© Маркелова О., перевод, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Arnaldur Indridason, 2018

© Грушевский В., перевод, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Это произведение — художественный вымысел автора. Имена, персонажи и события целиком и полностью являются плодом его воображения.

Молодой человек шел на запад по улице Скотхусвегюр. На мосту через озеро Тьёднин он остановился и, заметив в воде куклу, облокотился на перила.

Мост выгнулся изящной аркой там, где, сужаясь, озеро вытягивалось к парку Хлёумскаулагардюр, что раскинулся на его южном берегу. Молодой человек стоял на самой высокой точке моста. Уже спустился вечер, так что прохожих почти не было. Одна-единственная машина, пересекая мост, несколько замедлила ход, а потом издала разорвавший тишину рык и скрылась в темноте. Еще ему показалось, что кто-то двигается вдоль улицы Соулейяргата, а потом мимо него, не поднимая головы, проскользнула фигура в плаще и шляпе. Опершись локтями на парапет, мужчина посмотрел в сторону ресторана «Идноу» и центра Рейкьявика, а затем перевел взгляд дальше — туда, где в сумерках вздымалась к небу гора Эсья[32], величественная и неколебимая. Над ней, словно в сказке о тридевятом царстве, сияла луна. Когда он опустил глаза, его взору вновь предстала покачивающаяся на поверхности воды кукла.

Был в этой сцене некий лиризм, пробудивший в поэте, каковым молодой человек и являлся, самые разнообразные мысли. Он достал из кармана куртки блокнот и авторучку, которые всегда были при нем в его одиноких прогулках, и стал записывать фразы о потерянной невинности, мимолетности детства и о воде, которая порождала жизнь, но обладала и разрушительной силой. На обложке блокнота в кожаном переплете красовалось позолоченное теснение — цифры 1961, а его страницы содержали размышления молодого человека, который медленно, но неотступно продвигался вперед по своей литературной стезе. В его активе уже были стихотворные произведения, которые он, однако, пока не решался представить на суд издателей. Больше всего он боялся, что его творчество подвергнут жесткой критике, или даже отвергнут, а поэтому старался довести до совершенства каждое четверостишие, как, например, сейчас, когда у него рождались новые строчки о скоротечности бытия.

Он подумал, что это наверняка какая-нибудь девочка, переходя через Тьёднин по мосту, уронила куклу в воду и не смогла ее оттуда достать. Это соображение молодой человек тоже занес в свой блокнот, пытаясь облечь в слова вечернее безмолвие и огни города, что отражались в водной глади. Он перевел взгляд на островок посередине озера, который по весне захватывали крачки. Теперь птицы молчали, как и ночь, что накрыла город своей вуалью, — именно это предложение он и записал в свой блокнот. Затем он перечеркнул слово «ночь», заменив его на «сумрак». А потом вычеркнул и его и нарисовал какие-то каракули над словом «вуаль». Снова написав «ночь», он попробовал вместо фразы «накрыла город своей вуалью» вставить «разбила над городом свой шатер», но констатировал, что и так тоже не пойдет.

Засунув ручку и блокнот обратно в карман куртки, мужчина собрался было продолжить свой путь, но тут ему в голову пришла мысль достать куклу из воды и положить ее у парапета, на случай если девочка вернется сюда в поисках любимой игрушки. Спустившись к берегу, он сделал попытку дотянуться до куклы, но у него ничего не вышло, поскольку она оказалась слишком уж далеко. Тогда молодой человек снова прошелся вверх по улице, оглядываясь по сторонам и пытаясь обнаружить какое-нибудь приспособление — палку или прут — чтобы подцепить им куклу, но ничего подходящего для этой цели не увидел.

Оставив свое намерение, он направился вдоль Скотхусвегюр в сторону кладбища Хоулаветлир. Именно в окружении крестов и эпитафий он нередко находил вдохновение для творчества. Пройдя несколько шагов, мужчина заметил у себя под ногами как раз то, что ему требовалось, — корягу, подняв которую, он вернулся к мосту и опять спустился на берег. Ему удалось зацепить куклу корягой, но притянуть ее к кромке воды никак не получалось. Молодой человек снова и снова пробовал поддеть игрушку изогнутым концом импровизированного гарпуна, но ни одна попытка не увенчалась успехом. Когда он в очередной раз собирался отказаться от своей идеи, кукла наконец тронулась с места, однако вопреки ожиданиям лишь отплыла еще дальше под мост. Поглядев на нее с пару мгновений, молодой человек стремительно взбежал на дорогу, пересек ее и опять спустился к озеру на противоположном берегу. Кукла как раз проплывала мимо, и он не замедлил выхватить ее из воды.

На видавшей виды игрушке было потрепанное платьице, глаза ее могли закрываться и открываться, а губы были разомкнуты. Он нажал ей на живот, и кукла издала негромкий звук, имитирующий плач. Шевелюра у нее была спутанная, а кое-где наблюдались проплешины на месте бывших там некогда прядей волос. Молодой человек снова нажал ей на живот, и из кукольных глаз покатились струйки воды, словно игрушка вдруг дала волю слезам.

Он стоял неподвижно, направив взгляд на южную кромку озера, и только тут заметил, что у самой поверхности воды плавает еще какой-то предмет. В первый момент он подумал, что это обман зрения, но присмотревшись получше, тотчас отбросил куклу и прыгнул в озеро. Вода доходила ему до подмышек и, преодолевая ее сопротивление и не чувствуя холода, он устремился по дну водоема к предмету, который привлек его внимание. Всего через несколько секунд он оказался с ним рядом, и, вцепившись в него руками, рывком поднял из воды. Его подозрения оправдались.

В состоянии глубокого шока молодой человек выбрался на сушу и лишь тогда окончательно осознал, что обнаружил в Тьёднине тело девочки, которая упала в озеро и утонула.

Сама не зная почему, Эйглоу чувствовала себя на дне рождения не в своей тарелке. В двухэтажном особняке собралась целая куча детей и взрослых — среди них все без исключения одноклассницы, которым было по двенадцать лет, и даже три одноклассника, хотя мальчиков на девчачьи дни рождения обычно не приглашали. Энергичные кузины именинницы выступали в роли массовиков-затейников, руководя детьми, играющими во все мыслимые игры: от лото до пряток и догонялок в огромном саду. От изобилия угощений разбегались глаза: газировка, попкорн, пирожные и конфеты — ешь сколько влезет! А еще у родителей виновницы торжества имелся проектор и пленки с американскими мультиками, так что и в зрелищах недостатка не было.

Казалось бы, всего этого должно хватить, чтобы и Эйглоу веселилась вместе со всеми, но что-то ее сдерживало — возможно, сама атмосфера. Раньше бывать в таких богатых домах ей не приходилось, и она с трудом могла оторвать взгляд от всей этой роскоши. На стенах были развешаны огромных размеров картины, а в углу гостиной сиял своими изгибами черный рояль. Вся обстановка выглядела новой — казалось даже, что белые кресла и диван только-только привезли из магазина и на них еще никто не успел посидеть. Ворс расстеленного на полу белоснежного ковра был таким густым и пушистым, что ноги Эйглоу буквально в нем утопали. В доме также имелся телевизор с выпуклым экраном и кнопками, о назначении которых можно было только догадываться. Никогда раньше такого аппарата Эйглоу не видела и из любопытства провела рукой по выпуклому стеклу, когда в дверях появился хозяин дома и с улыбкой попросил ее этого не делать, чтобы не заляпать пальцами экран. Девочка находилась в гостиной одна — там никаких игр не устраивали.

Она подумала о своей маленькой и темной квартирке в цокольном этаже, где в кухне из крана вечно капала вода, а окошко находилось так высоко, что если хотелось поглядеть из него на улицу, приходилось забираться на стул. Там и в помине не было никакого ворсистого ковра, а лишь потертый половик. Мама Эйглоу с утра до ночи работала на рыбокомбинате, и на столе у них кроме рыбы редко что появлялось. Чем занимается папа, она так до конца и не понимала — знала только, что он зачастую выпивает, а мама его за это стыдит. Эйглоу было жаль, что так происходит, потому что папа у нее был добрый и, несмотря ни на что, они с мамой любили друг друга. Дочку он никогда не обижал, помогал ей с уроками и читал сказки — правда, потом мог сутками не появляться дома, а мама не находила себе места, потому что понятия не имела, куда он запропастился.

Именинница, которой в тот день исполнилось двенадцать лет, ее закадычной подружкой не была, так что Эйглоу оказалась на этом празднике только потому, что пригласили всех девочек из класса. Честно говоря, она попала в этот класс каким-то чудом, поскольку в нем учились только дети из обеспеченных семей, а таких малоимущих, как Эйглоу, обычно распределяли в классы уровнем пониже. Однако учительница довольно скоро обратила внимание на способную девочку и позаботилась о том, чтобы ее перевели в самый лучший класс, где больше времени уделялось именно обучению, а не наведению дисциплины. Ребята приняли Эйглоу хорошо, за исключением двух мальчишек, которые, состроив кислые физиономии, поинтересовались, чем это так провоняла ее одежда. Она ответила, что, видимо, плесенью, которая есть у нее дома.

Похоже, и правда в этом великолепии она чувствовала себя не совсем комфортно. Пока остальные были увлечены играми, Эйглоу в одиночестве исследовала особняк, переходя из комнаты в комнату, из кухни в ванную, и восхищаясь всем, что видит. Вообще-то, мама посоветовала ей как следует повеселиться и не отлынивать от игр со своими одноклассниками. Эйглоу знала, что мама беспокоится из-за того, что она слишком уж нелюдимая и больше любит проводить время в одиночестве. По маминому мнению, Эйглоу унаследовала эту черту от папы. Но, по правде говоря, друзей у девочки было вполне достаточно. Будучи смышленее, чем многие сверстники, Эйглоу нашла правильный подход к своим новоиспеченным одноклассникам, и те, видя, как с ней интересно, стремились к общению гораздо больше, чем она сама.

Обойдя весь дом, Эйглоу вернулась в шикарную гостиную с пушистым ковром и белоснежной мебелью, где обнаружила девочку, которую до этого не замечала среди других приглашенных. На вид она была ровесницей Эйглоу, а ее одежда выглядела даже скромнее, чем у Эйглоу, не говоря уже о других ребятах.

— Привет, — поздоровалась Эйглоу, краем глаза заметив свое отражение в выпуклом экране телевизора.

Девочка казалась расстроенной — будто у нее случилась какая-то неприятность. На ней было поношенное платье, гольфы и летние туфельки с пряжками.

— Все в порядке? — спросила Эйглоу.

Девочка молчала.

— Как тебя зовут? — задала новый вопрос Эйглоу.

— Я ее потеряла, — едва слышно пробормотала девочка и двинулась навстречу Эйглоу. Проскользнув мимо нее, она выпорхнула из гостиной. Проводя девочку взглядом, Эйглоу опустила глаза на ковер и в этот момент осознала одну вещь, которую ей было уже не забыть еще и потому, что вся окружающая обстановка была настолько новой и безукоризненной: когда девочка проходила мимо телевизора, в его экране не отразилось ее лицо, а на ворсистом ковре она не оставила ни одного следа, будто была абсолютно невесомой.

Выражение беспокойства на лицах супругов, которые излагали проблему, говорило красноречивее всех слов. Мобильный телефон мужчины звонил дважды, но ни в первый, ни во второй раз он не стал отвечать, а лишь посмотрел на высветившийся номер, не прерывая своего рассказа. Конрауд понимал их тревогу, но был совсем не уверен, что сможет им как-то помочь. С этой парой он был едва знаком, и все их предыдущее общение практически равнялось нулю. Его жена Эртна когда-то приятельствовала с женщиной, но сам Конрауд в их отношения вовлечен не был. И тут ему совершенно неожиданно звонит ее муж и интересуется, не может ли Конрауд с ними встретиться. Выяснилось, что их внучка уже не раз доставляла супругам проблемы, и они подумали, что Конрауд, вероятно, посоветует, как им с ней поступить. Они знали, что, хотя Конрауд уже на пенсии, раньше он работал следователем, и были убеждены, что у него богатый опыт расследования дел, подобных тому, в котором оказалась замешанной их внучка, и о которых сами они не знали ровным счетом ничего. Конрауд испытывал большие сомнения по поводу того, стоит ли ему с ними встречаться, но в конце концов поддался на уговоры мужчины. Он помнил, с какой теплотой Эртна отзывалась о своей подруге, а также ее рассказ о том, что супругам пришлось самим воспитывать внучку после того, как, будучи совсем молодой, в автоаварии погибла их дочь.

Они сразу заявили, что будут с ним предельно откровенны: причина, по которой они предпочли не обращаться в полицию, а связались напрямую с Конраудом, заключалась в боязни того, что о деле пронюхает пресса. В свое время женщина занимала важную политическую должность, и, хотя она уже давно оставила ее, супруги опасались, что если их проблема станет достоянием общественности, нечистоплотные СМИ не преминут представить ее в самом невыгодном для них свете. Не являлось секретом, что утечки информации со стороны полиции были нередки. Однако супруги попросили Конрауда понять их правильно: если он только посчитает, что им все-таки стоит обратиться в полицию, они это непременно сделают.

— Дело в том, — говорил мужчина, — что от внучки уже несколько дней ни слуху ни духу. То ли у нее телефон разрядился, то ли она вообще его где-то потеряла — не отвечает и все. Конечно, уже бывало, что мы не могли до нее дозвониться, но чтобы так долго — это впервые. Ну если не считать, что…

— Мы тут недавно узнали, что она стала… наркокурьером. Так это, кажется, называется, — вступила в разговор женщина, бросив взгляд на своего мужа. — На таможне — ну или где-то еще — ее не задерживали.

По ее словам, она совершила только одну поездку для неких людей, чьи имена нам называть не захотела. Хотя, возможно, она и лжет. Мы больше не доверяем ни одному ее слову. Ни единому. Хотя… это уже что-то новенькое… то, что она превратилась в наркокурьера, я имею в виду.

На лице женщины одновременно читались раздраженность и тревога за судьбу девушки. Возможно, в том, что жизнь последней шла наперекосяк, она винила саму себя. Вполне вероятно, политические баталии отнимали у нее столько времени, что ей было просто не до воспитания внучки, которая так и не заняла в ее сердце место безвременно ушедшей дочери.

— Вы полагаете, она выехала за границу? — спросил Конрауд.

— Вероятно, у нее был с собой паспорт, — кивнула женщина. — По крайней мере, в ее комнате мы его не нашли. Это как раз одна из тех вещей, которые, как нам хотелось бы, надо проверить, — если, конечно, у вас есть такая возможность. На наши запросы авиакомпании не отвечают.

— Думаю, вам лучше обратиться в полицию, — сказал Конрауд. — Я…

— Мы уже не знаем, куда обращаться. Внучка сама не понимает, что творит, — а теперь, видите, еще и контрабандой наркотиков занялась. А если арестуют, не дай бог? Это же прямая дорога в тюрьму, — вздохнула женщина. — О ее зависимости нам известно. Сначала был алкоголь, а сейчас и того хуже. Упустили мы девочку — она стала неуправляемой. Совершенно не управляемой.

— Она часто путешествует?

— Да нет, не особенно. Ездила куда-то на выходные со своим бойфрендом.

— Мы подумали, что у вас, возможно, получится с ним поговорить, — вмешался мужчина. — К нам он никогда не заходил, и мы даже ни разу его не видели, но предположили, что это, может, именно он ее и использует.

— Ваша внучка давно встречается с тем человеком?

— Нам о нем стало известно несколько месяцев назад, — ответила женщина.

— Так она до сих пор живет с вами? — задал следующий вопрос Конрауд.

— Теоретически да, — кивнула женщина, доставая фотографию девушки и протягивая ее Конрауду. — Мы сможем заплатить вам, если вы возьмете на себя труд помочь нам. Так ужасно сознавать, что внучка связалась с каким-то наркоманом, а мы не в состоянии хоть как-нибудь на нее повлиять. Разумеется, она сама себе хозяйка — ей уже двадцать лет, так что мы теперь для нее не авторитет, но все же…

— Даже если удастся ее обнаружить, ей ведь ничто не помешает исчезнуть вновь, — произнес Конрауд, разглядывая фотографию.

— Это понятно, но мы пытаемся… мы хотим знать, все ли с ней в порядке. И в наших ли силах хоть что-то сделать для нее.

Конрауд прекрасно понимал обуревающие этих людей чувства. В его бытность полицейским ему приходилось общаться с родителями, которые, оказавшись в подобной ситуации, прилагали все мыслимые усилия, чтобы исправить ее, но лишь беспомощно наблюдали за тем, как их ребенок погружается на самое дно алкогольной и наркотической зависимости. Это оказывалось тяжелейшим бременем для многих семей, которые в результате постоянных неудач, признавали себя побежденными. Но бывали и исключения — кое-кому все же удавалось вытащить свое чадо из дурной компании и наставить его на путь истинный.

— Значит, она вам сама подтвердила, что ввозила в страну наркотики? — поинтересовался Конрауд, сунув фотографию девушки себе в карман.

— Ей даже не пришлось этого делать, — ответил мужчина.

— Поэтому мы так и волнуемся, — вставила его жена. — Возможно, внучка попала в западню, из которой ей теперь не выбраться.

С отчаянием поглядев на Конрауда, она продолжила:

— Я застала ее в туалете — три дня тому назад. Она как раз вернулась из Дании и, видимо, пребывала в какой-то прострации, поскольку не заперлась на ключ. Я без всякой задней мысли открыла дверь и чуть в обморок не упала — она сидела на унитазе и… опорожнялась… выдавливала из себя полиэтиленовые кулечки, которые… были спрятаны у нее в промежности. Это было ужасное зрелище… просто ужасное.

— С тех пор мы ее больше не видели, — заключил ее муж.

Каждый раз проезжая по трассе Сайбройт, Конрауд невольно бросал взгляд туда, где на улице Скулагата когда-то находилась Скотобойня Сюдюрланда с ее черными железными воротами. Для Конрауда это уже стало безусловным рефлексом сродни нервному тику, избавиться от которого не было никакой возможности. Теперь вдоль всей улицы выстроились высоченные жилые дома, которые громоздились чуть ли не один сверху другого у склона холма Скоулавёрдюхольт и казались Конрауду просто безобразными. По его мнению, из-за новой застройки район Скюггакверфи — этот освященный временем уголок Рейкьявика — утратил все свое былое очарование. Здесь вырос и сам Конрауд — задолго до того как градостроители заполонили округу многоэтажками, и ему было больно наблюдать, какая незавидная участь постигла улицы его детства. Какими же надо быть недальновидными, чтобы превратить некогда прекрасное место в самый уродливый квартал города?

Однако причина, по которой именно этот участок улицы неизменно притягивал его взгляд, заключалась не в огрехах городского планирования. У ворот Скотобойни в тысяча девятьсот шестьдесят третьем году скончался его отец, после того как на него напал с ножом неизвестный. Чувство утраты стало особенно острым в последние полгода — после того как Конрауд вышел на пенсию. Не так давно он опять сделал то, чего не делал уже много лет: пришел сюда, когда вечерело, и довольно долго простоял на этом самом месте, где, истекая кровью после двух смертельных ударов ножом, умирал его отец. Даже в полицейском отчете отмечалось, как много крови вытекло тогда на тротуар.

Конрауд оставил машину позади полицейского управления на Квервисгата и вошел в здание, чтобы нанести визит своему знакомому из отдела по контролю за оборотом наркотиков. Он рассказал ему об обеспокоенности супружеской пары за свою внучку, опустив подробности об извлечении полиэтиленовых кулечков из промежности. Супруги также сообщили Конрауду, что девушка называла своего бойфренда Ласси, но его полного имени и отчества[33] она им так и не удосужилась сказать.

— Это мой парень и все, — отрезала она.

Так что ни где этого Ласси искать, ни чем он занимается, ни даже как его на самом деле зовут, им было неизвестно.

— Полное имя ее парня, видимо, Ларс или Лаурюс. Но она звала его Ласси, — объяснил Конрауд. — Я подумал, что он, вероятно, ваш старый знакомый. Саму ее зовут Даниэла, а для близких — Данни.

— А у тебя-то какой интерес к этим людям? — спросил полицейский. Он был среднего возраста, очень худой, с реденькой, неухоженной бородой и волосами до плеч. Он являлся поклонником тяжелого рока и когда-то даже сам играл в группе.

— Они наши знакомые, — ответил Конрауд. — А эта девица — их внучка — сбежала из дома. По их словам, у нее наркозависимость. Вот они и попросили меня разобраться с этим делом.

— Значит, ты у нас теперь частный детектив?

— Что-то вроде того, — кивнул Конрауд — признаться, он ожидал подобного комментария. — Ну как, окажешь мне эту услугу?

Офисный стул скрипнул под полицейским, когда тот развернулся к компьютеру и в первую очередь забил в него имя Даниэлы, одновременно бормоча себе под нос, что он-де, вообще-то, не обязан этого делать и что это даже противозаконно. Конрауд подтвердил, что отдает себе в этом отчет, и еще раз поблагодарил своего бывшего коллегу за услугу. На экране никаких данных не появилось. Если бы девушка попадала в поле зрения отдела по контролю за оборотом наркотиков или таможенного управления, ее имя фигурировало бы в базе данных. А вот Ласси в ней оказалось целых три: одного из них звали Лаурюс, и он был примерно одного возраста с девушкой. На его счету имелись условные приговоры за кражу, а также реальный срок за контрабанду наркотиков.

— Если он все-таки ее бойфренд, то она явно связалась не с тем человеком, — изрек рокер-полицейский. — Этот парень — прожженный преступник.

— Разберемся, — проговорил Конрауд, записывая себе полное имя Лаурюса. — Мне известно лишь одно: есть бабушка с дедушкой, которые очень тревожатся за свою внучку.

— Расскажешь мне потом, если обнаружишь что-нибудь стоящее? — спросил полицейский, хотя Конрауд знал, что он завален работой и скорее всего задал этот вопрос чисто формально.

— Разумеется, — ответил он, исключительно чтобы поддержать игру.

Конрауд действительно не собирался посвящать много времени случаю с девушкой, которая скорее всего никуда и не пропадала, а просто-напросто решила освободиться от излишней опеки своих родственников. Принимая во внимание эпизод в туалете, свидетелем которого стала ее бабушка, Даниэла погрязла в этом болоте уже слишком глубоко, так что шансы на то, что она исправится, вернувшись домой, были невелики. По сути, Конрауд позволил вовлечь себя в дела этой семьи лишь ради памяти Эртны — родственники Даниэлы являлись ее добрыми знакомыми. Для себя он решил, что если не отыщет девушку с первой попытки, то снова поговорит с ними и все-таки постарается их убедить обратиться в полицию, пусть даже это и станет пятном на репутации семьи. Как бы там ни было, Конрауд понимал, что оповестить соответствующие органы о случае контрабанды наркотиков ему все же придется.

Эти мысли роились у него в голове, когда он, подходя к ожидавшей его на парковке машине, столкнулся со своей старой приятельницей и коллегой. Марта, так ее звали, тут же налетела на него и поинтересовалась, каким ветром его занесло в управление. Она была самой бесцеремонной представительницей прекрасного пола среди знакомых Конрауда. Угловатая и бойкая на язык, Марта жила одна после неудачных попыток построить семью с разными женщинами, каждая из которых ее в конце концов бросала. Она начала работать в полиции под руководством Конрауда, и они быстро сдружились. Большего профессионала своего дела, чем Марта, Конрауд не знал.

— Привет, Марта, — поздоровался он. — Ты все такая же зажигалка.

— А ты разве не должен сейчас играть в гольф и вообще наслаждаться жизнью? Пришел послушать нытье Лео?

— А что с ним?

— Да душный он, как не знаю кто! У него на твой счет настоящий пунктик. Будто у вас какие-то разборки еще с тех времен, как вы вместе работали — при царе Горохе. Только от него ведь ничего конкретного не услышишь — одни сплошные намеки. А сам снова выпивать начал и думает, что никто этого не замечает. Страдалец, тоже мне!

— А он разве на лечился?

— Так это в прошлом году. Похоже, в его случае лечись, не лечись — все без толку. Ну а ты чем теперь занимаешься? На стенку от скуки еще не лезешь?

— До этого, надеюсь, не дойдет, — ухмыльнулся Конрауд.

— А мне даже завидно, — сказала Марта на прощание. — Уж я-то как только закончу эту лямку тянуть, оторвусь по полной!

По губам Конрауда пробежала улыбка — он бог знает сколько раз слышал эти слова от Марты, но прекрасно понимал, что за ними ничего не стоит. Он и сам, бывало, говорил в шутку, что Марта никак не может наладить свою личную жизнь именно потому, что она уже давно замужем за полицией.

Теперь у Конрауда были адреса трех Ласси и, выезжая с парковки, он решил начать с того из них, который казался ему наиболее вероятным кандидатом на роль бойфренда Даниэлы. Звали его Лаурюс Хинрикссон, и он попал в поле зрения полиции еще подростком, занимаясь распространением наркотиков и совершая всякие мелкие правонарушения. За его плечами имелось несколько уголовных сроков разной продолжительности — в общем, преступником Лаурюс был со стажем. Жил он в районе Брейдхольт, и Конрауду, который ехал в сторону дома, это было по пути. Стояла поздняя осень, поэтому уже начало темнеть, а холодный ветер предвещал скорое наступление зимы.

Конрауд вышел из машины возле многоквартирного дома, в цокольном этаже которого сдавались комнаты. Согласно информации рокера-полицейского, именно там и снимал жилье Лаурюс. Перед зданием тянулся ряд гаражей. Дверь в подъезд была заперта, и Конрауд нажал на одну из кнопок домофона. Однако ответа не последовало. Тогда он позвонил в другой звонок, но результат был таким же. Когда он нажал на третью кнопку, дверь наконец открылась, хотя из домофона не раздалось ни звука. Войдя в подъезд, Конрауд заметил ведущую в полуподвал лестницу и начал спускаться вниз. На площадку одного из верхних этажей вышел кто-то из жильцов, чтобы поинтересоваться, кто звонил в дверь. Конрауд замер и подождал, пока мужчина вернется в свою квартиру.

В темном коридоре цокольного этажа располагались кладовки жителей дома, а также две комнаты на съем.

Конрауд постучался в одну из них и прислушался, но не уловил ни звука. Подергав за ручку, он убедился, что дверь заперта. Проделав те же действия с соседней дверью, он обнаружил, что она открыта. Зловонное помещение, в котором оказался Конрауд, скорее напоминало свалку, и едва переступив порог, он понял, что опоздал.

У стены располагалась загаженная раскладушка, а пол был завален объедками и другим мусором. Посреди всего этого «великолепия» лежала девушка в джинсах и футболке. На вид ей было не больше двадцати лет. Из сгиба локтя у нее торчал шприц. Присев рядом с девушкой, Конрауд попытался нащупать ее пульс, но смог лишь констатировать, что она мертва. Он предположил, что смерть наступила уже некоторое время назад. Девушка лежала на боку с закрытыми глазами, и вид у нее был умиротворенный, будто она спала.

Чертыхнувшись, Конрауд поднялся на ноги, достал из кармана фотографию и только взглянул на нее, как сомнения рассеялись: на полу лежала та самая девушка, за судьбу которой опасались пожилые супруги. Тишину разорвал его мобильник. На экране высветилось имя Эйглоу, и Конрауд сразу узнал ее голос, хотя они уже давно не разговаривали.

— Нам нужно встретиться, — сказала Эйглоу.

— Что-то случилось?

— Нам необходимо поговорить.

— Да, но я немного зан…

— Лучше вечером, Конрауд. Сможешь приехать ко мне?

— Хорошо, — согласился он. — Но я, вероятно, припозднюсь.

— Ничего, буду тебя ждать.

Попрощавшись с ней, Конрауд отыскал в контактах номер Марты, которая ответила после нескольких гудков.

— Слушаю, — послышался в трубке ее грубоватый голос.

— Тебе придется немедленно приехать в Брейдхольт, — сказал Конрауд. — И захвати с собой криминалистов.

Спустя полчаса все окружающее пространство кишмя кишело полицейскими. Специалисты криминалистического подразделения перегородили вход в здание, а также лестницу, ведущую в полуподвал, чтобы ограничить доступ в коридор и в комнату, где лежал труп. Туда никого не пустили, кроме врача, который зафиксировал смерть девушки. Марта вместе с другими следователями в нетерпении ожидала, когда криминалисты закончат работу. Между тем к дому подъехала машина «Скорой помощи», которая должна была отвезти тело в морг Национальной клиники. Все указывало на то, что девушка скончалась от передозировки наркотиков, — судмедэксперты исключали любую другую возможность.

Конрауд рассказал Марте, что в тот день встречался с пожилыми родственниками потерпевшей, которые беспокоились о своей внучке по причине ее зависимости и соучастия в контрабанде наркотиков. Он также пояснил коллеге, что по личным мотивам супруги предпочли не обращаться в полицию и, вероятно, надеялись, что им удастся вразумить девушку.

Однако в результате она сбежала из дома. Конрауд добавил, что раздобыл адрес Ласси в отделе по контролю за оборотом наркотиков и решил на обратном пути заехать к нему домой, где и обнаружил потерпевшую.

— Значит, вы дружили домами? — переспросила Марта, когда они стояли на лестничной площадке, наблюдая за действиями криминалистов. Многие жильцы как раз возвращались с работы, неся в руках переполненные пакеты с логотипом ближайшего супермаркета и ведя за собой детей, которые так же, как и их родители, замедляли шаг и с открытым от удивления ртом глядели на все происходящее, несмотря на призывы не создавать помех работе полиции. Сотрудники отдела расследований уже приступили к поквартирному обходу, расспрашивая соседей о тех, кто снимал жилье в полуподвале. Хозяйка расположенных там комнат проживала на втором этаже, но в данный момент ее, судя по всему, дома не было.

— Да, бабушка погибшей была подругой Эртны, — кивнул Конрауд. — Я с этими людьми почти не общался — здравствуйте, до свидания и не более того.

— Может, с ними поговорить тебе? Сообщить им, что произошло.

— Нет, — задумчиво проговорил Конрауд. — Думаю, вам лучше сделать это самим. Официально, так сказать.

— Удовольствие, конечно, ниже среднего.

— Им не привыкать.

— Ты о чем?

— У них много лет назад погибла в автоаварии дочь, — объяснил Конрауд. — Мать этой девушки. Так что нужно быть с ними поделикатнее.

— Боже правый, — только и выдохнула Марта.

Конрауд подробно рассказал одной из сотрудниц полиции, имени которой не знал, о том, какое отношение к этой истории имеет он, и как получилось, что он оказался в комнате, где обнаружил погибшую. Записывая его показания, женщина тщательно выверяла каждое слово, так что Конрауду пришлось проявить немалое терпение. Он уже жалел, что ввязался в семейные передряги чужих людей, и хотел как можно скорее уехать восвояси, предоставив разбираться с этим делом полиции. Он безмерно сочувствовал пожилым супругам, но не считал себя человеком, способным помочь им справиться с горем.

Распрощавшись наконец с Мартой, он уже отъезжал от места происшествия, когда вспомнил о звонке Эйглоу. Судя по голосу, она была чем-то весьма расстроена, что было для нее нетипично. Знакомы они с Эйглоу были не очень давно — с тех пор, как Конрауд вновь начал задаваться вопросами о трагической кончине своего отца, — и встречались всего несколько раз, чтобы обменяться мнениями на этот счет. Дело в том, что их отцы приятельствовали еще с военных лет и совместно устраивали довольно-таки сомнительные спиритические сеансы, пока их в конце концов не разоблачили.

Энгильберт, отец Эйглоу, воспринял это очень остро, разорвал все связи с отцом Конрауда и с тех пор они так ни разу и не общались. Проходили годы. Через несколько месяцев после того, как зарезали отца Конрауда, Энгильберт упал в море, и его тело обнаружили в грузовом порту Сюндахёбн. Выяснить, шла ли речь о несчастном случае или он расстался с жизнью по доброй воле, так и не удалось. Тогда Конрауд связался с Эйглоу. От отца у него остался лишь небольшой архив бумаг, но у него возникло подозрение, что они с Энгильбертом принялись за старое и стали устраивать спиритические сеансы, как когда-то во время войны. Эйглоу, однако, это предположение решительно отвергала.

К себе домой она Конрауда никогда раньше не приглашала, и они общались по телефону либо встречались в кафе — в основном по его инициативе. Поначалу Эйглоу не соглашалась ни на какие встречи, поскольку беседовать о своем отце ей не хотелось, а к отцу Конрауда она испытывала явную неприязнь, считая его виноватым в злоключениях Энгильберта и в постигшей его печальной судьбе. Однако начав общаться с Конраудом, она несколько смягчилась, и, по его ощущениям, ей было даже приятно с кем-нибудь поговорить об отце.

Остановив машину перед небольшим таунхаусом в районе Фоссвогюр, Конрауд заметил в тускло освещенном окне женский силуэт — как и обещала, Эйглоу ждала его. Не успел он подняться на крыльцо, как она возникла на пороге и пригласила его в дом, по которому расплывался аромат ладана, а из гостиной едва слышно доносилась музыка. Сколько раз Конрауд ни встречался с Эйглоу, она всегда была в черном. Не изменила она своим предпочтениям и теперь — на ней была черная юбка и того же цвета кофта, а на груди висел серебряный крестик. Брюнетка изящного телосложения, она выглядела лет на десять моложе своих шестидесяти с небольшим. У нее были тонкие черты лица и ничего не упускающий, внимательный взгляд. Конрауд полагал, что волосы у Эйглоу крашеные, и пытался представить себе, как бы изменилась ее внешность, если бы она перестала их красить. Вот, например, Эртна этим никогда не занималась, предпочитая не спорить с природой.

— Прости, что поторопила тебя, но мне хотелось поговорить не откладывая, — сказала Эйглоу, проводя его в гостиную. — Где я тебя застала? — спросила она затем, принюхиваясь и даже не пытаясь этого скрыть. — Ты что, побывал на свалке?

Тут и Конрауд уловил отвратительный запах, что пропитал его одежду, пока он находился в полуподвале. Эйглоу наверняка различила его сразу — одно время она, как и ее отец, занималась экстрасенсорикой, а в этом ремесле обоняние играло не последнюю роль, как, в общем-то, и все остальные чувства.

Скрывать от Эйглоу, откуда он к ней приехал, причин не было, поэтому Конрауд выложил ей все как есть о несчастной девушке и ее родственниках, и о том, что он как раз стоял возле трупа, когда позвонила Эйглоу.

— Прости, — огорчилась та, — я побеспокоила тебя в самый неподходящий момент.

— Да нет, ничего страшного, — успокоил ее Конрауд.

— Значит, эта горемыка скончалась от передозировки?

— Судя по всему, да, — кивнул он. — Хотя еще предстоит более тщательная экспертиза. Так о чем ты хотела поговорить?

Эйглоу коснулась висящего на ее груди серебряного крестика. Она сделала это инстинктивно, будто, коснувшись его, ей было легче обуздать волнение.

— Вообще-то, поговорить я хотела о двух вещах, — произнесла она так тихо, что Конрауду пришлось слегка наклонить корпус, чтобы разобрать ее слова. — Одну я услышала вчера вечером и едва поверила своим ушам. А вторая касается девочки, о которой я помню с тех пор, как мне было двенадцать лет… — Она взглянула на Конрауда. — Знаешь, я не проводила сеансов уже очень давно.

Гости один за другим покидали дом в Фоссвогюре, пока Эйглоу и пожилая женщина не остались вдвоем. Эйглоу ощущала ту же усталость и опустошенность, что и в те времена, когда чуть ли не каждый день помогала людям входить в контакт с потусторонним миром. Проводив последнего гостя, она без сил опустилась на свое место у круглого стола, за которым проходил сеанс. Женщина продолжала сидеть там же: дряхлая, очень худая, но исполненная достоинства, она почти не видела и не слышала. Две длинные косы свисали ей на спину, темные очки защищали глаза, а в обоих ушах она носила слуховые аппараты. Больше всего она походила на вождя индейского племени прежних времен, пребывающего в ожидании того, когда за ним заедут и отвезут в резервацию. Ее сын, которому и предстояло доставить женщину обратно в дом престарелых, запаздывал.

Эйглоу и сама не помнила, как давно они знакомы, хотя с их последней встречи минуло уже много лет. Она не проводила спиритических сеансов у себя дома целую вечность, но быстро поняла, что ничего не поменялось. Нынешними участниками были те же люди, что обращались к Эйглоу, еще когда она устраивала подобные встречи на регулярной основе. При этом кое-кто прибегал к ее услугам неоднократно. Тогда ей даже случалось посещать на дому тех, кто страдал от тяжелых болезней, чтобы попытаться облегчить их муки. Так продолжалось, пока Эйглоу не оставила практику медиума. Вплоть до сегодняшнего вечера она не применяла своих экстрасенсорных способностей годами.

На этот раз Эйглоу сама обзвонила прежних клиентов, чтобы пригласить их на спиритический сеанс к себе в Фоссвогюр. Всего их было шестеро — четыре женщины и двое мужчин. Никто из них приглашения не отклонил. Они снова расселись вокруг стола, и все происходило точно так же, как и раньше, за единственным исключением: они все постарели. Ничего особо значимого не случилось. За то время, что они не виделись, один из мужчин овдовел и теперь справлялся о своей покойной супруге, но так ничего и не узнал. Зато их посетил дух матери одной из женщин. Эйглоу объявила, что чувствует в комнате ее присутствие, и что связано оно с серьезной болезнью. В подтверждение этих слов женщина кивнула.

— Речь о твоем муже? — сама не зная почему, спросила Эйглоу.

Женщина снова кивнула.

— Он при смерти, — произнесла тогда Эйглоу.

— Он в хосписе, — вздохнула женщина. — Не знаешь, возможно ли ему как-то помочь?

Дух матери был холоден.

— Она хочет, чтобы ты доверяла врачам, — передала Эйглоу.

В течение следующего получаса происходил обмен вопросами и ответами, после чего хозяйка попросила у приглашенных прощения: она-де уже давно не занималась спиритизмом и устала. Те вошли в ее положение и провели остаток вечера в досужих разговорах, пока не наступила пора расходиться по домам. Теперь у Эйглоу оставалась лишь пожилая женщина, которая дожидалась своего сына.

Звали ее Маульфридюр, и в шестидесятых-семидесятых годах она принимала активное участие в работе Общества эзотерики. Она была замужем за видным целителем-экстрасенсом и в качестве его ассистентки организовывала сеансы и посещения на дому для тех, кто был убежден в способности ее супруга общаться с покинувшими этот мир людьми и желал воспользоваться его услугами. Сама Маульфридюр нисколько не сомневалась, что загробная жизнь существует, и часто говорила о потустороннем мире, где собираются человеческие души, после того как отделяются от тела. К ее мужу выстраивались очереди страждущих узнать, что их ждет на том свете, и Маульфридюр не раз становилась свидетельницей событий, объяснить которые было невозможно, если человек не верил в сверхъестественное. Эйглоу помнила те долгие беседы, что происходили между ними, когда сама она была моложе и лишь открывала в себе способности, предназначения которых до конца не понимала, но стремилась узнать о них как можно больше и при случае использовать. В поисках ответов она обратилась в Общество эзотерики, и Маульфридюр научила ее не бояться собственных ощущений, а воспринимать их как нечто само собой разумеющееся, не смущаясь тем, что она несколько отличается от других людей.

— Он вообще собирается приезжать, этот малый? — произнесла пожилая женщина, имея в виду собственного сына, который и сам был не первой молодости.

— Видимо, он посчитал, что мы не закончим так скоро, — извиняющимся тоном сказала Эйглоу. — Это, наверно, я сплоховала.

— Не беспокойся, — успокоила ее Маульфридюр. — Ты отлично справилась. Впрочем, как и всегда. В тебе есть дух сострадания — это от отца.

Старушка отклонилась на спинку стула.

— А зачем ты сегодня устроила сеанс?

— Что ты имеешь в виду?

— Зачем ты нас позвала? — спросила Маульфридюр. — Почему в тебе снова проснулся интерес к спиритизму?

— Хотела проверить, способна ли я еще на что-то спустя все эти годы, — смущенно объяснила Эйглоу. Она ожидала подобного вопроса, хотя пока не определилась, как лучше на него ответить.

— А может, дело в другом?

Эйглоу отрицательно покачала головой, но от Маульфридюр было не так-то легко отделаться.

— Что ты пытаешься отыскать? — задала она очередной вопрос.

— Да ничего особенного, — проговорила Эйглоу.

— Ты полагала, что сможешь вызвать его с нашей помощью? Благодаря той энергии, что здесь сегодня накопилась?

— Даже и не знаю, — призналась Эйглоу.

— Как же ты похожа на нашего Берти, — сказала старушка: никак иначе она отца Эйглоу не называла. — Было горько наблюдать за тем, как он растрачивает свой талант. Вечно он от нас что-то скрывал. А если б не пил столько, смог бы найти своим способностям достойное применение.

— По-моему, он никогда не был особо рад тому, что этими способностями обладает.

— И по-моему тоже. В отличие от тебя, верно? Ужасно, что для него все так обернулось. Твой отец был замечательный человек — не забывай этого. Правда, слабохарактерный и чересчур восприимчивый. Да и выпить любил, а это не лучшее сочетание. Значит, сегодняшний сеанс как-то связан с Берти?

— Нет, — покачала головой Эйглоу.

— Может, ты ощущала его присутствие, после того как он нас покинул?

— Нет.

— В какой-то момент он совсем перестал интересоваться жизнью Общества, — заметила Маульфридюр, выпрямляя спину. — Мы и понятия не имели, чем он занимался на момент смерти, и продолжал ли практиковать в качестве экстрасенса. Печально, конечно, что он дошел до такого состояния и оборвал все связи с прежними друзьями. Мой муж еще пытался как-то вразумить его, но потом махнул на это рукой — сказал, что не может наблюдать за тем, как деградирует Берти.

— И мама то же самое говорила — в последние месяцы отец совсем сдал.

— Ну да, ей, бедняжке, было наверняка нелегко. Да и тебе тоже. Представляю, что это за бремя.

Старушка глядела на Эйглоу через темные очки.

— Потом до нас дошли слухи, что Берти связался не с теми людьми, — проговорила она. — Вроде как стал якшаться с какими-то уголовниками, видимо, потому, что те не жалели для него вина. Кто-то рассказывал, что видел его с одним подозрительным типом.

— С каким еще типом?

Пожилая женщина сняла очки. Ее почти бесцветные глаза были чувствительны к свету и различали лишь нечеткие силуэты и движения.

— С тем самым, что в годы войны использовал Берти для своих махинаций. Его потом зарезали возле Скотобойни.

Конрауд поднял глаза, когда Эйглоу воспроизвела слова, сказанные пожилой женщиной.

— Она что же, имела в виду моего отца? — с плохо скрываемым удивлением спросил он.

Эйглоу кивнула.

— Другого толкования я не нахожу, — сказала она.

— Выходит, по мнению той женщины, наши отцы снова взялись прокручивать какие-то схемы?

Эйглоу снова кивнула.

— Но мы же… Ты же говорила, что это невозможно.

— Ну да.

— Значит, они вдвоем…

— Да.

— Ну и чем же они занимались?

— Бог их знает. Маульфридюр слышала об этом краем уха, и подробности ей не известны.

Конрауд перевел взгляд на круглый стол в центре гостиной и представил себе, как вокруг него, взявшись за руки, сидят участники спиритического сеанса. В углу комнаты стояло старинное пианино, которое, по словам Эйглоу, когда-то привезли из Дании ее предки.

— Так почему же ты организовала эту встречу? — спросил Конрауд. — Этот сеанс, я имею в виду. Чего ты не захотела рассказывать той женщине? Для тебя это какая-то деликатная тема?

— Я, вообще-то, рассказала ей, прежде чем она уехала.

— И что же?

— Ты в это не поверишь, — произнесла Эйглоу, которая была осведомлена о скептических взглядах Конрауда на паранормальные явления и жизнь после смерти. — Не имеет смысла с тобой это обсуждать.

— Что конкретно?

Эйглоу колебалась.

— Она мне снова явилась, — наконец проговорила она.

— Кто?

— Девочка, которую я видела, когда мне было двенадцать лет. Она показалась мне такой же одинокой и беспомощной, как и тогда. Она так и не нашла куклу, что потеряла при жизни, и думает, что помочь ей в поисках могу я.

Марта поехала в район Вестурбайр, где жили родственники Данни, чтобы сообщить им о гибели девушки. Их адрес ей дал Конрауд. За рулем патрульного автомобиля сидел совсем еще неопытный молоденький полицейский, которому такая печальная миссия выпала впервые. Марта уже успела позвонить в церковный приход и вызвать пастыря, задачей которого было оказать пожилым людям духовную поддержку. Когда полицейская машина подъехала к дому супругов, Марта заметила, что пастырь уже на месте. Она сообщила ему основные факты о девушке, упомянув и о фатальной инъекции наркотика.

— Несчастные люди, — вздохнул священник.

— Да уж, — кивнула Марта. — Дело скверное.

Уже стемнело, и, приближаясь к входной двери, они увидели, что в гостиной работает большой телевизор с плоским экраном, по которому как раз показывали документальный фильм о природе. Нажимая на кнопку звонка, Марта подумала о том, что однажды этим людям уже наносили визит, который разделил их жизнь на до и после. Может, тогда стоял такой же вечер, как сегодня. Или была ночь?

Возникшая на пороге женщина окинула троицу вопросительным взглядом. Прошла пара мгновений, прежде чем Марта объяснила ей причину их появления, постаравшись сделать это как можно деликатнее.

— Боже мой! Только не это! — застонала женщина, бледнея на глазах и срываясь на плач. Священник поспешил подхватить ее под руку и провел обратно в дом. В прихожей в оцепенении стоял ее муж, который расслышал слова, произнесенные Мартой на пороге.

— Это правда? — едва слышно спросил он, глядя на нее.

— Увы, да, — ответила она. — Примите мои соболезнования. Искренне сожалею, что вынуждена сообщить вам такую новость.

Мужчина сделал шаг к своей супруге и, обняв ее за плечи, отвел в гостиную, шепча ей слова успокоения, хотя нуждался в поддержке не меньше, чем она. Пастырь направился следом и присел вместе с пожилой парой. Марта держалась на почтительном расстоянии, а ее молодой коллега так и вообще остался стоять в прихожей.

После того как с супругами побеседовал священник, в разговор осмелилась вступить и Марта. Она извинилась за то, что вынуждена задать им несколько вопросов, а также сообщила, что либо им самим, либо кому-то из их близкого окружения придется проехать на официальное опознание тела.

— На опознание? — переспросил мужчина. — А разве не точно, что… Как вы поняли, что это она?

— Вы просили посодействовать в поисках вашей внучки Конрауда, у которого оказалось при себе ее фото, — объяснила Марта, извлекая из кармана снимок девушки. — Полагаю, что он от вас его и получил.

— Так значит, это Конрауд ее обнаружил? — задал очередной вопрос мужчина.

— Да.

— А где он? Он не с вами?

— Он больше не служит в полиции, — ответила Марта. — Он наверняка с вами свяжется при первой возможности.

— Что произошло? — спросила пожилая женщина. — Что случилось с нашей внучкой?

— Похоже, она приняла большую дозу наркотика, — объяснила Марта. — Пока это выглядит так, но еще предстоит выяснить, было ли это случайностью, или все-таки речь идет о самоубийстве.

— О самоубийстве? Боже мой…

— Не замечали ли вы у нее стремления свести счеты с жизнью? Каких-то признаков депрессивного состояния? Или тревоги?

Оба супруга решительно покачали головой, словно даже не представляли, что такое возможно.

— Вы не обратили внимания, не стала ли ее зависимость тяжелее в последнее время?

— Да нам почти ничего не известно, — ответил мужчина.

— Понимаю. В общем-то, все указывает на то, что это трагическая случайность, — кивнула Марта. — Такое, к сожалению, не редкость. Я так понимаю, ваша внучка состояла в связи с человеком по имени Ласси, верно? Вы можете это подтвердить? Прошу прощения за подобные вопросы, но нам просто необходимо как можно скорее выяснить все подробности.

— Его полного имени мы не знаем. Так его называла внучка, когда мы поинтересовались, что у них за отношения, — пояснил мужчина.

— Комнату, в которой ее обнаружили, снимает некто Лаурюс Хинрикссон. Это может быть он?

— Разве это не самое очевидное? — сказал мужчина. — Он там тоже был, когда все случилось?

— Нам еще не удалось его найти, — сообщила Марта. — Но это вопрос времени. Вы не знаете, где он может находиться?

— Мы? Нет, мы его даже ни разу не видели.

— Во время беседы с Конраудом вы упомянули о контрабанде — о том, что ваша внучка перевозила наркотики.

— Она призналась нам, что ввезла наркотики из-за границы, — кивнула женщина. — Отрицать это не имело смысла — я застала ее в тот момент, когда она от них… избавлялась. — Она взглянула на своего мужа. — Боже мой, какой ужас. Бедная Данни. Как же это могло случиться? Она была такой… такой доброй и милой девочкой и была так похожа на свою маму. Как это могло произойти? Уму непостижимо. Такая молоденькая и ввязалась в эту… в эту… — Женщина закрыла лицо руками.

— У вас есть причины полагать, что она на кого-то работала? — спросила Марта. — Она привезла наркотики не для личного употребления?

— Она клялась и божилась, что это было один-единственный раз, — ответил мужчина, — но знать наверняка мы, конечно, не можем. Полагаю, что она наговорила нам много неправды. По ее словам, она привезла наркотики для каких-то других людей, но называть нам их имен не захотела. Вообще ничего не захотела нам рассказывать.

— Возможно, это дело ей поручил Ласси. Или кто-то, с ним связанный.

— Кто знает? — пожал плечами мужчина. — Для нас это все тайна за семью печатями. Немыслимо, что такое вообще могло случиться. Просто немыслимо.

— А в связи с чем вы решили не обращаться в полицию? — спросила Марта. — Вы же видели, что творится неладное. Вы даже наркотики у нее видели…

Супруги обменялись взглядами. На лице пастыря отразилось неодобрение — видимо, он считал, что Марте не стоило торопиться с подобными вопросами.

— Данни слезно просила нас этого не делать, — ответил мужчина. — Но мы пригрозили, что будем вынуждены сообщить в полицию, поскольку не намерены мириться с тем, что она позволяет себе такое поведение, да еще и без зазрения совести приносит в дом эту гадость.

— Но она закатила истерику, — подхватила женщина. — Сказала, что если бы не передала наркотики, ее бы заставили за это заплатить. Поклялась нам, что такое случилось впервые и больше не повторится.

— А кто заставил бы ее заплатить?

— Этого она нам говорить не стала, — вздохнул мужчина. — И вообще, может, она все придумала. Вполне вероятно, что она привезла наркотики для себя. Я… мы не хотели портить с ней отношения. Не хотели, чтобы она на нас обижалась. Этим мы в первую очередь и руководствовались — надеялись сохранить согласие в семье.

— И вот вам результат, — едва слышно произнесла его жена.

Священник жестом намекнул Марте, что пора заканчивать.

— Полагаю, что пока мне достаточно этой информации, — сказала она. — Позвольте только задать вам последний вопрос: как мы можем связаться с отцом Даниэлы?

— С ее отцом? — с презрением бросил мужчина. — Вы хотите связаться с ее отцом? Ну, успехов вам.

— А что такое?

— Он вроде как перебрался в Бразилию. Видимо, там до сих пор и обитает. Даниэлой он ни разу не поинтересовался — она для него будто не существовала.

Едва Конрауд переступил порог, как зазвонил его мобильник. Он довольно долго просидел у Эйглоу, пока они обсуждали, что Маульфридюр рассказала после спиритического сеанса об их отцах. Пока это было первым и единственным доказательством того, что мужчины поддерживали связь и после войны. Эта новость оказалась совершенно неожиданной для Конрауда, но Эйглоу она удивила и того больше — она-то считала, что Энгильберт затаил обиду на отца Конрауда и даже слышать о нем не желал.

На другом конце провода была Марта, которая вернулась в управление после визита к родственникам погибшей девушки и позвонила, чтобы подробно рассказать Конрауду об их беседе.

— Разговор наверняка был не из приятных, — заметил тот.

— Они ждут, что ты с ними свяжешься, — сообщила Марта. — Может, тебе к ним зайти?

— Даже и не знаю, — ответил Конрауд. — По большому счету они для меня посторонние люди. Не понимаю, с чего они решили обратиться ко мне… Значит, девушка скончалась от передозировки?

— Похоже, что так, — сказала Марта. — Судя по всему, она начала колоться совсем недавно — на руке есть следы от иглы, но их немного. Так что наверняка просто не рассчитала дозу.

— А что было в шприце?

— Вроде экстази. Но надо, конечно, дождаться заключения экспертов. В последнее время это довольно распространенный наркотик — о нем и в новостях часто говорят.

— Да я новости-то особо и не смотрю, — сказал Конрауд.

— Возможно, она ввела себе то, что сама и провезла. В нашей базе ее нет, так что непонятно, связана ли она как-то с наркодилерами… Ну, если, конечно, не принимать во внимание, что она скончалась в комнате, которую снимает тот тип — Лаурюс Хинрикссон. Наверно, она и правда ступила на эту опасную дорожку совсем недавно, бедняга.

Попрощавшись с Мартой, Конрауд решил немного перекусить и пропустить бокальчик красного вина. С пластинки, которую он поставил на проигрыватель, звучали старые исландские шлягеры. Конрауд неизменно отдавал предпочтение винилу, будто все последующие достижения звукозаписывающей индустрии обошли его стороной. На дисках из своей коллекции он знал каждую царапину, а потрескивание, что раздавалось из-под иглы перед началом всех без исключения песен, воспринимал как некую прелюдию. Сидя за обеденным столом, Конрауд перебирал разложенные на нем бумаги и размышлял о своем отце и об Энгильберте. Все эти документы он обнаружил уже после смерти отца. Среди них были вырезанные из газет заметки о ясновидении, репортажи об экстрасенсах-шарлатанах и о том, как их разоблачили, интервью с председателем Общества эзотерики, статьи о потустороннем мире, где собирались души после того, как отделялись от тела. Эта коллекция служила свидетельством того, что у отца Конрауда возродился интерес к сверхъестественному и он продолжал заниматься этой темой, до того как на него напали с ножом. Почему этот интерес возродился, Конрауду было неизвестно — отец об этом никогда не говорил. Однако о спиритических сеансах, которые они с Энгильбертом устраивали в военные годы, он рассказывал, не скрывая и того факта, что они брали плату с тех, кто обращался к ним с вопросами о жизни после смерти. Иными словами, отец Конрауда потешался над людьми, которые верили в загробное существование, и не видел ничего предосудительного в том, чтобы превращать их страдания в свой источник дохода.

Как-то отец упомянул о том, что в отличие от него самого Энгильберт считал, что действительно обладает даром экстрасенса и проводил сеансы еще до того, как их пути пересеклись. Однако прежде чем отец Конрауда к нему присоединился, его деятельность в качестве медиума носила довольно нестабильный характер. Конрауд был не в курсе того, как произошло их знакомство и почему Энгильберт согласился сотрудничать с его отцом на ниве мошенничества. Знал Конрауд лишь то, что для них не было ничего святого. Они не гнушались обводить вокруг пальца даже людей, переживших тяжелейшее горе, например, потерю ребенка.

Перебирая бумаги, Конрауд вспоминал рассказы своего отца. Если они с Энгильбертом снова спелись после двадцатилетнего перерыва, это вполне могло быть связано с возрождением спиритических сеансов — больше их вряд ли что объединяло. А если все-таки объединяло, то Конрауду было трудно представить, что это могло быть.

Мучал Конрауда и еще один вопрос, который спонтанно возник у него в голове, когда Эйглоу привела слова Маульфридюр о том, что его отца видели вместе с Энгильбертом незадолго до того, как они оба покинули этот мир. Развивать эту тему с Эйглоу он не стал, а потому не знал, не возникло ли подобной мысли и у нее тоже. По крайней мере вслух она ничего такого не высказывала.

Мобильник Конрауда снова ожил. Бросив взгляд на часы, он констатировал, что время перевалило за полночь. Номера, который высветился на экране телефона, он не знал, поэтому прежде чем ответить, немного поколебался. Голос на другом конце провода Конрауд узнал сразу: это был человек, с которым они много лет проработали вместе и даже были друзьями, хотя теперь их дружба, можно сказать, распалась.

— Еще не спишь, старик? — По голосу Лео Конрауд догадался, что тот пьян.

— А Марта рассказала мне, что ты опять попиваешь, — ответил Конрауд. — Значит, все лечение коту под хвост?

— Да помолчи ты…

— А еще она сказала, что ты докучаешь людям, которые пока еще вменяемы.

— Заткнись!!

— Сам заткнись, — сказал Конрауд и нажал на отбой.

Конрауд лучше, чем кто бы то ни было, знал, что полицейские отчеты не раскрывают всей картины происшествия. В них отмечаются лишь основные пункты, которые представляют интерес с точки зрения тех, кто эти отчеты составлял: отдельные показания очевидцев, неполная информация о месте и хронологии событий, самое общее описание причастных к происшествию лиц. Излишние (на взгляд автора отчета) детали, будь то замечания, сделанные во время неформальных бесед, слухи, достоверность которых подвергалась сомнению, заявления тех, кто считал, что обладает нужными сведениями (хотя и делал эти заявления в состоянии опьянения), в отчет не попадали, если только не имелось веских причин их не игнорировать. Да и те, с кем беседовала полиция, нередко не упоминали подробностей, которые были, по их мнению, не важны, за исключением случаев, когда у полицейских уже имелись определенные наработки и они более точно формулировали вопросы. Были и те, кто говорили неправду, даже сами не зная почему. А кое-кто излишне полагался на свою память, которая зачастую подводила, как, например, в случае людей, входивших в круг общения отца Конрауда.

Отчеты об убийстве содержательностью не отличались. Вскрытие показало, что отцу были нанесены два удара ножом, один из которых попал в самое сердце и вызвал обильное кровотечение, в результате чего потерпевший скончался на месте происшествия. Его описание являлось тому свидетельством: лужа крови растеклась до железных ворот Скотобойни Сюдюрланда. Все указывало на то, что жертву привели туда именно с целью расправы.

В отчетах отмечалось, что, по показаниям соседей, в тот день, когда отца Конрауда обнаружили мертвым, у них с сыном произошла ссора. На допросах Конрауд это всегда отрицал, категорически отказываясь признавать, что они повздорили. Для себя он решил, что та дискуссия не имела никакого отношения к нападению на отца. Между ними действительно завязалась перепалка, которая закончилась тем, что Конрауд, хлопнув дверью, вышел из дома и направился в центр города, чтобы встретиться с друзьями. С двумя из них он вчерную работал на производстве железной арматуры, а третий был человеком без определенных занятий, который медленно, но верно двигался к тому, чтобы умереть от алкоголизма, что несколько лет спустя и произошло. Все трое подтвердили, что Конрауд находился с ними в тот вечер, когда обнаружили тело его отца. Расследование застопорилось, и в полиции решили принять невиновность Конрауда как данность — отцеубийство действительно являлось крайне редким видом преступления.

Из трех полицейских, что в свое время занимались расследованием этого убийства, в живых оставался лишь один. Спустя несколько лет после происшествия он ушел из полиции и устроился на работу в таможенное управление. Теперь он, однако, уже был на пенсии и жил у моря на Рейкьянесе[34]. Конрауд в том направлении давненько не ездил, и у него возникла идея прокатиться на Рейкьянес и, пользуясь возможностью, навестить бывшего полицейского. Они были знакомы исключительно в связи с расследованием — тот человек уволился из полиции, когда Конрауд лишь начинал там работать. Он всегда относился к Конрауду с уважением, проявляя понимание того, что тот вырос в непростых обстоятельствах, чувствуя себя изгоем и борясь с собственной ожесточенностью, причины которой не до конца осознавал и которую не всегда мог обуздать.

Конрауд свернул на юг вблизи Кеблавика[35], направляясь в сторону прежнего контрольно-пропускного пункта и вспоминая, как он одно лето работал там на аэродроме у крупного подрядчика, выполнявшего заказы американских военных. В те времена они были полноправными хозяевами в Миднесхейди, поросшей вереском местности полуострова. Конрауд тогда как раз закончил училище, и его взяли на работу благодаря протекции одного товарища. Он был определен в службу эксплуатации дорог военной зоны Кеблавика. Работа ему нравилась — сотрудникам предоставляли неплохой паек и место в выделенной подрядчику общей казарме, где Конрауд спал пять ночей в неделю, а на выходные уезжал в Рейкьявик. Кое-кто из его коллег проносил через контрольно-пропускной пункт сигареты и ящики с пивом. Не гнушался этим и Конрауд, причем делал это в крупных масштабах, так что к концу лета ему удалось скопить приличную сумму. В те времена аэродром Кеблавика являл собой внешний мир в миниатюре — именно там Конрауд впервые отведал фастфуда в виде гамбургеров и картошки фри.

Он пока так и не решил, стоит ли нагрянуть к бывшему полицейскому, и, не доезжая до контрольно-пропускного пункта, свернул налево в сторону деревни Хабнир, когда заметил дорогу, которой никогда не пользовался раньше. Она тянулась вдоль моря, огибая аэропорт. Выехав на нее, Конрауд повел машину на небольшой скорости, любуясь прибрежным пейзажем. Миновав группку домов в Стабнесе, он в мягком свете осеннего дня проследовал мимо церкви в Квальснесе, где несколько веков назад служил пастором поэт Хадльгримюр Пьетюрссон, высекший в камне боль от утраты своей дочери, надгробная плита которой по сию пору хранилась в церкви. Тут Конрауд наконец пришел к заключению, что не поедет обратно домой, предварительно не заглянув к бывшему полицейскому.

Тот как раз возился в мастерской, что была пристроена к дому, и узнал Конрауда, едва его завидев. Несмотря на почтенный возраст, он хорошо сохранился физически и обладал ясной памятью, из которой не стерлись те моменты, когда он, навещая своих прежних коллег в полицейском управлении, пересекался с Конраудом. Паульми — так звали старика — пригласил гостя в дом и предложил ему кофе.

— Честно говоря, я тебя давненько поджидал, — заметил он, проводя Конрауда в кухню. — Даже удивительно, что ты не стал расследовать это дело гораздо раньше.

— Вообще-то, я ничего не расследую, — ответил Конрауд, примостившись у стола, накрытого клеенкой яркой расцветки. — Да и что там теперь расследовать, верно? Вы ведь сделали все, что могли.

— Да нет, — произнес Паульми. — Сути мы так и не выяснили. Неудовлетворенность от того, что такое дело остается открытым, никуда не уходит. Я вот как раз на днях снова размышлял о том происшествии, так что, как видишь, есть вещи, которые тебя не отпускают. Да тебе это и без меня известно — еще и получше, чем кому бы то ни было.

Паульми наполнил чашку Конрауда черным, как смоль, кофе.

— Это ты занимался расследованием того дела о трупе, что спрятали в леднике Лангйёкютль? — поинтересовался он.

Конрауд кивнул.

— Вот ты, наверно, обрадовался, когда его наконец нашли. Лет тридцать прошло, так?

— Да уж, мы тогда и правда выдохнули, — признался Конрауд. — Ведь на тот ледник ничто не указывало. Ни единой улики.

Он надеялся, что его слова не прозвучали как оправдание, — стыдиться ему было совершенно нечего. Тот случай оказался самым сложным за всю его карьеру.

— Так не по тому ли поводу ты ко мне заехал? По поводу нераскрытых дел, я имею в виду.

— Даже и не знаю, — проговорил Конрауд. — Я тут перебирал старые отчеты и решил узнать, не беседовали ли вы с неким Энгильбертом. Ничего такого я не обнаружил, но подумал, что, может, эти подробности в материалы дела просто не попали. Он выдавал себя за экстрасенса, или ясновидящего, ну или как это называется? Не помните такого?

— Помнить-то помню, но не по поводу того расследования. Это ведь его труп обнаружили в Сюндахёбне? Только тогда кто-то и вспомнил, что во время войны он водил дружбу с твоим отцом. Они вместе занимались какими-то темными делишками, верно?

Кивнув, Конрауд рассказал, что недавно беседовал с дочерью Энгильберта и выяснил, что его нашли мертвым всего несколько месяцев спустя после того, как зарезали отца Конрауда.

— Они наживались на вере людей в потусторонний мир.

— В потусторонний мир? — с сомнением переспросил Паульми. — По-моему, в таком направлении расследование никогда не велось.

— Я подозревал, что перед смертью отец принялся за старое. А у дочери Энгильберта появилась информация, что они, вероятно, снова стали работать вместе.

— У нас, однако, на этот счет ничего не имелось, — сообщил Паульми.

— А такая версия вообще рассматривалась?

— Нам было ничего не известно о связи Энгильберта с твоим отцом, если не считать их альянса в годы войны, — ответил Паульми. — Тот тип упал в море — может, случайно, а может, и намеренно. По крайней мере к твоему отцу тот случай не имеет, на мой взгляд, никакого отношения — если тебя именно это волнует.

— Даже и не знаю, что меня волнует. Я просто подумал, что имело бы смысл получше с этим делом разобраться. Если они и правда снова взялись вместе прокручивать свои прежние махинации, возможно, появится некая новая линия расследования.

— Жена Энгильберта полагала, что тот время от времени околачивается в районе порта. Вернее, поднимается на борт кое-каких суден. Вроде как у него были знакомые, которые обеспечивали его спиртным. Она считает, что муженек, возможно, оступился, когда спускался с очередной лодки на причал, но свидетелей тому не было. По крайней мере к нам никто не обращался. Пара-тройка рыбаков, что ходили в море на траловый лов, общались с этим Энгильбертом, но они и понятия не имели, что с ним произошло.

— Значит, в связи со смертью моего отца его никогда не упоминали?

— Когда твой отец умер, мы, как я и говорил, попытались побеседовать со всеми, кто его знал, ну или хотя бы о нем слышал, — ответил Паульми. — Нет, во время расследования имя Энгильберта ни разу не всплывало.

— Из разговора с его дочерью мне показалось, что смерть моего отца его очень расстроила, — заметил Конрауд. — Не просто расстроила, а даже привела в смятение.

— Ну, мне-то об этом ничего не известно. Вы давно с ней общаетесь?

— Встречались пару раз.

— Значит, ты все-таки решил разобраться, что к чему? — спросил Паульми с улыбкой, будто всегда знал, что рано или поздно Конрауд обязательно вернется к давнему происшествию.

Последний, однако, пропустил эту реплику мимо ушей.

— А больше в тот период не происходило ничего необычного? — поинтересовался он. — Что-нибудь такое, что потребовало вмешательства полиции? Самозванцы от ясновидения? Случаи насилия? Необъяснимая смерть?

— Да нет, — задумчиво вымолвил Паульми. — Ничего такого, что сравнилось бы с убийством твоего отца. К счастью, убийства у нас редкость — и сейчас, и тогда. Нет, ничего не припоминаю.

— А какие-нибудь странные происшествия?..

— Нет… А что ты подразумеваешь под словом «странные»?

— Ну не знаю. Что угодно.

— Пожары, например?.. Был на моей памяти такой случай — как раз в те годы. Тогда еще погиб один старичок. Причиной возгорания была газовая плита. Тебя что-то такое интересует? Ну и самоубийства случались, к сожалению. Уж не без этого. А еще… девочка в Тьёднине утонула.

— Девочка?

— Да, двенадцати лет.

— Она что, провалилась под лед?

— Нет, это случилось в конце лета. Видимо, она уронила в озеро куклу и попыталась ее достать.

— Вот как?

— Да, труп обнаружили прямо под мостом. Вот тебе необъяснимая смерть — свидетелей же не было. Но это ведь никак не связано с твоим случаем. Совершенно никак.

На обратном пути в Рейкьявик Конрауд пытался дозвониться до Марты, но она не ответила — возможно, у нее как раз была планерка. Он испытывал угрызения совести из-за того, что до сих пор не связался с бабушкой и дедушкой Данни, но заявиться к ним безо всякой информации у него не хватало духа, поэтому он надеялся узнать у Марты последние новости о расследовании. Вообще-то, встречаться с пожилой парой ему совсем не хотелось, но он понимал, что сделать это необходимо хотя бы из чувства долга. В таких ситуациях Конрауд всегда терялся — становился косноязычным и не мог подобрать слова участия и поддержки людям, которых практически не знал. Он даже не представлял, как начнет с ними диалог. Он подумал было заехать по дороге в цветочный магазин, но потом отказался от этой мысли: в конце концов для него это всего лишь визит вежливости, после которого какое бы то ни было общение между ними сойдет на нет, — по крайней мере со стороны Конрауда.

Потом он позвонил своему сыну Хугоу, который поинтересовался, не посидит ли Конрауд на следующей неделе с близнецами, пока они с женой будут в театре. Тот, разумеется, согласился — ему доставляло удовольствие возиться с внуками. Врач по профессии, Хугоу справился о здоровье отца. Конрауд ответил, что ни на что не жалуется. На том они и распрощались.

Марта перезвонила, когда Конрауд уже парковал машину возле дома родственников Данни, и осведомилась о причине его звонка. Он объяснил, что хотел выяснить, как продвигается расследование смерти девушки, но Марта сообщила, что расследование, строго говоря, еще и не начиналось: вскрытие только предстояло, а поиски Лаурюса Хинрикссона пока результатов не принесли. Единственное, что удалось выяснить, это то, что в последнее время ни его родственники, ни друзья с ним не встречались и никаких известий от него не получали. При попытке дозвониться до Лаурюса по зарегистрированному на него номеру, автоответчик сообщал, что в данный момент абонент не доступен.

— Тебе не кажется это странным? — спросил Конрауд. — То, что вы его до сих пор не нашли, я имею в виду.

— А что тут странного? — ответила Марта, которая, судя по раздававшимся из трубки причмокивающим звукам, устроила себе перекус. — Мы его всерьез-то пока и не искали. Куда он денется?

— А по поводу той партии наркотика, что девушка ввезла из-за границы, удалось что-то выяснить?

— Нет, возможно, она предназначалась для личного пользования — как бы банально это ни звучало. Но мы не исключаем и той версии, что у нее был заказчик.

— А о ее связи с Лаурюсом вы что-нибудь узнали? — задал очередной вопрос Конрауд. — Я собираюсь зайти к ее родственникам — может, есть что им передать?

— Я буду держать их в курсе, — устало вздохнула Марта. — Они звонят сюда беспрерывно.

Выключив мотор, Конрауд направился к дому. На пороге появился дедушка Данни, который пригласил его войти. Выглядел мужчина так, будто постарел на несколько лет. Его жена сидела в гостиной у стола, на котором были веером разложены фотографии из находившегося тут же семейного альбома. На снимках были изображены дочь и внучка пожилой пары. Многие из них были сделаны во время домашних праздников — дней рождения или Рождества — а также в зарубежных поездках, в копенгагенском парке Тиволи или на фоне Эйфелевой башни. Стоя на почтительном расстоянии, Конрауд переводил взгляд с одной фотографии на другую. На некоторых из них мать держала на руках маленькую Данни, и они обе счастливо улыбались.

Убитые горем супруги попросили Конрауда поподробнее рассказать о том, как он обнаружил девушку. Все еще глядя на снимки, он заговорил, подбирая слова так, чтобы хоть немного утешить пожилых людей: насколько он мог судить, смерть Данни не была мучительной — их внучка выглядела так, будто уснула и больше не проснулась. А на ее лице застыло умиротворенное выражение.

— Марта — та, что ведет расследование, — вам, конечно, говорила, что этот Лаурюс уже попадал в поле зрения полиции. Хулиган он известный… — продолжил Конрауд, не углубляясь в подробности о похождениях молодого человека.

— Это не он с Данни такое сотворил?

— Полиция считает, что она превысила дозу наркотика, — покачал головой Конрауд. — По крайней мере предварительная версия такая.

— Не понимаю, — произнесла женщина. — Она же вечно боялась всяких иголок — даже прививки не хотела делать.

— Видимо, когда человек пристрастился к наркотикам, ему уже никакие иголки не страшны, — заметил ее муж.

Они продолжили задавать Конрауду вопросы, на которые он, как мог, отвечал, но в конце концов все же отослал их к Марте, порекомендовав не опускать рук и периодически звонить в полицию, требуя более тщательного расследования.

В определенный момент у Конрауда иссякли слова, и он лихорадочно думал, как бы поделикатнее распрощаться с пожилыми людьми, которые находились в плену воспоминаний о своих дочери и внучке. Когда подходящая фраза уже готова была сорваться с его губ, в дверь позвонили. Мужчина вышел в прихожую, откуда послышались приглушенные приветствия, а потом в его сопровождении в гостиной появилась пара, которая выглядела несколько моложе хозяев дома. Оказалось, что это брат мужчины со своей подругой. Поздоровавшись с ним, Конрауд поспешил сообщить, что ему пора.

— Спасибо вам за помощь, — поблагодарил его дедушка погибшей. — Это тот самый Конрауд, что обнаружил нашу Данни, — добавил он, обращаясь к своему брату.

— Так вы полицейский? — спросил тот.

— Он муж Эртны, хотя ты ее, наверно, не помнишь. Она работала врачом, как и ты. В Национальной клинике в Фоссвогюре, верно? — перевел он взгляд на Конрауда, который кивнул.

— Как же не помнить — помню. Мы ведь были коллеги, — отреагировал мужчина. — Ваша жена умерла несколько лет назад, не правда ли?

— Да, у нее был рак, — подтвердил Конрауд, не испытывая никакого желания продолжать этот разговор.

— Эта ужасная болезнь, как лотерея, — вмешалась подруга врача, всем видом пытаясь донести мысль о том, что пути господни неисповедимы. — Не угадаешь, кто станет ее жертвой.

Вернувшись домой, Конрауд позвонил Эйглоу, но та не ответила. Тогда он решил допить оставшееся с предыдущего вечера вино и за этим занятием размышлял о своем разговоре с бывшим полицейским. На дне бокала оставалось всего несколько капель, когда зазвонил телефон, на экране которого высветилось имя Эйглоу.

— Ты звонил? — сказала она, едва Конрауд ответил.

— Да, — подтвердил он. — По поводу той девочки, о которой ты вчера рассказывала.

— А что такое?

— Тебе о ней что-нибудь известно? Кто она? То есть кем она была?.. Ну, она, должно быть, умерла… раз уж… если уж она тебе явилась?

— Но ты же в этом совершенно не разбираешься. Ты что же, звонил, чтобы посмеяться надо мной?

— Да нет, — Конрауд уже жалел, что заинтересовался этой историей. — Ну что ты! У меня просто появились кое-какие сомнения, но…

— Чего же ты хочешь?

— Ты говорила, что видела девочку, которая была расстроена из-за того, что не могла отыскать свою куклу.

— Верно.

— А ты слышала о происшествии на Тьёднине?

— О каком происшествии?

— В озере утонула девочка, — объяснил Конрауд, припоминая детали, рассказанные ему Паульми. — Это случилось в шестьдесят первом году. Девочке было двенадцать лет. Предположительно она уронила в воду свою куклу и попыталась ее достать, но утонула. Однако воочию этого никто не видел. Там проходил какой-то человек… Алло?.. Эйглоу?..

Из трубки донесся треск, и Конрауд предположил, что телефон выпал у нее из рук.

Лаурюс Хинрикссон как сквозь землю провалился. Его родственники давно перестали им интересоваться и понятия не имели, где он пропадает последние полгода. Родители Лаурюса были в разводе и между собой не общались. Еще у него было два брата, которые вели вполне достойную жизнь и знать ничего не хотели о Лаурюсе. Один из них, являвшийся совладельцем шиномонтажной мастерской, сообщил полиции, что в последний раз говорил со своим непутевым братом больше года назад, и тот, как всегда, был на мели. Лаурюс попросил у него в долг, клянясь, что вернет деньги через пару дней, но получил отказ. Назвав его «безнадежным случаем», брат пояснил, что давно перестал внимать нытью Лаурюса, поскольку тот и так был должен ему крупную сумму, которую он уже отчаялся когда-нибудь с него взыскать. Информация, полученная от другого брата, была примерно такой же: Лаурюс неоднократно обивал его порог, пытаясь выманить у него денег. В последний раз Лаурюс приходил к нему полтора года назад, но брат дал ему от ворот поворот и попросил больше никогда его не беспокоить. Оба брата подозревали, что деньги, которые у них так настойчиво клянчил Лаурюс, шли прямиком в карман к наркодилерам.

С Данни братья были не знакомы и даже никогда о ней не слышали. Как и мать Лаурюса, которая понятия не имела, что ее сын встречался с девушкой, и была жутко удивлена, узнав, что ее труп обнаружили у него в комнате. Она даже не предполагала, где обитал Лаурюс, и несколько раз переспрашивала о его отношениях с той девушкой и о том, как она погибла. Мать работала кассиром в супермаркете «Нетто» и одалживать деньги Лаурюсу у нее не было никакой возможности, о чем она и сообщила полицейскому, который в беседе с ней поинтересовался, не выпрашивал ли сын в долг и у нее, как у своих братьев. Ее мизерной зарплаты едва хватало на то, чтобы рассчитаться за аренду клетушки, которую она называла домом, поэтому Лаурюсу поживиться у нее было абсолютно нечем. Чтобы хоть как-то свести концы с концами, женщина неофициально подрабатывала уборщицей, чего совершенно не стеснялась. Полицейский понимающе кивал головой — он тоже не гнушался халтурить на стройке в свободное от основной работы время, поскольку лишняя крона никому не помешает. Делиться этими подробностями с матерью Лаурюса он, разумеется, не стал.

— Вы разыскиваете Ласси из-за той девушки? — спросила у него женщина. Их разговор происходил в складском помещении супермаркета.

— Да, нам необходимо задать ему кое-какие вопросы, — ответил полицейский.

— А к нему это имеет какое-то отношение? Ее смерть, я имею в виду, — сказала она встревоженно.

— Это нам и нужно у него выяснить.

— Ласси никому и никогда не сделал бы ничего плохого, — встала на защиту сына мать. — Пусть он наркоман, но он и мухи не обидит.

— Ну разумеется, — кивнул полицейский, записывая фразу «и мухи не обидит» в блокнот, который для таких случаев всегда носил с собой.

Выходило, что последним из членов семьи с Лаурюсом общался отец. Хинрик работал водителем автобуса. Несколько лет назад он переехал в Акюрейри[36]и теперь возил туристов на озеро Миватн. Как раз на севере он и виделся с сыном пару-тройку месяцев назад. Хинрик рассказал сотруднице полиции Акюрейри, что, по словам Лаурюса, тот приезжал туда с друзьями на какой-то концерт. Отец ничего не знал о подружках сына и не слышал о девушке, которая скончалась от передозировки в съемной комнате Лаурюса в Рейкьявике.

— А вы знакомы с теми, кто тогда приезжал в Акюрейри вместе с ним? — спросила представительница полиции.

— Нет, приятелей Ласси я не знаю, — сообщил мужчина. — Ну, кроме тех, что дружили с ним в детстве. А потом его занесло на кривую дорожку. Мы пытались ему помочь, но ничего у нас не вышло. Всего за какие-то пару лет Ласси совсем опустился, а вернуть его на путь истинный оказалось никому не под силу. Уж как его только ни лечили, к каким только специалистам мы ни обращались — все без толку. Его тяга к этой дряни победила. Сын воровал у нас деньги, а иногда и кредитки из бумажника вытаскивал. Братья поначалу помогали ему материально, но скоро заметили, что стоило одолжить ему денег, как он тут же спускал их на наркотики. Вот они и перестали давать ему в долг. Тогда Ласси перешел к кражам со взломом и грабежу. Однажды он сошел с парома «Норрайна» в Сейдисфьордюре[37]с полными карманами наркотиков — а тут полиция. Его под белые рученьки и на полтора года в тюрьму.

— И даже после этого он не изменился?

— Я два или три раза ходил к нему на свидания в тюрьму, — ответил Хинрик, — и мне показалось, что Ласси стремится начать жизнь с чистого листа. Он даже за учебу снова взялся. Но только вышел на свободу, как опять покатился по наклонной. Тогда я понял, что ситуация безнадежная.

Женщина-полицейский записывала слова Хинрика.

— Но вы ведь не думаете, что он причинил какой-нибудь вред той несчастной девушке? — спросил мужчина с не меньшей тревогой, чем мать Ласси.

— Нам необходимо с ним побеседовать, — ответила сотрудница полиции. — Большего я вам сказать не могу.

В ожидании заключения патологоанатома полицейские пытались раздобыть информацию о передвижениях Лаурюса в предыдущие дни. Когда удалось наконец переговорить с хозяйкой комнаты в цокольном этаже дома, где и нашли труп, выяснилось, что она как раз собиралась выставить Лаурюса вон по причине нарушения им правил проживания и из-за нескончаемых жалоб на его разнузданное поведение со стороны соседей.

Женщине было около шестидесяти лет, и она проживала в квартире на втором этаже того же дома. По ее словам, она сдала комнату Лаурюсу, чтобы выручить его. Раньше она работала волонтером в «Красном Кресте», и ей доводилось иметь дело с оказавшимися в трудной жизненной ситуации молодыми людьми. Когда она разместила объявление о сдаче комнаты, именно такой молодой человек по имени Лаурюс оказался одним из тех, кто приходил ее посмотреть. Он честно признался женщине, что недавно освободился из тюрьмы, где отбывал наказание за мелкие правонарушения. Хозяйка комнаты пожалела его, поскольку, будучи богобоязненной христианкой, не сомневалась, что вместо того, чтобы судить заблудшую овцу, лучше помочь ей вернуться в овчарню. Поэтому она и уступила Лаурюсу комнату за небольшие, или, как она выразилась, адекватные деньги. Молодой человек, однако, не заплатил ей ни кроны. Каждый раз, когда хозяйка осведомлялась, почему арендная плата до сих пор не поступила на ее счет, он делал круглые глаза и вопрошал:

— Но как же так? Ведь я ходил в банк вчера!

Лаурюс разыгрывал святую простоту так искусно, что можно было действительно подумать, что деньги не пришли из-за какой-то ошибки операторов банка. Затем он в очередной раз обещал, что решит проблему при первой возможности.

Еще хуже было то, что жилец превратил свою комнату в настоящий проходной двор, — личности всех мастей заявлялись к нему в гости в любое время дня и ночи. Будь на часах хоть три утра, они бесцеремонно и настойчиво жали на кнопку домофона, чтобы он пустил их в подъезд. Понятно, что такое положение дел крайне раздражало соседей, которые изливали свое недовольство на добросердечную хозяйку комнаты, поэтому ей в конце концов пришлось пообещать, что она попросит Лаурюса на выход в самое ближайшее время.

Тогда Ласси дал ей честное слово, что исправится, но вскоре принялся за старое, а через месяц его дружки устроили у подъезда такой мордобой, что пришлось вмешаться полиции, которая к тому времени уже перестала обращать внимание на жалобы соседей.

— Я даже не удивилась, когда в этом притоне нашли труп, — заявила полиции одна из соседок.

— Лучше б его самого прикончили, — добавил ее муж.

— А разве это не он убил девушку? — поинтересовалась его супруга.

Соседи не могли сообщить, как часто к Лаурюсу приходила Данни, да и вообще их особенно не интересовало, кто к нему захаживал. Для них это были какие-то безликие фигуры, которые периодически спускались в полуподвал или поднимались из него. Все гости Лаурюса дымили как паровоз, так что по всему подъезду вплоть до верхнего этажа разносился отвратительный запах. Качественный американский табак еще куда ни шло, но те из жильцов, кто в этом мало-мальски разбирались, утверждали, что так пахнут наркотики. Или еще что похуже.

— Да там сплошь наркоманы, — поделился с полицией мужчина с третьего этажа.

Было достаточно взглянуть на комнату, чтобы понять, что он недалек от истины. Там было шагу не сделать, чтобы не наступить на бутылку из-под водки или смятую жестяную банку из-под пива, которые были разбросаны по всему полу вперемешку с типичными принадлежностями для приема наркотиков. Валялись там и шприцы с иглами, и упаковки из-под сильнодействующих лекарств. Некоторые из этих препаратов продавались в Исландии, а другие ввозились в страну нелегально.

— Несчастная девчонка, — сочувственно покачал головой мужчина с четвертого этажа.

— За что боролась, на то и напоролась, — заключила его жена.

Проворочавшись в постели до глубокой ночи и в очередной раз проиграв своей хронической бессоннице, Конрауд включил компьютер, чтобы посмотреть, что творится во всемирной паутине. Новостные сайты писали о министре, который оказался замешанным в скандале, связанном с предоставлением помощи албанским беженцам, а также о провалившихся переговорах, целью которых было решить трудовой конфликт по поводу зарплаты.

Язык новостей начала сентября тысяча девятьсот шестьдесят первого года был несколько иным, но по сути они не слишком отличались от нынешних: смертный приговор алжирским повстанцам, соглашение об экспорте сельди в СССР, некто, упавший в море на пристани в Акюрейри, но чудом спасшийся. В кинотеатрах шли повторные показы знаменитого фильма «По ком звонит колокол» в память о «безвременно ушедшем», как было написано в анонсе, Эрнесте Хемингуэе.

Самая крупная ежедневная газета опубликовала заметку о происшествии на Тьёднине. Помещенная в черную рамку, она содержала довольно скупую информацию. Некий молодой человек, проходя по мосту, обнаружил утонувшую в озере двенадцатилетнюю девочку. Об обстоятельствах трагедии было ничего не известно. Полиция предполагала, что гулявшая в одиночестве девочка упала в воду и утонула, поскольку не умела плавать.

Три дня спустя в той же газете сообщалось, что в результате предварительного расследования полиция пришла к выводу, что смерть девочки не носит криминальный характер. Имя пострадавшей, а также имена ее родителей или других родственников не упоминались, что шло вразрез с общепринятой практикой, когда происходили несчастные случаи, подобные этому. Имя молодого человека, который обнаружил девочку, газетчики также опустили.

Конрауд продолжил блуждать по просторам Интернета. В последнее время значительное внимание уделялось новостям из блогов женщин, которые в определенный момент своей жизни (включая детские годы) подвергались сексуальным домогательствам или были изнасилованы. Все новые и новые свидетельства об актах насилия появлялись на таких веб-страницах практически ежедневно. Далеко не все из них являлись анонимными, а некоторые живописали факты в мельчайших гнусных подробностях. Хватало там и историй о насилии, совершенном с особой жестокостью, и о душевной боли, которая не переставая терзала несчастных жертв. В отдельных случаях называлось имя насильника, для того чтобы он, по выражению автора одного из блогов, «на собственной шкуре испытал, какой это стыд». Конрауд и подумать не мог, что так много женщин могут поделиться ужасными историями о своих отношениях с мужчинами. Разумеется, за долгие годы работы в полиции, он не раз сталкивался с подобными случаями насилия, но до сих пор не отдавал себе отчета, насколько распространилось и внедрилось в повседневную жизнь это безобразное явление.

Выключив компьютер, Конрауд снова улегся в кровать и стал размышлять об Эйглоу. Они договорились увидеться на следующий день, но эта встреча не внушала ему ничего, кроме тревоги, поскольку Конрауду предстояло задать ей вопросы, которые не давали ему покоя, а Эйглоу могла воспринять их в штыки.

Погруженная в свои мысли, Эйглоу сидела в кафе в ожидании Конрауда. Из кухни доносился звон посуды, а большая итальянская кофемашина выпускала из себя струи горячего пара, но ее пыхтение тонуло в гуле голосов посетителей кафе. Это популярное заведение в самом центре города было вечно битком набито людьми, так что Эйглоу уже жалела, что не выбрала более спокойное и уединенное место. Наконец она увидела в окно, как к кафе подъехала машина, из которой вышел Конрауд и расплатился за стоянку, опустив несколько монет в паркометр. Через пару минут он уже сидел возле Эйглоу и заказывал себе кофе.

У нее осталось от Конрауда не самое лучшее впечатление после их первой встречи, когда он расспрашивал Эйглоу о своем отце и о его дружбе с Энгильбертом. Ответов на его вопросы она не знала и не испытывала особой радости от обсуждения с первым встречным превратностей судьбы Энгильберта, который к тому же покинул этот мир столь трагическим образом. Эйглоу не говорила на эту тему ни с одним человеком — даже с собственной матерью. Они предпочитали обходить ее молчанием. Поэтому Эйглоу была немало удивлена, когда на ее пороге откуда ни возьмись появился Конрауд со своими расспросами о тех событиях. Она была совершенно не готова к такой беседе, и ей не оставалось ничего иного, кроме как развести руками. Однако во время их последующих встреч Эйглоу чувствовала себя уже менее напряженно, поскольку поняла, что Конрауд лишь пытается докопаться до истины, незнание которой мучает его уже не один год, — впрочем, как и ее саму.

Эйглоу не знала наверняка, сколько ему лет, догадывалась только, что он немного старше нее. Познакомившись с Конраудом поближе, она даже прониклась к нему симпатией и теперь чувствовала себя в его компании свободнее. Он казался ей человеком спокойным, уравновешенным и интересным. Конрауд был прямой противоположностью мужчины, с которым Эйглоу познакомилась пару лет назад, когда одна подруга решила свести ее со своим коллегой. Ей стоило сходить с ним на свидание единственный раз, чтобы понять, насколько он невыносим. Дважды разведенный, он был загорелым, как головешка, и беспрестанно говорил о своих заграничных поездках, о гольфе, которым занимался в качестве хобби, и о доме во Флориде, который ему удалось вырвать из цепких коготков супруги номер два.

Они договорились с Конраудом встретиться после вчерашнего телефонного разговора, во время которого он упомянул о девочке, что утонула в Тьёднине. Эйглоу была настолько поражена, что даже не смогла удержать телефон в руках. Она сразу поняла, что это та самая девочка, которую она видела, когда ей было двенадцать лет.

Конрауд пообещал, что попробует разобраться с давним происшествием и выяснить, кем была та девочка. Эйглоу настоятельно просила его об этом, и он, видя, насколько она потрясена, естественно, согласился выполнить ее просьбу. Он заверил Эйглоу, что постарается получить информацию о ходе расследования и, если повезет, раздобыть соответствующие полицейские отчеты.

— Материалов по делу крайне мало, — сообщил Конрауд по результатам поисков в полицейских архивах. — Очевидно, все исходили из того, что произошла нелепая случайность. Никаких документов о вскрытии я не обнаружил, так что неизвестно, проводилось ли оно вообще. Вероятно, его посчитали излишним. Заключение врача я, однако, нашел — в нем говорится, что смерть наступила в результате утопления. Дальнейших действий по выяснению обстоятельств трагедии, судя по всему, не предпринималось. Дело закрыто.

— Как ее звали?

— Нанна.

— Нанна, — тихо повторила Эйглоу, словно для того, чтобы запечатлеть в памяти это имя. — А кто она?

— Самая обычная девочка. Родилась в Рейкьявике, ходила в школу в районе Ойстюрбайр. Отца у нее не было. Жили они с матерью на Скоулавёрдюхольте[38]— раньше там еще стояли бараки. Видимо, та женщина была одной из последних, кто оттуда съехал. Я поднял ее данные и выяснил, что она умерла много лет назад, а прежде работала в столовой при Национальной клинике. Она сожительствовала с мужчиной и информации о том, кто является отцом девочки, не раскрывала. Сын ее гражданского мужа проживал вместе с ними и был на несколько лет старше девочки. Отчим — если его можно таковым считать — был обычным работягой и, как мне удалось выяснить, приводов в полицию не имел. Он скончался лет десять тому назад. Его сын, однако, живет и здравствует, как и тот, кто обнаружил в озере труп девочки, — если, конечно, в отделе регистрации населения ничего не напутали. Тот человек уже на пенсии, он бывший учитель. Имя и возраст те же, что и в материалах дела, — тогда ему было девятнадцать лет, и показания он дал полиции весьма точные и подробные.

