Тихо свистнула ночная птица. Какая — я не знал и угадывать не пытался, понял только, что не человек. Прождал пять секунд — никто не ответил, значит и впрямь птаха безобидная, а не казак и не жандарм со свистком.

Девушка продолжала плести косу. Мир тихонько звенел, пытаясь сказать мне что-то важное, но я, хоть убивайте, не мог понять его языка.

…Зная собственную голову — это что-то простое. Сложных комбинаций и многоходовок я не люблю, надежность у них низкая. Казалось бы, знаешь человека как свои пять пальцев и можешь точно сказать, как он себя поведет — а он как выкинет что-то совершенно невозможное, и ты стоишь и обтекаешь, пытаясь сообразить, что вот это было…

Связь сознания и подсознания происходит через тело, другого пути нет… ну, если отбросить небесные знаки и прямые откровения Господа. Значит — самые простые вещи. Что человек обязательно сделает в лесу? Разожжет костер? Закурит? Нет и нет, дым или запах может привлечь жандармов. Сделает глоток воды? А если не хочется?

— Смородин, чего тебе хочется больше всего на свете?

Мошенник взглянул на меня с сомнением.

— Эээ… Не понимаю вашего вопроса, уважаемый. Но гипотетически — три столпа благополучия были бы славным приобретением: деньги, слава, титул.

— Нет, прямо сейчас, — поправился я.

— Домой, — откровенно сказал он, — ванну теплую, глоток крепленого, кусочек брынзы. И никогда вас не встречать, уважаемый. Если вертеть ручку до упора, то так бы и сделать. И двери не открывать.

— Откровенно, — признал я.

— А чего стесняться? — пожал плечами Смородин и с размаху прибил здорового комара на щеке, — все одно, этот разговор вы никогда не вспомните, его просто не станет.

— Хм… А ты уверен, что говоришь мне это в первый и последний раз?

— А какая разница? — не понял тот.

— Принципиальная, — я решил быть откровенным. Открытия, конечно, жаль, но у этого ушлепка на удивление светлая голова, а два не самых тупых мозга лучше, чем один. — Если мы мотаем друг другу нервы каждый раз, то это контрольная точка, развилка. После которого должен раскинуться веер вероятностей.

— А! — Смородин сверкнул в полутьме глазами, — и как же это понять?

— У тебя нет чувства дежа-вю? Ощущения, что это уже было?

— Признаться… нет. Хотя вот с минуту назад что то эдакое мелькнуло. Когда барышня взялась косу плести. Подумал что пальчики уж как то больно неловкие, а ведь горничная. Должны бы птичками-синичками летать. Дело-то насквозь привычное.

— Так ведь французская коса, — шмыгнула носом девушка, — она сложная. Зато волос с ней как втрое больше кажется…

— И зачем это в лесу? — удивился уже я, — вроде наоборот надо, меньше и плотнее.

Мария остановилась, словно ее оглушили с размаху. Глаза распахнулись и уставились на меня, потом взгляд перетек на Смородина, не задержался и снова вернулся ко мне.

— Эта женщина в окне в платье розового цвета понимает, что в разлуке невозможно жить без слез, — тихонько, неуверенно заговорила она, вслушиваясь в каждое слово, — потому что перед ней две дороги, та и эта. Та прекрасна, но напрасна. Эта, видимо, всерьез,

Ледяной душ был бы кстати! Я сам чуть не покачнулся. Это были стихи, обычные неплохие стихи, лирическая, так сказать, поэзия… Барышни во все времена заучивали их пачками, а это вдобавок особо и учить не надо, само на память ложилось. Простое, рифмы строгие. Я его никогда не учил, а знал… Вот только Машеньке знать его было совершенно неоткуда. Никак не могла горничная Ксении ознакомиться со сборником Окуджавы.

— Прекрасна, но напрасна, — Смородин с интересом естествоиспытателя оглядел развилку, от которой и впрямь расходились две тропинки, совершенно, на первый взгляд, одинаковые. — Какая из них красивее, как думаете, господин Ангел?

— Думаю, красота тут совершенно не при чем, — буркнул я, — стихи — это ключ. Который должен открыть ту самую пыльную кладовку памяти, где хранятся воспоминания о днях, которых не было никогда.

Я подошел к развилке. Две тропы темными провалами уходили в лес. Подсознание, зараза такая, молчало, как партизан на допросе. Нашло, когда проявлять героизм. — Возможно, выбор и не в тропе вовсе, а в том, что мы делаем до него. Или после.

— Ничего нигде не аукается?

Смородин схватился за голову.

— Темнота… и звон. Как у вас. Тихий такой, высокий звон. И… запах миндаля. Я его ненавижу.

— А у меня… платье розовое, — прошептала Мария. — Я его видела. В витрине модистки. Очень хотела… но не купила. И грусть. Такая… щемящая.

У меня же был только звон. Гулкая, пустая тишина мира, пытающегося что-то сказать. Мое подсознание было чистым листом. Или его зачистили тщательнее всех, потому что я был здесь чужаком и сама ткань мира отторгала меня?

— Хорошо, — я глубоко вдохнул. — Значит, ключ сработал, но не до конца. Я должен был это предвидеть, я всегда страхуюсь. Значит, есть следующий. Машенька, у тебя как?

Она закрыла глаза, сосредоточившись. Минуту длилась тишина, нарушаемая только писком комаров.

— Не идет… — чуть не плача, выдохнула она.

— А ты, Смородин? Деньги, слава, титул… а миндаль? Может, это не запах, а вкус? Цианистый калий пахнет миндалем.

Мошенник побледнел и сноровисто перекрестился:

— Вот черт… Будто бы… будто бы глоток вина. Крепленого. И привкус этот самый, миндальный. И… темнота.

Значит, в одной из версий он умирал? От яда? Отравили его? Но кто ему в глухом лесу мог поднести вино в бокале?

Я оглядел свиту княжны: нормальные мужики, на вид вполне вменяемые.

— Барин, — здоровенный дядька, брода лопатой, серая, застиранная косоворотка, неловко переступил нога на ногу, — вы, батюшка, сказали… в тот раз… ежели увижу что вы топчетесь и выражение лица как у адиота… так вроде, так напомнить вам…

— Что напомнить? — встрепенулся я.

— Стишок, детский вроде…

Правой кашу я мешала,

Правой дверцу открывала,

Правой мячик я кидала,

И кататься начинала.

Значит, это — правая.

А вторая — левая.

Смородин уставился на мужика, как на чудо рогатое.

— Когда это он тебе говорил такое?

— Не помню, господин Григорий Иваныч, — легко отмотался мужик, — как есть не помню. Но вот адиотское лицо увидел и враз стишки припомнились. Смешные стишки-то. Для детишек, а даже я запомнил, котора правая, а котора левая. А всю жизню мою путаюсь.

Я покачал головой, дивясь такой аномалии.

— Ты, небось, крепко веруешь, а?

— А как же иначе, батюшка барин. Ить я ж с турком воевал. Хто под смертию ходил, усе крепко верующие, других тама и не баваит.

…Выходит, вот как оно работает. Крепка должна быть связь души и тела. Поэтому солдат на пять баллов отыграл, у Маши со Смородиным сбойнуло, но что-то выскочило. А я пролетел, как фанера над Парижем. Когда в последний раз в храме-то был? Когда в Толге фрески фотографировал для монографии, и меньше всего я тогда о душе думал. Хоть перекрестился, когда входил? Нет, не помню.

А Бог то не Яшка, все видит и всем раздает, кому в обе руки, а кому по шее немытой.

— Вы уверены, Григорий Иванович? — услышал я чей-то голос, сухой, официальный. — Источник надежный?

— Абсолютно, — Смородин не ерничал, он был спокоен и хладнокровен как гадюка. — Она связана с кружком, который печатает и распространяет прокламации. В имении у нее бывают самые отъявленные смутьяны. Нужно брать. И быстро.

— Хорошо, — говорит тот же голос и в отражении полированного стола на миг мелькают ухоженные, пышные бакенбарды. — Подготовьте план. Но… осторожно. Без лишнего шума.

— Слушаюсь.

Видение рассеялось так же резко, как и появилось. Я стоял на дороге, держа в пальцах крупинки табака. Смородин смотрел на меня с нескрываемым любопытством.

— Ну что? Сработал мой «ключ»? Что вспомнили?

Я медленно вытер пальцы о полу своего сюртука.

— Вспомнил, что вы жандармский провокатор, ротмистр Смородин. И что на Ксению Трубецкую донесли именно вы. А что план ареста составляли мы с вами. Вместе.

Тишина повисла между нами густая, тяжелая, как смола. На лице Смородина не дрогнул ни один мускул, только глаза сузились, превратившись в две темные, блестящие щелочки.

— О, — произнес он наконец, тихо и почти с восхищением. — Вот это поворот. Значит, не просто барин с провалами в памяти. Коллега. А уж кто из нас больший ублюдок — вопрос философский. Я ее подвел, а вы… вы активно помогали. Хотя, судя по вашим последующим метаниям, потом пожалели. Значит, совесть все-таки заела. Интересно.

Сзади, со стороны моста, громко и отчетливо щелкнул курок.

Просыпаться было тяжело и, едва открыв глаза я сообразил, почему. Небо за окном с едва отдернутой занавеской было черным, без звезд. Час собаки… С какого перепугу меня вздернуло в такую рань?

Ага… В туалет хотелось, почти нестерпимо.

Кабинет задумчивости располагался в конце длинного пустого коридора, шлепать по холодному полу босыми ногами было тем еще удовольствием, но зато я проснулся. Окончательно, чтоб его. Доспать уже не удасться.

Какого черта было водой на ночь наливался?

Ротмистр отставил бокал.

— Вот и вся моя рыночная эпопея, господин Ангел. Настоящие бомбисты, настоящий яд и полный провал. Не могу понять, почему. Маска моя до сих пор была безупречной, даже его светлость не раскусил, а уж у него связи везде.

Затылок заныл от напряжения. Та часть своего видения, которую я никак не мог понять и принять сердцем, где мы со Смородиным сидим в кабинете и планируем сдать Ксению жандармам… что это было? Игры разума? Сон? Или флэшбек из другой версии реальности, возможно, самой первой.

— Какого черта тебе понадобилось писать на Ксению донос? — жестко спросил я.

— Так, господин Ангел… — мошенник почти смутился, — Вы меня тоже поймите, ротмистра выслужить это хорошо. Оклад, столовые, квартирные. Пенсия, опять же, после двадцати пяти лет службы. Однако же у штаб-ротмистра и оклад побольше, и пенсия повыше.

— Ты от того в эту авантюру и сунулся, — сообразил я, — с Триконой. Решил, что это твой шанс. А оказалось, что ребята никакие не бомбисты, а обычные идеалисты. С такими разоблачениями под Шуваевым карьеру не сделаешь. И ты решил слегка сместить акценты… Донос написал самому Шуваеву?

— Никак нет, господин Ангел. Борисову. Шуваев мне не по зубам. Пока. Слишком крепко сидит, пес. А вот Борисов, тот попроще. Его сковырнуть можно. И повод был бы железный — по ложному обвинению арестовал высшую аристократку. Тут бы он никак не усидел, полетел бы под фанфары, — рука ротмистра дрогнула, — но я никак не рассчитывал что Ксения Андреевна сама будет на испытаниях… и что ее убьют. Досадный случай. Так сказать, рука судьбы метнула кости.

— Дурак, — выругался я, — хоть и умный, а все равно дурак. Думаешь, отчего слуга двух господ комедийный персонаж? Оттого, что в жизни над ним только поплакать. Над могилкой. Безвременной, мать твою. Донос твой… господи прости, ну и глупость, не ногами же к Борисову шел? Борисов — большой чин, он сам подметные бумажки не читает, не царское это дело.

— Думаете, господин Ангел… на меня тоже донесли? Его светлости?

Глядя на обалдевшее лицо Смородина, я испытал что то вроде гордости.

— А как думаешь, почему твою явку спалили, а тебя угостили ядом?

— Но я же шел туда ее спасти, — взвился Смородин.

— А кого это уже волновало? «Гони друзей, что предали однажды. Кто предал раз — предаст тебя и дважды».

— Бричка готова, — объявился Ванька… или Васька, хрен их разберешь, лакеи были здорово похожи. Не как близнецы, но возьмись кто их описывать, приметы получились бы общие: высокий рост, русые коротко стриженые волосы, широкое лицо, мясистый нос, светлые глаза.

Случайностью это явно не было.

Впрочем, сейчас были дела важнее, чем разбираться с загадкой похожих лакеев.

— Я тоже хорош, — бричка тронулась плавно, копыта серой лошадки зацокали по булыжной мостовой и говорить сразу стало сложно. Коляска подпрыгивала, подпрыгивала и челюсть, норовя прикусить язык, — не сообразил, что временной лаг в сто с гаком лет учитывать надо…

— Что вы имеете в виду, господин Ангел, — спросил Смородин с несвойственной ему осторожностью.

— Эй, Васька! — крикнул я, — как выедешь из города, к монастырю правь.

— Слушаюсь-с. Только я Сашка, барин.

Значит, там таких трое из ларца, одинаковых с лица?

— Это если вдруг по оперативной надобности, —, охотно пояснил Смородин, — к примеру, нужно что-то сделать в одной части города, но так, чтобы с моим именем не связали, ну так мой лакей нарочно идет в кабак в другой части, пьет на копейку, а шумит на рубль. А двое других тишком дело проворачивают.

— Алиби, — кивнул я и оценил, — умно.

Коляска миновала последние покосившиеся заборы, вырвалась из петляющих городских улочек на большую грунтовую дорогу, и мир сразу изменился. Стало тише, просторнее, дышалось иначе — уже не пылью и томленым духом жилья, а густым, нагретым солнцем воздухом, пахнущим полынью, созревающей рожью и далеким дымком.

Лошадка, почувствовав волю, прибавила шагу. Мы уже не подпрыгивали на булыжнике, а мерно покачивались на ухабах, в такт ходу поскрипывали рессоры. Город остался позади, низким темным пятном под хмурым куполом летней пыли.

— Так может поведаете, господин Ангел… к чему монастырь-то? Или вам того-с… санкцию от начальства получить надо? На дальнейшие действия?

— Отчитаться, — фыркнул я, — о проделанной работе. И звиздюлей получить в обе руки.

Смородин удивленно взглянул на меня.

— А разве Он не вездесущ? Ну, то есть… простите если праздно полюбопытствовал, но я всегда думал, что Он и из кладовки услышит. Тем более, эээ… своих.

Я усмехнулся. Образ мыслей этого человека был ментально заразен.

— И к чему тогда, по-твоему, храмы? Иисус в поле проповедовал.

— У него было всего двенадцать учеников, — пожал плечами тот, — это проще. Где на привал остановились, там и проповедь. А тысячи верующих сорганизовать, это вам не апельсинку почистить.

— Ну, положим, апельсинку я чистить умею, — усмехнулся я. — Но ты вроде образованный человек. Изобретатель, — последнее слово помимо моей воли вышло таким ехидным, что даже лошадь, кажется, передернуло. А со Смородина все скатилось, как с гуся вода.

— И что с того, господин Ангел?

— Должен понимать, что проводная связь — она понадежнее, чем выйти на улицу да заорать, авось услышат…

Смородин покосился на меня с любопытством:

— А там… есть? Проводная связь?

Я загадочно молчал. Если честно, просто было интересно, как быстро этот умнейший человек сопоставит факты. И он не подвел…

— Озеро! То самое. Говорят, водой с него беспамятных отпаивают, тех кто после горячки или ударился неудачно, и они в разум приходят. Но я всегда думал что это так, сказки.

— И откуда такой скепсис?

— От службы, — фыркнул Смородин, — это там, где Макарка турка пас, верующими становятся. А у нас, господин Ангел, кто и веровал истово, от такого быстро вылечиваются. Был такой случай, — заметив, что я внимательно слушаю, ротмистр приосанился, — знаете, небось, купцов первой гильдии, Ануфриевых? И наверняка в курсе, что глава семьи этой весной приказали долго жить…

— То есть, не следовать его примеру.

— И вот как наследство-то делить стали, выяснились презабавные вещи: что три доходных дома в столице, мануфактурная фабрика, два парохода на Волге-матушке и бог знает сколько лавок… на двоих то не делится. Оттого, что сын, и как все думали, главный наследник, находясь, так сказать, в здравом уме и трезвой памяти, всю свою долю отписал тетушке.

— И что в этом удивительного? Может, она ему мать заменила. А может, парень не хотел управлять мануфактурами, а хотел кутить. Или боялся, что все наследство мигом спустит на вино и женщин.

Ротмистр покивал в такт мерному ходу лошади. Помолчал немного. И огорошил меня:

— А то удивительно, господин Ангел, что поступка своего, то ли благородного, то ли дурацкого, парень напрочь не помнил. И вообще, почти неделю жизни ему как корова языком слизнула.

