его девушка успокаивают его словами любви и поддержки: «Ты отсидел свой срок, сынок, ты заплатил за свою ошибку, теперь время начать все сначала, пора начать жить, простить себя и двигаться дальше».

А я здесь, чтобы напомнить ему; я здесь, чтобы убедиться: он никогда не забудет о том, что он натворил; о том, сколько людей пострадало из-за него; о последствиях гибели моей девочки. Хочу, чтобы Мэтерс знал: даже если семья отпустила ему грехи, я этого не делал и никогда не сделаю. Говорят, стремясь отомстить, роешь две могилы, и бо́льшую часть жизни я был согласен с этим утверждением. Но теперь… теперь я понимаю, что преступления из мести, с которыми я сталкивался, – это итог естественного человеческого желания причинить боль тому, кто причинил боль тебе, разрушил твою семью, твою жизнь, твое будущее. Теперь я понимаю, что побуждает человека сравнять счет. Мне это не нравится – не нравится то, что я чувствую. Тем не менее чувство не проходит. Мысли об убийстве мелькают в голове, когда я резко поворачиваю направо; я представляю Мэтерса, стоящего посреди дороги, его крысиную мордочку в фарах дальнего света. Как он прикрывает рукой глаза, когда я вдавливаю педаль газа.

Довольно скромный дом матери Мэтерса стоит особняком в пригороде недалеко от Саутгейта[71]. Туда ведет хорошая дорога – из тех, которые прокладывают специально для себя, не жалея денег. Я припарковался под деревом за несколько домов до цели и убедился, что парадная дверь в георгианском стиле хорошо просматривается. В окнах на фасаде горел свет, кто-то был дома. Я уставился туда, не в силах отвести глаз ни на секунду и боясь что-то пропустить – сам не знал, что именно. Бог весть, сколько я так просидел, но спустя какое-то время из дома вышла женщина. Я не узнал ее. Наверное, мать Мэтерса. Да, теперь я вспомнил ее на суде: рыжеватая блондинка в кричащей одежде с аляповатым макияжем, смахивающая на Пегги Митчелл[72] из «Жителей Ист-Энда» – так мне тогда показалось. Однажды она встретилась со мной взглядом во время рассмотрения дела о непредумышленном убийстве, и я подумал, какой у нее печальный вид. Мы никогда не разговаривали, но у меня сложилось впечатление, что она из категории честных и порядочных женщин – грубоватых, но добрых; и что ей жаль и меня, и своего сына, и себя. Правда, волосы у вышедшей из дома женщины темнее и короче – может, это не она. С ней собака, английский бульдог с повязкой на глазу и приплюснутым носом. Женщина находилась на другой стороне улицы. Я отвернулся, схватил телефон и притворился, что уставился в него, пока она не прошла мимо. Взглянул на время и понял, что просидел у дома Мэтерсов почти два часа. Это вернуло меня к реальности, и, как только женщина скрылась в зеркале заднего вида, я завел двигатель и уехал.

По дороге домой я дал себе слово, что больше никогда не захочу видеть лицо этого человека, с моей стороны было глупо и безрассудно ехать туда. Но это когнитивный диссонанс между чувствами и разумом, между хорошим и плохим. И, боюсь, борьба будет не на жизнь, а на смерть.

Вернувшись после разорительного шопинга в нашу с Рэйч пустую квартиру, набираю горячую ванну, ставлю в микроволновку одно из тех вкусных готовых блюд, которые напоминают об одиночестве, и зажигаю свечу «Джо Мелоун». Я чувствую тревогу и решаю выпить. Хочу напиться, чтобы заглушить чувства – чувства, из-за которых в голову лезут мрачные, темные мысли. Из-за них меня уже заносит туда, куда не следует. Крейг Мэтерс жив-здоров и на свободе, Рэйчел по-прежнему мертва.

В квартире холодно. Включаю отопление. Сейчас апрель, и это угнетает. Рэйчел всегда хотела жить в теплом климате, мы много раз это обсуждали. Она мечтала о Калифорнии; ей бы очень подошел Лос-Анджелес – «то, что надо», как она говорила. Босиком, по-цыгански – она была создана для пляжной жизни, ей бы понравилось рассекать на мотоцикле по пустым дорогам. Я бы так быстро не привык. «Я еще сделаю из тебя цыгана, Дэнни Райли», – обещала она, а я отвечал, что мог бы стать как Пончорелло из «Чипсов»[73], раскатывая по шоссе туда-сюда. В детстве я любил этот сериал. Интересно, заметил ли кто-нибудь еще, как актер, сыгравший его, похож на Бруно Марса[74] – по крайней мере, тогда был похож. Настоящий красавчик этот Пончорелло. Все девчонки из моей начальной школы были в него влюблены. Вынимая из пластиковой упаковки пастуший пирог и наливая слишком большую порцию неразбавленного джина со льдом, я с легкой тоской представляю, каким он стал сейчас. И уже подумываю погуглить Пончорелло, но тут пищит телефон. Это Фиона сообщает, как приятно было сегодня увидеться. Я воспринимаю это как желание узнать, все ли у меня в порядке после того, что она мне рассказала. Еще желает мне удачи в онлайн-знакомствах, – очень мило с учетом того, что сегодня она успешно обломала мне перепихон – или как там нынче выражаются пацаны. Пишет, что замечательно, если я снова буду не один. Это напоминает мне о том, что надо написать кокетке Флоренс. Наверное, сто́ит напомнить о предложении поужинать. Хотя у меня такое ощущение – а оно возникает нечасто, – что Флоренс бы пропустила пункт «ужин». Смотрю на время: уже за полночь. Слишком поздно для сообщений. Согласно «Правилам Рэйчел», как я их называл, женщины воспринимают эсэмэс после одиннадцати вечера как приглашение к сексу. Мне нравились ее правила, они были разумны. Как бы я хотел прожить по ним всю жизнь. Я бы соблюдал все до единого.

Так что я решаю написать Кокетке Фло завтра. Вряд ли она ждет моего звонка. И все же когда я залезаю в ванну и делаю первый глоток «Джека», то не перестаю думать о том, что у меня почти два года не было секса. Тело требовательно кричит – ну, кое-какая его часть кричит (не хочу показаться грубым). Шутки шутками, но я действительно скучаю по женским ласкам, прикосновению кожи к коже, мягким волосам на моей груди… Это не просто случка, как у животных, – я скучаю по близким отношениям. И все же, несмотря на вопли плоти, разум продолжает заглушать их. Потому что в глубине души я знаю: если прикоснусь к другой женщине, пусть даже не имея с ней глубокой эмоциональной связи, то тем самым отчасти освобожусь от Рэйчел. Честно говоря, я бы не захотел спать с женщиной, с которой не ощущаю глубокой связи, – так я еще больше предам Рэйч. Так что я в заднице – или, скорее, не в заднице, – как ни посмотри. Думаю, я просто не готов, и меня пугает, что, возможно, никогда не буду готов. Поэтому я мастурбирую, чтобы как-то снять напряжение. Только в последние несколько месяцев ко мне постепенно вернулось либидо – влечение, которое я не в силах игнорировать, но из-за которого ощущаю вину и тяжесть. Я не хочу возбуждаться без нее, не хочу кончать в одиночку. Думая о ней, я представляю ее ласки на своей коже, ее интимный запах и то, что я чувствовал внутри нее. Закрываю глаза и представляю, как трогаю ее пальцами; как придерживаю ее за бедра, пока она лежит на мне; как смотрю вниз и ее дыхание становится тяжелее, маленькие груди мягко подпрыгивают, соски напрягаются, когда мои губы касаются их. Я уже близок к тому, чтобы кончить, и чувствую знакомое ощущение в животе, которое нарастает, подталкивает меня; я смотрю на ее лицо, на большие распахнутые глаза и густые ресницы, на россыпь веснушек на переносице. «М-м-м, м-м-м, да», – ее стоны доводят меня до пика, и, кончая, я снова представляю Рэйчел, но теперь ее лицо изменилось и голос тоже: «Может, снимем гостиницу, Дэниел? Хочешь трахнуть меня, Дэниел?»

Это уже не Рэйч. Это Флоренс. Флоренс Уильямс.

На секунду я замираю, а потом виновато выбрасываю эту картинку из головы. Ставлю свечу «Джо Мелоун» на бортик ванны; добавляю в воду масло – совсем немного: не хочу, чтобы от меня разило, как из кошелки проститутки, как говорят парни в участке. Вспоминаю Найджела Бакстера – не хочу о нем думать, но ничего не могу поделать. Бакстер предал жену – бедную, ничего не подозревающую, верную Джанет; он поддался самым низменным плотским желаниям и не подозревал, что это кончится смертью. Убит в ванне – в точно такой же сейчас лежу я. Потанцуешь с дьяволом – сожжешь ноги, как всегда говорит мой папаша.

«Джек» уже ударил в голову, поэтому я делаю еще глоток и погружаюсь в теплую маслянистую воду. Бакстера убили не из-за денег; его банковский счет нетронут; судя по выписке, не было никаких необычных или непонятных расходов. Его не шантажировали, хотя, учитывая его гипотетическую склонность к девиантному поведению, такой мотив явно напрашивается. Снова вспоминаю игрушечного мишку, его маленькие черные глазки, сверкающие, как бусинки. Визитная карточка убийцы. Златовласки. Она оставила его там – так поступают многие убийцы. Оставила по какой-то причине. Но какой? Если дело не в деньгах, ради которых могли шантажировать бедолагу, то в чем?

Мне становится легче, когда я снова слышу голос Рэйчел:

– Иногда, Дэнни, нет никакой причины.

Когда я вошел, Дилейни уже начал совещание, и я кивнул: продолжай. С этим Мартином Дилейни что-то не так – только не пойму, что именно. Не то чтобы он мне неприятен, или я не уважаю его, или все вместе. Он упорный молодой коп и к настоящему времени зарекомендовал себя как эффективный заместитель. Но, в отличие от Дэвис, что-то в нем вызывает недоверие. Вот Люси Дэвис я доверяю, хотя знаю ее не лучше, чем Дилейни. Дэвис тоже упорная, но почему-то я чувствую, что она на моей стороне, работает на общее благо. А Дилейни в первую очередь работает на самого себя, словно желая привлечь внимание. Он явно тщеславен. Может, я несправедлив, но, по-моему, в нем что-то неискреннее. Это почти незаметно, но я чувствую. Это чувствуется и в разговоре: он озабочен, чтобы даже малейшие его достижения заметили и оценили. Хотя я отдаю Дилейни должное и не преуменьшаю его вклад в дело. Тем не менее я незаметно приглядываю за ним – интуиция подсказывает: так надо. Похоже, и он внимательно наблюдает за мной и ждет, когда я облажаюсь.

– Продолжаешь искать сумку, да, Дэвис? – Он покровительственно кивает ей.

– Я отслеживаю сумки, купленные в Британии за последний год. Но рынок наводнили подделки – на eBay их хватит еще на десяток лет. – Дэвис обращается в первую очередь ко мне. Можете считать меня занудой, но такая субординация радует.

Дилейни начинает что-то говорить, но я перебиваю:

– Есть информация от коллег Бакстера? Разногласия, интрижки, неудачные сделки, месть?

Хардинг качает головой:

– Ничего подобного, босс. Но есть кое-что интересное, что вам следует знать.

– Я весь внимание, Хардинг.

Она делает заметный вдох, ее грудь вздымается:

– Тот самый неизвестный номер, который вы обнаружили в записях телефонных разговоров Бакстера и Златовласки.

– Да, пропущенный номер. – Я бросаю взгляд на Дэвис. – Единственный раз, когда ты облажалась, Люси. – Я говорю ей это при всех.

Я не сторонник публичной порки, но хочу, чтобы Дэвис знала, что напортачила, и не повторяла своих ошибок. Но она смотрит на меня безучастно, словно не понимая, о чем я.

– Когда ты проверяла записи телефонных разговоров, – обращаюсь я к ней, – то пропустила номер. Один-единственный номер среди контактов Златовласки, который затерялся среди остальных.

Дэвис смотрит на Дилейни и открывает было рот, чтобы заговорить. Я наблюдаю за их молчаливым диалогом.

– Итак, – продолжает Хардинг, – номер зарегистрирован на Джанет Бакстер.

Внутри все обрывается. Джанет.

Теперь моя очередь громко вздохнуть.

– Что ж, это слегка меняет дело, – говорю я как можно непринужденнее, потому что отказываюсь верить, что Джанет Бакстер причастна к смерти мужа. Не хочу даже думать об этом. Не только потому, что она мне нравится и я ей сочувствую. Но и потому, что это означает: интуиция меня подвела. Хотя супругов всегда подозревают в первую очередь. Только у Джанет по крайней мере тройное алиби и на записи с камер уж точно не она выходила из номера Бакстера в день его убийства. Если, конечно, у нее не выдалась особо удачная неделя в «Мире похудения»[75] и ей удалось сбросить минимум 50 фунтов за пару дней. И вырасти на несколько дюймов. Но это не значит, что она ни при чем. У нее могли быть сообщники, а блондинка стала приманкой. Джанет могла узнать о пристрастии мужа к проституткам и заплатить одной из них, чтобы избавиться от него. Это возможно, это мотив, это имеет смысл, но это не так. Она не притворялась, когда я сообщил о смерти мужа. Я уверен – готов поставить на это собственный дом. Но на суде интуиция – не доказательство, поэтому необходимо тщательно проверить все версии. Я должен поговорить с Джанет.

– Может, она узнала, что он встречается с кем-то еще, босс, – говорит Хардинг, – и предупредила его любовницу?

– Может быть, – неуверенно отвечаю я. – Нам нужно проверить телефон. А кто заходил на сайт Sugarpops – или как он там называется?

– Поддельное удостоверение личности, – напоминает мне Бейлис. – Хотя они нам очень посодействовали. Попытались отследить IP. Вряд ли им нужна антиреклама.

– Наверняка. – Я приподнимаю бровь.

Подозреваю, у нашей Златовласки, как и у миллионов других людей, есть целый набор фальшивых имен. Она создает поддельные аккаунты и так же быстро удаляет их. Сейчас кто угодно можно создать фейковый профиль, и многие так и поступают. В этом, собственно, весь смысл: анонимность, общество безымянных, безликих людей, которые существуют только по ту сторону мониторов.

– Скажите, криминалисты что-нибудь выяснили? – Вглядываюсь в лица членов команды, но не замечаю ни одной искры в глазах.

– Пока нет, босс. – Дэвис пытается сохранить оптимистичный тон.

– Ничего? – прямо спрашиваю я. – Ни отпечатков пальцев, ни волос, ни следов чужой ДНК?

Она качает головой, и я надеюсь, что мое выражение лица не совпадает с выражениями моих подчиненных: поддерживать энтузиазм – моя обязанность.

– Тогда давайте посмотрим, что у нас есть, – говорю я. – Медвежонок, в отличие от сумки, уникален; этого маленького паршивца сделали специально на заказ; он единственный в своем роде. Я хочу, чтобы вы поговорили с каждым продавцом в магазинах «Медведи Штафф» по всей стране; проверьте каждую франшизу, каждый онлайн-магазин. Уверен, с медведем что-нибудь получится. Еще у нас есть записи с камер, на которых запечатлена потенциальная подозреваемая; женщина со светлыми, а позже с темными волосами – судя по всему, один и тот же человек. Кто-то видел ее в тот день в отеле – нужно их найти.

Они делают пометки. Дилейни молчит.

Я делаю секундную паузу.

– У меня вполне достоверная информация, что Бакстер участвовал в доггинге. Есть свидетель, который утверждает, что видел его с неизвестной блондинкой в Хэмпстед-Хит. Я хочу, чтобы вы узнали имена и личности всех, кто причастен к этому конкретному сомнительному времяпрепровождению. Чтобы допросили всех элитных проституток, которые могут быть замешаны.

– Похоже, это по твоей части, Бейлис, – ухмыляется Хардинг.

– Рыбак рыбака… – парирует он.

Крис Бейлис и Эмма Хардинг – отличный дуэт, они всегда прикалываются друг над другом, всегда в хорошем настроении. Бейлис и Хардинг – такое сочетание уже само по себе повод для шуток, словно бренд мыла, понимаете?

– Так вы считаете, Джанет Бакстер узнала о доггинге, босс? – спрашивает Дэвис. – Это могло довести ее до крайности.

– Возможно, – уклончиво отвечаю я, – но это не объясняет ни блондинку, ни медведя. И алиби Джанет подтверждено. Послушайте, эта женщина, Златовласка, существует в реальности, а не только в сказочном мире, который она создала для себя, и поэтому ее можно найти. Она не призрак, хотя все указывает на обратное. И она – все, что у нас есть сейчас. Наша главная подозреваемая в убийстве, которое обставлено как самоубийство без явных мотивов. Наша единственная подозреваемая, – подчеркиваю я. Может, я ошибаюсь, потому что сейчас думаю о Джанет Бакстер, хотя предпочел бы о ней не думать. Джанет рассказала мне не все – пора это исправить. – Понимаю, информации не так уж много, это и Шерлок Холмс бы признал. Но для старта чертовски неплохо, ребята, так что давайте соберемся и не позволим никому встать у нас на пути, ладно?

– Да, босс, – отвечают они почти хором. Сейчас они на подъеме, но мы все знаем: придется нелегко.

Ненавижу похороны даже больше, чем самоубийства, оказывающиеся убийствами. Однако я должен быть здесь, с Джанет Бакстер и ее детьми; я хочу, чтобы она знала, что я не забыл ни ее, ни ее мужа и что я разделяю ее страдания, даже если она что-то скрывает от меня. К тому же похороны часто оказываются весьма полезными для раскрытия дела: горе может раскрыть тайны. Иногда – и за время службы я с этим сталкивался – убийцы даже посещают похороны жертв. Видимо, это доставляет им некое извращенное удовольствие, дает возможность насладиться причиненным горем и тем, как ловко они всех провели. И я не исключаю такой вероятности, хотя убийца Бакстера сегодня почти наверняка постарается держаться подальше. Учитывая, что мы не продвинулись в расследовании ни на шаг, нельзя упускать шанс. Даже если ради этого придется отыскать костюм, в котором я был на похоронах Рэйчел, и воскресить собственные болезненные воспоминания.

Церковь Богоматери Розария[77] в живописном уголке за центром Челси. Джанет Бакстер почти не узнать. Лицо бледное, изможденное, она похудела. Разбитые сердца предпочитают диету. Думаю, Джанет всю сознательную жизнь боролась с лишним весом. В один из визитов к ней я заметил на кухне прикрепленную к холодильнику листовку диет-клуба – это такая фигня из «Мира похудения», когда вы целыми днями подсчитываете количество калорий и в итоге постоянно думаете о еде, что, по-моему, сводит на нет все усилия. Здоровое питание, физические упражнения и много хорошего секса – вот что советовала Рэйч. У меня сложилось впечатление, что ни одна из этих вещей не играла большой роли в совместной жизни Джанет Бакстер с Найджелом – по крайней мере, под конец жизни. При любых других обстоятельствах Джанет наверняка была бы в восторге от того, что ее платье теперь на пару размеров меньше.

Джанет благодарит меня за то, что я пришел, и улыбается Дэвис. Признаюсь, я взял ее с собой, потому что она умеет ласково обращаться с людьми. В этом нет ничего сексистского, просто факт. У Дэвис милое личико – точнее, незаметное до такой степени, что кажется милым. Я подумал, что это подействует приятнее, чем мои или Бейлиса старорежимные методы. Нежное прикосновение. Это заставляет меня вспомнить Джилл Гаскойн в роли детектива Мэгги Форбс в телесериале 1980-х[78]. Они правда немного похожи – Джанет и Джилл Гаскойн – своими кудряшками и ностальгией по восьмидесятым. В первом эпизоде муж Джилл Гаскойн умирает, и ей приходится совмещать родительские обязанности и службу в полиции. Забавно, как тесно иногда жизнь перекликается с искусством.

Проводить Бакстера собралась огромная толпа, его любили и уважали. Конечно, семья, друзья и коллеги.

Это католическая церемония. Долгая и тягучая. Джанет воцерковлена, хотя и утверждает, что ее Найджел лишь «соглашался с этим» и не был особо религиозен. Католицизм проповедует всепрощение. Интересно, насколько у нее получается все простить после того, как она узнала о многочисленных грешках мужа. Мы с Дэвис сидим в задних рядах, никто на нас не оборачивается. Я рассматриваю скорбящих и внимательно слушаю надгробные речи Джанет и ее детей. Тяжело слушать, как дети рассказывают о «любимом папочке», делятся личными историями и воспоминаниями из своей юной жизни. Но именно Джанет угрожает доконать меня, срывающимся голосом вспоминая, как много лет назад впервые увидела своего «единственного». Она делится горькими и радостными историями о сокровенных моментах и событиях, которые они пережили вместе: как она сказала ему, что ждет ребенка; как он стоял рядом при рождении сына и надел зеленую футболку задом наперед и ей пришлось помогать ему в перерывах между схватками, пусканием газов и хватанием воздуха ртом. «Он никогда не мог одеться правильно», – вспоминает она. Личные моменты, известные только им – как мужу и жене, как партнерам, родителям, любовникам и друзьям.

Предупреждаю Дэвис, что подожду на улице. Секунду она недоумевает, но до нее быстро доходит. Это мои первые похороны после Рэйчел. Бакстера хоронят в земле. Рэйч кремировали. «Развей меня в каком-нибудь красивом месте, Дэнни», – как-то сказала она во время одного из наших разговоров наедине о смерти. О смерти, о которой мы никогда не думали всерьез. «Где-нибудь на берегу океана, над пляжем, среди стихий, солнца, песка и моря – чтобы я могла раствориться в волнах и навсегда превратиться в вечный солнечный свет», – попросила она. Так я и сделал. Рэйч не была религиозна, хотя высоко ценила некоторые аспекты буддизма. Я развеял ее прах в уединенном местечке под названием «Берег лунного камня» в маленьком городке Камбрия в Калифорнии. Там тихо, спокойно, мало туристов. При этом место великолепное: серые пески, меланхоличные пейзажи. Мы как-то останавливались там по пути из Лос-Анджелеса в Сан-Франциско, и Рэйч отметила его нетронутую природную красоту – я бы и про нее саму так выразился. Ей бы понравился мой выбор. Надеюсь, он и понравился. Помню, как тщательно искал точку, с которой развеять прах, взбирался на скалистые утесы и оценивал открывающиеся виды. Ее останки на ощупь походили на гравий. Слово «пепел» ошибочное, потому что после кремации вы получаете не мягкий порошок, а какую-то грубую серую субстанцию вроде мелкого гравия – измельченные остатки человеческих костей.

Даже издали тяжело смотреть, как блестящий черный гроб Найджела Бакстера опускают в землю, в вырытую для него яму – место последнего упокоения. А Рэйчел уехала сквозь завесу в сверкающем белом гробу, украшенном розовыми и белыми розами и лилиями. Ей нравились розовые цветы – в этом смысле она была девочкой. Моей девочкой.

Помню, как наблюдал, как Рэйч исчезает за завесой крематория под мелодию Джона Леннона «Представь». Если не ошибаюсь, в первой строчке песни говорится: «Представь, что рая нет». Мне хотелось броситься за Рэйч, но пришлось останавливать себя. Я не хотел смотреть, как моя девочка медленно опускается в тысячеградусную печь, чтобы превратиться в пепел или гравий. Но у меня не было выбора. Как нет его сейчас у Джанет Бакстер. Я невольно отворачиваюсь. И вижу ее – женщину, стоящую под деревом.

Она молода, лет тридцати с небольшим, с темными, почти черными волосами. Она стоит в стороне от скорбящих и наблюдает за похоронами с безопасного расстояния из-за дерева. Не хочет, чтобы ее заметили. Но поздно. Я киваю Дэвис:

– Приглядывай тут.

И направляюсь к женщине. Она уже заметила меня, развернулась на каблуках и уходит в противоположном направлении. Я ускоряю шаг и догоняю ее.

– Простите, мисс?

Она искоса бросает на меня быстрый взгляд, но не сбавляет темп. Похоже, не в настроении беседовать. Вблизи она выглядит моложе – от двадцати пяти до тридцати, но с жестким выражением лица, как будто многое повидала в жизни.

– Я заметил вас под деревом. Вы пришли на похороны Найджела Бакстера? Вы его друг?

Несколько секунд она молчит.

– Я бы не сказала, что друг.

– Как ваше имя?

– А вам-то какое дело? – пожимает она плечами.

– Детектив Райли. – Я достаю удостоверение. – Не могли бы вы задержаться на минутку?

На ней туфли на высоких каблуках – очень высоких, дорогое на вид черное платье с глубоким декольте. У нее на лбу написано, что она проститутка, как у обертки карамельной палочки «Блекпул Рок».

Она слегка закатывает глаза:

– Послушайте, Найджел просто мой знакомый, и я хотела отдать дань уважения, только и всего. Это ведь не преступление?

Я качаю головой:

– Разумеется, нет, мисс?..

– Лия, – вздыхает она, – Лия Карлтон.

– Мисс Карлтон, я так понимаю, вас не приглашали официально. Откуда вы знали покойного? Как познакомились с Найджелом?

Она достает из сумочки сигарету и закуривает, на зубах видны следы губной помады.

– Не помню, правда, мы были просто приятелями. – Она снова идет дальше – теперь медленнее, словно смирилась с моим присутствием.

– Да ладно, Лия, придумайте что-нибудь получше. Он был вашим клиентом?

Она поджимает губы, с силой выпуская дым.

– Он мне понравился – он был милым, Найджел. Дружелюбный, добрый и очень щедрый, – добавляет она.

– Когда вы познакомились?

– Два года назад, через общего друга.

– Через эскорт-агентство?

– На занятиях йогой.

– Что за агентство?

Она смотрит на меня. Ее глаза почти такие же темные, как волосы, и я стараюсь не думать о том, что они могли повидать.

– Я работаю на себя. Сама себе хозяйка.

– Значит, он связался с вами по объявлению?

– Слушайте, что это вообще такое? Вы собираетесь прижать меня за то, что я пришла на похороны?

– Нет, – отвечаю я, – но мы всегда можем проехать в участок и продолжить там, если это вас больше устраивает.

Лия тихо фыркает.

– Да, – неохотно признается она, – по объявлению в журнале.

– В каком именно?

– В долбаном «Вумэнз Оун».

– Вы регулярно встречались?

– Примерно раз в месяц.

– Как долго?

Она пожимает плечами:

– Не знаю, чуть больше года, может, месяцев четырнадцать. Он был постоянным клиентом, пока…

– Пока – что?

– Пока не нашел новую девушку, полагаю. Я не задаю вопросов. Это не входит в мои услуги, если понимаете, о чем я.

– Значит, он был постоянным клиентом, пока не нашел замену?

– Да, и я немного переживала, что он нашел себе новую. Он мне очень нравился, правда. Как я уже сказала, он был милым старичком – с ним было легко, быстро делал свое дело. Вполне нормальный по сравнению с некоторыми клиентами. – Ее голос дрожит. – Я расстроилась, когда узнала, что с ним случилось. Что он умер и все такое.

Лия назвала Бакстера «старичок». Ему было сорок семь.

– Вы ее знаете – эту новую девушку, с которой он начал встречаться? Вы когда-нибудь виделись?

– Какая-то блондинка, – она снова пожимает плечами, – не понимаю, что в ней такого, чего нет во мне. Он был вполне доволен моими услугами, пока не появилась эта самодовольная сучка.

Мое сердце бешено колотится.

– Так вы с ней встречалась?

– Нет. Не совсем. Как-то раз я видела их вместе в отеле в Найтсбридже. Ну, не совсем вместе. Я была там с другим клие… с другом.

Она швыряет сигарету на гравийную дорожку, даже не потрудившись затушить.

– Как вы поняли, что они вместе?

– Я видела, как она заходила в номер, – говорит Лия, – эта остроносая корова. А я в тот вечер была в номере напротив. И слегка разозлилась, потому что он, Найджел, был моим основным заработком, понимаете?

– Вы бы узнали эту девушку, если бы снова увидели?

Она мнется:

– Вряд ли. Не знаю. Типичная блондинка. Цвет волос такой, знаете, платиновой. Хотя она старше меня – по крайней мере, так выглядит. – Лия слегка усмехается. – Слишком тощая на его вкус – Найдж любил, когда есть за что подержаться. Просто долбаный Скелетор[79].

Краем глаза я замечаю Дэвис и машу ей рукой.

– Как давно вы видели их вместе?

Лия снова пожимает плечами:

– Месяца три-четыре назад, не знаю. Не запоминала. Послушайте, я просто пришла сюда попрощаться. Я не хотела привлекать внимание его жены, детей и прочих. Теперь я могу идти?

– Одну минуту. Я бы хотел, чтобы моя коллега уточнила еще кое-что.

Она тяжело вздыхает.

– Знаете, Лия, его убили. Хорошему, доброму, щедрому Найджелу вскрыли вены, отравили и оставили истекать кровью. Нам бы очень помогло, если бы вы рассказали как можно больше.

Выражение ее глаз немного меняется, и я замечаю в них проблеск грусти и что-то похожее на сожаление.

– Ладно, – говорит она, – но только побыстрее, потому что в три у меня клиент.

– Спасибо, – говорю я, пока Дэвис приближается.

– Да, и еще, Лия. Что за отель? В каком отеле вы останавливались в ту ночь, когда видели Бакстера и блондинку?

Лия оглядывает Дэвис с ног до головы, пока та приближается, достает из сумочки еще одну сигарету и закуривает.

– Шикарный такой, в Найтсбридже. «Ла Реймонд», – отвечает она.

– Мне просто нужно просмотреть записи с камер за последние пару недель. Из моей квартиры кое-что пропало, и я хочу убедиться, что это не мой непутевый братец, прежде чем заявить в полицию. Понимаете, он член нашей семьи, но подсел на кокаин. И у него есть ключ от моей квартиры – такая глупость. – Она закатывает глаза. – Он клянется, что не заходил, но я не представляю, куда еще могли подеваться мои вещи. Не хочу, чтобы у него возникли неприятности, – он неплохой парень, просто слегка с пути сбился. И все-таки он мой брат.

Дэнни-Джо смотрит на сотрудника службы безопасности огромными голубыми глазами, усевшись на его стол. На ней изящное летнее платье в цветочек – слишком летнее для такого времени года и вообще для такого климата. Он уставился в ее декольте, скользнув взглядом по стройному оголившемуся бедру.

– Нельзя, – говорит он, заметно нервничая и поперхнувшись. – Это противоречит инструкции, извините.

Она тяжело вздыхает:

– Понимаю. Что ж, может, вы сами посмотрите, а я просто посижу рядом и понаблюдаю.

Он слегка усмехается:

– Говорите, за последние две недели? Это займет некоторое время.

– Время у меня есть, – улыбается она. – Как насчет того, чтобы я купила нам пива и пиццу, пока будем искать? Устроим свидание.

Слово «свидание» ошеломляет его. Эта девушка – чертова супермодель – предлагает угостить его пивом и пиццей и практически светит перед ним киской. Она явно любит своего брата. У него уже много лет не было «свидания» – и никогда не было такого свидания.

– Вы шутите? – спрашивает он, внезапно почувствовав неловкость. Он не принимал душ два дня и съел на завтрак бутерброд с сыром и луком.

– Нет, конечно, нет! Хотя я могу попросить кого-нибудь другого. – Она издает смешок, похожий на ржание маленького пони, соскальзывает со стола и берет свою сумочку.