Пока Конрауд зачитывал ей документ, Эйглоу не проронила ни слова, а потом спросила:

— Значит, об отце Нанны ничего не известно?

— Можно предположить, что он был солдатом в военной зоне в Сюдюрнесе[39]. Ее мать родом из Кеблавика, и, насколько я понял, она была в положении, когда переехала в Рейкьявик. Кто знает, возможно, она стремилась избежать сплетен. Как бы там ни было, судя по документам, Нанна родилась здесь.

— Однако в наши дни выяснить подобные вещи гораздо проще, разве нет?

— Вероятно, так оно и есть, — кивнул Конрауд. — Сейчас такие изыскания — обычное дело. А почему ты спрашиваешь? В связи с чем, вас так интересует эта девочка?

— Когда мне было двенадцать лет, меня пригласила на день рождения одноклассница, — сказала Эйглоу. — Получается, тогда прошло уже два года после смерти Нанны. Именинница жила на улице Бьяркаргата — недалеко от Тьёднина. Помню, что в тот день мне было не по себе. Мне иногда, знаете ли, случается видеть тени тех, кого уже нет среди нас. Такое происходит, когда я меньше всего этого ожидаю, и временами я даже не отдаю себе отчета, что передо мной призрак. Так вот: на том дне рождения была Нанна. Я уверена, что сгусток психической энергии, которую я почувствовала тогда, принадлежал именно ей. У меня это был чуть ли не самый первый эзотерический опыт, и он погрузил меня в состояние какого-то необъяснимого уныния и слабости. О случившейся с Нанной трагедии я ничего не знала. Летом шестьдесят первого года мы с мамой гостили у наших родственников в Киркьюбайярклёйстюре[40]. Мы находились там до самой осени, пока не закончились каникулы.

— А недавно Нанна снова тебе явилась?

Эйглоу кивнула:

— Недалеко от Бьяркаргата — в парке Хлёумскаулагардюр. Я как раз шла короткой дорогой в Центр скандинавской культуры и вдруг вижу — возле скамейки стоит девочка и так жалобно на меня смотрит. Я задержалась на ней взглядом буквально на секунду, а потом отступила в сторону, чтобы пропустить человека, который шел мне навстречу. Когда же я снова обернулась — девочки как не бывало. Но я узнала ее. Я вспомнила, что уже видела ее раньше, и не сомневалась, что ее давным-давно нет в живых.

Итальянская кофемашина вновь запыхтела, а гудение голосов зазвучало на октаву выше. Эйглоу в очередной раз укорила себя за то, что не выбрала заведение поспокойнее.

— Так что там насчет ее куклы? — спросил Конрауд. — Ты говорила, что девочка вроде как искала куклу.

— У меня просто возникло такое ощущение, — ответила Эйглоу. — Не знаю, откуда оно взялось. Мне показалось, что она разыскивает свою куклу.

— Человек, который заметил, а потом поднял ребенка из Тьёднина, рассказал, что сначала увидел в озере куклу. Ее он тоже достал из воды и лишь потом обратил внимание, что на поверхности плавает еще какой-то предмет.

— Их с куклой разделили.

— Ну да, предполагалось, что девочка уронила куклу и попыталась извлечь ее из воды. Разумеется, сейчас можно лишь строить догадки, но полиция посчитала, что события скорее всего так и развивались.

— А возможно, Нанна выпустила куклу из рук, когда пыталась спасти свою жизнь, оказавшись в воде, — произнесла Эйглоу.

— По твоему мнению, существует какая-то особая причина, по которой она тебе явилась? — осведомился Конрауд. — Есть что-нибудь, что вас связывает?

— Насколько я знаю, нет. Но может, и есть некая связь, которая мне неизвестна. Ты побеседуешь с теми людьми?

— С кем?

— С теми людьми, что фигурируют в полицейских отчетах.

— Да вообще-то не собирался, — покачал головой Конрауд. — А для чего мне с ними беседовать?

— Для меня.

— Ну, я не знаю… это ведь просто несчастный случай. С кем мне беседовать?

Некоторое время Эйглоу не произносила не слова, глядя на проходящих за окном людей.

— Ну разумеется, ты же мне не веришь, — наконец вздохнула она.

— В каком смысле не верю?

— Вокруг Нанны какая-то скверна. Ей нехорошо… Но ты, видимо, не веришь ни единому моему слову?

— Дело не в том, верю я или нет, Эйглоу. Полагаю, что ты не сомневаешься в своих способностях и веришь в то, что видишь, переживаешь или чувствуешь. И это прекрасно. Я в подобных вещах полный профан. Надеюсь, ты не воспримешь мои слова как проявление неуважения к тому, что тебе так близко…

— Значит, ты не хочешь во всем разобраться?

— А какие у меня для этого основания? Прости за прямоту, но думаю, что никаких.

— То есть никакой надежды на то, что у тебя возникнет желание узнать, куда она подевалась, нет? — после недолгого молчания спросила Эйглоу.

— Кто она?

— Кукла.

— Кукла?.. Нет. Да это наверняка и невозможно — где ее теперь искать? Ты что, полагаешь, что она еще существует?

— Не я, — ответила Эйглоу, не сдаваясь перед скептическим отношением Конрауда. — Видимо, это она так полагает — Нанна.

Конрауд не нашелся с ответом.

— Ты совсем не испытываешь любопытства? — продолжила говорить Эйглоу.

— Нет.

Кофемашина закряхтела, и из нее поднялась струя горячего пара.

— Ну ладно, мне пора, — начала подниматься из-за стола Эйглоу — вероятно, больше причин, чтобы оставаться в кафе, она не видела.

Глядя на нее, Конрауд подумал, что она наверняка унаследовала характер своего отца. В молодые годы Энгильберт мечтал стать актером и принимал участие в спектаклях дома культуры, что располагался у Тьёднина. Судя по тому, как ему удалось поднять психологизм спиритических сеансов на качественно новый уровень, драматического таланта ему было не занимать. Если верить отцу Конрауда, во время сеансов Энгильберт исполнял роль медиума так самозабвенно, будто выступал в качестве персонажа знаменитой классической пьесы. Ему было достаточно продемонстрировать небольшую частицу своего дара, чтобы погрузить легковерных завсегдатаев сеансов в атмосферу, схожую с той, что царит в театре, когда на сцене разыгрывается великое драматическое произведение. При условии, разумеется, что и сами участники этого своеобразного представления были обманываться рады, — некоторые из них приходили вновь и вновь, что упрощало работу отца Конрауда. Иногда ему даже случалось подсылать на сеанс кого-нибудь из своих приятелей, чтобы тот брал на себя роль безутешного вдовца, благодарного за оказанную ему услугу, а остальные участники лишний раз убеждались в выдающихся способностях медиума связываться с потусторонним миром.

Это надувательство доверчивых сограждан приносило парочке немалый доход — в годы войны люди располагали лишними средствами, и, по словам отца Конрауда, он никогда не видел так много банкнотов, как в тот период. Однако в дальнейшем он настолько уверился в себе, что потерял бдительность, поэтому в один прекрасный день зерна сомнения дали всходы, и стало очевидным, что их с Энгильбертом спиритические сеансы — это не более чем беззастенчивая постановка. Газеты запестрели сенсационными заголовками о шарлатанах от спиритизма, и на репутации ясновидящего был поставлен жирный крест. Отцу Конрауда же не оставалось ничего иного, как, сохраняя хорошую мину при плохой игре, подыскивать себе новое занятие.

— Вообще-то, мне хотелось переговорить с тобой еще кое о чем, — сказал Конрауд, удерживая Эйглоу за руку. Она была явно раздражена, и он сознавал, что тут есть и его вина: сомнение, с которым он воспринял все, что она говорила, задело Эйглоу за живое, и чтобы вернуть ее расположение, было недостаточно просто продолжить беседу как ни в чем не бывало. Конрауду было необходимо коснуться одной деликатной темы, но он пока не решил, с какой стороны к ней лучше подобраться. Он только знал, что ждать дольше не может.

— И о чем же?

— О наших отцах, — произнес Конрауд. — О том, что тебе рассказала та женщина.

— О том, что их видели вместе?

— У тебя есть какие-либо догадки касательно того, чем они занимались? Я понимаю, что мы все это уже обсуждали, но теперь появилась эта новая информация.

— Я бы не стала придавать большого значения тому, что она говорила. Их видели вместе — и на этом все. Маульфридюр не смогла вспомнить, где она об этом услышала и от кого, и почему вообще была затронута эта тема. Возможно, они встретились случайно — просто столкнулись на улице, и за этой встречей ничего не стоит.

— Ну да, разумеется, — проговорил Конрауд. — Вероятно, не следует здесь искать каких-то потаенных смыслов, но меня продолжает мучить один вопрос, который, я полагаю, лучше обговорить с тобой: ты как-то сказала, что Энгильберт весьма расстроился, узнав о смерти моего отца.

— Да, это так. Мама рассказывала мне, что он сделался очень нервным и даже стал бояться темноты — вплоть до того, что с наступлением сумерек не осмеливался находиться в комнате один. Я ведь тебе уже говорила, что отец был очень чувствительным.

— Возможно ли, что существовала какая-то иная — более весомая — причина, которая могла бы объяснить его нервозность и о которой ты с твоей мамой не были осведомлены?

Эйглоу вопросительно подняла брови:

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, ты же говорила, что Энгильберт нелестно отзывался о моем отце, — что тот был пьяницей и пройдохой, по милости которого он ввязался в темные дела и впоследствии горько об этом пожалел. Я посчитал само собой разумеющимся, что он намекал на их совместную деятельность во время войны.

— Ну да.

— А что если он имел в виду нечто, случившееся позднее?

— Я тебя не понимаю.

— Мой отец оставил после себя коллекцию газетных вырезок с заметками об эзотерических практиках. Опубликованы они были незадолго до его смерти — следовательно у него вновь проснулся интерес к этой теме спустя годы после того, как они сотрудничали с Энгильбертом во время войны. Насколько я знаю, тот являлся единственным экстрасенсом, с которым был знаком и когда-либо имел дело мой отец. А теперь выясняется, что их видели вместе незадолго до того, как отца убили. Если сложить все эти факты воедино — газетные статьи, реакцию Энгильберта, то, как он отзывался об отце и обвинял его во всех грехах…

— Ты на что намекаешь?

— Как ты полагаешь, твой отец был способен на нечто подобное?

— Ушам своим не верю! — возмутилась Эйглоу. — Ты что же, думаешь, что это моего отца рук дело?

— Не сердись, Эйглоу, я всего лишь пытаюсь найти ответы. Прошло столько времени, особых свидетельств у меня не имеется, и…

— Ты думаешь, что это мой отец схватился за нож и зарезал твоего отца?! Вот так взял и убил его?

— Я просто говорю, что полиция такой версии не рассматривала. Но теперь нам известно, что они предположительно снова…

— Ну это уж, знаешь ли, не намеки, а прямое обвинение моего отца в убийстве!

Буквально трясясь от злости, Эйглоу вскочила на ноги, с грохотом опрокинув стул. Некоторые посетители кафе обернулись на шум.

— Я рассказала тебе об отце, потому что доверяла тебе!.. — прошипела она, устремляясь к выходу. — Я тебе доверяла!

Поднявшись, Конрауд подошел к стулу, ухватил его за спинку и поставил на место. Затем он расплатился за кофе и покинул заведение. По пути к машине он клял себя за опрометчивые слова и размышлял, как бы ему вернуть расположение Эйглоу. Когда Конрауд усаживался за руль, ожил его мобильник. Номер был ему известен, однако отвечать он не спешил и принял вызов лишь спустя несколько гудков. Звонила бабушка Данни. Она спросила, не помешала ли, на что Конрауд из вежливости ответил, что нет. Он посчитал, что ему стоит быть потактичнее с людьми после того, что произошло в кафе. Он собрался было поинтересоваться, все ли у них в порядке, но вовремя одернул себя — подобный вопрос был совсем не к месту. В той семье все было далеко не в порядке.

Женщина сразу перешла к делу:

— Вы не знаете, вышла ли полиция на след того парня?

— Парня?

— Ласси, я имею в виду.

— Нет, я ничего такого не слышал, — сказал Конрауд. — Но его скоро найдут. Я так понимаю, что полиция прилагает все усилия, чтобы выяснить его местонахождение.

— Боюсь, что полиции совсем не до этого, — вздохнула женщина. — Она полагает, что Данни превысила дозу наркотика и ни о каком преступлении речи не идет. Как по-вашему — расследование будет прекращено?

— Не могу знать, — осторожно ответил Конрауд — он старался во что бы то ни стало избежать очередной перепалки и намеревался как можно деликатнее посоветовать женщине обратиться напрямую к полицейским.

— Нам бы очень хотелось поговорить с тем человеком, — продолжала женщина. — О Данни, ну и обо всем остальном.

— Вы полагаете, что он имеет какое-то отношение к тому, что Данни ввезла в страну наркотики?

— Ну да, об этом тоже хотелось бы его расспросить.

— Вам следует обсудить это с полицией, — сказал Конрауд, подыскивая повод, чтобы поскорее закончить разговор. — Ласси найдут — это лишь вопрос времени.

— Вы не возражаете против того, чтобы заехать к нам? — спросила женщина. — Во всей этой истории мы в первую очередь доверяем вам — Эртна всегда так хорошо о вас говорила.

— Эртна?

— Знали бы вы, как она вами гордилась.

Конрауд не нашелся с ответом — женщине удалось несколько выбить его из равновесия.

— Мы тут кое-что обнаружили и хотели бы вам это показать, — продолжала женщина. — Вопрос деликатный, и мы подумали, что лучше бы посоветоваться с вами.

— А что вы обнаружили? — заинтересовался Конрауд.

— Предпочитаю вам это показать, когда вы к нам заглянете.

Конрауд не сумел сразу придумать причину, чтобы отклонить приглашение и не показаться чересчур резким, — он все еще не отошел от размолвки с Эйглоу. Поскольку пауза затянулась настолько, что стала неловкой, он все же пообещал, что заедет к ним попозже, ну или по крайней мере как только выкроит время.

Конрауд сделал кое-какие заметки, когда просматривал материалы дела об утонувшей девочке: в частности он записал имя ее матери, а также отчима и его сына. Кроме того, у него имелось имя и последний адрес человека, обнаружившего труп в Тьёднине. Вообще-то, этой информацией он воспользоваться не собирался, но теперь подумал, что она может ему пригодиться, чтобы навести мосты с Эйглоу, которая оскорбилась тем, что он не воспринял всерьез ее рассказ о том, что произошло много лет назад на дне рождения ее одноклассницы, а также о том, что ей недавно привиделось в парке Хлёумскаулагардюр. В довершение всего Конрауд еще и обвинил ее отца в ужасном преступлении. Снова и снова прокручивая в голове их беседу, он лишний раз убеждался в том, что всему виной стала его собственная неделикатность. Ему вообще не стоило поднимать определенных тем.

С такими мыслями Конрауд вел автомобиль в направлении своего дома в восточной части города, однако по пути он затормозил перед одним таунхаусом и, выйдя из машины, нажал на кнопку звонка, надеясь застать хозяина, несмотря на то, что стояла середина дня. На звонке значилось имя Лейвюр Дидрикссон. Еще просматривая полицейские отчеты, Конрауд обратил внимание на то, что ему уже приходилось слышать это имя, хотя он и не мог вспомнить где.

Он собирался позвонить еще раз, когда дверь открылась и на пороге появился человек с бородой и косматыми седыми волосами в клетчатой рубашке, как у рабочих, и в поношенных тапках из свалявшейся шерсти. Он вопросительно смотрел на Конрауда отрешенным и усталым взглядом того, кто с годами растерял жизненную силу. Представившись и удостоверившись, что перед ним тот самый Лейвюр, Конрауд принялся пространно объяснять ему цель своего визита, а когда добрался наконец до сути и упомянул об утонувшей в озере девочке, на лице Лейвюра отразилось немалое удивление — тот явно не ожидал, что кому-нибудь взбредет в голову расспрашивать его о случае на Тьёднине спустя столько лет. Однако помимо растерянности на его лице читалось и любопытство.

— А с чего вдруг вы этим заинтересовались? — спросил Лейвюр. — Вы, говорите, из полиции?

— Нет, я не из полиции. Я прослужил в ней много лет, но сейчас я на пенсии. Я зашел к вам как частное лицо.

— Но ведь это давний случай. С какой целью вы решили меня о нем расспросить? Выяснились какие-то новые детали?

— Да нет, я просто изучал полицейские архивы и наткнулся на то дело. Поскольку в материалах указано ваше имя, я решил нанести вам визит, раз уж вы тот, кто обнаружил девочку в Тьёднине.

— Это была чистая случайность, — объяснил Лейвюр. — Я прогуливался по мосту и… Но я, честно говоря, не совсем понимаю…

— Если быть откровенным, этот случай интересует одну мою подругу, — уточнил Конрауд. Он надеялся, что ему не придется упоминать имени Эйглоу, вдаваться в подробности ее экстрасенсорных способностей и сообщать Лейвюру о призраке девочки, который, по ее мнению, до сих пор блуждает в окрестностях озера. Однако Лейвюр не собирался удовлетворяться такими поверхностными объяснениями:

— А почему?

— Она немного особенная.

— В каком смысле?

— Она медиум, — сдался Конрауд, — и утверждает, что девочка явилась ей в парке Хлёумскаулагардюр.

— Вот как?

— Сам-то я в привидения не верю, — сообщил Конрауд, — но случай с девочкой пробудил мое любопытство, и я решил заехать к вам. Надеюсь, не отвлекаю вас от дел.

В очередной раз измерив его взглядом, Лейвюр Дидрикссон все-таки пригласил Конрауда войти в дом и поинтересовался, кто же та ясновидящая, о которой он говорит. Тот ответил, что его знакомая уже давно оставила занятия спиритизмом, поэтому ее имя не на слуху, однако в связи с необычностью произошедшего с ней, у него тоже возникло желание разобраться что к чему.

Лейвюр провел Конрауда в гостиную, переоборудованную в кабинет. В комнате не имелось ни единого уголка, где бы не лежали книги, журналы или газеты вперемешку с исписанными вручную бумагами и письмами. На столе гудел большой компьютер с включенным монитором. На полках плотно теснились книги, пробежав по корешкам которых глазами, Конрауд обнаружил сборники стихов, биографии, романы исландских авторов, тома, посвященные народной культуре.

— Прошу прощения за бардак, — извинился Лейвюр, усаживаясь за стол. — С тех пор как я закончил преподавать, все время даю себе обещание навести здесь порядок, но воз, как видите, и ныне там.

— Вы долго преподавали?

— Да всю жизнь, — ответил Лейвюр, и в его голосе Конрауду послышалось сожаление. — В основном исландский и литературу старшеклассникам. Уровень образованности с тех пор значительно снизился — молодежь почти перестала читать или писать. Ни малейшего понятия о прозе — и уж тем более о поэзии. Раньше ученики писали стихи — и не только о природе и о погоде, но и об атомных бомбах, и о Вьетнаме.

На злобу дня. А теперь только рэперы со всякой пошлятиной.

В этот момент Конрауд внезапно вспомнил, откуда ему известно имя Лейвюра, — тот и сам являлся поэтом, правда, в последние годы ничего не публиковал. Конрауду пришел на ум его стихотворный сборник, выпущенный в шестидесятые и вызвавший немалый интерес к молодому автору. Это была его вторая публикация, после которой вдохновение, судя по всему, его покинуло. Конрауд также вспомнил, что много лет назад читал интервью Лейвюра, где тот говорил о творческом застое и о самокритике, необходимой для написания литературного произведения.

Конрауд вновь перевел тему их беседы на происшествие на Тьёднине, на что Лейвюр заметил, что все его участие сводилось к тому, что он обнаружил в озере девочку и вынес ее на берег. Убедившись, что ее уже не спасти, он бросился на соседнюю улицу и, постучавшись в один из домов, сообщил о своей находке хозяевам, которые вызвали полицию. После незапланированного погружения в ледяную воду Тьёднина у него зуб на зуб не попадал от холода, поэтому те люди попытались хоть как-то его согреть, после чего он, завернувшись в одеяло, стоял вместе с ними возле трупа до приезда полиции. Лейвюр дал показания, пояснив, как он сначала заметил в воде куклу, а потом и девочку. Тело последней увезла машина «Скорой помощи», а немного погодя место происшествия покинула и полиция. У озера скопилась небольшая кучка людей, которая, однако, довольно скоро рассосалась, а в следующий момент Лейвюра уже вез домой сотрудник полиции на патрульной машине. И на этом все.

— Все закончилось в мгновение ока, — сказал Лейвюр. — Так же быстро, как и началось.

— Вероятно, для вас это явилось крайне неприятным опытом — вы ведь были так молоды.

— Мне… мне, честно говоря, потребовалось немало времени, чтобы восстановиться, — признался Лейвюр. — Вы абсолютно правы — мне пришлось пережить крайне неприятные моменты. Такая юная девочка — и такой ужасный конец. Случись это в наши дни, мне бы наверняка предложили психологическую поддержку. А тогда я по ночам глаз сомкнуть не мог — мучился, размышляя, что все, вероятно, могло быть иначе, не засидись я тогда в кафе «Мокка». Уйди я из него пораньше, возможно, я смог бы спасти девочку. Естественно, такие мысли преследуют человека, пережившего нечто подобное, верно ведь? Я, вообще-то, никогда и ни с кем это не обсуждал.

— Ну да, в наши дни вам назначили бы психолога, — кивнул Конрауд.

— Вот и я о том. Знаете, в те годы я посвящал себя поэзии, но после случившегося мне потребовалось долгое время — и немало усилий — чтобы вновь обрести вдохновение.

— На теле следов насилия обнаружено не было, верно? — спросил Конрауд, переводя разговор от мук творчества на более практические рельсы.

— Да нет. Я по крайней мере ничего такого не заметил. Как вы знаете, лето шло к концу, и на девочке было легкое платье и гольфы.

— А вы не обратили внимание на что-нибудь необычное, когда прогуливались там? Может, кто-то проезжал мимо или проходил?

— Нет. Ничего особенного там не происходило. Какая-то машина проезжала по Скотхусвегюр, да еще на Соулейяргата я заметил пешехода. Потом мне навстречу еще кто-то проходил — тот человек смотрел прямо перед собой, по сторонам не оглядывался. Вот в общем-то и все.

— А вы об этом полиции рассказывали? — поинтересовался Конрауд — в полицейских отчетах никакой информации о проходивших мимо людях не было.

— Думаю да. А вообще, я не уверен — не помню точно.

— Он прошел мимо вас на Скотхусвегюр? Тот человек, о котором вы упомянули.

— Да, он направлялся в восточную сторону. Я его толком и не разглядел — был погружен в свои мысли.

— А сколько ему могло быть лет, по-вашему?

— Даже не предполагаю — в лицо-то я ему не заглядывал. Он был в плаще и шляпе.

— Средних лет?

— Ну да, наверное. Я же был совсем молод… В те времена все люди среднего возраста или постарше казались мне одинаковыми — в плащах и шляпах.

— Ну да. А тот, которого вы заметили на Соулей-яргата?

— Там я вообще только силуэт различил. Ну пешеход, и пешеход.

— Понятно.

— Потом она еще захотела познакомиться со мной, — сказал Лейвюр.

— Кто?

— Ее мама. Мама Нанны, я имею в виду. Девочку ведь так звали? В полиции у меня спросили, не хочу ли я с ней встретиться. Вернее, даже не спросили, а чуть ли не потребовали, чтобы я с ней встретился. Но я ведь даже не знал, о чем мне с ней говорить.

— И как же вы поступили?

— Ну, я сходил к ней, — ответил Лейвюр. — На Скоулавёрдюхольт.

Он сообщил полицейским свой домашний адрес и номер телефона на случай, если им потребуется от него дополнительная информация. Двое его братьев уже жили отдельно, а он пока обитал в родительском доме. Его мать была домохозяйкой, а отец владел оптовой фирмой, которая приносила неплохой доход. Проживали они неподалеку от центра Рейкьявика, и он ходил в ту же школу, которую ранее посещали его братья. В полдень его отец приходил домой, где его ждал обед, а по вечерам к его приходу был накрыт ужин. После еды отец иногда проводил время за бриджем со своими приятелями, а мать, приготовив для гостей закуски, отправлялась на курсы кройки и шитья или в женский спортклуб. Оба супруга являлись активными участниками сообщества «Оддфеллоуз»[41]. Они и предположить не могли, что их младшему сыну — самому покладистому из троих детей, мечтателю и книголюбу — выпадет жуткая участь обнаружить в Тьёднине труп двенадцатилетней девочки.

Лейвюру позвонили из полиции уже на следующее утро: мать девочки выразила желание с ним встретиться, чтобы поблагодарить его за неравнодушие, ну и, конечно, из первых уст услышать об обстоятельствах, при которых он обнаружил ее дочь. Женщина жила в одном из бараков на Скоулавёрдюхольте, и, сообщив Лейвюру его номер, звонивший полицейский пояснил, что в том квартале осталось совсем мало жителей, — большинство перебрались в более респектабельные районы. Нет, полиция его туда сопровождать не будет — у нее и без того дел невпроворот.

Идти Лейвюру не особенно хотелось. В квартале бараков он ни разу не бывал, и знакомых у него там не водилось. Он по-прежнему не мог избавиться от пережитых днем ранее болезненных эмоций: перед его взором все еще стояла темная поверхность воды, а руки ощущали холод безжизненного тела. Он пытался забыть все как страшный сон, но сознавал, что так скоро ему это не удастся.

Мать увещевала его сходить к несчастной женщине и даже вызвалась сопровождать его или отправить с ним отца. Лейвюр, однако, от ее предложения отказался: он может сходить и один — визит вряд ли займет много времени. Чтобы добраться до барачного поселка на холме ему потребовалось около двадцати минут. Лейвюру нередко доводилось проходить мимо прежних военных зон, где стояли сборно-разборные ниссеновские бараки[42], и он видел, в какой нищете там прозябают люди, хотя некоторые из них и старались поддерживать свое нехитрое жилье в более-менее приличном состоянии. Те бараки, что выстроились на Скоулавёрдюхольте, выглядели совсем уж жалкими — ни о каком текущем ремонте там явно и речи не шло.

Отхожие места в беспорядке располагались прямо на улице. Позади некоторых бараков были пристроены дощатые сараи, а кое-где под навесами имелись колонки, на которые люди ходили за водой, поскольку в самих бараках водоснабжение, естественно, отсутствовало. В нос Лейвюру ударил запах гари, поднимающийся из дымоходов. К нему примешивалась вонь от нечистот и плесени. Две крысы, проскользнув прямо у его ног, скрылись под проржавевшей бочкой. Кварталы, служившие в свое время пристанищем для солдат, постепенно исчезали — времена менялись, и совсем скоро таким барачным поселениям было суждено кануть в Лету. В постройках, что находились в самом плачевном состоянии, уже никто не жил, так что на Скоулавёрдюхольте оставалось лишь несколько бараков, где обитали последние городские маргиналы.

На некоторых лачугах были намалеваны цифры, обозначавшие их номера. На передней стене одного из бараков Лейвюр с трудом разглядел цифру 9 — белая краска, которой ее нанесли, совсем облупилась, так что девятка была едва различима. На двери, в которую постучал Лейвюр, зияла трещина. Ему никто не отворял, и, постояв в нерешительности пару мгновений, он слегка толкнул створку и вошел внутрь.

В глубине барака висела занавеска, видимо, отделявшая спальное место от остального помещения. Из-за нее выглянула женщина лет тридцати, которая, заметив Лейвюра, слегка вздрогнула. На ней было платье и шерстяной свитер, поверх которого она надела безразмерный, замызганный передник. Лицо женщины было заплаканным. Представившись, Лейвюр сообщил, что его просили зайти в этот барак.

— Так это ты нашел Нанну? — спросила женщина, проведя рукавом свитера по глазам.

Он кивнул.

— Спасибо, что заглянул, — продолжила хозяйка. — Я и не надеялась, что ты придешь, но мне хотелось поблагодарить тебя за дочку.

— К сожалению, ничем ей помочь я не мог, — ответил Лейвюр. — Окажись я там раньше, возможно, и увидел бы, что произошло.

— Значит, ты ничего не видел? — спросила женщина.

— Нет, увы, я…

— Мне сказали, что дочка оказалась в воде незадолго до того, как ты ее заметил, вот я и подумала, что ты, может, что-нибудь да увидел. Может, еще до того как она упала в озеро.

— Нет, мне очень жаль. Я вам… очень сочувствую. Мне неизвестно, что произошло с вашей дочерью.

Я сразу же бросился в воду, едва заметил ее, но увы… было уже слишком поздно. К несчастью.

— Ума не приложу, что ей там понадобилось, — всхлипнула мать Нанны, вытирая нос подолом фартука. Она была очень худа — кожа да кости — с бледным как полотно лицом и глазами немного навыкате. — Даже не представляю, почему она оказалась у Тьёднина. И к тому же одна… Я расспросила ее подружек из здешних бараков — они говорят, что дочка играла с ними вчера днем тут, в нашем квартале. А что случилось потом, они не знают. И зачем она, скажи на милость, пошла в центр? Вообще не помню, чтобы она хоть раз ходила играть к озеру. Что ее туда привело?

Женщина опустилась на дышащий на ладан стул. Безутешная в своем горе, она находилась в доме одна, и Лейвюр задался вопросом, где был ее муж и кто еще мог бы подставить ей плечо в этот скорбный час. Было заметно, что она пытается поддерживать в этом бараке хоть какую-то видимость человеческого жилья: на окнах висели занавески, а на ледяном полу были расстелены половики. С потолка, испещренного пятнами плесени, свешивались две лампочки в абажурах.

— Мне тебя даже нечем угостить.

— Ничего не нужно, спасибо.

— Я стала беспокоиться, когда наступил вечер, а дочка так и не вернулась, — продолжила женщина. — Днем еще куда ни шло — дети здесь играют на улице, пока не начинает темнеть, и волноваться, в общем-то, не о чем — особенно летом. Ребята у нас хорошие. Однако было совсем не похоже на Нанну гулять допоздна, даже не предупредив меня. Вот я и вышла ее поискать, но нигде не нашла. А потом я краем уха услышала, что на Тьёднине случилось какое-то происшествие, но что там конкретно происходило, никто из местных не знал. У меня закралась мысль, что, вероятно, это с Нанной что-нибудь неладное, и я тут же позвонила в полицию. Оказалось, что полиция уже в курсе того, что я разыскиваю дочь, поскольку тот, с кем я говорила по телефону, спросил действительно ли Нанна пропала. А следующее, что мне сообщают, это что моя девочка уже в морге Национальной клиники.

Женщина горько разрыдалась, а Лейвюру не оставалось ничего иного, кроме как в смущении переминаться с ноги на ногу у входной двери, — как реагировать на эмоции несчастной женщины, он даже не представлял. Больше всего ему хотелось поскорее покинуть это унылое место.

— Она ведь у меня была такая дюймовочка, — снова заговорила мать Нанны. — Тоненькая, как тростинка. Я родила ее недоношенной. Ела она, как птичка. Да и потчевать мне ее было особо нечем, до тех пор пока я не устроилась работать в клинику, — вот оттуда я уже стала приносить кое-какой провиант.

Лейвюр опять не нашелся с ответом. Он молча глядел на ту самую куклу, которую заметил под мостом накануне. Теперь она лежала на столе, у которого сидела женщина. В следующий момент она взяла куклу в руки, расправила ей платье и погладила по спутанным волосам.

— Мне сказали, что озеро в том месте не так и глубоко. А вот для моей девочки оно оказалось даже слишком глубоким. Для своего возраста она была совсем крохотной. Нанне уже двенадцать лет исполнилось, а она все никак не хотела расставаться с этой поломанной куклой. Просто удивительно. Не брошу ее, говорит, и все тут…

Несколько мгновений Лейвюр сидел неподвижно, а потом выкопал из завалов на своем письменном столе курительную трубку и принялся набивать ее табаком из лежавшей тут же пачки.

— Это был один из самых тяжелых моментов, что мне пришлось пережить, — проговорил он. — Вся эта атмосфера безнадежности и убитая горем женщина… Она ломала голову над тем, что могло произойти с ее дочерью, и не находила ответа. У нее не было никаких предположений насчет того, почему жизнь ее ребенка оборвалась столь трагично.

— А потом вы с ней еще встречались? — спросил Конрауд.

— Нет, не встречались. Я ее больше ни разу не видел. Вероятно, ее уже нет в живых?

Конрауд кивнул.

— После трагедии она уехала из города, — объяснил он. — В свой родной Кеблавик. Насколько я знаю, с тех пор она жила одна и скончалась уже довольно давно.

— А что говорит эта ваша знакомая-экстрасенс? — поинтересовался Лейвюр, и по его тону было понятно, что он думает о таких, как Эйглоу, — для него они являлись обычными шарлатанами. — Девочка ей все не дает покоя?

— Да нет, — ответил Конрауд. — По ее словам, девочке нехорошо: вокруг нее какая-то скверна. Для меня, как я вам и говорил, все эти измышления из области фантастики — темный лес.

— Девочке нехорошо, — протянул вслед за ним Лейвюр, даже не пытаясь скрыть пренебрежения. — Ну а как ей еще может быть? Вот такие они все и есть, эти медиумы. Ничего кроме банальностей от них не услышишь.

— Не знаю, не знаю, — покачал головой Конрауд. — Моя знакомая — человек очень честный.

— Ну безусловно, честнее не бывает. Никаких сомнений, — саркастически заметил Лейвюр.

— А еще вам что-нибудь запомнилось о вашем посещении Скоулавёрдюхольта?

— Да вроде нет. Единственное… мне показалось, что когда мать Нанны говорила о том, что девочка мала для своего возраста, она имела в виду и ее когнитивное развитие.

— Вот как?

— Да, такое у меня сложилось впечатление.

— Действительно, для двенадцатилетнего ребенка она слишком уж была привязана к своей кукле.

— Вот именно.

Конрауд молчал, не будучи уверенным, как продолжать этот разговор. Ему хотелось спросить еще кое о чем, но он почему-то не решался. В спиритических сеансах он никогда не участвовал, в призраков не верил и воспринимал истории о привидениях лишь в качестве фольклорного жанра — плода воображения людей, что обитали в незапамятные времена на хуторах. Ну разве есть место таким россказням в современном мире научно-технического прогресса? И под каким еще углом он должен рассматривать подобные вещи, если не с точки зрения полицейского, который обладает трезвым рассудком, руководствуется исключительно фактами и ко всему относится скептически, пока не убедится в обратном на собственном опыте? Именно поэтому ему и было так нелегко сформировать свой следующий вопрос.

И все же, после долгих колебаний, он наконец произнес:

— А вы не знаете, какая участь постигла в конце концов ту куклу?

Сиротливого вида сарай на Ватнслейсюстрёнде[43]располагался так близко к морю, что было слышно, как волны разбиваются о прибрежные скалы. На полу сарая лежал полностью обездвиженный молодой человек — он был накрепко примотан скотчем к валявшемуся на боку раскуроченному стулу. Его голова была вся в крови, лицо превратилось в один сплошной синяк, а три пальца на руке были сломаны. Все это, наряду с другими увечьями, ясно свидетельствовало о том, каким жестоким пыткам его подвергли. Запах керосина, которым его облили в области паха, смешивался с соленым ароматом морской воды, а его стенания потонули в какофонии криков кружащих над сараем птиц и в шуме волн, что накатывали на покрытый лавой берег и рассыпались на миллионы брызг, ударяясь об утесы.

У молодого человека открывался только один глаз, второй заплыл настолько, что, казалось, будто он запечатан. Каждая клеточка его тела стонала от боли. Примотанный скотчем к опрокинутому на пол стулу, он вряд ли смог бы рассмотреть обстановку во всех подробностях, даже если бы видел обоими глазами. Он не имел ни малейшего понятия, где находится, — напав на него в окрестностях Хабнарфьордюра[44], они накинули ему на голову полиэтиленовый пакет, который угрожали затянуть так, что он задохнется. Этим они и развлекались — затягивали пакет чуть ли не до предела, когда молодому человеку казалось, что он вот-вот испустит дух, а потом ослабляли узел. А потом вновь затягивали и вновь ослабляли.

Слыша крики птиц и шум прибоя, он заключил, что находится где-то у моря, а из того, что он все же сумел разглядеть, ему стало понятно, что лежит он на деревянном полу возле громоздящейся у стены поленницы и низкого столика, на котором стоит кофейник. На земле рядом с ним валялся гвоздодер. Где-то в глубине помещения отсвечивало мутными бликами треснувшее окно. У поленницы стояла сенокосилка, а с другой стороны на нее опирался механический кусторез. Еще там валялись две лопаты и кирка, которой они и обещали проломить ему череп.

Они оставили его лежать в луже крови. До этого один из них разбежался и нанес молодому человеку настолько мощный удар ногой в грудную клетку, что опрокинул его на землю вместе со стулом. Падая, тот так сильно стукнулся головой об пол, что чуть не лишился чувств. Потом до него долетели обрывки их спора насчет того, как им лучше с ним поступить. В конце концов они все же уехали — молодой человек слышал, как хлопнули дверцы и ожил мотор, шум которого становился все слабее по мере того, как машина удалялась. Потом он окончательно стих, оставив после себя лишь крики птиц.

Между тем молодой человек, несмотря на свое бедственное положение, провалился в сон.

Когда он очнулся, дневной свет, который проникал внутрь через окно, уже успел раствориться в черной мгле, и кругом не было видно ни зги. Все его тело ныло от боли, а скотч, которым его примотали к стулу, не позволял совершить ни малейшего движения. Стоило ему шелохнуться, как он почувствовал жгучую резь в груди — наверняка у него были сломаны ребра. Буквально горели от адской боли и его перебитые пальцы.

Тогда молодой человек принялся кричать и звать на помощь, а потом просто завыл настолько громко, насколько ему позволяли болезненные ощущения в груди и лицевых мускулах, в надежде, что его хоть кто-нибудь услышит. Он продолжать надрывать связки, пока не охрип и ему не осталось ничего иного, как только всхлипывать, проклиная свою судьбу.

Он никак не мог уразуметь, почему Данни не передала наркотики. Ему позвонили с требованием немедленно явиться вместе с товаром, иначе он об этом горько пожалеет. Он прекрасно понимал, что те люди не шутят, но, несмотря на обуявший его страх, попытался проявить присутствие духа и заверил их, что ситуация под контролем и он все решит. Буквально на следующий день их терпение лопнуло.

Они разыскивали его по всему городу, пока наконец не обнаружили сидящим с кружкой пива в баре, где на большом экране показывали футбол. Он часто туда захаживал посмотреть трансляции матчей английского чемпионата. Присев к нему за столик, они осведомились о Данни, и он рассказал им ровно то же, что и днем раньше: она без проблем пронесла товар через таможню, и вскоре он окажется у них. Якобы Данни передаст партию, как они и договаривались, и тогда долг будет считаться погашенным — все, как они условились. Больше они не будут им ничем обязаны — эта доставка станет последней. Данни не намерена работать на них курьером всю оставшуюся жизнь.

— То есть теперь она сама продавать будет? — поинтересовался один из них.

— И кому же? — вмешался второй. — Кому она собирается продавать?

— Этой сучке что, жить надоело?

— Ничего она не собирается продавать, — возразил он. — Все вам отдаст. Все полностью.

Однако они были убеждены, что он пытается обмануть их, и продолжали забрасывать его вопросами насчет ввезенной партии. Его ответы по-прежнему сводились к тому, что все в порядке и Данни передаст товар согласно договоренности. Тут они совсем рассвирепели и стали обвинять его во лжи. Говорили, что ему прекрасно известно, где находятся наркотики, и он просто вздумал приберечь их для себя. В конце концов они пригрозили, что им с Данни не поздоровится, если они не передадут товар немедленно и до последнего грамма.

Их угрозы продолжались некоторое время в баре, пока им не надоело вести пустые разговоры и они не приказали ему поехать с ними. Он попытался отвертеться, но понимал, что это бесполезно.

— Ты что же, решил, что у тебя это прокатит? — прорычал один из подельников. — Речь идет о двадцати миллионах крон, мать твою!

— Поедешь с нами, — заявил второй, который, видимо, принял бóльшую дозу наркотика, чем его приятель. Чуть раньше он ходил в туалет, а вернулся оттуда еще более возбужденным и не переставал шмыгать носом.

— Я не могу, — продолжал отпираться молодой человек. — Мне нужно…

— Заткни пасть, Ласси! Чертов ты мерзавец, тебе слова не давали!

В стоявшей возле бара машине их дожидался третий бандит. Он покуривал, развалившись на водительском месте. Вытащив Ласси на улицу, двое других затолкали его на заднее сиденье автомобиля, а сами устроились по бокам от него.

— Что вы задумали? — спросил он.

— Избавиться от кучи дерьма, — прозвучало в ответ.

Ласси было невдомек, сколько времени они ехали, — единственное, ему показалось, что когда они миновали Хабнарфьордюр, кто-то из троих отморозков заикнулся о Рейкьянесе, но в тот момент ему на голову уже натянули пакет. Когда машина остановилась, его вытащили наружу, толкнули на землю и принялись самозабвенно пинать. Потом раздался скрип открывающейся двери. Его перетащили внутрь и бросили на тот самый стул. Обуздать свою ярость они были не в состоянии, в чем не последнюю роль сыграли и принятые ими наркотики. Ему приказали вытянуть руку. Ослушаться Ласси не осмелился, и в следующий момент кто-то вцепился в нее железной хваткой и опустил на ледяную поверхность стола. Повинуясь очередному приказу, он вытянул пальцы. Когда гвоздодер обрушился на его средний палец, послышался хруст ломающейся кости, и Ласси закричал что есть мочи от адской боли.

Он надрывался так, что совершенно осип, и теперь лежал на полу, не в силах выдавить из себя ни звука. До него доносился гомон птиц и рокот волн, но ему не было до шума природы никакого дела — единственное, что его заботило, это то, как выкарабкаться из этой чудовищной ситуации живым.

Ласси осознал, что его снова склонило в сон, только когда, встрепенувшись, расслышал гудение мотора и заметил свет фар, проникающий через окно. Различив их голоса, он вновь испытал неописуемый страх. Дверь открылась, и на пороге появились те двое, что увезли его из бара. Ласси не шелохнулся, притворившись, что до сих пор не пришел в сознание. Бандиты захлопнули за собой дверь, и один из них зажег карманный фонарик, который положил на стол. Благодаря его тусклому свечению мрак, что висел в сарае, немного рассеялся.

— Он что, окочурился? — спросил тот, что включил фонарик.

— Ни фига подобного, — отозвался второй.

— И как нам приводить его в чувство?

Несколько мгновений они оглядывались в поисках подходящего инструмента. В ожидании самого худшего, Ласси чуть приоткрыл глаза и заметил, что один из его мучителей схватился за стоявший у поленницы кусторез.

Ласси обреченно сомкнул веки. Слыша, как они пытаются завести кусторез, он понял, что инквизиция далека от завершения.

Когда Конрауд уехал, Лейвюр Дидрикссон сел за письменный стол, вытряхнул содержимое трубки в пепельницу, дотянулся до пачки табака и стал снова набивать трубку. Его пальцы двигались не спеша, когда он привычным жестом извлекал щепотки табака из пачки и наполнял им чашу трубки. Ему не было нужды задумываться над тем, что делает, когда он подносил огонь к мундштуку и вдыхал дым. Мыслями он был очень далеко. Лейвюр вернулся в памяти на много лет назад — к тому дню, когда он, мечтающий о признании молодой поэт, стоял на мосту, любуясь огнями города, что отражались в Тьёднине.

Мечта так и осталась мечтой. Добиться желаемой славы на поэтической ниве Лейвюру не удалось, и он не оставил сколько-нибудь значимого следа в литературе. Видимо, он задал себе слишком высокую планку. В страстной увлеченности стихосложением ему было не отказать, равно как и в желании учиться у подлинных мастеров, которые открыли дорогу современной исландской поэзии — жанру, который воодушевлял его более всего.

Лейвюр вошел в круг творческих людей, посвятивших себя сочинительству, и черпал вдохновение в менявшихся год от года литературных веяниях. Его произведения — далеко не идеальные — публиковала школьная газета, и Лейвюра распирало от гордости при виде своего напечатанного черным по белому имени. Он принимал участие в поэтических вечерах, что устраивались в школе, и потихоньку подбирал стихи для включения в свой первый сборник. Ему потребовалось два года, чтобы набраться смелости и предложить свои сочинения издательству, — в то время он уже учился в университете — однако его произведения редактора не заинтересовали. Та же история повторилась и в следующем издательстве: «Потенциал у вас есть, молодой человек. Давайте вернемся к этому разговору через парочку лет». В конце концов Лейвюр выпустил книгу самиздатом — размножила ее типография, что в то время располагалась при супермаркете «Ноуатун». Он сам распространял сборник по книжным магазинам и даже был в шаге от того, чтобы продавать его на улице, как делали со своим товаром газетчики, однако в последний момент в нем заговорило чувство собственного достоинства.

Несколько лет спустя, Лейвюр закончил очередную рукопись и на этот раз нашел издателя, который согласился опубликовать его стихи. В хвалебной рецензии, вышедшей в ежедневной газете с самым большим тиражом, отмечалось возмужание его литературного дара и утверждалось, что у него имеются все задатки, чтобы стать незаурядным поэтом. Лейвюр между тем устроился работать учителем в ту же школу, в которую прежде ходил сам и где состоялась его первая проба пера. Его новая книга вышла в свет долгое время спустя и наделала немало шума, так что две газеты даже захотели заполучить у него интервью. Автор одного из них не поскупился на особые похвалы, поскольку знал, что Лейвюр всегда симпатизировал социалистам, органом которых и являлась газета. После этого успеха, однако, Лейвюр, что называется, исписался. Он, конечно, еще писал что-то в стол, но публиковать свои новые работы смысла не видел. Необходимость зарабатывать на хлеб насущный и семейные заботы вышли на первый план и затмили собой его литературные амбиции. Поэтому его мечта так в полной мере и не сбылась. Теперь трое детей Лейвюра уже жили отдельно, а супруга оставила его.

Он уже и думать забыл о своем давнем визите в барачное поселение на Скоулавёрдюхольте. Воспоминания о том дне потускнели и покрылись патиной времени, поэтому бывший полицейский не смог уловить их сути, но его вопросы пробудили в Лейвюре те ощущения, что он испытал, глядя на безутешную, несчастную женщину, оставшуюся в полном одиночестве в бараке с покрытым плесенью потолком. Она показала ему рисунки своей дочери, пояснив, что больше всего Нанна любила рисовать и получалось у нее это очень хорошо. Правда, женщина даже предположить не могла, от кого девочке передались такие способности. Мать то и дело приносила ей листы белой бумаги из клиники, в которой работала, а когда такой возможности не было, Нанна довольствовалась и бумажными пакетами из молочной лавки, на которых, вооружившись одним простым карандашом и двумя или тремя цветными, рисовала картинки, как, например, те, что женщине непременно хотелось показать Лейвюру. Поднявшись, она открыла ящик видавшего виды комода, который каким-то чудом удерживался на трех ножках, и достала из него целую стопку черно-белых и цветных рисунков своей дочери. Они занимали все пространство листа и изображали людей или животных, а иногда и цветы и деревья. Были среди них и два или три портрета ее куклы. Те, что девочка нарисовала цветными карандашами, были очень яркими, а вот рисунки, выполненные простым карандашом, выглядели довольно мрачно. Один из них больше остальных запечатлелся в памяти Лейвюра: на нем была изображена погруженная во тьму Национальная клиника, в окнах которой отсутствовал свет.

— Из нее получилась бы настоящая художница, — вздохнула мать Нанны, снова опускаясь на стул и пряча лицо в ладонях.

Лейвюру хотелось хоть чем-то ее утешить, но он и ума не мог приложить, как лучше поступить, поскольку видел эту женщину впервые в жизни. Некоторое время он еще смущенно переминался с ноги на ногу посередине комнаты, а потом сказал, что ему пора, иначе он опоздает на работу. Женщина его даже не услышала, поэтому, подойдя к ней, Лейвюр положил руку ей на плечо. Встрепенувшись, она пожала его ладонь и сказала, что очень благодарна ему за визит, тем более что приходить он был совершенно не обязан.

— Ну что вы, не стоит благодарности, — ответил он.

— А нас уже скоро выселят отсюда.

— Вот как?

— Да, уже предупредили, чтобы мы подыскивали другое жилье, — едва слышно отозвалась женщина. — Хотят снести то, что осталось от прежнего квартала. А я вот даже не знаю, куда податься.

Лейвюр сделал очередную затяжку и снова вернулся в памяти к событиям того вечера на мосту. Он размышлял, как они повлияли на его собственную жизнь. А если бы не он, а кто-то другой обнаружил девочку, может, его литературная карьера развивалась бы иначе? При этой мысли он вспомнил о своих старых записях — у него еще сохранились блокноты, в которые он заносил идеи для своих будущих произведений. Хотя они были завалены кипами других бумаг и книг, что громоздились на всех возможных поверхностях в его кабинете, много времени, чтобы откопать их Лейвюру не понадобилось. По-прежнему с трубкой во рту, он пролистывал записи, пока не обнаружил блокнот, который был при нем в тот вечер на мосту. Хватило одного взгляда, чтобы в память вернулись муки творчества, которые он испытывал, перечеркивая слова «вуаль» и «сумрак» и пытаясь подобрать вместо них более подходящие. Проводя пальцем по написанным авторучкой строкам, он вновь ощутил себя полным надежд юношей, стоящим на мосту через Тьёднин. В этот момент его взгляд упал на строчку, которая не сразу привлекла его внимание:

и хромает луна

Хромает? Интересно, почему он выбрал именно этот глагол?

Он понял это лишь на следующий день, стоя перед зеркалом в ванной и не в первый раз размышляя, не пора ли ему сбрить свою кудлатую седую бороду. Именно тогда Лейвюр и вспомнил, почему ему в голову пришла эта метафора о луне.

В очередной раз оказавшись в доме потерявших внучку супругов, Конрауд не мог избавиться от мысли, что воспринимает эти визиты как некое самопожертвование, которого он с удовольствием бы избежал. Поэтому для себя он решил, что его нынешний разговор с этой парой при любом исходе станет последним. Он действительно едва был с ними знаком и являлся лишь сторонним наблюдателем в этой горестной для них ситуации. Безусловно, Конрауд сочувствовал родственникам погибшей девушки и сознавал, какую тяжелую психологическую травму им приходится переживать, так что встретиться с ними вновь он согласился исключительно по доброте душевной. Ему было невдомек, по какой причине они продолжали обращаться к нему, а не в полицию, — разве в его силах было утолить их печаль?

Ему открыла женщина, которая сказала, что муж ненадолго отлучился: пошел к своему брату, но вот-вот вернется. Она поблагодарила Конрауда за визит, на что тот заметил, что времени у него в обрез, и еще раз посоветовал ей обращаться напрямую в полицию, если у них с супругом появится какая-то дополнительная информация о внучке.

— Да-да, я понимаю, — закивала женщина. — Мне просто сподручнее говорить с вами, раз уж мы знакомы, да и с Эртной мы очень дружили. Я знаю, что вы уже на пенсии и все такое прочее, но нам приятнее общаться с тем, кто может встать на наше место. Вы даже не представляете, как нам пришлось… нелегко. Данни скатывалась в эту яму на наших глазах, пока не оказалась на самом дне… Боже, какой ужасный конец! Я понимаю — и даже уверена — что это мы недоглядели. Упустили ее в какой-то момент.

— В чем-то вы, видимо, правы, — стараясь говорить утешительным тоном, произнес Конрауд. — Но ведь существует немало самых разнообразных факторов, которые определяют поведение человека, и зачастую они никак не связаны ни с воспитанием, ни с вниманием, которое оказывают ему родственники.

— Да, и все же…

— Вы говорили, что кое-что обнаружили, верно?

— Да — мобильник Данни, — кивнула женщина. — Он оказался в заднем кармане ее джинсов, которые валялись в куче другой одежды у нее под кроватью. К себе в комнату внучка нас никогда не пускала — говорила, что не хочет, чтобы мы наводили там свои порядки. Батарейка в телефоне села, так что нам пришлось его зарядить… Там оказались фотографии Данни — в чем мать родила… А еще там было полно сообщений — наверняка от того парня — он спрашивает, куда она запропастилась, и говорит, что им нужно немедленно передать товар. Что он имеет в виду? Может, наркотики?

— Передать товар кому?

— Там не написано.

— Немедленно свяжитесь с полицией и сообщите о вашей находке, — сказал Конрауд. — Не затягивайте. Передайте телефон полицейским — им лучше знать, как с ним поступить.

— А как же фотографии?.. — потерянно проговорила женщина. — Я не хочу, чтобы их кто-то видел. Сначала я даже собиралась избавиться от этого проклятого телефона. Ведь если я передам его в чужие руки, фотографии могут оказаться в Сети, верно? Или чего доброго их опубликуют СМИ… Я этого не переживу.

— Возможно, они уже попали в Сеть, — выпалил Конрауд и тут же осознал, что этими словами поверг женщину в еще более глубокое отчаяние. Чтобы хоть как-то сгладить неловкость, он добавил: — Однако полиции вы можете совершенно точно доверять.

Женщина прошла в кухню и достала из выдвижного ящика буфета мобильный телефон, который протянула Конрауду.

— Даже не представляю, как Данни до такого додумалась, — произнесла она. — Что мне прикажете теперь делать? Понятно, что этот мобильник крайне важная улика, чтобы разобраться, чем внучка занималась, перед тем как умерла, но стоит мне лишь представить, что начнется, если фотографии будут всплывать где ни попадя, как меня охватывает паника…

Конрауд был не особо продвинутым пользователем смартфонов, но ему все-таки удалось открыть фотоальбом, где на первом же снимке была запечатлена обнаженная Данни. Он пролистал еще несколько изображений, среди которых имелись как снятые у зеркала селфи, так и традиционные фото. Конрауд предположил, что какие-то из них мог сделать Ласси, хотя обстановка отличалась от той, что он лицезрел в съемной комнате молодого человека.

— Многие снимки сделаны здесь, в нашем доме, когда мы отсутствовали, — пояснила бабушка Данни. — Точнее, у нее в спальне. Ну и в этой самой гостиной.

В мобильнике девушки Конрауд обнаружил также оставшиеся без ответа звонки и эсэмэски. Просматривая их, он констатировал, что больше всего их поступило с одного и того же номера. На экране высветилось имя контакта: Ласси. От сообщения к сообщению их тон становился все отчаяннее: Ласси вопрошал, где «товар», и вновь и вновь писал, что его нужно передать «им», чем скорее, тем лучше. Слово «наркотики» или какие-либо его синонимы ни разу не упоминались. Последняя эсэмэска была чуть ли не криком души: «ГДЕ ТЫ!!!» Конрауд обратил внимание на дату — сообщение было отправлено в тот самый день, когда он обнаружил труп девушки.

— Значит, Данни все-таки перевозила наркотики не для себя? — проговорила женщина. — Ей следовало передать их другим людям — как она нам и рассказывала?

— Судя по всему, да, — подтвердил Конрауд.

— Ну хоть какое-то утешение — выходит, она нам не лгала.

— Но почему же она не отдала то, что провезла в страну? Есть ли этому какое-либо объяснение?

— Может, она просто не успела?

Конрауд посмотрел ей прямо в глаза:

— Так вы не знаете, где ваша внучка хранила наркотики?

Женщина проигнорировала вопрос:

— Она говорила, что если не передаст их, то дорого за это заплатит. Так, может, с ней расправились те самые люди? Может, как раз они ввели ей лошадиную дозу этой дряни? Или это дело рук Ласси? Видимо, решил ей отомстить за то, что она не отвечала на его сообщения… Но почему она на них не отвечала?

— Вы должны связаться с полицией, — только и сказал Конрауд. — У меня ответов на эти вопросы нет.

— Разумеется.

Женщина ненадолго задумалась.

— Вам все-таки не кажется, что наша внучка могла умереть не в результате несчастного случая? — произнесла она наконец нерешительно, словно боялась услышать мнение Конрауда. — Может быть, кто-то…

— Не имею понятия.

— Только представьте себе, каково это задаваться такими вопросами… — протянула женщина в явном смятении. Однако слов утешения для нее Конрауд не находил. Во время их первой встречи она была не на шутку встревожена тем, что журналисты разнюхают о контрабанде наркотиков, которой занималась ее внучка, вследствие чего ее собственной репутации публичного человека будет нанесен непоправимый ущерб. Теперь же ее в первую очередь волновало доброе имя Данни, жизнь которой оборвалась столь трагичным образом.

— Могло статься и так, что ваша внучка задолжала крупную сумму и стала наркокурьером, чтобы вернуть долг, — предположил Конрауд. — Не исключено, что потом у нее возникли какие-то сомнения и она оставила часть ввезенной партии себе, чтобы применить ее по прямому назначению, за что в результате и поплатилась. Возможно, она украла наркотики у тех людей. Или у Ласси. Воровать у наркоторговцев — не блестящая идея. Значит, вам неизвестно, как она распорядилась той партией?

Женщина молчала.

— Вы ее нашли?

Она кивнула.

— Вы нашли ее тогда же, когда и мобильник?

Женщине не оставалось ничего иного, как снова кивнуть:

— Порошок по-прежнему в тех отвратительных кулечках, — сказала она. — Полиции мы сказали, что не знаем, где наркотики, — тогда мы и правда не предполагали, что Данни хранит эту дрянь прямо здесь, в нашем доме.

— Покажете мне те кулечки? — спросил Конрауд, вынимая телефон, чтобы позвонить Марте. — Вы к ним не прикасались?

— Нет… То есть я нашла сумку и открыла ее. Понимаете?.. Это было… Данни вылетела из дома, как фурия… А наркотики остались здесь.

— Все?

— Там не только кулечки. Там гораздо больше, чем только кулечки. Гораздо…

Марта позвонила Конрауду сразу после полуночи. Она по-прежнему находилась в доме супругов, где обнаружилась спортивная сумка, доверху забитая резиновыми мешочками, которые содержали наркотики, разведенные водой. Сумка принадлежала Данни, которая припрятала ее — правда, не особо тщательно — на верхней полке шкафа в своей комнате. Выходило, что девушка перевозила наркотики не только в собственном теле: в сумке нашлись упаковки наркотиков, а также стероиды, которые она, видимо, привезла из-за границы в багаже.

— Тут наркоты на миллионы крон — если не на десятки миллионов, — тяжело дышала в трубку Марта. — А тебя-то сюда каждый раз каким ветром заносит? — Конрауд догадался, что Марта курит, и живо представил себе, как она стоит перед домом погибшей девушки со своей неизменной ментоловой сигаретой в зубах. Его бывшая коллега явно пребывала не в лучшем настроении — времени первый час ночи, и она наверняка валится с ног от усталости, мечтая поскорее оказаться дома.

— Я и сам не знаю, Марта, — они не оставляют меня в покое, — ответил Конрауд. — Однако не слишком ли много там всего для одной доставки?

— Вот и я о том. Мы осмотрели ее чемодан — подкладка распорота, а потом снова зашита. В общем, там двойное дно, где она и припрятала наркотики. Этой девице просто повезло, что ее не застукали на таможне, она сильно рисковала.

— Она и родственникам призналась, что занималась контрабандой.

— Бедняги — на них лица нет от горя. Нам, конечно, еще остается выяснить, была ли она всего лишь курьером или ввозила вещества для личного пользования, ну или для своего ухажера. Как бы там ни было, на наркотики нужны деньги, а у девицы-то, как я вижу, их особо много не водилось. Надо поскорей отыскать этого Ласси. Наши ребята из отдела по борьбе с оборотом наркотиков держат ухо востро, но им наверняка еще потребуется время — парень, видимо, ударился в бега. Его дом под постоянным наблюдением, но он там пока так и не появлялся.

— Значит, возможно, смерть девушки не была случайной? — спросил Конрауд.

— Пока все так и выглядит, — ответила Марта. — Тут все гораздо любопытнее по причине того, что речь идет о контрабанде. Может, еще и криминалисты в ее смартфоне что-нибудь стоящее обнаружат.

— Сообщения Ласси показались мне совсем уж отчаянными. Видимо, девушка действительно обязалась передать кому-то наркотики, но так этого и не сделала…

— Вероятно.

— Интересно, почему?

— Коллеги из отдела по борьбе с оборотом наркотиков тоже тут, и мы как раз обсуждали возможность использовать всю эту кучу веществ в качестве приманки — может, кто-то и клюнет. Опять же, если Данни не привезла их для самой себя. А еще мы отправим сообщение Ласси с ее телефона — назначим ему встречу в определенном месте и в определенное время — глядишь и заманим его в ловушку.

Они говорили еще несколько минут, пока Марта не потушила сигарету и не сказала, что отправляется домой. На прощание Конрауд заметил, что если полицейские и правда собираются устроить западню возможным получателям наркотиков, то им стоит поторопиться: на данный момент немногим было известно, что Данни, возможно, погибла насильственной смертью, но рано или поздно эта новость просочится. Марта в свою очередь настоятельно посоветовала Конрауду больше не думать обо всей этой истории, а как следует выспаться.

Однако сон никак не желал приходить, поэтому Конрауд уселся за обеденный стол, на котором были разложены бумаги его отца, и стал размышлять о своей беседе с бывшим учителем — и по совместительству поэтом — обнаружившим в Тьёднине тело той девочки. Вопрос о кукле явно застал Лейвюра Дидрикссона врасплох — ему потребовалось некоторое время на раздумья, прежде чем он ответил, что видел игрушку в руках у матери Нанны в том самом бараке на Скоулавёрдюхольте. Лейвюр принимал как данность, что кукла утеряна, — а точнее, что она давным-давно оказалась на какой-нибудь свалке. Но Конрауд придерживался иного мнения: обычно люди хранили предметы, связанные с подобными событиями. Может, ему стоит прокатиться в Кеблавик и попробовать восстановить последовательность переездов матери Нанны? Вероятно, поговорить об этом с Эйглоу тоже не лишено смысла. После их ссоры в кафе Конрауд с ней так больше и не общался. Ему хотелось вернуться к той теме и донести до Эйглоу свою точку зрения, но он посчитал, что ей необходимо дать время, чтобы справиться с гневом.

В бог знает какой раз Конрауд принялся перекладывать лежащие на столе документы, пытаясь вспомнить, не упоминал ли его отец экстрасенсов или ясновидящих — или даже не рассказывал ли он о своем сотрудничестве с кем-нибудь из таких людей — незадолго до гибели. Ничего воскресить в памяти ему так и не удалось, однако следовало признать, что на его воспоминания о том периоде особо полагаться было нельзя: они в основном были довольно туманными и спутанными. Тогда он пил сверх всякой меры, чтобы заглушить в себе чувство гнева, которое испытывал не только по отношению к отцу, но и к матери, бросившей его, когда он был еще совсем ребенком, и уехавшей жить к своей сестре в восточные фьорды. Помимо ненадежности его воспоминаний, дело заключалось и в том, что отношения Конрауда с отцом в течение года до смерти последнего были далеки от идеальных. Конрауд отца терпеть не мог — он сутками не возвращался домой, ночуя то у друзей, то у очередной девушки, а иногда и на лестничных клетках. В районах Хауалейти и Стоурагерди как раз вырастали новые многоквартирные дома, и если Конрауд вдруг забредал в те края, то он вполне мог прошмыгнуть в какой-нибудь подъезд и отоспаться в нем, пока не протрезвеет.

Одна из последних услуг, что Конрауд оказал отцу, заключалась в том, чтобы съездить с ним к задолжавшему отцу ресторатору и взыскать с него причитающуюся сумму. К тому времени Конрауд уже почти не имел с отцом никаких дел по причинам, о которых было лучше не упоминать вслух. Отец в огромных количествах скупал алкоголь у экипажей торговых судов или у работников военной зоны в Кеблавике, а потом перепродавал его как частным лицам, так и хозяевам ресторанов в Рейкьявике и близлежащих городках. Был среди них и Сванбьётн.

Алкоголь продавался в литровых бутылках, бидонах, вмещавших около четырех литров, или в бочонках емкостью двадцать пять литров. Крепость его порой доходила до девяноста градусов. Конрауд помогал отцу разводить напиток, чтобы снизить его крепость и соответственно выручить побольше денег, а также разливал алкоголь в обычные бутылки, которые затем и реализовывались. Все эти операции в основном осуществлялись в их собственной квартире в цокольном этаже, которая временами напоминала подпольную винокурню. Машины у отца не было, зато у одного его приятеля имелся небольшой грузовичок — дребезжащая развалюха британского производства. На нем-то отец Конрауда и развозил товар клиентам, за что платил хозяину грузовичка процент от выручки.

Иногда отцу приходилось прибегать к жестким мерам: если покупатели вовремя не расплачивались, он требовал с них довольно внушительную неустойку. Сванбьётн запаздывал с платежами не один раз, поэтому в определенный момент терпение у отца лопнуло, и он решил навестить нерадивого клиента, прихватив с собой Конрауда, чтобы научить того, как не позволять всякому сброду садиться себе на шею (именно так он и выразился).

Они поджидали Сванбьётна у одного из двух его ресторанов, который был закрыт в первой половине дня. Отец Конрауда был с ним примерно одного возраста. Сложения Сванбьётн был не слишком плотного, двигался медленно, а темные круги под глазами придавали ему болезненный вид. Он много лет проработал коком на торговом судне, так что ходил пошатываясь, словно не мог избавиться от привычки постоянно переносить тяжесть тела, чтобы удержаться от падения во время качки. Выйдя на улицу с мусорным пакетом в руках, он с удивлением обнаружил дожидавшихся его Конрауда с отцом. Сванбьётн стал оправдываться, утверждая, что в данный момент у него несколько напряженная ситуация с наличными. Однако отец Конрауда ему не поверил и принялся поносить его на чем свет стоит, на что Сванбьётн проблеял что-то насчет того, что проценты слишком уж велики. Это еще больше разозлило отца Конрауда, и тот бросил ему в лицо:

— Заткнись и заплати столько, сколько я сказал!

— Но у меня сейчас нет денег, — ответил Сванбьётн. — Зайдите попозже, и я все выплачу.

— И когда же? Ты пришлешь нам особое приглашение, когда будет удобно тебе? Ты что, считаешь меня идиотом? Плати немедленно, иначе я спалю твой дерьмовый ресторан к чертям собачьим.

— Но пойми же — в последнее время дела… идут не особенно успешно, — замямлил Сванбьётн едва слышно, видимо, понимая, что в гневе отец Конрауда страшен. — Я достану деньги… Через три-четыре дня все заплачу. Обещаю, что…

Предложение он закончить не успел, поскольку получил от отца Конрауда кулаком в лицо.

— Я пришел не для того, чтобы выслушивать эту ересь! — рыкнул тот.

Сванбьётн отхаркнул на асфальт кровь, переводя взгляд с отца на сына:

— Но у меня нет ни кроны. Не надо так.

— Не надо так?! А как надо? Надо, как ты, покупать товар и не платить по счетам? Ты задолжал мне за три поставки. По-твоему, так и надо?

Сванбьётн не отвечал, и тогда окончательно рассвирепевший отец Конрауда набросился на него с кулаками, а потом опрокинул на землю и стал что было мочи пинать. Одному богу известно, чем бы все это закончилось, не вмешайся Конрауд. Он схватил отца за плечи и оттолкнул его к стене стоявшего поблизости дома, а затем сильно прижал его к ней, чтобы хоть таким способом остудить его горячую голову.

Сванбьётн между тем с трудом поднялся на ноги.

— Скотина! — процедил он сквозь зубы. — Ты самая настоящая скотина, чтоб ты сдох!

— А ты — ворюга! Отдай мне деньги! — завопил отец Конрауда, пытаясь освободиться из железной хватки сына, чтобы снова накинуться на своего должника.

— Ты можешь оставить что-нибудь в залог? — вмешался Конрауд, обращаясь к хозяину ресторана.

— Не нужны мне никакие залоги! — пролаял его отец. — Мне нужны деньги! Причем немедленно! Иначе я убью эту сволочь! Отпусти меня, Конрауд. Отпусти меня, я тебе говорю! Отпусти по-хорошему, сопляк!

Конрауд ослабил хватку.

Его отец, едва сдерживаясь и испепеляя Сванбьётна взглядом, проговорил:

— Я вернусь завтра — и попробуй только не отдать мне долг. Усек?

Сванбьётн пробормотал что-то себе под нос, и на этом Конрауд с отцом ушли восвояси. На следующий день отец снова пошел к Сванбьётну — на этот раз в сопровождении нескольких приятелей. Конрауд так и не узнал, что же там произошло, только запомнил, что вечером отец вернулся домой с победоносным видом, размахивая пачкой банкнотов. По его словам, Сванбьётн все-таки почти полностью с ним рассчитался. Отец пребывал в эйфории, а костяшки его пальцев были испачканы кровью.

В тот же самый вечер один из ресторанов Сванбьётна превратился в груду пепла. Газеты писали о поджоге, однако кто его учинил, осталось неизвестно. Отец Конрауда клялся и божился, что он к этому не имеет никакого отношения.

А через пару недель его зарезали.

У Сванбьётна было алиби: на момент убийства он находился у родственников за много километров от Рейкьявика в Оулафсвике.

Ласси, ни живой ни мертвый от страха, наблюдал за тем, как его мучители пытаются включить кусторез. Аппарат пару раз издал похожие на икание звуки, и Ласси уже понадеялся, что завести его бандитам все-таки не удастся, но в этот момент мотор оглушительно загудел. То, как они обращались с кусторезом, свидетельствовало об их полной несостоятельности в качестве садоводов: ухватившись за него как за булаву, они всадили инструмент в поленницу, от которой во все стороны полетели щепки. Потом в результате их неловких манипуляций кусторез занесло в сторону, он ткнулся в ножку стола и наконец грохнулся на пол в полуметре от Ласси. Слыша, как полотно инструмента со свистом разрезает воздух, тот больше не мог притворяться, что находится в бессознательном состоянии: приподняв голову, он закричал во все горло, но это еще больше раззадорило садистов. Освоившись с кусторезом, они принялись почти вплотную подносить его к ногам Ласси, его лицу и паху, при этом гогоча как умалишенные. Несчастный продолжал надрываться, зажмурившись и с ужасом ожидая, что полотно кустореза вот-вот превратит его лицо в кровавое месиво, но в этот момент мотор снова забарахлил и через несколько мгновений заглох. Бандиты обменялись взглядами и попытались вновь его завести, но у них ничего не вышло, поэтому они отбросили кусторез в сторону. Ласси почувствовал огромное облегчение, которое, однако, продлилось совсем недолго.

Отморозки подняли стул, к которому была привязана их жертва. Ласси так долго пролежал на полу, что когда вновь оказался в сидячем положении, у него потемнело в глазах.

— Разрешите мне позвонить Данни, — стал умолять он. — Я еще раз попробую. Она согласится — я попрошу ее прийти сюда… или куда вы скажете. Она вам все отдаст. Пожалуйста… Дайте мне ей позвонить…

Их имен Ласси не знал: до сего момента он встречался только с одним из них — тот не однажды продавал наркотики им с Данни. Он знал только, что эти двое находятся в контакте с человеком, которому они с Данни задолжали. Возможно, это был и не один человек — Ласси не имел понятия о том, кто это такие и сколько их всего. Их с Данни долг должны были списать за счет той самой единственной доставки. Они согласились и только впоследствии узнали, какое огромное количество запрещенных веществ Данни придется контрабандой провезти в Исландию, и соответственно осознали риски, которым она подвергалась: если бы ее задержали, она бы отправилась в тюрьму минимум на семь лет.

Накопившийся в течение года долг составлял примерно полтора миллиона крон. По мере того, как их с Данни зависимость становилась сильнее, им было все сложнее доставать деньги на покупку наркотиков. Они ни разу не встречались с тем, кто заправлял наркотрафиком, а лишь с его головорезом, который угрожал, что если они не заплатят все до последней кроны, пусть считают себя трупами. После чего Данни получила от него деньги на поездку, а также подробные инструкции того, как перевезти наркотики: как одеться, с кем встретиться в Дании, как совершить покупку. Он также передал ей чемодан для транспортировки наркотиков в Исландию. Вернувшись домой, Данни надлежало переложить весь товар в обычную спортивную сумку, а спустя два дня отнести ее в условленный бассейн в Рейкьявике и оставить в одном из шкафчиков в женской раздевалке. Ключ от шкафчика ей следовало забрать с собой и оставить в месте, указанном в инструкции. Порядок действий был предельно прост и ясен.

Ласси одолжил у одного приятеля машину и поехал в аэропорт, где испытывая всю палитру эмоций от надежды до страха, стал ожидать, когда из терминала выйдет Данни. Пассажиры плотной толпой покидали здание аэропорта — почти все они были туристами, у которых Исландия в последние годы приобретала все бóльшую популярность. Тянулись минуты, и поток людей постепенно иссякал. Ласси был как на иголках, опасаясь худшего. У него даже промелькнула мысль на все плюнуть и сделать ноги, если ситуация станет разворачиваться по негативному сценарию. Однако в следующий момент двери терминала снова распахнулись, и из него вышла очередная группа только что прибывших пассажиров. Среди них оказалась и Данни со своим чемоданом. Одета она была дорого и элегантно, как успешная бизнес-леди, которую таможенникам и в голову не придет досматривать. Ласси замер в ожидании ее сигнала. Данни едва заметным жестом велела ему не приближаться, а сама продолжала уверенной походкой двигаться в сторону парковки. Только тогда Ласси рискнул подъехать, и Данни опустилась на пассажирское сиденье возле него. Она явно пребывала на грани нервного срыва: она вся дрожала и, то заходясь в смехе, то бесконтрольно рыдая, повторяла, что больше ни за что в жизни не согласится на такую аферу.

Когда она проходила контроль безопасности в аэропорту Копенгагена, на нее даже не взглянули, в то время как она испытывала сильнейший страх. Ей стоило нечеловеческих усилий спуститься по трапу самолета и зайти в дьюти-фри, чтобы приобрести крем для лица и духи, при этом имитируя непринужденность и невозмутимость, словно она такая же пассажирка, как и все остальные. В зоне выдачи багажа она дождалась, когда из недр аэропорта выплыл ее чемодан. Сняв его с ленты, Данни пересекла зону таможенного контроля, где в тот момент не было ни единого таможенника.

Когда они с Ласси уже почти добрались до выезда на Гриндавик, она попросила его подъехать к обочине. Едва машина остановилась, Данни распахнула дверцу, и ее стошнило.

Они решили, что им лучше не созваниваться, пока она не передаст товар. Но потом бог знает почему Данни отошла от полученных указаний.

— Куда она подевалась? — прокричал в лицо Ласси один из бандитов, пнув его в голень.

— Теперь ее кто-то другой трахает. Так, Ласси?

Под действием алкоголя и наркотиков они оба зашлись в приступе глупого смеха. Ласси уловил запах у них изо рта и увидел, как они глотают какие-то таблетки.

— Разрешите я еще раз попробую до нее дозвониться, — взмолился он. Каждое слово отдавалось жуткой болью мускулов лица. — Я уверен, что она ответит.

Бандиты снова переглянулись.

— У тебя его телефон? — спросил один из них.

Второй пощупал свои карманы:

— Нет. Разве не у тебя?

Его подельник принялся в свою очередь шарить по карманам куртки, пока наконец не извлек на свет смартфон Ласси. Включив его, он воскликнул:

— Гляди-ка! Она только что отправила ему сообщение. А мы и не услышали, потому что трещал кусторез.

Прочитав сообщение, он передал телефон второму бандиту.

— Что это за хрень? — сказал тот, глядя на экран. — Она хочет отдать сумку этому кретину?

— Что она пишет? — прокряхтел Ласси.

— Хочет, чтобы ты съездил за сумкой. Но мы так не договаривались. Она что, не в состоянии делать так, как ей сказано? Идиотка!

— Куда? — простонал Ласси. — Куда мне нужно съездить за сумкой?

— В лодочный ангар в районе Нойтхоульсвик. Что за бред?..

Ласси был в полной растерянности. Он ни разу не слышал, чтобы Данни упоминала Нойтхоульсвик. Более того, он даже сомневался, что она в курсе того, что такое место существует, не говоря уже о каком-то лодочном ангаре. Он чувствовал облегчение от того, что Данни все-таки вышла на связь, но даже предположить не мог, что она задумала.

— Она отвезла сумку туда? — спросил он.

— Эта шлюха совсем рехнулась, что ли? — выпалил один из бандитов.

— Видимо, боится вас, — предположил Ласси, у которого забрезжила надежда выбраться из этого ада. — Наверняка она решила переложить все на меня. Я мог бы…

— Ты, мерзавец, отсюда никуда не денешься! — отрезал второй садист, так ударив Ласси локтем в лицо, что выбил ему резцы и сломал нос. С кровавой маской вместо лица Ласси полетел на пол.

Падая, он ударился головой о край стола и рассек себе голову. В довершение всего он стукнулся затылком об пол и больше не двигался.

— Сдох?

— Как же! — ответил своему подельнику один из отморозков, пнув по неподвижному телу.

— Ты его прикончил!

— Кто, я?!

— Да, ты, недоносок!

Конрауд услышал стук в дверь и бросил озадаченный взгляд на часы. В первый момент он подумал, что ему это всего лишь послышалось, поэтому он продолжал сидеть. Однако стук возобновился — на этот раз настойчивее. Предположив, что это сестра, которой уже не впервые приходило в голову заявиться к нему в столь поздний час, он поднялся и пошел открывать. Несмотря на время, он как раз собирался позвонить Эйглоу, поэтому немало удивился, обнаружив, что на пороге стоит она собственной персоной.

— Я ведь тебя не разбудила? — спросила Эйглоу.

— Нет, что ты. Я, кстати, как раз думал о тебе, — сказал Конрауд, проводя гостью в дом.

При виде Эйглоу он испытал облегчение: мысли об их размолвке не давали ему покоя, и он ломал голову над тем, какой бы выдумать предлог, чтобы с ней помириться. Теперь же надобность во всяких ухищрениях отпала сама собой.

Эйглоу в гостях у Конрауда оказалась впервые, поэтому прежде чем войти в гостиную, она несколько секунд смущенно переминалась с ноги на ногу в прихожей. Ей было известно, что Конрауд вдовец, и, окинув комнату взглядом, она оценила его старания содержать дом в порядке, хотя, разумеется, зашла она совсем не с целью проверить, как он блюдет чистоту, — тем более что в помещении было довольно темно: единственным источником света служила свисавшая над столом лампочка в абажуре. Она мягко освещала бумаги, которые занимали всю поверхность столешницы. Глядя на них, Эйглоу вспомнила рассказ Конрауда об архиве его отца. Однако первое, что бросалось в глаза в этой гостиной, был черно-белый фотопортрет молодоженов на крыльце церкви — судя по всему, Хаутейгскиркья, построенной в середине прошлого века поблизости от центра Рейкьявика. Фотография стояла на низеньком столике, который, видимо, передавался в семье по наследству, ну или был приобретен в антикварном магазине. Рядом со столиком располагалось кожаное кресло, из тех что нередко являлись частью интерьера в домах молодоженов в семидесятые годы. В воздухе плавал запах сигаретного дыма, к которому примешивался более приятный аромат, будто в комнате только что потушили свечи. Из радиоприемника доносилась мелодия одного старого шлягера, который был хорошо знаком Эйглоу.

Конрауд предложил гостье красного вина марки «Дэд Арм», и пока он наливал напиток в бокал, Эйглоу обратила внимание на некоторую заторможенность движений его руки: речи о каком-то серьезном увечье не шло — просто эта рука была у него слабее, чем вторая. Эйглоу уже замечала, что Конрауд часто прятал руку в карман, но полагала, что это скорее привычка — рефлекс, который проявлялся, когда Конрауду приходилось говорить с малознакомыми людьми.

— Это твоя супруга Эртна? — спросила Эйглоу, указывая на черно-белый снимок.

— Да, — кивнул Конрауд. — Это наша свадебная фотография, как ты догадываешься.

Усевшись у стола, они взяли в руки бокалы, и Эйглоу сразу перешла к делу. После того, что произошло в кафе, она немного успокоилась и, поразмыслив на холодную голову, пришла к выводу, что Конрауд не хотел ее обидеть, а лишь стремился найти объяснение тех событий, что не давали ему покоя десятки лет и по воле случая имели отношение и к ней. Поэтому теперь, глядя на разложенные на столе бумаги, Эйглоу произнесла:

— Ты ведь не полагаешь всерьез, что убийцей твоего отца является Энгильберт?

— Не знаю. Но признаю, что мне следовало выразиться более тактично, — ответил Конрауд. — Я совсем не хотел тебя гневить.

— Однако ты очень непрозрачно намекнул, что ответственным за то преступление мог быть мой отец, а такие вещи вряд ли можно утверждать, оставаясь тактичным. Со своей стороны, я не смогла вот так просто взять и проглотить обиду.

— Я тебя прекрасно понимаю.

— Однако что могу знать об этом я? Мама рассказывала, что мой отец испытывал сильную неприязнь к твоему, хотя мне и непонятно по какой причине. Я всегда считала, что это как-то связано с тем, чем они занимались во время войны, но ведь размолвка между ними могла произойти и впоследствии.

— Насколько я понимаю, когда они сотрудничали наиболее успешно, вся слава и деньги доставались Энгильберту, а когда их предприятие полетело в тартарары, он во всем обвинил моего отца, утверждая, что тот запятнал его доброе имя. По крайней мере так рассказывал отец. Разумеется, этим я не хочу ни очернить память Энгильберта, ни оправдать поступки моего отца. Пойми меня правильно: я пытаюсь оценить те события непредвзято. У меня и самого отношения с отцом в тот период были натянутые, так что выносить суждения мне, разумеется, совсем не просто, ведь ситуация затрагивает меня напрямую.

Эйглоу кивнула:

— Я ходила к Маульфридюр. Просидела у нее битый час, чтобы помочь ей вспомнить, откуда взялась та информация о наших отцах, — я имею в виду слухи, что их тогда видели вместе. Но старушка, увы, так ничего и не вспомнила. Однако она уверена, что ей об этом точно рассказывали, и учитывая аферы, которые наши отцы проворачивали во время войны, она сразу решила, что они замышляют очередное мошенничество. Насчет вашего отца ей вообще мало что известно, если не считать того, чем он занимался в военные годы, и что его зарезали у ворот Скотобойни Сюдюрланда. Более того, она удивилась, что я расспрашиваю ее об отце в связи с тем убийством. Думаю, мне удалось выпытать у нее все, что она знает. Вообще говоря, память у Маульфридюр потрясающая, и ее вряд ли что может обойти стороной. — Эйглоу сделала глоток вина и добавила: — Например, она прекрасно помнит девочку, что утонула в Тьёднине.

— Вот как?

У Конрауда промелькнула мысль, что слухи о его отце и об Энгильберте были не единственной причиной, по которой Эйглоу ходила к Маульфридюр. Вернее сказать, ее интерес к девочке, похоже, и стал основным поводом, чтобы Эйглоу отправилась в гости к пожилой женщине.

— Тебе удалось от нее что-то узнать о том случае?

— Маульфридюр рассказала, что была знакома с матерью девочки. У нее сохранилось яркое воспоминание об их встрече. Та женщина пришла в Общество эзотерики, чтобы ей посоветовали какого-нибудь ясновидящего. Она даже просила Маульфридюр выступить в качестве посредницы, поскольку сама в этих вопросах совершенно не разбиралась.

— Ей требовалась информация о дочери?

— Да, это происходило через пару месяцев после трагедии. По словам Маульфридюр, женщина была в очень подавленном состоянии. Она порекомендовала ей обратиться к некоему Фердинанду, который в то время был довольно известным экстрасенсом и жил в районе Скерьяфьордюр. Если бы муж Маульфридюр не находился тогда за границей, она направила бы мать девочки к нему. С тех пор они больше не встречались, но некоторое время спустя в беседе с Фердинандом Маульфридюр поинтересовалась, не приходила ли к нему та женщина, на что тот ответил, что даже не знает, о ком она говорит.

— Но мать погибшей девочки искала… ответы, верно? — предположил Конрауд.

— По признанию Маульфридюр, она так и не поняла, зачем той понадобился ясновидящий. Она задавала кучу вопросов, хотела знать, есть ли от спиритизма хоть какая-то практическая польза, что за люди участвуют в сеансах, и все такое. В общем, проявляла ко всему недоверие. Маульфридюр пожалела, что отправила ее к Фердинанду, поскольку тот брал за свои услуги очень высокую плату и вполне мог отказать, если человек был не в состоянии достать требуемую сумму. Возможно, это и отвадило несчастную женщину, материальное положение которой было плачевным. Ничего больше Маульфридюр мне поведать не смогла. С той женщиной их пути пересеклись лишь однажды.

— А ты ей рассказала о том, что у тебя были видения?

— Да, в тот же вечер, когда проводила сеанс. Маульфридюр спросила, почему меня так волнует эта тема, и я сказала ей все как есть. Без утайки. О том, как я увидела девочку, когда мне было двенадцать лет, и о том, как она же явилась мне в парке Хлёумскаулагардюр. Тогда Маульфридюр будто помолодела лет на двадцать — ничто ее так не увлекает, как подобные истории. Чем она становится старше, тем сильнее ее вера во внеземную жизнь. Говорит, что ждет не дождется поскорее отправиться на тот свет, чтобы убедиться, что там все именно так, как она себе представляет.

Улыбнувшись, Конрауд рассказал Эйглоу о своей беседе с бывшим учителем, который, будучи в тот момент совсем молодым, обнаружил в озере девочку. Упомянул он и о визите, который Лейвюр Дидрикссон нанес матери Нанны в барачный поселок, и о нищенских условиях, в которых прозябала женщина. Однако о собственных вопросах относительно судьбы той самой куклы Конрауд умолчал.

— А этот Лейвюр общался и с отчимом девочки? — полюбопытствовала Эйглоу. — Или с его сыном?

— Нет. Мне он по крайней мере этого не сказал.

— А тебе о них что-нибудь известно?

— Увы, нет, если не считать того, что я тебе уже рассказывал. Тот человек сожительствовал с матерью Нанны несколько лет, но замуж ее так и не взял, что немного странно, учитывая нравы того времени. О его сыне в архивах я ничего не нашел, однако выяснил, что тот жив, и вот теперь раздумываю, не навестить ли его. Однако пока не могу решить, насколько мне стоит вмешиваться в эту историю без того, чтобы прослыть пронырой. Бередить старые раны — занятие неблагодарное.

— Думаю, ты прав, — кивнула Эйглоу. Немного помолчав, она продолжила: — Ты мне так и не сказал, действительно ли ты считаешь правдоподобным то, что мой отец напал на твоего.

— Повторюсь: я не знаю. Даже сам факт того, что мы с тобой сидим и обсуждаем это, кажется мне чуть ли не безумием.

Эйглоу огляделась.

— Ты потушил свечу? — спросила она рассеянно, а потом опустила глаза на бумаги на столе. — Прости, что сую нос не в свое дело…

— Нет, свечей тут нет. Я их больше не держу, с тех пор как не стало Эртны.

Эйглоу обратила на него вопросительный взгляд.

— Дело в том, что она начинала каждый день с зажжения свечи, — объяснил Конрауд.

Эйглоу улыбнулась, но промолчала, продолжая рассматривать бумаги. Фотография на одной из газетных вырезок привлекла ее внимание.

— Вот же она — наша старушка, — проговорила она, указывая пальцем на снимок. Заметка, в которой он был напечатан, рассказывала об Обществе эзотерики. — Это она. А этот мужчина — ее супруг.

— Что за старушка?

— Маульфридюр. — Эйглоу взяла вырезку со стола и протянула ее Конрауду.

Тот приблизил ее к глазам. Подпись под фотографией гласила: Новый административный совет Общества эзотерики, 1959 г. На снимке были изображены четверо мужчин и две женщины, которые смотрели в объектив с серьезными лицами. Дородная дама, на которую указала Эйглоу, была в белой блузке и жакете. Ее темные волосы были собраны в пучок, и весь ее вид выражал решимость. Подпись не сообщала, кто конкретно изображен на снимке, но Эйглоу сказала, что отлично помнит двоих из мужчин, поскольку познакомилась с ними, когда сотрудничала с Обществом эзотерики. Один из них являлся мужем Маульфридюр.

— Она до сих пор помнит, как была расстроена мать Нанны — она была просто убита горем, — говорила Эйглоу, разглядывая фото. — А как еще может чувствовать себя потерявшая свое дитя мать? Но было там и нечто иное — Маульфридюр убеждена, что женщину терзали сомнения: та долго изливала ей душу, и у Маульфирдюр сложилось впечатление, что она пытается докопаться до истины о причинах гибели своей дочки и подозревает, что на самом деле речь идет совсем не о несчастном случае, а о чем-то другом. То есть дело, по ее мнению, могло заключаться в том, что девочка не утонула в озере, а ее утопили.

— Маульфридюр так и сказала?

Эйглоу кивнула.

— А что ее натолкнуло на эту мысль? Я имею в виду мать Нанны. Откуда у нее возникли подобные подозрения?

— Учитывай, что мать Нанны сама ничего такого не говорила, — это не более чем впечатление Маульфридюр. Ей показалось, что женщина пребывает в сомнениях относительно того, что смерть ее дочери была случайностью.

— Вероятно, это нормальная реакция, — предположил Конрауд. — Она, безусловно, рассматривала все возможные сценарии.

Конрауд задал Эйглоу еще пару вопросов по поводу того, что ей рассказала пожилая женщина, но той было нечего добавить. Она вновь уловила аромат только что потушенной свечи, который, казалось, проникает в каждый уголок гостиной и заполняет собой окружающее пространство. Однако делиться своими ощущениями с Конраудом Эйглоу не стала.

Несмотря на отсутствие времени на подготовку, отдел по борьбе с оборотом наркотиков сработал слаженно и четко. Полицейские проинспектировали три лодочных ангара вблизи Нойтхоульсвика. Тот, в котором спрятали спортивную сумку, находился по соседству с геотермальным пляжем и был хорошо виден с дорожки, которая тянулась вдоль залива. Именно поэтому на него и пал выбор: не заметить его было невозможно. Двое сотрудников сидели в патрульном автомобиле возле ресторана «Нойтхоутль» с биноклем и рацией, наблюдая за парковкой выше по тропинке. Двое других, сидя во второй машине, припаркованной позади Университета Рейкьявика, не спускали глаз с ангара. Чуть подальше в сторону центра еще один автомобиль стоял перед отелем «Лофтлейдир», и находившиеся в нем полицейские держали под наблюдением въезд на дорогу, ведущую в Нойтхоульсвик.

Это место выбрали потому, что отсюда было легко наблюдать за транспортным потоком, а также потому, что в этот час оно в основном было безлюдным. По дороге изредка проезжали машины, которые, оказавшись на университетской парковке, совершали разворот и направлялись обратно в сторону города. Только один-единственный автомобиль доехал вдоль пляжа до самого ресторана и остановился в дальнем углу асфальтированной площадки, чем и привлек внимание находившихся поблизости полицейских. Из машины никто не выходил, и совсем скоро ее окна запотели. Еще через четверть часа ее мотор ожил, машина выехала с площадки и укатила прочь.

Наркотиков, которые Данни привезла в Исландию, в сумке больше не было: их подменили похожими на вид веществами, среди которых спрятали звукозаписывающее устройство и прибор слежения. Цель состояла в том, чтобы выйти на главарей наркобизнеса в Исландии, вместо того, чтобы гоняться за мелкими сошками, выполнявшими для них всю грязную работу. В последнее время полиция подвергалась критике за то, что ловила лишь наркокурьеров и пушеров, занимающих самую нижнюю ступень пирамиды, в то время как финансисты наркотрафика, его истинные заправилы и организаторы контрабанды продолжали радоваться жизни и грести лопатой огромные деньги.

