Невозможная, но случившаяся лав-стори между профессором — историком из нашего времени и секретарем тайного общества "Трикона", княжной Ксенией Трубецкой, предположительно погибшей больше века назад. Статус: "Все сложно".
— Екатерининская, остановитесь в самом конце, у Горбатого переулка, любезный, — бросил я, устраиваясь на сидении.
Таксист покосился на меня как-то странно, на что мне было откровенно лень реагировать. Мало ли, может, ему мое лицо не понравилось. Или шляпа. Сейчас мало кто ходит в головном уборе, а если и ходит, то предпочитает бейсболку… это он еще моей трости не видел!
Настоящая антикварная трость с рукоятью в виде ворона и — конечно, с сюрпризом. Стоит нажать на антрацитовые глаза птицы, как ножны от толчка мощной пружины отлетают в сторону на пару метров. Уже само по себе неплохое оружие, особенно, если умеешь направить. Я долго тренировался и в конце концов научился направлять его куда хочу, а не куда Господь пошлет. Он ведь может так послать, что потом придется в суде оправдываться… хотя, если дойдет до суда, пусть лучше трое судят, чем четверо несут.
Клинок в трости был под стать ножнам, настоящий, дамасский. Кто понимает — тот уже понял, а остальным и ни к чему.
Раньше трость была неизменным атрибутом каждого приличного мужчины. Как и шляпа. Сейчас, чтобы отличить приличного от какого-нибудь маргинала, нужно подойти на расстоянии вытянутой руки, а это чревато.
Задумавшись, я не сразу понял, что машина стоит на месте.
— Какие-то проблемы, — обратился я к спине водителя, выражающей некоторую растерянность, — вы сомневаетесь в моей платежеспособности?
Он обернулся. Мужчине было лет сорок и чувства, которые он испытывал сейчас, были ему не очень привычны.
— Вы уверены на счет адреса? Навигатор не находит…
Я мысленно хлопнул себя по лбу. Проклятая профдеформация. И ведь уже не первый раз такое.
— Извините. Улица генерала Александрова, четырнадцать.
…Мы, наконец, тронулись. Что подумал обо мне водитель — неизвестно, да и неинтересно. Мне с ним детей не крестить.
Но с Вами, уважаемый читатель, объяснюсь. Чувствую, что должен это сделать прямо сейчас, ведь впереди у нас долгая и местами очень напряженная история. Да, кстати, и представлюсь: Антон Верещагин. Историк, доктор исторических наук, профессор. Основная специализация — исследование элитных социальных слоёв обществ различного типа с применением количественных методов анализа больших массивов личных данных, почерпнутых из архивов. Не слишком заморочено?
Ну, проще тут не скажешь. Либо мы с вами говорим о науке с применением точной терминологической базы, общей для всех… либо просто болтаем о погоде.
Историей города я занимался уже лет пятнадцать, углубленно. Не рисуясь скажу, знаю тут каждый гвоздь в лицо и по фамилии мастера, который его изготовил. Конечно, речь идет об исторической застройке. Новые коробки из стекла и бетона — кому оно нужно, запоминать их авторов. Через пятьдесят, максимум, сто лет никто уже и не вспомнил архитекторов этого футуристического ужаса. Да и сам ужас снесут.
Это красота вечна. А мода на ужас проходяща и даже быстротечна. К счастью.
Я прикрыл глаза, чтобы не отвлекаться на вещи, которые в последнее время начали раздражать. Яркую рекламу, каких-то покемонов в жутких косматых костюмах, пихающих в руки никому не нужные буклеты. Рубленые линии современной, прости Господи, архитектуры, которую можно описать тремя словами: триумф победившей посредственности.
Раздражает!
Старею, наверное. Раньше все эти мелочи так не бесили. Или это жара так действует? В костюме-тройке можно свариться заживо, а носить шляпу с футболкой и джинсами — увольте. Я не фрик.
А появиться на улице с непокрытой головой… с недавних пор это отчего-то стало казаться неприличным.
Профдеформация. Следствие слишком сильного погружения в изучаемую эпоху. Иногда мне казалось, что я начинаю мыслить как человек с менталитетом позапрошлого века.
Ничего. Вот допишу книгу и съезжу в отпуск. Куда-нибудь на восток, где еще сохранился дух давно ушедшей эпохи. Ушедшей, но, напоследок, отравившей мне кровь своим ядом: образами красивых, беззаботных женщин, порхающих по жизни, как бабочки, резких, но предельно вежливых мужчин, готовых стреляться, но не выйти из дома с несвежим воротничком. Нарышкинского барокко, аперитива перед трапезой, тайных обществ, перстней с монограммами, длинных наивных писем на бумаге и интриг, поражающих коварством.
Как профессиональный историк, я прекрасно понимал, что весь этот романтичный флёр прикрывал нищету, грязь, эпидемии, повальную безграмотность, дикое мракобесие и жестокое равнодушие к ближнему, не то, что к дальнему.
Но я понимал и другое.
Это была эпоха, когда творились воистину великие дела. Под покровом ночи, под защитой сургучных печатей, под страшными, вымораживающими кровь, клятвами.
Мы живем потому, что Они рискнули. Справились. Смогли.
Об этом будет моя новая книга — и она рванет как бомба!
Я закрыл глаза. Лекция… самая обычная, популярная. Больше пиар-акция, чем научное просвещение масс. Кому оно сейчас нужно? Кто хочет — выходит в сеть и сам просвещается хоть бесплатно, хоть за деньги. Пока не надоест.
Но для того, чтобы книги продавались дорого, их автор должен быть медийной персоной. Так что пришлось, скрепя сердце, выдать согласие своему агенту на это адово сборище. Процентов шестьдесят — журналисты и блогеры, парочка не очень крупных телеканалов, неизвестно как попавший сюда (видно, по ошибке) мужчина с бейджиком природоохранного общества… Серьезных ученых почти нет, и это ожидаемо. Хотя и немного обидно. Но такова жизнь. Если ты хочешь иметь широкую известность, деньги и признание своих заслуг среди коллег, вычеркни любое из трех условий.
… Что же меня задело. Ведь не зря грызет червячок сомнения, не давая расслабиться. Интуиция по пустякам беспокоить не будет.
— Антон Васильевич, в вашей книге вы поднимаете тему тайных обществ. Но ведь всем известно, что масоны…
Интересно, кто-нибудь заметил, что у меня мелко дернулась щека. Раза четыре. «Всем известно», видите ли!
— Представьтесь пожалуйста, — спокойно предложил я.
— Дмитрий Городецкий, научный журналист канала «Все обо всем».
— Книга еще не вышла, только анонсирована. Почему вы решили, что речь в ней идет о масонах?
— Но ведь корни всех тайных обществ того времени уходят в масонство, разве нет, — блогер, точнее «научный журналист» посмотрел на меня с превосходством верующего над знающим, — копните любое: декабристов, петрашевцев, Народную Волю. Пушкину при вступлении в тайное общество «Овидий» подарили тетради с масонской символикой на переплете, отсюда пошел термин «масонские тетради», который закрепился у пушкинистов.
— При всем уважении, — коротко улыбнулся я, — три общества — очень небольшая выборка. Еще кого-нибудь назвать сможете?
— Сколько угодно, — самоуверенно бросил блогер, — «Союз спасения», Военное общество, «Союз благоденствия», «Общество соединенных славян», Священная артель, Орден русских рыцарей, «Измайловское общество». Еще?
— Это замечательно. Отрадно видеть у современной молодежи такой глубокий интерес к истории. А что общего у всех тайных обществ, которые вы назвали? — Дмитрий уже открыл, было, рот, собираясь обрушить на меня шквал информации, но я технично сбрил его на взлете, — кроме масонских корней. Считайте, что здесь я с вами согласился.
Научный журналист молчал, как рыба. К такому жизнь его не готовила.
— На самом деле общее здесь то, что вы их назвали. О них много информации, в том числе, в записках современников. А, значит, эти общества никоим образом нельзя назвать тайными. Поэтому, мне они неинтересны.
В зале большой библиотеки поднялся гул, пока сдержанный.
— Антон Васильевич, вы хотите сказать, что раскопали что-то, по-настоящему, тайное? И об этом ваша новая книга? — крикнул кто-то с задних рядов. — А доказательная база? Если не осталось записок современников, то…
Я вскинул руку. С улыбкой посмотрел в сторону крикуна.
— С доказательной базой все в порядке, иначе это была бы книга в модном нынче жанре: «фэнтези». Остальное вы прочтете сами, уже скоро. Книга появится ровно через девятнадцать дней.
Шум усилился.
— Ну хоть намекните! — попросила какая-то незнакомая девушка в джинсах и топе.
— Намекну, — согласился я. — Восстание декабристов стало финальным аккордом периода околомасонских игр романтиков-идеалистов. При Александре Втором начнется эпоха практиков. Именно они изменят Россию!
Провожали меня оглушительными аплодисментами. Это было приятно, но — что-то царапало сердце. Может быть, слишком пристальный взгляд?
Я достал телефон, на который агент сбросил видеозапись лекции. Ехать было далеко, да еще по пробкам, успею отсмотреть покадрово и выяснить, кому скромная научная деятельность историка встала поперек шерсти.
Или удостоверюсь, что у меня паранойя. Впрочем, само наличие паранойи еще не гарантия, что за тобой никто не следит.
Ленивые, размеренные мысли прервал звонок агента. Сразу после лекции? Это означало только одно — ему сделали некое интересное и выгодное предложение.
В приятном предвкушении я принял вызов. Но голос оказался не Сашин. Жесткий, напористый тенор, который я слышал впервые в жизни.
— Антон Верещагин?
— Собственной персоной, — немного удивился я, — с кем имею честь и, собственно, где мой литературный агент?
— Вашу честь можете иметь с кем хотите, мне это безразлично. Я не свингер и не разделяю их идей, но терпимо отношусь к чужим вкусам, лишь бы все участники были совершеннолетними.
— Внушает уважение, — согласился я, — но не несет никакой полезной информации.
— Ваш агент пока гостит у меня. Ровно через одну минуту загорится склад на Ясеневой.
— Тот, где хранится отпечатанный тираж моей книги? — сообразил я.
— Именно. Приятно иметь дело с человеком, который не засовывает голову туда, где ей совсем не место.
— Ваши условия, — бросил я, собираясь, как змея перед броском.
— Отпечатанный тираж вы уже не спасете. Ему суждено сгореть. По этому поводу никаких переговоров не будет, решение принято не мной и у меня лично нет полномочий, чтобы его отменить. А связаться с тем, у кого они есть, мы уже не успеем. Советую списать эту потерю в издержки.
— Тогда за что мы торгуемся? — я потер переносицу, почти жалея о том, что удачная операция избавила меня от очков.
Ответ прозвучал с прямотой идиота, бога или неприкасаемого:
— За голову вашего помощника, если она вам дорога. И — за вашу. К величайшему сожалению, она у вас, действительно, светлая.
— И что же вы планируете делать с таким странным приобретением? Насколько я знаю, мозг не пересаживают.
— Ваша книга не должна выйти. Ни в каком виде: ни в бумажном, ни в электронном, ни на папирусе или глиняных табличках. Все материалы, которыми вы располагаете, передадите мне как только доедете до дома. И больше даже кончиком мизинца не коснетесь этой темы.
— Иначе?
— Из Вереи, чуть выше городского пляжа выловят труп, в котором опознают Александра Артюхина. Это случится в два часа пополуночи. И, как вы понимаете, это будет только первое предупреждение. Доходчиво, Антон Васильевич?
— Вполне, — вынужденно признал я и сбросил вызов.
Кажется, кто-то всего пару минут жаловался, что до дому добираться далеко и по пробкам? Интересно, кем был этот явно неумный человек?
Иногда час — это очень мало.
Решение я уже принял. Оно было не сложным. Есть очень мало вещей, которые дороже жизни, своей ли, чужой. И слава, и деньги к ним точно не относятся.
Но если этот тенор… и не представился ведь, собака серая, думает, что ловко оптяпал дельце и можно пить чай с пряниками, его ждет крайне волнительный сюрприз. Вплоть до фирменной трости в лобешник.
Интересно, прямого запрета беспокоить полицию не было, а ведь это обязательная составляющая подобных эээ… процессов? эксцессов? Значит ли это, что я могу туда позвонить?
Это был самый логичный шаг.
Никаких препятствий к нему не было: телефон заряжен, сеть есть, к моему виску не приставлен пистолет…
Но, подумав немного, я убрал телефон во внутренний карман.
Раз этот шаг самый логичный, он и просчитывается на раз. Какова вероятность, что мой недавний собеседник его не просчитал? Одна миллионная процента.
Значит, либо этот шаг бесполезен, либо тоже каким-то образом играет на моих странных новых знакомых, а помогать им я не собирался. Перебьются.
Такси двигалось по центру города, медленно, как муха, угодившая в кисель. Раздражающей рекламы и ярких световых инсталляций, безвкусных как диетический пудинг, тут было еще больше, но… вот ведь парадокс, сейчас они меня совершенно не раздражали.
Заведи серьезного врага и мелкие проблемы враз потеряют статус, а в жизни появится смысл.
Меня ждали прямо у дома и, разглядев эмиссара таинственного «голоса в телефоне» я мысленно сплюнул. Вторую часть плана, более важную, можно было хоть сейчас выбрасывать в помойку. Зато первая должна была пройти как по маслу. Забегая вперед — так и вышло.
Возле шлагбаума крутился парень лет двадцати в зеленой майке и модных джинсах модели «можно курицу спрятать». С лицом, настолько простодушным, что я усомнился — а тот ли он, за кого я его принял. Может, просто девушку ждет.
На шее у него висели наушники, музыку я краем уха уловил, но, конечно, не опознал. Какой-то дзинь-бабах…
— Господин Верещагин, — парень шагнул мне наперерез, сплевывая жвачку в кулак, чем немедленно заслужил + 10 к репутации.
— Профессор Верещагин, — поправил я, вспомнив капитана Джека Воробья.
— Да, — кивнул он, — конечно, извините, профессор. Мне сказали, что я должен взять у вас материалы для доклада.
…Интересная легенда прикрытия. Парень, значит, не при чем. Обычный курьер и, скорее всего, нанятый на раз. Работает недавно, а, может, и не курьером вовсе — курьеры, оказавшись даже в элитной высотке с мраморным холлом, так головой не крутят. Навидались всякого, постигли горнее, презрели сущее.
Я вызвал лифт и с сомнением оглядел его с ног до головы:
— А что же вы без рюкзака?
— Рюкзака? Зачем мне рюкзак? Не в поход же.
— А материалы? Куда вы их складывать будете?
— На телефон.
Я усмехнулся. Мелочь, а приятно.
— Дорогой, я историк, а не айтишник. Материалы, с которыми я работаю, большей частью, не оцифрованы.
— Такое бывает? — удивился он.
— И не такое бывает.
— Ну… куплю по дороге пакет.
— Не вздумайте! — я не собака, но ощутил, что шерсть на загривке становится дыбом. Понаберут по объявлению!
Курьер понял, что ляпнул сильно не то и счел за благо замолчать. Так, в молчании, мы доехали до моего восьмого этажа.
— Можно не разуваться, — бросил я. Все равно в хранилище я своего невольного гостя не пущу, а для всего остального есть робот-пылесос.
Кейса с поддержкой определенного микроклимата, который стоил как две машины, мне было почти не жаль. Во-первых, архивные документы более чем столетней давности все равно ни в чем другом перевозить нельзя, так что выхода не было. Во-вторых, если все получится так, как я сочинил в критически маленький отрезок времени — пока такси добиралось до дома, я себе три таких чемодана куплю.
— Все? — курьер с сомнением смотрел на кейс, размером с переноску для крупной собаки, прикидывая свои тягловые мощности. Колесики его немного успокаивали.
— Почти, — сказал я и набрал незнакомый до этого дня номер.
Откликнулся он сразу. Выходит, эта операция была важна… тогда к чему балбес-курьер, который собрался первичные документы и рукописи в авоськи грузить, умирать буду — припомню! И — не прощу.
Пазл не складывался, но разбирать его детально было не время и не место.
— Я подготовил архив к отправке. С вас — возвращение спецкейса в целости и сохранности, — бросил я. Тон был далек от вежливого, но я и не на званом приеме. — Надеюсь, мой агент уже зашнуровывает кроссовки?
Тенор крякнул, не совсем по-утиному, но весьма похоже.
— Оперативно. Давайте сверим перечень документов. — Я не успел сказать ни да, ни нет, а мой странный визави уже уверенно перечислял, — Протоколы собраний с ноября по март 1896 года, отчеты за тот же период. Книги учёта, записи о пожертвованиях, финансировании и поддержке. Ограниченные в доступе или запрещённые печатные издания следующих авторов… Полиционные отчеты…
Я едва успевал щелкать затвором мобильного и отправлять ему фото, поражаясь, насколько глубоко он, оказывается, в теме.
— Этого нет, — с сожалением заметил я, — не смог достать. Видимо, дневник княжны Трубецкой пропал в революцию, потому что даже в Парижских собраниях его нет. И на аукционах не всплывал. Любые ссылки на него в работах коллег тоже отсутствуют. И ни одной фотокопии я не видел. Невосполнимая потеря… Девушка была секретарем организации и знала о ней, практически, все.
— Не может быть, — неприятно удивился тенор. — Антон Васильевич, вы лукавите.
— Ну, вколите мне сыворотку правды, — огрызнулся я. — Да с чего вы взяли, что именно я его нашел? Толпа историков перерывала архивы без малого полвека!
На том конце вздохнули:
— Мы предположили, что дневник у вас. Детализация, с которой написана ваша книга, предполагает…
А вот сейчас мне стало обидно.
— Я, любезный, не «колбасный» репортер, а серьезный ученый. Двадцать лет изучал эпоху. Одиннадцать лет писал книгу. По-вашему, она должна выглядеть, как комикс на салфетке?
Он сомневался, мялся. Я на него не давил, позволяя самому прийти к единственному решению, которое тут напрашивалось. Альтернативы не было. Либо он мне верит, либо нажимает на спусковой крючок и огребает все последствия.
Огребать он не хотел.
— Ваш черновик вы, безусловно, добавили к архиву?
— Мой черновик существовал только в электронном виде. Я его уничтожил на глазах вашего курьера, — тот торопливо закивал с порога, словно работодатель мог его видеть.
— Копий не осталось…
— А смысл? — по-настоящему удивился я, — без архива, который я мог бы предъявить, вся эта история хайли-лайкли. Очередная бездоказательная теория заговора, которая никому не интересна. Если только продать начинающему автору исторических детективов… но он интересную мне цену не потянет.
— Хорошо, — решился голос, — ваш агент сейчас находится в машине. Его везут к вашему дому. Подойдите к окну. Как только увидите Александра, целого и невредимого, курьер покинет вашу квартиру вместе с архивом.
— Устроив мне несчастный случай? — хмыкнул я. — Известный профессор узнал о пожаре, в котором сгорел труд всей его жизни — и вышел в окно.
Услышав это, курьер позеленел и покосился не на окно, правда, а на дверь, с легко читаемым намерением поскорее удрать.
— Вы ведь это несерьезно, Антон Васильевич? — деланно удивился тенор, — Мы — люди без сантиментов, но топить котят и отнимать конфеты у детишек не станем. Отправить простого курьера делать вам больно — все равно, что прикрыть пулеметное дуло шелковым шарфиком.
— Как поэтично. Вы хайку никогда не писали? Что-то типа:
Пулемет рвет ночь,
Шелковый шарф танцует,
Шепчет о мире…
Осведомленности тенора я уже не удивлялся. Было бы чему. После того, как он продиктовал мне практически полный список документов моего архива — этот фокус как раз и шел по списку: отнять конфетку у ребенка. Для того, чтобы выяснить все о моем прошлом, достаточно зайти в соцсети и посмотреть, кто у меня в друзьях.
Перед шлагбаумом остановилась машина, неприметный черный седан, откуда боком, как краб, выбрался Саша. И сразу же уставился вверх.
Махнул ему рукой и, не оборачиваясь, произнес:
— Любезный, я вас больше не задерживаю.
Мягкий хлопок двери сказал мне, что парень, случайно угодивший в замес, убрался со скоростью звука.
Я не думал, что у меня в квартире имеются посторонние видеокамеры. Не так это просто — установить их в моем доме. Разрешения получать замучаешься, а без них — проще самому утопиться.
Но — береженого бог бережет. Я не кинулся в кухню пересыпать банки с мукой или проверять вентиляцию. Да и не было там ничего. Люблю шпионские романы начала прошлого века, но не до такой степени.
Главное сокровище, которое я сегодня уберег, и с которым можно было восстановить работу очень быстро, хранилось в банковской ячейке. А ключ от нее берегла женщина, с которой меня ничего не связывало. Я просто время от времени покупал у нее кофе и давал хорошие чаевые.
Кому, как не женщине, хранить тайну другой женщины. Княжны Ксении Андреевны Трубецкой.
Самый частый вопрос который мне задавали по это истории: откуда у простого профессора-историка столько денег, чтобы жить в элитном доме, покупать любовнице одежду с миланских подиумов и философски относиться к потерям. Ответ — не от преподавательской деятельности, конечно. И он будет дальше.
По кухне плыл аромат кофе, простого, черного. Не оскверненного ни сливками, ни сахаром, ни, прости господи, сиропами.
Доставку не ждали, Саша переволновался и до сих пор не мог спокойно сидеть на табурете, то и дело вскакивал и начинал бегать по кухне, благо, площадь позволяла. Я же просто не имел скверной привычки наедаться на ночь. Ну, к черту, еще приснится какая-нибудь дичь.
Дичи в последнее время в жизни хватало, мне столько и не надо, да вот, не откажешься.
— И что, мы все это так оставим? — вопрос звучал не в первый раз, но сейчас в нем не звенела истерика, не кипела ярость и жажда реванша, а плескалось чистое, как дистиллированная вода, недоумение. Клиент, наконец, дозрел до конструктива. Я демонстративно посмотрел на часы — двадцать шесть минут.
— Нервы тебе лечить надо, — озвучил, на мой взгляд, очевидное.
— Зато вам это не требуется. Потому что нервов нет, — огрызнулся Саша, — как вы вообще можете быть таким спокойным, когда горит дело вашей жизни⁈ Будущие миллионы!
— Ну, они же будущие, — пожал плечами я, — в руках не держал. Что не имеешь, того и не теряешь.
— Неужели вы намерены это вот так проглотить? Антон Васильевич, я вас не узнаю. Куда мне звонить, в полицию о похищении или на Рен-ТВ, о том, что моего главного клиента заменили рептилоидом?
Я наклонил голову, пряча улыбку. Юмор вернулся, значит, пациент скорее жив, чем мертв. Шока не будет.
— Пока это лучшая тактика.
— Пока? — Саша немедленно зацепился за слово и даже бегать по кухне перестал, — значит, эти беспредельщики, все-таки, огребут и книга выйдет?
— Беспредельщик утопил бы тебя в речке. Да и меня наладил следом, — я с удовольствием попробовал настоявшийся кофе. — Посмотрим. Некто сделал пас. Мяч на нашей стороне поля. Но бить куда попало, на эмоциях, мы не будем. Пока сделай короткие сообщения в соцсетях о пожаре, и о том, что старт продаж откладывается. Но непременно будет. Всем, кто купил книгу по предоплате нужно вернуть деньги с извинениями.
— Понял, — кивнул Саша, — сделаю. Прямо сейчас могу, только у меня телефона нет.
— Тебе не вернули телефон? — по-настоящему удивился я. Этот шаг не вписывался в картину, которую я уже успел себе нарисовать.
— Может, и вернули бы. Да я попытался его сам забрать… Этот мужик на Рэмбо не тянул, такой офисный планктон, ну, я рискнул. И… в стену. Улетел, короче, как композитный материал из натуральной древесины над столицей любви и моды. И, знаете, Антон Васильевич, такое впечатление, этот чел даже не напрягался, отмахнулся, как от мухи. Смартфон… короче, не пережил. Может, правда, рептилоиды? — Саша взглянул на меня доверчивыми глазами потерянного котенка.
— Точно, — согласился я, — больше некому. Звони на Рен-ТВ. Только телефон сначала купи и, лучше, кнопочный. По последним данным, рептилоиды смартфоны взламывают бесконтактным способом, при помощи третьего глаза.
Через стол толкнул агенту свой, все доступы у него были.
После ухода агента я, впервые за долгое время, вдруг понял, что мне… нечего делать. Книга отменилась на неопределенное время, лекций, кроме популярных, пока не предвиделось, а те я могу читать с любого места, хоть задом наперед. Готовится к ним не нужно.
Телевизора у меня так и не завелось.
Настроение для человека, которого только что ограбили, было странным. Философическим, как сказали бы современники княжны Ксении. Словно не годы жизни и приличную сумму отняли, а кошелек с мелочью в трамвае потянули.
И все же, что меня зацепило на лекции? Ведь что-то было, глупый загривок не ошибается никогда… в отличие от умной головы, которая только этим и занята. Моему загривку можно было верить. Сколько раз я на него полагался — и никогда не жалел. Вот наоборот — бывало.
Запись все еще была на телефоне. Я медленно, иногда останавливаясь и пристально вглядываясь в лица, просмотрел всю. Кадр за кадром. Убил на это больше трех часов.
Большинство лиц были незнакомыми. Неудивительно, на такие собрания публика приходит случайная. Что же до блогеров, приглашал их Саша, руководствуясь своими соображениями.
Лица как лица: мужские, женские, молодые и не очень. Холеные и обычные, с макияжем, татуажем и чертом в стуле. Стоп!
Не веря себе я вернул запись немного назад, двумя пальцами постарался увеличить экран сколько возможно и в волнении смахнул его напрочь. Черт, черт, черт!
Нет, так дело не пойдет. Медленно вдохнул, еще медленнее выдохнул. По себя посчитал с двадцати до одного по-французски. Проверил пульс — он был учащенный, но потихоньку приходил в норму.
Чтобы прикрутить адреналиновый кран, сунул за щеку обычный кусок сахара. Для того и держал. Ну и, чтобы поприкалываться над гостями, которые шли посмотреть чудака-профессора, живущего как сто лет назад. У меня и самовар был, правда, электрический.
Сбросив запись на компьютер, развернул ее на большом экране, любуясь перекошенным лицом. Чихнуть собрался или зевнуть? Остановленные кадры иногда выглядят так забавно.
Лицо было обычным, славянским, даже, можно сказать, рязанским. Круглое, ширококостное, нос картошкой и русые волосы. Но тут было очень хорошо видно то, что зацепило мое внимание пятью минутами раньше. Парень малость загорел и недавно побрился. Сначала загорел, а потом побрился и это была его промашка.
Лицо было выбрито очень необычно, словно до недавнего времени парень носил не модную, ухоженную бороду, а бакенбарды.
…Так-то ничего удивительного, каких только ряженых не носит мать земля. А в барбер-шопе на лице и не такое изобразят, были бы деньги. Вот только если дорисовать недостающее — лицо становилось не просто знакомым.
Я знал его как свое, каждую черточку, каждую неправильность. И, вместе с тем, был уверен на все сто — мы никогда не встречались.
Встал, походил по комнате. Сделал «орла», закинув руки за голову. Понаклонялся. Подумал, что надо бы переодеться, ходить по комнате в брюках, шелковой сорочке и жилете, конечно, забавно, но вряд ли удобно.
Мысль не задержалась, а ноги сами привели к высокому, под потолок, книжному шкафу. Наверх можно было залезть только со стремянкой, но то, что было нужно, находилось ниже. Массивные, тяжелые, как гантели, только не такие удобные фотоальбомы. Из тех, где фотографии крепились к толстому картону на специальные уголки.
Черно-белые фото, почти не пожелтевшие, содержание серебра было очень высоким. Кресла с высокими спинками, лица без улыбок. Серьезные и неподвижные малыши двух-трех лет. Дело тут было не в строгости родителей. Чтобы обеспечить «надлежащую серьезность» у фотографа, малышей опаивали опиумом.
Фото с «прячущейся матерью» — когда ребенок сидит на коленях женщины, но сама женщина скрыта драпировками. Делалось это, чтобы избежать аналогии Мадонны с младенцем.
Тантамарески — фотографии на стенде с дыркой для головы…
Кто ищет, тот найдет. Это лицо я выловил первый раз на групповой фотографии какого-то студенческого выпуска, потом с коллегами-сослуживцами, строгими мужчинами в костюмах и пенсне. Потом — в одиночестве. В парадном костюме, стоящим у кресла, на котором лежала шляпа.
Надпись под фото, выполненная по всем правилам каллиграфии, с «ятями» и «фитами» гласила: Губернский секретарь Михаил Алексеевич Воронихин.
Посмотрев на экран компьютера, понял, что время уже далеко за полночь. Саша, конечно, принял снотворное… или просто принял, сегодня ему было простительно — и спал без задних ног. Будить его с требованием подать мне немедленно список посетителей лекции было бы странно.
Да и был ли он, список? Блогеры и представители прессы, конечно, приглашались поименно, а вот прочий люд приходил как хотел, и ни в каком кондуиде не отмечался. Смысл? Я не поп-дива, меня краской не обольют. Разве — закидают гнилыми помидорами, исключительно в переносном смысле, за завиральные теории.
И все же… Сходство было разительным. О двойниках я, конечно, знал, но тут было нечто большее, чем редкое совпадение черт лица: наклон головы чуть вперед и влево, пристальный, немного прищуренный взгляд. И эти, не к ночи помянутые, сбритые бакенбарды. Теперь ведь, точно, не усну.
Нервы у меня не «гуляли», но вот разогнанный мозг успокаивался долго и трудно.
Выпить настойки пустырника? Или просто — выпить? Хороший коньяк, помнится, еще оставался со времен посиделок с Алёхиным. Конечно, ночью, да еще в одиночестве — плохая примета. Народ говорит, к посещению нарколога. Но ведь повод-то есть!
Даже два повода. Первый — потеря уже отпечатанного тиража, так и напрашивался тост за упокой. А вот второй… Неужели же, потеряв одну ниточку к «Триконе», я тут же ухватил вторую?
Это стоило потери книги, риска для репутации и даже для жизни. Черт, да это стоило чего угодно!
Неужели Ксения, расписав будущий печальный конец «Триконы» и всех ее адептов, и даже оставив завещание — ошиблась?
Неужели, совершив то, что они собирались совершить — эти люди остались живы? Хотя бы кто-то из них? Скрылись, оставили потомков и, возможно, передали им какое-то знание, которое… которое и привело человека со сбритыми бакенбардами на лекцию к скромному профессору истории?
Если это так, то гори гаром эти неполученные миллионы, вместе с репутацией и всем, что полагается нести на такой костер. Отнес. Облил бензином и собственноручно поджег, можете считать меня юродивым, никаких возражений.
За такое — вообще не жалко!
Звонка любимой я не ждал. Юленька жила в убеждении, что женщина, тем более такая, как она: красавица, умница и даже с каким-то там гуманитарным дипломом, существует исключительно для украшения жизни. С проблемами — это не к ней. Вот если бы книга влетела в топ и побила рекорд продаж, она бы обязательно позвонила. Поздравить, повосхищаться. Ну и поинтересоваться, когда и куда мы идем тратить наши деньги.
А раз денег нет, то мужчину беспокоить не следует. Пусть разбирается со своими скучными неприятностями сам.
Вообще, что-то в таком подходе было. Примитивное, откровенно хищное, но чистое и притягательное, как плавник акулы над гладью бирюзовой воды.
Ну а друзья — на то и друзья, чтобы в радости подкинуть проблем, а в горе напомнить, что бывает хуже. И, скорее всего, будет. А если не произойдет само, они, так и быть, помогут.
— Грустишь или уже пьешь? — деловито поинтересовался Юрка Алехин и пояснил, — я новости посмотрел. На большие бабки влетел?
— Терпимо, — поморщился я.
— А настроение?
— Похоронное.
— Типа, умиротворенно-философское? — уточнил Алехин и, выяснив, что я трезв и адекватен, сразу перешел к делу. — Прогуляться не хочешь? Я новенький — старенький влаз нарыл, у Вереи.
— Коллектор? — поморщился я.
— Поднимай выше! Как бы не один из безродненских ходов.
— Да ну!
— Когда я тебе врал? — возмутился Юрка.
— Постоянно. Когда говоришь: «По чуть-чуть и в люлю».
— Ты не понимаешь! Это другое, — с достоинством отозвался приятель.
Посмеялись.
— Ну, так я заезжаю? Одевайся.
Само явление обнаружили случайно, в шестидесятых годах прошлого века, когда вдруг провалился сквозь землю новопостроенный дом. Слухов в городе ходило предостаточно, начиная от секретного убежища только для работников исполкома, до дыр, прогрызенных неизвестными науке червями, которые мутировали из обычных червяков с попустительства той же самой науки.
Время было такое, все валили на науку.
На самом деле разгадка была проще, а для старожилов тут и вовсе никакой загадки не было. Еще в девятнадцатом веке, при царе Александре, в нашем городке завелась секта еноховцев и разрослась быстро, как плесень в сырости.
Ребята ждали конца света. Причем — скоро, вот-вот. Но точной даты отцы-основатели им не сообщали. То ли чтобы паства не расслаблялась, то ли сами не знали. Возникла мысль, что переждать бедствие можно под землей — и лопаты пошли работать!
Ходов обнаружили несколько. Самый длинный начинался у ремесленного училища и заканчивался в деревне, в тридцати с лишком километров от города.
Конец света не случился, сектантов из города выгнали, про ходы то ли забыли, то ли нашли им другое применение…
Точно, нашли! Когда над одним из ходов расположился главный городской универмаг, они обрели вторую жизнь. Ненадолго. И были закрыты, опечатаны, а кое-где и забетонированы уже по прямому приказу главного милиционера.
Долго он после этого не прожил, умер от инфаркта. Но призрак его, в фуражке и при табельном оружии, говорят, пару раз являлся горожанам, чтобы показать не закрытые дырки в земле. Требовал засыпать и очень обижался, когда граждане, вместо того, чтобы взять под козырек, начинали мелко креститься.
…Верея — речка небольшая, но довольно глубокая. Дно «где-то там, на дне», но никто его ногами не щупал, бесполезно. Один ил — и ты в него погружаешься, погружаешься. Если нервы железные — можешь довести эксперимент до конца. А если слабоумие и отвага — девиз не твой, то прыгнешь сразу с берега в черную воду, пару раз кувырнешься — и назад. Прогревается речка плохо, на берег вылезти — большая проблема, и вообще: вода для того, чтобы пить, а не для того, чтобы в ней бултыхаться.
Влаз, про который сказал Юрка, прятался в районе старой мототрассы, на склоне, по направлению к озеру Сягда. То ли фура сильно груженая проехала, то ли опять черви постарались, но часть склона съехала вниз и открылся вход под землю. Неказистый, весь заросший травой и корнями деревьев, но он был. Пахло из него — как после пожара, сам вход приземистый, но дальше можно было встать в полный рост.
Юрка сиял как царский рубль.
— Ты хоть СМС-ку оставил?
— Обижаешь. Я же не отморозок. Все чин-чинарем, в отсрочке. Если до завтра не объявимся, уйдет ребятам. А если что найдем, сам удалю.
Проверив налобный фонарик, приятель нырнул под землю с проворством и страстью настоящего хоббита, даже не задев края лаза рюкзаком. Я последовал за ним, без страсти, но и без колебаний. Сомневаешься — не делай. Делаешь — не сомневайся.
Вниз вела утоптанная лестница, фонарь выхватывал раскрошенные ступени, которые ныряли сразу и глубоко, как пьяные купальщики в Верею, не сомневаясь. Если верить схеме, которая хранилась в фондах местного музея, общая протяженность ходов составляла около трехсот километров. Залегали они на приличной глубине — а то, Конец света это тебе не теща приехала, в подполе не пересидишь.
Спустились мы метра на четыре или чуть больше. Дальше ход разветвлялся на три рукава, но два из них заканчивались тупиком. Не знаешь — удивишься, к чему такая архитектура. А это были «молельные кельи» — сектанты рыли их чуть ли не каждый для себя, чтобы уединяться для молитвы. Тут и иконы раньше висели. Сейчас, конечно, ничего не было, еще восемьдесят лет назад выгребли подчистую.
— Там, впереди должны быть пара шурфов аж восьмиметровых, — вполголоса сказал Антон, сверяясь с планшетом, висевшим на груди. Карту ходов, как и каждый уважающий себя «крот», он знал наизусть, но и от лишней страховки не отказывался. Это ведь не классический лабиринт, правило правой или, там, левой руки работать не будет, просто потому, что ушибленные новостью о скорой гибели рыли без всякого генерального плана, как бог на душу положит. Похоже, он им с прибором положил.
Кое-где ходы осыпались. И то сказать, крепеж, в основном, деревянный, обнаружился далеко не везде. Чаще стены крепили святой верой и молитвой, полагая этот материал надежнее деревяшек.
Забавно, но время показало, что не так уж сектанты и ошибались. Столбы-подпорки наполовину, а то и полностью сгнили, распространяя нехороший, тревожных запах — но сами ходы стояли.
Меня передернуло, хотя оделся тепло. Давило… В узких кротовьих норах, только-только двоим нетолстым разойтись, и потолок нависал низко-низко. Под многослойную экипировку тихонько, но неотвратимо забирался холод.
— Пахнет отвратно. — Запах и правда был отвратный: вполне терпимый от сырой земли сменился чем-то гнилостным, затхлым. И эха не было. Налобные фонарики выхватывали куски очень плохо, вручную обработанных стен. Вот где логика, они же тут Конец Света пересидеть хотели, неужели не обустроиться? Или думали, это мероприятие на четверть часа?
— Может, кто-то сдох? Крыса, там, — Юрке запах не мешал. Он уверенно забирался вперед, время от времени малюя на стенах кресты и стрелки и сверяясь с компасом.
— Что найти-то хотел?
Алехин обернулся:
— Мы, если карта не врет, сейчас под старым монастырем.
— Хочешь озеро найти? — я улыбнулся. Озеро это было местным Святым Граалем. Нет, молодость не возвращало, но легенд про него ходило не меньше. Говорили, что вода эта хранит память и забвение, и можно обрести то или другое — смотря сколько глотков выпьешь.
Вот только до волшебной воды было не добраться уже сто лет как.
Озеро существовало на территории монастыря. В засушливое время монахи при помощи некого приспособления могли прятать его в подземный резервуар. Сливали, как ванну.
— Если правда, что-то от такого сооружения должно остаться…
— Если правда, — передразнил я, — тут все затоплено будет на пару ярусов. Потому что механизм давно дуба дал с отсутствии регулярного техосмотра. Здесь тебе не тут, чудо египетских пирамид не получится. Климат другой.
…Что произошло, я так и не понял. Даже не головокружение, просто стена перед глазами вдруг рванула прочь со скоростью гоночного болида и свет, так-то тусклый, погас совсем.
Очнулся от крепких пощечин. Алехин испугался и не церемонился. Пару раз он уже чувствительно приложил, обе щеки горели.
— Тормози. Я тебе что, неверная жена? — я осторожно повернул головой влево-вправо.
— Ты как?
— Черт его знает. Сейчас попробую встать — соображу.
Приятель выпрямился.
— Что это было, а? Ты же раньше от замкнутых пространств не скисал…
Что тут ответить? Раньше они не были такими узкими? Так неправда, в молодости, не такой уж и далекой, по каким только шкуродерам не ползали, все было «на здоровье».
— Лег поздно, не выспался, — ответил я, потому что надо же было что-то ответить. Причина так себе, но за неимением лучшей прокатила. Алехин молча протянул флягу с крепчайшим сладким чаем, я сделал несколько глотков и встал.
— Домой, — с сожалением, но решительно скомандовал Юра, — обморокам ходячим под землей делать нечего.
Возражений у меня не нашлось. Приятель был прав на все сто и весемь сверху.
— Дорогу-то назад отыщем? Вертелись знатно.
Алехин глянул то ли с обидой, то ли с подозрением. Но ничего не сказал.
Назад шли бодро, жевали сухарики «Кириешка», запивая чаем. Не особо экономили. Настроение было средней паршивости. С одной стороны — нашли интересное, с другой — а толку? Ничего не разведали, ничего не унесли.
Похоже, жизнь ждала только этой мысли, чтобы напомнить самоуверенным нам, что в некоторых случаях унести собственные головы целыми — это уже зашибись, как много. Большего и желать-то грех.
А грешить прямо в намоленном месте чревато последствиями. Непредсказуемыми.
Я споткнулся, с размаху налетев на Юру. Тот отчего-то встал в проходе, ни тпру, ни ну.
— Что?
Не говоря ни слова, приятель подвинулся и встал так, чтобы открыть обзор.
— Мать моя крокодилица!
Прохода не было. Вместо него поперек дороги уселась здоровенная куча свеженасыпанной земли.
— Пока мы ходили? — я недоверчиво покрутил головой, — точно? Может, свернули не туда.
Юрка не стал тыкать мне под нос планшет с отметками или стену с нарисованными стрелками. Просто красноречиво промолчал. Я и сам понял, что глупость спорол. Только что потревоженная земля пахнет особенно. Так, сразу, не скажешь — чем. Но и не перепутаешь.
Свежевыкопанные могилы пахнут похоже…
Резким движением головы отогнав непрошенную ассоциацию, я спросил:
— Пойдем в обход? Как нормальные герои? Или попробуем пробиться?
— Я, так-то, только СМС-ку написал, а не полное завещание, — огрызнулся Юра.
Связь? Ее, естественно, не было.
— Жратвы у нас…
— Немного, но без еды можно месяц протянуть, а вот без воды если что и протянем, то только ноги.
— Могло быть хуже, — глубокомысленно заметил Юрка, озираясь по сторонам. И, в ответ на мой вопросительный взгляд, ответил, — воздух есть. И он хороший. Пахнет, конечно, отвратно, гнилью. Но воздух не застоявшийся. Значит, есть дырки наружу.
— С другой стороны, есть и минусы, — поддакнул я, — плохо, что мы с тобой оба не курим. Вот как раз бы и бросили.
Посмеялись, стало немного легче.
Первым делом отошли от опасного места подальше и распотрошили рюкзаки, чтобы сделать скрупулезный учет продуктам. Оказалось, фляга с чаем (почти на донышке) не одна. Есть еще термос с холодным кофе (мой вклад в дело мира) и небольшой стратегический запас водки. Для дезинфекции ран или от простуды — а вы что подумали? Под землю бухать не ходят, если не хотят там и остаться.
С едой все обстояло неплохо: ланчбокс с бутербродами, большая плитка настоящего, качественного шоколада, мешочек орехов и несколько злаковых батончиков.
— Живем, — порадовался Юрка, — если аккуратно, дня три.
— А если экстремально, то и все пять, — согласился я, — главное, воду найти.
Усмешка Алехина даже слегка напугала. Казалось, в обычного мужика под сороковник вселилось нечто странное: вечное, холодное и абсолютно безразличное к собственной участи. Петь — так петь. Гореть — так гореть.
— Ну откуда тут вода, Тоха? — спокойно спросил он, — Если только лужа какая накапала. Но если тут есть такие места, я бы обходил их десятой дорогой. Там, где земля обрушилась, тоже сыростью пахло.
— Пофиг, лужа — не лужа. Через землю прошло — очистилось, — убежденно возразил я, — в природе грязи нет.
— Угу. Где ты тут природу нашел, стесняюсь спросить? Ни травинки, ни былинки. Грибов-поганок и тех нет.
Тихо, беззлобно препираясь, мы, предельно аккуратно отходили вглубь лабиринта, стараясь не касаться стен. Запах сырости и гнили вскоре остался позади. Ход свернул, потом еще раз свернул, открывая что-то типа ниши, не просто укрепленной, но даже облагороженной любовно выструганными досками. Тут даже что-то типа скамьи имелось, черной от времени, но сухой и вполне крепкой.
Алехин достал смартфон и принялся фотографировать, а я присел, разглядывая находку в узком, направленном свете налобного фонарика.
— Не монахи, — понял почти сразу. — Гвозди! Причем, явно, советского производства. Пятидесятка, если не ошибаюсь. Выдернуть, так на них, небось, и нарезка будет?
— «Дело продавцов»? — сообразил приятель, — а скамейка-то им за каким надом? Понимаю, ящики какие-нибудь, чтобы честно украденные ценности на землю не валить.
— Подожди, может, ящики еще и найдутся.
Алехин был полон энтузиазма. Какой-никакой материал для блога вырисовывался. В то, что из под земли они могут не выбраться, Юрка не верил — и правильно делал. Кто с такими мыслями спускается, тому, ей-крест, лучше остаться наверху.
— Зато теперь мы примерно знаем, где находимся. Где-то над нами: двести метров туда, двести — сюда, старый универмаг. Значит, слева ремесленное училище. А монастырь дальше и прямо. Там можно будет, если не выползем, попробовать аккуратно копнуть. Кругом кирпичные подвалы, авось не засыплет. Или засыплет не сильно — откопаемся.
Я молча кивнул. В полутьме приятель этого мог не увидеть, но ведь молчание само по себе — знак согласия.
— Ты как? — спросил Юра.
— Нормально. Голова не кружится.
— Хорошо. Идешь первым, мне будет спокойнее, если я буду все время тебя видеть.
— И ловушка, если что, моя, — съязвил я.
— Типун тебе на язык и два под язык. Какие тут ловушки? Индиана, блин, Джонс. В земле все вырыто, крепится с помощью говна и палок… если что и было, давно не работает.
— Я пошутил, — примирительно сказал я.
— Да иди ты… поищи хрустальный череп.
Время под землей ведет себя странно. Это я знал давно, но каждый раз удивлялся, как впервые. Если постоянно на часы поглядывать, то, кажется, минута растянулась в вечность. Как в том стихе: «И дольше века длится день».
Зато, если забудешь про время, минут на пятнадцать, не больше, а потом взглянешь — и пол суток как корова языком слизнула. Ноги гудят, голова тяжелая, в ушах шум непонятный (кровь шумит, давление, что тут непонятного?), пить хочется зверски… Но экономный Алехин выдал только по половине пробки от термоса. Да и — плохо кофе утоляет жажду. А вот такой, крепкий — это еще и мочегонное.
Вдобавок ко всему прочему.
— На лежку устраиваться будем?
Я не ответил, говорить не тянуло, но согласно кивнул. Завтра нас начнут искать, может быть, даже не формально. Но группу диггеров, пропавшую в Москве в прошлом году, так и не нашли. Восемь человек, как и не было.
Такие мысли в экстремальной ситуации надо гнать ссаными тряпками, но за треть жизни прятать голову в задницу я так и не научился. Дела были невеселые.
До монастыря мы не дошли, да и до ремесленного училища тоже. Там фундамент старый, крепкий, можно было попробовать пробить шурф на какую-нибудь клумбу… рискованно, но и в половину не так, как продолжать сидеть на попе ровно и ничего не делать. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих.
Вот только все четыре хода, которые вели вроде бы в нужном направлении, оказались плотно засыпаны. Никакого злого умысла — земля была уже слежавшаяся, каменной твердости. Но на всякий пожарный случай трогать ее не стали.
Покрутившись по отноркам, поняли, что заперты тут, как крысы, которым хитрый крестьянин ход заткнул сапогом.
— По полбутера?
— Пожалуй…
Расположились в сухой «келье», где обнаружились даже остатки иконостаса. Креститься на них не стали. Погасили свет, затихли. Не спалось. Холодно было, а в темноте, парадоксальным образом, показалось еще холоднее.
— Слушай, Тоха, а, как думаешь, как это подземное озеро выглядело? Ну, тогда, раньше?
Я фыркнул:
— Кто у нас инженер? Я всего-навсего скромный историк. Могу показать, где оно было на планах и назвать архивные документы, в которых данное сооружение описывалось. Крайне скупо. Как большое кирпичное помещение с массивными сводами и водоотводными каналами. Резервуар прямоугольной формы.
— Озеро в подземном резервуаре могло быть обустроено с помощью водяного механизма, — отозвался Алехин. — Система водосборников, водяных мельниц. Каналов для переноса воды. Например, могло быть устройство типа заслонки или клапана, которое позволяло «сливать» воду из верхнего озера в резервуар. Что-то похожее на деревянные или металлические шлюзы. А сама вода поступала в резервуар по наклонным трубам или деревянным акведукам, возможно… даже наверняка с системой из шкивов или рычагов для регулировки потока.
— Больше ста лет прошло, — пожатие плечами пропало втуне, — кирпичные стены уже вполне могут быть разрушены, водосборники и каналы забиты грязью и илом. Некоторые конструкции, возможно, обрушились. Механизм и со временем сломался, а резервуар затопило. Особенно, если конструкции, которые предотвращали утечку, накрылись. Могли сохраниться отдельные фрагменты устройства — например, сломанные шлюзы, остатки трубопроводов или механических частей… Но мы их даже не опознаем, если увидим, они, наверняка, устряпаны отложениями по самое некуда.
Алехин не ответил. Похоже, уснул.