— И, — повернулся я, — к озеру его возили?

— Возили, — задумчиво отозвался ротмистр. — Вот только мать — игуменья дать лекарство наотрез отказалась. Сказала — нельзя насильно заставлять вспомнить того, кто похотел забыть. Ни по-божески это, ни по-людски. И на том насмерть встала, хотя ее чуть ли не Алексеевским централом стращали. Не дам, говорит, и все тут… Сам пришел, сам просил, отказа не встретил. Значит, на то Господня воля. А что там с деньгами, то не ее, матушкино, дело, то дела мирские.

— Так ты считаешь что озеро это не для памяти, а наоборот, — сообразил я.

Некоторое время мы ехали в молчании. А впереди, за полями, за легкой дымкой марева, на низком зеленом холме у изгиба реки и был он — монастырь.

Сначала он казался игрушечным, серо-белым силуэтом, слепленным из сахара и пепла. По мере приближения детали проступали: темные провалы бойниц в стенах, маковки церквей, приземистая колокольня. Дорога вилась меж полей, то поднимаясь, то опускаясь, и монастырь то исчезал за пригорком, то возникал вновь, каждый раз чуть больше, чуть реальнее.

— Почему Ксения погибает в каждой ветке реальности? — вслух спросил я, — все меняется, а это константа. Погибает на полтора месяца раньше, чем ей это определено судьбой. Что за стойкий баг в системе?

— Потому что вы, господин Ангел, вознамерились перевернуть ее судьбу, — неожиданно отозвался Смородин. Глаза его были непривычно серьезны. — А она этого не любит, об этом еще господин Куприн изволили написать.

— Глупость какая! — не поверил я, — По-твоему выходит, судьба это сила не только разумная, но и мстительная?

Смородин поправил шляпу и некоторое время молчал, глядя на приближающиеся стены. Потом заговорил, негромко, словно размышляя вслух:

— А знаете, господин Ангел, я вот что думаю. Судьба — она ведь как хорошо обученная лошадь. Если с ней лаской да умело — она тебя куда угодно довезёт. А если ты норовишь её переупрямить, давай дёргать — она встанет на дыбы. И себе повредит, и седока сбросит. Вы Ксению на полном ходу из седла выхватить хотите — вот судьба и встаёт на дыбы. Только бьёт не вас, а её. Потому что вы, извините, как тот неумелый берейтор, который за узду рвёт, вместо того чтобы коленями править.

— Красивая метафора, — заметил я.

— Так я в кавалерии служил. Лошадей понимаю. И судьбу, выходит, тоже немного.

— И что делать — скажешь? — я шевельнул бровью, почти не рассчитывая на дельный совет. Но он последовал.

— Решите для себя что не спорите с судьбой. Перед иконой поклянитесь, что не скажете Ксении ни слова. Попробуйте.

Я смерил попутчика взглядом, далеким от восхищения. Но он не смутился:

— А зачем стесняться? Если ничего не получится, клятву вашу все равно унесет рекой времени, как и не было ее никогда. А если выйдет, мы будем примерно знать, как с этой лошадью, то есть с судьбой, обращаться. Хлебушком ее или шенкелями.

Я… даже с ответом поначалу не нашелся. Вот ведь, изворотливое создание — дыру дырой заштопает! И как он до сих пор в ротмистрах, почему не фельдмаршал?

— Сословием не вышел, — отозвался Смородин, ничуть не обидевшись.

Солнце било в стены монастыря золотым, почти осязаемым лучом, и от этого древняя кладка казалась не холодной и каменной, а теплой, словно сотворенной из застывшего света.

…Что сейчас с черным озером? Источники на этот счет помалкивали, а слухи и сплетни история сохранила в весьма урезанной форме. Что думают об озере монахини и пускают ли посторонних? И что нужно сделать, чтобы перестать быть совсем уже чужим?

— Господин Ангел, — Смородин снова повернулся ко мне, прервав размышления, — не изволите ли пояснить про ключи немного подробнее? Для, так сказать, созданий приземленных, в высях горних не гостивших.

Я хмыкнул. Это был тот момент когда у самой просто вещи было чертовски сложное объяснение и наука этого времени его дать не могла… в ней не было нужной базы.

— Вам когда-нибудь доводилось поймать нужную мысль уже ночью глубокой, на подушке, под ватным одеялом? — спросил я.

— Ну а как же, — покивал Смородин, — они, заразы эти, примерно тогда и являются. Как, мать их, дамы полусвета… Где раньше шлялись?

— И что вы делали, чтобы не забыть?

— Крутил в голове. Тут главное не начать ее думать, а то точно задремлешь, да к утру все и позабудешь, а просто повторить раз с полста… Еще хорошо помогает, если слово немецкое вставить.

— Это как? — заинтересовался я. Выходит, ротмистр из провинциального города интуитивно наткнулся на один из мнемонических приемов, изобретенных на семьдесят лет позже?

— Послать Ваську в Kneipe на Заречье. Звучит до того нелепо, что запоминается накрепко.

— Годится. Еще стихи подходящие годятся, если слово задом наперед повернуть. Ну и к действию привязать. Доставайте свою табакерку…

Смородин изумленно посмотрел на меня и я с некоторым опозданием сообразил, что в этой версии реальности он мне свой тайный порок не демонстрировал.

— Доставайте, — подтолкнул я, — открывайте, вдыхайте. Смотрите вокруг и старайтесь мысленно как будто фотоснимок сделать.

Выражение его лица надобно было рисовать в красках, масляных, чтобы на века — до чего оно было озадаченным. Смородин покрутил табакерку в руках, словно видел впервые и вообще не знал, что за предмет такой и на кой черт нужен, потом все же открыл, взял щепотку и поднес к носу, все это в с таким видом, будто решал судьбы мира, не иначе. Бричка неожиданно попала на камень колесом, рука подпрыгнула, табакерка вылетела и хрупнула где-то сзади…

— Твою строевую! — вырвалось у ротмистра. Он заворотил голову назад, но в клубах пыли, поднятой колесами, ничего не увидел.

— Отлично, — кивнул я — вот это и запомните.

— Так… пока ж ничего не произошло?

— Не страшно. Главное, что есть, — я чуть не сказал «ярлык», но вовремя осекся, — крючок. За который вы и выдерните тот день, который нужен.

— Ну, если так… так и не жаль, ¬— Смородин пожал плечами и уставился вперед.

Колеса глухо зашуршали по скошенной траве у самой обочины. Сашка свернул с основной дороги на узкую, накатанную телегами колею, ведущую прямо к холму. Воздух стал еще слаще, в нем зазвенели невидимые в траве кузнечики. Лошадь фыркнула, почуяв воду. А я смотрел на приближающиеся ворота, на сень вековых деревьев за стенами, и вся городская суета, лакеи-близнецы и оперативные хитрости Смородина отступали, тая в зное этого летнего дня, как воск. Было только это медленное, покачивающееся движение к тишине, выдержанной веками, к стенам, которые видели куда больше и куда важнее.

Бричка, вздымая легкую пыль, подкатила к воротам — не парадным, а низким боковым, в каменной арке. Здесь нас уже ждала немолодая монахиня в потертой рясе, лицо — сухое, изрезанное морщинами, как печеное яблоко, но глаза спокойные и внимательные. Она молча кивнула, пропуская внутрь.

За воротами мир сменился. Суетливый летний зной остался снаружи, его сменила прохладная, густая тень от яблонь старого сада и глубокая, звенящая тишина, которую нарушало лишь жужжание пчел да редкие удары колокола-била о деревянную плаху где-то в глубине двора. Дорожка, усыпанная мелким гравием, хрустела под ногами. Мы шли мимо огородов, где, сгорбившись, трудились сестры в темных платках. Мимо нас прошла монахиня, она несла два ведра на коромысле. Ведра были полны чуть не в бортик, а движения женщины — плавны и отточенны, чтобы ни капли не расплескать.

Встретить бабу с пустыми ведрами к несчастью, а с полными?

Храм, к которому вела дорожка, был невелик, приземист, с толстыми стенами и узкими, словно бойницы, окнами. На паперти нас обогнала, шаркая ногами, старая женщина в черном, крестясь на ходу широким, трясущимся крестом.

Внутри пахло старым деревом, воском и сухими полевыми цветами, они стояли у образов в простых стеклянных банках. Было пусто, прохладно и сумрачно. Лишь несколько свечей дрожали живыми огоньками перед киотами.

Наших шагов почти не было слышно на потертых половицах. У правой стены, в особом киоте, мерцал золотом и темным ликом тот самый образ — «Богоматерь Ростовская», явленная епископу Прохору за шесть веков до этого летнего дня. Перед ней, не двигаясь, стояла на коленях молодая девушка в простом ситцевом платье; ее плечи подрагивали беззвучно. У аналоя монахиня-псаломщица негромко, нараспев читала Псалтирь, и ровный голос ее, как ручеек, струился под древними сводами.

Я обернулся на своего спутника, ожидая… чего? Совета? Инструкции? Того, что один атеист научит другого Богу молиться искренне и с верой?

Я подошел почти вплотную, насколько позволяла небольшая лестница всего из двух ступеней. Здесь был сухой воздух, нагретый живым огнем свечей, остро пахло ладаном и воском. Смородин стоял внизу.

Сама икона оказалась маленькой, около тридцати сантиметров в высоту и чуть больше двадцати в длину — впору в руках держать, а не на стену вешать. Доска старая, липовая. От времени ее повело… Лик Богородицы был темным от времени и олифы, только кое-где проглядывали охристые высветления на щеках. Волосы покрывал тёмно-вишнёвый, почти чёрный мафорий, с золотыми звёздами — символами девства. Золото звёзд потускнело, но ещё поблёскивало в свете лампады.

Мастер изобразил Богородицу по пояс, рук не видно — скрыты одеждой, а Младенца в полный рост, левая рука скрыта, правая поднята в благословляющем жесте — все строго по канону, ни на волос в сторону… Вот только взгляд женщины, темный, пристальный — оказался не нежным, материнским и не всепрощающим, а неожиданно острым и проницательным.

Не Спасительница и не Молитвенница. Судья. Точнее — Судия. А еще точнее — беспристрастный свидетель о делах и помыслах человеческих перед Господом в день последнего суда.

Я знал: так их и писали — чтобы куда ты ни встал, казалось, что лики смотрят именно на тебя. И прием этот знал. Большие глаза, в которых зрачок ровно посередине, а сам глаз — выпуклый, как шарик. Из-за выпуклости и теней кажется, что зрачок всё время повёрнут к тебе, куда бы ты ни отошёл. Никакого чуда — лишь игра света и стекла.

Вот только отчего-то захотелось скрыться от этого взгляда, спрятаться. Но было решительно некуда.

Я помолчал, прокручивая в голове недавнее, и негромко сказал, так, чтобы слышал только Смородин:

— Ладно. Давай попробуем по-честному. Хотя бы раз в жизни. Клянусь не препятствовать ни словом, ни делом тому, что должно произойти с Ксенией Андреевной Трубецкой.

Никаким оптическим эффектом этого было не объяснить — глаза иконы сделались еще пронзительнее, а рука младенца едва заметно изменила положение. С «благословляю» на «слышу тебя и запомню».

Она ждала, но чего? Клятву требовалось запечатать! Чем-то необратимым… В древности их скрепляли страхом — своей кровью, жизнью или памятью.

Краем глаза я заметил движение Смородина. Куда это он намылился? К выходу? Неужели так страшно? Ротмистр сделал короткий шаг — и вдруг застыл. Словно прирос к полу, — неподвижнее, чем жена Лота. Он пытался переступить, но ноги не слушались.

— А если нарушу клятву, перед святым ликом данную… Что дальше? Гореть мне в аду? Не настолько я верующий… Пусть меня не станет. Ни здесь, ни там. Пусть всё, что я успел сделать, рассыплется в пыль. Пусть она меня не вспомнит, если вдруг выживет. Пусть я сам себя забуду.

Вот теперь — все по чину. И глаза Богородицы перестали быть острыми ножами, а рука младенца замерла в привычном и приличном жесте, как на всех нормальных иконах. Без «чудинки». Хотя — бывают ли старинные иконы без чудинки?

Смородин за спиной громко выдохнул — кажется, только сейчас понял, что не дышал всё это время.

Я кивнул Богородице с младенцем, как уже хорошим знакомым, и, надевая шляпу, отошел от иконы. Как только я двинулся, Смородин выдохнул снова — уже свободно — и смог шагнуть следом. Но руки его всё ещё заметно дрожали.

Больше тут делать было нечего.

Спутник мой смотрел на меня с подозрением, как один мошенник на другого, более опытного, но молчал, пока мы не перешагнули порог и не оказались во дворе, только тогда он решил спросить:

— Господин Ангел, а скажите мне, «тому, что должно произойти» — это в каком смысле? В том, которое вы знаете из своих ээээ… источников? Или в том, которое сложится, если мы ничего не будем делать?

— Ты это сейчас о чём? — лениво спросил я, щурясь на солнце.

Смородин ошеломленно взглянул на меня. До него дошло.

— Ты… вы сейчас специально?

— Я люблю точные формулировки. Я ж историк, привык к источникам. Надо понимать, о чём именно мы договорились.

— Она тебя слышала… Она слышала всё.

— Ну да. Я сказал ровно то, что сказал. Ни словом, ни делом не буду мешать тому будущему, которое должно наступить и которого никто не может знать. Согласись, чтобы чему-то сознательно мешать или помогать, нужно, как минимум, понимать о чем речь. Нет?

Смородин покачал головой и произнес тихо, опять переходя на «ты»:

— Ты рисковал. Если бы она поняла твой манёвр…

— Значит, не поняла. А может, поняла, но решила, что так тоже честно. Я поклялся честно, без подвоха. Значит, чист.

— Чист… — Смородин фыркнул и окончательно определился с отношением, хлопнув меня по плечу. — Но знаешь, что я тебе скажу? Я когда отойти хотел — не смог. Как будто держал кто. Я, знаешь, не из пугливых, но там… Ты это видел?

— Видел.

— И что это было?

— А ты сам как думаешь?

Он помолчал, потом усмехнулся криво:

— Думаю, что она хотела, чтобы я дослушал. Чтобы свидетель был.

— Для Страшного Суда? — фыркнул я и рассмеялся. Настроение неожиданно пошло вверх, если не прямиком в горние выси, то куда-то в ту сторону. Оснований для этого не было никаких.

А улыбаться хотелось. Шутить, хулиганить, подкалывать ротмистра, которому Господь явил чудо как бы не лично.

Мы вернулись на залитый солнцем монастырский двор и замерли в нерешительности. Тишина стояла такая, что казалась непреодолимым барьером, — только пчелы гудели да поскрипывал колодезный журавль. Где-то здесь была она, мать-игуменья. Но мир обители, разбитый на четкие клетки послушаний, для посторонних закрыт. Суетливые расспросы тут были неуместны, даже оскорбительны.

Я поймал взгляд монахини, той самой, что встречала у ворот. Она, ополаскивая деревянное ведро у колодца, смотрела на нас с немым вопросом: зачем остались?

Способ был один, безотказный, проверенный веками.

— Сестра, — голос прозвучал громче, чем нужно в этой тишине. Монахиня выпрямилась, вытирая мокрые руки о темный передник. — Благодарю за гостеприимство. Икону видели. Место благодатное. Хочу внести посильный вклад на нужды обители.

Она молча кивнула, ожидая продолжения. Обычные богомольцы оставляли медяки у свечного ящика, и этого было достаточно.

— Сумма солидная, — продолжил я, четко выговаривая слова, чтобы не было разночтений. — Тысячу рублей. Желал бы лично передать матери-настоятельнице и обсудить, на что их целесообразнее употребить. На ремонт трапезной или, может, на новую кровлю для больничного корпуса.

Эффект был мгновенным и абсолютным. Сухое, аскетичное лицо монахини изменилось. Не появилось жадности или восторга — нет. Появилось выражение предельной, почти военной собранности. Тысяча рублей для скромного женского монастыря была не просто пожертвованием. Это была нежданная милость, требующая немедленного и высочайшего внимания.

— Пожалуйте, — сказала она. — Прошу проследовать за мной. Матушка игуменья, по счастью, сейчас свободна.

Мы зашагали мимо огорода, к двухэтажному каменному корпусу с зацветшими окнами. Смородин косился на меня с невольным уважением, смешанным с ужасом от названной цифры.

Монахиня приоткрыла тяжелую дверь, пропуская нас в прохладные сени, пахнущие воском и кирпичной сыростью.

— Обождите здесь одну минуту, — сказала она и скрылась за дверью.

Мы остались стоять в полумраке. Из-за стены доносились тихие голоса. Прошла не минута, а меньше. Дверь распахнулась.

— Матушка игуменья вас примет, — объявила монахиня, и отступила, пропуская нас вперед.