На сообщение Ласси не ответил, да и установить, получил ли он его и принесет ли стратагема полиции хоть какие-то плоды, было невозможно. Кое-кто предлагал повременить, для того чтобы тщательнее подготовить засаду, другие же придерживались того мнения, что необходимо ковать железо, пока горячо.

Из рации раздался треск, а затем голос одного из полицейских, находившихся перед отелем «Лофтлейдир», который сообщил, что по дороге в сторону пляжа движется черный «Лендровер». Сотрудники, которые вели наблюдение с университетской парковки, заметили приближающийся свет фар, но не двинулись с места, стараясь не привлекать внимания. Когда «Лендровер» был уже совсем рядом, они разглядели, что в его салоне находятся два человека, о чем предупредили своих коллег.

Черный джип свернул вправо в сторону геотермального пляжа и остановился на парковке, расположенной выше по тянущейся вдоль залива дорожке. Его фары погасли, но мотор продолжал работать. Пару минут ничего не происходило, а потом правая дверца открылась, и из машины вышел человек, который на несколько мгновений застыл, оглядываясь по сторонам и не захлопывая дверцу. Внезапно он бросился к ангару, подхватил сумку и поспешил назад к автомобилю, фары которого вновь вспыхнули. Человек запрыгнул в салон, и не успел он захлопнуть дверцу, как «Лендровер» сорвался с места и стрелой понесся вдоль Нойтхоульсвегюр.

Полицейские, что занимали наблюдательную позицию позади университета, двинулись следом, не включая фар. Номерной знак джипа они разглядели. Их коллеги, дежурившие перед отелем «Лофтлейдир» сообщили по рации, что «Лендровер» только что проехал мимо, свернул в восточном направлении и помчался вдоль Флюгватларвегюр на все возрастающей скорости. Между тем подоспели данные о госномере джипа. Владельцем автомобиля оказался Рандвер Исакссон.

— Опять этот подонок, черт бы его побрал! — не сдержал эмоций говоривший в рацию полицейский.

В руководстве полиции было решено привлечь спецназ.

Тем временем две патрульных машины начали преследование, стараясь оставаться незамеченными, что оказалось непросто, поскольку дороги были почти пусты. На перекрестке с Бустадавегюр джип затормозил на красном светофоре. Как только свет сменился на зеленый, автомобиль свернул вправо и увеличил скорость. В районе Литлахлид на его пути снова оказался красный светофор, но он начал тормозить слишком поздно и вылетел в центр перекрестка. Постояв там пару мгновений, джип не стал дожидаться зеленого света, рванул с места и продолжил движение по Бустадавегюр. Пролетев эстакаду над Кринглюмирарбройт, он помчался в направлении клиники Фоссвогюра, двигаясь рывками и перескакивая с полосы на полосу. Такое безрассудное вождение свидетельствовало о том, что сидящий за рулем человек либо пьян, либо находится под воздействием запрещенных веществ.

Полицейские подумывали о том, чтобы остановить его, прежде чем он разобьется сам или спровоцирует аварию, но все-таки решили повременить и продолжили преследовать «Лендровер» на некотором расстоянии, не теряя из вида его задние фары.

Между тем по рации поступила дополнительная информация о владельце джипа: Рандвер Исакссон освободился условно-досрочно, и обращаться с ним надлежало крайне осторожно, поскольку у него за плечами имелся срок за незаконное ношение оружия. Однажды он угрожал застрелить полицейского, хотя впоследствии выяснилось, что он держал в руке игрушечный пистолет. Однако на этот раз у него могло оказаться при себе настоящее оружие.

«Лендровер» пронесся до конца Бустадавегюр, а потом свернул к югу на Рейкьянесбройт. Его скорость стала еще выше, в связи с чем возникло подозрение, что водитель и пассажир заметили преследование и пытаются оторваться от полиции. Машина уже чуть ли не летела по воздуху, когда на вираже в районе Брейдхольт случилось то, что и должно было случиться: водитель не справился с управлением, вылетел на заросшую травой разделительную полосу, попытался вырулить на асфальт, но смог лишь пересечь проезжую часть по диагонали, а потом врезался в фонарный столб, раскроив его надвое. В результате машина завалилась набок на торчащий из земли обломок столба.

Подъехавшие первыми полицейские вызвали «скорую» еще до того, как патрульный автомобиль затормозил у места происшествия. Выходя из машины, они увидели, как распахнулась левая дверца джипа и из него, растерянно озираясь и пошатываясь, выбрался человек со спортивной сумкой в руке. Едва он заметил полицейских, как бросился наутек по Нибилавегюр, а потом свернул к северу, в сторону церкви Брейдхольта.

Полицейские кинулись его догонять, в то время как к джипу подкатил второй патрульный автомобиль. Между тем с пассажирской стороны «Лендровера» наружу вылез человек, который тут же рухнул на асфальт и так и остался лежать. Из головы у него текла кровь, поэтому полицейские сочли правильным никаких действий не предпринимать, а дождаться «скорой помощи». Приблизившись к «Лендроверу», пассажиров на заднем сиденье они не обнаружили, зато позади него увидели нечто похожее на сваленную беспорядочной грудой одежду.

— Это еще что? — удивился один полицейский, чуть ли не уткнувшись носом в стекло, чтобы получше рассмотреть содержимое багажника.

Между тем водитель джипа, все еще с сумкой в руке, успел добежать до церкви. Полицейские, не будучи уверенными, насколько он безопасен, избегали резких движений. Они были на связи со спецназовцами, которые сообщили, что уже движутся по Рейкьянесбройт и вот-вот прибудут, — так что если водитель джипа, который, видимо, был все-таки безоружен, продолжит перемещаться по своей траектории, то попадет прямиком к ним в объятья.

Полицейские, что остались возле «Лендровера», не могли толком разглядеть, что лежит в багажнике, поэтому стали пытаться открыть его. Он был не заперт, однако от удара кузов машины помялся, крышка багажника покорежилась, и поднять ее было проблематично еще и потому, что машина слегка завалилась набок. Полицейские ухватились за ручку крышки и принялись дергать ее так энергично, что она наконец поддалась, и из багажника выкатилось бесчувственное тело человека, который находился в таком плачевном состоянии, что оба полицейских даже подскочили от изумления и заметались в попытках оказать ему первую помощь.

— Да он вроде мертв? — охнул один из них.

— Боюсь, что так оно и есть, — ответил его коллега, обернувшись на шум приближающихся машин «Скорой помощи». Две машины с включенными сиренами и мигалками неслись по Рейкьянесбройт, будто участвовали в автогонках.

А в это время водитель «Лендровера» оставил церковь позади и теперь бежал мимо торгового центра «Мьоудд». Полицейские следовали за ним, сохраняя определенную дистанцию и не предпринимая попыток его остановить. С противоположной стороны к торговому центру как раз подрулили две машины спецназа, из которых выпрыгнули несколько бойцов в маскировочных комбинезонах и черных балаклавах с прорезями для глаз, из-за которых их можно было принять за террористов. Увидев бегущих ему навстречу спецназовцев, водитель джипа понял, что дела плохи, и отбросил сумку, чтобы было легче бежать. Но это его не спасло: через считаные секунды один из бойцов спецназа настиг его и повалил на землю. Бандит попытался оказать сопротивление, но был настолько обессилен, что мог лишь беспорядочно размахивать руками в воздухе.

У Конрауда было мало информации о рестораторе по имени Сванбьётн, который имел в свое время счеты с его отцом. Он знал лишь, что тот был одним из тех, кого полиция проверяла на предмет причастности к убийству отца. В отчетах говорилось, что в момент преступления Сванбьётн находился в Оулафсвике вместе с женой и двумя сыновьями: утром его видели в местной пекарне, а около полудня еще в каком-то магазине. Вечер же он провел с семьей у невестки, которая пустила их погостить в своем доме, а сама на несколько дней уехала в Рейкьявик. В те годы, чтобы добраться из Оулафсвика в столицу, требовалось около пяти часов. Из материалов дела было также известно, что у Сванбьётна имелась машина, которой он и воспользовался для поездки в Оулафсвик, — впрочем, как и каждый раз, когда отправлялся в отпуск.

Его дважды вызывали на допрос. Уже на первом этапе расследования выяснилось, что Сванбьётн заключал с отцом Конрауда не совсем законные сделки, поэтому следователь нашел необходимым более детально изучить подноготную Сванбьётна, а также природу их взаимоотношений. На первом же допросе ресторатор рассказал о возникших между ними разногласиях и о том, как отец с сыном напали на него. По правде говоря, Конрауд его и пальцем не тронул — более того, он даже пытался сдержать отца, однако версия Сванбьётна была иной.

Он без утайки поведал полиции о своих махинациях и признал, что действительно приобретал алкоголь и контрабандные товары, но чтобы выставить себя в более выгодном свете, заявил, что покупал их лишь небольшими партиями и исключительно у отца Конрауда. И то, и другое являлось ложью.

Во время второй беседы со следователем Сванбьётну пришлось отвечать на многочисленные вопросы касательно пожара, в результате которого он лишился одного из своих ресторанов. Особый интерес полиции именно к этой теме свидетельствовал о том, что в ее распоряжении появилась некая новая информация о данном происшествии, в связи с чем Сванбьётна и вызвали на повторный допрос. Конрауд спрашивал себя, не была ли эта линия расследования продиктована подозрениями, которые он сам озвучил в присутствии следователя.

Вопрос: Вы были на месте происшествия, когда начался пожар?

Сванбьётн: Нет, не был. Там никого не было. И слава богу! Иначе все могло бы закончиться гораздо хуже.

В.: У меня тут имеется заключение эксперта, которое указывает на вероятность поджога. Существуют признаки того, что возгорание произошло одновременно в двух местах. Вы знаете кого-либо, кто мог бы поджечь ваш ресторан?

Сванбьётн: Мне на ум никто не приходит. И я, вообще-то, уже отвечал на эти вопросы.

В.: Вы уверены?

Сванбьётн: Да.

В.: На прошлом допросе вы утверждали, что у вас возникли разногласия с пострадавшим из-за непогашенного долга. Он якобы применил к вам физическое насилие, действуя вместе со своим сыном. У вас нет причин полагать, что те двое имеют некое отношению к пожару?

Сванбьётн: Нет.

В.: Почему?

Сванбьётн: Потому что это не принесло бы им никакой выгоды. Долг уже был выплачен, так что делить нам было больше нечего. У меня нет ни малейшего понятия, кто сжег ресторан.

В.: Нам удалось выяснить, что между вами завязалась очередная драка в тот самый вечер, когда загорелся ресторан.

Сванбьётн: Не знаю, откуда у вас такая информация.

В.: Вы не встречались в тот вечер?

Сванбьётн: Вообще-то, встречались.

В.: При каких обстоятельствах?

Сванбьётн: Я вернул долг. И на этом наши отношения завершились.

В.: И ничего более?

Сванбьётн: Ничего.

В.: А как вы объясните ваше обращение в тот же вечер в отделение неотложной помощи, о чем нам достоверно известно?

Сванбьётн: Я объясню это тем, что обращался туда по совершенно иному поводу. Я неудачно упал прямо на пороге своего дома и повредил лицо. Моя жена может это подтвердить.

В.: Согласно показаниям дежурного врача, характер ваших ран указывал на избиение.

Сванбьётн: Я не могу отвечать за слова врача, но ведь мне лучше знать, что со мной произошло, верно?

В.: Ваш ресторан загорелся в тот момент, когда вам оказывали медицинскую помощь, не так ли?

Сванбьётн: Так и есть.

В.: Однако вы утверждаете, что пожар никак не связан с полученными вами увечьями.

Сванбьётн: Никак не связан.

Конрауд оторвал взгляд от протокола допроса, услышав шаги в коридоре. По прочтении документа он понял о Сванбьётне одно: тому ничего не стоило дать ложные показания. Он был готов искажать действительность, лишь бы полиция убедилась, что у него не имелось поводов причинять вред своему кредитору. Конрауд рассказал следователю все, что знал о делах отца с ресторатором, включая и тот эпизод, когда отец вернулся домой с торжествующим выражением лица и испачканными кровью костяшками пальцев.

Дверь открылась, и на пороге возникла Марта.

— Мне сказали, что ты здесь, — сказала она.

— Да, я…

— И что это так тебя влечет к архивным делам? — полюбопытствовала она. — Тебя Ольга впустила?

— Да я уже заканчиваю, — проговорил Конрауд, захлопнув папку с протоколами допросов Сванбьётна. — Освежил кое-что в памяти. А у вас, видно, дел невпроворот.

Тем утром Конрауд прочел в Сети, что двое мужчин были арестованы при участии полицейского спецназа. Одно интернет-издание называло имя Рандвера Исакссона — старого знакомого полиции, за плечами которого была уже не одна ходка.

— Да уж, ни минуты покоя, — вздохнула Марта.

— Вы уже допросили тех двоих?

— Пока нет. Честно говоря, мы надеялись, что от этой операции будет больше толку. Думали поймать кого покрупнее, а не только эту мелочь, — в голосе Марты не укрылось разочарование. — Это они связывались с Данни и ее парнем.

— Вот оно что?

— Да. И нам бы очень хотелось выяснить, кто отправил ее за наркотиками в Копенгаген.

— Значит, это был не Рандвер?

— Возможно, и он замешан, — кивнула Марта.

— И второй тоже?

— Вряд ли, тот парень — новичок, в их кругах он никакого веса не имеет. Что я хотела тебе сказать, так это то, что мы нашли Ласси. Пресса пока не в курсе. Они отходили его так, что мама не горюй, а потом запихнули в багажник своего джипа.

— И что же рассказал Ласси?

— Да ничего. Пока по крайней мере. Он в коме, и еще не известно, выживет ли. Они угодили прямо в фонарный столб, а это его состояния, как ты понимаешь, не улучшило. Чего только на этой работе не увидишь!

— Значит, о Данни вы пока ничего не выяснили. Как и о том, кто снарядил ее в ту командировку… Может, она все-таки привезла наркотики для самой себя и для Ласси?..

— Нам предстоит задать ему эти и другие вопросы. Если он, конечно, выкарабкается… Ну вот сам посуди: он ни с того ни с сего прекращает отправлять смски своей девице, а потом ты находишь ее труп. Патологоанатом говорит, что к моменту обнаружения она была мертва уже сутки. То есть, она скончалась примерно тогда, когда перестали приходить сообщения от Ласси.

— Ты полагаешь, ему было известно о том, что с ней случилось? Или это было известно тем двоим?

— Тем двоим точно нет. Иначе стали бы они реагировать на сообщение, которое мы отправили с телефона Данни? — сказала Марта. — Хотя в той среде встречаются такие идиоты, что я уже ничему не удивлюсь.

— То-то и оно.

— Вскрытие показало, что причина смерти — передозировка. Следов насилия на теле нет. Остается выяснить, сама ли она ввела себе дозу. Или с ней рядом находился кто-то еще? Может, Ласси? Или тот, кто послал ее за товаром?

— Другими словами, ты подозреваешь, что передозировка не была случайной? То есть, смерть Данни связана с наркотрафиком? Она не сделала так, как ей велели, не передала наркотики, и заплатила за это?

— Кто знает? — снова вздохнула Марта, извлекая из кармана пачку сигарет с ментолом и устремляясь к двери, чтобы выйти наконец на свежий воздух и затянуться сигареткой.

Следующую папку Конрауд открыл, немного поколебавшись. Для него по-прежнему оставалось загадкой то, что привело его отца на Скулагата, к Скотобойне Сюдюрланда, в тот вечер, когда его убили. Конрауд подолгу об этом размышлял, когда был помоложе, да и полиция уделяла особое внимание этому вопросу, но тайна так и осталась нераскрытой, поэтому Конрауд пришел к заключению, что никакой конкретной причины, по которой преступление было совершено именно на той улице, не существовало: чистая случайность и не более. В те годы Скотобойня Сюдюрланда процветала — она была оборудована большими коптильными печами для обработки говядины и свинины и изготовляла разнообразные колбасы и копчености, обожженные на огне бараньи головы, ну и разумеется, ливер и кровяную колбасу. Там разделывали говяжьи туши, которые хранили в огромных холодильных камерах.

Согласно отчетам, которые Конрауд перелистывал, когда его прервала Марта, полиция опросила многих работников предприятия, но все они утверждали, что были незнакомы с жертвой. Следственные органы пришли к выводу, что, будучи опытным мошенником и воришкой, отец Конрауда задумал ограбление Скотобойни или что-то в этом роде и околачивался там, чтобы осмотреть объект. Административная контора располагалась на третьем этаже здания, фасад которого выходил на Скулагата. Там находился несгораемый шкаф, где хранились оборотные средства предприятия. Ни похитить его, ни вскрыть не представлялось возможным, поэтому полиция предположила, что у отца Конрауда имелся подельник — или подельники — в руководстве Скотобойни. Между ними возник конфликт, который перерос в бурную ссору. Все кончилось тем, что в порыве гнева или безумия кто-то схватился за нож. Конрауд отслужил в полиции много лет и знал, что большей частью холодное оружие применялось в непредумышленных преступлениях: вернее, именно это и являлось их отличительной чертой.

В любом случае, на памяти Конрауда отец не заговаривал о предприятии Сюдюрланда ни с ним, ни с кем бы то ни было еще. Единственное, что он периодически жаловался, что не в состоянии обеспечить своих домочадцев мясными деликатесами. Зато в рыбе они недостатка не испытывали: отец поддерживал приятельские отношения с моряками в порту и часто проворачивал с ними сделки.

В общем, все говорило в пользу того, что в день своей гибели отец оказался на Скулагата по роковой случайности — либо направлялся куда-то по своим делам, либо возвращался домой. Вопрос заключался в том, поджидал ли его там кто-то, или он столкнулся со своим убийцей по стечению обстоятельств. Предполагалось, что на отца напали сразу после полуночи, когда прохожих почти нет, что и объясняло отсутствие свидетелей.

Проводивший вскрытие врач пытался определить, какое именно колющее оружие было применено, и как наносились удары. По его мнению, нож был средних размеров с остро заточенным лезвием около десяти сантиметров в длину и с массивной тупой стороной. Представлялось, что отец Конрауда не ожидал нападения. На одной из его ладоней был обнаружен неглубокий порез, будто он пытался ухватиться за лезвие ножа после очередного удара. Признаков потасовки не наблюдалось, что служило лишним доказательством внезапности нападения: первый удар был нанесен ничего не подозревающей жертве. Полиция тщательнейшим образом исследовала не только территорию, прилежащую к Скотобойне и Скулагата, но и восточный участок набережной до самой лагуны Киркьюсандюр, включая внутренние дворы и мусорные баки квартала Скюггакверфи, и продолжила поиски дальше в сторону центра. Однако все попытки обнаружить орудие убийства оказались напрасными.

Из года в год у отца Конрауда периодически возникали разногласия с моряками торговых судов. Те поставляли ему контрабандные товары — среди прочего, алкоголь и сигареты — так что обычно он стремился поддерживать с ними хорошие отношения из боязни потерять возможность для заработка. Полиция была в курсе этих спекуляций, поскольку они продолжались не первый год и временами утаить их было невозможно. В связи с этим занимавшиеся контрабандой моряки были с пристрастием допрошены и проверены на предмет алиби в ночь убийства. В памяти Конрауда запечатлелось, что у отца были закадычные друзья среди тех, кто ходил в море на рыболовных траулерах. Некоторые из них нередко захаживали к нему в гости, чтобы выпить, сыграть в карты или поделиться своими историями о морских похождениях, однако никого из тех людей не допрашивали в связи со смертью отца.

Конрауд просматривал эти документы далеко не впервые. Все, что в них было написано как насчет расследования убийства, так и насчет него самого, он знал чуть ли не наизусть. Одно время полиция рассматривала версию о том, что преступление было совершено кем-то из родственников или друзей жертвы. Эта гипотеза появилась в связи со статистикой — в частности зарубежной — которая демонстрировала, что подавляющее большинство убийств совершается теми, кто входит в ближний круг жертвы: домочадцами и старыми знакомыми. Случаи, когда кто-либо погибает от руки совершенно не знакомого человека, весьма редки.

Дознаватели не упустили из вида и передвижения матери Конрауда, которая проживала на другом конце Исландии, в Сейдисфьёрде, но в тот момент находилась в Рейкьявике в гостях у сестры и зятя, которые подтвердили, что она не выходила из дома в тот вечер, когда было совершено нападение на ее бывшего мужа. Мать Конрауда также вызвали на допрос, протокол которого ему не составило труда найти. Он был напечатан на машинке, и из него становилось понятным, что более всего мать заботило положение, в котором оказался ее сын. Ей были заданы многочисленные вопросы касательно отношений Конрауда с отцом, и она ответила, что какое бы влияние ни оказывал на сына такой прохиндей, как ее экс-муж, Конрауд вырос совершенно безобидным и порядочным человеком. Мать изо всех сил старалась убедить следователя, что ее сын не способен никому причинить вреда. Даже перечитывая протокол много лет спустя, Конрауд остро чувствовал тревогу своей матери: она боялась, что сын мог стать похожим на ее непутевого бывшего мужа, и страдала от того, что была вынуждена оставить его на попечение такого человека.

Некоторые места в протоколе до сих пор отдавались болью в сердце Конрауда.

В.: Какие отношения у вас были с мужем, когда вы еще жили вместе?

Сигюрлёйг: Я бы не стала называть это «отношениями».

В.: Так вы жили по отдельности?

Сигюрлёйг: Вместе, но это был сущий ад. Поэтому я от него и ушла.

В.: По какой причине?

Сигюрлёйг: По разным причинам, которые никак не связаны с тем, что произошло.

В.: Это правда, что бывший муж вас бил?

Сигюрлёйг: С чего вы это взяли?

В.: Так это правда?

Сигюрлёйг: Не вижу, какое отношение это имеет к делу.

В.: Вы его поэтому оставили?

Сигюрлёйг: Не понимаю, зачем вы у меня это спрашиваете. Все уже в прошлом.

В.: Мы поговорили кое с кем из ваших бывших соседей. Они утверждают, что часто замечали у вас следы побоев, серьезность которых вы старались преуменьшить. Соседи слышали из вашей квартиры крики, а в наших архивах обнаружился протокол, согласно которому по вашему адресу был вызван наряд полиции в связи с нарушением порядка в состоянии опьянения и бытовым произволом. Полицию вызвали вы сами, утверждая, что супруг вас избил. Такое случилось дважды — в пятьдесят пятом году, когда вы и оставили мужа.

Сигюрлёйг: Значит, такой он был муж.

В.: То есть, именно поэтому вы его бросили и уехали в Сейдисфьордюр?

Сигюрлёйг: И поэтому тоже, среди всего прочего.

В.: А как реагировал на эти побои ваш сын? Он испытывал ненависть к отцу?

Конрауду было несложно представить неловкость, которую испытывала мать, когда ее спрашивали о домашнем насилии. Она никогда и ни с кем не делилась своими переживаниями на эту тему — даже со своей дочерью Бетой, сестрой Конрауда и самым близким матери человеком. Этот протокол для Конрауда тоже открытием не являлся, поэтому он знал, что дальше последует еще более тягостная, почти невыносимая для его матери, часть.

Сигюрлёйг: Конрауд был еще совсем ребенком. Но почему вы задаете мне все эти вопросы?

В.: Ребенка ваш муж избивал?

Сигюрлёйг: Нет.

В протоколе не фиксировались паузы, но Конрауд тем не менее понимал, что этот ответ мать дала не без колебания.

Сигюрлёйг: То есть, бывало, что отец шлепал его пониже спины, но в общем он всегда обходился с ребенком хорошо.

В.: Вы не знаете, какие отношения…

Сигюрлёйг: Конрауд и мухи не обидит, если вы на это намекаете. К чему эти вопросы? Мы того человека и пальцем не тронули — ни я, ни мои дети. Вам бы стоило это знать. Вы ведь в курсе, что за жулики вокруг него вились, и что за аферы он проворачивал… Врагов у него было хоть отбавляй. Я думала, вам это известно.

В.: Вы не знаете, какие отношения были у Конрауда с отцом в период, предшествующий убийству?

Сигюрлёйг: Нет. Я особо не поддерживала контакты с сыном.

В.: Вы не приезжали в Рейкьявик навестить его?

Сигюрлёйг: Ну да, так же, как и мою сестру, и по многим другим делам.

В.: А где вы с сыном встречались?

Сигюрлёйг: В одном кафе в центре.

В.: И о чем вы беседовали?

Сигюрлёйг: Обо всем понемногу. Я ведь говорила, что редко с ним виделась. Хотела узнать, как у него дела.

В.: Он не показался вам взвинченным? Или он был спокоен? Говорил ли он что-либо об отце?

Сигюрлёйг: Взвинченным? Конрауд? Никогда я его таким не видела. И об отце он ни словом не обмолвился.

В.: То есть, вы о нем не беседовали?

Сигюрлёйг: Нет.

Конрауд задержался глазами на этой лжи — об отце они еще как беседовали.

В.: У вас также есть дочь Элисабет. Какие были ее отношения с отцом?

Сигюрлёйг: Никакие — Бета живет со мной.

В.: А когда вы жили все вместе?

Конрауд в очередной раз уловил сомнение в голосе матери, который звучал у него в голове.

Сигюрлёйг: Она всегда была больше привязана ко мне, чем к отцу.

В.: Он обращался жестоко и с дочерью?

Сигюрлёйг: Не понимаю, как это связано с вашим расследованием.

В.: Попрошу вас ответить на вопрос.

Сигюрлёйг: Такое бывало. До тех пор, пока не вмешалась я.

В.: То есть?

Сигюрлёйг: В нем поселилось чудовище, но когда я это заметила, было уже слишком поздно.

В.: Не могли бы вы изъясниться поточнее?

Сигюрлёйг: Я увезла дочь от него, как только заметила.

В.: Что заметили?

Сигюрлёйг: Что он ее лапает.

В.: Вы хотите сказать, что он склонял ее к интимной связи?

Конрауд захлопнул папку.

Сигюрлёйг: Да.

Ласси лежал в медикаментозной коме в отделении интенсивной терапии Национальной клиники в Фоссвогюре, в то время как Рандвер со своим подельником отходили от последствий приема спиртного и наркотиков в камере предварительного заключения полицейского управления на Квервисгата. Они находились под присмотром врача, который наблюдал, как проходит их медленное восстановление после нескольких суток, если не недель, проведенных в наркотическом угаре, и вводил им соответствующие препараты, чтобы ускорить процесс. Больше всего пострадал Рандвер. Несмотря на обильное кровотечение из головы, его поведение по пути в травматологическое отделение было сродни буйному помешательству, а в палате экстренной помощи он устроил настоящий погром, перевернув вверх дном стоявшие там столы и койки, пока медперсоналу не удалось наконец его унять. После обработки ран его перевезли прямиком в КПЗ. У его сообщника тоже имелись повреждения головы, а кроме того, у него была сломана рука, но в отличие от Рандвера, вел он себя спокойно: сидел на раскладушке, покачиваясь взад-вперед, что-то бормоча себе под нос и время от времени проявляя проблески сознания. Однако через два дня его состояние улучшилось, и из КПЗ его с забинтованной головой и рукой на перевязи препроводили в допросную. Его ожидал переезд в следственный изолятор тюрьмы Литла-Хрёйн, но сначала с ним хотели побеседовать сотрудники отдела по борьбе с оборотом наркотиков. Марта наблюдала за происходящим из смежного помещения через зеркальное стекло. Допрос проходил в присутствии адвоката, который в разговор почти не вмешивался.

Подельник Рандвера утверждал, что был не в курсе нахождения Ласси в багажнике «Лендровера». За ним якобы заехал Рандвер и предложил кое-куда прокатиться. Лишь по прибытии в Нойтхоульсвик тот сообщил ему, что им нужно забрать оттуда сумку со спортивной одеждой для кого-то из его приятелей. Для кого конкретно, Рандвер не уточнил, но подельник предположил, этот приятель живет в Брейдхольте, поскольку именно в том направлении поехал Рандвер. И тут произошла авария, а в следующий момент под вой сирен прибыла полиция и арестовала их. Ласси он увидел, только когда тот выкатился из багажника. По его мнению, Рандвер не мог быть причастен к избиению Ласси, и уж тем более он сам никаких увечий тому не наносил. Так что это, видимо, кто-то другой запихнул парня в багажник. Для большей убедительности сообщник Рандвера несколько раз повторил, что Лаурюса Хинрикссона они и пальцем не тронули. Более того он заявил, что даже с ним не знаком. И если тот вдруг будет утверждать обратное, то он просто лжец. Ни о какой девушке по имени Данни дружок Рандвера якобы тоже не слышал и крайне удивился тому, что в сумке вместо спортивной одежды оказались наркотики.

На этом его первый допрос и завершился. Времени на согласование единой версии событий, на случай если их заметут, у бандитов не было, поэтому когда настала очередь Рандвера, он рассказал несколько иную историю. Сидя в допросной с перевязанной головой, рассеченной губой, налитым кровью глазом на фиолетовом лице, Рандвер поведал, что друг пригласил его в кино, и после просмотра фильма, название которого вылетело у него из головы, приятели решили прокатиться в Нойтхоульсвик, где и нашли ту самую сумку. Они решили забрать ее с собой и поехать дальше, но потом случилась та ужасная авария. Рандвер признал, что перед тем, как сесть за руль, перебрал с алкоголем, и если анализ показал наличие наркотиков у него в крови, то это могло означать, что он действительно вдохнул пару дорожек, но скорее всего в лаборатории просто перепутали пробирки. Как и его приятель, Рандвер тоже утверждал, что не имел понятия о том, что в багажнике находится Ласси, и единственное объяснение, которое приходило ему на ум, заключалось в том, что парень залез туда по доброй воле. В ответ на замечание дознавателя о том, что не все травмы Ласси получены в результате аварии, и что последний явно подвергся жесткому избиению и пыткам, Рандвер решительно отмел любые намеки на то, что как-то связан с нынешним состоянием молодого человека. Когда у него спросили, как он узнал о смс-сообщении, отправленном на мобильный телефон Ласси, Рандвер заявил, что ему ничего не известно ни о сообщении, ни о телефоне, а сумку он якобы нашел случайно.

Ничего он не знал и о Данни, и у него вызвала удивление информация о том, что в сумке, которую они подобрали в Нойтхоульсвике, должны были быть наркотики, обнаруженные у нее в доме. Рандвер сообщил, что не имеет никакого отношения к наркотрафику и ничего не слышал об участи, постигшей Данни. По его словам, в комнате, которую снимал Ласси, ему бывать не приходилось.

— Подождем пару дней, — сказала Марта по окончании допросов. — Может, в камере они пообмякнут.

Из смартфона Данни полицейским не удалось извлечь какой-либо значимой информации. В последние месяцы девушка не появлялась в соцсетях, и в телефоне не имелось никаких данных о ее поездке в Данию или намеков на то, что она работала наркокурьером, если не считать двух звонков от Рандвера перед ее отъездом. По возвращении девушки в Исландию, Рандвер с ней не связывался — по крайней мере по этому номеру. Зато Ласси не один раз пробовал до нее дозвониться и отправил ей кучу сообщений, но Данни ему так и не ответила. Учитывая, что Ласси не оставлял попыток с ней связаться даже после того, как она умерла, — ну или по крайней мере после дня и часа ее кончины, установленных в результате вскрытия, — можно было предположить, что в свое жилище он больше не возвращался и был не в курсе того, что произошло с девушкой.

В контактах смартфона имелись номера кое-каких подруг Данни, но судя по перечню звонков и обмену смсками, она общалась с ними лишь эпизодически. Чаще всего она связывалась с некоей Фаннэй, которую оказалось не так то просто отыскать. Эта Фаннэй была известна полиции, поскольку не раз куда-то исчезала, так что приходилось рассылать ее ориентировки и публиковать объявления о пропаже в СМИ. Она жила вдвоем с матерью, с юных лет злоупотребляла алкоголем и неоднократно сбегала из дома. Периодически ее помещали в наркодиспансер, но она умудрялась сбежать и оттуда. В дальнейшем Фанней пристрастилась еще и к наркотикам и стала водить компанию с мужчинами, которые были в два раза старше нее и особо с ней не церемонились, однако благодаря им у нее была возможность приобретать наркотики.

Пока продолжались поиски Фанней, Марта побеседовала еще с одной девушкой, которая в последнее время общалась с Данни. С Хеклой — так звали девушку — Данни дружила с самого детства. Хекла была толстушкой с инфантильным выражением лица в обрамлении темных кудряшек. Она изучала психологию в Университете Исландии. Марта вызвала Хеклу вместе с двумя другими девушками, которые тоже входили в их компанию. Их имена всплыли не столько благодаря проверке телефонного трафика Данни, сколько беседе с ее бабушкой и дедушкой. Как бы там ни было, Хекла оказалась самым ценным источником информации. Она была шокирована смертью подруги и забросала Марту вопросами о том, как все случилось. Кто-то рассказал ей, что Данни убили, но она не хотела в это верить. Марта ответила, что должна соблюдать тайну следствия, но намекнула, что об убийстве говорить пока рано: на данном этапе дознаватели сфокусировали внимание на контрабанде наркотиков, в которую была вовлечена Данни. Марта поинтересовалась у Хеклы, знакома ли та с неким Лаурюсом Хинрикссоном, которого все звали Ласси. Хекла ответила, что Данни упоминала о нем несколько раз и всегда в положительном ключе.

— Они сдружились на почве общей зависимости. Данни познакомилась с ним, когда ее засосала эта трясина, из которой она уже не могла выбраться. Просто удивительно, насколько быстро эта гадость засасывает человека на самое дно. Еще каких-то пару лет назад Данни была нормальной девчонкой… А потом пристрастилась к наркотикам, и убедить ее отказаться от них было нереально. Она превратилась в рабыню своего порока. — В карих глазах Хеклы читалось, что она до сих пор не может поверить в печальную участь подруги. — Она стала скрытной, у нее появились секреты даже от нас — тех, кто дружил с ней с самого детства. В какой-то момент она сожгла все мосты. Оборвала связи со всеми, кто не являлся таким же наркоманом, как и она сама. Думаю, из нашей компании я последняя, кто пытался поддерживать с ней хоть какие-то контакты. Но все было зря.

Бывший полицейский Паульми, к которому Конрауд заезжал на Сюдюрнес, говорил во время их последней встречи, чтобы Конрауд связался с ним — по телефону или любым другим способом — если вдруг обнаружит что-то новое относительно гибели своего отца, он будет рад поделиться своими соображениями по любым вопросам. И все же когда Конрауд позвонил ему поздним вечером и вместо того, чтобы обсуждать убийство отца, начал интересоваться утонувшей в Тьёднине девочкой, Паульми явно удивился. Он сообщил Конрауду, что то расследование было не в его ведении, и что его вел полицейский по имени Никюлаус, который уже тогда находился в довольно немолодом возрасте. И действительно, то расследование оказалось для него последним — сразу по его завершении Никюлаус вышел на пенсию. Он умер уже много лет назад. Паульми вспомнил, что Никюлаус отличался грубостью и бесцеремонностью. Бóльшую часть своей трудовой жизни он посвятил работе в дорожной полиции, так что особого опыта, чтобы вести сложные расследования не имел.

— Разве не было необходимости проводить вскрытие? — спросил Конрауд, поскольку не нашел в материалах дела заключения патологоанатома.

— Конечно, была, — кивнул Паульми. — Может, его и проводили — мне об этом никто не докладывал. Я тут на днях — после того, как ты заезжал, — перелистал свой дневник, который вел в тот период. Так вот, судя по записям, я пару раз беседовал с Никюлаусом по поводу той девочки. Он был убежден, что ее гибель — это несчастный случай. У него даже мысли не возникало, что речь могла идти о чем-либо другом.

Конрауд пересказал Паульми содержание своего разговора с бывшим учителем, который, будучи тогда еще молодым человеком, обнаружил утонувшую девочку. Особый акцент Конрауд сделал на детали, касавшейся человека в плаще и шляпе, которого заметил тогда Лейвюр Дидрикссон. Бывший учитель забыл, упоминал ли он об этой подробности, когда давал показания полиции, и сам он на нее особого внимания не обратил. Возможно, посчитал неважной. В всяком случае, в материалах дела о том человеке ничего нет.

— Он был в шляпе? — отозвался Паульми.

— Это навевает вам какие-то мысли? — спросил Конрауд.

— Нет, к сожалению, но память-то уже не та… По тому происшествию свидетелем вроде больше никто и не проходил. Только тот молодой человек… Ты говоришь, он был учителем?

— Сейчас он уже на пенсии. Его зовут Лейвюр Дидрикссон. Возможно, вы о нем слышали как о писателе.

— Лейвюр?.. Нет. А что, у него выходили книги?

— Стихотворные сборники. Правда, уже довольно давно.

Паульми не сильно интересовался литературой.

— Может, тебе удастся поговорить с дочерью Никюлауса. Она вроде как еще жива. Тоже работала в полиции — машинисткой, по-моему. Тогда управление располагалось еще на Поустхусстрайти.

Конрауд записал имя женщины.

— Никюлаус был далеко не ангел, — снова заговорил Паульми, выйдя из задумчивости. — Довольно мерзкий тип. Попробуй спросить у кого-нибудь, кто работал на Поустхусстрайти в один с ним период. Вдруг кто из бывших коллег сможет рассказать тебе о нем поподробнее, а может, и о том расследовании что-нибудь новое выяснишь.

— Вы говорите, он был мерзкий тип?

— Да. Предпочитаю особо на эту тему не распространяться. Спроси лучше у тех, кто действительно его хорошо знал.

— А! Еще кое-что… — спохватился Конрауд. — Вы не знаете, какого мнения придерживалась о происшествии мать погибшей девочки? Она вроде как не верила, что это был несчастный случай.

— А что же это, по ее мнению, было?

— Не могу сказать.

— Вероятно, это естественная реакция… Если только можно говорить о естественной реакции в таких обстоятельствах.

— Возможно.

Повесив трубку, Конрауд несколько секунд посидел в нерешительности, а потом нашел в Интернете телефон Лейвюра Дидрикссона и позвонил ему. Спустя несколько гудков бывший учитель наконец ответил и сразу узнал Конрауда. Тот извинился, что беспокоит его в столь поздний час, и сразу перешел к делу, спросив Лейвюра, не показалось ли ему при встрече с матерью Нанны, что она сомневается в причине гибели своей дочери. То есть, не подозревает ли она, что на самом деле это был не несчастный случай.

— А что же это, по ее мнению, было? — Лейвюр в точности повторил вопрос Паульми, который тот задал несколько минут назад.

— Не знаю. Она ничего такого вам не говорила? Не намекала, что девочка упала в озеро не по чистой случайности? Что, возможно, ее кто-то утопил?

— Как?.. Да вы что? Неужели так и произошло? Вы что-то выяснили?

— Нет, я ничего не выяснил. Мне просто сказали, что у нее были подобные сомнения, вот я и подумал, что вам, возможно, об этом что-либо известно. Или вы с ней это обсуждали.

— Честно говоря, не помню, — ответил Лейвюр. — По-моему, ничего такого она мне не говорила. Видимо, такие сомнения появились у нее позднее, но мы с ней больше не встречались. Все, что я знаю, я вам уже рассказал. По крайней мере я так думаю.

— Безусловно, и я вам очень признателен. Единственное, что…

— Девочка прекрасно рисовала. Я вам об этом говорил?

— Нет.

— Мне это сказала ее мать. По ее словам, дочь была заядлой художницей. Но не знаю… Не думаю, что вам это как-то поможет.

— Ну, как знать… Благодарю вас и простите еще раз за поздний звонок — я даже не заметил, что уже так много времени.

В этот момент раздался стук в дверь, и Конрауд развернулся в сторону прихожей.

— Ну что вы, честно говоря, я и сам собирался вам позвонить, потому что мне кое-что пришло в голову касательно человека, которого я видел в тот вечер, — сказал Лейвюр. — Я имею в виду вечер, когда я нашел Нанну. Простите, что не сказал вам сразу, но я об этом уже и думать забыл — столько лет прошло. Я вспомнил это только после вашего ухода.

— Вы о том человеке в плаще?

— Да нет, о другом. О том, что я мельком увидел на Соулейяргата.

В дверь снова застучали — на этот раз более настойчиво. Услышав, как человек за дверью схватился за ручку и несколько раз подергал ее, Конрауд начал догадываться, кто это мог быть.

— В тот период я записывал в блокнот всякие впечатления, которые могли пригодится для творчества, — продолжил Лейвюр. — В общем, разные мысли. Так вот, я вычитал там кое-что, чем хотел с вами поделиться.

— И что же это?

— Полагаю, что это было последнее, что я записал, прежде чем увидел в воде девочку.

— И что вы записали? — спросил Конрауд, по-прежнему развернувшись в сторону прихожей.

— И хромает луна.

— И хромает луна?

— Да, именно эту фразу я записал, — объяснил Лейвюр. — И думаю, мне понятно, чем был навеян этот образ. Я уверен, что эта метафора пришла мне в голову, когда я увидел того человека. То есть, в нем — вернее, в его походке — было что-то, что произвело на меня впечатление, и я перенес это на луну. Короче говоря, мне показалось, что тот человек хромает.

Не успел Конрауд открыть дверь, как его сестра Элисабет ворвалась в прихожую, как фурия, осыпая его упреками за то, что он так долго не открывал. Конрауд заметил, что час, вообще-то, не совсем подходящий для визитов, а сестра парировала тем, что поинтересовалась, отчего он до сих пор не в постели, раз уж время такое позднее. Затем она спросила, есть ли надежда, что в этом доме ее угостят кофе: Элисабет никогда не понимала людей, которые избегали пить кофе после определенного часа, чтобы не ворочаться всю ночь без сна. Временами Элисабет напоминала Конрауду их тетку Кристьяну, сестру отца, сумасбродную старуху, которая любила ввернуть в свою речь какое-нибудь архаичное словечко, и всю жизнь прожила в полном одиночестве вдали от столицы, пока в глубоко преклонных летах не ушла в мир иной. Во время своих редких визитов в Рейкьявик, она появлялась у них на пороге одновременно в нескольких, надетых одна на другую, юбках, двух или трех свитерах и каком-нибудь странном головном уборе. Элисабет тоже была одиночка и уже много лет работала библиотекарем. Она слыла своенравной женщиной, хотя в душе Конрауд знал, что она чистый ангел. Возможно, она заработала себе славу строптивицы из-за своих темных глаз, которые могли пронзить насквозь кого угодно, и черных как вороново крыло волос. Элисабет прекрасно разбиралась в литературе, особенно в древних сагах: когда речь заходила об этом жанре, не было такого вопроса, который бы поставил ее в тупик.

— И чем ты занят? — окликнула она Конрауда, который вышел в кухню сварить кофе. — Все охотишься за призраками? — задала Элисабет следующий вопрос, глядя на разложенные на столе бумаги.

— Надо же чем-то себя занять, — отозвался Конрауд.

Он не раз делился с Бетой — как ее все называли — своим желанием разобраться, что происходило с их отцом за несколько дней или недель до трагического финала, и показывал ей документы, что лежали сейчас на столе. Бета не придавала его копанию в прошлом никакого значения, поскольку сама она смогла почти полностью стереть из памяти образ отца и никогда о нем не заговаривала. Однажды, когда Конрауд рассуждал об убийстве, она его перебила, заявив, что ее совершенно не волнует, что произошло у ворот Скотобойни Сюдюрланда, кто зарезал отца и по какой причине.

Конрауд налил сестре кофе и принялся рассказывать ей об утонувшей в Тьёднине Нанне и об Эйглоу, которой та явилась дважды с перерывом в десятки лет. Конрауд подчеркнул, что сам он во все это не верит, но в то же время ему не хотелось выставлять Эйглоу лгуньей, поэтому он добавил, что в рассказе Паульми о том случае его особенно впечатлило то, что девочка утонула, пытаясь достать из воды свою куклу. Благодаря этой детали он понял, что Эйглоу говорила о той же самой девочке.

— Может, эта твоя Эйглоу прочитала о происшествии в газете, а потом дорисовала картинку у себя в воображении, — предположила Бета. — У некоторых, знаешь, какая бурная фантазия. Еще и не такое рассказывают…

— Да… Но Эйглоу другая. С чего бы ей рассказывать мне небылицы? Какая ей с этого польза?

— А может, она на тебя глаз положила?

— Это вряд ли, — покачал головой Конрауд. — Какое там! У нас что ни встреча, то выяснение отношений!

Он рассказал сестре, как разозлил Эйглоу, когда предположил, что Энгильберт мог нести ответственность за смерть отца. Бета слушала его с равнодушным видом, как и каждый раз, когда он касался этой темы. Они с Конраудом начали поддерживать отношения лишь несколько лет назад: росли они порознь, и когда после смерти матери Бета переехала в Рейкьявик, она по-прежнему оставалась для Конрауда чужой. В то время ей было уже к сорока. Конрауду потребовалось немало времени, чтобы вернуть доверие сестры, и довольно скоро он осознал, что Элисабет предпочитает как можно реже вспоминать о той поре, когда они жили под одной крышей, — то есть о тех годах, которые предшествовали разводу родителей. Впоследствии они встречались лишь изредка, когда мать привозила Бету в столицу, так что их отношения носили весьма фрагментарный характер. Конрауд узнал, что сестра вернулась жить в Рейкьявик, только когда она появилась на пороге его кабинета в полицейском управлении на Квервисгата с просьбой о помощи в перевозе вещей.

— Ну естественно, кому понравится, когда собственного отца обвиняют в убийстве? Ничего удивительного, что она на тебя взъелась, — сказала Бета. — Это не самый лучший способ подружиться.

— Да я понимаю.

— А ты что, и правда думаешь, что это Энгильберта рук дело?

— Понятия не имею, — признался Конрауд. — Знаю только, что полиция такой гипотезы не выдвигала. Но на мой взгляд, сам факт, что их видели вместе в тот период, заслуживает внимания. А если они и правда возобновили отношения?.. Что могло заставить их воссоединиться? А потом рассориться? Вот удалось бы это выяснить, мы бы, возможно, приблизились к правде.

— Думаешь, это как-то связано с теми спиритическими… аферами, что они прокручивали?

— Кто знает?

— А Эйглоу что говорит?

— Она говорит, что моя гипотеза о том, что ее отец мог пырнуть кого-то ножом, притянута за уши, — ответил Конрауд. — Ей неизвестно, взялся ли он за старое на пару с нашим папашей. Честно говоря, мне кажется, ее больше интересует утонувшая в Тьёднине девочка. Вероятно, думает, что я могу ей помочь пролить свет на тот случай. По ее словам, вокруг Нанны какая-то скверна.

— Да это у них жаргон такой, у ясновидящих. Везде найдут какую-нибудь скверну… Поди знай, что она имеет в виду.

— Похоже, у девочки, когда она упала в озеро, была в руках кукла. Ну или она уронила куклу и пыталась достать ее из воды. Как бы там ни было, Эйглоу полагает, что Нанна хочет вернуть себе куклу. Ну или по крайней мере стремится ее отыскать.

— Конрауд?!

— Да знаю я — это все звучит нелепо, но она… улавливает такие вещи.

— А что это за девочка?

— Она жила в бараке на Скоулавёрдюхольте незадолго до того, как тот квартал снесли.

— В бараке на Скоулавёрдюхольте? И сколько же ей было лет?

— Двенадцать.

— И она пострадала от чьих-то рук?

— Нет, ничего такого расследование не выявило. Насколько я понял, вскрытие не проводилось — видимо, судмедэксперт посчитал его необязательным. А почему ты спрашиваешь?

— Тебе ведь известно, почему мама бросила нашего горе-отца, верно? — сказала Бета.

— Да, мне известно, как он с ней обходился. И мне известно, что он вытворял в отношении тебя. Я узнал об этом как раз в тот день, когда его убили. Мы с мамой встречались в центре, и я добился, чтобы она рассказала мне всю правду. Она бы предпочла на эту тему не говорить ни с кем и никогда. Во время допроса она утверждала, что отца мы во время той встречи не обсуждали, но она солгала. Возможно, потому, что хотела защитить меня. Вернувшись после того разговора домой, я набросился с обвинениями на отца. Мы крупно повздорили. Он стал оскорблять маму — что она совсем спятила и несет всякую чушь… В тот момент я был готов его убить. И следующее, что я узнаю, это что его труп обнаружен на Скулагата.

— Он был чудовищем, Конрауд. Угрожал, что если я только пикну, он убьет маму. Представляешь? Не меня — маму! А потом она заметила пятна крови у меня на белье и забеспокоилась, что произошло. Стоило ей лишь взглянуть мне в глаза, и она все поняла.

— Да, ты мне рассказывала.

— Кстати, раз уж мы заговорили о Скоулавёрдюхольте… Девочка ведь там жила…

— Ну да, а что?

— У мамы были кое-какие подозрения, — продолжила Бета. — Она поделилась ими со мной много лет спустя, незадолго до своей смерти. Вообще-то, мама едва ли когда вспоминала об этом мерзавце — она почти забыла о нем, как о страшном сне, — но был один эпизод, который не давал ей покоя. Он, как это ни странно, произошел именно в том квартале на Скоулавёрдюхольте, где стояли ниссеновские бараки.

— Что за эпизод?..

— Я как-то вспомнила — сама не знаю почему — что один раз отец меня туда водил. На Скоулавёрдюхольт, я имею в виду. Стоял жуткий холод, и было ощущение, что вот-вот начнется снегопад. Мы с ним зашли в один из бараков — там сидели какие-то два мужика и чуть ли не поедали меня похотливым взглядом. Когда я рассказала об этом маме, она расплакалась, кляня отца на чем свет стоит. А потом описала мне свои страхи, которые преследовали ее, когда мы еще жили все вместе. Тогда я с трудом ей поверила, но в свете того что произошло в дальнейшем, я бы уже ничему не удивилась.

Конрауд пристально смотрел на сестру:

— И все из-за вашей с ним прогулки на Скоулавёрдюхольт?

Бета кивнула.

— Мама прекрасно понимала, что мне там делать было совершенно нечего.

— Ну а… Почему же ты…

— Она просила, чтобы я никому об этом не рассказывала. У нее были лишь ничем не подкрепленные подозрения, и ей не хотелось окончательно разрушать и без того подмоченную репутацию нашего с тобой папаши. Если, конечно, от нее еще что-то оставалось… Мама знала, что ты привязан к отцу, хотя и…

— Ну а что она тебе все-таки сказала?

— Что одна из причин, по которой она его бросила, были опасения, что именно такое и произойдет.

— Что именно?

— Не забывай, что мама долго терпела издевательства этого чудовища, — произнесла Бета. — Когда я рассказала ей, что мы ходили на Скоулавёрдюхольт, и о тех двух типах, что глядели на меня, как голодные волки, мама поделилась со мной своим главным страхом: она боялась, что отец будет зарабатывать на мне деньги.

— То есть?

— То есть, продаст меня какому-нибудь извращенцу.

У Конрауда глаза на лоб полезли:

— Да быть такого не может!

— Я и не говорю, что может. Однако мама полагала, что он на такое способен.

— Значит, она знала, что в барачном поселении обитали такие… развратники?

— Напрямую она ничего не утверждала, но вот когда ты сейчас упомянул Скоулавёрдюхольт, первое, что мне пришло в голову, были мамины страхи. Она боялась, что тот негодяй отведет меня туда и оставит в лапах у извращенцев, которые ему заплатят, чтобы воплощать со мной свои грязные фантазии.

Она открыла глаза и уткнулась неподвижным взглядом в потолок с паутиной трещин, которые сливались в мириады разноцветных и неуловимых образов, будто на облупившейся штукатурке сменяли друг друга кадры какого-то фантастического фильма. Был среди них и белый щенок, который подпрыгивал на задних лапах и гонялся за двумя котятами. В детстве у них в доме жила дворняжка, очень похожая на этого щенка. Потом ее задавила машина. Та картина навсегда врезалась в ее память: собачка вздрагивала в предсмертной агонии, задрав вверх одну лапу. Сцена была душераздирающая, и она отвела глаза. Свою собаку она очень любила — ей подарил ее папа, потому что знал, что она мечтала о питомце. А в тот день они играли на улице, и собачка выскочила прямо на середину проезжей части. Откуда ни возьмись вылетела машина, которая переехала ее сначала передним, а потом задним колесом. Однако она погибла не сразу: еще несколько мгновений животное подергивало лапой, будто призывая на помощь. Хозяйка ничего поделать не могла — было уже слишком поздно. Вот и теперь тщедушное, трясущееся тельце воплотилось на потолке с осыпающейся краской, а она не могла понять, наяву ли все это, или ее вновь настиг привычный кошмар. Она даже не знала, где находится. Ей почудилось, что кто-то пытается ей овладеть. Оттолкнув его, она опять провалилась в сон.

Когда она в очередной раз — непонятно, сколько времени спустя, — разомкнула веки, все ее тело было в испарине. Картинки на потолке растворились. Рядом с ней храпел мужчина. На вид он был старше нее раза в два. Ширинка на его приспущенных штанах была расстегнута. У нее промелькнуло смутное воспоминание, что на рассвете он угостил ее двумя таблетками. Теперь же снова был вечер — или даже ночь — а она так и не догадывалась, где находится. Единственное, что она помнила, это что кто-то сказал, что у кого-то другого что-то есть — ну или он знал кого-то, у кого оно есть, а потом этот кто-то привел ее сюда — в полуподвальную комнатушку, где прямо на полу валялся грязный матрас, а также стоял продавленный диван и два стула. Размалеванные краской из баллончика стены являли собой абстрактное полотно, на котором перемешались надписи и не поддающиеся расшифровке символы. Кто-то курил, а в ее ушах гремела музыка — ритмичная последовательность оглушающих ударов. Потом ей дали те самые две таблетки, которые она проглотила, запив водкой.

Словно амеба, она отодвинулась от спящего мужчины и, стараясь не производить шума и не думать о том, что он с ней сделал, натянула брюки. С трудом поднявшись, она прижала пальцы к стучащим вискам.

Голова раскалывалась от боли, а к горлу подступала тошнота. Через единственное окно, расположенное под самым потолком, в каморку проникал свет уличного фонаря. Интересно, они здесь одни? Она принялась ощупывать окружающие предметы в поисках какого-нибудь средства от головной боли, обо что-то запнулась и упала на четвереньки. Когда ей снова удалось встать на ноги, ее вырвало прямо на мужчину.

Потом она вышла на воздух.

Внезапно оступившись, она растянулась на земле. Не осознавая, что произошло, она на несколько мгновений застыла, а потом приподнялась на локте и оглянулась. Оказывается, она споткнулась о ступеньки, что спускались от какого-то дома на тротуар. Лишь тогда она поняла, что находится на Лойгавегюр, но не смогла сориентироваться, шла ли она к центру или наоборот удалялась от него. Не в состоянии сообразить, куда ей идти, она потерянно сидела на тротуаре, уткнувшись взглядом в асфальт. Стояла глубокая ночь. До нее дошли слухи, что Данни умерла. Она не подозревала, что было в таблетках, которые ей всучил тот мужик, но чувствовала она себя хуже некуда. Приступы тошноты не прекращались, хотя желудок у нее был совершенно пустой. Встать на ноги она не решалась. Мимо проехала машина, ослепив ее светом фар, и кто-то сфотографировал ее на мобильник.

Над ней склонилась пожилая пара — мужчина и женщина, которые спросили по-английски, в порядке ли она. Поднимаясь с их помощью с земли, она промямлила, что все окей, и неверным шагом двинулась по Лойгавегюр. В какой-то момент у поребрика затормозил большой автомобиль, и перед ней возникла женщина в полицейской форме, светя ей в лицо фонариком. Она попыталась оттолкнуть ее руку, вцепившись в нее ногтями, но женщина так резко развернула ее лицом к стене, что она даже ударилась о каменную кладку головой. В следующий момент появился другой полицейский, который грубо встряхнул ее, и, упершись коленом ей в спину, завел ее руки назад с такой силой, что чуть не вывихнул их, а через мгновение на ее запястьях уже были наручники. Все это время она визжала, как резаный поросенок.

Сидя в патрульной машине, она услышала, как женщина говорит в рацию:

— Она у нас. Да-да, это она. У нее сильно повреждена голова — мы везем ее в травматологию.

Машина тронулась с места. Из рации доносился противный треск.

— Она совершенно… Нет, она не в себе, — продолжала говорить женщина-полицейский, оглядываясь на нее.

— Легавая сука, — попыталась выругаться она, но лишь прохрипела что-то нечленораздельное.

У нее опять началась рвота. Кровавые брызги веером разлетелись по салону машины, но она даже не отдавала себе отчета, откуда они взялись.

Марта узнала об аресте только на следующий день, когда к девушке наконец вернулась ясность мышления, после того как она как следует выспалась в полицейском управлении на Квервисгата. Патруль на поиски подруги Данни отправила именно Марта. Ей сообщили, что девушку обнаружили на Лойгавегюр в жутком состоянии, несмотря на которое она проявила агрессию к сотруднице полиции, в связи с чем пришлось надеть не нее наручники.

Марта распорядилась привести ее к себе. Через минуту девушка уже входила в кабинет в сопровождении конвоира. Она опустилась на стул, растерянно оглядываясь, будто все еще не до конца обрела чувство реальности. Ее голова была перевязана, а руки покрыты ссадинами, которые она получила в результате падения. Впалые щеки, рассеченная губа и потухший взгляд вызывали жалость. Ей не было и шестнадцати.

— Ты Фанней, правильно? — спросила Марта. Бедная девчонка, думала она, за последние два года три раза сбегала из дому, и все из-за наркотиков.

Девушка кивнула.

— Как ты себя чувствуешь?

Фанней лишь пожала плечами и попросила сигарету.

Марта сказала конвоиру, что он пока не нужен, и тот вышел из кабинета.

— У меня только вот эта дрянь с ментолом, — ответила Марта, извлекая пачку и зажигалку. Потом она открыла большое окно, которое выходило во двор, и зажгла две сигареты — одну себе, другую девушке — и кивком пригласила ее сесть возле себя, чтобы курить в окно.

— У тебя же есть подруга по имени Данни, верно? — спросила Марта.

Фанней кивнула.

— Ты знаешь, что с ней произошло?

Девушка задумалась на пару секунд.

— Она умерла, так? — проговорила она. — Мне рассказывали.

Марта кивнула в ответ.

— Мы полагаем, что это произошло случайно. Видимо, она превысила дозу. Вы были близкими подругами?

Фанней заколебалась:

— Ну да.

— Я решила поговорить с тобой, потому что подумала, что ты можешь помочь нам выяснить, как все было на самом деле.

Фанней уже докурила сигарету и попросила новую.

— У Данни были какие-то причины, чтобы нанести себе вред?

— Не знаю. Мысли-то всякие лезут.

— Какие?

— Все… закончить. Плюнуть на все и убраться из этой жизни.

— И у Данни тоже возникали такие мысли?

— Наверняка о чем-то таком она тоже думала, но откуда мне знать? Со мной она об этом не говорила.

— А ты не в курсе, были ли у кого-то причины нанести ей вред?

— Да не знаю я. А что?.. Ее убили, что ли?

— Тебе было известно, что она возила из-за границы наркотики?

— Мне было известно только то, что она была вся в долгах. Ее бабка и дед не давали ей ни кроны, и она хотела съехать от них. Знаю, что она собиралась поехать в Данию, а потом мы больше и не виделись. А почему вы все выспрашиваете? Что с ней случилось-то?

— Мы пока ничего не можем утверждать, — ответила Марта. — Ты знаешь, кому она была должна деньги?

— Знаю, что Рандверу она точно была должна. Только не говорите ему — а то мне не поздоровится.

— А ты знаешь парня по имени Ласси?

— Да, это бойфренд Данни.

— Значит, они были в отношениях?

— Да, причем в серьезных.

— Но ведь у Данни были до него и другие женихи, верно?

— Да, полно. Она их меняла как перчатки. Посылала одного куда подальше, и сходилась со следующим. Она прикольная была. И не дура — всякие умные вещи говорила. Много читала, и рассказывала остальным, что нового узнавала. И помогала всегда первая, если видела, что кому-то хреново — ну если кого-то тошнило, или если кто-то обделался, или если кого-то избивали… — Фанней еще раз затянулась ментоловым дымом и выбросила окурок в окно. — Крутая она была девчонка. Не то, что ее бывший — тот, с которым она встречалась до Ласси. Стебби его звали — не человек, а кусок дерьма. А вы со старыми маразматиками уже говорили?

— С кем?..

— Ну с предками Данни.

— Вообще-то, нельзя так говорить о пожилых людях. Выбирай выражения.

— Да она сама их так называла.

— Данни?

— Да, она их терпеть не могла.

— С чего ты взяла?

— Так она сама мне сказала.

— А ты не знаешь почему?

— Ну, вот бывает же, когда кого-то ненавидишь. Я как-то спрашивала у нее почему, но она не захотела говорить. А может, и сказала — я уже не помню. Да и вообще, все эти вопросы не ко мне. Я ничего не знаю. Откуда мне знать, почему они ее так достали, что она винила их во всех грехах. Может, ей казалось, что она докатилась до такой жизни из-за них. Понятия не имею.

— А ты не могла бы…

— Спросите Ласси. Он-то точно в курсе. Поговорите с ним. Ему Данни все рассказывала.

На первом допросе Рандвер не проявил особого интереса к сотрудничеству со следствием. Его голова была по-прежнему перебинтована, а синяки под глазами приобрели желто-зеленый оттенок. Однако Марту его вид на жалость не пробил: увидев его в допросной, она едва сдержала смех, слишком уж комичным ей показался контраст между этим тюрбаном из бинтов на голове у Рандвера и его тяжелым взглядом преступника-рецидивиста. Она дала ему время обменяться парой слов с адвокатом, который подытожил для Рандвера события, приведшие к его аресту. Однако это не сделало его хоть сколько-нибудь сговорчивее. Вел допрос начальник отдела по борьбе с оборотом наркотиков, который начал с состояния здоровья Ласси: когда его обнаружили в багажнике «Лендровера», молодой человек находился на грани жизни и смерти. Учитывая это обстоятельство, не исключалось, что Рандверу и его подельнику будет выдвинуто обвинение в покушении на убийство. Доказательства их причастности были неоспоримы. Адвокат попытался донести до Рандвера серьезность его положения, но потерпел фиаско.

После ареста бандитов полиция не сидела сложа руки. Квартира Рандвера подверглась тщательнейшему обыску, в результате которого было обнаружено энное количество наркотических веществ, а также пистолет, электрошокер, армейский нож и две бейсбольные биты. Проверка смартфона и электронной почты Рандвера ничего не дала — он явно принимал необходимые меры, чтобы не оставлять следов во всемирной паутине. Из всех достижений цифровой революции он, видимо, больше всего ценил возможность посещать немецкие порносайты, рассчитанные на особо «взыскательную» публику. Как только дознаватели выяснили, что у Рандвера имеется летний дом на Ватнслейсюстрёнде, было принято решение осмотреть и его. Двое полицейских, которым поручили проверить объект, вместо дома обнаружили только сарай, используемый для хранения инструментов. От самого дома оставался лишь фундамент — складывалось впечатление, что его снесли не один год назад. Дверь сарая была заперта, но у полицейских имелся ордер на обыск, так что они сбили замок и вызвали криминалистов. От одного взгляда на обстановку они ужаснулись. Под столом валялся бумажник, в котором обнаружились водительские права на имя Ласси. Отпечатки пальцев и следы ног на забрызганном кровью полу очевидно указывали на то, что здесь «поработали» Рандвер со своим сообщником. Было найдено много деталей, которые объясняли телесные повреждения Ласси.

— По мне так пусть подыхает, — бросил Рандвер. — Меня с ним ничто не связывает. Я его и пальцем не трогал.

— И как же он тогда оказался у вас в джипе?

— Я ведь уже говорил и повторюсь: понятия не имею. Может, он сам туда залез! Откуда мне знать?

— У нас имеются доказательства, что Лаурюс Хинрикссон был похищен и подвергался физическим истязаниям на участке, где находится ваш летний дом. При каких обстоятельствах вы с ним познакомились?

— Я с ним не знаком, — отрезал Рандвер.

— Может, вы знакомы с девушкой Лаурюса? Ее зовут Даниэла.

— Это еще кто такая? Никогда о такой не слышал. — Рандвер ухмыльнулся, бросая взгляд на своего адвоката, однако ухмылка тут же сменилась гримасой боли — видимо, мускулы так отреагировали на резкое изменение выражения лица. Марта подумала, что никогда еще ей не приходилось иметь дела с настолько мерзким типом.

— Как Лаурюс попал в принадлежащий вам сарай для инструментов на Ватнслейсюстрёнде?

— Откуда я знаю? Видимо, он взломал замок.

— А вы тогда чем там занимались?

— А кто вам сказал, что я вообще там был?

— А как же ваши отпечатки пальцев на инструментах, которыми вы пользовались, чтобы пытать его? А следы вашей обуви на залитом его кровью полу? А тот факт, что Лаурюс находился в багажнике вашего автомобиля, будучи уже почти трупом? Как вы все это объясните?

Рандвер молчал.

— Разве вы не замечаете очевидного?

— Очевидно, что вы просто ищете козла отпущения, — сказал Рандвер. — Я этого парня и пальцем не тронул. Понятно? Вам просто нужно меня засадить.

— Вы утверждаете, что не знакомы с Данни. Однако в последнее время вы дважды ей звонили — перед ее отъездом в Данию.

— Это не я, — бросил Рандвер.

— А кто же?

— Ну, кто-то, кто воспользовался моим телефоном.

— И многие им пользуются?

— Да, и часто, — ответил Рандвер. — Я разрешаю им пользоваться.

— Кому?

— Я что же, по-вашему, списки веду?

В таком ключе допрос продолжался еще некоторое время. Будучи отпетым лгуном, Рандвер сохранял невозмутимость и с легкостью отмахивался от любых обвинений в свой адрес. Он ни на шаг не отступал от той версии событий, которой придерживался изначально: якобы он нашел спортивную сумку случайно. По завершении допроса его препроводили обратно в камеру. Затем из другой камеры в допросную привели его сообщника, находившегося с Рандвером в джипе. Он был молод и еще жил с родителями. Во время обыска в его комнате обнаружили небольшое количество наркотических веществ. Никакого оружия найдено не было. Визит полиции застал родителей парня врасплох — особенно мать. Она изо всех сил старалась делать вид, что трезва. И она, и его отец признали, что сын периодически напивался, — как, в общем-то, многие из его сверстников — но для них оказалось открытием, что он связался с наркодилерами и преступными элементами. По завершении обыска родители поинтересовались, когда их сына выпустят из-под стражи.

Парень вошел в допросную прихрамывая. Рука у него была на перевязи, а ссадины залеплены лейкопластырем. Несмотря на молодой возраст, он горбился и выглядел истощенным. Плюс ко всему у него наблюдались симптомы простуды, и он ежесекундно шмыгал носом. Звали его Бидди. По сравнению с Рандвером, он оказался гораздо сговорчивее. Когда его поставили в известность, что существуют неопровержимые доказательства его пребывания в том сарае вместе с Рандвером и Ласси, он, в отличие от своего подельника, не стал ничего отрицать. Он во всем сознался, но попытался свалить вину на Рандвера. Постепенно у полицейских начала вырисовываться картина происходившего до момента аварии в Брейдхольте. В кратком изложении события сводились к следующему. Рандвер пришел в бешенство, когда Данни, вернувшись в Исландию, не передала партию наркотиков, поэтому он предложил Бидди вместе поехать на поиски Ласси, найти которого оказалось совсем не трудно. Ласси, однако, настаивал, что ничего не знает, тогда Рандвер решил отвезти его на Ватнслейсюстрёнд, чтобы выбить из него информацию кулаками и пытками.

— Я ничего не сделал, — с невинным видом промямлил парень, глядя на адвоката, который неофициально договорился с полицией, что если его подзащитный признается, ему дадут меньший срок.

— У вас есть предположения, почему Даниэла не передала наркотики?

— Нет. Рандвер говорил, что она тоже… наркоша, и что работать с наркоманами — всегда риск.

— Вы заезжали домой к Лаурюсу, когда разыскивали их с Даниэлой?

— Да, но там никого не было.

— А зачем вам понадобилось так над ним издеваться?

— Да это Рандвер совсем крышей поехал. Я думал, он его убьет.

— То есть, вы в избиении активного участия не принимали, так?

— Совсем никакого участия я не принимал. Это все Рандвер.

— Однако на некоторых инструментах в сарае обнаружены отпечатки ваших пальцев, вымазанных кровью Лаурюса.

— Ну да, потому что потом Рандвер подсовывал все те штуковины мне. Вообще-то, я даже пытался его остановить. Несколько раз. Он — настоящий садист. Стопроцентный, — ответил парень, глядя на адвоката.

— А Лаурюс не говорил, что Даниэла у него дома?

— По-моему, он был вообще не в курсе, где она. А Рандвер как с цепи сорвался после того, что выдал Ласси.

— И что же выдал Ласси?

— Что она собиралась запостить что-то в Интернете. Какой-то компромат.

— Компромат на Рандвера?

— Рандвер подумал, что да.

— И как он отреагировал?

— Взбесился окончательно. Ласси что-то бормотал, бредил — ничего не разобрать. Ну еще бы — Рандвер ему так накостылял. В общем, он нес всякую галиматью. Он, по-моему, даже не соображал, где находится. А Рандвер столько всего принял, что слетел с катушек и орал, что Ласси все врет. Он уже собирался его прикончить, но тут пришло сообщение от Данни. Рандвер сразу повеселел, теперь, говорит, и наркотики заберу, и с этой девкой посчитаюсь. Долго он не думал — запихнул Ласси в багажник и сказал, что замочит их обоих — и Ласси, и его девицу — а трупы выбросит на свалку.

Жизнь у дочери Никюлауса была во многих смыслах непростая, и она не испытывала потребности обсуждать ее подробности с незнакомцами, включая Конрауда. В управлении они ни разу не пересекались, поскольку он поступил на службу после того, как ее уволили. Она поведала, что эту должность благодаря своим связям ей обеспечил отец. В дальнейшем, когда Никюлаус вышел на пенсию, руководство перестали интересовать профессиональные качества дочери, ей снизили нагрузку, а потом под предлогом так называемой перестановки кадров и вовсе указали на дверь. Впоследствии женщина перебирала бумажки в различных фирмах и была всем довольна. Правда, об одном факте она умалчивала — о нем Конрауда оповестили в телефонных разговорах бывшие коллеги, которые были достаточно пожилыми, чтобы помнить те времена, когда полицейское управление располагалось еще на Поустхусстрайти. Все они вспоминали дочь Никюлауса, как приятную женщину, но упоминали и о том, что истинной причиной ее увольнения стало пристрастие к алкоголю. Долгое время начальство закрывало глаза на ее зависимость, поскольку бывали периоды, когда ей удавалось воздерживаться от возлияний, но потом она снова уходила в запой, и в конце концов делать вид, что ничего не происходит, и держать ее на работе и дальше стало невозможным. Случалось даже такое, что она являлась на службу подвыпившей, а порой напивалась так, что вообще не могла выйти на работу. Один их бывших коллег сообщил Конрауду, что женщина вроде как живет одна в съемной квартире в районе Хлидар.

Конрауд дважды ей звонил. В первый раз она даже не захотела с ним разговаривать, а уж тем более встречаться. Однако во время их второй телефонной беседы Конрауду удалось пробудить ее любопытство к истории утонувшей в Тьёднине девочки, и она попросила его рассказать ей о том случае поподробнее. В конце концов она все-таки сдалась и назначила Конрауду встречу у себя в районе, на скамейке в парке Кламбратун, где она любила посидеть в погожий день.

Кламбратун пребывал в своем зимнем убранстве: трава пожухла, а деревья стояли почти обнаженные. В их безлистых кронах больше не слышалось пение птиц, зато с автострады Миклабройт доносился гул автомобилей, которые то и дело мелькали за голыми ветвями. Летом здесь было много желающих понежиться на солнышке, растянувшись на зеленой траве, но сегодня прохожие спешили по своим делам, не замечая ничего вокруг.

Конрауд нашел нужную скамейку и, усевшись на нее, созерцал наступившие в природе изменения. Немного минут спустя он увидел, как из-за деревьев со стороны Миклабройт появилась пожилая женщина, которая направлялась к нему. Глядя на то, как она одета, Конрауд подумал о своей сестре Бете: их обеих можно было принять за персонажей исландских народных сказок. На женщине было знававшее лучшие времена пальто, вязаный берет, многослойная юбка, толстые носки по колено и разваливающиеся ботинки на шнуровке.

— Это вы Конрауд? — спросила она, приближаясь к скамейке. Представившись, она присела рядом.

— Спасибо еще раз, что согласились встретиться, — поблагодарил Конрауд.

— Ну, когда вы рассказали мне, о чем речь… — ответила женщина, которую звали Аурора. — Странная эта история. Она меня… удивила.

— Почему?

— Ну, потому что я с тем случаем никогда не соприкасалась, так что не знаю, с чего вы решили, будто я могу быть вам чем-то полезна.

— Лично вы, может, и не соприкасались, но расследование было поручено вашему отцу, вот я и подумал, что у вас остались какие-нибудь воспоминания в этой связи, — объяснил Конрауд. — Я порылся в полицейских архивах, но особенных зацепок не нашел. Честно говоря, похоже, что по этому происшествию вообще не проводилось тщательного расследования: вероятно, потому, что девочка происходила из бедной семьи, а может, и по какой другой причине. Будто для такого ребенка это вполне естественный конец, если понимаете, о чем я. В обществе трагедия почти не обсуждалась, а расследование… Не хотелось бы оскорблять память вашего отца, но расследование было проведено… для галочки. А потом бараки на Скоулавёрдюхольте снесли, и о случае на Тьёднине и думать забыли.

— По-моему, вполне ожидаемо, что о нем не особенно распространялись, тем более учитывая, что это были за времена, — возразила Аурора. — Тогда о многом предпочитали не говорить вслух, знаете ли. Из уважения к родственникам жертвы.

— Ваш отец вам когда-нибудь рассказывал о том происшествии?

— Честно говоря, не помню. Если уж на то пошло, он о работе вообще мало говорил. И в управлении я никаких разговоров не слышала, но я ведь и работать на Поустхусстрайти начала гораздо позже.

— Если я правильно понимаю, Никюлаус не служил в отделе расследований?

— Нет, но он замещал там коллег, когда те, например, выходили в отпуск. Помню, что он и курсы специальные закончил, но продолжал работать обычным полицейским. Он вышел на пенсию комиссаром. Следственная работа его никогда особо не привлекала: ограбления, кражи со взломом, мелкое хулиганство — все это расследовалось как-то само по себе. Правонарушители были всегда одни и те же. А вот убийства — это совсем другое. Но они ведь и происходили крайне редко, впрочем, как и сейчас, слава богу.

— И правда слава богу, — согласился Конрауд.

Из тех, кто помнил времена, когда Никюлаус трудился в полиции, уже почти никого не осталось в живых. Среди них был Паульми, который, однако, близко с ним не общался, поэтому и посоветовал Конрауду обратиться к некоему Арноуру, одно время работавшему с Никюлаусом. Конрауд ему позвонил, и тот сразу припомнил кое-что из биографии коллеги: например, то, что в руководство полиции на него не однажды поступали жалобы от женщин, которые утверждали, что на службе Никюлаус позволял себе вольности, поведение его было развязным и заносчивым, а иногда он даже был не в состоянии держать руки при себе. Его излюбленными жертвами оказывались женщины, которых не баловала жизнь. Возможно, он предпочитал именно их, потому что крутить ими было гораздо проще: стоило лишь проявить минимум сочувствия. Однако на их жалобы начальство смотрело сквозь пальцы, поэтому Арноур решил вмешаться, чтобы Никюлауса уволили с работы. Это случилось после того, как всего за пару месяцев к нему обратились две женщины, утверждавшие, что подверглись сексуальному домогательству со стороны Никюлауса. Конрауду Арноур сказал, что это нетелефонный разговор, но намекнул, что речь шла не о банальных шлепках пониже спины. В первом случае Никюлаус принудил жертву к оральному сексу, а во втором — попытался совершить с женщиной полноценный половой акт. Все это происходило в пятидесятые годы. Никюлаус решительно открещивался от всех обвинений, а жертвы не осмеливались подать на него в суд, тем более что — как водится в таких случаях — свидетелей не имелось, так что это были только слова женщин против слов Никюлауса.

Конрауд не мог решить, стоит ли ему обсуждать свой разговор с Арноуром с дочерью Никюлауса. Еще направляясь на встречу, он размышлял, как бы поделикатнее задать определенные вопросы, чтобы не задеть ее чувств. Однако беспокоился он напрасно: эту тему подняла сама Аурора.

— Вы, вероятно, слышали, что у Никюлауса в полиции была дурная слава, — сказала она.

— Ну… да.

— Поэтому вы мне и позвонили?

— Да нет, — возразил Конрауд. — Причина в другом. Однако я действительно наслышан о его поступках. Я только сомневался, готовы ли вы это обсуждать.

— А от кого вы… наслышаны?

— От бывших полицейских.

— А могу я узнать, почему вы вдруг им заинтересовались? Что вас… Какая у вас цель?

— Мне хотелось понять, возможно ли заполнить какие-то пробелы относительно трагедии на Тьёднине, — объяснил Конрауд. — Вдруг Никюлаус что-то говорил о том случае в вашем присутствии или в присутствии вашей мамы? Может быть, в душе он все-таки чувствовал некую неудовлетворенность. У меня в распоряжении так мало подробностей того дела — я, разумеется, отдаю себе отчет, сколько минуло лет, но все же…

— Неудовлетворенность? Но… разве это был не несчастный случай?

— Ну да, — смутился Конрауд: он колебался, стоит ли упоминать о видениях Эйглоу, но в первую очередь он и правда был не до конца уверен в том, что сподвигло его так плотно заняться выяснением обстоятельств гибели Нанны. Может, выйдя на пенсию, он стал ощущать собственную бесполезность? — Да, все указывает на несчастный случай. Однако он вызвал у меня любопытство, и я хотел бы поподробнее разобраться в этом деле.

— Девочка была вашей родственницей?

— Нет.

Аурора глядела на голые ветви деревьев и вслушивалась в непрекращающийся гул машин с Миклабройт.

— Когда меня взяли на работу на Поустхусстрайти, об этом я в первую очередь и узнала. Хотя атмосфера там была комфортная… И люди в полиции служили в основном хорошие… Как наверняка и сейчас.

— И о чем же вы узнали?

— Ну, о том, что Никюлауса там недолюбливают. И я помню, что это меня не удивило. Скажу больше: я этого даже ожидала. Тогда я и поняла, почему он поначалу не хотел, чтобы я работала в полиции. Не горел желанием пользоваться своими связями, чтобы меня взяли на должность. Ну а потом кто-то показал ему мое резюме и спросил, не его ли я дочь, и только тогда он меня порекомендовал.

— Но ведь отец не запрещал вам откликаться на ту вакансию, верно?

— Нет-нет, но при этом и не скрывал, что не в восторге от этой идеи.

— А почему вас не удивил тот факт, что его недолюбливают?

— Потому что временами он вел себя как деспот, — ответила Аурора. — Мне ли этого не знать? Не стану, однако, вдаваться в подробности… Как бы там ни было, в полиции меня из-за Никюлауса никто не попрекал. Ну а потом он вышел на пенсию, и проблема разрешилась сама собой.

— Вы тогда уже были в курсе, что на него поступали жалобы от женщин? Из-за того, что он… не мог держать при себе руки?..

— Да, до меня доходили эти разговоры.

— Наверняка мало приятного в том, чтобы узнавать подобные вещи о собственном отце.

— С этим не поспоришь. Особенно учитывая, каково приходилось несчастным женщинам, которых он донимал своими приставаниями.

— Представляю, какой вы пережили шок, — покачал головой Конрауд.

— Ну… не то чтобы шок…

— А что же?

— Шоком это для меня не явилось.

— По причине его тяжелого характера?

— Ну да. Он ведь и ударить мог. Маму, например, бил.

— Сложно с ним, наверное, было жить?

— Непросто. Особенно когда он напивался. Бывало и такое, но мне не совсем приятно об этом говорить. Да и поздно уже, а у меня еще полно дел. — Аурора явно заторопилась уходить.

— Еще раз благодарю, что согласились на встречу, — сказал Конрауд. Я заметил, что вы всегда называете его по имени. Все время только «Никюлаус» или «он», а не «отец» или «папа».

— Да, это по привычке.

— Понимаю.

— Однако мне правда пора. — Аурора поднялась со скамейки и застегнула молнию на пальто. — Я рано научилась не называть его папой. В полиции ему дали прозвище святой Николай. Вы об этом не слышали? В шутку, разумеется. Потому что святому Николаю он был полной противоположностью.

— Откровенно говоря, не слышал.

— С чувством юмора у его коллег было все в порядке. Многими словами Никюлауса можно было описать, но «святой» — не одно из них.

Когда Конрауд вышел из лифта и направился к отделению интенсивной терапии, в клинике после неспокойного дня уже воцарилась тишина. Коридор был безлюден, если не считать двух или трех медсестер, которые бесшумно прошли ему навстречу, не удостоив его и взглядом. На случай если бы кому-нибудь взбрело в голову интересоваться, что он там делает, Конрауд заготовил легенду, что он якобы знакомый Ласси. Однако ни с кем объясняться ему не пришлось. В палате, где лежал молодой человек, охранника не оставили, несмотря на то, что он был вовлечен в контрабанду и подвергся жестокому избиению со стороны людей, занимавшихся наркоторговлей. Видимо, дознаватели посчитали, что пока Ласси находится в клинике, ему ничто не угрожает. А может, по причине постоянной экономии на силах правопорядка круглосуточную вооруженную охрану для мелкого преступника посчитали недопустимой роскошью.

Ласси по-прежнему находился в медикаментозной коме, но у него наблюдались признаки улучшения, и через какое-то непродолжительное время врачи рассчитывали вывести его из комы без всяких рисков. По крайней мере так сказала Марта, которая в тот вечер позвонила Конрауду по своему обыкновению, чтобы сообщить ему последние новости по делу Данни и Ласси. Рассказала она ему и о показаниях Фанней, по словам которой Данни ненавидела своих бабушку и дедушку.

Конрауд крайне удивился:

— Серьезно? Но они же милейшие люди!

— Однако эта Фанней была ее лучшей подругой, так что она, судя по всему, свидетель, который заслуживает наибольшего доверия. Девочка она неплохая, но, увы, наркоманка.

— А не имеет ли смысла обсудить это с ними напрямую?

— Они, несомненно, прикладывали все усилия, чтобы вытащить внучку из порочного круга, и единственное, чего добились, это ее презрения. Не зря говорят, что благими намерениями вымощена дорога в ад.

Марта также поведала Конрауду о допросах Рандвера и его подельника Бидди: выяснилось, что Данни собиралась опубликовать в Сети какой-то компромат на Рандвера. Это привело его в дикую ярость, а наркотики, которыми он был накачан, спровоцировали еще более сильную агрессию.

Ласси был единственным пациентом в палате. На лице у него была кислородная маска, а от тела тянулись трубки к различным приборам, назначения которых Конрауд не знал. Многочисленные раны Ласси зашили и перевязали бинтами, а лекарственные препараты ему вводили с помощью капельницы. У вышедшего ему навстречу медбрата Конрауд спросил, не навещал ли кто Лаурюса Хинрикссона, но тот ответил, что понятия не имеет, поскольку только что заступил на смену. Похоже, его мало интересовали причины появления Конрауда в палате пациента, который проходил по делу об убийстве в качестве основного свидетеля. Да и сам Конрауд четкого представления об этих причинах не имел: он ни с того ни с сего почувствовал необходимость навестить Ласси, ну или по крайней мере справиться о его состоянии. У Конрауда перед глазами до сих пор стояла сцена, которая открылась ему в съемной комнате Ласси: заваленный всяким мусором пол и безжизненное тело Данни со всаженным в ее руку шприцем. Он подумал о долге, который им надлежало вернуть, о контрабанде наркотиков и о том, каким истязаниям подвергся этот бедняга, оказавшись в лапах двух извергов. Ласси был новичком, который только ступил на опасную дорожку, и Конрауд невольно испытывал к нему сочувствие. Такие люди всегда вызывали у него жалость: ему было нетрудно представить, как они скатываются на самое дно наркозависимости и алкоголизма. Для многих из них эта зависимость становилась билетом в один конец. В определенный момент они превращались в изгоев общества, которые не могли рассчитывать на поддержку даже ближайших людей. За ними намертво закреплялся статус неприкасаемых. За плечами у Конрауда была долгая карьера в полиции, и он, как никто, понимал, что в основе этого явления лежит глубокая личная неудовлетворенность. Молодые люди, будучи не в силах справиться с душевной болью и побороть озлобленность, прибегают к запрещенным веществам, расплачиваясь за них дорогой ценой: чтобы заполучить дозу наркотика, они готовы подвергаться насилию и истязаниям, или заниматься проституцией.

Погруженный в эти мысли, Конрауд услышал у себя за спиной шум и обернулся. В дверях смущенно переминался с ноги на ногу мужчина, который спросил, не здесь ли лежит Лаурюс Хинрикссон. Конрауд ответил ему утвердительно.

— Ах ты, бедняга, как же они тебя, — приблизившись, проговорил мужчина.

— А вы, простите, кто?

— Я его брат. Как вы думаете, он восстановится?

— Не могу сказать. Я не врач, — ответил Конрауд. — Я зашел навестить Лаурюса, потому что был знаком с его девушкой Данни.

— С той, что умерла?

— Да. Ее обнаружил я в комнате Ласси.

— А я вот с ней ни разу не встречался, — покачал головой мужчина. Потом он перевел взгляд на своего брата и добавил: — Ласси этого не заслужил. Знаю — он много чего натворил: постоянно врал нам, мошенничал, разводил нас на деньги, но все равно такой участи никто не заслуживает. Видите, во что они его превратили? Нелюди.

— Говорят, что он украл у них наркотики.

— Да хоть бы и украл. Изуверы есть изуверы.

— С этим не поспоришь.

— Простите, а вы кто?

— Друг семьи Данни, — ответил Конрауд.

— А та девушка разве не работала на людей, которые сотворили такое с моим братом?

— Да, но она и Ласси были товарищами по несчастью.

— Может, это Данни и пришла идея написать мое имя на рецепте.

— На каком рецепте?

— Ласси говорил, что это он придумал, но тут у меня сомнения. Я так полагаю, это лекарство от эпилепсии. Правда, уже запамятовал, как называется. Однажды я работал в мастерской, а тут из аптеки звонят, откуда-то из Хабнарфьордюра. Провизор говорит, что этого лекарства сейчас нет в наличии, но у них на складе есть другое, тоже для эпилептиков. Вот она и звонит, чтобы узнать, возьму ли я его или дождусь то. А я ни сном ни духом! Провизор все еще раз повторила, и тогда выяснилось, что на мое имя выписан рецепт на этот препарат, но я-то ведь его не просил. Я не эпилептик.

— Это лекарство пользуется большим спросом у наркоманов. Они вроде как ловят кайф от него.

— Ну вот и оказалось, что кто-то — то ли Ласси, то ли его подружка — написал рецепт на мое имя, чтобы раздобыть это лекарство. Бог знает чьими еще именами они пользовались. Я поговорил с братом, и он сразу признался, что это его рук дело. Рассказал, что они своровали у какого-то врача бланки рецептов, заполняли их и подделывали подпись. Известно ведь, что врачи пишут, как курица лапой, — ничего не разберешь. Брат умолял меня никому ничего не рассказывать.

— Наркоманы ни перед чем не остановятся, когда им требуется доза, — изрек Конрауд. — Мне рассказывали, что они с Данни были очень близки.

— Лично я ту девушку в глаза не видел. В последнее время мы с братом почти не общались. Знаете, как бывает: слишком уж много он нас дурил… А вы случайно не в курсе, что же все-таки с этой Данни у Ласси в комнате стряслось?

— Передозировка. Непонятно только, ошиблась ли она или сделала это намеренно.

— Значит, самоубийство?

— Как знать, что за мысли были у нее в голове? Может, только Ласси и было это известно. — Конрауд окинул взглядом все бинты, проводки и катетеры, из-за которых проглядывало лицо Ласси. — Судя по всему, он единственный человек, который может рассказать нам, как было дело.

— Если выживет.

— Да. Если выживет.

Визит Марты привел супругов в такое волнение, что она посчитала разумным поскорее ретироваться, чтобы они смогли прийти в себя. По пути домой она зашла к ним, чтобы узнать их мнение по поводу слов Фанней о ненависти, которую Данни к ним якобы питала. Марта старалась говорить как можно деликатнее, чтобы не обидеть пожилую пару, но ей это не удалось. Умение выражаться обтекаемо к ее достоинствам не относилось. Естественно, она, как могла, постаралась завуалировать высказывание Фанней, которая прямым текстом назвала родственников Данни «старыми маразматиками» и утверждала, что та не просто их ненавидит, а даже обвиняет в том, что ее жизнь сложилась так, как сложилась. Несмотря на усилия Марты, супруги страшно оскорбились, особенно женщина. Она потребовала, чтобы Марта не ходила вокруг да около, а сказала все без обиняков. Тогда та призналась, что из показаний подруги Данни, имя которой она называть не стала, следовало, что внучка испытывала к ним сильное чувство враждебности. От себя Марта добавила, что это утверждение ее озадачило, поэтому она и решила выяснить у супругов, что у них все-таки были за отношения с Данни и что могло заставить ее говорить о них в таком ключе.

— Но Данни же была наркоманка, — сказала женщина. — Как можно принимать за чистую монету, что она говорила? С чего ей было нас ненавидеть? Мы ведь всегда старались понять ее и… — Ее слова повисли в воздухе.

Марта обвела взглядом гостиную. Она утопала в цветах с письмами соболезнования, которые супруги получили со всей страны. Там были даже букеты от парламентариев.

— И что же конкретно сказала та девушка? — хмурясь спросил мужчина.

— Я бы предпочла не…

— Нет уж, скажите! — почти потребовал он.

— Ну… начнем с того, что, по ее словам, внучка вас ненавидела.

— О Боже… — выдохнула женщина.

— А еще она сказала, что Данни винила вас в том, что ее жизнь пошла под откос.

— Что за чушь! — возмутился мужчина.

— Я бы хотела понять, есть ли у вас какие-либо объяснения, почему Данни была так настроена против вас, — продолжала Марта. — Как вы полагаете?

— Это полная чушь! — повторил мужчина, переводя встревоженный взгляд на жену.

— Но вы наверняка замечали…

Он резко перебил Марту:

— Наша внучка не отвечала за свои слова. Это лишний раз показывает, как та дрянь, что она принимала, разъедает человеческий мозг. Данни была живым свидетельством тому, как низко можно пасть, стоит только пристраститься к этому… к этой гадости.

— Внученька моя… — прошептала женщина.

— Эта так называемая подруга тоже наркоманка? — с отвращением спросил мужчина. — Если да, вряд ли ее показания заслуживают доверия, или я не прав?

— Вероятно, нам лучше продолжить этот разговор в другой раз, — сказала Марта. — Мы расследуем смерть Данни в свете ее участия в контрабанде запрещенных веществ и ее связей с преступным миром. Мне требуется собрать дополнительные данные на этот счет.

— То есть вы рассматриваете версию об убийстве? — спросил дедушка Данни, провожая Марту до двери.

— У нас пока нет общей картины, — ответила Марта, стараясь не наболтать лишнего. — Однако не подлежит сомнению, что из-за своей наркозависимости Данни нажила себе врагов.

— Врагов, которые имеют отношение к ее смерти?

— Не знаю. Возможно и нет. В любом случае, полагаю, что и вы хотите знать, какие события привели к гибели вашей внучки и связаны ли эти события с наркоторговлей или с чем-либо иным.