Вот ведь счастливая натура. Никакие мрачные предчувствия не мешают здоровому отдыху. Есть время спать — выспится, хоть камни с неба!
А мне было не тревожно, нет… Чего тревожится — либо выберемся, либо нет. Все, что зависит от нас, мы сделаем. Этого может не хватить, но тут, как говорится, выше головы не прыгнешь.
А смерть дело самое обычное. И в глаза безносой мы с Алехиным смотрели уже не раз, и даже не два. Подумаешь — помирать. Не жениться же. По крайней мере, это будет быстро, а, значит, и переживать не о чем.
…Наверное, я все же задремал. Ничем иным то, что случилось дальше, объяснить не могу. Внезапно посреди промозглого холода словно повеяло теплым, приятным ветром. Я сообразил, что непроглядная темнота не так уж и непроглядна. Очертания кельи, где мы нашли временный приют, ее неровный арочный вход и стена за ним просматривались отчетливо.
А еще — свет не был ровным. Он метался, выхватывая то одно, то другое. На секунду выхватил лицо безмятежно спящего Алехина. Словно кто-то держал в руке большой фонарь, и этот фонарь раскачивался в такт шагам.
Вот только самих шагов я не слышал…
Замерев, как суслик, и, стараясь даже не дышать, не то, что не шевелиться, я потрясенно наблюдал, как мимо кельи прошли люди. Закутанные в глухие черные плащи с капюшонами а-ля монахи-бенедиктинцы или заговорщики против трона. Тот, кто шел впереди, нес зажженный керосиновый фонарь. Однако, кем бы ни были эти ребята, они точно не призраки и не вампиры, тени отбрасывали как миленькие.
Эти тени скользили по стене вслед за своими обладателями совершенно бесшумно — шагов я по-прежнему не слышал и это внушало оторопь.
Машинально посчитал: шесть человек. Заорать, остановить, попросить помощи отчего-то в голову не пришло. Наверное, здравый смысл помешал, точнее, его остатки: ночь, подземелья, странная команда в черном с закрытыми лицами и живым огнем. Как-то не похожи они были на добрых самаритян, которым не хватает еще одного хорошего поступка, чтобы получить плюс сто к карме.
Я немного подумал. Совсем чуть-чуть, времени на размышления не было. Стараясь не производить ни малейшего звука, встал. Перешагнул через Алехина — ему без разницы, он уже не растет. И двинулся по проходу вслед за шестеркой.
Куда-то же они идут?
Фэнтези или реальность?
Легенда о подземном озере имеет вполне себе реальную основу и есть места где эту легенду можно потрогать руками и сделать сэлфи на ее фоне (там темновато но с хорошей вспышкой получится).
1. Древние подземные водохранилища и цистерны.
Это самое прямое соответствие. Во многих замках, крепостях и монастырях, особенно построенных на возвышенностях или в засушливых регионах, были гигантские подземные резервуары для сбора и хранения дождевой воды.
Константинополь (Стамбул): Самый знаменитый пример — Цистерна
Базилика (Yerebatan Sarnıcı). Это огромное подземное водохранилище, построенное византийцами в VI веке. Оно наполнялось водой по акведукам и имело систему контроля уровня. «Слить» его в современном понимании было нельзя, но воду можно было использовать и регулировать ее поступление.
Пещерные монастыри Крыма и Каппадокии: В многих пещерных монастырях (например, Челтер-Мармара или Успенский монастырь в Крыму) были естественные пещеры и искусственные цистерны, где собиралась вода. Монахи могли обустраивать системы водосбора со склонов. Мысль о том, что они могут «перекрыть воду», могла родиться у наблюдателей.
Монастыри Метеоры, Греция: Построенные на неприступных скалах, они имели сложнейшие системы сбора дождевой воды в подземные цистерны, так как другого источника воды у них просто не было.
2. Карстовые озера и поноры.
Это геологическая основа легенды. В районах с карстовым рельефом (растворение известняка водой) часто существуют подземные озера и реки. Характерная их черта — поноры (естественные отверстия в породе, поглощающие воду).
Как это работает: Представьте себе подземную пещеру-резервуар. В нее ведет естественная «труба» (понор), через которую озеро может наполняться из какого-то подземного источника или во время паводка. Если монахи нашли способ на время закупорить этот понор (например, огромной пробкой из дерева и смолы), то они могли бы остановить наполнение озера и начать использовать воду из него. А потом, убрав «пробку», дать озеру наполниться снова.
Где это встречается: Такие явления типичны для Кавказа, Крыма, Балкан, Альп — то есть как раз в регионах с богатой монастырской историей.
3. Древние гидротехнические сооружения.
Монахи, особенно в византийскую эпоху, были искусными инженерами. Они строили сложные системы водопроводов, акведуков и дренажа.
Ближайший реальный аналог: «Сухое озеро» Свято-Успенского монастыря в Крыму
Есть очень похожая, документально не подтвержденная, но устойчивая местная легенда о Свято-Успенском монастыре под Бахчисараем.
Суть легенды: Говорят, что в скалах над монастырем существовало естественное подземное озеро. Монахи пробили к нему ход и обустроили так, что в случае опасности (например, нападения) они могли открыть специальную заслонку, и вода из озера затопляла единственную тропу, ведущую к монастырю, делая его неприступным. После этого озеро снова наполнялось из подземных источников.
Эта история практически один в один повторяет нашу легенду и идеально вписывается в местный карстовый ландшафт.
Ходить совершенно бесшумно, как синоби-анука, я не умею. В свое время прилежно осваивал эту науку под руководством нашего старшины по кличке Коловорот (надо думать, полученной за непревзойденное умение сверлить мозги, медленно и со вкусом). Но когда ж это было! Из всех умений осталась только привычка идти на полусогнутых и опускать на землю сначала пятку, а за ней всю стопу по внешней стороне, да подходящая обувь. Хорошие берцы без скрипа.
Слышали меня эти шестеро? Скорее всего — да, но не оборачивались. Наверное, думали, что шумнул кто-то из своих. Близко я не подходил, держал ориентир по пятну света — фонари несли первый и последний в шестерке.
Коридор, по которому так целеустремленно чесала странная компания, минут через пять — семь должен был упереться в тупик и очередную молельную комнату, так что рисованием на стенах я себя не утруждал — прошли мы тут, и в наскальной живописи отметились.
Что буду делать, когда они повернут назад? Нырну в один из отнорков. Должен успеть.
Внезапно процессия остановилась. Что там впереди, я не видел, но логично предположить — передний что-то делал… Очень хотелось рискнуть, приблизиться и посмотреть, что именно. И я для этого почти созрел, но крайний мужик (сужу по росту и ширине плеч) вдруг выбросил руку за спину, не оборачиваясь. И показал сначала универсальный фак — средний палец. А потом быстро сжал руку в кулак, распрямил, показал ладонью вниз и оттопырил большой палец. «Не обнаруживай себя, не приближайся, следуй за мной…»
… Обалдеть!
Это был не тайный-тайный язык жестов не к ночи помянутых синоби — его то как раз можно легко выучить, зайдя в любой тематический блог в сети, было бы желание. Это была система обозначений, принятая в нашем взводе. Мы придумали ее сами после того, как в подразделении обнаружилась крыса и две группы на задании попали в засаду. Одна не вырвалась, ребята полегли в полном составе.
Понимаете, да? Во всем мире ее знали только десять человек, из них в Калинове жил только я.
Ошеломленный и заинтригованный дальше некуда, я подчинился.
Впереди началось движение, медленное, осторожное. Кажется, группа куда-то то ли всасывалась, то ли протискивалась. В порядке живой очереди.
Когда подрагивающий свет керосинового фонаря стал тусклым и почти исчез, я смог подойти и рассмотреть, куда делись шестеро — в одной из келий оказался люк. Засыпанный землей, еще и утоптанной для маскировки — мы бы в жизни его не обнаружили. Вниз вела железная лестница в неплохом состоянии. В отличном, черт возьми, состоянии, словно ставили ее не сто, а лет пять назад.
Этот ход был очень коротким и узким, протиснулся в него с трудом, перемазался в земле и глине… И оказался ярусом ниже. Тут было еще холоднее, отчетливо пахло водой и не было ни малейшего ощущения замкнутого пространства. Дышалось на удивление легко.
Я огляделся.
Меня окружал большой зал, выложенный красным кирпичом. Чистый, словно его регулярно убирали. Никаких пошлых тайных знаков или загадочных надписей не обнаружилось, только крюк для фонаря. под ногами темнела черная как деготь и неподвижная вода…никаких бортиков или чего-то еще. Чувствовалось — глубина тут солидная, нырнешь — и с концами. Но по краю можно было пройти по одному.
Что группа в балахонах и сделала. Я заметил их уже метрах в двадцати от меня — зал был длинный и до конца они еще не дошли. Ступали аккуратно, стараясь не касаться воды. Сейчас я отчетливо видел всю группу, два фонаря, у первого и последнего, давали эту возможность и я ей воспользовался.
Не такие уж они были одинаковые. Третий по счету был низкорослым, чуть не на голову ниже остальных, предпоследний полноват, впрочем, не критично. А лидер немного, едва заметно, прихрамывал.
Направлялись они к прямоугольному ходу в стене и перед тем, как скрыться в нем, последний чуть-чуть обернулся. Меня словно током дернуло — было в нем что-то настолько знакомое, что я мог, не сходя с места, угадать его действия. Сейчас будет еще один мессидж. Рука, кулак, ладонь… палец указывает на воду, потом — универсальный жест — щелчок по горлу и буква «V». Или цифра — два?
Я должен выпить этой воды? Два глотка, не больше.
С сомнением посмотрел на подземное озеро, хранившее, согласно местным легендам, память и забвение.
Сомнение было понятным и оправданным. Бог знает, как там на счет энергоинформационной матрицы, а кишечная палочка тут точно была.
Пока я раздумывал, последний из шестерки втянулся в портал и, видимо, закрыл за собой дверь. Скудный свет погас и зал погрузился в темноту.
У меня нет привычки спать в каске, с налобным фонарем, но мобильник с собой всегда, подсветить — не проблема. Вот только радиус фонарика ограничен, да и садится он в таком режиме быстро.
Конечно, никакого портала на другом берегу я не разглядел. Зато сделал пару фотографий резервуара, Алехину на радость.
Стоило ли подчиниться совету неизвестного?
Нормальный человек и раздумывать бы не стал, еще не хватало! Вот только я был на сто процентов уверен — незнакомцем последний в шестерке не был. Да и советов мне не давал. Скорее, это был приказ.
Какова вероятность встретить в местных подземельях Коловорота? Близкая к нулевой. И… это не был мой командир, зуб даю.
А чем я, собственно, рискую? Парой дней диареи? Наверху это лечат, а внизу, если нас с Алехиным не найдут, вскоре это будет самая меньшая из проблем.
Успокоив свою паранойю таким образом я опустился на колено и почти на ощупь зачерпнул воды прямо из под ног. Она была ледяной и изумительно прозрачной, словно ее пропустили через очень хороший фильтр. Никаких примесей органики, никакой грязи.
И — неожиданно вкусной. С горчинкой, но приятной.
Два глотка, не больше… Пить хотелось, а после того, как я распробовал воду, захотелось еще сильнее, но если уж взялся исполнять приказы какого-то левого персонажа, лучше делать это буквально.
Кто знает, почему это важно? Может быть, если хватит удачи и я вытяну ниточку до конца, буду знать тоже?
Меня разбудил Юрка. Он ругался. Матом — и так художественно, что захотелось немедленно записать и выучить.
Тело чувствовало себя более-менее, хотя, за последнее время, я отвык спать на жестком. Хотелось пить, есть… а, вернее, жрать и в туалет.
— Что случилось? — спросил я.
— Мобильник, сука, сел.
— Ты что, забыл его зарядить? — Юркин мобильник был тяжеленным, как граната, зато емкости аккумулятора хватало почти на месяц.
— Шутить изволите, ваше благородие? Разумеется, и зарядил, и заряд проверил. Был на максимуме.
Я достал свой. Никаких дурных предчувствий не было, просто — это же логично, если приятель жалуется на мобильную связь, проверить, как с этим у тебя?
«Самсунг» изображал из себя кирпич и обратно в телефон превращаться отказывался.
— Может быть, от холода?
— От херолода, — огрызнулся Алехин, — я с ним в Хибины ходил. Зимой. Все нормально было.
— Аргумент, — признал я. — А планшет? Тоже?
— Мертвее всех мертвых. Мумия.
— Может, просто в коме? — вяло пошутил я.
Паниковать меня не тянуло. Делиться своими ночными приключениями… или все таки снами, тоже. Вот если бы мобильник был жив и фото получились, тогда — да. А сейчас…
— По ощущениям, сколько времени?
Алехин задумался:
— Легли мы примерно в одиннадцать. Выспался я отлично, значит, спал полные семь часов.
— Шесть утра? Когда должна уйти твоя СМС-ка?
— В одиннадцать. Закладывал коридор стандартно, на сутки. А что?
Я все еще сомневался. Сказать такое — надо решится. За идиота ведь примут.
— Юр, давай быстренько пробежимся до того места, где нас засыпало?
— Зачем? — насторожился приятель.
— Считай — предчувствие. Или вещий сон.
— Темнишь? — прищурился Алехин.
— Есть такое, — не стал отпираться я, — Юр, это ведь не трудно? Все равно сидеть на попе ровно — без толку мерзнуть. Вот, считай, утренняя пробежка будет. Заодно и согреемся.
— Темнишь, — удостоверился приятель. — Но с тебя же все равно слова не вытянешь, если сам не расколешься. Ладно, пробежимся. Но уговор — у завала ты мне все рассказываешь, как у попа на исповеди. Что за предчувствия, какие вещие сны.
— Договорились, — легко согласился я.
Сколько же по утрам у реки комаров, уму непостижимо. А злющие!
— Словно месяц голодали, — ругнулся Алехин, точным хлопком обрывая жизнь очередного вампира.
— Они столько не живут, — нейтрально заметил я.
Над Вереей вовсю полыхал рассвет, красивый, как утро в раю. Значит, Со временем Алехин все же пролетел часа на два, проснулись мы намного раньше. Если учесть, что светает у нас в это время года примерно в половине шестого.
Я машинально полез за мобильником, чтобы посмотреть время. Забыл, что сердешный друг приказал долго жить. Юра повторил мое движение, уже сознательно. Чуда не произошло, обе мобилки были мертвы, холодны и черны, как воды озера забвения.
— Я не мог ошибиться с направлением, — озвучил Алехин то, о чем молчал последние минут сорок. С той секунды, как мы обнаружили, что никакого завала нет — и не было, ход свободен.
— Да я верю, Юра. Я же видел твой знак на стене. Ты не ошибся.
— Тогда что это было? — за агрессией приятель прятал нешуточную растерянность.
— Калиновская аномалия, — я пожал плечами, — что-то вроде Пермской.
— У нас их сроду не было, — горячо возразил Алехин и замолчал, наткнувшись на мою усмешку, — или были?
— Озеро, испив из которого можно все забыть, или все вспомнить — если это не аномалия, то какого болта тебе еще нужно?
— Ошизеть, — емко высказался Алехин и полез по осыпающемуся под ногами спуску наверх. Я последовал за ним. Думать обо всех чудесах этого дня и ночи будет очень приятно и завлекательно, когда я выпью полчайника чая, съем здоровенный омлет, приму душ и вытяну кости на своем привычном ортопедическом матрасе.
Сейчас мне хотелось только домой.
Но оказалось, что чудеса еще не кончились. И на добрые и не очень они не делились. Машины Алехина, черного как сапог «Патриота» на месте не было.
— Это как? — Юрка уставился на меня в полнейшем обалдении. Так он не таращился, даже когда обнаружил, что ход свободен. — Его же не завести не то, что без ключей, его ключом-только я умею… есть там секрет.
— Прицепили и утащили. Или на эвакуаторе, — предположил я.
— И где здесь, стесняюсь спросить, знак: «Парковка запрещена»?
— Можешь не стесняться, — великодушно разрешил я, — и заодно спросить, где следы от машины. «Патриот» это не «ВАЗ» и не «Kia », его протекторы ни с чем не перепутаешь. А дождя не было. Так вот тебе мое экспертное мнение на все вопросы разом — ни хрена не скажу, потому что понимаю ровно столько же. Предлагаю с истерикой повременить часа три — четыре. Поймать попутку, добраться до дома, отожраться, вымыться, прикинуть хвост к носу — и уже потом начинать плясать фокстрот.
Алехину план не понравился. Он хотел знать, что случилось с его машиной прямо сейчас и ни минутой позже. Вот только мир был глух к его хотелкам и Юрке пришлось смириться. Через четверть часа, когда попутная Лада несла нас к городу, он даже признал, что яичницу хочет больше, чем в полицию.
В город мы въезжали в седьмом часу, никаких пробок еще не было.
Алехин, как начал материться еще с утра, так и продолжал. Экспрессивный монолог с поминанием мамы, бабушки, козы, морковки, пятикилограммового лома и основателя яблочной корпорации, я услышал, выбираясь из душа.
Горячая вода, потом ледяная, снова обжигающая — хорошо! Кто понимает, бодрит лучше всякого кофеина.
Шляться с полотенцем на бедрах смысла не было, дам в квартире нет, так что я завернулся в здоровенный махровый халат и босиком прошлепал на кухню, где Алехин пытался сделать два дела одновременно: съесть свою порцию омлета с колбасой, перцем и кетчупом и отправить заявление об угоне машины.
Права у него были с собой, номер паспорта он помнил наизусть, что могло пойти не так?
— Не принимает заявление, — Алехин поднял голову и завистливо вздохнул. Ему тоже хотелось в душ, но даже в моей большой пижонской квартире ванная комната была только одна. Две — это уже совершенно другая цена, скромному историку не по карману.
— Сделай перерыв, — посоветовал я, — рабочий день начнется через десять минут, напишешь в поддержку.
— Уже написал. Там бот, отвечает круглосуточно.
— И что отвечает? — я поморщился. Тупость этих ботов была просто колоссальна, чтобы общаться с ними, надо прокачать скилл пофигизма до неизвестного математике уровня.
— Идиотизм. Говорит, я пытаюсь отправить заявление с завтрашним числом. Но ведь сегодня четырнадцатое!
— Четырнадцатое, — согласился я. Лекция была двенадцатого, почему-то Саша панически боялся числа тринадцать… глупо, но безобидно, а мне было все равно, так что сошлись на двенадцатом. Вчерашний день мы провели под землей. Значит — четырнадцатое. Почему сайту это не нравится?
— Какой-то сбой. Возможно, из-за того, что у тебя на ноуте календарь выставлен неправильно.
— Не может быть, — я опустился на табурет и подвинул свою порцию, — у меня на ноуте все верно, иначе ни одно письмо бы не ушло. Специально синхронизация сделана, я же с госучреждениями работаю. Архивами, институтами. Там рабочий день нормирован.
— Ну, посмотри сам, — Юрка повернул ко мне экран, — Тринадцатое!
— Значит, сбилось, — я равнодушно пожал плечами, — может, свет выключали. Интернет есть? Сделай синхронизацию еще раз.
В тот момент мне и в голову не могло прийти, в какого масштаба проблему мы так неосмотрительно вляпались.
ЕСТЬ КУЧА АНЕКДОТОВ ПРО ВРЕМЯ И АНОМАЛЬНЫЕ ЗОНЫ
1.
— Почему я не успеваю сдать отчёт?
— Временная зона нестабильная. Сегодня понедельник, вчера — пятница, а завтра… ещё неизвестно.
2.
— Я зашёл в кафе на минутку.
— И как там?
— Минутка длилась три года. Бонус: я успел прочитать всю библиотеку и завести детей.
3.
— Мои часы остановились.
— Это нормально. Здесь время решает, когда работать, а когда отдыхать.
4.
— Я поставил будильник на 7 утра.
— И?
— Проснулся в прошлом месяце.
Есть несколько гипотез, почему время ведет себя так хитро:
1: Локальные искривления пространства-времени**
Если представить, что аномальная зона — это участок, где плотность материи или энергии сильно необычна, то по общим теориям относительности Эйнштейна время замедляется или ускоряется относительно «обычного» мира.
2: Многослойное течение времени.
В аномальной зоне возможно несколько «слоёв» времени одновременно:
Слой А идёт нормально для объектов в зоне,
Слой Б — замедлен или ускорен для наблюдателей снаружи.
То есть внутренняя логика времени отличается от внешней, и объект, пытаясь взаимодействовать с миром снаружи, испытывает «смещение во времени».
3: Квантовая нестабильность.
В микромасштабе время может быть не линейным, а квантовым. В аномальной зоне оно проявляет свои микроквантовые свойства в макромасштабе:
Время «скачет», иногда петляет, иногда растягивается.
Эффект похож на наблюдение квантовых частиц: неясно, где именно находится событие до момента измерения.
Что происходит конкретно сдесь, герои пока не понимают. Но будут выяснять
А вообще приколы со временем одна из моих самых любимых тем, с тех пор как в 2001 году в Вепсском лесу у Сяргозера я вляпалась в аномалию именуемую «Быстрой тропой» и прошла 9 км меньше чем за 10 минут. Данное происшествие зафиксировано документально, есть фото как я выхожу из лагеря — тогда фотоаппараты ставили дату и время. И есть билет на автобус, не на тот на который я собиралась (вечерний) а на дневной. Если прикинуть километраж по карте, успеть на автобус я никак не могла… тем не менее именно на нем я приехала домой. Сама до сих пор в шоке.
Следующие четверть часа Алехин открыл несколько сайтов, в том числе сайт Гринвича, пощелкал пультом телевизора и сверился с программой, открыл свою почту. Он не в первый раз делал это с моего ноута и пароли/явки в памяти были.
Я ел омлет и думал. А, обдумав ситуацию со всех сторон, попросил:
— У тебя же есть доступ к видеокамерам у твоего дома?
— Конечно, — с преувеличенной радостью откликнулся Алехин, — с телефона и планшета.
— А позвонить кому-нибудь можешь? Из тех, кого в это время уже можно будить?
— Да, собственно, всех можно. Восемь утра. Я телефонов не помню.
— Тоже мне проблема. Переставь симку в мой старый «Гэлакси», должна подойти. Он в ящике стола. Позвони тому, у кого окна выходят на стоянку. Спроси, как там твой «Патриот»…
В глазах Алехина запульсировал огонек понимания. Или — безумия, тут уж как кому нравится. Я сильно подозревал, что если подойду к зеркалу, в своих увижу то же самое. Только пламя будет ровное и сильное, как у газовой горелки. И поэтому — незаметное большинству «адекватных героев».
Ни слова не говоря, приятель выполнил мою инструкцию и зачем-то отвернулся к окну. Видимо, чтобы не пугать меня выражением лица. Нашел, чем! И не такое видели, и то в здравом уме. Ну, почти… Во всяком случае, на людей не кидаемся. Без повода.
— Олег, у меня к тебе просьба небольшая. Ага. Глянь в окно, у тебя же видно, как там мой трактор? Ага. Да, понимаешь, позвонили тут доброжелатели и сказали, что его угнали. Да не говори! Мало пороли, балбесов. Значит, все в порядке? Спасибо, с меня причитается.
Юрка обернулся. Я взглянул на него и кинул кухонное полотенце, которое тот машинально поймал:
— Глаза завяжи. Выскочат.
— Ты что-нибудь понимаешь?
— Нашлась машина. А, вместе с ней, откуда-то, «нашлись» целые сутки лишнего времени. Плюс двадцать четыре часа к карме, минус два телефона и планшет. Не знаю, как твой, а мой так и не очнулся. Если ты вынешь голову из задницы, то признаешь — для аномалки самое обычное дело. Два, можно сказать, классических признака: ломаются гаджеты и время шутки шутит.
— Обычно время пропадает…
— Ага, во всех голливудских фильмах показывают, — покивал я, — а если брать более серьезные источники, бывает и так, и этак.
— Какие источники? — Юркины глаза вернулись в орбиты, но взгляд оставался ошалелым.
— Да уж не Рен-ТВ.
Диггер — это все же не сантехник. И кругозор шире, и опыт специфический — аномалки встречаются, и под землей как бы не чаще, чем наверху. Словом, уходил Алехин если и не убежденный, что все «в берегах», то на человека, у которого медленно и верно едет крыша, уже не смахивал.
Проводив его (Юрка вызвал такси, и это было хорошо, за руль, определенно, не стоило), я решил, что после такой ночки еще одна чашка крепкого кофе никак не помешает.
Зашумела сначала кофемолка, потом кофеварка. По кухне поплыл волнами дивный аромат настоящей арабики, который бодрил не хуже вкуса.
Чашку я достал не кофейную, а чайную. Ну и что, что широкая. Зато второй раз не бежать. Нацедил в нее божественного напитка, прислонился к подоконнику. Дегтярной черноты омут неожиданно воскресил в памяти другую картину: кирпичные стены, чаша без бортиков и тяжелая глубина резервуара, куда словно потянуло сознание.
Черное зеркало напитка вдруг пошло пикселами и быстро, но несуетливо, из квадратиков начала складываться картина. Женское лицо: тонкое, породистое, немного вытянутое к низу. Пухлые губы, нижняя чуть больше. Небольшая ямочка на подбородке. Большие, раскосые глаза, под летящими дугами бровей, светлые, почти белые. Прямой, довольно крупный, но тонкий нос. Редкого цвета, не русые, не блонд — а пепельные волосы, собранные в сложную прическу: спереди и над висками они были зачесаны высоко вверх, а на макушке уложены в петли и перевиты мелким речным жемчугом. Открытая шея — длинная и белоснежная, словно мраморная — ее обнимал сзади и по бокам кружевной воротник «на косточках».
Красавица смотрела на меня в упор, взгляд был не добрым, трепетным и ранимым, а гордым, зовущим и властным. Не скромная и мудрая женщина, «домашний ангел», совсем другой зверь…
Я вздрогнул, кружка выскользнула из руки, кофе оказался на полу. Чашке не повезло, она разлетелась не на два или три, а на десяток осколков.
Лицо это было мне знакомо едва ли не лучше, чем свое собственное. Никогда в жизни в себя в зеркале я так не вглядывался, на что там любоваться-то? Рожа как рожа: смуглая, острая, жесткая. Темные ехидные глаза, сардоническая усмешка, немного сильнее, чем нужно, выставленный вперед подбородок, чисто выбритый, но словно обмакнутый в тень — волосы-то черные как вороново крыло, без блеска. Обычная, в общем, рожа. Таких на сотню ровно девяносто.
А это лицо было каким угодно, только не обычным. Аристократка, получившая блестящее образование за границей, одна из самых завидных невест с огромным приданым, украшение балов и салонов и… если не мозг, то сердце «Триконы».
Неудивительно, Ксения Андреевна, что вы видитесь мне даже в собственной чашке с кофе. Еще немного, и сниться начнете. Вот, я с вами уже беседую, хорошо, мысленно, а не вслух.
Интересно, это уже одержимость или, все же, что-то, что еще лечат?
То, что я начал творить минутой позже, объяснялось только глубоким умственным расстройством. Или все той же аномалкой, которая продолжала действовать опосредованно.
Нет, ну глядят же всякие бабки-гадалки в воду и даже что-то там видят… Сумму, которую можно стрясти с доверчивых дурочек или статью УК, которую обеспечит недоверчивая.
Кружки и миски отпали сразу, маловаты, легковаты, быстро бьются. А вот здоровенный тазик, в котором можно и белье постирать… ну, носки — точно, был добыт с антресолей, осмотрен, признан годным и водружен на стол. Сколько кофе нужно на тазик? Обязательно ли его варить, или можно обойтись растворимым?
Такой зверь у меня тоже водился.
Очень хотелось увидеть Ксению Андреевну в полный рост. Или, хотя бы, чуть больше, чем лицо. Поясной портрет ее был дивно хорош…
— Тоша, что ты делаешь?!! — священный ужас, который прозвучал в возгласе, разбил мое сосредоточение вдребезги. Оно и к лучшему, конечно. Если серьезный ученый начал почти всерьез гадать на кофейной гуще… хуже, на кофейной жиже, ему пора к психотерапевту за вкусными колесиками.
Никакого божественного лика в тазу я не узрел, зато, подняв голову, встретился с огромными потрясенными глазами Юленьки. Может, не стоило давать ей ключи?
— Для начала, здравствуй, — мирно произнес я, стараясь голосом успокоить женщину, как дрессировщики успокаивают животных. — Рад тебя видеть. Просто соскучилась или есть причина?
Заявка пропала втуне. Юля обошла мой стул по широкой дуге, глядя на тазик, как на мину неизвестной системы.
— Это что? — повторила она звенящим, требовательным голосом.
— Кофе, — честно ответил я и предложил, — попробуй. Можешь половником.
— Но… в тазу-то почему? Почему не в чашке или, на худой конец, не в кружке?
— Чашки для лохов, кружки для слабаков.
— Тоша, ты подсел на наркотики или решил меня бросить?
…Упс. А этот вывод, стесняюсь спросить, с какого перепугу? Путь птицы в небе, змеи на камни и мысли в мозгу женщины непостижим. Не стоит и пробовать.
Этот документ я не оцифровывал, не копировал… и даже в списке литературы не указывал. Хотя, рукопись была прелюбопытная.
Завещание — что мы понимаем под этим словом? Квартиру — сыну, мебель и шубу — дочке, все остальное движимое и недвижимое внукам, а зятю шиш с маслом, ибо не заслужил.
Княжна Ксения, хоть и была одной из богатейших невест света, сама ничем распоряжаться не могла. У нее было приданое. То есть — оговоренная часть папенькиного имущества, которая перейдет мужу. Своего у девушки даже белья не было.
А завещание было.
"… Мир подобен реке. Она течет, неся на своих плечах людей, их мечты и надежды. Иногда река течет спокойно, а иногда — бушует, снося все на своем пути. Но всегда, даже в самых сильных штормах, есть место мудрости и справедливости.
Я, Ксения Андреевна Трубецкая, волею Господа и братьев моих, хранитель тайны «Триконы», знаю, что скоро мое путешествие по реке жизни закончится. Моя душа не стремится к этому, я хочу жить. Но не всегда ты получаешь то, что хочешь. Честь и хвала тем, кто, даже попав в бурю, находит в себе силы делать то, что должно.
Сё — мое завещание. Верю, что мои слова, подобно маяку, осветят путь тем, кто последует за мной. А скорбеть по мне лишнее и ненужное. Я всего лишь ступень, на которую шагнут идущие следом, и поэтому мне не должно быть больно…"
— Тоша, ты сегодня работать будешь?
— А что? — я лениво повернулся к Юленьке, которая стояла перед ростовым зеркалом в одном кружевном белье и разглядывала себя, чуть прикусив губу.
— Надо бы в Екатерининский съездить. Завтра собеседование, а мне совершенно нечего надеть.
Хитрый план был не то, что шит белыми нитками. Юля никогда не опускалась до «мудроженских» манипуляций. Скорее, она просто и совершенно открыто демонстрировала мне «вилку». Я мог бы сейчас сказать ей, что вся эта беготня по собеседованием — напрасная трата времени, недостойная такой красивой и тонкой девушки. И, вообще, все материальные проблемы Юленьки, беру на себя… Или — согласиться, что собеседование для современной женщины дело не последнее. И, конечно, оплатить очередной деловой костюм. А заодно туфельки, сумочку, помаду…
Юлю вполне устраивали оба варианта, она этого ничуть не скрывала, и любезно предоставляла мне выбор, позволяя чувствовать себя мужиком и хозяином положения. Умница.
— Съездим, — решил я. — Будешь готова — вызывай такси.
Юленька чуть-чуть, едва заметно поморщилась:
— Почему ты не хочешь купить машину? У тебя же есть права?
— У меня еще и обязанности есть. В частности, платить ипотеку.
— Но не обязательно же брать сразу люкс… Можно найти что-то не очень дорогое, но приличное.
— Вот когда мне попадется Роллс-ройс по цене «десятки», сразу же и куплю, — мирно отозвался я.
Ругаться не хотелось. И так вчера еле удалось замять «дело о кофе в тазике». Выдал Юле наспех состряпанную легенду о том, что некие мошенники принялись старить документы, окуная их в кофе. Вот, решил проверить, насколько это возможно.
Поверила или нет, дело пятнадцатое. Но дикие предположения строить перестала, и то хлеб. Пути, которыми бродили ее мысли, меня вымораживали, делая интеллектуальным импотентом, минимум, на сутки. А шоппинг это, конечно, зло. Но зло знакомое, привычное. Перекашляем. Не в первый раз, и даже не в пятый.
— … Строгий жакет с мужского плеча и свободные брюки-палаццо, — донеслось до меня, — самый острый тренд этого сезона, новая коллекция бренда WoollyWoo.
— Тоша, тебе как? — мягко пропела Юля довольным, медовым голосом.
— А мне каким боком? Это твой собеседователь должен быть очарован и покорен, — хмыкнул я, созерцая воодушевленную женщину. Первое впечатление было — консультант спутала размер, принесла в три раза больший, этот пиджак мне будет в пору, а брюки и вовсе волочились по земле… она еще и с ростом ошиблась?
— Туфли, — девчонка метнулась в соседний отдел и вернулась с пирамидой коробок, за которой почти скрылась. Легкая суета, Юльку обули. Она выпрямилась, став сантиметров на десять выше, распустила собранные волосы… парадоксальным образом пиджак «безразмер» и штаны «на самом деле я — юбка… ну вот, ощущаю себя юбкой» — вдруг сложились в довольно привлекательный образ: «Деловая, но свободная».
Юленька картинно уложила руку на талию, развернула плечи, прищурилась. Начиналась важная часть — продажа цены. И женщина намерена была постараться.
— Сколько за все, с туфельками? — спросил я, собираясь поскорее покончить с кровопусканием карте и ехать в кафе.
Но когда девочка озвучила цену, проняло даже меня. Это ж крыло от «Боинга» можно купить.
Почуяв грозу, Юленька немедленно состроила котоглазки, уложила голову на плечо:
— Тошенька, это ведь новая коллекция. Самая последняя, прямо с недели моды в Милане.
— В моде я, конечно, не разбираюсь, признаю не сходя с места. Но, девочки, объясните мне, недалекому, как новая коллекция, да еще прямо с подиума, попала в подсанкционную страну?
— Есть способы, — невинно улыбнулась девочка-продавец.
— Тошенька, — еще не строго, но куда-то в ту сторону протянула Юля.
— Нравится? — женщина закивала и даже прижмурилась, заворачиваясь в пиджак. Ну, точно, кошка. — Очень нравится? Ну, тогда, берем, — я достал телефон… Увидев его девочка-продавец как-то насторожилась. Ну, да, моделька старая. Но рабочая, звонит, фотографирует — что еще-то надо? — давайте сверим QR-код и будем платить.
— Видите ли, — девушка свела брови, — вы же знаете положение на рынках… Товар доставляется в обход и QR-код с него заранее удаляется.
— Удаляется, — покивал я, — или его и не было? Китайская реплика?
Девчонка, может быть, и не слилась. Даже скорее всего, нервы у нее были что надо, с такими в разведку идти. Или в дипломаты. Подвела ее подружка из отдела с туфлями.
— Да какая разница, — фыркнула она, — качество не хуже, лекала те же. За пределами этого магазина никто не определит. Настоящий бренд от двухсот тысяч…
— Да и коллекция даже не прошлогодняя, а позапрошлогодняя, — протянул я, разворачивая телефон экраном к Юле. Над фото с миланских подиумов развернулся заголовок, который прога любезно перевела на русский: «Смесь делового стиля и кэжуал уходит в прошлое». — Девушка, а можно видеть ваше руководство?
Ровно через двадцать минут продавщица, оштрафованная на всю зарплату, злобно шипела в углу, несколько платьев и костюмов стремительно меняли локацию со стенда «Новая коллекция» под табличку: «Скидка — 40%», а хозяйка бутика лично, своими белыми рабоче-крестьянскими руками, упаковывала наши покупки, которые обошлись в одну пятую от начальной цены. Подозреваю, это была нехилая такая взятка за то, чтобы мы с Юлькой помалкивали.
Я тихонько удивлялся себе. В жизни не разбирался в тряпках, из брендов уверенно помнил только Louis Vuitton. И то лишь потому, что тот вел историю с 1854 года, а основатель работал упаковщиком багажа при дворе Наполеона III. Моя специальность. Отличить ушедших от оставшихся я не мог бы и под расстрелом. Однако полный список всплыл в голове по первому требованию. Где-то слышал или читал в новостях, и вот — пригодилось.
На Юлькино лицо я, каюсь, внимания не обратил.
Мы прошли через стеклянную вертушку — солнце хлестнуло по глазам и рассыпалось бликами в витринах.
— Ну, Верещагин! — Я изумленно обернулся. Это меня таким злобным тоном хвалить собираются за то, что сэкономил кучу денег, и теперь их можно потратить в других местах?
— Да уж давненько Верещагин, фамилию не менял, гражданство и пол — тоже.
Юля смотрела на меня как на врага народа, а по щекам потоком текли слезы:
— Меня еще никто никогда так не унижал. Прилюдно! — фирменный пакет с драгоценным костюмом полетел в урну, раскидав пирамиду лимонадных банок. Одна из них покатилась по плитке, звеня и подпрыгивая, и полностью заглушила сердитое цоканье каблучков.
— Эй, а ювелирный, — позвал я.
Женщина даже не обернулась, всей спиной выражая крайнюю степень остракизма. Что называется, почувствуй себя изгоем.
Прямо как в анекдоте: британские ученые потратили пять лет и сто миллионов, чтобы понять женщину. Но она уже передумала.
Про Louis Vuitton — исторический факт. Когда в 1852 году Наполеон III получил титул императора Франции, его жена Евгения наняла Луи Виттона в качестве личного изготовителя чемоданов.
Екатерининским старинное здание звали только калиновцы. Это был самый четкий маркер, чтобы отличить «своего». «Чужой» скажет — «Палас». Именно эти буквы, на латинице… как сказать-то, украшали или все же уродовали фасад? Нет, скорее они полностью соответствовали его нынешнему имиджу.
Вперед была вынесена конструкция, которую архитектор с какого-то перепугу считал древнегреческим ордером… наверное, по принципу: «я художник, я так вижу». Вдобавок, эту жуть и чушь отделали черной зеркальной плиткой, и «ордер» приобрел сходство то ли с гробницей Тутанхамона из голливудских блокбастеров, то ли с вокзальным туалетом. Короче, палас и есть. Хорошо, не ковер и не половик.
Пилястры сюда вполне вписались, поэтому их просто покрасили черной краской и оставили в покое, а вот капители, архитрав и филёнки закрыли псевдомрамором, для разнообразия, белым.
Ну, хоть не спилили, и то хлеб.
В квадратных (а какими они еще могли быть под облицовку крупной плиткой) колоннах отражались деревья, машины, безбашенные самокатчики, мамы с колясками. И я. Мужчина, скорее молодой, чем старый, скорее худощавый, чем в теле, скорее семит, чем ариец…
Моргнул… еще раз моргнул. Не веря себе, шагнул ближе и уставился на отражение, которое вдруг перестало быть моим. Из черной глубины смотрела Ксения! Пепельные волосы, взбитые у висков, летящее кружево легкого платья, яркие губы. Смотрит, да не на меня! «Зеркало» показало ее в три четверти.
А если… безумная идея, но что я теряю? Если попробовать привлечь ее внимание? Я медленно поднял руку и помахал. Показалось, или лицо княжны чуть дрогнуло? Нет, не показалось. Ксения… повернула голову и уставилась на меня своими невозможными, очень светлыми, почти белыми глазами. Внимательно. Настороженно. Любопытно.
Я лихорадочно соображал, что бы сделать еще. Язык жестов богат, но не все будет понятно молодой аристократке из прошлого. А то, что она поймет наверняка, она поймет неправильно. Не могу же я показать девушке кулак и ждать в ответ какого-то конструктива? Даже звучит дебильно, а уж как выглядит!
Но было кое-что, что Ксения точно понимала. И что ее, с гарантией, не оскорбит и, возможно, заинтересует. Жесты, которые принято изображать на иконах. Сейчас никто, кроме узких специалистов, их читать не умел, но больше века назад это не было сакральным знанием.
Руки святых и праведников свободно «читали» даже неграмотные крестьяне, так они понимали, какой святой подойдет, чтобы обратиться к нему со своей бедой. Десница Благословляющая, Моление о Помощи и Знак Кротости тут точно не подходили, но вот Ладонь Праведника была в тему. В иконописи она значила, что изображен праведник, но у нее был еще один смысл. На простом языке жестов — этот символ значил «искренность и доверие». Можно толковать, как чистоту помыслов и честность, отсутствие лукавства.
Также медленно, глядя прямо в глаза девушке, я поднял вертикально раскрытую ладонь на уровень груди.
За те доли секунды, пока я ждал, успел вспотеть, честное слово. Не смотря на прохладный ветер.
Ксения тоже подняла руку. Узкую, тонкую. Без колец. Указательный и средний подняты вверх, а мизинец и безымянный согнуты. Благословляющий жест архангела на иконах «Благовещение Пресвятой Богородицы». Но не только! Произнесенное доброе слово и есть — благословение! И, провалиться мне на этом месте — ключевая часть тут была первая, а не вторая. Символ означал речь. То есть — разговор.
Княжна поняла меня! И была готова продолжать. Худо-бедно, мы могли начать диалог с помощью языка, которым, так получилось, оба владели на неплохом уровне.
— Мужчина, с вами все в порядке? — резкий голос ввинтился штопором в уши и мгновенно разрушил концентрацию. Я гневно обернулся, но обнаружил, что злиться не на кого. За моей спиной стояла пожилая женщина. Ее, кажется, смутил прилично одетый мужчина, который на центральной улице в половине второго разговаривал со столбом.
— Все нормально, — заверил я, — просто хотел убедиться, что мне идет эта шляпа.
— А-а. Хорошая шляпа, — кивком одобрила женщина, — мой муж покойный такие же носил.
Комплимент был сомнительным, но, главное, женщина успокоилась и отказалась от мысли немедленно вызвать скорую помощь.
Я снова вгляделся в «черное зеркало» облицовочной плитки, но Ксения уже исчезла.
Было дико обидно, словно у меня отняли мое персональное чудо, к которому я только-только получил допуск. Пришлось строго напомнить себе, что чудо нельзя купить, заслужить или украсть. Они просто случаются, время от времени. И, раз уж начали случаться со мной, то, скорее всего, продолжат.
До дома я решил пройтись пешком — погода хорошая, дождя не предвидится. Я, в отличии от Юленьки, не на каблуках. И пройти шесть километров будет и пользой, и удовольствием. Заодно, голову проветрю. Кажется, в ближайшее время она мне понадобится, как любят говорить блогеры, «в ресурсном состоянии».
Знал бы, что ждет меня дома, прошел бы через Владивосток!
Честное слово, никаких дурных предчувствий у меня не было. Даже когда меня обогнали, одна за другой, две пожарные машины под сиренами, я лишь проводил их равнодушным взглядом и продолжил свою прогулку неспешным шагом, думая о Ксении, черном кофе, черной зеркальной плитке и черном озере, из которого я отпил два глотка в своем странном сне-видении.
Даже когда красный бок пожарной машины перегородил мне путь в собственный дом — я и тогда не обеспокоился. Истина дошла до меня, когда в собственном подъезде на меня дохнуло горелым.
— Вот он, — консьержка, возбужденная, как спаниель при виде рюкзака и болотных сапог, ткнула в меня пальцем, — вот он, этот негодяй, держите его, а то сбежит. А еще в шляпе!
…Далась ей эта шляпа!
Пожарные деловито сматывали рукав, а меня, уже за мой рукав, аккуратно придержал пожилой мужчина в штатском. Ростом он едва доставал мне до плеча, был довольно небрежно выбрит, а от костюма пахло поплавленным пластиком. Взгляд был усталым, но цепким.
— Антон Васильевич Верещагин?
Я молча кивнул.
— Дознаватель государственного пожарного надзора, Колодницкий. Мне нужно задать вам несколько вопросов. Вы готовы говорить сейчас, или будет удобнее пригласить вас на завтра?
— И посадите его, пока всему подъезду стоимость ремонта не выплатит! — выпалила нам в спину консьержка.
— За что она вас так «любит»? — поинтересовался дознаватель.
Я пожал плечами. С моей стороны дело выеденного яйца не стоило, со стороны Александры Ивановны — кровная обида, которую можно искупить только смертью, и то — гадательно. Пару раз она пыталась не пустить в подъезд Юлю, под тем предлогом, что та «здесь не прописана». Когда она намекнула Юльке, что считает ее девушкой по вызову, моя горячая и гордая любовница выплеснула на консьержку ведро с грязной водой (не доверяя уборщице, свое рабочее место Александра Ивановна драила сама, несколько раз в день).
Мне стоило немалого труда и трех банок дорогого кофе, чтобы замять скандал. Суровая женщина кофе выпила, но так и не подобрела.
— Что случилось, — спросил уже я, — дом новый, неисправная проводка исключена. Курение в постели — тоже. Во-первых, я не курю, во-вторых, меня не было дома.
— Кто еще проживает в квартире?
— Никого. Я живу один.
Колодницкий поднял голову, вздохнул, сетуя на несовершенство мира:
— А кто такая «чернявая шалава»?
— Понятия не имею, — хладнокровно отмотался я, — не специалист по шалавам, знаете ли. Чернявым или белявым.
Дознаватель кивнул, словно ничего другого не ожидал. И скучным голосом записного бюрократа сказал:
— По результатам предварительного осмотра, установлено, что имело место умышленное действие, квалифицируемое как поджог. А не случайное возгорание. И я вынужден повторить свой вопрос: у кого еще, кроме вас, был доступ в квартиру, и были ключи.
— Подождите, — я потер виски, — почему вы сделали такой вывод? Именно умышленный поджог? Не забытый чайник?
— Несколько очагов возгорания, — не стал темнить дознаватель, — вашу квартиру, как Воронью слободку, подожгли сразу с шести концов.
— И следов взлома нет, — догадался я.
— Ни малейших. Дверь открыли и закрыли «родным» ключом. Замок у вас новый, ошибиться сложно. Отмычкой в нем не ковырялись.
Я задумался, и задумался крепко, перебирая тех, кто был вхож в дом и, технически, мог напакостить. Набиралось не так, чтобы много. Не настолько, чтобы не разобраться самому.
Словно прочитав мои мысли, дознаватель так и впился в лицо глазами:
— Вы подумайте, Антон Васильевич. Хорошо подумайте. Я акт подпишу, а дальше с вами в полиции разговаривать будут. Мое дело — понять, отчего и как загорелось, а поджигателей ловить умельцев хватает. Как-нибудь уж без вас справятся.
— Наверное, — согласился я и сдал ему с потрохами приходящую домработницу Наташу. Та обожала детективы, пачками скупала Донцову, была ярой фанаткой «Тайн Следствия» и «Следа». Ей на допрос сходить, что отъявленному меломану в филармонию.
И, наконец, получил возможность как следует оглядеться в квартире.
Да-а-а. Ночевать тут, однозначно, нельзя. Даже с раскрытым окном. Смердит как в аду от самого большого котла со смолой. Мебель не отмыть, технику… ту, может, и удасться откачать. У холодильника только провод пострадал, плита — пластиковые части оплавились. Тоже не страшно. Посудомойку — в расход, да и черт с ней, все равно почти не пользовался, одному-то особенно ни к чему. Пылесос, трудолюбивый и незаменимый «блинчик», вечно ползающий под ногами, тоже не выжил… а жаль. Модель была прикольной, с видеокамерой. Встретив непонятную вещь он делал съемку и отсылал файл мне на мобильный. Излишество? Может быть. А я так все свои потерянные носки нашел.
В гостиной, где пламя бушевало особенно свирепо, выгорело все, включая споты и навесной потолок. Да-а… А дознаватель то был прав, пожалуй. Сколько меня не было? Часов пять, максимум. Чтобы за такое время… тут, либо с огнеметом пробежались, либо какую-нибудь интересную жидкость применили. Из тех, что горит, не оставляя характерного запаха.
А таких немного и в хозяйственном отделе супермаркета или на стройбазе их не купишь, подходы надо иметь. И это уже ниточка.
Я прошел в спальню, мельком отметил, что диван и два кресла только выкинуть, с перетяжкой морочится смысла нет. Шкаф-встройка обуглился сверху, оба зеркала мощно закоптило. Зато одежда внутри почти не пострадала.
Распахнув его на обе створки, отодвинув вешалку прочь, я с телефона набрал довольно сложную комбинацию цифр… и в кои-то веки порадовался своей лени. Купив новый смартфон я не стал чистить доступ на старом, решил — да пес с ним, никто ж об этом не знает.
Часть стены медленно убралась внутрь. Очень медленно — там одного железа больше двухсот кило, мужики втроем несли. Раньше после такой работы им бы либо языки порезали, либо где-нибудь закопали, от греха. А вот сейчас простой расписки хватило.