Способ сработал безотказно. Двери, закрытые для простых путников, распахнулись для нас. Дело было не в деньгах как таковых, а в языке, который здесь понимали: язык серьезных намерений и дел, а не праздного любопытства. И этот язык, как оказалось, говорил громче любой рекомендательной записки.

А не маловато ли я себе оставил от экспроприации? Может, зря я намудрил со Смородиным? Может, все было проще и бумажный ключ мог открыть и двери гостиной Трубецких? Интересно, дать взятку князю это совсем зашквар, или вполне в берегах, зависит от взятки? Например, жизнь единственной дочери — за знакомство с ней, прокатит?

…Нет, — подсказало мне что-то внутри. И не надейся. Это старое дворянство, принципы, возведенные в абсолют. Воспитание в парадигме, где честь — это жизнь, а жизнь — только возможность эту честь реализовать или потерять.

Достаточно было внимательно почитать дневник Ксении, в том числе и то, что было написано между строк: как любую благородную девицу, ее начали готовить к смерти лет с пяти. Не к виселице, как декабристов, конечно. Её готовили к гостиной, к родам и к браку по расчету. И для этого требовалось железобетонное «выученное равнодушие».

Как достигалось? Голодом — девочке систематически недодавали еды: «постный день», траур, что-то ты округляться стала… Холод — спальню топили до восьми градусов, считалось — достаточно. Умывание холодной водой. Ее не били по телу, ее били по лицу и учили держать это лицо любой ценой, даже если внутри все горит.

Как воспитывали ее папА? Еще жестче.

…Его не били — его ломали. Но ломали так, чтобы стал сталью. Чтобы в семнадцать лет, когда сверстники еще боятся темноты, он уже умел не моргнуть, глядя в дуло. Чтобы слово, данное в пустой комнате, значило больше, чем контракт, заверенный нотариусом.

И теперь ты, Ангел, в Бога душу мать, хочешь прийти к такому отцу и сказать: «Я спасу вашу дочь. Дайте мне шанс быть с ней».

Он посмотрит на тебя. Вежливо, спокойно, чуть склонив голову. И ты поймешь: он не слышит предложения. Он слышит оскорбление.

Потому что жизнь его дочери — не товар. Потому что знакомство с ней — не награда. Потому что он всю жизнь строил крепость из правил, где честь — несущая стена, а ты предлагаешь вынуть один кирпич за плату.

Он умрет — и не возьмет. Она умрет — и не позволит ему взять. Это не гордость. Это порода. Та самая страшная свобода людей, которым нечего терять, кроме права смотреть себе в глаза.

И вот что самое горькое, попавший ты человек: ты знаешь, что она погибнет. Ты держишь в руках ключ от всех дверей — знание, технологии, будущее. Но их двери открываются только изнутри. И никогда — за взятку.

Никогда — за страх. Никогда — за выгоду.

Только — за право встать рядом.

Но опять-таки — как? Я перебирал варианты, как чётки. Масоны — не возьмут. Офицеры — не примут. Родословную не купить, не выдумать, не украсть. В этом мире прошлое — единственная настоящая валюта, а у меня за душой — только завтрашний день.

Князь не станет говорить со мной. Не потому что горд — потому что я для него не существую. У человека без рода нет голоса в этом мире.

Но, может быть, я могу прийти не как проситель равенства. Могу прийти как тот, кто не просит места за их столом, а приносит то, чего у них нет.

Князю нужны не соратники — у него их полно. Ему нужны те, кто видит дальше. Кто скажет: «Вас предадут, и вот имя предателя». За это не благодарят титулом. За это благодарят доверием.

…Значит, мне нужен тот, кто переведёт мои слова с языка призрака на язык живых. Чиновник, выслуживший дворянство и уставший от канцелярий. Иностранец, которому нет дела до моей родословной, потому что у него своя. Или — просто случай, который я сам создам.

Я не стану своим. Но я могу стать тем, без кого они не смогут обойтись.

А потом — посмотрим, чья правда перевесит.

Настоятельница приняла нас не в парадных покоях, а в небольшой келье, где пахло сушёными яблоками и воском. Сама она сидела за простым деревянным столом, покрытым чистой холстиной, и перебирала сухие цветы, раскладывая их по берестяным коробочкам. На нас взглянула поверх очков в тонкой серебряной оправе — вещь дорогая, не монастырская, явно оставшаяся от прежней, мирской жизни.

— Благослови вас Господь, — негромко произнесла она. — Присаживайтесь, гости дорогие. Сестра Феодора сказывала — вклад хотите сделать. Доброе дело.

Она указала на лавку, сама не двинулась с места. Смородин остался у двери, я шагнул вперёд, поклонился.

— Тысяча рублей, матушка. На любые нужды обители.

Игуменья помолчала, глядя на меня с лёгкой задумчивостью. Пальцы её неторопливо перебирали сухие лепестки.

— Тысяча, — повторила она тихо, словно про себя. — Большая помощь. В прошлом годе на колокольне два колокола лопнули, новый не купишь — дорого. Да и трапезная тесна стала, сестёр прибыло. Место благодатное, люди тянутся. А иные и не тянутся, а Господь приводит. По-разному бывает.

Она замолчала, и в паузе этой я почувствовал, что она чего-то ждёт. Но чего? Я кивнул:

— Понимаю. Нужды всегда есть.

— Нужды — да, — согласилась она. — Только нужда нужде рознь. Иная нужда — на виду, её и слепой увидит. А иная — в тишине, под спудом. Иной раз приходит человек, денег даёт много, а сам молчит. Думаешь: Господи, чего ему надобно? Может, душу отмолить? Может, за других просит? Может, сам в беде, а сказать стыдно?

Она говорила ровно, даже ласково, но я вдруг почувствовал, что меня ощупывают, как слепой ощупывает незнакомый предмет. Смородин сзади кашлянул, но я не обернулся.

— Нет у меня беды, матушка, — сказал я. — Просто хочу помочь.

— Помочь, — повторила она, чуть заметно улыбнувшись. — Это хорошо. Помощь — она как дождь: и на праведных, и на грешных льётся. Только дождь, батюшка, просто льётся, а человек, он всё же… с умыслом. Даже когда сам того не сознаёт.

Она помедлила, переложила несколько цветков из одной коробочки в другую, словно размышляя вслух:

— У нас тут, за стенами, тихо. Мирские бури не долетают. Иные ищут этого покоя — для себя или для других. Привозят, знаете ли, родственников… беспокойных. Или сами прячутся на время. Бывает, и свидания назначают — такие, о которых никому знать не положено. Всё бывает. Мы не судьи, мы — молитвенницы.

Я слушал и не совсем понимал, к чему она клонит. Какие свидания? Кого прятать?

— Нет, матушка, — сказал я. — Никого прятать не надо. Я один.

Она чуть приподняла бровь — едва заметно.

— Один, значит. А может, не один, а вдвоём? Дело молодое, всякое случается. Венчаться тайно иной раз надобно — родители против, али обстоятельства. У нас тут тихо, свидетели лишние не ходят. Бывало и такое.

Я почувствовал, что краснею. Чёрт, она что, решила, что я любовницу привёз?

— Нет, матушка, ей-богу, никого. Я один. И венчаться не с кем.

В глазах её мелькнуло что-то похожее на любопытство. Она аккуратно отложила веточку зверобоя.

— Один, не венчаться, не прятаться, — проговорила она задумчиво. — Стало быть, не за себя просите. За других? Может, слово нужно? Сказать кому надо, замолвить — двери-то иные и открываются, если тихо попросить, без шума. У меня, знаете ли, знакомства в губернии остались… с прежних времён.

Смородин сзади шумно вздохнул. Я обернулся на него — он смотрел в пол, делая вид, что его тут нет.

— Матушка, — сказал я, уже начиная терять нить разговора, — мне ничего такого не нужно. Ни протекции, ни знакомств. Я просто хочу забыть прежнюю жизнь и все ее горести и начать заново. С чистого листа. Умные люди подсказали, что могут у вас такое.

В келье стало очень тихо. Игуменья смотрела на меня долго, очень долго, и в глазах её мелькнуло что-то — не то удивление, не то недоверие, не то тень улыбки.

— Забыть, — повторила она медленно. — Только и всего.

— Только и всего.

Она помолчала, потом сняла очки, положила их на стол и покачала головой, словно про себя:

— А я-то, грешным делом, думала… Ну да ладно. Бывает. Редко, но бывает.

И впервые за весь разговор улыбнулась — тепло, открыто, почти по-человечески.

— Благодарствуйте, господин… не знаю, как величать.

— Ангел. Просто Ангел.

— Просто Ангел, — повторила она, принимая это как должное. — Что ж, просто Ангел, садитесь, чайку попьём. А помочь с горестями справиться — поможем. Не сложно это.

Мы вышли из кельи, миновали яблоневый сад, где пчёлы уже отгудели своё, и углубились в старый парк за храмом. Дорожка вилась меж вековых лип, в тени было прохладно, пахло прелой листвой и сыростью.

— Озеро у нас особое, — начала приставленная к нам пожилая монахиня, когда деревья расступились и впереди блеснула тёмная гладь. — Святым его прозвали не зря. Предание идёт от самого основания обители. Говорят, явился тут старец, испил воды и сказал: кто первый глоток сделает — забудет все печали свои. Кто второй — память обретёт такую, что всё с младенчества вспомнит, все грехи, все радости, все лица, что когда-либо видел.

Она остановилась у самого берега, где вода подступала к замшелым камням. Озеро было небольшим, но глубоким — вода казалась чёрной, лишь у поверхности отражалось вечернее небо.

— А третий глоток, — продолжала монахиня тише, — только тот делает, кому терять уже нечего. Выпьет — и уходит. И никто его больше никогда не видит. Куда уходит — неведомо. Может, в иной мир, может, в воду эту навсегда…

Она перекрестилась. Смородин хмыкнул, но промолчал. Я смотрел на воду — неподвижную, густую, как расплавленное стекло. В голову лезли мысли о хронологиях, о параллелях, о том, не портал ли это случайно. Но вслух ничего не сказал.

Монахиня помедлила, потом показала на старую дубовую дверь в склоне холма — я её сперва не заметил, так плотно облепил дверь плющ и вросла она в землю.

— Там, — кивнула она, — лестница вниз, к самому истоку. Озеро сверху — это так, вода для хозяйства. А святыня наша под землей. В древности, сказывают, была там пещерная церковь, ещё от первых иноков. Да ключи её подтопили — теперь вода стоит. Но в засуху, бывает, уходит. Тогда видно дно и можно пройти туда, куда обычно нельзя. Старицы говорят, для того и затворы делали, чтобы в случае опасности спускать воду и прятать людей либо утварь. Ныне те затворы не трогают — боятся, что заклинит.

Она достала из-под рясы ключ на простом кожаном гайтане.

— Матушка игуменья велела допустить вас. Не каждому такое благословение, господин Ангел. А просто так, без спросу, сюда не ходят. Ключ один, у неё хранится.

Она отперла тяжёлый висячий замок, дверь со скрипом отворилась. Из темноты пахнуло сыростью, холодом и чем-то ещё — ладаном, что ли, или старой известкой. Монахиня зажгла свечу, прикрывая огонь ладонью, и шагнула внутрь. Мы за ней.

Ступени, вырубленные в камне, уходили вниз. По стенам сочилась вода, блестела в свете свечи. Спустившись шагов на двадцать, мы оказались в небольшой пещере. Посреди неё, в каменной чаше, бил ключ. Вода переливалась через край и уходила куда-то в щель, в темноту. На стене, над чашей, угадывалась древняя фреска — лик Спаса, наполовину смытый, едва видный.

— Вот он, исток, — шепнула монахиня. — Та самая вода. Тут и пейте, матушка игуменья велела вам дозволить, — сказала монахиня, достав из-под рясы небольшой ковшик на длинной ручке. — И во флягу набрать можно. Оно, ежели забыть… не всегда с одного раза получается. Память наша — такая дрянь, как вцепится в сердце, так хуже иной собаки!

Монахиня поморщилась, словно от застарелой боли.

— Вам, сестра, не помогло? — понял я?

— Помогает, — она вздохнула, — только нена́долго. Видно, Господу угодно, чтобы я жила и помнила все сотворенное по молодости, по глупости… Вам того знать не надо, то мой крест.

Смородин покосился на меня. Я кивнул и спросил, стараясь, чтоб голос не звучал подначкой:

— Кто первый?

— Давай ты, господин Ангел, — ротмистр чуть отступил, жестом предлагая мне честь или риск — непонятно.

Я взял ковшик, зачерпнул прямо из чаши. Вода была ледяная, будто только что из-под земли. Поднёс к губам, сделал глоток. Ничего не почувствовал — просто вода, чуть сладковатая, с привкусом торфа. Не отрывая губ от края быстро глотнул еще раз, надеясь, что сестрица ничего не заметит, я ж по легенде хотел забыть, а не от склероза полечиться… Второй глоток был ровно таким же. Я замер, прислушиваясь к себе. Печали? Не помню, чтоб были особые. Память? И так всё помню, даже слишком. Никаких видений, никаких провалов. Обычная вода.

Передал ковшик Смородину. Тот пил осторожно, с достоинством, потом тоже замер на мгновение, прикрыв глаза. Открыл, пожал плечами.

— Водица как водица, — сказал он. — Холодная, правда.

— А что ж вы хотели? — улыбнулась монахиня. — Чудо не каждому является, и не сразу. Может, через год явит себя, может, через десять лет. А может, оно внутри уже работает, просто вы не замечаете.

Она взяла с полки флягу, ловко наполнила её из чаши, трижды перекрестила и вернула.

— Храните. В трудный час пригодится.

В последний раз перекрестилась на фреску, погасила свечу, и мы поднялись наверх. Монахиня заперла дверь, спрятала ключ под рясу.

— Пойдёмте, — сказала она. — Матушка велела передать, что запись в книге уже сделана. И благодарность вам, господин Ангел, от всех сестёр.

Я кивнул, но думал о другом: о трёх глотках, о воде, которая может стереть или воскресить память, о затворах на дне, о том, что в этом мире всё возможно. И о том, что Ксения где-то там, в лесу, идёт к своей гибели, а я всё ещё ищу ключи.

— Едем, — сказал я Смородину. — Надо успеть до темноты.

Мы зашагали обратно по тропинке, и за спиной осталось только чёрное озеро, под которым, глубоко внизу, в каменной пещере, всё так же бил ключ. И где-то там, на дне, ржавели древние затворы — на случай, если святыню придётся прятать.

— Нам нужна теплая одежда, — сказал я, — и запасные комплекты для Ксении и Маши. Два фонаря с запасом масла и огниво. Паек на сутки, на четверых. Крепкие сапоги. Пара саперных лопаток…

— Ну, все это можно раздобыть у меня дома. Кроме вторых женских сапожек. Одни можно с Дуньки снять, она за двадцать копеек их еще почистит, и завернет… Но у Дуньки лапа крестьянская, Ксения Андреевна в таких ноги до колен сотрет… Если только портянки…

— Вторые я у Катерины возьму, — кивнул я, — про портянки дельная мысль.

… Что я еще упустил? Аптечку? Оно бы неплохо. Вот только аптечный набор этого времени включал не жгут, одноразовый шприц с противошоковым и тонометр, а слегка другие вещи: нюхательные соли (хорошо при обмороках, настолько хорошо, что у Ксении наверняка есть с собой. Да и у Маши тоже), свинцовая примочка — он синяков, касторовое масло — слабительное, карболка (иными словами — фенол. Зачем? Я обалдел, когда узнал что это был самый обычный антисептик. Сразу припомнились мемы о суровых челябинских мужиках…). Еще там были опий, кокаин и «гофманские капли» (эфир на спирту), сушеная ромашка, скипидар, хинин и марля. Короче, проще не морочиться. С легким повреждением человек вполне дотянет до поверхности, а против чего-то серьезного такой набор не спляшет.

— Что ты собираешься делать? Ночное бдение на кладбище?

— Фантазии у тебя какие-то нездоровые, — фыркнул я, — едем. Сначала ко мне, потом к тебе. По дороге все объясню.

Вечерело. В избе у старосты дух стоял тяжелый — за день тут перебывала половина отряда, каждый наследил, накурил, натоптал, и теперь вся эта адская смесь стояла стеной, хоть ножом ее режь. Открывать окно остереглись, дом стоял почти у реки и комарья тут было — не обраться. Между тяжелым запахом и тонким, злобным: «Зин-зинь» временный хозяин предпочел духоту, а спорить с ним никто не решился, настроение у штаб-ротмистра было скверное. Четверть часа назад прискакал вестовой с железнодорожной станции, до которой тут было всего версты три — и доставил телеграмму, да не от Шуваева, а как бы не от самого губернатора.

Их превосходительство изволили сильно гневаться и весьма ехидно спрашивали, с чего это цельное жандармское управление: начальник, адъютант, помощник и тринадцать унтер-офицеров до сих пор не повязали двух студентов, трех инвалидов да барышню? Может, им какая помощь требуется? Истопника, татарина, отправить с кочергой для усиления, все равно по причине жары без дела мается, или местную богадельню поднять в ружье?