– Какая пицца тебе нравится? – спрашивает Дэнни-Джо, прежде чем он успевает ответить.

Он тупо смотрит на нее, словно это какой-то розыгрыш на MTV и в любую минуту появится Эштон Катчер[80] со съемочной группой и опозорит его в прямом эфире.

– Я сама люблю ветчину с ананасами. Дай угадаю: тебе нравится что-нибудь острое, ты из тех парней, кто любит мясо – пепперони? Я права?

Он только молча кивает.

– И ты пьешь «Будвайзер»?[81] Я могу купить нам упаковку. Я никому не скажу, что ты пил на работе, не волнуйся, это останется нашим маленьким секретом, да?

Он кивает и кивает, как игрушечная собака на приборной панели машины, гадая: может, на самом деле он еще не проснулся, это сон, бессознательная фантазия? Остается надеяться, что он скоро проснется – но не раньше, чем все случится.

– Да, – наконец-то удается ответить ему, – мне нравится «Будвайзер».

Дэнни-Джо лучезарно улыбается, обнажая аккуратные белые зубки. Она похожа на одну из моделей «Виктория Сикрет», на которых он иногда мастурбирует, – пышные светлые волосы, сиськи, зубы. Он спрашивает, разрешит ли она сфотографироваться вместе. Иначе парни из «Короны» ни за что не поверят.

– Отлично, – говорит она. – Пойду возьму нам пива в магазинчике на углу Руперт-стрит. И закажу пиццу в «Доминос». Вернусь примерно через полчаса. Может, пока меня не будет, ты успеешь посмотреть записи? Чем раньше начнем, тем больше времени у нас останется, да?

Он по-прежнему кивает, как будто голову заклинило.

– Да, хорошо.

– Отлично, – говорит она, думая о рогипноле[82], который лежит в сумочке. Подсыплет ему в «Будвайзер». Немного – ровно столько, чтобы дезориентировать и вызвать потерю памяти. Он никогда не вспомнит, был у них секс или нет. Пусть думает, что был; пусть этот жалкий грязный старый извращенец лелеет порочную фантазию, как он трахал ее на столе. И все в выигрыше.

– Скоро увидимся, – мелодичным голоском обещает Дэнни-Джо и посылает воздушный поцелуй. Она разыгрывает представление, почти наслаждаясь собой. На поросшем щетиной лице собеседника выражение явного недоверия. Дэнни-Джо закрывает за собой дверь, потом приоткрывает снова, заглядывает в щель и улыбается. – Только никуда не уходи, ладно?

Он качает головой. Черта с два!

Джанет не поскупилась на проводы мужа; она наняла официантов, люди толпятся у столов. Я ничего не стал есть, даже если бы мог. Это было бы неправильно. Я не гость, а соглядатай. Радость здесь неуместна, но встреча с Лией Карлтон окрылила меня. Да, пусть информации пока немного, но есть свидетель, способный опознать – по крайней мере, потенциально способный. И Лия согласилась прийти в участок, чтобы составить фоторобот и посмотреть записи с камер. Пусть нехотя – что вполне объяснимо, учитывая ее род занятий, – но согласилась помочь. Я чувствую, что она хорошая девушка и, похоже, действительно любила Бакстера. Так что благодаря похоронам, как я и рассчитывал, хоть что-то сдвинулось с места. И это только начало.

Джанет занята гостями – чтобы бокалы и тарелки не пустели, – и, наблюдая, как она суетится, я подозреваю, что она всю жизнь этим и занималась. От некоторых привычек трудно избавиться. Я стою у буфетного стола и наблюдаю за ней.

Она улыбается мне. Ее тринадцатилетний сын стоит у нее за спиной. Его лицо опухло от слез, он бледен. Мне хочется причинить кому-нибудь боль. Потому что я знаю: тот, кто это сделал, никогда не увидит бледное лицо паренька и не почувствует угрызений совести. Кто бы это ни был, он думает только о себе. Завожу с Бакстером-младшим разговор о футболе. Это то, чем увлекаются и мальчики, и мужчины. Он говорит, что болеет за «Арсенал», потому что за него болел папа. Джанет улыбается, но глаза по-прежнему потухшие. Сына уводит его тетя, и мне становится легче, хотя я тут же чувствую вину за это облегчение.

– Полагаю, у вас нет новостей и сообщить мне нечего? – Джанет спрашивает это без тени злости.

– Простите, Джанет, – говорю я искренне, – мы хватаемся за любую зацепку и делаем все, что в наших силах.

Я и сам понимаю, как банально это звучит, и мне хочется уткнуться лицом в бисквит на столе передо мной. На вид он домашний. Думаю о неожиданной находке и собираюсь поделиться с Джанет: у меня нет другого выхода.

– Джанет. – Я произношу ее имя спокойно, очень серьезно, и она вскидывает на меня распахнутые, полные ожидания глаза. – Мы действительно нашли номер – номер телефона в записях предполагаемой любовницы вашего мужа.

Она переминается с ноги на ногу, ее удобные туфли поскрипывают, но выражение лица не меняется.

– Мы отследили его по сообщению, отправленному на номер неизвестного подозреваемого всего один раз. – Я делаю паузу и тихо вздыхаю. – Он зарегистрирован на ваше имя, Джанет.

Джанет несколько секунд молчит, на губах мелькает грустная полуулыбка, прежде чем она снова поднимает глаза.

– Я знала об интрижках мужа с тех пор, когда он ходил покрасоваться к собаке. – Она произносит это с печальной иронией, не в силах заставить себя выговорить слово «доггинг»[83].

Я лишь моргаю в ответ.

– Я догадалась, что он снова взялся за это. Увидела у него сообщение и купила один из этих дешевых телефонов. Не хотела, чтобы Найджел знал, что я в курсе. Он бы расстроился, устыдился. – Ее голос дрожит, но она берет себя в руки. – Я отправила ей анонимное сообщение, не зная, кто она.

Я киваю.

– И что вы написали, Джанет?

– Подождите. – Она отходит и через минуту возвращается с маленьким телефоном «Нокиа» – из старых аппаратов без навороченных функций.

– Вот, прочтите.

Я беру телефон. Там всего одно отправленное сообщение. Я открываю его.

Смотрю на сообщение, короткое и безобидное – совсем как сама Джанет. Меня захлестывает волна грусти.

– Она вам ответила? Найджел когда-нибудь говорил?

– Никогда не говорил, – говорит она с легким вздохом, – и нет, не ответила.

– Понятно. Джанет, вы давно знали о таком времяпровождении Найджела?

Мне хочется выпить. Холодное пиво и шампанское, которые разносят вокруг, внезапно кажутся очень привлекательными.

– Практически в течение всего нашего брака. – Плечи Джанет никнут. Ее черный кардиган кажется слишком велик – она тонет в нем, как в одеяле.

– Ясно. Понимаю. Как вы узнали?

Джанет прыскает, но не от смеха, и опускает голову, словно сгорает от стыда.

– Потому что, – произносит она, наконец поднимая голову и смотря на меня в упор слезящимися глазами, – я когда-то ходила вместе с ним.

Видите. Я же говорил. Похороны. На них всегда столько открытий.

Итак, как выяснилось, Джанет Бакстер не только знала, что Найджел любит наблюдать за сексом незнакомцев в общественных местах, но и сама участвовала в этом, пусть и недолго. Много лет назад она заподозрила мужа в измене. По ее словам, признаки были: он уезжал поздно вечером на машине, а возвращался возбужденный и часто «влюбленный» – так она выразилась и покраснела. Бедная Джанет. Я видел, как мучительно дается ей такое признание, да еще на похоронах. И вот однажды вечером она села в свою машину и поехала за ним в укромное место куда-то на окраину Северного Лондона. Она не могла точно вспомнить куда. И пришла в ужас, узнав, что ее аккуратный, трудолюбивый, любящий, ласковый и вежливый муж собирается подсматривать, как случайные незнакомые люди раздеваются и приступают к делу на задних сиденьях автомобилей. Однако, помимо ужаса, она почувствовала облегчение. Облегчение от того, что у мужа никого нет – никакой «другой», которая что-то для него значит. Просто извращение, тайная слабость, пусть и грязная, нездоровая, от которой ее затошнило. Она задумалась о разводе, но, когда надломленный Найджел разрыдался, пожалела его. И, конечно, она его любила. Поэтому Джанет – хорошая, ласковая, немного пуританская Джанет – поступила так, как, по ее мнению, поступила бы каждая любящая и преданная жена. Она присоединилась к мужу.

Она рассказала, что ездила с ним на доггинг всего дважды и оба раза чувствовала себя отвергнутой, грязной и постыдной. В первый раз она притворилась, что получает удовольствие, – просто чтобы порадовать Найджела. Во второй раз не выдержала и расплакалась, заставив мужа пообещать, что он больше никогда не будет этим заниматься. И поверила ему.

– С тех пор мы больше никогда об этом не говорили, – сказала она, хотя иногда подозревала, что он взялся за старое. Недавно у нее снова возникли такие опасения, но она убедила себя в обратном и никогда не расспрашивала мужа. А взамен решила отправить сообщение, чтобы попытаться покончить с этим.

Когда я сказал Джанет, что, по нашим сведениям, Найджела видели в известном местечке на Хэмпстед-Хит, она не выглядела шокированной или удивленной. Я объяснил, что его застукали с блондинкой – возможно, той самой, которую мы засекли на камерах, когда она поднималась в его номер в день убийства. На лице Джанет появляется проблеск надежды, и я понимаю: несмотря на вину, стыд и унижение, она хочет, чтобы убийцу мужа поймали. Каким бы ни был – или не был – Найджел, она все равно его любила и продолжает любить. Подозреваю, она сдерживала свои чувства на протяжении всего брака, а может, и всей жизни. Я попросил ее не беспокоиться и объяснил, что эта информация не станет всеобщим достоянием: она для служебного пользования. Джанет вздохнула с облегчением.

– Ну хоть что-то, – тихо сказала она.

Я не упомянул Фиону Ли.

Она грызет яффские пирожные и «доритос»[84], одновременно просматривает объявления о вакансиях в местной газете и обводит потенциально подходящие розовым фломастером, который нашла в ящике стола среди прочей канцелярской дребедени. Она сидит, поджав ноги, на старом вытертом диване, который в подходящем антураже – например, в каком-нибудь гастропабе в Шордитче[85] – сошел бы за винтажный шебби-шик. Только этот диван стоит в гостиной крошечной квартирки с одной спальней, расположенной над забегаловкой с жареными цыплятами в Пенге[86], и поэтому выглядит именно тем, чем и является на самом деле: грязным вытертым старым диваном.

Квартира Дэнни-Джо не похожа на нее саму: темная, безликая, на подоконниках облупленная краска, на рамах – черные пятна плесени. На полу дешевый ламинат – такая гадость. Стены грязно-белого цвета, с проступающими то тут, то там влажными пятнами. Пахнет кухонным жиром и жареным. Есть кухня – маленькая, на удивление чище остальных помещений в квартире и функциональная. В ней имеются чайник, тостер, небольшая дешевая микроволновка, плита, которая выглядит так, будто настал ее последний час, и холодильник с отпечатками пальцев на дверце. Дверца закрывается не сразу, а если трижды хлопнуть как следует. Хуже всего выглядит спальня: она крошечная и едва вмещает самое необходимое – поцарапанную прикроватную тумбочку и шифоньер из ДВП[87] с треснувшим зеркалом спереди. Под ногами ковер – старый, но приятный на ощупь, даже мягкий. Посреди комнаты свисает шнур от люстры, штор нет, а малюсенькое окошко пропускает мало естественного света.

По мнению Дэнни-Джо, это местечко годится разве что для самоубийства – такая вот ирония судьбы. Зато здесь ее никто не знает и дешево. К тому же это временно, она не планирует оставаться здесь. Если повезет, то до следующего арендного платежа найдет себе работу и свалит по-английски, не заплатив. Эта мысль приводит ее в радостное волнение. Собственную квартиру она сдает за кругленькую сумму через элитного риелтора в краткосрочную аренду какому-то богатому японскому студенту. Риелтор заверил, что его рекомендации безупречны и квартира в очень хороших руках. Она задумывается, не начала ли уже смердеть Мама-Медведица.

Она ожидаемо попала на камеры и вместе с Саймоном, сотрудником службы безопасности, наблюдала, как входит в квартиру Киззи в день убийства Эсмеральды. Я кормила ее кошку, небрежно сказала она ему, жуя кусок пиццы и любуясь своим изображением на мониторе. Она здорово смотрится в кадре. Он кивнул и добавил, что она хорошая соседка, если так поступила.

– Пей, – предложила она, протягивая Саймону банку «Будвайзера», которую он с энтузиазмом осушил, закусив кусочком острой пепперони. Она придвинулась к нему поближе, пока они молча жевали и смотрели на монитор. Когда ее бедро прижалось к его дешевым форменным брюкам из полиэстера, она начала тереться об них, покачивая ногой взад-вперед. Саймон искоса посмотрел на нее, и она одарила его своей лучшей распутной улыбкой, отрепетированной годами. Он покачал головой со смесью восхищения и недоверия, словно сомневаясь, что все это на самом деле. И начал расспросы: сколько ей лет, чем зарабатывает на жизнь, есть ли парень? Она отвечала дружелюбно и с энтузиазмом, а сама ждала, когда наркотики начнут действовать на его организм. Как только у него ухудшилась координация, а речь стала невнятной, она слезла со стола и встала перед ним на четвереньки.

– Что ты делаешь? – рассмеялся он слегка растерянно, его веки отяжелели.

– Ш-ш-ш. – Она смотрела на него снизу вверх, расстегивая молнию на дешевых блестящих брюках и вытаскивая член.

– Господи, – голова Саймона снова поникла на плечи, – ты… черт, да ты сумасшедшая.

Она слегка хихикнула и начала теребить член, который почти мгновенно встал. Она продолжила в том же духе, улыбаясь ему, пока он не откинулся на спинку вращающегося кресла. Через несколько мгновений она почувствовала, что эрекция ослабла. Он заснул. С тихим вздохом поднявшись с колен, она оставила обмякший член обнаженным и повернулась к монитору, перематывая на начало и стирая все из компьютерной системы.

Бросив пустую банку в черный пластиковый пакет, она взяла еще кусок пиццы и принялась жевать, одновременно убирая со стола. Открыла банку «Будвайзера» и, поморщившись, залпом выпила половину содержимого. Она терпеть не могла пиво. Отец пил его днем и ночью, и она ненавидела этот запах его дыхания, отдающий горечью и кислятиной. Достав из сумочки DVD, она вставила его в дисковод компьютера и загрузила. На мониторе появилась «Старшеклассница Хуниз»; из динамика донеслись тихие любовные стоны и повизгивания школьниц с косичками. А потом она ушла.

Запихнув в рот еще одно яффское пирожное, она берет телефон, просматривает и улыбается, дойдя до его сообщения. Дэн, Дэн, исчезающий мэн. Он сдержал слово и пригласил на ужин. Как жаль. В нем есть нечто такое, что вселяет надежду и заставляет чувствовать себя человеком. Правда, она не вполне уверена, как должны проявляться эти чувства. Но в любом случае за время их короткого свидания она что-то ощутила, и это было приятно. Рискованная игра. Лучше всего залечь на дно и сторониться центра Лондона. А когда она закончит свою сказку, то куда-нибудь уедет – может, и Дэниел с ней? Поселятся в далекой сонной деревушке, в небольшом каменном домике с миниатюрными розами в палисаднике; в деревушке с прудом и пабом, где все друг друга знают, где крошечная почта и одна из тех старинных мясных лавок, где продаются гроздья сосисок на веревочках. Английская сельская роза и ее любимая семья машут соседям и отправляются на совместную воскресную прогулку. Она так отчетливо представляет это, что нажимает в телефоне «Ответить».

Да, Дэниел мог бы стать ее будущим. Но сначала нужно исправить прошлое. Нужно написать финал.

Она втирает краску в волосы. Холодные черные капли падают на спину, и от этого становится неприятно. Она потуже натягивает полотенце на плечи и продолжает просматривать вакансии, пока не натыкается на объявление.

Она обводит объявление трижды. Бинго.

На ней красивое летнее платье в цветочек и байкерские ботинки, которые я помню по прошлому разу. Я обратил на это внимание, потому, почти так же одевалась Рэйч – это был ее любимый образ. По крайней мере, мой любимый.

Флоренс замечает мое удивленное выражение лица, потому что спрашивает:

– Тебе не нравится мой прикид?

Я отвечаю, что нравится – очень нравится. И не говорю, что он напоминает о моей умершей девушке.

– Подумала, ты не любитель шикарных ресторанов. Тебе важнее вкусная еда, чем всякие изыски, да? – интересуется она.

Она права. Так и есть.

Флоренс выглядит обрадованной.

– Это хорошо, – отвечает она, – потому что здесь неподалеку мой любимый суши-ресторан, который я хотела бы показать.

Мне нравится, когда женщина берет инициативу в свои руки. Я прошу проводить нас туда. Она звонит в «Убер».

В маленьком ресторане полумрак; нам приходится разуться и сесть, скрестив ноги, на углубленном полу.

– Если хочешь, закажу для тебя, – решительно говорит она.

Я улыбаюсь:

– Последую твоему примеру. Судя по всему, ты знаешь, что выбрать.

Рэйчел была такой же, особенно когда дело касалось заказов в ресторанах. Кто-то расценит это как желание покомандовать, но Рэйч действовала из лучших побуждений, потому что была в теме. А еще она знала, что я полный профан в плане выбора еды. Хотя в конце концов я многому у нее научился. В конце.

Она заказывает нам саке и пиво, а еще эдамаме[89] и сашими[90], кацу[91] и рамен[92] – ничего особо экзотического. В глубине души я испытываю облегчение. Я не поклонник суши, но не признаюсь в этом. Она отпивает саке и улыбается мне. Она такая же хорошенькая, как я запомнил, – может, даже еще красивее. Хотя не как Рэйчел. Рэйчел была красива изнутри и снаружи. А с Флоренс Уильямс я не так хорошо знаком, чтобы оценить, есть ли у нее помимо внешней красота внутренняя.

– Ну, Дэниел, как дела в мире архитектуры?

Я виновато киваю и думаю, не сказать ли правду. Я знаю, что должен, и обещаю себе: в следующий раз. Если он вообще будет.

– О, знаешь, дел по горло.

Флоренс раздвигает ноги, позволяя мне на секунду увидеть свои трусики. Белые. Хлопковые. Люблю белый цвет.

– Расскажи, как прошел твой день, мне интересно.

Я придумываю свой день. Вру, что был на потенциальном строительном участке, что мы – фирма – собираемся подать заявку на разрешение строительства социального жилья. Ложь дается так легко, что сам удивляюсь. Какой-то части меня на самом деле нравится быть кем-то другим, видеть мир чьими-то глазами.

– Я не очень разбираюсь в зданиях, – говорит она, – может, научишь меня, отведешь в свои любимые места? Какие твои любимые?

К счастью, она не дает ответить и продолжает:

– «Осколок»[93] напоминает тампон, тебе не кажется? Я была бы не против, если бы его спроектировала женщина! Но это наводит на мысль, что мужчины, должно быть, постоянно думают о вагинах.

Принесли сашими.

Слово «вагина» в ее устах слегка удивляет, хотя с чего бы. Просто слово. Я хихикаю.

– Что ж, наверное, ты права, – смущенно отвечаю я.

– Только «наверное»? – Она подцепляет палочками тонкий ломтик сашими и обмакивает в соевый соус.

– Вкусное сашими, – я меняю тему, – расскажи про свой день.

Она вздыхает:

– По правде говоря, он прошел довольно скучно и однообразно. Я не могла ни на чем сосредоточиться, потому что была слишком занята мыслями о тебе, о сегодняшнем вечере.

Я восхищаюсь ее искренностью и хотел бы сказать то же самое. Мой день был наполнен мыслями о Найджеле Бакстере и его семье, записях с камер и плюшевых мишках.

– Я польщен, – отвечаю я. – Так почему же ты выбрала интернет-знакомства? Красивая, молодая, без детей – к тебе наверняка очередь из парней стоит?

– О да, прямо за дверью, – говорит она, и я не могу понять, шутит она или нет. Она опирается локтями на низкий столик и смотрит на меня в упор. – Я не люблю бары – и мальчиков, – она снова морщит нос (эта ее гримаска понравилась мне на первом свидании), – которых, кстати, в барах полным-полно. Мне не нравятся мальчики, я не завожу случайных связей и не занимаюсь сексом без обязательств. Секс – да, но не такой.

Я удивленно киваю. Откровенность – явно фишка Флоренс.

– Сашими? – Она протягивает ломтик на палочках для еды, слегка поддразнивая. –  Расскажи о Рэйчел, – просит она. – Какой она была? Что она делала? Что тебе в ней больше всего нравилось? Как она умерла?

Я выдыхаю.

– Сколько вопросов. – Я собираюсь с духом, чтобы ответить.

Рэйчел – моя любимая тема, но я отчетливо понимаю, что выгляжу скорбящим вдовцом, который помешался на своей покойной девушке. Хотя я такой и есть.

– Рэйчел была… – Я делаю паузу. – Рэйчел была потрясающей – веселой, яркой, дерзкой, амбициозной. Она была красивой, сдержанной и буквально озаряла собой все вокруг. Все, кто ее знал, ее обожали. Она была душой компании, уверенной в себе, но не высокомерной, яркой и в то же время домашней. Она была прекрасна, она была для меня всем.

Флоренс пристально смотрит на меня, не заполняя паузу, и я продолжаю:

– Она была шеф-поваром, и чертовски хорошим. Надеялась когда-нибудь открыть свой ресторан, и я не сомневаюсь, что у нее бы получилось.

– Как она…

– Авария на мотоцикле, – перебиваю я. – Попала под машину. За рулем был пьяный. Он сбил ее. – Саке обжигает горло. – И все. – Я сглатываю небольшой комок. Тот самый, который всегда появляется, когда я рассказываю кому-нибудь о смерти Рэйчел. Что, кстати, случается редко. Именно поэтому я стараюсь избегать таких разговоров. Тем более на свидании с другой женщиной.

– Горе, – задумчиво произносит Флоренс, – забавная штука[94].

– Да, – соглашаюсь я, – это так.

– Мои родители умерли, – буднично сообщает она. – Родственников не осталось. Я буквально одна на свете. – Флоренс произносит это без тени жалости к себе, и я восхищаюсь ею. Она не уточняет, как умерли родители, а я не спрашиваю. Хватит разговоров о смерти.

– Ты когда-нибудь была замужем? – Я наклоняю голову. – Боже, прости, это слишком личный вопрос? – Я действительно отвык беседовать на свиданиях.

– Глупости, вполне закономерный, – отмахивается она. – Нет, никогда не была и никогда по-настоящему не хотела. Никогда не мечтала с детства о большой пышной свадьбе.

– О чем же ты мечтала маленькой девочкой? – игриво интересуюсь я. После разговоров о смерти нужна тема полегче.

Флоренс на мгновение замолкает, обдумывая ответ, поджимает под себя стройные ноги и отправляет в рот эдамаме.

– О счастье, – наконец произносит она.

Думаю, это хороший ответ – уж точно не хуже других вариантов.

– Теперь, когда я становлюсь старше, мне начинает нравиться идея делить жизнь с кем-то другим. Раньше я боялась обязательств, даже отклонила в свое время парочку предложений!

– Держу пари, – улыбаюсь я, – ты настоящая сердцеедка.

Она смеется.

– На самом деле нет, – скромно отвечает она. – Наверное, я всегда немного боялась привязать себя к одному человеку: это кажется таким серьезным поступком. Но теперь… что ж, теперь я чувствую, что готова ко всем этим обязательствам, к партнерству, может, даже к созданию семьи – кто знает. – Она грызет суши.

Я киваю:

– Разве не все хотят этого – разделить жизнь с любимым человеком?

– Нет, Дэниел, – возражает она. – Не согласна, что все. Думаю, есть люди, которые неспособны разделить жизнь или устанавливать глубокие связи с другими. Люди-зомби, живые мертвецы.

– А я-то думал, это я профессиональный циник, – смеюсь я, почти ожидая ответ «Но у тебя душа к этому не лежит». И чувствую знакомую боль в груди. Один из тех моментов, когда я начинаю наслаждаться игрой, а потом понимаю, что Рэйчел ушла и больше никогда не вернется. Как бы мне ни нравилось беседовать с Флоренс, она не Рэйчел и никогда ею не станет.

– Ты когда-нибудь бывала в Японии? – интересуюсь я, пытаясь разрядить обстановку и поднять настроение. – Похоже, ты разбираешься в суши и японской культуре.

– К сожалению, нет. Но это обязательный пункт в списке желаний.

– Да-да, список желаний! А что еще в нем?

Она улыбается – немного вызывающе, хоть я могу ошибаться. Как я уже говорил, мне не хватает практики в общении с женщинами.

– Ты, Дэниел.

Мы смеемся. Понятно, она прикалывается. Но в ее манере говорить есть что-то от Рэйчел: прямота, сила духа, самодостаточность. Женщина-воин. И в то же время какая-то беззащитность, как и в моей девушке.

– Ты когда-нибудь изменял? – спрашивает Флоренс в лоб. Вопрос ставит в тупик, но я стараюсь не подавать вида. Наверное, это своего рода проверка.

Я подумываю соврать, однако отвечаю честно:

– Когда был гораздо моложе. Но сейчас даже не помышляю. Не понимаю измены. – Что правда, то правда. – Считаю, если ты в отношениях и хочешь изменить, то не любишь партнера по-настоящему. И нужно набраться смелости и уйти. Для меня важна честность. Когда я встретил Рэйчел… После нашей встречи я больше никогда не смотрел на других женщин, даже не замечал их, правда.

Похоже, ответ правильный, потому что Флоренс пристально смотрит мне в глаза почти с любовью.

– Я верю в моногамию, – медленно произносит она. – В прошлом я ошибалась. Задерживалась слишком надолго, потому что не хотела делать людям больно, а в итоге делала. Вот почему, – она выразительно взмахивает палочками для еды, – сейчас я за абсолютную честность. Люди по природе нечестны в отношениях, тебе не кажется? Они окружают себя разными романтическими штучками, цветами, валентинками, дорогими блюдами, праздниками, но за всеми этими банальностями не всегда чувствуют, что же им действительно нужно. Они убеждают себя, что счастливы и влюблены, потому что хотят, должны быть такими. Проецируют собственные желания на другого человека, как в зеркале, даже если этот другой не тот, кого они хотели бы видеть. А когда он не оправдывает ожиданий, разочаровываются, расстраиваются и думают, что сделали что-то неправильно, хоть это не так. И тогда они переключаются на других, убегают от самих себя и своей внутренней боли. И в итоге остаются с теми, с кем давным-давно следует расстаться. Как ни парадоксально, они ставят счастье других превыше своего и лгут самим себе, причиняя всем боль – намеренно или нет. – Она переводит дух. – Я предпочитаю жестокую правду. Как только теряется интерес, всегда пора двигаться дальше. Лучше остаться с прекрасными воспоминаниями и смириться, что у некоторых вещей есть срок годности – они не для долгого хранения.

Я буквально ошеломлен такой красноречивой, но жесткой исповедью.

– Нет, – говорю я наконец, – пожалуйста, говори как есть, Флоренс, не сдерживайся.

Она смеется – кажется, немного смущенно.

– Это все саке, но я действительно так считаю, серьезно.

Глубоко, думаю я, она умница. Но это же хорошо. Лучше, чем пустышка, и, по крайней мере, у нее на все своя точка зрения. Как у Рэйч, у которой их было предостаточно.

– В целом согласен, – отвечаю я. – То, что люди пытаются представить другого человека таким, каким хотят видеть, хотя на самом деле он другой, – это проницательное социальное наблюдение.

Флоренс, похоже, довольна моим замечанием.

– Уверен, что первоначальный блеск в конце концов исчезает. – Я впадаю в задумчивость. «Задумчивость» – подходящее слово, потому что я все еще пытаюсь переварить услышанное. – Медовый месяц не может длиться вечно, потому что жизнь устроена иначе.

– В том-то и дело, – перебивает она, – жизнь берет свое, поэтому я люблю, когда все просто. Никаких ожиданий. Никаких семейных посиделок, никаких общих друзей: полноценный секс без привязанностей. Не строить чересчур много планов и не давать обещаний, которые не сумеешь сдержать. Просто жить и наслаждаться моментом.

Сейчас Флоренс кажется мне просто очаровательной.

– Это очень похоже на «Нью-эйдж»[95], – говорю я, но она качает головой.

– Не «Нью-эйдж», Дэниел, – отвечает она насмешливо-сердито, – просто честность. Я бы предпочла, чтобы мужчина признался, что я больше его не привлекаю и он не хочет со мной трахаться, чем притворялся, что у нас есть будущее.

– Учту, – отвечаю я. Надеюсь, это прозвучало с юмором. Доля юмора явно не помешает беседе.

– Хорошо. – Она сияет, кладя палочки на квадратную тарелку. – Раз так, не против снять номер в отеле?

Я смотрю на нее, гадая, правильно ли я расслышал.

– Слишком рано после Рэйчел? – спрашивает она. – Или я тебе не нравлюсь?

Я не из тех, кто лезет за словом в карман. Порой мне кажется, что я видел и слышал все: самые бесчеловечные ужасы и мерзости, после которых хочется принять душ. И тем не менее я так потрясен, что не нахожу что ответить. Флоренс кладет свою босую ногу на мою, берет мою руку через стол и засовывает себе под платье. Кончиками пальцев я ощущаю гладкость ее бедра и чувствую эрекцию. Я не хочу, чтобы эрекция началась прямо здесь, когда я сижу, скрестив ноги, в суши-ресторане, но у Флоренс, похоже, другие планы. Она ведет моей рукой дальше по своему бедру, и я ощущаю тонкую ткань трусиков, изгибы тела. Чувствую, как вязнут мои пальцы, когда она тянет меня за руку и направляет их внутрь себя. Несколько секунд Флоренс смотрит мне в глаза, пока, очнувшись, я не убираю руку.

Я не занимаюсь такими вещами, как трахание женщин пальцами в суши-ресторанах. Рэйч и я иногда пускались на авантюры. Однажды мы занимались любовью в поле – пьяные, после пикника. И на пляже – на самом деле на разных пляжах. Но сейчас что-то не так, и я чувствую себя не в своей стихии.

– Ну что, – предлагает Флоренс, – может, попросим счет?

Вечер прекрасен. На исходе солнечного дня дует легкий теплый ветерок – ему подходит слово «нежный». Я знаю одно местечко. Я знаю много мест, но почему-то вспомнил про это. И мы идем туда через парк, вместе. Мы пьяны – по крайней мере, я – точно. Да и она наверняка тоже, потому что скинула туфли и бежит впереди, чтобы я догонял. Приятно снова быть с женщиной – яркой, веселой, которая кажется такой живой, такой влюбленной в жизнь. И я тоже чувствую себя живым. А может, дело в саке и пиве. И все же рядом с Флоренс я ощущаю легкость, которую не испытывал после смерти Рэйчел, – лучик надежды на то, что однажды вновь стану счастливым. И у меня возникает ощущение, что Флоренс из тех женщин, которые могут отвлечь меня. Она ведет за собой – в прямом смысле, хотя именно я предложил отель, в который мы направляемся. Но сделал это по ее просьбе.