Приборы показывали, что в хранилище все в полном порядке: температура и влажность оптимальны. Запитано оно было не от моей квартиры, а встроено напрямую в коммуникации. Но в случае проблем автоматически переключалось на автономку, рассчитанную на сутки.
Документы не пострадали. Остальное неприятно, но можно пережить. Видно, как говорят по телевизору продвинутые ребята, ретроградный Меркурий шалит. Или, по-простому, черная полоса.
Или еще проще. Наехали.
Кто? Скоро узнаю. И напрягаться не придется, сами объявятся. Выдвинут требования… вот тут мы с Алехиным и завяжем их в китайский ритуальный узел Кулак Обезьяны. Так, что сами потом не разберут, где у них уши, а где задница. Придется у врачей спрашивать и схему рисовать.
Перед тем, как уйти из дома, я написал пальцем на зеркале сегодняшнюю дату. Так, как это было принято в конце девятнадцатого века, со всеми «ерами» и завитушками. Ни малейшего труда это не составило, последние одиннадцать лет я читал, в основном, первичные документы того времени. Собственно, только их и читал. Из современного — таблички вход и выход, да расписание работы учреждений. Пожалуй, для того, чтобы написать что-то на современном русском, именно написать, а не набрать на телефоне, мне пришлось бы скачать прописи и сверится с начертанием букв.
Написал в две строки, в обычном начертании и в зеркальном — кто знает, как лучше и удобнее для Ксении. Моя догадка, что призрак прошлого любит заглядывать в черные зеркала, требовала проверки. Но другой-то все равно не было.
Я тщательно запер хранилище, проверил герметичность и вышел, стараясь не смотреть по сторонам. Когда разрешат, сюда придет клининг, его вызов обойдется мне в круглую сумму. Про ремонт даже думать не хотелось, а видеть разгром в собственном доме было физически больно.
Не люблю перемен. Тем более вот таких, внезапных. Решение переклеить обои или поменять шкаф должно вызреть и быть принятым как осознанная необходимость. Например, если у шкафа перестанет закрываться дверца, и… да, в принципе, ее можно и починить, так?
Нет, это не крохоборство. И не ретроградство. И даже не метатезиофобия. Просто — слишком долго судьба носила меня без руля, ветрил и якорей. Наконец, принесла сюда и позволила укорениться. Спускаясь вниз по лестнице — лифт все еще был заблокирован, его проверяли электрики, я чувствовал себя волком из того самого мультика. Очень хотелось крикнуть: «Шо, опять⁈»
Консьержка вцепилась в меня злобным и недоверчивым взглядом. Она что, всерьез надеялась, что меня выведут отсюда в наручниках?
Я не отказал себе в небольшой мести — приветливо улыбнулся ей, кивнул и вышел, не придержав дверь. Оглушительный хлопок за спиной — месть достигла цели. Мелко? Недостойно и не по-взрослому. Так и есть. Вопросы?
Юля жила одна в небольшой квартирке на другом берегу реки. Это был идеальный вариант, чтобы перекантоваться до завтра. Потом от девушки нужно было уходить. Во-первых, чтобы не подставлять ее под удар, а, во-вторых… если мужчина и женщина не просто встречаются, а живут вместе: завтракают, ужинают и планируют вечера и выходные, возникает вполне логичный вопрос: «Когда в ЗАГС, дорогой?» И что ответить?
Так-то, Юлька — женщина-мечта. И даже ее заезды не обижают, а больше веселят. Да, не подарок, но и у меня не день рождения. Вот только… минувшее и правда отравило меня своим ядом насмерть. Похоже, уже ни одна живая и теплая женщина не сможет потеснить пепельноволосый образ из черного зеркала.
Ну, значит, так тому и быть. Переночую сегодня, а завтра что-нибудь решу.
Но план дал трещину сразу — Юля два раза подряд сбросила мой звонок, а когда я набрал ее в третий раз, просто и без затей закинула меня в бан. Обиделась…
Второй попыткой был Саша. Его номера в старом телефоне не было, но я уверенно набрал его по памяти, и, только нажав «дозвон» сообразил, что сотворил.
Это миф, что у всех профессиональных историков отличная память на цифры. У нас отличная память на ДАТЫ. Немного разные вещи, да? Способностью запоминать мобильные номера, пин — и пак-коды я отродясь не страдал. И не наслаждался. Как-то ни к чему было.
Размышления прервал голос. Женский. Ничего удивительного, Саша — парень молодой, но он не говорил, что у него появилась девушка.
— Добрый вечер, — начал я, — можно Александра?
На том конце мобильного моста замолчали и молчали долго. Я хотел уже напомнить о себе, но женщина отозвалась сама.
— Антон Васильевич, не звоните сюда больше.
Я удивился:
— А в чем дело? Вы можете пригласить Сашу?
— Он в душе. И — я не стану говорить ему, что вы звонили. Предупреждаю честно, что сейчас отправлю ваш номер в черный список. А если вы будете настаивать, мне придется привлечь своего брата.
— О как… И кто у нас брат?
— Миша Громов.
Я специализировался по истории девятнадцатого, начала двадцатого века. Но и в современной кое-как шарил. Михаил Громов был главарем местной ОПГ, второй по величине.
— Отчего же так неласково, девушка? У нас с Александром общие дела…
— Никаких общих дел у вас больше нет, — отрезала моя собеседница, — либо вы оставляете Сашу в покое раз и навсегда прямо сейчас и даже не отвечаете на его звонки. Либо У ВАС, Антон, не будет никаких дел вообще. Никогда. Все ваши земные дела будут окончены. Понятно объяснила? Или разжевать для особо одаренных?
— Если можно.
— Рядом с вами опасно. То похищения, то пожары, то что-то еще. Нам с Сашей это не нужно. У нас через три месяца ребенок будет.
— Исчерпывающе, — отозвался я. — И даже где-то внушает уважение.
— Рада, что мы друг друга поняли. Всего наилучшего, — сказала она и отключилась.
Передо мной неожиданно во весь рост встала забавная проблема: а куда, собственно, кости бросить? До Алехина, по понятным причинам, не дозвониться. Покупкой новой мобилки он пока не озаботился. Можно, конечно, поорать под окнами: «Пусти переночевать погорельца…» Но лучше не нужно.
Гостиницы отпадали сразу — паспорт я с собой не таскал, хранил его в одном из ящиков в гостиной… Вот еще геморрой будет — восстанавливать.
Оставались два варианта: пересидеть ночь на вокзале или разбить где-нибудь витрину и переночевать в «обезьяннике».
У обоих были свои привлекательные стороны, но минусы перевешивали.
Ноги без участия головы донесли меня до перекрестка с Первомайской. На углу с баннера приветливо скалилась кастрюля с пельменями. Желудок громко и требовательно напомнил о себе и был прав. Позавтракал я довольно плотно, но сейчас-то был уже ужин. И тут я в первый раз подумал, что в «смерти» телефона есть и светлые стороны. С старом «Самсунге» системы NFC не было, так что перед походом в магазин с Юлей карточки, ВСЕ карточки я выгреб из того же ящика, светлая ему память. И сейчас они приятно оттопыривали внутренний карман, напоминая о том, что проблем, которые нельзя решить, просто приложив карточку к терминалу, в общем-то, немного.
Прорвемся.
…А ведь контакты тут были старые. Конечно, не времен армии или университета, но лет восемь прошло с тех пор, как я в последний раз пересекался с людьми из этого списка. Хотите смейтесь, хотите нет, но моя нелюбовь к переменам распространялась и на гаджеты, я покупал новый только тогда, когда он переставал тянуть семьдесят процентов программ, нужных для работы.
Мне давно не было дела до этих людей, а, значит, им тоже не было никакого дела до меня. Скорее всего, они даже не сразу вспомнят, кто это такой — Верещагин. Значит, и моих новостей у них в ленте быть не может. И про мощный наезд на меня они знать не знают.
А жизнь-то налаживается! Вот сейчас еще пельменей наверну, две, а лучше три порции, и будет мне счастье.
Но гастрономической оргии не случилось.
Телефон завибрировал в руке. Номер был незнакомым.
— Слушаю вас? — холодно бросил я.
— Тоша, я звоню от соседей, у меня полиция, мою квартиру обокрали, — голос Юли был… почти спокойным. Встревоженным, конечно, и злым, но в панику не срывался. С нервами у светской акулы был полный порядок.
— Подожди… — я вскинул руку, забывая, что она не может меня видеть, — в смысле — обокрали? Давай по порядку.
— Пришла домой, обнаружила открытую дверь. Вошла. Там дикий разгром, все что можно — вывернуто. Даже продукты на кухне по полу рассыпаны. Шкафы, белье — все на полу! Вызвала полицию.
— Что украли?
— Деньги, — сразу же ответила Юля, — наличные. Небольшую сумму, лежала на всякий случай… ну, если вдруг карту посею. На полке под телевизором лежала… Я ее даже не прятала, ко мне же никто не приходит, кроме мамы.
— Что-нибудь еще пропало? Золото? Техника?
— Да вроде бы и ничего, — в голосе Юленьки впервые прозвучала некоторая растерянность, — серьги на месте, подвеска тоже. А техника… ты же знаешь, я дома почти не готовлю, у меня только чайник.
— А стиральную машину не сопрешь, — кивнул я, — нет, конечно можно, если задасться целью. Но у твоих гостей, похоже, времени не было.
— Тоша, можно я у тебя сегодня переночую, — женщина, кажется, всхлипнула, — не могу на это смотреть!
…Если только на скамейке в парке! Это будет очень романтично. Особенно если подключится полицейский патруль. Погоня через кусты шиповника, занозы на руках.
— Ты сейчас где? — принял решение я.
— Так у соседей же! В сто пятнадцатой.
— Там и сиди. Я буду через двадцать минут.
Своей внезапной эдейтичекой памяти на телефонные номера я уже не удивлялся, просто сделал заказ в службу такси, а потом, опять же, по памяти набрал номер нового знакомого. Интересно, до скольки рабочий день у пожарных дознавателей?
Мне повезло, Колодницкий ответил сразу.
— Вы что-то вспомнили, Антон Васильевич?
— Вопрос, который должен был задать сразу, но почему-то не сделал этого, — покаялся я, — скажите, а на пожар на Ясеневой пару дней назад тоже вы выезжали?
— Склад? — немедленно отреагировал тот, — а почему у вас возник такой вопрос?
… Вот ведь! «Что не лекарь, то еврей».
— Склад был подожжен ровно тем же способом и так же, с нескольких концов, — уверенно предположил я, — поджигатель использовал горючее вещество, не оставляющее запаха. И канистру, конечно, в углу не бросил.
— Как раз бросил. Но она была настолько оплавлена, что по ней хрен что поймешь, — неожиданно разоткровенничался мужик.
Что ж, откровенность за откровенность. Доверие его мне было нужно, как воздух, а за него другой монетой не расплатишься.
— На этом складе сгорела моя книга. Только что отпечатанный тираж. Старт продаж был назначен через неделю.
Дознаватель присвистнул.
— Вас, Антон Васильевич, стесняюсь спросить, на счетчик поставили?
Юля сидела на диване с завязанными глазами, а я драил пол удобной технологичной шваброй с автоотжимом.
— Долго еще?
— Терпи, — усмехнулся я, — мечтай о великом. Сама же говорила, что смотреть на этот разгром не можешь.
— Думаешь, я не умею пользоваться шваброй?
— А ты умеешь? — подколол я, но, заметив, что ее ручка сжалась в кулак, примирительно добавил, — верю, верю. Всякому зверю. А тебе, ежу… как себе самому. Ключ от квартиры уже дал. Что еще? Пароль на Госуслугах?
Юлька надулась, как мышь на крупу, но в этот момент засвистела мультиварка, сигнализируя, что из оставшегося риса, моркови, лука и куриного филе ей удалось сварганить плов.
И в этот момент залаяла собака.
Мы переглянулись. Животных ни я, ни Юля не держали и я не сразу вспомнил, что такой рингтон ставил на свой старый телефон для неопознанных или скрытых номеров.
«Самсунг» предупредил меня коротким, но многозначительным сообщением, что номер определить невозможно. И предложил выбор: просто сбросить звонок, заблокировать или сообщить в полицию.
Из трех вариантов я выбрал четвертый:
— Верещагин. Слушаю.
— Это хорошо, что слушаешь. Хе…хе… — Голос был чужим, хотя смутно знакомым. Я мог поклясться, что вот этот короткий ироничный смешок слышал уже стопятьсот раз. Но ни имя, ни лицо не всплывали в памяти. Похоже, абонент воспользовался программой изменения голоса, в сети их сейчас пруд пруди.
— Рад, что удалось доставить вам удовольствие, — хмыкнул я, — а теперь, таинственный незнакомец, может быть просветите, какой мне-то с того прибыток?
— Фу, какой корыстный господин, — развеселился знакомый, и в то же время, чужой голос, — а как же служение науке?
— Обычным порядком, — заверил я, подмигнув Юльке. Она прикрыла рот ладошкой, глаза ее были как две плошки с медом, наполненные до краев. — Сначала срочная, потом на контракт.
— То есть «За деньги — Да»? — поинтересовался абонент.
— Фу, — передернуло уже меня, — уважаемый, вам в детстве мама не говорила, что нужно осознанно потреблять музыкальный контент?
— Этот момент воспитания она упустила. Но сейчас вы его восполнили, за что я вам несказанно благодарен, — незнакомец явно ерничал, но не зло. Добродушно. Уловив это я решил тихонько прощупать почву.
— То, что нам с госпожой Новицкой сегодня негде ночевать, ваших рук дело?
— Отчасти, — не стал отпираться незнакомец, — и весьма опосредованно. Я случайно спровоцировал силы, которые в средствах не стесняются.
— Угу, потому что у них высокая цель. Плавали, знаем. И что же, вы хотите извиниться?
— Что толку в словах? Собака лает, караван идет. Я хочу предложить компенсацию. Которая многократно перекроет ваши эээ… издержки.
— Вот как, — насторожился я и поймал себя на том, что неосознанно пытаюсь нашарить рукой оружие. Все же некоторые привычки изживаются с огромным трудом.
— Не тупи, — снова хихикнул абонент, — швабра против меня слабовата. Даже с автоотжимом.
— Кто ты такой? — отбросил дипломатию я, — отвечай прямо или я сбрасываю звонок.
— Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно творит благо, — замогильным голосом процитировал собеседний, — а звонок ты не сбросишь. Потому что любопытен, как трехнедельная мышь.
— Ага. Именно в этом возрасте у грызунов самый высокий процент гибели в мышеловках, — ответил я и нажал отбой.
— Кто это был? — звенящим от напряжения голосом спросила Юля.
— Какой-то шутник. Не важно. Он позвонит еще раз.
— Собираешься ответить?
— Обязательно, — кивнул я. — От таких предложений не отказываются. Но и слишком быстро не прогибаются. А то неинтересно.
Женщина несколько раз медленно кивнула. Я, было, подумал, что все впорядке, она приняла ситуацию… когда заметил, что у нее мелко дергается щека.
Неожиданно она разревелась: громко, взахлеб, даже с каким-то удовольствием. Как плачут очень маленькие дети.
— Интересно ему… А за мной, между прочим, следи-и-и-ли… — разобрал я.
А вот это были уже не шутки. Не просыпанная мука и разрезанные подушки.
— Кто? Когда? Как ты его заметила?
— Это важно? — всхлипнула Юля.
— Критически. Если ты засекла слежку, значит, это был махровый дилетант. Любитель, который даже двухнедельные курсы филеров он-лайн закончить поленился. А пожар и погром вполне профессиональные, не придерешься. Не складывается картинка. И курьер малахольный туда никак не монтируется, хоть ты тресни! Такое впечатление, словно я стараюсь сложить целую картину из кусочков разных пазлов. На одной машинка, а на другой — собачка.
— Так, может, они и есть разные, — неожиданно здраво заметила любовница. — Этого типа я заметила сразу после того, как мы разругались. Шла, крутила телефон. Думала — вызвать такси или на маршрутке доберусь. Случайно заметила в отражении и… на всякий случай сфотографировала. Сделала вид, что снимаю сэлфи.
Мой восхищенный взгляд ее здорово смутил.
— Да ты не радуйся раньше времени. Знаешь ведь, в большинстве телефонов фронтальная камера не очень и мой — не исключение.
— Но хоть что-то получилось?
— Только одна деталь, — Юлька без слов кинула мне мобильник, — Он был в бейсболке.
— Так себе примета, — согласился я, — вот если бы в цилиндре. Или в буденовке.
— Мне показалось, — Юля на мгновение запнулась. Но все же договорила, — что я его знаю. Было в нем что-то такое… Но могла и ошибиться.
Рассмотреть загадочного шпика в бейсболке я не успел, телефон завибрировал у меня в руках. Нас беспокоила известная служба доставки.
— То что-то заказывала? — удивился я.
Хотя, с Юльки бы сталось и посреди Конца Света заняться шоппингом, просто чтобы успокоить нервы. Но она резко помотала головой, туда-сюда мотнулись растрепанные черные вихры, которые полдня назад были элегантной прической.
— Может, ошиблись, — она подскочила, — я выясню.
— Куда⁈ А ну, сидеть на попе ровно. Сам узнаю.
На лестничной площадке переминался с ноги на ногу парнишка лет семнадцати, не больше в футболке со знакомым логотипом. В руках у него ничего не было, ни цветов, ни бомбы. Я опустил взгляд ниже… и чуть сам не сел на попу ровно.
Рядом с пареньком маячил мой дорогущий кейс.
— Опаньки!
Я постарался действовать предельно аккуратно, но все же звякнул цепочкой — и немедленно услышал торопливый звук шагов по лестнице вниз. Уже не церемонясь, я рванул дверь на себя, перепрыгнул через кейс и помчался следом, срезая углы прямо через перила.
Силы оказались неравны. Научный работник под сороковник и парнишка-курьер, естественно, он меня сделал. Когда я свернул за угол и вылетел на проспект, белая футболка с логотипом уже скрылась в отъезжающей маршрутке.
На всякий случай я заметил номер — но толку? Парень, наверняка, нырнул в первый попавшийся автобус.
Хвала Господу, Юле хватило мозгов не трогать подозрительный чемодан. Она просто стояла в дверях и смотрела на него, сощуренными глазами, как смотрят на заползшую в сад змею.
— Как думаешь, он взорвется? — спросила она, как только я поднялся на этаж.
— Черт его знает. Но лучше не рисковать, а вызвать специалистов.
— Тут что-то приклеено. Скотчем. С обратной стороны. Какое-то письмо. Думаю, мы вполне можем его отклеить и прочитать. Засовывать взрывчатку в лист бумаги еще не научились.
— Ты права, — согласился я и опустился на корточки.
— Нож дай. И намочи его. Слегка.
У меня было предчувствие, что «специально обученным людям» это письмо читать ни к чему, меньше знают — крепче спят. А раз я решил не делиться, то и следов вмешательства оставлять не стоило.
Предельно аккуратно я отделил скотч от чемодана и развернул послание. Никаких таинственных шифров, «пляшущих человечков» или слов, вырезанных из газеты — обычные печатные буквы, не слишком ровно написанные синим фломастером.
"Я к вам пишу, чего же боле,
Что я могу еще сказать?
Теперь я знаю, в вашей воле
Меня по матушке послать… но если тебе, балбесу, все еще интересна Та Самая тетрадка, то будь у озера ровно через два дня от сего часа.
Доброжелатель".
— Чего сразу — «Валяться на диване!». Между прочим, валяться на диване — это лучше, чем вообще ни чего не делать.
Мои опасения на счет совместной жизни оправдались даже раньше, чем я предполагал. Сообразив, что на ее жилплощади появился мужчина, Юленька решила воспользоваться оказией по полной программе.
У нее немедленно обнаружились какие-то не повешенные шкафчики, не разобранная кладовка и сгоревший шейкер, все это я, согласно генеральному плану, должен был немедленно исправить.
— На счет шейкера сразу беру самоотвод, я не мастер бытовой техники. И, по опыту, эта хрень если уж ломается, то с концами, проще новую купить…
— Тошенька… — ласково пропела Юля, глядя на меня теплыми, медовыми глазами котика, — никто тебя за язык не тянул.
— Побриться дашь? — обреченно спросил я, — или потащишь так. Типа, леди, приручившая питекантропа.
— Нет уж, — рассмеялась Юля, — с доберманом на поводке еще туда-сюда, а с питекантропом — моветон. Брейся, умывайся, приводи себя в порядок. Завтрак будет в десять.
…Интересно, а если не само зеркало будет черным, а просто в помещении будет темно? Не все ли равно зеркалу, там же просто отражающая поверхность. Что есть, то и отразит, ни больше, ни меньше.
Подумав так, я мысленно поставил себе пять баллов и поздравил с новым достижением — таки умудрился засунуть голову туда, куда никогда не заглядывает солнце!
Оставить щель или не надо? Так-то, насколько я помнил школьный курс физики, свет — это поток частиц (или волн). Он отражается от предметов и попадает в глаз, получается изображение. В темноте света нет, поэтому ничего не видно.
Я успел и умыться, и побриться — но в темной глубине зеркала никто не возникал. Дама не спешила на свидание.
Я захлопнул дверь и закрыл ее на защелку. Темнота упала на глаза, спокойная, глухая и умиротворяющая. Ну и что я тут увижу? Надо прекращать маяться дурью, а то Юлька еще не то подумает, потом ведь не отмоюсь.
Но протянуть руку и открыть дверь я не успел. Где-то на уровне бровей, в отдалении, замерцал оранжевый язычок — и двинулся прямо ко мне.
Надо ли было заорать и вышибить дверь плечом? Я решил подождать, здраво рассудив, что опозориться перед любовницей всегда успею — и не прогадал. Темнотастала проницаемой и какой-то уютной. В черном зеркале возникла сначала чуть дрожащая от ветра свеча — рыжее пламя изгибалось как стан индийской храмовой танцовщицы, распространяя вокруг себя ауру золотистой, медовой дымки.
И уже из нее соткалась тонкая рука без колец с длинными пальцами и перламутровыми миндалевидными ногтями. Хрупкое, льдистое запястье туго обхватывал белоснежный плотный манжет, отделанный кружевом.
Я поднял глаза и встретился взглядом с двумя пугающими, светлыми очами-окнами… Прическа, платье, улыбка — все было безупречно, хоть парадный портрет пиши. Даже жемчужная брошь, которая держала газовый шарф — и он тоже лежал безупречными складками.
И я — встрепанное с утра чудо в майке, с мешками под глазами. Слава тебе, Господи, что успел побриться.
Ксения подняла руки к лицу и я ощутил, что земля уходит у меня из под ног. Я, определенно, чокнулся и, скорее всего, не сегодня утром, а гораздо раньше. У меня галюны и хорошо структурированный бред. Как учат нас добрые дяди психиатры, он характерен для длительных и постепенных расстройств.
Пока все совпадало.
Надо аккуратно поинтересоваться, может, и квартира не сгорела?
Тонкие, почти стеклянные пальцы Ксении светились изнутри собственным светом, и я не сразу понял, что так преломляется в зеркале пламя свечи, просто с той стороны, из зазеркалья — вот и выглядит непривычно, а, если вывернуть картинку наизнанку, все будет как по учебнику оптики.
Ноготок быстро коснулся зуба, потом взлетел к носу, переместился к полуоткрытому рту… я почувствовал, что меня трясет. Откуда? Она не могла этого знать!
Когда я после летних каникул вернулся в родной, уже четвертый класс, на первой парте сидели двое новеньких. Самые обычные мальчишки, русый и рыжеватый. Сашка и Коля. Их имена мы узнали от классного руководителя, сами парни оказались глухонемыми, из интерната из-за речки.
Их приводила и забирала полная женщина с вечно озабоченным лицом. Она очень боялась, что мальчишек в обычной школе затравят, но… случилось другое. Оказалось, что языков для немых два. Один серьезный, требующий долгого изучения. В нем были свои жесты для каждого слова и понятия, и между собой Коля и Саша болтали именно на нем, и на нем же общались со своей воспитательницей.
Но была еще лайт-версия, которую любой балбес мог освоить за полчаса, на основе алфавита. Каждый жест — буква. И как же это оказалось удобно: подсказывать тому, кто «поплыл» у доски, когда училка отвернется, сверять ответы на контрольной, да и просто болтать на переменах, наслаждаясь тем, что народ вокруг ничего не просекает! Чувствуешь себя, как минимум, секретным агентом, а, как максимум, избранным… Словом, уже к концу первой недели этот «язык» освоил весь класс.
Пацаны из интерната, неожиданно для себя, попали в дружественную языковую среду и включились в жизнь класса абсолютно на равных. Даже романы крутили в старших классах ничуть не хуже остальных!
На выпускном та полная тетка плакала, обнимала нас и благодарила неизвестно за что — не были мы чуткими и добрыми, еще чего⁈ Просто получили в свое распоряжение классную игрушку.
Но Ксения это знать не могла. Или могла? Лайт-версия, или, иначе, русская дактильная азбука возникла в начале девятнадцатого века — по времени вполне билось. Но такое невероятное совпадение попахивало подтасовкой.
Неужели мой мозг играет со мной в игры?
Ксения моргнула, её глаза искрились не веселым блеском, а тревогой, которую она пыталась скрыть.
— Вам грозит опасность, — прочел я.
Мне? Ну, так-то, за дневник княжны я бы и сам пошел на многое. Но, кажется, этот момент мы с таинственным похитителем прояснили. Я сказал, что у меня его нет. Он вроде бы поверил.
— Благодарю вас за беспокойство, ваше сиятельство. Я в безопасности.
— Это не так, Антон Васильевич,' — Ксения сделала шаг ближе, свеча дрогнула, — Я знаю, что вам угрожает опасность. И я не могу позволить, чтобы с вами что-то случилось.
Я с изумлением всмотрелся в её встревоженное лицо. Это было неожиданно. Откуда она знает мое имя? Если бы поток времени шел в другую сторону, могли быть варианты. Например, я откопал свою Трою и прославился…
— Это не важно, — быстро показала жестами Ксения, так, словно прочла мои мысли. — Я прошу вас, уходите из этого дома, из этого дела. Уходите и не оглядывайтесь. Вам уже назначили рандеву?
Она о чем? О записке?
— Да. — Лгать ей я почему-то не мог. Даже мысли такой не возникло.
— Не ходите! Ни в коем случае. Даже если вам скажут, что вы можете спасти… дорогих вам людей. Вы не сможете. Поверьте мне — река времени движется только в одну сторону.
Я покачал головой. Если весь этот разговор был моим бредом, то, открывшись Ксении, я ничего не теряю. И — давно известно, мозг может породить галлюцинации только на том материале, который в него вложен.
Другими словами, на языке этруссков Ксения со мною бы ни за что не заговорила.
— Мне обещали ваш дневник, — брякнул я с прямотой, граничащей с хамством. — Понимаю, как это звучит и не прошу меня простить, но нас с вами, ваше сиятельство, разделяет больше ста лет. Для меня это не личные записки девушки, а документ, имеющий историческую ценность.
Княжна нахмурилась. Но почти тотчас лицо ее разгладилось.
— Он лжет. Тот кто вам пообещал… Дневника нет и не может быть. Отец приказал мне уничтожить дневник перед акцией и я твердо намерена его сжечь. Будьте уверены, я так и сделаю.
— Для истории это будет невосполнимая утрата, — сдержанно заметил я, хотя где-то в районе горла во мне бушевала ярость. Чтобы успокоится и не пугать девушку, пришлось напомнить себе: «Она ошибается. Дневник не был сожжен. Ты знаешь точно, вот и успокойся».
— Почему вы считаете, что мне не стоит идти на рандеву?
— Я не могу рассказать вам ничего, Антон Васильевич. Но я прошу вас, доверьтесь мне. Я хочу только вашего блага.
— Я верю вам, княжна, — Я внимательно всмотрелся в ее лицо. В нем была не только тревога, но и глубокая забота. Откуда? Почему? Ответа не было. Может быть, только пока не было? — Я не могу просто уйти, не поняв, что происходит.
Ксения закрыла глаза и вздохнула.
— А я не могу вам сказать всю правду, Антон Васильевич, я связана словом. Но я хочу защитить вас. Продолжая свой поиск, вы рискуете жизнью.
Придумать хороший довод для княжны я не успел. В дверь заколотили тревожно и требовательно, вспыхнул свет, разрушая волшебство и тонкий абрис лица с высокой прической растаял, не простясь.
— Тоша! Тошенька, что происходит? Что ты там делаешь? Если ты сейчас же не откроешь, я выломаю дверь!
Юля смотрела на меня не столько тревожно, сколько подозрительно. Убедившись, что я — это я, похож на себя и с этой стороны подвоха нет, она обвела внимательным взглядом небольшую ванную комнату, отделанную в темно-зеленой гамме.
— Что ты тут творил?
— Брился, — попытался отмазаться я.
— В темноте?
— А какая разница? Я и на ощупь умею. Что за истерика, Юля?
— Звонили из полиции. Вскрыли твой кейс.
— Насколько я понимаю, бомбы не обнаружили?
— Лучше поговори сам, — сказала женщина, протягивая мне телефон и кивком показывая на выход. Ежу было ясно, как ей не терпится самой запереться в ванной, внимательно осмотреть ее и выяснить, что за грязные дела я тут проворачивал за ее спиной.
— Верещагин, слушаю, — представился я.
— Следователь Мухин, — скупо представился абонент. — Почему вы решили, что в сумке бомба?
— Ее доставил подозрительный курьер, — я пожал плечами, как всегда забывая, что видеть меня собеседник не может, — это моя личная сумка, к сожалению, документы на покупку представить не могу, у меня недавно был пожар и все сгорело.
— Звучит как сказка о белом бычке, — буркнул мужчина, — и что, вы хотите, чтобы я вам просто так отдал эту вещь?
— Там не было бомбы, а что было? — на удачу спросил я. Как ни странно — прокатило.
— Папки, тетради, книги. Все очень старое.
— Понятно, — кивнул я, — вы очень меня обяжете, если поместите документы обратно в кейс и закроете его на замок. Мне безразлично, где он будет стоять, у меня или у вас, но документы, которые там находятся, требуют особых условий хранения.
— Я вызвал специалиста из местного краеведческого музея, — пробормотал Мухин.
— Он скажет вам то же самое. Моя благодарность за содействие.
… Мир рассыпался в клочья. Вор, бандит и, не побоюсь этого слова, террорист, благородно возвращал мне назад мою собственность и приглашал на ночное свидание, женщина, погибшая больше ста лет назад, явно пыталась не пустить — будь она из плоти и крови, крестом бы в дверях встала…
А любовница ищет в ванной то ли пистолет, то ли наркотики.
Жизнь вдруг стала какой-то слишком интересной.
— Ключ дашь? — Юля вопросительно взглянула на меня. Пришлой пояснить, — Мне нужно в квартиру. Встретить клининг, нарезать им задание и сообразить, как действовать дальше. Да и дела сами себя не сделают.
— Я с тобой. Заодно объяснишь этой твоей грымзе, что я не эскорт, а невеста. — Наверное в моих глазах что-то такое мелькнуло. Потому что Юля встала, подошла вплотную. И, почти касаясь яркими губами щеки, шепнула, — Мы обменялись ключами, спим в одной постели, вместе ужинаем и завтракаем. Я трачу твои деньги. Что не так, Верещагин?
— Не хочу тебя обижать, — пробормотал я.
— Ты же знаешь, это очень сложно сделать. Когда все стояли за гордостью, я стояла за гибкостью. Давай сейчас проговорим все словами через рот. Честность — лучшая политика.
— Этому тебя научили на твоих дурацких онлайн-курсах? — засмеялся я.
— Ну, раз работает, значит, не такие они и дурацкие, — рассудительно заметила Юля и опустилась в кресло, — я слушаю.
— Ключ, — высказал я. Это, действительно, не давало мне покоя. — Пожарный дознаватель определил, что замок был открыт ключом. Не отмычкой. Ключи были только у меня, у Наташи — но ее полиция проверила, и у тебя.
Женщина кивнула.
— Логично.
— И все? Я ждал, как минимум, истерики с битьем посуды.
— После вчерашнего? — Юля иронично шевельнула бровью, — я не фанат чистоты. Одной генеральной уборки в месяц, на мой взгляд, достаточно, а каждый день — явный перебор. Тоша, подумай хорошо: ты ни разу не терял ключи, не заказывал дубликат, не оставлял приятелям? Не давал консъержке, чтобы впустила проверку счетчиков или газовую службу? Нигде не забывал — ни на мгновение… И то же самое ты можешь сказать с своей Наташе. Да и обо мне, если на что пошло. Я вот абсолютно точно могу сказать, что пару раз забывала сумочку в примерочной — пока спохватилась, можно было не только оттиск на замазке сделать, но и в мастерскую на первом этаже сбегать.
— Хочешь сказать, проще поменять замок и не морочить себе мозги?
— И мне тоже. Что там получилось с твоими ключами, мы уже никогда не узнаем, слишком много вероятностей, каждую не отследишь.
— Напомни мне пожалуйста, какое у тебя образование? — подозрительно поинтересовался я.
— Статистика. Сбор, измерение, мониторинг, анализ массовых статистических данных и их сравнение.
— Солидно, — покивал я, — то есть в этой области тебе можно верить.
— И не только. Мне, вообще, можно верить. Но если у тебя проблемы с доверием, то можешь начать с нее. Мне вызывать такси?
Дом встретил нас открытыми настежь окнами. Значит, домработница выполнила задание — пришла с утра и начала проветривание. Больше я не велел ей делать ничего, профессионалы с продвинутыми пылесосами и специальными чистящими средствами справятся с задачей лучше. Она с ведром и тряпкой только воды нальет и грязь размажет. Да и для здоровья дышать сажей без респиратора, мягко говоря, не полезно.
Консьержки на месте не оказалось, ее замещал муж, спокойный как танк и добродушный дядька Егор. Он поприветствовал меня, как положено, вежливо кивнул Юле. Доложил, что была полиция и сняла пломбы, была Наташа и открыла окна, звонил клининг и обещал в течении получаса подъехать.
Пахло на лестнице уже получше, но, перед тем, как открыть дверь, мне пришлось слегка накачать себя адреналином. Все же происшествие ударило по мне сильнее, чем я был готов признать. Мой дом — моя крепость и все такое…
Послышался звук лифта, за моей спиной открылись дверцы и я облегченно вздохнул, увидев двух мужчин в спецовках и девушку в ярко-желтом фартуке с логотипом «Чисто-чисто».
Гуртом и батьку бить легче!
— Ого! — Юля покачнулась на каблуках, и, кажется, даже не играла. — Не знала, что огонь ТАК погулял.
— Вы — хозяйка? — мгновенно сориентировалась девушка.
— Будущая, — кивнула Юля, — скажите, что можно спасти и в какую сумму нам это обойдется?
Бригадир уборщиков прошла на середину гостиной и достала блокнот.
— Нам повезло, что разрешили приступать практически сразу. Чем дольше тянуть, тем сильнее поверхности впитают в себя все «прелести» пожара. И квартиру будет уже не вернуть в прежний вид.
— Насколько тут все безнадежно? — глухо спросил я.
— Вы хотите сохранить прежнюю обстановку по максимуму? Или, наоборот, чтобы ничего не напоминало…
Юля открыла, было, рот… потом взглянула на меня. Я кивнул.
— Нам бы хотелось, по возможности, вернуть как было, — сказала она. И заработала мой признательный взгляд и плюс сто к карме.
— Это сложнее. Сразу скажу, обои и ткани пострадали безвозвратно, их нужно снимать и выбрасывать. Книги — тоже.
— Их можно отдать в переплетную мастерскую…
Девушка покачала головой:
— Бумага очень хорошо впитывает запах. Даже если внешний вид получится вернуть, они все равно будут пахнуть. Годами.
— Мебель? — лаконично спросила любовница… или, уже можно говорить — невеста? Тест на стрессоустойчивость она прошла на десять баллов из пяти.
Осознав, что тут и без меня все будет сделано наилучшим образом, я побрел по квартире, стараясь не давать воли нервам. Расслабился в мирной жизни, вот и психанул.
А не надо расслабляться, жизнь тем и отличается от второго агрегатного состояния, что изменчива и непредсказуема. Голову унес целой — уже хорошо. Тайник сохранился — просто замечательно. Есть, где ночевать — превосходно. А если еще и деньги имеются, чтобы привести все в порядок, ты сорвал джек-пот и нечего ныть.
Ноги сами принесли меня к закопчённому зеркалу, на котором я написал дату пожара. Нет, Ксении я не ждал. Она сказала что хотела. Это я не договорил — и, безусловно, это были только мои проблемы.
Две строчки, написанные мной, были на месте — куда бы они делись?
Но точно под ними я увидел еще одну. Тоже дату. 20 июля 1894 года…
Цифры были аккуратно выведены в зеркальном отображении и это немного меняло почерк… но характерные «ю» и «л» не узнать было сложно.
Выходит… она приходила сначала сюда?
Как, вообще, Ксения находит меня? В ее записках об этой странной способности не было ни слова, могу поклясться. Я читал их так часто и внимательно, что запомнил, практически, наизусть и мог процитировать с любого места.
Там было много о времени, о справедливости, об опасности и долге — но ни слова о зеркалах.
И еще… 20 июля. Ровно через две недели Ксении не станет.
Она об этом пока не знала.
Черт возьми! Я должен ее предупредить и попытаться хоть что-то сделать. Слава богу, время еще есть, почти полмесяца.
И тут меня догнал второй шок, так, что вспотела шея и ладони, а сердце заполошно дернулось — разница календарей! На 1894 год — двенадцать дней. В 1900 их станет тринадцать.
Это значит, что у меня… два дня⁈
Я словно вынырнул с глубокого погружения, в ушах стоял гул и громко бился пульс. Голоса из гостиной звучали отчетливо, но смысл ускользал. Два дня. Два чертовых дня!
Послышались шаги. Компания справилась с оценкой ущерба в гостиной и направлялась сюда. Я схватил первую попавшуюся обгорелую тряпку, кажется, это был мой шарф — и попытался стереть «компромат».
Но если со своим творчеством я справился легко, по крайней мере, размазал сажу по стеклу качественно, то с надписью, которую оставила Ксения, фокус не прошел. Я мог тереть ее хоть до греческих календ — бесполезно! Она была написана с той стороны зеркала.
Разбить⁈ И уничтожить стопроцентно действующий портал из наших дней в ее время? На такое я не подписывался.
…А, собственно, что такого? Ну, надпись с той стороны стекла. Может, брак. Или фишка эксцентричного мастера. Главное, чтобы Юлька не заметила, а от прочих отмотаюсь.
Но — два дня. Что можно успеть за такой срок?
— Тоша, — женщина смотрела на меня в упор, словно хотела просверлить две аккуратные круглые дырки, — что происходит?
— В смысле? — попытался я прикинуться дурачком. — Работают какие-то нехорошие ребята. Когда полиция их поймает, разберется в мотивах.
Юлька сдвинул брови, отчего ее красивое лицо сразу стало старше лет на пять, а то и все десять.
— Поправь меня, если я ошибусь: сначала горит склад, потом твоя квартира, потом громят мою. Подбрасывают кейс. На простое ограбление это не похоже.
— На что же это похоже? — спросил я. Мне и впрямь было интересно. Юля далеко не дура, да и факты сопоставлять умеет, специальность как бы обязывает… Даже если она по ней не работала ни дня, пять лет учебы в окно не выбросишь.
— На шантаж. Тебя вынуждают что-то сделать. Или, наоборот, чего-то не делать. Причем, тот, кто это делает, неплохо тебя знает. Он повышает ставки.
— В смысле?
— Ну, сначала готовая книга. Это просто работа, которую жаль… но ничего смертельного. Потом твой дом, который тебе очень дорог. Это твой «панцирь рака-отшельника», где ты в любой момент можешь спрятаться от всего мира. Потом — я. И последняя ставка — твое исследование. Он пошел с козырей, да? — Юля смотрела пытливо, без сочувствия, которого она, в принципе, не испытывала ни к кому. Но с пониманием.
— Любая женщина сейчас устроила бы скандал, — пробормотал я.
— На тему? — удивилась она.
Мы медленно шли по улице, отдаляясь от дома, где начали работать уборщики. Небо хмурилось, но дождя не обещало, а обещало приятную прохладу без духоты.
— Ну, как же… Почему я не бросаюсь тебя защищать любой ценой. Как, вообще, посмел поставить тебя ниже каких-то глупых бумажек.
Любовница, идущая со мной под руку, тихонько рассмеялась:
— Ну, я же восточная женщина. Могу принять, что для моего мужчины работа важнее.
Неожиданно… То, что Юля родилась и выросла в Дагестане, я знал, но такой ее взгляд на расстановку приоритетов оказался сюрпризом.
— Так расскажешь? Мне кажется, я имею право знать, из-за чего рискую головой.
— Имеешь, — согласился я. — Но рассказывать не буду, извини. Иначе риск возрастет по экспоненте. Вообще, я был бы спокойнее, если бы ты вдруг, спонтанно, решила навестить родителей. Или, вообще, слетала бы в отпуск.
— Отпуск, — Юлька прищурилась, — к морю…
— К морю, — подтвердил я, предчувствуя кровопускание кошельку, и так изрядно похудевшему. — Ты — мое уязвимое место. Не самое главное, тут ты права. Но одно из… Мне бы не хотелось делать выбор между тобой и работой.
— Самое холодное и рациональное признание в симпатии, которое я слышала от мужчины, — отозвалась Юля, глядя прямо перед собой. — Но меня это устраивает, как ни странно. Лучше уж так, чем сначала бабочки в животе, а потом: «Ах, как он мог, подлец!» Море я могу выбирать?
— Ты умница, — ответил я с огромным облегчением, чувствуя, что с души с грохотом скатился камень, величиной с Монблан.
Женщина неожиданно подпрыгнула и с силой пнула камешек, лежавший на тротуаре, так, что он улетел в водосток и только булькнул там.
— Опять путешествие в гордом одиночестве, — пожаловалась она. — А, с другой стороны… акула-молот сама себя не посмотрит.
Сборы заняли на удивление мало времени. Я бронировал авиабилеты и отель, а Юля, распахнув шкаф, меланхолично кидала в сумку купальники, сарафаны и босоножки.
— Не провожай, — бросила она, выходя к такси, — примета плохая.
Оставшись «на хозяйстве» я, первым делом, произвел ревизию холодильника. Убедился, что там спокойно может вешаться не только мышь, но и зверь покрупнее, места хватит. Погуглил доставку и завалился на диван, глядя в потолок.
Перед глазами немедленно встали знакомые строчки, словно чья-то рука услужливо написала их на потолке:
«О Триконе и ее тайне»
Трикона — не просто тайное общество. Это свет, скрытый от посторонних глаз, но способный озарить весь мир. Наша главная ценность — не золото, не власть, а знание. Знание, позволяющее повернуть время вспять.
Это великая сила, способная творить чудеса. Но, как и всякая сила, она требует мудрого управления. Нельзя использовать ее для личной выгоды, иначе она обернется против нас самих.
Мы владеем даром возвращать время на одни сутки. Это время можно использовать для исправления ошибок, для спасения жизней, для предотвращения трагедий. Но «возврат» — не волшебная палочка. Время не подчиняется желаниям, оно подчиняется законам.
Нельзя вернуть время, чтобы изменить прошлое. Но можно использовать его, чтобы изменить будущее.
В первую очередь, этот дар предназначен для спасения человеческой жизни. Если человек болен, погибнет, попал в беду, мы имеем право вернуть время, чтобы дать ему шанс выжить.
Если мы знаем о предстоящей катастрофе, мы можем ее предотвратить. Это может быть природный катаклизм, война или иное бедствие.
Если кого-то осудят незаслуженно, мы можем использовать время, чтобы вернуть ему свободу.
В некоторых случаях время можно использовать для достижения целей, оправдывающих средства: ускорения научного прогресса, спасения умирающей цивилизации.
Но мы не можем использовать дар для личной выгоды. Время — это очень опасный инструмент и мы должны быть очень осторожны и разумны…"
…Что ж, ваше сиятельство, индульгенцию мне вы выписали своей собственной рукой. Что написано пером, не вырубишь топором. Ваша жизнь в опасности, я имею полное право применить Сокровенное Знание, чтобы ее спасти.
На звук я среагировал не сразу.
Низкое раздражающее гудение я принял сначала за работу какого-то агрегата у соседей, а потом — за гудение труб или неисправность в холодильнике. Но он повторялся и повторялся, раз за разом, упорно, не прекращаясь. И… я повернул голову, найдя глазами источник.
Это был старинный телефонный аппарат. Круглый, в малахитовом корпусе с серебряным рожком.
Обставляя квартиру, я носился с идеей повторить быт столетней давности… Резная мебель из массива, подлинники картин, тканевые обои.
Ничего не вышло, конечно. Пришлось аутентичности потесниться и дать дорогу комфорту и функциональности. Но следы от попытки остались. И одной их них был как раз телефон. У меня он неплохо вписался в интерьер, но аппараты продавались только парой, и один я презентовал Юленьке.
Она удивилась, конечно, но подарок приняла и нашла для него места в своем женском будуаре — на ультрасовременном журнальном столике из темного стекла с USB-портом в столешнице.
Выглядело угарно и немного иронично.
Проблема в том, что звонить конкретно этот аппарат не мог. Вообще никак. Телефон был элементом дизайна, у него даже провода не имелось.
Я подошел к столику и понял, что отстал от жизни — толстый черный провод не только имелся, он был воткнут в обычную телефонную розетку, которая осталась тут с бог знает каких времен… почему-то хозяева не стали ее демонтировать.
Что называется, почувствуй себя доктором Ватсоном: «Черт возьми, как?!!!»
Я не инженер, но даже знаний школьной физики хватит, чтобы понять, что старинный аппарат нельзя воткнуть в современную сеть. Во-первых, несовместимость сигналов — все современные аппараты используют цифру, а не аналог. Во-вторых, разница в напряжении. На современных линиях оно гораздо ниже, чем требуется этому монстру. И, главное — наши телефонные сети используют совершенно другие коммутаторы.
Этот телефон не мог звонить!
Но звонил. Человек на том конце провода обладал огромным упорством и терпением.
И я решился: снял тяжеленную трубку, поднес к уху… там гудел космос и, кажется, сталкивались кометы или, чем черт не шутит, даже планеты — потрескивало знатно.
Вся эта техномистика так оглушила меня, что вместо привычного: «Верещагин, слушаю» я произнес древнее, как сама телефонная связь: «Алло…»
— Алло, — насмешливо повторила трубка, — есть навоза два кило. Берете?
— Кто это?
— Кто-кто… Дед Пихто в кожаном пальто. Голова побрита, на ногах копыта. Не валяй дурака, слушай внимательно. Ты идешь сегодня…
Я хотел возразить, что еще ничего не решил, и вообще, какое кому… Но понял, что это будет чистое искусство ради искусства. Поупрямиться, чтобы поупрямиться. Обозначить заход «сверху».
Но мы оба, и я, и собеседник, прекрасно понимали, кто на самом деле «сверху». Поэтому я максимально расслабился и постарался получить удовольствие:
— Да.
— Я не спрашивал, это и так понятно. В общем, не мандражируй, все получится. Почему — объяснять некогда, да и не за чем. Сам скоро поймешь, не дурак, — собеседник почему-то довольно хохотнул. Голос доходил со страшными искажениями и я никак не мог понять, слышал я его когда-нибудь, или нет, — Я тебе совет дам. От того, кто уже облажался. Забудь про тетрадку, спасай не ее, а Ксению. Ты понял?
…Зачем спасать тетрадку, озадачился я. Уже второй раз всплывала эта тема. Дневник Ксении надежно спрятан, что с ним может случиться, если только не ограбят банк, причем — хранилище. И не выгребут все подчистую.
Но подобные штуки случаются только в голливудских фильмах про золотые пальцы и крепкие орешки… Фу, даже звучит как-то порнографично.
— Понял, — ответил я, потому что собеседник явно ждал.
— Не гоняйся за двумя зайцами, ничего не выйдет. Придется выбирать. Не ошибись, хорошо? — на это было трудно ответить что-то внятное. К счастью, собеседнику ответ не требовался. — Молчание — знак согласия. Теперь случай главное. Не теряй времени. Ты должен войти в пещеры ровно в девятнадцать ноль-ноль, не раньше, не позже. Постарайся не вырубиться. Это сложно, но если ты останешься на ногах, то сэкономишь всем, прежде всего — себе, массу нервных клеток.
— От чего я должен буду упасть в обморок? — не выдержал я роль молчаливой галлюцинации.
— От того, что некоторые физические явления, например, черные дыры или квантовая запутанность, могут потенциально нарушать привычное нам восприятие пространства и времени. А это не полезно для организма, — ответил собеседник, исчерпывающе, но не очень понятно. — Возможно, у тебя будет дежа-вю…
— Ложные воспоминания? — удивился я. Никогда со мной таких вещей не случалось, и, вообще, крыша была прибита гвоздями.