— Образованный же человек Половцев — и будто не понимает, что мы не армейской подразделение, а политический сыск. Наше дело не уничтожить врага любой ценой, а изъять информацию, — Борисов уставился тяжелым взглядом мимо денщика, который хлопотал с тяжелым самоваром, — Кто послал? Где остальные? Кто финансирует? Где штаб? Где типография? Кто делает бомбы? И, самое-то главное, кто цель? На кого адскую машину-то ладили, ведь не просто так ради химических опытов развлекались господа студенты?

Появились фарфоровые чашки, богато расписанные петухами, глубокая миска со свежими драниками, которые через всю комнату источали аромат горячей картошки, и корзинка с пиленым сахаром.

— Ну, положим, пойдем мы на штурм… студенты эти себя уже показали, не разбегуться. Будут отстреливаться до последнего, а потом и машинку рванут — и что мы получим?

— Покойничков мы получим в большом количестве и, так сказать, фрагментами, — кивнул немолодой, но подтянутый унтер. — Оно, конечно, у сторожки стены толстые, большая часть железок в них и повязнет. Наши, ежели вовремя залягут, так и живы останутся… Но вот допросить будет, решительно, некого. Рука, или там, нога, отделенные от тела — предмет неразговорчивый. С таким результатом нас никто не похвалит. Начальство-то первым делом спросит: «А где арестованные? Где ниточки?»

— От переговоров господа…

— Отказались, — подтвердил тот, — Павлушка белый платок на палку вздел, да над кустами поднял — так кто-то с чердака бахнул, и в аккурат кончик палки пулей и срезал! Ни дальше — ни ближе, а ведь угол там неудобный.

— Вильгельм, мать его, Тель, — Борисов сощурился. — Колодец под прицелом держите?

— Так точно. Они хотели барышню пустить, стало быть, подумали, что в барышню стрелять не будем. Вышла она с ведром. Павлуша говорит: «Сейчас я ей ведро из рук выбью — чтоб знали, что мы сурьезно настроены и не баловали».

— И?

— Выбил, — унтер ухмыльнулся. — Оно покатилось, а барышня — назад, с визгом. А Павлуша потом по этому ведру ещё три дырки сделал, пока его назад втянуть пытались.

Борисов хмыкнул:

— Ведро втянуть или Павлушу?

— Виноват, вашбродь. Так о чем я? Дым не шёл, значит, ничего не готовили. Либо сухари грызут, либо так сидят. Да им не привыкать, студентам-то. Голодом не возьмёшь, не тот народец. И, уж простите, вашбродь, долго так тихо не усидят они, чует сердце, готовят что-то.

Борисов скривился:

— Что там можно приготовить? Разве кашу из топора. Обложили их, как барсука в норе, все тропинки перекрыты — почему не сдаются? На что надеются? На темноту?

Карту развернули прямо на столе, придавили кружками с чаем, и она лежала, мокрая от пролитого, разбухшая на сгибах. Борисов сидел, расстегнув ворот, и слушал Степанчука. Тот только что вернулся, сапоги в глине, лицо красное — не то с жары, не то с ходьбы, пот со лба утирал рукавом и всё норовил стряхнуть на пол, но под ноги себе не смотрел, смотрел на штаб-ротмистра.

— Я вот что думаю. Они не просто сидят. Они ждут. А если ждут — значит, знают, что кто-то придёт. И не с той стороны, где мы посты выставили. Может, у них там, в сторожке, лаз какой? Старые лесники иногда погреба рыли с запасным выходом — к реке или в овраг. Я сам такие видывал.

Борисов поднял голову, посмотрел на унтера долгим взглядом.

— Лаз?

— Может, и лаз, вашбродь. А может, и нет. Но если они так спокойны — значит, уверены, что уйти смогут. Или что за ними придут.

— Если придут, мы их встретим. У меня люди на дороге, смена через два часа, никто не проскочит.

— Люди у тебя на дороге, — медленно проговорил Борисов, глядя уже не на карту, а куда-то сквозь неё. — А кто сказал, что они пойдут по дороге?

Он встал, подошёл к окну. За окном уже густели сумерки, комарьё лезло в щели, и кто-то из денщиков на улице выматерился сквозь зубы, прихлопнув на шее.

— Степанчук, а ты бы на их месте куда пошёл?

Унтер помялся, но ответил честно:

— Я бы, вашбродь, в болото не полез. Там топи, гать одна, вы меня с двумя людьми на той гати поставили — и всё, мышь не проскочит. В реку тоже глупо — плоты вязать, шум, нас бы услышали. А вот через овраг, что за сторожкой… Я тот овраг не смотрел. Вы приказали мельницу и берег, я своё дело знаю, а овраг…

— А овраг остался без глаз, — закончил за него Борисов. Голос у него стал тише, но как-то острее. — Потому что я приказал тебе мельницу и берег, а сам полез на болото. И все мы успокоились, решили, что окружили плотно.

Он резко повернулся от окна.

— Бери двоих, живо к оврагу. Проверь каждый куст, каждую яму. Если там есть тропа — чтобы я знал через десять минут. Вели Павлуше чтоб не спал, и если кто из сторожки высунется — стрелять под ноги. Живыми, живыми надо брать, пока они нам тут цирк с выездом не устроили.

Степанчук козырнул и вышел за дверь. Борисов остался один, с картой, с остывшим чаем и с противным чувством, что он что-то упустил. И это чувство было хуже любой телеграммы от губернатора.

…Зла, как денег, никогда не хватало. Весь отпущенный мне запас матерных выражений я уже потратил, повторяться не хотелось, руки замерзли и масляный фонарь я пару раз ронял… наконец решил, что не так он и нужен. Того света, что давала плошка Смородина, было вполне достаточно, чтобы не оступиться… а смотреть тут не на что, не картинная, мать его, галерея.

Участки с рукожопской крепью сменялись участками без нее, впрочем, глина держала отлично, гораздо лучше плохого горбыля… вот только оскользнуться тут можно было как запросто. Поломанная нога или растяжение меня пугали всерьез, и когда, примерно на третьем километре, спутник мой вскрикнул и сквозь зубы выругался, я обернулся к нему с таким видом, словно готов из милосердия добить.

— Что случилось, Гриша?

— Косточку ушиб, — ротмистр поморщился, пробуя наступить на носок, потом на пятку. Я смотрел на него взглядом инквизитора.

— Все в порядке?

— В полном.

— Смотри…

— На что, — слегка растерялся Смородин.

— Можешь прямиком в светлое будущее, — сорвался я, — но лучше под ноги.

Негромкий смешок был мне ответом.

Шли мы долго, казалось, вечность. Замерз я адски, не знаю, как Смородин, а на мне теплый шерстяной свитер стал влажным очень быстро и почти не грел, хотелось снять его и отжать хорошенько. Я понимал, что это иллюзия, но иллюзия бесячья…

Ходить по неровному быстро и безопасно — своя наука, и не самая сложная. Нужно просто поднимать колени немного выше, чем обычно и стараться ставить ногу сразу на всю стопу. В горах этот навык не раз выручал меня, пригодился и здесь.

Я устал. По ощущениям, где-то две трети пути остались позади и пока все шло гораздо лучше, чем мне представлялось. Казалось бы — радуйся, Вереск, в кои то веки судьба улыбнулась. Но я по привычке ждал подвоха — и дождался!

Фонарь мигнул раз, другой. Нет, не в глазах темнело — огонь мигал сам по себе. В таких тоннелях это плохой признак. Очень плохой. Хуже только, если земля дрожит. Я обернулся к Смородину: фонарь у него гас.

— Чего встали? — Смородин ткнулся мне в спину. Голос у него был хриплый и какой-то гнусавый, словно он умудрился подхватить насморк.

— Воздух, — сказал я.

— Что «воздух»?

— Где воздух, — язвительно «поправил», — Прикинь, а нету.

…Человеческий организм может долго игнорировать проблему, просто понемногу, аккуратно перестраивая восприятие. Сенсорная адаптация по-научному, тот самый механизм, из-за которого мы умираем раньше, чем до нас допрет — мы в беде. Слишком мы сложные, слишком тонкие. А где тонко, там и рвется.

Фонарь — штука простая, лишней тонкостью чувств не обременен. Воздух кончается — он гаснет.

Смородин шумно втянул носом раз, другой.

— Тяжёлый… — сказал он тихо и закашлялся.

— Воздуховоды, — сообразил я. — Забились, наверное. Должны из стен торчать через каждые полсотни шагов.

— Должны, — согласился Смородин. — Только я что-то давненько ни одного не видел.

— А ты смотрел?

Плевать нам было на воздуховоды. Устали, как два бобика, замерзли, жрать хотелось, пятки гудели и нервная система орала как сирена океанского буксира, потому что это — издевательство натуральное, с особым цинизмом: засунуть человека в прямую кишку как, прости меня Господи, резинку в трусы.

Мне вообще пополам было, что там торчит из стен, и торчит ли оно. И сейчас тоннель прислал счет за легкомыслие. Интересно, хоть кто-то из нас может его оплатить? Хотя бы векселем?

Я прижался спиной к одной стене, упёрся ладонями в другую — это оказалось несложно, расстояние тут было меньше метра. Провёл руками влево, сколько достал — доски, глина, щели между жердями. Нигде не тянуло. Смородин делал то же самое с другой стороны, я отчетливо слышал, как двигаются его руки по стене.

— Есть что? — напряженно спросил он.

Я хотел ему ответить, но из горла вырвался только хрип.

…В темноте, из ниоткуда проступил силуэт птицы. Или не птицы? Говорят же, курица — не птица, э это была именно курица. Чёрная, огромная как страус — в этом узком пространстве она помещалась вся, без зазора и смотрела на меня человечьими глазами. Я знал эту курицу — из детства, из старой книжки, где подземные жители боялись света и ходили по тоннелям не поднимая головы.

Курица деловито и очень быстро развернулась — почему то вообще без труда, словно не занимала все видимое пространство и быстро засеменила по проходу.

— Стой, — услышал я сзади голос Смородина, далёкий, будто из-под воды. — Куда ты?

Куда курица? Он тоже ее видит?

Темнота стала плотной, липкой, она давила на глаза, на лицо, на грудь. Я открыл рот — лёгкие схватили пустоту. И всё исчезло.

Очнулся я от того, что кто-то тряс меня за плечо и брызгал в лицо чем-то мокрым. Я дёрнулся, открыл глаза — темнота, хоть глаз коли, только где-то сбоку слабый, чадящий огонёк, а выше — лицо Смородина, бледное, с провалившимися глазами.

— Пей.

В зубы стукнулась фляга и я жадно глотнул. Каюсь, думал, ротмистр согревается полынной или коньячком. Оказалось — чай, сладкий, крепкий, холодный. Неожиданно. Горло саднило, я бы сейчас и болотной воды выпил. Глотнул ещё, потом ещё, и только когда влага разлилась по груди, до меня дошло: я дышу.

Воздух был. Плохой, тяжёлый, вонючий, но — был. Я сел, привалился спиной к стене, огляделся. Света от фонаря хватало на два шага вокруг, и в этом круге я увидел стены. Совсем другие стены, не из щелястого горбыля. Здесь крепь была старше, плотнее, доски тёмные, почти чёрные, и стояли они ровно, не вразбежку, а как положено. Да и пространства было больше — вдвоем разойдешься без труда.

— Где мы? — спросил я. Точнее, попытался спросить. Голос прорезался не сразу, пришлось откашляться.

— А я почём знаю, — Смородин сидел рядом, привалившись к той же стене. — Воздуховоды здесь точно есть. — Он кивнул куда-то в темноту. — Там дальше нормальные глиняные трубы в потолке, оттуда и тянет.

Я еще раз, внимательнее, посмотрел на стены. Старая крепь, лиственница, ровные ряды. Таких здесь быть не могло. Мы шли по гнилью и рукожопству, а оказались в тоннеле, который строили лет сто назад, как минимум, да ещё и с умом.

— Просыпайся уже, — поторопил Смородин, — замерзнешь.

— Я вообще не спал, я медитировал. А что меня выключило, так это побочный эффект, —пробормотал я, окончательно приходя в себя.

Я сидел задницей на холодной земле, спиной опирался на такую же ледяную стену, ноги были свернуты кренделем на одну сторону. Попробовал шевельнуть и чуть не взвыл — в тело мгновенно вцепились тысячи чихуа-хуа.

— Живой? — мрачно спросил ротмистр.

— Хрен знает, приятель. Что за дивное местечко, просветишь?

— Меня бы кто просветил, — огрызнулся ротмистр, — только я тут никакого просветителя не вижу. Ни Жана-Жака, ни Вольтера. И даже ты потерял сознание. Я тащил, сколько мог… потом понял что меня тоже вырубает. Фонаря нет, фонарь там бросил.

— Зачем?

— А куда его, в зубы? Ты, знаешь ли, не букетик ромашек, в одной руке не унесешь.

— Спасибо…

— Не шуршит, — привычно фыркнул Смородин.

— А как ты-то на ногах остался?

И тут я увидел редкое зрелище — ротмистр смутился.

— Ты не поверишь, — сказал он, — мне явилась Она.

— Кто — Она? — осторожно уточнил я, вспомнив свою Черную Курицу. Если у нас был групповой глюк, то… К черту, даже думать об этом не хочу.

— Богородица, — шепотом выдохнул Смородин, — точь в точь такая, как на иконе. Прошла по этой мерзкой, сырой кишке — словно светом все озарила… и время от времени руку подымала и показывала на что-то. Я не понимал, но шел и отмечал. Трижды показала, а потом исчезла, растворилась в темноте, только улыбнулась мне так строго, но ободряюще, — Смородин тряхнул головой. — Я взял лопату и пошел, и в первом месте, где она указала рукой, начал копать… и там был воздух. Сладкий, как сон перед самым рассветом.

— Почему же не поверю, — тихо сказал я. — Вполне поверю. У кого курица, у кого… Хороший тебе глюк явился, информативный. Только не пойму, если ты фонарь-то бросил, чтобы меня вытащить, откуда он тут взялся? Сам пришел?

— Тебя я еще раньше бросил, — спокойно признал ротмистр. — Понял, что вдвоем не уйти, так хоть сам выскочу, и метнулся назад. Только ноги заплелись… а потом Она явилась. И сразу стало все просто и не страшно. И фонарь нашелся, и труба эта. И силы тебя тащить. Ты поэтому не хотел в ход этот лезть окаянный?

— И поэтому тоже, — пробормотал я. — Помоги встать. Не знаешь, сколько сейчас времени?

К счастью, карманный брегет ротмистра ходил исправно. Он поднес часы к самому огоньку.

— Четверть десятого… Там, наверху, смеркается уже. Скоро жандармы к сторожке выйдут. Выходит, мы эти несчастные десять верст чуть не шесть часов шли? — взглянул на меня и очень спокойно подытожил: — Княжна этот путь не выдержит.

— Не выдержит, — согласился я.

Тащить по этому промерзшему адовому шкуродеру двух девчонок — безумие, даже если мы уговорим их переодеться из своих юбок с корсетами в нормальную одежду.

— А этот, второй ход? Он вроде нормальный? Фонарь тут ровно горит, огонек бодрый, — Смородин потер подбородок. — Судя по направлению, он должен в деревню вести?

— Предлагаешь по нему рвануть? — Я протянул руку, ротмистр без слов вложил в нее часы. — Не успеем. Ксению вот-вот застрелят. Нам сейчас ноги в руки и бегом, рысью, сука, галопом… Нам нужно, кровь из носу, успеть предупредить девчонок, чтобы к окнам не совались, там, сука, снайпер нехренический… Ходу, Гриша, ходу.

Я одним слитным движением поднялся, словно и не помирал пять минут назад. Перехватил у ротмистра фонарь тем хватом, которым привык держать стропорез, и нырнул в тоннель.

… Расплескалась синева, расплескалась, по петлицам разлилась, по погонам…

— Это за каким надом? — опешил Смородин, когда я добыл из-за пазухи дамский чулок с прорезями для глаз и натянул на голову.

— Считай, что по религиозным соображениям. Посланцев Неба смертные лицезреть не должны.

— А я, выходит, избранный? Или того… не жилец?

— А это, Гриша, зависит только от тебя. Как сработаешь, так и огребешь. Либо грудь в крестах, либо голова в кустах. Но вообще, — я улыбнулся, благо под чулком было не видно, — к тебе же Богоматерь лично явилась, а она в небесном табеле о рангах стоит намного выше каких-то там ангелов.

— Намекаешь, что командовать мне?

— Разве я намекаю? Моя задача — княжна Трубецкая… А уж кого из вас с Борисовым первым в раю встречать и в каком чине — мне пополам. Понятно объяснил?