— Мы хотим только, чтобы эта история поскорее закончилась, — ответил мужчина, — чтобы она закончилась раз и навсегда и чтобы вы перестали донимать нас вопросами, на которые мы не в состоянии ответить.

Детская была просторная, и в ней спали они оба: подружка Эйглоу и ее братик Эбби. Он был на несколько лет младше сестры и всюду ходил за ней по пятам. Иногда после школы Эйглоу приходила играть к ним домой. Мама ее подружки относилась к ней с большой симпатией и всегда угощала ее полдником: стаканом молока, хлебом с маслом и печеньем — его у них в доме всегда было вдоволь. В отличие от мамы Эйглоу, мама подружки была домохозяйкой, поэтому у них все всегда лежало на своем месте, а лишь поднявшись к ним на крыльцо, Эйглоу сразу чувствовала расплывающийся по дому аромат стирального порошка. Ей очень нравилось бывать у подружки после школы, тем более что у самой Эйглоу дома никого не было, а сидеть одной ей было скучно. Ее папа вечно ходил по каким-то делам и возвращался домой только под вечер, а мама целый день трудилась на рыбокомбинате и приходила очень поздно, валясь с ног от усталости, поэтому прежде чем ложиться отдыхать, Эйглоу приходилось помогать маме с домашними делами.

Квартира ее подружки находилась на первом этаже нового дома и была обставлена с большим вкусом: на стенах висели картины, а пол был выложен дощечками, которые подружка называла «паркет». Ну или что-то в этом роде. Именно в гостях у подружки Эйглоу впервые попробовала апельсиновый сок и увидела, как в молоке растворяют какао-порошок, чтобы приготовить вкуснейший шоколад.

— Что это у тебя? — спросила мама подружки, заметив веревочку на шее у Эйглоу.

— Ключ от дома, — ответила Эйглоу, демонстрируя ей висящий на веревочке ключ.

— Ключ от дома? Тебя что же, там никто не встречает после школы? — удивилась женщина. Иногда она садилась в кухне с сигаретой между пальцев и мечтательно наблюдала за жизнью, что проходила за окнами ее дома. Годы спустя, когда Эйглоу активно влилась в феминистское движение, она часто вспоминала тоску во взгляде той женщины.

Но это была не единственная причина, по которой она с унынием вспоминала дни, проведенные в доме подружки. Однажды она задержалась у нее допоздна. Стояла зима, и темнота рано опустилась на город. Эйглоу заметила, который час, только когда домой вернулся папа подружки. Уже подоспел ужин, поэтому ее мама поинтересовалась, пойдет ли Эйглоу домой или останется поесть с ними. Она добавила, что будет рада накормить ее. Им всем было невдомек, что Эйглоу не решалась выйти из кухни, потому что очень испугалась. Она боялась вернуться в детскую за своим ранцем. Видения редко ее пугали, но иногда такое случалось.

— Что-то случилось, Эйглоу? — спросила мама подружки.

— Нет, ничего, — ответила та. — Я просто жду.

— Ждешь?.. И чего же ты ждешь?

— Тетеньку, — сказала Эйглоу.

— Какую тетеньку?

— В черном платье.

Женщина перевела взгляд с Эйглоу на своего мужа, который лишь пожал плечами, будто его это не касалось.

— Так какую же тетеньку? — переспросила мама подружки. — Кроме меня, здесь тетенек нет.

— В детской, — промолвила Эйглоу. — В детской есть тетенька в черном платье.

Женщина обратилась к своей дочке:

— Ты видела в детской какую-нибудь тетеньку?

Подружка Эйглоу лишь покачала головой.

Женщина снова посмотрела на мужа:

— С тобой вместе никто не заходил?

Тот тоже покачал головой и поглядел на нее так, будто она задала самый абсурдный вопрос на свете.

— Идем, покажешь мне, — сказала женщина, беря Эйглоу за руку. Та попыталась сопротивляться, потому что ей совсем не хотелось видеть ту тетеньку снова, но подружка мамы решила во что бы то ни стало проверить, в чем там дело, и чуть ли не силком подтащила Эйглоу к детской. Распахнув дверь, она произнесла:

— Что ты выдумываешь, Эйглоу? Здесь никого нет. Видишь, радость моя? Давай-ка бери ранец и беги домой. Твоя мама уже наверняка вся извелась от волнения.

Эйглоу нерешительно ступила в детскую, не осмеливаясь поднять глаза. Обнаружив свой ранец, она схватила его и поскорее вышла из комнаты. Она все еще чувствовала присутствие той тетеньки, что так ясно видела в углу: у нее была сломана шея, и голова как-то нелепо свисала на плечо. Подол ее черного платья был разорван. Похоже, с ней произошел какой-то ужасный несчастный случай. Она пристально смотрела на девочку. С порога детской Эйглоу бросила несмелый взгляд в тот самый угол и с облегчением выдохнула, заметив, что тетеньки там больше нет. Только тогда она начала успокаиваться — до этого у нее было предчувствие, что такое видение не сулит ничего хорошего, поэтому она обрадовалась, когда оно исчезло.

Когда Эйглоу пугалась того, чего остальные не замечали, она обычно обсуждала это с отцом. Именно Энгильберт поощрял ее рассказы о видениях, поскольку считал, что если поделиться с кем-то своими переживаниями, то будет уже не так страшно. С мамой же Эйглоу никогда на такие темы не заговаривала: она чувствовала, что та расстраивается из-за того, что дочка унаследовала экстрасенсорные способности отца. Мама предпочла бы, чтобы Эйглоу была как все остальные дети, без всяких склонностей к оккультизму и общению с призраками. Ей вполне хватало телепатических странностей мужа, а теперь еще и дочка пошла по его стезе. Да и вообще, мама не верила в потусторонний мир и никакого участия в рабочих делах мужа не принимала. «После смерти ничего нет», — то и дело говорила она дочери с прагматичностью человека, который не наделен привилегией проводить дни напролет в глубоких размышлениях о смысле жизни — будь то земной, или загробной. «Не позволяй вводить себя в заблуждение тем, кто полагает иначе. Финал всегда один — могила. А все эти видения — просто плод твоей необузданной фантазии. В этом ты вся в отца. Но лучше бы тебе поскорее с подобными иллюзиями распрощаться».

Совершенно иную позицию занимал Энгильберт. В тот самый вечер, дождавшись, пока мама ляжет спать, Эйглоу полушепотом рассказала ему о явлении женщины в черном. Энгильберта ее повествование воодушевило — это случалось каждый раз, когда он слышал истории, связанные с потусторонним миром. Он попросил дочь дать ему точный адрес того дома и описать, в какую сторону смотрела женщина, что она говорила, были ли какие-то признаки, по которым можно было бы определить, кто она и когда жила. Энгильберт также спросил, не видела ли Эйглоу эту женщину раньше и смогли ли хозяева объяснить ее присутствие в их доме. Эйглоу ответила, что они ей просто не поверили.

Она сильно переживала из-за этого видения, поскольку восприняла его как дурной знак. Таковым он и оказался: три недели спустя Эйглоу вернулась из школы в слезах. Энгильберт, как это ни странно, находился дома. От него пахло спиртным, а во взгляде зияла пустота, как когда он возвращался после своих пьяных загулов. С Эйглоу, однако, Энгильберт себе грубостей не позволял, даже когда был в подпитии. Вот и теперь он присел рядом с ней и поинтересовался, почему она плачет.

— С братом моей подружки случилось несчастье, — всхлипнула Эйглоу.

— Да что ты говоришь?!

— Его сбила машина, прямо перед домом.

— Бедный мальчуган! Он сильно пострадал?

— Сегодня утром его сестра не пришла в школу, и… и я… учитель сказал, что произошла страшная трагедия.

— Как это печально…

— Он сказал, что нам нужно молиться за семью.

— Так мы и поступим, доченька. Будем молиться за всю их семью. Ну а как состояние мальчика? У него тяжелые травмы?

Эйглоу снова дала волю слезам:

— Он умер в больнице, — сквозь рыдания проговорила она. — Умер… Эбби умер.

Конрауд смотрел на дождь за стеклом и с суровым видом, не перебивая, слушал Эйглоу. Она рассказывала ему о вещах, которым не было весомых доказательств или какого-либо научного обоснования. В эти вещи верило крайне мало людей — большинство считало их суевериями, совпадениями, а то и полным бредом, или того хуже — откровенным зарабатыванием денег на доверчивых людях. Эйглоу не пыталась убедить Конрауда в непоколебимости своих взглядов, а лишь рассказывала ему о несчастном случае с Эбби, как если бы речь шла о любом другом горьком опыте в ее жизни. Прошли десятилетия — уже давно начался новый век, но Эйглоу было по-прежнему тяжело вспоминать те события, что являлись подтверждением сильного впечатления, которое они на нее произвели. Она делилась своими переживаниями с Конраудом с единственной целью поумерить его скептицизм и доказать, что она далеко не сумасшедшая.

Они сидели в холле мэрии Рейкьявика, куда вошли буквально за секунды до того, как свинцовые тучи разверзлись и на город хлынул дождь. Встретиться в мэрии предложила Эйглоу, поскольку ей хотелось взглянуть на проходившую там выставку послевоенных фотографий с видами Рейкьявика с высоты птичьего полета. Именно в те годы город разрастался, и Эйглоу предположила, что и Конрауду будет интересно увидеть сделанные с воздуха снимки, которые изображали равнины, на которых впоследствии выросли районы Хауалейти и Брейдхольт, а также барачные поселки, что англичане и американцы понастроили вокруг Рейкьявика во время Второй мировой войны, — от района Гранди до Этлидааур. Эйглоу и Конрауд переходили от одного снимка к другому, изучая фазы развития города, а потом присели, и Эйглоу продолжила свой рассказ о женщине в черном.

Конрауд, со своей стороны, поведал ей о том, что еще ему удалось выяснить по делу об утонувшей в Тьёднине девочке. Он рассказал Эйглоу, что Никюлаус — полицейский, которому было поручено расследование, — провел его очень поверхностно. Не скрыл Конрауд от Эйглоу и того факта, что Никюлаус изрядно подмочил свою репутацию домогательствами в отношении женщин, которым пришлось обратиться за защитой к силам правопорядка. Кроме того, Конрауд поделился с ней намерением связаться со сводным братом Нанны, чтобы услышать из первых уст, как жилось в барачном поселке на Скоулавёрдюхольте, а также поинтересоваться, не сохранилось ли у него каких-либо воспоминаний о той кукле.

— Выяснилось, что Нанна очень хорошо рисовала, — сказал Конрауд.

— Та кукла не выходит у меня из головы — что-то в ней есть загадочное, что-то… — Эйглоу не закончила предложение, а потом произнесла: — Ее теперь наверняка не отыскать — столько лет минуло.

Конрауд между тем размышлял о том, что Эйглоу рассказала ему о женщине в черном.

— А ты все еще поддерживаешь отношения с той твоей одноклассницей? Ну, с той, у которой погиб младший брат.

— Нет, — ответила Эйглоу. — С того дня я больше не бывала у нее дома. У меня просто не хватало смелости переступить ее порог. Я ведь была совсем ребенком, и тот случай меня очень расстроил. Видимо, мне следовало с кем-то поделиться своими мыслями, но я совершенно не понимала, в чем тут дело, — да никто бы меня серьезно и не воспринял.

— То событие наверняка сильно на тебя повлияло.

— Как раз год спустя я оказалась на дне рождения, где мне явилась девочка. И тогда у меня возникло то же ощущение надвигающейся беды. Я знать не знала, откуда у меня эти видения, и были ли они лишь плодом моего воображения или следствием расшатанных нервов. А может, дело во вмешательстве духов из загробного мира… Как бы там ни было, эти видения приносили мне одни расстройства, и мне не хотелось иметь с ними ничего общего. Поэтому я обратилась к отцу, сказав ему, что хочу измениться. Он попытался объяснить, как выдержать ношу моих видений, но этого было недостаточно — я хотела от них раз и навсегда избавиться. Я ожесточилась на отца за то, что он поощрял мои экстрасенсорные способности, а на маму за то, что она меня совершенно не понимала. Я ненавидела весь мир — а такие чувства разрушительны, если человек молод и неопытен. Да и всем остальным они не несут ничего хорошего.

— Могу себе представить, — кивнул Конрауд.

— В общем, у меня произошло отторжение — я не понимала этих вещей и потому отвергала их.

— Понимаю тебя.

— Ожесточенность никогда ни к чему хорошему не приводит.

— Так, значит, женщина, что ты видела в том доме… — начал Конрауд и умолк, заметив растерянность на лице Эйглоу. Потом он продолжил: — Имеется ли какая-то особая причина, по которой ты решила поделиться со мной этой историей именно здесь, в мэрии? — Он обвел взглядом посетителей выставки, которые увлеченно рассматривали фотографии. За стеклом лил дождь, его струи разбивались о поверхность озера Тьёднин, вытянувшегося в сторону улицы Скотхусвегюр. — Почему ты выбрала именно это место? Несомненно, дело не только в твоем желании полюбоваться видами былого Рейкьявика.

По губам Эйглоу скользнула улыбка. Она до сих пор не была уверена, достаточно ли она сильна духом, чтобы выстоять в этой вечной борьбе с вопросами, на которые никто не знал ответов.

— Тебе все-таки удалось выяснить, кем была та женщина в черном?

— Идем, я тебе кое-что покажу.

Эйглоу поднялась и подвела Конрауда к одному из снимков, на котором была изображена военная зона в западной части города, где ровными рядами выстроились ниссеновские бараки. Между ними лежала сетка идеально прямых дорог. Приглядевшись, можно было даже заметить машины, что проезжали по этим безымянным улицам. Эйглоу указала на один из перекрестков промеж бараков:

— Вот, это случилось здесь.

— Что… случилось?

— Примерно лет тридцать спустя после явления той женщины в черном в комнате Эбби я ходила в Управление градостроительства. Я часто размышляла о том, кем могла быть та женщина, и каждый раз старалась отогнать эти мысли — даже узнай я о ней больше, ничего бы не изменилось. Воспоминание было болезненным, и будь моя воля, я бы вообще позабыла о случившемся. Вот почему миновали годы, прежде чем я решилась пойти в Управление градостроительства и поговорить с людьми, которые знают историю города, включая информацию о сносе домов и об их реставрации, а также о местоположении объектов, которые исчезли так давно, что о них никто уже и не помнит. Например, перекресток, где произошла авария. В Управлении градостроительства у меня была возможность полистать старые газеты и полицейские отчеты о серьезных ДТП, имевших место в определенный период времени. В них были указаны и имена участников происшествий. В результате мне удалось выйти на след сестры женщины, что мне явилась в том доме.

Конрауд разглядывал снимок дорожной сетки между ниссеновскими бараками. Он был сделан с приличной высоты в погожий летний день, и строения отбрасывали на дорогу причудливые тени.

— Женщина в черном была любовницей американского солдата, — вновь заговорила Эйглоу. — Они встречались несколько месяцев, и между ними возникло настоящее чувство. По словам ее сестры, они были счастливы вместе — в общем, красивая история любви. Однажды вечером они возвращались с танцев на армейском джипе, и по причинам, которые так и не были установлены — возможно, имело место превышение скорости — на этом перекрестке автомобиль потерял управление и перевернулся. Женщина скончалась на месте — у нее были сломаны шейные позвонки. А вот солдат отделался лишь несколькими царапинами. — Эйглоу смахнула пылинку со стекла, защищавшего фотографию. — Я говорила с бывшим военным, который хорошо помнил то происшествие. Он был канадцем исландского происхождения, звали его Торсон. Он служил здесь, в военной полиции оккупационных сил, а после войны окончательно обосновался в Исландии.

— Торсон? Я его знаю, — сказал Конрауд. — Он умер не так давно…

— Да, газеты об этом писали. Великолепный был человек. Я обратилась к нему, и он постарался помочь мне, чем мог. Он помнил все досконально, поскольку был первым полицейским, прибывшим на место происшествия. По его словам, солдат так и не оправился от душевной травмы из-за потери своей любимой — которая к тому же погибла такой ужасной смертью — и спустя три недели после аварии застрелился в ниссеновском бараке.

Конрауд начал догадываться, к чему ведет Эйглоу.

— Через много лет военную зону ликвидировали, — продолжала та. — Солдаты покинули этот район, и более десятилетия в заброшенных ниссеновских бараках селились неимущие. Однако власти решили, что бараки больше не пригодны для проживания, поэтому выселили из них людей, а вместо прежних построек воздвигли дома, которые стоят там по сию пору. Одно из зданий выстроили прямо на том месте, где располагался перекресток. На первом этаже поселились молодожены из Рейкьявика, у которых родилось двое детей. Младшего ребенка сбила машина прямо у подъезда.

Конрауду хватило одного взгляда на лицо Эйглоу, чтобы понять, как непросто ей даются эти слова.

— Вот как ты мне все это объяснишь, Конрауд? — спросила она. — Если у тебя есть хоть какое-то рациональное объяснение, буду рада его услышать.

Рандвера в очередной раз привели в допросную. Ему была оказана самая действенная медицинская помощь, и с заново перебинтованной головой он выглядел уже не так жалко, как раньше. На его враждебный настрой и нежелание сотрудничать со следствием это, однако, никак не повлияло. С нахмуренными бровями он сидел возле своего адвоката, уставившись на Марту взглядом, в котором читалась неприкрытая угроза. На этот раз допрос вела она, полная решимости не позволить Рандверу себя запугать: за время своей работы в полиции ей приходилось укрощать бандитов и поопаснее. Поэтому спустя примерно полчаса уверток, увиливаний и вполне прозрачных намеков Рандвера на то, что он еще с ней разберется, терпение Марты лопнуло, и она захлопнула лежащую на столе папку с материалами дела.

— Тот сопляк все еще полумертвый в больничке? — ухмыльнулся Рандвер. Адвокат держал его в курсе состояния Ласси, и тот факт, что парень оказался в отделении интенсивной терапии, казалось, не вызывает у него никаких угрызений совести. Напротив, эти допросы были для него хоть каким-то развлечением — все лучше, чем томиться в одиночной камере.

— Он очень плох, — сказала Марта. — Поизмывался ты над ним, конечно, от души.

— Я к нему даже не прикасался, — осклабился Рандвер, обнажив желтые зубы. — Сколько раз можно повторять? Я и пальцем его не тронул. Я знать его не знаю!

— Чего ты боялся, Рандвер? — спросила Марта.

— Боялся? Да ничего!

— Еще как боялся. Ты боялся Данни.

— Не гони пургу! Тебе надо почаще трахаться — может, тогда у тебя мозги на место встанут. Если что, я тебе помогу. Хоть сейчас. А? Как ты? Прямо здесь. Ты не стесняйся — только попроси.

Марта бросила взгляд на адвоката, который, однако, ограничился тем, что поправил свои модные очки в черной оправе известного бренда и пожал плечами, словно намекая, что ответственности за поведение своего подзащитного он не несет. Вероятно, он просто боялся Рандвера.

— Чем она тебе угрожала? — снова обратилась к уголовнику Марта.

— Ничем. Ничем она мне не угрожала. Чем ей было мне угрожать?

— Не знаю, не знаю, — покачала головой Марта. — Однако у меня есть информация, что она собиралась кое-что запостить в Интернете. Не скажешь мне, что конкретно?

— Вообще понятия не имею, о чем ты.

— Может, и не имеешь, но испугался ты не на шутку: ты даже пригрозил убить и ее, и Ласси, а трупы выбросить на свалку.

Рандвер призадумался. Ему хватило нескольких секунд, чтобы сложить два и два и понять, откуда ветер дует:

— Вам что, Бидди, что ли, это наплел?

— Что же такого знала Данни, из-за чего ты так озверел?

— Ничего! Это все фуфло! Вы себе это все сами напридумывали.

— Может, смерть Данни все-таки была не случайной?

Рандвер не отвечал.

— Она кому-нибудь еще угрожала? — упорствовала Марта. — Говорила, что выложит в Интернет еще какой-нибудь компромат?

Рандвер словно воды в рот набрал.

— Тебе никто не приходит на ум из тех, кто мог точить на Данни зуб по той же причине? Может, кто-то из вашей тусовки? Кто-нибудь из твоих подельников? Те, для кого ты организовал контрабанду наркотиков в Исландию? Те люди знают о Данни? А может, Данни была в курсе, кто они?

— Да ни одному слову этого Бидди нельзя верить! — огрызнулся Рандвер. — Начнем с того, что это он так отколошматил Ласси. Ласси обозвал его соплежуем и педиком, вот у Бидди и сорвало крышу. Я едва оттащил его от парня, иначе бы он его прикончил.

Адвокат кашлянул, словно намекая Рандверу, что ему стоит попридержать язык. Тому, однако, было явно плевать.

— Так, значит, ты его все-таки знаешь? Ласси, я имею в виду.

— Чего? — только и произнес Рандвер.

— Ты был с ним в том сарае! — напирала Марта.

— Бидди все заливает! — рявкнул он. Всего на пару мгновений Рандвер позабыл о своих словах насчет того, что в сарае его с Ласси не было и что он с ним даже не знаком. — Нельзя ему верить! Он же по фазе сдвинутый! Дебил! Вы, видно, его уломали? Так ведь? Ему теперь что же, ничего не будет? Этому кретину ничего не будет?!

— Да, кстати…

— Знаешь что? Передай Бидди, что как только я отсюда выйду, тут же его укокошу! — рявкнул Рандвер. — Он покойник! Так и скажи ему, сука ты легавая! Он покойник!!

Адвокат, молодой увалень, которому с горем пополам и лишь со второй попытки удалось закончить юрфак Университета Рейкьявика, видимо, посчитал, что пришло наконец и его время вмешаться, и склонился к своему подзащитному, чтобы что-то прошептать ему на ухо, — в сериалах про полицию он видел, что так часто делают его киношные коллеги. Однако Рандвер оттолкнул его с такой силой, что тот чуть не свалился со стула. Его фирменные очки со звоном брякнулись на пол. Наклоняясь, чтобы их поднять, адвокат стукнулся лбом об стол и издал звук, похожий на скрип ботинка, у которого отваливается подошва.

В тот момент, когда Конрауд поспешно заходил в кафе, чтобы спрятаться от дождя, зазвонил его мобильник. С ним пыталась связаться бабушка Данни. Немного поколебавшись, Конрауд отклонил звонок и сразу же укорил себя за бестактность: он устранился от расследования и не представлял, чем может помочь несчастным пожилым людям, но в то же время испытывал к ним жалость, понимая, в каком отчаянии они находятся из-за смерти внучки. Само по себе это уже являлось трагедией, но в их случае эта трагедия была и того ужаснее, поскольку им вновь приходилось переживать те же чувства, что и когда в ДТП погибла их дочь — мать Данни.

Когда они прощались с Эйглоу возле мэрии, дождь лил как из ведра. Конрауд пока не решил для себя, насколько серьезно относиться к тому, что она ему рассказала. С другой стороны, Эйглоу ни на что особо и не претендовала — она лишь откровенно поделилась с ним тем, что ей пришлось пережить, и уже само это было поводом для уважения. Конрауд считал ее честным человеком и ни на секунду не сомневался, что она говорит правду. Несколько минут они просидели в тишине, глядя на Тьёднин за стеклянной стеной мэрии, пока Эйглоу не сказала, что ей пора.

— Благодарю тебя за искренность, — обратился к ней Конрауд. — Полагаю, что делиться с кем-либо подобными вещами тебе нелегко.

— Действительно, я держала их в себе долгие годы. Если не считать Маульфридюр и еще пары человек, об этой истории больше никто не знает. Я не заговаривала о ней даже с родственниками несчастного Эбби, и отец поддержал мое решение. Я тогда еще не сильно разбиралась в этой материи, да и не считала разумным обсуждать подробности с теми, кто имел непосредственное отношение к мальчику. Даже если бы они мне поверили, смягчить их боли я бы не смогла, как и изменить случившегося. — Взгляд Эйглоу был сосредоточен на струях дождя, сбегавших по стеклу. — Ведь видения самого происшествия у меня не было… И я никак не смогла бы его предотвратить.

— Конечно же не смогла бы.

— Я была всего лишь ребенком. Я была не в состоянии… не могла понять, что к чему.

— Понимаю тебя, — поддержал ее Конрауд. В словах Эйглоу он уловил нотку сожаления. Тогда он спросил: — А на следующий год, значит, утонула Нанна, так?

— Я их не хотела, этих моих способностей. Мне они были не нужны. Может, теперь ты меня поймешь. Я не пыталась разобраться в случившемся — я даже не знала, кто она — эта девочка, — пока ты мне не позвонил и не рассказал о происшествии на Тьёднине.

— Ну да… Не сомневаюсь, что оказаться в подобной ситуации, будучи совсем юной, очень неприятно.

— Я не претендую на то, чтобы ты поверил во все это, — продолжила Эйглоу. — Но раз уж я перестала проводить спиритические сеансы, значит, у меня были на то веские причины. Приятного тут и правда мало — наоборот, видения приносят одни лишь терзания. Я бы с удовольствием обошлась без них.

Конрауд задержался на пороге, чтобы стряхнуть дождевые капли с куртки, когда увидел, как из-за одного из столиков поднялся Паульми и жестом пригласил его присесть рядом. Они договорились о встрече в этом кафе в центре города, куда Конрауд второпях направился под проливным дождем сразу после беседы с Эйглоу. Звонок Паульми в то утро оказался полной неожиданностью: он предложил Конрауду увидеться, чтобы вновь обсудить ту тему, на которую они говорили несколькими днями раньше. Конрауд даже не предполагал, что Паульми интересен случай с Нанной, ведь изначально поводом для их общения были подробности гибели отца, о которых он хотел порасспросить бывшего полицейского. И вот теперь тот назначил ему встречу, чтобы возобновить разговор об утонувшей в озере девочке.

Они поприветствовали друг друга рукопожатием, и Паульми начал с того, что очень редко выбирается из Кеблавика в столицу, а особенно в такую непогоду. Потом он спросил:

— Ты поговорил с дочерью Никюлауса? Удалось что-то узнать у нее о той девочке?

— Честно говоря, немного.

— А что насчет Арноура?

— Я и с ним пообщался — интересный вышел разговор. Никюлаус был далеко не ангелом. Его дочь довольно откровенно рассказала о том, что он пил, поднимал руку на своих домашних и, мягко говоря, домогался женщин. Вы знали, что в полиции у него было прозвище святой Николай?

— Вообще-то да, но в прошлый раз я предпочел этого не касаться, поскольку мне не нравится плохо отзываться о людях. Я Никюлауса мало знал, но вполне достаточно, чтобы понимать, что лучше держаться от него подальше. Полицейский из него был никудышный. Был в нем какой-то изъян — внутренний демон, не дававший ему покоя. Вот сижу я, размышляю о расследовании, что он проводил под занавес своей карьеры в полиции, — я имею в виду происшествие с девочкой — и чувствую, что у меня душа не на месте. Тогда я все-таки попросил одну свою знакомую порыться в медицинских архивах клиники Фоссвогюра и обратить особое внимание на протоколы вскрытия. Я пересказал ей историю об утонувшей девочке, и мне удалось пробудить ее любопытство.

— Но чтобы просматривать те архивы, разве не требуется особое разрешение?

— Требуется, но моя знакомая — врач. То есть сейчас она на пенсии, но у нее сохранились кое-какие связи. Она что-то там придумала, чтобы изучить документы без посторонних глаз, и в результате выяснила, что вскрытие все же проводилось, — обычная практика в таких случаях. Скажу больше: было бы странно, если бы его не провели.

Снова ожил мобильник Конрауда — до него в очередной раз пыталась дозвониться бабушка Данни. Ей явно не терпелось с ними побеседовать. Конрауд отклонил и этот вызов и извинился перед Паульми за то, что ему пришлось отвлечься, одновременно почувствовав укол совести за непринятый звонок.

— Ну, в общем, исследовав архивы, она узнала, что в те годы вскрытие почти всегда проводил инфекционист по имени Антон Хейльман, который выполнял также и функции судебного врача. Было там еще два или три патологоанатома, но моя знакомая убеждена, что вскрытие девочки проводил именно Хейльман. Ей не удалось выяснить, кто дежурил в смену, указанную в журнале учета, а подпись на соответствующей строке очень уж заковыристая, однако ей показалось, что инициалы все-таки А и Х, поэтому есть большая вероятность того, что речь идет об том самом Антоне Хейльмане.

— А заключения она не нашла?

— Увы, нет, — ответил Паульми. — В архиве оно отсутствует. Там хранятся заключения о некотором количестве вскрытий, проведенных во второй половине тысяча девятьсот шестьдесят первого года, большей частью в учебных целях, и почти все они проведены Антоном Хейльманом. В определенных случаях кончина была скоропостижной в результате инфаркта или чего-либо подобного. В любом случае, Нанна оказалась в той самой прозекторской. Моя знакомая обнаружила регистрационную книгу морга — что-то вроде журнала о постановке на учет поступающих туда трупов — где имеется запись о вскрытии двенадцатилетней девочки. Имя там не указано, но дата соответствует дню смерти Нанны, и во всей книге нет никаких данных о других несовершеннолетних. В специальной графе имеется отметка о вскрытии, однако заключение о нем отсутствует. Оно где-то задевалось. Возможно, в архив оно вообще не поступало, а возможно, его оттуда изъяли — наверняка в учебных целях — и не вернули обратно. Не редкость, когда такие старые документы теряются. Во всяком случае заключения о вскрытии Нанны там нет.

— А вы когда-нибудь слышали об этом враче? Я имею в виду Антона Хейльмана.

— Нет. О нем мне известно ровно столько, сколько рассказала моя знакомая. Лично они знакомы не были, поскольку он скончался лет за двадцать до того, как она начала работать в клинике. Однако насколько ей удалось понять, врач он был уважаемый.

— Значит, можно предположить, что мать Нанны знала его — по крайней мере в лицо, — проговорил Конрауд. — Она ведь работала в клинике — правда, в столовой, но она вполне могла пересекаться с медперсоналом. А если этот Хейльман проводил вскрытие ее дочери, они, вероятно, даже общались.

— Ну да, я бы не удивился, если они и правда беседовали. В прошлый раз ты мне говорил, что та женщина не была до конца уверена, что ее дочь погибла в результате трагической случайности, верно? Она в этом вроде как сильно сомневалась?..

— По крайней мере так показалось тем, к кому она обратилась в Обществе эзотерики. Она просила посоветовать ей экстрасенса.

— Значит, она и спиритические сеансы посещала?

— Не знаю, — пожал плечами Конрауд. — Не исключено.

— Послушай, но есть ли хоть малейшая причина подозревать, что это был не несчастный случай? — мрачным тоном спросил Паульми.

— Нет, — покачал головой Конрауд после долгого размышления. — По сути, на это ничто не указывает.

Ливень продолжался, и когда Конрауд затормозил перед своим домом в Аурбайре. Еще не выключив мотор, он заметил под козырьком подъезда женщину, кутавшуюся от ветра в воротник пальто. Лишь через пару мгновений он с удивлением понял, что это бабушка Данни. Чтобы защититься от стихии, она даже натянула себе на голову полиэтиленовый пакет, толку от которого было немного, поскольку он уже успел разорваться в нескольких местах и по ее светлым волосам стекали дождевые капли. Бедняга вымокла до нитки. Конрауд немедля бросился к подъезду, чтобы провести ее в дом, но она ему и рта не дала раскрыть, а сразу же излила на него поток жалоб на ужасную, хамоватую женщину из полиции, которая заявилась к ним с наглыми обвинениями в адрес ее и ее мужа.

— Может, мы все-таки войдем? — попытался урезонить ее Конрауд. — Разговаривать на пороге не совсем удобно.

— Я пыталась дозвониться до вас, чтобы вы ее вразумили. До сих пор не могу успокоиться — она сказала нам… что Данни нас ненавидела! Вы понимаете? Как такое вообще можно говорить? А тем более нам! За кого она нас принимает?

— Ну, я… Видимо, у нее есть причины, чтобы…

— Причины? Какие причины? Россказни наркоманки? Это же чистая клевета. Поговорите с ней — пусть она оставит нас в покое. Хотя бы на время траура по Данни! Прошу вас. Будьте добры, скажите ей, чтобы она нас больше не тревожила.

Конрауд даже не знал, как реагировать на подобную просьбу.

— Вы не знаете, чего она добивается? — вновь заговорила женщина. — Зачем она нас донимает? По какому праву она высказывает нам такие обвинения?

— Я бы посоветовал не принимать это так близко к сердцу — она всего лишь ведет расследование. Случаи, подобные тому, что произошел с Данни, могут быть весьма запутанными.

— Да, но кто она такая, чтобы нас обвинять?

— Я не думаю, что она вас обви…

— Каких результатов она достигла в своем расследовании? Вам это известно?

— Нет, мне известно только то, что она крепкий профессионал, — ответил Конрауд. — Не сомневаюсь, что она прикладывает все усилия, чтобы выяснить, что произошло с Данни. Просто нужно запастись терпением, и…

— Терпением?

— Ну да.

— Послушайте, может, вы все-таки с ней поговорите? Ну или по крайней мере выясните, что у нее в голове? Мы с мужем уже не знаем, что и думать.

— Нет, это было бы неправильно. Марта еще обидится, если…

— Неправильно? А являться в наш дом и обвинять нас бог знает в чем, значит, правильно? Эта ваша Марта заявила, что Данни считала во всем виноватыми нас! И заявила она это с полной уверенностью.

— Может, мы все же войдем в дом?

— Спасибо, нет. Я-то полагала, что вы готовы нас выручить, но теперь понимаю, что… и вы нас осуждаете. Значит, я ошибалась. Я думала, что… ну да ладно, всего хорошего! — С этими словами женщина развернулась на каблуках и устремилась прочь под проливной дождь.

Конрауд продолжал стоять под козырьком подъезда, глядя ей вслед и задаваясь вопросом, приехала ли она на такси или на собственной машине.

Внезапно женщина остановилась и обернулась к нему:

— Данни мы желали только добра, — громко сказала она. — Знайте это: ничего, кроме добра!

И она снова засеменила под дождем с опущенными плечами и полиэтиленовым пакетом на волосах.

Он взялся за приготовление овсяной каши, стараясь довести ее до нужной густоты. Затем он достал оставшуюся половину ливерной колбасы и отрезал от нее несколько ломтиков в ожидании, пока каша закипит. Усевшись за стол, он отломил от колбасы еще несколько кусочков, бросил их в кастрюлю, добавил туда немного молока и как следует все перемешал. Овсяную кашу он любил соленой. Он знал людей, которые ели ее только с сахаром или даже с подслащенными сливками, что у него самого вызывало лишь тошноту. Ему каша нравилась густая, соленая, с молоком и ливерной колбасой — лучше даже пересоленной и с кислинкой, из тех что можно купить в январе-феврале, когда в магазинах появляются настоящие фермерские продукты. Он обожал ядреные вкусы.

По комнате плавал запах подгоревшей пищи, исходивший от брызг на варочной поверхности, оттереть которые губкой у него никогда не доходили руки. Он снял кастрюлю с конфорки, перелил кашу в миску и принялся за еду, пережевывая кусочки колбасы, в то время как из репродуктора дышащего на ладан радиоприемника доносились последние известия: сообщалось о человеке, который лежал в искусственной коме в отделении интенсивной терапии после погони полиции за двумя преступниками, завершившейся аварией на автомагистрали в Брейдхольте. Корреспондент передавал, что двое мужчин находятся под стражей в статусе подозреваемых в соучастии в контрабанде наркотиков. Слушал он рассеянно — такие новости были в порядке вещей, так что в одно ухо влетали, а в другое вылетали.

Отнеся пустую миску в раковину, он сполоснул ее горячей водой, чтобы она была готова для использования в обед на следующий день. Затем он проделал ту же процедуру с ложкой. Окон в комнате не было, а по размеру она равнялась двум смежным тюремным камерам. Возле раковины находилась плита с двумя конфорками. В коридоре имелась общая ванная с туалетом и душем, а также кухня, где стояли холодильник, телевизор и еще одна плита, которой он, однако, почти не пользовался, предпочитая две конфорки у себя в комнате. У одной из продолговатых стен притулилась продавленная койка в компании стола и стула. Перед плитой располагался столик поменьше. Вся эта «роскошь» была включена в арендную плату. Его собственные пожитки — одежда да пара-тройка предметов личного пользования — хранились в стоящей на полу коробке.

На его этаже были расположены четыре комнаты под сдачу. В каждой из них проживал один человек, и все жильцы были ему под стать: одинокие как перст.

Между собой они контактов тоже особенно не поддерживали. Он жил здесь дольше остальных. Другие приходили и уходили: лица, что он видел в коридоре или в кухне, постоянно менялись. Бывали среди них и поляки в поисках работы, и туристы… А может, и не туристы: с соседями он едва ли когда перекидывался парой слов.

Из своей комнаты он раньше полудня и носа не казал: обедал, слушал последние известия по радио, потом одевался по сезону, выходил на улицу и неторопливым шагом направлялся в западную часть города. Заглядывал в супермаркет, чтобы купить еды на вечер, кофе и чистящие средства, без которых было совсем уж не обойтись: с тех пор, как резко поднялась арендная плата, денег у него было в обрез. Иногда он спускался в порт поглазеть на причаливающие и уже пришвартованные суда. Добрую часть своей жизни он провел в море и скучал по тем временам.

Возвращаясь к себе в комнату этим вечером, он обнаружил в кухне незнакомого человека примерно одного с ним возраста, который спросил, не он ли Эймюндюр. Сначала он не стал говорить ни да, ни нет, поскольку был не обязан сообщать это первому встречному. Потом, однако, он кивнул:

— Да, это я. А что?

Тот человек объяснил, что узнал, где он снимает жилье, поскольку разыскивал его, чтобы обсудить одно дело, если, конечно, он не против.

— Так как, говорите, вас зовут? — спросил Эймюндюр.

— Конрауд, — ответил тот. — Насколько я понимаю, году в шестидесятом вы жили на Скоулавёрдюхольте. Верно?

— А вам-то какое дело?..

Откровенная бестактность его гостя не смутила:

— Вы проживали в одном из ниссеновских бараков с вашим отцом и его сожительницей, которая, как я выяснил, являлась… хозяйкой дома, так скажем. У нее была дочь…

— Да, — кивнул Эймюндюр, продолжая движение вдоль коридора к своей комнате. — Однако у меня нет времени, да и рассказывать мне не о чем.

Конрауд поднялся и занял позицию на пороге кухни.

— Я хотел порасспросить вас о вашей сводной сестре.

Вместо ответа Эймюндюр извлек из кармана ключ, открыл комнату, вошел внутрь и затворил за собой дверь.

Конрауд остался стоять в коридоре в полном одиночестве, прикидывая, что ему предпринять. Теперь, когда он обнаружил этого человека, отступать ему не хотелось, поэтому он подошел к двери и постучал. Ответа не последовало, и, подергав за ручку, он убедился, что Эймюндюр заперся изнутри. Конрауд обернулся вглубь коридора посмотреть, не идет ли кто, а потом снова постучал, но уже настойчивее, при этом достаточно громко называя Эймюндюра по имени и повторяя, что ему требуется задать лишь несколько вопросов касательно его сводной сестры и происшествия на Тьёднине.

Он подождал еще пару минут, но в конце концов решил не упорствовать — все-таки выламывать дверь и принуждать того человека к беседе он не имел никакого права. Придется набраться терпения, зайти в другой раз и уповать на то, что Эймюндюр будет погостеприимнее.

Конрауд направился вдоль коридора и, уже приближаясь к выходу, заметил, как одна из дверей приоткрылась, а в ее просвете возникло лицо женщины, которой на вид было лет пятьдесят. Она поинтересовалась у Конрауда, зачем он шумит. Тот попросил прощения и сказал, что не хотел ее побеспокоить.

— Вы стучались к Эймюндюру? — спросила она, все еще стоя за дверью, — Конрауд видел ее лицо лишь наполовину.

— Да, но это несрочно. Прошу прощения еще раз. — Конрауд снова двинулся к выходу, окончательно смирившись с мыслью, что пришел зря.

— Вы что-то говорили о происшествии на Тьёднине? — задала она очередной вопрос. — Что за происшествие?

— Да неважно, — ответил Конрауд, слегка удивившись ее настойчивости. — По крайней мере к вам это не имеет отношения.

— А что за сводная сестра?

У Конрауда промелькнула мысль, что толщина стен в этом доме, должно быть, прямо пропорциональна любопытству его жильцов.

— Всего доброго, — только и ответил он.

— Он ведь тот еще подонок, — зашептала женщина. — Он мне угрожал. Нельзя ли его отсюда как-нибудь выселить?

В этот момент дверь в комнату Эймюндюра открылась, и тот вышел на порог, молча глядя на Конрауда и свою соседку. Последняя моментально исчезла за дверью.

— Что вы ей говорили? — спросил Эймюндюр.

— Да ничего, — пожал плечами Конрауд.

— Мне не нравится, когда обо мне говорят за глаза.

— Я этого и не делал, — возразил Конрауд. — Я как раз и пришел, чтобы побеседовать с вами. Дольше нескольких минут я бы вас не потревожил.

— Ну так и не тревожьте, говорить мне с вами все равно не о чем.

Эймюндюр уже собирался захлопнуть дверь, но Конрауд сделал шаг в его сторону:

— Вы жили здесь, в Рейкьявике, когда Нанна утонула?

Эймюндюр нерешительно остановился на пороге, глядя на дверь, за которой скрылась его соседка.

— О чем вы?

— О вашей сводной сестре.

— О моей сводной сестре?

— Да.

Эймюндюр находился в явном замешательстве, но в конце концов кивком пригласил Конрауда следовать за ним в его комнату. Когда тот затворил за собой дверь, Эймюндюр жестом предложил ему присесть на допотопный стул и спросил:

— А почему вы ей интересуетесь столько лет спустя?

— Раньше я работал в полиции, — начал Конрауд, усаживаясь. — Одна знакомая попросила меня изучить подробности того происшествия. Я просматривал материалы дела и наткнулся на ваше имя…

— А при чем здесь эта ваша знакомая? Кто она такая?

— Моя знакомая полагает, что может помочь девочке обрести покой, — объяснил Конрауд. — Она экстрасенс — именно она привлекла мое внимание к случаю с Нанной, и чем больше я погружаюсь в подробности этой истории, тем более любопытной она мне представляется.

Эймюндюр смерил его долгим, тяжелым взглядом.

— Да что вы такое несете?

— Я просто пытаюсь выяснить все возможные варианты того, как развивались события.

— Возможные варианты?

— Ну да.

— В том смысле, что речь не идет о несчастном случае? Я имею в виду смерть Нанны.

— Об этом-то я и хотел вас расспросить, — сказал Конрауд. — У вас никогда не возникало никаких подозрений?

— Нет, — покачал головой Эймюндюр. — А что? Они должны были у меня возникнуть?

— У меня такое впечатление, что по горячим следам расследование было проведено весьма поверхностно, и вывод о том, что девочка погибла по стечению обстоятельств, был сделан чересчур поспешно.

Чем больше деталей я обнаруживаю, тем больше у меня возникает сомнений. Какие у вас были отношения с Нанной? Вы испытывали привязанность друг к другу?

— Да какая там привязанность?.. Я бы так не сказал. У нас ведь была разница в возрасте… Да еще отец перевез меня в этот барак, даже не спросив, хочу ли я там жить. Моя мать умерла, мы остались без дома, вот и… Вы, конечно, меня простите, но я, вообще-то, не понимаю, почему я должен вам все это докладывать.

— А с вашей мачехой? Я имею в виду мать Нанны. С ней вы ладили?

— Ну да. Но мы с ней особо не виделись — в тот период меня и дома-то было не застать. Но обижать меня она не обижала.

— Должно быть, смерть дочери, да еще при таких обстоятельствах, стала для нее тяжелым ударом.

— А как вы думаете?

— Она не винила себя в том, что произошло? Не сокрушалась из-за того, что не уследила за дочерью? Или она обвиняла кого-то еще? Вы не помните? Как она отреагировала на случившееся?

— Ну, расстроилась, конечно, — ответил Эймюндюр. — А как иначе? Да и на их отношениях с моим отцом эта история сказалась. Вскоре он решил от нее съехать — ну и я вместе с ним, разумеется. С тех пор я не поддерживал с той женщиной никаких контактов. Несколько лет я работал за границей, а потом стал ходить в море.

— Я, вообще-то, хотел узнать, не высказывала ли мать Нанны претензий к следствию? — уточнил Конрауд. — Не выражала ли она сомнений относительно того, что смерть Нанны была случайной?

— Да вроде нет.

— А вы не помните, боялись ли кого-то дети на Скоулавёрдюхольте? Они вам ничего такого не рассказывали? Не говорили о ком-нибудь, кто внушал им страх?

— Ну… ходили всякие слухи, но не то чтобы они касались только Скоулавёрдюхольта. Таскались там… озабоченные, как их называли. Но их везде хватало.

— Вы имеете в виду мужчин, которых девочкам следовало остерегаться?

— Ну да… Погодите-ка — вы на извращенцев что ли намекаете?

— Например.

Эймюндюр только покачал головой.

— Вы не знаете, обращалась ли мать Нанны к экстрасенсам, после того как погибла девочка?

— К экстрасенсам? Да нет. Не помню такого. Может, и обращалась, но я об этом не слышал.

— А носил ли кто-нибудь из вхожих в семью — родственник или знакомый — плащ? Или шляпу? Я, конечно, понимаю, что в те времена чуть ли не каждый мужчина ходил в плаще и шляпе, но дело в том, что примерно в тот же промежуток времени, когда утонула Нанна, поблизости от Тьёднина видели мужчину, одетого именно так.

Эймюндюр покачал головой.

— А не было ли среди близких к семье людей кого-то, у кого были проблемы с ногами? Не хромал ли кто-нибудь их них? — спросил Конрауд, помня о том, что ему рассказал Лейвюр Дидрикссон о человеке, которого заметил на Соулейяргата.

— Понятия не имею. Честно говоря, вы меня удивляете — не понимаю, зачем вы мне задаете все эти вопросы. И зачем вы вообще сюда пришли? Что вы хотите выяснить? Это был несчастный случай. Так нам сказали. А теперь, все эти годы спустя, появляетесь вы и говорите, что это не так?

— Да нет же, — покачал головой Конрауд. — Никаких конкретных тому доказательств у меня нет. Просто когда я изучал архивные материалы, у меня возникло ощущение, что расследование было проведено некачественно и завершилось чересчур поспешно. Понимаю, что для вас мало приятного возвращаться в памяти к тем событиям, и не стану вас дольше задерживать, но очень прошу вас: свяжитесь со мной, пожалуйста, если вдруг вспомните что-нибудь — пусть даже самую незначительную деталь — касательно случившегося.

Поднявшись, Конрауд написал свой номер телефона на лежавшей на столе газете и открыл дверь в коридор. Там никого не было. Эймюндюр, бывший жилец ниссеновского барака на Скоулавёрдюхольте, продолжал стоять возле плиты, испачканной засохшими брызгами овсяной каши.

— А вы что, угрожаете своим соседям? — неожиданно спросил Конрауд.

— А? С какой стати мне им угрожать?

— Если все-таки угрожаете, советую вам этого больше не делать.

— Никому я не угрожаю. Это вам та баба наговорила? Она — врунья.

Конрауд ограничился тем, что повторил свои слова о недопустимости угроз в адрес соседей, и уже закрывал за собой дверь, когда внезапно вспомнил о главном вопросе, который собирался задать Эймюндюру. По сути, он ради этого и пришел.

— А вы случайно не помните Наннину куклу? Ту, что нашли в озере, когда случилась трагедия?

— Я помню куклу, с которой она играла. Да там уже и не кукла была, а одно название — вся потрепанная. Вы, видимо, о ней и говорите — других у Нанны не было. Мать ей все повторяла, что она уже слишком большая, чтобы играть в куклы, но та ее и слушать не хотела.

— Значит, вы видели, как Нанна с ней играет?

— Ну конечно. Девочка-то была особенная… Как сказать?.. Немного отставала в развитии. Она хранила в той кукле всякую всячину — откручивала у нее голову и складывала внутрь что ни попадя: рисунки, например, которые сама и рисовала. Для своего возраста она хорошо рисовала — этого у нее было не отнять. Я видел однажды, как она сложила вчетверо какой-то рисунок и сунула его в куклу.

— А вы не знаете, куда подевалась та кукла?

Эймюндюр покачал головой:

— Понятия не имею. А вообще… Вроде как отец мне рассказывал, что попросил парня выбросить ее, но я вряд ли вспомню…

— Парня?

Слова никак не хотели складываться в строфы, что неожиданностью не являлось. Почти целый день — с полудня и до самого вечера — Лейвюр провел в бесплодных попытках сочинить хоть строчку. Разложенные на столе листы бумаги он достал из упаковки, которую приобрел много лет назад, когда в последний раз брался за стихосложение. Тогда он заплатил за нее кругленькую сумму, поскольку бумага была самого лучшего качества: отличалась плотностью и прекрасно впитывала чернила. Теперь ее листы обветшали и пообтрепались по краям. В свое время Лейвюр собирался начисто переписать на них свои стихи, но в результате их постигла та же судьба, что и другие бумаги, которыми был полон его кабинет: они хранили лишь расплывчатые воспоминания о строфах, которые так и не созрели, чтобы лечь на страницы будущих книг. Лейвюр как-то сравнил эти строфы с детьми, что ушли из жизни, не достигнув отрочества.

Походив некоторое время взад-вперед по комнате, он решил выйти на прогулку, которая, однако, получилась короткой, поскольку начался дождь. Вернувшись домой, Лейвюр приготовил себе кофе, пить который он любил горячим, почти обжигающим, — едва теплый, застоявшийся кофе казался ему совершенно не пригодным для употребления. Тут он вспомнил об одном своем коллеге по перу, весьма недооцененном столпами литературы и обладавшем интеллектом, который заслуживал гораздо более высоких похвал. Вот он пил кофе исключительно в холодном виде, чем очень кичился, — настолько, что даже написал об этом стихотворение (по правде говоря, не самое лучшее в его творчестве).

Набив трубку табаком, Лейвюр зажег ее, затянулся дымом и снова подумал об муках сочинительства. Писать стихи было непросто. Ему это всегда стоило больших усилий, так что, еще учась в университете, он купил два учебника поэзии, изданных на английском языке. Их он никогда никому не показывал: ревностно хранил их как свое личное сокровище. Не раз у него возникала мысль, что свободно творить ему мешает излишний перфекционизм. И действительно, другие поэты публиковали всякую муть, что приходила им в голову, и их еще за это и превозносили.

Сумерки за окном сгущались, и Лейвюр решил пропустить стопочку-другую, как он и делал, когда настроение было на нуле. По комнате расплывался табачный дым. Глядя на листы бумаги, на которых появились все-таки кое-какие записи — полноценных строф среди них было не больше двух-трех — Лейвюр снова подумал о человеке, который столько лет спустя возник у него на пороге с вопросами о той несчастной девочке и том, есть ли у него какие-либо соображения по поводу того, куда могла подеваться ее кукла. Если уж и это не вдохновляло его на творчество, имело смысл запрятать подальше бумагу и ручку и больше никогда не предпринимать попыток написать хоть что-то стоящее.

Уже не один раз, с тех пор как бывший полицейский расспросил Лейвюра о происшествии на Тьёднине, он возвращался в памяти к тому дню, когда заглянул к матери Нанны в ниссеновский барак под номером 9. После посещения Конрауда он припомнил и некоторые другие подробности. Например, то, что когда он уже прощался с несчастной матерью, с улицы вошел какой-то мужчина и, оттеснив Лейвюра плечом, довольно грубо поинтересовался, что он там делает. А точнее, он спросил, не за деньгами ли пришел Лейвюр.

— Этот человек нашел Нанну, — устало ответила за него женщина. — Он не коллектор.

— Вот как? — отреагировал мужчина. — Скверное дело. Очень скверное. — Потом он обратился к матери Нанны: — Ты Эймюндюра случайно не видела?

— Он вышел из дома рано утром, — ответила она безо всякого интереса.

— На работе этот осел не появлялся. Я собирался забрать его оттуда, но мужики сказали мне, что он даже не приходил. Чертов лентяй!

— Не говори так о нем.

— А что такое? Лентяй и есть лентяй. Говорю, как хочу.

В руке у женщины по-прежнему была кукла.

— И что мне теперь с ней делать? Эту рвань Нанна и уронила в озеро… Глаза бы мои ее не видели! — сказала она и швырнула куклу на пол.

Мужчина бросил на мать девочки озадаченный взгляд, а потом поднял куклу и протянул ее Лейвюру:

— Сделай одолжение — выброси ее на помойку.

Тот растерялся и, сам не зная почему, взял куклу. Не дав ему и рта раскрыть, мужчина чуть ли не вытолкал его за порог и захлопнул дверь.

Несколько секунд Лейвюр стоял с куклой в руке, озираясь в поисках мусорного бака или контейнера для отходов, пока не заметил в нескольких метрах от себя бочонок из-под керосина, в котором сжигали мусор. Приблизившись к нему, Лейвюр уже занес руку, чтобы выбросить куклу, но вместо этого аккуратно положил ее на остывшие угли на дне бочонка, после чего направился домой. Однако сделав всего несколько шагов, он почувствовал, как его одолевают сомнения: перед его внутренним взором вновь предстала девочка, которую он поднял из воды, и покачивающаяся на поверхности озера, прямо под мостом, кукла. Та вечерняя прогулка обернулась для него настоящим кошмаром. А кукла… Кукла стала последней спутницей Нанны, последней игрушкой, последним, что девочка держала в руках, прежде чем ее настигла смерть. Лейвюр ощутил, как в нем пробуждается его чувственная натура. Остановившись посреди дороги, он подумал, не предосудительно ли оставлять куклу в бочонке из-под керосина, как какое-то ненужное барахло.

В бутылке потихоньку убывало. Положенная на пепельницу трубка все еще источала дым. Лейвюр поднял глаза от своих записей. Взяв в руки испещренный буквами лист, он перечитал написанное, а потом с гримасой отвращения разорвал его и выбросил в корзину под столом.

— Все напрасно, — пробормотал он. — Зачем тратить время? Все это блажь!

В эмоциональном порыве он схватил со стола чистые листы первоклассной плотной бумаги и отправил их в корзину вслед за результатами своих творческих потуг. В одном из ящиков стола Лейвюр хранил — всегда под замком — стихи, которые отобрал и редактировал для своего сборника, так и не увидевшего свет, а также разрозненные записи, отдельные строфы и куски текста, из которых так и не смог создать нечто целостное. Порывшись среди раскиданных по комнате предметов, Лейвюр обнаружил ключ, выдвинул из стола ящик и высыпал его содержимое в корзину. Затем, он взял зажигалку и уже собирался поднести ее к этой кипе бумаг, но в последний момент одумался: в комнате так много книг и других письменных материалов, что и до пожара недалеко. Тогда Лейвюр отнес корзину к находившемуся здесь же камину, выложенному камнем горы Драупюнхлидарфьятль[45]. Он был полон решимости предать огню всю эту писанину, а вместе с ней и свои мечты об успехе на литературном поприще, и раз и навсегда распрощаться с несбыточными иллюзиями.

Когда огонь занялся, на ум Лейвюру внезапно пришел и подпол. Там тоже хранилась одна вещь, напоминавшая ему о его разбитых мечтах. Возможно, ему вообще не стоило оставлять ее себе, раз уж неразбериха в его жизни началась как раз тогда — с того самого трагического вечера. Однажды он уже спас ее от небытия, но, вероятно, она не заслуживала спасения — так же, как и его низкопробные стихи. Лейвюр переворошил весь подпол, пока не отыскал ее на верхней полке, твердо решив сжечь ее вместе с пылающими в камине свидетельствами его литературного бессилия.

Лейвюр и сам не знал, почему умолчал о кукле в разговоре с Конраудом. Он не рассказал ему, что на самом деле кукла у него. Он хранил ее все эти годы так же, как и свои незавершенные стихи. Вероятно, он решил скрыть этот факт от Конрауда, потому что они даже не были знакомы. А может, и потому, что тот бывший полицейский, — ведь именно таковым он представился, когда они впервые встретились. Вдруг он стал бы обвинять Лейвюра в смерти девочки? Кто знает, что в голове у этих полицейских? В любом случае, предметы, что хранятся у него в подполе, как и их происхождение, — это его личное дело. И Конрауд здесь совершенно ни при чем. Ведь они и правда даже толком не знакомы.

Конрауд застрял в пробке на Миклабройт и корил себя за то, что не продумал маршрут своей поездки до дома бывшего учителя. Он напрягал зрение, разглядывая вереницу машин и пытаясь определить, где начинается пробка, но впереди дорога сворачивала в сторону, поэтому обзор был невелик. В ожидании пока затор рассосется, Конрауд размышлял о своей беседе с Эймюндюром. Говорил он с ним уважительно — возможно, даже более уважительно, чем тот заслуживал. Он старался соблюсти дистанцию и ни словом не обмолвился о том, что ему удалось выяснить об Эймюндюре: двадцать лет назад тот был осужден за нанесение тяжких телесных повреждений женщине, в результате которых жертва навсегда осталась парализованной. В приступе ярости Эймюндюр до полусмерти избил свою сожительницу, которую подозревал в измене. Как выяснилось, все его подозрения были беспочвенны, более того, оказалось, что и раньше он поднимал руку на женщину под тем же предлогом.

Была еще и соседка, которая утверждала, что Эймюндюр ей угрожал. Конрауд не сомневался, что ее страхи вполне оправданы, учитывая, что она живет чуть ли не дверь в дверь с таким типом. Закончив беседу с Эймюндюром, он зашел и к ней, чтобы посоветовать немедленно вызывать полицию, если только ее буйный сосед начнет проявлять агрессию. Женщина ответила, что обращалась в полицию уже дважды, но никакой реакции со стороны стражей порядка не последовало, поэтому она решила как можно скорее подыскать себе другое жилье.

Машины двигались с черепашьей скоростью. Миновав наконец поворот, он увидел мигающие фары патрульного автомобиля и понял, что причиной пробки стала авария. «Хорошо бы без пострадавших», — подумал Конрауд, продвигаясь на несколько метров вперед.

Эймюндюр сообщил ему, что куклу отдали молодому человеку, который обнаружил Нанну, с тем чтобы он ее выбросил.

— Лейвюру? — спросил Конрауд.

— Не знаю, как его звали, — ответил Эймюндюр. — И понятия не имею, зачем он приходил в барак. Но если не ошибаюсь, отец говорил, что она сама — мать Нанны, я имею в виду — захотела с ним встретиться. Зачем ей это вообще понадобилось?

— И его попросили выбросить куклу?

— Да.

— Вы говорили, что однажды видели, как Нанна открутила у куклы голову и спрятала внутри какой-то свой рисунок…

— Ну да.

— Это было незадолго до ее смерти?

— Да.

— А вы не знаете, что это был за рисунок? Вы его видели?

— Нет. Помню только, что рисовала она очень хорошо. Этого я не забыл.

Алые языки пламени плясали в камине, когда Лейвюр поднялся из подпола с куклой в руке. Иногда темными зимними вечерами он разводил в камине огонь и садился смотреть на пламя и слушать потрескивание поленьев, погружаясь в свои мысли. Возле тагана стоял ящик, в который Лейвюр складывал хворост: частично это были сломанные ветром или специально спиленные ветки деревьев, что росли у него в саду. В общем-то, этим уход Лейвюра за садом и ограничивался. Когда-то за ним присматривала его бывшая жена, которая то и дело упрекала его в лени. Та еще гарпия.

Лейвюр принялся кидать смятые листы бумаги в огонь. Они были сухими и хрупкими, поэтому пламя пожирало их в мгновение ока, рассыпаясь искрами и хлопьями черной золы. Лейвюр не спешил: одну за другой он комкал страницы так и не изданной книги и бросал их в камин, наблюдая, как они превращаются в пепел и дым. Он видел, как написанные его рукой слова распадаются на слоги и буквы и, преобразуясь в частицы сажи, засасываются в дымоход. Дошла очередь и до оказавшегося никому не нужным стихотворного сборника: страница за страницей Лейвюр предал огню и его, размышляя о своей неудавшейся карьере поэта и том, каких ничтожных результатов он достиг на стезе сочинительства.

Откупорив очередную бутылку, он наполнил стопку и опрокинул ее, даже не поморщившись: он пил жадно и чем больше пьянел, тем больше распалялся гневом и тем сильнее становилось отвращение, которое он испытывал сам к себе. Бутылка выпала у Лейвюра из руки, и спиртное разбрызгалось ему на рубашку и на брюки. Он поспешил поднять бутылку с пола, чтобы из нее не вылилось ни единой капли напитка, еще остававшегося на дне.

Когда с бумагами было покончено, настала очередь куклы, символа несбывшихся надежд — не только утонувшей в озере девочки, но и молодого человека, вся жизнь которого была еще впереди. Куклу Лейвюр всегда хранил в подполе — с тех самых пор, как поселился в этом доме со своей семьей несколько десятков лет тому назад. А до этого он держал ее в доме у родителей, которым объяснил, откуда она взялась, и признался, что у него рука не поднимается выбросить куклу, как никчемный хлам, — хотя бы из уважения к погибшей девочке. Родители возражать не стали, расценив его поступок как причуду начинающего поэта. Впоследствии Лейвюр рассказал о девочке и о ее кукле и своей жене, которая поразилась тому, насколько он сентиментален.

Взяв куклу в руку, он оглядел ее в последний раз: всклокоченные волосы, рот, пухлые щеки. Поленья потрескивали в камине, а Лейвюр размышлял о том, что ему следовало избавиться от этой потрепанной игрушки, едва он вышел из барака, а не хранить ее у себя всю жизнь. Эти мысли роились у него в голове, и когда раздался более громкий, чем прежде, треск, и из камина вырвалась целая копна искр. Он заметил это, только когда одна искра опустилась ему на брючину, все еще влажную от алкоголя.

Не успел Лейвюр и глазом моргнуть, как огонь перекинулся и на другую ногу, и брюки на нем заполыхали. Он вскочил со стула, отшвырнув от себя куклу, которая шлепнулась на пол. Пламя поползло вверх по брюкам, а когда он наклонился, чтобы попробовать потушить огонь руками, загорелась и его пропитанная спиртом рубашка. Словно безумный, Лейвюр пытался сорвать ее с себя, что ему удалось, только разодрав ее в клочья. Одновременно он предпринимал лихорадочные попытки избавиться и от брюк, спотыкаясь и наталкиваясь на мебель по пути в прихожую. Между тем превратившаяся в лохмотья рубашка упала прямо под занавески, которые, будучи из материи, такой же тонкой и непрочной, как и только что сожженные листы бумаги, вспыхнули моментально. В следующий миг окно горело ярким пламенем. Оттуда огонь распространился по всей комнате, и пожар было уже не остановить.

Конрауду казалось, что он простоял в пробке целую вечность, но наконец ему все же удалось ее преодолеть, и, проезжая мимо места аварии, где с зажженными фарами стояла полицейская машина, он увидел, что на Миклабройт столкнулись три автомобиля. Их водители и пассажиры ругались между собой, обмениваясь обвинениями под проливным дождем. Конрауд отметил, что пострадавших вроде как не было. Затор остался позади, нормальное движение восстановилось, и Конрауд смог наконец выжать газ на полную, чтобы добраться до дома Лейвюра как можно скорее. В этот момент зазвонил его мобильник, а на экране высветился номер, который Конрауд знал уже наизусть.

— Я знаю, с кем она говорила, — начала с места в карьер Эйглоу.

— Кто?

— Мать Нанны. Маульфридюр выяснила, что она участвовала по крайней мере в одном сеансе после гибели девочки. Тот сеанс проводил медиум, который не входил в Общество эзотерики. Более того, членов Общества он по каким-то причинам терпеть не мог. Он умер много лет назад, но с нами готов встретиться его сын, у которого хранятся его документы.

— Это кто-то из твоих знакомых? Я имею в виду медиума.

— Да. Это приятель моего отца. Помню, что он бывал у нас в гостях…

— Что за черт?! — пробормотал Конрауд в телефон.

— Как, прости?

— Что тут, черт возьми, происходит?..

— В чем дело?

— Я перезвоню тебе позже!

Нажав на отбой, Конрауд немедленно набрал номер службы спасения, еще до того как затормозил перед домом. Стекла в окнах гостиной полопались от рвущегося наружу жара, а столбы пламени вздымались в вечернюю мглу. Конрауд не знал наверняка, дома ли Лейвюр, но предположил, что так оно и есть: входная дверь была заперта на ключ. Локтем Конрауд выбил стеклянное окошко в двери, просунул в него руку и дотянулся до замка. Едва он оказался внутри, как его обдало обжигающим воздухом. Лейвюр ничком лежал на полу с голым торсом и спущенными до щиколоток брюками, а вернее, тем что от них осталось: теперь они представляли собой пучки черных волокон, которые прилипли к его ногам, покрытым сильнейшими ожогами. Лейвюр был без сознания. Конрауд вытащил его через прихожую за порог и осторожно положил на тротуаре перед домом. Оглядев его, он пришел к выводу, что больше ему ничем помочь он не может. На теле Лейвюра были открытые раны, но Конрауд не осмелился к ним прикасаться из-за боязни занести инфекцию. Его ноздри наполнились запахом обожженной плоти, и его чуть не стошнило. От обгоревших ног Лейвюра еще поднимался дым.

Конрауд устремился обратно в дом, чтобы попытаться хотя бы частично потушить пламя или по крайней мере вынести наружу ценные вещи, но едва он переступил порог гостиной, как понял, что справиться с огнем ему не удастся. Признав поражение, он развернулся к выходу и в этот момент увидел потрепанную куклу, которая валялась на полу почти у него под ногами. Несмотря на то, что в этом пекле у него уже подпалило волосы, Конрауд выбежал на улицу только после того, как поднял с пола куклу.

К дому как раз подъезжали пожарная машина и «Скорая помощь». Конрауд опустил взгляд на куклу: в помещении, где сгорело все, что могло сгореть, ветхая игрушка почти не пострадала, будто в этом огненном аду кто-то взял ее под свою защиту.

Особой радости визит Конрауда у его приятеля из криминалистического подразделения не вызвал, так что бывшему полицейскому пришлось изрядно попотеть, чтобы убедить криминалиста помочь ему. Конрауду это удалось, только посвятив того в подробности дела, касательно которого ему требовалась информация.

За долгие годы совместной работы Конрауд прекрасно изучил характер своего приятеля и знал, что самое главное заключалось в том, чтобы пробудить его любопытство, а дальше из него уже можно было веревки вить.

Конрауд рассказал криминалисту о девочке, утонувшей в Тьёднине в шестьдесят первом году, о расследовании, которое, по его мнению, было проведено не достаточно тщательно, о людях, которые прозябали в бедности на Скоулавёрдюхольте, и о матери Нанны, которая потеряла единственную дочь. Об Эйглоу он предпочел даже не заикаться, поскольку его собеседник все-таки был криминалистом, человеком практичным и приземленным, который бы просто рассмеялся ему в лицо. В молодости он был хиппи, почитавшим Мао и мечтавшим изменить мир, теперь же он пил кофе, только добавив в него сливки. Но несмотря на это, в нем по-прежнему тлел уголек революционного духа, отличающий людей, которые кайфуют, обходя правила и раздражая начальство.

— И что же, ты хочешь, чтобы я этим занялся прямо сейчас?

— Меня, конечно, разбирает любопытство, но и огласки тоже не хотелось бы — по крайней мере на первом этапе.

— То есть расследование неофициальное, — произнес криминалист после долгого молчания.

— Точно, — кивнул Конрауд.

— Но ведь речи о подтасовке улик не идет, верно?

— Если тебе так спокойнее, можешь все запротоколировать. Ну или в крайнем случае никому ничего не скажешь.

— Шутить изволишь?

— Нет, просто прошу тебя об услуге, — смущенно улыбнулся Конрауд.

В криминалистическом подразделении, которое располагалось в районе Гравархольт на Вестюрландсвегюр, кроме них никого не было. Конрауд еще помнил те времена, когда криминалисты работали на улице Боргартун, а всю обстановку их кабинета составлял один-единственный письменный стол. Но наступил новый век, и теперь подразделение могло похвастаться суперсовременным интерьером, оборудованным по последнему слову техники. Было около двенадцати дня, и остальные сотрудники вышли на обед. Пожарным удалось локализовать очаг возгорания и потушить пожар в доме Лейвюра Дидрикссона, прежде чем он перекинулся бы на соседние постройки. Лейвюр, по-прежнему без сознания, с тяжелейшими ожогами и отравлением угарным газом, находился в больнице. Проведи Конрауд в пробке хоть на пару минут дольше, и жизнь бывшего учителя было бы уже не спасти.

Приятеля из криминалистического подразделения звали Оуливер, у него были темные волосы и карие глаза, которые он унаследовал от своего деда-испанца. Тот перебрался в Исландию, после того как на его родине вспыхнула гражданская война и к власти пришел генералиссимус Франко. Помимо смуглой кожи, о происхождении Оуливера свидетельствовал и его типичный для средиземноморских народов веселый нрав, который, однако, периодически уступал чисто исландской меланхоличности, особенно зимой, когда световой день становился короче. С годами Оуливер все чаще ездил в гости к своим родственникам в Испанию, чтобы понежиться на теплом солнышке, пока мрачная Исландия находилась во власти морозов.

Конрауд протянул ему полиэтиленовый пакет. В нем лежала кукла, которую он обнаружил в охваченном огнем доме Лейвюра. Он не сомневался, что именно ее он и искал — это была кукла Нанны. Проводить с ней какие-либо манипуляции самостоятельно Конрауд не решился из опасений повредить ее и уничтожить какие-нибудь важные улики. Поэтому он и обратился за помощью к своему приятелю-криминалисту.

Оуливер натянул перчатки из латекса, достал куклу из пакета, аккуратно положил ее на лабораторный стол и навел на нее свет мощной лампы.

— И что же тебя интересует в этой кукле? — спросил он.

— У нее вроде как откручивается голова, — проговорил Конрауд.

— Попробуем, — кивнул Оуливер и плавным движением попытался отвинтить у куклы голову, но она не поддалась. — У нее внутри что-то есть? — спросил он, приблизив куклу к лампе, будто хотел просветить ее насквозь.

— Не знаю, — ответил Конрауд.

Оуливер снова сосредоточился на голове куклы: он попытался покрутить ее в противоположную сторону, подергать за нее и отклонить вбок, но ничего не происходило.

— Аккуратнее, пожалуйста, — забеспокоился Конрауд. — Сломать ее я и сам бы смог.

— А она крепкий орешек, — ухмыльнулся Оуливер и, поддев кукольный подбородок большим пальцем, слегка надавил на него, словно открывал бутылку шампанского. С легким хлопком голова куклы отделилась от туловища и, упав на пол, закатилась под стул.

— Ну наконец-то! — воскликнул Конрауд, поднимая ее с пола и кладя на стол.

Оуливер поместил обезглавленное туловище куклы под увеличительное стекло, закрепленное на лампе, и медленно вращая его в руке, заглянул внутрь.

— Гляди-ка, там и правда что-то есть.

— Что ты видишь?

— Вижу, что мне понадобятся щипцы, и при этом длинные.

Оуливер выдвинул ящик стоявшего рядом стола, порылся в нем в поисках нужного инструмента, а потом снова стал рассматривать куклу под увеличительным стеклом.

— Ну? Видно, что там? — нетерпеливо спросил Конрауд.

— Вроде как листок бумаги. У этой куклы внутренняя часть живота из резины, так вот одним краем бумага к ней прилипла.

— Ради бога, не порви этот листок.

Оуливер отвлекся от своего занятия и косо взглянул на Конрауда. Тот поднял вверх руки, давая понять, что больше не будет раздражать профессионала своими неуместными замечаниями. Криминалист продолжил щипцами отсоединять от кукольного живота прилипший к нему листок. Через несколько мгновений послышался едва уловимый шелест отрываемой бумаги, и через горло куклы Оуливер извлек на свет предмет, который хранился внутри игрушки много лет. С первого взгляда было понятно, что это промасленная бумага.

— Боюсь, что развернуть этот листок будет непросто…

— Это рисунок? — перебил его Конрауд.

— … без того, чтобы его не повредить, — закончил Оуливер. — Да, возможно, это рисунок, судя по черточкам, которые проглядывают через бумагу, — добавил он, поднося листок к лампе, чтобы рассмотреть его на свет. — Однако, что там нарисовано, сложно сказать.

Оуливер положил листок на стол и принялся с превеликой осторожностью расклеивать его сгибы. Он потратил на эту процедуру довольно много времени, пока ему наконец не удалось отделить один край листка от другого и разгладить бумагу.

Перед ними предстала причудливая палитра, на которой соседствовали бледно-голубой и желтый цвета, а на их фоне карандашом были проведены абстрактные линии. Даже глядя на композицию в целом, понять, что она изображает, было затруднительно.

— И это все? — проговорил Конрауд, рассматривая листок.

— А ты ожидал чего-то большего?

Конрауд заглянул в нутро куклы в надежде обнаружить там что-нибудь еще, но ничего не увидел. Не в силах скрыть разочарования, он ударил куклой по столу, потряс ей в воздухе и снова заглянул в нее, будто там волшебным образом мог появиться еще какой-нибудь сюрприз. Кукла оправдывать его ожидания явно не стремилась.

— Я тебе еще чем-то могу помочь? — поинтересовался Оуливер. Было очевидно, что такая эмоциональная реакция Конрауда его забавляет.

— Да нет, спасибо, — покачал головой тот. — И прости, что отнял у тебя время.

Он взял кукольную голову и собрался присоединить ее обратно к туловищу, когда его взгляд зацепился за нечто внутри нее. Пару мгновений Конрауд пытался понять, что привлекло его внимание, а потом протянул голову Оуливеру:

— А это что такое?

Оуливер поднес ее под увеличительное стекло и несколько секунд рассматривал ее содержимое. Потом он вооружился щипцами и с определенными сложностями выудил из кукольной головы очередной листок, который ему также пришлось очень аккуратно отлепить от резины. В данном случае бумага тоже была промасленная, хотя сохранилась она лучше той, которую они обнаружили в туловище игрушки. Листок был сложен вчетверо, подобно предыдущему, но расправить его стоило гораздо меньших трудов. На этот раз никакой абстракции они не увидели. Перед ними был выполненный в цвете портрет девочки. Склонившись над столом, Конрауд и Оуливер с интересом рассматривали изображение. Не было сомнений, что автор рисунка обладал художественными способностями — несмотря на то, что краски поблекли, черты лица девочки были вполне различимы: Конрауду показалось, что она плачет. На ней было красное платьице и туфельки с пряжками. За спиной девочки угадывались очертания некой постройки — Конрауд предположил, что это ниссеновский барак.

— Так ты это искал? — спросил Оуливер.

— Возможно, — едва слышно произнес Конрауд, не отрывая взгляда от нарисованной девочки.

— Это и есть хозяйка куклы? — задал очередной вопрос Оуливер.

— Мне рассказывали, что она прекрасно рисовала.

— Значит, это автопортрет?

— Скорее всего.

— А сколько же ей было лет?

— Лет двенадцать.

— Неужели? А она разве не… ты посмотри на ее живот, — проговорил Оуливер. — Она будто… вроде как беременна. Неужели она родила в столь юном возрасте?

— Да нет, — не отводя глаз от рисунка, ответил Конрауд. — Она не рожала.

— А что же произошло?

— Она умерла.

Прошмыгнув перед окнами кафе «Хрессингарскаулинн», мать Конрауда открыла дверь в заведение, проскользнула внутрь и приблизилась к угловому столику, за которым он ожидал ее. Она наклонилась к его щеке, чтобы поцеловать, но Конрауд отвел лицо в сторону: он уже взрослый мужчина — к чему эти телячьи нежности? К тому же, с тех пор как мать уехала вместе с Бетой, их отношения практически сошли на нет. Теперь, проделав неблизкий путь из восточных фьордов через всю страну, она всего на несколько дней приехала в Рейкьявик. О своем краткосрочном визите она оповестила Конрауда письмом, добавив также, что была бы рада с ним повидаться, и сама же назначила место встречи — по доброй воле Конрауд в «Хрессингарскаулинн» никогда бы не зашел: слишком уж пафосным на его вкус было это заведение. Его завсегдатаями являлись люди искусства, поэты и журналисты, которые любили с умным видом пофилософствовать за чашкой кофе.

Отцу о своем рандеву с матерью Конрауд не рассказал, поскольку знал, что его одобрения не получил бы. Ни о своей бывшей жене, ни вообще об их браке и причинах его распада, отец никогда не говорил. В последние месяцы Конрауд периодически — особенно когда находился в подпитии — заговаривал о расставании родителей, но в ответ каждый раз слышал от отца лишь гневные упреки и матерную брань в адрес матери, которая ему якобы изменяла.

Мать поинтересовалась, как у него дела, на что Конрауд пробурчал себе под нос какой-то дежурный ответ. Он в основном молчал, пока мать подыскивала темы для беседы. Они не виделись почти год, и неожиданно для себя Конрауд заметил, как она постарела: морщины стали более глубокими, кожа больше не сияла здоровьем, а в волосах проглядывала седина. Когда-то давно он спрашивал у матери, как она познакомилась с отцом, и она рассказала ему о танцевальном вечере, который проводился в одном заведении. Шла война, и на том вечере было немало солдат, которые оказывали ей непрошеные знаки внимания. Девушка уже не знала, куда деваться от назойливых кавалеров, когда появился он — уверенный в себе молодой человек, настоящий джентльмен, который в мгновение ока их разогнал. Все происходило довольно стремительно: через какое-то время будущие родители уже жили вместе в ожидании первенца — Конрауда. Со свадьбой тоже решили не затягивать, хотя женщина даже точно не знала, чем занимается ее жених в плане профессии. Более того, мать до сих пор утверждала, что в то время и не догадывалась об истинной сущности отца. Иногда к ним в дом приходили солдаты, визиты которых неизменно заканчивались тем, что отец вступал с ними в потасовку. Бывали у них и моряки с торговых судов, и в этом случае тоже отец нарывался на неприятности. В довершение всего он повадился устраивать в доме спиритические сеансы, в результате которых происходили очередные скандалы. Постепенно мать осознала, что ее мужу плевать, законна ли его деятельность или нет: единственное, что его интересовало, была нажива. Даже если кто-то нес ущерб от его махинаций, с отца все было как с гуся вода. Мать старалась смотреть на его делишки сквозь пальцы, но все больше убеждалась, что выйти замуж за такого человека было поспешным решением. Потом родилась Бета.

— Может, переедешь ко мне на восток? — спросила она, когда они сидели в «Хрессингарскаулинн», где фоном звучала веселая болтовня посетителей. Было очевидно, что этот вопрос стоил матери немалых усилий.

— Я хочу жить в Рейкьявике, — ответил Конрауд, осознавая в тот момент, что своим отношением нисколько не способствует тому, чтобы мать комфортнее чувствовала себя в его присутствии. Он и сам не знал, откуда взялось все это презрение, ощущение стыдливости, которое накрыло его, не успел он перешагнуть порог кафе, и почему в его душе закипает злоба. Возможно, причина заключалась и в том, что два вечера подряд он напропалую пил со своими приятелями и теперь пребывал не в лучшей форме.

— А если тебе снять комнату? Ты ведь не обязан с ним жить, — продолжала мать. — Ты уже взрослый, можешь сам о себе позаботиться.

— Ну да, может, и сниму.

— Вот-вот, не тяни с этим…

— Вообще-то, это мое дело, где жить, — высокомерно перебил ее Конрауд. — Я делаю то, что хочу и когда хочу.

— Ну да, конечно. Прости, что влезла не в свое дело.

Они оба помолчали.

Затянувшуюся паузу прервала мать:

— Что-то ты мне кажешься немного… Как твое самочувствие?

— Лучше всех. Ты лучше про себя расскажи. Твое-то самочувствие как? — огрызнулся он.

— Да что с тобой происходит, Конрауд?

— Ничего.

— Ну как же? Почему ты такой озлобленный? Ты на меня сердишься?

— Ни на кого я не сержусь.

— Но что же все-таки случилось, Конрауд?

— Даже не знаю, о чем вы думали, когда решили нарожать детей: меня и Бету. Мы ведь для вас досадная оплошность. Ошибка молодости. Зачем мы вообще нужны? Что у вас в головах творилось?

— Это неправда, Конрауд.

— Родили нас, а потом раз — и только тебя и видели! Укатила подальше от всего этого дерьма.

— Это не так, Конрауд, — покачала головой мать. — Я уехала, не потому что мне просто так захотелось.

— Ну как же! А почему тогда?

— Я больше не могла с ним жить.

— Вот оно что! Не могла, значит.

— Да. Именно поэтому я и уехала.

— Ну естественно.

— Послушай меня, Конрауд. На то была причина.

Он опустил взгляд в чашку с кофе.

— Я не могла тебе все объяснить, потому что ты был еще слишком мал, чтобы понять определенные вещи. Тебя он никогда не обижал — всегда хорошо обходился с тобой. Я понимаю, что ты очень к нему привязан, несмотря на все его недостатки, но теперь, видимо, пришло время рассказать тебе правду.

— Какую правду? Сейчас начнешь что-нибудь сочинять про отца?

— Нет, Конрауд. Тебе я никогда врать не стану.

— Он говорит, что вы развелись по твоей вине.

— Знаю.

— Что ты ему изменяла. Что у тебя был любовник. Он предупреждал, что ты будешь рассказывать мне о нем всякие небылицы, а в своем предательстве никогда не признаешься. Еще он говорил, что нельзя верить ни одному твоему слову.

— Все случилось из-за Беты, — прервала его тираду мать.

— При чем здесь Бета?

— Он ее обижал.

Конрауд посмотрел в лицо матери, которая с трудом сдерживала слезы.

— В каком смысле обижал?

— Я должна была увезти ее.

— Почему?

— Потому что он ее обижал… так, как мужчина может обидеть маленькую девочку.

Влетев в квартиру, Конрауд набросился на отца с кулаками. Однако тот вступал в рукопашную так часто, что не позволил застать себя врасплох: опрокинув сына, он пригвоздил его к полу и рявкнул:

— Ты что, сукин сын, совсем сбрендил?!

— Ты извращенец! — выкрикнул Конрауд сквозь всхлипы. — Педофил вонючий! Будь ты проклят! Будь проклят!

Марта сидела у открытого окна своего кабинета с сигаретой в руке и, периодически затягиваясь и выпуская дым, внимательно слушала Конрауда. Он приехал к Марте сразу после того, как попрощался с Оуливером, и теперь рассказывал ей историю девочки со Скоулавёрдюхольта, которая утонула в Тьёднине в начале шестидесятых. Он описал барак, в котором Нанна жила вместе с матерью, упомянув об отчиме девочки и о его сыне. Доложил он Марте и о молодом литераторе, который обнаружил девочку под мостом на Скотхусвегюр, а также о полицейском расследовании, основной версией которого являлся несчастный случай, и о проведенном вскрытии, заключения о котором, однако, не существовало. Конрауд рассказал Марте, что в последние моменты своей жизни девочка держала в руках куклу, которая также была найдена на поверхности озера. Впоследствии эта кукла много лет хранилась у человека, который достал ее из воды, и именно этого человека менее суток назад спасли из пожара, вспыхнувшего в его доме, и отвезли в больницу. Внутри куклы обнаружился рисунок, вероятнее всего, нарисованный самой девочкой, на котором она саму же себя и изобразила. По тому, как она себя нарисовала, складывалось впечатление, что на тот момент она была беременна.

— А сколько же ей было лет? — потушив сигарету, спросила Марта.

— Двенадцать, — ответил Конрауд, протягивая ей фотокопию рисунка, извлеченного из куклы. Он попросил Оуливера обращаться с самой куклой и с найденными в ней рисунками, как с вещественными доказательствами уголовного преступления.

— Не исключено, что обнаружатся и образцы биоматериала, — добавил он в разговоре с Оуливером.

Марта довольно долго рассматривала фотокопию, а потом сказала:

— Однако это странно — так себя нарисовать.

— И правда странно.

— А как ты понял, что это она и есть?

— Мне рассказывали, что она замечательно рисовала, — ответил Конрауд, — и нет оснований полагать, что она решила нарисовать кого-то другого.

— То есть ты полагаешь, что свою маму, например, или подругу, она не могла изобразить? — возразила Марта.

— У ее матери других детей не было.

— И что ты заключаешь из этого рисунка?

— Что девочка достигла половой зрелости, и кто-то над ней надругался. Возможно, ее и убили, чтобы она никому не смогла ничего рассказать.

— Другими словами, преступник тот, от кого она забеременела?

— Вполне вероятно.

— А разве беременность не была заметна, когда девочку обнаружили? Или до этого?

— Таких свидетельств я не нашел. Возможно, беременность и не была заметна.

— И ты знаешь точно, что девочка стала жертвой сексуального насилия?

— Точно не знаю.

— Однако ты принимаешь за данность то, что она понимала, что происходит с ее телом, и запечатлела это на рисунке? Это твое видение фактов?

— Это самое логичное заключение, но не отрицаю, что не единственное. Например, можно предположить, что Нанна знала, к чему приводят половые контакты, и захотела изобразить это на своем рисунке.

— В любом случае ты убежден, что девочка подвергалась насилию?

— Мне кажется, что имеет смысл попробовать это выяснить.

— Ты упомянул, что было проведено вскрытие, а соответствующего заключения нет, верно?

— Верно.

— И как ты предлагаешь поступить?

— Я предлагаю эксгумировать останки, чтобы установить, была ли девочка действительно беременна.

— И все только на основании этого рисунка?

Конрауд молча смотрел на Марту.

— Единственная зацепка этот рисунок? — настойчиво спросила она.

— На мой взгляд, этого рисунка вполне достаточно. Насколько известно, родственников, которые могли бы выступить против эксгумации, нет. Единственное, что требуется, это твое согласие на повторное открытие дела.

— Допустим, что на этом рисунке Нанна изобразила саму себя. Но это ведь не доказывает, что она была беременна. Беременность она могла себе и нафантазировать. У нас на руках нет ничего конкретного — мы даже не знаем, действительно ли девочка на рисунке это и есть Нанна. Это лишь твое предположение — ты сам для себя решил, что это автопортрет. Было проведено вскрытие — как ты и говоришь — и если бы все произошло согласно твоей гипотезе, следственная группа обязательно бы об этом узнала. Существовал бы хоть один документ, свидетельствующий о беременности Нанны.

— На мой взгляд, расследование было проведено не должным образом, — возразил Конрауд.

Марта пожала плечами, словно в подтверждение своей точки зрения, что одних предположений недостаточно: требуется нечто более определенное.

— Значит, ты не будешь ничего предпринимать?

— Я не могу ничего предпринимать, Конрауд, — ты это прекрасно знаешь.

— А я надеялся, что ты проявишь большее понимание, чем многие другие, — разочарованно проговорил Конрауд.

— И откуда у тебя только такие мысли? — покачала головой Марта.

Конрауд шел вдоль дорожки, пересекающей кладбище, разглядывая надгробные камни и кресты по обеим сторонам, свечки и венки, которые родные и близкие оставили у могил покинувших этот бренный мир. На некоторых могилах венки и букеты были свежими, а на других уже увяли. Попадались и совсем не ухоженные могилы, на которых не было ни цветочка.

Конрауд посетил вебсайт кладбища в Фоссвогюре. Введя в поисковую строку имя Нанны и дату ее смерти, он выяснил точное положение ее захоронения и теперь не спеша направлялся к нему — времени у него было в избытке. Светило солнце, и было довольно тепло. Тишину кладбища ничто не нарушало, если не считать едва уловимого шума машин на трассе Кринглюмирарбройт.

Несмотря на то, что шел Конрауд медленно, ему потребовалось всего несколько минут, чтобы обнаружить могилу. Она была обозначена лишь номером, который он сверил с теми цифрами, что записал на бумажке. Ни креста, ни памятника, ни имени, ни даты рождения и смерти — лишь полоска чахлой травы, которая, словно тоненькое одеяльце, укрывало спящую.

Возможно, Марта и была права. Возможно, Конрауд заблуждался, пытаясь найти в рисунке Нанны то, чего в нем не было. И дай бог, чтобы он заблуждался! В последнее время он часто вспоминал мать, и сейчас у него перед глазами стояла их встреча в тот день, когда убили отца. По возвращении из «Хрессингарскаулинн» Конрауд набросился на него с кулаками, поскольку сразу понял, что означали слова матери о Бете. Ни секунды не сомневался он и в том, что мать говорит правду. Он побледнел как полотно, и мать предостерегла его от необдуманных шагов, которые заставили бы ее пожалеть о своем признании. Было ясно как божий день, что признание это далось ей нелегко. Она раскрыла сыну всю правду лишь потому, что почувствовала необходимость быть с ним откровенной. Конрауд осознал, что, как только мать поняла, какой ужас творится в стенах их дома, у нее не было иного выхода, кроме как немедленно вырвать Бету из лап этого монстра, каковым являлся его отец. Мать могла начать думать о том, как забрать к себе сына, лишь после того, как Бета оказалась на безопасном расстоянии от отца. Тогда Конрауд разозлился сам на себя за то, что не сумел распознать, что за чудовище скрывается под личиной отца, который беспрестанно изливал желчь на его бедную мать, обвиняя ее в измене. Какой же Конрауд был слепец, когда позволил себя провести и затянуть в трясину ненависти и презрения!

Он опустил взгляд на траву и неожиданно вспомнил одну молитву, которую мать читала вместе с ним и Бетой, когда они были еще маленькие. Завершала она молитву всегда тем, что осеняла их с сестрой крестом, чтобы ночью им ничто не угрожало. Конрауд даже удивился, что слова той молитвы вернулись в его память из небытия, и стал проговаривать их про себя. В Бога он не верил, но по какому-то наитию он повторил жест своей матери и осенил крестом место, где обрела вечный покой Нанна.

Могила, однако, не выглядела совсем уж сиротливо: на ней лежала одна-единственная, еще свежая, красная роза. Значит, недавно кто-то вспоминал о несчастной девочке, которая нашла свою смерть в озере Тьёднин.

Конрауд перевел взгляд туда, где стояла клиника в Фоссвогюре, и подумал о том, чтобы сходить туда прямо сейчас и справиться о состоянии Лейвюра.

Марта сообщила ему, что бывшего учителя поместили в отделение интенсивной терапии, где медики занимались лечением его ожогов, и что ему предстояло там пролежать еще несколько дней. Лейвюр очень удивился, когда узнал, кого должен благодарить за то, что остался в живых, и выразил желание, чтобы его спаситель зашел его навестить. У него были серьезные ожоги на руках и на ногах, но ему, похоже, удалось потушить охватившее его пламя, прежде чем он потерял сознание, надышавшись угарным газом.

Путь от кладбища до клиники был недалекий и, преодолевая его на машине, Конрауд старался не думать о том, насколько это короткое расстояние от стационара до погоста, должно быть, облегчает жизнь медперсоналу. Лучше уж поразмышлять об иронии судьбы, по которой в одной и той же клинике оказались два не знакомых друг другу человека — оба свидетели по делам, не имеющим между собой ничего общего, и оба с тяжелыми травмами.

Лейвюр Дидрикссон находился в сознании, но под действием сильнодействующих препаратов, которые ему ввели, чтобы облегчить его страдания. Его руки и ноги были перебинтованы в несколько слоев, а возле кровати стоял баллон с кислородом, помогавшим ему дышать. Содержать его в отделении интенсивной терапии больше не было необходимости, и поскольку в клинике имелось достаточно свободных коек, его перевели в трехместную палату.

— А вот и вы, здравствуйте. Спасибо, что спасли меня, — с трудом проговорил Лейвюр, завидев на пороге палаты Конрауда. — Полицейские рассказали, что это вы вынесли меня из горящего дома.