— Не совсем, — голос замялся, — просто кое-что вспомнишь, чего не было. Ну так вот, держи в голове, что это — БЫЛО! Не будь оленем, как некоторые. Будь молодцом-огурцом и вытащи Ксению. Это очень важно. Запоминай дальше: в озеро нырять не надо. И купаться тоже не надо. Надо вставить ключ в замок и запустить механизм. Ключ возьмешь там, где хранишь тетрадку. Не пугайся, будь готов к неожиданностям. Ствол возьми с собой, у тебя же есть.
Ну и — посмотришь дежавюху — следуй инструкциям от обратного.
— В смысле, не делать так, как приглючится? — сообразил я.
— Умный мальчик.
— Кто ты такой? — повторил я, задетый за живое его снисходительным тоном.
— Тот, кто старше тебя всего на сутки. И заплатил за это слишком большую цену. Если у тебя все получится, я исчезну. И, дай-то Господь, чтобы все случилось именно так. Если бы я знал, в каком храме свечку поставить, я бы это сделал обязательно.
— Ничего не понял, но спасибо, — пробормотал я с четким ощущением, что собеседник меня уже не слышит. Связь прервалась.
И как это следует понимать?
Но, может быть, поход в банк что-то прояснит. И откладывать его нельзя. Мне просто до зуда в пальцах ног хотелось убедиться, что я зря себя накручиваю и с дневником Ксении все в порядке, он по-прежнему занимает свою ячейку и его не касалась чужая рука.
Я быстро переоделся в цивильное, сунул ключи в карман.
… Ствол! Да, он был. И даже поблизости, но рассекать с неучтенным огнестрелом по городу — это быть сказочным долбокретином.
У меня не было ни малейшего повода доверять этим письмам и звонкам, откуда я знаю, что таинственный собеседник желает мне и Ксении добра, а не вовсе наоборот. Может, на выходе меня примут в теплые объятия наши бравые полисмены, и посадят, сначала «до выяснения», а потом по двести двадцать второй: незаконные приобретение, передачу, сбыт, хранение, перевозку или ношение огнестрельного оружия.
Закроют ненадолго, всего на шесть лет — и есть большая вероятность, что через три выпустят по УДО (если буду хорошо себя вести)… Но, чтобы провалить дело, хватит и одного дня.
Забить на предупреждение? Заманчиво. Только кто бы ради простой шутки заморочился с подключением старинного телефона? Тут же выделенную линию нужно протащить, а это зашквар почище, чем алмазную мозаику складывать.
Впрочем, был старый, но вполне рабочий способ страховки на случай подставы или просто несчастного случая, в девяностые годы, если верить детективам, им все братки пользовались.
Я, не без труда, отыскал бумагу и ручку, присел к кухонному столу, письменных в этом доме не водилось принципиально.
"Начальнику УМВД России по N-ской области
От Верещагина Антона Васильевича. Год рождения, адрес, паспорт такие-то.
Заявление.
Я, такой-то, случайно нашел огнестрельное оружие, которое сдаю в соответствии с законом.
Число, месяц, год. Подпись".
Листок вырвал из общей тетради, аккуратно сложил и сунул во внутренний карман пиджака. Теперь, если все пойдет по бороде, и меня, реально, попытаются взять «за ношение», у меня есть твердое алиби: я нашел ствол и шел сдавать, как добропорядочный и законопослушный гражданин. Даже заявление написал заранее.
Все всё понимают, но умысел хрен докажешь, а без умысла не закроешь, даже при бесплатном защитнике.
Теперь запереть дверь, подняться на чердак, где отродясь не водилось никаких замков, пройти по лестнице на крышу. С нее, вдыхая едкий запах прогретого на солнце битума, перескочить на соседнюю. Расстояние чуть больше полутора метров, насколько больше — никогда не мерил. А то, что до земли, если что, лететь и лететь… Об этом лучше просто не думать.
Не зови беду, она и не услышит.
На соседнем чердаке предприимчивые ребята оборудовали место для курения: скамейка и урна. Если избавиться от лишней брезгливости и пошарить под сидением, можно нащупать щель в досках, оторвать их на фиг, и достать самый обычный Макаров. Полностью заряженный боевыми патронами и готовый к работе.
Время от времени я его проверял… еще и поэтому Юля была удобна. Нехорошо? Но, как сказала она сама: «Лучше так, чем сначала бабочки в животе, а потом…»
Вопреки ожиданиям, поездка в знакомую кофейню, а потом в банк обошлась без приключений. Тетрадь лежала на месте и, на первый взгляд, никак не изменилась… Я потянул носом. Показалось или нет? Кажется, страницы хранили тревожный и горький запах дыма.
Раньше этого не было, чем угодно поклянусь. Я не курю, не болел ковидом и с обонянием у меня все в большом порядке… помнится, та девочка из клининга отговаривала меня от попытки сохранить книги — бумага впитывает запах гари и хранит его очень долго.
Как долго? Не больше ж века?
Выходит, рядом с тетрадью что-то горело совсем недавно… но ее не было ни у меня дома, ни на складе. Получив в свои руки такое сокровище, я, первым делом, оцифровал дневник Ксении Андреевны — и после работал только с цифровой копией. А оригинал спрятал и даже себе самому лишний раз не показывал.
Шокированный больше, чем был готов себе признаться, я сунул тетрадь назад, в ячейку, едва не позабыв, зачем, вообще, сюда приперся… Жесткий кожаный переплет что-то задел, и это что-то шкрябнуло по металлическому дну. В пустом помещении звук получился отчетливым.
Сунув руку по локоть в ящик, я, двумя пальцами выудил… ключ. Только не от замка, а от нестандартной гайки. Обычный, тяжелый гаечный ключ из темного металла. Очень плохого металла. Ржавчина, царапины и явное изменение цвета без слов говорили о низком качестве. Уверен, эту штуку можно поцарапать ногтем. А, значит, открутить ей что-нибудь задача со звездочкой.
И если я собираюсь это сделать, нужно зайти в магазин бытовой химии и прикупить машинного масла и жидкости, для снятия ржавчины.
Отчаянные времена требуют отчаянных решений. Кто сказал — не помню, а, может быть, и не знаю. Кажется, Гиппократ писал, что тяжелые заболевания требуют экстремальных мер, поэтому разумнее ошибиться в процессе энергичных действий, нежели с умным лицом делать вид, что что-то делаешь и все под контролем… как-то так.
Алехина все еще на связи не было, и это начинало тревожить. За три дня не выбрать себе телефон? Зашел в салон связи, взял с полки то, что подходит по цене (по ТТХ они все плюс — минус одинаковые), какие проблемы?
Мы же не в Японии и не в Южной Корее, где марка телефона жестко определяет статус.
Самое удивительное, что и в свой блог приятель ничего не выложил, и его подписчики были этим изрядно недовольны.
Я послал ему письмо по электронной почте: когда-нибудь получит… Это «когда-нибудь» отдалось далеким, глубинным страхом, на который я уже давно не обращал внимания. Везде соломки не подстелешь.
Берцы остались где-то в прошлой жизни, также как и удобная теплая толстовка и прочные штаны, и отличный рюкзак… То, что доставили из «СпортМастера» курьером, было не лучшего качества, но на лучшее сейчас просто не было денег. Что ж, бывало и не такое. И куда хуже бывало.
Одно время я хотел заказать себе кольцо Соломона с надписью по ободку: «И это тоже пройдет», потом передумал. Баянище же!
Ствол сунул за ремень брюк, сзади — и незаметно, и удобно вытащить… и только спустя минуту сообразил — это что же, старые навыки ожили? И к чему бы такое? К дождю, или, наоборот, к вёдру?
Немного подумав, такси через приложение решил не вызывать. Я пользуюсь им всегда, просчитать такой ход — дело секунды. Потратив еще какое-то время, я установил себе приложение Lite и разобрался с тарифами.
Площадка с ближайшим самокатом с приличным уровнем заряда была в десяти шагах, буквально, у Торгового Центра «Глобус», а бросить колеса можно было у такого же «Глобуса» на окраине. Идеально!
Инструкция показалась вполне понятной: встать одной ногой, оттолкнуться, нажать ручку газа справа и наклонить корпус вперед. Так то ничего эпичного, в свое время приходилось водить штуки и посерьезнее… из тех, на которые тоже не нужны права, зато нужен приказ старшего по званию.
Разблокировав свое новое транспортное средство, я вывел его на дорожку, взялся за руль… и вроде все пошло хорошо, но ровно до того момента, пока самокат не тронулся с места.
Неожиданно меня напугала набранная скорость и я спрыгнул с самоката, позабыв про тормоз. По ощущениям — целый километр проехал. Оказалось — метров двадцать.
Через секунду сообразил — не стоило сразу выжимать газ до упора, чтобы не набирать скорость слишком быстро. И — оставить левую руку на тормозе, чтобы в следующий раз остановиться как положено, а не как я.
Прохожие на меня не обращали никакого внимания: ну, мается мужик дурью, за свои же, не за чужие, так что пусть себе… Трезвый — вот и славно.
Вскоре я уже катил по направлению к карьеру, довольно ловко огибая прохожих, которые и не думали уступать дорогу транспортному средству. Что было только справедливо, как ни крути, а тротуар, он, в основном, для пешеходов.
Настроение стремительно ушло вверх, куда-то в стратосферу и причиной этого было «отсутствие присутствия» — холодной тяжести в затылке, к которой я почти привык. Кто бы не наблюдал за мной все это время, финт с самокатом он просчитать не смог.
К дыре в земле я подходил без двух минут семь. Почему нужно так четко выдержать тайминг, без понятия, но голос в старинном телефоне, кажется, знал, что советует и если настаивал, значит — так надо?
В любом случае, другой вменяемой инструкции не было, значит, будем держаться этой. Даже плохой мануал на сто процентов лучше никакого. Может быть потом Ксения Андреевна и объяснит мне, остолопу, почему так, а не этак и теперича не то, что давеча…
А пока — стою как дурак с включенным таймером и наблюдаю, как меняются цифры на экране: 24, 23, 22, 21, 20, 19…
Показалось, или экран как-то странно мигнул? Раздумывать было некогда, ровно на последней секунде, я нырнул в дыру и на автомате пролетел несколько шагов вперед, чуть не скатившись по ступеням кубарем.
Вот тут оно и случилось.
«Постарайся остаться в сознании…» — интересно, у самого советчика получилось? Задним числом мне вспомнилось, что там в голосе звучало сомнение, словно он сам был не уверен, что его хороший совет годится для использования на практике. Примерно так, как человеку, попавшему ночью в темный лес, советуют: «Ну ты поскорей оттуда выходи». Он бы и рад, но как?
Ощущения были, словно землю из под ног выдернули и куда-то потащили: землю отдельно, воздух отдельно, и в разные стороны на огромной скорости, а я, внезапно, одной ногой на земле, а другой — нет.
Голова закружилась, меня бросило на стену, я чувствительно приложился к ней затылком и вырубился. Остаться на ногах и в сознании не вышло.
Интересно, это критически плохо, или ничего, не страшно?
…Я пришел в себя от лютого холода, зуб на зуб не попадал, нижняя челюсть в паре с верхней выплясывали то ли чечетку, то ли лезгинку — но стучали так, что эхо гуляло по всему коридору.
Особенно замерзли ноги. Перед тем, как встать и куда-то идти, пришлось растереть их руками, словно пролежал я тут не сорок секунд, как сказал таймер, а, как минимум, сорок дней.
И перед этим произошло со мной что-то отменно нехорошее.
Клаустрофобия исключается напрочь, а кроме нее ничего и в голову не приходило. Кроме версий фантастических и недоказуемых в принципе, вроде воздействия злых духов, провалов в параллельную вселенную или заражения инопланетным вирусом.
Фантазировать можно долго, но я сюда не за этим пришел, а Ксению спасать! И была у меня ничем не обоснованная, но твердая уверенность, что в черном зеркале озера мы сможем поговорить нормально, без временных лимитов и вмешательства посторонних. И у меня получится ее убедить, что вот это вот:
Счастливое будущее можно построить и без того, чтобы закапывать под краеугольный камень прелестную девушку с пепельными волосами.
Обойдемся как-нибудь без таких жертв.
Что там дальше? Для начала, наверное, дойти до «переговорного пункта», нигде не заплутав. Но тут мне должны были здорово помочь значки, которые Алехин рисовал на стенах в прошлый поход. К счастью, они были на месте и в свете фонарика читались легко.
Тоннель уходил вглубь, проглатывая свет и оставляя за собой лишь узкую полоску. По стенам, покрытым сажей отстарых ламп и отложениями, змеились следы влаги. Словно дыхание земли… Я шел по извилистому лабиринту, ориентируясь на грубые, размашистые стрелки, оставленные Юркой.
Страха не было. Я же был в своем собственном мире, пусть и скрытом от глаз. В лабиринте был свой порядок, свои законы, своя красота, которую я уже научился видеть и ценить.
Укрепленные деревом арки над головой, извилистые ходы и постоянный, на грани слышимости, шепот земли — все это звучало очень гармонично и до странного проникновенно, как мелодия неизвестного, но талантливого композитора. Я был одним из инструментов в этом оркестре, и каждый мой шаг добавлял к звучанию свой уникальный тон.
Я чувствовал, что, в некотором смысле, не просто исследую подземелье — а получил шанс заглянуть в себя.
Мир со своими проблемами и задачами остался снаружи, и — случись что, я ведь вполне мог к нему и не вернуться. Каждая экспедиция под землю имела шанс закончиться плохо, а когда она была одиночной — этот шанс возрастал по экспоненте.
Можно подвернуть ногу, разбить фонарик, угодить под завал и не выбраться на эту самую «наружу». Понимание этого не пугало, наоборот, заставляло быть серьезнее, внимательнее и честнее с собой.
На кой черт я лезу в эту авантюру с девушкой, о которой знаю так мало: она жила больше ста лет назад, была красива, неплохо для своего времени образована, идеалистична — и мечтала отдать жизнь за светлое будущее человечества.
Какое воспитание нужно получить и как выкрутить свои мозги, чтобы МЕЧТАТЬ умереть ради великой идеи? С ней, вообще, все было в порядке в психиатрическом смысле? Может, тут не переговорщик нужен, а доктор со вкусными колесиками?
Но почему-то при одной мысли повернуть назад и предоставить Ксению ее судьбе, трагичной, но славной — все внутри становилось дыбом.
Что за злое колдовство, а?
Заметив новый значок, сделанный, ради разнообразия, не Юркиной рукой, а моей собственной, я опустился на колени и внимательно осмотрел пол «кельи» — где-то тут был люк.
Вообще никаких следов! Ни малейших. Земля выглядела так, словно ее не трогали если не от Рождества Христова, то с момента ареста главарей секты — точно. В чем дело-то, елки-палки? Ошибиться я не мог — вот он, значок, простенький и понятный — стрелка вниз. Двоякое толкование исключает на сто процентов.
Значит, люк здесь. А какого черта я его не вижу — второй вопрос, на данный момент не актуальный. Мало тут всякой таинственной хрени твориться? Ну вот, еще одна — в копилочку.
Я отошел на пару шагов — провалиться не хотелось, смутно помнилось, что там довольно высоко — и опустился на колени. Ни тепловизора, ни инфракрасной камеры, ни, даже, захудалого металлоискателя с собой не было. Действовать пришлось методами Шлимана — ну, он, таки, нашел Трою, значит, методы вполне рабочие.
Остро отточенным тонким карандашом я осторожно прошелся по полу, обращая внимание на любые изменения в твердости поверхности. Люк может быть тверже или мягче, чем остальной пол… А еще — я пытался обнаружить пустоты или изменения рельефа — и натыкал, таки! Можно спрятать дверь в земле, но не с уровнем технологий столетней давности замаскировать ее так, чтобы вообще не обнаружить!
Как говорил Алехин, любые прятки — они от тех, кто не искать поленится!
Чтобы отгрести землю и подцепить края люка, понадобилось минут тридцать пять, а то и все сорок. Я взмок, как мышь под метлой и все это время старательно гнал от себя мысль — почему так сложно⁈ Не могло этого быть, если люк недавно открывали…
Наконец, справился.
Железная лестница была на месте. Правда, ржавая, как пороги «пятеры», давно отбегавшей свое. Но мой вес вполне держала, а это все, что я от нее на данный момент хотел. Потом у меня, конечно, будут к ней вопросы. Но не сейчас, когда до встречи с Ксенией оставались считанные шаги.
Я просто не мог терять время!
Дальше все было знакомо: узкий коридор, огромный зал… И вот тут, на его пороге я застыл, как жена Лота.
Глаза отказывались понимать, что я вижу. Где озеро? Где это безупречное черное зеркало, отражающее свод? Передо мной зиял пустой резервуар, каменный саркофаг, лишенный своей живой начинки.
Вместо сверкающей черной глади — лишь голый камень, покрытый тонким налетом пыли, словно в этом резервуаре не было жизни уже целую вечность. Ржавые останки металлических труб, ушедшие вглубь стен, торчали как скелет давно умершего механизма. С них свисали черные, похожие на паутину, нити — остатки растений, которые посмели прорасти в подземелье.
Стены, прежде украшенные узорами из капель, теперь были седыми от пыли. Надписи, высеченные на камне, казались выцветшими и неразборчивыми. Словно время нещадно стерло все следы былого.
И где, спрашивается, вода? Что произошло с подземным резервуаром… так быстро?
Я сделал шаг вперед, чувствуя, как земля под ногами отдает холодом. Вгляделся. Насколько я мог разобрать в неярком свете фонарика, резервуар был выложен кирпичом или просто тесаным камнем и обмазан глиной. Для, так сказать, лучшей гидроизоляции. Никакого слива с пробкой (как в ванной) в поле зрения не наблюдалось, но некоторый наклон дна присутствовал. Значит, куда-то вода девалась естественным или искусственным путем, скорее всего, в реку — куда еще-то ее девать?
Хотя… предупреждения на счет местной воды были однозначны — не больше глотка. Значит, есть какой-то естественный фильтр. Та же земля, чем не фильтр? Прошла вода сквозь нее и снова годна в употребление.
Присел на корточки. Грязи тут было… Не такой грязи, как на вокзале после трех подряд электричек, а как бывает в заброшках: ил по колено, а то и больше, песок, ошметки растительности, которая завелась тут было, от влаги, да не вывезла и сейчас тихонечко догнивала. Лезть туда — ну, если только в рыбацких сапогах-заколенниках, по самое это самое.
Аккуратно, боясь оскользнуться и полететь вниз (не выберусь ведь, факт!) я побрел туда, где, теоретически, мог быть край озера. Ширина резервуара была примерно метров семь, глубина — около трех. Край обнаружился метрах в десяти, то есть кубатура, очень грубо двести — триста метров. С размерами озера на плане столетней давности это вполне билось.
Может быть в глубине и сохранились какие-то дренажные трубы, но сейчас все скрывали «придонные отложения» — не чистили этот «бассейн» давненько. Но зато нашлось здоровенное деревянное устройство с задвижкой. В каком-нибудь тупом фильме механизм обязательно запустился бы сам, стоило героям слезть вниз… но это был не настолько дурацкий фильм, и задвижка располагалась довольно удобно, подход к ней, хоть и зарос грязью, но оказался вполне преодолим.
Прежде чем лезть с немытыми руками в старинную гидротехнику, я сделал несколько фотографий со вспышкой и просто, в свете фонарика. А потом протянул руку и коснулся массивной задвижки.
… Под моими пальцами легенда. Алехин, без секунды колебания, дал бы себе эти пальцы отрезать, лишь бы повторить то, что сейчас делал я.
Не буду врать, что смогу определить породу дерева по волокнам, вдобавок, когда под «историческим слоем» и волокон-то не видно, но, судя по степени сохранности — лиственница. По прочности и устойчивости к биологическим факторам с ней можно сравнить только кедр, но кедры в наших краях не растут, а лиственница — вполне себе имеется и прекрасно себя чувствует. Надо думать, сто лет назад ее было еще больше.
Основание уже порядком деформировалось от времени и влаги, но, в общем, сохранило свою форму. Задвижка была вертикальной, крепилась к механизму с помощью толстых железных петель, которые сейчас покрылись ржавчиной так сильно, что на них едва можно было разобрать оригинальный крепеж.
Шлюз. Очень старая конструкция, в наше время таких и не найдешь — современные системы оперируют стальными затворами и автоматикой, а здесь всё сделано вручную. И как замечательно, удобно сделано! Рычаг, точнее, его огрызок находился на уровне глаз, даже чуть пониже, чтобы, если что — повиснуть на нем всей тушкой и провернуть. Кажется, кто-то и повис…фатально для рычага.
Поискал глазами отломанную часть, не нашел. Может, упала в резервуар, а потом ее грязью затянуло?
К рычагу крепились массивные деревянные тяги. Это был простой, но эффективный принцип: нажимаешь на рычаг — тяги поднимают задвижку, вода устремляется вниз по дренажным трубам.
Тяжелый и сырой механизм плотно покрыла плесень, но сама конструкция, как ни странно, была все ещё в рабочем состоянии. Правда, сгнившая древесина могла в любой момент подвести. Стоило бы заменить её на металлический аналог, как это делают сейчас — но в этом месте такие модернизации явно не проводились.
За рычагом в темноте угадывались массивные шестерни и валы, связанные с подземной системой каналов. Эти шестерни, похоже, когда-то были частями более сложного механизма подъёма и удержания воды. Теперь же они покрылись толстым слоем грязи и ржавчины, но, как ни удивительно, выглядели целыми. Видимо, вода защищала металл от быстрого разрушения.
Похоже, эта штука когда-то служила еще и для автоматического поддержания уровня воды. Когда вода в резервуаре поднималась до определённой отметки, задвижка сама открывалась, и лишняя вода стекала в подземные каналы. Сейчас этот принцип используют в водозаборных узлах, но там всё компьютеризировано. Здесь же был примитивный, но очень надёжный механизм… который не работал.
Вода же куда-то делась!
Плюнув на сохранность штанов, я встал на колени, а потом лег и немного подлез под рычаг. Похоже, проблема была не в задвижке. Контрфорсы, которые должны были удерживать её в рабочем положении, едва ли выполняли свою функцию. Дерево впитало слишком много влаги, да и слой ила усложнял работу всего устройства. Если бы это была современная система, я бы заменил эти контрфорсы на стальные балки и укрепил их болтами. А сейчас у меня был только старый, ржавый ключ… и я пока не видел места, куда его можно применить.
Механизм был прост в теории, но темнота, холод, сырость и ветхость усложняли задачу на порядок. Если хотя бы частично очистить и освободить рычаг, система могла снова заработать?
Это была какая-то динамичная медитация во славу Вулкана… или кто там почитался как хозяин всяких приспособ? Ветошь, предусмотрительно захваченная с собой, быстро закончилась и в ход пошла разодранная на ленты футболка. Корпус задвижки оказался весь в небольших трещинах, но для разовой работы они были не критичны. Металлические части толстым слоем покрыла ржавчина. Кажется, много лет никто не трогал эту систему.
Чувствуя себя идейным последователем Индианы Джонса и духовным братом Лары Крофт, расхитительницы гробниц, я щедро плеснул на тряпку, в которую превратилась недешевая вещь, жидкости для снятия ржавчины. Похоже, паз для ключа нащупал — это был самый тонкий момент во всей авантюре. Но, строго говоря — где он еще мог быть? Инженерная логика — это не сто коанов дзэна, она проста как тапочек: часть, которая необходима для запуска, находится на расстоянии вытянутой руки и никак иначе. Никто не будет намеренно усложнять себе жизнь.
С трудом отковыряв наслоения, я, в конце концов свободно просунул ключ в щель задвижки. Почувствовав упругое сопротивление, с силой повернул его… точнее, попытался — но тот застопорился почти сразу.
— Нужно еще почистить, — решил я, продолжая аккуратно и терпеливо снимать ржавчину. Механизм был старый и требовал осторожного обращения.
После почти часа упорной работы ключ, наконец, отпустился и пошел свободно. Я сделал еще несколько поворотов, и задвижка с пугающим хрустом сдвинулась с места. Из проема появилась узкая струйка воды, которая быстро набирала мощь.
…Вот и началось.
Вода прибывала с глухим, равномерным гулом, сначала впитываясь в ил… потом он начал всплывать и неприятно запах.
Я уже не удивлялся: чертовщиной больше, чертовщиной меньше. Может быть, он потом утонет и озеро станет тем самым черным зеркалом, которое я хорошо запомнил. Интересно, обязательно ждать, пока оно наполнится до краев? Так тут можно и до послезавтра просидеть, а время-то поджимает. И так потерял его достаточно, пока возился с задвижкой, а еще вода должна хоть чуть-чуть отстояться… Боже, и я это пил⁈ Перед глазами возникла страничка из армейской методички — своей новой памяти я тоже больше не удивлялся… и не радовался. Иногда забвение — благо, а незнание — залог спокойного сна и отличная профилактика невроза.
Ну вот на кой черт мне сейчас информация, что употребление воды из непроверенных источников может привести к дизентерии, холере, ботулизму, криптоспоридиозу, лихорадке Денге, гепатиту А, легионеллезу, тифу. А еще можно подцепить гельминтоз (глистов, проще говоря), аскаридоз и лептоспироз. Не говоря об отравлении фтором, свинцом и ртутью.
Честное слово, я бы легко без нее обошелся, еще здоровее бы был. Психически — так точно.
Так прошло часа три. Резервуар наполнялся, на мой взгляд — очень медленно, гораздо медленнее, чем уходило время. Может быть, уже хватит? Если контакт не получится, так механизм работает, я долью?
Я встал… наверное, слишком резко. Или нога затекла.
Пока занимался прикладной гидрологией, я тут слегка набрызгал. Ботинок соскользнул… неловко взмахнув руками я полетел вниз, еще успев подумать — отлично, что не успел закрыть задвижку, а то — конец, без вариантов. А так ничего страшного — вода поднимется и я поднимусь.
Меня обожгло холодом, потом голова взорвалась болью — похоже, падая я ухитрился удариться о бортик.
Как там в романах? Милосердная тьма поглотила сознание героя, последняя мысль его была о родине, долге (карточном?), целомудренном поцелуе героини или несвершенной мести.
Моя последняя мысль была о том, что, возможно, я не единственный, кто упокоится в этом иле. Крыс тут точно до чертиков. Но на кишечную палочку и прочие радости теперь можно забить.
Голова не просто болела, раскалывалась от пульсирующей боли. Очаг был где-то в районе затылка… Не похмелье и не давление, они ощущаются совсем иначе. А вот так бывает, когда мощно приложишься… или тебя приложат. Как пишут в протоколах: «тупым твердым предметом». Почему именно тупым? Если бы острым, вряд ли я бы вообще очухался.
Глаза открывать не хотелось. Откуда-то всплыла уверенность, что ничего хорошего не увижу. Но пересилил себя и открыл, сила воли плюс характер!
Мог бы и не открывать, все равно темно, как в заднице.
На секунду я даже испугался, подумал — ослеп. От удара головой — очень запросто, но нет, слава высшим силам — где-то сзади обнаружился слабенький источник света и тепла. Последнее было актуально. Хрен знает почему я чувствовал себя замерзшим, как цуцик.
Перед глазами танцевали темные круги, мир медленно но верно замедлял вращение. Вслед за ощущением холода пришла память: катакомбы, узкие проходы, сырость, запах плесени… И этот проклятый скользкий камень, на который я наступил.
Вспомнил, как падал в воду. Боль, темнота… А где же я сейчас?
Этот свет значит, что рядом кто-то есть, верно же? Просто так, из ниоткуда, свет с теплом в пещере не возьмутся.
Попытался что-то сказать, позвать, но из горла вырвался лишь хрип. Сверху, в темноте, послышалось шуршание и вроде бы негромкие шаги. Затылок обдало жаром, источник света и тепла приблизился. Я рефлекторно зажмурился, но потом заставил себя снова открыть глаза.
— Да не бойся ты, мил человек, не бойся. Живой ты, слава Богу. А то уж думали, что… — голос был совершенно незнакомый.
С трудом, я повернул голову. Из темноты выплыла лампа — я видел такие музее и на раскопках, но те были в очень плохой степени сохранности, настолько, что зажечь ради эксперимента не получалось.
Прикольная штука, напоминала глиняный полузакрытый чайничек с отверстием для верхнего конца фитиля. Внутри, должно быть, масло или жир. Больная голова сработала как надо и выдала мне название: жирник. Или — каганец.
От жирника взгляд переместился к державшей его руке: крепкая мужская кисть с выступающими венами. Неровные, квадратные ногти с черными полосками, «трауром». Или, как говорила мама — огородом, картошку сажать можно.
Мужчина…точнее, мужик. А еще точнее — ролевик. Судя по детальной проработке костюма, скорее — реконструктор. В очень крутой реплике поддевки, отрезной и сосборенный в талии, застегнутой на одну сторону на крючках. Поверх был привычно наброшен чапан или чуйка из синего сукна. Внизу штаны, наверное — не увидел. Зато бороду рассмотрел: густая, черная, слегка вьющаяся. Она торчала лопатой чуть не с полторы ладони длиной.
Уважаю! Ради игры такое отрастить. Я если несколько дней не бреюсь, становлюсь раздражительным, могу даже матом обругать.
Не сразу я заметил красные, заплывшие глаза.
— Стало быть, ты с небес к нам спустился? — спросил он, уставившись на меня, как на чудо. — Одежа-то твоя, не видано такой! А сапоги… ой, странные сапоги-то. Поди, немецкие али хранцузские? Глянь-ка, бабка, как у него рубаха-от блястит! А портки, портки как бы не из змеиной кожи! Может, он и не с неба, а из-за моря? Как те, что надысь на корабле приехали?
Робко приблизилась женщина… бабкой ее можно было назвать только для игры или в шутку, лет сорока, а то и меньше. Бледная, с тонким, но каким-то замученным лицом. Бухгалтер, что ли, после квартального отчета они как-то так и выглядят.
Ну, значит, правильно решила на ролевку съездить, перезагрузиться. И тоже подготовилась: платок, повязанный так плотно, что из под него не выбивается ни волоска, «сак» — жакетка с небольшими буфами на плечах из тисненого черного плюша, длинная суконная юбка.
Женщина коснулась моей руки, осторожно, как будто опасаясь прикосновения к чему-то чужому. Ее пальцы были худыми и холодными, и я почувствовал, как пробежал по телу мороз.
Что они несут? Заигрались или думают, что я тоже в игре? Какое небо, какой корабль?
— Ты ж, мил человек, не пугайся, — тихонько заговорила женщина, ее голос звучал как ручеек: мягко, успокаивающе, — Мы ж тебе помочь хотим. Отойди от воды, озяб ты, видишь?
Они помогли мне сесть, укутали одеялом и дали глотнуть какой-то крепкой жидкости. Мне показалось, что это водка, но такой горькой и крепкой я никогда не пробовал. От одного глотка «загорелось» горло, и я закашлялся.
— Не спеши, мил человек, — посоветовал мужчина, — Вот, и посиди, отдохни.
Я смотрел на них, пытаясь понять, где я и что происходит.
— Ты речь то понимаешь, или того, немец?
— Понимаю, — пробормотал я, еле ворочая языком, который стал вдруг непослушным и как будто увеличился в размерах, — не немец. И даже не француз.
— Говоришь чудно… Из господ будешь? Может тебя, того, благородием называть надо? Тогда прости великодушно, не знали мы.
Я на полном серьезе задумался, надо ли звать меня «благородием»? До революции так обращались к офицерам в чине от прапорщика до штабс-капитана. По всему выходило, если бы был действующим офицером — вполне можно.
— Зови Антоном…
— Ээээ, а по батюшке-то как будет?
— Васильевич.
— От и хорошо, — закивал мужик, — Антон, стало быть, Васильевич. А я Никита Степаныч, вот супружница моя перед Богом, Ванда. Она тебе поможет. Скидай свою мокрую наскрозь чудную одежу, вытрись как следоват… Хорошо разотрись, чтобы ломоты в костях не случилось. У меня тут порты лишние есть, на случай, если спачкаюсь… Тебе, правда, велики будут, но Ванда веревку даст, подвяжешь. А твое тут не просохнет, хоть как суши!
— Просохнет, — уверенно отозвался я, — отжать хорошо и через четверть часа сухим будет, хоть младенцев пеленай.
Ванда посмотрела на меня как на дурачка, видно, не поверила. Но послушно помогла раздеться, скромно прикрывая глаза редкими ресницами и с коротким поклоном подала мужнины «портки»: штаны и сатиновую рубаху, в которые я мог завернуться два раза.
Я облачился и стал окончательно похож на придурка.
После месяца, проведенного в имении, просыпаться в тишине было странно: не слышно крика петуха, скрипа ворот, голосов со двора, сквозь тонкие летние рамы они доносились до ее тонкого слуха необычайно отчетливо и за этот месяц она узнала массу того, что было ей совершенно не интересно: что истопник частенько выпивает, но свои обязанности блюдет, и поэтому управляющий имением, пожилой Семен Афанасьевич, смотрит на его «художества» сквозь пальцы. Дочка кухарки родила мальчика, муж второй кухарки с кем-то подрался, и, как будто, из-за Маньки… нет, Манька — не корова и не коза, так отчего-то звали личную горничную госпожи, Марию, которую она брала с собой. А как же — кто будет делать ей прически по последней французской моде? Не косу же ей плести? Так и совсем опроститься можно.
В деревне случилось много всякого, один раз жизнь Ксении подверглась серьезной опасности. Но, благодаря заступничеству святой блаженной Ксении Петербургской (образок, оправленный в белое золото, княжна носила не снимая), все закончилось хорошо, герои происшествия пообещали молчать о нем вплоть до дня последней исповеди… можно сказать, гроза счастливо миновала.
И сейчас Ксения блаженно жмурилась, наслаждаясь тишиной и покоем городского особняка и вспоминая хороший, хотя и несколько фривольный сон. Сон — это же не считается, это так… навеяно.
И, право, просватанной невесте было совершенно незачем стыдиться того, что в том сне она танцевала вовсе не с женихом.
Не глядя на часы, по солнцу, чьи лучи тихонько заглядывали в комнату, преодолев нешуточное заграждение из толстых штор, княжна уже поняла, что пора вставать. Завтрак подавали в половине одиннадцатого, а, значит, времени оставалось не так ужи много.
Она сладко потянулась, зашуршала шелковая сорочка — и тут же у кровати тихой тенью возникла Мария с теплой водой для умывания.
В ванной комнате, наполненной ароматом роз и лаванды, Ксения совершала неторопливый ритуал: умывалась, расчесывала свои длинные, пепельного цвета волосы, наносила тонкий слой пудры на кожу. Одевание — это был второй отдельный ритуал, он сопровождался шёпотом шелка и хрустом кружева. Каждое платье, каждое украшение, каждая деталь подчеркивали её статус — наследницы знатного рода.
Единственной наследницы. Если не считать сколько-то юродного племянника Павлика, пригретого в княжеском доме из милости.
Алексей Андреевич, старший брат, гордость рода, сложил голову в одной из турецких кампаний. В память о нем на ковре в кабинете отца висела наградная сабля с витой гравировкой: «За доблесть.»
Второго брата унесла тяжелая пневмония.
И замужество Ксении, из дела личного, ну, может быть, немного — семейного, сразу превратилось в важнейшее Дело Рода Трубецких. Третьему сыну Олениных, с которым они «немножко дружили», держались за руки и даже один раз быстро поцеловались в беседке — немедленно отказали от дома. Со всеми положенными политесами, но твердо.
А о том, кто получит руку Ксении и довольно большое приданое, договорился лично папА. Ей полагалось поблагодарить родителя за заботу и дать согласие. Не просто поручиться своим словом, а подписать некий хитрый документ, который делал разрыв помолвки абсолютно невозможным. Ни для одной из сторон.
Обычно так не поступали, хватало устного обещания и объявления о грядущей свадьбе, никто из их круга не отступил бы от данного публично слова, ведь это скандал, а следом, скорее всего — дуэль.
Но в случае с Ксенией поступили иначе… Почему так?
Задумавшись, девушка почти исчезла из мира и в себя ее вернул болезненный укол шпильки. Она вздрогнула.
— Простите, барышня, дурочку криворукую, — Мария постаралась побыстрее закончить прическу, заторопилась и уколола княжну второй раз.
— Да что с тобой такое сегодня? — Ксения была далека от того, чтобы сердиться, но, пожалуй, удивилась.
В большом зеркале она разглядела лицо личной горничной, в деталях: Мария была аккуратно одета и причесана, но красные, натертые глаза выдавали бессонную ночь.
— Что случилось? — спросила Ксения, как она умела, мягко, но так властно, что не подчиниться было совершенно невозможно.
Как была, с гребешком в руках, горничная повалилась на колени. Шпильки посыпались из рук, стуча по паркету.
— Простите великодушно, Ксения Андревна, нечистый попутал, как есть — попутал! — Мария перекрестилась, — казните как хотите, хоть на весь день перед святыми иконами, голыми коленями на гречку — все истерплю…
— А подробнее? — в голосе княжны звякнуло железо.
— Вы же знаете, матушка Ксения Андревна, что сирота я горькая, и если б не Татьяна Дмитриевна, спаси ее Господь, так бы и сгинула я в нищете и голоде, и ангел хранитель бы не спас…
— Не настолько подробно.
Мария мгновенно подобралась. И доложила: кратко и на диво внятно, соображать девчонка умела, за что и была приближена из обычной челяди.
— Татьяна Дмитриевна сильно тревожилась, что за дела такие объявились у вас с учителем Павлушеньки. О чем это вы так часто с ним беседуете, да за закрытыми дверями — и нет ли тут чего непристойного.
Ксения нахмурилась несколько растерянно.
— Отцу все известно. Мы занимаемся физическими опытами и пишем статью в журнал Русского физико-химического общества. Он одобрил.
— Так то батюшка ваш, он человек просвещенных взглядов, — живо возразила Мария. Она быстро собрала все шпильки, не поднимаясь, впрочем, с колен. Значит, не во всем еще покаялась, сделала вывод княжна. И тем же непререкаемым тоном поторопила:
— Дальше что было.
— Упросила Татьяна Дмитриевна меня за вами присматривать, и, если только заподозрю что нехорошее, так тотчас войти, якобы с поручением от нее.
— Вот ведь лиса! — восхитилась и разозлилась Ксения.
— Истинно так, — поддакнула Мария, — а я подумала, что если чего и увижу, так молчать буду. Может, Господь мне за то попеняет, зато вы, барышня, не оставите своей милостью. — приободренная молчанием молодой хозяйки, горничная закончила, — вот вчера делали вы эти ваши опыты, а потом тетрадку — то в стол убрали, как всегда, и на ключ закрыли. Да только Павлуша, неугомонная душа, до тех опытов и до тетрадки той сам не свой. Он шпильку вашу подобрал и долго в замке ковырялся. Я думала — не сладит, так ничего и делать не придется. Ан, сладил!
— И что, — похолодела Ксения. Предчувствие беды, даже не так — катастрофы накрыло ее, как приливная волна — крабов.
А Мария продолжала трещать:
— Вытащил неслух тетрадку вашу и нос в нее сунул. Уж не знаю, что он там понять хотел, — девушка усмехнулась, — я отняла, конечно.
— Так что, журнал у тебя? — кажется, можно перевести дух.
— Ох, нет, барышня. Простите дурочку. Подумала, что, раз повадился Павлуша лазить, так и еще раз залезет, за ним же не уследишь, такой шебутной! Я эту тетрадку взяла, думала, вам отнесу. А на полдороги мне возьми и попадись Татьяна Дмитриевна. «Что это, — говорит, — Машенька, у вас в руках? Уж не дневник ли секретный моей дочери?»
— А ты соврать не могла?
— Так Татьяна же Дмитриевна! — удивилась девушка, — она как вы, ей и не соврешь. Только подумаешь, а язык уже все сказал как есть. Я ей честно ответила, что тетрадка эта про физические опыты. А она руку протянула, да и выхвати ее, быстро так! «Почитаю, — говорит, — на сон грядущий, что там за опыты такие! А то за иную физику и вожжами выпороть не грех!»
— Ох, — Ксения схватила себя за щеки и нервно ущипнула, — Что ж ты наделала? Ты же погубила и меня, и господина учителя.
— Полно, Ксения Андревна. Ваша матушка женщина редкого ума, да только, сдается мне, в физике вашей она понимает примерно как я, а то и поменьше. Мне все же довелось в деревне кое-то повидать, а она и того не видела. Полистает, убедится, что честь свою вы блюдете, да и отдаст назад тетрадку. Только бы в печи не сожгла. С нее станется, — Мария озабоченно посмотрела на княжну.
— Да пусть бы и сожгла, — махнула рукой та, — как из огня вернуть, мы с тобой уже знаем, не трудно это. А вот если покажет кому… кто в науке больше нее понимает…
— Так, барышня, небось из под подушки у матушки вашей тетрадку вытащить не труднее, чем из пепла возвернуть? — в первый раз улыбнулась горничная.
— Не следовало бы такие вещи часто творить, — в голосе Ксении недоставало уверенности. Она и сама это чувствовала.
— Так прошлый раз две седьмицы назад был, в аккурат на именины Павлуши. Не так то и часто… А если уж так вышло, что положение наше безвыходное, барышня?
— Иди, — отмахнулась Ксения, — я думать буду. Посмотрим, что мамА за завтраком скажет, оттого и плясать станем. Ты жди меня, никуда не исчезай. Кто захочет поручение дать, скажешь, барышня мигренями всю ночь маялась и отлучаться не велела.
— Мигренями, на случай, если… — сообразила горничная и быстро сама себе закрыла рот двумя ладонями.
— Умница, — похвалила ее Ксения, — вставай, да будь готова.
— Жизнь за вас положу, барышня, как бог свят, — перекрестилась та и исчезла так же бесшумно, как и появилась.
Кабинет подполковника Андрея Владимировича Шуваева, начальника Ярославского губернского жандармского управления, был тесен, но обставлен с педантичной строгостью. Стены, оклеенные выцветшими обоями в мелкий цветочный узор, несли на себе печать времени и, казалось, самой государственной службы. В углу стояла массивная дубовая тумба, на которой возвышался бюст императора Александра III. Пол покрывал персидский ковер, не выдающийся по красоте, но крайне практичный. Стол был завален бумагами, среди них лежала развернутая карта губернии, прижатая с одной стороны массивным пресс-папье, с другой — наградным револьвером.
Когда дверь приоткрылась, несколько донесений с печатями губернского правления Шуваев без стеснения смел в ящик стола и демонстративно запер его на ключ.
Подполковник был поджар, как охотничий пес. В темно-синем мундире, с золочеными петлицами и шитьем, соответствующим его чину, выглядел, как говорили уездные красотки, «интересно».
Напротив, вытянувшись в струнку, стоял штабс-ротмистр Борисов — молодой, но уже потерявший изрядную долю надежд на быстрое продвижение по службе.
— И что же такое удивительное случилось? — отстраненно спросил подполковник, продолжая перебирать бумаги и не поднимая глаз на подчиненного. — Как вас, профессионала высочайшего класса, если верить вот этому письму из столицы, — двумя пальцами он приподнял лист линованной бумаги за уголок и с непередаваемым выражением лица договорил, — разоблачили в течении четверти часа?
Штабс-ротмистр, стягивая перчатки, словно пытаясь вернуть себе собранность, сдержанно ответил:
— Князья Трубецкие, ваше высокоблагородие… Высшая аристократия. Наш агент… хоть он и был подготовлен, но никак не смог сойти за своего. Сами понимаете, князья с кем попало не якшаются. Они сразу заподозрили неладное.
Шуваев резко поднял голову, его холодные серые глаза уставились на Борисова, отбросив бумаги, которые даже не пытался читать, он предельно вежливо уточнил:
— Трубецкие… Думаете, я не знаю, кто такие Трубецкие? Я не об этом. Операцию по внедрению разрабатывали лично вы. Что же, эти соображения, такие очевидные сейчас, не пришли вам в голову раньше? Почему ваш человек так легко попался? Или вы мне хотите сказать, что Трубецкие не только высшую аристократию, но и каждого рядового своей… шайки знают в лицо?
Борисов кашлянул и шагнул ближе к столу.
— Ваше высокоблагородие, они знают… И не только ближний круг, как оказалось. Все здесь настолько плотно связаны, что новичка сразу заметно. Я пытался провести агента, но…
— Но? — Шуваев подался вперед. — Что, Борисов? Он просто не подошел для этой роли, верно?
Штабс-ротмистр кивнул.
Подполковник ударил ладонью по столу, заставив стопки бумаг дрогнуть:
— В каком виде вы нашли своего агента, запамятовал…
Не уловить скрытую издевку было нельзя. Собственно, она и скрытой не была, так, формально замаскированной под требование. Но подчиниться ему штабс-ротмистр был обязан… может, в этом издевка и состояла?
— Агент, ваше высокоблагородие, обнаружился в половине восьмого утра у парадного подъезда губернского жандармского управления. На лавочке…
— Он был мертв?
Борисов мотнул головой:
— Ваше высокоблагородие, он был пьян до перерыва в биографии. Я велел жандармам протрезвить его с помощью ледяной воды из колодца, но даже после этого агент не смог вспомнить, как оказался у подъезда. Последнее, что он помнит — как его представляют некоему Ангелу, кажется, какой-то небольшой чин в их шайке. После — все!
— Все, — со значением повторил Шуваев. — Вы понимаете, что над вами… над нами просто поострили в своей манере. А мы должны были их перехитрить… Вторая неудача подряд, штаб-ротмистр и это наводит на размышление: не слишком ли рано вы получили свою должность.
Это была уже угроза, ничем не прикрытая, и оттого — не страшная совсем. Борисов поднял глаза и спокойно отчеканил:
— Это как вам будет угодно, ваше высокоблагородие. Я служу престолу и смогу это делать честно в любом звании. А что касается того случая в деревне — не все там было так просто, как кажется на первый взгляд. План с личной горничной был продуман блестяще, от и до. Я одобрил его лично, это был шедевр агентурной работы…
— И он блестяще провалился, — покивал Шуваев, — бывает.
— Все не так просто, — упрямо проговорил Борисов, — эта шайка словно знала наперед каждый наш шаг.
— Ищите тайного осведомителя, неужели вас даже этому нужно учить?
— Если бы все было так просто, — штаб-ротмистр прищурился, — Андрей Владимирович, вы вправе не верить и поступать согласно вашим представлениям о моей работе и эээ… о жизни вообще…
Шуваев поднял глаза, острые, как штопальные шила.
— Я был там, в этой деревне и, понимая важность операции, руководил лично. Это всего лишь ощущение, которое к делу не подошьешь…
— Но?
— Осведомленность шайки о наших действиях выходила далеко за рамки того, что может предоставить информатор. Даже если этот информатор я сам. Несколько раз мне пришлось импровизировать, я менял план на ходу, но оппоненты узнавали об этом почти мгновенно. Голуби ночью не летают, телефона в этой Грабиловке сроду не бывало, а в яснознание я не верю.
Высокоблагородие чуть прикрыл глаза тяжелыми веками, Борисову сразу стало легче. И с интересом спросил:
— Как вы это себе объяснили?
— Есть три варианта…
— Целых три? Удивите меня, штаб-ротмистр. Мне вот пришел в голову только один.
Борисов пожал плечами:
— Первый: у меня раздвоение личности. Одна часть служит престолу, другая — преступной шайке князя. Мы обо всем договорились заранее и вовремя операции я вел свою партию, заранее согласованную с Ангелом. Или с кем-то выше. Второй: все мои люди куплены на корню. И третий — на шайку и правда кто-то работает. Но это не человек.
Если бы у Шуваева была искусственная челюсть — самое время ей упасть на пол. Вот только зубы у него были свои, хоть и пожелтевшие от табака.
— Это шутка? Нет⁈ Кто же это был по-вашему? Печальный демон, дух изгнанья?
— Сверхъестественное существо, — отрубил Борисов, — большего сказать не могу. Я с такими не сталкивался, и о его возможностях не осведомлен.
— И что же, вам выдать святой воды и серебряные пули? Или прикомандировать к вашей команде какого-нибудь батюшку?
— Не откажусь. Ни от чего, — так же спокойно, отчетливо проговорил Борисов. И глаз не отвел.
Солнечные лучи, пробравшись сквозь занавески из тонкого белого льна, уже давно разгоняли остатки ночной тьмы в светлой комнате. На огромном дубовом столе, покрытом белоснежной скатертью ручной работы, был уже сервирован завтрак, который мамА называла «легким», а Ксения подозревала тайный способ убийства путем злостного и ничем не прикрытого обжорства… о, разумеется, так грубо она никогда бы не выразилась… но мысленно-то можно?