Он немного помолчал. И сделал абсолютно правильный вывод:

— Как поп — молитву. Если ты Ксению Андреевну вытащишь, а меня пристрелят, ты ручку крутить не будешь?

— И другому никому не дам, — подтвердил я.

— Что ж… Спасибо за честность.

— Не шуршит, — фыркнул я и ткнул ротмистра кулаком в плечо, — не кисни, Гриша, прорвемся. Из там семеро сейчас. Жандармов больше, но мы постараемся счет сравнять. А дальше Бог не выдаст — свинья не съест.

— Эк тебя на народную мудрость прорвало, — ротмистр с трудом протиснулся назад, уступая мне место, — ты тяжельше, господин Ангел. Если эта дура под тобой не подломится, то меня всяко выдержит.

— Молодец, — я рассмеялся, — так и надо. Правильно, Гриша, чего долги копить. Их надо сразу отдавать, пока проценты не набежали.

Я взялся рукой за балку, которую и сейчас в деревнях называли тетивой. Как и подозревал, ни о каких гвоздях не было и речи: перекладины крепились нагелями: подручным инструментов выбирали отверстия, вставляли туда деревянные колышки и заливали козеиновым клеем… От времени и сырости конструкция ослабла, ступени можно было прокрутить рукой. Но толщина балок внушала некоторый умеренный оптимизм, если не поскользнусь, вес лесенка должна выдержать.

По идее в потолке должен был быть люк — стандартная крышка уложенная в деревянных пазах заподлицо, но… тут ее не было. Ни крышки, ни ручки, ни квадратной, ни прямоугольной — лаз просто заканчивался плотно сбитыми деревянными досками, из которых торчала труха и косичками спускались обрывки паутины.

Что за странный выверт инженерной мысли?

Попробовав ступень сначала рукой, потом ногой — я осторожно перенес на нее тяжесть тела. Конструкция «ходила», но держала и я рискнул влезть повыше. Уперся рукой в потолок — тот даже не шевельнулся.

В чем дело? Люк не может быть таким тяжелым. Я настолько устал? Или… сверху что-то стоит? Что-то или кто-то? Тот самый лось из леса…

— Эй, Мартын, — тихонько позвал я, вцепившись в тетиву, — если ты там стоишь, будь человеком, отойди.

Я подал рукой изо всех сил — доски даже не шевельнулись. Такое впечатление, словно я пытался приподнять всю избу. Ну вот что ты за человек, Мартын? Стоишь, как истукан, а под тобой люди мучаются.

— Низвержен он был на землю, и ангелы его были низвержены вместе с ним, и не нашлось уже для них места на небе, — ехидно прокомментировал Смородин.

— Иоанн Богослов, глава двенадцатая, стих седьмой, — бросил я, — для атеиста ты недурно знаешь Писание, Гриша.

— По Закону Божьему в нашей гимназии меньше «отлично» иметь не дозволялось, иначе пороли нещадно… Двинься малость…

Я с ужасом понял что он карабкается вверх, ко мне — эта жуткая лестница и одного держала с трудом!

— Давай вместе, Ангел, в бога душу мать…

Мы уперлись плечами и навалились со всей дури. Люк шевельнулся и, наконец, пошел вверх — медленно, тяжело — и только тут до меня дошло, почему было так тяжко: люка не было, мы со ротмистром толкали вверх целую секцию пола.

— Свайп вправо, свайп влево… — пробурчал я, зацепился за край и вытолкнул себя в тепло сторожки.

И чуть не сверзился обратно, в ледяной холод. Потому что прямо на меня неотрывно смотрели огромные серо-голубые глаза — и восторга в них не было. Был ужас.

Княжна Трубецкая, хвала всем небесным силам, пока живая и невредимая глубоко вдохнула…

— Успокойтесь, — торопливо сказал я, — не кричите, я друг.

Ксения стремительно отодвинулась назад, выставив нами горящую свечу, хорошо, не перекрестилась:

— Ваше имя! — жестко потребовала она.

— Ну, скажем, Ангел. В данном случае можете считать меня своим ангелом-хранителем.

— Голубой! — азартно крикнули сзади, — Откуда он тут?

Я обернулся. На меня уставился лохматый русоволосый паренек в студенческой тужурке.

…Что, женский чулок на голове сейчас выглядит как каминг-аут? И только спустя долгую секунду до меня дошло — голубыми здесь зовут жандармов. К ориентации это не имело никакого отношения.

Небольшая сторожка и раньше не годилась под кадриль, а когда появились мы со Смородиным, стало откровенно тесно.

Большую часть единственной комнаты занимала русская печь с зевом, закрытым заслонкой и просторной лежанкой — оттуда свесились две головы: как в сказке — старик да старуха. Хозяева? Похоже на то.

Печь делила комнатушку на две части: в одной на лавке сидела княжна, в другой толпились: знакомый мне лось Макар, еще одна бородатая личность с берданкой, седой мужичок в цивильном пиджаке, два пацана — лохматый, тонкий, похожий на молодого Есенина и крепыш с плотным ежиком русых волос… постойте, а где? Да нет, на месте — Мария Гавриловна просто обладала полезнейшим для личной горничной умением — сливаться с обстановкой.

На «княжеской» половине стоял стол, куда водрузили ящик, похожий на шарманку — у него даже ручка была.

Прибор тянул меня неимоверно — в то, что Дзен что-то мог я не верил напрочь, хоть стреляйте меня… а вот эта штучка выглядела серьезнее. Но кто меня к ней подпустит? Да и не физик я ни разу.

— А куда Аркашка с Яриком девались? — Смородин по-простому, не тушуясь, присел на длинный сундук, согнав с него «Есенина». Ротмистр хорохорился, но пальцы у него подрагивали. Умотали сивку крутые горки.

— Им удалось выбраться, Григорий Иванович, — отозвалась Маша, — мы ждем…

— Подмоги?

Девушка кивнула. Держалась она неплохо, боялась, но не истерила. Пожалуй, с наперсницей княжна не промахнулась.

— Напрасно? Их взяли?

— Насколько я знаю — нет, — вмешался я. На меня покосились как на фантомаса… хотя эту личность тут пока и не знали.

— Может быть вы, любезный, окажете честь если не всем нам, то хотя бы ее светлости и снимете свой эээ… головной убор? — сварливо спросил седой.

— Может и окажу, — фыркнул я, — но потом, извините за банальность, мне придется вас всех пристрелить. Включая ее светлость. Все еще настаиваете, господин Можаев?

— Откуда вам известно мое имя?

— Ангелам с небес многое видно. И дни прошедшие и грядущие, и деяния, и мысли человеческие, — Смородин поискал глазами воду, не обнаружил и непритворно огорчился, — А уж ваше фамилие, Натан Степанович, и вовсе никакая не тайна. Я бы на вашем месте про другое спросил… раз уж представился случай.

— И про что же? — голос княжны прозвучал негромко, но очень отчетливо. Ксения чуть повернула голову ко мне — и я снова потерялся в этих глазах, холодных как северное море и глубоких, как шахта. Ох, не к добру такие симптомчики, не к добру. Сейчас колени ослабеют, сердце зайдется… О чем там еще пишут поэты? Не дай Вседержитель, сам начну стихи складывать: «Ваши трехдюймовые глазки путем меткого попадания зажгли огнедышащий пожар в моем сердце».

Волевым усилием я отогнал мысли, приятные, но несвоевременные.

— Например, сколько жандармов караулит вас у этой избушки на курьих ножках. Где расположены остальные секреты. Можно ли вам воспользоваться с темнотой тем же путем, которым ушел Аркадий…

— Можно? — встрепенулся Есенин (так и буду звать парня, раз уж позывной прилип).

— Сразу — нет. И думать забудьте. Про овраг Борисов по началу запамятовал, и ваши товарищи свой шанс получили. Но сейчас он о нем вспомнил, и там вас встретят пули. В темноте цель найдет не каждая, но кто-то из вас останется в том овраге навсегда.

— Нас смерть не страшит, — Ежик, второй студент, вскинул квадратный подбородок… парень уже бреется. И не по годам молчалив. Кто ж он такой? Ближний круг Ксении я знал неплохо, но, в основном по словесным описаниям. Не писали с «подлого сословия» поясных портретов.

— Ничуть не сомневался в вашей храбрости, Николай Эрнестович*, — наугад выстрелил я. И по тому, как вытянулось круглое лицо будущего члена «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» с позывным — Грач, понял, что попал в яблочко. — Значит, готовы рискнуть во имя свободы и чести попавших в беду товарищей?

— Предположим, — кивнул Ежик, — Вы хотели предложить мне остаться и прикрыть отход основной группы, — парень кивнул головой на отверстие в полу, где темнел зев тайного лаза. Закрывать мы его не стали, хоть какая-то дополнительная продувка.

— Вы согласны?

— Не вижу к тому никаких препятствий, — степенно отозвался парень, — при одном условии.

— Ооо, — вот уже и торговля пошла, — деланно рассмеялся Смородин, — а как же бескорыстная любовь к свободе?

— Своим путем, Григорий Иванович, так же как и ваша бескорыстная любовь к науке, — Ежик усмехнулся и я сообразил, что он старше, чем кажется, — А условие мое будет простым до нельзя. Один из вас составит мне компанию.

Я хотел сказать, что господин революционер малость приборзел… но не успел.

— Годится, — опередил меня Смородин и запустив руку в свой заплечный мешок, вытащил тугой сверток. — Мария Гавриловна, будьте так любезны, передайте это ее светлости. Свой комплект найдете во втором мешке. И поторопитесь, у нас не все время этого мира.

В этой компании фраза прозвучала иронично.

Я предвидел баталию с переодеванием девушек в штаны, все же для этого времени идея была шокирующей и даже скандальной… но, похоже, и княжна и ее наперсница уже набегались по лесу на каблуках и в корсетах, и сообразили, что стали обузой для группы. Они даже с портянками справились сами. Правда, неизвестно как… мы все в это время деликатно отвернулись.

— Сейчас, — сказал ротмистр, сверившись со своим швейцарским брегетом. — Почти вписались.

А затем повел себя максимально странно, и если б я не успел оценить этого человека, я бы решил, что он спятил. Не обращая внимания, что пол грязный, ротмистр встал на четвереньки и пополз в сторону печи.

— Григорий Иванович? — изумилась Маша, — вам плохо?

Я раньше других сообразил, что задумал ротмистр и поразился — до чего четко работает у него голова. Пожалуй, если он сядет в кресло Шуваева, или с помощью князя Трубецкого доберется до царя, никакой революции в России не будет… помочь ему, что-ли? Или, наоборот, пристрелить от греха подальше?

Целью Смородина оказался старый ухват с рассохшейся ручкой. Аккуратно прихватив его, и поглядывая в сторону окна, он продолжил путь и оказался на «княжеской половине».

— Все на пол, — отрывисто скомандовал он, — барышни, вас не касается.

В пыли лежали торопливо сброшенные платья. Подцепив на ухват то, что принадлежало княжне, ротмистр выставил его перед собой как удочку и повел к столу с ящиком.

Дзинь… разлетелось стекло. Словно подсекая невидимую рыбу Смородин дернул ухват вниз и потащил платье по полу.

— Ну вот… — удовлетворенно кивнул он и перебросил ворох сатина мне, — полюбуйся, господин Ангел.

Платье было продырявлено метким выстрелом в районе живота.

— На поражение бил, сволочь.

— А тут иначе и никак, — встрял Ежик, — Простите уважаемые, я охотник. По ногам с этого угла не выстрелишь.

Княжна Трубецкая, закутанная по самые уши в мужицкий кафтан, смотрела на дыру от пули и с лица ее сходили краски, сменяясь смертельной бледностью. Экая впечатлительная натура. Вообще-то, при таких увлечениях следует иметь нервы покрепче.

— Кхе-кхе-кхе… — шумно прокашлялся Смородин.

— Что с тобой, Гриша? — удивился я, — никак простудился?

— Не дождешься. Распеваюсь я… Тряпица какая белая найдется?

— На саван?

— Шуточки у тебя, — ротмистра передернуло, — хотя у вас, ангелов, это может как сапоги после дороги почистить? Пойдем, Коля-Николай, выйдем на крылечко, да покричим для аппетиту.

Ежик, не споря, поднялся.

Из-за дверей пахнуло жаром, а сладкая парочка выбралась наружу и принялась усиленно размахивать наволочкой, разгоняя комаров.

— Эй-гей-гей! Не стреляйте! У нас бомба! Десять фунтов динамита! Если сунетесь — взорвём всё к чёрту!

Жандармы замерли за плетнём. Не лезли. Боялись.

— Чего хотите? — крикнул кто-то оттуда, видать, старшой.

— Выйти хотим! — крикнул Смородин. — Живыми выйти! Дайте пройти — бомба останется здесь!

— Выходите по одному! — донеслось с той стороны. — С поднятыми руками! Бомбу оставите!

— Не пойдёт! — подключился Ежик, угадав мелодию по первым трем нотам. — Выходим все сразу, с оружием. Или взрываем! Барышню вы убили, а мы ее приказы исполняли.

— Мы люди подневольные, — раненым лосем заорал ротмистр, — служивые. Что барышня приказывала, то и делали. А теперь уйти хотим.

— Что за барышня такая? — полюбопытствовал кто-то из жандармов на порядок тише и высунулся из-за плетня.

— Мы вам ее оставим, сами разбирайтесь, — уверенным юношеским баском рявкнул Ежик, — можете дух вызвать, этот, духовный стол повертеть, как в салонах.

— А вы нам жизню тяжелую не облегшите? Мы ить тож люди служилые.

Жандарм и вовсе высунулся по пояс. Седой вскинул, было, ружье, намереваясь послать пулю прямо через дверной проем, но Ксения заметила и вскинула ладонь в жесте запрета.

­— А мы знать не знаем, кто такая, — Ежик картинно развел руками, — деньги давала, золотом и ассигнациями. Кольца на ней приметные, может по ним что найдете. Одно так даже с печаткой. А второе с воооот таким алмазом, — парень изобразил пальцами куриное яйцо, не меньше. Потом словно опомнился и урезал до перепелиного. Но все равно, размер брильянта поражал воображение.

— Неужели поведутся? — не поверил я.

— Даже не сомневайтесь, — голос седого сочился презрением, — шакалье известное, за двугривенный удавятся, а тут целый алмаз.

Протекли еще пара минут, медленные и печальные. Наволочкой больше не махали и комары, привлеченные светом, валили в избу как купцы на ярмарку, целыми семьями и бригадами.

— Нам это… подумать надо чутка, — наконец сподобился жандарм.

— Думайте, — великодушно разрешил Смородин, — мы пока никуда не уходим.

— И бомбу не трогать! А то Павлуша вас быстро окоротит, как барышню вашу. Точка у него пристреляна. Кого у ящика увидим, по тому завтрева и будет поп служить. Понятно, нет?

Ежик махнул в знак того, что все поняли, вопросов нет. И наконец парочка парламентеров убралась с крыльца, ко всеобщему облегчению. Комариные атаки всех достали.

— Что дальше? — полюбопытствовал Есенин.

Остальным было интересно не меньше, но Можаев считал, что ему не по чину, Ксения вообще была барышней сдержанной, а прислуга без приказа рот не открывала.

Ротмистр взглянул на чубатого как цыган на лошадь, оценивающе. И подмигнул:

— А дальше ты, парень, скидай одежу и переодевайся в зеленое. Марией Гавриловной будешь.

— Чего? — опешил тот. — А чего я то?

— А кто? — резонно возразил ротмистр. — Ну, могу и я. Как думаешь, сильно я похож на Марию Гавриловну?

— Да прямо вылитая она, — захохотал Ежик, — со спины так одно лицо!

* Николай Эрнестович Бауман, позывной «Грач», как раз в это время отбывал ссылку а данной местности. Естественно, его участие в сомнительных делах со временем полностью на совести фантазии автора, реально эта личность занималась агитацией среди рабочих.

«Ксению Андреевну» набивали соломой в четыре руки. Сама княжна смотрела на это почти языческое действо круглыми глазами и помалкивала. Простреленному платью кое-как придали форму, уложили на лавку и накрыли старым стеганым одеялом.

Холод обхватил за плечи и тело мгновенно покрылось гусиной кожей. Я с самого начала знал, что придется снова сюда лезть, но гнал от себя неприятную мысль, как гоняют назойливую муху — черт ли толку думать, прыгать надо.

Успокаивало лишь одно — время идет, оно всегда идет. Его не остановить, хоть что делай — и пройдут же эти бесконечные пять или сколько там нам понадобится часов, мы выйдем на божье солнышко, согреемся. И будет Сашка с коляской. Девушек надо будет сразу же отправить в деревню, и наказать кучеру, чтобы парковался… или как это сказать? — к черному ходу, не к парадному.

А там Маша проведет Ксению специальным коридором для прислуги. Если повезет — успеем до утра. Нет… ну, прислуга и есть прислуга, дорожит местом — так будет держать язык за зубами.