Пока Флоренс бежит впереди – беспечно, по-девчоночьи, словно сбросив половину лет, – до меня все время доносится аромат ее духов. От нее пахнет летом и беззаботностью, и это напоминает первую встречу с Рэйчел. Не знаю, когда именно я влюбился в Рэйчел, хотя теперь мне кажется, что с первого взгляда. Отчетливо помню, как держал ее за руку и понимал: будет больно ее когда-нибудь отпустить.

Взявшись за руки, мы с Флоренс входим в «Портобелло Голд». Я прошу номер наверху, с отдельной террасой на крыше, и, к счастью, он свободен: женщина за стойкой говорит, что бронь отменили. Мы заказываем напитки в номер.

Вид с небольшой террасы – один из моих любимых в Лондоне, не спрашивайте почему. Знаю, в столице миллионы мест получше, но именно здесь что-то трогает меня до глубины души и вызывает эмоциональный отклик. Возможно, это из-за открывающейся панорамы Западного Лондона – разностилевые здания, ярко-красные блики закатного солнца на кирпичных стенах, церковные шпили и великолепные викторианские дома по соседству с нависающими небоскребами. Эклектичная, разномастная смесь – как и сам город.

Флоренс тоже нравится терраса с зеленой лужайкой из искусственного покрытия и оригинальной мебелью ручной работы. Она говорит, что здесь необычно, и прижимается ко мне. Я обнимаю ее тонкую талию, и мы смотрим на Портобелло[96]. Она хихикает, и я тоже, захваченный моментом, как будто это происходит не на самом деле и с кем-то другим.

Пытаюсь погладить Флоренс по волосам, но она вырывается и убегает обратно в номер, на ходу стягивая платье через голову. Это явное приглашение в спальню, и я ему следую. За считаные секунды она остается голой, почти с отвращением срывая одежду, как будто на ней вообще не должно ничего быть. Я расстегиваю рубашку, снимаю и падаю рядом на кровать. Мы целуемся. Влажные губы Флоренс на вкус сладкие, как вишни, и я чувствую нарастающую эрекцию.

– Тебе нравится вид из окна? – спрашиваю я между поцелуями, и она отвечает, что да, но сейчас она предпочитает кое-что другое. Я смеюсь и тянусь через нее, чтобы сделать глоток виски с колой, заказанного в номер.

– И мне, и мне. – Флоренс открывает и закрывает рот, как рыба. Она хочет, чтобы я перелил напиток из своего рта в ее, и я подчиняюсь. Но тут же вспоминаю Рэйчел. Мы с ней часто так делали: делились напитками и жевательной резинкой – всем. Флоренс извивается подо мной, а я не осмеливаюсь взглянуть на нее сверху вниз и закрываю глаза. Мне страшно, я правда боюсь смотреть на нее, видеть под собой обнаженное тело. Потому что она не Рэйчел, не моя девушка. И я закрываю глаза. Флоренс расстегивает мой ремень, пуговицы на ширинке. На ощупь ее руки мягкие и теплые, тело плотное и гладкое, как шелк; до меня доносится ее интимный легкий запах. Я слегка отстраняюсь, она придвигается ближе, закидывает ногу на ногу, почти прижимая меня к себе. Она снова начинает целовать меня, но чувствует мое нежелание. Момент испорчен, и она мягко скатывается с меня на спину. Нас овевает ветерок, дующий с террасы на крыше.

Я вдруг понимаю, что совершенно трезв, и вместе с трезвостью приходит ощущение, что все не так, что я не хочу здесь оставаться. Я чувствую себя несчастным и пытаюсь что-то сказать, но Флоренс останавливает меня.

– Все в порядке, Дэниел, – мягко говорит она, – правда.

Я смахиваю слезы, которые скапливаются в уголках глаз, и ненавижу себя.

– Ты просто не готов или дело во мне?

Я хочу взглянуть на нее, но не могу. Меня гложет чувство вины – вины за то, что я чуть не отпустил Рэйчел, занявшись любовью с другой женщиной, и вины за то, что не занялся любовью с Флоренс, голой Флоренс, которая лежит рядом на кровати в оплаченном мной номере. И это такой странный и чуждый мне опыт – отказать красивой обнаженной женщине, которая, похоже, искренне заинтересована и возбуждена. У меня такое впервые. Подозреваю, у нее тоже.

Я хочу ответить, что дело не в ней – во мне, но даже мысленно это звучит так банально, что я внутренне съеживаюсь. И, по правде говоря, я не совсем уверен, в чем причина – в ней, или во мне, или в нас обоих, или во всем остальном, или в выпивке, или в том деле, над которым я работаю.

– Прости, – наконец выдавливаю я. Я чувствую себя опустошенным, измученным, внезапно накатывает сильная слабость. – Мне пора.

Я сажусь на кровати, но Флоренс нежно касается моей руки.

– Не уходи, Дэниел, – просит она, и от ее тона я почти раздавлен. – Останься, полежи со мной, просто полежи.

И хотя меня одолевает острое желание уйти, я подчиняюсь, потому что не могу быть таким жестоким. Это не ее вина.

Какое-то время мы молчим – не то чтобы неловко, скорее смиренно. Проходит целая вечность, прежде чем Флоренс говорит:

– Расскажи мне о ней, расскажи о Рэйчел.

Когда я возвращаюсь домой, встает солнце; прекрасное утро, ясное и сияющее, предвещает наступление нового дня. Мне нравится это время суток – не в последнюю очередь потому, что без машин и пробок Лондон выглядит иначе, почти безмятежно.

Включаю радио – там играет песня «Флитвуд Мак»[97] «Иди своим путем». Очень хочется домой – принять душ, смыть липкое, как пот, чувство вины и грусти. Кофе и душ – вот что мне нужно. И все наладится.

Звонит телефон. Сразу думаю, что это она, но потом понимаю: у нее нет моего рабочего номера.

– Не спите, Дэн?

Это Дилейни. Меня раздражает – хотя, наверное, зря – его фамильярное обращение «Дэн». Я подумываю отругать его за прокол с номером телефона и за то, что он подставил Дэвис, но сейчас не до того: с первых слов в голосе Дилейни чувствуется такое напряжение, что я начинаю нервничать.

– Теперь уже нет, – отвечаю я, – а что?

После очень короткой паузы он говорит:

– Еще один. У нас еще один труп.

Запах отвратительный – гнилостный, удушливый, холодный, тяжелый. Я пытаюсь сдержать рвотный позыв еще до того, как войти в комнату. Для тех, кому посчастливилось никогда не сталкиваться с запахом смерти или разлагающегося трупа, трудно описать, насколько он протухший. Иногда меня спрашивают про трупы: видел ли я их, как они выглядят, как пахнут. Даже Рэйч интересовалась. Но очень трудно передать словами, насколько мерзкая, отвратительная и агрессивная вонь от них исходит. Конечно, все зависит от конкретного тела и обстоятельств: как долго человек мертв, какая температура окружающей среды и прочее. Но этот аромат вы распознаете сразу и уже никогда не забудете. Газы и соединения, выделяющиеся из разлагающегося, разжиженного изнутри человеческого тела, образуют запах, который безошибочно узнаваем и в то же время неописуем. Если вы возьмете полное мусорное ведро с объедками, оставите его на неделю на сильном солнце, потом добавите галлон поноса, гнилые рыбьи потроха и внутренности и тысячу тухлых яиц, то получится что-то похожее – и это еще не самый худший запах смерти. По-настоящему отвратительно.

Криминалисты опечатали квартиру, только что подъехали фотографы. Я затыкаю рот рукавом в тщетной попытке не вдыхать зловоние.

Все напоминает сцену из фильма ужасов, как в том фильме «Семь» с Брэдом Питтом и Морганом Фриманом, где Кевин Спейси в финале отрезает голову Гвинет Пэлтроу и кладет в коробку. Жертва сидит на кровати, скорее сгорбившись, чем сидя на самом деле, ее голова свесилась вперед, подбородок уткнулся в левую грудь – как у марионетки, у которой внезапно обрезали ниточки. Бледно-серая кожа в пятнах. На простынях следы крови, одеяло в цветочек все в черных засохших кровавых лужицах. На запястьях трупа вертикальные порезы. Замечаю пузырек с таблетками – несколько штук разбросаны по кровати. Рядом на маленькой прикроватной тумбочке открытый ежедневник. Белые жалюзи открыты, и солнечные лучи освещают сцену как на съемочной площадке, выхватывая в воздухе то пылинки, то еще черт знает что – и все это, кстати, я вдыхаю. А потом я вижу в изножье кровати игрушечного медведя. Он валяется на боку, словно его бросили случайно, а не усадили в нужном месте, как в номере Бакстера. На этот раз на игрушке платье-фартук с мелким цветочным принтом Либерти. Я хочу поднять медведя, но запах, как барьер, останавливает меня.

– Тот же почерк, – печально говорит Дилейни. У него побагровевшее лицо.

Я киваю, не в силах ответить, отворачиваюсь и ощущаю спиной исходящие от него волны отчаяния и жалости. Мы не смогли спасти этого человека. Люди в белых костюмах двигаются как гигантские зефирки, раздаются вспышки. Я интересуюсь, не едет ли сюда Вик Лейтон. Дилейни кивает. Я делаю глубокий вдох – в основном для мотивации, подхожу к трупу и присаживаюсь на корточки, чтобы взглянуть.

– Кто ее нашел?

– Парень из службы безопасности. – Дилейни перелистывает блокнот и отчаянно моргает – едкий запах почему-то лезет даже в глаза. – Некий Саймон Джонс – он внизу, с сержантом. Ему плохо, Дэн.

– Тащи его сюда, – резко приказываю я. Ничего не могу с собой поделать. Я чертовски зол на себя, как ни на кого другого.

Вик Лейтон появляется почти одновременно с уходом Дилейни. Я рад хоть на время от него избавиться: может, это несправедливо, но его присутствие выводит из себя. Беру с кровати медведя.

– Мама-Медведица, – бормочу я под нос, борясь со рвотой, которая поднимается изнутри к солнечному сплетению и угрожает исторгнуться на одеяло. Паршивей не бывает.

– Ну вот, Дэн, – говорит Вик, входя на место преступления, – мы и снова встретились. И так скоро. Чем не повод для сплетен.

– Я бы предположила, что она мертва около недели плюс-минус день. Точную причину определить сложно. При обычных обстоятельствах я бы назвала потерю крови в результате нанесенных самой себе желудочковых разрезов артерии. Но рискну предположить, что обстоятельства необычные, поэтому придется дождаться вскрытия, чтобы знать наверняка.

Вик поворачивается ко мне:

– Еще один, не так ли, Дэн?

Она снова называет меня по имени. Похоже, положение серьезное.

– Да, – отвечаю я, – медведь.

Вик кивает.

– Раны глубокие, – продолжает она обычным профессиональным тоном, но я чувствую в нем нотки человечности, которой раньше не замечал.

Вик бесстрашно направляется прямо к телу, и я не могу отделаться от мысли, что, возможно, стоит познакомиться с ней поближе.

Запах становится невыносимым. Мне вот-вот придется выйти, иначе я пропитаюсь им навсегда.

– Женщина между сорока и пятьюдесятью. Личность установлена?

– Ждем опознания, – отвечаю я, не в силах сдвинуться с места, и добавляю: – Охрана дома обнаружила ее по запаху.

Вик кивает:

– Да уж, «Шанель» не стала бы разливать такое по флаконам. А если включить отопление по таймеру, процесс ускоряется. И солнечный свет. Значит, мы имеем дело с серийным убийцей?

– Это сказка, Вик. Златовласка разыгрывает сказку. Папа-Медведь, а теперь Мама-Медведица.

Вик моргает, глядя на меня, по ее лицу пробегает тень ужаса.

– И Медвежонок, – заканчивает она. Но мы оба это и так знаем.

Он выглядит именно как человек, который только что внезапно обнаружил лопающийся, разлагающийся, сидящий на кровати труп. Он проводит руками по волосам и, похоже, не может решить, что лучше: войти и сесть или остаться стоять и ходить туда-сюда. Понимаю его дилемму. Когда Рэйч погибла, я слонялся из угла в угол. Ходил по квартире целыми днями, неделями, как человек, ожидающий у дверей больничной палаты рождения ребенка или окончания жизненно важной операции. Только я ничего не дождался – ни ребенка, ни врача, который бы вышел, важно взглянул и изрек: «С ней будет все в порядке». Смерть – это конец. Это окончательно. Можно ли примириться с такой неизбежностью? Мозг отказывается принять конец чего-то или кого-то. Только время лечит – по крайней мере, так говорят. Но оно не лечит. Оно просто проходит.

И все же я по-прежнему ловлю себя на том, что говорю банальности людям, потерявшим близких – жертв преступлений. Кому, черт возьми, нужна правда?

Я беру себя в руки. Я на службе.

– Саймон, не так ли?

Он топчется за дверью квартиры сам не свой. Он только что видел мерзкий разлагающийся труп. И, похоже, собирается опохмелиться.

– Сожалею, что вам пришлось это увидеть, – говорю я, как будто это каким-то образом зависело от меня. – Воды?

Он качает головой, продолжая переминаться на маленькой лестничной клетке.

– Они пожаловались на запах, на вонь, понимаете? Особенно эта парочка снизу. Так что мне пришлось подняться, я должен был посмотреть. – Разумеется, он взволнован.

Мы уже установили личность жертвы. Карен Уокер, сорок восемь лет. Хотя, черт возьми, глядя на разлагающуюся плоть, бедняжке можно дать гораздо больше. Квартира принадлежала ей, но, судя по всему, она прожила здесь недолго. Недавно развелась. Она числится в базе как жертва домашнего насилия: ее муж отсидел шесть месяцев, когда в начале 2000-х избил ее до полусмерти. Я велю ребятам немедленно его найти, но почему-то уверен: он ни при чем. Опять внутреннее чутье.

– Вы знали Карен?

Его свитер выглядит будто севшим после стирки. Плохой материал.

– Нет-нет, я не знал ее имя. Видел ее несколько раз, она приходила и уходила, как и все остальные в доме. Начинаешь запоминать людей, узнаешь в лицо. Она была довольно дружелюбной, всегда здоровалась и вежливо улыбалась. Казалась нормальной, приятной, понимаете? Нормальной, – повторяет он, – она не была заносчивой – ну, не такой, как некоторые здесь. У большинства из них денег больше, чем хороших манер. Она производила впечатление немного робкой, застенчивой – по крайней мере, мне так казалось – и немного нервной, понимаете? Неуравновешенной.

Он впервые увидел смерть и болтает без умолку. Обычно в такой ситуации люди или не могут заткнуться, или замыкаются в себе. Саймон явно из первых. Ему нужно бренди. И да, не успеваешь подумать, как узнаешь: платят ему недостаточно.

– Хорошо, спасибо, Саймон, – благодарю я.

Дэвис уже здесь. Саймон продолжает что-то бормотать себе под нос. Сегодня мы едва ли добьемся от него хоть чего-нибудь связного. Делаю мысленную пометку попробовать еще раз завтра, как только его первоначальный шок сменится чем-то более осознанным и он немного проспится. Если он вообще на это способен, бедолага.

Я киваю Дэвис и собираюсь уходить.

– В последнее время творится что-то странное. Сначала странная фигня с той пташкой, с той девушкой на прошлой неделе, а теперь еще и это, – бормочет Саймон.

Я оборачиваюсь.

– Что за девушка, Саймон?

Он качает головой:

– Девушка из квартиры напротив той, что принадлежит покойной женщине.

– Хорошо, – произношу я как можно спокойнее, – а что с ней? Что случилось?

– Она хотела посмотреть записи с камер. Она купила мне пиццу и пиво, и она… она… черт! – Он снова приглаживает волосы с очень обеспокоенным, даже смущенным видом.

Я молчу.

– Послушайте, – говорит он, – может, ничего такого – может, это фигня, – но, по-моему, эта девушка накачала меня наркотиками.

– Мне нужно, чтобы вы проверили женщину, некую Дэнни-Джо Николс, – говорю я Хардинг. Диктую адрес и прошу сразу перезвонить мне.

– Она не открывает дверь, босс. – Дилейни смотрит на меня.

– Зайдем позже, – отвечаю я. Нужно срочно побеседовать с Дэнни-Джо.

Я готов выбить дверь, а о последствиях беспокоиться потом, но сейчас нельзя ошибиться.

Саймон Джонс рассказывает свою историю со смесью сильного смущения и свербящего подспудного ощущения: здесь что-то не так. Ему нужно выговориться. Дэнни-Джо, по его словам, настоящая красотка. И тот факт, что она проявила интерес – как минимум сексуальный – к такому немолодому, эстетически непривлекательному человеку, как он, естественно, вызвало подозрения. Конечно, он не говорит об этом прямо, но и так ясно. Бедный парень пережил достаточно унижений и огорчений. Во время рассказа он съеживается, и я вижу, как он мысленно ругает себя: как можно быть таким дураком, чтобы позволить своему эго – и члену – поддаться на одну из самых банальных уловок.

Он сообщает, что очнулся через несколько часов после самого глубокого сна в своей жизни: «почти как кома» – так он выразился. Пенис торчал из брюк, вываленный на всеобщее обозрение, а на экране на повторе крутилось порно. Однако Саймон не помнит, чтобы у него был такой фильм – да и вообще никогда не видел его раньше. Он запальчиво уверяет, что ему не нравятся школьницы и никогда не нравились – за исключением того времени, когда он сам был школьником. Я киваю. Я ему верю. Он говорит, что не очень хорошо помнит, в какое время суток пришел в себя, но уже стемнело. Он не знал, как долго находился без сознания и что происходило до того. Только вспомнил, что девушка из шестой квартиры – та самая – заходила к нему насчет записей с камер. Говорила что-то о своем брате и пропавших вещах – он не до конца вспомнил. Я наблюдаю, как он отчаянно пытается восстановить подробности. Должно быть, они ели пиццу, потому что, когда он проснулся, на столе лежала коробка с недоеденной пепперони и упаковка «Будвайзера» – две банки были пустыми. Или он выпил обе сам, или они выпили по одной. Саймон признается, что понимает: это глупо, однако большинство мужчин решили бы, что им повезло. Повезло, что такая девушка захотела… ну, вы понимаете. Хотя он так и не знает, что произошло, но над ним как будто надругались и использовали, подставили. Все это свидетельствует о том, что Саймон нормальный мужчина с нормальными реакциями. Он объясняет: когда очнулся, из комнаты ничего не пропало – кроме Дэнни-Джо, конечно. Но все записи с камер стерли. Я спрашиваю его, что там было, не помнит ли он что-нибудь необычное, особенное. Может, «брат» Дэнни-Джо попадал в кадр? Саймон качает головой. Не может вспомнить.

– Я чувствую себя таким придурком, – говорит он, – словно эта сучка и правда издевалась надо мной, попыталась подставить, выставить меня каким-то извращенцем или типа того.

Я сочувственно киваю. А сам думаю: могло быть и хуже, она могла перерезать тебе вены. Но не произношу это вслух.

Звонит телефон, и я извиняясь поднимаю палец, Саймон замолкает, но уже не расхаживает по комнате и не приглаживает поредевшие волосы.

Это Хардинг.

– Никакой Дэнни-Джо не существует, шеф, удостоверение личности поддельное – опять. На самом деле квартира принадлежит некой Ребекке Харпер. Ей тридцать один, из Лондона, ранее не привлекалась.

Потираю виски и прошу Хардинг подождать, пока я спрошу Саймона, узна́ет ли он эту женщину – эту femme fatale[98], которая якобы накачала его наркотиками и надругалась. Он без колебаний кивает и отвечает, что хорошо помнит, как выглядит эта сучка. И, кстати, у него есть запись с камеры. Я велю Хардинг достать какую-нибудь фотографию для опознания мисс Харпер, обещаю скоро вернуться в участок и вешаю трубку.

– Вы можете просмотреть старые записи, найти ее и вывести на монитор?

Саймон кивает.

– Да, она то появляется, то исчезает, хотя я не видел ее целую неделю. – Он смущенно смотрит на меня. – Я должен кое в чем признаться.

Я собираюсь с духом и ободряюще киваю:

– Итак…

– Никакая парочка на вонь не жаловалась. Квартира этажом ниже пустует уже около полугода. Я поднялся в квартиру к ней – к Дэнни-Джо. Хотел поговорить, выяснить отношения. Я имею в виду, что из-за нее меня могли уволить, моя репутация была бы разрушена, если бы кто-нибудь застукал меня в таком виде. Я был в бешенстве, понимаете, в шоке. Но когда я поднялся наверх, то почувствовал запах. Черт, – он кривится, – это было ужасно, чем ближе я подходил…

– Все в порядке, – успокаиваю я его.

– Я постучал Дэнни-Джо в дверь, позвонил в колокольчик, даже позвал по имени и назвал себя, но никто не ответил. Было тихо, и я решил, что ее нет дома – на работе или еще где-нибудь. Она сказала мне, что подрабатывает. Что студентка или что-то типа того, не помню. Но она говорила, что учится. – Он смотрит на свои дешевые ботинки. – В общем, я списал этот запах на кошку.

– Кошку?

– Да, кошку погибшей леди – кошку Карен. Вообще она не должна была держать кошку. В доме запрещены домашние животные – это, знаете ли, элитное место. Но я знал про кошку и закрывал на это глаза. Мне почему-то было жаль эту женщину. Она всегда казалась такой несчастной, забитой, хотя и жила в роскоши. Вот я и подумал, что, может, она не сменила подстилку или типа того и это стало причиной вони.

– Сильной вони, – уточняю я.

– Я постучал к Карен, но никто не открыл, поэтому я вернулся на следующий день, и еще на следующий, пока не завоняло как следует. И когда я это почувствовал, то понял: что-то случилось. Дэнни-Джо не открывала целую вечность, и Карен тоже. Потом заявился какой-то риелтор с японским чуваком. Когда они уходили, риелтор сказал про запах и попросил меня немедленно разобраться, иначе он пожалуется в управляющую компанию. И я снова поднялся туда с запасным ключом. Недавно она – Карен – захлопнула дверь в квартиру, и ей пришлось срочно вызывать слесарей. У меня был запасной ключ – она дала. В общем, поднимаюсь туда, и уже на второй лестничной клетке запах просто невыносимый, меня тошнит и все такое…

– У вас есть ключ от квартиры Дэнни-Джо?

Саймон качает головой.

– Риелтор с японским студентом – вы знаете, из какой он компании?

Он потирает затылок, усиленно соображая.

– Визитка – он оставил визитку.

Звонит телефон. Снова Хардинг.

– Босс, обнаружилось кое-что интересное.

– Продолжай.

– В базе есть запись – наша жертва сообщала о преступлении пару недель назад.

– И?

– Она заявляет… заявляла, что кто-то убил ее кошку. Подозревала бывшего мужа.

Я спрашиваю Хардинг, нашли ли они бывшего, и она отвечает, что сейчас его доставят в участок.

– Что с кошкой? – спрашиваю я.

Хардинг делает секундную пазу:

– Согласно журналу происшествий, ее отравили.

Липовые рекомендации сработали. Одна – из солидного британского агентства по найму нянь, другая – из Австралии, с почтовым штемпелем и все такое. Интернет. Он и благо, и зло. Маджента что-то пробормотала насчет справки об отсутствии судимости, но до этого так и не дошло: она была слишком занята поиском новой дойной коровы. «Официальных» рекомендаций из «официального» агентства нянь и восторженного отзыва австралийцев хватило с лихвой – по крайней мере, пока. А когда тупая безответственная стерва вернется к этому вопросу, дело будет сделано и она уже будет далеко.

– Какая прелесть, – говорит она, – можно мне его взять?

– Конечно, – радостно отвечает женщина, разглаживая руками свои дорогие брюки. – Рэйчел, это Джордж, Джордж, это Рэйчел. – Она сует ей ребенка – чуть ли не швыряет. На ощупь он мягкий, плотно сбитый и прекрасно себя чувствует в ее объятиях, сучит ножками в ответ на прикосновения – резко и беспорядочно, как осьминог. Джордж так приятно пахнет – как свежее, полное надежд утро.

Медвежонок.

– А-а-а, вы ему понравились, – говорит женщина и отворачивается. Наверное, думает о массаже лица, который у нее скоро по расписанию, и уже заранее недовольна и процедурой, и массажистом. Мадженте никогда ничего не нравится. Маджента[99]. Имя говорит само за себя. Рэйчел держит Джорджа на руках и непринужденно воркует с ним. Такой хорошенький, такой беспомощный и доверчивый, такой настоящий и беззащитный. Детям нужно. Они только и делают, что нуждаются. Их нужно кормить, менять подгузники, держать на руках, обнимать, любить. Нужно, нужно, нужно. Хотя на самом деле они ничем не отличаются от взрослых. Взрослым пришлось усвоить, что, несмотря на плач, нытье и крики, тебя не утешат. Сколько ни плачь, никто не придет. Никто никогда не приходит.

– Джордж укладывается после обеда примерно в три часа, но всего на час или около того. Потом его нужно будить, иначе он не уснет ночью – у него не такой крепкий сон, как у его отца. – Маджента фыркает. – Хотя у того никогда нет проблем, где прилечь, если вы понимаете, о чем я.

– Отец Джорджа уехал по делам?

Маджента приподнимает идеальной формы брови.

– Можно и так сказать, – усмехается она. – В любом случае его здесь нет, – говорит она и сухо добавляет: – Ему нравится развлекаться.

Рэйчел решает не настаивать и прекращает расспросы.

– Предлагаю испытательный срок на неделю – посмотреть, как вы с Джорджем поладите, понравитесь ли друг другу. Я собираюсь уехать через пару недель, и, если все пойдет хорошо, я смогу оставить Джорджа в ваших надежных руках.

Рэйчел улыбается. Замечательно. Она чувствует, что мистер Маджента бросил жену на произвол судьбы и участь матери-одиночки ее не привлекает. Однако у Мадженты есть деньги: это понятно по качественной меблировке дома – и по тому факту, что она пока не работает, но еще может позволить себе няню. «Дэйли Мэйл»[100] это подтверждает. Маджента рассказывает о графике работы, зарплате, отгулах, сроках уведомления об увольнении, режиме сна и питания Джорджа. О том, что он не может жить без своего плюшевого жирафа, что коляска «Бугабу»[101] очень сложно раскладывается, что для ухода за младенческой кожей идеально подходит только органическая продукция, которую и следует использовать; что при приготовлении пюре необходимо точно следовать рецептам Аннабель Кармель[102]. Джорджа, похоже, привлекает телевизор, но предпочтительнее, чтобы он слушал классическую музыку – ему купили несколько альбомов Бэби Моцарта[103]. По четвергам Маджента хотела бы, чтобы они посещали местную группу по интересам: 50 фунтов стерлингов за раз, зато дети могут сесть в кружок и наблюдать, как бездетная женщина в менопаузе с куклой из носка завывает под бубен, – это поможет им научиться играть. По утрам во вторник у Джорджа занятия на языке жестов, хотя он еще не умеет говорить. Маджента интересуется, знает ли Рэйчел испанский или готова быстро выучить, чтобы иметь возможность разговаривать с Джорджем на другом языке.

Рэйчел кивает и сообщает, что немного знает немецкий: родители ее отца из Берлина. Маджента приходит в восторг и говорит «отлично».

Рэйчел задумывается, не убить ли вместо Джорджа Мадженту. Тем самым она оказала бы ей услугу.

– Вы одна? – в лоб спрашивает Маджента.

– Да, – отвечает Рэйчел, – и не в поиске.

Это правильный ответ, она знает.

– И нет планов выйти замуж, завести детей, путешествовать?

– Нет. – Она снова думает о Дэниеле.

Джордж по-прежнему извивается у нее на руках – прекрасный малыш. Она чувствует, как он полон жизненной энергии, как его пухлое личико с молочно-белой кожей наблюдает за ней, пока его сила рвется наружу. Младенцы гораздо крепче, чем на первый взгляд; люди обращаются с ними, как будто они хрупкие фарфоровые куклы. Но она знает: это не так.

– Он улыбнулся! – Маджента аж подпрыгивает. – Господи, он так редко улыбается!

Рэйчел удерживается от колкости типа ясен пень, с такой мамашей-эгоисткой, как ты, или в этом роде и улыбается в ответ младенцу, затем Мадженте.

– Думаю, вы ему нравитесь.

– Отлично.

Маджента лучезарно улыбается:

– Итак, Рэйчел, когда вы готовы приступить?

Я возвращаюсь в участок, и меня вызывает Кен Вудс – узнать последние новости. Когда я сажусь напротив, он выглядит задумчивым: все это уже привычно, но тем не менее выбивает из колеи. Понимаю, на него давит начальство. В этой игре действует эффект домино: для достижения результата босс Вудса давит на него, Вудс – на меня, а я – на команду. Крестики-нолики.

– Мы имеем дело с серийным убийцей, Дэн, – заявляет он, как будто я и сам не догадался. – Судя по всему, почерк тот же. Верралис теряет терпение. Говорит, нельзя допустить негативные отклики в прессе, и хочет покончить с делом как можно скорее.

Верралис – начальник босса. Главнокомандующий. Человек, который своей хорошей репутацией обязан исключительно кропотливой работе других. И который забыл, каково это – работать на местах.

– Есть новости о пропавшей Джоан Харпер? – Кен перебирает бумаги на столе, поглядывая на меня поверх очков.

– О Ребекке Харпер, сэр, – поправляю я, – ее личность пока не установлена. Охранник, который нашел Карен, предоставил записи с камер, так что мы их просмотрим, а потом разошлем ориентировку и доставим Харпер сюда. Подозреваю, она где-то недалеко. По словам риелтора, она сдает кое-какие вещи на хранение, когда уезжает по делам.

– Хорошо, тогда найдите место, где они хранятся, и посмотрите, что там есть. Черт возьми, если это наша женщина, она уже может загорать на Коста-дель-Соль[104].

Я качаю головой:

– Моя интуиция подсказывает, что это не так.

Вудс фыркает:

– Не то чтобы я не доверяю твоей интуиции, Дэн. Просто мы обязаны прикрыть свои задницы.

Я чувствую раздражение. И подавленность. Значит, дело не в жертвах; главное – не выглядеть плохо перед прессой; главное – как нас воспринимают важные персоны или те, кого Вудс считает таковыми.

Он вздыхает.

– В любом случае твоя интуиция…

– Да, сэр. Интуиция подсказывает, что она еще не закончила.

– Не закончила? Что не закончила – убивать? Да, но наша работа – убедиться, что она закончила, что она, черт возьми, действительно закончит.

– Она еще не закончила сказку.

Вудс смотрит на меня так, словно я только что свалился с неба. Выражение его лица не должно вызывать у меня ни малейшего удовольствия, но все же вызывает.

– Нельзя ли поподробнее, Райли?

– Златовласка, – объясняю я. – Златовласка и три медведя: Бакстер был Папой-Медведем, Карен Уокер – Мамой-Медведицей и сы…

– Господи, Райли. – Вудс смотрит на меня так серьезно, что я готов расхохотаться, не будь ситуация критической. Для солидной должности у Вудса довольно комичное лицо – точь-в-точь как у резиновой марионетки, почти карикатурное. Он встает с кресла, что свидетельствует о серьезности ситуации. Рабочий стол Вудса для него как щит; без него он выглядит не таким угрожающим и важным. Похоже, он и сам это понимает.

– Пресса сойдет с ума.

Я склоняю голову набок. Наверняка.

– Когда появятся результаты вскрытия и экспертизы, я опубликую новость. И фото Ребекки – как только мы его получим. Это в наших интересах. Кто-нибудь знает, где она, или видел ее. И обязательно заявит. А если ей нечего скрывать, сама объявится.