Поутру, в полдевятого-девять, мамА уже выпили свой чай со сливками и белым хлебом — калачами или солеными бубликами. Сейчас предстояла обильная трапеза с чем-нибудь горячим и запросто даже мясным: битками, котлетами, оладьями, сырниками, яичницей, а часто и всем сразу…
Княгиня Татьяна Дмитриевна, женщина средних лет, в утреннем платье из шелка нежного голубого цвета, с тонким кружевом по линии пышной груди, сидела во главе стола. Для всех домочадцев это служило четким сигналом — глава семьи отбыл на службу.
От тонкостенной фарфоровой чашки с нежным расписным узором из синих цветов поднимался дивный запах свежесваренного кофе. Полные, но при этом удивительно изящные пальцы, в скромных кольцах, нежно обхватывали ручку чашки.
Пожелав доброго утра, Ксения опустилась на стул рядом. Ее завтрак состоял из яиц и булочки с джемом из клубники.
Две горничные, одетые в строгие синие платья с белыми фартуками, неустанно двигались, обслуживая своих господ. Одна из них, девушка с румяными щеками и косичками, налила в чайник кипятка, еще один подогреваемый над спиртовой лампой стоял на маленьком столике. Другая, девушка с хрупкой фигурой и большими любопытными глазищами, осторожно поставила на стол небольшую хрустальную вазу с розами, освежая и без того роскошный интерьер.
Пахло кофе, сливочным маслом и розами. Над столом висела большая хрустальная люстра, солнечный луч запутался в сотне с чем-то там подвесок и истерично разбрасывал радуги… Со стен смотрели мужчины, обязательно в мундирах и с орденскими лентами, дамы в париках и с лорнетами, пухлощекие детки обязательно с кудряшками…
«Прочла или еще нет…» — раздумывала княжна. На матушку она не смотрела: пытаться угадать, о чем думает Татьяна Дмитриевна, по ее лицу, было чистейшим искусством ради искусства. В умении «держать» его она дала бы фору любому карточному шулеру и с легкостью выиграла.
Ну а то, что она не скажет ни слова, кроме: «Приятного аппетита», «Сегодня, кажется, не слишком жарко» и «Аленка, поменяй салфетки» — пока не окончится завтрак… ну, это само собой разумелось.
Вообще, кого и стоило бы завербовать в тайное общество, так это Татьяну Дмитриевну. В умении выведать чужие тайны ей не было равных даже в жандармском управлении, а уж свои собственные она берегла, как швейцарский сейф сложенные в него банкноты.
Завтрак шел своим путем, неторопливо и размеренно, и ничего удивительного, что в конце концов закончился. Все самое лучшее в этом мире либо быстро заканчивается, либо вредно для зубов… А бывает и оба вместе.
Повинуясь движению даже не руки — густых темных бровей княгини, девчонки исчезли быстро, едва слышно шелестя мягкими туфельками по паркету.
— Приятного дня, мамА, — Ксения сложила салфетку, улыбнулась и привстала.
— Останься, — бросила женщина, — нам надо поговорить.
«Значит, прочла… Ох и попадет мне от драгоценного папеньки, была бы маленькой, заперли в комнате на неделю, не меньше. Но сейчас вопрос стоит не так, как я буду выкручиваться. Много ли она поняла?»
Татьяна Дмитриевна смотрела на дочь долго, внимательно. Словно старалась забраться взглядом под кожу и найти что-то, ведомое ей одной. Ксения терпеливо ждала.
— Эта поездка в деревню не пошла тебе на пользу, — наконец заговорила княгиня, — ты, как будто, умудрилась веснушками покрыться.
— Откуда бы? — Ксения так удивилась, что на мгновение позабыла про утраченный журнал, — я же не рыжая.
— Уж не знаю, а вот есть! И на плечах, небось, вылезли — а там и не запудришь особо. Прямо не знаю, что с тобой делать. Прием у супруги Половцева вот-вот, а тут веснушки.
Ксении сделалось смешно, но, усилием воли она удержала неуместную улыбку. В парадигме маменьки прием у супруги губернатора был событием важным, и веснушки тут были совершенно неуместны.
— Может, еще сойдут.
— Простоквашей гуще мажь, — велела Татьяна Дмитриевна, — на ночь обязательно. И чтобы я тебя под солнцем без шляпки и с голыми плечами не видела!
Ксения склонила голову, в знак того, что услышала и повинуется.
— На приеме будет Михаил.
Напоминание о женихе было лишним. Или, наоборот, очень своевременным… Оно, конечно, бывают сны, а бывают и просто сны. Но все же совсем без повода молодым девицам всякие Ангелы не снятся.
Кто он, этот Ангел? Принадлежит ли к ее кругу, очень узкому кругу высшей аристократии Империи… Хотя бы дворянин? Чем больше Ксения размышляла об этом, вспоминая голос — уверенный, насмешливый, даже немного ехидный, без угодливого «с» в конце фраз, резкие жесты, прямой взгляд, странные слова и еще более странные умения — тем больше утверждалась в мысли: нет, не аристократ. Ни на богатого бездельника, ни на блестящего офицера он не был похож совершенно. Какой-нибудь разночинец. Среди них много таких, бесцеремонных. Считающих, что старая кровь — это так, ничего не стоящая мелочь. И на княжну Трубецкую можно смотреть вот так… так… Даже и не сказать, как!
Нахально? Восхищенно? Насмешливо — все сразу и ничего из этого. Ангел смотрел неуловимо иначе. Лишнего слова не сказал, не зубоскалил. Но все же, все же Ксению не оставляла мысль, что там, под своей маской он смеется.
Над княжной Трубецкой? На каторгу шли и за меньшее!
И все же там, в деревне, он спас ей жизнь и даже больше, чем жизнь. Он спас ее репутацию.
— У Половцевых ты должна быть безупречна. Будь ласкова, займись собой. А не этой, твоей… физикой, — Татьяна Дмитриевна едва заметно поморщилась, словно само слово ей не нравилось, имело неприятный привкус, — Надо все ж посмотреть, что там у вас за опыты. Вчера руки не дошли, а сегодня…
Договорить княгиня не успела. Истеричный вопль: «Павлуша!» — ударил по ушам, и в крике том была боль.
Ксения метнулась к окну, опередив мать. Двор, вымощенный брусчаткой и залитый солнцем быстро заполнялся народом, в основном — прислугой Трубецких. Тонко завыла какая-то женщина.
Прямо под окнами темнело пятно, в котором угадывалась изломанная фигурка.
— Что там? — спросила Татьяна Дмитриевна.
— Ничего хорошего, — бросила Ксения и метнулась к дверям, а оттуда по лестнице вниз. Что случилось, она догадалась сразу: великий охотник за чужими тайнами решил во что бы то ни стало почитать интересный журнал, который у него сначала отняла Мария, а потом припрятала хозяйка дома. Дверь в комнаты Татьяны Дмитриевны запиралась на ключ, а вот окно, по случаю жары, оказалось приоткрытым. И Павлик решил туда влезть. По карнизу, узкому, осыпающемуся от времени, по которому и кошка не пойдет.
У кошки-то ума больше!
— Все прочь! — властно бросила она, — Немедленно разошлись!
Мальчишка не шевелился. рука вывернулась под неестественным углом, но вовсе не это было самым ужасным — его глаза, большущие, серые смотрели прямо на солнце и не щурились.
Ксении понадобилось несколько секунд, чтобы совладать с зашедшимся сердцем. Подобрав рукой подол домашнего платья, она шагнула к мальчику, присела и поднесла к его рту небольшое карманное зеркальце.
Оно осталось абсолютно чистым.
Как же так-то?
Похоже, лицо ее в этот миг было красноречивым и однозначным, как заголовок в «Губернских ведомостях». Сказать девушка ничего не успела, лишь повернулась — а в толпе уже заголосили, да так громко и надрывно, что подхватили соседские собаки.
Княжна шагнула прочь, не слушая распоряжений на счет «дохтура» и «батюшки». Куда несли ее глупые ноги — бог ведал… вот только далеко не унесли. Ее перехватили знакомые руки личной горничной и тихий быстрый голос мягко, по-ярославски «окая», быстро заговорил:
— Барышня, Ксения Андревна, посмотрите на меня! Ну-ка, не пугайте так. И не убивайтесь, не нужно. Уж вы-то знаете, что это вовсе даже и не конец… Можно успеть. Если прямо сегодня…
Настроение в особняке Трубецких царило мрачное. Подумав здраво, не стали дергать главу семьи со службы, сделать-то все равно уже ничего нельзя… только послали нарочного, известить.
Послали и за лекарем, но тот, узнав, что помощь его уже не требуется, обещался быть только к вечеру, чтобы выправить все нужные бумаги, и, положа руку на сердце, осудить его не получалось. Хороший лекарь всегда где-нибудь нужен, так жизнь построена. Неудобно, конечно, но не нам судить, на это имеются другие инстанции, повыше.
Вот, представитель этой инстанции, явился сразу. Отец Александр сразу прошел к Татьяна Дмитриевне, был деловит и в утешениях его то и дело проскальзывали властные нотки. Ничего удивительного, если разобраться, в миру батюшка был офицером и сан принял после той же компании, которая унесла жизнь старшего Трубецкого.
Пока Павлушу соборовали, Ксения стояла рядом с матерью у закрытых дверей и поддерживала ее под локоть… толку в этом было чуть, случись княгине упасть в обморок, такая основательная дама и княжну бы придавила, та и пискнуть не успела б. Но рядом с ней матери было чуть легче и Ксения не смела отойти даже на минутку.
К счастью, Маше обстоятельных инструкций не понадобилось, девушка поймала взгляд княжны, коротко кивнула: «Исполню, мол, барышня, не извольте беспокоится» и исчезла из дома тихонько, через задние двери.
Денег на извозчика у нее не было, весь неблизкий путь ей предстояло пройти пешком, так что ждать ее назад стоило только к ночи. Что ж, до монастырский ворот успеет до света — и ладно, а получив известие, что племянник княгини отошел к Господу, ей и двери откроют, и просьбу сочтут вполне законной и выполнят.
Осталось только перетерпеть и дождаться.
Прибыл со службы князь, его провели к телу. Он постоял не больше минуты, перекрестился, обнял жену и тихонько сказал что-то. Ксения расслышала лишь окончание фразы: «Неужто Господу угодно, чтобы род наш пресекся…»
Разбирая на ночь косу перед завешенным зеркалом, княжна ждала, что стукнет калитка, не закрывала форточку, рискуя напустить в комнату комаров. На улице быстро темнело. Правда, девушку с посохом паломницы не рискнули бы тронуть даже самые отпетые мазурики, но всегда был риск нарваться на какую-нибудь пьянь, или бездомную злую собаку.
Мария вернулась, лишь когда большие напольные часы в холле пробили одиннадцать ударов.
Горничная запыхалась, щеки разрумянились. На губах то и дело вспыхивала неуместная улыбка… Ксения не сердилась. Поручение Маша исполнила в точности, а больше от нее ничего и не требовалось.
— Три глотка? — спросила она, принимая тяжелую глиняную флягу.
— Не знаю, — девушка помотала головой, — матушка настоятельница провела меня к озеру и велела самой черпать, я и зачерпнула сколько вышло.
— Удивила. Похоже, и в монастыре не все слава Богу, раз за водой следить бросили. Ничего необычного не углядела, востроглазая?
— Торопилась я, Ксения Андревна, — виновато отозвалась Маша, — вроде все как всегда. Если только… матушку постоянно отвлекали, то и дело подходили монахини, а один раз трудница подошла.
— Простая трудница? Удивительные дела. Вот только не наши, — Ксения взяла флягу, качнула на руке, — тут нам обеим хватит. Это хорошо, меньше риска. Если одна забудет, вторая напомнит. Ты ведь со мной?
— Хоть на Калинов мост, — уверила горничная, спокойно, без горячности, как о деле давно решенном.
— Тогда пей. Два глотка, не больше. Я следом…
Когда обе девушки «причастились» от фляги и спрятали ее в стол.
— Пойди, разведай, все ли спят. Будет досадно, если у маменьки свет горит, она может и до утра своих девок гонять!
— Легла Татьяна Дмитриевна, лекарь ей настойку боярышника дал.
— Хоть на что-то сгодилась, — фыркнула княжна. Ей от бессонницы сие чудодейственное средство не помогало совсем, зато отлично действовал какой-нибудь скучный философский трактат или Жития Святых.
Путь на чердак напоминал вылазку во вражеский тыл: впереди горничная с коротким огарком, спрятанным в ладони, позади, подобрав ночную рубашку, кралась барышня, сжимая здоровенный медный ключ.
Коварную лестницу девушки знали, как облупленную, каждую ступеньку. Дверные петли по приказу Ксении регулярно смазывались, и на чердак они прокрались бесшумно. А там уже можно было запалить «летучую мышь» и двигаться спокойно, не боясь навернуться в темноте.
«Адская машина» стояла у окна, от любопытных глаз укрытая плотным чехлом, который Ксения сдернула одной рукой. Ящик размером с небольшую тумбочку, был сотворен наполовину из дерева, а на вторую — из листового металла. На крыше был укреплен небольшой металлический шар, блинный проволочный хвост от него нырял в окно и убегал под крышу, а что он делал там, про то Маша не знала. Монтировал сие безобразие господин учитель Павлуши.
Внутри ящика прятались катушка Румкорфа и конденсатор. Слова горничная выучила из большого почтения к хозяйке и личной симпатии к господину учителю, но смысл их оставался для нее темен. Впрочем, понимать таинственную «физику» госпожа и не требовала, надо было лишь принести вовремя воды — да помнить.
Это последнее оказалось неожиданно самым сложным, но постепенно у Марии начало получаться. И наблюдая, как барышня с натугой крутит ручку устройства, она повторяла про себя уже привычные «формулы» или «ключи» — черный кот (смерть), цветок (надежда), солнце (успех). Ключей было много, для каждого дела свои. И работали они удивительно — стоило увидеть или услышать что-то хоть отдаленно похожее, как память немедленно выдавала всю цепочку и раскладывала по полочкам: что нужно сделать, как и в каком порядке.
Эти удивительные «ключи» восхищали Машу больше, чем устройство на чердаке, про которое она, правду сказать, мало что понимала.
— Готово, — объявила Ксения, выпрямляясь, — сигнал ушел. А ночь-то выдалась, как по заказу: ясная, ни облачка.
— Значит, Господь не сердится.
— Только и дела ему — на нас сердиться, — рассмеялась княжна, — мы песчинки в огромном мире. А промысел, если и есть, то включает в себя машину профессора. А, значит, и на то, что мы делаем, разрешение заранее дано. Иначе как бы она появилась? Ничто без промысла не появится.
— А если нет его… Промысла-то?
— Значит, и переживать не о чем. Что ты на меня смотришь так удивленно, это тоже наука. Она называется логика.
…Нырнув в постель и натянув легкое одеяло до самого носа, Ксения зажмурилась и принялась повторять уже свои «ключи», чуть посложнее Машиных. Повторить их надо было не меньше тысячи раз, и не просто задолбить, как скворец, а сформировать образ, представить в мельчайших деталях. Иначе поутру память унесет рекой времени, которая течет только вперед, и никогда — вспять.
Все повториться безжалостно и точно: Павлуша снова полезет за злосчастным журналом и сорвется вниз, и снова солнце будет светить в его широко открытые, мертвые глаза.
Вначале экспериментов Ксения пробовала писать себе записки, переставлять мебель, вешать перед глазами картинки — но все перемены река времени смывала с легкостью невыразимой. Сохранить воспоминания можно было только в одном месте — в собственной голове. И то если выпить перед этим два глотка из озера Памяти и очень-очень-очень постараться.
Все иное не работало.
Солнце било в глаза, не смотря на закрытые веки. Вчера Маша не задернула шторы? Изругать за небрежение, или просто ласково попенять?
Ксения села на кровати и отвела со лба спутанные волосы. Прибранные на ночь в косу, они растрепались как-то уж слишком сильно, а на затылке, похоже, вообще колтун. Это значит… спала она беспокойно и сильно крутилась, а такое бывает лишь в одном случае — если вчера были «ключи».
Сегодня что-то должно произойти, что-то, что она должна предотвратить во что бы то ни стало. Вспомнить бы, что именно!
Непрожитый день исчез со скрижалей бытия, смытый рекой времени — чем он отметился, почему был настолько плох, что Ксения решила без колебания вырвать из этой книги неудачную страницу, скомкать и выкинуть… И ни у кого не спросишь.
В деревне Ксения, было, приблизила к себе немую деревенскую предсказательницу, которая довольно точно гадала на урожай, ранние или поздние заморозки, да будет у беременной мальчик или девочка — но оказалось, что женщина вовсе не видит будущее, просто умна и наблюдательна.
Вошла Мария с теплой водой для умывания и гребнями.
Ксения жадно всматривалась ей в лицо. Если кого и взяла бы в товарищи в таком скользком деле, то лишь ее. Две головы лучше, чем одна — но по глазам девушки было понятно — здесь тоже мимо!
И вода из озера не помогла.
Надо ждать знака, тогда формулы сработают и раскроют свиток спрятанной памяти. Смотреть по сторонам и быть предельно внимательной.
Укол шпильки нарушил ее сосредоточенность.
— Маша!
— Простите, барышня, дурочку криворукую, — поспешно повинилась Мария. — Уж больно волосы у вас спутались, видно, снилось что нехорошее.
— Как будто ничего не снилось. Как легла, так будто в темный колодец провалилась, — задумчиво проговорила Ксения, перебирая детали своего утреннего пробуждения. И едва не подскочила, когда шпилька больно уколола ее второй раз.
— Да что с тобой такое сегодня?
Девушки уставились друг на друга: узкое породистое лицо с тонкими, словно кистью выписанными чертами и круглая пухлощекая мордашка, «кровь с молоком». И одинаково озадаченное выражение глаз, серых и карих.
— Живот немного крутит, — неуверенно призналась Маша.
Девушка долго не могла понять, что на материальный мир, такой привычный и надежный, полагаться нельзя. Грязь на башмаках, узелки на платочке, иначе заплетенные косы — все подводило. Помочь могла только своя голова, и еще чуть-чуть, немного — тело.
— Думаешь, вчера воду из озера пила?
— Да Господь же ведает, Ксения Андревна. А из ключей как-то ничего и не вспоминается.
Княжна уселась перед большим трюмо и машинально взяла в руки пудреницу. Показалось — или с зеркалом и впрямь что-то неправильное? На первый, да и на второй взгляд зеркало как зеркало, такое же как вчера.
Память молчала, как стойкий солдат в турецком плену: пытай не пытай.
Осознав тщетность своих попыток, Ксения смирилась:
— Значит, теперь только знака ждать. И молиться, чтобы не поздно.
— Так может и не было ничего, барышня. А живот так крутит, свеклы переела, али грибов.
— Возможно и это. Какая же все-таки неудобная система!
С утренним туалетом княжны мороки было немного, опытная горничная справилась быстро и уже присела, чтобы выскользнуть из покоев, когда…
— Ой, Ксения Андревна, голова ж моя садовая!
— Ты что-то вспомнила⁈ — княжна стремительно развернулась к ней.
— Ну да, на счет тетрадки вашей секретной. Вчера Татьяна Дмитриевна ее к себе забрала, прочесть грозилась!
Коробочка с утренними, скромными украшениями вылетела из рук и, гремя, закатилась под кровать, а серебряные цепочки и сережки рассыпались по полу.
— Как так-то?
— А уж как вышло, — покаянно вздохнула Маша, — сами же знаете, не одобряет княгиня этой вашей физики.
— Да какое ей дело-то до наших с Аркадием опытов? Я — послушная дочь, выучилась всему, что потребно, не пропускаю ни одного статусного собрания, блистаю в свете. Обручилась — и в положенный день пойду под венец…
— Так, может, это оно и есть? — Маша приблизилась к хозяйке, — смотрите, как ладно складывается-то: Татьяна Дмитриевна, дай ей бог здоровья, взяла тетрадку, изругала вас — да запретила вам опыты до самого венчания! Могла она так сделать?
— Ох, Машенька… Сама знаешь, могла. И никого бы не спросила и не послушала. Могла и Аркадия рассчитать да выгнать одним днем. Может, и права ты. Хотя — неужели так сильно гневалась, что я решила запустить установку? Как-то это глупо.
— Глупо — не глупо, а пока больше ничего не вспомнилось, надо это попробовать. Лишним-то не будет.
— И что ты думаешь? МамА сейчас в гостиной, но комнаты ее заперты на ключ, туда попробуй попади.
— А я шпилькой поковыряюсь. Как давеча Павлуша. — горничная хотела улыбнуться, да так и замерла с открытым ртом.
— Ключи запустились, барышня! Черный кот, цветок…
— Смерть, — договорила Ксения, — вот почему зеркало показалось мне неправильным. Вчера его тканью завесили. Господи, Павлик же умер! Разбился.
— Пока не разбился, — замотала головой Мария.
— Маменькино окно! — девушки сказали это в один голос и уставились друг на друга в немом потрясении.
Княжна первой пришла в себя:
— Что ж, с целью определились, это хорошо. Времени у нас мало, это плохо. Беги, скорее, в детскую, возьми Павла за руку и не отпускай, пока часы одиннадцать не пробьют. Все поняла?
— Поняла и исполню в точности, Ксения Андревна, — кивнула горничная и поспешила прочь чуть ли не бегом. И права была, до рокового случая оставалось, дай Бог, четверть часа.
А Ксению ждал завтрак с маменькой. Сейчас, когда формулы оживили память, она могла восстановить его чуть ли не по минутам: булочка с джемом, глупый разговор о веснушках, крик…
— Этого не будет, — сказала себе Ксения, оправляя юбку, чтобы скрыть подрагивающие пальцы, — все УЖЕ пошло не так. Маша успеет!
Гостиная ее веру в то, что будущее изменилось, основательно пошатнула: она была совершенно вчерашней. Обильный завтрак, накрытый на двоих. Татьяна Дмитриевна в голубом платье и с чашкой в руке. Запах кофе и сливочного масла…
«Сейчас внесут розы», — подумала Ксения.
Но Алена отчего-то не появилась. Хорошо это или наоборот, хуже нет?
Аппетита у княжны не было совершенно, но она послушно почистила яйцо и взяла серебряную ложечку с твердым намерением позавтракать, назло судьбе, времени и прочим силам зла.
Чтобы поминутно не бросать взгляды на часы, она отвернулась — и немедленно уставилась в окно.
— Да что с тобой, Ксения⁈ — голос матушки, удивленно-гневный, или, скорее, раздосадованный вернул ее к действительности, — Где ты витаешь? Третий раз тебя спрашиваю, а ты словно не слышишь.
— Задумалась. Простите, мамА.
— О чем, позволь спросить? О каких-таких небесных кренделях?
— Собрание у Половцева, — выпалила Ксение первое, что пришло в голову. Она, голова, отказывалась думать о чем-то другом, кроме убегающих в вечность минут.
— А зачем о нем думать? — не поняла Татьяна Дмитриевна, расправляясь с аппетитным оладушком в сметане, — платье тебе давно пошито. Или тебя встреча с Михаилом тревожит?
— А зачем о ней тревожиться? — переспросила княжна, неожиданно и иронично попав точно в тон матушке, — жених как жених. Не беден, в скандалах не замечен. А дальше посмотрим.
Стрелка на часах почти дошла до одиннадцати, когда по натянутым нервам Ксении ударил крик.
Отшвырнув стул, она кинулась к окну, ожидая и страшась увидеть картину, которую немедленно подсунула ей «ложная память»: неподвижное тело на камнях и толпу вокруг… и почти удивилась, когда ничего, даже похожего, не обнаружила.
Да и крик несся с другой стороны, и был в нем не страх, я гнев. Точнее — боевая ярость. Распахнув форточку, Ксения услышала:
— Я ж с тебя, неслуха, семь шкур спущу и голым в Африку пущу!
Голос был знакомым… и, во имя Господа всеведающего и всемогущего, что же там такое случилось?
В торце большого особняка Трубецких, как раз рядом с хорошо взбодренной, но сильно помятой клумбой с гортензиями и лилейником, со скучающим видом стоял Аркадий, приходящий учитель Павлуши.
Отрока, совершенно живого и, на первый взгляд, целого он крепкой рукой держал за шиворот курточки и специальным, занудным голосом выговаривал, как гвозди забивал:
— Павел Григорьевич, неужели вам невдомёк, что ваша затея грозила нешуточными последствиями? Вы, не стесняясь, лазите по стенам словно какой-нибудь бродячий мальчишка! Вам, аристократу, не подобает подобных шалостей. А что, скажите, думают ваши уважаемые опекуны, видя, как молодой человек, вместо того чтобы постигать науки, бросается в опасные авантюры, подобно заморскому зверю обезьяну? Может вы по дополнительным занятиям по латыни соскучились, так только скажите, не тушуйтесь. Мы с Татьяной Дмитриевной вам их мигом организуем, если уж пошла такая история…
Павлуша, притихший как мышь под веником, только лупал глазами. То ли был ошеломлен падением, то ли уже сообразил, что с учителя станется и впрямь запереть его в классе на весь светлый день. Дополнительные занятия на все лето он себе уже обеспечил, когда, еще весной, обокрал старшую кухарку и с ее двумя рублями попытался удрать на турецкий фронт…
Рядом стояла Аленка и время от времени вставляла свои пять копеек. Фраза про: «голым в Африку пущу», была ее. Маши отчего-то нигде не наблюдалось. Ну, да она девушка разумная, найдется.
Презрев принятые правила, Ксения подобрала юбки, чтобы не зазеленить подол об траву, и подошла ближе. Взгляд ее словно примагнитился к мальчику. Крови не было, руки-ноги вроде в порядке. Щека и немного шея поцарапаны, но это понятно — со второго этажа, да прямо в цветущую клумбу… Но, в целом, ничего страшного?
— Надо бы за лекарем послать, — сказала она, — Аленка, распорядись.
— Да все с Павлом Григорьевичем в порядке, — фыркнула та, — всыпать бы горячих с пяток, а лучше — с десяток, для вразумления, да вот беда — нельзя. Барин потому что! Подумать только, в окна лазить можно, а выпороть нельзя.
— Это называется социальная несправедливость, — тем же скучающим тоном изрек Аркадий, — но мы ее сейчас постараемся исправить. Вот как раз Татьяна Дмитриевна идет…
Увидев княгиню, которая плыла по гравиевой дорожке величественно, подобно фрегату под всеми парусами, Павлуша задергался как карасик, сдуру угодивший на удочку и попытался вывернуться из курточки, но Аркадий это предвидел и крепко перехватил его за руку.
— Вот, изволите ли видеть, госпожа Татьяна Дмитриевна, — заговорил он, кланяясь, — поймал птичку. Решил Павел Григорьевич полетать, да что-то не продумал, и вышло у него не вверх, а вниз.
— И гортензии помял, — влезла языкастая Алена.
— И что вы думаете делать с этой птичкой, Аркадий Венедиктович? — обманчиво мягко спросила матушка, быстро оглядывая племянника.
— А что с птичками делать? — деланно удивился учитель, — посадить в клетку, чтобы не улетали далеко… куда-нибудь без окон. Поставить хлебушек да водичку — и пусть сидит до завтра.
— От безделья все шалости, — княгиня строго взглянула на Аркадия, — мало вы занимаете своего воспитанника. Видите же сами, что у него шило не сказать где… Дайте ему в эту вашу клетку книгу, да пусть… ну хотя бы молитву преподобного Исаака Сирина учит, как раз до завтра хватит. Утром спросите.
Аркадий едва заметно поморщился:
— Уж лучше бы немецкие глаголы. Все больше пользы для ума.
— Ум умом, а и о душе забывать не след, — строго сказала княгиня. Потом картинно вздохнула и добавила, — ну хорошо, уговорили, Аркадий Венедиктович. Вы из меня веревки вьете. Пусть будут и глаголы тоже, да побольше. Аленка, отведи Павла Григорьевича в теплую кладовую, да запри там на ключ, — подумала и добавила, — до вечера.
Машу княжна нашла в своей прихожей. Она сидела на деревянной лавке, сгорбившись, и беззвучно плакала.
— Успокойся, — бросила Ксения, — все хорошо, что хорошо кончается. Жив он и даже не покалечился.
— Оплошала я, Ксения Андревна, — шмыгая носом, сообщила та, — открыла дверь в комнату и прямо с порога строго так говорю Павлуше, что, подойди, мол, ко мне… А он как глянул — да и в окно. Не поспела я!
Предвидя еще один слезоразлив, Ксения подошла и легко, но ощутимо встряхнула Машу за плечи:
— Да где ж нам с нашими юбками, да в корсетах, успеть за мальчишкой его лет! Не реви. Не сержусь я. А чего он от тебя кинулся, как заяц от гончей, не знаешь?
Мария помотала головой, изо всех сил удерживая слезы:
— Опять, небось, чего сломал или разбил.
— Ладно. До вечера его, считай, обезвредили. А дальше думать нужно. Латынь с молитвами тут не поможет… МамА, при всей ее мудрости, все же немного консервативна. Думаю, Павлушу нужно к Делу приставить.
Слово это Ксения произнесла так значительно, что заглавная буква прозвучала отчетливо. Мария подняла голову.
— Бог с вами, барышня, он же ребенок еще. А дело такое — и убить могут.
— Да он сам чуть не убился, причем, два раза, — рассердилась княжна, — а тебе по поручениям каждый раз бегать чуть не на другой конец хорошо? Девица молодая, красивая… я каждый раз с ума схожу от беспокойства. Вспомни-ка, что в деревне-то было⁈
Мария согласно кивнула. Вот только вспомнила, похоже, совсем не то, что велела хозяйка.
— А что, Ксения Андревна, письма-то от него не было? Обещался ведь написать…
Княжна строго свела брови, отчаянно надеясь, что не краснеет. Ну, или под слоем пудры не видно.
— От кого это, Машенька, — притворно ласково протянула она.
— Ни от кого, — опомнилась горничная, — какую-то глупость я сказала, помнилось что-то.
— И что же такое тебе помнилось?
— Да сейчас и не вспомнить, Ксения Андревна, — Маша выпрямилась, — вот мелькнула какая-то глупость и пропала, как и не было.
— Смотри у меня. Начнет еще что-то такое мелькать, посажу, как Павлушу, за немецкие глаголы, — пригрозила Ксения и развернулась к выходу.
Горничную она припугнула и была уверена, что впредь Мария не забудется, и не станет задавать неуместных вопросов. А вот что делать с собственной памятью?
…В тишине ночи, в окружении леса, под прицелом винтовок Бердана и наганных револьверов жандармов, в ловушке — последнее, о чем думалось, это романтические чувства, точнее, их отсутствие — и грядущая свадьба. Выжить бы и лучше как-нибудь без ущерба для репутации. А если с ущербом, так, может быть, лучше под пули?
Жандармы оцепили покосившуюся избушку на отшибе, перекрывая единственный выход, а их группа, воодушевленная отчаянием, собиралась рискнуть. Аркадий и еще один студент-физик, стараясь не шуметь, выбрались через вьюшку, небольшое вентиляционное отверстие в подполе, прикрытое кустами, и скрылись в лесу. Остальные, укрывшись в избушке, ждали подходящего момента.
Их план был прост: воспользоваться темнотой и болотом. Группа с ружьями и пистолетами, под командованием самого опытного из них, Профессора, пыталась родить какой-нибудь отвлекающий маневр, чтобы заставить жандармов поверить в то, что главная часть группы сбежала в лес.
Маневр не рождался, напряжение нарастало. Ксения тихонько сидела в углу избы, за печкой, на старенькой, рассохшейся лавке и ругательски ругала собственный авантюризм и добросовестность.
Отец поручил ей всего лишь проконтролировать работу прибора с громосским названием: искровый пусковик… и записать результаты в лабораторный журнал. Никто не предполагал, что она настоит на личном участии, да еще Марию с собой потянет. И теперь две барышни в юбках и сапожках на модных каблучках «в рюмочку», повисли гирями на ногах группы, мешая им просто уйти в отрыв вслед за Аркадием, через болото до станции Дербино.
Под ногами зашевелился грязный пол, чуть прикрытый домотканой дорожкой. Ксения с трудом подавила желание завизжать… и, точно зря не завизжала. Уж лучше жандармы, участок, позор и каторга — чем то, что лезло на огонек ее свечи, немилосердно ругаясь страшными непонятными словами: «свайп вправо, свайп влево…»
Существо напряглось и с последним усилием пропихнуло себя в узкое отверстие. И она же, дурочка, сначала подумала, что это просто крыса! Ага! Крупная такая крыса. Размером с человека, мужчину — самой странной наружности. Курточка, сшитая из дешевой ткани, похожая на ту, что носят разночинцы или студенты из бедных, а голова без убора, зато… в дамском чулке с прорезанными дырками, откуда поблескивали темные глаза.
Чтобы не было видно лица, но это Ксения сообразила намного позже, а в тот момент чуть не сползла по стенке в глубокий обморок. А существо, как ни в чем не бывало, выбралось из подпола и заявило: «Успокойтесь, не кричите, я друг».
Вот только таких друзей Ксении в тот момент и не хватало для полного счастья! С трудом совладав с собой, она отодвинулась назад, выставив между собой и этим… непонятно кем, руку с горящей свечой:
— Ваше имя!
— Ну, скажем, Ангел. В данном случае можете считать меня своим ангелом-хранителем.
В кабинет отца Ксения входила с некоторой робостью и с ощущением: «чует кошка, чье мясо съела».
Хотя ничего плохого не сделала, действовала в строгом соответствии с уставом «Триконы», который в таких случаях прямо указывал Посвященным: «ради спасения жизни пользоваться установкой можно».
Но нутро подрагивало. Уж больно нехорошо, строго смотрел князь.
— Доброго вечера, папА, — глаза держим опущенными долу, а спину и голову безупречно прямо. Голос ровный, спокойный, неторопливый, без придыхания. — Как прошел ваш день на службе?
— Благодарю, возможно, лучше чем предыдущий. Который я, вот ведь незадача какая, совершенно не помню.
Дочь промолчала. Иногда лучше помалкивать. Сойти таким манером за умную, правду сказать, сложно. Но избежать некоторого количества неприятностей вполне возможно. К несчастью, отец знал ее как облупленную.
— Кто? Не дрожи, не на допросе в третьем отделении. Знаю, ради малого ты бы рисковать не стала, поэтому спрашиваю еще раз и требую честного ответа: кто умер вчера?
— Павлуша… Из окна выпал, — Ксения всхлипнула и не удержалась. Словно плотину прорвало, все, что копилось так долго — выплеснулось наружу разом. Она ревела громко, взахлеб, с подвываниями, не обращая внимания на покрасневший нос и щеки. Как деревенская девка.
Князь Трубецкой терпеливо ждал, пока эта Ниагара сама собой пересохнет, но понял, что ждать придется долго и со вздохом спросил:
— Капли датского короля? Или коньяк?
— А это уж вы сами решайте, папА, что полезнее, — всхлипнула Ксения.
— Все полезно кроме пули в голову и плевка в лицо, — мужчина не стал беспокоить прислугу, своей рукой плеснул на дно стопки прозрачной жидкости и протянул Ксении со словами, — Залпом! Как лекарство.
Она послушно проглотила и закашлялась.
— Кха… кхха… Что это за гадость вы, папенька, изволили мне предложить?
— Ничего не гадость, отличная водка, горькая померанцевая*. Смотри, и глаза заблестели. Ну так я тебя слушаю, Ксения. И желательно во всех подробностях. Конечно, что вспомнишь.
— Да почти все помню, оба дня, — Ксения всхлипнула в последний раз и опустилась на предложенный стул, настраиваясь на серьезный лад, — ключи действительно помогают.
— И в этом Ангел был прав…
— Кто? — встрепенулась дочь.
— Тот, про кого тебе знать не след!
— Отец? — изумилась девушка, — я занимаю высокое положение в организации, веду все счета и журналы и рискую ничуть не меньше вас! И мне нельзя чего-то знать?
— Речь идет о риске не для нас, а для него.
— Хочешь сказать, что и вы не знаете… Да нет, — сама себя оборвала Ксения, — этого просто не может быть, вы никогда не допустили бы к такой тайне непроверенного человека со стороны. Значит, не доверяете мне?
Хлопок жесткой ладони по столу прозвучал вроде не громко, но так, что Ксения прикусила язык.
— Посвященная Стрекоза, не ты ли давала клятву мне, как Хранителю? Может быть припомнишь, как она звучала?
— Отныне и вовеки вручаю себя Хранителю, став его орудием в справедливой борьбе. Слушаю его волю, как закон и истину, исполняю все его задания без сомнений и отговорок. Доверяю Хранителю, как богу, отцу и себе самому, верю его слову и делам. Храню тайну общества, как свою душу. Ни под пыткам, ни на допросе, ни на исповеди не открою ни слова о его целях и делах. Не боюсь ни смерти, ни мук, ни угроз за своих близких, ибо вера в наше Дело сильнее любого страха. Клятва моя тверда, как сталь, нерушима, как гора, свята, как кровь моя, — с каждым словом голос Ксении становился тверже, спина — прямее, взгляд спокойнее.
Обида на папА? Что за детство, ей богу!
— Рад, что ты пришла в себя. А теперь слушай внимательно. Ты поступила правильно, в соответствии с Уставом «Триконы», и я на тебя не сержусь. Ни как Хранитель, ни как твой отец. Но искровый пусковик я распорядился разобрать.
— Что? — изумилась Ксения, — но как так? А если что-нибудь произойдет непоправимое с тобой или с маменькой?
— Значит, так карта легла, — пожал плечами невозмутимый князь, — спорить с ней мы больше не будем. Тем более, что она довольно ясно намекнула, что делать так не следует.
— Ты о том, что Павлуша… все равно упал с окна? — встрепенулась дочь, — но ведь не разбился же?
— Так. И это подарок тебе за храбрость и, одновременно, последняя тренировка. Мы убедились, что ключи работают как надо. Теперь наша задача — терпеливо ждать.
— Ждать чего? Или кого?
Андрей Викторович чуть прикрыл глаза и откинулся в кресле. Было видно — ему нужно время, чтобы решиться открыть тайну даже своей кровной дочери и самой верной соратнице.
— О том, что я скажу, ты не должна проговориться даже во сне. Либо я просто промолчу…
— Я помню клятву.
— Хорошо. В августе к нам приезжает Божьей милостью, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Сибирский, Царь Херсонский, Царь Грузинский, Государь Псковский и Великий Князь Финляндский… и далее еще полстраницы.
— Император будет у нас в городе? — ахнула Ксения.
— Тихо! Только шепотом, только вполголоса. Об этом знает пока только Половцев, его доверенный секретарь — и я. Еще, возможно, Шуваев, эта ищейка вечно все знает, чтоб ему очередным орденом, как костью, подавиться! Сама понимаешь, другого случая убедить государя, что России нужны совсем другие реформы, у нас не будет*.
— Он… Думаете, Государь согласится? Вы сумеете его убедить?
— Может быть, не с первого раза. Но у нас есть бесценное время, не так ли?
— Вы хотите запускать установку снова и снова, пока вам не удасться убедить Государя, — Ксения вскинула на отца огромные, светлые глаза, — Но Профессор же говорил, что ресурс установки ограничен, и…
— Вот поэтому я и распорядился разобрать пусковик. Нам понадобится каждая секунда. Мы не можем разбазаривать время на что-то меньшее, чем будущее Империи. Даже если это «что-то» — наши жизни. Ступай к себе, Ксения, готовься к приему и помни о клятве.
Прием у супруги губернатора, да не в доме, а в загородном поместье — не просто светское мероприятие, а довольно значимое событие среди местной аристократии, и круги по воде от него расходятся еще очень долго. Месяцами, а то и годами.
Обсуждается все: гости, платья, разговоры, меню, и, конечно, скандалы и сплетни!
— Надеюсь, дорогая дочь, краснеть за вас не придется, — объявила Татьяна Дмитриевна, загружаясь в легкий двухколесный экипаж с открытой платформой, взятый по случаю жары вместо представительной, но уж больно душной кареты.
Горничные суетливо рассаживались в конной повозке, а глава семейства обещался прибыть позже, как только позволит служба, по железной дороге.
— Разве я когда-нибудь давала повод? — по-настоящему удивилась Ксения.
— Нет, но… Михаил, — княгиня оправила дорожное платье из плотного темно-зеленого шелка, узкое в талии и свободное внизу, с модным рукавом в три четверти.
— Останется жив и, возможно, даже доволен этой самой жизнью, — Ксения равнодушно пожала плечами. Ей тоже пошили не только парадный, но и дорожный туалет из голубого муслина, с небольшим вырезом. На приеме ожидался весь цвет общества: офицеры, чиновники, аристократы и даже богатые купцы, так что князь зажмурился в притворном ужасе, закрыл глаза ладонью и — дал супруге карт-бланш на: «любые безумства в разумных границах».
Кучер причмокнул губами, умные лошади двинулись вперед, фаэтон качнулся, но быстро выровнялся. Ехать предстояло около двух часов.
— Твое «возможно» меня несколько пугает, — заметила княгиня.
— Отчего бы так, мамА? — Ксения легко улыбнулась, — я женихов не ем.
Повозка миновала город и следовала теперь по проселочной дороге. Впереди был участок, покрытый лесом и Ксении вспомнился недавно читанный роман: вот если бы Ангел и в самом деле собирался ее похитить, то сейчас самое время, да? Пока она еще не замужем, как та несчастная Маша, и не опутана неразрывными цепями долга с ног до головы.
Княжна задумалась так глубоко, что не сразу услышала глухой топот множества коней по дороге, укатанной до состояния камня. Она чуть повернула голову, придерживая шляпку, чтобы не слетела и заметила, что позади повозки, с прислугой и вещами, клубится пыль.
Их довольно быстро нагонял конный отряд в полтора десятка. Лоснящиеся, сытые кони и синие мундиры с яркими красными воротниками — жандармы!
Повинуясь взмаху руки главного, мужчины лет сорока на жеребце саловой масти, двое отделились от отряда и взяли в оборот горничных.
А основной отряд приблизился к фаэтону.
Урядник поклонился, не сходя с коня, коснувшись пальцами фуражки с усталой небрежностью.
— Доброго здравия, Ваши Сиятельства. Урядник Платон Мирошко. Прощения просим за беспокойство. Могу я расспросить вашего кучера?*
Татьяна Дмитриевна поморщилась:
— А вам, любезнейший, что за дело до моего кучера? Не видишь, торопимся мы.
— Надолго не задержу. Дело у нас такое, государево.
— Извольте, господин урядник, все же уточнить, какое-такое государево дело к моему личному слуге? Уж не на войну ли его забирают прямо сейчас, а нам самим велят лошадьми править?
Жандарм замялся:
— У меня есть сведения… — начал он, — что в имении Половцева может произойти что-то… нехорошее. И, возможно, вам стоит отложить визит.
«Донос», — презрительно шепнула Ксения.
— Но мы приглашены, — возразила княгиня, — и отписали хозяйке, что будем.
— Я всего лишь выполняю свой долг, — ответил урядник глядя на женщин со странной смесью раздражения, почтения и беспокойства, — Дело исключительно ваше, но, может быть, вернуться будет лучше. Барышня с вами, опять же, молоденькая совсем. Место тут нехорошее, а нас не сказать, чтобы много.
Он кивнул в сторону леса. За его спиной стояло около десяти жандармов, одетых в такую же форму и вооруженных берданками и штыками. Лошади нервно топтали копытами землю.
— Спасибо за предупреждение, — сказала княгиня, — но мы продолжаем путь. Задавайте свои вопросы, только поскорее. Мы хотим быть в имении Половцевых до темноты.
Разговор и правда оказался короткий, но сколько Ксения не напрягала слух, ничего не уловила. Словно один умел говорить бесшумно, а второй — читать по губам.
Урядник еще раз поклонился и отдал команду своему отряду следовать за их повозками на некотором расстоянии, словно сопровождая к месте назначения.
— Как под конвоем везут, — Татьяна Дмитриевна поджала губы. — Как бы кто не увидел, потом же до смерти не отмоемся.
Почему-то Ксения подсознательно ожидала, что ворота в имение Половцевых будут распахнуты настежь — гости же! Но они оказались заперты, и не просто заперты — возле них еще околачивалась парочка дюжего вида слуг.
Впрочем, Трубецких сразу же пропустили.
Как выяснилось, большинство приглашенных останавливались в уютной гостинице в полутора верстах от имения, а вот их разместили прямо в доме, в гостевом крыле и это было огромной честью и доверием… Да, кажется, жандармы-то не просто так! И хозяев тоже предупредили.
Пока Мария раскладывала вещи и расправляла на специальном приспособлении вечерний наряд княжны, Ксения решила прогуляться по саду. От предложенного чая она отказалась, проголодаться не успела, а вот размять ноги после повозки хотелось почти нестерпимо.
Она прошла узким коридором и выскользнула через заднюю дверь для прислуги.
Садовник постарался создать атмосферу тайны и нежности — извилистые дорожки, беседки, укутанные вьюнком. Мелькнуло зеркало пруда. Каменные скамейки утопали в зелени, голову кружил сильный запах пионов — клумбы переливались всеми цветами от алого до темно-фиолетового и в другое время княжна бы с удовольствием полюбовалась на это буйство красок. Но сейчас ее скорее манили узкие, отсыпанные песком тропинки в окружении лохматых, нестриженых лип. Это было хорошее место, чтобы подумать в тишине, без помех и назойливого внимания.
… Их не пугали, и этот Морошка… Мирошко и в самом деле считал, что в имении что-то готовится? Впрочем, урядник — просто фуражка, мыслей в его голове ровно столько, сколько приказали думать и ни на одну больше, иначе не выслужил бы урядника — убили раньше. Думает за него ищейка Государя, Шуваев, а о нем и хотелось бы думать плохо, да не выходит. Ума и цепкости ему не занимать. Опасный противник. Хорошо уже то, что «Трикона» была не единственной головной болью этого господина и не главной.
Бессонницей и скверным нравом его обеспечивали «Печальники горя народного» с пистолетами в букетах роз и самодельными адскими машинами. Выстрелы и взрывы гремели по всей немаленькой территории Российской Империи. Двенадцать лет назад рука Игнатия Гриневицкого оборвала жизнь государя Александра II. Сколько получилось случайных жертв, никто не считал, да и не думал. Цель оправдывает средства!
Гадость, но не лишенная смысла. «Если ты не хочешь слышать шепот, в тебя однажды камень полетит…» Убийц казнили, но телега реформ со скрипом сдвинулась с места.
Вот только паранойя стала признаком профпригодности господ из Третьего отделения, теперь они видели бомбу в каждой шляпной коробке. С легкой руки Шуваева, и «Трикону» записали в бомбометателей, приняв за адскую машину части спешно разобранного искрового пусковика.
Это было… досадно.
Не то, чтобы Ксению очень страшила судьба Софьи Перовской*, но умирать под улюлюкание толпы, по ложному обвинению, зная, что имя твое навек запятнано — не предел мечтаний.
Хуже, пожалуй, умереть просто за компанию с теми, против кого «Трикона» подняла свое тайное оружие.
И что же, господа революсионэры, всерьез намерены взорвать губернатора, а с ним — всех гостей? И у них есть такая возможность?
Подумав хорошенько, Ксения признала — а, пожалуй, что и есть. Бомбу можно провезти хотя бы в ее кофре, высоких гостей никто не досматривает, как бы они осмелились⁈ А привести ее в действие может любой приглашенный, или даже прислуга. На такие приемы всегда нанимали людей со стороны — что может быть проще, проскользнуть в имение под видом помощника повара или официанта?
И чем поможет жандармское оцепление? Разве что поймает кого… потом, когда потушат пожар и разгребут завалы. Но и это вряд ли. Адские машины делались большой мощности и, для верности, начинялись гвоздями. Шансов уцелеть у исполнителя почти не было.
— Ксения? Душа моя, вот вы где спрятались? — довольный голос вырвал ее из размышлений. Ксения обернулась.
Закатное солнце слепило глаза, скрадывая цвета. Княжна изящно присела:
— Граф Толь.
— Зачем же так формально, свет мой. Я рад видеть вас и соскучился. Надеюсь, дорога была не слишком утомительна?
Княжна сделала шаг навстречу, настраиваясь на светский разговор ни о чем с официальным женихом, но тут тени сместились, картина обрела четкость и девушка поняла, что насторожило ее с самого начала.
Цвет мундира Михаила. Он был синим. Не привычным темно-зеленым с черными воротником и обшлагами, а синим.
— Вы побледнели, княжна?
* Горькая Померанцевая — да, реально уже была в то время, и хотя не считалась «благородным напитком высшего дворянства», но князь Трубецкой знал толк в успокоительном… тройной перегонки, настоенном на апельсиновых корочках
** о реформах будет дальше, подробно. Коротко — изначально планировались совсем другие реформы и партия Двора стояла именно за них.
*** да, все верно, прислугу без согласия хозяина жандарм допросить не мог, если эта прислуга служила аристократу, тем более — высшему.
****Ксения вспоминает народоволку Софью Львовну Перовскую, первую женщину в Российской Империи, казненную по политическому процессу. Случилось сие 15 апреля 1881 года на плацу Семёновского полка в Петербурге.