— Слава богу, что пессимистичные прогнозы на ваш счет не сбылись, — сказал Конрауд.

— Это все благодаря вам.

— Вижу, что настрой у вас бодрый.

— А это благодаря препаратам, которыми меня тут накачали, — сказал Лейвюр, опуская глаза на свои перебинтованные руки. — Я чуть сам себя не погубил — еще немного, и моя песенка была бы спета. А вы ведь оказались там не случайно? Вам нужно было о чем-то поговорить со мной?

— Ну да, о кукле, — кивнул Конрауд. — Я узнал, что ее отдали вам.

От неожиданности Лейвюр не нашелся с ответом, и Конрауд пересказал ему свою беседу с Эймюндюром.

— Не знаю, что на меня нашло, — пробормотал пожилой учитель с видом раскаявшегося грешника. — Конечно, я должен был сразу рассказать вам правду. Меня… В последнее время меня одолевает комплекс неполноценности.

— Ну что вы! Мы все пленники своих демонов.

— А где же кукла сейчас? — поинтересовался Лейвюр. — Она ведь никакой значимости не представляет, верно?

— Честно говоря, определенную значимость она все же представляет. Я пытаюсь предъявить ее в качестве вещественного доказательства в деле Нанны, но это не так просто. Я передал куклу полиции, которая, однако, не испытывает особого желания вновь ворошить те события.

— А кукла действительно может считаться вещественным доказательством?

Конрауд пересказал ему то, что узнал от Эймюндюра о художественном даре Нанны и о ее привычке прятать свои рисунки в кукле. Он также сообщил Лейвюру, что когда голову куклы отделили от туловища, в игрушке обнаружились два рисунка, которые теперь изучала полиция. Подробностей, однако, Конрауд раскрывать не стал. У Лейвюра эта информация вызвала сильное любопытство, и он забросал Конрауда вопросами, но тот не стал на них отвечать, обосновав свой отказ тем, что теперь дело находится в ведении полиции, и говорить о том, будет ли возобновлено расследование, пока рано.

— Понятно. Но почему вдруг полиция… Разве девочка погибла не в результате несчастного случая?

— Я изучал материалы дела, и меня заинтересовала одна вещь, о которой я и собирался расспросить вас вчера вечером. Скажите, почему вы хранили куклу все эти годы? Вам не кажется, что это несколько… нездоровая одержимость?

— Одержимость? Ну, не знаю, возможно ли это назвать одержимостью. Кукла оказалась в моих руках при не совсем обычных обстоятельствах, и я почему-то не мог просто взять и выбросить ее.

— А почему вы не рассказали мне, что кукла у вас?

— Потому что я подумал… Откровенно говоря, я подумал, что это вас не касается. Я ведь даже не был с вами толком знаком. Я посчитал это своим личным делом.

— Но тогда возникает подозрение, что вы пытаетесь что-то скрыть.

— Почему? Только потому что у меня есть частная жизнь?

— Понимаете ли, по тому делу вы единственный проходили свидетелем, — сказал Конрауд. — В момент обнаружения Нанны вы находились в полном одиночестве. Больше там никого не было.

— Если не считать человека в плаще.

— Да, вы мне о нем рассказывали. Однако того человека видели только вы. Вы понимаете, что нам приходится просто верить вам на слово?

— То есть? Вы что, намекаете, что я имею какое-то отношение к смерти девочки? Что я… Вы полагаете, что я все выдумал? Я ведь ее даже не знал! До того дня я ее ни разу не видел!

Лейвюр явно пришел в волнение — он попытался сесть в кровати, и его лицо перекосилось от боли. Он обратил на Конрауда полный ожесточенности взгляд.

— А где у вас хранилась кукла?

— В подполе. Я к ней бог знает сколько лет уже не прикасался.

— А каким образом она оказалась на полу в гостиной, когда я вчера зашел к вам в дом?

Лейвюр заколебался:

— Это я достал ее.

— Зачем?

— Мне захотелось на нее посмотреть.

— И что же, вы разожгли огонь, чтобы получше ее рассмотреть? Вы ведь хотели сжечь ее, не так ли? Именно в этом заключалось ваше намерение?

Лейвюр еще больше смутился. Этот разговор явно привел его в растерянность, которую он не мог скрыть, как ни старался.

— Я решил сжечь свои старые бумаги, которые мне было больше ни к чему хранить. Я… хотел освободиться от бремени прошлого, а заодно собирался избавиться и от этой куклы. Да — я хотел ее сжечь. Теперь вы довольны?

— А чем здесь можно быть довольным? — произнес Конрауд. — Если вы считаете иначе, мы, по всей видимости, не поняли друг друга.

— Ну вот видите? Поэтому я и не рассказал вам, что кукла у меня. Я предполагал, что вы станете меня обвинять в «нездоровой одержимости», потому что я хранил ее столько времени.

— Я совсем не хотел вас ничем обидеть, — сказал Конрауд. — Я просто пытаюсь прояснить некоторые факты. А их в этом деле, увы, не так много.

— А что… что же ее сводный брат?

— А что такое?

— Ну, я тут, знаете ли, кое-что вспомнил. На следующий день после смерти Нанны он не явился на работу. Вы это знали? Помню, что это рассердило его отца. Он зашел за парнем, поскольку им вроде как надо было куда-то вместе идти, но ему сказали, что тот свою смену прогулял.

— Кто? Эймюндюр?

— А его так зовут?..

Эйглоу работала у себя в саду в Фоссвогюре, когда перед ней откуда ни возьмись предстал Конрауд: он пришел прямо из клиники, поскольку ему не терпелось поделиться с ней новостями о пожаре и о спрятанном внутри куклы рисунке, а также своим подозрением, что в момент смерти Нанна была беременна. Сад у Эйглоу был небольшим, но ухоженным, с аккуратно скошенной травой и подрезанными деревьями. Она высадила в нем кусты вереска и другие цветущие по осени растения, которые тянулись к солнцу. Гостей Эйглоу не ждала, поэтому, заметив Конрауда, не смогла скрыть удивления. Вдоль стены дома выстроились садовые стулья, с разложенными на них мягкими подушками, а еще там имелся стол со стеклянной столешницей. Эйглоу предложила Конрауду присесть, а сама вошла в дом, но почти сразу вернулась с парой стаканов и кувшином, наполненным водой, в которой плавали дольки лимона. Разливая воду по стаканам, она отметила, какая прекрасная стоит погода, и добавила, что по прогнозу метеорологов, тепло продержится еще несколько дней. Когда они сделали по глотку воды, Эйглоу сказала:

— Ну вот, а теперь чувствуй себя как дома и рассказывай, почему ты такой мрачный в этот солнечный день.

— Я нашел куклу, — сообщил Конрауд без тени радости.

Эйглоу непонимающе уставилась на него, будто и не надеялась когда-нибудь услышать эти слова.

— Все эти годы она была у Лейвюра. Он попытался сжечь ее в камине, но чуть не сгорел сам. А еще и дом свой спалил.

Эйглоу вскочила со стула, будто только в эту секунду поняла, о чем говорит Конрауд.

— Не могу в это поверить! — воскликнула она в полном изумлении. — Ты серьезно? Она еще… существует?!

Конрауд кивнул.

— Так что ты сказал по поводу Лейвюра? — не отводя от него взгляда, спросила Эйглоу. — Он что, поджег себя?

— Я только что навестил его в клинике. Он восстанавливается — что удивительно, учитывая состояние, в котором он находился, когда я его вынес из огня.

— А ты-то как там оказался?

— Я выяснил, что куклу отдали ему еще тогда — в шестьдесят первом. Однако во время нашей первой беседы он мне этого не рассказал — посчитал, что это его личное дело, — и он, в общем-то, прав.

— Но тогда… почему же ты совсем не рад? Это ведь отличная новость! Или ты думаешь, что это не та кукла?

— Да нет, к сожалению, та.

— К сожалению? А где она сейчас? Она у тебя? Я могу на нее взглянуть?

— На данный момент она у полиции, — ответил Конрауд. — А точнее, у криминалистов. У нее внутри мы обнаружили одну вещь, из-за которой вся эта история предстает в совершенно ином свете. Мы нашли в кукле рисунок, на котором, Нанна, по-моему, изобразила саму себя. Как Лейвюр, так и Эймюндюр утверждают, что у девочки был несомненный талант к изобразительному искусству, и, увидев тот рисунок, я не смог с ними не согласиться. Однако, как это ни странно, Нанна нарисовала себя… в интересном положении. Будто в тот момент она носила под сердцем ребенка.

У Эйглоу глаза на лоб полезли:

— Над ней кто-то надругался?

— Вот тут ясности нет — на этот счет могут быть разные гипотезы. Но одной из них, безусловно, является сексуальное насилие.

— Но, может, на рисунке какая-нибудь другая… девушка.

— Возможно.

— Или она нарисовала то, чего не было на самом деле, — в том возрасте у детей буйная фантазия.

— Ну да.

— Теперь-то я понимаю, почему Нанна требует свою куклу обратно, — сказала Эйглоу с уверенностью. — Знаю, почему она ее разыскивает. Вот в чем причина — эта кукла для нее очень важна.

— Я-то полагаю, что это чистое совпадение, что…

— А Лейвюр, значит, намеревался сжечь ее?

— Да, но…

— А в результате чуть не сгорел сам?

— Ну да…

— А кукла? Она осталась невредимой?

— Верно.

Эйглоу посмотрела на Конрауда взглядом, который говорил о том, что дальнейшие рассуждения излишни.

— На рисунке действительно Нанна, — сказала она. — Ее изнасиловали. А когда последствия насилия стали заметны, ее убили — утопили в Тьёднине. Разумеется, это сделал тот, кто над ней надругался.

— Но расследование ничего подобного не выявило.

— Тоже верно, но ведь ты и сам считаешь, что проведено оно было весьма посредственно. Необходимо эксгумировать Нанну. Мы обязаны установить истину. Я говорю серьезно: нельзя сидеть сложа руки.

— Я уже беседовал с моими бывшими коллегами из полиции — по их мнению, имеющихся свидетельств недостаточно для того, чтобы эксгумировать тело и возобновить расследование, — объяснил Конрауд, но по выражению лица Эйглоу он понял, что она готова лично поехать на кладбище и выкопать из могилы гроб с останками Нанны, лишь бы выяснить, что же в действительности произошло. Сам Конрауд не имел бы ничего против подобного шага, но в то же время понимал, что Марта права: улик, которые оправдывали бы такое решение, не было.

— Мне придется еще раз поговорить с Эймюндюром, — сказал он. — Необходимо понять, как он отреагирует на вопросы о насилии, которому, возможно, подвергалась Нанна. Нужно копнуть поглубже и отыскать недостающие элементы.

— Но ведь ее мама должна была бы об этом знать? — заметила Эйглоу.

— О чем?

— О том, в положении ли Нанна.

— Таких показаний нигде не зафиксировано, но это ничего не значит. Возможно, мать была в курсе того, что девочка забеременела в результате полового насилия, но никак не связала это с ее смертью. Как бы там ни было, ни полицейским, ни Лейвюру она ни о чем подобном не говорила. С другой стороны, возможно, она просто была никудышной матерью — выпивала, например, или не следила за своей дочкой.

— А может, она элементарно не знала, как ей поступить, — предположила Эйглоу. — Времена-то ведь были другие.

Конрауд лишь пожал плечами.

— А я ходила к ней на могилу, — добавила Эйглоу.

— Вот, значит, кто оставил там розу. Это была ты?

Она кивнула.

— Я поговорила с администрацией кладбища: за все эти годы ни один человек не поинтересовался тем захоронением. Нанну закопали в землю и забыли. Все, кроме нас с тобой. Нам надо что-то делать.

— Ты предлагаешь раскопать могилу? Нам самим?

— Вряд ли бы Нанна была против, — произнесла Эйглоу, будто эта идея казалась ей ничем не хуже других.

Струйка жидкой овсяной каши перелилась через край кастрюли и стекла на раскаленную плиту. Через незапертую дверь запах пригоревшей пищи проник в коридор. Ливерная колбаса, уже нарезанная ломтиками, дожидалась своего часа на столе.

В коридоре не было ни души, но одна из дверей была слегка приоткрыта — она вела в комнату той женщины, которой Конрауд рекомендовал обращаться в полицию, в случае если ее сосед будет ей угрожать или проявлять агрессию.

Запах пригоревшей каши просочился и туда. Комната была таких же размеров, что и та, которая располагалась в конце коридора, однако в ней имелось окно, выходившее во двор без единого деревца. Замызганная занавеска на окне была наглухо задернута и не пропускала в помещение солнечный свет. Обстановка состояла из дивана и стола, на котором была разбросана разная косметика, а также стоял лоток с каким-то полуфабрикатом, предназначенным для разогрева в микроволновке. Посреди комнаты валялся пакет из супермаркета — из него на пол выкатились несколько упаковок с продуктами. В воздухе пахло дешевым парфюмом.

Тишину нарушали лишь приглушенные стоны боли, издаваемые женщиной. Смиренная и беззащитная, казалось, она полностью отдалась на милость своего истязателя, который наносил ей в лицо тяжелые, равномерные удары.

Потом все стихло. Немного спустя Эймюндюр вышел из комнаты, аккуратно прикрыл дверь и вернулся к себе. Тряхнув головой, чтобы откинуть назад упавшую на лоб прядь волос, он окровавленными руками снял кастрюлю с плиты, вылил в миску не успевшие сгореть остатки овсяной каши, добавил в нее колбасу и как ни в чем не бывало продолжил с того, на чем остановился.

В клинике наступило время ужина. Марта беседовала с одним из врачей возле палаты Ласси, когда ей сообщили, что в западной части города была жестоко избита женщина, проживавшая в съемной комнате в доме неподалеку от улицы Фрамнесвегюр. Несчастная сумела выползти в коридор и привлечь к себе внимание. Учитывая степень тяжести нанесенных ей побоев, это преступление можно было классифицировать как попытку убийства. Полиция арестовала соседа жертвы — довольно пожилого человека. Женщина сама указала на него как на своего обидчика. Тот являлся старым знакомым полиции: на него уже не раз поступали заявления за избиение женщин, в связи с чем он неоднократно оказывался в тюремной камере. Полицейские обнаружили негодяя в его комнате на том же этаже и немедленно доставили его КПЗ полицейского управления на Квервисгата. Сопротивления он не оказал и без тени раскаяния признался в нападении на свою соседку.

— Каков мерзавец! — отреагировала Марта.

— Он, однако, отказывается поделиться с нами своей версией событий, — пожаловался ее коллега на другом конце провода.

— Ну, пусть тогда маринуется в камере.

— Это с нами он разговаривать не хочет, но утверждает, что с Конраудом пообщается.

— С Конраудом? А почему именно с ним?

— Никаких объяснений он не дает.

— Но что ему нужно от Конрауда?

— Откуда мне знать? Я же говорю — объяснений на этот счет мы от него не добились.

Марта присела возле койки, на которой лежал Ласси. Ее пригласил приехать врач: по телефону он сообщил ей, что к Лаурюсу Хинрикссону возвращается сознание. Марта поспешила в клинику, где находилась уже около часа, но пациент пока не подавал никаких признаков пробуждения. Врач объяснил Марте, что состояние молодого человека остается крайне тяжелым, но после полудня тот открывал глаза, и, судя по тому, что он смог ответить на несколько простых вопросов, его мыслительная активность восстанавливалась, поэтому Марта решила подождать еще немного.

Между тем она набрала номер Конрауда, который ответил после нескольких гудков.

— Удобно разговаривать? — спросила Марта.

— Ну, я, вообще-то, немного занят…

Марта пообещала, что отвлечет его от дел буквально на минуту и, сообщив Конрауду о задержании Эймюндюра, спросила, знакомы ли они.

— Да, это сводный брат утонувшей девочки, — ответил Конрауд. — Ты понимаешь, о ком я? Той самой девочки, о которой я тебе рассказывал, но ты решила никаких действий не предпринимать.

— Так ты с ним недавно встречался?

— Да, а что? — спросил Конрауд, и в ту же секунду у него возникло ужасное подозрение: — За что его задержали?

— Рукоприкладство. Он до полусмерти избил свою соседку.

На линии воцарилась тишина.

— Алло? — прервала ее Марта.

— Сукин сын! — сквозь зубы процедил Конрауд.

— А ты-то как связан с этим Эймюндюром?

— Какая же он скотина! — прошипел Конрауд. — Я говорил с той женщиной и рекомендовал ей вызывать полицию, если он поднимет на нее руку.

— Видимо, она просто не успела последовать твоему совету. Однако теперь он возжелал поговорить именно с тобой. У тебя есть какие-то соображения почему?

— Со мной? — изумился Конрауд.

— Сейчас он в КПЗ на Квервисгата. Если у тебя есть время… Было бы интересно узнать, что у него к тебе за разговор. Хотя вообще-то я против того, чтобы идти на поводу у таких сволочей. Если и есть кто-то недостойный никаких поблажек, то это они.

— Но почему он хочет говорить только со мной?

— Понятия не имею.

— Признаться, мне и самому надо бы с ним побеседовать, поэтому…

— Прости, должна тебя оставить! Созвонимся завтра, — Марта поспешно нажала на отбой, заметив, что Ласси просыпается. Его дыхание было неровным, и в следующий момент он разомкнул веки и увидел сидящую рядом Марту. Та убрала телефон в карман и представилась: сказала, что она из полиции и ведет расследование его дела.

— Вы готовы ответить на пару вопросов? — спросила она.

— Дан… ни?.. — только и смог произнести Ласси.

Марта на мгновение растерялась.

— Данни?.. — повторил он едва слышно.

— Она умерла, — сказала Марта тихо. — Мне очень жаль.

Ласси снова закрыл глаза, и его лицо исказила гримаса боли.

— Как?..

— Ее обнаружили у вас в комнате. Она ввела себе лошадиную дозу наркотика… Пока не понятно, намеренно или случайно.

Ласси замотал головой, и Марта, опасаясь, что он опять потеряет сознание, поспешила задать ему вопрос, связанный с тем, что показал на допросе Бидди:

— Данни собиралась опубликовать в Интернете какой-то компромат на Рандвера?

Ласси молчал.

— Поэтому он рассвирепел? — не отступала Марта. — Или Данни угрожала кому-то другому? Кому-то, кто пришел к вам в комнату, когда она там находилась, и оставил ее умирать?

Казалось, Ласси провалился в небытие, но Марта продолжала говорить в надежде, что он все же улавливает ее слова.

— Может, это был не Рандвер, а наркодилер покрупнее?

— Не… Ран… — прошептал Ласси. — Баб… бабушка…

— Что?

— … знала…

— Бабушка? Бабушка Данни? Знала? Что она знала?

Все эти вопросы больше не проникали в сознание Ласси. Он вновь погрузился в забытье, где не было страданий и необходимости отвечать на вопросы, где боль притуплялась, а горе отступало.

Закончив разговор с Мартой, Конрауд отключил мобильник и вернулся в офис человека, назначившего встречу им с Эйглоу. Уже опустился вечер, но он сказал, что сможет принять их, поскольку все равно еще находится на работе. Эйглоу подозревала, что это лишь повод, чтобы не приглашать их к себе домой, но Конрауд с ней не согласился: у того человека не было причин проявлять к ним недоверие. При этом Конрауд не удержался от замечания, что как раз сама Эйглоу редко доверяет ближнему.

В офисе творился полный бумажный кавардак: кипы всевозможных документов, счетов, бланков заказов, папок занимали все доступные поверхности. Располагался офис в промышленном районе Скейван, а его хозяина звали Теодор. Он управлял небольшим издательством, а также бюро генеалогических исследований, которые и представляли для него главный профессиональный интерес. Теодор даже представлялся своим посетителям специалистом по генеалогии. Грузного телосложения, он перешагнул пятидесятилетний рубеж и являлся обладателем седых усов и козлиной бородки, которую то и дело теребил, когда хотел придать себе важности.

Эйглоу позвонила Теодору, чтобы попросить его о встрече, после чего связалась с Конраудом и предложила ему подъехать в Скейван. Теодор старался не подавать виду, но от Конрауда не укрылось, что он чувствует себя не совсем в своей тарелке. Видимо, Эйглоу рассказала ему, что Конрауд — бывший полицейский, так что реакция Теодора была вполне объяснимой: у всех есть свои скелеты в шкафу.

Теодор рассказывал о своем отце, который являлся членом Общества эзотерики, но, не добившись на ниве оккультизма особых успехов, покинул его, хлопнув дверью. Долгое время он практиковал в качестве медиума, особенно в шестидесятые и семидесятые, но потом его интерес к сверхъестественному иссяк, а на пороге нового века он скончался. С самого детства он вел дневники, в которые вносил малейшие подробности своей жизни, но, увы, большая их часть не дошла до наших дней по причине затопления кладовки, в которой он их хранил.

Кое-какие из оставшихся Теодору пришлось выбросить, но те, которые ему были особо дороги, он оставил и держал как раз в этом самом офисе. Поднявшись, он вышел в соседнюю комнатушку, в которой шагу нельзя было ступить, чтобы не натолкнуться на какую-нибудь коробку с различными каталогами, документами финансовой отчетности и материалами по генеалогии. На книжных полках теснились фолианты, среди которых Конрауд заметил и известную работу о семейных династиях Скагафьордюра[46].

— Вот поэтому я вас и пригласил сюда, — объяснил Теодор, роясь в бумагах. — Все коробки с документами я перенес в этот офис.

Конрауд бросил многозначительный взгляд на Эйглоу, словно в подтверждение своих слов о том, что она зря подозревала Теодора в отсутствии гостеприимства. Однако женщина, судя по выражению ее лица, осталась при своем мнении.

— Но я должен вас предупредить, что пока так и не нашел времени, чтобы досконально изучить все эти записи, — подал голос специалист по генеалогии, вытаскивая из комнатушки две переполненных коробки. — Может, вы среди них что и обнаружите. Иногда у меня возникает желание опубликовать дневники или использовать в качестве основы для романа. В них огромное количество описаний явлений призраков. Мой отец был знаком с Берти — я имею в виду Энгильберта, вашего папу, — обратился он к Эйглоу. — Отец, бывало, вспоминал о нем. Ну и о его трагическом конце, разумеется. Это ведь был несчастный случай?

— Да. — Временами Эйглоу удивлялась тому, как много людей знало ее отца. — Да, это был несчастный случай.

— Эта схема со спиритическими сеансами была крайне простая, — продолжил Теодор. — И в этом нет ничего удивительного: люди, как говорится, обманываться рады. Судя по всему, в военные годы Энгильберт за короткое время расширил круг своих клиентов. А его подельник не жалел сил, чтобы оказывать ему содействие: он изучал списки участников сеансов и собирал о них информацию из различных источников — в основном из их генеалогических древ. Он, по-моему, даже платил одному генеалогу, чтобы тот делился с ним данными об усопших родственниках простодушных клиентов Энгильберта: у кого-то старший брат в аварии погиб, а у кого-то один из родителей скончался от ужасной болезни… В общем, ему требовалась информация об именах, семейных узах, обстоятельствах смерти и тому подобное — то есть все то, что можно было бы при случае упомянуть во время спиритического сеанса.

— Вот оно что, — пробормотал Конрауд.

— Здесь эти самые дневники, — указал на коробки Теодор. — Они почти все из шестидесятых — как я понимаю, именно этот период вас и интересует. Прошу прощения, но отдать вам их я не могу — хотя полиции стоило бы доверять, — улыбнулся он, обнажив крупные зубы под седыми усами. — Это мемуары моего отца, и я намерен воспользоваться ими в будущем, так что мне не хотелось бы, чтобы они оказались в чужих руках. Вы можете почитать их здесь.

Конрауд поблагодарил Теодора за готовность помочь и заодно напомнил ему, что больше не работает в полиции. Потом он поинтересовался, не унаследовал ли Теодор от отца экстрасенсорные способности. Тот пригладил свою бородку и покачал головой, признавшись, что не особо верит в паранормальные явления, хотя и является сыном медиума. Произнося эти слова, он бросил взгляд на Эйглоу, которая, однако, сохраняла невозмутимость. Тогда Теодор снова обратился к Конрауду, сообщив, что не помнит каждого конкретного случая, о которых ему рассказывал отец, — даже если речь шла о каких-то особенных событиях, когда его отцу приходилось применять свой дар экстрасенса по максимуму.

— Однако мне врезалась в память история о женщине, которая обратилась к отцу, когда у нее умерла дочь. Именно та история, о которой вы говорили мне по телефону, — взглянул он на Эйглоу. — Отец был человек сентиментальный, и очень хорошо запомнил ту женщину. У нее была единственная дочь, которая так трагически погибла, и ей хотелось докопаться до истины. Отец слышал о происшествии на Тьёднине, но не был знаком с его подробностями, поэтому мне неизвестно, смог ли он в результате помочь той женщине, ну или хотя бы немного облегчить ее страдания.

— Значит, вы не против, если мы полистаем эти дневники? — спросила Эйглоу. Вообще-то, она уже, не дожидаясь особого приглашения, погрузилась в чтение, и реплики мужчин пролетали мимо ее ушей. Она извлекла из одной коробки несколько общих тетрадей, на обложках которых были ручкой обозначены годы с тысяча девятьсот шестьдесят первый по тысяча девятьсот шестьдесят пятый, и обратила внимание на то, что каждая из них включала записи примерно за три месяца. Страницы были разлинованы, и наверху каждой из них была помечена дата. Почерк у отца Теодора был очень разборчивый — почти как у ребенка, так что разобрать его не составляло трудности.

— Конечно, конечно, — кивнул Теодор.

Пока мужчины были увлечены беседой, Эйглоу продолжала листать дневники. Она уже примерно знала, что ищет, поэтому быстро пробегала страницы глазами, пропуская описания погоды и текущих событий, а также подробности ежедневных занятий и впечатления от сеансов, проводившихся в доме у автора дневников или где-либо еще. Некоторые дни были обрисованы очень детально, а другие довольно поверхностно. Встречались и страницы, на которых не было ничего, кроме двух-трех строчек о капризах погоды: видимо, никаких достойных упоминания событий тогда не происходило. А иной раз событий было больше, чем достаточно, поэтому соответствующая страница была полностью исписана, а в редких случаях записи продолжались и на последующих страницах.

Так продолжалось некоторое время, пока Эйглоу, открыв очередную тетрадь, с удивлением не обнаружила там имя своего отца.

… ко мне зашел Энгильберт — как обычно подвыпивший — и мы поговорили об Обществе и о том, как там со мной обошлись. Полагаю, что он приходил только для того, чтобы я налил ему водки: что бы я ни спросил, он лишь утвердительно кивал и тут же интересовался, нет ли у меня выпить. Если так и дальше пойдет, он совсем сопьется…

Эйглоу пролистала еще несколько страниц, отмечая появляющиеся на них имена людей и почти не вникая в иные подробности: если имя было ей не знакомо, она переходила к следующей записи. Таким образом, за короткое время она успела проштудировать три-четыре общих тетради. Они следовали хронологическому порядку, но иногда выпадал один триместр, или даже целый год: видимо, не хватало тех дневников, что были уничтожены водой, когда кладовку затопило. Наступила очередь тетради, которая разбухла от влаги, а ее листы были все в разводах. Судя по обложке, она содержала записи за первые три месяца шестьдесят третьего года. Здесь тоже Эйглоу нашла кое-что любопытное.

Ближе к вечеру мне позвонила одна женщина из Кеблавика с просьбой о помощи. Помню, что некоторое время назад мне о ней рассказывала Маульфридюр. По ее словам, женщина пережила серьезное потрясение и обращалась в связи с этим в Общество. Так вот, сегодня она приходила ко мне. Вся в каких-то лохмотьях, с впалыми щеками, худая как спичка. Я провел ее в гостиную и предложил ей перекусить и выпить чашку крепкого кофе. Она откровенно рассказала мне, что раньше жила на Скоулавёрдюхольте и что ее дочка утонула в Тьёднине. Она винит себя, поскольку считает, что не уследила за девочкой. Я сказал, что уже наслышан о ней и помню о том происшествии, но…

Эйглоу перевернула страницу, но не смогла разобрать ни слова из того, что было написано дальше по причине разводов, которые влага оставила на листе. Она напрягала зрение, пытаясь расшифровать слова — буква за буквой — но это было практически неосуществимо, поскольку чернила расплылись и выцвели. В довершение всего, кое-где страницы склеились, и тот, кто пытался их разлепить, не проявил достаточной осторожности и порвал бумагу. Эйглоу удалось распознать лишь отдельные слова, которых, увы, было недостаточно, чтобы понять, о чем идет речь в целом. Тогда она взяла следующую тетрадь и быстро пробежала глазами первые страницы, не обнаружив на них никаких упоминаний о женщине из Кеблавика или о спиритическом сеансе, проведенном специально для нее. Эйглоу продолжила листать дневник, но глаз ни за что не зацепился, если не считать одной-единственной фразы об ее отце, которую автор написал следом за рассуждениями о погоде.

Горько слышать, что бедняга Берти так плохо кончил. Светлая память.

— Простите, вы, кажется, говорили, что для той женщины провели сеанс? — обратилась Эйглоу к Теодору, который как раз увлеченно рассказывал Конрауду о секретах ремесла генеалога. — Я тут ничего подобного не нашла.

— Ну да, многие страницы ведь испорчены… — ответил Теодор извиняющимся тоном. — Но я никогда подробно и не читал, что там написано, — помню только, что отец о ней говорил, что он пытался ей помочь.

— То есть сеанс все-таки проводился?

— Да, и по его мнению, прошел удачно. Не то чтобы девочка вдруг явилась — ничего подобного — но у отца возникло ощущение, что женщина была более спокойной, когда уходила от него после сеанса. Жаль, что Энгильберта об этом уже не спросишь, — покачал головой Теодор, искренне расстроенный, что ничем не может помочь.

— Вы о моем отце?

— Ну да. Он же присутствовал на том сеансе.

— Это точно?

— Совершенно точно. Правда, оказался он там чисто случайно. Кстати, его товарищ тоже там был — они как раз заглянули к отцу в тот вечер. Отец ведь дружил с Энгильбертом и относился к нему с симпатией.

— Значит, мой отец и его приятель познакомились с той женщиной? — уточнила Эйглоу. — И приняли участие в сеансе?

— Отец рассказывал, что Энгильберт остался на сеанс, а вот насчет его приятеля не могу утверждать.

— Кто это был? — неожиданно вмешался Конрауд, до сего момента хранивший молчание.

— Что, простите?

— Кто пришел вместе с Энгильбертом?

— Отец не раз об этом вспоминал, — сказал Теодор. — Их визит запечатлелся у него в памяти, потому что тот человек и Энгильберт умерли практически один за другим. Сначала зарезали его приятеля, а через короткое время утонул Энгильберт. — Теодор извиняющимся взглядом посмотрел на Эйглоу, будто упоминание о тех событиях могло ее задеть.

— Зарезали? — тихо повторил Конрауд.

— Ну да, на Скулагата, возле Скотобойни Сюдюрланда, — кивнул Теодор. — Убили его, в общем.

Марта остановила машину перед домом и вспомнила, как приезжала сюда в первый раз, чтобы сообщить родственникам о смерти девушки, которая сбилась с праведного пути. Она не забыла реакцию пожилой женщины, когда та осознала, что произошло с ее внучкой: надежда в ее глазах угасла, взгляд потускнел, а на лице застыла маска скорби. Марта сострадала ей, старалась проявить всю деликатность, на которую только была способна, чтобы смягчить удар, но понимала, что все напрасно: бывают моменты, которые врезаются в память навсегда. «Как, видимо, и тот, который им предстоит пережить сейчас», — подумала Марта, нажимая на кнопку звонка. Она подождала пару секунд, но ничего не произошло. Она снова позвонила в дверь, и на этот раз ей показалось, что за матовым стеклом мелькнула темная тень. Затем дверь открылась, и на пороге возникла бабушка Данни. Ее лицо было заспанным, и Марта поняла, что своим визитом нарушила ее отдых.

— Простите, что побеспокоила… — начала она. Слова «в такое время» уже были готовы сорваться у нее с языка, но, взглянув на часы, она поняла, что времени и восьми нет.

— Ничего страшного. — Женщина жестом пригласила Марту войти. — Который час?

Марта ответила на ее вопрос и вновь извинилась за внезапный визит. Потом она объяснила женщине, что набросала себе кое-какие вопросы относительно Данни, которые ей бы хотелось уточнить. В свою очередь женщина поинтересовалась, на какую дату возможно назначить похороны. Марта ответила, что придется еще немного повременить, однако шансы, что дело будет закрыто в течение нескольких дней, довольно высоки.

Женщина провела ее в гостиную. С их последней встречи она будто лет на десять постарела. Казалось даже, что она стала меньше ростом, усохла что ли, а от ее прежней аристократичной осанки не осталось и следа. Было очевидно, что она махнула рукой на то, как выглядит: бледная, не причесанная, она больше не заботилась о том, чтобы сохранить хотя бы внешнее соответствие своему прежнему социальному статусу. Глядя на нее, Марта утвердилась в мысли, что ее визит вырвал женщину из сна, в который та только-только погрузилась, приняв успокоительное в соответствии с рекомендациями врача.

— Прошу прощения, но предложить вам мне нечего, — тихо сказала бабушка Данни. — Я не ждала гостей…

— Ну что вы, не беспокойтесь. Ваш супруг дома?

— Нет, он вышел. Нарезает круги на машине — все никак не может свыкнуться с тем, что произошло. Ему очень тяжело. Ну а кому не тяжело?

— Конечно, очень хорошо вас понимаю, — сказала Марта, стараясь, чтобы ее слова звучали как можно тактичнее. — Дело в том, что я снова размышляла над тем, что сказала Фанней — подруга вашей внучки, — и попыталась подойти к ее словам беспристрастно. Независимо от того, как воспринимаете ее заявления вы и ваш супруг, они поднимают два важных вопроса, которые я вынуждена с вами обсудить. Во-первых, почему Фанней считает, что Данни вас презирала? А во-вторых, правда ли что внучка винила вас в том, что ее жизнь пошла под откос? Что натолкнуло ее на такие мысли?

— Я не знакома с этой Фанней и понятия не имею, почему ей взбрело в голову наговаривать на нас. С нами Данни жилось хорошо.

— Безусловно, но видите ли, ее случай не единственный. Нам в полиции, к сожалению, часто приходится сталкиваться с подобными инцидентами, хотя они, конечно, не все заканчиваются преждевременной кончиной — слава богу. Бывает, что девушки — и молодые люди, разумеется, — теряют жизненные ориентиры. И в таких историях почти всегда есть нечто общее: истоки проблемы в среде, в которой они росли.

— Не понимаю, почему вы это рассказываете мне: с нами Данни жила как у Христа за пазухой.

— Видите ли, многие из тех молодых людей, о которых я говорю, происходят из благополучных семей. А кто-то наоборот — из совсем не благополучных. Однако зависимость от алкоголя или наркотиков не обязательно связана с обстановкой в семье. Она может развиваться по самым разным причинам, будь то дурная компания или нечто другое. Например, для кого-то наркотики — это средство, чтобы облегчить страдания, пусть даже на короткое время. Именно переживая крайний эмоциональный дискомфорт, молодые люди и могут пристраститься к наркотикам.

— Я по-прежнему не понимаю, зачем вы мне все это говорите. Возможно, вам лучше дождаться моего супруга, но увидите, что и он скажет вам то же самое: в этом доме Данни как сыр в масле каталась.

— Многим из них выпало пережить психологическую травму, — не отступала Марта. — Будь то развод родителей, буллинг, горе в семье. Или акт насилия. Все эти факторы могут запустить реакцию, последствия которой временами необратимы. — Женщина не произносила ни слова, и тогда Марта перешла к конкретике: — Данни ведь потеряла мать, верно?

Женщина замотала головой:

— Я все-таки полагаю, что нам лучше дождаться мужа.

— Она была слишком мала и не помнила матери?

— Разумеется, не помнила. Но Данни всегда знала, что ее мама… являлась важнейшей частью нашей жизни. Мы всеми способами старались сохранять о ней живую память.

— А ваша внучка не становилась объектом травли? В школе, например?..

— Нет, никогда ничего такого не бывало. Она всегда с удовольствием ходила в школу. Правда, повзрослев, она порвала связи с прежними друзьями и стала водить компанию с людьми, о которых мы ничего не знали. О своих новых приятелях она нам не рассказывала. Взять к примеру ту же Фанней — мы и имени-то такого не слышали.

Марта посчитала, что наступил момент перейти к главному.

— Похоже, Данни намеревалась опубликовать в Интернете некий компромат. Вы были в курсе этого?

Женщина покачала головой.

Тогда Марта решила высказаться предельно ясно:

— Мы предположили — да и до сих пор не отказываемся от этой гипотезы — что компромат касается дилеров, которые привлекли девушку к незаконному ввозу наркотиков.

Бабушка Данни смотрела на Марту непонимающим взглядом.

— Я решила порасспросить на эту тему Ласси, который в данный момент лежит в клинике в Фоссвогюре, и он дал мне понять, что имевшийся у Данни компромат, никак не касается контрабанды наркотиков. У вас нет каких-либо соображений по поводу того, чего он может касаться?

— Нет… — неуверенно протянула женщина, будто не до конца уловила, о чем ее спрашивают.

— А вот Ласси утверждает, что вам все известно.

— Что все?

— Тот самый секрет, что Данни намеревалась распространить в Сети.

— Даже не знаю, на что вы намекаете, — покачала головой женщина. — У меня нет ни малейшего представления ни о каких секретах.

— Если вдруг вам все-таки что-нибудь придет в голову, будьте любезны, свяжитесь со мной. Мой номер у вас есть.

— Да, безусловно.

Марта дружелюбно улыбнулась и, попрощавшись с женщиной, направилась к двери: то, что можно было сделать на данный момент, она сделала, и теперь оставалось лишь наблюдать за тем, как будут развиваться события.

— Фрёкен[47], — окликнула ее хозяйка, будто обращалась к официантке в перворазрядном ресторане.

Марта обернулась.

— Я только хотела сказать, что Данни была идеальной внучкой: всегда ласковая, веселая, остроумная. Она обладала живым воображением и… В общем, она была настоящим сокровищем. Как и ее мама. О чем я жалею, так это о том, что не сделала больше, чтобы помочь ей, прежде чем… прежде чем все так обернулось.

Марта кивнула и вышла на улицу с ощущением того, что ее визит был не напрасным.

После того как женщина из полиции ушла, бабушка Данни еще некоторое время сидела у телефона, а потом наконец решилась набрать номер. В трубке послышались длинные гудки ожидания.

— У нас только что была полиция, — сказала она в смятении, как только ей ответили. — У них появилась какая-то новая информация. Вроде как Данни собиралась опубликовать что-то в Интернете. Ты не знаешь, о чем речь?

Ровный голос на другом конце провода посоветовал ей не волноваться, а спокойно объяснить, в чем дело.

— Ее парень… Этот Ласси. Он все знает. Данни рассказала ему. Как только он придет в себя, он все расскажет полиции. Даже не сомневайся. И о том, что мы знали, тоже расскажет. И о том, что я знала…

— Я кладу трубку. Созвонимся попозже, когда ты успокоишься.

— Может, речь как раз об этом… о том, как все началось?.. Может, Данни это и хотела опубликовать?

Голос в трубке снова призвал ее к спокойствию и заверил, что все будет в порядке.

— Но тебе-то это было известно? Тебе было известно, что она собирается все опубликовать в Сети?

Ответа не последовало.

— Скажи мне, что тебе ничего не было известно! Скажи мне это!

В голосе на другом конце провода внезапно послышалась злоба, и он зазвучал на полтона выше.

— Перестань мне выговаривать, — сказала тогда женщина. — Слышишь? Перестань немедленно! Перестань!.. Бога ради, перестань… — повторяла она сквозь слезы. А потом в ярости бросила трубку.

Агрессии Эймюндюр не проявлял, поэтому из камеры в допросную полицейского управления на Квервисгата его привели без наручников. Исходивший от него запах свидетельствовал о том, что он не мылся и не переодевался несколько дней к ряду. На нем были дырявые джинсы, рыбацкий свитер и замызганное пальто. В момент задержания он напялил на голову шерстяную шапку, и теперь она лежала у него в кармане. Всю ночь он просидел на нарах, насвистывая мелодию Элвиса Пресли. По словам дежурного полицейского, это был «Отель разбитых сердец».

Ожидая Эймюндюра в допросной, Конрауд испытывал раздражение от того, что ему приходится идти на поводу у такого подонка, — будь его воля, он бы ни за что не стал с ним разговаривать. Однако речь шла о том, чтобы получить дополнительные сведения о Нанне, а Эймюндюр являлся одним из немногих людей, кто мог их сообщить. Когда тот вошел в допросную, Конрауд заметил, что свитер, который выглядывал у него из рукава пальто, был испачкан кровью. По словам Марты, жертве предстояло долгое восстановление: Эймюндюр не жалел кулаков, когда бил ее по лицу. Несчастной женщине диагностировали сотрясение мозга, перелом челюсти и скулы и сильнейшее кровоизлияние в правый глаз, которое могло привести к потере зрения. Он выбил ей четыре зуба, два из которых застряли у него в рукаве свитера.

Эймюндюр опустился на стул напротив Конрауда, а сопровождавший его конвоир остался стоять за дверью.

— Вам получше? — спросил Конрауд. Он испытывал жгучий стыд от того, что не сумел убедить соседку Эймюндюра вести себя осмотрительнее, хотя и понимал, что в этой ситуации от него мало что зависело. Теперь он находился с этим человеком один на один, но страха не испытывал: он накопил достаточно опыта, чтобы понимать, что тот, кто поднимает руку на женщину, — это не мужчина.

— В смысле? — отозвался Эймюндюр.

— В смысле, напав на беззащитную женщину и избив ее до полусмерти, вы, должно быть, чувствуете себя получше… Должно быть, вы чувствуете себя… настоящим мужиком.

— Думайте, как хотите.

— И что же она вам такого сделала?

— Действовала мне на нервы, — сказал Эймюндюр.

— А кто вам не действует на нервы?

— Эта глупая гусыня совала нос не в свое дело.

— Вот оно что? Единственная глупость, которую она совершила, была в том, что она сняла комнату на одном этаже с таким дикарем, как вы.

— Вы ее не знаете.

— Да и вы тоже. Ладно, зачем вам понадобилось со мной встречаться?

— А вы зачем приходили с вопросами о Нанне?

— Я вам уже это говорил. Как вам еще объяснить?.. Скажите-ка мне лучше, почему вы не явились на работу на следующий день после смерти девочки?

Эймюндюр совсем не ожидал этого вопроса:

— В смысле?

— В прямом! Почему вы не пошли на работу на следующий день после того, как Нанна умерла?

— А с чего вы это взяли?

— Со слов вашего отца. Он заезжал за вами на работу, но вас там не оказалось. Почему? Где вы находились?

— Со слов моего отца?

— В каких отношениях вы были с Нанной?

— Ни в каких! Я едва ее знал. А что насчет работы, так я этого уже и не помню.

— Ну разумеется. Вы склонили ее к половой связи? Так обстояли дела? Вы изнасиловали ее, а потому утопили?

Эймюндюр замотал головой:

— Изнасиловал? Да что вы несете?! Это же был несчастный случай! С чего вдруг вы мне такие вопросы задаете? Что с ней случилось-то?

— Вы уверены, что не строите из себя святую простоту?

— Да вы что, думаете, я был способен на такое?

— А вы совсем не изменились: продолжаете делать то же самое, что и в молодости, — измываетесь над женщинами. В особенности над теми, что не могут дать вам отпор, потому что слабее… Ну так зачем вы хотели меня видеть?

Эймюндюр молчал, размышляя над словами Конрауда.

— Я помню одного человека, который приходил в наш барак пару раз, — заговорил он наконец. — А может, и чаще. Точно не скажу, потому что я старался проводить там как можно меньше времени. В общем, это был один тип, которого мать Нанны знала по клинике. Она там работала.

— Да, я в курсе. И что?

— Тот тип был туберкулезником. Она, еще помню, говорила, что он лежал в диспансере Вивильсстадир[48]. Не знаю, работал ли он тоже в клинике или приходил туда на прием, когда познакомился с моей мачехой.

— На прием?

— Ну да, у него нога была больная. Туберкулез костей, в общем.

— И?

— Он…

Внезапно Конрауд понял, что сейчас скажет Эймюндюр.

— Он хромал?

— Ну да. Я подумал, что вам будет интересно это узнать, раз уж вы спрашивали у меня про хромого, который разгуливал вблизи Тьёднина, когда умерла Нанна.

— Вам известно, как звали того человека?

— Нет.

— А почему же вы мне сразу о нем не рассказали?

— Так мне продолжать, или не стóит?

— Мне кажется, что вы…

— Мне неважно, что вам там кажется, — перебил его Эймюндюр. — Я Нанну и пальцем не трогал. А вспомнил я об этом только после того, как вы ушли. Хромоногого, что приходил к нам на Скоулавёрдюхольт, я видел и после смерти девочки.

Конрауд кивнул в ожидании того, что Эймюндюр скажет дальше.

— В те годы я не просыхал, так что воспоминания у меня размытые, и тот тип мне бы и в голову не пришел, если бы вы не упомянули о хромоте. В общем, мы с приятелями как-то пили на площади Ойстюрвёдлюр, и тут является этот самый туберкулезник. Потом он ушел, и кто-то из мужиков сказал, что он спит с маленькими девочками. И с мальчиками. Ну, в общем, что он педофил.

— Так вы точно не знаете его имени?

— Точно.

— Он был в возрасте? Или молодой?

— Если вы хотите понять, жив ли он еще, я вам скажу: он уже наверняка горит в аду вместе со своей хромой ногой.

— Ваши приятели о нем еще что-нибудь говорили?

— Очевидно. Но я запомнил только это.

— А зачем он приходил к вам в барак?

— А я откуда знаю? Что я, спрашивал что ли?

— Если бы тот человек действительно надругался над Нанной, разве бы ее мать этого не заметила? А может, она знала об этом? Знала и ничего не предпринимала?

— Понятия не имею. Она же была пьянчужка. Я что, не рассказывал вам, что она заливала за воротник? С работы ее, однако, не выгнали. — Эймюндюр наклонился вперед: — Поговорите с ними, а? — сказал он, кивая на дверь. — Скажите им, что я вам помог. Я же вам помог, правда?

Конрауд помотал головой, будто услышал самую нелепую просьбу на свете.

— Но ведь помог же? — повторил Эймюндюр.

— Это вряд ли, — сказал Конрауд.

— Разве вы не того типа искали? Не вы ли говорили, что над девочкой надругались? Хромоногого же видели у Тьёднина?..

— А откуда мне знать, что вы не пытаетесь отвести подозрения от самого себя, а заодно и на этот раз выйти сухим из воды?

— Вы что же, мне не верите?

Конрауд снова покачал головой:

— На мой взгляд, вы, Эймюндюр, законченный негодяй. И ничто вас уже не исправит.

На лице у Эймюндюра появилась язвительная ухмылка, будто слова Конрауда его совершенно не тронули:

— Так и мой папаша говорил. С тех пор как себя помню.

Конрауд посмотрел вслед Эймюндюру, которого препроводили обратно в камеру после их беседы. Сколько он еще ни задавал ему вопросов о хромом человеке, страдавшем от туберкулеза костей, об отношениях последнего с матерью Нанны и о его визитах на Скоулавёрдюхольт, больше информации от Эймюндюра ему получить не удалось. Возможно, тот что-то утаивал в надежде воспользоваться новыми откровениями в качестве разменной монеты, чтобы выторговать для себя меньший срок за избиение соседки. Как бы там ни было, узнал он от него немного, однако отметил для себя беглое упоминание Эймюндюра о диспансере Вивильсстадир.

За свою карьеру Конрауду не раз приходилось расследовать преступления на сексуальной почве — даже еще когда в полиции не существовало соответствующего отдела — но ему на ум не приходил никто, похожий по описанию на человека, о котором рассказал Эймюндюр. Потребовалось бы огромное количество времени, чтобы извлечь из архивов списки всех привлекавшихся в качестве обвиняемых по делам о сексуальном насилии и сопоставить их с картотекой противотуберкулезного диспансера. И еще не факт, что на того человека заявляли в полицию. Помимо прочего, Конрауд не особенно рассчитывал, что Марта согласится запросить ордер для доступа к диспансерным картам, да и лишнего персонала, которому можно было бы поручить сопоставление документов, в полиции не имелось. Чтобы оправдать подобные меры, Конрауду требовались гораздо более конкретные факты, а пока все дело основывалось лишь на его ничем не подкрепленных умозаключениях.

Существовала и вероятность того, что Эймюндюр лгал, — причин доверять этому человеку у Конрауда не было. Но с другой стороны, именно Эймюндюр подсказал ему, где искать куклу.

Конрауд все еще стоял в коридоре, вдоль которого располагались тюремные камеры, когда у него зазвонил мобильник. Это была Эйглоу. Она просила его о встрече, и Конрауд пообещал, что заедет к ней по пути домой.

— Приезжай, даже если припозднишься, — сказала Эйглоу. — Они ведь все-таки снова спелись.

— Выходит так, — Конрауд сразу понял, что она имеет в виду их отцов.

— И пересекались с матерью Нанны.

— Да, и именно тогда, когда она находилась в самом уязвимом положении.

— Думаешь, они этим воспользовались, чтобы стрясти с нее денег?

— Ну, учитывая, что они даже во время войны не гнушались обманывать людей… — проговорил Конрауд.

— То-то и оно, — сказала Эйглоу и прежде чем положить трубку, напомнила, чтобы он к ней заехал, когда освободится.

Конрауд понимал, что ей хотелось поговорить с ним о том, что они выяснили о своих отцах, а точнее, о том факте, что в определенный момент те имели дело с матерью Нанны. Безусловно, это вызывало немало вопросов, и Эйглоу не терпелось с кем-нибудь поделиться своими соображениями.

Конрауд убрал мобильник в карман, но продолжал неподвижно стоять на месте, все еще размышляя о своей беседе с Эймюндюром. Как он ни ломал голову над различными версиями случившегося, он неизменно приходил к одному и тому же ужасающему выводу. Других гипотез было мало, и они ни к чему не вели. Тогда Конрауд вышел из полицейского управления, сел в машину и поехал в западную часть города. Человек, с которым он решил побеседовать, проживал там еще во времена молодости Конрауда. В последний раз они виделись где-то в конце восьмидесятых, но Конрауд почти не сомневался, что застанет его по прежнему адресу. Сведений, что тот человек имел проблемы с законом и в дальнейшем, до Конрауда не доходило.

Дом был деревянный, довольно обветшалый, обитый рифленым железом, с маленькими окнами и выкрашенной в черный цвет дверью. Раньше он принадлежал родителям нынешнего хозяина. На одной из стен виднелась надпись, нанесенная краской из баллончика. Что там написано, Конрауд разобрать не смог — видимо, это был лишь верхний слой граффити, под которым имелись и более старые художества. Судя по всему, хозяину надоело бороться с вандалами, и он перестал заботиться о том, чтобы отчищать стены дома от их рисунков.

Никакой таблички у двери не имелось, и, нажав на кнопку звонка, Конрауд не услышал ни звука. Тогда он попробовал постучать — сначала негромко, а потом более настойчиво, но ответа не последовало. Тогда он отступил на пару шагов, и заметил, что из дома пробивается тусклый свет. Приблизившись к окну, Конрауд убедился, что в доме действительно горит лампа. Он поднял с земли камушек и пульнул им в стекло, однако ничего не произошло. Тогда он повторил попытку, и через пару секунд на светлом фоне окна замаячила тень: щуплый силуэт человека с патлатыми волосами. Он уставился наружу, рассматривая Конрауда, который стоял не двигаясь. Через некоторое время человек отступил от окна вглубь дома. Конрауд, уверенный, что его узнали, вернулся к входной двери и заметил, что она приоткрыта. Секунду поколебавшись, он толкнул ее и вошел внутрь.

— Захлопните дверь, — донеслось откуда-то из недр дома.

Конрауд так и сделал и подождал, пока глаза привыкнут к полумраку. Ему уже приходилось бывать здесь — правда, только однажды — чтобы арестовать этого человека и отвезти его в управление на Квервисгата. Обвиняли его в сексуальных домогательствах в отношении двух мальчиков в городе Сельфосс. В те времена подобные преступления особого резонанса в обществе не вызывали — их просто-напросто замалчивали — поэтому до поры до времени этот человек продолжал как ни в чем не бывало заниматься профессией, связанной с воспитанием детей и подростков. Когда же факты наконец всплыли, было уже слишком поздно. Он оказался-таки в суде, но судья проявил благосклонность, и приговор был чисто символическим.

— А вы разве не на пенсии? — Голос у него был тонкий и какой-то обессиленный. В слабом свете лампы, горевшей в комнате, вырисовывался профиль мужчины. Он стоял у высокого книжного шкафа со стеклянными дверцами. Глаза Конрауда уже адаптировались к полутьме, и он разглядел, насколько хозяин дома похудел и состарился: сутулая спина, лохматая борода, пустые водянистые глаза. Волосы, правда, оставались густыми и спадали ему на плечи нечесаными прядями. Одет мужчина был в замызганный халат, и было заметно, что он испытывает трудности с дыханием. Глядя на него, Конрауд подумал, что жить ему остается недолго.

— Я-то на пенсии, — ответил Конрауд. — А вы разве нет?

— Что вы от меня хотите? — проигнорировал его вопрос мужчина.

— В первую очередь, хочу извиниться за вторжение, — сказал Конрауд. — Вы себя как чувствуете? Что-то у вас цвет лица не совсем здоровый. Вам вызвать врача?

— Не стоит беспокойства. Скажите мне лучше, что вам нужно.

Не успел он договорить эти слова, как его сотряс приступ кашля, который длился довольно долго, а когда наконец прошел, мужчине потребовалось немало усилий, чтобы восстановить дыхание. Когда ему это все-таки удалось, он приблизился к креслу и опустился в него со страдальческим стоном.

— Так что же вам нужно?

— Постараюсь объяснить покороче, — сказал Конрауд, не испытывая ни малейшего желания задерживаться в этом доме дольше необходимого. — Мне нужно кое о чем вас спросить.

— И о чем же?

— Об одном человеке, о котором я собираю информацию, и у которого, возможно, были… как бы это сказать… те же склонности, что и у вас. В общем, он был педофилом, как и вы, — решил не ходить вокруг да около Конрауд.

Не произнося ни слова, мужчина продолжал сидеть в своем кресле. Его фигура была окутана полумраком, так что Конрауд различал лишь очертания его головы. Мужчина снова тяжело задышал, будто в воздухе, который поступал ему в легкие, было недостаточно кислорода. Конрауд подумал, что это, видимо, связано с пороком сердца.

— Полагаю, вам лучше оставить меня в покое, — после затянувшейся паузы проговорил мужчина. — Мне нечего вам сказать. Так что… вам лучше уйти.

— Тот человек был болен, — не отступал Конрауд. — Страдал от туберкулеза костей, в результате которого хромал на одну ногу. Вам о таком не известно?

Ответить мужчине помешал очередной приступ тяжелейшей одышки, сопровождавшийся свистом в груди, и он протянул руку к предмету, который при ближайшем рассмотрении оказался кислородным баллоном. К его клапану крепилась трубка, которая, однако, перекрутилась вокруг баллона, и мужчина никак не мог ухватиться за присоединенную к другому концу маску. Между тем, вырывающийся из его горла хрип свидетельствовал о том, что это приступ уже не просто одышки, а самого настоящего удушья. Пару секунд Конрауд, не двигаясь с места, наблюдал за его беспомощными манипуляциями, а потом приблизился к баллону, раскрутил трубку и передал маску мужчине. Тот вцепился в нее, поднес к лицу и стал жадно вдыхать кислород, пока приступ не утих.

Немного придя в себя, мужчина пробормотал:

— Ну, как вам зрелище?

— Если хотите, я отвезу вас в больницу.

Тот покачал головой.

— У вас все же есть какие-либо соображения насчет того, кем он мог быть? — снова спросил Конрауд. — Я имею в виду типа с туберкулезом костей.

— А зачем он вам понадобился?

— В связи с одним старым делом. Так вы знаете, кто он?

— Что за старое дело?

— Знаете или нет? Имя его вам известно?

— Что за дело-то? — не сдавался мужчина.

— Много лет назад в Тьёднине утонула двенадцатилетняя девочка. Существует вероятность того, что она была знакома с тем человеком.

Мужчина уже успел убрать от лица маску, но теперь снова прижал ее к носу и рту и принялся вдыхать кислород. С минуту они оба молчали. Мужчина не удостаивал Конрауда взглядом, и тишину нарушало лишь его затрудненное дыхание. Потом он снова опустил маску, и Конрауду было достаточно посмотреть ему в лицо, чтобы понять, каким будет его следующий вопрос.

— Что он ей сделал?

— Неважно, — сказал Конрауд. — Может, и ничего. А почему вы спросили? У вас есть основания полагать, что он ей что-то сделал?

— Разумеется, иначе бы вы не пришли со своими расспросами. Он ее убил?

Конрауд предпочел не отвечать. Он даже начал жалеть, что пришел сюда. В довершение всего он почувствовал легкое недомогание, возможно, по причине отвратительного запаха, который бог знает откуда пробивался.

Мужчина наклонился вперед, и в его опустошенном взгляде вдруг промелькнула искра жизни.

— Но сначала он ее изнасиловал, верно?

— Я же сказал, что это неважно.

— Значит, это он и сделал?

— Вы пытаетесь сделать такой вывод из того, что я говорю?

— Как?

— Что как?

— Как над ней надругались?

Конрауд поморщился.

— Я даже не заикнулся о том, что она подвергалась насилию, — ответил он, стараясь сохранять спокойствие. — Итак, вам известно, что это за человек? Вы можете назвать его имя? Если нет, я немедленно уйду и оставлю вас здесь помирать.

Несколько мгновений мужчина смотрел на Конрауда неподвижным взглядом, а потом откинулся на спинку кресла.

— Ну хорошо, — еле слышно сказал он. — Будь по-вашему. Простите, но я давно не принимал… гостей.

— В каком смысле «будь по-моему»?

— Расскажите мне о ее матери. — Дыхание мужчины стало ровнее. Кислородная маска лежала у него на коленях, веки медленно опустились на выцветшие глаза — казалось, что он засыпает.

— О матери девочки?

— Да. Что у нее была за жизнь?

— Она жила на Скоулавёрдюхольте, в бараке под номером 9, и работала в Национальной клинике.

— На какой должности?

— В столовой.

— В столовой, — эхом повторил мужчина. — Она была замужем?

— Сожительствовала с человеком, о котором мало что известно. У него был сын, который до сих пор жив. Его зовут Эймюндюр.

— Та женщина долго работала в клинике?

— Не знаю точно. Некоторое время работала.

— А тот хромоногий приходил к ним в барак?

— Один раз наверняка приходил, а может, и больше. Но кто же это был? Как его звали? Вам это известно?

— А насчет этого Эймюндюра что скажете?

— Бывший моряк, ходил на торговых судах. Одиночка и изверг.

— Изверг? В каком смысле?

— Сейчас он как раз сидит на нарах за рукоприкладство.

— Он что, женщин избивает?

— Да.

— Беззащитных?

— Да.

— И насилует их?

— Нет. Мне, по крайней мере, об этом неизвестно.

— А какие у него были отношения с девочкой?

— По его словам, никаких: он с ней почти не виделся.

— Он был старше ее?

— Да, ему было шестнадцать.

— И вы ему верите?

— Я уже не знаю, кому мне верить.

— А что насчет отчима?

— О нем почти ничего не известно, — покачал головой Конрауд.

— Смерть девочки расследовали?

— Да.

— И кто вел расследование?

— Некий Никюлаус.

— А, святой Николай, — просипел мужчина. — А когда мать ходила на работу в клинику, она и дочку с собой брала?

— Не знаю, но полагаю, такое случалось. А почему вы спрашиваете?

— Ей там хорошо работалось?

— Думаю, да. По крайней мере, противоречащих этому сведений у меня нет.

— Она и в ночную смену выходила?

— Понятия не имею.

— А девочка была здорова?

— Вроде да.

— А она… была половозрелая?

— Вероятно.

— В двенадцать лет?

— Доподлинно это не известно. Но Никюлаус… А почему вы назвали его святой Николай?

— Это был на редкость мерзкий тип. Продажный. Стоило дать ему на лапу, и можно было ни о чем не беспокоиться. А скажите, когда мать брала девочку с собой на работу… та не противилась? Или ей было все равно? Как она себя вела?

— Понятия не имею, — покачал головой Конрауд. Он чувствовал себя не в своей тарелке, будто оказался на допросе, однако полагал, что разумнее не игнорировать вопросы этого человека. — Я даже не уверен, что мать водила ее с собой на работу.

— А на вас, я смотрю, где сядешь, там и слезешь…

— А вы думаете, почему я оказался в этой вашей конуре? — не сдержался Конрауд. — Полагаете, что я от нечего делать заглянул к вам в гости? Мне нужна информация!

Мужчина, казалось, даже не услышал его тирады.

— Знаете, Конрауд, а я ведь помню вашего отца, — промолвил он, чуть приподняв веки. — Малоприятный был человек. Не меньше вашего. Какие у вас были отношения?

— Так вы скажете мне, кто был тот тип, который…

— Он был хорошим отцом?

Конрауд промолчал.

— Ласково со своим сыночком обходился?

— Еще раз: вам знаком тот человек, о котором я спрашиваю?

— У вас ведь и сестра младшая есть, верно?

На мгновение Конрауд подумал, что ослышался.

— Прелестница, что иногда оставалась дома вдвоем с папашей.

Конрауд расправил плечи.

— Ну все, с меня этого бреда довольно.

— Что, на больную мозоль я вам наступил? — Он опять стал задыхаться, и, ухватившись за свою маску, накрыл ей нос и рот. — Я даже как-то заходил к вам в цокольный этаж. Я вам этого не рассказывал, Конрауд?

— Заткнись!

— Ее вроде Элисабет звали, правильно? Ну чистая нимфа. А ваш папуля ее Бетой называл, верно я говорю?

— Пошел ты!

У Конрауда зачесались кулаки: он чувствовал, что если немедленно не покинет эту халупу, то набросится на ее хозяина, сорвет кислородную маску с его физиономии, засунет ее в его поганую глотку и насладится видом того, как эта тварь задохнется. Ему, конечно, требовалась информация, но не ценой того, чтобы позволять этому змею выпускать свой яд.

— Девчонка понесла, так? Поэтому она и ходила с матерью в клинику. Кто-то ее обрюхатил, так ведь?

Конрауд решительно двинулся к выходу.

— Конрауд! — попытался остановить его мужчина. — Значит, это правда? Девочка была беременна?!

Конрауд уже открывал дверь.

— Постойте же! Ответьте мне! — Мужчина поднялся из кресла. — Ну простите вы меня, Конрауд! Сболтнул лишнего! Зря я вашего отца дурным словом помянул.

Он стоял посреди комнаты, долговязый и тщедушный, полы его халата распахнулись, обнажив костлявые и бледные, как у покойника, ноги.

— Поройтесь в архивах диспансера, поищите медицинскую карточку Лютера! — попытался крикнуть он, но его голос надломился, и из горла вырвался лишь сиплый свист.

Конрауд вышел на улицу, захлопнув за собой дверь. Хозяин, продолжая что-то бормотать себе под нос, снова опустился в кресло. Потом прижал маску к лицу и принялся втягивать в себя кислород с такой жадностью, будто каждый вдох мог оказаться для него последним.

Конрауд вдавил педаль газа в пол, и машина резко рванула с места. Он ехал куда глаза глядят, не обращая ни малейшего внимания на правила дорожного движения. Его так и подмывало вернуться в ту хибару, удовлетворить свой порыв и полюбоваться тем, как извращенец захлебнется собственной желчью. Сжимая руль с такой силой, что у него побелели костяшки пальцев, Конрауд пытался выбросить из головы то, что тот тип наговорил об отце и о Бете. Ему очень хотелось надеяться, что подонок сделал это с единственной целью поиздеваться, разбередить ему душу и вызвать у него злобу и ненависть. Даже, как называли сестру в семье, ему было известно!

Чувствуя, как внутри зреет ожесточение, отчаяние и отвращение к самому себе, Конрауд что было мочи ударил кулаками по рулю. У матери были самые веские причины, чтобы сбежать из дома и увезти с собой Бету как можно дальше от Рейкьявика. Сколько же ему, Конрауду, потребовалось времени, чтобы наконец прозреть! Он всю голову сломал, пытаясь понять, почему отец ведет себя подобным образом: слушал его разглагольствования о том, что весь мир всегда против таких людей, как он, и верил ему каждый раз, когда отец строил из себя невинного агнца, обвиняя во всем обстоятельства, невежество, всю общественную систему, полицию, жену и остальных людей, таких, например, как Сванбьётн. Но в результате Конрауду все же пришлось взглянуть правде в глаза: настоящими жертвами были те, кто по тем или иным причинам оказывался преградой на пути отца. Все, что ни говорил и ни делал этот человек, имело одну-единственную цель: вогнать окружающих в рамки его собственного извращенного сознания.

Конрауд почти добрался до дома, когда вспомнил, что обещал Эйглоу к ней заехать. Настроение для визита у него было совсем не подходящее, но нарушать обещания ему не хотелось, поэтому он свернул в направлении Фоссвогюра.

Эйглоу сразу заметила, что с ним что-то не так, но вопросов не задавала. Конрауд молча опустился на диван в гостиной и отвечал на реплики хозяйки односложно, мыслями будучи совершенно в другом месте. Эйглоу не стала заострять на этом внимания и начала излагать ему свой взгляд на то, что им удалось выяснить благодаря Теодору, в частности по поводу возобновления отношений их отцов через несколько лет после войны. Эйглоу размышляла, что за характер могли носить эти отношения, и не взялись ли мужчины за старое, устраивая спиритические сеансы с целью наживы на доверчивых согражданах. Она призналась, что даже сама мысль о том, что мать Нанны могла оказаться среди их жертв, вызывала у нее содрогание.

— Неужели эта несчастная женщина попалась в их сети? — сказала Эйглоу.

— Я бы не удивился, если бы выяснилось, что они и ее дочиста обобрали, — ответил Конрауд.

— Но полной уверенности у нас в этом нет.

— Зря ты стараешься их оправдать, — сказал Конрауд. — По крайней мере моего отца — от него можно было ожидать и не такого.

— Что-то произошло, Конрауд?

— Да нет, все в порядке.

Эйглоу не стала лезть ему в душу, а вместо этого рассказала, что попыталась порыться в памяти, чтобы припомнить, не говорил ли Энгильберт когда-либо о матери Нанны или о том, что в Тьёднине утонула девочка. Может, Эйглоу узнала о происшествии именно с его слов, и это ее так впечатлило, что у нее в подсознании вырисовался образ девочки, потерявшей куклу. Вполне вероятно, Энгильберт касался этой темы в беседе с матерью Эйглоу, а она случайно услышала их разговор. Как знать? Однако ничего подобного в памяти Эйглоу не сохранилось.

— Еще я поразмышляла по поводу того, что ты говорил о моем отце, — добавила она. — Возможно, это и правда он напал с ножом на твоего отца возле Скотобойни Сюдюрланда.

— На твоем месте я не стал бы об этом тревожиться, — заметил Конрауд. — Иногда бывает, что истина никому не нужна.

— Но ты же первый поднял эту тему! — удивилась Эйглоу. — Что же все-таки произошло? На тебе сегодня лица нет.

— Забудь об этом. Считай, что моего папаши вообще не существовало на свете.

— С чего вдруг ты так о нем заговорил?

— Потому что он был чудовищем, — сказал Конрауд. — И мне следовало давно это признать вместо того, чтобы убегать от правды.

— Возможно, бегство от правды служило тебе защитным механизмом, когда ты с ним жил.

— Он… по-скотски обращался с моей сестрой Бетой, — проговорил Конрауд. — И это самое мягкое выражение, что я могу подобрать.

— Вот как?

— Я узнал об этом много времени спустя. Он мне лгал напропалую, а я, как последний дурак, ему верил.

— Не стоит хранить в себе обиды на то, что ни тогда, ни сейчас нельзя изменить, — сказала Эйглоу.

— Это правда. Эртна мне об этом тоже всегда говорила. Такое самокопание не приводит ни к чему хорошему. Однако нет, нет да и происходит что-то, что напоминает мне, каким человеком был мой отец и как он обходился со своими близкими. Эти воспоминания терзают меня беспрестанно — и когда я работал в полиции, и теперь, когда я на пенсии. Уже сил никаких не осталось. Но, видимо, таков мой крест.

В этот момент ожил мобильник Конрауда. Звонила Марта. Конрауд попросил прощения у Эйглоу, сказав, что ему нужно обязательно ответить. На этот раз Марта оказалась словоохотливее, чем обычно: первым делом она сообщила ему, что только-только вернулась домой после беседы с бабушкой Данни, а потом поинтересовалась, удобно ли ему говорить. Тогда Конрауд объяснил ей, что находится в гостях и не может долго общаться с ней по телефону.

— В гостях? И у кого же? — не ходя вокруг да около полюбопытствовала Марта. Ей было прекрасно известно, что приятелей у Конрауда не много, и поэтому он редко бывал у кого-то в гостях. — У какой-нибудь женщины? У тебя появилась женщина, Конрауд? — По ее игривой интонации Конрауд понял, что Марта уже успела пропустить парочку бокалов.

— Я заглянул к одной своей знакомой по имени Эйглоу, — ответил он. — Это она рассказала мне о деле той девочки, с которым ты отказываешься нам помогать.

— А там существует какое-то «дело»?

— Да, и даже довольно занятное. Кстати, хотел посоветоваться с тобой на предмет…

— Повременим с этим до завтра. Так вот, я только что беседовала с бабушкой Данни, и должна заметить, что не все ладно в «датском королевстве», — сказала Марта. — Узнав, что девушка собиралась опубликовать в Сети некий компромат, Рандвер не на шутку разволновался — видимо, посчитал, что дело касается его и его сообщников по наркоторговле. Однако он все отрицает. Не то чтобы стоит доверять словам этого отморозка, но вот показания Ласси я бы со счетов сбрасывать не стала: он дал мне понять, что бабушка что-то знает.

— Значит, тебе удалось поговорить с Ласси?

— Он сумел сказать лишь пару фраз, а потом потерял сознание.

— То есть, существует вероятность, что Данни собиралась опубликовать в Сети нечто, не имеющее отношения к Рандверу и компании, даже несмотря на то, что он своими затуманенными от наркотиков мозгами не мог предположить ничего иного.

— Именно, — подтвердила Марта. — Поэтому я пошла побеседовать с бабушкой Данни. Она, конечно, немного себя запустила, но в данных обстоятельствах это вполне объяснимо. В общем, я поинтересовалась, что она думает по поводу заявления Ласси, а она просто оторопела: не нашла сказать мне ничего иного, кроме как петь дифирамбы своей внучке. Назвала ее сокровищем, представляешь? Мне ее даже жалко стало, беднягу.

— Значит, ты полагаешь, что Данни хотела распространить в Интернете компромат на своих родственников?

— Меня бы это не удивило.

— Думаешь, что речь идет о какой-то семейной тайне?

— Почему бы и нет? Мы ведь имеем дело с дамой из высшего общества: она занималась политикой, была парламентарием, у нее брали интервью на телевидении и приглашали на закрытые приемы и коктейльные вечеринки, где собиралась вся элита. В общем, она уважаемая публичная личность, пекущаяся о своем имидже. Она даже назвала меня фрёкен, представь? Кто еще пользуется этим словом в наше-то время?

— Однако это вряд ли является основанием, чтобы обвинять ее в гибели внучки. Как бы там ни было…

— Но ведь на определенные размышления это наводит, разве нет?

— Ну…

— Сам подумай, Конрауд: почему молодые встают на кривую дорожку? Скажи-ка мне. Что ими движет?

— Потому что у них было трудное детство, например, — предположил Конрауд.

— Но ведь Данни росла как у Христа за пазухой. Ее бабушка повторила мне это целых два раза. Она назвала ее сокровищем и идеальной внучкой. Удивительно только, что это «сокровище» ее ненавидело. «Идеальная внучка» их терпеть не могла. Как это сопоставить со словами ее бабушки? У тебя есть на этот счет какое-нибудь объяснение?

— Даже не знаю… А у тебя есть?

— Мне приходит в голову версия о сексуальных домогательствах. Разве не такой вывод напрашивается сам собой? Данни — жертва насилия и хочет заявить об этом на каком-нибудь из сайтов движения #MeToo[49], где полно откровений женщин о том, как они подвергались сексуальным домогательствам. Не кажется тебе такая версия правдоподобной?

— А что говорит ее супруг? Он был дома, когда ты приходила?

— Не было его. И у меня такое впечатление, что он бросил женушку на произвол судьбы и ей приходится переживать горе в одиночестве. С ним я так и не поговорила.

— Думаешь вызвать их на допрос?

— А смысл?

— Ну да, верно, — согласился Конрауд. — Значит, тебе придется с этой мыслью переспать.

— Ложись-ка ты сам спать! — отрезала Марта и отключилась.

Конрауд убрал телефон в карман и вышел в кухню, где Эйглоу заварила чай.

— Вот, это помогает от нервов, — сказала она, подавая ему чашку.

— Мне необходимо порыться в архивах диспансера Вивильсстадир, — сообщил ей Конрауд. — Нужно проверить, есть ли там что о неком Лютере.

— Прямо сейчас? — удивилась Эйглоу, заметив его нетерпение.

— Да, — ответил Конрауд. — Нельзя терять ни минуты.

Являвшийся последним оплотом долгой борьбы со смертельной болезнью, диспансер Вивильсстадир возвышался на холме, подобно зáмку. Его построили в тысяча девятьсот десятом году, то есть в тот период, когда эпидемия туберкулеза достигла своего пика и эта болезнь была самой распространенной причиной смертности в Исландии, поэтому требовалось учреждение, готовое принимать и размещать в наилучших условиях пациентов, которых было необходимо изолировать. Вивильсстадир был единственным местом, где им могли помочь. Тогда диспансер находился на приличном расстоянии от жилой застройки, теперь же городок Гардабайр, где по сию пору стоит его здание, стал частью столичной агломерации Рейкьявика. Симпатичное озерцо, некогда располагавшееся прямо у подножия холма, осушили, а беседку, где больные сидели теплыми летними днями, дыша свежим воздухом и любуясь пейзажем, снесли. Когда учреждение еще использовалось в качестве противотуберкулезного диспансера, там, на зависть крупным европейским фермам, имелись собственный амбар, хлев, курятник, сыроварня и даже плотницкая мастерская — в общем, все то, что необходимо автономному поселению.

Когда с туберкулезом было покончено, учреждение выполняло различные функции, а на рубеже веков было переформировано в дом-интернат для престарелых.

Конрауд на небольшой скорости подъехал к зданию и остановил машину у его входа. Свет горел лишь в нескольких окнах — видимо, основная часть обитателей интерната уже отошла ко сну. Стояла полная тишина, и Конрауд попытался представить себе, что за атмосфера здесь царила в тысяча девятьсот десятом году, когда бушевал туберкулез: в те времена, чтобы остановить распространение болезни, прибегали к изоляции, и за толстыми стенами диспансера рождались истории любви, происходили выздоровления, но случались и смерти. Окинув здание взглядом, Конрауд пришел к выводу, что ремонт здесь не проводился уже не один год, — на то, видимо, не хватало средств. Ну а что удивительного? Учреждение было довольно долго закрыто, и только недавно, в связи с нехваткой койко-мест в больницах, ему вновь нашли применение.

Днем Конрауд собрал кое-какую информацию о прежнем диспансере и о Национальной клинике и выяснил, что хотя архивы медицинских карт всех лечебных учреждений Исландии были объединены и перевезены в бывший цех по производству гробов при кладбище в Фоссвогюре, существовали отдельные собрания медицинской документации, которые по-прежнему находились в соответствующих учреждениях. Затем Конрауд позвонил Сванхильд — своей старой знакомой, которая работала врачом в Национальной клинике и часто проводила вскрытия в рамках дел, расследуемых полицией. Сванхильд находилась в отпуске во Флориде, где прекрасно проводила время с друзьями на поле для гольфа под ласковыми лучами солнца, и была немало удивлена звонку Конрауда, который интересовался больничной документацией.

Она даже не сразу поняла суть дела и посоветовала ему обратиться в общий архив в Фоссвогюре, поскольку именно туда направлялись все заявки на просмотр медицинских карт. Тогда Конрауд поточнее сформулировал цель своего звонка и спросил у Сванхильд, не считает ли она, что отыскать карту туберкулезного больного более вероятно, обратившись непосредственно в бывший диспансер. Его знакомая ответила, что не исключает этого, и припомнила, что в цокольном этаже Вивильсстадира вроде как имеется небольшой архив, для доступа в который, по ее словам, все же требуется разрешение, а получить его можно в Фоссвогюре. После чего Сванхильд сказала, что пришла ее очередь играть в гольф, и уже собиралась закончить разговор, но Конрауд все-таки успел спросить, не слышала ли она о некоем докторе Хейльмане, который проводил вскрытия в Национальной клинике в пятидесятых-шестидесятых годах. Сванхильд ответила, что фамилию-то она слышала, но никаких подробностей о том враче сообщить Конрауду не могла.

В здании царило безмолвие. Конрауд оказался там впервые, но сразу заметил лестницу, ведущую в цокольный этаж. Спустившись по ней, он оказался перед дверью, на которой висела табличка с надписью «Архив». Дверь, однако, оказалась заперта. Как и все остальное в этом здании, она была старой и хлипкой на вид, и едва держащийся замок был ей под стать. Конрауд заколебался: наносить больший ущерб, чем того требовали обстоятельства, ему не хотелось, однако хватило лишь одного сильного толчка, чтобы замок слетел и дверь открылась.

Перешагнув порог, Конрауд прикрыл створку и включил фонарик на мобильнике. Архив представлял собой довольно просторное помещение с рядами шкафов. Некоторые из них были посовременнее, из серого металла, а другие — совсем старые, из дерева, — Конрауд не удивился бы, если бы узнал, что эти шкафы стоят здесь с тех самых пор, как открылся противотуберкулезный диспансер, поскольку все они были обшарпанными, а кое-какие даже поломанными. Многие ящики в них были выдвинуты, но ничего не содержали, хотя имелись и такие, где лежали разрозненные бумаги, и даже такие, в которых пожелтевшие от времени папки были расставлены в алфавитном порядке. Отрегулировав свет фонарика, чтобы он не был слишком ярким, Конрауд принялся просматривать папки в первом попавшемся ящике, а потом вытащил одну из них наугад и прочел написанное на обложке имя: Сигюргримюр Йоунссон. В папке содержалась небольшая стопка бумаг, а также краткая история болезни пациента. Конрауд пробежал ее глазами: Сигюргримюр Йоунссон родился в округе Бардарстрёнд, страдал от туберкулеза легких и был дважды прооперирован. Ему удалили несколько ребер. Скончался он четырнадцатого декабря тысяча девятьсот сорок девятого года. В следующей папке содержались документы, касающиеся некоей Катрин Андрьесдоуттир, тысяча девятьсот тридцать шестого года рождения, также страдавшей от туберкулеза легких. В ее случае, однако, история болезни занимала целых две страницы: операций женщине не делали, однако в тысяча девятьсот сорок седьмом году ее несколько раз клали в больницу. Ее лечением занимался врач по имени Бергюр Лудвикссон. Выписали пациентку в тысяча девятьсот пятидесятом году: Конрауд помнил, что тогда уже появились лекарства, способные бороться с болезнью.

Он исследовал содержимое одного ящика за другим, пока наконец не наткнулся на ряд папок, в которых хранились медицинские документы пациентов с именами на букву «Л». Среди них, однако, не было ни одного Лютера — что и не странно, поскольку имя это в Исландии не самое распространенное. Конрауд продолжал изучать содержимое шкафов — как металлических, так и деревянных — но никакого Лютера так пока и не обнаружил.

Свет фонарика уже начал тускнеть, когда Конрауд принялся за просмотр разрозненных бумаг, что хранились в шкафах. Пробегая их взглядом, он решил, что это лишь выборочные документы из более полных комплектов, — остальные материалы наверняка перевезли в Фоссвогюр. Конрауд уже собирался признать поражение, когда в слабеющем свете фонарика у него перед глазами промелькнуло имя Лютер. Его рука застыла в воздухе с тремя скрепленными листами — так оно и есть: Лютер К. Ханссон. Туберкулез костей. Левая нога ампутирована ниже колена… Родился в Рейкьявике в тысяча девятьсот двадцать первом году. Помещен в Вивильсстадир…

Фонарик на мобильнике погас, и помещение погрузилось в кромешную тьму, однако Конрауд все же успел прочесть имя лечащего врача Лютера: А. Й. Хейльман.

Дедушка Данни въехал в туннель Хвальфьорда[50], выжал газ, и машина помчалась на скорости, которая едва не превышала максимально разрешенную. Затем он поставил машину на круиз-контроль[51], чтобы она сама везла его. У него сформировалась эта привычка, с тех пор как он приобрел свой первый автомобиль с автоматической коробкой передач, то есть примерно в тот же период, когда был открыт туннель. Технический прогресс его воодушевлял. Купил он себе и транспондер[52], чтобы не толкаться в пробке на въезде на платную автостраду. Он всегда стремился к тому, чтобы сделать свою жизнь максимально комфортной.

Его туннель никогда не пугал, а вот его супруга всегда ожидала какой-то катастрофы, едва въезжала в него: столкновения с другой машиной, пожара или, в худшем случае, обвала конструкции, в результате которой туннель затопит водами фьорда.

Сейчас все эти мысли проносились у него в голове, пока машина чуть ли не летела сквозь туннель. Это был его способ, чтобы отогнать другие мысли — тяжелые и болезненные — которые вновь стали их терзать, с того дня, когда был обнаружен труп Данни. Последовавшие за ее смертью несколько дней были просто невыносимыми, особенно когда они с женой обменивались взглядами и выдвигали взаимные обвинения. Они винили друг друга в том, что произошло с внучкой.

Ничего нового в этом не было. Они ссорились на этот счет уже с тех пор, как жизнь Данни начала меняться. Ей все реже хотелось ходить в школу, она теряла интерес к друзьям, а в первую очередь, к ним — своим бабушке и дедушке. Она возвращалась домой в подпитии чуть ли не каждый вечер и покрывала их отборным матом. А в какой-то момент она вообще перестала появляться дома. Не на шутку обеспокоившись, они пытались вразумить внучку, но она лишь требовала денег — они были ей нужны, чтобы покупать наркотики, — и вновь выкрикивала оскорбления в лицо своим ближайшим родственникам. Эта трансформация произошла с Данни за считанные месяцы. Она больше не внимала их просьбам и мольбам, более того, день ото дня она становилась агрессивнее и несдержаннее. В ее душе не осталось ничего кроме гнева и презрения к ним.

Когда он ехал вдоль подножия Эсьи, ему позвонила жена. В первый момент ему даже захотелось ей не отвечать: она находилась в крайне тревожном состоянии, и успокоить ее у него не получалось. Правда, не очень-то он и старался: у него самого закончилась энергия, чтобы хоть как-то уравновесить ее эмоции. Супруга находилась в смятении уже слишком долго — так долго, что эта женщина из полиции — как ее? Марта? — заподозрила неладное и постепенно приближалась к истине.

На выезде из туннеля он двинулся в сторону Боргарфьордюра[53], прилагая максимум усилий, чтобы не думать ни о жене, ни о внучке. Он так часто пользовался этой дорогой, что знал на ней каждый подъем и спуск, очертания всех гор и названия всех населенных пунктов, что располагались вдоль нее. Телефон вновь зазвонил. И это снова была она. На этот раз он решил не отвечать — более того, он отключил телефон. Убавив громкость радио, он снизил скорость — отчасти по старой привычке, а отчасти потому что знал, что на этом участке полно камер видеофиксации скорости.

Примерно полчаса спустя он припарковал машину перед небольшим отелем и вошел внутрь. Багажа у него не было. Молодая женщина за стойкой регистрации приветствовала его улыбкой. Он спросил, есть ли у них свободные номера. Она кивнула, даже не проверив бронь по компьютеру, поскольку и так знала, что в отеле имеется несколько незанятых номеров, — на этой неделе особого наплыва гостей не ожидалось.

— На одну ночь? — спросила администратор.

Он кивнул.

— Одноместный?

— Да, пожалуйста. С ванной, если можно.

Она ответила, что почти все номера были оборудованы душевой кабиной, но в некоторых все же установили ванну, поскольку среди постояльцев встречались и те, кто предпочитал именно такой вариант.

— Я как раз из таких, — улыбнулся он.

Нрава он был легкого и обладал общительным характером, поэтому не испытывал смущения, когда разговаривал с людьми, которых видел впервые в жизни.

— Желаете и завтрак тоже? — спросила женщина.

— Нет, спасибо. Завтрак… не понадобится.

— Замечательно.

Администратор вручила ему ключ от номера, в котором имелись и душ, и ванна, и объяснила, как его найти.

— Если вам потребуется что-либо еще, обращайтесь, пожалуйста, ко мне, — заключила она.

Она была сама обходительность. И такая же блондинка, как и Данни.

Номер оказался уютным. А вот и обещанная ванна. Над раковиной висело большое зеркало, но он избегал в него смотреть. Вместо этого он опустился на кровать и взглянул на часы. Немного подождал, сам не зная чего. Потом вернулся в ванную, открыл кран, и ванна стала наполняться водой.

Он начал расстегивать рубашку.

Итальянскую.

Он всегда стремился к тому, чтобы сделать свою жизнь максимально комфортной.

Когда Конрауд приехал домой, стояла уже глубокая ночь, но он все же решил позвонить сестре, чтобы узнать, как у нее дела, и договориться о встрече в ближайшее время. Несмотря на поздний час, Бету его звонок не обескуражил. Конрауд рассказал ей, чем занимался в последнее время, упомянув и о своем визите к человеку с кислородной маской и о том, что тот наговорил об их отце. Бета имела право знать, что и ее имя прозвучало из его уст, поэтому Конрауд решил сообщить ей эту новость не откладывая. Он испытал большое облегчение, когда сестра отметила, что не имеет ни малейшего понятия, откуда тот человек знает ее имя. Она заверила Конрауда, что в ее детских воспоминаниях не было ни его, ни кого-либо подобного, кто приходил бы к ним в дом и мог бы ее обидеть. Не помнила Бета и никого, кто страдал бы от туберкулеза костей и хромал на одну ногу.

Конрауду удалось выскользнуть из архива в Вивильсстадире и вернуться к машине, оставаясь незамеченным. Дверь за собой он закрыл, но понимал, что первый же человек, который войдет в архив, обязательно обратит внимание на сломанный замок. Если же администрация интерната решит оповестить полицию о краже со взломом, эта новость немедленно дойдет до ушей Марты, которая не упустит сложить два и два.

Их телефонная беседа с Бетой продолжалась довольно долго. Конрауд поведал сестре, что нашел куклу в доме человека, который хранил ее много лет, а потом попытался уничтожить, бросив в огонь. Он объяснил сестре, что внутри куклы обнаружился рисунок, который намекал на то, что Нанна стала жертвой сексуального насилия, в связи с чем у Конрауда возникла мысль об эксгумации тела, но Марта ему навстречу не пошла, заявив, что не имеется конкретных доказательств, которые оправдали бы подобные меры. Бета поддержала брата, сказав, что ему придется приложить все усилия, чтобы эти доказательства отыскать, на что он ответил, что именно этим и занимается, и рассказал ей о своей находке в архиве бывшего диспансера: врач, который лечил Лютера — педофила, приходившего в дом Нанны, — являлся тем же человеком, который проводил вскрытие ее трупа.

— И что же это означает? — спросила Бета.

— Я полагаю, что Нанна была беременна. Лютер, имевший репутацию педофила, бывал у нее в доме. Видимо, он познакомился с матерью девочки, когда приходил на прием в Национальную клинику. Тогда доктор Хейльман уже уволился из Вивильсстадира и работал в клинике. Проведя вскрытие, он умолчал о беременности девочки. Интересно почему? Потому что был приятелем Лютера? Знал о его… склонности? А вернее, о том, что он извращенец?

— То есть, твоя версия состоит в следующем: Лютер надругался над девочкой, а узнав о беременности, утопил ее, чтобы скрыть следы своего преступления. Врач же помог ему выйти сухим из воды. Правильно я поняла?

— Примерно так я и представляю себе ситуацию.

— Но ведь стопроцентной уверенности, что девочка ждала ребенка, нет?

— Нет.

— А твоя версия целиком и полностью зиждется именно на этом.

— То-то и оно.

— Значит, это лишь твои догадки. Тебе нечем их подтвердить.

— Нечем. Именно поэтому я и настаиваю на эксгумации, — сказал Конрауд. — А вот Марта не хочет давать на нее разрешения. Ты права — это лишь мои подозрения. Позиция Марты, в общем-то, резонна. Очень уж это старое дело, толком не расследованное, а все действующие лица уже давно отошли в мир иной. Никаких конкретных доказательств, что девочку изнасиловали, нет. Так что пока ее останки не выкопают из могилы, моя гипотеза так и останется лишь гипотезой.

— А где похоронена девочка?

— В Фоссвогюре.

— Понятно. Ну ладно, спасибо, что рассказал мне о том типе с кислородной маской на физиономии, — сказала Бета. — Забудь ты о нем! Лучше хорошенько выспись.

Однако уснуть Конрауду удалось только под утро. Всю ночь он переворачивался с боку на бок, размышляя об отце, о Бете, о девочке, что утонула в Тьёднине, о молодых женщинах, подобных Данни, которые клали свою жизнь на алтарь наркотиков, и о беззащитных детях, которые становились жертвами извращенцев. Вся эта круговерть мыслей отступила, лишь когда в памяти Конрауда воскресла Эртна. В тот момент он почувствовал запах соленой воды в Нойтхоульсвике и уловил детский смех — чувственные ощущения счастливых времен, оставшихся в далеком прошлом. Только тогда, под шепот волн, упиваясь ее поцелуями и осязая песок с написанным на нем признанием в любви, он уснул.

На следующее утро Конрауд сел за руль и направился в полицейское управление на Квервисгата. Въезжая на парковку позади здания, он увидел Марту, беседующую с двумя коллегами, облаченными в форму. Он поскорее занял свободное парковочное место и, хлопнув дверцей, поспешил к Марте. Двое других полицейских поприветствовали Конрауда кивком головы, сели в патрульный автомобиль и были таковы.

— Я отправила их за родственниками Данни, — объяснила Марта. — Нужно их допросить — хватит ждать у моря погоды.

— Согласен, — ответил Конрауд.

— Мне кажется, что вызов на допрос их впечатлит: таким образом мы продемонстрируем, что подходим к расследованию со всей серьезностью.

— Безусловно, — кивнул Конрауд, однако лично его интересовала другая тема. — Отдаю себе отчет, что у тебя дел невпроворот, поэтому не буду тянуть кота за хвост: необходимо эксгумировать останки девочки и тщательно их исследовать. И чем раньше, тем лучше.

Марта пристально смотрела на своего бывшего коллегу. Она знала, что Конрауд не стал бы проявлять такой настойчивости, если бы действительно не считал, что дело не терпит отлагательств. Опыт подсказывал Марте, что к его словам стоит прислушаться. Между тем, начинал накрапывать дождь, и они двинулись в сторону входа. На крыльце Марта остановилась и достала из кармана пачку сигарет и зажигалку. Выпуская дым, она внимательно слушала Конрауда, который воспользовался возможностью, чтобы еще раз донести до Марты необходимость эксгумации и установления того, подвергалась ли девочка насилию.