– Нужно действовать быстро, Райли.

– Команда оповестила местные школы и детские сады – это лучшее, что мы сейчас можем сделать.

Вудс потирает лоб.

– Думаешь, она разыгрывает фантазию из детского стишка?

– Технически это сказка, – поправляю я.

– Детский стишок, сказка – по барабану, Райли! – рявкает он. Хотя Вудс из тех, кто лает, но не кусает.

– Златовласка и три медведя, Папа-Медведь, Мама-Медведь и…

– Да-да, я знаю начало, – огрызается он, – меня волнует финал.

– Она убегает далеко в лес, сэр, – шутливым тоном отвечаю я. – Медведи прогоняют ее.

Он бросает на меня невеселый взгляд. Вудс уже пришел в себя. Он притворяется, что ищет легкой жизни. Но ошибся с выбором профессии и понимает это. Трагедия, прессинг – все это подпитывает его, иначе он не чувствует себя живым. Он не тот, за кого себя выдает. Тем не менее Вудс чувствует, что он отработал на своем месте – причем честно, – и теперь просто хочет завершить карьеру наверху за счет тяжелой работы других. Он действительно заслужил это – и я, возможно, когда-нибудь заслужу. Но, сколько бы я ни старался, не представляю себя кем-то вроде Вудса: членом закрытого мужского клуба, где хлопают друг друга по спине во время игры в гольф. Даже если я заслужил такое. В этом смысле Вудс – персонаж телешоу. И я пообещал и себе, и Рэйч, что никогда не стану им.

– Это все, сэр? – Я горю желанием уйти. Пора работать.

– Нет-нет, не все, – отвечает он уже мягче. Это интригует. – Присядь, пожалуйста, Дэн.

Я подчиняюсь: а куда деваться.

Вудс тяжело вздыхает:

– Поступила жалоба.

Я смотрю на него, хлопая глазами:

– Жалоба?

– Да, на тебя.

– На меня?

– Звонил отец Крейга Мэтерса. Сказал, ты преследовал его жену.

Я отшатываюсь:

– Это ложь, сэр. Я и близко не подходил к матери Мэтерса.

Вудс выдерживает секундную паузу.

– Я не сказал «мать Мэтерса» – я сказал «его жена».

Ничего не понимаю.

– Тебя видели, Дэн. Ты припарковался рядом с их домом. Черт подери, они записали твой чертов номер. Родители Мэтерса развелись, пока он был в тюрьме. Отец снова женился, и его новая жена гуляла с собакой, заметила, что ты следишь за домом, и испугалась.

Я улыбаюсь про себя. Брак Мэтерсов распался. Я рад. Надеюсь, это разрушило их жизнь. Как разрушена моя жизнь – и, конечно, жизнь Рэйчел.

– Ясно.

– Зачем ты был там, Дэн?

Вудс снова встречается со мной взглядом, но молчит. Использует мой собственный приемчик, чтобы заставить меня заговорить.

– Нужно поставить точку, сэр. Нужно посмотреть ему в глаза.

Вудс поднимает брови:

– И ты решил именно так поставить точку? Неужели судебного разбирательства недостаточно?

– Я хотел… я хочу быть с вами откровенным, сэр. Мне нужно его увидеть.

Я вижу, как Кен Вудс меняется буквально на глазах, выражение его лица явно смягчается.

– Дэн, ты правда считаешь это хорошей идеей? Заявиться на порог дома Мэтерса? Ты знаешь, что это могут расценить как преследование или запугивание?

– Я не собираюсь его преследовать, сэр. Я просто хочу с ним поговорить.

– А если он откажется? Не захочет? Что тогда?

– Я не питаю иллюзий, сэр. Если не захочет, значит, нет. Ничего не поделаешь.

Вудс качает головой:

– Я тебя знаю, Дэн Райли. Ты не из тех, кто принимает отказ. Поэтому, черт подери, ты один из лучших моих копов.

Из всего, что я слышал от Вудса, это больше всего похоже на комплимент и на секунду застает меня врасплох.

– Я ценю, сэр, правда. Но я должен это сделать.

– Дэн, – он снова называет меня по имени, – все знают, и это такой же факт, как ежемесячно пустеющая кредитка моей жены, что ты любил свою девушку и очень страдал после ее смерти. Люди видят это, они ощущают это, они чувствуют это, это, это…

– Что – «это»? – спрашиваю я. Я думал, что справляюсь со своей болью, но сейчас немного расстроен. Значит, люди жалели меня, перешептывались за спиной: «Смотри, вон тот парень, который потерял свою девушку в аварии на мотоцикле и никак не может прийти в себя, бедняга»? Я выполнял свой профессиональный долг; я остался на службе; я вернулся на работу всего через три недели после гибели Рэйчел, и с тех пор у меня есть достижения. Им не на что жаловаться, черт возьми.

– Это осталось на тебе, словно татуировка, – продолжает Вудс – слишком красноречиво для него. – Не проходит и дня, чтобы ты кому-нибудь не рассказывал о ней. И только потому, что тебе удалось добиться результатов, добиться успеха, я не отправил тебя в отпуск. Потому что никакая терапия тебе не помогла.

Я сижу перед ним ошеломленный. Его слова повисают в воздухе, я пытаюсь их осознать. Делаю вид, что Вудс ничего такого не говорил, что все это неправда. Или он прав? Я думаю о своем отце и о том, что он сказал бы сейчас. Разве имеет значение, что он чей-то сын, если он не раскаялся, помнишь?

– Что ж, у меня есть успехи, а вы можете не обращать внимания на мою боль, – говорю я. – Честная сделка. Полагаю, если бы у меня не было результатов, то моя боль ни хрена бы не значила и я бы находился в отпуске, сэр?

Вудс морщится, как от боли:

– Тебе уже пора усвоить: не я устанавливаю правила.

– А если бы их устанавливали вы, сэр? – Я пытаюсь скрыть насмешку в голосе, но безуспешно.

Вудс снова встает с места, огибает стол и опирается на него прямо передо мной:

– Тогда я бы сказал, что ты лучший коп из всех, кто у меня есть, а может, и был за все время. И что я пойму твою боль – или попытаюсь понять – как свою собственную. Потому что за кого бы ты меня ни держал, Дэниел Райли, я не дурак. И пока не докатился до того, чтобы просто играть в гребаный гольф с кучкой старых консервативных самодовольных ублюдков.

Черт, теперь в список своих достижений он может добавить способность читать мысли.

Пока он нависает надо мной, я представляю его молодым инспектором – таким же, как я. И каким пугающим, но в то же время парадоксально человечным он мог казаться на допросе. И понимаю – возможно, впервые, – что он гений.

– Не езди туда, Дэн. Держись подальше. Это ее не вернет.

Я собираюсь возразить, но Вудс продолжает:

– Я организую для тебя дополнительную терапию – конечно, за счет бюджета. Есть один парень – его считают лучшим, он спец по горю и поможет тебе.

Я прикусываю язык.

– Мы включим тебя в программу, как только разберемся с этим делом, но сначала найди Златовласку. На свободе разгуливает серийная убийца, разыгрывающая какую-то кошмарную сказку, и мы оба знаем, как это хреново для нас.

Хреново для нас. Да, и для семей жертв тоже весьма дерьмово.

– Иди позавтракай, – приказывает он уже без эмоций, опуская взгляд на бумаги.

– Да, сэр, – шутливо подчиняюсь я. – Принести вам порцию овсянки?

– Тело: Карен Уокер. Нам известно, кто она; нам известен почерк убийцы. Мы знаем, что ищем Ребекку Харпер или Дэнни-Джо – или обеих, если они окажутся разными людьми.

Сидящая за захламленными столами команда выглядит уставшей, но воодушевленной. Ночь выдалась долгой, однако мы близки к завершению – мы все это знаем, и это подстегивает. Волны энергии буквально исходят от них, пока они готовятся к последнему рывку. Я окидываю взглядом комнату: кругом валяются пластиковые контейнеры из-под готовой еды и стаканчики «Коста кофе»[105]. Пахнет фастфудом, застарелым потом и упорным трудом.

– Если моя версия о Златовласке верна, то Медвежонок следующий, – спокойно продолжаю я. И вижу выражение лиц подчиненных. – Нужно действовать быстро. Ребекка Харпер очень опасна и умна; она хитра, изворотлива и любит менять внешность. Нужно ее найти.

– Мы опрашиваем всех жильцов дома, работодателей и родственников Карен, а ее бывший муж сейчас внизу, в комнате номер три, – деловито докладывает Дилейни.

– Хорошо, – говорю я, – пусть Дэвис спустится туда, и я…

– Я сам хочу этим заняться, – перебивает он и быстро добавляет: – Не возражаете, босс?

Бросаю взгляд на Дэвис. Она уткнулась в какие-то записи, ничего не замечая или делая вид. Я понимаю, что происходит: Дилейни чувствует себя обделенным, униженным и недооцененным из-за того, что я отдаю предпочтение Дэвис. А может, волнуется, что она отберет часть славы, которую он, похоже, уже примерил на себя. Или я вообще ошибаюсь. До меня доходили слухи, будто я неравнодушен к малышке Дэвис, но это полный бред, детский лепет. Она надежный, трудолюбивый и эффективный коп – ни больше ни меньше. Хотя, признаюсь, я предпочитаю ее общество обществу Дилейни: Дэвис спокойная, и от нее приятнее пахнет. Конечно, будь она мужчиной, они бы не болтали ничего подобного, и мне немного жаль ее. Но я не позволю борьбе за власть, замаскированной под слухи и детский лепет, влиять на мои решения или выводы, и Дилейни знает об этом лучше других.

– Ты нужен мне на складе, – отвечаю я ему. – Думаю, с мужем лучше поговорить Дэвис, раз он так уважает женщин. – Разумеется, я произношу это с иронией. Я не смотрю на Дилейни, но вполне могу представить его реакцию. – Удачи, банда, – резюмирую я. – Трясите всех, до кого сможете добраться, но нам нужна Харпер, и как можно скорее.

– Риелторы знают ее как Дэнни-Джо, – говорит Хардинг, – но не знают, где она. Она сказала им, что на время уедет по делам, и сдала квартиру в краткосрочную аренду. Риелторы предоставили ее контактные данные, номер телефона, но он уже выключен.

Я закатываю глаза. Опять тупик.

– Мы получили ее описание от босса: эффектная блондинка, примерно пять футов пять дюймов, лет тридцать с небольшим, хорошо одетая, стройная. Подходит как нельзя лучше. Встретимся с риелторами на месте, в ее квартире, – они договорились с арендатором. Нам нужно осмотреться, все обыскать. Криминалисты обнаружили неизвестную ДНК в квартире Карен. Если повезет, найдем образцы в ее квартире и, быть может, совпадения. Возможно, она уже есть в системе.

– Ну, тогда, – говорю я, глядя на Хардинг, – что ты здесь сидишь – проверяй!

Констебль Бернс, женщина средних лет с дружелюбным лицом, производит впечатление серьезного и трудолюбивого полицейского. Она рассказывает мне о выезде на дом вместе с констеблем Чоудри после жалобы Карен. Бернс тщательно сверяется с пометками в блокноте.

– Карен выглядела расстроенной, – рассказывает она. – Когда мы пришли к ней в квартиру, она показалась нервной и немного параноидальной. Она была уверена, что ее бывший муж отравил ее кошку Эсмеральду. Ветеринар сказал, что кошка, вероятно, проглотила яд и ее необходимо усыпить. Бывшего мужа Карен, Ричарда Маркса, мы знаем. Неприятный парень. Ему явно нравилось поколачивать ее как следует по любому поводу.

– Да, я слышал, – прямо отвечаю я.

– Карен выглядела намного старше сорока восьми, – печально говорит Бернс. – Вот что делает жестокое обращение, я столько раз это видела.

У меня едва не разрывается сердце, когда я слышу о несчастной жизни Карен, обо всех невзгодах, с которыми она сталкивалась и которые отчаянно пыталась преодолеть только ради того, чтобы встретить такой жестокий, ужасный конец. Нет на свете справедливости. Гнев приливает к коже, как кровь, вызывая покалывание.

Констебль Чоудри производит впечатление человека спокойного, поэтому я задаю ему несколько вопросов. По моему опыту, молчаливые люди иногда обладают невероятными наблюдательными способностями. Пока остальные заняты делом, их мозг работает на другом уровне, наблюдая и впитывая каждую мелочь вокруг. Я поворачиваюсь к нему.

– Какое впечатление произвела на вас подозреваемая?

– Она мне не понравилась, – решительно отвечает он. – В ней есть что-то неискреннее.

Мне нравится это слово: неискренняя.

– Неискренняя – в чем именно?

Он почти бессознательно пожимает плечами и замолкает, чтобы подумать.

– Мне показалось, что она тщательно подбирала слова. По крайней мере, на мой взгляд. Обдумывала каждую фразу, прежде чем сказать.

– А можете поподробнее?

Констебль Чоудри снова делает паузу, я вижу, понимаю, о чем он. Понимаю как никто.

– Дело не в том, что она сказала, а в том, чего не сказала. Просто, ну, не знаю, интуиция, – объясняет он и извиняется: – Простите, сэр, я понимаю, что не особо помог.

Но я улыбаюсь и киваю.

– Она платиновая блондинка, – говорит Бернс, – стройная, примерно пять футов пять дюймов или пять футов шесть дюймов, лет тридцать с небольшим, сказала, что студентка. – Она листает блокнот, просматривая страницы. – «УКЛ Перформинг Артс», театральная студия, у меня записано.

Бернс рассказывает, что у блондинки был ключ от квартиры Карен. Соседка дала его после того, как несколько недель назад захлопнула дверь. Дэнни-Джо показалась заботливой. Она сообщила Бернс, что они с Карен подруги, иногда заглядывала к ней на чашку чая или бокал вина. Бернс рассказывает о квартире – как она красиво и со вкусом обставлена. По словам Дэнни-Джо, это наследство от отца. Она была разговорчива и предупредительна, сочувствовала соседке и сказала, что рада их дружбе.

– Она очень хорошенькая, – добавляет Бернс, словно спохватившись.

Меня вдруг пробирает дрожь. Тот леденящий озноб, от которого невольно содрогаешься, словно кто-то только что прошел по месту твоей будущей могилы.

Джордж – очаровательный ребенок. Улыбчивый и спокойный. Он почти не плачет – только если голоден или нужно сменить подгузник – и спит как убитый часами напролет. А просыпается обычно в хорошем настроении, довольно булькая и воркуя.

Она наблюдает, как он ворочается в кроватке, подтягивает колени к груди и обхватывает свои крошечные пальчики на ножках. На его лице целая гамма чувств, словно он пробует каждую мышцу. Она наряжает его: у Джорджа целый гардероб изысканных дизайнерских нарядов – полосатый комбинезончик «Пети Бато»[106] и костюмчик-двойка в тон от Ральфа Лорена[107], вельветовые шорты и миниатюрные рубашки, джинсы и крошечные кожаные курточки, мягкие ботиночки для сидения в коляске и кроссовки «Конверс»[108], а еще мокасины от «Гуччи» для особых случаев. Для Джорджа – только лучшее.

Он легко привязался к ней – как и большинство мужчин. Хотя даже она признает, что главная причина в жизнерадостном нраве Джорджа, а не в чем-то еще. Ему нравится, когда его обнимают, щекочут, возятся с ним. Но он вполне счастлив, если оставить его на маленьком коврике играть самостоятельно, дрыгать ножками и переворачиваться на живот – она заметила, что у него это только-только стало получаться. Наблюдать за Джорджем – теперь ее любимое занятие. Каждый день что-то новое, вызывающее восхищение: звук, движение, выражение лица, достижение. А его эгоистичной стерве-мамаше, похоже, наплевать. Она говорит, что ходит «на работу», но Рэйчел уверена, что Маджента шляется по магазинам, выпивает, проводит время в тренажерном зале и на бесконечных косметических процедурах, тусуется с подружками. Похоже, ее ни капли не интересует малыш Джордж и его успехи; она слишком занята собой, поддержанием формы, чтобы подцепить другого богатенького бизнесмена и как ни в чем не бывало изображать перед соседями любящую женщину.

В детях есть какое-то непостоянство, думает она, поднимая теплое крепкое тельце и прижимая к себе. Они счастливы, когда получают желаемое.

– Не позавтракать ли нам, Джордж? – спрашивает она, разглядывая его пушистую головку, крошечные ушки и носик идеальной формы – настоящая пуговка. – Может, грушевое пюре, тебе ведь нравится? Не слишком кислое.

Джордж булькает и кряхтит, издавая короткие пронзительные звуки, которые, по ее мнению, означают признательность, словно он действительно пытается с ней заговорить.

– А потом погуляем в Лэнгли-парке, посмотрим на лебедей и уточек, на утят, да, уточки крякают – кря-кря. Можем покататься на качелях и на горке, да? Да, хороший мальчик, – напевает она, подражая младенческому лепету. Усаживает Джорджа обратно на его коврик и начинает готовить завтрак, тщательно очищая груши от кожуры, сердцевины и растирая в пюре, а потом подогревая. Она наслаждается новой ролью и обязанностями. Эта работа подарила ей ощущение материнства и новый смысл жизни. Возможно, когда-нибудь – и очень скоро – она тоже захочет стать матерью. Когда кто-то маленький и беспомощный полностью зависит от тебя – в еде, любви, объятиях, гигиене, поощрении. Мощное ощущение, которое позволяет почувствовать себя всемогущей, и ей оно нравится. Она не понимает, почему столько женщин ноют и жалуются на материнство – как это трудно, эмоционально тяжело, как изматывает, отнимает силы. Наверное, они просто слабые и эгоистичные – большинство из них. И тут перед ее мысленным взором возникает образ матери Джорджа, склонившейся над его крошечной могилкой. Убитой горем матери в черном, все потерявшей и безутешной. Но где-то в глубине ее души зарождается чувство облегчения. К ней вернулась ее собственная жизнь.

Тогда она думает о Дэниеле. Не столько о нем самом, сколько о том, кем он мог стать для нее и для окружающего мира. Трудолюбивый, любящий муж и отец, основательный, часть единого целого, которое ей недоступно и которое она до конца не понимала. Все ее жизненные ориентиры взяты из чужих разговоров или телепередач, фильмов и книг. Она на самом деле пытается ощутить чувства как у других людей, вызвать их в себе, но им просто неоткуда взяться. У нее есть только красивые фантазии о реальности, с которой она незнакома. Дэниел. Она пыталась возбудить и заинтриговать его, но не вышло. Тот факт, что он пренебрег ее откровенным приглашением заняться сексом, потряс до глубины души. Хотя она постаралась, чтобы он не догадался. Вместо этого она стала расспрашивать его о Рэйчел – женщине, которую он очень любил и по которой скучал; женщине, которую внезапно и жестоко у него отняли, и это надломило его, он так и не сумел прийти в себя. Как прекрасно он говорил о Рэйчел и своей любви к ней, об их любви друг к другу. И с каждым словом она все яснее понимала, что никто никогда не испытывал и не будет испытывать к ней таких чувств. Она вспоминала все те случаи, когда отдавалась мужчинам, – сотни, тысячи раз. Думала о чувствах, которые испытывала в те моменты: что она желанная и особенная. И какими бы мимолетными и эфемерными, какими бы преходящими ни были эти чувства, но они были. Она ощущала это – даже с клиентами, за деньги. Она ничего не имела против грубости. На самом деле ей всегда было проще с теми, кто хотел унизить ее, причинить физическую боль и растоптать достоинство – в этом было что-то успокаивающее. Потому что после унижения приходила любовь – точно так же, как в ее прошлом. Она и сейчас ощущала, как он наваливается на ее хрупкое тельце, как его обвисший живот давит всей тяжестью на ее маленький таз, как его мощь пригибает ее к земле. Порой она ощущала раздирающую боль от его присутствия внутри себя. А с другими мужчинами, у которых было большое достоинство, боль плавно переходила в удовольствие. После секса ее прижимали к себе, гладили по волосам и рукам, пока она не засыпала, свернувшись в жестоких объятиях. Папа-Медведь. Но Дэниел не такой, как все, – он другой. Или, может, с ним она почувствовала себя по-другому: родство, понимание, каково это: быть сломленным, кровоточить изнутри. Как бы то ни было, но, лежа рядом с Дэниелом на кровати в том необычном маленьком гостиничном номере над рестораном, она почувствовала себя человеком. Появилась надежда, что и для нее возможно искупление. По крайней мере, когда все закончится.

Усадив болтающего во все стороны ножками Джорджа на высокий стульчик, она размышляет, появится ли у нее когда-нибудь свой ребенок. Врачи сказали, что это крайне маловероятно из-за повреждения внутренних органов. Но есть другие способы – ЭКО, усыновление, даже суррогатное материнство. Существует несколько способов освежевать кошку[109]. Эта пословица наводит на мысль об Эсмеральде и, в свою очередь, о Киззи. Ее нашли или нет? Она уже должна провонять.

Она начала кормить Джорджа, как птенца в гнездышке, отправляя в открытый ротик маленькие порции грушевого пюре. Джорджу явно нравится.

– Ну вот, хороший Медвежонок, – хвалит она, когда он с жадностью проглатывает последнюю ложечку.

Спускаясь к дому Ребекки Харпер, я включаю фары. Считаю, у меня есть все основания, потому что в чрезвычайной ситуации не до согласования с высшим начальством. Мне очень не хотелось бы верить в существование на нашей планете человека, желающего навредить малышу. Но я знаю, что есть весьма реальная возможность, даже вероятность, что Харпер намерена это сделать. Или, еще хуже, уже закончила свою извращенную сказку.

Телефон звонит, когда я мчусь по улицам Вест-Энда, забитым машинами и туристами, минуя их в потоке размытых красок, как на акварельной картине. С нарастающим нетерпением я ощущаю прилив адреналина, потому что мы приближаемся и ситуация критическая. Представляю Ребекку Харпер с ребенком на руках, я вижу ее в своем воображении – хорошенькую блондинку с детской коляской или с малышом за руку. Еще одна молодая мама, не привлекая внимание, гуляет с ребенком; никто не заподозрит ее в ужасных намерениях. Трудно представить более мрачную картину.

Звонит Хардинг.

– Босс, оказывается, Ребекка Харпер в детстве довольно долго находилась в исправительном учреждении для малолетних преступников, а потом ее перевели в Грин-Паркс[110], в психиатрическое отделение для несовершеннолетних. Она провела там восемь лет, босс. Ее обвинили в убийстве собственной матери, когда ей было девять.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Мы имеем дело с психопаткой. Я подозревал это, но от новости не легче. Она детоубийца – во всех смыслах. Я спрашиваю себя, как девятилетний ребенок решился на убийство собственной матери.

– Ладно. Ты связалась с ними? С Грин-Паркс?

– Да, босс, мы запросили файл. Она была под наблюдением доктора Элизабет Мэгнессон. Мэгнессон продолжала встречаться с Харпер и консультировать до недавнего времени, еще два года назад.

– Позвони в Грин-Паркс и скажи, что мы навестим Мэгнессон, как только закончим с квартирой. Убедись, что доктор будет свободна. Это срочно, Хардинг. Не так, чтобы они пообещали и не сделали. У тебя уже есть удостоверение личности Харпер с фотографией?

– Пока нет, босс, но вот-вот.

Я киваю, хотя, конечно, она этого не видит.

– Отличная работа, Хардинг, – говорю я, прежде чем повесить трубку.

Я не очень жалую риелторов. Помню, один из них в первый раз показывал мне и Рэйч нашу квартиру. Заносчивый такой малый по имени Майлз в бертоновском[111] костюмчике, зато с ремнем от «Гуччи» (вероятно, подделкой). Его любезность была настолько откровенно фальшивой, что нам обоим стало слегка не по себе. Несоответствие дешевого костюма с псевдодорогим ремнем выдавало внутреннюю борьбу Майлза: кто он есть на самом деле и кем надеялся стать.

Однако риелтор Лана Джонс производит впечатление деловой и готовой помочь женщины. И выглядит шикарно.

– Какой кошмар. – Ее белокурая стрижка-боб колышется, когда она качает головой с выражением, смахивающим на беспокойство. – Та женщина из квартиры напротив.

Я киваю и спрашиваю, может ли она впустить нас в квартиру. Она с готовностью соглашается. Я вижу, как ей до смерти хочется расспросить побольше о «кошмарном деле» в доме номер семь. Такова человеческая природа. На входной двери Карен – полицейская заградительная лента, и при виде нее Лана заметно вздрагивает.

– У меня мурашки по коже при мысли о той бедной женщине, которая там лежала. Детектив, а это точно убийство, а не самоубийство? Я читала в газете, что с тем мужчиной было то же самое, да? Найджел – или как его там – в номере отеля, в «Ла Реймонд». Прекрасный отель, а какие люксы – просто нечто. Бывали там? Значит, вы ищете девушку, которая жила здесь, Дэнни-Джо? Думаете, она причастна, она может быть убийцей? – Ее глаза загораются.

Я почти ожидаю, что Лана Джонс подпрыгнет и захлопает в ладоши, как тюлень ластами. Я еще не видел газет, но надеюсь, что Недотрога даст мне повод гордиться собой. У нас не было никакой информации о Дэнни-Джо или Ребекке Харпер – или кто она там на самом деле, черт ее подери. Поэтому я попросил Недотрогу воспользоваться записями с камер в отеле – может, кто-то что-то вспомнит. Это максимум, что я мог. Все, что мог.

– У меня кровь стынет в жилах при мысли, что я была лицом к лицу с серийной убийцей… ну, во всяком случае, с потенциальной убийцей. А ведь такая красивая девушка, то есть женщина. Теперь задним числом я понимаю, что в ней было нечто ребяческое. – Лана замолкает, как будто только что это вспомнила. – Но если хорошенько подумать, то при виде нее вам бы и в голову не пришло, что она психопатка. Я имею в виду, что она вскрывала им вены. – Она снова заметно вздрагивает.

Меня так и подмывает ответить, что психопаты, как правило, не афишируют свои наклонности, но просвещение не входит в мои обязанности. Судя по ее произношению, этим занималась ее частная школа.

– Будем признательны, если вы позволите осмотреть квартиру, мисс Джонс. – Дэвис слегка улыбается ей, и Лана виновато закатывает глаза, понимая, что забылась.

– Господи, да, конечно-конечно.

Я интересуюсь, о чем они говорили – Лана и Дэнни-Джо – и общим впечатлением о ней. Такая просьба явно поднимает ей настроение.

– В целом она показалась мне очень приятной, довольно разговорчивой и дружелюбной, но это было давно, понимаете. Так что извините, что я не могу вспомнить разговор дословно. Я общаюсь со многими людьми изо дня в день, понимаете, у вас ведь такая работа. Все парни в офисе были от нее без ума. Насколько я помню, просто языки вывалили, когда она вошла, как собаки во время течки. – Она хихикает, я согласно киваю – значит, ничего примечательного. – Конечно, я запомнила ее не только потому, что она была довольно симпатичной, но и потому, что она сразу купила эту квартиру. За наличные. В этом нет ничего необычного, учитывая, что мы – «Винтертон» и клиентура соответствующая, но тем не менее…

Она поправляет лацкан строгого и дорогого, но плохо сидящего костюма, и я не могу отделаться от мысли, что она посещает занятия по похудению и не отмечает в дневнике питания дорогое вино, которое пьет каждый вечер. Семь бокалов – по одному за каждый из семи смертных грехов!

– Значит, вы уверены, что это она? Что Дэнни-Джо – та самая девушка? – Ее пронзительный голос входит в тебя как гвозди в доску.

– Она что-то говорила о себе: о бойфренде, семье, работе, откуда деньги на покупку квартиры?

– Гм, кажется, это наследство. По крайней мере, она так сказала. Вообще-то я захватила документы. Здесь ее удостоверение личности с фотографией и имена ее юристов, которые участвовали в сделке. Наверняка они сумеют вам помочь.

Я почти вырываю у нее папку, Лана смотрит на меня с опаской.

Она только что сказала про удостоверение личности с фотографией.

Дэвис, которая уже начала рыться в ящиках и шкафах, замечает мою лихорадочность и подходит ближе. Я раскладываю бумаги на белом кожаном диване: документы на недвижимость на фирменном бланке, выписки из земельного кадастра… И вот она – ксерокопия паспорта. Беру в руки, всматриваюсь – и голова идет кругом.

– Какая заносчивая задница, да? Наша клиентура, – передразнивает Дэвис резкий голос Ланы Джонс, пока та со скрежетом выезжает с подземной парковки. – Терпеть не могу риелторов, все они одинаковы, черт бы их побрал. – Она бросает на меня быстрый взгляд. – Вы в порядке, босс? Вам нехорошо? Вы какой-то бледный.

Мне удается кивнуть. Горло сжимает как в тисках. Сердце бешено колотится в груди, мне трудно дышать.

– Хотя задница она или нет, благодаря ей мы знаем, как выглядит эта сучка, – радостно продолжает Дэвис, – и теперь она у нас в руках.

Я буквально не могу говорить, даже хрипеть. Ощущение, будто мне сделали лоботомию и мозг существует отдельно от моего рта. Кажется, у меня шок. Фотография, фотография в паспорте той девушки… женщины… Это не Дэнни-Джо – по крайней мере, не та Дэнни-Джо, которую я ожидал увидеть. Это Флоренс. Флоренс Уильямс. Женщина, с которой я недавно провел ночь. Та, которую я поцеловал лоб, чей интимный запах ощущаю до сих пор.

Флоренс – Златовласка. Это неожиданное открытие потрясло до такой степени, что я мысленно содрогнулся; я чувствовал то же самое, когда Боб Дженкинс сообщил о смерти Рэйчел. Это меня серьезно компрометирует. Да что там – компрометирует все гребаное расследование. В голове уже крутится картина в суде: ее адвокаты, показания Ребекки Харпер, которые рвут меня на части. «Вы хотели заняться с ней сексом, не так ли, детектив Райли, а когда она отказала, вы начали разжигать против нее кампанию ненависти».

Приказываю себе не паниковать: паникой делу не поможешь. Но внутри меня отчаянно разрывает на части, как старую веревку. Это какой-то кошмар, нереальное, дьявольское совпадение, которое я изо всех сил пытаюсь осознать. На поверхности крутятся два вопроса: почему и как?

Наши «отношения» проматываются в голове, словно кадры с камер. Первое «свидание» в пабе, когда я забыл про встречу с Недотрогой, вечер в суши-ресторане; на секунду мелькнувшие трусики; ее рука, водящая моей рукой по бедру, ее мягкая влажность… Потом мы шли через Гайд-парк, слегка пьяные, и слушали пение птиц. Флоренс бежала впереди в платье и байкерских ботинках, в руках цветок, который я сорвал и подарил ей. Это кажется нереальным. Все это.

Она знала, кто я?

Это какая-то извращенная игра?

Неужели она все это время играла со мной?

Но больше всего меня мучает то, что я ничего не ощущал. Никаких тревожных звоночков, никаких красных флажков, никакого предчувствия: что-то не так. Ни намека на пресловутую интуицию, на которую я так полагаюсь. Мне стыдно: она обвела меня вокруг пальца, запудрила мозги. Я снова думаю о той ночи в отеле, о том, как ее обнаженная кожа касалась моей, и о том, как близок я был к тому, чтобы заняться с ней любовью.

Я громко отвечаю: «Слава богу, да», подаю знак Дэвис остановиться, открываю дверцу машины, и меня тут же рвет.