— Меня не предупредили, что ожидается маскарад, — отозвалась Ксения, глядя в сторону. Она отчаянно хотела посмотреть в глаза жениху, но почему-то никак не получалось.
— Никакого маскарада, обычный скучный прием у Алисы…
— Как тогда это понимать? — девушка подбородком указала на его непривычный мундир.
— Как данность, — пожал плечами Михаил. Жених был не наигранно спокоен. — Вы же знаете, моя дорогая, что в полку, где я имел честь служить, никаких карьерных перспектив не намечается. Если только война и половину командиров убьют в первом сражении… но я несколько циничен и предположу, что, в таком случае, тех, кто ниже званием, убьют еще раньше. Отец похлопотал и меня перевели с повышением.
— Но… в Третье отделение⁈
Жених подал ей руку и движением подбородка пригласил пройтись вперед, по аллее:
— Такая служба и в самом деле не предел мечтаний высшего дворянства, несмотря на всю ее важность. Но зато сейчас я капитан, а через пару лет выслужу майора. Сердце мое, у вас такое лицо, словно небо раскололось. Признайтесь, вы ночами почитываете поэта Лермонтова? «И вы, мундиры голубые, и ты — им преданный народ…»
Ксения повела плечами. Молча. Что на это сказать, она решительно не знала, зато в красках представила, как будет груба, если вдруг откроет все, что думает. Но Михаил, кажется, понял и сам.
— Ксения Андреевна, наша помолвка не оглашалась официально, и если вы откажетесь появиться в свете под руку с «фараоном», я вас вполне пойму.
Предложение было соблазнительным. Еще более соблазняла только возможность немедленно развернуться и уехать.
— О ней все равно знают все, — угрюмо произнесла Ксения, — просто до оглашения делают вид, что ничего не знают. И если я откажусь вас сопровождать, вы, впервые в этом мундире…
— Останусь один, «стоять среди толпы безликой», — снова процитировал Михаил и рассмеялся, — Прорвусь как-нибудь, не переживайте, драгоценная. В крайнем случае, напьюсь в дрова, и море мне будет по колено.
— Нет, — решительно мотнула головой девушка, — «В дрова» — это скандал, а скандала я допустить никак не могу. Давайте ваш локоть, граф, и идем дразнить собак!
Надменностью в этом шикарном зале не просто сквозило, она тут была вместо воздуха, ее вдыхали и выдыхали — с удовольствием и сознанием долга. Каждый мужчина, мимо которого они были вынуждены пройти, считал своим долгом бросить Тот Самый Взгляд, после которого впору не стреляться на дуэли, а просто — стреляться.
На Ксению смотрели, в основном, с жалостью. «Пленница долга», неофициальный жених умудрился из элитного артиллеристского полка перевестись в охранку… пусть с повышением в чине, но — Третье отделение, милостивые государи! Если бы граф Толь просто и без фантазии опрокинул свой бокал на супругу губернатора, забыл имя того, с кем только что разговаривал или начал флиртовать с монахиней, его бы простили: «Нет молодца сильнее винца». Но такой пердимонокль был за гранью добра и зла!
Княжна чувствовала волны неодобрения и где-то понимала всех этих людей: офицеров с орденскими лентами, их важных жен и изящных дочерей… но вот эти притворно негодующие взгляды, сказать по правде, подбешивали.
Если бы еще каждый из них чего-то стоил! Ладно, герои войны. Когда боевой офицер, который на фронте пулям не кланялся, вынужден козырять жандарму, его раздражение еще как-то можно понять. А с чего бы драть носы чиновникам и их увешанным драгоценностями выдрам — будто никто не догадывался, откуда камешки! Из фамильных шкатулок? Были, конечно, и такие. Но вот мадам Борисова, супруга штаб-ротмистра, происходила из такого бедного и захудалого рода, что ее бриллианты… скажем так, вызывали вопросы.
Ксении казалось, что у нее между лопатками поселилась целая колония муравьев, настолько неприятно ощущались все эти взгляды в спину. Она быстро и незаметно посмотрела на жениха.
А Михаила, казалось, и вовсе ничего не беспокоило. Он спокойно шел по залу, раскланивался со встречными дамами, на приветствия через губу и поздравления «с повышением», похожие на издевки, отвечал безупречно вежливо, демонстрируя прекрасное воспитание и великолепное владение собой.
Ксения не сразу заметила, что в зале что-то не так, непривычно. Слишком светло, не смотря на поздний час. Кое-кому из дам это пришлось не по вкусу, и они спешно направлялись к выходу, попудриться.
— Это сюрприз, — вполголоса пояснил жених, — два месяца назад здесь газовые рожки заменили на модные свечи Эдисона.
— Электрические светильники? — Ксения с любопытством закрутила головой и заметила довольно массивные колпаки из бронзы или латуни, с красивыми абажурами из ткани. Они спускались с потолка на цепях, выступали из стен и казались вычурным, но довольно уместным элементом декора.
— Внутри лампочки накаливания по пятьдесят свечей, — продолжал ее просвещать Михаил, — а на выходе, в нише так называемы распределительный щит с рубильником. Электричество дорого, поэтому его пока провели только в этот зал и кабинет губернатора, но со временем Алиса собирается заменить устаревшие рожки по всему дому. Кроме комнат прислуги, конечно. К чему подлому сословию последние достижения науки, они все равно не заметят разницы.
Ксении стоило большого труда смолчать. Не время и не место, но… неужели Миша не видит и не чувствует, как в этот момент похож на тех, кто обливает его презрением за этот мундир? Если посмотреть со стороны, непредвзято, так между ними можно и не заметить разницы.
В зале, переливающемся блеском хрусталя и шелка, разговоры сливались в бесконечное шуршание. Политические интриги и светские сплетни кружили в воздухе, словно лёгкий туман. От аромата парфюма становилось тяжело дышать.
Внезапно жених напрягся. Ксения довольно крепко держала его локоть, и заметила, как окаменела рука.
— Что-то случилось?
— Надеюсь, что нет, — княжне не показалось, он точно был встревожен, — душа моя, вы согласны поскучать в одиночестве?
— Надеюсь, это шутка? Я бросила вызов этому курятнику вместе с вами, и теперь вы решили меня оставить?
— Это серьезно, Ксения. Кажется, я вижу одного знакомого. Я должен немедленно, не теряя ни минуты, подойти к нему.
— Почему не сделать это вместе?
— Потому что от таких людей нужно держаться как можно дальше, особенно барышням из хороших семей. Я не был представлен этой личности, знаю его лишь по портрету, который видел в папке у Шуваева… кажется, он недавно ухитрился бежать с этапа. Ловкий пес!
— У него может быть оружие? — сообразила княжна.
— Если его нет, я съем свой новый мундир вместе с сапогами и фуражкой. Стойте тут, не двигайтесь, постарайтесь забиться в нишу, чтобы вас не видели и не слышали.
«Ага, после того, как наш выход произвел фурор в обществе. Остаться незаметной у меня получится запросто. Также легко, как спрятать фонтан на городской площади», — подумала девушка, но послушно отступила.
Маменька о чем-то чинно беседовали с Алисой Феликсовной, не глядя по сторонам, видно, беседа ни на шутку увлекла дам. Отца нигде не было, и, видно, до утра уже не будет. Железная дорога это вам не повозка, когда запряг — тогда и поехали, поезда строго по расписанию ходят и ни на минуту не опаздывают.
А время к десяти, какие тут уже поезда?
Всякого Ксения ждала от этого приема, но не того, что вокруг нее образуется зона отчуждения, как около заразно-больной. И никто даже доброго вечера не пожелает, и не поклонится, чтобы какую холеру не подцепить! И вот так все два дня? Господь сохрани! Сказаться больной, да по утру и уехать. Все равно ничего хорошего тут не выйдет, а за плохим к чему за двадцать верст ехать? Оно и дома найдет, плохое ленивым не бывает.
Княжна как раз доразмышлялась до того, что она-то как раз вполне хороша, раз сейчас ленится, а не впадает в панику от одной мысли, что где-то тут может бродить народоволец с оружием, когда внезапно погас свет.
Просто взял и погас, и на зал рухнула темнота: плотная, вязкая, сплошная. Так никогда не бывает, когда задуваешь свечи или гасишь лампу, свет убывает постепенно, глаза успевают привыкнуть. А тут раз — и тьма. Словно ослепла.
Вокруг послышались голоса. Сначала удивленные, потом испуганные. Потом случился галдеж и шум, кто-то толкнул Ксению, схватился за ее руку, она машинально попыталась поддержать и… в ладони очутился клочок бумаги.
Ни о чем не думая, не тратя времени на изумления, княжна сунула записку за широкий манжет и на ощупь проверила, не торчит ли кончик. Не торчал… Она выпрямилась и приготовилась внимать спектаклю дальше. Пока было очень интересно!
— Не волнуйтесь, — прозвучала в темноте. Голос беспокойный, угодливый, мужской. — Небольшая неполадка. Сейчас все починят…
Гости начали усиленно шептаться, женщины нервно перебирали веера, их шелест и щелкание косточек доносилось то справа, то слева, то спереди. Мужчины делились мнениями о новомодном электричестве, но, кажется, никуда не спешили, ни вдверь — которую не видели, ни в окно — его можно было угадать по легкому лунному флеру, струящемуся сквозь шторы.
Глаза потихоньку привыкали, Ксения подняла ладонь на уровень глаз и с трудом, но разглядела пальцы.
Свет вспыхнул снова без предупреждения, ударил по глазам жесткой плетью, заставив зажмуриться. А когда она проморгалась, обстановка изменилась решительно и бесповоротно.
В зале появились лишние. Пять фигур, словно вырванные из ночного кошмара. На головы натянуты чулки с прорезями, а в руках — винтовки и… Ксения плохо разбиралась в оружии, но кажется, это называлось — обрез. Папенька говорил, таким олухи деревенские маются, и добавлял, что точности там никакой, зато кучность отменная. Значит, если выстрелят в такой толпе — раненых и убитых будет много.
Никто не шевелился. Фигуры без спешки, но очень быстро рассредоточились по залу, чтобы взять под прицел как можно больше людей и случайно не пристрелить своих.
— Прошу не паниковать, — негромко сказал один из них. — Тогда все вы останетесь живы и даже здоровы. Приготовьте ваши бумажники, булавки, запонки и прочие материальные ценности. И медленно и печально опустите вот в этот мешок… сударь, будьте добры, помогите доброму делу.
Черный шелковый мешок с завязками полетел в одного из лакеев. Тот машинально поймал и уставился на него, недоумевая, что, вообще, происходит-то?
— Вы грабители? — севшим голосом уточнила хозяйка.
— Ни в коей мере, — Ксения могла поклясться, что в голосе предводителя этой чулочно-носочной банды проскользнула улыбка, — Мы всего лишь собираем пожертвования. Абсолютно добровольные. По древнему, освященному временем и даже канонизированному в литературе принципу.
— Это какому же, позвольте узнать?
— Кошелек или жизнь. Делайте ваш выбор, господа. Как видите, он совершенно свободен и предельно прост.
— А если я откажусь? — крикнул юный граф Палинский, мальчишка лет семнадцати.
— Тогда один из моих помощников выведет вас во двор и пустит вам пулю в лоб, — последовал ответ, мгновенный, вежливый и сопровождаемый движением ствола, который уставился прямо на паренька.
Надо отдать ему должное, тот заметно побледнел, но взгляд не отвел… все испортила графиня, заголосив на весь зал: «Да что же это выделаете, Вольдемар, на кого покидаете свою старенькую мать, вы же последний в роду…»
Под эти вопли лакей, наконец, взял мешок, расправил его и подошел к кому-то из дам.
— Нет, любезный, — поправил его разбойник. Он говорил негромко, но очень отчетливо, — Ангел не обижает женщин. Ваши пальцы и шеи в полной безопасности… если никто не сделает глупость. Мужчины, приготовьте своё золото. Упрямиться не советую. Мои люди стреляют без предупреждения, а целятся они не очень. Смею напомнить, в этом зале ваши жены и дочери.
Тишина была глухой и всепоглощающей. Гости застыли, как марионетки, чьи нити разом оборвались. Сердце Ксении стучало так громко, что казалось, вот-вот сорвется с места.
Конечно, вся эта тишина и благость долго не продлилась! Кто бы сомневался-то? Какой-то лакей… или, скорее, ряженый в лакея вдруг выступил вперед с криком: «Долой черный передел! Земля и воля! Свобода и справедливость».
Выстрел в зале прозвучал оглушительно. Тревожно запахло порохом. Ксения мотнула головой, как лошадка-пони, в ушах все еще стоял гром… а один из разбойников уже выворачивал лакею руку, подхватив второй вороненый револьвер с коротким стволом.
— Кажется, это ваш клиент? — светски спросил он, обращаясь к… жениху Ксении. А тот-то когда туда успел? Или все время там стоял?
— Безусловно, мой, — согласился Михаил, — А его оружие это, позвольте уточнить, улика или материальная ценность?
— Оружия у нас хватает. Ценность — скорее ваш багет с бриллиантами по корпусу. Их ровно двадцать, если я не ошибаюсь.
— В четыре карата, — согласился Михаил, — Позвольте мне этой малостью поучаствовать в вашей благотворительной акции.
И с великолепной невозмутимостью опустил в черный мешок вещь, стоившую целое состояние. А затем ловко перехватил завернутую руку лакея, отвесив короткий поклон, точно по этикету.
Пожалуй, этим жестом он набрал очки, — невольно признала Ксения, — синий мундир общество ему простило.
— Закончили, любезный? Передайте мешок. Дамы и господа, через мгновение мы исчезнем в ночи и ваше счастье будет полным. Благодарю от имени обездоленных, которым вы помогли, Господь воздаст вам за доброе сердце — еще раз предупреждаю, не делайте глупостей. Считайте до ста. Один… Два…
И свет снова погас. А потом за окнами послышалось ржание и конский топот, треск револьверных выстрелов, чей-то сдавленный крик. Кого-то все же задели? Электрические светильники опять вспыхнули, явив миру с полсотни разгневанных лиц и столько же испуганных и растерянных.
Разбойники исчезли, прихватив в собой наличность и кое-какие побрякушки собравшихся господ, но не тронули дам.
— Ах, — шепнула Олечка Давыдова, от волнения позабыв, что она не разговаривает с невестой «фараона», — Ксаночка, как это было невероятно! Но почему же этот человек прячет свое лицо? Неужели у него шрам?..
— Может быть, этот человек просто не ищет популярности в некоторых кругах? — хмыкнула Ксения и отодвинулась.
Записка, спрятанная за манжетом, жгла ей руку. Прочесть хотелось почти нестерпимо. Но она сумела совладать с собой.
Тут нужно пояснить, вопреки расхожему мнению, служба в полиции, как таковой, постыдным делом не считалась среди аристократов. Скорее, к полиции относились снисходительно, из-за невысокого происхождения большинства служащих… примерно так же как к любым другим служащим в сословном обществе.
Особняком стояла служба в политической полиции, Третьем Отделении, «охранке». Удивительный факт, но синемундирников презирали… хотя именно они охраняли покой и достоинство этого самого сословного общества. Я, узнав об этом, не поверила. Коллективная тупость или что? Полезла в первоисточники. К мемуарам жандармского генерала А. И. Спиридовича. А вот сейчас я цитирую эти мемуары: «поступать на службу в жандармское отделение образованные представители дворянства не спешили, считая доносительство и слежку делом постыдным».
При этом высшие посты в полиции (как общей, так и политической) были престижны. Например, отец княгини И. Д. Голицыной, граф Д. Н. Татищев, происходивший из древнего рода, был ярославским губернатором, а затем командующим Отдельным корпусом жандармов. Аристократия вовсе не гнушалась руководством этими структурами, делегируя «грязную» работу рядовым исполнителям.
Так что карьерные амбиции Михаила вполне себе оправданы.
…Из планов: сначала не сдохнуть. План надежный, как швейцарские часы, фиг ли.
Я сидел над обрывом, прямо на траве, свесив вниз ноги в «толстоподошвенных башмаках с штиблетами»,* — всё не по-русски. Если проще, кожаных туфлях, похожих на женские и суконных гетрах с пуговками поверх, эти гетры убирались под брюки.
На кой, спрашивается, черт, если туфли обувались на носки? Ан — нет, ничего мы в простоте не сделаем! Оказывается, носки — это настолько интимная часть одежды, что выставить ее напоказ все равно, что выйти с голой жопой… Ну, как вариант, в трусах в цветочек.
Брюки в мелкую клеточку серого цвета, белоснежный атласный жилет, а под ним не привычная рубашка с пуговицами спереди, а штука, которую надевать следует через голову**. Галстук… о нем помолчим, чтобы не материться при дамах (робко надеюсь, что дама все же придет). Черный длинный пиджак с воротником, весьма похожим на лошадиный хомут, но с пуговицами, выточенными из натуральной кости крупного рогатого скота. Как тут не вспомнить Остапа Бендера с его «Рогами и Копытами».
Сверху — голова… И этот пункт удручал меня безмерно. Нет, голова сама по себе вещь нужная во все времена, особенно если в этой голове годное содержимое. Да и шляпа, обычный черный котелок, даже где-то щегольский, отторжения не вызывал — но при встрече с дамой шляпу следовало приподнять… И вот то, что под шляпой, вгоняло в тоску: волосы мне пришлось подстричь и причесать на самый модный манер: спереди длинно, сзади коротко, а чтобы держалось — применялась особая пахучая «помада», и я оббегал все цирюльни этого богоспасаемого города, чтобы найти помаду почти без запаха.* Смотрелся я зажигательно! Когда видел себя в зеркале, хотелось закрыть вторую комнату на ключ и попрятать подальше из общего коридора зонты и калоши, уж больно вид был подозрительный.
И сейчас меня, вот такого красивого, увидит она. Если, конечно, решится прийти — от ситуации с запиской за три версты несло дешевым бульварным романов в духе похождений лорда Ника Картера*. Барышне, увлеченной физикой следовало пожать своим точеным плечиком и сжечь компромат над свечкой.
Я бы на ее месте так и поступил.
Буду надеяться, что Ксения умнее.
Что сказать? По итогам авантюры — тот неведомый благодетель, который советовал в озере не купаться, не умываться и штаны не стирать, был прав как партия власти. По всем пунктам, включая не озвученные.
Встреченные мной Никита с Вандой оказались никакими не ролевиками, и даже не реконструкторами. Степаныч был приказчиком в лавке купца второй гильдии Афанасьева, чем гордился неимоверно. Тихая и безответная Ванда вела дом, смотрела за целым выводком детей и внуков и слова мужу поперек не говорила: стряпать так стряпать, на богомолье — так на богомолье. Рыть подкоп — так где тут лопата по руке? О том, какие черти резвились в этом омуте, я узнал сильно позже.
Что должен чувствовать человек, которого неведомым потоком забросило в прошлое поболее, чем на сто лет… сильно поболее? Вариантов-то только два: пойти назад к озеру, нырнуть туда с головой и на этот раз не валять ваньку, а добросовестно утопиться. Или идти сдаваться в местную дурку.
Дивья книжным попаданцам: шел, упал, очнулся — а ты царь. Или князь. На худой конец — раб на галерах. В любом случае, ты кто-то. Тебе не нужно объяснять, откуда взялся и почему так одет. У тебя крыша над головой, пайка и какие-никакие социальные связи. Хотя бы товарищ по веслу, да тот же надсмотрщик в лицо знают.
У меня не было ничего.
Никита с Вандой поделились сухими штанами (звучит-то как иронично), готовы были подкормить и может, даже, пустить переночевать где-нибудь на печке с детишками… но брать меня на полное довольствие не собирались, даже как работника.
Работник им был без надобности, своих хватало.
— А что вы тут делаете? Под землей? — догадался спросить я.
— Так это, мил человек… спасаемся.
— От кого?
— Грядет! — Степаныч состроил многозначительное лицо и поднял вверх палец, — Анчихист грядет. Зверь рогатый о шести головах, а на ём блудница вавилонская. Вместо волос — змеи ядовитые, а из сосцов яд…
«Да уж, — про себя фыркнул я, — без сосцов точно никак не обойтись. Сексуализированный образ зла».
А вслух сказал:
— И вы всерьез собираетесь пересидеть тут Конец Света?
— С Божьей помощью.
Это был логический тупик. Если в ход пошел бог, то остальные аргументы не спляшут.
— Ты, мил человек, совершенно зря смотришь на меня, как на блаженного. Тут и поумнее меня люди хоронятся. Ванда тут, намедни, следы от офицерских сапог видала, так то! А господа офицеры это тебе не Васька-извозчик, это образованные люди. Ежели они роют, то и мы будем!
Бородка Степаныча воинственно встопорщилась.
— А куда вели те следы? Не припомните, уважаемая? — я повернулся к Ванде.
Той, кажется, непривычно было, что в присутствии хозяина и главы семьи обращаются к ней, она покосилась на мужа, получила кивок и коротко махнула рукой вдоль коридора.
— От сель вот до тудова…
— Там же тупик, — удивился я.
— Кому тупик, а кому, видать, вполне себе дверь, — пожал плечами Степаныч, — открывается по хитрому.
— И ты знаешь — как?
Приказчик прищурился, от глаз к вискам побежали лучики-морщинки. Помолчал.
— Знать не знаю, да и не мое это дело… — недоговоренная фраза повисла в воздухе. Ванда молчала и смотрела в пол, но заинтересованностью от нее тянуло, как теплом от печки. Вот уж точно: муж да жена, воля одна.
— Покажешь место? В долгу не останусь, — удовлетворенный блеск глаз из под длинных, густых ресниц Ванды, без слов сказал мне, что догадка попала в цель, — вы меня в беде не оставили, одежей поделились… Смотрю, куртка моя Ванду Михайловну заинтересовала…
— Дорогой, поди, матерьял-то?
— Да не очень, — я рассмеялся, — там, откуда я родом, господа офицеры в таком не ходят.
Микрофибра заворожила женщину настолько, что она с трудом оторвалась от моей куртки, как я и сказал, совершенно сухой везде, кроме воротника и плотных манжет. Ванда никак не могла поверить в такое чудо, и украдкой щупала пальцами сверток все время, пока Никита Степанович, кряхтя, отодвигал в небольшом тупичке доски и нащупывал рычаг.
Повернулся он без скрипа и без усилий. Ход, а, точнее, лаз был высоким и узким. Внутри — плотная, слежавшаяся темнота.
— Я с тобой не пойду, уж не серчай. Нечего простому человеку в дела благородных лезть, как не сторожись, а выйдешь виноватым…
— Свечку дашь, — перебил я.
— Дам, что с тобой делать, — вздохнул Степаныч, — и, если что услышу, свистну тихонько. Вот так, — приказчик сложил губы трубочкой и тоненько, почти на грани слышимости просвистел коротко, три раза.
— Понял, — кивнул я, — постараюсь недолго.
Гул на низкой, тревожной частоте и сухой механический стук я услышал почти сразу — словно где-то там, в глубине пещеры кто-то щелкал костяшками старинных счет и чем дальше я шел, тем он становился отчетливее.
Холодный воздух, пахнущий сыростью и металлом, ударил в лицо. Я оказался в огромном, пыльном подземелье. Для освещения тут использовались старые газовые лампы, но сейчас они, конечно, не горели, а при свете единственной свечи разглядеть я смог немногое: сеть переплетения труб над головой, кажется, они грозились обрушиться в любую минуту. Стены обшитые деревянными досками и покрытые трещинами, словно лицо старика — морщинами.
На крепко, но неряшливо сколоченном постаменте возвышалось… нечто. Громадная, нелепая, но по-своему даже красивая… точнее, атмосферная конструкция, напоминающая гигантские часы с бесчисленным множеством шестерен, маятников и прочих механизмов. На обложке романа в стиле стим-панк она бы смотрелась как родная.
Я поднес свечу поближе, надеясь, что ничего не рванет — кто знает, что тут накрутили местные изобретатели-затейники, но ведра с керосином в открытом доступе как будто не было.
Конструкция состояла из сотен деталей, изготовленных из металла, дерева и даже стекла. Сверху, над главной шестерней, красовалась латунная табличка с двузначными числами и черточкой, обозначающей градусы.
Маятники, словно гигантские сердца, качались в такт невидимому ритму, создавая глухой гул, проникающий в кости. Шестерни вращались с разной скоростью, переплетаясь в сложный узор, от которого закружилась голова. От всей этой мощи и движения веяло не столько наукой, но и каким-то жутким, пещерным мракобесием… Неужели ЭТО работает и поворачивает время?
Я не Станиславский, но, черт, не верю! В дневнике у Ксении «Механический дзен» выглядел солиднее.
Или я придираюсь?
Но нет, я был даже слишком лоялен. Присмотревшись пристальнее я увидел в сплетении механики, в самой глубине четыре… как назвать-то это? Ну, наверное, здоровенные лейденские банки* с тихонько, но довольно опасно искрящими электрическими дугами… они что, на здешней подземной реке умудрились турбину воткнуть? А иначе откуда такой запас в накопителях, потирая друг об друга эбонитовые палочки его не соберешь, даже если весь город тереть усадишь.
Инстинктивно я отступил на шаг — прямой контакт с этим устройством был смертельно опасен… тем более, ничего даже отдаленно похожего на изоляцию я не увидел. Может, она и была, много ли разглядишь с такого расстояния, да с одной свечей. Но — на фиг. Вкус у меня, конечно, не идеальный, но вот кажется, что обгорелый труп только испортит своеобразную эстетику этого места.
Заметил я и пару манометров, но после банок подходить ближе и разглядывать показатели не было никакого желания… а вот убраться отсюда, желательно, наверх и на другой конец города — было.
Что там такое потрескивало? Не клапаны ли под нагрузкой? Или это мне слышны низкие частоты, которые вызывают дискомфорт и могут повредить не только барабанные перепонки.
Холод забравшийся под одежду, пробрал меня до костей. Ксения писала об этом «чуде современной мысли» так, что я почти грыз локти от невозможности увидеть в работе… Почему всегда сбываются именно те мечты, которым бы лучше оставаться мечтами, а?
Интересно, а сами-то создатели понимают, что каждый запуск этой штуки может стать для них последним? Уж не знаю, как на счет возврата времени, но бомбу они соорудили прямо отличную, мое почтение! Тут не только русло реки разрушится и озеро уйдет, тут половина монастыря просядет.
Желание поговорить с Ксенией, показать, объяснить, предупредить — стало почти нестерпимым. Это же можно сделать? Как-то.
Понимаю, что она — княжна, а я — бродяга без роду, племени и нормального костюма, но должен же существовать способ! У нас люди как-то до президента добираются, хотя его круглые сутки охраняют. В окно залезть с букетом, под карету кинуться, монахом переодеться — да мало ли способов. Нужно просто найти тот, который сработает.
К этой… прости меня, Господи, убийственной машине времени я девушку не подпущу!
С этой мыслью я двинул назад, прочь от механического монстра. Поворачиваться к нему спиной иррационально не хотелось, хотя головой я отлично понимал — если ему придет охота рвануть прямо сейчас, как стою, сижу или лежу — вообще без разницы. Нашпигует осколками труб и шестеренок, как утку — морковкой.
Степаныч добросовестно караулил и делал вид, что его вот совершенно не интересуют чужие секреты. Ага, верю, верю… у самого мясистый нос был готов спрыгнуть с лица и прогуляться в проход самостоятельно, раз уже остальную тушку не пускают.
— Вы бы заканчивали здесь рыть, — прямо сказал я, глядя ему в глаза как мог серьезнее и убедительнее, — иначе дети ваши сиротами останутся раньше времени.
— Чегой-там такое, мил человек? — мгновенно переобулся приказчик, — неуж-то, правда, чорта с рогами в клетку посадили и эти… кспирименты над животиной делают? Говорят, рога уже спилили, хвост отрезали. Потом попа пригласят, окрестят — и станет чорт человеком!
Вот тут я не выдержал и расхохотался. Привалился к стене и просто ржал в голос, вздрагивая от приступов хохотунчика. Наверное, это было невежливо, но организм решил что именно сейчас ему позарез нужно сбросить нервное напряжение — и добросовестно сбрасывал.
Степаныч тактично ждал.
Наконец «хохотунчик» меня отпустил и ощутимо стало легче дышать. Истинно говорю, стресс — зло!
— Никого ни с рогами, ни без рогов там нет, — сказал я, спрятав неуместную улыбку, — там ученые люди здоровенную адскую машину собрали. Рванет — всех вас тут засыплет так, что не откопаетесь, даже если живы останетесь.
Приказчик смотрел на меня во все глаза, кажется, не верил ни единому слову…
— Пойди да сам посмотри, — равнодушно бросил я, — только близко не суйся. И, главное, руками ничего не трогай, а то вылетит птичка да клюнет в маковку — и откачать не успею. Был Никита Степанович, стала черная головешка, дымящаяся.
С храбростью у моего нового знакомого все было в полном порядке. Это здравый смысл у него хромал. Он решительно забрал у меня из рук свечу, проверил фитиль, убрал воск, прямо пальцами, не обращая внимания на то, что он горячий. Добился ровного, яркого язычка пламени и полез в дыру.
Ему, в отличие от меня, пригибаться не понадобилось, зато пришлось встать боком.
Я остался один, в темноте, которую почти не нарушал крохотный огонек плошки Ванды. Женщина что-то делала. Кажется, собирала разбросанные вещи.
…В дневнике Ксении было сказано, что изобретение работает, она была убеждена в этом на сто процентов. Вот только ЭТА фигня из под коня была чем угодно, только не машиной времени. Или я полный дурак и слово «жопа» пишется с двумя «т».
* толстоподошвенные башмаки со штиблетами — да, я тоже думала что штиблеты это башмаки и есть, просто название такое. Типа есть кроссовки, есть лоферы, есть чешки… Ничего подобного! В данном контексте «штиблеты» — это не самостоятельная обувь, а высокие кожаные или суконные гетры (голенища), которые надеваются поверх башмаков и застёгиваются (на пуговицы, крючки, шнуровку) по внешней стороне ноги.
**под странной штукой Верещагин имеет в виду классическую манишку — это прямоугольник из белой ткани (хлопок, батист) с прорезью для головы и отверстиями для рук по бокам. Зачем так хитро? В XIX — начале XX века качественные белые сорочки из тонкого полотна были дороги. Мужчинам (особенно из среднего класса) часто требовался безупречно белый и накрахмаленный вид груди и воротника. Вместо целой дорогой рубашки меняли только съемную манишку.
*** Стрижка, которую описывает персонаж, называется «полонез», и вовсе не от танца, а от «польская» (можете мне в этом верить, я филолог). Это была одна из самых модных мужских стрижек конца 1890-х — начала 1900-х годов. Длинный чуб зачесывался вперед, на лоб, образуя массивную волну или «кок», а часто и завивался.
Помада — предшественник современного воска, геля или помады для укладки. Из чего делалась лучше не знать, но я все равно расскажу, не одной же мне мучаться: из смеси свиного сала, пчелиного воска, ароматических масел и отдушек (часто цветочных, вроде жасмина, фиалки, розы). Прикинули чем там пахло летом, да на жаре? Она была очень густой, жирной и твердой. Её растирали между ладонями, чтобы разогреть, а затем наносили на волосы для фиксации сложной прически. Без неё длинный чуб «полонеза» просто бы упал.
**** Ник Картер — это не литература, а уже культурология. Символ зарождение индустрии развлечений, формирование канонов массового жанра, работу издательского конвейера и психологию читательского спроса. Аналог сегодня — сериалы в жанре экшн (где герой каждый выпуск побеждает злодея), комиксы о супергероях или триллеры про спасение мира каким-нибудь Шварцем. Про Ника Картера было написано более 1000 романов и рассказов. На пике популярности издательство Street Smith выпускало
*****Лейденская банка — первый в истории электрический конденсатор, изобретённый в Лейденском университете (Голландия) около 1745–1746 годов. Представляла собой стеклянный сосуд с проводящими внутренней и внешней обкладками, способный накапливать значительный заряд статического электричества от электрофорной машины. Позволила впервые получать мощные управляемые разряды, что произвело революцию в изучении электричества (опыты Франклина, Гальвани, Вольта). Стала прообразом всех современных конденсаторов. (определение дала Алиса).
По простоте душевной я отчего-то думал, что в секте еноховцев мне будут рады… еще никогда Штирлиц так позорно не пролетал мимо кассы.
Разговор с «гуру» стал моим позором и винить в этом кроме себя было некого.
Старец был благостен, преисполнен сочувствия и любви к ближнему, но выставил меня так виртуозно, словно всю жизнь проработал чат-ботом на госуслугах.
И только оказавшись за дверью я рассмеялся. Рука-лицо! Где твои мозги, Тоха⁈ Это же секта, а секте нужна состоятельная паства.
Этот, прости Господи, «гуру» — отличный бизнесмен: идея Конца Света хорошо продается, он делает себе деньги. На кой черт я ему сдался, если с меня взять нечего? ЕСТЕСТВЕННО, он поспешил от меня поскорее избавиться, как от любого попрошайки. А то, что вместо дубинки использовал молитвы — так кому какое оружие по руке.
Двери дома на набережной захлопнулись за мной… Прищурившись от яркого солнца, я следил за оживленной улицей. В нос ударила смесь запахов — свежего хлеба из пекарни, пыли, поднятой промчавшим мимо экипажем, дыма от кузнечного горна.
По тротуару, мне навстречу, не спеша шел торговец в широкой рубахе, выставив вперед бороду лопатой. За груженой повозкой бежали мальчишки, босые, но в картузах. На лавочке сидел старик и острым взглядом наблюдал за прохожими. Все это было знакомо по старым фотографиям, по описаниям в книгах, но сейчас оно вдруг стало реальностью, данной мне в ощущения… уж не знаю, за грехи или за праведность.
Стоял самый конец мая. Знойный, парящий, цветущий. Черное озеро сделало мне удивительный подарок, забросив меня сюда не за два дня, а за два с половиной месяца до дня «Х». Этим подарком нужно было воспользоваться с умом. Для начала — решить самый простой вопрос с документами… Вот только без денег он не решался никак. Ни честно-официально, ни грязно-криминально.
Проще всего было добыть крестьянский «вид» — в любой из близлежащих деревень дать попу двадцать копеек, и будет тебе «бумага», где русским по белому пропишут: Антон, сын Васильев, сословия крестьянского, родом с деревни такой-то, прибыл в губернский город по делам общины… какие там дела, никто не спросит. Может, дрова продать, может, гвоздей купить. Никому это не интересно.
Вот только приблизиться к Ксении я не смогу никаким макаром, хоть наизнанку вывернись. Это только у Гоголя кузнец мог спокойно получить аудиенцию у царицы, да и то в сказке. В реальной жизни крестьянина к аристократке на пушечный выстрел не подпустят.
Чиновнику проще, особенно если чин не самый маленький. Чиновники и офицеры уже не «подлое» сословие, можно и на балу быть представленным… Вот только все они имели личные удостоверения с печатями. И все их звания, чины и заслуги в обязательном порядке вносились в формулярный список — что-то вроде личного дела, которое, понятно, хранилось за семью замками.
Пожалуй, в эту касту не пролезть, даже если маслом намазаться с ног до головы.
Сейчас, в одежде с чужого плеча, заботливо подогнанной умелыми руками Ванды, я был похож на мещанина, небогатого… пожалуй, даже, недавно обедневшего. Латки в нескольких местах, сапоги с наставленными голенищами. Дворники скользили по мне равнодушными взглядами, я выглядел «правильно», хоть и ханыжно.
А вот встречи с городовым я опасался, и не напрасно. Полиция вела учёт всех приезжих, особенно тех, кто не был коренным жителем города. Где-то ближе к сердцу у меня должен был храниться докУмент: право на жительство и работу в городе… И — нет, усы, лапы и хвост не проходили.
Нужно было, кровь из носу, добыть что-то похожее до ночи. Иначе с наступлением темноты меня арестуют за бродяжничество, и это в лучшем случае. В худшем — я встречу своих, с позволения сказать, коллег по касте, настоящих бродяг, которые дадут мне по затылку и отнимут сапоги.
Интересно, а отсюда поговорить с Ксенией через зеркало я смогу? Ведь как-то образовалась эта связь. И если я смог до нее дозваться из далекого двадцать первого века, то уж из родного времени-пространства должно быть еще проще!
Вот только где найти черное стекло?
Я шел, погруженный в размышления, ноги сами несли куда-то вперед. Рядом с дорогой вдруг показался открытый колодец с ведрами. В Санкт-Петербурге в это время уже строились водные системы, а здесь, в городе, все еще зависят от колодцев?
Хотелось есть, и аппетитный запах из булочной на углу не поднимал настроения.
Что ж, если не приняли в Светлом храме, то логично поискать помощи на темной стороне улицы.
План города я мог начертить по памяти, разбуди меня ночью после крутого корпоратива. Кварталы, где селилась знать, не годились — ребятки с золотыми бляхами бдили там не за страх, не за совесть, а за деньги. Центральные улицы отпадали по той же причине. Чуть лучше были кварталы мастеровых, вот только там все знали друг друга с сопливого детства и шататься по ним просто так было очень плохой идеей: намнут бока и сдадут околоточному.
Значит, путь мой лежал к реке, точнее, к тому не слишком чистому и излишне шумному месту, где разгружались хлебные баржи. Таскать мешки я не собирался, грыжа — не то, что делает жизнь проще. Но хлеб — это деньги. Как мне подсказывали знания, в основном, наличка. А там где ходят деньги, обязательно найдутся и мутные личности.
Кое-кого из этих личностей я хорошо знал. И в лицо — полицейские фотографии сохранились, и по тому, что заменяло им имя. И этапы их славного боевого пути помнил весьма неплохо. Знаменитому марвихеру Коське Рыжему и его невенчанной супруге и подельнице Райке Соленой я посветил аж целую главу своей книги… которая так и не вышла.
Эта сладкая парочка, или любой из их окружения мог решить мои проблемы, не вставая с дивана. Дело за малым: найти, заинтересовать и постараться не облажаться. Историю «лодочки-самоходочки», которая в утреннем тумане ходит вдоль берега и подбирает криминальные трупы, я в книгу включать не стал. Вдруг прочитает беременная женщина, или, спаси Создатель, ребенок до восемнадцати лет. Неудобно получится.
Мощенные булыжником улицы с крепкими и основательными деревянными, а иногда и каменными домами закончились. В данный конкретный момент истории я очень глубоко понимал «высокую моду» горожан конца девятнадцатого века. Никаких лаковых штиблет, сапоги и только сапоги. Желательно до самой шеи…
Если я и преувеличил, то ненамного. И не со зла — все же отвык в последнее время от таких, с позволения, транспортных артерий. Это не дорога! Даже направлением ее можно было назвать с большой натяжкой. И звучало бы оно: «кажется, туда… но это не точно».
Картина маслом: раздолбанная телегами и раскисшая от дождей грунтовка, которую самый цимес объехать пообочине… а обойти, желательно, по забору. Вот только хрен вам, господа. И дело не в том, что я не кот, а том, что заборы тут были под стать всему остальному: серые, покосившиеся, с торчащими ржавыми гвоздями и выбитыми досками. Сквозь дыры в них просвечивали на диво ухоженные огородики…
Время от времени дорогу все же подсыпали и это не давало ей разъехаться окончательно. Вот только сапоги все равно вязли по щиколотку!
Вдоль транспортной, прости Господи, артерии, торчали здоровенные сараи, крытые дранкой. Это был пока еще город, так что некоторое подобие улиц соблюдалось. Очень злое подобие — сараи строили как бог на душу положил (кое-кому из строителей он положил с прибором). Разной высоты, на разном расстоянии от дороги, некоторые вообще стояли к ней торцом и щурились слепыми чердачными отдушинами…
И все же это был город: лавка, что-то вроде ресторации… контора мелкого купчика. Баржи, стоявшие на реке, были отсюда хорошо видны: здоровенные, основательные, потрепанные, но крепкие.
я с самого начала ждал, что вот-вот из переулка вырулит пацан или стайка пацанов и для начала попросят закурить, а когда папироски не окажется, предложат оплатить проход по «ихней» улице… но уже начинало темнеть, а никого из босоты и рядом не было.
В то, что мелкий криминал в одночасье перевелся, или вдруг решил жить праведно, я не верил. В городе имелись четыре категории закононепослушных граждан: грабители, воры, мошенники и бродяги — профессиональные нищие, тут было одно из самых «рыбных» мест… хоть кого-то должно было вынести по мою душу?
Неужели я выгляжу настолько жалко, что последнему пареньку на побегушках ясно — у этого конкретного прохожего в карманах голяк?
Или… все же чем-то я их настораживаю? Не вписываюсь? Но что, черт возьми, я делал не так?
Мимо белых каменных стен Богоявленского собора я шел уже далеко не так уверенно. Вниз, к реке, спускалась широкая деревянная лестница и, кажется, один из столбов подпирала какая-то личность в «пижнаке с карманАми» — руки засунуты глубоко в эти самые карманЫ, кепка надвинута на глаза, штаны новые, а сапоги, как и у меня — латаные. Кажется, то, что нужно?
Вот сейчас подойду поближе и узнаю, и если этот гопник не при делах, честное слово — расстроюсь и сам попытаюсь его ограбить! Кто-то же должен, а местный криминал мышей не ловит!
Поближе подойти удалось. Я уже хорошо видел в подступающих сумерках расслабленную, вальяжную позу парня: руки из карманов он вынул и весь как-то подобрался, но на меня не смотрел. Ученый…
Из кривого, узкого проулка вылетела сначала серая полусибирская кошка. Распушив хвост она кинулась мимо меня и мгновенно взлетела на старый пыльный тополь у дороги.
Я ждал свору дворняг, как минимум. Но следом за кошкой показалась девчонка в цветастой сарафаноподобной юбке и плотной серой блузе. Голову покрывал платок, сбившийся на затылок, по спине змеилась толстенная коса.
Барышня кинулась за кошкой, вопя на всю улицу о том, что у нее утащили цыпленка… Я ждал, но красавица пронеслась мимо меня, а перед щеголем в пиджаке вдруг споткнулась, рухнула на дорогу и тонко, пронзительно закричала: «Ой, матушки, расшиблась…»
И так натурально, искренне, что я чуть было не дернулся помочь. Но вовремя вспомнил, что расшибаться тут не обо что. Не об землю же? А девчонка — талантище, ей бы в театре играть — аншлаг обеспечен!
Но, значит, цель не я, а этот франт? Неужели же она не видит, что паренек далеко не прост? Я уже подошел достаточно близко, чтобы разглядеть его руки: большие, крестьянские — но уж больно чистые. Словно за ними тщательно следили.
Парень прыгал вокруг девицы, так охала и плакала, платок сбился так удачно, что позволил разглядеть русоволосую во всей красе: обычная девчонка. Пухлые щеки, аккуратный нос сапожком, серые глаза, которыми она усиленно стреляла. Несколько «пуль» достались и мне.
— Что с де… вицей? — быстро поправился я.
— Ногу подвернула, — шмыгнула носом она, — болит — страсть! Не наступить никак, не дойду до дому.
— А живешь-то далеко? — заботливо поинтересовался франт. На меня он не смотрел вообще, все его внимание поглощала девчонка. Он помог ей подняться, под юбку «щупать лодыжку» не полез, предложил опереться на него… девчонка честно попробовала, охнула и скривилась, прикусив губу.
Правда, что ли, больно? Вообще, ногу можно подвернуть и на песке, смотря как ступить. Может, я на воду дую?
— Да живу-то недалеко, — тарахтела она, — аккурат за три дома отсель, нашей крыши за сараем не видно, но тут совсем близко. Уж помогите, добрый барин, не оставьте заботой. А маменька вас чаем напоит. Чай у нас духмяный!
— Слышишь, давай из рук стул сделаем, посадим ее, да мигом донесем, — предложил я франту.
— Это как — стул из рук? — заинтересовался он.
Я показал: крепко взял себя ладонью за запястье. Он чуть помедлил, но повторил мое движение и потом мы соединили наши руки в подобие сидения. На ощупь руки у франта были мягкими, ничуть не мозолистыми. Хотя, может, писарь в конторе? Не всем же молотом махать.
Девчонка с явным удовольствием взгромоздилась на «табурет», крепко ухватив нас за руки. Мы подняли — весу в ней было порядком, но не так, чтобы вообще не снести. Если правда недалеко, так и справимся.
Франт оказался парнем сильным и крепким и до небольшого домика, укрытого за здоровенным сараем, мы дотащили девчонку в раз. «Пиджак» ударил сапогом в калитку и небрежно поинтересовался:
— Собаки нет?
— Не-а, матушка их не любит, — пояснила девчонка.
— Вот будет дальше не любить, так и станут всякие наглые кошаки цыплят воровать, — наставительно сказал он. Мы опустили девушку на землю, и парень пнул калитку еще раз так, что старенький ржавый замок задребезжал.
Нет, все же не писарь. Разве что музыкант — стал бы кто другой так руки беречь?
Послышались шаги, калитка распахнулась. Я ожидал увидеть «маменьку», в крайнем случае — «маман» и при виде крепкого парня в косоворотке шагнул назад… но тут «музыкант» и «болезная» выступили на удивление слаженным дуэтом, толкнув меня в спину.
Парень ловить не стал, отступил вбок и, носом вперед, я влетел во двор.
Никаких кур там, конечно, не было. Выходит, попал куда надо и нашел тех, кого искал?
— Что? — я изумился так, что аж привстал. И немедленно получил очень неприятный удар носком сапога по почкам.
Правильно получил, предупреждали же, чтобы не шевелился.
Но уж больно удивительную вещь сообщил мне франт, которого здесь звали… Пианист! Я чуть не упал со стула, когда услышал. Интересно, правда — умеет, или это шутка такая? Но руки он берег очень похоже — когда меня били втроем, он пару раз поучаствовал ногой, а потом сел на подоконник и принялся смотреть боевик.
Из пистолета я бы эту несвятую троицу уработал как запросто… Вот только ствол, от греха подальше, я оставил у Степаныча. Без документов, да еще со стволом — это даже не каторга, это «случайно погиб при попытке к бегству до выяснения личности», короче, закопают и забудут в каком месте.
А вот на кулачках они оказались в большинстве.
Все, что я мог — группироваться и аккуратно уклоняться, подставляя для удара мягкие части тела. Интересно, это нормально — не успели познакомиться и сразу в морду? Насколько я понимал местный этикет — нет!
Я нарвался на отморозков?
Но вопрос Пианиста мне все объяснил:
— У кого на контакте, Филька? У местного околоточного?
Глаза у меня, натурально, полезли на лоб. Вот так пердимонокль! Или кандибобер? «Фильками», от слова филлер, местные братки звали полицейских в мелких… очень мелких званиях. Самый, так сказать, низ.
— С чего ты взял? — спросил я, борясь с желанием сплюнуть на пол… и вовсе не для того, чтобы продемонстрировать презрение. Челюсть ныла после встречи с кулаком парня в косоворотке и глотать было больно. Да и неприятно, с кровью-то.
Непроизвольно сжался, ожидая еще одного удара — но его не последовало. Ребята оказались «с понятиями», не «беспредельщиками» — пока я не прыгал, меня не били. А про слова уговора не было.
— Ну, а как же, — удивилась артистичная барышня, — витрина не наша, а чешешь как по писаному, ежика нет, а борзый. Пианиста сразу срисовал, а со мной пошел… И глазами зыркаешь так, будто в книжечку пишешь. Филька и есть!
Говорила барышня не совсем по-русски, но понять ее было не сложно. Заодно, получил ответ на вопрос: что я делаю не так. Смотрю иначе. Привычка к безопасной среде сыграла со мной злую шутку — не верил я в то, что вот так просто на улице меня уделают за пару дырявых сапогов или вообще «по подозрению». Не верил — и не боялся. А барышня с романтичным прозвищем — Сойка, решила: это потому, что у меня шпалер за пазухой. А когда обыскали и не обнаружили не то, что шпалера, а захудалой финки, на местном языке — ежика, вот тут — то ребята удивились в край.
И решили, что будут меня бить до тех пор, пока загадка не разгадается.
формулярный список — не только личное дело, но и трудовая книжка. Его основные разделы были примерно такими (могу ошибиться, так как в источник заглядывала несколько месяцев назад)
Личные данные: Фамилия, имя, отчество, возраст, вероисповедание, сословие (из какого рода: дворянин, сын личного дворянина, купец, мещанин, крестьянин и т.д.).
Образование: Где и какое образование получил (университет, гимназия, училище, домашнее образование).
Служба: Полная хронология службы с указанием всех должностей, чинов (со ссылкой на даты Высочайших приказов о производстве), наград, повышений и перемещений.
Имущественное положение: Указывалось, имеет ли недвижимое имущество (родовое или благоприобретенное).
Семейное положение: Холост или женат, на ком женат, дети (имена и даты рождения).
Прохождение по службе: Отмечались ли взыскания, был ли под судом, привлекался ли к следствию.
Отпуска и командировки.