Неудобный фонарь мешал адски. Ручка прокручивалась и плошка грозила опрокинуться и загасить огонек — так то не катастрофа, можно разжечь заново, огниво с собой, но… вот попробуйте это сделать в полной темноте, и не спичкой, которая более-менее предсказуема, а вот таким инструментарием? Боюсь, удержать язык не смогу и милые барышни обогатят свой словарный запас. То ли дело галогеновый карандаш, который можно удобно сунуть за ухо, или шахтерский налобник. Но чего нет — того нет.

Усталость медленно, почти сладко растекалась по телу. Еще немного и она затопит кончики не только пальцев — волос, и тогда уже сдвинуться с места будет нереально. Разве что с помощью тягача…

Да, Вереск, подкузьмила тебе спокойная и сытая жизнь. Был мужиком, стал манной кашей в пластиковом стаканчике. Марш-бросок-то плевый, налегке, по холодку… В чем дело? Неужели ТАК ударил по мне страх задохнуться? Долбаный страх, обычная физиологическая реакция.

Сигнал от рецепторов по черепно-мозговым нервам во все лопатки чешет не в кору, где мы мыслим, а сразу в ствол мозга — самую древнюю часть, которая отвечает за дыхание и сердцебиение. Ну и до кучи… всегда, везде самые важные донесения дублируются: второй сигнал на той же скорости несется в амигдалу — центр паники… Амигдала не анализирует «а может, это просто тренировка?», она этого просто не умеет, там нет такой функции, не предусмотрена природой. Амигдала орет: «ЭТО КОНЕЦ! ДЕЙСТВУЙ КАК УГОДНО, НО ПРЯМО СЕЙЧАС!» И заставить себя успокоиться силой воли нельзя — амигдала мощнее коры в этом вопросе.

Несколько мгновений неконтролируемой, животной паники, гормональный шторм: адреналин — норадреналин — кортизол… И постстрессовый откат.

Его как раз можно задержать, тут мозг вполне идет на компромисс и готов договариваться с телом, если до помощи, например, нужно еще добраться через леса и болота. Но предмет договора всегда — отсрочка. Только она. Ни на что больше мозг с телом не договариваются. Рано или поздно ты получаешь свое: полная апатия, тупость, ватные мышцы, тремор…

Я вытянул руки перед собой: пальцы подрагивали. Тело «отряхивалось» от пережитого в тоннеле и после, в сторожке. Нашло время, конечно. Но пришлось признать — в ближайшие сутки я не боец. Если не закинуться чем-нибудь реактивным типа ударной дозы витамина В, магния и адаптогенов… Есть в этом мире и этом времени ашваганда?

— Господин Ангел, — негромкий голос княжны выдернул меня из бесполезной саморефлексии. Не время и не место.

— Да, ваша светлость, — я повернулся к девушке и она невольно отвела глаза. Беседовать с чулком вместо лица — то еще испытание для барышни из хорошей семьи…

— Что дальше? Мы отсидимся здесь и пойдем обратно?

— Хороший вопрос, — признал я, — главное, своевременный, — княжна терпеливо ждала, светло-серые глаза, кажется, даже не моргали, — не лучшее решение, Ксения Андреевна. Если ваша группа вырвалась в полном составе — это один расклад, самый для нас удачный…

— А если нет?

— А если нет… вы и сами все понимаете, ваша светлость.

— Мои люди ничего не скажут.

— Ради бога, — я поморщился, — им и не надо ничего говорить. Борисов прекрасно знает, что в составе группы две девушки: вместо одной ему предъявят парнишку в юбке, вместо второй соломенное чучело — как думаете, штаб-ротмистра получится убедить, что вот это чучело и руководило операцией? Дальше резонный вопрос — куда вы делись, Ксения Андреевна? По воздусям ушли? Были вознесены на небо во плоти как пророк Илия? Я и то удивлен, почему по нашим следам еще никто не явился в эту… — нецензурное слово замерло на языке, я покатал его, признал правильным, но не годным для этого разговора и со вздохом заменил нейтральным, — в этот схрон.

— Но вы же на что-то рассчитывали?

… На то, что нам удасться опередить бюрократическую машину империи и казачьи разъезды выедут на охоту, когда Ксения и Маша будут уже сладко дремать, покачиваясь в Сашкиной бричке.

— Расчет не оправдался, — повинился я, — вмешалось нечто. Может быть, провидение? Я уже видел такое, и, признаться — не смог найти этому явлению научного объяснения. Может быть, вы мне подскажете, Ксения Андреевна?

— Может, и подскажу, — не удивилась княжна, — но для этого мне следует знать, что за явление вас так смутило, господин Ангел. В сторожке вы не показались мне человеком, которого легко обескуражить.

— Благодарю за столь лестное мнение, — с раздражением удалось справится, голос не подвел. Я огляделся вокруг: Мартын занял место у двери, встал на часах и застыл. Наш негромкий разговор интересовал его, примерно, как виды на урожай апельсинов в Аргентине, он слушал только тоннель. Опасность грозила оттуда, старый солдат понимал это лучше нас всех, вместе взятых и расслабляться не спешил.

А Мария… спала. Крепко, привалившись щекой к листвяной доске, отсвет фонаря ложился неровно и делал ее лицо старше. Такой она станет лет в тридцать пять — зрелая, ошеломляюще красивая женщина, сильная своей верностью тем, кого однажды сочла своими. Во время волнений первой революции она спрячет семью князя и храбро выйдет под пули пьяных солдат. На ее могилу я, сентиментальный кретин, как-то принес белую сирень.

— В этих подземельях случается странное, — заговорил я, на ходу подбирая слова. Врать княжне я не видел смысла, но правда выглядела столь замысловатой, что не вдруг расскажешь. — Мы с другом как-то проплутали целые сутки а, вернувшись домой, обнаружили, что этих суток словно бы и не было. Мы вернулись в «накануне»…

— Механический дзен, — встрепенулась княжна, — но Смородин клялся, что посторонние люди не пострадают от испытаний, они даже ничего не заметят, лишний день исчезнет из памяти как не было. Как вам удалось его запомнить?

…Замысловатая дура с манометрами и барометрами была тут совершенно не при делах, в ЭТОМ я по-прежнему был уверен на сто процентов. Но, благодаря ей, разговор свернул с опасной дорожки, и я вздохнул с облегчением:

— Ключи, ваша светлость.

Следующие пол часа прошли полезно и познавательно. Я, как мог подробно, посвящал княжну в тонкости мнемоники — она впитывала новую информацию как губка.

— Вы поэтому смогли сохранить в памяти все варианты отмененного прошлого? — пухлые губы, нижняя чуть больше, сложились в мимолетную, но заразительную улыбку, и я поймал себя на том, что улыбаюсь в ответ как дурак, — а меня убивали каждый раз в одно и то же время и в одном месте?

— Какое изощренное коварство, Ксения Андреевна, — я восхищенно цокнул языком, — это и есть знаменитое искусство салонной беседы? Я и не заметил, как выболтал то, о чем следовало молчать.

— Именно оно, — подтвердила девушка, — но не уходите от темы.

— Я не знаю. Я не присутствовал ни при одной из ваших смертей. Я просто каждый раз видел тело, — признался я. А что? Спалился так спалился.

Ее лицо не дрогнуло. Продолжая улыбаться все так же спокойно и отстраненно, она спросила:

— Зачем вы каждый раз рисковали своей жизнью, господин Ангел? Ведь не ради прекрасных глаз, моих или Машиных… Вам приказал папА? Или вы тут ради своего интереса? Но что это за интерес: деньги, связи, чертежи механизма? Я должна это знать, прежде чем пойду за вами и поведу своих людей.

— Вы УЖЕ идете за мной, Ксения…

— С завязанными глазами, — с досадой сказала она.

Я помолчал. В словах княжны была правда, и эта правда требовала ответа. Не отделываться больше мнемоникой, не уводить разговор в сторону, просто сказать как есть.

— Хорошо, — выдохнул я. — Без уловок. Но тогда, ваша светлость, вы должны сразу принять одну вещь: то, что я сейчас скажу, не имеет смысла. С точки зрения разума, житейской логики — это чистое безумие.

Ксения Андреевна смотрела на меня с терпеливым, почти хирургическим спокойствием.

— Не ради денег, не ради чертежей и уж точно не ради приказов его светлости. Я даже не представлен князю, он не знает о моем существовании. И ваши глаза, княжна, действительно прекрасны и способны свернуть мозги любой особи в брюках… я даже врать не буду, что, раз увидев их, остался в разуме, но нет — не ради них. Не только ради них, если быть точным.

— Тогда ради чего? — голос у неё сел на полтона. Не от страха — от напряжения.

— Я когда-то, — медленно заговорил я, — увидел вас. Не в этом подземелье, не сегодня. Первый раз — на могиле. Мои цветы, ваше имя на кресте, и вы живая, живая, стоите за моей спиной и спрашиваете: «Вы кого-то потеряли?» А потом вы являлись ко мне бесчисленное количество раз во сне, и пару раз — в черном зеркале.

Она моргнула. Впервые за весь разговор.

— Вы… бредите?

— Возможно. Но вы спросили — зачем я каждый раз лезу в эту мясорубку. Затем, что в шести вариантах из десяти вас убивают. В трёх — вы успеваете выстрелить в меня, увидев в сторожке, как поднимается пол и оттуда лезет чудище непонятное… И только в одном, — я позволил себе кривую усмешку под чулком, — в одном вы сидите здесь, задаёте вопросы и злитесь на мои увёртки.

— А где гарантия, что сейчас — тот самый один?

— Гарантий нет. Но я, ваша светлость, ставлю на вас. И пока не проиграл.

Повисла тишина. Мартын кашлянул у двери — деликатно, как умеют только старые солдаты. Маша во сне вздохнула и перевернулась на другой бок.

Ксения Андреевна опустила глаза — впервые за весь наш странный диалог.

— Вы ненормальный, господин Ангел.

— Это мне уже говорили. Несколько версий меня назад.

Она подняла взгляд — и в нём не было ни страха, ни отвращения. Только усталое, почти нежное любопытство.

— Ладно, — сказала княжна. — Снимите чулок. Хочу видеть лицо того, кто упрямо ставит на меня, когда все ставки уже проиграны.

В сторожке воняло кровью, махоркой и сырой глиной. Можаева уложили на лавку, под голову сунули скатку шинели. Фельдшер возился с раной, бормотал себе под нос не то молитвы, не то ругательства. Пуля зацепила ребро, прошла навылет, крови было много, но фельдшер буркнул довольно уверенно: «жить будет, ежели богу не надоел».

Борисов стоял у окна, заложив руки за спину. За его спиной Степанчук тихо командовал обыском. Унтера шарили по углам, стучали по стенам, переворачивали лавки. Ничего. Только в углу валялось чучело в женском платье, простреленное, но без единого пятнышка крови на платье.

— Чисто, вашбродь, — доложил Степанчук, вытирая пот со лба. — Ни бумажки, ни оружия. Одна эта кукла.

Борисов кивнул, не оборачиваясь. Он смотрел на Можаева. Тот лежал с закрытыми глазами, но был в сознании — веки подрагивали, пальцы руки, свисавшей с лавки, чуть шевелились. Слышал все, собачий сын.

— Господин хороший, — Борисов подошёл к лавке, сел на табурет, поставил локти на колени. — Вы человек неглупый. Я это вижу. И я не собираюсь угрожать пытками или обещать вам золотые горы. Вам не повезло, рана у вас плохая. Но если отсюда быстро попадете в больницу, вам сделают перевязку и дадут лауданум, будете жить и, возможно, даже, здравствовать. Съездите в ссылку, куда-нибудь в Тифлис, для поправки здоровья. Через три года вернетесь и продолжите портить мне кровь. Как по мне — отличная перспектива… Но ведь может и по-другому выйти. Я сейчас… просто забуду о том что, вы ранены. Мало ли: бессонная ночь, там, похмелье. Ну или просто я такой кровавый сатрап, душитель прав и свобод, для кого живые люди — мясо. Бросят вас на телегу, до города растрясут, потом ночь в каталажке под шарами… Там ори не ори, никто за доктором не побежит. Глядишь, к утру преставитесь. А через три дня и закопают.

— Чего нужно? — проскрипел Можаев. Рана ныла и дергала, дышать было трудно, и перспектива безымянной могилки через три дня казалась куда вернее, чем солнечный Тифлис.

— Мне нужен ответ на один вопрос: где барышня Трубецкая?

Можаев молчал. Долго. Потом открыл глаза, посмотрел на Борисова с ленцой, почти с брезгливостью.

— Дайте подумать… Гуляет в садике под луной с томиком стихов Беранже.

— Шутите? — Борисов усмехнулся. — Это хорошо. Говорят, кто шутит, тот выживет. Вы хотите жить, господин Можаев, или вам всё равно?

— Да как сказать… Простудиться на ваших похоронах было бы довольно заманчиво, господин штаб-ротмистр.

— Я могу обеспечить вам эту возможность, — Борисов остался невозмутим и самую малость ехиден, — И знаете что? От вас не потребуется вообще ничего. Даже потери чести, достоинства, предательства товарищей по борьбе… Ничего.

— Неужели?

— Сейчас мои люди выйдут покурить и оправиться. А вы… скажем, рана воспалилась, и вы начали бредить. А в бреду, как известно, мало ли что можно ляпнуть. За такие вещи суда нет, даже Страшного.

Можаев молча и хмуро отвернулся к стене.

Борисов посидел ещё минуту, потом встал и вышел в сени. Степанчук последовал за ним.

— Что думаешь? — негромко спросил штаб-ротмистр.

— Думаю, вашбродь, этот молчать будет как колода дубовая, хоть на куски его режь. Видал таких… — ответил Степанчук, кивнув в сторону избы.

— А про обыск? — унтер вскинулся, собираясь то ли возмутиться, то ли побожиться, но Борисов не позволил себя перебить, — Скажи, только честно — вот ты веришь, что девица Трубецкая могла обернуться птичкой и упорхнуть в окно? И крест на том поцелуешь? Может, вы все же что-то упустили?

Степанчук помялся.

— Может, и упустили. У них, у этих… своя манера.

— Возвращайся, — сказал Борисов. — Обыскать ещё раз. Медленно. Каждый дюйм. Пол, стены, печь. И под полом — тоже.

— Под полом? — Степанчук с сомнением глянул на доски. — Там, вашбродь, крысы одни.

— А ты что, крыс боишься? Постарайся, унтер, выкрутишь что — лично на именины кота подарю. — Степанчук ошалело глянул на него, а штаб-ротмистр договорил, — и содержание на него положу, рубль в месяц, пока живой будет. Годится тебе такая негоция? Больше крыс не боишься?

Заезжий орел не шутил, вот ни одного разочку!

— Павлушка, бери Аксакова и геть ко мне, — обрадованно рявкнул Степанчук. — Не извольте беспокоиться, вашбродь, щаз мы это гнездо смутьянов по бревнышку раскатаем, и из землицы выкопаем хоть ложками.

Обыск начали заново, методично, с фонарями, простукивая каждую половицу. Можаев наблюдал из-под полуприкрытых век, и на лице его играла лёгкая, высокомерная усмешка.

Прошло с четверть часа. Унтера уже начали сопеть — им то никто кота подарить не обещался, когда в углу, у самой печи глазастый Павлушка заметил, что одна из половиц, аккурат крайняя, лежит неровно, словно бы бочком.

Подковырнули — оказалась не прибита, а только приставлена, и свежая сырая глина темнела на сгибе.

— Свечу, — скомандовал штаб-ротмистр.

Узкий, обшитый досками ход, судя по запаху, уходил куда-то в сторону реки.

Жандарм выпрямился и посмотрел на Можаева. Тот побледнел, это было заметно даже в хилом, неярком свете, лицо стало напряжённым, но не испуганным — скорее злым.

— Не знаю, куда он ведёт, — сказал он сквозь зубы. — И не знаю, кто туда пошёл. Я был на прорыве. А это… — он кивнул в сторону лаза, — это не моё.

— А чьё? — спросил Борисов.

— Тех, кому вы не страшны. Ищите. Догоняйте. Только учтите — там, внизу, вас могут ждать. И не с пустыми руками.

Борисов повернулся к Степанчуку. Тот ждал, хмурый.

— Не лезем, — после некоторого колебания решил Борисов и унтер едва слышно выдохнул, — Не дураки. Выход найдём снаружи. Обойти овраг, проверить все кусты, все ямы. И тихо, без шума. Если они там — мы их возьмём, когда вылезут.

— А если выход в другом месте? — все же спросил Степанчук. — Уйдут ведь.

— Значит, уйдут. Но рисковать людьми в этой норе… — Борисов посмотрел в чёрную дыру, — нет. Там один человек с револьвером — и мы все покойники.

Он накрыл половицу ногой, придавил.

— Павлушу ко мне. И скажи, чтобы готовил людей. Идём в овраг.