Грин-Паркс пугает до мурашек. Снаружи это место может показаться даже приветливым: фасад из гладкого камня в очаровательном викторианском стиле, подвесные корзины с петуньями, ярко-красная дверь. Но это лишь метафорический эквивалент мочи, замаскированной под духи. И, похоже, eau de[112] мочи доминируют.

Медсестра встречает меня и Дэвис приветливой улыбкой. Хотя наверняка за ней прячется кошмарная тоска – и так изо дня в день. На самом деле это странно: на службе я так и не привык видеть и выслушивать про зверства, с которыми сталкиваются люди и которые причиняют друг другу. Все эти ужасы по-прежнему способны меня шокировать. А вот медсестре Арлингтон, как она представилась, похоже, на все плевать.

– Никогда не ожесточайся, Дэнни, – говорила Рэйч, – не позволяй работе лишить тебя той мягкости, которая, я знаю, в тебе есть.

Но хотя снаружи Грин-Паркс выглядит как отель, внутри все однозначно. Это больница, психиатрическая лечебница, дурдом. Серое пространство, которое застилает все поле зрения; кругом снуют люди в белых костюмах, похожие на астронавтов. Атмосфера пронизана резкими звуками и криками боли и отчаяния. Здесь и здоровый быстро спятит. По сути, тут «Пролетая над гнездом кукушки». Это был переломный момент для Николсона[113], помните? В том фильме он даже превзошел самого себя в «Сиянии», хотя и в «Сиянии» он офигенный. Черт, какая же там актриса в главной роли? Которая сыграла его жену? Она так и стоит перед глазами, я знаю, как ее зовут… черт… такая зубастая и неуклюжая… она блестяще сыграла запуганную жертву.

Похоже, за улыбкой медсестры Арлингтон скрывается суровая стерва, робот, не вполне человек. Или она просто нашла способ справляться с работой в таком месте – для психически больных детей и подростков. Грусть буквально сочится с уродливых линялых занавесок в цветочек, которые почему-то кажутся неуместными – как неудачная попытка скрасить ад. Интересно, что здесь держит Арлингтон? Наверняка в «Лидл»[114] платят больше.

– Доктор Мэгнессон ожидает вас, – говорит она с акцентом, который я не могу разобрать. Может, восточноевропейский? На самом деле это неважно, но звучит так же сурово, как она выглядит. Я думаю о том, что маленькая шляпка и платье на ней в нашей культуре всегда олицетворяли уют, юмор и даже сексуальность. Но потерянные души, которые влачат призрачное существование среди серых стен, воспринимают этот наряд иначе.

У Дэвис такой же раздраженный вид, как у меня, ей тоже явно не по себе – значит, она в здравом уме. Нас ведут по холодному серому коридору. По левую сторону расположены камеры, и, пока мы идем мимо под хлопанье дверей и звяканье ключей, за решетками появляются лица. Время от времени воздух оглашается криками и рыданиями. Девочка-подросток лет пятнадцати, не больше, с сальными черными волосами, в сером спортивном костюме, который сливается со стенами, машет нам, и я улыбаюсь и машу в ответ.

– Не пугайтесь. Новые люди. Новые лица. Они всегда так реагируют, – Арлингтон говорит о них как о собаках в питомнике. Я чувствую, что она презирает этих бедолаг – своих подопечных, и мне это не нравится.

Здесь редко улыбаются. Юные психически больные и невменяемые преступники. Как такое могло случиться? Я думаю о ней – о Флоренс, о Ребекке Харпер – и удивляюсь: как можно быть настолько испорченной в девять лет, чтобы оказаться здесь? Я наивен? Возможно. Но ведь дети не рождаются злодеями. Отсутствие заботы, одиночество, насилие… Даже один пункт из этого списка, как правило, подрывает детскую психику. Статистика показывает, что многие жертвы жестокого обращения сами становятся насильниками. Я не считаю это правильным и не оправдываю. Но это действительно многое объясняет.

– Доктор Мэгнессон очень занята – уверена, вы понимаете. Но она согласилась вас принять. Ваша коллега объяснила, что это срочно.

Похоже, сестра Арлингтон ждет благодарности, но я нарочно молчу. Она мне не особо понравилась. Я и так сдерживаюсь изо всех сил.

– Вот ее кабинет. – Она внезапно останавливается и стучит в серую дверь. Я почти жду фразу «доктор сейчас вас примет», но сестра резко разворачивается, как пружина, даже не попрощавшись. И тут до меня доходит. Шелли Дюваль[115].

У Элизабет Мэгнессон, в отличие от сестры Арлингтон, доброе открытое лицо – круглое, как луна, и почти такое же бледное. Ей где-то за пятьдесят; непослушная копна вьющихся черных локонов с проседью, очки, сдвинутые на кончик тонкого носа. Причудливый богемный стиль делает ее удивительно привлекательной. Наверное, в расцвете лет она была весьма эффектной.

Обстановка в кабинете строгая: серые стены без декораций, письменный стол с двумя разнокалиберными стульями напротив. Шкаф, корзина для бумаг, в центре – низкий деревянный столик. Пальма в горшке в углу пытается сделать обстановку чуть поуютнее, но получается не очень. Все здесь мрачно и символизирует отчаяние.

– Вы здесь, чтобы поговорить о Бекки, так? О Бекки Харпер? – У Мэгнессон легкий, но заметный акцент. Ставлю на скандинавский.

Бекки.

– Да. Я детектив-инспектор Райли, Дэн Райли, а это сержант Дэвис. Мы расследуем предполагаемые убийства Найджела Бакстера и Карен Уокер и рассчитываем на вашу помощь.

Она официально кивает нам:

– Разумеется я постараюсь, детектив Райли. Прошу, присаживайтесь, вы оба.

Я вежливо отказываюсь. Боюсь, если сяду, то уже никогда не встану.

– У нее какие-то неприятности, я так понимаю? У Бекки?

Я слишком громко откашливаюсь. Меня подташнивает – видимо, до сих пор не пришел в себя от шока. Флоренс – это Дэнни-Джо, а Дэнни-Джо – Ребекка, а Ребекка – Златовласка. И Златовласка жестоко убила двух человек. А я был с ней в постели. Я встречался с хладнокровной убийцей, и осознание реальности этого только сейчас начало просачиваться сквозь ментальный барьер, который я пытался возвести, чтобы не признавать правду. Я напоминаю себе, что я здесь для того, чтобы выполнять работу – свою работу. И сейчас, как никогда, нужно держать себя в руках.

– Воды, детектив? – Кажется, Элизабет почувствовала мое смятение. Она наливает в бумажный стаканчик из кувшина на столе, и я с благодарностью принимаю его.

– Нам нужно поговорить о Ребекке Харпер в связи с убийствами двух человек. Убийствами, обставленными как самоубийства. Мы полагаем, что она может быть причастна, доктор Мэгнессон. И что она, возможно, разыгрывает какую-то сказочную фантазию, а именно историю о трех медведях – вы ее знаете?

– Да-да, разумеется. – Она выглядит слегка оскорбленной, но если и удивлена или шокирована моей версией, то никак не показывает.

– Мы надеялись, что вы предоставите нам информацию о мисс Харпер. Полагаем, в детстве она какое-то время провела здесь, в Грин-Парксе, а вы были ее психотерапевтом, так?

– Нет. Я была ее лечащим врачом. И официально остаюсь до сих пор. Поэтому вы должны понимать, что у меня есть обязательства перед пациентом, детектив: соблюдение врачебной тайны. Но я также понимаю, что в подобной ситуации закон требует от меня делиться информацией.

Рад слышать.

– На карту поставлены жизни людей, доктор Мэгнессон. Мы считаем, что Ребекка Харпер очень опасна. И, возможно, ищет или уже наметила третью жертву. И мы уверены, что этой жертвой может стать ребенок, малыш.

– Вы имеете в виду медвежонка?

– Да. Похоже, вы не удивлены, доктор. Она обсуждала с вами эту фантазию – сказку про трех медведей?

Мэгнессон вздыхает, снимает очки и кладет на стол.

– Пока она находилась здесь, за время сеансов мы обсудили многое, очень многое. В итоге я узнала Бекки достаточно хорошо, а может быть, ничего о ней не узнала. Я никогда не была уверена. Я опечалена такой новостью. Но удивлена? – Она отрицательно качает головой, ее локоны тоже покачиваются.

– И почему же? – Я чувствую, как желчь снова поднимается из желудка ко рту и стекает вниз.

– Прошу, – произносит Элизабет, – вам действительно лучше присесть.

– Ребекка Харпер в первый раз приехала в Грин-Паркс более двадцати лет назад, а точнее, двадцать четыре года назад. Ей было девять или десять лет – точно не помню, когда ее привезли. Ее перевели из учреждения для малолетних преступников, поскольку стало ясно, что она страдает психическими расстройствами и нуждается в особом уходе. По моему мнению, ее с самого начала нельзя было содержать как всех остальных – она поступила в ужасном состоянии. Ее направили ко мне, это был мой первый опыт как психиатра. Возможно, именно поэтому у меня такая… – Доктор Мэгнессон подыскивает нужные слова. Подозреваю, что она собирается сказать «привязанность», но благоразумно воздерживается.

Но я понимаю ее чувства лучше, чем она догадывается.

– До сих пор, детектив, после двадцати четырех лет работы в этой больнице, из всех моих пациентов Бекки остается одним из самых сложных и, откровенно говоря, увлекательных случаев.

– Вы говорите об этом словно о какой-то награде.

Она задумчиво улыбается:

– Ну, с профессиональной точки зрения, Бекки была редкостью.

– О, и почему же? – Я делаю глоток воды и быстро ставлю стакан на стол. У меня дрожат руки.

– Она была ребенком-психопатом, хотя сейчас многие предпочитают называть это состояние другими, более обтекаемыми терминами, особенно когда речь о несовершеннолетних. Но это не мешает ей быть тем, кто она есть. Кем она является – по моему профессиональному мнению, конечно. Но она получила чрезвычайно высокий балл по шкале Левенсона[116], которая в то время была довольно новой.

– Шкале Левенсона?

– Да, тест на психопатию, разработанный Майклом Левенсоном. Серия вопросов с ответами «да» или «нет». Разумеется, его не следует путать с Комиссией Левесона[117] – это совершенно разные вещи. – Она улыбается, явно довольная такой актуальной политической шуткой.

– Ребекку Дэвис посадили за убийство своей матери – это так? – спрашивает Дэвис.

– Да. Предположительно. Хотя следствие квалифицировало смерть как несчастный случай. Доказательств не было, только признание Бекки.

– Вы верите, что это она?

– Неважно, во что я верю, детектив Райли. Важно, что она считала себя убийцей. Хотя не менее вероятно, что ее мать покончила с собой.

– Если это самоубийство, то с какой стати Ребекке заявлять, что она убила собственную мать? И в результате ее посадили в тюрьму?

Доктор Мэгнессон делает паузу и смотрит мне прямо в глаза.

– Я должна подробнее рассказать об этом случае. На самом деле он не такой простой, как вы, возможно, думаете, и не очень приятный.

– Я ничего не думаю, доктор Мэгнессон, поэтому я здесь, чтобы вы мне объяснили. Зачем ребенку признаваться в убийстве своей матери, если это неправда?

Она снова вздыхает:

– Все мы обладаем психопатическими чертами, детектив Райли, и в какой-то мере они могут быть весьма полезны для продвижения в жизни и достижения успеха. И в вашей работе, несомненно, тоже. – Она слегка приподнимает бровь. – Бекки была хрестоматийным примером из учебника психиатрии: совершенно лишенная эмпатии, обаятельная и убедительная, действительно очень симпатичная. Но при этом фантазерка-манипулятор, амбициозная, лишенная страха, абсолютно равнодушная к собственному деструктивному поведению и его последствиям для окружающих. Вполне вероятно, что она убила свою мать, хотя не менее вероятно, что ей просто нравилось внимание, которое она получила после такого признании. Она меняла показания как хотела: в одной версии изображала себя жертвой, в другой – нераскаявшейся преступницей.

– Вы сказали, что Ребекке было всего девять, когда она попала сюда. Такая юная, – в голосе Дэвис слышится неприкрытая грусть. – Думаете, она родилась психопаткой?

Доктор Мэгнессон разводит руками:

– Ох, тема серьезная. Некоторые специалисты считают это вероятным, другие отрицают, а многие еще не определились. Это не точная наука.

– А ваше мнение, доктор?

Мэгнессон тщательно обдумывает вопрос.

– Каждый случай индивидуален, но мозговая активность Бекки – структура префронтальной коры – отличается. – Она указывает на область над глазами, горизонтально проводя пальцем над ними. – Вот эта часть отвечает за ваши эмоции, ярость, гнев, счастье, радость, боль, способность чувствовать, сопереживание, любовь, сексуальное удовольствие, страх. Все это регулируется, в ответ выделяются химические вещества. Эта часть мозга Бекки после тестов показала нарушение реакции и необычные закономерности. Помню, однажды она участвовала в эксперименте. Мы показывали ей разные изображения и наблюдали за реакциями и рефлексами моргания. Изображения варьировались от очень милых и приятных – котят, младенцев, цветущих лугов, красивых пейзажей и тому подобного – до расчлененных тел, обугленных останков детей, погибших при пожарах, сцен убийств и истязаний и прочих мерзостей не для детских глаз. Результаты оказались поразительными. Рефлексы и реакции Бекки на все изображения были почти идентичны. То есть она не делала эмоциональных различий между обезглавленным трупом и милым щенком; она не испытывала ни приязни, ни отвращения ни к тому, ни к другому. Необычно для такого юного человека.

– Вы не ответили на вопрос, доктор.

– Разница между психопатом, ставшим генеральным директором успешной компании, и психопатом – хладнокровным убийцей, по-моему, довольно очевидна.

– Вот как? И в чем же дело?

– Травма, – отвечает доктор Мэгнессон, – жестокое обращение. Убийцы-психопаты, с которыми я сталкивалась за годы работы, все без исключения страдали от жестокого обращения или той или иной травмы в раннем детстве. А на ваш вопрос отвечу: и да, и нет. По моему мнению, Бекки родилась с заметными особенностями префронтальной коры и структуры головного мозга, так что генетика могла сыграть свою роль. Но именно жестокое обращение и детские травмы спровоцировали появление этих черт характера и превратили ее в ту, кем она была и есть.

– И в кого же?

– В психопатку, детектив, как я уже сказала.

Я не хочу вступать с доктором Мэгнессон в дискуссию о природе или воспитании – подозреваю, что у нее на двадцать четыре года больше опыта, чем у меня.

– Ребекка, похоже, сменила множество личин за это время, доктор Мэгнессон. Использовала псевдонимы и маскировку.

– Да, неудивительно. Когда Бекки была под моим наблюдением, она утверждала, что у нее больше, чем одна личность. Хотя, конечно, у нее не было шизофрении в традиционном понимании. Она искренне верила, что является чем-то бо́льшим, чем просто личностью с совершенно особым, уникальным набором эмоций, мыслей и мнений. В медицине мы используем термин «расщепление». Когда человек после тяжелой травмы осознает свою ущербность, то в качестве защитного механизма создает разные образы. По сути, страдающие «расщеплением» отказываются от своего истинного «я» в пользу более привлекательной личности, маски, если хотите. Хотя, должна заметить, она бывает очень реалистична. Видите ли, в большинстве случаев их подлинная сущность, чувства и эмоции предали их, не нашли понимания или их высмеивали, игнорировали, растаптывали. Поэтому такие люди полностью избавляются от собственных чувств и становятся кем-то другим. Если бы они что-то чувствовали, это делало бы их человечными, заставляло встретиться лицом к лицу со своими глубокими душевными ранами, а это слишком болезненно и даже чревато самоубийством. Что я и наблюдала у некоторых пациентов с психическими расстройствами, которые пытались залечить душевные раны. – У доктора потухший взгляд, пока она произносит свой монолог. – Ребекка Харпер обладала повышенной тревожностью. Возможно, это был самый неуравновешенный ребенок из всех моих пациентов ее возраста. Когда она поступила к нам, у нее также диагностировали биполярное расстройство и асоциальное поведение.

Да уж, такие, как она, – первые в списке приглашенных на вечеринку по случаю дня рождения.

– Она была нездоровой маленькой девочкой, детектив. Но все же маленькой девочкой.

– Маленькой девочкой, которая убила собственную мать, – добавляет Дэвис.

Доктор Мэгнессон поднимается с места – невысокая, с пышными формами. Интересно, есть ли у нее свои дети.

– Возможно, так и есть. Но Бекки искренне верила, что ее поступок был актом милосердия, а не убийством. Она считала смерть матери убийством из милосердия – по крайней мере, заставила нас поверить.

– И вас тоже? Я имею в виду, вы ей поверили?

Доктор Мэгнессон снова вздыхает.

– Бекки уже тогда умела манипулировать людьми, была умной, очень убедительной и проявляла все характерные черты страдающих психопатией. Думаю, она обманывала многих влиятельных людей, а иногда даже меня. Это сложное расстройство. Буду откровенна, детектив: я никогда не понимала, верит ли сама Бекки в то, что совершила акт милосердия. Или она просто пыталась убедить окружающих, чтобы контролировать их, манипулировать ими. Однако я уверена в одном: она действительно страдала от жестокого обращения со стороны родителей, особенно отца. Может, она и фантазерка, но опыт и интуиция с самого начала подсказывали мне, что она не обманывала насчет жестокого обращения.

Ох, опять эта старая добрая интуиция.

– Как она это сделала? – спрашивает Дэвис, опережая мой следующий вопрос. – Как убила свою мать?

– Она рассказала, что столкнула мать с лестницы, но та не умерла сразу, поэтому она задушила ее подушкой, хотя следствие это не подтвердило. В протоколе вскрытия не зафиксировано удушье.

– И она попыталась скрыть это, представив все так, будто мать покончила с собой?

А она не промах. Даже в девять лет.

– Но ведь чтобы попытаться скрыть преступление, нужно все просчитать, доктор Мэгнессон?

Она смотрит на меня поверх очков, которые снова водрузились у нее на носу.

– Да, сначала полиция так и думала. Но на самом деле я считаю, что Бекки хотела разоблачения. Бекки призналась мне, что с помощью убийства надеялась спасти свою мать из безвыходной ситуации: это был акт отчаяния, самосохранения. Она рассказала, что ее отец был жестоким извращенцем – врагу не пожелаешь. Он приводил домой проституток, связывал их и издевался над ними на глазах у Бекки и ее матери. Во время регрессионной терапии она поделилась ранними воспоминаниями, как слышала крики ужаса и боли тех женщин. Иногда он заставлял ее и ее мать смотреть, как он насилует их, или заставлял жену участвовать. Она говорила, что он регулярно и жестоко избивал их обеих, но старался не оставлять следов – хотя, конечно, психологические травмы гораздо страшнее. В другой раз она вспомнила, как съела несколько конфет перед ужином: обычный детский проступок. В наказание отец прижег ей язык утюгом так, что он распух и стал втрое больше и Бекки больше недели не могла ни говорить, ни есть. В конце концов мать перестала защищать ее и стала настолько безразличной к жестокости, что превратилась в ходячего мертвеца, зомби. Часто в наших беседах Бекки называла мать «призраком». Отец, по ее словам, так ловко подчинил их и контролировал, что Бекки с матерью иногда спорили, кто получит больше тумаков. Фактически это превратилось в соревнование между ними: кого накажут сильнее. Когда Бекки попала в больницу, по шкале Рихтера у нее был запредельный уровень кортизола. Девочка постоянно находилась в стрессе и, похоже, не представляла другой жизни. Все это, безусловно, соответствует ее рассказам про жестокое обращение.

– Неужели никто не замечал, что происходит? Школа, родственники, соседи – хоть кто-то? Почему никто не заявил? Наверняка кто-то должен был заподозрить, что с ними так плохо обращаются. Отца когда-нибудь вызывали в полицию, проводили расследование?

– Нигде не зафиксированы заявления о жестоком обращении – или даже о подозрении в жестоком обращении, детектив, но это не значит, что его не было. Уверена, на такой работе вы прекрасно понимаете, насколько умными и манипулятивными бывают психопаты и насильники, и я придерживаюсь мнения, что отец Бекки – один из них. Они готовы на все, лишь бы не попасться. И обычно все выглядит очень правдоподобно. Психопаты таковы по своей природе. На самом деле их правдоподобность – один из главных симптомов психопатии. – Она делает паузу.

– Конечно, при условии, что все это правда.

Мэгнессон пристально смотрит на меня.

– Он, ее отец, разумеется, отрицал какие-либо нарушения. Когда мы беседовали с ним о его дочери, он заявил, что искренне верит в то, что Ребекка – прирожденное зло. Что они с женой заметили «необычное» поведение дочери практически с самого рождения и он не раз подозревал, что она калечила различных соседских домашних животных. Он рассказал историю о кролике, которого они подарили ей на седьмой день рождения. Бекки обожала кролика и была с ним неразлучна, пока однажды не попыталась посадить его обратно в клетку и животное ее оцарапало. На следующий день кролика нашли мертвым со сломанной шеей и выколотым глазом. Бекки сказала родителям, что она, наверное, плохо закрыла клетку и на кролика напала лиса и убила. А потом как ни в чем не бывало поинтересовалась, что сегодня на ужин.

Однако истории Бекки были очень контрастными; она рассказала, как отец начал сексуально домогаться ее в пятилетнем возрасте и в конце концов она приучилась терпеть этот ужас ради хоть какого-то подобия любви в момент, наступавший после этого. Именно короткого промежутка, этих пяти минут благосклонности, она так ждала. Насилие само по себе было лишь отвратительной и уничтожавшей душу прелюдией.

Пять лет.

Мы с Дэвис переглядываемся.

– Честно говоря, детектив, я хотела помочь Ребекке Харпер, как никому. Но она была настолько травмирована, что это все равно что пытаться склеить стекло, которое разлетелось на миллион крошечных осколков. Я – мы – пытались, разумеется: психотерапия, препараты, КПТ[118], регрессивная терапия, электрошоковая терапия, и так час за часом – и традиционные методы лечения, и нетрадиционные. Но лекарства не помогли.

Они только делают тебе хуже.

– На самом деле все эти способы поддерживали ее в спокойном, иногда почти вегетативном состоянии, хотя не могли избавить от нанесенных травм. Были моменты, когда я чувствовала, что мы добились прогресса; Бекки была – и есть – очень умной девушкой, а теперь уже женщиной. Но в ней убита всякая эмпатия, что, по сути, превратило ее в пустую оболочку без эмоций. В период полового созревания у нее появилась склонность к суициду и расстройства пищевого поведения, она пыталась причинить себе вред.

Я думаю о ее теле – я видел его, но смотрел недостаточно внимательно.

– Я не питала иллюзий относительно прогноза состояния Бекки, – продолжает доктор, – но всегда надеялась, что сумею помочь ей достичь уровня, при котором она сможет продолжать вести относительно нормальную жизнь, не будет переживать свои травмы. Чтобы она смогла научиться справляться со своим состоянием, контролировать его без лечения. Что возвращает нас к вашему первоначальному вопросу. Если человек родился психопатом, изменить это так же невозможно, как изменить цвет глаз или волос. Мой коллега однажды описал это так: психопат – это кошка среди мышей. Вы можете научить кошку вести себя как мышь, и кошка может научиться вести себя как мышь и жить среди них, но она навсегда останется кошкой.

Очевидно, доктор Мэгнессон очень заботится о пациентах, серьезно и ответственно относится к своим обязанностям. Что достойно восхищения. Я думаю о том вечере в японском ресторане, о женщине, с которой сидел рядом и которую потом обнял; о симпатичной, почти красивой, остроумной, интеллигентной женщине, которая на секунду даже напомнила мою Рэйчел. И не могу соотнести ее с той личностью, которую сейчас описывает Мэгнессон. Меня охватывает чувство вины, сожаления и ярости одновременно, как будто я съел все самые нелюбимые блюда сразу и меня вот-вот стошнит.

У Дэвис звонит телефон, она встает, извиняется и выходит.

– Как считаете, доктор Мэгнессон, Ребекка Харпер способна убить ребенка? – спрашиваю я.

Она наливает себе воду из кувшина, громко глотает и снова сжимает губы.

– Я считаю, детектив, что этими убийствами Бекки очищает себя и свое прошлое; мужчина олицетворяет ее отца, женщина – мать, а ребенок… – Она делает паузу. – Ребенок для нее – это эквивалент уничтожения самой себя, своего ложного «я», после чего она снова сможет стать цельной – в собственном сознании, конечно. Так что на ваш вопрос, детектив, – серьезно продолжает она, – отвечу: да, к сожалению, да.

Согласно результатам экспертизы, отпечатки в квартире Карен совпадают с отпечатками в квартире Ребекки Харпер. Так что можно с уверенностью предположить: они принадлежат одному и тому же человеку. Конечно, это ничего не доказывает, кроме факта, что Ребекка была в квартире Карен, в чем она уже призналась. Но это не делает ее преступницей.

Все, что у нас есть, – версии, косвенные улики, ничего конкретного. Но для ареста достаточно, а сейчас это единственное, что меня заботит. Не хочу, чтобы на моей совести была смерть ребенка. Черт возьми, я не хочу ничьей смерти.

– Удушение. – Я бросаю взгляд на Дэвис, которая только что говорила с Вик Лейтон и передает мне заключение Вик. – Как и в случае с ее матерью. Криминалисты обнаружили ДНК, босс, – теперь она оживлена, взволнована, – на игрушечном медведе. Ту же ДНК, что и в квартире Ребекки.

Я возношу мысленную молитву.

– Скажу больше, босс: она купила медведя в магазине на Пикадилли. Продавец ее опознал. Она заходила туда на прошлой неделе, забрала заказанное платье с узором пейсли и еще что-то. А, и нашли склад с ее вещами на Квинсуэй[119]. Хардинг и Бейлис едут туда.

– Хорошо, передай им, чтобы вызвали криминалистов.

Интересно, что они там найдут. Может, ее компьютер с нашей короткой перепиской.

Дэвис явно на подъеме.

– Не будем делить шкуру неубитого медведя, Дэвис. Мы не знаем, где она, помнишь?

Не хочу портить ей настроение, но на горьком опыте знаю: даже если у тебя прорыв в деле, не стоит слишком обольщаться. Какое-то время мы молчим. Начинает накрапывать дождик, щетки дворников еще громче скрежещут по машинному стеклу.

– Да, жизнь у нее не сахар, – наконец-то произносит Дэвис, как будто она думала о том же, что и я. Хотя на самом деле не о том же, потому что она не спала с потенциальной убийцей.

Мне ничего не остается, как кивнуть еще раз. Мозг раскалывается, как будто он поражен смертельной болезнью и постепенно чернеет. Если я сейчас вернусь в участок, то придется во всем признаться Вудсу; придется объяснить это мерзкое стечение обстоятельств, личное знакомство с подозреваемой. Его прежде всего будет волновать, не поставит ли это под угрозу все расследование. Но для меня сейчас важно только одно – чтобы Ребекка Харпер больше никого не убила. И у меня есть идея.

Я звоню Фионе Ли.

– Недотрога?

Слышу автоответчик. Что за фигня. Я оставляю сообщение, в котором прошу – нет, требую ни в коем случае не публиковать фото подозреваемой, известной как Дэнни-Джо. Я повторяю это дважды, выделяя слова «не надо». Надеюсь, до нее дойдет – во всех смыслах.

Высаживаю Дэвис возле участка и велю ей ехать следом за Хардингом и Уиллисом на склад и доложить, что они там найдут. И добавляю, чтобы она отложила запланированную пресс-конференцию, отвечала на все звонки и ждала моего возвращения.

– Но вы же хотели опубликовать ее фотографию? Хотели, чтобы это стало достоянием общественности? И я специально сделала прическу, которая, черт возьми, обошлась мне в целое состояние.

– Жди моего распоряжения. Да, Дэвис…

Она оборачивается, и я улыбаюсь и киваю ей:

– Тебя ограбили.

Я подъезжаю к своей – нашей – квартире и выключаю двигатель. Голова инстинктивно падает на руки – тяжелая, как шар для боулинга. Я думаю о Джанет Бакстер в ее удобных туфлях и практичном кардигане. О том моменте, когда я сказал, что ее муж убит, и наблюдал, как горе застит ее лицо, как ядовитый плющ. И в моем сознании вспыхивает образ пятилетней девочки – хорошенькой маленькой блондинки, над которой постоянно издеваются, заставляют смотреть, как ее собственную мать избивает и насилует толпа незнакомых мужчин, а отец творит с ней чудовищные вещи. Картинки перерезанных окровавленных запястий проносятся у меня перед глазами, как стоп-кадры, и я вижу, как она торжествующе держит на руках ребенка – совсем малютку. По ее рукам течет кровь, когда она приподнимает его как трофей.

После беседы с доктором Мэгнессон стало ясно: Ребекка Харпер еще опаснее, чем я думал. Теперь я имею представление, почему и как она стала такой. И поэтому у меня щемит в груди – одна из тех глубоких, ноющих болей, от которых перехватывает дыхание. Мой разум, как ртуть, разбегается во все стороны, испытывая противоречивые чувства горечи и жалости ко всем участникам этой сказки. И все же я не могу, не должен сопереживать ей. Я должен думать о ее жертвах, должен помнить слова Мэгнессон о психопатах, их гипнотической силе убеждения, их способах манипулирования. И тем не менее какая-то часть меня чувствует: она, Ребекка Харпер, тоже жертва.

Беру телефон и смотрю на экран. Понимаю, эта рискованная затея может стоить мне всего расследования и даже карьеры. И делаю глубокий вдох.

Привет, это Дэниел, – пишу я. – Не могу перестать думать о тебе. Можем встретиться сегодня вечером?

В парке оживленно, полно женщин с детскими колясками, еще больше детей гуляют за руку. Теплый весенний день пронизывают восторженные ребяческие вопли, игровая площадка заполняется малышней. Их матери пытаются вести друг с другом беседы, неизбежно отвлекаясь на своих разыгравшихся отпрысков.

– У Джорджа сегодня особенный день, да-да, – воркует она, вынимая его из супермодной коляски и усаживая на детские качельки.

– Уи-и-и-и-и-и! – смеется она, начиная плавно раскачивать его, маленькое личико светится от счастья, и ее сердце наполняет что-то похожее на радость. Джордж тоже разражается милым, булькающим, заразительным смехом. Сегодняшний день станет для него лучшим в жизни, и если бы он мог, то запомнил бы его. Она навсегда сохранит в сердце и памяти и этот день, и последние улыбки и смех Джорджа. Он таращит глаза, когда она раскачивает его взад-вперед и одновременно кормит мороженым – его мама не одобрила бы. После качелей они направляются на лужайку у пруда – посмотреть на уток и лебедей.

– Смотри, Медвежонок, это утята. – Она показывает на птиц в воде, пока Джордж восторженно одобрительно гулит, сидя в коляске. Ему нравятся утки. Они вместе наблюдают, как они легко скользят по водной глади словно маленькие лодочки, хотя она знает: там, под поверхностью, их крошечные перепончатые лапки гребут яростно, как моторы. Утки обманчивы; кажется, что все у них получается легко, без усилий. У нее вдруг возникает желание запустить в одну из них камнем и смотреть, как птица мучается, взъерошить ей перья, взбаламутить воду. Она достает из сумки хлеб, который взяла с собой, начинает разламывать на куски и дает Джорджу. Он тянет хлеб в рот, она смеется.