Назначение и использование:
Главный документ для производства в чины и награждения.
Основа для назначения пенсии.
Для аттестации и планирования карьеры.
Для военного учёта (для офицеров).
Для статистических отчётов о состоянии государственного аппарата.
Кто его заполнял и где хранился:
Заполнялся в канцелярии того ведомства, где служил человек.
Регулярно обновлялся (обычно раз в год).
Хранился в личном деле в архиве учреждения. Копии могли направляться в вышестоящие инстанции (например, в Сенат или соответствующий департамент).
Понятно что такую штуку подделать можно, как и все в этом мире, но кроме соответствующих навыков нужны были и соответствующие связи… увы. Или слава Богу.
Я с болью не то, чтобы дружу, но, скажем так, отношусь к ней спокойно. Зная ресурс моего организма… так кустарно кулаками по мне работать можно долго и ничего фатального не будет. Неприятно, конечно. Но и не страшно.
Как-то в молодости, после неудачного прыжка — сустав был в брызги, собирали меня под микроскопом, потом долго лежал. Когда встал, обнаружил, что нога превратилась в бесполезный деревянный костыль, никуда не годный, только в брючину запихать, чтобы пустой не висела.
Тогда Алехин познакомил меня с одной потрясающей женщиной — физиотерапевтом на пенсии. Военной. Вот ее, Аннушку Анатольевну, в великие инквизиторы — Торквемада обрыдал бы весь свой дворец и ушел в подметальщики. Как она меня восстанавливала! Я не раз был близок к тому, чтобы попросить врачей отчекрыжить мне к черту непослушную конечность и выстругать деревянную ногу, как Сильверу.
А эти что? Дилетанты.
Сплюнув на пол в очередной раз, я улыбнулся. Сойка переглянулась с Пианистом: чегой-то он, кукушкой поехал?
— Хреново работаете, господа мазурики. Плохо вас учили.
— Ты, типа, лучше сможешь? — хмуро бросил парень в косоворотке и обтер ссаженный кулак об штаны. Ссадил он его об мои зубы.
— Кулаками махать, может быть, и не лучше, — дипломатично сказал я. И не удержался, добавил, — так же на «отвали». А вот серьезные дела… Хотел я вас позвать. Думал — неплохие ребята. Работают с огоньком. Сойка — вообще актриса с бенефиса!
Девчонка насупилась. Не поняла, хвалю или издеваюсь. Да хвалю, хвалю.
— Чего еще за дело? — насторожился Пианист. Даже кулак разжал.
Я прикрыл глаза. Пан или пропал… Не выйдет сейчас — сдохну я тут на каторге, или прирежут местные маргиналы. Все напрасно, и Ксению не уберегу. Стоит ли это риска оборвать чью-то жизнь?
Так посмотреть, чем Ксения важнее той же Сойки? Только тем, что платье шелковое. Вот только — было еще одно соображение. Годом позже банду Лешки Артиста попытаются повязать прямо здесь, на набережной. Дело закончится большой стрельбой и взрывом «адской машинки», в котором погибнут четверо жандармов и весь «цвет» банды. Будут ли там Сойка, Пианист и этот, в косоворотке?
Без понятия, честно. Старые документы об этом молчали. Знать бы точно, было бы легче. Но играем с тем, что есть.
— Банк на Екатерининской знаете?
— Ну, знаем, и чё? — парень в косоворотке присел на подоконник.
— В пятницу там миллион будет, — веско сообщил я. — Сведения верные, из первых рук.
Народ переглянулся. Пианист несколько раз сжал — разжал пальцы. Сойка смотрела в сторону, ей все это не нравилось. И я ей не нравился. Собственно, и не напрашивался.
— Из каких-таких верных рук? — Отмер Пианист, — откуда у тебя верные руки взялись?
— Торговый дом «Алексеевъ» — слышали? Мануфактура, шерсть, хлопок. Овечье руно… И — порох. Поставки для армии.
— Порох-то откель? — удивился Пианист.
— А ты не знал, что для производства пороха как раз отходы овечьего руна идут?
— Мы гимназиев не кончали, — пожал плечами парень. — Хорошо, будет там миллион. И ты, выходит, знаешь, как его взять? А ничего, что там охрана с пистолетами, сейф системы «Сан-Галли». И телеграф. Жандармы через четверть часа приезжают, а за четверть часа не то, что Сан-Галли, простое бюро не вскроешь. Да и нет у нас толкового шнифера, масть другая.
— Вскрывать не понадобиться, — я тряхнул головой и решился. Сказал «А», чеши и дальше, иначе и начинать нечего. — Мы его рванем. А жандармы не приедут.
— С чего это они не приедут? — не поверила Сойка.
— Сильно заняты будут в другом месте. Революсионэров ловить будут.
Пианист с Косовороткой обменялись взглядами, в которых жадность и азарт мешались с недоверием.
— Сладко пташечка поет, — оценил второй, — вот только откуда нам знать, что не засланный он? Шуваев — собака плешивая, но дело знает туго. Небось, подослали его, чтобы нас всех на деле повязать?
— Рашшмешил, — губа у меня уже начала опухать, и слова выходили нечетко, — у тебя мания величия, парень. Ты, часом, Наполеоном себя не воображаешь? Или, там, римским императором? Сам Шуваев такой план сочинил, чтобы шайку мелких гоп-стопщиков повязать. На вас ведь и крови пока нет. Угадал?
— Угадал, — выпалила Сойка, опередив парней, — только с чего ты такой догадливый?
— Книжки умные читал, — вздохнув, признался я. — Короче, нужен миллион? Нет — так я кому другому предложу, не такому осторожному. Небось, найдутся. А вы можете и дальше сапоги с прохожих снимать, дело хозяйское… — едва не прибавил: «мы живем в свободной стране», в последний момент поймал и прикусил язык. Такую сентенцию тут бы просто не поняли.
— Рванем… чем?
— Другой разговор, — я улыбнулся разбитыми губами, — у студентов бомбу спереть потянем?
— Миллион точно будет? Не врешь?
— Какой ты недоверчивый. Сам на него полюбуешься. В четверг, накануне, кассир банка и счетовод заберут на центральной почтовой станции четыре тюка, набитых ассигнациями. Сядут в фаэтон, и направятся в банк. Впереди и сзади будут по два казака.
— Так, может… того? Не за чем и в банк лезть, по дороге возьмем?
— Дослушай, — посоветовал я. — Следом будет второй фаэтон с охранником банка и тремя солдатами. А замыкать колонну будет конвой из восьми казаков. Хочешь против них вчетвером выйти? Так я тебе подскажу, есть куча способов самоубиться куда как попроще…
— И откуда ты такой умный взялся? — раздраженно спросила Сойка, — как звать не сказал, а где миллион взять — пожалуйте!
— Звать? — Я задумался. В армии позывной у меня был Вереск. Вполне себе звучный и — честно, не хотелось поганить славное имя голимым криминалом. В голове крутила веселую карусель прорва информации о марвихерах, «мойщиках», подкидчиках и хипесниках: клички, адреса, явки и хроника славных дел… глоток воды из черного озера и впрямь сотворил чудо с моей памятью, на которую я и так не жаловался. Но теперь все, что я когда-либо читал, видел или слышал, даже мельком — было структурировано и доступно.
Голова должна была взорваться — но, на удивление, даже не болела! Как же меня зовут? Фантомас? Забавно, но ведь не поймут юмора.
— Зовите Ангелом, — решил я.
В начале шестого часа банк на Екатерининской готовился к закрытию. Служащие неспешно и аккуратно, как привыкли, подводили итоги дневных операций.
Внезапно спокойную жизнь конторы нарушили громкие крики. В банк ворвались полдюжины молодых людей в рабочих куртках и штанах. Головных уборов не было, вместо них красовались натянутые на головы… дамские чулки с прорезями.
Все они оказались вооружены револьверами, несколько выстрелов в потолок показали, что настроены парни очень серьезно и лучше не баловать.
Один из младших кассиров мгновенно упал на четвереньки, укрылся за стойкой, и уже оттуда сумел ползком через приоткрытую дверь выскользнуть в длинный, прохладный коридор.
Там он снова принял вертикальное положение, поддернул синий нарукавник и вежливо постучал в кабинет своего непосредственного начальника, старшего кассира, надворного советника Черкасова.*
— Николай Алексеевич, прощения просим, что побеспокоили-с, — молодой человек учтиво поклонился, — надо немедленно давать телеграф в отделение.
— Грабители? — лысеющий, тучный мужчина досадливо крякнул и повернулся к аппарату.
— Не совсем, — поправил его младший кассир, — кажется, идейные-с. Кричат: «Ни с места, во имя революции!»
— Стало быть, не грабеж, а экспроприация, — кивнул Черкасов и положил толстые пальцы на черно-белые клавиши с литерами.
— Никак нет, Андрей Владимирович. Никто не спал и к теще на блины не ездил, — Борисов перестал тянуться во фрунт, и вид «лихой и придурковатый» оставил… немного сгорбился. Он был растерян.
— Так что же произошло? — Шуваев голоса не поднимал, но чем дальше, тем более отчетливо в нем слышались рычащие нотки. «Пес императора» был недоволен. — Почему к Земельному банку подъехали через целых сорок минут после телеграфа?
— Так не было никого в отделении, господин полковник, — вскинулся Борисов, — кроме дежурного. Тот принял вызов, послал вестового без промедления, в сию же минуту, вот, изволите видеть, и в журнале все прописано. В четверть шестого пополудни приняли телеграф из банка, а ровно в пять девятнадцать отправился вестовой на велосипеде. Только ехать-то ему было аж на Заречье, а по брусчатке велосипед, сами знаете, как едет. Поспешишь, не только людей насмешишь, а и с головой попрощаешься. Пока доехал, пока уряднику передал. Тот не медлил, выдвинулись сразу, а только им четыре версты полных ехать было. Хоть и на лошадях, но в городе в галоп не поднимешь…
— А что такое интересное урядник делал в Заречье? — обманчиво ласково поинтересовался Шуваев.
— Письмо было, господин полковник.
— Подметное? — голос просвистел, как казачья нагайка, с оттягом.
— Совершенно верно, — спокойно кивнул Борисов, не видя в том никакой беды, — оно самое. Неизвестный доброжелатель писал, что в доме вдовы Николаевой собираются революсионэры. И адская машинка у них уже готова, собрана и налажена. И как бы не на Высочайшую Особу, — заглавные буквы штабс-ротмистр умудрился выговорить вслух.
— Что? — опешил Шуваев. Прокашлялся и приказал, — Молчать! Сие — секретная информация. Об этом даже я официально не осведомлен, а уж вы — тем более… И что, пуля оказалась?
Борисов в уличном жаргоне был не очень силен, в училище Правоведения, которое он имел честь закончить, этот предмет не преподавали. Но полковника он понял.
— Никак нет. Правда оказалась. Революсионэров обнаружили и даже взяли… вот только с адской машинкой промашка вышла.
— Удивительная получилась история, — Шуваев толкнул по столу в сторону штаб-ротмистра кожаную папку, — Извольте ознакомиться. Отчет, так сказать. По горячим следам… Пока урядник у черта на рогах ловил каких-то студентов, шестеро мазуриков вошли в отделение банка и, угрожая револьверами, потребовали наличность. Векселя их не заинтересовали.
— Водрузили на стол жестяную коробку и объявили ее адской машинкой, — вслух зачел Борисов и поднял вопросительный взгляд.
— Не блефовали, — не стал его томить полковник, — уже после их ухода выяснили, что в коробке и впрямь адская машинка с гремучим студнем. И гвоздей мелких насыпано вперемешку с железной стружкой. Рвани она, архангелу Михаилу пришлось бы срочно еще одни небесные чертоги возводить. Так-то. Управляющего связали, старшего кассира связали, остальных просто положили лицом вниз. Сейф рванули динамитом: сунули колбаску в замок и вынесли с одного раза… Умельцы, золотые руки. Оторвать бы их по самые уши!
— Сколько взяли? — непослушными губами едва выговорил Борисов.
— Пять тысяч золотом и восемьсот пятнадцать кредитными билетами.
— Нам конец, — мертвым голосом сообщил штаб-ротмистр, — отставкой не отделаемся, тут каторгой пахнет. Дал бы хоть Господь какую войну. Искупить, так сказать, кровью.
— Ишь чего захотел, войну ему, — Шуваева скривило так, словно ему пришлось живьем проглотить плод противоестественной любви лимона и кактуса. — Может, еще и Анну на шею? Нет, дражайший Петр Михайлович, так легко вы не отделаетесь. Размечтались! С этого дня при губернском управлении создана особая группа и вы лично ее возглавляете. Приказ уже готов, выйдете — у секретаря ознакомитесь. Берите наших лучших людей, необмундированых, казаков, черта лысого с рогами — но чтобы эту шайку любителей дамских чулок и их предводителя… как он там себя называет?
— Ангел, Андрей Владимирович?
— Да? — нездорово оживился Шуваев, — поди, падший. Утренняя, так сказать, звезда… Вот, чтобы эта звезда сидела у меня в подвале, а потом пошла по этапу. А деньги вернулись в банк. Вам все ясно?
— Так точно, ваше высокоблагородие. Будет исполнено.
Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в нежные розовые и золотистые оттенки. Вода в реке была спокойной, словно зеркало. Вдали виднелись силуэты рыбацких лодок, медленно плывущих по течению. Воздух был напоен свежестью, смешанной с ароматом цветов, растущих вдоль берега.
На другом берегу темнел редкий лиственный лес, зелёные кроны деревьев плавно переходили в голубое небо. Птицы кружили над водой. Рядом послышался басистый звон колокола Богоявленского собора, с другого берега ему ответил более тонкий и звонкий голос Николы Мокрого.
Я сидел на подоконнике, подтянув колено к подбородку, и бездумно смотрел на реку. Нахально занял обычное место Семена Гири… но тому было не до меня.
Слегка разросшаяся компания, казалось, была подшофе. Нет, надергаться «за успех нашего безнадежного дела» пока не успели, четверых молодых парней и Сойку пьянила нежданная удача.
— Миллион… надо же, — покачал головой Пианист, недоверчиво глядя на собственные руки, — это ж… даже учитель мой, Васятка Без Пальца столько не подымал.
— Выходит, я всю свою родню кормить досыта могу. Лет десять, — отозвался Гиря. Двое молодцов-близнецов, взятых в дело «за лихость», ну и для количества тихонько, потрясенно молчали в углу. Приличных слов они знали мало, а ругаться не хотелось. Не столько рядом с Сойкой, та была своя в доску, сколько рядом с непонятным типом в драных сапогах, который вот так, небрежно, за здорово живешь, сделал уличную шпану очень состоятельными людьми. Я это отлично видел и не мешал.
Каждый переживает стресс по-своему. Сойка, вон, кулинарить затеяла…
— Что ж только десять? — улыбнулся я, — поднимай выше. Пятнадцать.
Спрыгнул с подоконника и направился к дверям.
— Не понял, — удивился Гиря, — ты куда? А… э… делить?
— Без меня разделите, — я вынул из внутреннего потайного кармана тонкую пачку довольно крупных купюр, на миг развернул их веером и снова спрятал, — я свою долю уже взял. Остальное — ваше.
Пианист нахмурился. Сойка глядела на меня во все глаза. Близнецы… ну, те были на своей волне.
— Это же совсем мало. Даже не десятая часть, — спорить я не стал. Парень был прав. — Ты же все придумал, ты нас на студентов навел, адскую машинку добыл. Почему тебе меньше всех? Это нехорошо.
Я добродушно рассмеялся:
— А грабить — это вообще нехорошо, тебе это в голову не приходило? Революционная мысль, да?
Сойка быстро и решительно пересекла комнату, встала в дверях, вздернула подбородок и, взглянув на меня в упор, потребовала:
— Объяснись. Пока добром спрашиваем.
Улыбка, немного шальная, немного идиотская — моя личная реакция на стресс, никак не хотела уходить с лица. Да кому она мешает?
— Все просто. Мне больше не нужно. Мне по этой земле бегать всего два месяца осталось. С собой не заберешь. Отчего бы хорошим людям не оставить?
Девушка не шевельнулась, но настороженность из темных глаза пропала, уступив сочувствию.
— У тебя что… чахотка, что ли?
— Или того… мишень на лбу нарисовали. — предположил Гиря. — Так ты скажи, может, не все так худо.
— У меня непримиримые противоречия с жизнью и временем, — «объяснил» я, — не берите в голову. Все будет хорошо. Когда-нибудь, с кем-нибудь. Очень возможно, что даже с вами.
Аккуратно отодвинув Сойку, я вышел во двор, в переулок, а там и на набережную. Река казалась бесконечной, её воды несли с собой историю многих поколений, проходивших через эти места.
Ограбление Земляного банка было одной из таких историй. Я изучал его очень тщательно, с часами в руках, посекундно. Здесь отметился сам Игорь Граве, легендарная личность, стоявшая у истоков «Народной Воли».
Интересно, изменится история от того, что я опередил Граве и товарищей всего на сорок минут? Ведь больше я не менял ничего.
Смотреть на великую реку с высокого берега было все равно, что медитировать. Тонкой, незаметной струйкой в нее нечувствительно вплеталась личная история Васисуалия Лукина, писаря городской управы, в 1895 году отправленного на каторгу за подделку документов.
Брал он очень дорого, зато и паспорта рисовал — не подкопаешься. Жандармы отличить не могли, где настоящие, а где поддельные. Оттого и конфисковали все скопом, а потом так же, пачкой, сожгли в печке.
…Все это случится ровно через год. А пока сей достойный государственный муж еще трудился на благо государя. И я точно знал, где его найти.
*Да, относились к таким вещам спокойно. Почему? Не потому что были титанами духа и стоиками, а потому что страховая система работала на зависть современникам. Вся сумма обязательно страховалась, и банк ничего не терял. А полиция — та, да, подпрыгивала. Им то как раз было не весело.
Уважаемая Ксения Андреевна… Ваше сиятельство… Прекрасная и недоступная (вот же чушь в голову-то лезет, а⁈).
Дальше не лучше.
Прошу прощения за дерзость моего обращения к Вам… Я осмелюсь нарушить тишину Вашего одиночества лишь потому, что… Мое имя вам ничего не скажет, но…
Еще одна скомканная газета полетела в печь. Нормальные листы бумаги закончились и я использовал широкие поля периодики, чтобы составить черновик письма к Ксении. Но с таким же успехом я мог писать Государыне Императрице.
Бессмысленная затея.
Допустим, я подловлю и подкуплю ее горничную. Кажется, Машу. Она не затворница и довольно часто выходит из дома по поручениям хозяйки, познакомиться с ней не то, чтобы сложная задача. Но уговорить передать письмо… По этим временам — полноценная вербовка.
Если, к примеру, девица сбежит из дома на тайное свидание и попадет в беду, что хозяева сделают с прислугой? Выкинут из дома без рекомендаций — самое мягкое, а вернее — сдадут в участок.
Да и письмо не писалось. «Ксения, с глубоким восхищением я прочел записки, которые вы еще не писали…» С девушкой, увлеченной управлением временем это могло сработать, но что дальше? «При очередном эксперименте вы погибнете?» А ее это остановит? Что-то мне подсказывало — ни на мгновение.
«…Я всего лишь ступень, на которую шагнут идущие следом, и поэтому мне не должно быть больно».
Я должен с ней встретиться лично. Но — клятое сословное общество! Я могу быть миллионером, владельцем заводов, газет, пароходов, но даже нетитулованного дворянина никто и близко не подпустит к княжне из древнего рода, если нет железного обоснования. Например, родственных связей.
Снова прямой и честный путь для меня перекрыт и приходится искать какие-то косые, кривые окольные тропы через соседский забор!
Это злило.
— Антон Василич, я ваш спинжак отпарила, куда весить?
Я с огромным облегчением, смешанным с чувством неудачи, прекратил попытки овладеть эпистолярным жанром.
— На спинку стула повесь, Катя. Благодарствую.
Девица лет двадцати с небольшим, в суконном платье, с тщательно прибранными волосами аккуратно распялила еще влажный и теплый от пара сюртук-визитку на стуле и вышла, не делая попыток задержаться.
Катя была слегка, самую малость косоглаза. На мой взгляд — ничего страшного, ей бы еще прическу посимпатичнее и держаться менее скованно, не горбиться. Но в мире, где косоглазие было «верным признаком» ведьмы, никаких шансов на хорошее замужество у девушки не было.
Она и не пыталась. Какая-то дальняя родственница, вдова, хозяйка нескольких мебелированных комнат взяла ее в качестве прислуги за кров и еду, и девчонка трудилась, в меру усердно, но без фанатизма.
Еще четверть часа, и пора выходить, а то опоздаю. Нехорошо получится.
В «Клубе», недалеко от театральной площади, собирался люд с претензией на интеллигентность. Формой одежды были однобортная или двубортная визитка, брюки в тон, обязательный жилет. У щеголей этот ансамбль дополнялся часами с цепочкой и тросточкой. Я обошелся без излишеств, от чего удостоился пары пренебрежительных взглядом.
Может, их было и больше… Не считал.
То, что происходило на маленькой сцене, занимало меня гораздо больше. Двое крепких мужчин вынесли здоровенную деревянную раму на стойках, на которую был довольно туго натянут приличный кусок беленого полотна.
Девушки принялись довольно споро опускать тяжелые плотные шторы, отчего в зале быстро темнело.
— Не подскажете, что происходит? — вполголоса спросил я молодого мужчину в такой же визитке, со щегольскими усиками. Они прямо топорщились в предвкушении чего-то необыкновенного.
— О! Господин Смородин в своих лекциях широко использует аппарат, именуемый «Латерна Магика!» Эта изумительная вещь позволяет нам приобщиться к чудесам передовой инженерной мысли, так сказать, изнутри. Никаких секретов! Мы увидим его изобретение в разрезе.
«Диаскоп обыкновенный — перевел для себя я, — только вместо слайдов на пленке нарезанное стекло, с нанесенными на него чертежами».
Я думал, что на лекцию соберутся одни студенты, да журналисты, но нет! Здесь было полно вполне солидного народу. Особняком держались мужчины в мундирах, и парураз мелькнули даже дамы. Видимо, очень прогрессивные дамы, вроде Ксении.
Ее самой тут, конечно, не было — и быть не могло. Хранитель понятия не имел о таких инициативах своего посвященного, а если узнал, хватил бы его инфаркт. А, скорее, профессору пришлось бы спешно рвать когти за границу. Или осваивать подводное плавание в Волге с мельничным жерновом на ногах.
Осознавал ли он риск? Еще бы, не совсем же дурак. Но попробуй останови фанатика науки, жаждущего признания, хотя бы вот в таких, специфических кругах.
Я задумался так глубоко, что не уловил начало лекции. Понял только, что шепотки стихли, и в полутемном зале звучит лишь один голос: вкрадчивый, страстный, убедительный.
Своего коллегу я хорошо знал по фото. Но оказалось, солидный господин в длинном сюртуке, с застывшим взглядом — только образ. А реальный Смородин… шоумен!
— Вы, вероятно, знакомы с понятием эфирной субстанции? Древние философы полагали, что эфир — это пятое, незримое измерение, соединяющее материю и энергию. Современные учёные слишком поспешили отказаться от этой идеи, но я пошёл дальше и нашёл способ взаимодействовать с самим потоком времени.
На экране появилось черно-белое изображение сложной и довольно интересной конструкции. Народ оживился и подался вперед. Я просто прищурился, пытаясь разглядеть детали и соотнести с тем, что видел не так давно в городских подземельях.
В центре «чертежа», больше похожего на схемку от руки, вдохновенный гений изобразил цилиндрическую основу машины, этакую металлическую капсулу. По бокам расположились массивные шестерни и зубчатые колеса, соединенные цепями и ремнями.
На передней части машины был довольно четко изображен большой циферблат с двумя равными стрелками. Видимо, одна указывала текущее время, а другая — будущее или прошлое.
Рядом с циферблатом — рычаги и кнопки, для управления машиной, а сверху небольшой компас… Что⁈ Символизирующий ориентацию во времени и пространстве?
Выносите меня, я умер весь!
Но Механический Дзен штуковина и правда чем-то напоминало. Правда, тот выглядел сильно корявее. Но больше изображение смахивало на навороченный самогонный аппарат, даже змеевик имелся.
Ну, раз есть змеевик, то разрыв пространственно-временного континуума не только возможен. Он неизбежен, как похмелье после корпоратива.
На приборной панели я заметил множество лампочек, переключателей и датчиков. Внизу чертежа были указаны размеры и технические характеристики устройства.
— Время, как вы знаете, не прямая линия. Оно — круг, замкнутый в себе, — вещал Смородин, — А где круг, там и узел. Узел — это момент, где будущее и прошлое могут соприкоснуться. В обычных условиях они недоступны, но «Механический дзен» открывает возможность воздействовать на этот узел. Я построил механизм, который создаёт идеальный резонанс с естественными ритмами вселенной, что-то вроде симфонии между маятниками и шестернями, настроенными на частоту эфира.
Маятники здесь не просто движутся. Они улавливают волну времени, колебания самой судьбы. Этот механизм работает на сочетании магнитного поля Земли, движения планет и звуковых вибраций. Латунная пластина с градусами — это проводник времени, каждый градус — это угол искривления его потока. Когда все элементы находятся в синхронии, «Механический дзен» способен сместить этот узел и переместить нас на один оборот круга времени назад — ровно на сутки, господа!
Думайте об этом, как о настройке на гармонию времени. Мы не просто возвращаем прошлое. Мы погружаемся в него, используя энергию самого времени, его ритм и дыхание.
…Я огляделся, ожидая, если не услышать здоровый ржач — все же люди собрались воспитанные, но увидеть усмешки. Вот только окружающие внимали этому бреду сивой кобылы почти как поэзии. Сочетание античной философии эфира, движения планет и мистического резонанса — просто не плюйте рядом!
— Звучит грандиозно, профессор, но это не работает так, — уронил я в тишину. В момент она сгустилась еще больше. — Вы говорите об эфире и узлах времени, как о чем-то реальном, но в ведь доказано, что никакого эфира не существует. Эфир — это миф, и свет, как и электромагнитные волны, не нуждаются в нём для распространения. Вселенная устроена гораздо сложнее и интереснее, чем представляют себе те, кто верит в эфир.
Смородин не смутился. Наоборот, его хохолок над левой бровью воинственно вздрогнул. Кажется, он был рад оппоненту? Ну еще бы, какая же свадьба без драки.
— Доказано? Кем и когда, простите великодушно? Может быть приведете эээ доказательство столь выдающегося прорыва в науке. Или вы считаете доказательством то, что эфир нельзя увидеть и потрогать?
Улыбки все же появились. Не обращая на них внимания, точнее, игнорируя, я встал.
— Доказано семь лет назад. Эксперимент был проведён американскими физиками в университете Кливленда. Господа Майкельсон и Морли сравнили скорость света в перпендикулярных направлениях в попытке обнаружить этот ваш светоносный эфир, гипотетическую среду, якобы заполняющую пространство. Вот только никакого «эфирного ветра» они не обнаружили, как и существенной разницы между скоростью света в направлении движения через предполагаемый эфир и скоростью под прямым углом.
И ещё. Время — это не круг, и уж точно его нельзя просто повернуть назад механизмами. Есть теория… она еще не опубликована, но отлично объясняет, что время и пространство взаимосвязаны. Их можно искривить, но управлять ими не так просто. Для этого нужны невероятные массы или скорости, близкие к скорости света, а не маятники и шестерёнки.
— И кто же автор сей неведомой науке теории? — ухмыльнулся Смородин. — Дайте угадаю. Это вы, не так ли? Новый непризнанный гений.
— Увы, — я развел руками, — автора зовут иначе.
— И что же, имя этого выдающегося ученого слишком громкое, чтобы его называть?
— Пока нет. Но ровно через тринадцать лет он перевернет науку. Вы это увидите. Ждать осталось недолго.
Вы создаёте симфонию из металла и дерева, но чтобы перемещаться во времени, нужно играть на струнах самого пространства-времени. Это требует энергии, выходящей далеко за пределы того, что может создать любой механизм. Ваш «Механический дзен» — это просто красивая метафора, но не наука.
Смородин подался ко мне. Он улыбался, но в глазах мелькнуло нечто большее, чем просто скепсис — это был интерес, возможно даже подозрение. Пальцы отстучали по деревянной кафедре неравномерный ритм.
— Вы забавно подыгрываете мифу о «научном мессианстве», — сказал он, скрестив руки на груди. — Но, раз уж вам, судя по всему, открыта истина, поделитесь: какое же явление предстоит нам наблюдать, чтобы не пропустить вашего гения? Это будет новая эээ… Вифлеемская история?
К изумлению Смородина, я сдержанно кивнул:
— Определенно, так. На научном небосклоне эта звезда вспыхнет еще ярче. Мы увидим не просто новые уравнения, мы приблизимся к познанию самой природы света и материи.
Тишина была такой плотной, что упади иголка, это услышали бы все. Я кожей почувствовал, как в воздухе повисли неверие и возбуждение.
Пригодилось, однако, умение захватить внимание аудитории. Все-таки талант не пропьешь!
— Прошу вас, — добавил я, — запомните этот миг. Время уже движется к новому знанию. И однажды вы сами станете его частью. Развернуть его назад или хоть как-то затормозить нельзя.
Я встретил взгляд Смородина, холодный, полный напряжения. Ни грана досады за сорванную лекцию.
Этот человек смотрел на меня так, словно видел нечто, что изменит его мир. Он ещё не был готов признать это. Но уже чувствовал загривком. Или пятой точкой.
…Вот это интуиция, я снимаю шляпу!
Город дышал сыростью позднего летнего вечера и после жаркого дня она была даже приятной. Я поднял воротник, чтобы ветер не задувал под ворот. На высоких деревянных мостках, где скрипели доски, уже чувствовалось дыхание реки. Город оживал после трудового дня: где-то слышался звонкий смех, где-то гулкий топот лошадей по булыжникам мостовой. Газовые фонари отбрасывали длинные тени, делая улицу почти мистической.
Я поймал себя на том, что прогулка… доставляет мне удовольствие. Что за удивительная скотина — человек? Закинь его хоть к черту на рога — он и там найдет себя в резьбе по кости. А с другой стороны — ситуация, так сказать, располагала. Впервые за четыре очень нервных дня я смог немного выдохнуть: у меня были документы… Поддельные, но как сказал тот, кто мне их выписал: «Не сумневайтесь, господин хороший, от подлинных бумаг государевых ни один городовой не отличит даже на зуб. Потому что это они и есть. Бланки правильные, печати какие нужно. Даже чернила те же самые».
Отличались бумаги лишь рукой, которая, после граненого стакана Полынной, «для вдохновения и на удачу», твердо и с неописуемой легкостью вывела все четыре положенные подписи. И как не сличал я с подлинником, щуря глаза и напрягая остатки зрения, так и не увидел разницы. Будем считать, первую проверку бумаги прошли.
Я оставил в трактире, где обедал и немного работал такой нужный мне человек, целых пятнадцать рублей — дикие деньги, как не смешно звучит. Если прикинуть стоимость целкового, обеспеченного золотом, да сделать поправку на инфляцию — фальшивые документы обошлись мне примерно в двести тысяч с длинным хвостом.
Для сравнения, пообедал я в том же трактире за двадцать копеек. Обед включал щи с салом, кашу, приличный кусок белой рыбы и хлеб. Чай или квас, на выбор, заказывались отдельно.
Документы были самой серьезной тратой. Жилье я снял в одном из мебелированных домов всего за пять рублей в месяц, и в эти деньги входили не только кровать, стол и стул, но и самые разнообразные услуги Катерины. Не подумайте плохого: погладить пиджак, принести и сервировать ужин, сбегать за газетой… потихоньку меня начинала мучить совесть. Кажется, с экспроприации Земельного банка я, по незнанию, оставил себе слишком большую сумму.
Но не возвращать же назад?
Прогулка принесла удовольствие, но не спокойствие. Какой-то червячок царапал, и чем дальше, тем настойчивее. Может быть, я был слишком резок со Смородиным?
С человеком, который, ради своих завиральных теорий, погубил Ксению? Да я б ему слишком умную голову отвернул на спину, как куренку, и рука бы не дрогнула… Свидетелей было слишком много и все, как на грех, уважаемые люди. А то… на счет смертоубийства — не точно, а вот портативный автономный осветительный прибор под глаз я бы ему точно подвесил. Пусть бы изучал, отчего искры из глаз сыплются без электричества. Может, открытие бы совершил, статью написал. «О влиянии псевдонаучной безответственной мысли на беспроводную электрификацию Российской Империи». Опередил бы Тесла.
Нет, мое выступление в клубе тут было не при чем. Свернув пару раз, я понял — за мной шли. И — довольно топорно шли. Шаги за спиной звучали слишком близко и похоже: тяжелые, четкие, словно кто-то в сапогах, подбитых гвоздями, уловил ритм моих шагов и попытался подстроиться на ходу. Сыщики? Вот уж вряд ли. Филёр — это призвание. Талант. Бездарности в этой профессии если и водились, то давно уволились. С финкой в почке. Хотя, может, эти новенькие?
На углу Большой Спасской я снова свернул в переулок, где фонари еще не зажгли. Сумрак обнял меня, как старого приятеля. Нарочито медленно я поправил шляпу, чуть замедлив шаг. Шорох за углом. Конечно, двое. Один в довольно приличном пиджаке, а другой — в чем-то поплоше. Какой-то мундир? Фуражка намекала на это довольно толсто. Долговязый второй — явно к темным делишкам никаким боком, если только в теории. Студент… Я видел эту братию слишком часто, чтобы ошибиться. Сто лет с гаком туда-сюда не играли большой роли: давно не стриженные волосы, небрежность в одежде, зато апломба, словно он лично Наполеону план бородинского сражения разработал.
Второй… не приказчик, не лакей, не писарь — тех я наловчился отличать еще дома, по фотографиям, дресс-код в Империи соблюдали свято, хотя слова такого не знали. Не представитель преступного сообщества, слишком откровенно трусил. Больше всего он был похож… да простит меня Каллиопа, на непризнанного поэта. Журналист, что ли? Есть у них с поэтами что-то общее. То ли способность раздуть великие страсти на пустом месте, то ли неумение — и нежелание отвечать за базар*.
(*Сие — мнение исключительно Верещагина, но никак не автора. Автор несколько лет работал репортером, да и в стихоплетстве замечен не единожды).
Переулок будто специально сговорился со мной. Узкий, с невысокими заборами и редкими калитками, он был темен, как кишечник черной коровы. У одного из домов висела веревка с мокрым бельем. Я ухватился за конец веревки, и с силой потянул… Черт, удержал с трудом, лен — это вам не бамбук. Веревка чуть ослабла, ровно настолько, чтобы белье плотно перегородило улицу и задержало хвост.
А дальше — тупик, глухой забор. Тихо журчит канавка с водой. Заброшенный сарай, утопающий в кустах смородины. Место идеальное, хоть целый засадный полк прячь. Интересно, эти два клоуна вооружены? Хотя, без разницы. Ни один ствол позапрошлого века не спляшет против моей высокотехнологичной машинки.
Вот интересно, на сердитых воду возят, на дутых — кирпичи, а на излишне самоуверенных? Черти в аду море пашут? Если мне не повезет, через пару минут узнаю точно.
Наблюдать, как два громыхающих «агента», матерясь, перелезают через опущенную простыню, было забавным.
Я неспешно вытащил из кармана свою машинку, поднял ствол на уровень груди. И с удовольствием полюбовался на вытянувшуюся рожу номера первого.
— Стой, где стоишь, олух, а то придется мне прямо здесь проверить, как ты на медные гильзы реагируешь.
Пиджак, коренастый и рыжий, замер как вкопанный. Длинный вывалился следом и, оценив ситуацию, поднял руки без команды.
— Господин хороший, вы чё! Мы… мы ж люди мирные! — заверещал рыжий, тоже вскидывая руки.
— Мирные, говоришь? — опускать оружие я не торопился. — Тогда какого черта вы меня преследуете? Думаете, у меня в кармане вся губернская казна?
Коренастый первым собрался с духом:
— Не-е-е, барин, мы не грабители! Срамное дело клянусь, Господь свидетель, ни копейки вашей не хотим!
Долговязый кивнул. Уголок рта дернулся. Прокомментировать хотел или так, нервный тик?
— Велено было узнать, где вы живете. Передать, так сказать… кому надо.
Я удивился:
— Кому?
— Великому человеку, барин, — рыжий вытянулся в струнку, будто перед строевым смотром.
— Великому? — повторил я, чувствуя, что правая бровь сама собой ползет вверх. — Что же это за величина, которая двух дураков наняла шпионить за скромным гостем этого чудного города?
— Да мы… мы ж не со зла… Сам господин Смородин, почитай, на нас-то и наставил.
Я покачал головой. А подойти в клубе религия не позволила? Удивительный человек, слова в простоте не скажет, обязательно с подвывертом.
— Ах, Смородин… Ну что ж, коли он сам собирается пожаловать, самовар мне ставить или сапоги чистить?
— Ай, бросьте вы, барин, — буркнул пиджак, косясь на студента. — Не заноситесь. Куда профессору по такому делу лично ходить? Это мы — чтоб аккуратненько за вами поглядеть, как завещано. И ежели окажется, что человек приличный, с положением… так, значится, приглашение передать от господина Смородина. Чтобы ученому человеку урона чести не было со всякой шелупонью якшаться.
— И ради этого цирка вы устроили за мной слежку? — не поверил я.
— А вы… — рыжий вдруг, с чего-то, обиделся и поджал губы. — сами зачем с волыной сразу?
Стало смешно. Я фыркнул, опустив оружие.
— Доклад, значит? Передайте вашему «великому человеку», пусть научит вас не скрипеть сапогами, прежде чем отправлять следить. А что до приглашения… Передайте — зайду. На днях и зайду.
Я подошел ближе, привычно пряча пистолет за ремень брюк:
— Встреча со мной — удовольствие платное.
— Эээ… барин?
— Просто так я ни с кем не встречаюсь, мое время дорого, — терпеливо пояснил я, — если профессор хочет узнать, как и от чего он погибнет ровно через два месяца, то устроит мне встречу со своей покровительницей. Через два дня, в шесть часов пополудни. Все ли поняли, балбесы?
Олухи переглянулись. Пиджак опасливо перекрестился, а во взгляде студента мелькнул жгучий интерес.
— Говори, — разрешил я.
— Я стану великим человеком? — выпалил студент, — совершу открытие?
Не рассмеяться было сложно.
— Ты бы хоть сначала представился, светило нестриженое.
— Чаплыгин, — выпалил тот, — Сергей.
Меня словно током пробило. Я очень внимательно посмотрел на вихрастого парня… пожалуй, не такого уж и мальчишки. Университет он уже закончил. Как подсказывала мне моя новая память — Московский. И находился в раздумьях: чистая научная работа или преподавание.
— Заканчивайте слушать всяких безответственных авантюристов от науки, таких как Смородин, — посоветовал я, — и непременно станете, Сергей Алексеевич*. По вашим учебникам поколения студентов учиться будут.
Через полчаса я уже переоделся и устраивался в кресле с чашкой вечернего чая, без ничего. Чтобы крепко уснуть, конечно, стоило поужинать. Но в этот раз кровь мне была нужна в голове, а не в желудке.
Через два дня я увижу Ксению.
Что ей сказать, чтобы не прогнала. Чтобы выслушала. Поверила… Как убедить девушку, что дело ее жизни — этой самой жизни не стоит? Подходящих доводов я не знал. Значит, нужно было их придумать.
— Прошу прощения за беспокойство, но мне надо пройти.
—?
— Будьте любезны, разрешите пройти.
— Тилигент, что ля?
— Отнюдь. Такое же быдло, как и вы, — хладнокровно отозвался я и, обойдя здоровенного детину в косоворотке, вышитой петухами, оказался на широкой Спасской улице. В спину меня ударил колючий, подозрительный взгляд.
Интересно, мужик тут и спал? Тогда понятно, отчего у него с утра настроение скверное.
На кой черт Смородину понадобилось меня сторожить? Я же обещал, что приду и взял с него ответное обещание. Кто поймет этого странного человека, который надеется повернуть время с помощью маятника… тот получит Нобелевку по психиатрии.
Только бы он свел меня с Ксенией, а больше от него ничего не требуется.
— Извозчик! Семеновский. Можешь не торопиться.
Я поймал себя на том, мне как-то на удивление комфортно. Жизнь в губернском городке конца девятнадцатого века текла неторопливо, основательно. На улице я пока ни разу не встретил спешащего человека, даже мальчишки-газетчики передвигались основательной походкой, поглядывая слегка поверх голов и начальственно покрикивая: «Губернские вести», «Неделя», «Будильник»…
Цокала копытами лошадь, покачивалась коляска. Торчал на перекрестке городовой в белом мундире, олицетворяя незыблемость устоев.
Пахло цветущей акацией, иногда пушистые гроздья задевали верх коляски и несколько сбитых лепестков планировали мне на колени. Стряхивать их почему-то не хотелось.
Неудобно — к барышне и без цветов. Но здешний жизненный уклад диктовал свои правила, я был в «утреннем» пиджаке — визитке, время мне Смородин назначил относительно раннее, а, значит, встреча была деловой и никак иначе. А на деловые встречи с букетами не ходят, если не хотят прослыть эксцентричным или, того хуже, неблагонадежным человеком.
Карточку с приглашением мне передали накануне, судя по адресу, Смородин жил в довольно респектабельном районе. Надпись на обратной стороне выглядела лаконично и очень изящно: «Jeudi, à 11 heures. Avec plaisir».
Французского я не знал, но не понять, что речь идет о дне и времени, было сложно.
Коляска остановилась перед парадным подъездом. Трехэтажный дом был выкрашен в светло-желтый цвет (я мысленно усмехнулся) и украшен скромными элементами классицизма — оскаленными львами.
— Обождать, барин? — спросил извозчик, почти не сомневаясь в положительном ответе, утренние визиты редко длились больше 20 минут, край — получаса.
— Нет, любезный, свободен, — задумчиво сказал я. Если все сложится хорошо, то вряд ли мне хватит получаса на разговор с Ксенией… А если княжна пошлет меня брянским лесом, так я ведь и пойду, и извозчик мне для этого не понадобиться.
Подъезд был большим, светлым. Без швейцара. По широкой лестнице с чугунными перилами я, не торопясь, поднялся на второй этаж. Сердце не прыгает? Нет, даже не частит и это хорошо. Невозмутимость — первое оружие афериста.
Или все же спасателя?
Меня встретила горничная: девица не в пример интереснее Катерины фигуркой, но на личико… н-да. Простоватая. Мягко сказать. Впрочем, чтобы принять шляпу, ее интеллекта хватило, а больше от нее, кажется, ничего и не требовалось.
— Господин ученый, — с придыханием сообщила она, — примет вас в кабинэте…
Честное слово, она так и сказала: «в кабинэ-э-эте». Ну, главное, что не в туалэээте. Хотя, на маркизу де Помпадур Смородин не тянул. Ни по полу, ни по влиянию, ни по… прости меня, господи, уму и сообразительности.
И, честное слово, я сделал такой вывод не потому, что он не встретил меня в прихожей.
Хозяин дома не смотря на утренние часы был одет весьма формально: черный сюртук, белая рубашка, кожаные туфли. Руки не протянул. А взгляд, цепкий и пристальный, скользил по мне, будто взвешивая на невидимых весах каждую деталь: складка сюртука, манжеты рубашки, даже обувь. Самое забавное, что в этом взгляде читалось не высокомерие, а рутинная проверка: так уважающий себя чиновник осматривает просителя, прежде чем решить, стоит ли вообще тратить на него время.
— Присаживайтесь, господин… — он выдержал паузу, столь долгую, что за это время успел перевести взгляд на бумаги на своем столе.
— Ангел, — произнес я.
Прозвучало… М-да… С другой стороны, все не печальный демон, дух изгнанья.
— Господин Ангел, — сухо кивнул он, словно делая одолжение. — Вы, если не ошибаюсь, уверяли, что располагаете сведениями, представляющими для меня интерес?
Я не торопился отвечать, позволив тишине повиснуть в воздухе. Сел, удобно расположившись в кресле напротив, не обращая внимания на стул без подлокотников, который для меня приготовил гостеприимный хозяин.
— Есть такое.
— Прекрасно, — произнес он, опираясь локтями о стол и сцепив пальцы. — Полагаю, вы осознаете, что я человек занятой и времени на пустую болтовню у меня нет? Сколько вы хотите за ваши сведения и чем докажете, что это не ваша фантазия?
Мне вдруг стало весело:
— Гарантии? Могу предоставить только одну, зато исчерпывающую. Ничего не делайте… точнее, делайте что вы привыкли: читайте ваши лекции, ужинайте в «Старом месте», впечатляйте князя и княжну… Только завещание составить не забудьте. В том случае, если вам, конечно, есть что завещать. Ровно через два месяца оно пригодится вашим наследникам.
На секунду его невозмутимость дала трещину, глаза моргнули. Но натура быстро подобрала поводья и цыкнула на мудрые инстинкты, чтобы сидели и помалкивали в тряпочку.
— Вы мне что-то привезли? Документы? Доказательства? Или только слова?
— Только слова, — ответил я, угорая про себя. Бредовость нашего диалога зашкаливала. — Что еще может принесли Ангел, кроме благой вести?
— Любопытное заявление, — хмыкнул Смородин. — И вы не оставляете мне ни единого шанса их проверить.
Я молчал и смотрел на него со скучающей улыбкой. Ксению он не позвал, не осмелился, собака серая. Спрашивается в задаче — зачем мне тогда нужен это авантюрист? Разве что для коллекции… Или на опыты.
— Но ведь если… через два месяца я, действительно, эээ…
— Умрете, — помог я. — Отдадите душу Господу нашему, если вам так больше нравится.
— Да-да. Как тогда я смогу… Да, доказательство будет исчерпывающим, но в качестве мертвеца я же не смогу быть вам полезен. Или вы… — темные глаза на мгновение мигнули, став совершенно шальными, Смородин привстал, — вы назвались ангелом? Я думал, это просто шутка. Шутка, от которой за версту несет дурновкусием и какими-то масонскими бреднями.
— Можете быть абсолютно уверены, господин ученый, масонов в этой комнате нет ни одного… если только вы не спрятали парочку в шкаф перед моим приходом.
— Значит, это правда? — шепотом переспросил он и отчего-то покосился на дверь, — И вы можете… эээ… имеете полномочия меня… — он сглотнул. — Но я был уверен, что только Иисус…
Веселясь про себя, я приподнял бровь:
— А сами вы разве не справитесь? Как насчет вашего Механического дзена? Он же возвращает время на сутки
Он прищурился еще сильнее, будто опасаясь подвоха.
— Вы же уверены, что изобретение ваше работает. Значит, вы ничем не рискуете.
Смородин выпрямился, как будто его ударили током.
— По приборам оно работает идеально!
— Вот только по реальности — нет.
Я замолчал, давая ему переварить мои слова. Он вскочил, заходил по кабинету, рассеянно поправляя манжеты.
— А что, собственно, вы понимаете в моем изобретении? — с вызовом бросил он, останавливаясь напротив меня.
— То же, что и любой здравомыслящий человек. Вы предлагаете поверить в невозможное. Вернуться в прошлое, стереть неудачный день. Но где доказательства?
— Доказательства? — Смородин взмахнул руками. — Вы сами ответили. Их нет и быть не может! В том-то и суть! Если день стерт — какие могут быть доказательства?
— Теперь и вы просите поверить на слово. Но тогда это уже не наука, а религия. Может быть создадим церковь, господин Смородин? Будем туда ходить по воскресеньям и стирать пыль с вашего изобретения.
— А вы, господин Ангел, верите в звезды? Они находятся в миллионах световых лет отсюда. Астрономы говорят, что там что-то происходит, и мы в это верим… Мы ведь тоже не можем это проверить!
— То есть, — я наклонил голову, — вы не готовы поставить на эту веру свою жизнь?
Его лицо едва заметно дрогнуло. Ему явно не понравился тон, но он промолчал, позволяя мне продолжить.
— Ваша проблема — это не то, что я скажу, а то, что вы знаете, но боитесь признать.
Теперь он прищурился, и в его глазах мелькнуло раздражение.
— Вы смеете утверждать, что знаете о моем изобретении больше, чем я сам?
— Нет, — я чуть улыбнулся, — я лишь констатирую факт: вы тоже знаете, что я прав. Вы всего лишь мошенник от науки, господин Смородин. Сколько денег князь вложил в ваше изобретение? И сколько из них было на самом деле потрачено на закупку маятников и шестеренок, а сколько осело на вашем счету в Земельном банке?
Он резко наклонился вперед, словно пытаясь разглядеть во мне трещину, слабину, хоть что-то, что можно использовать против. Но ничего не нашел.