Степанчук козырнул и вышел. Борисов ещё раз глянул на Можаева. Тот смотрел в потолок, и губы его шевелились — то ли, то ли ругался, то ли святых поминал по малому канону.

— Вы, господин хороший, будете ждать здесь. И молитесь, чтобы ваши друзья не вздумали вернуться.

Можаев не ответил.

Борисов вышел в ночь.

Интересно, который час? Вспомнился изумительно точный брегет Смородина… где сейчас ротмистр? Удалось ли ему вырваться или он лег под пулями жандармов, по иронии судьбы, своих же коллег? Работа под прикрытием — Эверест сыскного дела и опаснее всего она как раз дружеским огнем.

Девушки крепко спали, серебряные волосы сплелись с черными, руки княжны и служанки обнимали, согревали и поддерживали друг друга… Мартын, как и всякий хороший солдат умел спать стоя.

Я бодрствовал один, хотя устал неимоверно, но, проклятое свойство организма — пока задача не выполнена, отключится он мне не даст. А выполню я ее лишь тогда, когда Ксения уснет под балдахином в своей усадьбе. А доставить ее туда так, чтобы ни одна псина не тяфкнула — задача со звездочкой, и пока я не видел решения.

Перед глазами встал план, начерченный гусиным пером на листе старой, плотной бумаги — ее делали из крапивы путем, который мне казался длинным упражнением воли или особо издевательской медитацией: жгли крапиву в известковом растворе, вываривали стебли до тех пор, пока зеленая плоть не слезала с волокон, как кожа с ужа. Потом эти серые, склизкие нити отбивали тяжелыми деревянными молотами — по двенадцать часов, пока руки не немели, а волокна не становились мягче кошачьей шерсти. Масса гнила в дубовых чанах с ключевой водой, затем ее черпали сетчатым ковшом, давая стечь горечи, и разравнивали на мокром войлоке. Пресс — два валуна и гиря в полторы тонны — выдавливал влагу, а оставшееся сушили на веревках, как белье. Готовая бумага была шершавой, с вкраплениями темных частиц — недоразмолотых семян. На ощупь — как хорошо выделанная кожа, но хрупкая: согнешь не туда — треснет по старой складке.

Чернила же — отдельная песнь. Не та жидкая дрянь, что плещется в дорогущих «Паркерах» с золотыми перьями и платиновыми наконечниками. Гусиное перо макали в состав из дубовых орешков (галлов), которые собирали с нижних ветвей, пока они не почернели от въевшейся дождевой меди. Орешки толкли в ступке с железным купоросом и камедью вишневого дерева. Месяц настаивали на кислом вине, процеживали через льняную тряпку. На выходе получались чернила цвета запекшейся крови, которые выцветали до коричневого, но никогда не исчезали совсем. Если провести пальцем — не смажется, только въестся в кожу на неделю. Я знал, потому что один раз сделал небольшой флакончик точно по рецепту. Извозился, конечно, и долго потом ходил с княжеской печатью на руке, пока не сошла кожа и не наросла новая.

Но план врал. И врал нагло.

Княжеская усадьба на том чертеже была крепостью в квадрате: стены из карельского валуна в три человеческих роста, угловые башни с бойницами, ров, который в старину заполняли из речки, и подъемный мост. Внутри — рубленый терем с медной кровлей, вокруг — частокол из дубовых кольев, заостренных и пропитанных дегтем. Отец нынешнего князя эту красоту не сломал, а решил «осовременить». По его приказу снесли Северную Стрелецкую башню — ту самую, с которой когда-то лучшие арбалетчики князя простреливали все подходы на триста шагов, и заменили оранжереей — стеклянным куполом на чугунных ребрах, где теперь зрели лимоны и прочая южная нечисть.

И вот тут задача со звездочкой превращалась в задачу с крестом.

С одной стороны, без башни мертвая зона у северной стены стала шире — раньше оттуда тебя обязательно заметил бы дозорный с рожком. Теперь можно было подобраться вплотную. С другой — оранжерея оказалась хуже любого сторожевого поста. Ее стекла блестели даже в безлунную ночь, отражая звезды так, что глаза резало. А чугунные рамы, когда ветер дул с залива, издавали тонкий, протяжный звон — как натянутая струна. Один такой звук — и любая обученная собака в усадьбе вскинет уши. Если верить донесениям моей разведки, их было шесть: три мастифа с голосами, как у медных труб, и три низких, коренастых пса, которые не лаяли вовсе, а молча вгрызались в сухожилия.

Я мысленно смотрел на план, перечеркнутый в голове новыми реалиями, и чувствовал, как усталость отступает под напором злой, въедливой мысли. Пока Ксения спала на неудобной лавке, привалившись к стене, укрытая лишь тяжелой, теплой, сбившаяся простыней волос, — я прокручивал варианты. И единственный, который не заканчивался моей шкурой на заборе, требовал, чтобы оранжерея… заговорила сама с собой. Чтобы ее звон стал не помехой, а прикрытием.

Я вздохнул, поправил косу княжны и сделал пару небольших шагов от стены к стене, больше не позволял размер схрона. Неожиданно проснувшеея чувство времени доложило, что осталось часа три до рассвета. Собаки не спят. Но они никогда не спят, так, дремлют…

В деревне стояли жандармы, как я помнил, нахальства попроситься в усадьбу им не хватило, Борисов занял дом старосты, но хрен редьки не слаще. Стоял он ровнехонько напротив часовни, и собаки там тоже имелись. Хотя… может, утомленные дневной суетой и нашествием чужих, барбосы заберутся под крыльцо и будут помалкивать. А и тяфкнут, так хозяева на них цыкнут и на этом все закончится. Слишком много суеты, не любят такое в деревне.

Гадать, как мы оказались в этой мышеловке, было чистым искусством ради искусства. Явление того же порядка, что и «плутни» на Лошадиной Голове, местечке, куда на трезвую голову не совались. Хоть компас, хоть карта, хоть Гугл-Мапс, хоть икона в окладе — итог один, проплутаешь сутки и угодишь в болото. Из болота, правда, выходили, никто не утоп. И — на собак эта аномалия не действовала. То ли леший их признавал за родню его волкам, то ли просто слух в семнадцать раз острее человеческого улавливал громыхание железной дороги, и оттого с направлением не путался.

Масляный фонарь должен был вот-вот догореть, погрузив схрон в непроглядную тьму. Впрочем, на этот счет подстраховались — я порылся в котомке, достал бутылку, аккуратно выкрутил плотную пробку — резкий неприятный запах быстро заполнил всю кубатуру и вылез в проход. А еще — разбудил Мартына.

Старый солдат умудрился и проснуться и не спалиться. Не слышь я, как он похрапывает, не догадался бы, что мужик только что десятый сон видел. Голос у него был совершенно бодрым:

— Зря вы это, барин. Собачки-то… учуют.

— Предлагаешь выход наощупь искать? — беззлобно поддел я, — темнота — друг молодежи, в темноте не видно рожи. На-ка, вот, подержи…

Я протянул ему фонарь, а сам наклонился над листвяной крепью и плотными досками, а потом плюнул на брюки, все равно выкидывать, и встал на колени, ощупывая дерево пальцами.

— Думаете, барин, там как в сторожке? Так это… часовенку то опосля пожара перестроили, небось, и ход заложили.

— Скорее всего, — согласился я, — если не нашли, так просто сверху фундамент положили, и в жизни мы с тобой его не сковырнем, даже если вдвоем упремся. А складень не вынесли, Мартын. И значит это, что, примерно два века, никто здесь не был.

— Не понимаю… — Мы с Мартыном синхронно обернулись. Из темноты, за пределами круга, очерченного тусклой плошкой, на нас смотрели серебряные глаза княжны. Голос ее был немного хриплый от короткого сна в холоде… мое сердце сжалось, перебирая бронхит, трахеит, пневмонию… горячая ванна, как можно скорее и мед.

— Матушка, Ксения Андревна… — начал, было, солдат, но девушка остановила его одним властным взглядом. Тряхнула головой и привычным движением собрала волосы.

— Как так получилось, — требовательно спросила она, — я правильно услышала, вы говорите что отсюда нет выхода. Но… как Вы попали сюда, чтобы выйти в сторожке, господин Ангел? Не с небес же благодатных сверзились прямо под землю?

Я невольно улыбнулся. Слова княжны сочились ядом сарказма, но страха не было. Я шагнул и присел перед ней. На корточки.

— Знаете ли вы, ваша светлость, как разъезжаются меж собой составы на железной дороге? — спросил я, глядя ей прямо в глаза. — Представьте себе два рельсовых пути, которые идут рядом, а потом в какой-то точке сходятся в один. Чтобы поезд с одного пути не врезался в поезд с другого, нужна стрелка. Это такие две подвижные металлические пластины — перья. Когда они прижаты к левому рельсу, состав катит направо. А когда перекинуты вправо — уходит налево. Всё просто: стрелочник поворачивает рычаг, перья сдвигаются — и поезд плавно переходит с одного пути на другой. Никакой магии. Только сталь и человеческая рука.

Я выдержал паузу и тихо добавил:

— Так и мы… Я не падал с небес, княжна. Мы с господином Смородиным пришли со стороны монастыря, обычным земным образом, ногами. И вывести вас я хотел тем же путем. Там ждет Сашка с коляской… Но, похоже, не дождется. Пока мы воевали с жандармами, кто-то перевёл стрелку. И путь скрылся. А выхода отсюда и правда нет — для того, кто не знает, какую именно стрелку нужно перевести.

Девушка смотрела на меня пристально, не как на шарлатана или опасного безумца, а как механик на музыкальную шкатулку, которая вместо заложенного в нее вальса вдруг заиграла Камаринского.

— Хотите сказать, в нашу ничтожную земную задумку вмешался сам Творец? Или… его оппонент. Не слишком ли мелко для таких сил.

Я задумался, подбирая слова, чтобы объяснить то, что и сам пока понимал смутно, на уровне интуиции. Почему «работал» уродливый и ни на что, кроме дешевого театра, не годный Механический Дзен, почему ручка дурацкой, на коленке сляпанной шарманки раз за разом делала невозможное, поворачивая время. Как мы с Алехиным умудрились заблудиться, а потом выйти и, наконец, куда подевался чертов шкуродер со спертым воздухом и реальным выходом наружу, а вместо него возникла эта мышеловка.

— Монастыри, ваша светлость, строят обычно не как попало, а именно там, где нужно. Как замки в Европе… Не зря же слова зАмок и замОк так схожи. Это не случайность, а замысел — еще одно схожее звучанием слово… Вслушайтесь, и вам откроется то же, что открылось мне.

— Монастырь был построен, чтобы запереть нечто важное?

— Нечто опасное, ваша светлость. То, чему не стоило попадать в случайные неумелые, но дерзкие и деятельные руки. Его построили над Черным озером, дарующим либо забвение, либо память, либо…

— Исчезновение, — шепотом подхватила княжна, — полное и отовсюду. Я слыхала об этом, но считала сказками.

— Увы, Ксения Андреевна, если это и сказка, то лишь в том смысле, который вкладывали в слово двести лет назад — абсолютно точный и правдивый рассказ.

Девушка выпрямилась. Ее губы сжались в суровую ниточку.

— То есть, вы пытаетесь сказать… что тут, в нашем тихом уездном городе, исполнялась воля Творца, а мы грубо вмешались в нее и ныне несем наказание, суровое, но справедливое?

— Не так фатально, Ксения Андреевна. Я хочу сказать, что здесь работает некий природный механизм, — продолжил я, всё ещё глядя княжне в глаза. — И, возможно, не единственный из уцелевших.

Она чуть приподняла бровь, но промолчала. Я выпрямился, отошёл на шаг и заложил руки за спину — так мне всегда легче думалось вслух.

— Вы когда-нибудь задумывались, Ксения Андреевна, почему Господь, будучи всеведущим, создал мир через долгие и мучительные эпохи? Почему не одним щелчком, а чередой проб, ошибок, вымираний и рождений новых видов? Богословы скажут — для того, чтобы явить Своё величие в развитии. Но я, грешный человек, вижу иное. Господь не ошибается, это истина. Однако эволюция… эволюция — это эксперимент. И суть любого эксперимента в том, что его можно повторить несколько раз, пока результат не удовлетворит Демиурга.

Княжна нахмурилась, но не перебила.

— А для этого, ваша светлость, нужны механизмы. Не фитильки и не шарманки, а настоящие — вшитые в саму ткань бытия. Без них появление разума было бы лишь адской случайностью, а не промыслом. Поэтому такие механизмы были. Обязаны были быть. Но потом… потом их создатель, не желая, чтобы шаловливые человеческие ручки перещёлкивали рычаги мироздания как спицы в вязании, решил эти рычаги убрать. Спрятать. Замуровать.

— Как Черное озеро, — тихо сказала княжна.

— Именно. Только озеро — это игрушка по сравнению с теми узлами, что я имею в виду. Проблема в том, Ксения Андреевна, что сами механизмы демонтировать до конца не удалось. Возможно, они были слишком важной частью системы. Возможно, задача оказалась слишком сложна даже для Того, Кто сказал: «Да будет свет». — Я усмехнулся. — В итоге сняли лишь управляющий контур. Верхний слой. Штурвал убрали, а двигатель оставили. Законсервировали, как паровоз в тупике. Без ключа он не заведётся. И слава Богу.

В темноте за кругом света что-то скрипнуло. Я вздрогнул, но не подал виду.

— А теперь представьте, — сказал я, понизив голос, — что нашелся в некой деревне безвестный священник. Не архиерей, не святой старец — обычный батюшка, каких сотни. Но в нём есть одно: небывалая Вера. Такая, от которой камни плачут, а воздух звенит. Помните, как в Писании сказано: «…если вера ваша будет хотя бы с зерно горчичное, и вы скажете этой горе: „Передвинься отсюда туда!“ — она передвинется, и не будет ничего для вас невозможного»? — Ксения кивнула, коротко и понятливо, — И в руках у этого священника — примитивная вещица, складень, который случайно оказался тем самым ключом, пусть грубым, кустарным, но подходящим к замку законсервированного механизма. Священник молится. Не просто шепчет заученное — он вкладывает в молитву всего себя, до последней жилки. Это акт, Ксения Андреевна. Акт Веры, перед которой сама природа склоняется.

Княжна побледнела. Её серебряные глаза в свете плошки стали почти прозрачными.

— И этот акт… пробивает канал, — сказала она. Не спросила — утвердила.

— Да, — кивнул я. — Пробивает. Сквозь вековые наслоения забвения, сквозь намеренную глухоту мира, сквозь все предохранители, которые когда-то поставил Творец. И законсервированный механизм, которому миллиарды лет, вдруг вздыхает, щёлкает шестерёнками, покрытыми пылью времён, и… запускается. Не полностью, не так, как было задумано изначально. Но запускается. И тогда — тогда в нашем тихом уездном городе начинают пропадать люди, сдвигаться стены, переводиться железнодорожные стрелки, а на дне Чёрного озера открывается путь, которого не было на картах. Потому что механизм помнит, как это делается. Даже без управляющего контура. Особенно — без него.

Я замолчал.

Княжна медленно перевела дух. Её пальцы, лежавшие на коленях, чуть дрожали, но голос, когда она заговорила, был твёрд:

— И вы хотите сказать, господин Ангел, что мы случайно попали в жернова этого механизма?

— Нет, — ответил я. — Не случайно. Ваш Механический Дзен — тоже Акт Веры. А механизм — ему все равно, складень или искровый пусковик. Он проснулся и продолжает работать. Сам по себе, по инерции, по привычке. Потому что его некому остановить. Кроме, может быть, нас с вами. Но для этого, ваша светлость, нужно понять, какую именно стрелку переводить. И куда. А это, — я улыбнулся, — я пока не знаю.

Автор лично свидетельствует — подобные аномалии существуют. Припутывать к ним Творца или статанинские козни, конечно, инфантилизм и магическое мышление чистой воды, примерно как попытка первобытного человека объяснить грозу гневом духов. Но Верещагину нужно доверие этой барышни, и он пытается говорить с ней на том языке, который она понимает. Как хороший учитель, который не говорит с детьми как с профессорами. Как-то так.

Во всем, что случилось дальше в эту безумную ночь, везения не было ни на копейку… ну разве чуть-чуть. В схроне было темно, даже с фонарем и я вполне мог пропустить тот момент, что у стены слева пол немного просел. Но я заметил.

А остальное потянулось за моим взглядом как нитка за иголкой: пол сам по себе в одном конкретном месте не проседает, для этого должны быть причины. Возможно, конечно, что за прошедшее время деревянные перекрытия частично разрушились, но почему тут, а не у другой стены? Разное качество крепи? Здравый смысл подсказывал, что на такой объем ушло одно дерево и разнице взяться было неоткуда.

Я опустился на колени и приблизил фонарь к стене: от пола, примерно сантиметров на восемьдесят, поднималась тоненькая трещина — плотно пригнанные доски разошлись.