– Нет-нет, Медвежонок, это для уточек. – Она бросает несколько кусочков в воду и наблюдает, как птицы разворачиваются на 180 градусов и устремляются к нему, соревнуясь, кто доберется первым, – выживает сильнейший. Это мама-утка с выводком утят. Хотя они уже подросли – не пушистые, а оперившиеся. Мама обгоняет потомство, чтобы первой добраться до еды.

– Мамаша-утка – эгоистка, – говорит она, невольно вспоминая и свою мать, и мать Джорджа.

Рядом появляется женщина с двумя детьми дошкольного возраста.

– Не подходи слишком близко к краю, Спенсер, – резким суровым голосом командует она. – Спенсер, ты меня слышишь? Дай Камилле посмотреть на уток, Спенсер! Камилла тоже хочет посмотреть на уток! Возьми ее за руку, просто возьми сестру за руку.

Женщина с еле заметной улыбкой бросает на нее короткий взгляд – молчаливый код распознавания своих. Такой она замечала между матерями, как будто они читают мысли друг друга.

– Прекрасный день, – говорит она женщине.

– Чудесный, правда? – соглашается та, оценивающе глядя на нее: вероятно, чтобы определить, достойна ли она беседы.

Но волноваться не о чем: у нее крутая коляска, а Джордж одет безупречно – в самый классный комбинезончик «Пети Боту» в морскую полоску и ботиночки «Конверс» последней модели, в руках он стискивает мягкого жирафа Софи – своего рода эталон в материнских кругах: эта резиновая игрушка сродни VIP-пропуску в эксклюзивный клуб. Джордж начинает хныкать, что ему несвойственно.

– Он хочет сам съесть хлеб. – Она закатывает глаза и улыбается.

– Вы же понимаете, что их нельзя кормить, – властным тоном произносит женщина.

– Детей или уток?

Женщина смотрит на нее, не зная, как реагировать.

– Вот же написано, – указывает она на деревянную табличку у кромки воды, на которой облупившейся красной краской выведено: посетителям следует воздержаться от кормления птиц. – Недавно какие-то мерзкие подростки поранили лебедя – вы его знаете. Они кидали в беднягу палки и камни и пытались накормить чипсами и шоколадом.

– Какой ужас, – говорит она. – Вы не в курсе, может, им больше нравятся чипсы с солью и уксусом? Кажется, у меня в детской сумке завалялись «Пом-Беар»[120].

Женщина, похоже, не слушает:

– Мелкие засранцы, их родителям должно быть стыдно.

– Да, родители должны держать их взаперти.

Почувствовав родственную душу, женщина подходит ближе:

– Спенни и Камилла обожают животных. У нас две собаки, кошка и несколько куриц. Они так любят природу и животных, любят флору и фауну. Я воспитаю их вегетарианцами. Однажды они попробовали курицу, но больше никогда не станут ее есть, им не понравилось. Вы живете рядом?

– Да, в Бекенхэме.

– О, как мило. Мы раньше жили там, а в этом году переехали в Лэнгли-парк.

– Переезд с двумя малышами и всеми этими животными – держу пари, то еще удовольствие. Сколько им, Спенсеру и Камилле?

– Три с половиной, они близнецы. А вашему?

– Почти десять месяцев.

– Боже, поверьте мне, время летит быстро, как вихрь. Не знаю, как я все это выдержала, в основном благодаря Пино[121] и «Доминос» – им обоим. – Ее громкий смех разносится над прудом, как выстрел. – Ваш в таком возрасте, когда еще очень зависит от матери, а мои только начинают осваивать мир. Я теперь даже в туалет не могу отойти. – Она разражается ужасным лошадиным смехом, от которого «Рэйчел» хочется плюнуть собеседнице в лицо.

– Да, тяжело, – соглашается она, – но оно того стоит.

Эти словечки и фразы она подслушала у других матерей – они часто используют их, когда врут друг другу и самим себе.

– Черт возьми, я до сих пор восстанавливаюсь после родов, хотя прошло три с половиной года. Это были пятнадцать часов сущего ада, но мне все же удалось родить естественным путем, только немного газов и воздуха. Со Спенни было труднее всего, потому что сначала они решили, что он неправильно лежит, и собирались перевернуть, но я не согласилась и оказалась права. В конце концов он появился естественным путем, и я рада, что мой муж настоял на этом. Мы рожали в Портленде, в частной клинике рядом с Сент-Джонс-Вуд[122].

– Я родила всего за пять часов, без всяких газов и воздуха. Предпочла роды в воде. Он появился на свет, слушая Моцарта. Я рожала дома.

Ха! Выкуси! Женщина явно из среднего класса, из тех надменных, амбициозных родительниц, которые всегда стараются перещеголять других матерей россказнями о родах и достижениях своих деток. Это должно испортить ей удовольствие.

– Так необычно для первого раза – рожать дома. – У собеседницы расстроенный вид.

– Беременность протекала легко, – парирует она, – акушерка и доула[123] присутствовали при родах, никаких осложнений.

Джордж все еще хнычет, бросает жирафа на землю и начинает плакать. Женщина наклоняется за игрушкой и протягивает ребенку.

– Вот, малыш, вот твой… О, это же Джордж! – Женщина отступает на шаг, глядя на нее. – Это ведь Джордж? – Женщина растеряна. – Малыш Мадженты? – Она смотрит на нее озадаченно. – Вы новая няня Мэдж?

Она чувствует, как сокращаются мышцы ее сфинктера. Эта дура узнала Джорджа только сейчас, она знакома с тупой сучкой – его матерью. Должно быть, они подруги.

– Нет, – спокойно отвечает она, – это Майло. Поздоровайся, Майло.

Женщина непонимающе смотрит на нее:

– Но… но это Джордж. Я подруга Мэдж, Лавиния, мы часто гуляем здесь вместе. Я только сейчас его разглядела, но, – она показывает пальцем, – это Джордж.

Она словно воочию видит, как мозг Лавинии лихорадочно работает.

– Вы, должно быть, ошиблись, – холодно отвечает она. – Может, он и похож на Джорджа, но кем бы ни был Джордж, это Майло, уверяю вас, МОЙ Майло.

Женщина подходит ближе, бесцеремонно осматривает коляску и разглядывает Джорджа, как принято у богачей и аристократов.

– У вас такая же коляска и игрушки в ней как у Джорджа: книжка-игрушка «Угадай, как сильно я тебя люблю»[124] и игрушечный жираф Софи. Слушайте, это точно Джордж. Я узнала его, это определенно Джордж Мэдж. Я постоянно вижу их здесь, в парке. Кто вы? – На ее лице внезапно появляется беспокойство.

– Извините, вы ошибаетесь. Как я уже сказала, это мой сын Майло. Мы не знаем никакого Джорджа, и я не знаю никакой Мэдж или Мадженты.

Джордж все еще хнычет, она протягивает ему кусок хлеба, и он тут же замолкает.

Женщина демонстративно делает шаг вперед, и она чувствует прилив адреналина. Лавиния начинает что-то говорить, но внезапно Рэйчел вскрикивает:

– Осторожно! – И тычет пальцем себе за спину, где дети Лавинии оказались в опасной близости к воде. – Думаю, вам лучше беспокоиться о своих детях, чем о моем ребенке. – Она берется за коляску и везет прочь.

– Камилла! Спенсер! Отойдите оттуда, сейчас же!

Дети послушно карабкаются обратно к матери по пологому склону.

– Минуточку! – рявкает Лавиния. Она догоняет Рэйчел и хватает за плечо, чтобы задержать.

Рэйчел опускает взгляд на руку на своем плече и снова поднимает его на женщину.

– Еще раз тронешь меня своей гребаной рукой, и я отрублю ее и скормлю этим гребаным лебедям, – шипит она. – Ты поняла меня, наглая старая маразматичка с кислой рожей?

Женщина отскакивает, явно шокированная.

Рэйчел уверенно шагает прочь и оглядывается через плечо – убедиться, что ее не преследуют.

Лавиния уже говорит по телефону.

Что за долбаное невезение. Почему ей обязательно нужно было наткнуться на знакомую Джорджа и его тупой сучки-мамаши? Наверняка эта Лавиния позвонила Мадженте и теперь задает разные вопросы. Но, возможно, она вывернется: скажет, что Лавиния все перепутала. Или объяснит, что назвалась матерью Джорджа только для того, чтобы вписаться в мамскую тусовку, стать там своей. Черт, черт, черт. Хотя Маджента не из понимающих или сочувствующих. Плохо дело, все пропало. Придется осуществить свой план сегодня днем – немного раньше, чем собиралась, и свалить. Маджента, по ее словам, в Бате: навещает родных. Но это вранье. Она еще несколько дней назад увидела оставленную на кухонном столе бронь на посещение спа-салона на выходные. Эгоистичная сучка развлекается с парой климактерических подружек в поисках богатенького члена, который можно отсосать. Шлюхи и потаскухи в респектабельных дизайнерских нарядах – вот и все, кто они есть. Обычные проститутки. Они думают, что раз ездят на полноприводных машинах и делают покупки в «Уэйтроуз»[125], то выше тех городских шлюх, которые отовариваются в «Примарк»[126] или «Лидл» и отсасывают за упаковку пива. Что ж, Мадженте скоро придется расхлебывать последствия своего пренебрежения и эгоизма. Скоро она вступит в совсем другой клуб, в который не захочет вступать ни один родитель. Сейчас она привезет Джорджа домой, накормит, искупает, крепко обнимет и в последний раз уложит спать. Ее прекрасный, драгоценный Медвежонок. Она вспоминает слова Мадженты во время собеседования при приеме на работу: «Он спит как ангел, Рэйчел» – и это заставляет ее улыбнуться.

Уже возле дома у нее замирает сердце от сигнала мобильника. Значит, та заносчивая стукачка в парке… Она хватает телефон и открывает сообщение. Только оно совсем не от Мадженты. Оно от Дэниела. Дэн, Дэн, исчезающий мэн. Сердце бешено колотится. Он не может перестать думать о ней. Хочет увидеть ее сегодня вечером. И к ней сразу возвращается бодрость духа, как будто сами ангелы смотрят на нее сверху.

Ну, само собой. Они всегда хотят.

Накормленный, искупанный, переодетый и напившийся «милкис»[127] Джордж спит в своей кроватке. Он выглядит таким красивым, таким умиротворенным. Она рассматривает его личико – такое совершенное, как у фарфоровой куколки. Его закрытые глазки – словно галочки, нарисованные на лице фломастером.

– О, Медвежонок, – шепчет она, нежно поглаживая его мягкую кожу и чувствуя биение жилки на висках, где кожа совсем тоненькая. Она смотрит на него с любовью, держа в руках подушку для кормления. Она хочет видеть, как он уходит из жизни, услышать последний вздох, проститься с Медвежонком навсегда, когда он присоединится в вечности к Маме и Папе. И тогда всем будет хорошо. Но в последний момент она передумывает. Пока нет.

Она оставляет спящего Джорджа в его изысканной детской и направляется в хозяйскую спальню – примерить платья Мадженты. Стиль ей не по вкусу, но в гардеробе есть несколько подходящих по размеру вещиц. Например, платья, которые вероятно, были у Мадженты еще до рождения Джорджа. Она раскладывает их на кровати и рассматривает. Хочется выглядеть скромно, но привлекательно. Намек на сексуальность в сочетании со сдержанной респектабельностью. Она не переспит с ним сегодня ночью, даже если он будет умолять. Покажет Дэниелу, что на самом деле она – леди. Леди, на которой он может жениться и прожить всю жизнь. Леди, с которой он может сбежать и начать новую жизнь там, где их никто не знает. Она снова думает о коттедже, о миниатюрных плетистых розах вокруг деревянной двери и цветах на окнах, за которыми она будет старательно ухаживать – так, что соседи будут втайне завидовать и восхищаться. На нее снова накатывает волна возбуждения и надежды.

Она не может выбрать между черным прямым платьем от «Джигсо»[128] и чуть более приталенным сливового цвета от «Свистунов»[129]. И в конце концов решает, что второе платье из мягкого крепдешина подчеркивает изгибы тела и поэтому сексуальнее. Хотя из-за длины до колена и высокой горловины оно все равно кажется скромным. Да, сливовое платье буквально кричит: вот она – жена архитектора. Они договорились встретиться в «Лимонии» – прекрасном оживленном греческом ресторане в Примроуз-Хилл[130]. Она уже как-то была там с коллегами. Она проработала с ними недолго – много лет назад, когда выписалась из больницы. Она уже не помнит подробности, но коллеги были милыми людьми, ужин прошел приятно, еда оказалась вкусной. Тот вечер остался в памяти, потому что он был самым обычным, без происшествий. Она наслаждалась обществом коллег, а они – что гораздо важнее – тоже наслаждались ее обществом.

После душа она одевается и закрепляет на голове платиновый парик. Сегодня вечером ей хочется быть блондинкой. Такой же, как при рождении. Родившейся заново. Она рассматривает флаконы духов на барочном туалетном столике Мадженты: «Диор», «Дольче и Габбана», «Клоэ», «Ив Сен-Лоран», «Шанель», «Джо Мелоун»… Да, «Джо Мелоун», лайм, базилик и мандарин – ее новый фаворит, который напоминает о Папе-Медведе. Она вдевает в уши маленькие бриллиантовые серьги от «Тиффани» – его подарок. В последний раз проверяет, как там Джордж, целует его в лобик и кладет рядом в кроватку медвежонка. На игрушке подгузник, в пасти крошечная пустышка, которую она приготовила специально для спящего Джорджа. Она надеется, что ему понравится.

– Спокойной ночи, мой прекрасный Медвежонок. Спи крепко, – наказывает она и выключает свет.

Не сдаваться. Никаких эмоций. Поэтому я приказываю себе вообще ничего не чувствовать. Напоминаю себе, что я полицейский. Хороший парень. Я обязан держать себя в руках – так и будет. Я превращаюсь в робота. По крайней мере, сейчас.

Что касается улик – я имею в виду неопровержимые доказательства, – то у меня ничего нет. Ну, во всяком случае, недостаточно. Арест Ребекки ничего не даст. Ни черта – можете поверить? Да, ее отпечатки есть по всей квартире Карен. Но это легко объяснить суду: в конце концов, они были подругами и соседками, у Ребекки был ключ, она сама сказала, что постоянно заходила к Карен, так что наличие ее ДНК вполне логично. У нас есть записи с камер «Ла Реймонд», но они нечеткие. Охранник в доме – да, у нас есть его показания, он уверенно опознал ее. И не столь уверенные показания проститутки, которая видела Ребекку и Найджела Бакстера входящими в номер 106 в ночь убийства. У меня есть показания доктора Мэгнессон, предыстория и досье на Златовласку – описание ее несчастного прошлого. Что, безусловно, подтверждает ее способность совершить преступление и даже может быть квалифицировано как мотив. Но все это косвенные улики, ничего конкретного, никаких точных результатов судебной экспертизы. Конечно, многое указывает на Ребекку Харпер: предполагаемое убийство собственной матери, подозрительные записи с камер, парики, мишки и сумки, а также многочисленные поддельные удостоверения личности. Этого достаточно, чтобы КПС[131] начала расследование, но для возбуждения уголовного дела нужны веские доказательства. Неопровержимые доказательства, криминалистическая экспертиза и бесспорная ДНК. Иначе никто никого не посадит за двойное – надеюсь, не тройное – убийство. Я понимаю, что еще недостаточно доказательств, которые любой мало-мальски приличный адвокат не сможет опровергнуть запросто, даже не вспотев. Мне нужно признание. Черт, мне нужно выпить.

Приму душ и переоденусь. Она согласилась встретиться в греческом ресторанчике возле Камдена[132]. Я там не был. Мы с Рэйч никогда не ходили в него – и на том спасибо.

Набираю номер Дилейни и приказываю отследить номер «Флоренс». Срочно.

И думаю позвонить Дэвис – организовать прикрытие. Я должен это сделать. Особенность моей работы в том, что нельзя допускать никаких «если» – нужно все продумывать заранее, просчитывать все варианты. И сейчас я не могу облажаться – не в последнюю очередь потому, что в лучшем случае мои действия можно считать нестандартными. А в худшем – они гарантируют мне досрочную отставку. Я не меньше двух раз беру в руки телефон, прежде чем в конце концов звоню Дэвис. И велю ей и Бейлису быть у входа в ресторан к семи вечера и ждать указаний. Я забронировал столик на восемь. Приказываю Дэвис перекрыть машиной без опознавательных знаков подъезд к ресторану: есть информация, что наша Златовласка будет внутри. Дэвис начинает расспрашивать, но я придерживаюсь принципа сообщать только самое необходимое – это для ее же блага, если начнут проводить расследование, понимаете? «Просто будьте там», – говорю я и отключаюсь.

Принимая душ, я стараюсь не думать о том, что Ребекка Харпер может прямо сейчас убивать ребенка – совсем младенца – и что я мог это предотвратить. Иду на компромисс с совестью – врагу не пожелаешь. Я знаю, что если опоздаю, то игра окончена и я унесу чувство вины в могилу. А если Ребекка выйдет сухой из воды, то к чувству вины добавится полный провал в попытке добиться правосудия для Джанет Бакстер, ее родных, для Карен и далее по списку. И все же интуиция подсказывает: воплощение моего плана даст больше шансов на признание Ребекки. А если отправить спецназ, взломать дверь и арестовать Ребекку Харпер, она замкнется в себе, как в раковине, и мы ничего не добьемся. Она мне доверяет. Хоть что-то. Не спрашивайте меня почему, я едва знаю эту женщину, черт возьми, я, как выяснилось, вообще не знаю эту женщину. И все же я чувствую: она чувствует, знает меня. У нас был чудесный, хоть и быстротечный миг.

Именно предчувствие – хотя мне не особенно нравится такое слово – приведет меня к жемчужине внутри закрытой раковины. Как бы то ни было, я чертовски надеюсь на этот последний шанс. Потому что другого шанса Вудс не даст.

Брызгаюсь одеколоном «Том Форд», который нравился Рэйч. «Такой вкусный – так бы и съела», – приговаривала она, когда я пользовался им. А это огромный комплимент в устах шеф-повара. Надеваю белую льняную рубашку и лучшие темные джинсы «Дизель»[133] цвета индиго, с черными ботинками челси от «Супердрай»[134] – в повседневно-модном или модно-повседневном стиле, я так и не усвоил. Укладываю волосы с помощью какой-то сладко пахнущей фигни, которая хранится у меня в шкафчике с тех пор, как «Спайс Герлз»[135] были в первой строчке хит-парадов. Макушка слегка поредела, и в последнее время я заметил еще несколько седых волосков. Но Рэйчел всегда нравились длинные волосы: «Я еще сделаю из тебя хиппи!»

Смотрюсь в зеркало в ванной, и меня накрывает волной грусти. Горе и страх накатывают одновременно, как неуправляемый грузовик. Рэйчел, Найджел и Джанет Бакстер, Карен Уокер и, что еще хуже, Ребекка Харпер. Пытаюсь взять себя в руки, напомнить о долге, но горе и печаль никуда не исчезают. Освежаю рот мятным ополаскивателем и приказываю себе приберечь эмоции – приберечь до тех пор, пока все не закончится; уже почти все позади, нужно выложиться как следует. Сейчас не до сантиментов, но от них никуда не деться; похоже, у меня сдают нервы; я уже не могу владеть собой как раньше, как при жизни Рэйчел.

Смотрю на часы – почти семь. Дэвис должна быть у ресторана, и мне тоже пора. «Пожелай мне удачи», – шепчу я зеркалу, хотя на самом деле обращаюсь к ней – к призраку Рэйч, который здесь, со мной. И выключаю свет.

Камден примерно в трех милях от Ислингтона, и поездка на машине займет не более двадцати минут. Но из-за прорыва трубы образовалась пробка длиной почти в то расстояние, которое нужно проехать. Не хочу включать мигалку, но в конце концов решаюсь и с облегчением вижу, когда стоящие в пробке машины начинают освобождать дорогу. Нельзя терять ни минуты. Я уже почти у «Лимонии», когда звонит Фиона Ли.

– Дэн?

Она произносит это таким тоном, что меня тут же охватывает тревога.

– Скажи, что ты этого не делала, – осторожно говорю я.

– Я слишком поздно увидела сообщение, Дэн, прости. Босс велел ставить в номер независимо от того, будет пресс-конференция или нет. От меня ничего не зависело, я никак не могла остановить это.

– Когда? Давно вышло?

– Вечерний выпуск. Около пяти вечера.

Я крепко зажмуриваюсь и пытаюсь подавить панику, которая грозит раздавить меня, как неуправляемый поезд.

– Мать твою! – Я бью кулаком по приборной панели. – Ты что, не читаешь сообщения, Недотрога?

На том конце повисает пауза.

– Послушай, Дэн, мне так жаль, если это навредит расследованию…

В ее голосе столько эмоций, что я чувствую себя полным дерьмом.

– Это не твоя вина, а моя, – отвечаю я устало. И, знаете, так и есть. – Не в курсе, «Ивнинг Стандарт»[136] опубликовала это раньше «Метро»?[137]

– Ну…

Ее скрытность говорит сама за себя.

– О боже. – Я начинаю жалеть, что вообще ответил на звонок.

– Что это значит, Дэн? – тихо и осторожно спрашивает она.

– Это значит, Недотрога, что я в заднице.

Какая она красивая. Это первое приходит в голову, пока она идет ко мне. Но мне тут же становится невыносимо грустно от того, что я собираюсь сделать. Я должен быть уверен в себе, но это не так: из-за внутреннего конфликта я чувствую себя не в своей тарелке. Теряем самообладание, детектив Райли? Она слегка улыбается и приветствует меня, стискивая в объятиях.

– Я так рада тебя видеть, Дэниел, – с чувством шепчет она мне на ухо. – Не думала, что снова тебя увижу после… ну, ты понял…

– Я должен был, – вырывается у меня как-то само собой.

А в голове постоянно прокручивается разговор с доктором Мэгнессон, ее свистящее скандинавское «с» звучит в мозгу как белый шум, – она родилась психопаткой или обстоятельства сделали ее такой? Я смотрю ей в глаза – они голубовато-серого цвета; интересно, какой из двух цветов настоящий. Я стараюсь ничего не чувствовать, стараюсь помнить, что она уже убила двух неповинных людей, возможно, даже убила ребенка. Она худшая злодейка.

– Может, закажем выпить? – предлагаю я, представляя наручники на ее изящных запястьях.

– Да, давай, – улыбается она, – здесь приятная рецина[138].

– Прекрасно выглядишь, – слова приходят сами собой.

Она поднимает на меня сияющие глаза:

– Спасибо, ты тоже. Но ты вообще очень привлекательный мужчина, Дэниел Райли.

Я смеюсь в ответ на комплимент и снова напоминаю себе, с кем имею дело: она хладнокровная убийца, превосходный манипулятор, человек, лишенный эмпатии, настоящий монстр. И все же я изо всех сил пытаюсь соотнести вышеперечисленное с красивой, жизнерадостной и улыбчивой женщиной, сидящей напротив. И вспоминаю гостиничный номер, то, что я чувствовал тогда в ее объятиях, что она заставила меня почувствовать. И хочу разозлиться на нее. Хочу ее возненавидеть, испытать отвращение и презрение и к той, кем она является на самом деле, и к тому, что она наделала, и к доброте, которую она проявила ко мне в ту ночь. К ее словам, которыми она утешила меня тогда. Искусные лжецы способны обмануть самых опытных профессионалов.

Мы заказываем рецину, долмадес[139] и оливки.

– Вот эти большие зеленые, – говорит она официанту, – с тропическим ароматом.

Она кладет локти на стол и заправляет платиновые локоны за уши. Подозреваю, на ней парик.

– Нравится мой новый цвет? – спрашивает она, явно заметив мой пристальный взгляд. – С блондинками веселее, – она разражается милым смехом, похожим на звон колокольчиков, – и джентльмены их предпочитают. А ты джентльмен, Дэниел.

Официант приносит рецину и разливает по бокалам так нарочито эффектно, что это начинает раздражать.

– За что пьем? – Ее глаза сверкают как бриллианты, и я чувствую, что меня словно ударили под дых. Я правда испытываю вину за то, что собираюсь сделать. Я сопереживаю безжалостной, хладнокровной убийце. И мне приходится еще раз напомнить себе, кто она такая.

– За что хочешь, – с трудом выдавливаю я.

– Как насчет того, чтобы начать заново?

Я киваю, чокаюсь, но не могу заставить себя повторить ее фразу.

– Ну что ж, расскажи, почему ты решил увидеться снова. Я правда думала, что после… – Она смущенно опускает глаза. – Я должна извиниться, понимаю, это было слишком рано, – продолжает она, и я поднимаю руку, чтобы остановить ее.

– Прошу, не надо. – Я вспоминаю прикосновения ее кожи к моей. Как ее нежное тело обвивалось вокруг меня, как наши тела двигались в унисон, совсем как с Рэйч. И стараюсь не думать о той связи, которую тогда чувствовал. «Для всего есть причина, Дэнни». Так обычно говорила Рэйчел. Тогда к чему все это, Рэйч? Объясни мне, в чем причина?

– Нужно жить настоящим, правда, Дэниел?

– Да, наверное. – Не знаю, почему «наверное». Потому что теперь, после всего, я верю в это слово как никогда.

– Я буду котлеты из баранины, – говорит она, меняя тему и просматривая меню. – Они вкусные. Очень рекомендую.

Я не хочу есть, не могу, но все равно делаю заказ, поглядывая в окно. И замечаю неподалеку машину Дэвис без опознавательных знаков.

– Ну, расскажи, как прошла неделя, Флоренс. – Я подаюсь ближе к ней и тоже облокачиваюсь на стол. Ей явно нравится мой интерес, она смотрит мне прямо в глаза. И я ищу в ее глазах что-то – что угодно, чтобы мои чувства примирились с фактом: передо мной – воплощенное зло. Хотя в ее глазах, ярких и полных жизни, я не вижу злобы.

– Ты имеешь в виду всю неделю кроме сегодняшнего вечера? Вообще-то у меня новая работа.

– О?

– Да, я работала няней у чудесного малыша по имени Джордж. Но это было временно.

Я сглатываю комок в горле. Малыш. Джордж. Только временно. Было.

– А это не мешает учебе?

Она морщит нос, и я стараюсь не обращать внимания на выражение ее лица, когда она это делает.

– Я устала играть. Я даже не уверена, что это мое.

Я изображаю удивление:

– И сколько же Джорджу? И почему только временно?

Сердце бешено колотится о ребра. Она убила его? Уже убила? Где-то сейчас в кроватке мертвый ребенок?

– Ему почти десять месяцев. – Ее глаза загораются, когда она говорит о нем. – Такой красивый, счастливый малыш, в нем столько жизни. Я влюбилась в него с первого взгляда. – Ее улыбка внезапно гаснет. – Но с эти малышом не все в порядке. Я пыталась поговорить с его матерью, объяснить, что с ним не так. А ей, в общем, наплевать, понимаешь, она всегда занималась собой или ходила в спортзал, обедала с подругами. От нее почти все время разило спиртным.

Внутри у меня все перекручивается, как крендель.

– А что с ним не так, с этим ребенком?

Она качает головой, отправляя в рот оливку.

– Как я уже сказала, я пыталась поговорить с его матерью, но она не хочет слушать. Глупая, эгоистичная сука, – шипит она, отпивая из бокала, и ее поведение меняется. – Я имею в виду, если бы у меня был ребенок, малыш, я бы дорожила им, проводила с ним каждую секунду, следила, чтобы с ним ничего не случилось, как и положено настоящей матери. Таким, как эта эгоистичная сучка-мамаша, нельзя разрешать заводить детей. Нужно забирать их, пока не слишком поздно.

Я слышу в ее голосе накал эмоций, но тут официант приносит бараньи котлеты. На секунду она отвлекается на них.

– Слишком поздно для чего? – мягко спрашиваю я.

– Прости, – она словно приходит в себя, – ты хочешь детей, Дэниел? – Она подцепляет вилкой баранью котлету и кромсает розовую мякоть. – Видишь их в своем будущем?

Я катаю котлету по тарелке, как самодельный бумажный кораблик по пруду. Дэвис, наверное, недоумевает, что за хрень сейчас творится. Сам не знаю, зачем я тяну время, блефую и иду на огромный риск. Если бы «Флоренс» увидела свое фото в вечерней газете, то сейчас бы точно не сидела напротив. Просто арестуй ее, Дэн, кричит внутренний голос, какого хрена ты ждешь?

– Да, хочу. Всегда хотел стать отцом.

– А твоя девушка, Рэйчел, хотела детей?

Я собираюсь ответить, но тут до меня кое-что доходит. Я на мгновение лишаюсь дара речи, меня бьет ледяной озноб. Ты очень привлекательный мужчина, Дэниел Райли. Я никогда не говорил ей свою фамилию, это точно.

– Да, – отвечаю я, – на самом деле она погибла почти на третьем месяце беременности.

Она перестает есть, аккуратно кладет нож и вилку на тарелку и пристально смотрит мне в глаза.

– О Дэниел, мне так жаль. – Она произносит это склонив голову набок, и ее слова звучат так искренне, что на секунду я почти забываю, кто передо мной. Она ловит мой взгляд. – Извини, я на минутку. Мне нужно в туалет. Извини, – говорит она, поднимаясь из-за стола, – женские дела.

Я прихожу в себя и сразу смотрю на входную дверь. Туалеты в боковой части ресторана. Там многолюдно, полно парочек, молодых семей и компаний, которые наслаждаются ужином. Атмосфера оживленная, слышны разговоры и громкий звон столовых приборов, официанты снуют туда-сюда с шипящими, дымящимися тарелками, со свежеприготовленными мясом и рыбой. В мои планы не входил арест на глазах у всех. Я не собирался привлекать ненужное внимание. Просто Тайная вечеря.

– Конечно, без проблем. – Я улыбаюсь, пытаясь скрыть панику, которая растет как на дрожжах. Наполняю бокал и смотрю, как она берет свой тоут от «Кейт Спейд».

– Ты ведь еще будешь здесь, когда я вернусь, да, Дэниел? Больше не сбежишь от меня?

Я наблюдаю, как она направляется в туалетную комнату, не оглядываясь. Едва она скрывается из виду, достаю из кармана телефон, и он тут же начинает жужжать.

– Босс? Босс, что происходит, черт возьми?

– Слушай внимательно, Дэвис, – я говорю тихо, почти неслышно, – будь начеку. Подозреваемая может попытаться сбежать.

Я почти вижу замешательство на лице Дэвис, пока она выслушивает мои указания.

– Подозреваемая… Вы сейчас с ней, босс?

Я подзываю официанта.

– Она только что вышла в туалет. Она могла меня расколоть. Контролируй выход, слышишь, Дэвис, держи под контролем.

– Да, босс. И еще, босс, только что пришло сообщение от Дилейни. Местная жительница позвонила по поводу инцидента в парке в Бекенхэме. Думаю, это как-то взаимосвязано. Она утверждает, что в парке была женщина, выдававшая себя за мать ребенка. А когда ее разоблачили, отреагировала враждебно и агрессивно. Мы знаем имя настоящей матери – Маджента, но личность пока не установили.

Я внутренне напрягаюсь, как перед полосой препятствий.

– Узнай адрес матери и немедленно пошли туда кого-нибудь, – приказываю я. Официант вертится поблизости, пытаясь поймать мой взгляд. – Ребенка зовут Джордж?

– Да, босс, а откуда вы знаете?