Чаплыгин Сергей Алексеевич — русский и советский механик и математик, один из основоположников современной аэромеханики и аэродинамики. По его учебникам реально учились — и продолжают поколения студентов. Не могла пройти мимо ТАКОЙ личности, его биография сама по себе интереснее любого романа. Так же как и биография Йоффе. Вообще, думаю, ученой братии не чужд некоторый авантюризм… Хотя автора этой истории в свое время не взяли в аспирантуру именно под предлогом что «авантюризм и наука несовместимы». До сих пор обижена!
— Не сходится, — Смородин взглянул на меня исподлобья. Кажется, идею считать меня мелким мошенником он пока не оставил… но вполне допускал мысль, что я могу оказаться мошенником крупным. Как бы не покрупнее его самого. Этаким международным аферистом. — Если бы Механический дзен не работал, для чего вам искать встречи со мной и так настойчиво пытаться спасти?
…Вот ведь экземпляр! Посоветовать ему шнурки завязывать аккуратнее, чтобы корона не упала?
— Какого черта вы не передали Ксении Андреевне, что я хочу ее видеть?
— А Государыня Императрица вам, часом, не нужна? — бодро огрызнулся Смородин, — или обер-прокурор Святейшего Синода Константин? Я запросто сбегаю. Правда, быстро не обернусь, уж не обессудьте, меня ж оттуда еще дальше пошлют, туда, куда отсюда вообще не видать. Пока схожу, пока вернусь…
— Другими словами, вам нужны железные доказательства, что я тот, за кого себя выдаю…
— Желательно. Или можем подождать два месяца. Хотя, мне отчего-то кажется, любезный Ангел, вас самого этот срок не слишком устраивает, — мой визави метнул в меня неожиданно умный и проницательный взгляд, — хотя в толк не возьму, каким образом существо, извергнутое, так сказать, из небесных сфер, волнует столь малый промежуток времени.
Вывернулся — таки! Известное дело, в торге побеждает не тот, у кого больше денег. А тот, кому меньше надо.
— Выражение же выбрали, — хмыкнул я, — словно эти небесные сферы мною стошнило.
— Как вам будет угодно, сударь, — пожал плечами Смородин.
— Если доказательства вас устроят, я получу возможность переговорить с княжной? Не обязательно наедине, но воленс-ноленс, конфиденциальность должна быть обеспечена.
— Сначала они должны меня устроить, — пожал плечами Смородин, который, похоже, успокоился и под эту сурдинку окончательно обнаглел. Чтобы, так сказать, два раза не вставать.
— Извольте. Какое доказательство вы хотите получить? Моего нездешнего происхождения или работает ли ваше изобретение?
— Почему не оба?
Я не смог удержать улыбки. Она словно сама вылезла откуда-то из глубины и изогнула губы так, как они у меня складывались крайне редко. Восхитить меня сложно.
— Наглость ваша, сударь, это нечто… Хотите не просто за копейку рубль купить, а еще и со скидкой. Так, не уследишь за руками и окажешься вам должен по самые гланды. Нет уж. Одна услуга — одно доказательство. И предупреждаю сразу — никаких акций и распродаж не будет.
Вот сейчас Смородин завис. Тихонько, с легким, почти приятным хрустом тикали настенные часы. Жужжала муха, угодившая в чернильницу.
Я молчал, полагая, что все сказано, и добавлять ничего не нужно. Любезный хозяин прекрасно дожмет себя сам до нужной кондиции. Так оно и случилось.
А он смог меня удивить. Не без борьбы, но духовное в мошеннике победило земное и телесное:
— Могу я узнать, господин… Ангел, как и когда вы собираетесь уверить меня в своей божественной природе.
— Немедленно и наипростейшим способом, — я, не торопясь, достал из внутреннего кармана пистолет и снял с предохранителя, — проведу вам экскурсию по Царствию Небесному. Неплохое местечко… вам понравится.
— А… как…
— А я следом. И по старой дружбе попрошу Привратника или Архангела Михаила меня представить.
Смородин помотал головой, как пес, на которого вылили ведро воды.
— Второе доказательство столь же экзотично? — на два тона ниже спросил он. Мне показалось, или в этом голосе я в первый раз услышал что-то похожее на христианское смирение.
— Возможно. Но пистолет для него не понадобиться. Решили остановиться на нем? — Смородин кивнул. — мудро. Но и я в свою очередь хочу гарантий. Когда вы обеспечите мне встречу с Ксенией Андреевной?
— Как только её сиятельство вернется из деревни, — с облегчением доложил хозяин и снова уселся на свое место за письменным столом. — Третьего дня княжна с доверенными лицами отбыла в свое поместье.
…Был такой эпизод в ее дневнике. Поехали испытывать какой-то прибор, и там их чуть не прихватили жандармы. К счастью, у Шуваева, после стычки с бомбистами, сил для полноценного окружения не хватило, и с заброшенного хутора Ксении удалось уйти опушкой леса.
Черт! Дьявол и все воинство его рогатое — то-то после банка мне все время казалось, что я где-то крупно опростоволосился.
Стычки не было. Взрыва не было, и последовавшей за ним перестрелки тоже. Целый взвод синемундирников остался жив, здоров и не покоцан — адскую машину-то я увел у студентов из под носа.
И, тем самым, крепко подставил Ксению.
— Смородин, если у вас хоть где-нибудь, в какой-нибудь богом забытой кладовке найдется черное зеркало, я сделаю вам имя в науке. Если оно вам зачем-то нужно.
— Лучше деньгами, — выпалил хозяин дома.
— Сработаемся. Тащите!
Зеркало оказалось круглым, в массивной бронзовой раме и настолько старым, что часть амальгамы с него ссыпалась. Сейчас оно было похоже На вход в нору, запорошенную снегом. Неудивительно, что его убрали с глаз подальше.
— Шторы сдвиньте, — скомандовал я, пытаясь вызвать у себя То Самое ощущение… Втуне. Комнату достаточно затемнили, черный провал зеркало был именно тем, что нужно, но — что-то было не так.
— Может, свечу принести? — влез Смородин, — я распоряжусь.
…Точно. А еще соль, золотое кольцо, горсть колосков и уголек из печки. И можно гадать на суженого.
Что могло произойти? Почему «связь не ловит»? И, главное, где у этого клятого прибора та самая «лесенка» или значок 4G или 5G?
— Наше знакомство еще не состоялось, — пробормотал я, — это дело будущего. Но неужели чтобы вызвать через зеркало, нужно сначала увидеться в реальности? Или дело в чем-то другом?
Смородин мудро помалкивал. Получив свои пять банковских билетов, и убедившись, что ничего судьбоносного не происходит, он присел на стол, с наслаждением наблюдая за моим фиаско. Еще немного — и оно перейдет в экстаз. Спасти его, или пусть будет счастлив?
— Похоже, легко не будет, — я выпрямился, когда десятая по счету попытка «вызвать» Ксению не удалась. — Ладно. Нормальные герои всегда идут в обход. Надеюсь, между городом и поместьем не лопнула кора земли. Вам не сложно будет послать за извозчиком? — поскольку Смородин не шевельнулся, я добавил личной заинтересованности, — пока прислуга бегает, я как раз успею вам рассказать, как проверить вашу машину.
— Постойте, — отмер хозяин, — вы что, собираетесь в имение Трубецких? Вот так, на извозчике, без приглашение? И даже не уведомив ее сиятельство заранее?
Кажется, его мир рухнул. Или пока только покачнулся.
— Нет времени, — объяснил я, — после адской машины в Земельном банке Шуваев во всех изобретателях видит бомбистов. Убедить его в обратном будет очень сложно. И, в любом случае, на слово он нам точно не поверит. Ксении Андреевне грозит визит в Третье отделение под конвоем, а это, сами понимаете…
— Репутация в руинах, — согласно кивнул Смородин, — но откуда Шуваеву знать про испытания?
— Не хочу вас огорчать, господин Смородин, но в ваши ряды явно затесалась крыса. Я имею в виду, что среди ваших соратников есть человек, лояльный Псу Императора.
— Оставьте, — поморщился тот, — я знаю, что значит «крыса». Спрашивать, откуда такая уверенность, бесполезно?
— Именно. Одна услуга — одна порция знания.
Хозяин наконец отлип от стола и позвонил в колокольчик, вызывая прислугу. На зов явилась не симпатичная дурочка, а здоровенный парень самого крестьянского вида. Ливреи на нем не было, Смородин не имел права на герб, но синий строгий жилет, длинные брюки и белая рубашка выглядели импозантно. Особенно в комплекте с носом-картошкой.
Этому мое присутствие тоже показалось недоразумением. Судя по тому, что он уже начал, было, закатывать рукава, парень решил, что его позвали выкинуть из дома наглого гостя. И что, часто Смородин использует лакея как вышибалу? Даже интересно стало…
— Васька, сбегай за двуколкой, — распорядился он. И повернулся ко мне, — Мы едем вместе. И не спорьте со мной. Вас просто не пустят в поместье, а если полезете через забор, поймают и сдадут в участок. По крайней мере, я Ксении Андреевне представлен по всем правилам и имею право испросить аудиенции.
— Аудиенции? — моя бровь поползла вверх, — в деревне?
Он энергично кивнул. Два раза.
Похоже, без этого проходимца мне и впрямь никак. Хотя… с марвихерами получилось. Но тут дело известное на дно жизни нырять всяко легче, чем воспарять в горние выси.
— С чего это вы вдруг прониклись ко мне таким доверием, — проворчал я, помогая хозяину убирать зеркало, — то вдруг подозревали невесть в чем, а сейчас готовы чуть ли не сами представить княжне.
— Деньги, — спокойно и ничуть не стесняясь пояснил он, — мошенники никогда не дают деньги. Они их забирают.
— Так что, это была проверка? — сообразил я.
— Именно. И вы ее прошли.
Дивясь странным вывертам местного менталитета, я обулся и принял из рук горничной шляпу.
Транспорт нас уже ждал у парадного: двухколесная коляска на легкой деревянной раме, достаточно прочной, чтобы выдержать двух пассажиров или одного, но с тяжелым багажом. Кататься на такой штуке втроем было решительно нельзя, и городовой на такое дело реагировал свистом… но если вовремя кинуть ему двадцать копеек: «Никак не дозволено» превращалось в «Не извольте беспокоится, я ослеп и оглох». Россия, милая Россия.
У двуколки было два больших колеса, обычно с «прогрессивными» резиновыми шинами. Увы, до подвески, смягчающей удары, прогресс не дошел, двуколка была лишена даже простых рессор.
Помогая друг другу, мы забрались в коляску и расположились на довольно жестких сидениях. Это что, вот так больше часа до поместья?
— За городом пересядем в четырехколесный экипаж, — успокоил меня Смородин, — в этой бешеной табуретке до Макеевки — без языка останемся. Да и укачает.
— Вы хорошо знаете здешние подземелья? — как бы между делом спросил я, внимательно глядя на своего нечаянного спутника и подельника.
— Вы и это успели раскопать? — неприятно поразился он, — а вы точно Ангел? Уж больно на фараона похожи, простите, если задел.
— Ничуть, — пожал плечами я, — считайте мою осведомленность частью божественного откровения. Доступной мне.
— План подземелий в эту часть, стало быть, не включен.
— Включен. Но далеко не весь.
— Понятно. — Смородин усмехнулся и глянул на меня почти одобрительно, — интересные ангелы ныне летают над нашей богоспасаемой отчизной.
— Какие есть, — развел руками я, — других не завезли. Так вот, что касается вашей эээ…
— Механического дзена, — с нажимом сказал Смородин.
— Пусть будет так. Игры со временем порождают парадоксы, такова природа этой силы. Ваш парадокс понятен и легко объясним: если время «откатывается» назад, то все материальные свидетельства «несбывшегося дня» отменяются. Вы нигде их не найдете, потому что их нигде нет.
И отменить этот закон нельзя. Время — это ведь фундаментальная несущая конструкция нашей вселенной. В отличии от той же материи. — Брови Смородина подпрыгнули обе разом, но я не позволил себя перебить. — У человека вся духовная деятельность крутится вокруг восприятия, согласны?
Он кивнул, словно загипнотизированный.
— Для вселенной такое же базовое значение имеет время. Пока человек привязан к материальному — ему от времени никуда не деться, потому что ему подвластны не только такие букашки, как мы, но и звезды. И целые галактики.
Слово «галактика» Смородину было немного знакомо, но лишь на уровне опознания…
— Поэтому у вас не вышло отправить самому себе письмо. И даже воспоминания стерлись. Ведь наш мозг, как ни крути, тоже часть материального мира. И записанное там ничем не отличается от записанного на бумаге или высеченного в камне.
— Но душа?..
— Душа, — кивнул я. — Если время — это «несущая конструкция», то для сохранения данных их нужно «вынести» за пределы этой конструкции. Это должен быть быть нематериальный архив, доступный только через духовные или трансцендентные практики.
— Не понимаю, — честно признался Смородин. Чем заслужил мое уважение.
— Вам придется создать духовную «библиотеку», используя ритуалы, искусство или даже свою машину. Когда время в очередной раз откатиться, в трансе (или через осознанный сон) можно будет восстановить «логи» из этой библиотеки.
— Хм… И чем эти ваши «логи» будут отличаться от утраченных воспоминаний?
— Их нельзя будет просто прочитать — они придут в форме интуиции, образов или откровений.
— А если не придут?
— Куда они денутся? — удивился я.
Техника простых ключей на интуитивном уровне знакома любому студенту, который обязательно пишет шпаргалки, но никогда их не достает на экзамене. Здесь будет почти то же самое, только с «фармацевтической поддержкой». Если всего пара глотков из черного озера дали мне почти эйдетическую память, значит, не так с ним все просто. Конечно, лучше бы сначала испытать на кошках, но патриархи церкви до сих пор так и не решили однозначно, есть ли у кошки душа.
Поэтому придется пойти по стопам академиков Павлова и Мечникова… где они сейчас, кстати, уже мучают животных или только книжки читают… вивисекторы? Короче, эксперименты будем ставить на себе. За неимением другого подопытного материала. Интересно, когда я сообщу об этом Смородину, он сразу обос… обрадуется?
— Приехали, барин, — встрял водитель кобылы, обращаясь почему-то только ко мне. Мой менторский тон подействовал? — Здеся можно в нормальную повозку пересесть. Двугривенный с вас. Благодарствую, дай вам Господь здоровья!
Последнюю фразу я отнес в счет того, что вместо двугривенного мужик получил полный четвертак, и серебряный, а не медный.
«…Я верю, что человечество способно построить счастливое будущее. Но для этого нам нужно изменить наш образ мысли. Мы должны победить эгоизм и стремление к власти. Мы должны научиться жить в гармонии друг с другом».
Коляска тряслась по пыльной дороге, вдоль нее тянулись распаханные поля, которые сменились заливными лугами, поросшими разнотравьем, и я понял, что скоро увижу реку. А там и до поместья недалеко.
В начале поездки Смородин только что не подпрыгивал, пытался задавать вопросы, изгибал бровь, пробовал иронию, скепсис, преувеличенную сердечность — но мне от этих танцев было ни холодно, ни жарко.
— А почему вы не с ними? — спросил я, сообразив, что за несоответствие грызло меня все это время, — это ведь ваше изобретение. Логично, что конструктор сам выезжает на полевые испытания.
— Где должен быть командир во время сражения? — Возмущенно фыркнул Смородин.
— Впереди, на лихом коне, — выдал я.
— Заблуждение! Командир управляет войсками из штаба, видит поле с высоты птичьего полёта, а не из-под копыт.
— Смотря какой командир…
— Видите ли, молодой человек, важнее не торчать в глухой деревне, бегая с ящиком, а нести науку в массы, — Смородин поднял палец, словно преподаватель, излагающий ученикам великие истины. — Ученый — это не просто изобретатель. Это просветитель, вдохновитель, символ прогресса!
Я слушал его, согласно кивая, но с каждой новой фразой всё больше убеждался: мой спутник — пустозвон. Он умело декламирует, строит образы, рассуждает о великих целях, но, судя по всему, к реальной работе отношения имеет чуть больше, чем слуга к хозяйской библиотеке.
Настоящий изобретатель — кто-то другой. Кто-то, кто сейчас действительно в деревне, «бегает с ящиком», записывает результаты эксперимента и переживает о том, что что-то может пойти не так. Кто-то, чьи идеи Смородин умеет упаковывать и продавать. И вдруг мне стало тревожно: в этой игре я, возможно, общался совсем не с той стороной, с которой следовало…
— Стой, — Сидящий со мной рядом Смородин вдруг насторожился, привстал, сощурив глаза. Я посмотрел в том же направлении, но ничего криминального не увидел: идет себе обочиной молодой парень в студенческом мундире и фуражке, сдвинутой на затылок. Пылит сапогами и грызет сорванную травинку.
— Это же Ярик! Ярослав Горбачев. Мой… Большой поклонник моих идей… Что он тут делает, он же должен быть с ее сиятельством?
— Давайте спросим, — мирно предложил я. — Это и в самом деле любопытно.
— Тпру! — крикнул извозчик с козел, — Стой, шалая!
Ответить Смородин не успел. Студент нас заметил. В первую секунду он просто замер, как заяц под взглядом хищника, а потом сорвался с места и словно нырнул с дороги в поля. Мгновение, и он появился снова, в десяти шагах дальше и ниже, встрепанный, без фуражки — и заскакал через борозды.
— Стой! — крикнул Смородин, вылетая из коляски с неожиданной прытью.
Я вздохнул, снял шляпу, оглядел добротно вспаханную ниву, потом траву, потом туфли. Всё это было плохой идеей, но выбора уже не оставалось.
— Стоять, чучундра! — крикнул я, бросаясь вдогонку.
Ярик хорошим бегуном не был, но добротные сапоги и вязкая земля всё равно давали ему фору. Он несся по полю, надеясь добежать до шапки березняка в полукилометре отсюда. Я прыгал за ним, стараясь беречь дыхание и отлично понимал — опаздываю. У студента приличная фора, а там лес, овраги, густой кустарник. Как есть — уйдет! Спина Смородина вначале маячила передо мной, потом мы почти поравнялись. Я и не подозревал, что немолодой, полный мужчина в такой неплохой форме. Профессия обязывает? Мошенников время от времени бьют канделябрами, если я ничего не путаю — и им приходится удирать очень быстро и зигзагами?
Внезапно студент запнулся, вскрикнул и рухнул на землю.
— Кротовина, — выдохнул Смородин, подбегая первым.
Мы нагнали беглеца. Ярик был перемазан с головы до ног, как и мы. В штанах Смородина зияла грязная прореха, а моя левая гамаша болталась на одной пуговице.
— Какого черта! — задыхаясь, выпалил Смородин, тряся рукой, как будто её только что пожали неправильно.
— Лысого, — буркнул Ярик, пытаясь встать, но снова оседая. Кажется, он умудрился потянуть ногу. Хорошо, если не сломал…
Впрочем, что тут вообще могло быть хорошего? Мы со Смородиным переглянулись. Продолжать путь не имело смысла. Даже если небеса рухнут на землю и нас допустят перед светлы очи княжны… предстать перед Ксенией в таком виде и ждать, что она выслушает и проникнется, было по меньшей мере наивно.
Смородин отпустил ещё одну тираду про утерянное достоинство, которую я выслушал ровно наполовину, разглядывая повреждения на своих туфлях.
— Куда бежал-то? — спросил я нашу добычу. — И от кого? Вроде бы мы тебе ничего плохого не сделали. Я так вообще впервые вижу.
— И век бы вас не видеть, ваше благородие! — огрызнулся пацан, растирая колено. Похоже, не перелом. Уже легче.
Я шевельнул бровями, предлагая объясниться.
— Что я, жандарма не узнаю, пусть и не обмундированного! А вы, господин ученый… стыдно должно быть. Говорили об идеалах, о великом будущем, а сами продали нас за горсть серебряников!
Штаны Смородин порвал, но шляпа осталась на месте. Он коснулся двумя пальцами тульи и с непередаваемым сарказмом спросил:
— И когда же вы, Ярослав Глебович, успели так хорошо изучить повадки жандармов, что узнаете их аж за пятьдесят шагов в любом обличье? «Народная воля»? Или «Союз борьбы за освобождение рабочего класса»?
— Не ваше дело, господин Без Штанов, Но В Шляпе. С предателями у нас разговор короткий.
— Всего из двух слов, — невозмутимо покивал Смородин — «Кто последний…» Не переживайте, Ярослав, вы пока никуда не опоздали. Если торговать честью и справедливостью, то в аккурат за мной будете.
Надо признать, держался мошенник с адским достоинством, царю в пору.
— Кто, кому и за сколько продался, это, конечно, очень интересно… Чтобы, так сказать, понимать конъюнктуру и не продешевить, — его усмешка стала настолько гадкой, что я прямо залюбовался. Талантище! — Но сейчас это совершенно не важно. А важно другое.
— Ммм? — подал я что-то похожее на реплику. Моего вмешательства не требовалось, Смородин прекрасно вел свою партию один, но почему бы не поддержать хорошее дело.
— Важно, Ярик, то, что нас двое, а ты один. А еще — мы вооружены. Так что ты сейчас перестанешь выкаблучиваться и ответишь на все вопросы.
— А то что? Бить будете? Или в отделение сдадите? — встопорщился студент.
— Зачем? — неподдельно удивился Смородин, — доведем до березнячка, пристрелим да и скинем в овраг. То-то волки рады будут. Ты, конечно, не конь и даже не корова, но хоть какое-то мясо.
— Блефуете, — не поверил Ярик, — нипочем вы этого не сделаете.
— Отчего же? Не вижу к тому никаких препятствий, — Смородин полез, было, в карман за сатиновым платком, чтобы обтереть руки… Студент дернулся.
— Мои товарищи отомстят за меня.
— Ваши товарищи с омерзением плюнут на вашу могилу, — этот артист погорелого театра все же довел начатое до конца, очистил руки, тщательно оттер ногти и спрятал платок обратно. — Они же не будут знать, что тут приключилось. Они будут искать сведения о вашей судьбе. А за сведениями ваши, так сказать, товарищи, придут ко мне… Дальше объяснять, или сами сообразите, господин Горбачев?
— Правду в овраге не закопаешь!
— Поменьше пафоса, Ярик, — посоветовал Смородин, — вас пока не расстреливают. А если вы прекратите валять ваньку и расскажете толком, что вы здесь делаете и что происходит, то проживете долгую жизнь. Может быть, даже увидите, как солнце свободы восходит над Темницей Народов, почему бы нет. Вы для этого достаточно молоды.
— Да что там рассказывать, — сорвался Ярик, — там за каждым кустом по жандарму, такое впечатление, что Шуваев собрал всех… В городе сейчас можно хоть губернатора взрывать, никто и не почешется. Некому чесаться.
— Вы не преувеличиваете, молодой человек? — аккуратно спросил я.
— Преувеличиваю? — Ярослав дернулся, но, встретив взгляд Смородина, стушевался и остался сидеть. — Да я сам видел. Взвод казаков на переправе. Еще двое на мельнице — видел, как они с деревенскими пили. Возле церкви трое в кустах околачивались, один из них потом отправился к помещичьей усадьбе.
— А остальные? — заинтересовался Смородин, даже перестал вытирать грязь с сюртука.
— Часть уже на подступах к лесу. Прячутся плохо, все деревенские давно заметили. Староста, и тот сказал: «Что-то неладное будет».
— Зачем же они так открыто? — удивился я.
— А зачем скрываться? — Ярослав уставился на меня. — Им же теперь всё равно, главное — накрыть нас всех разом. И машинку взять… надеюсь, парни догадаются ее поломать.
Я задумался. Если Шуваев стянул к поместью такие силы и явно не пытался остаться незаметным, значит, он уверен в своей правоте. А это опаснее всего: жандармы уже решили, что Ксения и её команда — не изобретатели, а преступники. И у них приказ стрелять на поражение.
— Значит, у нас совсем мало времени, — заключил я.
Смородин хмыкнул, в его голосе послышалась горечь:
— Никакого, если точнее.
— Тем лучше. Меньше времени на ошибки.
Я протянул руку Ярославу, который сидел с обреченным видом. Тот нехотя принял её, поднялся, и мы двинулись к коляске.
Встретить бабу с пустыми ведрами — примета скверная, но выбирать не приходилось, день неумолимо катился к вечеру, а про ночную жизнь русская деревня конца девятнадцатого века ничего не знала. Пришлось хватать и расспрашивать что попалось.
— Хозяйки в поместье нет, уехала поутру, — сообщила дородная тетка в темном платке, повязанном как у Ксанки в «Неуловимых мстителях». Неужели удобно, жарко же? На меня она смотрела подозрительно, хотя я умылся и кое-как почистился в речке, а по пути к усадьбе даже почти просох.
Но, видно, выглядел я и впрямь слегка ханыжно… либо все проще: в деревне вообще не жаловали чужаков.
— А синемундирники что тут делают? — зашел я с другой стороны.
— Да мне-то почем знать? — удивилась тетка, — ищут кого, нам не сказывали.
— Так ведь хозяйку твою ищут…
— С чего бы это вдруг? Ксения Андревна барышня строгая, хулиганов не привечает. Ерунду ты городишь, мил человек. И еще посмотреть надо, откуда ты такой взялся и с чего на хозяйку напраслину возводишь. Вот, ежели я сейчас возьму, да поспрошаю казаков-то, что ты пряник, да с какой радости тут в кустах сидишь?
— В кустах? — удивился я.
— В кустах, — уверенно подтвердила тетка, — а Иначе, с чего бы у тебя весь рукав и пола у лапсердака в репьях. Иди, милок, своей дорогой!
… — Штаны мне нормальные дайте, не драные, — фыркнул Смородин, выслушав о моей неудаче. Он смотрел прямо, спокойно, без превосходства. Но так, словно знал и понимал куда больше, чем говорил. — Не выйдет из вас, уважаемые, шпиона в стане врага. Ярик зеленый, как гусиное го… помет. А вы, господин хороший, уж больно говорите правильно. Вам не с деревенскими лясы точить, а книжки писать. Как это… «Узок их круг и страшно далеки они от народа», — Смородин сощурился. Сейчас в этом оборванце было сложно признать щеголеватого просветителя из престижного клуба.
Изменились даже его манеры, став нагловатыми, развязными и решительными.
— А из вас, стало быть, выйдет?
Смородин пожал плечами, всем своим видом демонстрируя, что он идею подал, а если она не по нраву, так кто ж нам лекарь.
— Мне на хорошее дело штанов не жаль, — мирно ответил я, — только они ж вам, дай бог, до колен налезут. А Яриковы на пузе не сойдутся. Может быть, парня в разведку отправим?
— Чтобы он тут же удрал?
— Резонно. — кивнул я. — Но главное мы выяснили: Ксения Андреевна на заброшенном хуторе в семи верстах от деревни, у леса. К реке им ходу нет, на мельнице жандармы, на мосту — казаки, а в другом месте ее не пересечь.
— Лесом им утекать надо было, — буркнул Ярик, — только поздно уже. Там на каждой тропе засеки.
— А напрямки?
— Насмешил, барин, — Ярик взглянул на меня как на дурачка, с жалостью, — Ночью по лесу ходить сноровка нужна особая. Да и не в такие ночи. Луны, вон, почитай, огрызок… Если глазом на сучок не напорешься, так точно ногу подвернешь. А то и на медведя выйдешь. Ксения Андреевна и Мария Антиповна барышни, конечно, смелые, но насквозь городские. Да и остальные… того же замеса. Ружья там, положим, имеются. Но обувка нужна другая. Да и без света, один черт, не пройти.
— А как синемундирные между собой связь держат? — спросил я, наплевав на то, что палюсь по черному. Смородин и так почти догадался, а Ярик… Уж лучше один Ярик, чем взвод казаков. Договоримся как-нибудь.
Парень и правда удивился. И уже открыл, было, рот, но Смородин его опередил:
— Обычным образом, господин Ангел. Выстрелом вверх. Скажем, один выстрел — сигнал тревоги, два — сбор в условленном месте. Три — нас атакуют. По-разному, как меж собой договорятся. А пикеты в лесу ставят на видимой или слышимой дистанции друг от друга. Чтобы, если меж ними кто появится, они могли передать сигналы по цепочке: шапку на пику или просто голосом.
— Типа: «Ку-ку или кукареку?»
— Сигналы их до ночи мы срисовать не сможем, — выдал Ярик. Он все еще смотрел в землю и по сторонам, куда угодно, только не на нас. Не доверял. И это было вполне взаимно, — Но пробраться к Ксении Андреевне можно. На лугу у Вязинки пацанва местная коней в ночное вывела. Если аккуратно пугнуть, так в суматохе запросто и проскочим. А потом выманить синих на мост… ну, пострелять, там, а самим до меленки.
План был рискованный, дыр в нем было больше, чем в шумовке. Но что-то более внятное рождаться отказывалось.
— Хорошо, — скрипя сердце, согласился я, — так и поступим.
— Я проберусь до наших, — встрепенулся Ярик, — я знаю, где хутор. И мимо пикетов проскочу, не впервой.
— А я, значит, по-твоему, коней пугать буду? — с сарказмом спросил Смородин, приподнимая шляпу двумя пальцами, — я так сильно похож на ковбоя? А уважаемый господин Ангел в одно лицо повяжет двух жандармов, мельника и работника… Великодушно прошу прощения, пупок не развяжется?
Я невольно рассмеялся, уж больно забавный вид был у господина Просветителя. Расхристанный, но важный. Ни дать, ни взять — сельский Голова после ночевки под забором по окончании основательной деревенской пьянки.
— К тому времени, как до места доберемся, мельник с работником давно кулак давить будут, — отозвался я, — а с двумя жандармами… управлюсь. Тоже не в первый раз.
— Смотрите, господин Ангел, кровь жандармов у нас ценится дорого. За такие дела, изволите ли напомнить, вешают. За шею и без апелляции на Высочайшее имя.
— Без крови обойдемся. Главное, кони… пойдут ли куда нужно?
— А куда им еще идти? — удивился Ярик, — с одной стороны река, с другой мы. За коней не беспокойтесь, организуем. Вот только, если к нашим господин Смородин пойдет… по лесу-то без штанов…
— Во-первых, молодой человек, не без штанов, а в рваных штанах. Есть разница. А во-вторых, если нарвусь-таки на медведя, так ему как раз без разницы будет, в штанах меня рвать или без них. Без них еще и сподручнее, до мяса ближе.
Все это Просветитель сказал убийственно серьезно и спокойно, только в глазах прыгали шальные черти. Ночная вылазка мимо вооруженных жандармов, имеющих приказ стрелять на любой шорох, пугала его не больше, чем то же выступление в клубе.
Интересная личность. Как же при таких задатках он умудрился остаться в тени? В моих исследованиях ни разу не попались ни фотографии, ни фамилия. Неужели просто не успел?
Не получилось ли так, что это я невольно втянул его в смертельную авантюру? Впрочем, у господина Смородина своя голова на плечах имеется, а мое дело — увести Ксению. Как говорится, не бери на себя чужого, своего достанет.
— Ярик — кони, пугнешь их, беги к мосту и шумни там. Есть чем? — студент кивнул, — Хорошо. Смородин прячется у дороги. Как только поднимется суматоха — ныряйте в лес и ходу до хутора. Я — на мельницу. Как справитесь, выдвигайтесь туда.
— Сигнал какой будет?
— Никакого. Слишком много в лесу жандармов, чтобы уткой крякать или филином орать. Просто идете к мельнице. Я вас встречу.
Серебряная, почти идеально круглая тарелка луны, висела над моим правым плечом примерно на два часа. По дороге я не пошел, но и прямиком через лес, как шальной кабан, ломиться не стал: здесь было много тропинок, звериных и человечьих и воткнуть пикеты на каждую — тут дивизия нужна, не меньше.
Самые протоптанные: на пасеку, к болоту и на старый тракт, жандармы, конечно, заняли. Но мне вполне годилась и кабанья: этот умный зверь в бурелом не полезет, места, где человеческий запах силен, обойдет стороной. А вес у него приличный, так что где он пройдет по болоту, пройду и я. Можно и с палкой не морочиться, удобно. Одна беда — низкий.
Я шел, отдавая пионерский салют то правой, то левой: не по канону, зато минимальная защита для глаз — и аккуратно щупал ногами землю, стараясь наступать сразу на всю ступню.
Заблудиться мне не грозило — каким бы чудом, если такой здоровенный ориентир прямо над лесом подвешен. Тут захочешь — не заплутаешь и, хотя густые кроны время от времени закрывали луну, тени давали направление достаточно четко: север — северо-восток.
К мельнице вышел в рассчитанное время: не устал, не запыхался. Хотя ногу стер изрядно, все же лаковые туфли не самая удобная обувь для пеших прогулок по пересеченной местности. Тем более — новые.
Трещали кузнечики, тихо перешептывались листья. Внизу, за деревьями, все громче гудела вода. Шум усиливался, превращаясь в размеренное урчание: это река встречала мельничное колесо.
Лес расступился внезапно. Я чуть не наткнулся на плетень, покрытый серебряной россыпью лунного света. Передо мной выросла темная громада мельницы, обширная, как добротный амбар, с выступающей крышей и массивным колесом у стены. Колесо стояло неподвижно, вода лениво струилась по его лопаткам, блестя в свете почти полной луны.
За плетнем виднелись аккуратно вскопанные грядки: лопухи репы и пушистые кустики гороха. Возле стены мельницы стояли аккуратные деревянные клети. Куры, вероятно, уже спали, но одна кошка, тощая и проворная, мелькнула между клетей, мельком блеснув глазами, словно оценивая меня на предмет угрозы.
На крысу я был вообще не похож, а, значит, кошке неинтересен.
Тишина вокруг была звенящей, только у реки слышался плеск, да где-то поблизости позвякивал железный колокольчик — может, козы шарились в загоне, терлись боками о забор. Лошадь мельника наверняка стояла в укрытии, но запах теплого сена с легким привкусом навоза ощущался даже отсюда. Тонкой, но различимой струйкой кнему примешивался аромат свежемолотого зерна, словно мельница дышала воспоминаниями дневной работы.
Я замер, прислушиваясь. В доме мельника было тихо, за мутным оконцем горел едва различимый огонек. Наверное, это жандармы, делают вид, что несут неусыпную службу.
Где-то за лесом ухнула сова.
…Это накатило внезапно, словно шторм. Если бы я не схватился за шершавый плетень, тут бы, где стоял, там и сел. Голова закружилась, в ушах возник низкий гул, как будто где-то далеко, возможно, в прошлой жизни шел на посадку тяжелый, транспортный самолет. В его брюхе сидели в полной боевой готовности десантники, ждала техника — а визу был такой же лес, ощетинившийся секретами… Мы этого тогда не знали и предположить не могли, операция была такая секретная, что даже командир вскрыл конверт только в воздухе.
Оказалось, ерунда полная все эта секретность. Боевики откуда-то все знали заранее: и время, и точку сброса, и численность.
Самая разгромная операция за все время моего контракта, из окружения нас вышло всего четверо. А до своих добрались трое: я, Змей и Рыбак. Елка умерла в дороге от очень скверной раны. Успели бы донести — спасли, но — не судьба.
К чему вспомнилось? Да еще так ярко, я даже запах пороха почувствовал и выстрелы услышал.
Или это не глюки? Со стороны моста и правда стреляли. Какого черта? По плану сначала кони, потом Смородин ныряет в кусты, чтобы добраться до хутора. Выстрелы в той стороне должны были прозвучать через час-полтора… И это был точно не Ярик! Сколько там патронов в его стареньком Лефоше: 5 или 6? Тут было явно больше, и палили не из его ствола. Уж ружейный выстрел с револьверным я не спутаю.
Я уже успел перелезть через низкий плетень и сейчас аккуратно стек по стене вниз, чтобы не изображать из себя мишень в лунном свете. Дверь тихонько, почти неслышно скрипнула. Похоже, жандармы не только квасили хлебный самогон, но и несли службу. По мере оставшихся сил.
Выстрелы они услышали. На крыльце показался невысокий коренастый мужичок в одной рубахе, без гимнастерки, зато в фуражке. Штормило его знатно, баллов пять, а то и все семь. С крыльца он навернулся, но шею не свернул и даже ничего себе не повредил. Выматерился, встал сначала на четвереньки, потом на ноги и зашарил пятерней по кобуре.
Собирался подать сигнал? Я бесшумно шагнул вперед и рукоятью Макара приложил его в аккурат по основанию черепа. Полчаса отдохнет. Земля теплая, дождя нет — не простудится.
Хотя… смысл ему там валяться? Я огляделся, заметил дверь сарая, который принял за дровяник, открыл, заглянул внутрь, посветив себе спичкой — это оказалась конюшня. Флегматичный крестьянский сивка проснулся, посмотрел на меня без понимания, но и без раздражения: «Ходят тут всякие…» Выстрелы его, похоже, вообще не беспокоили. Ну и правильно, не его лошадиное дело кто там и кого.
Когда я, тихонько шипя, затащил пьяного и оглушенного жандарма в конюшню, сивка только переступил с ноги на ногу и тихонько фыркнул, не одобряя то ли ночные визиты, то ли сивушный перегар и непотребное состояние гостя.
— Потерпи, — бросил я, — к утру тебя спасут от этого общества. А, может, и раньше.
Конюшню я запер на засов, а с мельницей повозился и с третьей попытки сладил-таки с неподатливым навесным замком. Вообще, насколько я помнил, дверей в деревнях не запирали… но то деревня, а то одинокая мельница на отшибе, мало ли кого занесет.
Вот, например, меня.
Выбраться, конечно, выберутся. Деревенский дом — не подвал. Есть ход на двор, через подпол, через окно — тут не высоко. Но минут пятнадцать форы у меня есть, а если и второй в таком же состоянии, то все пол часа.
Жаль, верхом ездить необучен. А с другой стороны — чужая лошадь, да ночь, да еще такая веселая. Поймают — докажи, что не конокрад. А этих деятелей в российской глубинке даже полицейским не сдавали, просто забивали полешками насмерть всей общиной. Лошадь же! Понимать надо. Без нее ни землю вспахать, ни дров привезти. Смерть всей семье. Поэтому жалости к конокрадам не было ни на медяшку.
Что ж, сивке повезло, останется в родном стойле. А мне к мосту, благо, тропинка вдоль реки тоже имелась, а луна поднялась еще выше. Если что — я тут просто гуляю. Свежим воздухом дышу. Никаких ориентировок на меня нет и быть не может, документы вполне надежны и будут надежны еще год (пока моего подельника не схватят за шкребень и не упекут в арестантские роты).
А шарахаться по лесу мне было некогда, перестрелка сначала набрала обороты, а потом вдруг резко стихла. Кто понимает — плохой знак.
Тихо говорила речка, перекатываясь по спинам торчавших валунов. Светила луна. На окраине деревни лаяли псы, взбудораженные перестрелкой, вскоре к ним присоединились громкие голоса.
Я прибавил шагу, торопясь выяснить масштаб катастрофы. Может быть ничего особенно страшного и не случилось, просто деревенские парни решили «наехать» на жандармов, а те постреляли в воздух для острастки…
Странное, сосущее чувство внутри не отпускало. Словно что-то глубоко внутри уже знало — все пошло по самому худшему сценарию, и как бы я не трепыхался, ничего исправить нельзя.
Стоп. С таким настроением ни в бой, ни в разведку не ходят — лучше сразу утопиться, по крайней мере никого не подведешь.
Я немного замедлил шаг, подышал: вдох на счет до восьми, задержка дыхания на пять, выдох на семь. Вибрирующие нервы откликнулись на привычное действие. Стало легче. Тревога никуда не делась и властно гнала меня вперед, но, по крайней мере, я мог ее контролировать.
…Меня спасла настороженность. Пикетов на кабаньей тропе я не ждал, но по сторонам поглядывал, просто на всякий случай. Мало ли, зверь какой решит ночью сходить к реке попить. Для тех же кабанов или волков ночь — самое время и для охоты, и для других дел.
Сначала я услышал звук, словно отодвинулась ветка. Умное тело, не дожидаясь команды головы, кувырком ушло с тропы и пуля просвистела мимо, чуть ли не в полуметре от меня.
Тяжелое тело навалилось сверху, медведь — не иначе, и сразу приняло меня на классический удушающий захват.
— Степан, оставь, — расслышал я сквозь нарастающий гул в ушах, — не тронь, этот господин со мной!
— А чего он со стороны мельницы шел, аккурат где засада?
— Отпусти, придушишь. Сейчас объясню, только дай вздохнуть мужику, ради всех святых и грешных, еще один труп нам без надобности.
Я сидел прямо на земле и приходит в себя. Болела шея, болела грудь, покалывало в боку но, в целом, самочувствие было сносное.
Если не считать черного отчаяния, которое затопило меня как холодная вода из омута, и плескалось даже не по грудь — по ноздри.
Рядом со мной, руку протяни и коснешься, на рогожке, лежала девушка с тонким лицом и растрепанными, пепельными волосами. С левой стороны груди, рядом с пуговками, расплылось уродливое темное пятно.
Вторая девушка сидела рядом, быстро перебирала пальцами толстенную косу. В ее глазах застыл страх.
— Как это получилось? — спросил я у здоровенного парня, которого в темноте и на ощупь принял за медведя. Не мудрено. Он был выше меня на целую голову, плечи широченные, а ладонь — лопата отлично годилась под любой инструмент: топор, вилы, косу… а лучше всего под оглоблю от телеги, с которой в деревнях мужики выясняли отношения, улица на улицу или край на край. Под дубину тоже бы пошла. Вот перо в этой руке я представить не мог… а меж тем парень учился на инженера.
— С нервов, — смутилась эта глыба, — сначала все наперекосяк пошло с испытаниями, потом жандармы. С Ксенией Андревной, вот, нехорошо вышло. Идем по тропе, лес вокруг. А тут вдруг что-то живое и шевелится — я и стрельнул на всякий случай.
— А потом решил доделать работу, — покивал я, — только я не об этом спрашивал. Как вы, лбы здоровые, ухитрились княжну не защитить? С чего ее под пули понесло?
Смородин стоял рядом. Похоже, его авторитет в этой компании был не пустым звуком, меня не только не прикопали у тропы, даже не обматерили толком, то, что в драке — не считается.
— Мне тоже это интересно, любезный. Рассказывай с самого начала. И, будь добр, сопли не жуй. Что случилось — то случилось.
— Может, сначала выберемся? — спросил еще один незнакомец, в костюме и шляпе, но без жилета, и обутый не как я, балбес, в туфли с гамашами, а в крепкие кирзачи.
— Мечтать не вредно, — хмыкнул я, — но для оптимизма все же должны быть основания. Хоть какие-нибудь.
Медведь и этот, второй, смотрели на меня без понимания.
— Мы не выберемся, — на диво спокойно пояснил Смородин, — здесь по самым скромным подсчетам три десятка жандармов, да солдат в усилении сотня или полторы. А нас пятеро, один ранен, одна девушка. И… княжна. Ее тут не оставишь.
— Господин Смородин… эээ… Так Ксения Андревна-то… Не все равно, кто ее найдет? Хуже-то уже не будет. А нам, если на таком деле попадемся, да с телом княжны — всем Сибирь за счастье будет.
— Как заговорил, как запел, — звонко и зло отчеканила вторая девушка, — а как барышне цветочки — веники носить, да мед с патокой в уши заливать: «Ах, ваши несравненные глаза, ваш невероятный ум, ваша высокая сознательность…» Кто это был, не подскажешь? Может — Петр? Так Петя лежит там совсем мертвый, уже не возразит.
— А кто панику поднял? Надо прорываться, надо прорываться! Прорвались⁈ Троих потеряли — и княжну. Теперь только болотом уходить, да что там того болота. Солдаты окружат, да через сутки — двое и выкурят.
— Ярик где? — поинтересовался я.
— А пес его знает. Пошел к лошадям, да не успел. Как раз началось! Эти умники решили, что они смогут прорваться. Всемером, из них две девки, с пистолетами против ружей!
— Началась стрельба, — подал голос Степан, которого я про себя продолжал звать медведем, — троих положили сразу — сильно высунулись, пистолет же не ружье: и дальность другая, и точность. Княжна хотела ящик убрать подальше, а там, видно, кто-то меткий в засаде был. Подумал, что это взрывное устройство и она всех на воздух хочет наладить — ну и положил ее одним выстрелом. Прямо в сердце. Она не мучилась, — зачем-то добавил он, — даже не поняла ничего.
— Короче, этот день мы запороли, — фыркнул Смородин. — Пусковик-то цел? Аркадий?
— Берегли, — коротко отозвался парень в шляпе.
— Значит, ничего еще не потеряно.
Страшно признать, но этот деятель сомнительного морального облика начинал мне нравиться. В своих порванных штанах, грязный, посреди леса, окруженный жандармами, он и не думал паниковать. Напротив — держался с адским достоинством и пытался мыслить конструктивно.
А, главное, продолжал свято верить в эту свою бандуру, похожую не то на шарманку, не то на ящик точильщика ножей, короче, на что угодно, только не на машину времени. Я хотел по-привычке съязвить, но язык точно споткнулся о невидимую струну.
Путь к мельнице развернулся передо мной как лента: вот я сворачиваю на кабанью тропу, иду по ней уверенно, хотя без фонарика это непросто и опасно. Выхожу с задней стороны, без труда определяю окна комнаты, где сидят жандармы и действую так, словно прошел этот путь раз пять, не меньше…
— Прямо интересно, — пробормотал я, — сколько раз мы уже крутили эту ручку?
— Ручку? — встрепенулся Смородин, — а эээ… откуда знаете, что пусковик приводится в движении именно так? Ручка съемная.
— Дежа-вю, — пожал плечами я. — Вспомнить то, чего никогда не знал — задача простая. Любой студент это может, вон, хотя бы Ярика вашего спросите. Но, выходит, есть способ вспомнить и то, чего никогда не было. И мы с вами, господин Смородин, его знаем.
Смородин замер, внимательно глядя на меня. Его глаза, блестящие в тусклом лунном свете, вдруг сощурились:
— Возможно, вы правы, любезный, — сказал он медленно. — Это объясняет многое. Но не всё. Как, например, ваше тело умудряется откликаться на события, которые с ним не происходили? Уйти от прицельного выстрела с шести шагов… это невозможно. Да, ваши ноги могут быть быстрее Степиного пальца на спусковом крючке… Это бывает. Вопрос в скорости, с которой приказ от мозга двигается по нервам. Но для начала этот выстрел надо УВИДЕТЬ. А глаз — очень медленный анализатор.
Я почувствовал, как у меня начинает покалывать левая ладонь. Будто иголки воткнули. Эта странная, лёгкая боль сопровождалась ощущением чего-то знакомого, но неуловимого. Это было… неправильно. Словно я стоял одной ногой в сне, а другой — в яви.
— Ты это чувствуешь? — тихо спросил я, глядя на Смородина. Переход на ты вышел внезапным, но каким-то очень естественным. Мне даже легче стало, словно все это время мы ломали комедию.
Он кивнул, и я понял, что он говорит не о моей руке, а о чём-то большем. О тонкой, едва ощутимой вибрации, наполнявшей воздух вокруг нас. Это была не боль, не тревога, а скорее… отголосок какой-то огромной силы, которую я не мог понять.
— Это мелодия, — сказал он, как будто это было очевидно. — Не слышишь?
Я прислушался. И вдруг понял, что он прав. Тихий, еле уловимый звук — что-то среднее между жужжанием провода и дуновением ветра — разливался в пространстве вокруг. Мелодия была неполной, оборванной. Она не звучала, а как будто висела в воздухе, чтобы быть проигранной «по требованию».
— Это не просто дежа-вю, — осенило меня, — это ключ. Мы оставили следы, чтобы вернуться. Но почему именно так?
Смородин пожал плечами:
— Возможно, потому что иначе мы не смогли бы их почувствовать. Чистая логика или холодный расчёт здесь не сработают. Только что-то более глубокое: чувство, интуиция, память души.
Я посмотрел на сидевшую рядом девушку. Её пальцы уже не плели косу — они перебирали её, словно струны. Ритм совпадал с мелодией, которую мы с Смородиным слышали.
— Что ты делаешь? — спросил я её.
Она вздрогнула и подняла на меня глаза:
— Не знаю… Просто вспомнилось.
— Что именно?
Она нахмурилась, пытаясь подобрать слова.
— Ерунда какая-то. Этого не могло быть. Вы… целовали барышню. Не силой. Она сама хотела.
Смородин вскинул брови, но промолчал. Я чувствовал, как вибрация становится сильнее. Краем глаза я уловил движение — медленный световой всполох, который возник будто из ниоткуда и растворился в воздухе.
— Значит, это сработало, — сказал Смородин тихо. — Ключи активируются.
— И что теперь?
Он не ответил, лишь перевёл взгляд на меня. И в этот момент до меня дошло, что дежа-вю — это только начало. Вспышки интуиции, знакомые ощущения, музыка внутри нас — всё это не случайности. Мы действительно начали вспоминать день, который вычеркнули из времени.
Вопрос только в одном: как, черт возьми, мы его записали? Где? На чем?
КОНЕЦ 1 КНИГИ