— Конрауд, но ведь ты и сам прекрасно понимаешь, что у нас нет никаких аргументов в пользу такой меры, — покачала головой Марта, после того как он изложил ей свою точку зрения, упомянув о Лютере, об изнасиловании, которое, вероятно, имело место быть, и о том, что вскрытие тела проводил тот же врач, что лечил Лютера в Вивильсстадире. — Твоя теория основывается исключительно на совпадениях. Заявку на эксгумацию, несомненно, отклонят. Я бы и рада тебе помочь, но это не в моих силах.

— Возможно, речь идет об убийстве, — настаивал Конрауд. — И это не просто мои фантазии.

— Ну да, только вот на убедительные доказательства нет и намека.

— Но ведь это не совсем справедливо.

— Я подумаю, — поддалась Марта. — Поговорю кое с кем в управлении и дам тебе знать. Это максимум, что я могу сделать.

— Ты можешь сделать и больше.

— Нет, Конрауд. Ты знаешь это не хуже моего.

— Но ведь, чтобы бюрократическая машина заработала и дело сдвинулось с мертвой точки, могут потребоваться недели и даже месяцы, — сказал Конрауд.

— Ну а что ты предлагаешь? Взять лопаты и выкопать ее самим?

— Я надеялся, что ты как-то сможешь все организовать побыстрее.

— Я бы и организовала, если бы ты предоставил хоть какие-то факты, вместо того, чтобы вынуждать меня терять время в пустой болтовне.

Марта явно закипала — щелчком пальца швырнув окурок на асфальт, она уже собиралась войти в здание, но вдруг остановилась и обернулась к Конрауду, испепеляя его взглядом:

— Значит, в Вивильсстадире?

— Да. Там лечился Лютер, — кивнул Конрауд, надеясь, что ему наконец удалось пробудить любопытство Марты и она согласится ему помочь.

Но, увы, это было не так. Все получилось с точностью до наоборот.

— В противотуберкулезном диспансере?

— Да, он там лечился.

— Только не говори мне, что… Так это был ты?

— Ты о чем?

— Утром я просматривала сводку о преступлениях. Там написано, что вчера ночью кто-то проник в архив Вивильсстадира, где частично хранится документация бывшего диспансера. Случай довольно курьезный, поскольку ничего украдено не было. Единственный ущерб — это испорченный замок. То есть, кто-то взломал дверь, вошел в помещение, а потом покинул его, оставив все как было. Без шума и пыли.

Конрауд такого поворота ожидал, но все равно с ответом не нашелся — лгать Марте ему хотелось в последнюю очередь.

— Так это твоих рук дело?

Конрауд молчал.

— Ты совсем что ли спятил? — продолжала она.

— Дело в том, что я уверен в своей правоте, — попытался защититься Конрауд.

— О Боже!.. — простонала Марта и, развернувшись на каблуках, вошла в управление.

Конрауд остался стоять на крыльце, глядя, как на асфальт падают капли дождя. В глубине души он понимал, что Марта права.

Немного спустя он тоже вошел в здание, но вместо того, чтобы пойти в кабинет Марты, спустился в архив, к Ольге, которая встретила его, как обычно, сурово, поинтересовавшись, избавится ли от него когда-нибудь столичная полиция или нет. Это шутливое замечание уже успело превратиться в клише.

Когда Ольга впустила его в помещение, Конрауд рассказал ей о давнем происшествии на Тьёднине, и ему удалось разжалобить женщину. Многие считали Ольгу сущей мегерой, но Конрауд знал, что за неприступной внешностью скрывается нежная натура. Он убедился в этом несколько лет назад, когда на вечере по случаю годовщины полицейского подразделения Ольга перебрала со спиртным и пыталась заигрывать с Конраудом.

Ему хватило нескольких минут, чтобы установить, что в полицейских архивах не хранится ни единого документа, касающегося Лютера.

Мать Ласси сидела у изголовья сына в больничной палате и читала книгу. Ей удалось взять на работе отгул по семейным обстоятельствам, хотя сначала заведующий супермаркета, в котором она работала, и слышать не хотел о том, чтобы отпустить ее на пару дней. Тогда она неожиданно разрыдалась прямо перед ним и объяснила, что ей просто необходимо находиться рядом с сыном, жизнь которого висит на волоске. Их отношения далеко не всегда были идиллическими, но в нынешней ситуации близость матери для Лаурюса была архиважной. Заведующий, хоть и не без колебаний, сдался:

— Ну хорошо. Но только два дня.

Книгу она взяла в библиотеке клиники, это было старое издание норвежского любовного романа в переводе на исландский. Женщина читала его вслух, поскольку врач объяснил ей, что существует вероятность того, что Ласси ее слышит, даже будучи в коме. Однако сюжет был настолько скучным, что мать то и дело прерывалась, а иногда даже проваливалась в дрему прямо на стуле. Когда в палату кто-нибудь входил, или раздавался шум в коридоре, женщина вздрагивала и просыпалась.

Врач заверил ее, что рано или поздно Ласси выйдет из комы. Он уже три раза приходил в сознание — правда, лишь на короткое время — а потом снова засыпал. В конечном итоге, так было даже лучше — для скорейшего выздоровления молодому человеку требовалось как можно больше отдыхать. Между тем, раны на его теле и лице потихоньку заживали, да и общее состояние улучшалось.

С бывшим супругом женщина никаких отношений не поддерживала, но сыновья рассказали ей, что тот первым же рейсом прилетел в Рейкьявик и целый день провел у изголовья Ласси, а также побеседовал с его лечащим врачом. Братья также его навестили, так что Ласси был совсем не один на этом свете. Матери было отрадно видеть, что несмотря ни на что, в этот горький час вся семья сплотилась вокруг него. Сыновья проявляли заботу о матери и выражали надежду, что уж теперь-то, после такого сильного потрясения, Ласси возьмется наконец за ум.

Полицейские говорили, что расследование пока продолжается, хотя нападавшие на ее сына уже арестованы. Женщина не могла даже себе представить причин, по которым молодого человека похитили и подвергли таким страшным истязаниям. Ей было только известно, что это связано с крупной партией наркотиков, стоившей огромных денег и так и не переданной заказчику. Женщина также знала, что в дело была замешана и девушка, которую обнаружили в комнате Ласси мертвой со шприцем в сгибе локтя. Мать попросила полицейских раскрыть ей подробности случившегося и узнала, что вероятнее всего в смерти девушки Ласси не виновен, однако можно с почти полной уверенностью утверждать, что они оба были причастны к перевозке той самой партии наркотиков, и в связи в этим Ласси находится под следствием. Поэтому как только он окончательно придет в сознание, в его интересах будет сотрудничать с полицией, чтобы помочь ей разобраться в деталях происшествия.

Дни напролет мать размышляла о своем сыне и о том, как он докатился до такой жизни. Она задавалась вопросами о причинах того, почему с ним всегда происходили тридцать три несчастья — «вишенкой на торте» стало его превращение в заядлого наркомана — в отличие от двух его братьев, хотя они все выросли в одной и той же семье. Ответов она не находила. В детстве Ласси был совершенно обычным ребенком и никаких проблем родителям не доставлял. Правда, в школе его, бывало, дразнили одноклассники. Сам Ласси об этом много не рассказывал, но мать о травле знала, поэтому поспешила перевести его в другую школу. Однако история повторилась и здесь, и, получив обязательное образование, учиться дальше Ласси не пошел. Уже тогда он пристрастился к алкоголю и пил за чужой счет, поэтому постоянно был должен денег людям, которые без зазрения совести над ним издевались.

И вот теперь он лежал на больничной койке с таким умиротворенным выражением, которого мать не видела на его лице с тех самых пор, как Ласси был ребенком. Проклиная злодейку-судьбу, она всеми фибрами души желала, чтобы братья Ласси оказались правы: пусть этот страшный опыт заставит его пересмотреть свою жизнь и распрощаться с пагубными пристрастиями, чтобы матери больше никогда не пришлось сидеть в больничной палате, наблюдая за тем, как ее сын балансирует между жизнью и смертью.

Подняв глаза от книги, женщина увидела, как мимо палаты прошел врач почтенного возраста в белом халате со стетоскопом на шее. Поскольку признаков того, что Ласси скоро проснется не было, она решила ненадолго выйти и выкурить сигаретку. Незадолго до этого молодая медсестра в белых сабо заглянула в палату и поинтересовалась, не желает ли она кофе. Когда девушка вернулась с чашкой дымящегося напитка, мать Ласси спросила, есть ли на этаже место для курения — может, на балконе. Медсестра ответила, что курение воспрещено на всей территории клиники, поэтому, чтобы покурить, ей придется спуститься на парковку.

— Понимаю. Лучше бы мне, конечно, вообще завязать с курением, — сказала женщина, принимая из рук медсестры чашку с кофе. — Но пока все никак не могу…

Минула пара минут, после того как мать Ласси вышла, и в палату заглянул врач, чтобы проверить состояние пациента. Ему потребовалось всего несколько мгновений, чтобы прочесть показания приборов, к которым был присоединен Ласси, пролистать его медицинскую карту, пробежать глазами список препаратов, которые ему вводились, и убедиться, что все в порядке. Совсем скоро молодой человек выйдет из комы — это лишь вопрос времени.

Врач задержался в палате еще на полминуты, а затем вышел в коридор и удалился, не привлекая ничьего внимания.

Одним из имен, что Конрауд нацарапал на клочке бумаги, пока находился в цокольном этаже Вивильсстадира, было Катрин Андрьесдоуттир. Он знал, что женщине уже далеко за восемьдесят и после недолгих поисков обнаружил, как ему казалось, именно того человека, которого искал. Возраст, по крайней мере, совпадал. Он позвонил по указанному в телефонном справочнике номеру, и женщина на другом конце провода подтвердила, что в пятидесятые годы она действительно лечилась в диспансере. Плюс ко всему, она с удовольствием согласилась на его визит: гости к ней захаживали нечасто, так что посещение Конрауда было для нее прекрасным поводом разнообразить свою рутину.

Катрин была вдовой и проживала в доме, обитателями которого являлись пожилые люди. Работавшая там вахтерша оказывала жильцам различные услуги, в том числе готовила еду для тех, кто ее об этом просил. Катрин с улыбкой поведала Конрауду, что с готовкой пока прекрасно справляется и сама, так что повара ей не требуются. Он поинтересовался, как ей здесь живется, присаживаясь на предложенный хозяйкой стул. Катрин ответила, что ее все устраивает. Бодрая и словоохотливая, она произвела на Конрауда приятное впечатление. Катрин хорошо помнила свое лечение в Вивильсстадире и отметила, что персонал диспансера был достоин самых высоких похвал: все — от заведующего до последней санитарки — были заботливы и обходительны. Катрин клали в диспансер трижды — каждый раз по причине туберкулеза — и она входила в самую первую группу пациентов, которых лечили новыми препаратами, благодаря которым болезнь была со временем искоренена.

— В диспансере работали замечательные люди. Они из кожи вон лезли, чтобы наше пребывание там было приятным — насколько возможно, разумеется. В конце концов, диспансер — это ведь не курорт, — покачала головой старушка. — Когда бушевал туберкулез, страдальцев через Вивильсстадир много прошло. Болезнь-то ведь это была страшная — сколько людей покалечила и поубивала! В том числе и молодых — вернее, в первую очередь молодых. Мне вот всего одиннадцать лет было, когда я попала в диспансер — сначала были легкие поражены, потом и… ну, в общем, молодежь чаще всех страдала.

— А вы не помните среди пациентов некоего Лютера? — спросил Конрауд. — У него был туберкулез костей, и он хромал.

— Лютера?

— Лютера К. Ханссона. Он был гораздо старше вас — родился в двадцать первом году.

Женщина наморщила лоб под копной седых волос. Вокруг ее дородной фигуры витал аромат только что испеченного хлеба. Через пару мгновений она покачала головой:

— Нет, что-то не припоминаю…

— Он был хромоногий, — повторил Конрауд. — Лечил его доктор по фамилии Хейльман.

— Мне очень жаль, но мне это ничего не говорит.

Конрауд не мог решить, насколько далеко ему стоит заходить со своими вопросами и как сформировать главный из них.

— Причина, по которой я этим интересуюсь, в том, что этот Лютер, возможно… как бы вам сказать… имел дурные склонности, если вы понимаете, о чем я.

Катрин вопросительно смотрела на него, будто хотела услышать дополнительное толкование его слов.

— Нездоровое влечение… к девочкам, — объяснил Конрауд. — Того же возраста, в котором были и вы.

Только в тот момент пожилая женщина поняла, что стало поводом его визита. По телефону Конрауд был краток — сказал только, что ему требуется кое-какая информация о пребывании Катрин в диспансере, а поскольку представился он только именем, не называя фамилии, она приняла как данность, что он журналист.

— Так вы не из газеты? — спросила Катрин.

— Честно говоря, нет, — признался Конрауд. — Раньше я работал в полиции. Но теперь я уже на пенсии.

— А при чем здесь… этот Лютер? Почему вы о нем спрашиваете?

— Вы его помните?

— Ну, у меня была одна подруга… Она уже, правда, умерла…

— Так…

— Но почему вы задаете такие вопросы? Это как-то связано с полицией? — На лице Катрин появилось обеспокоенное выражение. Она поняла, что это не просто приятная беседа, поскольку сидящий напротив нее бывший полицейский расспрашивает ее о вероятных случаях домогательства со стороны педофила в стенах диспансера много лет тому назад.

Тогда Конрауд решился в подробностях рассказать Катрин о том, что было известно ему, но настоятельно попросил ее ни с кем этой информацией не делиться. Он описал ей происшествие на Тьёднине, добавив, что существует вероятность того, что утонувшая девочка была знакома с Лютером, который над ней надругался.

— Боже мой! — воскликнула старушка.

— Конечно, это все лишь догадки, как вы понимаете, — подчеркнул Конрауд. — Полной уверенности, что все так и было, нет. Именно поэтому я и пытаюсь выявить недостающие факты. Признаюсь вам, что случай с этой девочкой меня потряс. С тех пор как я о нем услышал, места себе не нахожу.

— Я вас понимаю, — сказала Катрин. — Если и правда все так и случилось… Бедное дитя!

— Вы, кажется, упомянули свою подругу…

— Да, но боюсь, что это никак не связано со случаем, о котором вы рассказали. Вряд ли это имеет отношение к этому… Как его?..

— Лютер.

— Вот. Я такого не помню. А вот врача, фамилию которого вы назвали, — Хейльмана — я помню хорошо.

— Вот как?

— Я запомнила его, потому что однажды меня навещала в Вивильсстадире одна моя подружка из Рейкьявика. Так вот она меня от него и предостерегла.

— А в связи с чем?

— Я тогда сразу и не поняла, потому что со мной он всегда обходился хорошо, был очень учтив. А вот подружка моя только увидела, как он идет по коридору, вся покраснела и напряглась. Когда этот Хейльман прошел мимо нас, она сказала, чтобы я его опасалась. Она рано созрела, гораздо раньше меня… Так вот, она тогда рассказала мне — тихо-тихо, чтоб нас никто не услышал — что однажды она ходила на прием к этому доктору Хейльману, — он тогда практиковал в Рейкьявике. И во время осмотра он трогал ее там… где не должен был трогать. Поэтому она сказала, что больше никогда к нему на прием не пойдет. До этого она вообще никому не рассказывала, что с ней произошло. Только со мной поделилась. Знаете, в те времена люди о таком старались не говорить. Сейчас все по-другому.

— Значит, это был тот самый врач?

— Да, его так и звали: Антон Й. Хейльман. Подружка сказала мне, что… Я это очень хорошо запомнила, потому что никогда раньше не видела ее такой испуганной, а еще потому что он ведь был такой уважаемый врач. А она сказала, что на самом деле он ужасный…

Бабушка Данни с роду не бывала в полицейском управлении на Квервисгата. Для этого у нее никогда не возникало поводов — не больше чем у других добропорядочных граждан. Поэтому когда ее вели в допросную, где ее с суровым выражением лица ждала Марта, она пребывала в состоянии крайней растерянности, если не шока. Отправляя двух полицейских в полном обмундировании за пожилыми супругами, Марта как раз и рассчитывала внушить им определенную дозу страха, а также сделать особый акцент на серьезности ситуации и подчеркнуть их значимость в статусе свидетелей. Супруга женщины дома не оказалась, поэтому ей пришлось садиться в патрульный автомобиль и в сопровождении двух полицейских ехать на Квервисгата без него.

Она могла бы и отказаться, поскольку ее никто не арестовывал. Но даже если ее бы и задержали, она могла бы настаивать на присутствии адвоката. Однако она не сделала ни того, ни другого, а застыла на месте, уставившись не мигающим взглядом на полицейских, которым пришлось повторить свое приглашение проехать с ними в управление. Тогда она попросила подождать две минуты, пока она надевает пальто, а также поинтересовалась, нужно ли ей позвонить мужу. Взяв мобильный телефон, она попыталась до него дозвониться, но безуспешно, поэтому вышла из дома за полицейскими и села в машину. Полицейская форма вкупе с патрульным автомобилем возымели должный эффект: когда женщина вошла в допросную, ее слегка пошатывало не только от нехватки сна, но и от паники. Было очевидно, что события последних дней привели ее в полное смятение, и Марта, понимая это, сочувствовала ей, но она также сознавала, что времени на реверансы и расшаркивания просто нет.

Они обменялись рукопожатием, и Марта жестом предложила ей присесть.

— Вы не знаете, где мой муж? — спросила женщина, едва опустившись на стул.

— Откровенно говоря, я ждала вас обоих.

— Я не могу дозвониться до него со вчерашнего дня, — встревоженно сообщила женщина. — Это на него совсем не похоже — вот так взять и куда-то исчезнуть, даже не предупредив. Я, вообще-то, как раз собиралась связаться с вами.

— Исчезнуть? А у него на то есть какие-то причины?

— Да нет, я неправильно выразилась. Простите. Я имею в виду… Он вымотан всей этой ситуацией. Да и я, конечно, тоже, как вы понимаете. Вчера он поехал покататься на машине и до сих пор не вернулся. На звонки не отвечает, и я ума не приложу, что делать.

— Не переживайте, он обязательно объявится, — попыталась успокоить ее Марта.

— Простите, а зачем меня сюда привезли? — Женщина оглядела казенную обстановку допросной: разделявший их обшарпанный стол, лежащий на нем диктофон, ослепляющие неоновые лампы на потолке…

— Я продолжаю заниматься сбором информации о Данни, — ответила Марта. — И я не уверена, что вы рассказали мне все, что знаете.

— Но я не понимаю… Зачем нужно было везти меня сюда на полицейской машине?.. — сказала женщина. — Вы же знаете, кто я. Если за мной каждый раз будет заезжать полиция, пойдут слухи… Я рассчитывала на вашу деликатность…

— То есть, для вас деликатность важнее, чем правда о том, что случилось с вашей внучкой?

— Какая правда? Я рассказала вам все. Все, что я знаю.

— Вы действительно не в курсе, где находится ваш муж?

— Ну разумеется. Вчера мы поговорили с ним по телефону, и после этого от него ни слуху ни духу.

— А о чем вы поговорили по телефону?

— Да ни о чем особенном, — пожала плечами женщина. — Я спросила, когда он намерен вернуться домой.

— И что он вам ответил?

— Сказал, что уже едет. И вот с тех пор до него не дозвониться. Представляете, как я волнуюсь?

— Представляю… Нам необходимо побеседовать и с вашим супругом, так что, возможно, придется объявить его в розыск. Вы согласны? — спросила Марта.

Поскольку женщина не отвечала, она повторила вопрос более развернуто: — Вы хотите, чтобы мы объявили вашего супруга в розыск?

— Может, лучше пока с этим повременить? — проговорила женщина, явно обеспокоенная тем, что подобная мера вызовет дополнительный ненужный интерес у СМИ. Очевидно, образ добропорядочной семьи оставался для нее приоритетом.

— Повторяю, что у нас есть основания полагать, что вы с мужем чего-то не договариваете, — стараясь не терять терпения, объяснила Марта. — В нашем распоряжении имеются свидетельства того, что Данни собиралась опубликовать в Интернете некую информацию, которая с большой вероятностью носит крайне компрометирующий характер, и у нас создается впечатление, что вы и ваш муж — ну или по крайней мере вы — осведомлены об этом и знаете, о какой именно информации идет речь. Мы ожидаем, пока молодой человек Данни придет в сознание, чтобы поподробнее расспросить его на эту тему, но я хотела бы и вам предоставить возможность озвучить вашу версию и рассказать, не связана ли, по вашему мнению, смерть Данни с ее намерением разместить в Сети компромат. Или вы полагаете, что моя оценка ситуации ошибочна?

— Но я даже не знаю… Я правда не понимаю, о чем вы говорите. Просто представить себе не могу. Однако вы наверняка не считаете, что мой муж и я несем какую-то ответственность за смерть Данни, не так ли? Это же просто абсурд.

— Не знаю, несете ли вы какую-ту ответственность, но у меня есть четкое ощущение того, что вы с мужем — а в особенности вы — не говорите нам всей правды. А я полагаю, что крайне важно выяснить всю правду до конца. В этом-то вы со мной согласитесь?

— Безусловно.

Женщина довольно долго молчала, будто взвешивая все за и против. У Марты уже давно возникло чувство, что бабушка Данни и рада бы все откровенно рассказать, но ее что-то останавливает. Было очевидно, что ей не хватает смелости выложить все карты на стол. Марта очень надеялась, что с ее помощью женщина все же решится на признание.

Наконец та заговорила вновь:

— Поскольку я не могла связаться с мужем, я позвонила моему деверю — подумала, что муж, вероятно, поехал к нему. Не знаю, почему я так подумала. Отношения между ними довольно… натянутые.

— Вы имеете в виду брата вашего супруга?

— Ну да, моего деверя. Он работает врачом… Это единственный брат мужа. Мы думали, что можем на него рассчитывать.

— Но это оказалось не так?

— Их отец — мой свекор — тоже был врачом. У него была фамилия, но мой муж и его брат ей никогда не пользовались[54]. Они всю жизнь представляются просто отчеством, потому что считают, что фамилией бравируют только снобы. По крайней мере, такое объяснение дал мне муж. Не знаю, так ли оно на самом деле. Теперь я уже во всем сомневаюсь.

— Но в официальных-то документах у них фамилия стоит или отчество?

— Фамилия. Их фамилия — Хейльман. — Женщина положила руки на обшарпанную столешницу, куда до нее руки клали воры, насильники и убийцы. — Будь я на их месте, я бы по фамилии и представлялась. Но они предпочитают называть себя по отчеству — Антонссон.

— Так они, значит, сыновья…

— Они сыновья доктора Хейльмана. Антона Й. Хейльмана. И Густаф тоже доктор, как и отец.

— Густаф?

— Ну да, Густаф Антонссон — мой деверь. Он работает в Национальной клинике в Фоссвогюре. Довольно известный врач.

В этот момент ожил телефон Марты. Извинившись перед женщиной, она поднялась из-за стола и вышла в коридор, чтобы ответить. Буквально через минуту она вернулась в допросную с пылающим от негодования лицом.

— Нам придется прервать беседу, — сказала она. — Я распоряжусь, чтобы вас отвезли домой. Мы продолжим этот разговор в самое ближайшее время.

— Но что случилось? — удивилась бабушка Данни.

— Непредвиденная ситуация — мне нужно срочно отъехать. Благодарю вас за помощь.

Стремительным шагом двигаясь вдоль коридора, Марта снова достала мобильник и позвонила Конрауду.

— Ты совсем свихнулся?! — прошипела она, не успел тот ответить. — Уже ни перед чем не останавливаешься, лишь бы продолжать рыться в этом чертовом деле?!

— Чего-чего? — опешил Конрауд, который как раз выходил из дома Катрин.

— Ты знаешь чего!

— Да ничего я не знаю!

— Хочешь сказать, что это не твоих рук дело?

— Да какое дело-то, Марта? Объясни, что случилось! И почему ты такая злая?

В течение нескольких секунд Конрауд не слышал в трубке ничего, кроме пыхтения своей подруги.

— Так что я такого сделал, Марта? — нарушил он паузу.

— Нам только что звонили из муниципального управления по охране кладбищ, — отозвалась Марта.

— И?

— Сообщили об акте вандализма на кладбище в Фоссвогюре.

— Вандализма?!

— Да, Конрауд, вандализма! Осквернена могила. Не делай вид, что ты здесь ни при чем! Я тебя слишком хорошо знаю.

— Да я вообще не понимаю, о чем ты говоришь!

— Там раскопали могилу, Конрауд. Могилу той девочки, которая не сходит у тебя с языка. Той, что ты хотел эксгумировать! Не странное ли это совпадение? Не странное ли это, мать твою, совпадение?!

— Марта…

— Не рассказывай мне, что это не твоих рук дело!

— Марта, я…

— Не ври мне, Конрауд! Не ври!!

Работники кладбища не замечали ничего необычного. Только ближе к вечеру двое могильщиков обратили внимание на груду земли, подойдя к которой, увидели яму. Рыть новые могилы было их профессиональной обязанностью, однако за последнее время в этой части кладбища не копали ни тот, ни другой. Они немедленно связались с администрацией, и через считанные минуты выяснилось, что на данном участке никаких захоронений не намечалось.

В вырытой яме могильщики разглядели полуразвалившийся гроб. Сама могила была очень неглубокой, однако гроб, изготовленный из низкокачественной древесины, веса земли не выдержал и дал трещины. Его крышка раскололась надвое и провалилась внутрь гроба вместе с комьями земли. Вокруг ямы остались многочисленные следы, видимо, от сапогов, таких же, как у самих могильщиков. Тот, кто разрыл могилу, поработал аккуратно и качественно, явно обращая особое внимание на то, чтобы не повредить соседние захоронения. Полицию оповестили немедленно, и могильщикам было дано указание ничего не трогать, в том числе и симпатичный букет цветов, оставленный на расколовшейся крышке гроба. Еще у могилы одиноко лежала роза.

Когда патрульный автомобиль на низкой скорости вкатился на дорожку, у обочины которой располагалась оскверненная могила, возле нее уже собрались и другие работники кладбища. Акты вандализма в местах захоронения были крайне редким явлением.

Марта примчалась на место сразу же после того, как ей сообщили о происшествии по телефону. Ей казалось, что она была знакома с несчастной девочкой лично, — так часто за последнее время Конрауд рассказывал ей о трагедии на Тьёднине. Марта направила луч фонарика в яму и рассмотрела покореженный гроб, стараясь не задерживать взгляда на останках Нанны. Она считала само собой разумеющимся, что это натворил Конрауд, который все-таки пошел на поводу у своей прихоти. Такой дерзости Марта от него не ожидала.

— В последнее время были те, кто справлялся, где расположена могила этой девочки, — говорил ей служащий муниципального управления по охране кладбищ — он также немедленно прибыл на место, чтобы предоставить полицейским информацию из первых уст. — Но чтоб такое! Это что-то… из ряда вон выходящее.

— А вы знаете, кто конкретно интересовался могилой Нанны? — спросила Марта.

— Нет, никаких записей мы не ведем — просто объясняем, как лучше пройти, ну и по общим вопросам консультируем.

— По-моему, копало минимум трое, — обратился к Марте один из криминалистов, который буквально пару минут назад, когда она в свете фонарика разглядывала гроб Нанны, попросил ее отойти, чтобы случайно не повредить улики. — Я обнаружил три различных вида следов на земле по периметру ямы. Копавшие были обуты в сапоги.

— Видимо, они проникли сюда вчера вечером, когда мы уже ушли, — предположил один из могильщиков, обнаруживших раскопанную могилу.

Чтобы не перепутать их следы со следами злоумышленников, криминалист попросил могильщиков показать, где проходили они, направляясь к яме. Таким образом, оставались следы трех человек с маленьким размером ноги, из чего криминалист предположил, что это были женщины.

— Женщины? — отозвалась Марта, наблюдая как по дорожке кладбища к ним приближается Конрауд.

— Полагаю, да, — кивнул криминалист.

Не успел Конрауд подойти, как Марта обернулась к нему и сказала:

— Мне следовало бы немедленно тебя арестовать.

— С какой стати? Я-то здесь при чем? — парировал Конрауд, недоуменно разглядывая яму. — Вообще не представляю, кому могло взбрести в голову такое сделать.

— Он полагает, что каким-то трем женщинам, — сказала Марта, указывая на криминалиста. — Но это не означает, что ты не при делах. Может, ты их к этому и сподвиг.

— Они же букет оставили, — сказал Конрауд, заметив цветы. — Это явно не банальный вандализм. Вероятно, они хотели привлечь внимание к произошедшему с Нанной — в том числе и внимание полиции.

Все еще багровая от злости, Марта посмотрела на него так, будто хотела испепелить взглядом. Чувствуя себя самым большим грешником на свете, Конрауд не сразу осмелился намекнуть ей на то, что совсем скоро ей предстоит принять решение. Собравшись с духом, он наконец сказал:

— Ты отдашь распоряжение снова засыпать ее землей или…

— Или что?

— Или поступишь, как я просил, и потребуешь провести анализ останков?

— А ты как думаешь?!

После того как были сделаны фотографии места происшествия и его осмотр подошел к концу, они молча наблюдали за тем, как полуразвалившийся гроб поднимают из могилы, устанавливают на повозку и со всей осторожностью переправляют на парковку. Там его уже ждала вторая полицейская машина, которой предстояло перевезти останки Нанны в морг на улице Бароунсстигюр.

Сидя за рулем своего автомобиля, Конрауд на некотором расстоянии следовал за полицейскими машинами, которые медленно двигались в потоке транспорта в этот предвечерний час. По пути он позвонил Эйглоу. В трубке долго звучали гудки ожидания, пока она наконец не ответила. Конрауд поинтересовался, не была ли она случайно днем ранее на кладбище в Фоссвогюре после его закрытия. Эйглоу ответила, что не была. Тогда Конрауд сообщил, ей что могилу Нанны раскопали, причем со знанием дела и очень аккуратно, а на гроб положили букет цветов.

После долгого молчания Эйглоу сказала:

— Но кто… кто же мог это сделать?

— Ну, ты, например, — ответил Конрауд.

— Я? Да мне бы такое и в голову не пришло!

— Уверена?

— Да о чем ты вообще говоришь? Конечно, уверена. Я бы до такого никогда не додумалась. Ну а… как же теперь поступит полиция?

— Марта рвет и мечет: она решила, что это моих рук дело. Ну и бог с ней — главное, что она распорядится провести анализ останков. И в этом плюс. Возможно, теперь мы и достигнем… — Конрауд осекся. Он глядел, как полицейские машины сворачивают к моргу, и его вдруг осенило, кто раскопал могилу.

— Бедняжка, — вздохнула Эйглоу. — Чего только не выпало на ее долю! Не дают ей спокойно спать.

Эйглоу легла на диван в гостиной, намереваясь почитать, но внезапно на нее навалилась усталость, и уже через несколько минут она заснула с книгой в руках. Ее глубокий сон нарушил звонок Конрауда, но образы, что сопровождали ее в царстве Морфея, сразу не рассеялись. Сколько же она спала? Все еще в полудреме, Эйглоу заглянула в кухню и посмотрела на висевшие там часы. Оказалось, что ее сон продлился почти два часа.

Даже после того, как их беседа завершилась, сознание Эйглоу по-прежнему блуждало где-то между сном и явью и одновременно пыталось осмыслить ту ошеломляющую весть, что сообщил ей Конрауд. Она была настолько потрясена, что даже почувствовала головокружение, и ей пришлось ухватиться за край стола, за которым она когда-то проводила спиритические сеансы. Эйглоу потребовалось несколько минут на то, чтобы прийти в себя, и все это время перед ее внутренним взором вставали картины ее прерванного звонком Конрауда сна.

Ей приснилась Нанна, которая стояла на мосту на Скотхусвегюр, одетая в поношенное платьице и туфельки с пряжками. Неожиданно ее фигура осветилась лучами мощных фар машины, которая на бешеной скорости летела прямо на нее. За долю секунды до того, как машина сбила девочку, свет фар погас, и сон растаял, оставив Эйглоу в смятении и печали, как и каждый раз, когда ее мысли занимала Нанна.

С минуту Бета молча смотрела на брата в ожидании его реакции. Она только что созналась ему в том, что совершила вместе со своими подругами. Это была целиком и полностью их инициатива, и они не чувствовали за собой никакой вины. Пока Бета рассказывала, как они раскапывали могилу Нанны, на лице Конрауда не дрогнул ни один мускул.

Они дождались, пока работники кладбища закончат работу и уйдут домой, после чего заехали на машине одной из подруг — развалюхе со сплющенным капотом и покрытыми ржавчиной дверцами — на парковку возле церкви. Сидя в машине на западной стороне парковки, они долго не решались выйти из нее, поскольку понимали, что как только они приступят к осуществлению своего плана, назад пути не будет. Наконец все трое открыли дверцы и вышли из машины. Отправляясь на свою миссию, они оделись так, как обычно одевались для работы в саду: сапоги, перчатки, потертые штаны и толстые свитера. Хозяйка драндулета открыла багажник и достала из него две лопаты и кирку, которые протянула подругам. Если до сего момента они колебались, то теперь у них не осталось и тени сомнения в правильности своих действий. Решительным шагом они вошли на территорию кладбища и двинулись вперед вдоль дорожки, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что на кладбище кроме них троих никого нет: на парковке, правда, стояло еще два автомобиля, но ни одной живой души подруги не заметили — по крайней мере в этой половине кладбища. На его противоположной стороне имелся еще один вход, но нет ли кого там, они проверять не стали. Погода стояла безветренная, но моросил дождь, мелкие капли которого проникали сквозь одежду и орошали землю.

Их план родился, когда Бета встретилась с подругами в «Стигамот»[55]. Они были примерно одного возраста и все трое пережили насилие. Их сдружила многолетняя совместная работа в «Стигамот», где они оказывали поддержку женщинам — жертвам сексуальных домогательств. Бета назначила подругам встречу в центре «Стигамот» на Квервисгата, поскольку хотела поделиться с ними одной историей.

Все трое столкнулись в жизни с теми историями, которые никогда не должны происходить, но происходят ежедневно: историями насилия и истязаний, жестокого обращения с детьми и подростками — девочками и мальчиками, историями женщин, ставших жертвами семейного деспотизма, историями мужчин, которые их преследуют и угрожают расправой им и их детям, историями дочерей, матерей, сестер и подруг, историями жен, что живут в постоянном страхе получить удар кулаком в лицо, который может их настичь в любой момент.

Своим подругам Бета рассказала историю Нанны. Они в потрясении слушали о том, как какой-то подонок, что был вхож в ее дом, надругался над ней, и единственным тому свидетельством стал рисунок, спрятанный в кукле, о том, как ее безжизненное тело обнаружили в Тьёднине, о том, что полиция расследовала это происшествие спустя рукава, а результаты вскрытия остались тайной, поскольку заключение патологоанатома куда-то пропало, и о том, что на данный момент никаких причин для эксгумации и исследования останков Нанны не имелось.

— Если бы выяснилось, что в результате насилия она действительно забеременела, можно было бы предполагать, что ее убили, — сказала Бета в завершение истории. — Я ведь говорила вам, что на момент смерти ей было всего двенадцать лет?

Подруги закивали, и одна из них спросила:

— И что же ты предлагаешь?

— Поехать на кладбище, — ответила Бета, — и раскопать ее могилу.

Ее подруги переглянулись.

— А если нас вдруг одолеют сомнения, — продолжила Бета, — если мы поставим под вопрос наше право на такой шаг, давайте вспомним о том, что произошло с нами самими. Вспомним о справедливости, которой мы так и не добились, и обо всех девочках и девушках, которые прошли через тот же ад насилия и издевательств, но их так и не услышали.

— Мы пошли на это из уважения к Нанне, — говорила теперь Бета Конрауду, который все еще сохранял внешнюю невозмутимость. — И пусть никто не думает, что это не так. Этот случай должен быть расследован, как того заслуживает несчастная девочка. Я рада, что Марта распорядится провести экспертизу останков. Если ничего не обнаружится, мы по крайней мере утешимся тем, что Нанне никто не причинил вреда. В ином случае…

— … придется заново открыть дело, — закончил за нее Конрауд. — Надеюсь, что я не зашел слишком далеко, рассказав тебе о Нанне. По сути, Марта-то права…

Бета кивнула:

— Однако я все равно не сомневаюсь, что мы поступили правильно.

Короткая трель его мобильника возвестила о входящем сообщении: Марта просила Конрауда подъехать в морг на Бароунсстигюр.

— Похоже, мы это скоро выясним, — обратился он к Бете, одновременно отправляя Марте ответ, что уже едет.

Марта ждала его у входа в морг со своей привычной тонкой сигаретой с ментолом в руке. Судя по окуркам, валявшимся у ее ног на тротуаре, она стояла там уже довольно давно. В другой руке она держала пустой бумажный стаканчик, видимо, из-под кофе. Марта выглядела спокойнее, чем когда выговаривала ему на кладбище в Фоссвогюре: казалось, энергия покинула ее. На ее лице было выражение, которое Конрауд хорошо знал, поскольку не раз и не два видел его за годы их совместной службы в полиции: выражение лица женщины, которая смертельно устала. Устала от своей работы, от того, что ей приходилось видеть и переживать каждый божий день, от историй, что она вынуждена была выслушивать, от негодяев, что ей приходилось задерживать, а потом вести с ними душеспасительные беседы, от нецензурной брани, что обрушивалась на нее. Сейчас перед Конраудом стояла женщина, которая, предложи ей работать задаром на городской свалке, с радостью бы согласилась, лишь бы только уйти из полиции.

— Ты ведь больше не куришь, верно? — сказала Марта, бросая на землю очередной окурок и растаптывая его ногой.

— Почти, — ответил Конрауд, который, бывало, позволял себе сигарку, когда хотел почувствовать аромат табака.

— Не знаю, говорила ли я тебе уже, что никогда не собиралась работать в полиции, — изрекла Марта, доставая из пачки очередную сигарету и зажигая ее. Выпустив дым, она понаблюдала за тем, как он рассеивается в темноте.

— Говорила, — кивнул Конрауд. — И не раз.

— Паскудная работенка.

— Кому ты рассказываешь?

— Мало того что паскудная, так еще и зарплата мизерная, — добавила Марта. — И чем я вообще думала, когда пошла в полицию? Кто меня заставлял?

— Видимо, ты хотела сделать этот мир лучше.

— Я тебя умоляю!

— Ну или хотя бы попытаться сделать его лучше. Так оно и бывает: начинаешь работать, втягиваешься, а через несколько лет ты уже ни на что другое и не способен. У всех одна и та же история, разве нет?

— Я вот иногда думаю: будь я гидом, каталась бы сейчас с туристами по Исландии! А потом понимаю, что я же ничегошеньки про страну не знаю: ни где какая гора, ни где какой фьорд. Засосал меня этот проклятый город!

— Ну, знаешь ли…

— Было бы здорово поменять обстановку — хоть ненадолго… — вздохнула Марта. — Плюнуть на все — и только меня и видели!

Конрауду не приходило в голову, как поддержать старую подругу в момент уныния.

После долгого молчания Марта заговорила вновь:

— Пришли результаты токсикологического анализа Данни — наконец-то. Что-то там в лаборатории напутали, поэтому только сейчас заключение прислали. Короче говоря, она себе не наркотик ввела, а лекарство.

— Лекарство?

— Да, сильнейшее болеутоляющее. Некоторые подделывают рецепты, чтобы заполучить его, но при желании его можно и в социальных сетях купить — как и все остальное, кстати. Сильное, зараза, настолько, что и лошадь вырубит.

Они немного помолчали. Поддавшись неожиданному порыву, Конрауд решил выложить Марте все, что знает, — Бета ведь и не просила его хранить тайну. Кашлянув, он сказал:

— Я знаю, кто раскопал могилу. Это сделала моя сестра. Я рассказывал ей о Нанне и о том, что она утонула в Тьёднине. Сестру эта история не оставила равнодушной, потому что она и сама… пережила насилие. Она подговорила двух подруг из «Стигамот», и они втроем поехали на кладбище. Они не жалеют о том, что сделали. Ни о чем не жалеют.

— И ведь им пришлось взять это на себя!

— Что ты имеешь в виду?

— Очевидно, я должна перед тобой извиниться.

— Даже так? Что-то обнаружилось?

— Обнаружилось, что ты был прав. — Марта бросила на землю не докуренную сигарету. Ярость, которая разрывала ее всего несколько часов назад, улеглась. — Мне надо было прислушаться к тебе. Врач внял моим мольбам и в срочном порядке провел предварительный анализ. Девочка была беременна: в гробу обнаружились останки плода. Если бы тот, кто проводил ее вскрытие, работал на совесть, он бы это сразу заметил. Здешний врач посчитал, что патологоанатом отнесся к своим обязанностям по меньшей мере халатно, поэтому он поднял документы, чтобы выяснить, кто это был. У него это заняло уйму времени, но вернувшись, он сообщил мне, что заключения так и не нашел, хотя в журнале учета стоит подпись.

— Не Антона ли Хейльмана? — спросил Конрауд.

— Именно его. — Марта взглянула на него озадаченно. — А самое интересное, знаешь, что? Раньше я этой фамилии никогда не слышала, а сегодня сталкиваюсь с ней уже во второй раз!

— Во второй?

— Да. Антон Хейльман — прадедушка Данни.

— Как это?

— У Антона Хейльмана было двое сыновей, один из которых дедушка Данни.

Сказать, что Конрауд удивился, это ничего не сказать. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы осознать слова Марты.

— Ты уверена?!

— А что тебя так удивляет? — спросила Марта, заметив, как Конрауд изменился в лице. Ей редко когда удавалось выбить его из равновесия. — Все исландцы в той или иной степени приходятся друг другу родственниками, — добавила она.

— Неужели это возможно?..

— Ты о чем?

— Погоди-ка, погоди… Антон Хейльман проводил вскрытие тела Нанны, но никто не видел его заключения. В то же время Хейльман являлся лечащим врачом Лютера, который, согласно информации Эймюндюра и одного пожилого извращенца, был педофилом и приходил в барак, где жила Нанна. Ее мать работала в Национальной клинике — там же, где и доктор Хейльман. Кроме того, существует вероятность, что когда девочка утонула, поблизости от Тьёднина видели Лютера. А он, как я и говорил, лечился от туберкулеза в Вивильсстадире у Хейльмана… — Конрауд опустил взгляд на тротуар, забросанный окурками Марты. — И вишенка на торте: расследование доверили Никюлаусу, который был не полицейский, а одно название… — добавил он чуть ли не шепотом.

— Ты предполагаешь, что этот Лютер надругался над девочкой и убил ее, а Хейльман покрыл преступника? — сказала Марта. — Но зачем ему это понадобилось? Что у него был за интерес?..

— Ты дала распоряжение взять образец ДНК с останков плода?

— Естественно… Но…

— Возможно, это не Лютер… — проговорил Конрауд. — Возможно, это не он отец ребенка.

— А кто же?..

— Врач. Антон Хейльман.

— По-твоему, это он изнасиловал Нанну? А потом избавился от нее? Не было ли ему проще сделать ей аборт?

— Не знаю.

— Но ведь…

— Еще есть вероятность, что они оба насиловали Нанну, а потом Лютер расправился с ней, утопив в озере, — предположил Конрауд. — Не знаю, о чем те двое думали. Знаю только, что они нелюди.

С улицы доносился шум проезжающего автомобиля. Когда он умолк, в стенах дома вновь повисла тишина, нарушаемая лишь затрудненным дыханием мужчины. Он сидел на диване, по-прежнему в халате, с кислородной маской, которую плотно прижимал к носу и рту. Наполнить легкие кислородом стоило ему огромных усилий, будто каждый вдох мог оказаться последним. Он подумывал о том, чтобы вызвать «скорую», но решил, что пока не время. Может, он вызовет ее позже. «Скорая» приезжала к нему и прежде и отвозила его в больницу, где врачи ставили его на ноги. Однако потом он возвращался домой, у него случался очередной приступ, и все повторялось по новой.

Он так сильно закашлялся, что все тело задергалось в конвульсиях, и он почувствовал, что вот-вот задохнется. Когда кашель наконец прошел, он снова прижал маску ко рту и стал жадно втягивать в себя кислород. Он вспоминал о визите бывшего полицейского, которого уже давно знал, и о той девочке, что утонула в Тьёднине. В частности, он размышлял о том, на что как-то раз намекнул этот шакал Лютер. Тогда он подумал, что тот заливает, но теперь подозревал, что была в его словах и доля правды.

Он понятия не имел, сколько кислорода у него осталось, знал только, что пользуется этим баллоном уже прилично, и чувствовал, что струя кислорода, поступающая в маску, уже не такая мощная. Он попытался нащупать телефон, что лежал на столике возле дивана, но в этот момент его сразил новый приступ кашля, еще более сильный, чем предыдущий. Он снова почувствовал, что задыхается, предпринял попытку подняться с дивана, но вместо этого свалился на пол, и маска выпала у него из руки.

— Лютер… — прошептал он.

Его тело содрогалось от кашля, пока он безуспешно силился нашарить на полу маску. Отчаянные попытки втянуть в легкие воздух ни к чему не приводили. В довершение всего к горлу подступила тошнота, а спазмы продолжали сотрясать тело. Он не мог надышаться, судорожно ловил ртом воздух и кашлял, кашлял, кашлял…

Немного спустя в стенах дома вновь повисла тишина, нарушаемая лишь шумом автомобиля, который проезжал мимо и удалялся вдоль улицы.

Дом уже не выглядел таким лощеным, как когда Конрауд оказался здесь впервые по просьбе пожилых супругов, которые предпочитали, чтобы новость о том, что их внучка связалась с наркоторговцами, получила огласку. Тогда он по достоинству оценил строгость линий, большие окна, скаты медной крыши — черты, которые объединяли все дома в этом районе, где могли позволить себе жить только люди с определенным достатком. Достаточно было взглянуть на фасад, чтобы понять, что хозяева дома весьма состоятельны и стремятся к тому, чтобы сделать свою жизнь максимально комфортной. Но теперь дом утратил в глазах Конрауда свое величие, и его формы, которые всего несколько дней назад казались ему верхом изящества, представлялись чуть ли не безобразными, а размеры — до неприличия большими.

Эртна как-то рассказывала ему, что муж ее подруги является уважаемым в профессиональных кругах аудитором и совладельцем фирмы, оказывающей бухгалтерские услуги. Она обращалась к нему два или три года подряд за консультацией по декларации о доходах. Он отнесся к Эртне очень доброжелательно и не взял с нее ни кроны за свои услуги. «Замечательный человек», — говорила тогда она. Потом муж ее подруги вышел на пенсию, а сама подруга оставила политику. Однако, будучи еще не такими пожилыми, супруги принимали активное участие в общественной жизни. В одном из тех редких случаев, когда Конрауд беседовал о них с Эртной, жена сказала ему о том, что супруги умеют наслаждаться своими сбережениями без излишеств. Было очевидным, что она этими людьми даже восхищается. Однако Эртна встречалась со своей подругой в основном без мужей, поэтому Конрауд был знаком с ними лишь шапочно.

Теперь же, глядя на этот дом через окно полицейской машины, которую Марта как раз парковала перед домом, Конрауд осознал, что знает о супругах гораздо больше. Марта приехала, чтобы возобновить разговор с женщиной, который начала днем ранее, но так и не закончила. У нее возникла идея взять с собой Конрауда, потому что она полагала, что в присутствии друга семьи (если его, конечно, таковым можно было назвать) женщина, возможно, выдаст себя и расскажет даже то, что предпочла бы утаить. Кроме того, Конрауд был первым, к которому супруги обратились, когда пропала Данни, поэтому в их глазах он являлся не только самым осведомленным о фактах человеком, но и чуть ли не их доверенным лицом. Когда Марта предложила Конрауду поехать вместе, тот попытался напомнить ей, что никогда не стремился к близкой дружбе с этими людьми, но Марта его даже слушать не стала.

Входная дверь была приоткрыта, поэтому после недолгого колебания они вошли внутрь. Марта громко позвала женщину, но ответа не последовало. Они двинулись в направлении кухни и гостиной. Подъезжая к дому, они заметили приглушенный свет в окнах, правда, только это и намекало на присутствие в нем людей. Остановившись посреди гостиной, они обменялись озадаченными взглядами. Все выглядело так, будто супруги срочно куда-то вышли и так спешили, что даже не заперли дверь на ключ. И действительно, на подъездной аллее не было ни одной из двух машин — большого внедорожника и малолитражки — что Конрауд заметил, когда приходил сюда раньше.

Марта и Конрауд вышли из дома, ни к чему в нем не прикоснувшись, кроме входной двери, которую Марта все-таки решила захлопнуть. Когда они шли к машине, их окликнул плотного сложения мужчина в спортивном костюме — очевидно ближайший сосед — который, закончив пробежку, делал упражнения на растяжку перед своим домом. Он увидел, как Марта и Конрауд направляются к машине от дома супругов и поинтересовался, не их ли они искали. Марта подтвердила его догадку и сообщила, что они из полиции. Тогда сосед прекратил свои упражнения, подошел к ним и сказал, что столкнулся со своей соседкой, когда выходил на пробежку. Он заметил, что она весьма встревожена и даже растеряна: перед тем как сесть в машину и уехать, женщина объяснила, что очень беспокоится, поскольку не может дозвониться до мужа. Она попросила соседа передать ему — если тот вдруг вернется раньше — что она поехала в клинику в Фоссвогюре к его брату.

— Бедная женщина, — вздохнул сосед. — Очень жалко их обоих. Смерть внучки — да еще такая ужасная — стала для них тяжелым ударом. Хотя с другой стороны, такие вещи случаются теперь и в порядочных семьях. Вот как мои соседи — замечательные люди, идеальные соседи… А в один прекрасный день, я открываю газету и что я вижу? Их внучка занимается контрабандой наркотиков! Кто бы мог подумать? Уж точно не я. Я бы ни за что не подумал, что в такой приличной семье… Как раз обсуждали это с Томми из пятнадцатого дома…

Продолжая сокрушаться по поводу семьи Данни, мужчина снова взялся за свой стретчинг. Конрауд вежливо перебил его, поблагодарил за помощь, и они с Мартой вернулись к машине.

Отъехав от дома, они решили направиться в клинику в Фоссвогюре в надежде застать там женщину. Марта собиралась объявить дедушку Данни в розыск: было крайне подозрительно, что в такой тяжелый для семьи момент он исчез, предоставив жене в одиночку разбираться с последствиями. Внимание СМИ к происшествию становилось все пристальнее, в публичное поле просачивались его подробности, и полиции приходилось противостоять шквалу вопросов, на которые общественность хотела получить ясные ответы.

Под моросящим дождем они ехали в направлении Фоссвогюра не говоря ни слова, пока Марта не нарушила тишину:

— Как ты думаешь, почему ее муж не выходит на связь? Куда он подевался? Может, ударился в бега?

— Я вот тоже задаюсь этим вопросом. Как-то не по-мужски бросать жену вот так, после всего, что произошло…

— Ласси говорил, что бабушка знает, что Данни собиралась опубликовать в Сети. Может, это что-то, касающееся ее деда? Может, он ее как-то обидел? И если бы об этом стало известно, его репутация пострадала бы?..

— Но ведь не стал бы он убивать Данни, чтобы заставить ее замолчать! Она все же его внучка.

— Как знать? — сказала Марта. — И все из-за этой тайны, которая, по словам Ласси, известна и бабушке…

— Ой, не знаю… — пробормотал Конрауд и, пользуясь случаем, рассказал ей о подозрениях, которые у него возникли, когда он заезжал к человеку с кислородной маской.

— У меня сложилось впечатление, что говорит далеко не все. И вопросы он мне задавал странные… Спрашивал, водила ли мать Нанну с собой на работу в клинику.

— Ну а что в этом такого?

— А зачем ему надо было это знать? Может, в клинике работал кто-то, от кого девочка могла пострадать?..

— Ты намекаешь на врача?

— Ну да! На Антона Хейльмана, отца человека, который пустился в бега и чья внучка ступила на кривую дорожку и скончалась после того, как заявила о своем намерении опубликовать в Интернете компрометирующие материалы.

— Ты что, полагаешь, что это… наследственное? — спросила Марта после долгого молчания.

— Что?

— Этот вид извращений…

Когда они оставили машину на парковке перед клиникой, был уже поздний вечер. Поток людей уже давно прекратился, кругом не было ни души, и здание клиники стояло погруженное в тишину. Войдя, они направились к стойке информации и спросили, где можно найти Густафа Антонссона. Служащий бросил взгляд на компьютер и сообщил, что доктор закончил свою смену и ушел. Марта объяснила, что она из полиции, и поинтересовалась, не справлялась ли случайно какая-нибудь пожилая женщина об Антонссоне. Служащий кивнул и сказал, что и той женщине он дал тот же ответ: Густаф Антонссон уже ушел.

— И тогда она тоже ушла? — спросил Конрауд.

— Вы, значит, из полиции? — уточнил мужчина, на котором была форма охранника. Он с трудом мог поверить, что эта парочка — полицейские: он — скорее усталый пенсионер (и тут охранник был недалек от истины), а она — не особо следящая за своим внешним видом дама в черной куртке, из-под которой выглядывает безразмерная рубашка.

Марта показала ему свое удостоверение, и тогда охранник рассказал, что та женщина, спросила, где лежит Лаурюс Хинрикссон, и он сообщил ей номер палаты.

Поблагодарив охранника, Марта с Конраудом вошли в лифт и молча поднялись на нужный этаж. Проходя по коридору, Конрауд спросил у нее, не лучше ли поставить перед палатой охрану. Марта сообщила, что к руководству полиции уже обращались с этим предложением, но, как и стоило ожидать, руководство расценило это как неоправданную затрату и отказало.

Дверь в палату Ласси была распахнута настежь. У его кровати сидела женщина, которую они разыскивали. Увидев Марту и Конрауда, она попыталась выдавить из себя улыбку, но вместо этого у нее вышла какая-то гримаса. Женщина держала в руке телефон: она только что предприняла очередную попытку дозвониться до мужа.

— Я все еще в неведении… — сказала она растерянно. — Ничего не понимаю. Муж не отвечает на мои звонки и сам не перезванивает.

Состояние Ласси, похоже, оставалось без изменений. Он по-прежнему находился в коме и неподвижно лежал на кровати, однако признаков того, что он испытывает болезненные ощущения, не наблюдалось. Он все так же был подсоединен к различным приборам, предназначение которых являлось для Конрауда загадкой. На обоих запястьях у Ласси были закреплены катетеры для введения в кровоток физраствора и лекарственных препаратов.

— Я места себе не нахожу от волнения, — продолжала женщина. — Он никогда так раньше не поступал. И что ему только взбрело в голову?

— Полагаю, что необходимо объявить вашего супруга в розыск, — сказала Марта. — Причем, не откладывая.

— Очевидно, да. — Похоже, женщина немного отошла от потрясения, вызванного тем, как ее днем ранее доставили на допрос в полицейское управление. — Видимо, так нам и стóит поступить: раз уж он не дает о себе знать.

— Простите… а у вас как самочувствие? — спросил Конрауд. Ему казалось, что, видимо, из-за недостатка сна женщина несколько дезориентирована. — Мы можем вам чем-то помочь?

— Я в порядке, благодарю. Только очень волнуюсь, — ответила она. — У меня упадок сил. Я так переживаю за мужа, что глаз не могу сомкнуть. Раньше он никогда себе такого не позволял. Никогда! Исчезнуть вот так, не предупредив… Больше всего меня пугает, что с ним могло что-то произойти. Может, он в аварию попал?..

— Если бы он попал в аварию, мы бы уже об этом знали, — заверила ее Марта. — Однако у вас есть хоть какое-то предположение, почему он не выходит на связь?

— Я понятия не имею. Господи! Только бы он вернулся… Как же я устала!.. Как же я устала от этой бесконечной… лжи. Как я устала…

— От какой лжи? — напряглась Марта.

Женщина молчала.

— Вы полагаете, что это из-за Данни ваш муж не выходит на связь?

— Данни?

— Он с ней плохо обходился? Возможно ли, что он предпочел скрыться, чтобы не отвечать за последствия? Такое возможно?

— За какие последствия?

— Нам известно, что Данни собиралась распространить некий компромат. У меня складывается впечатление, что речь идет о какой-то семейной тайне. Эта тайна касалась самой Данни, но и вы, и ваш муж о ней знали. И я полагаю, что ваш муж решил заставить ее замолчать.

— Да, — голос женщины надломился. — Когда Данни впервые обо всем рассказала, он заставил ее молчать. Вряд ли можно выразить это другими словами. Но виноваты мы оба. В равной мере. Ни он, ни я и пальцем не пошевелили. Ведь тогда началось бы разбирательство, и вся его карьера пошла бы коту под хвост… И мне пришлось бы распрощаться с политикой… Он говорил, что мы ничего не можем сделать, что у нас связаны руки, что нельзя выносить сор из избы… Ничего удивительного, что Данни пристрастилась к наркотикам. Бедное мое дитя!.. Я так и сказала мужу, что ответственность целиком и полностью на нас. Будь мы честнее, протяни мы ей руку, не молчи мы, все еще можно было бы исправить. А мы… молчали. И заставили ее молчать. Бросили ее на произвол судьбы, и ей пришлось одной тащить эту непосильную, постыдную ношу. — На глаза женщины навернулись слезы. — Боже, как же это тяжело! — простонала она. — Как же тяжело об этом говорить. Если б только муж был здесь! Он бы вам все рассказал. Все как есть.

Конрауд бросил взгляд на Марту, словно прося у нее разрешения вмешаться и выяснить у женщины дополнительные детали. Марта едва заметно ему кивнула.

— Нам нужно допросить вашего мужа, — сказал Конрауд. — У полиции уже были подозрения, что он подвергал Данни насилию. Теперь необходимо установить все подробности.

— Допросить моего мужа? — женщина явно поразилась.

— Данни подвергалась насилию, верно? — спросил Конрауд.

В этот момент по коридору проходила медсестра. Она толкала перед собой каталку, на которой лежал очень пожилой человек. Когда каталка оказалась напротив распахнутой двери, старик повернул голову и посмотрел в палату Ласси. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Одно из колес каталки скрипело, но по мере того как она удалялась, скрип становился все слабее, пока совсем не затих.

Женщина склонила голову.

— Она рассказала обо всем, только когда ей было уже двенадцать лет, — едва слышно произнесла она. — Еще до этого… она каждый раз плакала, когда мы оставляли ее с ним. Не хотела проводить каникулы или выходные в его летнем доме. Отказывалась гостить у него, когда нам нужно было лететь за границу. Когда все началось, она была совсем еще ребенком. Мы-то думали, что она просто капризничает, ведь он всегда так хорошо с ней обходился… Мы думали, что она со временем привыкнет к нашим отлучкам. А на самом деле… На самом деле весь этот ужас уже начался. Иногда он… просил привезти ему Данни. Говорил, что посидит с ней. Чудовище! Я думала, мой муж его убьет…

— Ваш муж?

— Да.

— Вы думали, ваш муж убьет… кого? — спросил Конрауд.

— Своего брата, разумеется. Ведь это он, этот негодяй… А мы-то тоже хороши! Умолчали обо всем. Делали вид, что все прекрасно. Будто с Данни ничего не случилось…

— Так это Густаф?! Это он насиловал Данни? Он, а не ваш муж?

— Мой муж? Нет! Как вам такое в голову пришло!

— Значит, это делал его брат?..

— Несомненно, мы должны были заявить на него. Должны были немедленно пойти в полицию. А мы этого не сделали. Мы просто молчали. Конечно, когда мы обо всем узнали, этот зверь наконец оставил ее в покое… Но Данни… после стольких лет насилия она была сломлена. Потом она повзрослела и в один прекрасный день сказала, что и мы виноваты. Мы не только сами ничего не предприняли, но и ее заставили молчать. — Женщина взяла руку Ласси в свою ладонь и начала ее гладить. — Я пришла сюда, чтобы убедиться, что этому мальчику ничто не угрожает. Вернее, что братец моего мужа не причинит ему вреда. Я знаю, что Данни по нему с ума сходила. А мы считали, что внучка заслуживает лучшей партии — будто это самое главное в жизни! Мы все сделали не так! Все… — прошептала она. — Мы сделали все наоборот…

— Но почему вы думаете, что брат вашего мужа может причинить вред Ласси? — спросил Конрауд.

— Потому что Ласси все знает.

— Все?

— Да. Все, что Густаф вытворял с Данни. Я столкнулась с ним в дверях, когда пришла сюда. Он даже не захотел со мной разговаривать — сказал, чтобы я уходила. Мне показалось, что он не в себе. По-моему, он снова начал пить. Он сказал мне, что Ласси не заговорит, сказал, чтобы я не беспокоилась — он обо всем позаботился. Даже не знаю, что он имел в виду. По тому как говорил Густаф, можно было подумать, что он оказывает нам с мужем какую-то услугу.

— Вы столкнулись с ним, когда входили в палату? — спросил Конрауд.

Женщина кивнула:

— Я спросила его о Данни. Я не хотела верить, что это он ввел ей наркотик. Потому и спросила — хотела услышать из его собственных уст, он или не он ходил к Ласси и… убил Данни. Он сказал, что я спятила, но я больше молчать не буду! Больше он меня молчать не заставит…

Пока женщина произносила эти слова, Конрауд вдруг заметил, что Ласси не дышит. Он попытался нащупать у него пульс, но он не прощупывался. В ту же секунду Конрауд обратил внимание на электрокардиограф: он был выключен. Поэтому от прибора и не поступал сигнал. Конрауд опустил взгляд на катетер, закрепленный на запястье молодого человека, через который лекарственные препараты должны были поступать в вену. Однако зажим катетера был открыт.

И тут Конрауд понял, что прямо у него под носом совершается убийство.

Молодая женщина, что работала администратором в отеле Боргарфьордюра, стучала в дверь уже дважды. Именно она зарегистрировала гостя, который просил номер с ванной. На ручке двери висела табличка с надписью «Не беспокоить», и сразу беспокоить гостя администратор и не стала. Однако время выезда уже прошло, и горничной надлежало сделать в номере уборку перед заселением следующих постояльцев. Тогда женщина решила предпринять третью попытку, вернулась к номеру и в очередной раз постучала в дверь. Изнутри не раздавалось ни звука — складывалось впечатление, что в номере никого нет. Но ведь внедорожник гостя по-прежнему стоял на парковке перед отелем… Значит, он еще не уехал. Неужели он из тех людей, что уезжают, не заплатив? Возможно, конечно, что он бросил машину и ушел пешком, ну или остановил попутку. Случалось и такое, хотя сама она пока с этим не сталкивалась.

На сегодня этот номер был забронирован французской парой, которая совершала автомобильное путешествие по Исландии. К счастью, французы позвонили заранее и предупредили, что прибудут только к вечеру. Однако терпение молодой женщины-администратора почти иссякло. Посчитав, что уже проявила достаточную тактичность к пожилому гостю, она взяла паспарту и решительно вставила его в замок. На всякий случай она громко предупредила, что входит, а потом открыла дверь и переступила порог номера.

Первое, на что упал ее взгляд, была идеально заправленная двуспальная кровать. Именно так ее заправляла горничная. Значит, прошлой ночью на этой кровати никто не спал. Темные шторы были задернуты, поэтому в номере стоял полумрак. На покрывале она заметила аккуратно сложенные мужские брюки, а на полу лежали черные носки. На спинке стула ровно висела элегантная белая сорочка знаменитого модного дома.

— Добрый день! — заявила о своем присутствии администратор.

Ответа не последовало, поэтому она вытащила ключ из замка и прошла в номер. Дверь за ней захлопнулась сама. Теперь свет из коридора больше не проникал в номер, и женщина заметила, что горят лампочки в ванной.

— Простите, вы позволите?

Сразу входить в ванную она не осмелилась, но через несколько секунд все же решилась заглянуть в дверь. И тогда она с ужасом осознала, почему пожилой гость никак не реагировал на стук в дверь.

Он лежал в ванне, до краев наполненной водой странного розоватого цвета. Вода струйкой стекала на плитку и ручейком устремлялась к выпускному отверстию под раковиной. На полу валялся раскрытый перочинный ножичек. Голова мужчины покоилась на сложенном на краю ванны полотенце, а на его запястьях были глубокие поперечные порезы.

Его лицо, на котором застыло умиротворенное выражение, было абсолютно бесцветным, поскольку из тела мужчины уже успела вытечь вся кровь. Мужчина был мертв.

Конрауд немедленно принялся делать Ласси массаж сердца, а Марта пулей вылетела в коридор и помчалась к стеклянной кабинке для медперсонала. В ней находились две медсестры, которых она оповестила об умирающем пациенте, которому требуется экстренная помощь.

Между тем, Конрауд продолжал массаж сердца, но эффект был равен нулю: Ласси не подавал никаких признаков жизни.

Стоя возле них, бабушка Данни с отстраненным выражением лица наблюдала за манипуляциями Конрауда. Через некоторое время она обернулась к окну, которое выходило на парковку. Постояв без движения еще несколько секунд, она приблизилась к нему и посмотрела вниз на асфальтированную площадку.

Предпринимая отчаянные усилия вернуть Ласси к жизни, Конрауд лихорадочно вспоминал технику массажа сердца, которой его обучали на курсах первой помощи. С тех пор, однако, минуло много лет, и он успел почти все позабыть. Обе руки на грудь, — пролетало у него в голове, — с силой надавить и отпустить, снова надавить…

Он громко позвал Марту, которая тут же возникла на пороге палаты и заверила его, что помощь уже на подходе. Через доли секунд палата наполнилась медперсоналом, который взял ситуацию под контроль. В мгновение ока был запущен дефибриллятор, и Конрауд отошел от кровати, предоставив действовать профессионалам.

— Остановка сердца была вызвана препаратом, который ему ввели намеренно, — сообщил он одному из врачей.

В этот момент бабушка Данни, тыча пальцем в окно, пронзительно закричала:

— Вот он!

Конрауд бросился к ней и посмотрел, куда указывала женщина: находившийся на парковке человек поднял взгляд вверх и, заметив, что они наблюдают за ним из окна, кинулся к большому внедорожнику.

— Это он! — снова крикнула женщина. — Он!

Конрауд развернулся на каблуках и окликнул Марту, которая выбежала вслед за ним в коридор. Двери лифта открылись, не успели они его вызвать. Оказавшись внутри, они нажали на кнопку первого этажа, двери захлопнулись, и лифт медленно поехал вниз. Конрауду показалось, что они спускались целую вечность. Едва лифт остановился, они выскочили из дверей клиники и помчались к парковке, в то время как внедорожник уже сворачивал направо в сторону Бустадавегюр.

Они запрыгнули в машину Марты, но когда она повернула ключ в замке зажигания, мотор издал лишь приглушенный рык и затих. Швырнув на колени Конраду свой телефон, по которому она собиралась вызвать подкрепление, Марта стала предпринимать отчаянные попытки завести машину.

— Опять капризничает моя коняшка, — пробормотала она.

— Мы упустим его!

— А что я могу сделать? Этому драндулету тринадцать лет! С моей ли зарплатой претендовать на большее?

Наконец старания Марты принесли плоды: мотор заурчал, и машина рванулась с места. Марта выхватила телефон из рук Конрауда, связалась с управлением и сообщила, что преследует автомобиль, двигающийся в западном направлении по Бустадавегюр.

— Пока непонятно, куда он поедет дальше: возможно, свернет на Кринглюмирарбройт, а возможно, двинется в центр. Черный внедорожник, владелец Густаф Хейльман… вернее, Антонссон.

Когда машина свернула влево на Бустадавегюр, мотор взревел как раненый зверь: Марта выжимала из своей «коняшки» все, на что та была способна. На эстакаде над Кринглюмирарбройт она сбросила скорость, они с Конрадом огляделись по сторонам, но черного внедорожника нигде не увидели. Тогда Марта поехала дальше в сторону центра. Оставив позади спорткомплекс «Валсхеймилид», они поднялись на мост над трассой Хрингбройт, с которого разглядели точно такой же черный автомобиль, что выезжал с парковки клиники в Фоссвогюре. Он на полной скорости мчался по Хрингбройт в сторону запада. Вместо того, чтобы двигаться вперед и вылететь прямиком на Сноррабройт, Марта решила испытать судьбу, переметнулась вправо и вывела машину на крутой скат, спускающийся к Хрингбройт. Машина неслась так быстро, что немного не вписалась в поворот и с громким лязгом ударилась боковой частью о каменное заграждение, подняв целый сноп искр. Марте потребовалась пара секунд, чтобы выровнять машину и вывести ее на Хрингбройт.

— Ну вот, теперь еще кузовщику отстегивай, — процедила она сквозь зубы.

Машин на дороге было не много, поэтому им не составило труда заметить впереди черный внедорожник, который проносился через перекресток на красный свет. Поблизости не наблюдалось ни одной полицейской машины, поэтому Марта снова схватилась за телефон и не выбирая выражений потребовала как можно скорее прислать подкрепление. Конрауд услышал, как на другом конце провода кто-то посоветовал ей беречь нервы.

— Побереги свои! — рявкнула Марта и швырнула телефон на заднее сиденье.

Они проследили глазами, как внедорожник сворачивает на Ньярдаргата, движется до последнего выезда с круговой развязки и устремляется на север по Соулейяргата, где исчезает за высокими деревьями парка Хлёумскаулагардюр. Когда Марта с Конраудом тоже оказались на Соулейяргата, черного внедорожника и след простыл. Рванув с места, они пролетели перекресток со Скотхусвегюр на красный свет, и тут Конрауд заметил, что по Тьёднину идет крупная рябь, а в следующий момент, направив взгляд в сторону моста, он увидел в озере перевернувшийся вверх дном внедорожник. Машина почти полностью погрузилась в воду, а ее колеса быстро вращались — видимо, мотор по-прежнему работал. Судя по всему, водитель пытался переместиться влево, чтобы въехать на Скотхусвегюр, но потерял управление и угодил прямо в озеро. Свет фар поднимался из-под воды и разливался по поверхности озера красно-желтым сиянием, придавая окрестностям мистический оттенок.

Водителя — ни следа.

Марта что было сил ударила по тормозам и так резко сдала назад к перекрестку со Скотхусвегюр, что чуть не врезалась в подъезжавшую сзади машину, рискуя оказаться в Тьёднине вслед за внедорожником.

Конрауд чуть ли не на ходу, выпрыгнул из машины и бросился к мосту, возле которого не колеблясь вошел в озеро и, преодолевая сопротивление воды, двинулся к внедорожнику, мотор которого по-прежнему тарахтел, а колеса вращались. Сквозь рябь Конрауд разглядел, что салон внедорожника постепенно наполняется водой с частичками взвеси со дна озера, просачивающейся внутрь через приоткрытые окна. Дверцу, впечатавшуюся в подводный грунт, заклинило, а ремень безопасности сковал водителя, который уже начал захлебываться водой. Его шансы открыть дверцу и выбраться из машины равнялись нулю.

По грудь в воде, Конрауд наполнил легкие воздухом, окунулся в озеро сбоку от внедорожника и попытался открыть дверцу. С большим трудом ему удалось сдвинуть ее с места, но щель была слишком узкой, чтобы добраться до водителя. Тогда Конрауд попробовал разбить окно каблуком ботинка, но под водой удары получались недостаточно сильными.

Между тем, человек во внедорожнике наглотался воды: его ноздри расширились, а глаза широко распахнулись, чтобы сомкнуться вновь. Жизнь покидала его.

Марта пришла на помощь Конрауду. Вместе им удалось еще немного приоткрыть дверцу — достаточно, чтобы Конрауд смог проникнуть в салон автомобиля. Освободить водителя оказалось не так просто: Конрауд долго не мог нащупать замок ремня безопасности, а когда ему это все же удалось, замок никак не поддавался попыткам Конрауда отстегнуть ремень. Отчаявшись, Конрауд уже подумывал просто вцепиться в мужчину руками и выдернуть его из западни, когда ремень наконец отстегнулся. Ухватив Густафа Антонссона за руку, Конрауд стал вытаскивать его из машины через щель между дверцей и кузовом, и когда ценой немалых усилий ему это наконец удалось, он поднял его на поверхность.

Прибывшие полицейские помогли им с Мартой вынести его на сушу, где ему начали оказывать первую помощь. На Скотхусвегюр Конрауд увидел две патрульные машины, а также машину «Скорой помощи», которая приближалась к перекрестку с Соулейяргата.

Вдвоем с Мартой, которая поддерживала его под руку, они сели на берегу Тьёднина. После всех усилий, Конрауд долго не мог отдышаться. Вода стекала с него ручьями, он продрог до костей и был совершенно изможден. К ним подошел полицейский, который протянул им по шерстяному одеялу и спросил, не требуется ли им медицинская помощь.

Вместо ответа Конрауд спросил:

— Удастся его спасти? — мотнул он головой в сторону бригады «скорой помощи», которая укладывала Густафа Антонссона на носилки.

— Его реанимировали, — ответил полицейский. — А дальше как бог даст.

— Что там с Ласси? — обратился Конрауд к Марте.

— Сейчас узнаю, — ответила та и попросила полицейского одолжить ей телефон — ее собственный аппарат после «купания» в Тьёднине не работал.

Конрауд поднялся и подошел к машине «Скорой помощи», куда как раз заносили лежащего на носилках Густафа Антонссона. Изможденный и шокированный тем, что заглянул в глаза смерти — пусть и на несколько мгновений, — он, однако, сразу узнал Конрауда и понял, что именно этот человек его спас.

— Вам… Вам не надо было… — явно находясь в состоянии спутанного сознания, пробормотал он.

— А вы сильно рисковали, — сказал Конрауд, отмечая внешнее сходство Густафа с братом.

— Там было что-то… что-то посреди дороги… Вы видели?

Конрауд покачал головой.

— Как… парень? — прошептал Густаф.

— Какой парень?

— В клинике…

Перед мысленным взором Конрауда возникли Ласси на больничной койке и Данни на полу со шприцем в руке, и он подумал о тайнах, которые к этому привели, и о людях, которые эти тайны тщательно оберегали.

— Не знаю, — ответил он.

— Про Данни вы знаете, да? — едва слышно произнес Густаф.

Конрауд кивнул.

— Я… я не мог допустить, чтобы стало известно… она собиралась разместить в Интернете… на тех сайтах… уничтожить меня…

Густаф Антонссон пристально смотрел в глаза Конрауду, словно надеялся заметить в них хоть малую толику понимания, но не замечал ничего, кроме презрения. Когда носилки поместили в машину «Скорой помощи», ее двери захлопнулись, и она тронулась с места с включенной мигалкой.

— Он выжил, — проходя мимо него по пути к своей машине, сказала Марта. — Ласси выжил. Поезжай домой — наши тебя подбросят, если хочешь.

Конрауд, все еще кутаясь в одеяло, проводил взглядом удаляющуюся машину «Скорой помощи» и перевел его на Тьёднин, гладь которого отсвечивала коралловым блеском от фар внедорожника. Взгляд Конрауда переместился дальше — за мост, на парк Хлёумскаулагардюр, где меж стволов деревьев сгустилась непроницаемая тьма, и он подумал о другом событии, что произошло на этом самом месте и не давало ему покоя все последние дни. Конрауд понимал, что обстоятельства того события, возможно, так никогда и не прояснятся до конца.

Лейвюр, которого выписали из больницы, дал свое добро на предложение Эйглоу, чтобы почтить память Нанны.

Ласси постепенно восстанавливался и заявил о своей готовности дать показания против Рандвера, которого считали организатором контрабанды наркотиков. Молодой человек очень тяжело переживал смерть Даниэлы. Он подтвердил, что девушка намеревалась разоблачить человека, который подвергал ее насилию в период, когда ей было от семи до двенадцати лет, и рассказать о том, что когда она поделилась этим страшным секретом с бабушкой и дедушкой, те велели ей молчать. Брат дедушки даже предлагал ей деньги и наркотики в обмен на молчание. Но Данни молчать надоело, и тогда отчаявшийся Густаф пошел на крайние меры.

Для останков Нанны изготовили новый гроб, и вновь предали их земле. Пастор с готовностью согласился провести скромную церемонию, во время которой прочел подобающую случаю молитву. Вокруг последнего пристанища Нанны еще лежали комья свежевскопанной земли, когда несколько дней спустя Конрауд и Эйглоу снова пришли на кладбище, неся красивый крест из кованого железа, который решили поставить на могиле. Его заказала Эйглоу, уточнив, что в центре креста должна быть табличка с именем Нанны и датами ее рождения и смерти. Его прочно установили в землю, и теперь простой и безыскусный, но вместе с тем изящный крест венчал место вечного покоя девочки.

Экспертиза подтвердила, что Нанна подверглась грубому насилию и была беременна. Когда же были готовы результаты генетического исследования, выяснилось, что отцом ребёнка являлся Антон Й. Хейльман. Его сын Густаф утверждал, что ему ничего об этом не известно: он и не подозревал, что отец вершил насилие точно так же, как и он сам в отношении Данни.

Установить точную причину смерти девочки не представлялось возможным. У Конрауда имелись на этот счет свои подозрения, но исследование останков Нанны не дало ясного ответа, действительно ли она утонула в Тьёднине, или с ней расправился Хейльман, узнав о беременности. Никюлаус отнесся к расследованию халатно и не приложил ни малейших усилий, чтобы в этом разобраться. А поскольку Хейльман лично провел вскрытие, ему не составило труда скрыть следы своего преступления. Можно было даже предположить, что он все заранее спланировал, сотворив свое черное дело руками Лютера, который инсценировал утопление. Такая версия представлялась довольно правдоподобной. Если все было действительно так, то человек, силуэт которого молодой поэт разглядел на Соулейяргата в тот вечер много лет назад, вполне мог оказаться Лютером.

Царившая на кладбище тишина сопровождала Конрауда и Эйглоу всю дорогу, пока они возвращались в центр. Конрауд остановил машину поблизости от моста на Скотхусвегюр. Стояли сумерки, и северный ветер гнал рябь по воде. Дойдя до середины моста, они остановились лицом к парку Хлёумскаулагардюр и помолчали. Потом Эйглоу достала куклу, которая много лет хранилась у Лейвюра. Они с Конраудом посмотрели на нее в последний раз, Эйглоу легко коснулась губами кукольного лба и бросила игрушку в озеро. С пару секунд кукла колыхалась на водной зыби, а потом пошла на дно, как воспоминание о девочке, что нашла свою смерть в этом озере и теперь наконец наслаждалась покоем.

Три слова. Написаны карандашом на листке бумаги. Листок лежит на трупе. Всего три слова, но что хотел сказать автор записки — этого Эрленд никак не мог взять в толк.

Покойник — мужчина лет семидесяти. Лежит на правом боку на полу, рядом с диваном в небольшой гостиной, одет в синюю рубашку и светло-коричневые вельветовые штаны. На ногах домашние тапочки. Волосы почти совершенно седые, редкие, испачканы кровью. Зияющая рана на голове. На полу рядом с трупом — большая стеклянная пепельница, угловатая и с острыми краями, тоже испачкана кровью. Журнальный столик опрокинут.

Квартира подвальная, в двухэтажном доме на Северном болоте. Вокруг дома небольшой дворик, огорожен с трех сторон каменной стеной. Листья с деревьев уже опали, застлали дворик плотным ковром, так что не видно земли, изогнутые ветви тянутся вверх, теряются в черноте неба. Рядом гараж, к нему ведет гравийная дорожка. По двору бродят туда-сюда сотрудники рейкьявикской полиции. Бродят не спеша, словно призраки по заброшенному дому. Ждут главного врача района, он должен подписать свидетельство о смерти. Труп обнаружили минут пятнадцать назад. Эрленд прибыл на место одним из первых. С минуты на минуту должен появиться Сигурд Оли.

Город кутался в октябрьские сумерки, лило как из ведра, настоящая осенняя буря. Кто-то зажег лампу на столе, комнату залил тусклый свет. Других предметов в комнате пока никто не касался. Появились судэксперты с прожектором на треноге, осветили комнату как следует. Эрленд окинул ее взглядом — книжный шкаф, старый просиженный диван, обеденный стол, траченный временем письменный стол в углу, ковер на полу залит кровью. Одна дверь из гостиной ведет на кухню, другая в узкий коридор, там еще двери — в две спальни и туалет.

В полицию позвонил жилец с верхнего этажа. Он вернулся домой вечером, забрав из школы своих двух сыновей, и, подойдя к дому, обнаружил, что дверь в подвальную квартиру распахнута. Это было необычно. Он заглянул в квартиру и позвал соседа по имени — может быть, он дома. Ответа не последовало. Он еще раз позвал соседа и снова ответа не получил. Его семья уже несколько лет как поселилась в квартире на верхнем этаже, но великана из подвала знала плохо. Старший из мальчиков, девяти лет, не стал на манер отца осторожничать и забежал в подвальную квартиру, отец и глазом не успел моргнуть. Через миг мальчишка выскочил обратно и, не поведя бровью, доложил, что в квартире лежит труп.

— Ты слишком много в кино ходишь, — ответил ему отец и сам зашел в квартиру соседа. Так и есть, тот лежал на полу в луже собственной крови.

Эрленд уже знал, как зовут покойного — его имя значилось рядом с дверным звонком. Для пущей уверенности — а то еще коллеги будут потом смеяться — Эрленд надел тонкие резиновые перчатки и выудил из кармана куртки, висевшей на крючке в прихожей, бумажник покойного. Так и есть, зовут Хольберг, вот и фотография на обратной стороне кредитной карточки. Шестьдесят девять лет. Найден мертвым в собственной квартире. Вероятно, погиб насильственной смертью.

Эрленд прошелся по квартире. У него работа такая — смотреть по сторонам и задавать простые вопросы. Обращать внимание на очевидное. Тайное и невидимое глазу — это не его дело, для этого существуют судэксперты. Эрленд же покамест отметил, что следов взлома не имеется, и окна и двери целы. На первый взгляд хозяин сам открыл дверь убийце и впустил его в квартиру.

Соседи сверху наследили везде — и в прихожей и в гостиной, снаружи ведь шел дождь. Нападавший, вероятно, тоже оставил следы, если только не разулся. Но это вряд ли, подумал Эрленд, — судя по всему, гость был в спешке.

Команда судэкспертов захватила с собой пылесос — малейшие частички пыли могут оказаться важными уликами. Сейчас они искали отпечатки пальцев — любые, не принадлежащие хозяину. Любой предмет, которому в этом доме не место. Предмет, занесенный в дом кем-то, кто оставил за собой труп.

Насколько Эрленд мог судить, хозяин не оказал посетителю особого гостеприимства. Кофе не подал — было ясно, что кофеваркой в кухне за последние несколько часов не пользовались. Никаких намеков на то, что гости пили чай, — все чашки на месте в серванте. Стеклянные бокалы тоже на своих местах. Убитый явно был любитель порядка. Все чисто и прибрано. Наверное, он не был хорошо знаком с нападавшим. Вероятно, гость напал на него без лишних разглагольствований, едва ему открыли дверь. Даже разуваться не стал.

Любопытно, это удобно — убивать в носках?

Эрленд огляделся вокруг и отдал себе приказ сосредоточиться.

Гость явно торопился — даже дверь за собой не закрыл. Судя по всему, нападать не планировал, все получилось как-то само собой и вдруг. Следов борьбы не видно. Хозяин, видимо, просто упал замертво на пол, задел головой журнальный столик и опрокинул его. Все прочее на первый взгляд на своих местах. Эрленд не видел никаких признаков, что квартиру ограбили. Дверцы шкафчиков плотно закрыты, ящики тоже, новый компьютер и старый видеомагнитофон мирно стоят, где им положено, да и кошелек, нетронутый, лежит в кармане куртки. В нем Эрленд нашел купюру в две тысячи крон и две карточки, кредитную и дебетную.

Похоже, нападавший схватил первое, что попалось под руку — пепельницу, — и ударил ей хозяина по голове. Пепельница изготовлена из толстого, тяжелого зеленого стекла, весит на глаз минимум килограмма полтора, решил Эрленд. Отличное орудие убийства, даже с собой ничего приносить не надо. Нет, она местная — не мог убийца принести ее с собой и оставить вот так, посреди пола, залитую кровью.

Очевидные вещи позволяли составить примерно следующую картину произошедшего: хозяин квартиры открыл дверь, пригласил гостя войти — ну или по крайней мере провел его в гостиную. Может, он и знал гостя, но это не обязательно. Гость нанес ему один сильный удар пепельницей и тут же сбежал, не закрыв дверь. Все просто, как дважды два.

За исключением одной детали — записки.

Написали ее на обрывке разлинованного листа формата А4, судя по всему вырванном из блокнота. Наличие записки — единственное указание, что, возможно, убийство было предумышленное; раз есть записка, то, вероятно, гость пришел к хозяину с целью его убить. Нет, гость не вдруг решил прикончить хозяина в порыве ярости, нет, он вошел к нему, намереваясь совершить убийство. Дал себе труд написать записку. Три слова — и Эрленд никак не мог взять в толк, что все это значит. Когда гость написал записку? До того, как направился сюда? Простой вопрос, на него надо дать ответ. Эрленд подошел к письменному столу в углу гостиной, заваленному кучей бумажек, счетов и прочего.

На самом видном месте лежал раскрытый блокнот на спирали, от страницы оторван угол. Эрленд поискал глазами карандаш, которым писали записку, — на столе его нет, ага, вот он, закатился под стол. Только ничего не касаться, смотреть и думать.

— Что и говорить, чисто исландское убийство, типичнейшее, — сказал детектив Сигурд Оли прямо над ухом Эрленда — тот не заметил, как он вошел.

— А? — переспросил Эрленд, пытаясь сосредоточиться на увиденном.

— Я говорю, кровавое, бессмысленное, да еще совершенное без малейшей попытки скрыть содеянное, там, запутать следы, спрятать улики…

— Ага, — сказал Эрленд, — дурацкое, тупое исландское убийство.

— Ну, если только он сам не упал и не разбил себе голову о пепельницу, — сказал Сигурд Оли.

С Сигурдом прибыла их коллега Элинборг. Эрленд ходил из угла в угол, но прочих присутствующих — полицию, парамедиков и судэкспертов — просил поменьше топтаться в квартире.

— Ага. И пока падал, сам написал совершенно непонятную записку? — спросил Эрленд.

— Он мог ее в руках держать.

— Сказано «он». Кто этот «он», как ты думаешь?

— Не знаю. Может, бог, — ответил Сигурд Оли. — А может, и убийца, черт его знает. Любопытно, что «он» подчеркнуто и написано большими буквами.

— На мой взгляд, написано не в спешке. Первые два слова — обычным почерком, последнее «он» — заглавными буквами и подчеркнуто. Ясно, гость никуда не спешил, пока писал записку. Но и дверь за собой закрывать не стал. Что за черт? Убивает хозяина и убегает, но по дороге дает себе труд написать что-то невнятное и подчеркивает последнее слово.

— Думаю, «он» — это он, — сказал Сигурд Оли, — в смысле, убитый. Кто еще это может быть?

— Не знаю, не знаю, — откликнулся Эрленд. — Какой смысл оставлять такую записку, да еще прямо на теле жертвы? Что убийца этим хотел сказать? К кому он обращается? Сам к себе? К убитому?

— Да это был просто псих, ненормальный, — вмешалась Элинборг, протягивая руку к записке. Эрленд остановил ее.

— Может, их было несколько, — предположил Сигурд Оли. — Нападавших, в смысле.

— Элинборг, ну когда ты запомнишь, что на месте преступления надо работать в перчатках? — обратился к ней Эрленд, как к маленькому ребенку. — Это же улики! Да, кстати, записку написали прямо здесь, за столом, — добавил он, показав пальцем в угол. — Лист бумаги вырвали из блокнота жертвы.

— Так я говорю, может, их было несколько, — повторил Сигурд Оли.

Вот же нашел интересную версию.

— Ага, ага, — сказал Эрленд, — может быть.

— Хладнокровный нам типчик попался, — продолжил Сигурд Оли. — Это ж надо придумать, сначала укокошить старика, а потом присесть за письменный стол и как ни в чем не бывало написать записочку. По-моему, тут нужны стальные нервы. Если хотите знать, на мой взгляд, на такое способны только самые отъявленные подонки.

— Во всяком случае, убийца был человек бесстрашный, — сказала Элинборг.

— Или псих с мессианским комплексом, — усмехнулся Эрленд, наклонился к трупу и взял в руки записку.

Да-да, мессианский комплекс, да еще какой, подумал он, молча разглядывая таинственные три слова.

Эрленд вернулся домой к десяти вечера, поставил разогревать готовый обед в микроволновую печь. Тарелка крутилась за стеклом, Эрленд стоял и смотрел на нее. Зрелище интереснее любого телевизора. Снаружи воют осенние ветра. Ливень и тьма, больше ничего.

Что это за люди, думал Эрленд, которые оставляют записки и потом пропадают. Попади он сам в такую ситуацию, что бы он написал? К кому бы он стал обращаться? Эрленд подумал о своей дочери, Еве Линд. Она наркоманка, значит, хотела бы прочесть в папиной записке, оставил ли он ей денег. В последнее время она только про деньги его и спрашивает. То же и его сын, Синдри Снай, только что вышел из клиники для наркоманов, в третий раз. Вот на него бы Эрленду трех слов хватило: «Хиросима — больше никогда!»

Микроволновка трижды пропищала, Эрленд улыбнулся. Другое дело, что исчезать я никуда не собираюсь.

Эрленд и Сигурд Оли успели допросить соседа убитого, который и нашел труп. Его жена вернулась с работы и говорила только о том, что нужно забрать сыновей из дома и отвезти к матери. Сосед представился Олавом и рассказал, что и он сам и все его домашние, жена и два сына, каждый день уходят из дому в восемь утра и возвращаются не раньше четырех вечера. Детей из школы забирает Олав. Уходя из дому в тот день, они не заметили ничего необычного. Дверь в квартиру в подвале была закрыта, ночью они не слышали никаких звуков. С соседом общались редко. По большому счету, он им чужой, хотя они и прожили вместе в одном доме много лет.

Патологоанатомам еще только предстояло определить точное время смерти, но Эрленд предполагал, что это случилось около полудня. Самое оживленное время дня, как говорится. Откуда у людей время на убийства в наши дни, подумал он.

Газетам полиция сообщила лишь, что вчера в собственной квартире на Северном болоте был найден мертвым мужчина по имени Хольберг, около семидесяти лет, и, вероятно, речь идет об убийстве. Заметка просила любого, кто наблюдал что бы то ни было подозрительное в районе, где жил Хольберг, за последние двадцать четыре часа, сообщить об этом властям.

Эрленду недавно исполнилось пятьдесят. Двое детей, много лет как разведен. Имена детей он терпеть не мог, но старался этого не показывать. Это все бывшая жена, с которой он не разговаривал уже лет двадцать, ей-то казалось, что имена веселые. Развод прошел болезненно, в результате Эрленд более или менее утратил связь с детьми. Они нашли его сами, когда выросли, и он был рад их видеть. Чему он был не рад, это тому, в кого они выросли. Особенно его печалила судьба Евы Линд. У Синдри Сная жизнь была ненамного лучше, чем у сестры, разве только чуть-чуть.

Эрленд вынул тарелку из микроволновки и сел за стол. Кроме кухни в квартире были еще две комнаты, заваленные книгами. На стенах старые семейные фотографии — его родственников из Восточных фьордов, где он вырос. Ни одной фотографии ни его самого, ни детей. В углу старый, видавший виды телевизор «Нордменде», перед ним — просиженное кресло. Эрленд не очень любил убирать, но держал квартиру в относительном порядке.

Что это я такое ем? Впрочем, не важно.

На упаковке написано что-то про «восточные деликатесы», внутри оказалось что-то с тестом, на вкус — как прокисший суп.

Эрленд отодвинул тарелку. Интересно, у меня еще остался ржаной хлеб, купил тут на днях. А еще вроде был паштет из ягненка.

Тут в дверь позвонили.

Ева Линд решила, как она говорит, «заджампануться» к папочке. Эрленд терпеть не мог эти ее словечки и вообще ее манеру разговаривать.