– Есть все основания полагать, что малышу грозит опасность. Действуй без промедления, Дэвис.

– Ребята уже выехали, босс.

– Хорошо. Но ты оставайся здесь, Дэвис, слышишь? Никуда не отлучайся. Тебе хорошо виден вход в ресторан?

– Да, босс, отлично.

– Стой где стоишь. На подозреваемой прямое сиреневое платье и платиновый парик. Хватай любую, кто подходит под это описание, если она попытается уйти. А, Дэвис, и не вызывай подкрепление без моей команды. Я сам ее арестую. – Я завершаю разговор.

Она находится в туалете несколько минут, а мне кажется, что прошли часы.

– Могу что-нибудь предложить, сэр? – Официант услужливо смотрит на меня.

– Извините. – Я прячу телефон в карман.

Он кивает. Похоже, он принял меня за самодовольного придурка из среднего класса. Поэтому я показываю свой жетон – по крайней мере, это оправдание.

– Возможно, мне придется быстро уйти, – объясняю я. – Полицейская операция.

Официант снова кивает, нисколько не удивленный. В конце концов, это Лондон. Наверное, бывали и более странные случаи.

– Понимаю, сэр.

– Не подскажете, есть ли в дамской комнате окна или другие способы выйти…

Но тут я вижу, что она возвращается. Она направляется ко мне, но больше не улыбается.

– В любой точке мира в дамскую комнату всегда очередь. – Она закатывает глаза. – Нас было трое. На такой большой ресторан всего две кабинки, без шуток! – Она усаживается на место.

– Послушай, – быстро говорю я, – как насчет того, чтобы сбежать отсюда и закончить вечер в другом, более уединенном местечке?

Она склоняет голову набок и бросает на меня почти насмешливый взгляд, прежде чем ответить:

– Знаете, детектив Райли, я уж думала, вы никогда не предложите.

Я зачитываю ее права и официально арестовываю по подозрению в убийстве Найджела Бакстера и Карен Уокер. Она сидит не шелохнувшись, пока я тихо перечисляю все это, перегнувшись через стол. Спрашиваю, не хочет ли она что-нибудь сказать, и объясняю, что все ее слова могут быть использованы против нее.

– Можно допить бокал? – спрашивает она. Я отказываю: мы должны уйти немедленно. Она обещает не устраивать сцену, но ее глаза изменились, как будто в них погас свет.

– Собираешься надеть на меня наручники? Если да, то я все не так себе представляла.

– Ребекка, можешь сказать, где Джордж? Что с ним? – спрашиваю я, выводя ее из ресторана.

– Дэниел, пожалуйста, возьми меня за руку, – просит она, когда мы проходим мимо ничего не подозревающих посетителей. – Как будто мы настоящая пара.

Я игнорирую ее просьбу, хотя, похоже, я совсем слетел с катушек: на самом деле мне хочется этого.

Она в комнате для допросов номер три. Часы тикают. Местная жительница, которая позвонила насчет малыша Джорджа и подозрительной женщины в парке, по описанию похожей на Ребекку, не смогла назвать фамилию матери ребенка – только имя: Маджента. И сообщила, что она живет в юго-восточном пригороде Бекенхэма. Вряд ли в Бекенхэме очень много Маджент, так что, надеюсь, поиски не затянутся.

– Как только узнаем адрес, все туда, – говорю я Дилейни. – И сразу отправьте группу. Я хочу, чтобы этого ребенка нашли живым и невредимым, слышишь, Мартин?

– Да, слышу, Дэн.

Он снова назвал меня по имени – это раздражает.

Дэвис идет за мной к выходу. Она мнется – явно хочет что-то сказать.

– Как вы узнали, босс? Откуда знали, что она будет в ресторане?

– Интуиция, Дэвис, – отвечаю я, не останавливаясь и не оборачиваясь, – интуиция.

Когда я вхожу, ее глаза вспыхивают, словно она увидела старого друга, с которым давно не встречалась. Она улыбается с уверенным видом. Эта улыбка так привлекла меня на первом свидании, а теперь кажется нагловатой и раздражающей. Я включаю диктофон, проговариваю протокольные формальности – ее имя, дату рождения – и прошу говорить четко, под запись. Я произносил эти фразы сотни раз, но сейчас они даются с трудом. Чуть в стороне от стола устроился дежурный адвокат – коротышка с такой гримасой на крысином личике, словно у него под носом усы из собачьего дерьма. Какой-то выскочка-тори из золотой молодежи-тори. Его костюм выглядит почти такой же дешевкой, как и его порядочность. Я интересуюсь, не принести ли ему чего-нибудь выпить, и почти жду услышать в ответ «никаких заявлений». Он произносит эту фразу как сомнамбула. Я представляюсь, называю для записи фамилию адвоката и прошу подозреваемую тоже представиться.

– Флоренс Уильямс, – говорит она в диктофон.

Адвокат бросает на меня беглый взгляд.

– Но ведь это не настоящее имя, Ребекка? Настоящее – Ребекка Джейн Харпер, так?

Она пристально смотрит на меня.

– Да, но называйте меня Флоренс.

– Можете подтвердить для протокола, что вы Ребекка Джейн Харпер, родились 21 июня 1987 года?

– Мне никогда не нравилось имя Ребекка, оно мне не идет.

– Поэтому вы используете псевдонимы? Дэнни-Джо, Флоренс?

– Флоренс – имя моей бабушки.

– Вы говорили, родители дали имя в честь города, где вас зачали.

Адвокат опять бросает на меня взгляд.

– Вы понимаете разницу между правдой и ложью, Ребекка? – продолжаю я.

Она смотрит на меня с полуулыбкой и подается вперед, слегка покачиваясь, как пьяная.

– Могу задать тот же вопрос, Дэниел. Как там дела в мире архитектуры? – Она хихикает. Да, точно пьяная. Пытаюсь вспомнить, сколько рецины она выпила в ресторане, – наверное, не один бокал.

– Вы знаете, почему вы здесь, Ребекка?

Она кивает:

– Чтобы закончить сказку.

– Какую сказку?

Она не отвечает.

– О Златовласке и трех медведях?

Тишина.

– Где Джордж, Ребекка? – Я говорю ровным, но твердым тоном. Надо действовать очень осторожно.

– Кто?

На ней все то же сливовое платье, но вид уже не такой безупречный, как несколько часов назад. Парик не помешало бы расчесать. Она сидит за столом, скрестив голые ноги, словно мы по-прежнему обсуждаем в ресторане за оливками и тарамасалатой[140], как прошла неделя.

– Ребенок, Ребекка, маленький мальчик, у которого ты была няней, о котором рассказала мне сегодня вечером. Джордж. Где он? С ним что-то случилось?

Снова молчание.

– Ответь, где он. Где Медвежонок?

Услышав это слово, она поднимает голову. Адвокат что-то шепчет ей на ухо, и мне хочется перегнуться через стол и задушить его собственным дерьмовым галстуком.

– Ты представлялась Златовлаской, когда искала в интернете потенциальных жертв. Почему ты выбрала такое имя? Ты разыгрывала сказку, Ребекка, историю о трех медведях?

Я думаю о Найджеле Бакстере, о его теле в ванне в шикарном гостиничном номере и пытаюсь представить гнев, ненависть и озлобленность, которые толкнули ее на это.

– Ты работала эскортницей, да, Ребекка? Знакомилась с богатыми пожилыми мужчинами – папиками, которые обеспечивали тебе роскошную жизнь в обмен на секс. Но это ведь не единственная причина, почему ты искала именно такого, как Найджел Бакстер? Он стал для тебя Папой-Медведем, не так ли? Ты представляла, что Найджел – твой отец? Отец, который над тобой издевался? Поэтому ты отравила его, а потом вскрыла вены.

При упоминании отца она заметно съеживается. Я швыряю на стол фотографии с места преступления, и они разлетаются веером, как колода карт.

– Это ведь ты, Ребекка? Ты накачала мистера Бакстера наркотиками в номере 106 отеля «Ла Реймонд» 12 апреля этого года, пока он был в ванне – пока вы оба были в ванне и пили шампанское. А потом вскрыла ему вены и смотрела, как он истекает кровью, да?

Она склоняет голову набок. Ее взгляд опускается ниже, на омерзительные снимки раздутого окровавленного трупа Бакстера, на крупные планы его ран, на его открытые, застывающие раны и его крупное мясистое тело, распростертое в ванне.

Я показываю ей фотографию плюшевого мишки, оставленного на месте преступления:

– Ты заказала его специально для мистера Бакстера, для Папы-Медведя. Да, Ребекка? – Я наклоняюсь к ней через стол. – Это правда? Ты занималась сексом с мистером Бакстером, а потом угостила его шоколадными конфетами с мышьяком, который вызвал отказ органов, пока Найджел Бакстер пил с тобой шампанское в ванне. Потом ты приставила бритву к его запястьям и вскрыла вены.

Она поднимает на меня взгляд из-под тяжелых век.

– На тебе сейчас сережки – его подарок, бриллиантовые серьги от «Тиффани», так?

Ее лицо ничего не выражает.

– Затем ты тщательно все отмыла, пытаясь убрать следы ДНК. Должен признать, ты хорошо поработала, прежде чем переодеться и сбежать.

Она нежно касается снимков на столе и ностальгически проводит пальцами по контуру трупа, словно просматривает фото с давнего праздника.

– Карен Уокер, Киззи, твоя соседка. Женщина, которая жила напротив твоей квартиры в Мейфэре. Расскажи о Киззи, Ребекка. Она ведь тебе нравилась? Ты ей тоже нравилась. Вы были подругами.

Ребекка закидывает ногу на ногу и, как безумная, начинает качать ею, молча наблюдая за мной.

– Ты отравила ее кошку, да? После того как Киззи доверила ключи от своей квартиры. Потом ты пригласила ее на ужин и приготовила пасту по особому рецепту – с большим количеством снотворного, так? А когда она вернулась к себе, чтобы лечь спать, ты проникла к ней в квартиру и вскрыла ей вены – точно так же, как Найджелу Бакстеру. А потом снова инсценировала самоубийство.

Ребекка смотрит на меня, но в ее глазах пустота, как будто она ушла в себя.

– Карен, Киззи… Карен была Мамой-Медведицей? Ты сказала полицейским, что она была тебе как мать. Но если это так, почему ты хотела навредить ей?

Никакой реакции.

– А Джордж? Он твоя следующая жертва? Крошечный, беззащитный младенец. Почему ты захотела причинить зло ребенку, Ребекка? Женщина, которую я встретил, никогда бы так не сделала. Женщина, которую я встретил, была красивой и доброй, у нее было доброе сердце, она хорошая. Скажи мне, Ребекка, прошу, скажи, где Джордж.

Похоже, комплимент как-то подействовал: она отворачивается и опускает голову. Я знаю, что в ней осталось что-то человеческое – оно едва теплится, но все еще живо и не позволит сделать больно ребенку. И мне нужно достучаться до этого, срочно. Время поджимает.

Я меняю тактику:

– Зачем ты пришла в ресторан? Ты же знала, кто я? Знала, что я полицейский. Когда ты узнала? Если знала, что я тебя арестую, зачем пришла? Почему не сбежала? Ты хочешь, чтобы все закончилось, правда? Знаю, хочешь. Я тоже этого хочу, Ребекка, и все может закончиться, если ты поговоришь со мной, скажешь, где Джордж.

Адвокат с крысиным лицом выглядит смущенным.

– Извините, детектив, извините, но вы знакомы друг с другом? – Он одновременно указывает на нас обоих, как будто вклинивается в приватную беседу. – Постойте, детектив Райли, если вы лично знакомы с моей клиенткой, это очень нестандартная ситуация и я вынужден настаивать, чтобы вас немедленно заменили и допрос вел другой офицер. Вы арестовали мою клиентку по двум пунктам обвинения в убийстве первой степени, и я…

Ребекка поворачивается к адвокату.

– Я хочу, чтобы вы ушли, – жестко говорит она. – Я хочу поговорить с Дэниелом наедине.

Подозреваю, что Вудс наблюдает за нами уже на грани сердечного приступа. Я жду, что он в любую минуту постучит в дверь и прервет допрос, но я должен добиться признания, должен выяснить, где Джордж.

– Мисс Харпер, я бы настоятельно советовал не делать этого, – серьезно говорит адвокат. – Присутствие адвоката в ваших интересах, учитывая характер выдвинутых обвинений, и я вынужден настаивать, чтобы вы…

– Я хочу, чтобы вы ушли, – повторяет она.

– Мисс Харпер… Послушайте, детектив, – поворачивается он ко мне, – совершенно очевидно, что моя клиентка не в том состоянии, чтобы принимать разумные решения…

– Просто убирайся! – кричит она. Он заметно вздрагивает и изумленно шарахается.

– Как пожелаете, мисс Харпер, – бормочет он, поспешно убирая бумаги в кейс. – Пеняйте на себя.

– Наконец-то мы одни, детектив Райли, – говорит она, едва адвокат поспешно удаляется.

Я принимаю менее официальную позу и наклоняюсь к ней через стол:

– Когда ты узнала? Я имею в виду – узнала, кто я такой?

Она улыбается:

– Жаль, что мы не закончили ужин, Дэниел. Котлеты из баранины были действительно вкусными. Думаю, для них используется особый маринад, по древнегреческому рецепту.

Я встаю со стула, скрежет пугает ее, и вся самоуверенность разбивается вдребезги, как хрупкое стекло.

– Почему, Ребекка? Прошу, скажи, почему? – Я упираюсь ладонями в стол. По нему по-прежнему разбросаны фотографии, жуткие изображения жертв смотрят на нас снизу вверх. Я указываю пальцем на один из снимков. – Просто скажи, что ты не сделала то же самое с ребенком, скажи, что он в безопасности. Ты можешь, я знаю, можешь, – умоляю я. – Ты можешь искупить вину – просто скажи, где он, и позволь нам поехать туда и убедиться, что с ним все в порядке. Он всего лишь ребенок, крошечный, беспомощный младенец. – Я не в силах скрыть отчаяние в голосе.

Я касаюсь кончиков ее пальцев, она на секунду нежно проводит указательным пальцем по моей ладони, прежде чем убрать руку.

– Я знаю о твоем детстве; доктор Мэгнессон рассказала, как жестоко с тобой обращались, и о том, что ты сделала со своей матерью. Ты сделала это, чтобы защитить ее. Поговори со мной, и, возможно, мы придем к соглашению. Я могу поговорить с нужными людьми, чтобы тебя поместили в хорошую больницу, где тебе помогут. Знаешь, что делают с детоубийцами в тюрьме? А? Я не хочу для тебя такой участи, Ребекка. Ты и так достаточно настрадалась.

В ее горле щелкает, когда она сглатывает комок. Ее лицо бледнеет с каждой секундой, вдруг она сгибается пополам словно от боли. Я спрашиваю, все ли в порядке.

Она с шумом втягивает воздух.

– Спазм, – морщась, объясняет она. – Месячные.

– Нужны таблетки? Может, парацетамол? Я могу вызвать врача, он даст что-нибудь.

Она улыбается, хотя ей явно не по себе.

– В том-то и проблема, да, Дэниел? Ты слишком заботливый. Ведь из-за этого все успехи и неприятности в твоей жизни?

– Да, – соглашаюсь я, – мне не плевать. Я забочусь о Джордже. И о тебе тоже. – Самое ужасное, что это правда.

Она делает еще один глубокий вдох и выпрямляется.

– Не слушай эту суку Мэгнессон, она ничего не понимает. – Выражение ее лица меняется, и я на секунду замечаю злость. – Тупая сука думала, что знает ответы на все вопросы. Но на самом деле она даже не задавала нужных вопросов.

– А какие вопросы нужные? Господи, Ребекка… Какие?

– Пожалуйста, никаких больниц, – тихо просит она через секунду. – Пожалуйста.

– Я могу тебе помочь, – говорю я. – Разреши мне помочь тебе, разреши, чтобы ты помогла себе сама. Скажи, где Джордж.

Кажется, она где-то витает, погруженная в свои мысли.

– Ты знаешь, каково оказаться в детстве в таком месте? Грин-Паркс – это концлагерь, камера пыток, замаскированная под больницу. Там было ничуть не лучше, чем дома, только по-другому. Надо мной тоже издевались – изучали, ставили эксперименты как на лабораторной крысе. Обращались не как с человеком, а как с объектом.

– Ты была всего лишь ребенком.

– Я никогда не была ребенком, – шипит она, – меня лишили детства.

Я внутренне содрогаюсь и смотрю на фотографии на столе, чтобы напомнить себе, кто она такая, на что способна и почему ее нельзя жалеть.

– Так вот почему ты убила Найджела Бакстера и Карен Уокер, Ребекка? Это месть за твои страдания, за то, что тебе пришлось пережить?

Она фыркает на меня как на идиота, который ничего не понимает.

– Твоя мать ведь тоже много лет страдала от чудовищного насилия? И поэтому ты убила ее, избавила от страданий, прекратила их навсегда?

– О Дэниел, ты правда ничего не знаешь? – Она бросает на меня жалостливый взгляд. – Я не убивала свою мать, это сделал мой отец – ну, практически сделал. За эти годы мама столько раз пыталась покончить с собой, что я со счета сбилась. Таблетки, алкоголь, дважды резала вены, потом бросалась с лестницы. У нас был огромный дом с большой викторианской лестницей. В первый раз мама просто потеряла сознание. Вторая попытка тоже вышла не очень удачной: мама сломала лодыжку. Третья попытка почти удалась. – Кажется, мысли Ребекки на секунду уносятся куда-то далеко. – Она сломала обе ноги – на одной был открытый перелом – и спину. Когда я нашла ее, она еще дышала, но я понимала, что все плохо, что она будет страдать еще сильнее, что уже страдает и хочет умереть. Я подумала, что это только вопрос времени: или отец действительно убьет ее, или она снова попытается покончить с собой. Я просто не могла видеть ее мучения. Физическая боль сама по себе пытка, но хуже всего наблюдать за эмоциональными и психологическими страданиями. Она даже не могла толком покончить с собой. Она была просто подавлена отцом за все эти годы жестокого насилия. Поэтому я немного посидела с ней у подножия лестницы, пока она то теряла сознание, то приходила в себя. Она была под кайфом от смеси рецептурных лекарств – в основном благодаря им она еще оставалась человеком. Она несла всякую чушь, причитала. А потом я поцеловала ее и положила одну подушку ей под голову, а другую – на лицо. И удерживала так и напевала детские колыбельные – совсем как она мне, когда я была маленькой. Она не брыкалась, не кричала – наверное, не могла из-за травм. Хотя, наверное, в любом случае она бы не стала. Она приветствовала смерть. Если бы она могла, то поблагодарила бы меня, я знаю.

Сердце колотится о ребра, но я молчу, позволяя ей договорить.

– Отец запаниковал. Решил, что его разоблачат, все всплывет наружу – все, что он творил. Все годы физического, эмоционального и, – она делает небольшую паузу, – сексуального насилия. Поэтому он меня подставил. Наплел копам, что я злобное дьявольское отродье, умственно отсталая, больная и что это я убила маму. Сказал, что мне нужна помощь психиатров. И он – они – посадили меня в тюрьму.

– Почему ты не рассказала правду? Почему еще раньше не доверилась кому-нибудь – соседу, учителю, родителям подруги?

– Подруги? У меня не было подруг, – пренебрежительно отвечает она. Похоже, Ребекка так же равнодушна к собственным страданиям, как и к страданиям других. – Ты понимаешь, что такое страх, Дэниел? Я имею в виду настоящий страх?

– Да. – Я делаю паузу. – Думаю, да. – В памяти всплывает тот вечер, когда ко мне пришли и сказали, что Рэйчел мертва. Я вспоминаю ледяной страх, который проник в плоть и кости, как огонь.

– Страх изматывает сильнее всего. Он парализует, управляет каждой секундой твоей жизни и мыслями. Становится твоим обычным состоянием. И я жила в страхе. Жила каждую секунду с самого рождения. Меня приучили бояться отца, и я научилась принимать это, как и насилие. Страх стал для меня нормой. В конце концов я обнаружила, что не могу без него. Я рассказала Мэгнессон о надругательствах, но к тому времени меня уже записали в психопатки. Решили, что я опасна для себя самой и для других, порченый товар, неизлечимая. В каком-то смысле было проще объявить меня виновной в смерти матери. Это оградило меня от отца, уберегло от его злобы и извращений. Но появились новые страхи.

– Что стало с твоим отцом?

Она моргает, глядя на меня. Ее кожа бледная – почти такая же белая, как ее волосы.

– Мы проверили: он умер естественной смертью.

Она смеется, запрокинув голову, и у меня бегут мурашки. Я делаю еще глоток воды и подливаю ей в стакан, хотя она не притронулась к нему.

– Отец никогда не делал ничего естественного.

– Но ты ведь продолжала жить с ним? До самой его смерти? Почему? Если твой отец был таким монстром, как ты говоришь, зачем было возвращаться к нему после Грин-Паркс? Что это – какая-то неуместная преданность? Ты по-прежнему боялась его?

– Да, – отвечает она. Я вижу на ее коже капельки пота, как маленькие блестящие бусинки. – Я всегда боялась его, до самого конца.

– От чего он умер?

– Мой отец был крепким, в хорошей форме. «Здоров как бык» – так он говорил. Такие ублюдки всегда доживают до глубокой старости. Только хорошие люди умирают молодыми, да, Дэниел? Как Рэйчел…

Я стараюсь оставаться невозмутимым при упоминании ее имени.

– И почему он не дожил до глубокой старости?

– Я отравила его, – отвечает она с торжествующим видом, прищурившись. – Но делала это ме-е-едленно, понемногу, очень постепенно. Очень долго, день за днем я наблюдала, как ему становилось все хуже. Ежедневно добавляла ему в еду и питье крошечные дозы таллия. Я была терпелива и ждала. Когда со временем в организме накапливается таллий, он становится токсином. И этого хватило, чтобы отец заболел, слабел медленно, но верно, постоянно плохо себя чувствовал. Через некоторое время у него начали выпадать волосы, и это его по-настоящему бесило. – Теперь она улыбается, и я вижу, что Флоренс почти исчезла. – Он был таким тщеславным, мой папочка, у него всегда были густые волосы, как у его матери. Все Харперы очень гордились своими волосами и тем фактом, что мужчины в их семье никогда не лысели. Но я позаботилась, чтобы он нарушил традицию.

– Он обращался к врачам?

– О да. – Теперь Ребекка явно наслаждается беседой. – Они были раздосадованы. Он стал для терапевта какой-то головоломкой. Ему делали всевозможные анализы, особенно когда у него начали выпадать зубы. Сказали, это авитаминоз. Много раз ставили ему неправильный диагноз. – Ребекка говорит об этом с довольным видом – как о великом достижении. – Он принимал разные лекарства. Под конец он стал совсем плох и нуждался в моей заботе. И я заботилась. Ухаживала за ним. Кормила, мыла и переодевала, давала лекарства, в том числе свои. В последние месяцы он целиком зависел от меня.

– Ты хотела, чтобы он страдал?

Усмешка полностью меняет выражение ее лица. И я вспоминаю слова доктора Мэгнессон о раздвоении личности, о том, что психопаты могут буквально на глазах превращаться в другого человека.

– Я хотела, чтобы его страдания никогда не закончились. И расстроилась, когда это произошло. Забавно, но я помню, как врачи и медсестры в больнице сочувствовали мне, обнимали и утешали, когда я плакала над ним на смертном одре. Но я горевала не о его смерти. Я плакала о том, что его страдания почти закончились.

Я перевожу дух. Она настоящий монстр.

– Значит, в конце концов ты отомстила. Убила человека, который надругался над тобой, хотя должен был защищать. Многие, даже судья, могли бы понять тебя, Ребекка, учитывая насилие отца над тобой. Но зачем было убивать Найджела Бакстера и Карен Уокер? Тебе мало смерти отца?

Снова раздается жуткий маниакальный смех, она закатывает глаза с безумным видом:

– Ты сам говорил, Дэниел, что иногда нет никакой причины.

Уже за полночь. Она провела в комнате для допросов почти два часа. Я чувствую, что вот-вот получу признание, и могу только надеяться, что Вудс тоже это чувствует и не станет прерывать допрос. Просто нужно еще немного времени – это единственное, чего мне не хватает. И все же в мозгу эхом отдаются слова доктора Мэгнессон: «Психопаты и серийные убийцы редко признаются в своих преступлениях, если вообще признаются. Потому что, по правде говоря, не считают их преступлениями».

– Где Джордж? – повторяю я. – Ребенок, Ребекка, где он? Что ты с ним сделала? Как давно? – Я смотрю на часы, потом на нее.

Ее лицо приобретает желтоватый оттенок. Возможно, дело в освещении, но ее глаза ввалились, словно за два часа она постарела на десять лет, зрачки стали маленькими, как булавочные уколы, а щеки и лоб покрылись маслянистым потом. Ее руки в защитном жесте скрещены на талии.

– Какое твое первое детское воспоминание, Дэниел? – Ее голос хриплый, негромкий. Она устала. Усталость – это хорошо. Обычно за усталостью следует признание. Зачастую допрос – это битва характеров, процесс постепенного изматывания человека, пока он не выдохнется и не будет загнан в угол и единственный выход – выложить все начистоту. Но Ребекка Харпер и так всю жизнь провела в углу, в невыносимых мучениях. Тем не менее она понимает, что игра окончена. Все кончено. По крайней мере, та часть игры, где она убивала людей. Вот только козырь по-прежнему у нее, и она это знает. Может, ее ждет пожизненное, но сейчас ключ к местонахождению и безопасности маленького мальчика у нее в руках, и в этом ее преимущество.

– Я подавился конфетой в школе, – отвечаю я, – и чуть не умер.

Она выглядит заинтригованной.

– Двоюродный брат дал мне конфету – один из тех старых добрых леденцов. Я положил ее в рот и умудрился проглотить целиком. Она застряла в пищеводе, я начал задыхаться, кашлять, хрипеть. Понимаешь, я не мог дышать. Помню, какую панику я почувствовал – настоящий ледяной ужас.

– И что потом? – Ее глаза поблескивают, ей интересно, чем все закончилось.

– Один сообразительный учитель несколько раз сильно хлопнул меня по спине, пока леденец не выскочил изо рта. Никогда не забуду.

– Сколько лет тебе было?

– Не знаю, может, года четыре.

Она улыбается:

– Ты мог умереть, Дэниел. Смерть из-за леденца – и я могла бы никогда не познакомиться с тобой. – Она замолкает, будто внезапно потеряв ход мыслей.

– Значит, мое время еще не пришло.

– Время, – произносит она. – Плохая новость в том, что время летит.

– А хорошая? – интересуюсь я.

– Что ты пилот[141].

Точно. Что ж, я лечу прямо сейчас – наугад, без парашюта.

– Зачем ты убила Найджела Бакстера и Карен Уокер, Ребекка? Бакстер был без ума от тебя, платил за секс, покупал подарки, никогда не делал тебе ничего плохого, не обижал, так ведь? А Карен – она доверяла тебе, считала своей подругой, говорила, что ты для нее как «дочь, которой у нее никогда не было». Так зачем было убивать их – каждого из них?

Повисает долгое молчание.

– Найджел был убогим, жалким, бесхребетным извращенцем, который изменял жене и получал кайф от проституток и от подглядывания, как другие трахаются друг с другом.

– Но ведь это не причина травить его и резать вены? Изменять жене и заниматься извращениями с другими взрослыми людьми по обоюдному согласию? В худшем случае это непристойность, предательство.

– Киззи была жалкой тварью, – продолжает она, – обреченной на жизнь, полную страданий, – как и я на самом деле. Как бы она ни пыталась, что бы ни делала, чтобы улучшить себя или свое положение, она бы постоянно попадала из одной беды в другую.

– Даже если так, это не дает тебе права изображать из себя Бога и решать, кому жить, а кому умереть, Ребекка. – Я стараюсь говорить ровно и как можно бесстрастнее.

– Некоторым из нас суждена жизнь, полная боли, Дэниел, – с горечью отвечает она, словно это и про меня.

Я не подаю виду, но меня тревожит, что она, возможно, права. Что она чувствует это во мне, видит родственную душу. И меня начинает беспокоить – серьезно беспокоить – ее состояние. Теперь ее почти неконтролируемо трясет, пот льется ручьями, цвет кожи из желтого стал мертвенно-серым. Я снова предлагаю вызвать врача. И тут меня осеняет – как гром среди ясного неба. Она ходила в туалет в ресторане… она могла там что-нибудь принять.

– О боже, боже, Ребекка, – повторяю я снова и снова, бросаюсь к ней и хватаю за плечи. – Что ты приняла? Что ты наделала?

Как по команде, ее начинает рвать, она яростно выплескивает содержимое желудка на стол и на фотографии, бьется в конвульсиях, пока ее хрупкое тело отчаянно пытается избавиться от яда, которое она в него влила. Она пытается встать, но я опускаюсь на колени и удерживаю ее на стуле, прошу не двигаться, объясняю, что помощь уже идет. Она обмякает в моих объятиях, слюна из уголка рта оставляет длинный тонкий след, а голова болтается на шее, как будто ее можно оторвать легким толчком. В ужасе я нажимаю тревожную кнопку, немедленно оповещая двух полицейских снаружи. Кричу им, чтобы вызвали скорую, звонили в неотложку – кричу так, словно они меня не слышат. Шок на их лицах держится на долю секунды дольше, чем следовало бы.

– Быстрее! – кричу я. Я чувствую, как она то приходит в себя, то теряет сознание в моих объятиях. Поэтому я поднимаю ее, усаживаю себе на колени и прошу остаться со мной.

– Мое первое воспоминание… – с трудом произносит она, и я подношу к ее губам пластиковый стаканчик с водой и говорю ей выпить. Мое сердце бешено колотится о ребра, руки трясутся почти так же сильно, как и ее. Вода проливается ей на платье, оставляя темные пятна.

Дэвис врывается в комнату для допросов, сжимая в руке листок бумаги, и собирается что-то сказать, слова с трудом срываются с ее губ. Я жду, что следом пожалует Вудс, но его нет. При виде нас на лице Дэвис застывает гримаса ужаса.

– Господи, босс. Что случилось, черт возьми? Послушайте, у меня кое-что есть. – Она поднимает листок как трофей.

– Не сейчас, Дэвис! – говорю я громче, чем ожидал, это больше похоже на крик. – Думаю, она приняла яд, ей нужна помощь – нам нужна помощь, немедленно!

Знаю, Дэвис думает о том же, что и я: если Ребекки не станет, то не станет и малыша Джорджа – и моей карьеры вместе с ними.

– Ребекка, – я беру ее за подбородок большим и указательным пальцами, – что ты приняла? Скажи, что ты проглотила?

– Мамочка. – Ее глаза полузакрыты, мне в нос ударяет рвотное зловоние, я сглатываю желчь, которая поднимается по пищеводу. – Почитай мне еще раз сказку о трех медведях, ту, где Златовласка забирается к ним домой и ест их кашу. Это моя любимая сказка, мамочка, почитай ее мне в последний раз.

И тут я понимаю смысл ее слов. Она вспомнила, как в детстве мать читала ей сказку на ночь, прежде чем ее жизнь превратилась в кошмар наяву. Ее единственное счастливое воспоминание.

Дэвис почему-то замолкает, потом протягивает записку и пытается что-то сказать.

– Убирайся! – рявкаю я, и у нее по лицу пробегает гримаса ужаса. – Да побыстрее, черт побери!

Она поворачивается и убегает.

Организм Ребекки отключается. Думаю, она проглотила мышьяк. Я зол на Дэвис из-за того, что она помешала мне, – наверное, ее подослал Вудс. Черт, да я просто в ярости. Беру записку. Лучше бы там было что-то чертовски важное – это все, о чем я могу думать, у нас на руках подозреваемая, которая может вот-вот умереть. Разворачиваю листок и разбираю каракули Дэвис.

Перечитываю еще раз. Не уверен, но, похоже, я плачу, потому что мое лицо мокрое и мне становится легче. А может, это водяные брызги.

– Ребекка, Ребекка. – Я встряхиваю ее, как тряпичную куклу, и ее снова рвет – сильно, непроизвольно, она извергается на себя и на мои колени. Ее трудно удержать, она как ртуть в моих пальцах, ее тело выгибается, выскальзывает из рук. Я собираюсь сказать ей новости: Джордж найден, игра окончена, он в безопасности. Но останавливаю себя: она пытается что-то сказать мне. И, похоже, я знаю, что именно.

– Малыш Джордж. – Голос Ребекки еле слышен – хриплый, натужный, как у старой астматички. – Адрес у меня в сумке, Кингз-Холл-роуд, Бекенхэм. Там его и найдете.

Я киваю и обхватываю ее, комкая записку в кулаке и роняя на пол.

– Спасибо тебе, – говорю я, – спасибо тебе.

Когда приехала скорая, Ребекка уже умерла. Они сделали все, чтобы спасти ее, но я понимал: слишком поздно. Дозы яда было «достаточно, чтобы убить лошадь» – так сказала мне Вик Лейтон после вскрытия. Ребекка не оставила права на ошибку. Она умерла у меня на руках в приемном покое мучительной, недостойной смертью, вся в собственной рвоте, стеная от болевых спазмов, пока мышьяк постепенно разрушал ее изнутри, уничтожал внутренние органы, отключал их один за другим.

– Не умирай, – шепнул я ей на ухо, – не смей умирать, черт возьми.

Я знал, что ее смерть воспримут как легкий выход из положения: таким образом она не расплатилась за свои преступления и правосудие для Найджела Бакстера и Карен Уокер, для их семей и любимых так и не свершится. Ее самоубийство расценят как трусливый поступок, расчетливый, эгоистичный способ избежать правосудия. Но, честно говоря, я так не считаю. Это был способ убежать от самой себя. Потому что печальная правда в том, что Ребекка Харпер умерла давным-давно. Она так и не призналась напрямую в убийстве Найджела Бакстера и Карен Уокер, как и обещала Мэгнессон, но по ее уклончивым ответам все было ясно. Хотя Мэгнессон ошиблась насчет того, что Ребекка способна убить ребенка. Когда дошло до дела, она не смогла довести его до конца, просто была не в силах совершить такое – это оказалось чересчур даже для хладнокровной убийцы.

– Вот и сказке конец, Дэниел, – произнесла она, умирая у меня на руках. Последняя глава. Я откинул ей волосы с лица, и платиновый парик сбился на голове. Я снял его – под ним оказались настоящие волосы мышиного цвета длиной до плеч, мягкие на ощупь.

– Больше нет Златовласки. – Я произнес это вслух, когда ее дыхание стало прерывистым и затрудненным, а из горла вырвался неестественный звук – предвестник надвигающейся смерти. Я не сказал ей о записке Дэвис, где говорилось, что Джорджа нашли целым и невредимым. Я хотел, чтобы она умерла с мыслью, что поступила правильно, как бы безумно это ни звучало. И так оно и есть. Ее преступления – мерзость, настоящее зло, и все же я по-прежнему сочувствовал ей. Ничего не мог с собой поделать.

Как только парамедики унесли тело, я несколько минут просидел в комнате для допросов в одиночестве, пытаясь собраться с духом. Через несколько минут вошла Дэвис. Она не произнесла ни слова, но выражение лица говорило о многом.

– Все в порядке. – Я поднялся с места. – Скажи ему, что я уже иду.

Вудс вопит так громко, что я не могу полностью разобрать слова.

– Сейчас на нас набросятся НКЖП[142]и пресса. Господи, Райли, это полный провал, полная лажа! Ради всего святого, ты хоть понимаешь, что они с тобой сделают, если узнают, что ты трахался с подозреваемой, с серийной убийцей? Они закопают тебя, Райли, закопают – и меня заодно, без сомнения!

Его шаги все короче, как будто он вот-вот начнет семенить кругами. Я никогда не видел его таким разъяренным, а может, он никогда таким и не был. Передо мной словно другой человек.

– Кто еще в курсе? Кто знает, что у тебя с подозреваемой были отношения? – Он неистово запускает пятерню в свои поредевшие волосы. И зачем люди так делают – теребят волосы, находясь под давлением. Не понимаю, как это поможет мыслить яснее.

– Никто, сэр, – отвечаю я, – хотя, думаю… ну, думаю, Люси Дэвис, возможно, догадывалась. Но у нас не было отношений как таковых: мы не трахались, я не спал с ней.

Он бросает на меня недоверчивый взгляд.

– Послушайте, мы познакомились в интернете, на одном из тех сайтов, где ищут потенциальных партнеров в своем городе. Начали переписываться, ненадолго встретились выпить кофе. Я пригласил ее перекусить, мы прогулялись по парку. – Я качаю головой и чувствую, что она словно чужая. – Я был в шоке, когда увидел ее фото в папке у риелтора. – Мой голос тоже звучит как чужой, как будто я сам не могу поверить в сказанное. – Я просто искал… ох… я не знаю. Она мне понравилась, сэр, – тихо продолжаю я. – Я понятия не имел, ни о чем не подозревал ни секунды, пока не увидел ее фотографию.

Вудс перестает расхаживать по комнате.

– Присядь, Дэн, – произносит он ровным голосом.

Я подчиняюсь и беру стул.

Он снова запускает пальцы в волосы, и я чувствую себя непослушным школьником, растерянным и пристыженным.

– Значит, вы познакомились в интернете. Она представилась ненастоящим именем?

– Ну, она точно не назвалась серийной убийцей. – Я шучу – не смог удержаться. – Сказала, что она Флоренс Уильямс, учится на актрису.

– И ты не проверял ее, не пробил по базе?

– У меня не было причин не верить ей. Господи, а я-то думал, что это я циник.

Вудс вздыхает:

– Значит, это чистая случайность, просто ужасное невезение?

– Невезение – мое второе имя, сэр. – Я снова шучу – ничего не могу с собой поделать. Это Вудс на меня так действует. – Если не жертва, то убийца. – Надеюсь, он уловил сарказм и печаль, скрытые за моими жалкими шуточками.

– Ты должен был прийти прямо ко мне, как только понял, что спишь с врагом. Почему ты не пришел, Райли?

– Ну, я не спал с врагом. Мы не… Я не… Господи, я не смог. – И тут я ощущаю это – ощущаю, как душа пустеет и моя человеческая природа берет верх. Вся сложная гамма чувств – гордость, растерянность, печаль, счастье, ненависть – враз обрушивается на меня страшным клубком противоречий. Гребаный фруктовый салат[143]. – Я не смог спать с ней из-за Рэйчел. – Слова вылетают сами собой. – Это измена, я чувствовал, что предам ее. Меня остановила память о Рэйчел. Я не смог этого сделать, кем бы она ни оказалась.

Вудс смотрит на меня со странным выражением, и оно не радует. Сочувствие? Или, хуже того, жалость?

– А может, была другая причина, Райли. – Он бьет кулаком по столу, испугав меня. – Может, дело в том, что ты отличаешь хорошую женщину от плохой и тебя остановило твое чутье. Интуиция, которая сделала из тебя мужчину – того полицейского, который сейчас передо мной.

И в ту же секунду я вдруг вижу Вудса как человека, вижу его человечность и понимаю, что его гнев – демонстрация его уязвимости. И он дал мне это почувствовать, первым открылся мне. Благодаря его словам я прихожу в себя. И я вижу, как он верит в меня и уважает, как сильно он верит в меня и как непросто заслужить его веру и уважение. На самом деле я ему нравлюсь. Может, он и не понимает меня, но я ему нравлюсь. Главное, он на моей стороне. А если кто-то на твоей стороне, это дорогого стоит. Это ценно.

– Мальчик, ребенок пропал. Я знал, что уговорю ее прийти на свидание. В тот вечер ее фото появилось в газетах. Я велел Дэвис отложить пресс-конференцию, но опоздал. Я знал… я думал, она может сбежать…

– Но ради большого члена Дэна…

Мне хочется рассмеяться. Все это правда смешно и абсурдно. На секунду мелькает странное чувство, будто Вудс хочет обнять меня. И тут я понимаю, что он собирается забыть, закопать это дело. Он хочет все похоронить, а я не уверен, что хочу спастись.

– Ты близко знал подозреваемую и никому не сказал, что договорился встретиться с ней без надежного прикрытия. А потом эта сумасшедшая сучка взяла и проглотила яд и умерла у нас под носом!

Он не дает мне ответить.

– Есть установленный порядок, – продолжает он. – Ты знаешь не хуже меня. Ты подверг риску себя, все расследование, скрыл информацию от команды, действовал не по правилам…

Я киваю. Я устал.

– Я добился, чего хотел, – тихо отвечаю я. – Джордж найден невредимым, а она практически призналась в обоих убийствах.

Вудс улыбается, как будто я только что раскрыл ему давно известный секрет.

Я продолжаю объяснять, что знал: она придет на свидание. Так что моими методами арест Ребекки был практически гарантирован. Рассказываю, как использовал наши отношения, чтобы поймать Ребекку Харпер. Да, авантюра, но я должен был на нее пойти. Я говорю и понимаю, насколько нелепо, неправдоподобно все звучит.

И смотрю на Вудса, этого странного и забавного человека.

– Это нашли в ее вещах на складе. – Он кладет на стол папку и кивает на нее. – Она знала, кто ты такой, Дэн.

Я опускаю взгляд на стол. Боюсь открывать папку, но все же решаюсь. Беру в руки. Смотрю. В ней собраны газетные вырезки и распечатки из интернета, посвященные смерти Рэйчел и судебному процессу. Там есть моя фотография в тот момент, когда я делал короткое заявление для прессы после приговора Матерсу. Есть и наше с Рэйчел совместное фото в обнимку на вечеринке в честь сорокалетия друга. И еще один снимок: Рэйч улыбается, сидя на мотоцикле в кожаных штанах со шлемом под мышкой.

– Она давно знала.

Вот так я стал частью сказки Ребекки. Сказки, которую она написала заранее и уже знала конец. Она все время контролировала ситуацию, играла на мне как на гитаре. Только Вудс не совсем прав. Она не знала с самого начала. Мои мысли все время возвращаются к тому вечеру, когда Ребекку арестовали в греческом ресторане, когда она назвала меня по имени и фамилии. Я никогда не говорил ей свою фамилию, но она уже знала. Набираю в Гугле «Рэйчел», «мотоциклетная авария» и «смерть». Моя девушка в первой тройке запросов поисковика: «Невеста полицейского, 35 лет, погибла в аварии на мотоцикле». Заметка за подписью Недотроги. Я моргаю, глядя на монитор.

Ребекка хотела, чтобы ее поймали; и хотела, чтобы ее поймал именно я, – когда узнала, кто я на самом деле. Но почему? Это вопрос теперь останется без ответа – ответ она унесла с собой в могилу. Было ли все так, как говорила Мэгнессон: что в Ребекке жили совершенно разные личности и буквально два разных человека, которых она могла разграничивать?

Может, она хотела такой любви, как у нас с Рэйчел, и надеялась, что я дам ей это? Не знаю. Возможно, она мечтала о нормальной жизни – такой, которая, как она думала, была у меня. И, возможно, знала, что у нее никогда этого не будет, но ей нравилось притворяться. Возможно, в глубине души она понимала, что ни у кого из нас никогда не будет той жизни, о которой мы мечтали, и поэтому почувствовала связь со мной. Я не знаю ответов, но эти вопросы будут преследовать меня всю оставшуюся жизнь.

Иногда нет никакой причины.

Мне дали шестинедельный оплачиваемый «отпуск» по личным обстоятельствам, и Вудс сказал, что этого времени ему вполне хватит, чтобы «разгрести то кровавое месиво, которое я оставил после себя», и все уладить с НКЖП. Он велел мне взять отпуск, а еще мы договорились, что я пойду на психологические консультации. Я пока не выполнил ни того ни другого, но подумываю о поездке в Лос-Анджелес. Может, заеду в Камбрию, где в прошлый раз развеял прах моей девочки.

Навещаю Джанет Бакстер и сообщаю, что мы поймали убийцу Найджела. Я должен ей все рассказать – поставить точку. Я рассказываю ей о Ребекке Харпер и кое-что о ее прошлом, а в конце сообщаю, что эта женщина покончила с собой и умерла в полицейском участке. Что будет проведено расследование, но, к моему искреннему сожалению, суда не будет. Во время беседы я накрываю ее руку своей и ощущаю тепло.

Я не упоминаю, что был знаком с Ребеккой. Не говорю, как мы познакомились. Вудс посоветовал сохранить это в тайне, сказал, что никто не должен знать. Это известно только ему и мне, а Дэвис заставили замолчать. Люси Дэвис – хороший коп, она предана своей работе. Вудс собирается замести следы. Хотелось бы думать, что он принял это решение, чтобы спасти мою шкуру – и репутацию. Но на самом деле, скорее всего, он спасает свое ежегодное членство в гольф-клубе и пытается сохранить лицо. И все же это беспрецедентный шаг с его стороны. Не знаю, благодарить его или нет.

Джанет Бакстер испытывает облегчение, когда я рассказываю о малыше Джордже и о том, как он был близок к тому, чтобы разделить участь Найджела. Даже сейчас, когда уже некого упечь за решетку за преступление против ее мужа, она проявляет лишь сострадание. Без всякой злобы замечает, что рада смерти Ребекки Харпер:

– Может, теперь мы все попытаемся двигаться дальше.

От Джанет Бакстер исходит печаль. Знакомое чувство – я принимаю его как данность. Я понимаю усталое смирение Джанет с обстоятельствами и с жизнью без любимого человека.

– Он был старым дурнем, – замечает она, – но он был моим старым дурнем.

Мне приходится сдерживать слезы, когда она это произносит. Она горячо благодарит меня за «всю вашу неустанную напряженную работу» и говорит, что знала: я не подведу. Что всегда верила: я докопаюсь до сути и найду убийцу ее мужа. Я с трудом нахожу в себе силы смотреть в ее водянистые глаза. Перед уходом я обнимаю Джанет, и она меня тоже. От нее пахнет свежевыстиранной одеждой и дорогим кофе.

– Жизнь продолжается, – говорит она, – вот что самое грустное.

– Все наладится, Джанет, – успокаиваю я. Надеюсь, это последняя ложь, которую мне пришлось ей сказать.

От Джанет я еду на кладбище недалеко от Уондсворта[144], где покоится Карен Уокер, и возлагаю цветы к маленькому надгробию. На его поиски уходит почти час. На ее похороны пришли всего трое – и я в том числе. И я думаю обо всех этих людях – безликих, безымянных, как Карен, у которых нет семьи, об их безвестных трагических судьбах, их незаметном уходе из жизни. Рядом с увядшим букетом – фотография кошки Карен, Эсмеральды. Я подумываю выбросить цветы, но не решаюсь. Кто бы ни оставил их там, надеюсь, что они никогда не забудут Карен – так же, как и я.

Припарковавшись неподалеку от дома семьи Крейга Мэтерса, слушаю альбом «Его Величество Сказка» малоизвестной ливерпульской группы «Шэк»[145] – меланхоличный шедевр из навязчивых гитарных и акустических мелодий. Как раз под мое настроение. Рэйчел такое нравилось, хотя она всегда говорила, что это «немного сентиментально, Дэнни, ты жалкий придурок».

После всего случившегося я знаю, что не должен здесь находиться, я снова рискую. Но мне нужно было приехать в последний раз. Уже поздно, солнце почти скрылось, оставив кроваво-красное небо, полное обещаний на завтра. Сумерки – мое любимое время, даже если они означают конец чего-то. Я часто говорил Рэйч, что нахожу закаты красивыми, но печальными. Мне никогда не хотелось, чтобы день заканчивался, пока я был с ней.

Всегда есть завтра, Дэнни.

Только завтра не наступило.

В Штатах я заехал в Камбрию, чтобы окончательно попрощаться. Маленький городок изменился с прошлого раза, когда во время фестиваля пугал все вокруг украшали безумные соломенные фигурки. Теперь пугала исчезли и Камбрия опять стала типичным городком на шоссе 66. Я бросаю цветы в море со скал пляжа Мунстоун, где развеял ее прах. Они исчезают в бездне подо мной, поглощенные танцующими волнами – вечно танцующими.

Вернувшись, освобождаю квартиру от вещей Рэйчел. Складываю в коробки всю ее обувь, которая аккуратными парами стояла в комнате для гостей: туфли на шпильке для выхода в свет и летние босоножки, шлепанцы и кроссовки и, конечно, байкерские ботинки, которые она обычно носила с женственными платьями в цветочек. Мне больше всего нравился этот ее образ, парадоксальное сочетание соленого, но сладкого, жесткого, но красивого – такой я вижу ее, когда закрываю глаза. Откладываю ботинки в сторону вместе с большим серебряным коктейльным кольцом, которое я купил ей в Кэмдене, и еще несколькими памятными вещицами. Не не могу заставить себя отдать их на благотворительность. Знаю, что следовало сделать это давным-давно, как советовал мой психолог, но, если честно, я был не готов. Я и сейчас не уверен, что готов, но знаю, что должен.

Смотрю старые фотографии, запечатлевшие нашу совместную жизнь: отпуска и поездки, дни на пляже, свадьбу друга, на которой мы были при полном параде, селфи, сделанное Рэйч в гостиничном номере, – наши головы соприкасаются, когда мы выглядываем из-под белых простыней на огромной кровати. На самом деле снимков не так много, и сейчас я жалею, что не делал их больше, гораздо больше. Аккуратно складываю фотографии в большой конверт и убираю в коробку.

Наконец просматриваю открытки с соболезнованиями – целую пачку. В них выражают сочувствие и скорбь те, кого это коснулось. Я перебираю открытки, пока не нахожу одну – с бабочкой, чьи крылья слегка выцвели от солнца и времени. Это от Недотроги, на лицевой стороне что-то на китайском.

Я достаю телефон:

– Фиона?

– Привет, Дэн! – Похоже, она мне рада. – Как дела?

– Хочешь, верь, хочешь, нет, Недотрога, но я в отпуске и должен вернуться на службу на следующей неделе.

– Ты? В отпуске? Не верю… ты же буквально живешь в своем участке, Дэн. Соскучился по нему?

– Ничуть, – вру я. Хотя вряд ли она поверит. – Я просто разобрал старые вещи Рэйчел, отложил кое-что. Ну, знаешь, устроил генеральную уборку.

Недотрога говорит, что это хорошая новость. У нее мягкий и тихий голос.

– Наткнулся на твою открытку – ту, которую ты прислала после смерти Рэйчел, с бабочкой.

– Да, помню.

Я говорю Недотроге, что это моя любимая открытка, и спрашиваю, что означает надпись на лицевой стороне.

Она секунду молчит, задумавшись, прежде чем ответить:

– «Ван ши кай тоу нан» – «Все вещи трудны до того, как стать легкими».

Я улыбаюсь и приглашаю ее выпить.

Я хочу поблагодарить многих людей, которые так или иначе помогали во время работы над книгой. Поэтому я хочу сказать вам безмерное сердечное спасибо и обнять замечательную Клэр Борд из Bookouture за непоколебимую веру, убежденность и поддержку меня как писателя с самого начала. Без вашей помощи и советов, без всех полезных замечаний эта книга – как, впрочем, и все мои книги – не появилась бы. Вы стали для меня надежной опорой и вдохновляли в самые трудные моменты. Не могу выразить всю мою благодарность, для меня большая честь сотрудничать с вами. Также спасибо Оливеру Роудсу из Bookoture и потрясающей, искрометной и сердечной Ким Нэш за постоянное содействие и напряженную совместную работу, мне всегда очень приятно видеть вас, иметь с вами дело. Благодарю и моего чудесного агента Мэдлин Милберн, а также Хейли Стид за неизменную поддержку и советы, я очень высоко ценю вашу помощь.

Мои друзья и семья даже не подозревают, насколько они вдохновляют и поддерживают меня, когда я пишу – и когда не пишу, что случается редко. Мама, спасибо, что ты всегда была рядом, помогала с мальчиками, ежедневно вдохновляла меня всю жизнь и была веселой, позитивной, ободряющей, любящей мамой, которая всегда улыбается и выглядит супершикарно даже перед лицом невзгод – накрась губы и улыбайся! Ты вдохновляешь меня во всем, я очень сильно тебя люблю. Как и мою сестру Лиз – невероятную, добрую, любящую и понимающую, на которую я равняюсь, которую обожаю. Спасибо, ты замечательная сестра и лучшая подруга (и проводник в мире моды!). Спасибо моим друзьям, а именно Келли, за ночные разговоры, за незабываемый праздник, за дружбу, мудрость, доброту, понимание и смех; и моей прекрасной ЛМ за то, что она верная, настоящая подруга, которая навсегда в моем сердце, – я вас обожаю! И Энди (неизменно), и тебя, мой милый Кролик, Сьюзи. И тебя, мою Ливерпульскую птичку, Мишель, – по-настоящему бескорыстную и вдохновляющую, и Кэфс – мою названую сестру. Некоторые друзья похожи на звезды, и если ты не всегда их видишь, это не значит, что их нет. А еще спасибо моей лучшей девочке, Сью, за доброту, искренний смех (и другие звуки), сумасшедшие дни (и ночи) напролет, веселье и пение хором. Ты всегда как глоток свежего воздуха. А также моим принцессам: Келли, Кейт, Лоре и Джулии. Обучать вас принесло мне столько счастья, и я горжусь, как многого вы все достигли.

Мои драгоценные мальчики, Луи и Феликс, эти два года выдались для нас трудными, но вы остаетесь моей движущей силой, моим смыслом, моими сердцами вне моего тела – любовь к вам не выразить словами, она навсегда. Вы оба потрясающие, и наблюдать, как вы растете, – сейчас моя самая большая привилегия и главное достижение. Мы – семья.

Наконец, хочу поблагодарить Пола за всю поддержку и помощь, за то, что без него эта книга не была бы написана – или, возможно, написана только от руки! За веру, одобрение – и вычитку. За вдохновение, за путешествия и приключения, за музыку, за беспорядок, за самолеты, поезда и автомобили, за общие воспоминания, которые есть и еще будут, за все чувства, за соль и сладость, за взлеты и падения, но главное, всегда-всегда – за любовь. Я держу слово. Так что Синно, дорогой, это твое.

 Символ х в конце текстового сообщения означает поцелуй. – Здесь и далее прим. пер.

 Цитата из романа Курта Воннегута «Бойня номер пять, или Крестовый поход детей» (перевод Риты Райт-Ковалевой).

 Престижный район Центрального Лондона.

 Британский премиальный бренд одежды.

 На интернет-сленге так называют старшего по возрасту, большого мужчину, который ведет себя по-отечески заботливо.

 Использующаяся во Франции разновидность бутылки шампанского емкостью 1,5 литра.

 Американский бренд дорогих ювелирных украшений.

 Agent Provocateur – популярный бренд дорогого нижнего белья.

 Самая откровенная модель женских трусов.

 Популярный британский бренд парфюмерии.

 Техника макияжа глаз с плавным переходом от темного оттенка к светлому, в результате чего получается эффект дымки.

 Бренд чистящих средств.

 Британская рок-группа.

 Фешенебельный район Лондона.

 Американский бренд одежды, особенно известный мужским нижним бельем.

 «Первый удар – самый сильный» – песня 1967 года британского певца Кэта Стивенса.

 Решение присяжных коронера в правовой системе Англии и Уэльса. Открытый вердикт означает, что присяжные подтверждают подозрительность смерти, но не могут сделать других выводов.

 «Гуччи», «Виктория Сикрет» – модные бренды одежды.

 «Селфридж», «Олл Сэйнтс» – британские ритейлеры модной одежды.

 Район в центральном Лондоне.

 Марка овсяного печенья.

 Британское телевизионное музыкальное шоу талантов.

 Британский телеведущий и продюсер.

 Британская рок-группа.

 Британские рок-группы.

 Немецкая компания по производству плюшевых игрушек.

 Британский бизнесмен, общественный деятель и политик.

 Британский ритейлер, специализирующийся на продаже косметики и парфюмерии премиум-класса.

 Британский бренд профессиональных средств по уходу за волосами.

 Британский парфюмерный бренд.

 Ежегодные скачки «Национальная охота» на ипподроме Эйнтри в Англии.

 Пряное индийское блюдо с густым соусом, разновидность карри.

 Smart в переводе с английского – элегантный.

 Британский мотобренд.

 «Джек Дэниелс» – американский бренд виски.

 Американско-британский телеведущий, музыкант.

 Обсессивно-компульсивное расстройство.

 Родными графствами Великобритании обычно называют графства, граничащие с Лондоном: Беркшир, Бакингемшир, Хартфордшир, Эссекс, Кент, Суррей.

 Главная дорога в Большом Лондоне.

 Марка скотча.

 Британская рок-группа.

 Bon appetit (фр.) – приятного аппетита.

 Бисквитное печенье, придуманное в 1927 году британской компанией и названное в честь яффских апельсинов.

 Боро Лондона.

 Сеть кофеен.

 Однобортное полупальто из плотной шерстяной ткани с капюшоном.

 Игра слов: bear в переводе с английского означает и «медведь», и «терпеть».

 Fi li можно перевести как «фу, маленький».

 Сленговое выражение, обозначающее сексуальные действия в общественных местах или наблюдение за тем, как это делают другие.

 Лесопарковая зона на севере Лондона.

 Марка мужского парфюма.

 Ливерпульский акцент.

 Акцент жителей английского города Ньюкасл-на-Тайне и прилегающего района Тайнсайд.

 Марка рома, производимого в Великобритании.

 Риторический вопрос, означающий ответ «да».

 Британский таблоид.

 Британский производитель сантехники.

 Британский певец и музыкант; имеется в виду его хит Thinking out loud – «Мысли вслух».

 Медиаплеер для воспроизведения музыки и фильмов.

 Американский певец, композитор, рэпер, танцор и актер.

 Ресторан в Центральном Лондоне.

 Половое влечение к ступням.

 «Злая» – мюзикл Стивена Шварца и Уинни Хольцмана по роману Грегори Магвайера «Злая: Жизнь и приключения Злой Западной Ведьмы».

 Английский теле- и радиоведущий.

 Героиня романа Маргарет Митчелл «Унесенные ветром».

 Псевдоним британского автора-исполнителя Дэймона Гофа.

 Популярный персонаж мыльной оперы «Перекрестки».

 Ежегодная музыкальная премия, присуждаемая за лучший альбом Великобритании и Ирландии.

 Английский повар, ресторатор, телеведущий.

 Альбом британского дуэта Everything But The Gir.

 Район Лондона.

 Персонаж британской мыльной оперы «Жители Ист-Энда».

 Американский криминальный драматический телесериал.

 Американский певец и автор песен.

 Английская организация по снижению веса.

 Моя вина (лат.) – формула покаяния и исповеди в религиозном обряде католиков с XI века.

 Официальное название – церковь Богоматери Розария и Святого Доминика.

 «Нежное прикосновение», британский полицейский драматический сериал 1980–1984 гг.

 Персонаж франшизы «Властелины вселенной».

 Американский актер.

 Марка пива.

 Снотворный препарат.

 Игра слов: dog – собака; dogging – публичный секс.

 Американский бренд ароматизированных чипсов.

 Район Лондона.

 Пригород Юго-Восточного Лондона.

 Древесно-волокнистая плита.

 Город в Большом Лондоне в пределах района Бромли и исторического графства Кент.

 Вареные и соленые стручки соевых бобов.

 Блюдо, в котором могут использоваться маринованные или тонко нарезанные фрукты, арбуз или грибы.

 Жареная котлета в панировке.

 Блюдо из лапши.

 «Осколок стекла» – небоскреб в Лондоне.

 Цитата из книги английской писательницы Розамунды Пилчер «Сентябрь».

 Обобщающее название религиозных движений, к которым относят различные культы и секты.

 Портобелло-роуд – улица в Лондоне.

 Британо-американская рок-группа.

 В переводе с французского – «роковая женщина».

 Разновидность пурпурного цвета.

 Британская ежедневная развлекательная газета.

 Bugaboo International B. V. – голландская компания, производящая детские коляски.

 Британская писательница и телеведущая, автор книг о детском питании.

 Исполнитель, чье творчество включает различные музыкальные жанры, среди которых классическая музыка, детские песни, колыбельные, музыка для релаксации и другие.

 Регион Южной Испании.

 Вторая по величине в мире и крупнейшая в Великобритании сеть кофеен.

 Petit Bateau – французский бренд одежды.

 Американский модельер.

 Converse – американская компания, производящая обувь.

 Английская идиома, в переводе на русский «Можно достичь цели разными способами».

 Грин-Паркс-Хаус – больница в графстве Кент, Англия.

 Burton – британский интернет-магазин одежды, бывший сетевой магазин и производитель одежды.

 Верхние ноты – первое впечатление от аромата.

 Джек Николсон – американский актер, кинорежиссер, сценарист, продюсер.

 Lidl – немецкая сеть супермаркетов-дискаунтеров, работающая в большинстве стран Европы и в США.

 Американская актриса и продюсер.

 Шкала психопатии Левенсона – тест самоотчета, разработанный в 1995 году.

 Комиссия, которая в 2012 году занималась расследованием работы британских СМИ.

 Когнитивно-поведенческая терапия.

 Торговая улица на западе Лондона.

 Pom-Bear – картофельные чипсы в форме плюшевого мишки.

 Крепленое вино, производимое на западе Франции.

 Район Лондона.

 Профессиональная помощница в родах.

 Детская книга английского писателя Сэма Макбратни с иллюстрациями Аниты Джерам.

 Британская сеть супермаркетов.

 Ирландская сеть магазинов.

 Безалкогольный газированный напиток из Южной Кореи.

 Jigsaw – британский бренд женской одежды.

 Whistles – британский бренд женской одежды.

 Общественный парк в Лондоне.

 Crown Prosecution Service – Королевская прокурорская служба, главный государственный орган надзора и обвинения по уголовным делам в Англии и Уэльсе.

 Один из лондонских боро.

 Diesel S.p.A. – итальянская дизайнерская компания, а также торговая марка модной одежды и аксессуаров.

 Superdry – британский бренд одежды.

 Spice Girls – британская женская поп-группа.

 Evening Standard – британская ежедневная вечерняя газета, издающаяся в Лондоне.

 Metro – британская ежедневная газета, имеющая самый высокий тираж.

 Греческое белое вино.

 Греческое блюдо.

 Закусочное блюдо греческой кухни.

 «Время летит – это плохая новость. Хорошая новость – вы пилот» – высказывание бизнес-тренера Майкла Альтшуллера.

 Независимая комиссия по жалобам на полицию (Independent Police Complaints Commission), в 2018 году замененная на Независимое управление по поведению полиции.

 На сленге – человек, который хвастается сексуальными способностями, но не применяет их на деле.

 Район на юго-западе Лондона.

 Английская группа, исполняющая музыку в жанрах альтернативный рок и бритпоп.