— Привет, старые яйца, как дела? — сказала она, проскользнув в комнату и плюхнувшись на диван.

Воистину «старые яйца».

— Эй-эй! — ответил Эрленд, закрывая дверь. — Ты это брось, так говорить со мной.

— Ты же говорил, что мне нужно работать над речью, быть изобретательнее! — сказала Ева.

Папа постоянно досаждал ей советами по поводу ее манер.

— Вот именно, но не в этом смысле.

Поди пойми, какую роль она решила играть сегодня. Эрленд не знал лучшей актрисы во всем Рейкьявике, впрочем, он редко ходил в театр и кино, ограничиваясь образовательными телепередачами. Ева обычно играла роли из бразильских телесериалов, сюжет — как выдоить из папаши денег. Случалось это не так часто, Ева умела добывать деньги самостоятельно, как — Эрленд предпочитал не знать. Иногда, впрочем, у Евы не оставалось, по ее словам, «ни эйрира сраного», и тогда она отправлялась к папе.

Иногда притворялась папиной дочкой, ласкалась и мурлыкала. Иногда — женщиной на грани нервного срыва, носилась по квартире словно оглашенная, кричала, что Эрленд плохой отец, как он смел бросить их с Синдри Снаем, таких маленьких! Иногда изображала маньяка-убийцу, которому нечего терять, этакое воплощение зла. А иногда Эрленду казалось, что она не играет, что она — такая, какая есть, подлинная Ева Линд, если такой человек вообще существовал в природе. Только с этой Евой Эрленд и мог разговаривать.

Сегодня на ней потертые джинсы и черная кожаная куртка. Волосы коротко стрижены, выкрашены в черный цвет, два серебряных кольца в правой брови, в ухе — серебряный крестик. Когда-то у нее была шикарная белозубая улыбка, но общение с наркоманами и наркоторговцами не прошло даром — двух верхних зубов и след простыл. Очень худая, лицо вытянутое, под глазами мешки.

Эрленду иногда казалось, что он видит в Еве лицо своей матери. Он все время проклинал образ жизни, который вела Ева, и винил себя.

— Я сегодня говорила с мамой. Точнее, это она со мной говорила, интересовалась, не могу ли я тебя кое о чем попросить. Правда, классно — работать телефонным проводом для собственных разведенных родителей?

— Твоя мать чего-то от меня хочет? — удивленно спросил Эрленд.

Прошло двадцать лет, а она все так же его ненавидела. Он лишь разок видел ее за все это время, и на ее лице было написано нескрываемое отвращение. Она однажды говорила с ним по поводу Синдри Сная, и Эрленд изо всех сил старался этот разговор забыть.

— Снобка вонючая, вот кто она такая.

— Не надо так о матери.

— Короче, это по делу одних богатеев из Гардабая. Выдавали дочь замуж в прошлую субботу — ну так она взяла и сбежала, прямо со свадьбы. Какой позор! И с тех пор не выходила на связь. Мама была на свадьбе, до сих пор места себе не находит. В общем, просила меня узнать, не мог бы ты поговорить с родителями этой девки. Они не хотят официально обращаться в полицию — как же, сами понимаете, история попадет в газеты! Вот снобы-то вонючие! Они знают, что ты следователь и можешь все сделать шито-крыто. А мама с тобой говорить не хочет, понимаешь? Ни за что! Вот меня послала.

— Ты сама-то знаешь этих людей?

— Ну на свадьбу, где эта блядь учудила это дело, меня не пригласили.

— Ага, значит, девчонку ты знаешь?

— Считай, что нет.

— А куда она могла сбежать?

— Мне-то откуда знать?

Эрленд поежился.

— Я только что о тебе вспоминал, — сказал он.

— Как мило, — ответила Ева Линд. — Я, кстати, хотела спросить…

— Денег нет и неизвестно, — отрезал Эрленд и сел в кресло, лицом к дочери. — Есть хочешь?

Ева Линд выгнула спину:

— Почему всякий раз, как я с тобой говорю, ты заводишь эту пластинку про деньги?

Что за черт, украла мою реплику, подумал Эрленд.

— А почему всякий раз, как я с тобой говорю, у нас и разговора не получается?

— Ох, иди в жопу!

— Зачем ты так? В чем дело? Что за слова у тебя? «В жопу», «старые яйца» — что за черт?

— О боже мой, — застонала Ева Линд.

— Какая у нас сегодня роль по расписанию? Ты сегодня кто? С кем я говорю? Где настоящая Ева, где она прячется в этом наркотическом тумане?

— Так, не начинай снова это говно. «С кем я говорю?» — Ева стала его передразнивать. — «Где настоящая Ева?» Вот она я, сижу прямо у тебя под носом. Я — это я!

— Ева!

— Десять тысяч крон! — крикнула она. — Что тебе это? Что, и десяти штук не найдется? У тебя ж бабла как грязи.

Эрленд поглядел на дочь. Как-то странно выглядит, он сразу это заметил, еще с порога. Одышка, капельки пота на лбу, все никак не может усесться, ерзает. Кажется, ей нехорошо.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Нормально все со мной. Просто денег надо. Не ломай комедию, пожалуйста.

— Так, что с тобой?

— Пожалуйста.

Эрленд не моргая смотрел на дочь.

— Ты снова пытаешься бросить?

— Пожалуйста, десять тысяч. Тебе это ничего не стоит. Раз плюнуть. Я больше никогда не буду просить у тебя денег.

— Мило, мило. Так сколько времени прошло с последнего раза, как ты… — Эрленд задумался, подбирая слово. — Ммм… с последнего раза, как ты принимала таблетки?

— Какая разница! Я же бросила. Бросила. Бросила эту дурацкую привычку бросать! Дурацкую привычку бросать! Дурацкую привычку бросать! Дурацкую привычку бросать! Дурацкую привычку бросать!

Ева Линд вскочила на ноги.

— Ну дай мне десять тысяч. Пожалуйста. Ну хорошо, пять. Дай мне пять тысяч. Это ж для тебя карманные деньги! Что, карман пустой? Пять тысяч, это для тебя орешки!

— Почему ты решила бросить именно сейчас?

Ева Линд заглянула отцу в глаза.

— Брось ты эти свои дурацкие вопросы. Я ничего не бросаю. Чего мне бросать? Что именно? Какую ерунду ты несешь!

— Да в чем, наконец, дело? Чего ты так разозлилась? Ты не в порядке?

— Да, не в порядке, тошнит изо всех дыр! Ну хотя бы одолжи мне десять тысяч, понял? Одолжи. Я тебе верну, алчный кусок говна!

— Молодец, хорошее слово сказала, «алчный», не забывай его. Так что с тобой, Ева?

— Какого хера ты меня допрашиваешь?! — Ева возбудилась еще сильнее.

— У тебя температура?

— Дай мне денег! Ну хоть две штуки! Это же ерунда! Ты не понимаешь. Старый истеричный дурак!

Эрленд тоже вскочил на ноги, Ева стала наступать на него, словно собиралась ударить.

Откуда эта странная агрессия? Он еще раз оглядел ее с ног до головы.

— Какого хера ты на меня смотришь?! — завопила она ему в лицо. — Чего, хочешь меня трахнуть? А? Грязный папик хочет трахнуть дочку?

Эрленд дал ей пощечину, не очень сильно.

— Тебя это возбуждает? — спросила она. Он снова дал ей пощечину, посильнее.

— Ну как, у тебя уже стоит?!

Эрленд отшатнулся от нее. Она еще никогда с ним так себя не вела. Превратилась в чудовище за какой-то миг. Еще ни разу он не видел ее в таком настроении. Он понимал, что не в силах ничего изменить, и гнев уступил место жалости.

— Почему ты решила бросить именно сейчас? — повторил Эрленд свой вопрос.

— Я не пытаюсь бросить! — орала она. — Что с тобой такое? Ты чего, не слышишь меня? Не понимаешь, что я говорю? Кто тут завел речь про бросить?

— В чем дело, Ева?

— Брось ты это свое «вчемделоева»!!! Можешь ты мне дать пять тысяч в долг? Ну, отвечай!

Кажется, немного успокаивается. Наверное, поняла, что перешла некую границу, нельзя так говорить с отцом.

— Почему именно сейчас? — настаивал Эрленд.

— Дашь мне пять тысяч, если скажу?

— В чем дело?

— Пять тысяч!

Эрленд все так же не моргая смотрел на дочь.

— Ты что, беременна? — спросил он наконец.

Ева Линд улыбнулась ему, как улыбаются напакостившие дети.

— Угадал, — ответила она.

— Как так получилось? — выдохнул Эрленд.

— Что значит как? Тебе сказать, в какой позе мы это делали?

— Хватит тут меня задирать. Ты что, не знаешь, что такое контрацептивы? Таблетки, презервативы? Ты что, не пользуешься этим?

— Я не знаю, как так получилось. Получилось, и все тут.

— И ты решила бросить наркотики?

— Нет, я больше не могу. Не бросается. Ну вот, я тебе все и рассказала. Все-все! Теперь давай десять тысяч, ты мне должен.

— Ага, щас, чтобы твой ребенок словил кайф прямо в утробе.

— Мудило гороховое, какой ребенок! Это ничто, песчинка! Я не могу так просто взять и бросить. Я завтра вот проснусь — и брошу. Обещаю. А сегодня не могу. Две тысячи! Ну что тебе стоит?

Эрленд сделал шаг в ее сторону.

— Но ты же пыталась. Я знаю, ты хочешь бросить. Я могу тебе помочь.

— Я не могу!!! — завопила Ева Линд. Ее трясло, с лица градом катился пот.

— Поэтому ты и пришла ко мне, — сказал Эрленд. — Если бы тебе были нужны только деньги, ты бы пошла к кому-нибудь другому. Ты обычно так и поступала. А сейчас ты пришла ко мне, потому что хочешь…

— Брось ты эту херню! Я пришла потому, что меня попросила мама, и потому, что у тебя есть деньги, вот и все. Если ты не дашь мне денег, я их все равно добуду. Никаких проблем. В городе полно старых пердунов вроде тебя, они будут готовы мне заплатить.

Но Эрленда так просто с курса не собьешь.

— Ты уже беременела?

— Нет, — ответила Ева Линд, отведя глаза.

— Кто отец?

Ева Линд посмотрела на Эрленда круглыми глазами.

— Эй, ты чего?! — заорала она. — Я что, по-твоему, прибежала к тебе из брачного номера люкс в блядском отеле «Сага»?

Эрленд не успел ничего сделать — она оттолкнула его, выбежала вон из квартиры, вниз по лестнице и на улицу и скрылась в струях холодного осеннего ливня.

Эрленд медленно закрыл дверь. Правильный ли я взял тон? Черт, ну почему всякий раз мы только и делаем, что орем друг на друга, почему нам не поговорить по-человечески? Как мне это надоело…

Есть больше не хотелось. Эрленд уселся обратно в кресло, задумчиво уставившись в пространство. Его беспокоило, что Ева Линд может натворить с собой теперь. Спустя несколько минут Эрленд взял со стола рядом с креслом книгу, которую читал последнее время.

Его любимая серия, мрачные истории про то, как люди пропадают и погибают на пустошах и в горах.

Книжка была открыта на середине рассказа «Погибшие на Мшистой пустоши», и через минуту Эрленду уже обдувала щеки ужасная пурга, в которой замерзли насмерть несколько молодых людей.

Эрленд и Сигурд Оли в спешке выскочили из машины — дождь лил как из ведра, — взбежали по ступеням дома на Уличном холме и позвонили в домофон.

Они сначала хотели переждать дождь в машине, но Эрленду стало скучно. Сигурд Оли последовал за ним — не к лицу отставать от босса. В результате оба вмиг промокли до нитки. Вода текла с волос Сигурда Оли ручьем, он недовольно смотрел на Эрленда. Дверь все не открывали.

Утром следствие обсуждало версии. Основной вариант был такой — Хольберга убили без мотива, нападавший просто бродил по кварталу, ища возможность проникнуть в какую-нибудь квартиру. Он просто постучал в дверь к Хольбергу, проверяя, есть ли кто дома, а когда хозяин открыл, запаниковал. Оставленная записка — способ пустить полицию по ложному следу. Другого смысла покамест в ней никто не видел.

В день убийства Хольберга в полицию позвонили две пожилые женщины, сестры-близнецы из дома на Уличном холме, — к ним вломился молодой человек в зеленой армейской куртке. Кто-то впустил его в фойе, и он постучался к ним в квартиру. Они открыли, он запрыгнул внутрь, захлопнул дверь и потребовал денег. Они послали его куда подальше, тогда он ударил одну из сестер кулаком в лицо, толкнул другую и ударил ногой, а потом сбежал.

Домофон ожил, Сигурд Оли представился. Раздался звонок, полицейские вошли. Лестница плохо освещена, затхлый запах, нужная квартира на последнем этаже. Эрленда и его напарника уже ждали в дверях.

— Ну, вы его нашли? — спросила первая сестра.

— Увы, нет, — сказал Сигурд Оли, качая головой, — но мы хотели задать вам пару вопросов…

— Ну что там, они его схватили? — раздался голос из квартиры, и в дверях появилась точная копия первой женщины. Обеим за семьдесят, одеты одинаково — черная юбка, красный свитер. Крепко сбитые, у обеих седые, но пышные волосы, на лицах — ожидание новостей.

— Пока нет, — ответил Эрленд.

— Бедный мальчик, — сказала вторая сестра, по имени Фиола, и предложила полицейским войти.

— Не вздумай мне тут его жалеть! — рассердилась первая сестра, по имени Бирна, закрывая за ними дверь. — Мерзкий подонок, ударил тебя в лицо! Хорош бедный мальчик!

Полицейские сели на диван в гостиной, поглядели на сестер, потом друг на друга. Квартира небольшая, рядом с гостиной — две смежные спальни, отметил Сигурд Оли, а еще кухня.

— Мы прочли ваше заявление, — сказал Сигурд Оли; он и правда прочел заявление в машине, по дороге на место. — Не могли бы вы описать нам нападавшего, этого мужчину, несколько подробнее?

— Мужчину? — переспросила Фиола. — По виду — мальчишка!

— Ну, не знаю, сколько ему там лет, но напасть на нас ему смелости хватило, — отрезала Бирна. — Да, именно так. Толкнул меня на пол и ударил ногой.

— А ведь денег у нас нет, — сказала Фиола.

— Мы их дома не держим, — поддакнула Бирна.

— Мы ему так и сказали и предложили убираться.

— Но он не поверил.

— И накинулся на нас.

— Словно с ума сошел.

— Ругался, как последний бандит. Мама дорогая, какими словами!

— И еще эта ужасная зеленая куртка. Как у военных.

— И эти ботинки, тяжелые, черные, зашнурованные чуть не до колен.

— Хоть не сломал ничего, и на том спасибо.

— Да-да, просто вдруг убежал.

— Он что-нибудь прихватил с собой? — спросил Эрленд.

— По-моему, он был несколько не в себе, — сказала Фиола; она все пыталась, видимо, найти какое-то оправдание действиям нападавшего. — Нет, ничего не разбил и ничего не взял. Просто взбесился, когда понял, что денег ему не дадут. Бедный мальчик.

— По-моему, под кайфом, — сказала Бирна, словно сплюнула. — Нет, вы ее только послушайте! — Она повернулась к сестре. — Иногда мне кажется, что ты умственно отсталая. Это же ежу ясно, под кайфом, сразу видно. Резкий взгляд, заплывшие глаза. И еще с него пот градом катился.

— Нападавший обильно потел? — спросил Эрленд.

— Да-да, я же говорю, градом катился пот.

— Нет, просто промок под дождем, — возразила Фиола.

— Нет, под кайфом. И еще его трясло.

— Да просто промок, — стояла на своем Фиола.

Бирна смерила ее испепеляющим взглядом:

— Он тебя по лицу ударил, Фиола. Этого еще не хватало!

— А куда он тебя ударил, там еще болит? — злорадно спросила Фиола и посмотрела на Эрленда. Экий у нее в глазах огонек.

«Богатеи» из Гардабая не сводили с Эрленда глаз. Какие измученные, отчаявшиеся лица. Еще бы, пропала младшая дочь, уже три дня о ней ни слуху ни духу. Вот прямо со дня свадьбы. Младшая дочь! Эрленд почему-то воображал себе малышку с кудрявыми золотыми волосами — а она оказалась студенткой факультета психологии Университета Исландии, двадцати трех лет от роду.

— Вы говорите, со дня свадьбы? — переспросил Эрленд, оглядывая просторную гостиную. Квартира занимает столько же, сколько целый этаж в его доме.

— Ее свадьбы! — сказал отец беглянки таким тоном, словно до сих пор не мог поверить в случившееся.

— Сбежала с собственной свадьбы, подумать только! — всхлипнула мать девушки и высморкалась в носовой платок.

Был полдень, Эрленду потребовалось целых полчаса, чтобы добраться от Рейкьявика до Гардабая, — дорожные работы. Большой особняк он нашел далеко не сразу, с улицы его практически не видно. Вокруг разбит шикарный сад, весь в деревьях, иные высотой метров шесть.

Родители, конечно, в шоке, решил Эрленд, но все же это пустая трата времени. У него есть дела поважнее. Впрочем, ладно, ну не говорю я уже лет двадцать со своей бывшей, что с того, надо сделать ей одолжение.

Мать беглянки одета в изящный бледно-зеленый жакет и юбку того же цвета, отец — в черный костюм. Постоянно повторяет, что очень беспокоится о дочери. Уверен, она в конечном итоге вернется домой, ей ничего не угрожает — он решительно отказывался даже предполагать противное, но все же решил сообщить в полицию, однако так, чтобы по стране не объявляли розыск. Ни к чему эти объявления в газетах, по радио и телевидению.

— Просто взяла и исчезла, — сказала мать.

Оба немного старше меня, наверное, около шестидесяти. Бизнесмены, импортируют детскую одежду, денег явно хватает на все с лихвой. Нувориши, одним словом. Да и возраст едва заметен. В доме гараж на две машины, каковые и стоят перед ним, обе новые, отполированы до блеска.

Мать девушки наконец собралась с силами и стала рассказывать, как было дело.

— Все случилось в субботу, три дня назад — боже, как летит время, — и какой это был восхитительный день! Их поженил этот, как его, в общем, викарий один, нынче очень популярный.

— По мне, так просто ужас, — сказал отец. — Прибежал взмыленный, махая портфелем, выдал на-гора пару клише, от каких зубы сводит, и убежал восвояси. Понятия не имею, отчего он такой популярный.

Но мать не собиралась позволять мужу портить рассказ о самой красивой свадьбе на свете.

— В общем, божественный день! Солнце, восхитительная осенняя погода. Человек сто на одном только венчании. У дочки же столько друзей. Ее все так любят. А потом у нас был прием, тут, в Гардабае. Как это заведение называется, я все время забываю?

— «Гардахоль», — подсказал отец.

— Да-да, восхитительный, уютный ресторан, — продолжила мать. — Ни одного пустого места — в смысле, гостей было очень много. Столько подарков. А потом… а потом…

Мать залилась слезами.

— Настала пора им танцевать первый танец, — продолжил за нее отец, — и этот кретин, ее муж, вышел на танцпол. Мы позвали Дису Розу, а ее и след простыл. Мы стали искать, но она словно сквозь землю провалилась.

— Диса Роза? — переспросил Эрленд.

— Оказывается, она угнала свадебную машину.

— Свадебную машину?

— Ну, лимузин. С цветами и ленточками, они на ней приехали из церкви. Просто взяла и убежала со свадьбы. Ни слова не сказала! Почему, почему?!

— С собственной свадьбы! — застонала мать.

— И как вы думаете, почему так произошло?

— Наверное, она передумала, — сказала мать. — Наверное, пожалела, что решилась.

— Но почему вдруг? — настаивал Эрленд.

— Пожалуйста, найдите ее, а? — сказал отец. — Она уже три дня не дает о себе знать, мы просто места себе не находим. Свадьба испорчена, мы в ужасе. И наша девочка пропала!

— Так, лимузин. Его нашли?

— Да, на улице Гардастрайти.

— Почему именно там?

— Я не знаю. У нее нет знакомых на этой улице. Ее обычная одежда была в машине.

Эрленд задумался.

— В каком смысле, обычная одежда в машине? — спросил он, выждав минуту. Что-то мне не нравится, куда идет разговор, наверное, я что-то не так сказал.

— Она сняла подвенечное платье и переоделась в обычную одежду. Видимо, заранее положила ее в машину, — пояснила мать.

— Сможете ее найти? — спросил отец. — Мы поговорили со всеми ее друзьями и знакомыми, и никто ничего не знает. Мы не понимаем, что делать дальше. Вот ее фотография.

Отец вручил Эрленду школьную фотографию беглянки — молодая, очаровательная блондинка. Улыбается.

— Как вы думаете, что на самом деле случилось?

— Понятия не имеем, — ответила мать.

— Ни малейшего, — кивнул отец.

— А это что, подарки?

Эрленд указал рукой на гигантский обеденный стол, заваленный разноцветными коробками, букетами, корзинами с цветами и прочим. Родители беглянки не шелохнулись. Эрленд подошел поближе к столу. Никогда еще не видел столько подарков. Интересно, что там, в этих коробках? Посуда, наверное. Зачем людям столько посуды?

— А это что такое? — спросил он, указывая на большую вазу на углу стола. Из нее торчало нечто вроде дерева, к веткам привязаны бумажные сердечки.

— Это дерево для записок.

— Что-что? — удивился Эрленд.

Лишь раз в жизни был на свадьбе, лет сто тому назад. Никаких деревьев для записок не припомню.

— Ну, гости писали пожелания невесте и жениху вот на таких бумажных сердечках, а потом вешали их на дерево. Целое дерево украсили, это еще до того, как Диса Роза пропала, — объяснила мать, не отнимая платка от лица.

Тут у Эрленда зазвонил в кармане мобильник. Он полез в карман, телефон застрял. Настроение у него было не слишком, поэтому вместо того, чтобы вынуть трубку аккуратно, Эрленд принялся изо всех сил дергать за куртку.

Дернул слишком сильно — телефон вылетел из кармана, и Эрленд не сумел его удержать. Мило, мило — опрокинул мобильником дерево для записок. Эрленд поднял аппарат с пола, извинился перед супругами и ответил.

— Ты к нам на Северное болото собираешься? — сказал Сигурд Оли. Хорош гусь, ни здрасьте, ни до свиданья. — Мы, помнится, хотели получше осмотреть квартиру.

— Ты уже там? — спросил Эрленд, отойдя немного в сторону.

— Нет, я тебя жду, — рявкнул Сигурд Оли. — Где тебя черти носят?

Эрленд бросил трубку.

— Я сделаю, что смогу, — сказал он родителям. — Не думаю, что вашей дочери угрожает опасность. Вероятно, она просто перенервничала и прячется у друзей. Не стоит беспокоиться, я уверен, она вскоре вам позвонит.

Родители тем временем подняли вазу с пола и принялись подбирать рассыпавшиеся сердечки. Эрленд заметил, что несколько записок залетели под кресло, и нагнулся их поднять. Ну и прочитал заодно.

— Хо-хо! А это вы видели? — спросил он и вручил родителям карточку.

Отец прочел ее, и на его лице отразился смертный ужас. Он передал карточку матери, та прочла ее несколько раз, но явно не могла понять, что к чему. Эрленд взял у нее сердечко и снова прочел записку. Без подписи.

— Почерк вашей дочери? — спросил он.

— По-моему, да, — ответила мать.

Эрленд еще немного повертел в руках записку. М-да, хорошенькое дело. Вот скажите на милость, что это значит: «Он чудовище, что я наделала!»?

— Ну и где тебя носило? — спросил Сигурд Оли Эрленда, когда тот вернулся на работу, но ответа не получил.

— Ева Линд не выходила на связь? — спросил Эрленд вместо этого.

Сигурд Оли ответил, что не знает, но вряд ли. Он знал про проблемы Эрлендовой дочки, но они с боссом никогда об этом не разговаривали. Они вообще мало говорили о жизни вне работы.

— Что-нибудь новое о Хольберге? — спросил Эрленд и направился к себе в кабинет. Сигурд Оли пошел за ним и закрыл дверь. Убийства — нечастое дело в Рейкьявике и всякий раз привлекают к себе массу внимания. Поэтому полиция завела правило — в прессу не сообщать ничего, кроме самых общих вещей, а подробности дел держать в секрете.

— Мы собрали о нем кое-какую информацию, — сказал Сигурд Оли, открывая папку, которую держал в руках. — Родился в Сойдакроке, возраст — шестьдесят девять лет. Последние годы перед пенсией работал водителем грузовика. Да и до сих подрабатывал периодически. Как думаешь, стоит поговорить с его коллегами?

Высокий, красавец, одет в новый костюм, подумал Эрленд. Да еще окончил факультет криминалистики где-то в Америке. Полная моя противоположность: современный, организованный.

— А что другие из нашей группы говорят? — спросил Эрленд, пытаясь застегнуть отрывающуюся пуговицу на кардигане. Не вышло, пришлось оторвать.

Крепко сбитый, большой мужчина, пышные рыжие волосы, самый опытный следователь в группе. Еще бы ко мне не прислушивались. И коллеги и начальство давно бросили попытки заставлять Эрленда работать не так, как ему хочется. И дела, которыми он занимался, всегда раскрывались. Так что все идет, как надо, вот и отлично.

— Думают, убийца какой-нибудь псих, — сказал Сигурд Оли. — Может, как раз этот парень в зеленой куртке. Хотел деньгами поживиться и запаниковал, когда Хольберг указал ему на дверь.

— А родственники у этого Хольберга есть?

— Вроде бы нет, но мы пока собрали не все данные. Все еще разбираемся с его связями — друзья, коллеги и прочее.

— Судя по состоянию его квартиры, жил он один, и жил так давно.

— Да уж, ты по этой части эксперт, — вырвалось у Сигурда Оли, но Эрленд пропустил это мимо ушей.

— Что патологоанатомы?

— Предварительный отчет у нас. Ничего нового — мы и сами знали, что Хольберг умер от удара тяжелым предметом по голове. Рана по форме совпадает с формой пепельницы, определили по острым краям. Ему проломили череп, умер он мгновенно… ну или почти мгновенно. Видимо, падая, задел журнальный столик и опрокинул его. На голове еще одна рана, совпадает по форме с углом стола. На пепельнице отпечатки пальцев Хольберга и еще двух людей, один из которых также оставил отпечатки на карандаше.

— Надо полагать, стало быть, это отпечатки убийцы?

— Весьма вероятно.

— Ты прав, типичное тупое исландское убийство.

— Вот-вот, типичное. Эту-то версию мы и разрабатываем.

В жуткий осенний ливень грузовик выглядел этаким доисторическим чудовищем. Полиции не сразу удалось его найти — Хольберг парковал его не у себя дома на Северном болоте, а на парковке к западу от Снорриева шоссе, рядом с больницей «Домус Медика», в нескольких минутах ходьбы, и в итоге им пришлось дать объявление по радио. Грузовик обнаружили, когда Эрленд и Сигурд Оли покидали квартиру Хольберга, прихватив с собой фотографию. Вызвали команду судэкспертов обследовать грузовик — большой MAN с красной кабиной. Предварительный осмотр не выявил ничего особенного — кроме обширной коллекции порнографических журналов. Решили отбуксировать грузовик в полицию и осмотреть потщательнее.

Другая группа экспертов засела за фотографию. Выяснилось, что отпечатана она на фотобумаге «Илфорд», которая была популярна в шестидесятые, а потом снята с производства. Отпечаток изготовил, судя по всему, сам фотограф, во всяком случае, любитель — снимок начал выцветать, признак некачественной проявки. На оборотной стороне никаких надписей, а на самом снимке — ничего, кроме могилы, определить, где это кладбище, по снимку невозможно.

Фотограф стоял метрах в трех от могилы, ракурс прямой, так что ему, видимо, пришлось присесть на корточки — или же он был очень невысокого роста.

Рядом с могилой — ничего, только снег на земле. Других могил тоже не видно, за камнем — только белый туман.

Эксперты сосредоточились на эпитафии — ее очень плохо видно, слишком далеко находилась точка съемки. Потребовалось сделать несколько копий и сильно их увеличить, затем выделить каждую букву, увеличить, собрать в порядке, в каком они расположены на камне, и отсканировать. Результат очень зернистый, но с помощью компьютера это можно исправить.

Кое-какие буквы четче других, про остальные можно строить догадки. Ясно читались только О, X и Т.

Эрленд позвонил в Комитет по статистике и после изрядного количества препирательств уговорил начальника отдела все-таки принять его — в офисе на улице Скуггасунд хранились все свидетельства о смерти с 1916 года. В здании уже никого не было — все разошлись по домам, Эрленд прождал на пороге полчаса, пока не подъехал начальник. Холодно пожав руку Эрленду, он ввел личный код в систему безопасности, и они вошли в здание. Эрленд изложил собеседнику суть дела, в самых общих чертах.

Вместе они отсмотрели все свидетельства о смерти за 1968 год и нашли два, где упоминалось имя Ауд. Одной из них как раз было четыре года, умерла в феврале. Фамилия врача легко читалась. Проверив по национальной базе данных, Эрленд установил, что тот живет в Рейкьявике. Упоминалась в свидетельстве и мать девочки, по имени Кольбрун. Последние записи о ней в базе данных датировались началом семидесятых годов, жила она в Кевлавике. Эрленд и начальник отдела снова погрузились в свидетельства о смерти и обнаружили, что Кольбрун и сама умерла в 1971 году, пережив дочь всего на три года.

Девочка скончалась от злокачественной опухоли мозга.

Ее мать покончила с собой.

Брошенный жених принял Эрленда в своем кабинете.

Работает менеджером по маркетингу и контролю качества в оптовой компании, занимается импортом сухих завтраков из Америки. Эрленду в жизни не случалось завтракать этими американскими хлопьями, он подумал, а что же такого может делать менеджер этакой компании. Да плевать, какая разница. На женихе — отутюженный костюм, брюки на широченных подтяжках, пиджак снят, рукава закатаны — видимо, менеджерская работа сопряжена со значительными затратами сил. Среднего роста, круглолицый, толстогубый, легкий намек на бороду. Зовут Вигго.

— От Дисы никаких вестей, — не дав Эрленду даже вдохнуть, сказал Вигго и сел за стол.

— Вы ей что-то такое сказали…

— Все именно так и думают. Все считают, это я виноват. Это тяжелее всего. Я просто не нахожу себе места.

— Вы ничего необычного в ее поведении не заметили? Ну, до того, как она исчезла? Может быть, она была расстроена?

— Да нет, все веселились. Ну это же свадьба, вы понимаете.

— Не-а.

— Вы что, на свадьбе никогда не были?

— Был однажды, сто лет назад.

— Ну, в общем, пришло время танцевать первый танец. Ну, все сказали свои поздравления, подружки Дисы спели какие-то песенки, пришел аккордеонист, и, в общем, нам было пора выходить танцевать. Я сидел за своим столом, и все начали смотреть, а где же Диса. А ее и след простыл.

— А где вы ее видели в последний раз?

— Она сидела рядом со мной и сказала, что ей надо отлучиться в туалет.

— И тут вы что-то такое сморозили и она расчувствовалась?

— Да нет же!!! Я поцеловал ее и сказал, мол, возвращайся побыстрее.

— Сколько времени прошло между этим и моментом, когда все поняли, что ее нет?

— Не могу точно сказать. Я сначала сидел с друзьями, потом вышел покурить — понимаете, там внутри нельзя курить, нужно выходить на воздух, — по дороге говорил с теми и с этими, вернулся, сел за стол, тут ко мне подошел аккордеонист, и мы обсудили, что играть и какие танцы будут. Потом я еще с кем-то разговаривал, наверное, на все про все ушло полчаса, черт его знает.

— И за все это время вы ее не видели?

— Нет. Когда все поняли, что ее нет, праздник был безнадежно испорчен. Все смотрели на меня, словно это я виноват.

— Как вы думаете, что случилось?

— Я везде искал ее. Говорил со всеми ее друзьями и родственниками. Никто не знает ни черта, по крайней мере, они мне так говорят.

— Думаете, врут?

— Ну где-то же она должна быть!

— Вы знали, что она оставила записку?

— Нет. Какую такую записку? О чем вы?

— Она прицепила бумажку к этому, как его, дереву для записок или что-то в этом роде. С таким вот содержанием: «Он чудовище, что я наделала!» Вы знаете, о чем она?

— Он чудовище, — повторил Вигго. — О чем это она?

— Ну, я подумал, это она о вас.

— Обо мне? — Вигго вскочил и начал нервно ходить из угла в угол. — Я никогда не делал ей ничего плохого! Никогда. Это не я. Этого не может быть.

— Она угнала машину и бросила ее на улице Гардастрайти. Это вам что-нибудь говорит?

— У нее там никого нет. Вы будете объявлять ее в розыск?

— Пока нет — родители хотят дать ей время, может, так вернется.

— А если нет?

— Тогда посмотрим.

Эрленд замялся. Как бы это ему сказать?

— Я-то думал, она выйдет с вами на связь. Ну, скажет, что с ней все в порядке.

— Постойте-ка! Вы что, намекаете, что это все моя вина и она потому не хочет со мной говорить, что я сделал что-то не то? Черт побери, это прямо фильм ужасов какой-то! Вы себе представить не можете, какими глазами на меня смотрели коллеги по работе в понедельник! Все мои коллеги были на свадьбе, включая босса! Вы думаете, это я виноват? Какого хера, я хотел бы знать! Что за черт! Все думают, что это я.

— М-да, что и говорить, женщины, они такие, — сказал Эрленд, вставая. — Контроль качества при их изготовлении явно хромает.

Дождь лил как из ведра, и наутро дорога на Кевлавик больше походила на реку — в колеях от грузовиков скопилась вода, легковые машины старались их объезжать. Прямо тропический ураган, думал Эрленд, дорогу едва видно, ветровое стекло все в брызгах, в воздухе висит туман. Юго-восточный ветер, что поделаешь. «Дворники» работают на самой высокой скорости, и все равно ничего не видно. Эрленд сжал руль так, что побелели костяшки пальцев. Черт, даже габаритных огней впереди идущей машины толком не разглядеть.

Ехал он один — решил, так лучше, после телефонного разговора с сестрой Кольбрун, Элин. Ее имя значилось в свидетельстве о смерти. Сотрудничать с полицией та была не намерена, отказалась принять Эрленда. В газетах уже опубликовали фотографию убитого, и Эрленд едва успел спросить, видела ли Элин газету и помнит ли она Хольберга, как она бросила трубку. Поэтому он решил явиться к Элин лично и посмотреть, что будет. Так лучше, чем посылать за ней наряд.

Эрленд плохо спал ночью. Он беспокоился за Еву Линд, как бы она не наделала глупостей. У него был номер ее мобильного, но всякий раз механический голос отвечал ему, что аппарат выключен.

Эрленд плохо запоминал сны. И хорошо — обычно ему снились кошмары, по утрам у него мельтешили перед глазами какие-то ужасные картинки, но быстро рассеивались.

О Кольбрун у полиции не было почти ничего. Родилась в 1934 году, заявление об изнасиловании подала 23 ноября 1963 года.

Сигурд Оли вкратце рассказал боссу, что было в заявлении — оно хранилось в архивах и содержало подробное описание случившегося. А все Марион Брим! Всегда подскажет что-нибудь полезное.

Кольбрун родила Ауд в тридцать лет. Спустя ровно девять месяцев после изнасилования.

По словам свидетелей, Кольбрун познакомилась с Хольбергом одним субботним вечером на танцплощадке «Кросси», что меж Кевлавиком и Ньярдвиком. Раньше она его не знала и прежде никогда не видела. С ней на танцах были две подруги, а с Хольбергом — два его приятеля, они вместе провели вечер. После танцев все вшестером отправились веселиться к одной из подружек Кольбрун, и когда стало уже совсем поздно, Кольбрун засобиралась домой. Хольберг предложил ее проводить — мол, мало ли кто тут ходит по улицам ночью. Она не стала возражать. Все были в меру трезвы — Кольбрун выпила на танцах две стопки водки и кока-колу, а после они не пили. Хольберг вообще не пил — на предварительных слушаниях он утверждал, что у него ушная инфекция и он принимает антибиотики, и представил об этом официальную медицинскую справку, которая тоже хранилась в деле.

Войдя с Кольбрун в ее квартиру, Хольберг спросил, где у нее телефон — хотел вызвать такси добраться до Рейкьявика. Кольбрун не сразу ответила, но потом сказала, что телефон в гостиной. Он вышел звонить, а она сняла в прихожей пальто и отправилась на кухню за стаканом воды. Она не слышала, как Хольберг повесил трубку — если он вообще ее поднимал. Просто вдруг она поняла, что он стоит у нее за спиной.

Она так испугалась, что уронила стакан, разлив воду. Когда он схватил ее за груди, она вскрикнула и отстранилась от него, отойдя в угол.

— Что вы делаете?!

— По-моему, нам пора поразвлечься, — сказал он и сделал шаг вперед. Крепко сбит, сильные руки, толстые пальцы.

— Уходите, — твердо сказала она. — Немедленно! Будьте так добры, убирайтесь.

— А по-моему, нам пора поразвлечься, — повторил он и сделал еще один шаг вперед. Она подняла руки, закрываясь от него.

— Не смей ко мне подходить! — закричала она. — Я сейчас полицию вызову!

Тут она вдруг осознала, что они одни и что она совершенно беззащитна. Она сама пустила этого незнакомца к себе в дом, и вот он уже заломил ей руки за спину и лезет целоваться.

Она пыталась сопротивляться, но это было бесполезно. Она пыталась отговорить его, но из этого тоже ничего не вышло. Помощи ждать было неоткуда.

Сигурд Оли надеялся, что нашел безопасное место для своей машины во дворе компании «Транспорт Исландии». Тут столько грузовиков, как бы не раздавили.

Ряды и ряды трейлеров, одни загружаются, другие отъезжают, третьи сдают задом, поближе к складу. Отовсюду воняет соляркой и машинным маслом, рычат двигатели, ни черта не слышно, туда-сюда бегают сотрудники компании и клиенты.

Бюро погоды предсказало продолжение всемирного потопа. Сигурд Оли натянул плащ на самые уши, закрываясь от дождя. На складе его направили к прорабу, тот сидел в кабинете со стеклянными стенками и по виду был очень занят.

Не в меру упитанный мужчина, в синем анораке, на самом пузе единственная пуговица, в руках почти докуренная сигара. О смерти Хольберга слышал. Да, знал его довольно неплохо. Человек надежный, трудолюбивый, десятки лет гонял из конца в конец по всему острову, знал исландскую дорожную сеть как свои пять пальцев. Впрочем, тип замкнутый, никогда ничего о себе не рассказывал, вообще про себя не говорил, друзей в компании не завел, никому не говорил, чем занимался прежде. Наверное, всегда был водителем грузовика — по крайней мере, такой можно было сделать вывод из его речей. Насколько известно прорабу, женат не был и детей не имел. Вообще никогда ни слова не проронил ни о родственниках, ни о близких.

— Вот и вся история, — добавил прораб тоном, намекавшим, что разговор окончен, затем достал из кармана анорака зажигалку и поджег сигарный бычок.

— Мрачное дело, — пых, пых, пых, — конечно, никому не пожелаешь, — пых, пых, пых.

— Ну а с кем-нибудь он у вас тут общался? Ну, напарники там или в этом роде? — спросил Сигурд Оли, пытаясь спрятаться от клубов дыма прорабовой сигары.

— А поговорите с Хильмаром, он его знал лучше других. Он там, снаружи. Живет в Рейдарфьорде, и когда ему нужно переночевать в столице, направляется обычно к Хольбергу на Северное болото. У нас же правила, водители должны отдыхать, так что им всем полагается иметь место, где переночевать в столице.

— Этот Хильмар, он был в городе в прошлые выходные?

— Нет, у него был рейс на востоке. Но он мог быть тут за неделю до того.

— Как вы думаете, мог кто-нибудь желать Хольбергу зла? Ну там трения на работе или…

— Нет, нет, — пых, пых, пых, — ничего, — пых, пых, пых, — похожего.

Сигара явно не желала раскуриваться.

— Поговорите, — пых-пых, — лучше с Хильмаром, — пых, пых, — может, он, — пых, пых, — чего и скажет.

Хильмаром оказался здоровяк метра в два ростом, мускулистый, румяный, бородатый и волосатый. Сигурд Оли нашел его на складе, он наблюдал за погрузкой. Одет старомодно — джинсы (очень грязные), но на подтяжках. Шум стоял невыносимый — соседний грузовик разгружали, к другой двери подъезжал третий, все гудели и громко ругались друг с другом.

Сигурд Оли вежливо постучал Хильмара по плечу, но тот даже не заметил. Пришлось бить кулаком и с размаху, тогда Хильмар повернулся. Он сообразил, что Сигурд Оли пытается говорить с ним — открывает рот, — но не мог расслышать ни слова и только глядел на полицейского непонимающими глазами. Сигурд Оли повторил свой вопрос погромче, но без толку. Пришлось кричать — и Сигурд Оли подумал, что Хильмар его расслышал. Он ошибался.

Хильмар просто покачал головой и показал пальцем себе на ухо.

Сигурд Оли набрал побольше воздуха в легкие и встал на цыпочки. В этот самый миг наступила гробовая тишина — все почему-то замолчали и убрали руки с клаксонов. Слова Сигурда Оли громом небесным прокатились по складу и излились наружу:

— ЧЕМ ВЫ ЗАНИМАЛИСЬ ДОМА С ХОЛЬБЕРГОМ???

Эрленд сразу его заметил — тот собирал листья в саду граблями. Эрленд долго так стоял, пока тот не поднял глаза и не заметил его. Старик, все движения медленные. Тряхнул головой, весь мокрый. Видимо, ему и дела нет, что льет как из ведра, что листья все склеились. Никуда не торопится, насаживает листья на зубцы грабель, пытается собрать их в кучу. Всю жизнь прожил в Кевлавике. Родился, вырос — и, видимо, там же отдаст концы.

Информацию о старике собрала для Эрленда Элинборг. Наблюдая за ним, Эрленд перебирал в памяти полученные сведения — ход его карьеры в полиции, бесконечные жалобы на его поведение, бесконечные взыскания за нарушения процедуры, наконец, собственно подробности дела Кольбрун, которое он вел, — и подробности взыскания, наложенного на него за это. Эрленд узнал все это за обедом, еще в Кевлавике — Элинборг позвонила ему на мобильный. Он сначала думал навестить старика на следующий день, но потом решил, что нечего ему в такую погоду дважды ездить из города черт-те куда, так что направился прямиком по адресу. На старике зеленая куртка и бейсбольная кепка. Руки костлявые, белые, крепко держат грабли. Высокий, когда-то явно был помассивнее и производил устрашающее впечатление, но теперь он стар, соплив и весь в морщинах. Эрленд все смотрел на него, на старика, возящегося в собственном саду. Старик оторвал глаза от листьев на земле, но наблюдателю своему внимания не уделил. А Эрленд все стоял себе молча, выжидал, думал, как ему лучше приступить к делу. Прошло немало времени.

— Почему ее сестра не хочет со мной разговаривать? — сказал наконец Эрленд, и старик чуть не подпрыгнул от неожиданности.

— А? Чего?

Старик оперся на грабли.

— Ты кто такой?

— Когда Кольбрун пришла к тебе с заявлением, что ты сделал? — спросил Эрленд.

Старик пристально посмотрел на незнакомца, пожаловавшего к нему в сад, вытер нос тыльной стороной ладони, еще раз смерил Эрленда взглядом.

— Мы что, знакомы? — сказал он. — Ты кто такой? О чем ты говоришь?

— Меня зовут Эрленд. Я расследую убийство мужчины по имени Хольберг, из Рейкьявика. Сорок лет назад его обвинили в изнасиловании. Ты вел предварительное следствие. Пострадавшую звали Кольбрун. Она давно умерла. Ее сестра не желает сотрудничать с полицией — и я хочу знать, по какой причине. Она сказала мне: «После того, что вы с ней сделали, я не буду с вами разговаривать». Не растолкуешь мне, приятель, о чем это она?

Старик безмолвно смотрел на Эрленда. Смотрел прямо в глаза, но не говорил ни слова.

— Что ты ей сделал? — повторил Эрленд.

— Да не помню я… да какое у тебя право? Кто тебе дал право меня оскорблять?

Ага, голосок-то дрожит.

— Вон из моего сада, а не то я позову полицию!

— Видишь ли, Рунар, в чем дело-то, я и есть полиция. И у меня нет времени играть с тобой в кошки-мышки.

Рунар задумался.

— Это у нас новые методы такие? Оскорблять невинных людей?

— Как мило с твоей стороны завести речь о методах и об оскорблениях, — сказал Эрленд. — На твоем счету, дружок, восемь случаев нарушения служебных инструкций, в частности, применение силы к задержанным. Я не знаю, кому ты лизал задницу, что тебя не выгнали сразу поганой метлой, но, видимо, и эту задницу ты лизал недостаточно хорошо, потому что в итоге тебя уволили — с позором. Вышвырнули к чертям собачьим…

— Заткнись, мудак, — прохрипел Рунар, нервно оглядываясь вокруг, — как ты смеешь!

— …за постоянные сексуальные домогательства.

Костлявые белые пальцы еще сильнее сжали грабли, выступили костяшки. Лицо старика обратилось в гримасу ненависти, глаза сузились, челюсти сжались. Эрленд еще на пути сюда думал — от сообщенных Элинборг сведений его трясло, словно на электрическом стуле, — а как хорошо бы было, коли бы в каком-нибудь другом мире этому Рунару досталось-таки по заслугам.

Эрленд служил в полиции очень давно, и до него доходили слухи о Рунаре, о том, какие проблемы он создавал начальству. Он даже видел его много лет назад пару раз, но тот, кто стоял перед ним сегодня, был так стар и немощен, что Эрленд не сразу его признал. Истории о делишках Рунара до сих пор пересказывали в полиции. Эрленд где-то прочел, что прошлое — это словно другая страна. Ах если бы все эти истории и правда происходили в другой стране. Впрочем, тут есть доля правды — времена меняются, и люди тоже. Но он, Эрленд, не готов так просто прошлое забыть.

Они так и стояли в саду, не отводя друг от друга глаз.

— Так что было с Кольбрун? — спросил Эрленд.

— ИДИ ОТСЮДА К ЧЕРТУ, ПИДОР ВОНЮЧИЙ!!!

— С удовольствием. Как только ты расскажешь мне про Кольбрун.

— Блядь подзаборная! Вот кто она такая! — процедил Рунар, не разжимая челюсти. — Что, съел? А теперь катись отсюда, мудило столичное!!! Что бы она обо мне ни говорила, это все блядская ложь. Не было никакого сраного изнасилования. Это все ложь, блядская ложь!

Эрленд попытался представить себе, как Кольбрун сидит перед этим человеком, много лет назад, со своим заявлением. Вообразил, как она пытается взять себя в руки, пытается набраться смелости пойти наконец в полицию и рассказать, что с ней приключилось. Вообразил себе ужас, который она пережила и который больше всего на свете хотела бы забыть, словно и не было ничего, словно это был ночной кошмар и ей нужно только проснуться. А проснуться никак нельзя — над ней надругались, на нее напали, ее осквернили.

— Она заявилась к нам через три дня после той ночи и обвинила его в изнасиловании, — сказал Рунар. — Чушь собачья.

— И ты вышвырнул ее вон, — сказал Эрленд.

— Да врала она все.

— Ага, и по этому поводу ты расхохотался ей в лицо, посмеялся, в какое незавидное положение она попала, и развязно предложил ей все забыть. Это я знаю. Да только она не забыла, не так ли?

Старик смотрел на Эрленда испепеляющим взглядом.

— Она отправилась по инстанциям, дошла до Рейкьявика, не так ли? — сказал Эрленд.

— Хольберга не признали виновным.

— И кто ему в этом помог, ты, случаем, не припомнишь?

Эрленд представил себе, как Кольбрун спорит с Рунаром в полицейском участке. Спорит с этой мразью! Доказывает, что ее слова — правда, стоит на своем — что она в самом деле пережила этот ужас. Пытается убедить его в своей правоте, словно он — верховный судья в ее деле.

Эрленд снова подъехал к белому дому, обитому гофрированным листом, и заглушил двигатель. Выходить из машины не стал, решил сначала докурить. Он все старался дымить поменьше и в хорошем настроении умудрялся выкуривать не более пяти сигарет за день. М-да, сегодня это уже восьмая, а еще и трех пополудни нет.

Вышел из машины, взбежал по ступенькам крыльца и позвонил в дверь. Прошло несколько минут, никакой реакции. Позвонил еще раз, ноль эмоций. Заглянул сквозь стеклянную дверь — зеленый плащ и зонтик висят на вешалке, сапоги стоят на полу. Позвонил в третий раз, повернулся спиной к двери и вышел под самый край козырька. Вдруг дверь распахнулась, на пороге стояла Элин, глядела на него с ненавистью.

— Я тебе сказала, оставь меня в покое! Пошел вон, убирайся!

Она попыталась захлопнуть дверь, но не тут-то было — Эрленд успел вставить ногу в проем.

— Не думайте, что мы все такие, как Рунар, — сказал он. — Я знаю, с вашей сестрой обошлись плохо. Я говорил с Рунаром. То, что он совершил, чудовищно, но сейчас ничего не изменишь. У него старческое слабоумие, он не способен понять, что натворил.

— Оставьте меня в покое!

— Мне нужно с вами поговорить. Я хотел бы, чтобы это произошло по вашей доброй воле — иначе мне придется вызвать наряд и доставить вас в участок. Знаете, я буду рад, если получится обойтись без этого.

Эрленд вынул из кармана фотографию могилы и просунул ее в щель между дверью и косяком.

— Я нашел это в квартире у Хольберга.

Элин не ответила. Помолчали.

Эрленд держал фотографию двумя пальцами, так чтобы Элин могла ее разглядеть. Он не видел, что она делает, только чувствовал, как она давит на дверь. Через некоторое время дверь отпустили, Элин взяла фотографию у него из рук.

Ну наконец-то, дверь открылась, вот она, стоит в коридоре, рассматривает снимок.

Эрленд зашел внутрь, аккуратно закрыл за собой дверь.

Элин ушла в гостиную, Эрленд подумал было, не снять ли мокрые ботинки. Ладно, просто ноги вытру о коврик. Прошел в гостиную, мимо вычищенной до блеска кухни и кабинета. На стенах висят картины в золоченых рамах, в углу — синтезатор.

— Вы узнаете фотографию? — осторожно спросил Эрленд.

— Никогда прежде ее не видела.

— Ваша сестра… она имела какие-то дела с Хольбергом после… после случившегося?

— Я не слышала ничего подобного. Думаю, нет, никогда. Ну сами подумайте.

— Делали анализ крови на отцовство?

— Зачем?

— Лишнее доказательство того, что ваша сестра говорила правду. Что ее действительно изнасиловали.

Элин подняла глаза на Эрленда, смерила его долгим взглядом.

— Вы, легавые, все одинаковые. Лень вам как следует делать свое дело.

— В смысле?

— Вы что, дела не читали?

— В общих чертах я его изучил, а что?

— А то, что Хольберг не стал отрицать, что половой акт имел место. Умный, сволочь такая! Он отрицал только, что это было изнасилование. Сказал, что она воспылала к нему страстью, охмурила и сама пригласила к себе. Вот какую линию защиты выдумал себе! Мол, Кольбрун спала с ним, да по собственной воле. Невинного из себя строил, подонок эдакий!!!

— Но…

— Кольбрун плевать было, он отец или нет. Она не желала, чтобы он имел хоть какое-то касательство к ребенку. Доказав, что Хольберг отец Ауд, она ничего бы не изменила в деле об изнасиловании, так что делать анализ крови было бессмысленно.

— Это мне не пришло в голову.

— У моей сестры всех улик было — рваные трусики, — продолжала Элин. — Побитой она не выглядела, силенок-то у нее чуть, она и не сопротивлялась толком, против такого-то великана, да и к тому же, говорила она мне, ее словно парализовало от ужаса, когда он начал лапать ее на кухне. Затем утащил ее в спальню и сделал свое дело там… Дважды. Прижал ее к кровати, лапал ее и говорил всякую липкую мерзость, потом снова полез. Она три дня собиралась с духом пойти в полицию. Медосмотр толком ничего не дал. Она так и не поняла, почему он решил на нее напасть. Она все себя винила, думала, чем-то дала ему понять, что он ей интересен. Думала, может, как-то не так себя вела на танцах, а потом дома у подружки. Может, сказала что-то как-то, и он подумал, что она не прочь. Винила себя. Наверное, у всех такая реакция.

Элин сделала глубокий вдох.

— А когда пошла в полицию, попала на Рунара. Я бы сама с ней сходила, но она так вся сгорала от стыда, что никому ничего не рассказала сразу, я и не знала! Ведь Хольберг ей угрожал. Сказал, что, если она посмеет рассказать кому-нибудь, он вернется и такое с ней сделает! Поэтому она побежала в полицию, думала, там она будет в безопасности. Что ей помогут. Дадут ей убежище. И только когда Рунар вдоволь наигрался с ней, забрал у нее трусики и предложил все забыть, только тогда она пришла ко мне.

— Трусики бесследно исчезли, — сказал Эрленд. — А Рунар отрицал…

— Кольбрун сказала, что она передала их ему, и я клянусь, моя сестра никому в жизни не лгала. Я не знаю, как он вообще посмел это сделать. Я его вижу на улицах частенько, в рыбном магазине, в супермаркете. Я даже наскочила на него однажды, орала как одержимая. Не смогла сдержаться. А он! Глядел на меня, словно ему это нравится. Ухмылялся. Кольбрун рассказывала мне про эту его улыбочку. Он утверждал, что трусиков никаких никогда не видел, что ее заявление было такое туманное, что он решил, она пьяна, поэтому и послал ее домой.

— На него наложили взыскание, — сказал Эрленд, — но с него как с гуся вода, у него этих взысканий было — что волос на голове. В полиции все знали, что он чудовище не хуже любого бандита, но кто-то сверху его покрывал. До поры до времени, дальше дела пошли совсем плохо, и его выгнали.

— Сказали в итоге, что для открытия дела не хватает улик. Да, этот ваш Рунар был прав, Кольбрун надо было просто забыть про это, и дело с концом. Ну и конечно, она не пошла в полицию сразу, да еще, глупышка, вымыла и вычистила весь дом сверху донизу, особенно постельное белье — какие уж тут улики… Только трусики сохранила. Все-таки какую-то улику решила оставить. Бедняжка, думала, их хватит. Думала, глупышка, что достаточно будет рассказать правду! Хотела смыть с себя этот позор, не желала с ним жить. Да еще синяков особенных на ней не было, только кровоподтек на губе — он ей рот зажимал — и сосуд лопнул в одном глазу, а так ничего.

— Сумела она пережить все это?

— Что вы. Она очень была чувствительная, сестра моя. Нежная, хрупкая душа, самая приманка для разных подонков! Вроде Хольберга. Вроде Рунара. Они это сразу поняли, у них, у мерзавцев, нюх! Оба изнасиловали ее, каждый по-своему. Разорвали на части, как волки добычу.

Элин опустила глаза.

— Звери, звери!

Эрленд подумал немного.

— Как она повела себя, когда поняла, что беременна?

— На мой взгляд, разумнее некуда. Сразу решила, что с радостью сохранит и родит ребенка, несмотря на обстоятельства. Она любила Ауд всем сердцем. Они были так привязаны друг к другу! Сестра ухаживала за дочкой, растила ее! Все, что могла, делала для нее. Бедная девочка!

— А Хольберг знал, что ребенок его?

— Знал, конечно, еще бы, но отрицал это. Говорил, это не от него, мол, сестра спит с кем попало.

— Значит, они больше не общались, ни на предмет дочери, ни на…

— О чем вы! Никогда! Вы как себе это представляете? Ничего такого в принципе не могло быть.

— Не могла Кольбрун послать ему это фото?

— Нет, нет. Я даже представить себе этого не могу. Исключено.

— Он мог и сам сделать снимок. Или кто-то, кто знал эту историю. Он мог, скажем, прочесть сообщение о смерти в газете. Были об Ауд некрологи?

— В местной газете. Я сама и написала. Наверное, он мог это прочитать.

— Ауд похоронена здесь, в Кевлавике?

— Нет, мы с сестрой родом из Сандгерди, там есть небольшое кладбище, на Китовом мысу. Кольбрун хотела, чтобы ее похоронили там. Дело было посреди зимы, едва смогли могилу вырыть.

— В свидетельстве о смерти написано, что девочка умерла от опухоли мозга.

— Так сказали сестре. А она просто взяла и умерла, несчастная крошка, и мы ничего не могли поделать. Четырех лет не было!

Элин посмотрела на фотографию и подняла глаза на Эрленда:

— Просто взяла и умерла.

Вернувшись вечером домой, Эрленд нашел на пороге свою дочь, Еву Линд. Она спала, прислонившись к закрытой двери квартиры. Эрленд позвал ее по имени, попытался разбудить. То ли спит, то ли под кайфом, непонятно, но на звуки не реагирует. В итоге он открыл дверь, взял дочь на руки и занес внутрь. Дышит нормально, пусть тогда полежит на диване в гостиной. Пульс тоже в порядке. Эрленд долго сидел рядом и смотрел на нее. Что же делать? Очень хочется отнести ее в ванную и вымыть — несет от нее за версту, руки черные, волосы тоже в какой-то грязи.

— Где же тебя носило? — пробормотал Эрленд, ничего не решил и так и остался сидеть в кресле рядом с ней, в плаще и шляпе, думал о дочери.

На следующее утро — он так и заснул в кресле — Ева Линд пришла его будить, просыпаться он не хотел — надо было попробовать удержать в памяти обрывки снов, тех же самых, что беспокоили его прошлой ночью. Он точно знал — это был тот же сон, но никак не мог запомнить, ухватить. Все, что оставалось в голове наутро, — неясное чувство беспокойства.

Нет еще восьми утра, за окном — черным-черно. Воет тот же осенний ветер, по окнам барабанит тот же дождь. А это что? Ба! Да это же запах кофе доносится из кухни! А это что? Ба, да не иначе кто-то принимал ванну, какой влажный воздух. Эрленд раскрыл глаза — на Еве Линд его рубашка и старые джинсы, туго перевязаны ремнем, иначе свалятся с ее талии. Чистая, вымытая, босая.

— Ну у тебя вчера и видок был, скажу я тебе.

Ой, ну зачем я так, какого черта. Впрочем, оставим манеры, я с ней давно уже иначе и не разговариваю.

— Я приняла важное решение, — сказала Ева Линд, отправляясь на кухню. — Произвести тебя в дедушки. Будем звать тебя дедуля Эрленд.

— Ага. А вчера, значит, была прощальная вечеринка?

— Ты не против, если я поживу тут у тебя, пока не найду себе хату?

— Да ради бога.

Он сел за кухонный стол напротив дочери, она подвинула ему полную чашку кофе.

— И что же сподвигло тебя принять сие важное решение?

— Да так, просто решила.

— Просто решила?

— Так я могу у тебя остаться или как?

— Разумеется, ты же знаешь. Живи тут, сколько хочешь.

— И ты бросишь задавать мне дурацкие вопросы? Перестанешь меня допрашивать? Ты как будто все время на работе.

— Так и есть.

— Нашел эту девку из Гардабая?

— Нет. Это второстепенное дело. Говорил вчера с ее мужем. Парень ничего не знает. Девица сбежала, оставив вот такую записочку: «Он чудовище, что я наделала!»

— Наверное, кто-то доебывался к ней на свадьбе.

— Что это у тебя за слова такие, «доебывался»?

— Ну а с какого перепугу невеста вдруг возьмет да и сбежит со свадьбы?

— Понятия не имею, мне это вообще неинтересно. Я лично думаю, женишок вздумал приударить за ее подружками, а она и заметила. Я рад, что ты решила сохранить ребенка. Может, это поможет тебе выйти наконец из твоего порочного круга. Кстати, давно пора.

Помолчали.

— Странно, какая ты сегодня бойкая и веселая, после вчерашнего-то, — сказал Эрленд.

Слова надо подбирать аккуратно, но сегодня можно и рискнуть — обычно-то Ева Линд не сияет, как начищенный медный таз, не принимает по утрам ванну и не готовит папе кофе с таким видом, словно всю жизнь только и делала, что за ним ухаживала. Она искоса посмотрела на папочку — наверное, взвешивает варианты, наверное, сейчас будет длинный спич, выскажет все, что обо мне думает.

Ожиданиям Эрленда сбыться было не суждено.

— Я с собой кое-какие таблетки принесла, — размеренно сказала она. — Понимаешь, просто так не бросить. Это за одну ночь не получится. Процесс медленный, но иначе не бывает — ну, во всяком случае, я так хочу.

— А что ребенок?

— С ним ничего не будет — мои таблетки ему не повредят. Я не хочу ребенку вреда — я намерена его выносить.

— Ты знаешь, как наркотики сказываются на плоде?

— Знаю.

— Хорошо, поступай, как считаешь нужным, в таком случае. Принимай таблетки, слезай с наркоты или как там это называется, живи тут у меня, хорошенько подумай о себе и о своем будущем. Я могу…

— Нет, — сказала Ева Линд. — Ничего не делай. Живи своей жизнью и не шпионь за мной. Не думай вообще обо мне и что я делаю. Если я не дома, когда ты приходишь с работы, не обращай внимания. Если я прихожу поздно или не прихожу вообще, ничего не делай. Если попробуешь вмешаться, я выметаюсь сей секунд, финита ля комедия, капито?

— Вся эта история — не мое собачье дело, одним словом?

— Именно, вся моя жизнь — не твое собачье дело. Жаль, что ты раньше не сообразил, — сказала Ева Линд и отхлебнула из чашки.

Зазвонил телефон, Эрленд снял трубку. Сигурд Оли, из дому:

— Не смог вчера тебя поймать.

Как же я забыл! Отключил мобильный, когда говорил с Элин в Кевлавике, а обратно так и не включил.

— Что-нибудь новое?

— Говорил вчера с человеком по имени Хильмар. Он тоже водитель грузовика, иногда ночевал у Хольберга на Северном болоте. Они это называют «отдых между рейсами» или в таком роде. Сказал, мол, Хольберг нормальный мужик, жаловаться не на что, все на работе тепло к нему относились, всем помогал, общительный и так далее. Не может и представить, откуда у него враги, но, с другой стороны, близко он его тоже не знал. Еще Хильмар сказал мне, что в последний раз, как он ночевал у Хольберга, тот вел себя необычно. Было это дней десять назад.

— В смысле?

— Хильмар говорит, тот не очень хотел отвечать на телефонные звонки. Сказал Хильмару, мол, какой-то козел никак не желает оставить его в покое, все звонит и звонит. Хильмар, стало быть, ночевал у него в субботу неделю назад, и когда зазвонил телефон, Хольберг попросил его взять трубку. Хильмар так и сделал, но как только звонивший понял, что на том конце провода кто-то другой, связь сразу оборвалась.

— Можно выяснить, кто в последнее время Хольбергу звонил?

— Я уже сделал соответствующий запрос. Еще одна деталь. Я получил от телефонной компании список звонков, которые делал сам Хольберг со своего телефона, и там есть нечто любопытное.

— Что же именно?

— Помнишь, у него компьютер под столом стоял?

— Ну?

— Мы с тобой его не осматривали.

— Правильно, для этого есть эксперты.

— Ты, случайно, не заметил, в него не был вставлен телефонный шнур?

— Нет, а что?

— Большая часть звонков с номера Хольберга, да что там, почти все звонки с его номера — интернет-провайдеру. Он целыми днями сидел в интернете.

— И что это значит? — спросил Эрленд.

Вот в чем совершенно ничего не понимаю, так это в компьютерах.

— А черт его знает. Может, поймем, если включим его компьютер, — ответил Сигурд Оли.

Эрленд выдал судебным экспертам новое задание — изучить компьютер убитого. Задача масштабная — просмотреть все файлы, составить список, классифицировать и предоставить подробный отчет о содержимом. Он же и Сигурд Оли тем временем отправились в тюрьму «Малая Лава», к востоку от столицы. Доехали за час с небольшим — видимость нулевая, дорога обледенелая, а на машине до сих пор летняя резина, ехать надо было осторожно, лишь на спуске к Хверагерди немного распогодилось. Пересекли реку Эльфуса и завидели вдали, в тумане, два тюремных здания на каменистом берегу. Старшее из двух, трехэтажное, с двухскатной крышей из гофрированного железа и чердаком, выглядит как обычные исландские дома — вылитый хутор, только большой. В былые времена крыша сверкала ярко-красным, а теперь отливает серым, как и соседнее здание, современное, с вышкой посередине. Не дом, а крепость, чем-то похоже на банки в Рейкьявике.

Как все меняется, подумал Эрленд.

Элинборг позвонила в тюрьму и сообщила, с каким заключенным коллеги хотят поговорить и во сколько будут. Гостей встретил сам начальник тюрьмы и провел их к себе в кабинет — прежде чем допустить их к заключенному, он хотел немного о нем поговорить. Дело в том, что прибыли они в самое неподходящее время.

Заключенный, оказалось, сидит в карцере-одиночке — он и двое других убили четвертого, недавно помещенного в тюрьму отбывать срок за педофилию. Начальник не хотел вдаваться в подробности, но считал своим долгом предупредить следователей, что их визит нарушает режим карцера и что сам заключенный психически нестабилен. После этого их проводили в камеру для свиданий.

Свидание они назначили человеку по имени Эллиди, 56-летнему рецидивисту. Эрленд знал его, сам однажды конвоировал его в «Малую Лаву». Кем только за свою несчастную жизнь Эллиди не работал, все больше на торговых и рыболовецких судах. Занимался контрабандой спиртного и наркотиков, за что неоднократно садился. Еще он как-то раз решил нагреть страховую компанию — вышел в море на двадцатитонном судне с тремя напарниками, устроил на борту пожар и потопил корабль, а они как бы «спаслись». Правда, «спаслись» из четверых только трое — последнего поджигатели по ошибке заперли в машинном отделении, и он ушел на дно вместе с судном; а дальше к затонувшему кораблю отправились ныряльщики, которые и выяснили, что пожар начался почему-то в трех местах одновременно. В силу этого обстоятельства следующие четыре года Эллиди должен был провести в «Малой Лаве» — за попытку мошенничества, непреднамеренное убийство и еще ворох мелких пакостей, которые давно уже переполняли письменный стол государственного обвинителя. Отсидел он в тот раз два с половиной года, выпустили раньше срока.

Еще у Эллиди была милая манера кидаться на людей, что в самых критических случаях приводило к тяжким телесным повреждениям и перманентной инвалидности у жертв. Один такой эпизод Эрленд пересказал по дороге в тюрьму Сигурду Оли — его он особенно хорошо помнил. Эллиди сводил какие-то счеты с каким-то человеком на Снорриевом шоссе. Пока полиция ехала по вызову, Эллиди успел обработать парня так, что тот провел четыре дня в реанимации, — привязал несчастного к стулу, отбил у бутылки горлышко и занялся художественной резьбой по коже лица. Прибывший наряд тоже отделался недешево — один нокаут и одна сломанная рука. Но судьи в Исландии знамениты своей снисходительностью в таких делах — Эллиди получил лишь два года, за это нападение и еще за горку других, попроще. Когда ему зачитали приговор, он расхохотался.

Дверь камеры открылась, и двое охранников ввели Эллиди. Для своих лет выглядит силачом, крепко сбит, смуглый, налысо брит.

Уши крошечные, мочки приросли к черепу, но он как-то сумел проделать в правом ухе дырку, где и носил теперь серьгу в виде черной свастики. Зубы вставные, из-за них кажется, что он все время свистит. Одет в рваные джинсы и черную футболку с короткими рукавами — видны массивные бицепсы, покрытые татуировками. Великан, почти два метра ростом.

На руках — наручники, один глаз залит кровью, лицо в ссадинах, верхняя губа распухла. Психопат с садистскими наклонностями, подумал Эрленд.

Охранники встали у двери, Эллиди же подошел к столу и сел напротив Эрленда и Сигурда Оли. Глаза серые, взгляд тупой. Видно, ему скучно.

— Ты знал человека по имени Хольберг? — спросил Эрленд.

Эллиди и бровью не повел, словно не слышал вопроса, просто пялился на Эрленда и Сигурда Оли. Тупой, ничего не видящий взгляд. Охранники шепотом переговариваются у двери.

Откуда-то снаружи послышался крик, хлопнули дверью. Эрленд повторил вопрос, погромче — слова эхом разносились по камере.

— Хольберг! Ты его помнишь?

Снова нет ответа. Эллиди оглядывался по сторонам, словно в камере никого и нет. Некоторое время прошло в молчании. Эрленд и Сигурд Оли переглянулись, Эрленд задал свой вопрос в третий раз. Знал ли Эллиди Хольберга, что у них были за отношения? А дело в том, добавил он, что Хольберг мертв. Его убили.

Последнее слово пробудило в Эллиди некоторый интерес. Он водрузил свои массивные руки на стол, погремел наручниками, не в силах скрыть удивления. Вопросительно посмотрел на Эрленда.

— Хольберга убили в собственной квартире, неделю назад, — сказал Эрленд. — Мы ищем людей, которые были с ним знакомы. Кажется, ты из таких.

Эллиди уставился на Сигурда Оли, тот уставился на Эллиди. Ответа на вопрос Эрленда так и не последовало.

— Это рутинная часть…

— Снимите наручники. С наручниками разговаривать не буду, такие дела, — вдруг сказал Эллиди, не сводя глаз с Сигурда Оли.

Голос хриплый и грубый, тон хамский.

Эрленд задумался, затем встал и подошел к охранникам. Можно ли исполнить просьбу Эллиди? Те в нерешительности попереминались с ноги на ногу, но потом подошли к столу, сняли с Эллиди наручники и вернулись к двери.

— Что ты знаешь о Хольберге? — спросил Эрленд.

— А теперь они уходят, — сказал Эллиди, кивнув в сторону охранников.

— Даже не мечтай, — отрезал Эрленд.

— Ты выглядишь как сраный пидор. — Эллиди не сводил глаз с Сигурда Оли.

— Заткнись, слыхали мы такого говна, — сказал Эрленд.

Сигурд Оли молчал. Так они и смотрели друг другу в глаза.

— Мечтаю, о чем хочу, — сказал Эллиди. — Командовать мне тут вздумал, о чем мне мечтать, о чем нет.

— Они никуда не уходят, — сказал Эрленд.

— По-моему, ты сраный пидор, — повторил Эллиди, не сводя глаз с Сигурда Оли. Тот и бровью не повел.

Некоторое время прошло в молчании. Потом Эрленд встал, снова подошел к охранникам и спросил, позволяют ли правила тюрьмы оставить их с заключенным наедине. Охранники ответили, что это невозможно — у них приказ, этот заключенный должен быть все время под конвоем. Эрленд настаивал, и охранники согласились дать ему поговорить по радио с начальником тюрьмы. Эрленд изложил тому ситуацию — он и Сигурд Оли приехали в «Малую Лаву» из самого Рейкьявика, заключенный, кажется, выражает желание сотрудничать со следствием, если выполнить некоторые условия, и раз так, то какая разница, с какой стороны двери стоит конвой. Начальник тюрьмы попросил передать рацию конвоирам и сказал, что под свою ответственность разрешает оставить заключенного наедине с детективами. Конвоиры вышли за дверь, а Эрленд вернулся к столу.

— Ну что, поговорим теперь? — спросил он.

— Я и не знал, что Хольберга убили, — сказал Эллиди. — Эти фашисты посадили меня в карцер, а я ничего и не делал. Так, ни за что. А как его убили?

Все это — не сводя глаз с Сигурда Оли.

— Это тебя не касается, — сказал Эрленд.

— Мой папаша говорил, мол, я самый любопытный кусок говна на свете. Все время говорил — это не твое дело, это тебя не касается! Понимаешь! Значит, убили его. А как? Ножом?

— Это тебя не касается.

— Не касается, значит! — повторил Эллиди и посмотрел на Эрленда. — Ну и уебывай тогда отсюда, дружок!

Какого черта! Кроме полиции Рейкьявика, никто не знает подробностей дела. С какой стати рассказывать все этому типу? Вот подонок, какого черта я должен снова ему уступать?!

— Его ударили по голове, проломили череп. Умер мгновенно.

— Чем проломили-то? Молотком?

— Пепельницей.

Тут Эллиди медленно перевел взгляд обратно с Эрленда на Сигурда Оли.

— Это, наверно, пидор какой-то был. Пепельница, обосраться со смеху!

Эрленд заметил, как на лбу у Сигурда Оли выступили капли пота.

— Мы, собственно, и хотим понять, что это был за пидор, — сказал он. — Ты с Хольбергом был на связи?

— Ему было больно?

— Нет.

— Вот сука.

— Гретара помнишь? — спросил Эрленд. — Ты, он и Хольберг бывали в Кевлавике.

— Гретар?

— Помнишь его?

— Чего вы меня про него спрашиваете? — заинтересовался Эллиди. — Чего такое с Гретаром?

— Гретар пропал без вести много лет назад, — ответил Эрленд. — Тебе что-нибудь известно об этом?

— А что мне должно быть известно? С чего это вы взяли?

— Что вы втроем — ты, Гретар и Хольберг — делали в Кевлавике…

— Гретар был псих, — перебил Эллиди Эрленда.

— Что вы делали в Кевлавике, когда…

— …он выебал эту блядь? — снова перебил его Эллиди.

— Что ты сказал? — спросил Эрленд.

— Вы за этим сюда приехали? За этой блядью из Кевлавика?

— Значит, ты помнишь это дело?

— А я тут при чем?

— Я ничего не хочу…

— Хольберг обожал про это рассказывать. Хвастался! И главное, все ему с рук сошло. А он ее два раза выеб. Вот как, а вы небось и не знали.

Все это ровным тоном, без выражения. Глаза смотрят то на Эрленда, то на Сигурда Оли.

— Ты про изнасилование в Кевлавике?

— Какого цвета на тебе трусики сегодня, милашка?

Это Сигурду Оли.

Эрленд глянул на напарника, тот, не моргая, глядел на Эллиди.

— Захлопни свой поганый рот, — сказал Эрленд.

— Это он ей. Хольберг. Бляди этой. Спросил, какого цвета на ней трусики. Он был жуткий псих, Хольберг, еще покруче меня, — захихикал Эллиди. — А в тюрягу почему-то упрятали не его!

— Кого он спрашивал про трусики?

— Я ж говорю, эту бабу из Кевлавика.

— И он тебе все рассказал?

— Все-все, все точь-в-точь как было, — сказал Эллиди. — Как он ее брал, как куда что запихивал, и так далее. Всегда про это говорил, рта не закрывал. Ну да хрен с ним, а чего вы про Кевлавик-то? Чего вам до Кевлавика, при чем он тут? И почему про Гретара? Не пойму.

— Это у нас, у легавых, такая дурацкая работа, — бросил Эрленд.

— Ну а мне-то с этого что?

— А тебе с этого все, что хочешь. Мы тут сидим с тобой одни, конвоиры ушли, наручники с тебя сняли, и ты можешь заливать нам уши разным говном в свое удовольствие. Радости полные штаны. Но, приятель, должен тебя огорчить — ничего другого в меню не значится. Или отвечай на наши вопросы, или мы уходим.

Тут Эрленд не выдержал — перегнулся через стол, схватил голову Эллиди руками и повернул к себе. Не надо так делать, но иногда очень хочется.

— Тебе папаша в детстве не говорил, что пялиться — неприлично? — спросил Эрленд.

Сигурд Оли глянул на напарника:

— Босс, я в порядке, никаких проблем.

Эрленд отпустил Эллиди и спросил:

— Что у вас были за дела с Хольбергом?

Эллиди потер кулаком скулу. Он знал — это один — ноль в его пользу. А если считать конвоиров и наручники — то и все три — ноль. И это еще не последний гол, ха-ха!

— Ты думаешь, я тебя не помню, — сказал он Эрленду. — Ты думаешь, я тебя не знаю. А я все помню, я все знаю. И про Евочку твою — все-все знаю.

Эрленд ошеломленно уставился на татуированного великана.

Нет, такие вещи арестованные и заключенные говорили ему далеко не в первый раз, но легче от этого не делалось. Он понятия не имел, с кем конкретно водит дружбу Ева Линд, но среди этих людей были и рецидивисты, и наркоторговцы, и грабители, и проститутки — в общем, ребята, у которых за плечами чего только не было. Длинный-длинный список весьма малоприятных персонажей. Да что там, ей и самой случалось быть не в ладах с законом.

Однажды ее арестовали по наводке родителей одноклассника — торговала в школе наркотиками. Такая, как она, легко может знать человека вроде Эллиди. А человек вроде Эллиди знает сотню таких, как она.

— Так что у тебя за дела с Хольбергом были? — повторил Эрленд.

— Ева — крутая девчонка, — сказал Эллиди.

Да уж, подумал Эрленд, что есть, то есть. Во всех смыслах слова.

— Если ты еще раз произнесешь ее имя, мы идем вон, — сказал он. — А без нас ты, боюсь, заскучаешь, приятель. Кто еще согласится слушать твое говно?

— Сигареты, телевизор в камеру, никакого больше сраного карцера и никакой больше сраной работы. Это что, много? Что, два суперлегавых не могут такое организовать? Ну и еще бабу, раз эдак в месяц, неплохо бы. Вот его баба и сойдет, — Эллиди показал пальцем на Сигурда Оли.

Эрленд встал, за ним Сигурд Оли. Эллиди расхохотался. Хриплый, кашляющий хохот — вот уже не хохочет, а просто кашляет, вот его уже почти рвет, выплюнул какую-то желтую мерзость на пол. Напарники повернулись к нему спиной и направились к двери.

— Он мне все-все рассказал про свои делишки в Кевлавике! — заорал Эллиди им вслед. — Все про эту блядь рассказал. Как она скулила и пищала как резаная, пока он ей засаживал, и чего он ей шептал на ухо, пока у него снова не встал. Хотите, расскажу вам тоже, а? Хотите знать, что он ей говорил?! Сраные вы пидоры, вот вы кто! Очко небось играет! Ну, слабо?!! Слабо?!! А я все-все помню! Хотите, расскажу вам?!!

Эрленд и Сигурд Оли остановились и обернулись. Эллиди потрясал кулаками, орал, пена шла из рта. Он вскочил, оперся руками на стол, вытянул шею, словно бешеный бык. Дверь открылась, в камеру вошли конвоиры.

— А он ей про другую рассказал! — верещал Эллиди. — Он ей рассказал, как заделал еще одну, другую! Другую сраную блядь! Все-все ей рассказал, как выебал ту другую сраную блядь!!!

Увидев конвоиров, Эллиди рассвирепел. Он перепрыгнул через стол и с ревом бросился на четверых мужчин, сбив Эрленда и Сигурда Оли с ног.

Прежде чем конвоиры успели опомниться, Эллиди ударил Сигурда Оли головой, у обоих хлынула кровь из носа. Эллиди занес кулак, чтобы добить врага, но не успел — один из конвоиров выхватил из кармана электрошокер и как следует угостил им буйного. Эллиди несколько осел, но желания бить морду у него это не отбило, он снова занес кулак. Лишь когда свой электрошокер применил второй конвоир, Эллиди оставил попытки драться и попросту упал на Эрленда и Сигурда Оли.

Полицейские выкарабкались из-под великанской туши. Сигурд Оли прижимал к носу платок, пытаясь остановить кровь. Для верности Эллиди дали еще один удар током, тут он совсем затих. Конвоиры надели на него наручники и с большим трудом подняли на ноги. Они уже собирались его вывести, но Эрленд попросил их подождать секунду.

— Что еще за другая женщина? — спросил он Эллиди.

Ноль эмоций.

— Ты говоришь, он изнасиловал еще одну женщину? — повторил Эрленд.

Эллиди попытался улыбнуться, получилась жуткая гримаса — после электрошока особенно не поулыбаешься. Из носа течет кровь, вставные зубы окрасились в красный цвет. Эрленд попытался притвориться, что ему наплевать, ответит Эллиди или нет, мол, ему просто любопытно.

С такими типами нельзя показывать, что тебе что-то очень нужно. Нельзя показывать никакой слабости, лицо нужно держать каменным. Они на малейшие признаки слабости реагируют — им это нравится, подонки вроде Эллиди сразу чувствуют себя настоящими мужчинами, переполняются страстью, у них появляется в жизни цель — ударить в это слабое место. Малейшего намека может хватить — интонации в голосе, выражения лица, жеста, какого-то знака нетерпения. Эллиди сумел пробить его защиту, когда произнес имя Евы Линд. Второй раз у тебя это не выйдет, дружок, попировал — и хватит.

Они заглянули друг другу в глаза.

— Уведите это говно, — сказал Эрленд и повернулся к Эллиди спиной. Конвоиры так и собирались сделать, но заключенный стал упираться. Он пристально поглядел на Эрленда еще раз, словно что-то обдумывал, но потом плюнул и дал себя увести. Сигурд Оли все возился с окровавленным платком, нос распух.

— М-да, эк он тебя уделал, — сказал Эрленд. — Думаю, впрочем, ничего серьезного, рассечения нет, нос не сломан.

Он дернул Сигурда Оли за нос, тот завопил от боли.

— А может, и сломан, кто его знает. Я же не врач.

— Мерзкая тварь, — сквозь зубы процедил Сигурд Оли. — Вонючая, мерзкая тварь!!!

— Интересно, он с нами в игрушки играет или правда знает что-то про случай с другой женщиной? — рассуждал Эрленд, выходя из камеры. — Если это правда, то, глядишь, были и другие жертвы у Хольберга, которые не ходили в полицию.

— С этим подонком невозможно разговаривать, — возразил Сигурд Оли. — Он, гад, над нами издевался. Куражился. Просто решил повеселиться, скучно ему, понимаешь, подонку такому. Нельзя верить ни единому его слову. Мерзавец, урод. Чертов урод.

Напарники вернулись в кабинет начальника тюрьмы и кратко рассказали ему, что произошло. По их мнению, для Эллиди самое место — палата-одиночка в психбольнице, с обитыми войлоком стенами. Начальник тюрьмы нехотя согласился, но сказал, что у властей нет других возможностей, кроме как держать его здесь, в «Малой Лаве». Эллиди попадает в карцер не в первый раз и уж точно не в последний.

Коллеги вышли на свежий воздух. Пока они сидели в машине у ворот тюрьмы, Сигурд Оли заметил, что к ним бежит конвоир и машет руками. Они уже собирались было выехать, но Эрленд решил подождать запыхавшегося охранника.

— Он хочет с вами поговорить, — сказал тот.

— Кто?

— Эллиди. Эллиди хочет с вами поговорить.

— Мы уже имели удовольствие с ним поговорить, — сказал Эрленд. — Передайте ему, пусть закатает губу обратно.

— Он говорит, что сообщит вам полезную информацию.

— Врет он все.

— Врет не врет, а только за язык его никто не тянул.

Эрленд вопросительно посмотрел на Сигурда Оли, тот пожал плечами. Эрленд задумался.

— Черт с ним, идем.

— Он хочет говорить только с вами, одним, — сказал охранник, кивая Эрленду.

Врач жил в особняке, в западной части пригорода Граварвог. Давно не практикует. Сам открыл Эрленду дверь и пригласил его в просторную комнату, которая служила ему кабинетом. Иногда еще занимается делами, помогает адвокатам, когда нужно оценить категорию инвалидности клиента. Мебель в кабинете простая, все чисто и прибрано. В центре письменный стол, на нем печатная машинка.

Хозяин невысокого роста, худой, резкие черты лица, на вид бодрый. В нагрудном кармане рубашки два карандаша. Зовут Франк.

Эрленд заранее договорился о визите по телефону. Солнце клонилось к закату. В это время в участке Сигурд Оли и Элинборг вгрызались в ксерокопию списка жителей города Хусавик сорокалетней давности, его прислали по факсу с севера. Врач предложил Эрленду сесть.

— Я так понимаю, к вам ходят самые заправские столичные лгуны, — сказал Эрленд, оглядывая кабинет.

— Лгуны? — переспросил доктор. — Симулянты, вы хотите сказать? Не думаю. Некоторые — да, наверное. Самое трудное — это травмы шеи, тут совсем не поймешь — если человек побывал в автокатастрофе, ему приходится верить на слово. И не проверишь, и сделать ничего нельзя. Кто-то испытывает сильную боль, кто-то — не очень. Но я уверен, среди моих посетителей тех, кто в самом деле не страдает от боли, — единицы.

— Когда мы говорили по телефону, вы сразу вспомнили девочку из Кевлавика.

— Такие истории не забываются. Въедаются в память. Не говоря уже о ее матери, как ее звали, кажется, Кольбрун? Если я правильно помню, она покончила с собой.

— Да, история кровавая, от начала до конца. Ужас смертный, настоящая трагедия, — сказал Эрленд.

Спросить его про боль в груди по утрам? Нет, как-нибудь в другой раз. Он ведь сразу определит, что я смертельно болен, направит в больницу, и через неделю я уже буду петь в хоре с ангелами. Зачем мне лишние плохие новости, и так хватает. Лучше помолчим об этом.

— Вы говорили, ваш визит ко мне связан с убийством на Северном болоте, — напомнил врач.

Эрленд тряхнул головой, словно очнулся ото сна.

— Да-да, видите ли, Хольберг, жертва, вероятно, является отцом девочки из Кевлавика, — сказал Эрленд. — Ее мать всегда так говорила, Хольберг же ни подтверждал, ни отрицал. Он признавал, что половое сношение имело место, но доказать, что он Кольбрун изнасиловал, так и не смогли. Часто в таких делах маловато улик. Вот мы и копаемся в прошлом этого человека. Девочка заболела, когда ей шел четвертый год, и вскоре умерла. Можете рассказать мне, как было дело?

— Не вижу, как это может быть связано с убийством.

— А вам и нет нужды, это наше дело. Будьте так добры, ответьте на мой вопрос.

Врач оценивающе посмотрел на Эрленда.

— Лучше мне сразу все выложить начистоту, господин следователь, — сказал он, словно собираясь с духом. — В те дни я был другим человеком.

— Другим человеком?

— И не лучшей породы, как бы это сказать. Я уже лет тридцать не прикасаюсь к спиртному. Я хотел бы сразу прояснить этот момент, чтобы вам не нужно было лишний раз заглядывать в архивы. Моя медицинская лицензия была отозвана, с 1969 по 1972 год я не имел права на практику.

— Из-за девочки?

— Нет-нет, что вы, хотя, конечно, меня можно было привлечь и за это. Причина — пьянство и халатность при исполнении служебных обязанностей. Я бы не хотел вдаваться в подробности, если можно.

Эрленд тоже не хотел в них вдаваться, но не сдержался.

— То есть в те годы вы более-менее были пьяны с утра до вечера?

— В этом роде.

— Вам вернули право практиковать?

— Да.

— И с тех пор вы в полном порядке?

— Да, с тех пор никаких взысканий, — покачал головой доктор. — Но как я вам уже сказал, в период болезни Ауд я, видите ли, был, скажем так, не в себе. У нее болела голова, я думал, это мигрень. Ее рвало по утрам. Потом боль усилилась, я прописал более сильные болеутоляющие. Я не очень хорошо это помню, все было как в тумане. Я очень постарался то время как можно лучше забыть. Все люди совершают ошибки, и мы, врачи, не исключение.

— А что стало причиной смерти?

— Думаю, даже если бы я все распознал пораньше и побыстрее направил ее в больницу, ничего бы не изменилось, увы, — задумчиво сказал врач. — Ну, по крайней мере, это я так себя успокаиваю. Педиатров в те годы было мало, и никакой современной техники — томографы еще не изобрели. Врач должен был опираться на знания и повиноваться инстинкту, а в те времена мои инстинкты по большей части звали меня в кабак. Еще и развод случился, очень мрачная история — мне стало только хуже. Поймите, я не оправдываюсь, — умоляюще посмотрел он на Эрленда.

Именно что оправдываешься! Эрленд кивнул.

— Прошло два месяца, по-моему, и я начал понимать, что тут дело посерьезнее мигрени. Состояние девочки ничуть не улучшилось. Наоборот, ей становилось все хуже и хуже, болезнь не отступала. Она стала сильно худеть. По симптомам можно было предположить несколько вариантов. Я решил, что, может быть, у нее какая-то туберкулезная инфекция в голове. В те времена, когда никто ничего не понимал, ставили такой стандартный диагноз — вирусное заболевание. Следующее предположение было, что у нее менингит, но дело в том, что не было ряда ключевых симптомов, кроме того, менингит протекает куда быстрее. Затем я отметил, что у девочки на коже пятнышки цвета кофе с молоком — и тут начал подозревать уже онкологию.

— Цвета кофе с молоком? — переспросил Эрленд.

Где-то я эти слова уже слышал.

— Да-да, пятнышки такого цвета часто сопутствуют раковым болезням.

— И тогда вы направили ее в больницу в Кевлавике?

— Да, там она и умерла, — сказал доктор. — Я помню, какая это была ужасная утрата для матери. Она просто потеряла рассудок. Нам пришлось применить транквилизаторы. Наотрез отказывалась разрешать аутопсию. Орала на нас как резаная, мол, не смейте.

— Но аутопсию тем не менее произвели?

Доктор замялся.

— Тут даже вопроса не было, разрешает она или нет. Правила есть правила.

— И что выяснилось?

— Рак, как я и говорил.

— Можно подробнее?

— У нее была злокачественная опухоль головного мозга, — сказал врач. — От нее она и умерла.

— Какая-то особенная опухоль?

— Не могу сказать, — ответил врач. — Я не знаю, исследовали ли ее в больнице как следует, полагаю, да. Если мне память не изменяет, больничные врачи говорили о каком-то наследственном заболевании.

— Не может быть! — воскликнул Эрленд.

— Да-да, в наши дни, можно сказать, на них почти что мода, — горько усмехнулся врач. — А как это связано с убийством Хольберга?

Эрленд задумался.

— Почему вы задаете мне все эти вопросы?

— Кошмары мне снятся по ночам, вот почему, — сказал Эрленд.

Когда Эрленд вернулся домой вечером, Евы Линд и след простыл. Надо сделать, как она просила, не думать, где она и что она, вернется ли, когда и в каком виде. И заодно сходить за жареной курицей в магазин, надо же что-то есть.

Вернувшись, Эрленд положил пакет на тумбу и принялся снимать пальто, как вдруг до него донесся запах готовящейся еды. Старинный запах — у него на кухне сто лет никто ничего не готовил. Питался он готовой едой — курицей вроде вот этой, в пакете, гамбургерами, полуфабрикатами из супермаркета, холодными овечьими головами — в общем, безвкусной пищей, которой самое место в микроволновой печи. Когда я последний раз готовил себе, а? Да что там, не помню, когда последний раз хотел себе что-нибудь приготовить.

Эрленд осторожно заглянул на кухню, словно ожидая увидеть там незваных гостей-грабителей. Вместо них он обнаружил накрытый на двоих стол. Какие шикарные тарелки, я и забыл, что они у меня есть. Рядом винные бокалы, салфетки, горят две красных свечи, правда, подсвечники непарные. Вот таких у меня точно не было.

Эрленд на цыпочках зашел на кухню — на плите кастрюля, в ней что-то булькает. Снял крышку — о-го-го, судя по всему, мясное рагу, выглядит очень аппетитно. Мясо нарублено кубиками, тушится вместе с репой, картошкой и какими-то специями. Да-а, такого запаха у меня в квартире давненько не бывало.

Эрленд наклонился над кастрюлей и втянул носом аромат тушеного мяса и овощей.

— Я еще сходила за овощами, не хватает, — донесся из дверей голос Евы Линд. Эрленд и не заметил, как она вошла в дом. В руках пакет с морковкой, одета в анорак.

— Откуда ты выучилась делать рагу? — спросил Эрленд.

— А мама всегда его делала, — сказала Ева Линд. — И когда ей надоедало честить тебя направо и налево, она говорила, что некогда ты это блюдо очень любил. Правда, тут же добавляла, что ты «говнюк эдакий».

— И была совершенно права, — согласился Эрленд.

Как мило, стоит и режет морковку, добавляет ее в рагу. Вот это и есть настоящая семейная жизнь… Как замечательно! И как грустно, ведь не могу же я позволить себе лелеять надежду, что это продлится сколько-нибудь долго.

— Нашел убийцу? — спросила Ева Линд.

— Тебе привет от Эллиди, — сказал Эрленд.

Опять не удержался, при чем тут Эллиди, зачем вспоминать о нем в такой вечер?

— Эллиди. Как же, знаю, сидит в «Малой Лаве». Он что, знает, чья я дочь?

— Всякое говно, с которым мне приходится общаться, то и дело поминает тебя по имени, — сказал Эрленд. — Они думают, что ставят меня в неловкое положение, пугают.

— И что, ты пугаешься?

— Иных пугаюсь, таких, как Эллиди. Ты его с какого боку знаешь? — осторожно спросил Эрленд.

— Я про него истории всякие слыхала. Один раз видела его, много лет назад. У него выпадали вставные зубы, он их клеил на место полистирольным клеем. На самом деле я с ним не знакома.

— Он кретин, каких свет не видывал.

Тему Эллиди в тот вечер больше не поднимали. Сели за стол, Ева Линд налила в винные бокалы воды. Эрленд так много съел, что едва смог дойти до гостиной, заснул прямо в одежде и всю ночь ворочался.

Наутро снившийся ночью кошмар почему-то не выветрился сразу у него из головы. Он точно знал — это тот же самый сон, что снится ему уже несколько ночей кряду, тот самый, который он никак не мог запомнить.

Рунар открыл дверь сам и долго пялился на Эрленда. Не узнает, видимо. Эрленд стоял в подъезде, мокрый до нитки, — несмотря на то, что от машины до дома он бежал бегом, промок насквозь. Справа лестница, ведет на верхний этаж, на ступеньках лежит ковер, совершенно истертый. В воздухе пахнет какой-то дрянью, не иначе, тут живут любители верховой езды. Эрленд спросил Рунара, узнает ли тот его. Тот сразу и узнал — судя по тому, что попытался захлопнуть дверь, но с Эрлендом такие номера не проходят. Он ворвался в квартиру, Рунар и рта не успел раскрыть.

— Тепло у тебя тут, — сказал Эрленд, окидывая взглядом темное помещение.

— Убирайся вон! Оставь меня в покое!

Рунар пытался орать, но голос уже не тот, хватает только на писк.

— Рунар, я бы на твоем месте не кипятился — давление, знаешь, штука такая, с ним шутки плохи. Не хотел бы я делать тебе искусственное дыхание, боюсь сблевать — так что ты уж будь добр, не отдавай тут при мне концы. Мне нужно задать пару вопросов, и больше ты меня не увидишь, подыхай себе тогда в свое удовольствие. Думаю, это не займет у тебя много времени, ибо на победителя конкурса «Самый крепкий старый пердун года» ты не похож.

— Уебывай отсюда к этакой матери!!! — выплюнул Рунар, вложив в слова все остатки своих старческих сил, и плюхнулся на диван в гостиной. Эрленд прошел туда же и сел перед ним на стул.

Рунар смотрел в пол.

— Когда ты допрашивал Кольбрун, она не упоминала про другое изнасилование?

Рунар молчал.

— Чем быстрее ты ответишь, тем быстрее от меня избавишься.

Рунар поднял глаза:

— Ни про какое другое изнасилование она не говорила. Убирайся вон.

— У нас есть основания полагать, что Хольберг до встречи с Кольбрун изнасиловал еще одну женщину. Возможно, устроил все так же, как в этот раз, мы точно не знаем. В полицию, кроме Кольбрун, никто не обращался.

— Вон отсюда!

— Ты уверен, что она не упоминала другой женщины, жертвы Хольберга? Мы предполагаем, что Хольберг, когда угрожал Кольбрун, говорил, что изнасиловал кого-то еще.

— Ничего такого она мне не говорила, — сказал Рунар, не поднимая глаз.

— Хольберг в ту ночь был с двумя дружками. Одного звали Эллиди, ты небось сам слыхал про этого урода. Сидит в карцере, воюет во тьме с привидениями. Другого звали Гретар. Он пропал без вести в годовщину тысячестолетия заселения острова. Ты про них что-нибудь знаешь? Что у Хольберга были за приятели?

— Нет. Убирайся!

— Что они делали в Кевлавике в день, когда он изнасиловал Кольбрун?

— Понятия не имею.

— Ты с ними общался когда-нибудь?

— Нет.

— А кто вел дело Кольбрун в Рейкьявике?

Рунар впервые посмотрел Эрленду в лицо:

— Марион Брим.

— Марион Брим!

— Марион Брим, чтоб я сдох! Тоже мне, полицейский называется…

Увидев приближающиеся огни, Сигурд Оли сразу понял, что приехал Эрленд. Экскаватор — маленький, на гусеницах — уже стоял перед могилой, готовый начать в любой момент. Еле пролез между рядами могил, развел жуткую грязищу. В воздухе резко пахло выхлопными газами и машинным маслом.

Рядом с Сигурдом Оли и Элинборг стояли патологоанатом, сотрудник прокуратуры, священник и церковный староста, пара полицейских из Кевлавика и двое рабочих. Собравшиеся источали зависть к Элинборг — у нее одной оказался зонтик — и к Сигурду Оли, которому коллега позволила стать поближе. Эрленд вышел из машины и направился к ним. У напарников с собой были все бумаги на эксгумацию, но босс приказал не начинать без него.

Эрленд огляделся вокруг. Как неприятно — кладбище все-таки, зачем мы нарушаем его покой, да еще разводим эту грязь, тьфу. Могильный камень сняли до его приезда, он лежал рядом, как и зеленая ваза с торчащим из дна стержнем — чтобы ее легче было воткнуть в землю. В вазе было несколько засохших роз, не иначе от Элин. Эрленд наклонился, еще раз прочел эпитафию и покачал головой. Рядом с камнем лежали остатки белой ограды — ее сломали, когда снимали камень. Эрленд частенько видел такие оградки вокруг детских могил, у него сжалось сердце — ну зачем было ломать-то? Эххх… Он поднял глаза к небу, с полей шляпы ему на лицо лилась вода, пришлось прищуриться. Окинул взглядом собравшихся и кивнул Сигурду Оли. Сигурд Оли махнул рукой экскаваторщику — и ковш нырнул в землю.

Не экскаватор, а нож, вскрывает старые раны. Эрленда передернуло.

Куча земли росла, яма становилась все шире, казалось, из трещины в земле на них изливается тьма. Эрленд стоял рядом, смотрел, как экскаватор вгрызается все глубже и глубже в землю — словно в старую рану. Вдруг ему показалось, что он все это уже видел — ну да, во сне; может, мне и сейчас все это снится? Это не день, а сон, ночной кошмар. Вот коллеги, вот рабочие в оранжевых комбинезонах, опираются на лопаты, вот священник в черном пальто — очертания словно размазаны дождем, который заливает могилу, вот ковш экскаватора, который уходит под воду… или это уже кровь?

Точно, он уже это видел. Эрленд тряхнул головой, адское марево развеялось — с ним порой происходили такие вещи, и всякий раз он задумывался, откуда это и почему; почему ему порой кажется, что он переживает прошлое? Эрленд не верил ни в предвидение, ни в сны, ни в реинкарнации и всякие прочие кармы, он даже в бога не верил, хотя читал Библию, не верил в вечную жизнь, не верил, что то, как мы ведем себя в этом мире, влияет на то, где мы окажется, в аду или раю. Всегда считал, что в жизни довольно и от рая, и от ада.

Но иногда он испытывал эти странные, сверхъестественные дежавю — переживал события так, словно это был повтор, словно он вышел из собственного тела и смотрел на свою жизнь со стороны.

Отчего же это происходит? Что у меня такое с головой?

Ковш ударился о крышку гроба, и Эрленд пришел в себя. Глухой, гулкий удар.

Эрленд сделал шаг вперед, заглянул в могилу, увидел гроб и замахал руками экскаваторщику:

— Осторожно!

Краем глаза он увидел, как к ним подъезжает еще одна машина, со знаком «такси» на крыше, останавливается у ворот кладбища, оттуда выходит пожилая женщина в зеленом плаще, в гневе направляется к собравшимся, а такси уезжает. Не откладывая дела в долгий ящик, она начала орать и потрясать кулаками:

— Осквернители! Воры! Мерзавцы!

— Не пускайте ее к могиле, — ровным тоном сказал Эрленд двум полицейским, те не мешкая преградили Элин дорогу. Она пыталась сопротивляться, растолкать их, но полицейские схватили ее за руки и удержали на месте.

Двое рабочих с лопатами прыгнули в могилу, разрыли немного вокруг гроба и продели под него веревки. Гроб в целости, дождь гулко барабанит по крышке, смывает с нее землю. Эрленд почему-то решил, что когда-то крышка была белая, маленький белый гробик с медными ручками и крестом. Рабочие привязали веревки к ковшу, и экскаватор аккуратно извлек гроб из могилы. Действительно не поврежден, но выглядит ужасно хрупким.

Эрленд заметил, что Элин затихла и перестала вырываться. Как только гроб появился из могилы и повис на ковше, она зарыдала.

Гроб опустили на землю, священник подошел к нему, перекрестил и прочел молитву — шепотом, ничего не было слышно. К экскаватору подъехал небольшой фургон, рабочие отвязали веревки и поместили гроб в фургон, закрыли дверцы. Элинборг села рядом с водителем, и они сразу же отъехали, собравшиеся проводили красные огни глазами — за ворота кладбища, на дорогу, на шоссе, в город. Скоро машина скрылась за стеной дождя.

Священник подошел к Элин и попросил полицейских ее отпустить, те убрали руки. Священник спросил, может ли он что-то для нее сделать, было ясно, что они знакомы. Поговорив немного с ним, Элин успокоилась. Эрленд и Сигурд Оли переглянулись и посмотрели на могильную яму. На дне уже образовалась большая лужа.

— Я хотела остановить это варварство, как они смеют осквернять могилы! — отрешенно говорила Элин священнику. Хорошо, подумал Эрленд, кажется, уже взяла себя в руки, можно подойти поближе.

Сигурд Оли не отставал от босса.

— Я никогда вам этого не прощу, — бросила Элин Эрленду. — Никогда!

Священник не отходил.

— Я вас понимаю, — сказал Эрленд, — но в интересах расследования я должен был это сделать.

— Какие, к чертям собачьим, интересы расследования?!! Идите вы к черту со своим расследованием! — заорала Элин. — Куда вы увозите тело?

— В Рейкьявик.

— А когда вернете на место?

— Через два дня.

— Вы только посмотрите, что вы наделали, в каком виде оставили ее могилу, — выдохнула Элин в отчаянии, словно еще не до конца поняла, что случилось. Подошла к могильному камню, оглядела поломанную оградку, вазу с цветами и яму.

Кажется, теперь все-таки уже успокоилась. Можно рассказать ей про записку.

— Понимаете, какая штука. В квартире Хольберга мы нашли записку, — сказал Эрленд, подойдя ближе к Элин. — Мы никак не могли понять, в чем тут дело, пока не узнали об Ауд и не поговорили с ее врачом. Понимаете, обычно исландские убийцы ничего не оставляют после себя, только лужу крови, а этот решил оставить записочку, чтобы нам было над чем голову поломать. И когда врач сказал, что, возможно, Ауд умерла от наследственной болезни, мне вдруг показалось, что я понял, о чем записка. Показания Эллиди льют воду на ту же мельницу — у Хольберга не осталось родственников, но у него была сестра, умерла девяти лет от роду. Мой помощник Сигурд Оли, — Эрленд показал рукой на коллегу, — нашел ее историю болезни, и Эллиди оказался прав. Как и Ауд, сестра Хольберга умерла от опухоли мозга. Весьма вероятно, что у них была одна и та же болезнь.

— К чему вы это все? Что было в записке?

Эрленд еще раз хорошенько задумался и поглядел на Сигурда Оли. Тот сначала посмотрел на Элин, затем на босса.

— Я — это он, — сказал Эрленд.

— Прошу прощения?

— Так сказано в записке, «я — это он». Слово «он» выведено заглавными буквами.

— Я — это он, — повторила в задумчивости Элин. — Что это значит?

— Мне трудно утверждать наверняка, но, по-моему, это намек на некую родственную связь, — сказал Эрленд. — Человек, который написал эти слова, вероятно, чувствовал, что у него с Хольбергом есть нечто общее. Конечно, это может быть просто какой-то псих, который впервые его видел, и записка — бред сумасшедшего. Но я так не думаю. Я полагаю, если мы определим, что это была за болезнь, все станет яснее. Думаю, она поможет нам все понять.

— Что-то общее с Хольбергом?

— Понимаете, записи в муниципалитете говорят, что у Хольберга детей не было. Отчество у Ауд не по нему, а по матери, ее звали Ауд Кольбрунардоттир. Но если Эллиди не врет и Хольберг в самом деле изнасиловал кого-то еще, кроме Кольбрун, то, кто знает, может, у него были и еще дети, кроме Ауд, пусть их матери и не обращались в полицию. Эту версию мы и разрабатываем — мы составили список потенциальных жертв Хольберга из Хусавика, это женщины, родившие детей в определенный период времени. Мы надеемся вскоре что-то найти.

— Из Хусавика?

— По словам Эллиди, предыдущая жертва Хольберга жила там.

— Что за наследственная болезнь, вы что хотите сказать, Ауд умерла от такой болезни?

— Мы должны сделать анализ ДНК, убедиться, что Хольберг отец Ауд и так далее, собрать все факты. Но если я прав, то речь идет об очень редком заболевании, передающемся от родителей к детям, связанном, вероятно, с какой-то особой мутацией в генах.

— И что, у Ауд была эта болезнь?

— Возможно, она слишком долго пролежала в гробу, чтобы мы могли точно это установить, но мы должны попытаться.

Беседуя, они дошли до церкви, Элин рядом с Эрлендом, Сигурд Оли у них за спиной. Двери были открыты, они спрятались в вестибюле от дождя.

— Я совершенно убежден, что Хольберг и в самом деле отец Ауд, — сказал Эрленд. — У меня нет ни малейших оснований сомневаться в том, что вы и ваша сестра говорили правду. Но нам нужно знать наверняка — с точки зрения расследования и суда это дело первостепенной важности. Если речь в самом деле идет о наследственной болезни, которую Ауд получила от своего отца Хольберга, то есть вероятность, что и другие люди тоже ее унаследовали. И в таком случае может выясниться, что тут имеется связь и с его убийством.

Эрленд не стал предупреждать учителя о визите, поехал сразу из Сандгерди. Надо рассказать, что случилось, плевать, что уже шесть вечера и за окном черно, как ночью, Марион Брим страсть как любит новости — а еще извиняться, что в квартире беспорядок. Квартира хотя и небольшая — только и есть что гостиная, спальня, ванная и кухня, но зато служит образцовым примером, до какого состояния можно довести свое жилье, если о нем не заботиться. Повсюду раскиданы газеты, журналы, книги, ковер не пылесосили столетиями, в раковине горы немытой посуды. Трудно игнорировать некоторое сходство с квартирой Эрленда. Весь свет — от тусклой лампочки на журнальном столике.

По части порядка Марион прибегает к незамысловатым решениям. Эрленду было предложено просто скинуть газеты с кресла на пол.

— Марион, и как же тебе не стыдно, — с места в карьер начал Эрленд. — Почему это я не от тебя узнаю, кто вел дело Кольбрун в Рейкьявике?

— Ну, тут мне нечем гордиться.

Вынимает из коробки сигару, руки маленькие, изящные, лицо страдальческое, очень большая голова, словно чужая — не подходит остальному телу, почти что хрупкому. Предлагает вторую Эрленду.

Эрленд от сигары отказался. Он пришел сюда по делу — уж он-то знал, что Марион до сих пор следит за интересными делами, выпытывает подробности у коллег, которые еще работают в полиции, иногда даже помогает в расследованиях.

— Ты хочешь побольше узнать про Хольберга.

— И про его дружков, — сказал Эрленд и, скинув газеты на пол, сел в кресло. — И про Рунара из Кевлавика.

— Да-да, как же, Рунар из Кевлавика. Он меня некогда собирался убить.

— Ну, он проспал свою удачу, нынче он старая развалина, — сказал Эрленд.

— Так ты с ним говорил, значит. У него рак, ты знаешь об этом? Думаю, ему осталось несколько месяцев, да что там, недель.

— Не знал. — Эрленд нарисовал мысленно портрет Рунара: стоит, опираясь на грабли, в саду, кожа да кости, скулы торчат, с носа капает вода.

— У него были чрезвычайно влиятельные друзья в министерстве, поэтому-то его так долго не могли выгнать. Взять хотя бы мой отчет — по-хорошему, он тянул на увольнение, а Рунар отделался лишь взысканием.

— А Кольбрун ты помнишь?

— Более жалкого живого существа мне никогда не попадалось. Узнать ее поближе мне не довелось, но могу поклясться — она в жизни никому не солгала, просто не знала, как это вообще можно. Подала жалобу на Хольберга и подробно рассказала, как с ней обошелся Рунар, это ты и без меня знаешь. В этом деле вышло так — ее слово против слова Рунара, впрочем, меня ее утверждения убедили. Разумеется, он не должен был давать ей от ворот поворот, было ясно, что Хольберг ее изнасиловал, даже без трусиков. И тут меня осенило — надо устроить им очную ставку, Хольбергу и Кольбрун. Чтобы как-то сдвинуть дело с мертвой точки.

— Очную ставку?

— Это была чудовищная ошибка. Мне думалось, получится что-то сделать. Бедная девочка.

— О чем ты?

— Мы в участке все так подстроили, будто это не очная ставка, а так, случайная встреча. Мне не пришло в голову… Кстати, вообще-то не стоит мне тебе это рассказывать. Ну, короче, вообрази — расследование в тупике, она говорит одно, Хольберг — другое. Мой помощник вызывает их обоих к нам в участок, дальше я их свожу в одном кабинете.

— И что вышло?

— С ней случилась истерика, пришлось вызвать врача. Ничего подобного с моими свидетелями никогда не случалось, ни прежде, ни потом.

— А что Хольберг?

— Стоял себе, ухмылялся.

Эрленд задумался.

— Как думаешь, ее дочь — от него?

— Черт его знает. Кольбрун всегда именно так и говорила.

— А ей не случалось упоминать другую женщину, еще одну жертву Хольберга?

— Как, за ним были еще изнасилования?

Эрленд пересказал учителю слова Эллиди, изложил, что сумел раскопать с коллегами.

Сигарный дым, за ним — Марион Брим, сидит и курит, внимательно слушает, изучает сквозь дым Эрленда. Все те же ясные глаза, пронзительный взгляд. Эти глаза до сих пор видят все насквозь — даже его, Эрленда. Кто перед ними сейчас? Усталый пожилой человек, брови словно торчат, пышные рыжие волосы спутаны, лицо в морщинах, неделю как небрит, мертвенно-бледные губы, выглядит так, будто всю жизнь смотрит только на самые мерзкие человеческие отбросы. Вот что видит Марион Брим. Жалеет его, точно, словно смотрит не на Эрленда, а в зеркало, изучает собственное отражение.

Марион Брим — и учитель, и начальник. Эрленд как сейчас помнил — вот его берут в полицию и сразу определяют в отдел, где рулит Марион. В старшие офицеры Марион так никогда и не попадет, как потом и Эрленд, расследования ведет самые обыкновенные, зато обладает огромным опытом и потрясающей памятью, которая к старости ничуть не ослабла. И в те дни, и сейчас действует один закон — все, что Марион видит и слышит, запоминается, сортируется и классифицируется, а затем отправляется на полки в это бесконечное хранилище, мозг следователя, дабы извлекаться оттуда по первому требованию. Вам нужно вспомнить подробности какого-нибудь старого дела, покрытого пылью веков? Нет ничего проще, стоит лишь направить свои стопы туда, где живет Марион Брим, и вы нырнете в омут, полный сведений об исландской преступности, столкнетесь с невероятной ясностью мысли и способностями к дедукции.

Но что же это был за ад, работать плечом к плечу с этим человеком! Эрленд до сих пор не мог взять в толк, как в одном живом существе может быть сосредоточено столько педантизма — так он прямо однажды и сказал Еве Линд. Они много лет назад насмерть разругались, было время, вообще ни слова друг другу не говорили.

Эрленд чувствовал, что чем-то разочаровал учителя. Чем — он понятия не имел, но с годами это чувство только усилилось. И тут пришло время учителю идти в отставку — и их отношения словно бы начались заново. Никакого напряжения, никакой неприязни, никакого соперничества. Марион Брим — друг, как в старые добрые времена.

— Поэтому-то я и решил заглянуть к тебе и расспросить про Хольберга, Эллиди и Гретара, — сказал Эрленд, завершив рассказ.

— Только не говори мне, что надеешься отыскать Гретара! Ведь столько лет прошло!

— Ну что, Марион, удивил я тебя? Даже, кажется, напугал.

— А что тебе удалось раскопать?

— Ничего, это была дополнительная второстепенная работа.

Ой как приятно, Марион снова извиняется!

— Я думаю, Эрленд, что он пропал в неделю, когда праздновали тысячу сто лет с заселения острова, на Полях Тинга. Мы допросили его мать, друзей, в частности, Эллиди с Хольбергом, и товарищей по работе. Гретар работал в компании «Эймскип» грузчиком. Все как один говорили, не иначе утонул, сгинул в море — потому что в трюме они бы его нашли.

— А где были Хольберг и Эллиди в эти дни?

— Оба утверждали, что были на Полях Тинга. Мы проверили, так оно и было. Другое дело, что никто не знает точно день и час, когда Гретар пропал. Когда его мать позвонила в полицию, его уже недели две как никто не видел. Ты что-нибудь нашел про это?

— Нет, — сказал Эрленд. — Да, собственно, я его и не ищу, в гробу я его видал. Не мог же он явиться из ниоткуда и пришить своего дружка Хольберга на Северном болоте. Мне важно понять, что это за шайка была, Хольберг, Эллиди и Гретар.

— Мерзкие подонки, все трое. Ну, Эллиди ты сам видел. Гретар ничем не лучше, разве что потрусливее. Мне пришлось иметь с ним дело по поводу одного ограбления, и было видно, что человек успешно делает карьеру ничтожного смехотворного воришки. Они все вместе работали на портовую службу, там и познакомились. Эллиди был у них тупой садист, лез в драку по любому поводу, особенно любил нападать на тех, кто послабее. Таким и остался. А Хольберг как раз был главарем, самый среди них башковитый, вот и из истории с Кольбрун выпутался. Мы пытались найти на него что-нибудь в те годы, но никто не желал с нами говорить, явно боялись. А Гретар был такой при них прихлебатель, застенчивый трус, если хочешь, но мне всегда казалось, что и он не так прост.

— Рунар и Хольберг были знакомы?

— Едва ли.

— Есть еще кое-что. Мы пока держим это в секрете, — сказал Эрленд. — На трупе лежала записка.

— Вот как!

— Убийца оставил на трупе листок бумаги. На нем три слова: «Я — это он».

— «Я — это он»?

— По-моему, тут явно какие-то делишки между родственниками.

— Если только это не мессианский комплекс. Какой-нибудь религиозный маньяк.

— А мне кажется, дело в родстве.

— «Я — это он»? А что он хочет этим сказать?

— Это покамест загадка.

Эрленд встал и надел шляпу, пора домой. Нет, Марион еще хочет знать, как поживает Ева Линд. Эрленд не стал вдаваться в подробности, сказал, что она пытается вернуться к нормальной жизни, направился к двери. Пожали руки, попрощались.

Эрленд уже закрывал за собой дверь подъезда, как его окликнули:

— Эрленд! Погоди минутку.

Эрленд обернулся. Не уходит, стоит в дверях. Да, что и говорить, старость никого не красит, не лицо, а сплошные морщины. Стоит ссутулиться — и вся аура достоинства и респектабельности улетучивается. Как жаль, Марион, как жаль! А ведь были времена… Давно я последний раз был в твоей квартире, давно не глядел на твои руки — как жестоко с людьми обходится время…

— Послушай. У меня просьба. Что бы ты ни узнал про Хольберга, не принимай близко к сердцу. Я серьезно, не впускай это в себя. Не дай ему ничего убить в твоей душе — ну разве только ты сам хочешь от чего-то избавиться. Не дай ему победить. Все, отпускаю тебя.

Эрленд стоял как вкопанный под дождем, пытался понять, что все это значит.

— Кстати, про ограбление.

— Какое ограбление?

— Ну, ты говоришь, Гретара привлекли за грабеж. Что он ограбил?

— Фотолабораторию. У него было что-то вроде навязчивой идеи, какая-то страсть к фотографии. Целые дни напролет только и делал, что щелкал то да се.

Сигурд Оли никак не мог придумать, как ему сформулировать вопрос. В руках у него был список — имена и адреса десяти женщин, которые жили в Хусавике незадолго до и немного после 1960 года, но затем переехали в столицу. Двух из них уже не было в живых. У двоих не было детей. Остальные шесть обзавелись потомством в интересующий их период — тогда, когда могло произойти изнасилование.

Сигурд Оли направлялся к первой из этих шести. Живет на улице Прибрежный Склон, разведена, трое взрослых сыновей.

Как, черт возьми, задавать дамам такие вопросы?

— Прошу прощения, мадам, я из полиции, начальник попросил меня узнать, не изнасиловал ли вас кто случаем, пока вы жили в Хусавике?

Он несколько раз изложил свое затруднение Элинборг, которой предстояло опросить десять других женщин, но напарница никак не могла понять, что смущает Сигурда Оли.

Сам он считал, что Эрлендова затея обречена на неудачу. Даже если Эллиди говорит правду, даже если все сойдется и они найдут ту самую женщину, где гарантия, что она согласится рассказать им о случившемся? Она всю жизнь об этом молчала! С какой стати она заговорит теперь? Ведь когда к ней в дверь постучит Сигурд Оли, или Элинборг, или сам Эрленд, ей ничего не будет стоить сказать «нет, ничего такого не было», а им ничего не останется, как ответить «извините за беспокойство» и убраться восвояси.

Ну и даже если они ее найдут и она заговорит — где гарантия, что кто-то из ее детей сын или дочь насильника?

— Тут все дело в том, как они будут отвечать на твои вопросы. Тебя ведь учили психологии, вот и примени свои знания, — сказал Эрленд Сигурду Оли, когда тот подошел к нему с этой проблемой. — Тебе нужно постараться, чтобы тебя пустили в дом, предложили кофе, а уж дальше поговорить с ними, посплетничать. Понял?

— Психология, понимаешь! — сплюнул со зла Сигурд Оли, выйдя из машины на Прибрежном Склоне. Он подумал о своей девушке, ее звали Бергтора. Черт, даже с ней он не знал, как себя вести, какая уж тут психология! Они познакомились при необычных обстоятельствах — несколько лет назад Бергторе пришлось давать показания по одному сложному делу, у них завязался роман, и вскоре они решили жить вместе. Оказалось, они неплохо подходят друг другу, у них много общих интересов и оба очень хотят построить себе уютный и красивый дом, полный разных предметов искусства. Как говорится, молодые профессионалы. Они целовались, когда приходили домой с работы, дарили друг другу подарки, иногда выпивали вместе бутылку вина, иногда с ходу ныряли в кровать, правда, в последнее время реже, чем раньше.

А все потому, что она подарила ему пару совершенно обыкновенных финских сапог на день рождения. Сигурд Оли притворился, что счастлив, но выражение удивления, даже ошеломления не покидало его лица слишком долго, и Бергтора это заметила. Он улыбнулся, но было ясно, что улыбка фальшивая.

— Ну у тебя же нет сапог, — объяснила она.

— У меня не было сапог уже сто лет, последние я снял… лет в десять, — сказал он.

— Ты не рад?

— Нет, что ты, отличные сапоги, — сказал Сигурд Оли, прекрасно понимая, что не ответил на ее вопрос. Она тоже это прекрасно поняла.

— Нет, правда, — добавил он и сразу почувствовал, что от этого будет только хуже. — Мне нравится.

— Нет, тебе не нравится, — обиделась она.

— Еще как нравится, — заверил он, не находя себе места.

Он думал только об одном — о наручных часах за 30 тысяч крон, которые он подарил ей на день рождения. Он искал их целую неделю, перерыл весь город, переговорил со всеми рейкьявикскими часовщиками — про модели, про позолоту, про механизмы, про водонепроницаемость, про Швейцарию, про все на свете. Он применил все свои детективные способности и нашел то, что надо! И Бергтора была вне себя от счастья, прыгала до потолка, ее радость была самая что ни на есть подлинная.

И вот он, Сигурд, сидит перед ней с натянутой улыбкой и притворяется, что тоже писает кипятком. Толку! Даже если бы ему приставили к виску заряженный пистолет, он не смог бы ничего изобразить.

— Значит, психология, говорите?

Сигурд Оли снова сплюнул.

Он позвонил в дверь первой дамы из списка, собрался с духом и задал ей вопрос, вложив в формулировку всю глубину своих познаний в психологии:

— Скажите, пожалуйста, вас никогда не насиловали?

Не успел он произнести последнее слово, как понял, что задание провалил.

— Чегоооооооо?!! Вы что, с ума сошли? — возопила дама, разодетая в пух и прах, с толстенным слоем косметики на щеках и выражением лица, от какого скисает молоко. — Ты кто такой?! Извращенец, из какого дурдома ты сбежал?!!

— Ой, извините, — сказал Сигурд Оли и, не теряя времени даром, ретировался.

Холодные каменные столы в морге на Баронской улице. Два тела лежат рядом. Эрленд старался не думать, что устроил дочери и отцу встречу после смерти. Тело Хольберга уже вскрывали и произвели массу анализов, но теперь нужно было сделать еще несколько, установить, не являлся ли он носителем наследственных болезней и точно ли он отец Ауд. Эрленд заметил, что пальцы у трупа черные — отпечатки пальцев снимали уже после смерти.

Тело Ауд, завернутое в белую простыню, лежало рядом. С ней пока еще ничего не делали.

Эрленд не был знаком с патологоанатомом и старался на него не смотреть. Высокий мужчина, большие руки в пластиковых перчатках, одет в зеленые больничные штаны и куртку, поверх — белый фартук, завязан на спине. На голове — синяя пластиковая же шапочка, на ногах — белые кроссовки, рот закрыт марлевой повязкой.

Эрленду не однажды случалось бывать в морге, и всякий раз он чувствовал себя отвратительно. Запах смерти, запах вскрываемых тел, эта жуткая вонь, запах формалина, запах обеззараживающих веществ — все это проникало ему в ноздри, пропитывало одежду. С потолка свисают яркие флуоресцентные лампы, распространяя по комнате без окон ровный белый свет. Пол выложен белой плиткой, стены тоже, но только до половины — выше все выкрашено белой блестящей краской. Вокруг столы с микроскопами и другими приборами, по стенам шкафы, иные со стеклянными дверцами, в них инструменты и какие-то банки. Для чего все это, Эрленд не понимал и понимать не хотел.

Другое дело приборы, разложенные на столе патологоанатома, — скальпели, пилы и зажимы. Тут Эрленду было все ясно.

Эрленд заметил, что на лампе над одним из операционных столов кто-то повесил картонную карточку, какие вешают в автомобилях, — ароматизатор воздуха. На карточке красовалась девушка в бикини, бегущая по песчаному пляжу. На другом столе магнитофон, рядом кассеты. Играет музыка, кажется, Малер. На третьем столе рядом с микроскопом — пакет с пластиковыми коробками, обед патологоанатома.

— Пахнуть давно перестала, а тело еще в отличной форме! — весело доложил патологоанатом и подмигнул Эрленду. Тот стоял у двери с таким видом, будто не знал, стоит ли ему входить в эту ярко освещенную комнату смерти и разложения.

— Ааааа? — выдохнул Эрленд, не сводя глаз с укрытой белой простыней девочки. Чего это он веселится, о чем это он?!!

— Я про девушку в бикини, — сказал врач, кивнув в сторону карточки-ароматизатора. — Пора мне новую купить. А то к запаху, который тут, так сказать, по служебной надобности, привыкнуть невозможно. Заходите, заходите, не бойтесь. Это всего лишь мясо.

Он помахал скальпелем над головой Хольберга.

— Ни души, ни жизни, одна только мясная туша. Вы верите в привидения?

— Ааааа? — снова спросил Эрленд.

— Вы верите, что души умерших следят за нами? Верите, что они летают тут по этому залу, вселяются в другие тела? Реинкарнируют? Верите в жизнь после смерти?

— Нет, не верю, — ответил Эрленд.

— Этот человек умер, получив удар тяжелым предметом по голове. Означенный предмет пропорол кожу на черепе, взломал сам череп и организовал ему новую извилину в мозгу. Я бы сказал, что тот, кто нанес этот удар, стоял прямо перед покойным, лицом к лицу. Может быть, даже смотрел ему в глаза. Правша, поскольку рана — на левой стороне. Также думаю, что он — человек в неплохой спортивной форме, юноша, быть может, или мужчина средних лет, от силы. Едва ли женщина — а если так, то работа у нее тяжелая, физическая. Хольберг скончался практически мгновенно. Наверное, увидел темный туннель и белый свет в его конце.

— Думаю, он вполне мог направиться и по другому адресу, — сказал Эрленд.

— Вам лучше знать. Кишечник пуст, есть лишь остатки яиц и кофе, прямая кишка, напротив, полная. Он страдал — впрочем, думаю, «страдал» слишком сильно сказано — от запора. В его возрасте обычное дело. Никто не заявил права на труп, так что мы подали заявление в полицию о его изъятии для нужд анатомического театра. Как вам идейка?

— Отлично, так от него куда больше пользы после смерти, чем при жизни.

Патологоанатом посмотрел на Эрленда, подошел к другому столу, взял оттуда с металлического подноса кусок мяса, повертел в руках.

— Я не могу сказать вам, хороший это был человек или нет, — объявил он. — Вот у меня в руках сердце — это могло быть сердце святого, а могло — маньяка-убийцы. Этого мы знать не можем. Но кое-что другое — можем. Если я правильно вас понял, вы хотите знать, не качало ли это сердце дурную кровь.

Эрленда шатнуло, он круглыми глазами глядел на патологоанатома с сердцем Хольберга в руках. Да уж, держит в руках мертвую плоть, словно это что-то обыкновенное, носовой платок или лист бумаги.

— Это сильное сердце, — продолжил врач. — Оно могло качать кровь еще немало лет, с таким мотором его хозяин имел все шансы дожить и до ста, и до ста двадцати.

Патологоанатом вернул сердце на поднос.

— Впрочем, у этого Хольберга есть кое-что интересное, я его подробно на сей счет, правда, еще не осматривал. Вы, вероятно, захотите, чтобы я это сделал. У него по всему телу разбросаны мелкие, легкие симптомы, указывающие, полагаю, на некое заболевание. Я у него в мозгу нашел небольшую опухоль, доброкачественную, думаю, она его немного беспокоила. Плюс у него на теле пятнышки цвета кофе с молоком, особенно под мышками.

— Пятна цвета кофе с молоком? — переспросил Эрленд.

— Да, так они называются в справочниках. Как будто на кожу пролили кофе с молоком. Вы что-нибудь знаете о них?

— Ничегошеньки.

— Ну, я рассчитываю найти и другие следы этой же болезни, когда осмотрю его подробнее.

— В истории болезни девочки есть упоминания этих пятен. У нее тоже была опухоль в мозгу, но злокачественная. Вы знаете, что это за болезнь?

— Пока не могу сказать ничего конкретного.

— Может это заболевание быть наследственным?

— Пока не могу сказать ничего конкретного.

Врач перешел к столу, где лежало тело Ауд.

— Вы слыхали про Эйнштейна? — спросил он.

— Про Эйнштейна? — удивился Эрленд.

— Ну да, Альберта Эйнштейна. С ним была любопытная история.

— Какая еще история?

— Очень странная. Но это чистая правда. Вам ничего не говорит имя Томас Харви? Не слыхали о таком? Он был, как и я, патологоанатом.

— Нет.

— У него было дежурство, когда умер Эйнштейн, — продолжил врач. — И оказалось, что наш Томас любопытный парнишка! Он, конечно, провел вскрытие, как полагается, но ведь у него на столе лежал не кто-нибудь, а сам Эйнштейн! И Томас не удержался — вскрыл Эйнштейну череп, чтобы посмотреть на его мозг. Но этим дело не кончилось — он украл мозг Эйнштейна.

Эрленд промолчал. Что за бред, к чему он клонит?

— Забрал к себе домой. Знаете, у некоторых людей есть такое, особенно когда речь идет о знаменитостях, — страсть коллекционировать всякое-разное. Харви уволили, когда обнаружили пропажу мозга, и спустя несколько лет он превратился в нечто вроде легенды, такую таинственную фигуру. Чего о нем только не рассказывали. А он просто хранил мозг Эйнштейна дома. Не знаю, как это ему с рук сошло. Родственники Эйнштейна не оставляли попыток добыть у него мозг, но без толку. В итоге, совсем уже состарившись, он заключил с родственниками физика мир и вернул им его мозг. Положил его в багажник своей машины и через всю Америку привез внуку Эйнштейна в Калифорнию.

— Это правда?

— Чистая правда, так оно и было.

— Но зачем вы мне это рассказываете? — спросил Эрленд.

Врач поднял простыню, скрывавшую тело девочки, и заглянул под нее.

— А затем, что у нее нет мозга, — сказал он и поглядел на Эрленда. От его беззаботной веселости не осталось и следа.

— Прошу прощения?

— Мозга, — повторил врач, — у девочки нет. В черепе пусто.

Эрленд не сразу понял, что сказал патологоанатом, и уставился на него в изумлении. Что он несет, ей-богу? Глянул на стол и тут же отвел глаза — из-под простыни торчала крошечная косточка. Нет, этой картины я не вынесу. Не хочу знать, как выглядят останки несчастного ребенка… Будет еще являться мне по ночам крошечный скелет…

— Вы говорили, ее уже вскрывали, — продолжил патологоанатом.

— И что, вы хотите сказать, мозга в черепе нет? — простонал Эрленд.

— Я правильно понимаю, что вскрытие уже делали?

— Да, в больнице в Кевлавике.

— Когда она умерла?

— В 1968 году.

— Вы еще говорили, кажется, что Хольберг был ее отцом, но родители девочки не жили вместе.

— Да, девочка жила с матерью.

— Может быть, мать дала разрешение на использование ее органов в медицинских целях? — спросил врач. — Вы не знаете?

— Ее мать едва ли согласилась бы на такое, — сказал Эрленд.

— Органы могли изъять и без ее согласия. Кто лечил девочку?

Эрленд назвал доктора Франка. Патологоанатом задумался.

— Знаете, такие случаи бывают. Родственников умерших иногда просят дать разрешение на выемку органов для исследований. В научных целях, вы понимаете. Нам это нужно, для студентов. Я знаю случаи, когда родственников у умершего не было и органы изымали до погребения. Но я не припомню, чтобы органы откровенно крали, особенно если были живые родственники.

— Но как вообще можно украсть мозг?

— Ну как, распилили аккуратно череп и вынули мозг целиком.

— Нет, я не об этом…

— Видно, что работал профессионал, — продолжил патологоанатом, словно не расслышав Эрленда. — Все очень аккуратно. Сначала отпиливается позвоночник, затем удаляется все лишнее снизу и вынимается мозг.

— По моим данным, мозг исследовали на предмет опухоли, — сказал Эрленд. — Вы хотите сказать, его просто не положили на место?

— Это вполне возможно, — ответил врач, закрывая тело девочки простыней целиком. — И если так, то его просто могли не успеть вовремя вернуть на место, до похорон. Его же нужно препарировать.

— Препарировать?

— Иначе с мозгом невозможно работать. Он сворачивается — как молоко. Поэтому его нужно препарировать. А это занимает много времени.

— А почему нельзя было просто взять пару образцов?

— Не могу знать. Ясно только одно — мозга в черепе нет, а в такой ситуации очень сложно установить причину смерти. Но ДНК-тесты мы можем провести — по костному материалу. Это уже кое-что даст.

Элинборг нашла Клару, сестру Гретара. Поиски первой жертвы Хольберга, «женщины из Хусавика», как ее называл Эрленд, покамест ни к чему не привели. С кем бы Элинборг ни разговаривала, у всех до единой одна и та же реакция — вначале ужас, нескрываемое удивление, которое очень быстро сменялось диким, почти неприличным любопытством. Элинборг приходилось изворачиваться, как угрю на сковородке, только бы не выдать никому детали расследования. Она понимала, что она и ее коллеги могут сколько угодно повторять, что дело деликатное и так далее и никому об их визите говорить не надо, — слухи и сплетни пойдут обязательно.

Клара жила в уютной небольшой квартире на Широком Пригорке. Стройная женщина лет пятидесяти с небольшим, черноволосая, одета в джинсы и синий свитер. Курит, одну за другой.

— Это вы говорили с мамой? — дружелюбно спросила она у Элинборг, пригласив ее в дом.

— Нет, мой начальник Эрленд.

— Мама утверждает, ее собеседник выглядел нездоровым, — сказала Клара, провожая Элинборг в гостиную и предлагая ей сесть. — Она всегда говорит странное, поди пойми, о чем она, слепая ведь, как ей видеть, как он выглядит?

Элинборг промолчала.

— У меня выходной сегодня, — сообщила хозяйка дома, словно бы оправдываясь, мол, отчего это она среди дня сидит дома, курит сигареты.

Работает в турагентстве, муж на работе, двое детей выросли и вылетели из гнезда; дочка, с гордостью доложила гостье хозяйка, учится на медицинском.

Едва затушив очередную сигарету, Клара закурила новую. Элинборг вежливо кашлянула, но намек не достиг цели.

— Я прочла про Хольберга в газетах, — сказала Клара, прерывая увлеченный монолог о собственной жизни. — А мама сказала, что ваш коллега спрашивал про Гретара. Мы с ним единоутробные брат и сестра, это мама забыла сказать. Мама вот жива еще, а оба отца уже давно умерли.

— Мы не знали.

— Вы, наверное, пришли за вещами, которые я забрала из Гретаровой квартиры?

— Если вы не против, я бы хотела на них взглянуть.

— Жил в настоящей мусорной куче, скажу я вам. Вы его не нашли, случайно?

Клара со смаком затянулась.

— Нет, — ответила Элинборг и снова вежливо кашлянула. — Правду сказать, мы вообще-то его не ищем. Ведь четверть века прошло…

— Я понятия не имею, что с ним стряслось, — перебила ее Клара, выдохнув облако дыма. — Мы редко встречались. Он меня много старше, эгоист, одна морока от него была, признаться. Слова не вытянешь, хоть клещами орудуй, ругал маму последними словами, крал у нас с ней все, что только мог достать. А потом пропал.

— Значит, Хольберга вы не знали?

— Нет.

— А Эллиди?

— Кто такой Эллиди?

— Не важно.

— Я понятия не имею, что у Гретара были за дружки. Когда он пропал, мне позвонили из полиции, некто по имени Марион. Мы отправились в Гретарову халупу, боже мой, какая там была помойка, дикая вонь, пол весь в каком-то дерьме, везде недоеденные бараньи головы, покрытые плесенью горы пюре из репы — он ничего другого не ел.

— Марион? — переспросила Элинборг.

Она не так давно работала в полиции, чтобы опознать это имя.

— Да-да, Марион.

— Вы не помните, вы не нашли у брата в квартире фотоаппарат?

— Еще бы, это был единственный целый и незагаженный предмет в том хлеву. Я его забрала, но никогда сама им не пользовалась. Полиция думала, что фотоаппарат краденый, а мне такие дела не нравятся. Я храню все это в подвале, в коробке. Вы за фотоаппаратом, значит, пришли? Хотите посмотреть?

— Если можно.

Клара встала, попросила Элинборг подождать и сходила в кухню за ключами. Они спустились в подвал, Клара отперла дверь и зажгла свет. В подвале оказалось несколько шкафов, набитых всякой всячиной — старая рухлядь, лыжи, палки, палатки, что-то еще. Элинборг заметила синий электромассажер и сифон.

— Сейчас найду, это где-то здесь, — сказала Клара, роясь в вещах. — Вот.

Она протянула Элинборг коричневую картонную коробку.

— Я сюда сложила все, что нашла у Гретара. Да у него, кроме этого фотоаппарата, ничего и не было.

Она открыла было коробку, но Элинборг ее остановила.

— Не надо ничего оттуда вынимать, — сказала она. — Там могут быть улики, нельзя их повредить.

Клара обиженно глянула на Элинборг и отдала ей коробку. В ней оказалось три детектива в мягкой обложке, перочинный нож, несколько монет и фотоаппарат — карманный «Кодак Инстаматик». Некогда, вспомнила Элинборг, это был очень модный подарок на Рождество и конфирмацию. Не бог весь что за вещица, особенно для такого фаната фотографии, каким, кажется, был Гретар, но явно свою роль исполняла исправно. Пленок нет. Эрленд просил ее обратить особое внимание на пленки — вдруг Гретар что-то оставил. Элинборг накрыла фотоаппарат носовым платком и перевернула его — в аппарате пленки тоже нет. И ни одной фотографии в коробке.

— А еще есть всякие склянки и бутылки, в них что-то налито, — сказала Клара. — Кажется, он сам проявлял пленки и печатал фотографии. Где-то у меня еще есть его фотобумага. Наверное, все уже испортилось, столько времени прошло, а?

— Думаю, вы правы, — согласилась Элинборг.

Клара решила еще порыться в шкафу.

— Вы у него в квартире пленок не видели? Вы не знаете, где он их мог хранить?

— Нет, не видела. Не знаю.

— А почему он вообще занимался фотографией?

— Не знаю, наверное, ему нравилось.

— А кого он снимал? Он вам фотографии свои не показывал?

— Нет, никогда. Я же говорила, мы мало общались. Не знаю, куда делись его отпечатки. От Гретара не было никакого толку, ничего путного никогда, — сказала Клара и пожала плечами, — кажется, я вам уже говорила.

— Если вы не против, я заберу эту коробку с собой, — сказала Элинборг. — Это ненадолго, мы скоро ее вернем.

— А что вообще происходит? — наконец спросила Клара, до этого момента интерес полиции к брату не удивлял ее. — Вы что, знаете, где он?

— Нет, — твердо, с нажимом повторила Элинборг. — Никаких новостей, увы.

Вечером того же дня Сигурд Оли и Элинборг сидели в участке в кабинете Эрленда. Поиски женщины из Хусавика пока никуда не привели. С точки зрения Сигурда Оли, ничего удивительного, они никогда ее так не найдут. Эрленд, огрызнувшись, поинтересовался, может ли Сигурд Оли предложить метод получше, тот покачал головой.

— Мне кажется, мы ищем что-то другое, а не убийцу Хольберга, — сказала Элинборг, глядя Эрленду в глаза. — Что-то совсем другое, и я даже не понимаю, что именно. Ты вынул девочку из могилы, и я до сих пор не могу понять зачем. Ты принялся искать человека, который пропал четверть века назад и который, на мой взгляд, не может иметь к нашему делу ни малейшего отношения. Мне кажется, мы не задали себе самый простой и очевидный вопрос: а что, если убийца был совершенно незнаком с Хольбергом, что, если это был просто грабитель? Я думаю, это самое простое объяснение. Мне кажется, надо искать именно этого человека. Это был какой-то наркоман, тот самый парень в зеленой армейской куртке. Мы же ничего в этом направлении не делали.

— А может, это человек, которому Хольберг платил за услуги, — подхватил Сигурд Оли. — У него столько порнухи на компе, я уверен, он кому-то платил за секс.

Эрленд смотрел в пол, слушая критику коллег. Он понимал, что Элинборг почти на сто процентов права. Может, он просто немного не в себе, слишком переживает за Еву Линд. В самом деле, где она, как себя чувствует, что, если за ней уже гонятся какие-нибудь головорезы?

И я не в силах ее защитить! Черт. Но к делу. Сигурду Оли и Элинборг пока ни к чему знать про наш разговор с патологоанатомом.

— У нас есть записка, — начал Эрленд. — Мы нашли ее на теле убитого. Решительно исключено, что она оказалась там случайно.

Дверь в кабинет Эрленда открылась, и вошел начальник группы судебных экспертов.

— Я домой, — сказал он, — просто хотел предупредить, что мои ребята все еще возятся с фотоаппаратом и как только что-нибудь интересное обнаружат, сразу же тебе сообщат.

Вышел вон, не попрощавшись, и закрыл за собой дверь.

— Верно, может, мы за деревьями не видим леса, — сказал Эрленд. — Может, ответ прост и это был какой-то псих. Но может быть — я-то убежден, что так оно и есть, — у этого убийства глубокие корни. Думаю, никакой простотой тут и не пахнет. Думаю, ответ лежит в характере Хольберга, в том, что он совершил в прошлом.

Эрленд помолчал.

— И снова обращаю ваше внимание на записку, — продолжил он. — «Я — это он». Как ты предлагаешь решать эту загадку?

— Может, это ему какой-нибудь «друг» написал. — Сигурд Оли показал кавычки пальцами. — Или приятель по работе. Эти версии мы особенно не разрабатывали. Правду сказать, я не понимаю, чего мы намерены достичь, ища эту женщину из Хусавика. И кстати, я так и не придумал, как мне задавать им вопрос об изнасиловании? Я пока что с разбега получаю скалкой по башке, и мне это надоело.

— Эрленд, ну подумай, от кого твоя информация? От Эллиди! Он небось такую историю запускает не первый раз, — не сдавалась Элинборг. — Его же хлебом не корми, дай выставить нас на посмешище. Ты об этом не думал?

— Да бросьте вы оба, — отмахнулся Эрленд; как же мне надоело их нытье! — Расследование вывело нас на эту тропинку. Мы не имеем права относиться небрежно к показаниям, кто бы их ни давал. Я знаю, исландские убийства обычно просты, как пробка, но это убийство не вписывается в привычные каноны, иначе слишком многое надо списать на случайность. Нет, я уверен, это не спонтанный акт насилия, совершенный каким-то невменяемым.

Зазвонил телефон. Эрленд снял трубку, послушал немного, кивнул, сказал «спасибо» и повесил трубку на место. Ну, я же говорил!

— У судэкспертов новости, — сообщил он, глядя на Элинборг и Сигурда Оли. — Они доказали, что фотография могилы Ауд снята фотоаппаратом Гретара. Ребята вставили в аппарат пленку и сделали несколько снимков — царапины и пятна совпадают. Так что теперь мы знаем — с высокой вероятностью фотографию сделал сам Гретар. Может, конечно, его аппаратом воспользовался кто-то другой, но это куда менее логичный вариант.

— И что это нам дает? — спросил Сигурд Оли и нервно посмотрел на часы. Сегодня вечером он пригласил Бергтору в ресторан — заглаживать свою бестактность.

— Ну как что, — ответил Эрленд. — Для начала ясно — Гретар знал, что Ауд дочь Хольберга. А этот факт мало кому был известен. Далее, ясно, что Гретар почему-то решил дать себе труд, во-первых, найти могилу, во-вторых, сделать фотографию. Его Хольберг попросил или он решил сам, ему назло? Может быть, исчезновение Гретара связано с этой фотографией? Если да, то как именно? Чего Гретар хотел достичь с помощью снимка? Почему его спрятали в письменном столе у Хольберга? Вообще, что это за странная идея — фотографировать детские могилы?

Элинборг и Сигурд Оли смотрели на Эрленда. Голос босса постепенно превратился в шепот, они поняли, что он уже говорит не с ними, а сам с собой, словно их и нет вовсе. Зачем-то стал массировать себе грудь, явно не замечая, что делают его руки. Коллеги переглянулись, но спросить босса не решились.

— Нет, правда, что это за странная идея, фотографировать детские могилы? — повторил Эрленд.

Эрленд проснулся от телефонного звонка. Трели сверлили ему голову, пока он не смирился с необходимостью продрать глаза и оглядеться. Опять заснул в кресле в гостиной. Плащ и шляпа валяются на диване, в квартире темно.

Эрленд встал на ноги, прикидывая, можно ли еще один день проходить в той же одежде, что позавчера. Не помню уже, когда последний раз переодевался. Перед тем как снять трубку, заглянул в спальню — обе девушки мирно спят в его кровати — и прикрыл дверь поплотнее.

Звонил Сигурд Оли.

— Отпечатки пальцев на фотоаппарате совпадают с теми, что на фотографии, — сказал он, не здороваясь.

Господи, о чем он? Напарнику пришлось повторить дважды, пока до Эрленда дошло.

— Ты хочешь сказать, это отпечатки Гретара?

— Так точно.

— При этом на фотографии есть еще и пальчики Хольберга, так? — уточнил Эрленд. — Интересно почему? Они что-то замышляли?

— Отрежь мне яйца, если я знаю, — ответил Сигурд Оли.

— Чегооооо?

— Ничего. В общем, ты прав, можно смело предполагать, что фотографию сделал Гретар. Потом он показал ее Хольбергу, или же Хольберг ее как-то нашел. Так. Что у нас на сегодня? Продолжаем искать женщину из Хусавика? Может, у тебя есть какие-то новые идеи?

— И да и нет, — ответил Эрленд.

— В общем, я поехал в Граварвог. Мы почти всех тех, кто переехал в столицу, опросили. Как закончим тут, посылаем гонца в Хусавик?

— Совершенно верно, — сказал Эрленд и повесил трубку.

Ева Линд тоже проснулась от телефонного звонка и копошилась на кухне. В той же одежде, что вчера, как и девушка из Гардабая, — Эрленд вернулся в притон, вынес ее, загрузил в машину и отвез обеих к себе.

Ева Линд убежала в туалет, не говоря ни слова, Эрленд услышал, как ее рвет. Эк ее разобрало, однако, судя по звукам. Голова не варит, силы есть только пойти на кухню и сделать кофе. Выпил две чашки, пока дочь не вернулась, вытирая лицо. Выглядит совершенно ужасно. Такая тощая, кожа да кости.

— Я знала, что она тоже балуется наркотой, — прохрипела Ева Линд, садясь напротив отца, — но встретила ее там по чистой случайности.

— Что случилось? — спросил Эрленд.

Ева подняла глаза.

— Я стараюсь изо всех сил, — сказала она, — но мне трудно.

— По твою душу приходили два сквернослова. Я нашел некоего Эдди, которому ты якобы должна, отдал ему немного денег. Он мне и подсказал, где тебя найти.

— Эдди в порядке, нормальный парень.

— Ты и дальше будешь стараться?

— Может, мне избавиться от него? — Ева Линд смотрела в пол. — Я не знаю, боюсь, вдруг теперь с ним что-то не так.

— По-моему, ты делаешь это намеренно.

Ева Линд подняла глаза:

— Кретин!!! Сраный кретин!

— Кто, я?!

— Да, ты.

— А что я, по-твоему, должен думать?! Ну-ка, доложи мне!!!

Эрленд взорвался.

— Как ты смеешь! Вечно жалеешь себя, я бедная-несчастная, я то да се!!! Это отвратительно! Как тебя от самой себя не тошнит?! Тебе так нравится общаться с этим сбродом, что ты ничего лучшего и вообразить не можешь? Да какое право ты имеешь так обращаться с собственной жизнью?! Какое право ты имеешь так обращаться со своим едва зачатым ребенком?! Ты думаешь, тебе плохо? Думаешь, ты такая одна на свете? Что тебе хуже всех? Нашлась тоже, обиженная!!! Я сейчас расследую смерть девочки, которой не исполнилось и четырех лет!!! Она заболела и умерла. Какая-то неведомая болезнь — и бах, ее нет! Я видел ее гроб, в нем метра нет!!! Слышишь, что я тебе говорю? Какое, к черту, у тебя вообще есть право жить?!! Ну-ка, доложи мне!

Эрленд орал, выскочил из-за стола, со всей силы бил по нему кулаками, задрожали чашки, он схватил первую попавшуюся и швырнул ее об стену за спиной Евы Линд. Тут на него совсем накатило — перевернул стол, смахнул на пол все, что на нем было, смахнул на пол все, что стояло у раковины и на подоконнике, кастрюльки, тарелки и стекло. Ева Линд сидела на стуле, не шелохнувшись, смотрела, как отец громит кухню. И вдруг зарыдала.

Приступ ярости прошел, Эрленд повернулся к Еве Линд, увидел, что у нее трясутся плечи, что она закрыла лицо руками. Грязные волосы, тонкие руки, запястья не больше его пальцев, тощая, вся дрожит. Босая, под ногтями грязь.

Попробовал отнять ее руки от лица, она не далась. Хотел извиниться, обнять ее.

Не сделал в итоге ни того ни другого, а просто сел рядом на пол. Зазвонил телефон, Эрленд его проигнорировал. Девушка из Гардабая не подавала признаков жизни. Телефон перестал звонить, квартиру наполнила тишина, слышно только, как рыдает Ева Линд.

Да, назвать меня образцовым отцом язык не повернется, и слова, что я ей говорил, кто-нибудь другой мог сказать и мне самому. Может, это я на себя орал, оттого что зол на Эрленда Свейнссона не меньше, чем на Еву Линд. Психолог бы объяснил мне, что я вымещаю на дочери гнев. Но кажется, все-таки сработало — еще никогда я не видел, чтобы Ева Линд плакала. С двух лет такого не случалось — впрочем, когда ей было два, я как раз от них и ушел.

Прошло еще немного времени, Ева Линд убрала руки от лица, вытерлась и шмыгнула носом.

— Это ее папаша, — сказала она.

— Ее папаша? — недоуменно переспросил Эрленд.

— Ну, который чудовище. В записке было «он чудовище, что я наделала». Так это ее папаша. Он к ней полез, как только у нее начали расти груди, и чем старше она становилась, тем дальше он заходил. Даже на ее свадьбе не нашел сил держать руки при себе! Утащил ее в какую-то комнату в ресторане, где никого не было, сказал ей, как сексуально она выглядит в свадебном платье, что он не в силах сдержаться, что не может пережить и мысли, что она его бросает. Начал ее лапать, тут-то у нее крыша и уехала.

— Ну и семейка! — простонал Эрленд.

— Я знала, что она баловалась наркотой — просила меня пару раз достать ей дозу. В общем, она совсем психанула и от отчаяния побежала к Эдди, в тот же день. С тех пор валялась в этом притоне.

— И мне кажется, ее мама обо всем знала, — продолжила, помолчав, Ева Линд. — С самого начала. И ничегошеньки не сделала, пальцем не пошевелила. Слишком, видишь, шикарный у них дом. Слишком много машин.

— А в полицию она обратиться не хочет?

— Ну ты даешь!

— В смысле?

— Ты что! Пройти через все эти унижения ради каких-то трех месяцев условно? И это при условии, что ей поверят! Пап, ты смеешься!

— Ну и что она собирается делать?

— Вернется к своему перцу, ну, мужу. Мне кажется, она его любит.

— Ага, значит, она считает, что сама во всем виновата?

— Да она сама не знает, что и думать.

— Нет, Ева. Она же написала: «Что я наделала?» Это значит, что она берет вину на себя.

— Ну не знаю, по-моему, она от ужаса просто не понимает, что говорит. Что, согласись, неудивительно.

— Нет, ну скажите мне, и почему всегда самые счастливые люди в этом мире — мерзкие чудовища, чертовы извращенцы?! Ходят, лыбятся, словно у них совести нет, словно их внутри ничего не гложет!!!

— Не смей больше со мной так говорить, — сказала Ева Линд. — Никогда больше, обещай.

— Ты еще кому-то должна, кроме Эдди?

— Есть еще кое-кто. Но с Эдди главная проблема.

Снова зазвонил телефон. В спальне проснулась девушка из Гардабая, огляделась, вылезла из кровати.

Брать трубку или черт с ней? Идти вообще на работу или тоже черт с ней? Может, остаться с Евой? Провести день с ней, сводить ее к врачу, чтобы он поглядел, что там с эмбрионом, — да вообще, посмотрел, как она и что. Быть рядом.

Телефон не переставал звонить. Девушка вышла в коридор, не понимая, где она, крикнула, есть ли кто дома. Ева Линд крикнула, что все на кухне. Эрленд встал, поздоровался с девушкой, та не ответила. Все спали в одежде. Девушка оглядела кухню, в которой только что отбесновался ее хозяин, косо посмотрела на него.

Придется все-таки взять трубку.

— Чем пахло в квартире у Хольберга?

Эрленд ни черта не понял. Чей это вообще голос? А-а, Марион Брим.

— Чем пахло? — переспросил Эрленд.

— Да-да, не помнишь, чем пахло у него в квартире?

— Ну, чем обычно пахнет в подвалах, — сказал Эрленд. — Влажность, вонь еще какая-то. Странный запах, я его не узнал. Лошадиный навоз, может быть, или в этом роде. А что?

— Нет, это не лошадиный навоз, — ответили из трубки. — Я тут за последние дни много читаю про Северное болото. Поговорили мы еще с одним водопроводчиком, знакомым, тот меня послал к другому водопроводчику. В общем, видишь, коротаю время в беседах с водопроводчиками, в моем списке уже добрый десяток.

— А чем тебе интересны водопроводчики?

— О, это жутко интересное занятие, трубопровод прокладывать. Кстати, ты мне ничего не сказал про пальчики на фотографии.

В голосе явно слышна обида.

— Не сказал. Как-то мы не затронули эту тему.

— Ну, это не важно, остальное ты мне про Гретара и Хольберга рассказал. Гретар, конечно, знал, что Ауд — дочь Хольберга. Но может быть, Гретар знал что-то еще.

На что это Марион намекает?

— Не понимаю, о чем ты, — сказал Эрленд, помолчав.

— Смотри. Он ведь жил на Северном болоте, так? А какая самая любопытная особенность у этого района?

— Понятия не имею, — признался Эрленд. Загадочно изъясняется, поди пойми, что тут к чему.

— Не удивительно, что мы до сих пор не обратили на это внимания, — ведь это настолько очевидно.

— Ну так в чем дело-то?

В трубке замолчали. Театральная пауза, не иначе.

— В названии!!! Северное болото!

— И что?

— Ну трясина там, понимаешь, трясина! Дома построены на осушенном болоте.

В Граварвоге, в очередном трехэтажном бетонном доме, Сигурда Оли ждал сюрприз — не успел он и слова сказать, как дама, открывшая ему дверь, заявила, что знает, зачем он пришел, и пригласила зайти.

На дворе раннее утро, небо обложено, моросит. Осенняя мгла застилает город, словно предупреждая, что скоро уже зима, будет еще темнее и холоднее. По радио выступают люди, говорят, что такого дождя не видели уже лет десять — льет не переставая целую неделю.

Хозяйка предложила Сигурду Оли снять куртку, повесила ее на вешалку в шкафу. Из кухни вышел человек примерно того же возраста, что и хозяйка, пожал гостю руку. Обоим за семьдесят, одеты в спортивные костюмы и белые носки — видимо, собираются на пробежку. Сигурд Оли оторвал их от утреннего кофе.

Квартира маленькая, но умело обставленная — небольшая ванная, кухня, гостиная и просторная спальня, внутри жарко, как в бане. На предложение тоже выпить кофе Сигурд Оли кивнул и попросил к тому же стакан воды — у него пересохло во рту. Поговорили немного о погоде, но Сигурд Оли не мог больше терпеть.

— Значит, вы говорите, вы меня ждали, — сказал он, отхлебывая из чашки. Вкус отвратительный, подкрашенная вода, а не кофе.

— Ну, все только об одном и говорят, про эту несчастную женщину, что вы разыскиваете.

Сигурд Оли сделал круглые глаза.

— Ну, все, кто родом из Хусавика, — пояснила женщина таким тоном, словно Сигурд Оли должен был догадаться сам, ведь это так очевидно. — С тех пор как вы начали ее искать, мы ни о чем другом и не разговариваем. У нас такой клуб выходцев из Хусавика, здесь, в столице. Я уверена, все уже знают, что вы ищете эту несчастную.

— Так, значит, это самый горячий слух в городе? — спросил Сигурд Оли.

— Да что там в городе! Только вчера звонили трое моих знакомых из столицы, а сегодня утром уже из самого Хусавика. Все сплетничают только об этом.

— Ну и до чего вы досплетничались?

— Да ни до чего толком, — вздохнула хозяйка и глянула на мужа. — А что этот мужчина с ней сделал?

Даже не пытается скрыть любопытство, как же, такая клубничка! Как она смеет, какое ей дело! Сигурда Оли передернуло — отвратительно. Надо постараться не сболтнуть лишнего.

— Речь идет о некоторых телесных повреждениях, — сказал он. — Мы ищем жертву, но про это вы и так догадались.

— Еще бы. Но зачем? И все-таки, что он с ней сделал? И почему вы ищете ее сейчас? Я думаю, то есть мы думаем, — она кивнула в сторону мужа, который до сих пор не произнес ни слова, — как это странно, что после стольких лет вам зачем-то она понадобилась. Мне кто-то сказал, ее изнасиловали. Это правда?

— К сожалению, соображения тайны следствия не позволяют мне раскрывать подробности, — сказал Сигурд Оли. — Возможно, это вообще событие второстепенное — я имею в виду для дела, которым мы занимаемся сейчас. Думаю, вам не стоит поднимать такой уж шум — в смысле, когда вы говорите с земляками. У вас есть еще что-нибудь полезное для меня?

Хозяйка и хозяин переглянулись.

— Какой такой шум? — удивилась женщина. — Никакого шума мы не поднимаем. Скажи, Эйви?

Она поглядела на мужа, тот замялся.

— Эй, отвечай-ка! — прикрикнула она, муж вздрогнул.

— Нет, не думаю, нет, конечно, какой такой шум.

У Сигурда Оли зазвонил мобильный. Он не то что Эрленд, держит аппарат не в кармане куртки, где его не найдешь, а в специальном кожаном чехольчике на ремне брюк. Да и брюки выглажены, не то что у босса. Сигурд Оли извинился перед хозяевами и снял трубку.

— Приезжай-ка ты на квартиру к Хольбергу, да поскорее, — раздался из динамика голос Эрленда.

— А что происходит? — спросил Сигурд Оли.

— Копаем, брат, работа у нас, у полицейских, такая — копать, — сказали на другом конце, после чего раздались короткие гудки.

Прибыла бригада судебных экспертов и немедленно приступила к вскрытию полов — сразу во всей квартире, в комнатах, на кухне, в ванной и в кладовке. Получение разрешения на эту операцию заняло весь день, Эрленду пришлось долго убеждать комиссара, что для вскрытия полов в квартире Хольберга есть достаточные основания. Еле уговорил, если бы не убийство, тот не согласился бы. Но зато дал разрешение сразу начать работу.

Эрленд представил раскопки в квартире Хольберга как один из шагов в поисках убийцы — ведь Гретар вполне может им быть, если он еще жив. И тут у полиции есть шанс поймать сразу двух зайцев — ибо если Марион Брим не ошибается, то следствие и снимет с Гретара подозрение в убийстве и заодно раскроет двадцатипятилетней давности дело о пропаже без вести.

Наступили сумерки, когда к дому подъехал грузовик — самый большой, какой только смогли найти. Туда предстояло загрузить весь Хольбергов скарб, кроме прикрученных к стенам шкафчиков и их содержимого. Вслед за грузовиком приехал трактор со здоровенным сверлом-перфоратором. Вокруг собрались следователи и судэксперты. Жильцов покамест не видно.

Весь день лил дождь, как и прошедшую неделю, но уже не такой сильный, к вечеру стало просто легко моросить. Эрленд, как обычно, стоял с сигаретой в руках, рядом — Сигурд Оли и Элинборг. Неподалеку собралась толпа зевак, близко подойти, правда, не решаются. Среди глазеющих — несколько журналистов, пара операторов с телевидения и фотографы. Соседние улицы заставлены машинами с логотипами телекомпаний и прессы. Эрленд подумал, не приказать ли им всем убираться, в конце концов, он же сам запретил следственной группе контактировать со средствами массовой информации.

Команда работала быстро, и квартира Хольберга вскоре опустела. Оставалось решить, что делать с вещами, — в итоге Эрленд приказал отправить все на полицейский склад.

В кузов закинули последнее — свернутые в трубку листы линолеума и ковры, — и грузовик, тарахтя, выехал со двора.

Начальник группы подошел к Эрленду и пожал ему руку. Лет пятидесяти, зовут Рагнар, полноват, черноволос и непричесан. Учился в Великобритании, читает только английские детективы и смотрит исключительно английские детективные сериалы.

— В хорошенькую же историю ты нас втянул, Эрленд, а? — хихикнул Рагнар, махнув рукой в сторону журналистов.

Веселый человек, ему ужасно понравилась идея взломать весь пол ради шанса найти под ним труп.

— Как тебе квартирка? — спросил Эрленд.

— Полы покрыты толстым слоем краски, похоже, такой, какой красят корабли, — ответил Рагнар. — Так сразу и не скажешь, вскрывали их раньше или нет, — никаких следов. Мы постучали по полу во всех местах, и отовсюду идет один и тот же гулкий звук. Видимо, пустоты под всей квартирой. Может, там грунт просел, а может, еще чего-то, не знаю. Бетон в этом доме качественный, настоящий, а не это дерьмо с шлаковыми добавками, да к тому же толстенный. Но кое-где есть влажные пятна на краске. Этот твой водопроводчик не может нам, часом, помочь?

— Он живет в доме престарелых в Акюрейри и клянется, что прежде сдохнет, чем согласится еще хоть раз съездить к нам сюда на юг. Но он очень подробно описал, где именно вскрывал пол.

— Еще мы засунули камеру в канализационную трубу, пробуем с ее помощью найти место починки.

— Ты уверен, что нам потребуется это чудовище? — спросил Эрленд, кивнув в сторону трактора с перфоратором.

— Понятия не имею. Мы захватили с собой оборудование поменьше, но пробиться сквозь этот бетон пока не смогли. Посмотрим, может, нам удастся просверлить дыру где-нибудь и запустить туда еще одну камеру.

— Надеюсь, этого будет достаточно. Не хотелось бы сносить дом целиком.

— И еще там воняет, как у черта из задницы, вот что я тебе скажу! — сплюнул Рагнар и предложил Эрленду проводить его в квартиру.

Внутри трое экспертов, одетые в белые халаты, ходили по квартире туда-сюда и стучали молотками по полу; те места, где звук был гулкий, отмечали фломастерами.

— Согласно данным из муниципалитета, это подвальное помещение переделали в квартиру в 1959 году, — сказал Эрленд. — Хольберг купил ее в 1962 году, вероятно, немедленно сюда въехал и больше никогда не переезжал.

Один из экспертов подошел и поздоровался с Эрлендом, в руках у него были поэтажные планы здания.

— Туалеты расположены посередине каждого этажа. Канализационные трубы спускаются сюда сверху и уходят под фундамент — тоже в центре подвала, в подвальном туалете. Туалет был здесь изначально, видимо, квартиру планировали вокруг него. Туалетная труба подсоединена к трубе ванной, идет оттуда прямо на восток, проходит под гостиной и спальной и выходит на улицу.

— Наши поиски не ограничиваются канализационной трубой, — заметил Рагнар.

— Разумеется, но мы запихнули камеру в нее снаружи, через уличный водосток. Коллеги сказали мне, что труба лопается где-то в районе спальни, так что мы решили сначала заглянуть туда. Насколько я понял, пол вскрывали тоже примерно там.

Рагнар кивнул и вопросительно посмотрел на Эрленда, тот пожал плечами, словно работа экспертов — не его дело.

— Лопнула она, по-видимому, недавно, — сказал Рагнар. — Оттуда, наверное, и идет запах. А ты говоришь, что твоего клиента закопали под полом лет эдак двадцать пять назад?

— Именно тогда он пропал без вести, больше покамест ничего сказать не могу, — ответил Эрленд.

Вся эта беседа проходила на фоне чего-то вроде колокольного звона — удары молотков по полу гулким эхом разносились по подвалу, отражаясь от голых стен. Один из экспертов достал из какого-то черного чемодана наушники, надел их, взял в руки дрель-перфоратор, включил ее в сеть, несколько раз нажал на кнопку, проверяя, работает ли. Дрель была в порядке, он установил сверло на полу и включил прибор. Звук оглушительный, остальные эксперты тоже быстро достали наушники.

Дрель не дала никакого эффекта — на толстом бетоне не появилось и царапины. Эксперт отложил дрель и мрачно покачал головой. Лицо в капельках пота, весь в пыли.

— Придется задействовать трактор. И еще нам потребуются маски. Кстати, давно хотел спросить, какому умнику пришла в голову эта увлекательная идея?

Эксперт в сердцах сплюнул.

— Хольберг едва ли мог просверлить тут дыру так, чтобы никто не заметил, — сказал Рагнар.

— А он ничего такого и не делал, дыру в полу пробил для него водопроводчик.

— Ты хочешь сказать, он его сквозь отверстие для канализационной трубы пропихнул вниз?

— Увидим. Возможно, нам придется под полом хорошенько повозиться. А может, там и вовсе ничего нет.

Эрленд вышел на улицу подышать свежим ночным воздухом. Сигурд Оли и Элинборг сидели в машине и ели горячие сосиски — Сигурд Оли сбегал в ближайший ларек. Эрленда на приборной доске ждала его сосиска, он заглотнул ее, не жуя.

— Если мы найдем там тело Гретара, что это нам даст? — чавкая, спросила Элинборг Эрленда.

— Дорого бы я дал, чтобы знать, — задумчиво отозвался Эрленд.

В этот момент на улице появился начальник рейкьявикской полиции и принялся что есть сил колотить по окну машины. Эрленд открыл дверь, начальник потребовал, чтобы тот вышел поговорить, примеру босса последовали Сигурд Оли и Элинборг. Начальника звали Хрольв, на работе его сегодня никто не видел — доложили, что он болен, но на вид — здоров как бык. Очень толстый, одевается так, что его еще больше полнит. Про него говорили, что он не живет, а спит летаргическим сном, — никакого толку от него ни в одном расследовании еще ни разу не было. Каждый год он неделями не появлялся на работе, сказываясь больным.

— Почему меня не поставили в известность о планируемой операции? — спросил Хрольв, дрожа от гнева.

— На работе сказали, ты болен, — ответил Эрленд.

— Да пошел ты, — плюнул Хрольв. — Ишь чего себе возомнил, думаешь, можешь рулить полицией, как хочешь, в мое отсутствие?! Как же, фигу, я твой начальник, забыл?! Ты обязан докладывать мне о любой подобной операции! Эти твои наития можешь запихнуть себе сам знаешь куда, сначала ты должен доложить мне!

— Хрольв, постой, на работе сказали, ты болен, — повторил Эрленд, притворяясь, что очень удивлен видеть начальника.

— Как тебе удалось обвести вокруг пальца комиссара? — шипел Хрольв. — Как ты вообще додумался, что тут под полом труп? У тебя же нет никаких улик, никаких доказательств! Ничего, кроме какой-то сраной чуши про оседающую землю и вонь. Ты что, совсем сбрендил?

Сигурд Оли осторожно подошел к кипящему начальнику.

— Простите, коллеги. Эрленд, тебя домогается какая-то женщина, — сказал он, протягивая Эрленду мобильный, босс оставил его в машине. — Это личное дело. Судя по голосу, она в жуткой панике.

Хрольв повернулся к Сигурду Оли и приказал ему убираться к чертям собачьим.

Сигурд Оли и бровью не повел.

— Эрленд, тебе нужно немедленно с ней поговорить.

— Что это все, черт побери, значит?! Да как вы смеете!!! Я что, пустое место?!! Я что, не существую?! — заверещал и затопал ногами Хрольв. — Что это за чертов заговор? Эрленд, если ты намерен взламывать полы в домах только потому, что оттуда воняет, то гляди, как бы не пришлось полиции всю оставшуюся жизнь только этим и заниматься! Это же абсурд! Чушь поросячья!

— Я не сам додумался, мне эту блестящую идею подкинули, автор — Марион Брим, если тебе интересно, — сказал Эрленд, словно и не слышал филиппик начальника. — Я решил, что идея стоящая, такого же мнения был и комиссар. Прошу прощения, что не стал докладывать тебе, но прими мои заверения, что я очень рад видеть тебя в добром здравии, — а ведь еще с утра по участку только и говорили, что ты едва встаешь с постели. Хрольв, я правда очень рад, с выздоровлением тебя! А теперь прошу меня извинить.

Эрленд повернулся спиной к Хрольву, тот выпучил глаза на Эрленда и Сигурда Оли, мучительно желая что-то такое им сказать, но не зная, что именно.

— Кстати, я тут подумал, — сказал Эрленд, — нам давным-давно пора сделать одну вещь.

— Ты о чем? — не понял Сигурд Оли.

— Свяжись с портовой службой, узнай, не могут ли они проверить, бывал ли Хольберг в Хусавике или окрестностях в начале шестидесятых.

— Есть, босс, а теперь будь так добр, поговори с этой мегерой.

— Какой мегерой? — сказал Эрленд, прикладывая трубку к уху. — Не знаком ни с одной мегерой.

— Ее звонок перевели тебе на мобильный, она сначала звонила в участок. Ей сказали, мол, ты занят, но она такой скандал подняла, что решили все-таки вас соединить.

В этот самый миг судебные эксперты запустили большой перфоратор. Из подвала раздался оглушительный грохот, из дверей повалила пыль. Полиция заранее задрапировала окна, чтобы снаружи не было видно, что происходит внутри. Наружу вышли все, кроме оператора машины, стали поодаль. Все как один посмотрели на часы, принялись обсуждать, не слишком ли поздно они это затеяли, ведь нельзя же ночью в жилом квартале поднимать такой грохот. Видимо, придется прерваться и продолжить наутро.

Эрленд нырнул в машину и захлопнул дверь. О, какие люди!

— Он здесь, — сказала Элин, услышав «здравствуйте» Эрленда. По тону слышно, она в сильном возбуждении.

— Элин, успокойтесь. О чем вы?

— Он стоит прямо перед моим домом, под дождем, смотрит на меня.

Не говорит, а шепчет.

— Кто, Элин? Вы дома? В Кевлавике?

— Я не заметила, когда он подошел, не знаю, сколько времени он уже тут стоит. Я только что его заметила. Меня не хотели соединять.

— Я понятия не имею, о чем вы говорите, Элин. Что происходит?

— Да об этом мужчине. Об этом чудовище. Я уверена, это он!

— Да кто?

— Подонок, который надругался над Кольбрун!

— Кольбрун? О чем вы, в конце концов?

— Я понимаю. Это невозможно, но я его узнала. Вот он, стоит на тротуаре.

— Вы ничего не путаете?

— Ничего я не путаю!!! Вы это бросьте! Я в полном порядке!!!

— Какой еще подонок, Элин?

— ДА ХОЛЬБЕРГ, ЧЕРТ ПОБЕРИ!!! — яростно прошипела Элин. — Он стоит прямо у меня перед домом!

Эрленд молчал.

— Эй, вы там? — прошептала Элин. — Что вы намерены делать?

— Элин, — твердо сказал Эрленд, — это не может быть Хольберг. Хольберг мертв. Это кто-то другой.

— Нечего говорить со мной, как будто я дитя малое. Вот он, как живой, стоит на улице, под дождем, пялится на меня. Чудовище.

Связь оборвалась, Эрленд завел машину. Сигурд Оли и Элинборг проводили его взглядом — сдал назад сквозь толпу и растворился во мраке улицы. Коллеги переглянулись и пожали плечами — они уже давно решили: не стоит даже пытаться угадать, что приходит в голову боссу.

Еще не повернув на шоссе, Эрленд связался с полицией Кевлавика и послал их к дому Элин арестовать человека в голубом анораке, джинсах и белых кроссовках — так, сказала она, выглядит незваный гость. Эрленд обратил особое внимание полиции, что сирены и мигалки включать нельзя, надо приблизиться к нему медленно и бесшумно, дабы не спугнуть.

— Чертова мегера, точно Сигурд сказал, — буркнул себе под нос Эрленд, повесил трубку и полетел из столицы через Гаванский залив в Кевлавик.

Машин на дороге было много, видимость плохая, но Эрленд старался, как мог, — пролезал во все дыры, обгонял по встречной и проезжал на красный. В Кевлавике он был через полчаса. Когда рейкьявикской полиции выдали переносные мигалки, которые можно ставить на крышу обычных машин в случае необходимости, Эрленд смеялся, мол, зачем реальным следователям игрушки из детективных сериалов, — а вот сегодня как пригодились!

У дома Элин уже стояли две других полицейских машины, Элин и коллеги из Кевлавика ждали его внутри. Мужчина, оказывается, растворился во тьме буквально за пару минут до появления полиции. Элин показала приехавшим, в какую сторону убежал гость, но найти его не удалось. Приехавшие не знали, что им делать с хозяйкой, — она наотрез отказывалась говорить, что это был за человек и почему он ей угрожает; с их точки зрения, он не совершил ничего предосудительного — не считать же стояние под дождем перед домом уголовщиной?

По появлении Эрленда полицейские обратили свои вопросы к нему, он ответил, что мужчина имеет отношение к расследованию убийства в Рейкьявике, и приказал связаться со столичной полицией, если они найдут кого-либо по описанию Элин.

Элин места себе не находила, и Эрленд решил, что лучше всего спровадить коллег из ее дома побыстрее. С этим больших проблем не возникло — те сказали, что у них есть дела поважнее, чем бегать за галлюцинациями кевлавикских старух. Последнюю фразу они произнесли шепотом, дабы Элин не слышала, — и удалились.

— Клянусь, это был он, — сказала Элин Эрленду, едва за полицейскими закрылась дверь. — Я понимаю, этого не может быть, но это был он!

Эрленд внимательно посмотрел на нее — видно, что не прикидывается. С другой стороны, за последние дни ей пришлось пережить серьезный стресс.

— Элин, этого правда не может быть. Хольберг мертв, я видел его тело в морге. — Подумав немного, он добавил: — У него вскрыта грудная клетка, мне показали его сердце.

Элин смотрела ему прямо в глаза.

— Вы думаете, я с ума сошла. Думаете, мне это все привиделось. Мол, это я чтобы привлечь к себе внимание…

— Хольберг мертв, — перебил ее Эрленд. — Чего вы от меня хотите? Какой иной вывод я должен сделать?

— Ну, если это был не он, то его точная копия, — сказала Элин.

— Опишите его, пожалуйста, подробнее.

Элин встала, подошла к окну гостиной и ткнула пальцем в стекло.

— Вот, он там стоял, на дорожке между домами. Стоял совершенно неподвижно, смотрел как будто на меня. Я не уверена, заметил он меня или нет, я попыталась спрятаться. Я читала, начало темнеть, и я встала, чтобы включить свет, — и почему-то выглянула в окно. Тут я его и заметила. На голове ничего нет, казалось, ему плевать на дождь, мол, промокну — и что. Он стоял вон там, в двух шагах отсюда, но вид у него был такой, будто он глядит на меня с расстояния в тысячу миль.

Элин вздохнула.

— Черные волосы, на вид лет сорок, среднего роста.

— Элин, — сказал Эрленд. — Посудите сами. На улице темно, сильный дождь, из ваших окон почти ничего не видно. Дорожка не освещена. Вы сами носите очки. И после этого вы беретесь утверждать, что…

— Нет, сумерки только начинались, и я не сразу побежала звонить в полицию. Я хорошенько его разглядела — сначала из гостиной, потом из кухни. Я не сразу поняла, что это Хольберг или кто-то, как две капли воды на него похожий. Дорожка не освещена, но по улице все время проезжают машины, так что я ясно смогла разглядеть его лицо в свете фар.

— Но почему вы так уверены?

— Он вылитый Хольберг — каким тот был много лет назад, — сказала Элин. — Молодой Хольберг, а не старик, чью фотографию опубликовали в газетах.

— А вы видели Хольберга, когда он был моложе?

— Да, видела, один раз. Кольбрун как-то вызвали в полицию, мы не ожидали совершенно. Нам позвонили и сказали, мол, нужно ей еще раз явиться в участок и разъяснить кое-что по ее показаниям. Ложь, наглая ложь. Позвонил кто-то, сказал, здравствуйте, я из полиции, меня зовут Марион Брим. Что это вообще за имя такое дурацкое, Марион Брим? В общем, Кольбрун вызвали в Рейкьявик. Она попросила, чтобы я поехала с ней, ну я и согласилась. Нам надо было быть в столице рано утром. Значит, мы приходим, Марион нас встречает и заводит в какую-то комнату. Мы там сидим сколько-то времени, потом вдруг открывается дверь и входит Хольберг, а Марион у него за спиной, у двери.

Элин замолчала.

— И что было дальше? — спросил Эрленд.

— У сестры случилась истерика. Хольберг ухмыльнулся до ушей, сделал какой-то неприличный жест, что-то такое языком показал, и Кольбрун вцепилась в меня, как будто пошла ко дну. Она не могла дышать, а Хольберг, мразь такая, расхохотался, и тут у Кольбрун начался припадок — ни с того ни сего она отпускает меня, падает на пол, глаза закатываются, изо рта идет пена. Тут Марион выталкивает Хольберга вон. Вот в тот единственный раз я и видела этого подонка и никогда не забуду его мерзкую морду.

— И вы хотите сказать, что сегодня ночью видели у окна это же самое лицо?

Элин кивнула:

— Я была в шоке, конечно, что и говорить, и, конечно, я понимаю, что это никак не мог быть сам Хольберг, но этот мужчина похож на него как две капли воды.

Стоит ей рассказать, до чего мы дошли в расследовании? К какому выводу я склоняюсь? Что можно ей рассказать, все ли, не все ли? Может, я вообще все это придумал, а твердой почвы под этим и нет никакой.

Посидели, помолчали. Час поздний, пора домой. Эрленд почему-то подумал о Еве Линд и сразу ощутил боль в груди. Потер ребра, словно так можно облегчить боль.

— С вами все в порядке? — спросила Элин.

— Знаете, мы в последние дни разрабатываем одну версию. Признаюсь сразу, у меня нет пока никаких решающих доказательств, — сказал Эрленд, — но то, что произошло сегодня, — еще один косвенный довод в ее пользу. Если мой информант не врет и Хольберг в самом деле изнасиловал еще одну женщину, есть вероятность, что у нее родился от него ребенок, как и у Кольбрун. Я все время считал это вероятным — из-за записки, которую мы нашли на теле Хольберга. Возможно, у него был еще сын. Если то изнасилование произошло до 1964 года, то этому сыну сейчас как раз около сорока. И в этом случае вполне возможно, что сегодня вечером именно он стоял у вас под окнами.

Элин в ужасе посмотрела на Эрленда:

— Сын Хольберга? Возможно ли такое?

— Ну вы сами сказали, он похож на Хольберга как две капли воды.

— Да, но…

— Я все время об этом думаю. Мне кажется, нам чего-то недостает в этом деле, не хватает одного звена в цепи. Что, если это звено — ваш сегодняшний гость?

— Но что ему делать у меня под окнами?

— Ну, это очевидно.

— В смысле?

— Вы — тетка его сестры, — сказал Эрленд и поднял глаза на Элин.

Как меняется выражение лица! Сначала удивление, потом — что-то другое, как только она поняла, что я сказал.

— Это конечно, Ауд его сестра, — сказала Элин. — Но откуда ему знать про меня? Откуда он узнал, где я живу? Как он сумел связать меня и Хольберга? В газетах же ничего про него не было, ни про изнасилование, ни про дочку. Что Ауд его дочь, никто не знал. Так откуда же этот человек узнал, кто я и где я живу?

— Может быть, когда мы его поймаем, он нам сам расскажет.

— Как вы думаете, это он убил Хольберга?

— Хорошенькие вы мне вопросы задаете! Это же получается, он убил собственного отца, — сказал Эрленд.

Элин задумалась.

— О боже мой, вы правы!

— Хотя все возможно, конечно. Если еще раз его увидите, сразу звоните мне.

Элин встала и подошла к окну, словно думала, что вечерний гость снова появится на дорожке.

— Простите меня, я была в истерике, когда звонила вам. Я на секунду подумала, что это сам Хольберг, и потеряла рассудок. Это было такое ужасное потрясение — снова его увидеть. Но знаете, я не испугалась. Мне не было страшно, я скорее пришла в ярость, но я заметила что-то необычное в нем — он как-то так стоял, как-то так наклонил голову, мне показалось, будто он жалеет о чем-то, у него был такой печальный, что ли, вид. Я подумала, наверное, он плохо себя чувствует. Это неудивительно, конечно — он ведь, наверное, вышел с отцом на связь. Как вы думаете?

— Для начала я не уверен на сто процентов, что этот человек существует в действительности, — сказал Эрленд. — То, что вы сегодня видели, поддерживает мою теорию, верно. Но у нас на этого человека ничего нет, и в квартире Хольберга нет его фотографий. С другой стороны — незадолго до убийства кто-то несколько раз звонил Хольбергу, и мы знаем, что Хольберга эти звонки очень беспокоили. Впрочем, это все.

У Эрленда зазвонил мобильный.

— Во что ты нас втянул, кретин старый?!! — завопил в трубку Сигурд Оли; судя по тону, рвет и мечет. — Они попали сверлом в канализационную трубу, и оттуда поперло говно — миллионы сраных мерзких букашек!!! Мы там все блевали!!! Где ты, черт тебя дери?!

— В Кевлавике. Гретара не нашли?

— Нет, никакого сраного Гретара под твоим сраным полом не нашли!!! — заорал Сигурд Оли и бросил трубку.

— Вот еще что, господин инспектор, — сказала Элин, — я только сейчас поняла это, когда вы заговорили про Ауд. Я теперь понимаю, что не ошиблась, — я тогда не поняла, но теперь точно вспомнила. У него было такое лицо… словно не одно, а два. И ни одно из них я не думала снова увидеть своими глазами до гробовой доски. Я сказала про Хольберга, но я увидела на его лице и другие черты, которые тоже не забуду никогда.

— О чем вы?

— Наверное, я поэтому-то и не испугалась, только сразу не поняла почему. Он ведь и на Ауд похож, вот в чем дело. Его черты лица напомнили мне Ауд.

Сигурд Оли уложил мобильный обратно в чехол и вернулся в подвал.

Когда перфоратор пробил канализационную трубу, он находился внутри вместе с экспертами. Из-под пола пошла такая чудовищная вонь, что Сигурда в самом деле едва не стошнило. Вместе со всеми он ринулся к выходу, его отпустило, только когда он оказался на свежем воздухе. Назад вся команда вернулась в очках и респираторах, но жуткий запах проникал даже сквозь защиту.

Оператор трактора сумел расширить дыру в полу над канализационной трубой — это оказалось много проще, чем пробить пол в первый раз. Сигурд Оли подумал было, а сколько лет назад сломалась труба, но в ужасе прогнал эту мысль. Судя по всему, содержимое канализации занимало значительный объем пространства под полом — из дыры шел дымок. Сигурд Оли посветил в дыру фонарем — похоже, грунт просел как минимум на полметра.

По бурого цвета поверхности ползали миллионы маленьких черных жучков. Когда же в луче света Сигурд Оли увидел убегающий куда-то хвост, он в отвращении отскочил подальше.

— Осторожно! — крикнул он и побежал вон из подвала. — Там под полом крысы. Законопатьте дыру и вызывайте службу по борьбе с вредителями. Стоп, стоп! Немедленно прекращаем все работы!!!

Никто и не подумал возражать. Эксперты закрыли дыру в полу полиэтиленом, и через миг в подвале никого не было. Оказавшись снаружи, Сигурд Оли первым делом сорвал с себя маску и стал жадно заглатывать воздух, словно боялся куда-то не успеть; его примеру последовали все остальные.