Любопытный взгляд княжны сверлил мне спину и чувствовался физически, как легкая щекотка в основании шеи.

— Ваша светлость, — сказал я, — а у вас случайно нет длинной шпильки?

— Шпилька есть. Но не случайно, а вполне намеренно. А зачем вам моя шпилька, господин Ангел?

— Кроме того, чтобы носить ее у сердца всю оставшуюся жизнь и приникать к ней губами в минуты тягостных сомнений?

Княжна тихонько фыркнула, подавив смешок.

— Кроме этого, — с достоинством сказала она, — с сомнениями как раз все понятно, со шпилькой неясно.

Я не услышал, как она подошла и присела рядом. Устал? Или ходила и дышала Ксения невероятно тихо? То, что она протянула мне, было похоже скорее на тайное оружие, чем на обычное дамское украшение: легкая стальная спица длиной больше моей ладони с навершием из крупного камня. В полутьме я не мог сказать, какого именно, но, судя по огранке, скорее, самоцвета. В голове всплыло название — эгрет. Не самый дорогой, не парадный. Повседневный. Скорее всего, от Жозефа Шоме. Эпоха Фаберже еще не наступила…

Приняв от Ксении шпильку, я аккуратно вогнал ее в щель. Вытащил… Потрогал.

— Видите, Ксения Андреевна? Она сухая и чистая.

— И… что?

— А то, ваша светлость, что там, за этой стеной, почему-то пустота. Откуда она взялась, если должна быть земля и глина?

Княжна прикусила губу, протянула руку и стукнула костяшками пальцев по доске рядом с собой. Звук получился глухой, короткий, бездыханный — и скоро затих. Я подвинулся, освобождая девушке место. На этот раз звук был иной: низкий, гулкий, с лёгким «барабанным» оттенком и ощутимой вибрацией, которая передавалась в руку. Доска «пела» — удар отдавался едва слышным эхом в пустоте.

— Словно по крышке рояля, — заметила Ксения, — похоже, но чуть грубее. Хотите сказать, там что-то есть?

— Вы сами это сказали, — улыбнулся я.

— Тайник… — с тихим восторгом выдохнула девушка, — мы нашли тайник.

Серые глаза полыхнули таким азартом, что я поспешил спустить ее с небес на землю:

— Вряд ли там золото-бриллианты. Откуда они у деревенского попа? Скорее, мы обнаружим ржавый медный крест, глиняные черепки от «зелейной» курильницы или просто чёрную от времени псалтырь с полустёртыми рукописными молитвами на полях…

— Ой, — тихо пискнула девушка, отдернула руку и торопливо подалась назад. Я еще больше приблизил фонарь, но ничего страшного не обнаружил. В выемке деловито копошилась небольшая колония жуков-мертвоедов.

— Между прочим, ваша светлость, эта фауна указывает не просто на щель, а на сквозную щель. Мертвоеды любят не только влажность, но и тягу…

Я огляделся. Стены схрона выглядели вполне надежно, но просто дернуть и выломать к черту нижнюю доску… премия Дарвина меня никогда не манила. Поискал глазами камешек или что-то похожее, но, конечно, ничего не нашел — откуда бы им тут взяться. Что ж, будем сорить деньгами.

Мелкую медную монетку удалось пропихнуть в щель. Секунда тишины…вторая… И? Как это понять? Там земляной пол или монетка застряла? Самая бесполезная инвестиция в моей жизни!

— Мы можем рискнуть и попытаться чуть-чуть расширить щель, — пробормотал я почти про себя, — не вынимая доску, чтобы не нарушать конструкцию.

Вот и настала минута славы для саперной лопатки — вещи, без которой я в подобные места уже давно не совался. Компактной, надёжной, с удобной рукоятью. Ксения Андреевна смотрела на мои приготовления со смесью недоверия и любопытства.

— Вы всегда носите с собой этот инструмент, господин Ангел? — поинтересовалась она, чуть склонив голову.

— Только когда иду в гости к попа́м, — серьёзно ответил я, сгибаясь перед злополучной доской. — Или к тем, кто когда-то ими был.

Выдирать доску я не стал. Вместо этого остриём лопатки осторожно, миллиметр за миллиметром, расширил щель сверху вниз. Древесина поддавалась с неохотным, вязким скрипом — старые плахи держались крепче, чем приснопамятные скрепы патриотизма и веры. Ксения, затаив дыхание, светила мне через плечо. От неё тянуло теплом и тем самым, что французы называют dernier cri, но мне в тот момент было не до романтики.

Когда щель раздалась примерно на палец шириной, я остановился, достал из кармана обычный карандаш, крепко обвязал его суровой ниткой, которую всегда беру на всякий пожарный. Узел затянул так, чтобы карандаш висел строго горизонтально.

— Займёмся промерами, ваша светлость, — пояснил я, опуская импровизированный лот в темноту. — В науке, знаете ли, нет места гаданию на кофейной гуще.

Серебряные глаза моргнули, выражая полное одобрение. Один ученый маньяк узнал другого… Из этого могла выйти чудесная история, но пока выходило полнейшее непотребство: карандаш цеплялся за какие-то корни или что там? Ловись, ловись рыбка, большая и маленькая…

Бог любит терпеливых и настойчивых. Карандаш, наконец, ушёл в щель, нитка зашуршала о край доски. Я медленно травил её, считая про себя. Пять сантиметров… десять… пятнадцать… пятьдесят… сто. Нитка вдруг провисла — сопротивление исчезло. Я чуть подал вперёд, карандаш, судя по всему, коснулся дна.

— Больше метра, — вслух отметил я. — Больше метра до пустоты. А это, Ксения Андреевна, вот ни разу не тайник… если, конечно, это не тайное захоронение. Вы скелетов боитесь?

Вот кто нас тянет за язык, а?

Я обернулся к девушке… она не отшатнулась, уже хорошо, но лицо было — ошеломленное. Глаза расширились настолько, что даже в полутьме я увидел белок вокруг радужки. Кончики губ дрогнули в усмешке, чуть более жёсткой, чем раньше:.

— Откуда же мне знать, господин Ангел, если я их ни разу не видела? Скелеты — это немного не то, что обычно окружает девушек.

Она чуть плотнее запахнула воротник, не от холода, а чтобы ладонью прикрыть шею. Там, где сумасшедше дергалась жилка. Аристократическая невозмутимость, прагматизм ученого, обычное человеческое волнение и тот дикий, почти детский азарт, который она прятала под маской насмешливости — это и есть настоящая Ксения? Та, которая смотрела на меня из глубины черного зеркала, и за которой я нырнул в водоворот времени?

Она побаивалась, конечно, но не так, чтобы, сломя голову, с визгом удрать по проходу. Скорее, была взволнована, её сердце сейчас билось быстрее моего. И она бы раньше умерла, чем призналась в этом вслух.

Я взял паузу, сделал вид, что проверяю крепления лопатки. А потом сказал, не оборачиваясь:

— По крайней мере, честно. Тогда закройте глаза и не дышите носом — сейчас я буду расширять проём. Тут могла завестись плесень, а ее споры хуже скелетов.

За моим плечом послышался её тихий, почти неслышный выдох — тот самый, который она задержала минуту назад. Она его наконец отпустила. Значит, справилась.

Я потянул нитку обратно. Карандаш показался на свет, сухой и чистый, лишь слегка припорошённый чем-то серым, похожим на пыль. Ни сырости, ни гнили.

— Ну что, — убрав карандаш, я взялся за лопатку уже иначе, более хватко, — теперь самое интересное.

Любопытство оказалось сильнее благоразумия — девушка тут же вытянула шею, пытаясь разглядеть, что в темноте делают мои руки.

На мой взгляд, зрелище было так себе, по шкале занимательности от одного до десяти где-то на троечку. Я начал аккуратно поддевать доску не за край, а чуть отступив, в том месте, где щель давала мне точку опоры. Лезвие лопатки вошло в стык между плахами плотно. Теперь главное было не дёргать, не спешить. Я нажал не вверх, а вбок, расширяя зазор по всей длине доски. Древесина застонала — долгим, низким, почти живым звуком. Где-то в глубине схрона отозвалось эхом, словно кто-то спал и недовольно повернулся на другой бок.

Повинуясь постепенному нажиму, доска раздражающе медленно отошла от соседней, слава богу, не с опасным треском, а с тем самым певучим, почти музыкальным звуком, какой издаёт виолончель, когда по ней проводят смычком. Я не вынимал её — просто сдвинул на полсантиметра, потом ещё на сантиметр. Между досками образовался просвет шириной в ладонь.

— Посветите, ваша светлость.

Ксения направила луч фонаря внутрь. Щель открывала не землю, не глину и не каменную кладку. Внутри чернела пустота — глубокая, плотная, настоящая. Я сунул в неё руку, повернул запястье, нащупывая края проёма. Пальцы уткнулись в сухое, тёплое дерево — это была внутренняя обшивка, устроенная кем-то очень искусно, почти с часовой точностью.

— Там не просто дыра, — сказал я, выпрямляясь и стряхивая с коленей труху. — Там постройка. Серьезная. Ксения Андреевна, не хочу показаться вам занудой, но так не прятали ни кресты, ни скелетов.

— А что же прятали, господин Ангел? — голос княжны дрогнул от едва сдерживаемого волнения, — вы знаете? Знаете? Или… догадываетесь?

Я посмотрел на неё. В сумраке схрона её глаза горели как два угля — серых, решительных, почти хищных.

— Я хочу сказать, ваша светлость, — усмехнулся я, берясь за лопатку с другой стороны, чтобы поддеть доску целиком, — что если внутри окажется всего лишь чёрная псалтырь и ржавый крест, вы будете разочарованы. А я буду унижен в ваших глазах как специалист. И это меня почему-то задевает. Не знаете, почему? Нет никаких предположений?

Вот как должна была отреагировать девушка из хорошей семьи на эту неприкрытую провокацию?

Увы, узнать это мы не успели. Ксения уже набрала воздуха для ответа, но в этот момент доска поддалась. Не вылетела, не рухнула — просто медленно, с достоинством старого слуги, отошла в сторону, открывая тёмный, пахнущий землей проём. Я поднял фонарь.

И увидел совершенно не то, что ожидал.

­­­_______________________________________________________________

Рассвет поднимался над рекой медленный, июльский, томный. Монастырь на холме стал розовый от первых лучей, купола горели сусальным золотом, и даже кресты, казалось, вот-вот запоют. Внизу, у самой воды, туман ещё держался, но уже редел, и в нём сыро блестела спина гнедого мерина. Кони — оба, сытые, гладкие — паслись на пожухлой траве, изредка всхрапывая. Коляска сиротливо кренилась на оглоблях.

Сашка лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в небо. В траве кто-то стрекотал, но ничего не шуршало и не ползало, а стрекотуны парня не волновали и он лениво жевал травинку.

Сначала он услышал топот — глухой, частый, земляной. Потом голоса, зычные, с присвистом. Потом уже увидел: из-за поворота, из облачка пыли, вынырнули всадники. Пятеро. Папахи, лампасы, винтовки за спиной — казачий разъезд, лихие и сонные с похмелья либо с ночного дозора.

Сашка сел не спеша, травинку выплюнул, но вставать не стал. Облокотился на локоть.

— Эй, православный! — окликнул передний, усатый, с нашивками вахмистра. — Ты чей такой? Чего разлёгся?

Кони казачьи, чуя отдыхающих меринов, запрядали ушами, но казаки поводья держали крепко.

Я вздохнул, сунул лопатку обратно в чехол и первым полез в проём. Доски скрипели под моими плечами, но держали — спасибо поповской дотошности или тому мастеру, что ладил этот лаз. Ксения нырнула следом, я слышал её ровное дыхание у себя за спиной. За ней, кряхтя и чертыхаясь, втиснулся Мартын. Маша замыкала шествие, то и дело ойкая, но не жалуясь.

Лаз был тесным, как удавка. Я полз на четвереньках, то и дело задевая макушкой неровный потолок из грубо стёсанных плах. Воздух был на удивление сухим, пыль пощипывала в носу, хотелось чихнуть. Не было ни плесени, ни гнили, ни мышиного помета: только запах старого дерева, смолы и ещё чего-то неуловимого, что я так и не смог опознать.

— Господин Ангел, — шепнула Ксения мне в спину, — вы уверены, что это безопасно?

Вот ведь вопрос? Сказать ей, что со всеми этими пространственно-временными аномалиями я потерял уверенность даже в том, что доживу до завтрака… или не стоит?

— Ваша светлость, — ответил я так же тихо, — пока потолок не рушится, пол не проваливается, и я не слышу ни скрежета, ни шагов. Это уже три повода для осторожного оптимизма.

На этот раз ход оказался коротким. Метров через десять — пятнадцать я почувствовал сырость. Не тот промозглый, гнилой холод, что бывает в подвалах, а чистую свежесть, которая показывает — рядом вода, и не просто вода, а хорошая, питьевая. Грунтовые воды? Это не очень хорошо для землепроходцев, но если за два века тут ничего не рухнуло, может, еще полчаса простоит?

Воздух стал тяжелее.

Я двинулся дальше, но уже осторожнее, ощупывая каждый сантиметр. Лаз начал расширяться — я смог наконец выпрямить спину, не рискуя свернуть себе шею. А затем луч моего фонаря упёрся во что-то тёмное, плотное. В створку.

Две доски, сбитые крест-накрест, обшитые по краям железными полосами, проржавевшими, но всё ещё крепкими закрывали выход из лаза.

— Толкать или тянуть? — спросил я вслух, протянул руку и легонько нажал на створку. И, конечно, ничего не случилось… Кто бы сомневался.

— Дамы и господа, извольте отойти назад на пять шагов, — скомандовал я, внутренне готовый удира… грамотно отступить, если вдруг стенка и часть потолка решат прилечь. И налег всей силой, сколько там ее осталось после этих ненормальных суток. С трудом, с протяжным, жалобным скрипом створка подалась наружу.

— Логично, — заключил я.

Ксения тактично промолчала и я записал ей десять очков уважения: герой-спасатель, который болтает сам с собой… ну, такое.

Распахнув створку пошире, я высунул фонарь в открывшееся пространство…

Колодец. Вернее — сруб. Квадратный, из толстых, потемневших от времени брёвен, плотно пригнанных друг к другу. Стены уходили вниз, насколько хватало света, теряясь в черноте. Внизу, метрах в трёх-четырёх, чернела вода. Не просто чёрная — а чернильная, плотная, маслянистая. Она не шелохнулась, не отразила луч фонаря. Просто лежала там, как зеркало, в которое страшно смотреть. Чёрное зеркало.

На самом верху, там, где сруб заканчивался и начиналось небо, мерцали звёзды. Мелкие, рассыпчатые, словно кто-то просеял муку через редкое сито. Они не мигали, а смотрели — холодно, равнодушно, как и подобает вещам, которые существуют дольше любого сруба и любой воды.

Тишина стояла такая, что уши закладывало. Только сырость — она уже не просто висела в воздухе, она заползала под одежду, липла к коже, заставляла воротник рубахи казаться мокрой тряпкой. Я поёжился, но не от холода. От того, что понял: мы в мышеловке.

— Господи, — выдохнула Маша у меня из-за спины, — да тут утопиться — раз плюнуть.

— Вот именно, — тихо сказал я. — Поэтому никто не плюёт.

Осторожно, чтобы не дай бог, не уронить в воду, я поднял фонарь и осмотрел стены сруба, ожидая найти простую и логичную вещь: Когда-то, видимо, грубо выбранные в брёвнах пазы, в которые вставляли дубовые колышки. Не зря же они там хранились, и не просто так, заботливо прибранные в мешочек.

Но ждал меня большой и светлый облом: время и влажность сделали своё дело: те пазы, которые я видел и мог пощупать пальцами, разлохматились, дерево превратилось в труху и так, прямо под пальцами ломалось и отходило кусками. Бревна сгнили…

Ничего удивительного, за два то века, да в воде.

Я задрал голову — вверху сруб показался светлее и новее… Так и оказалось, его подновляли и совсем недавно. Вот только ничего, похожего на пазы, я не увидел. Правильно, так-то. На кой черт честному и законопослушному крестьянину тайные лестницы и схроны?

Ксения подалась вперед, и я уступил ей место.

— Дна не видно, — шепнула она, — интересно, насколько тут глубоко?

— Может с головой, а может, и по колено — пожал я плечами. — В темноте не разберешь. Мне и то, и другое не нравится одинаково.

— У нас же есть колышки, — напомнила княжна. — Те самые, дубовые. Мы их взяли.

— Есть, — кивнул я. — Но взгляните, ваша светлость. Кажется, про эту лестницу давно забыли. Ксения прикусила губу.

— Значит, тупик?

— Нет, — я покачал головой. — Значит, мы ищем другой способ.

Я сел на корточки, положил фонарь на пол, чтобы свет рассеивался, и уставился на чёрную воду. Она не шевелилась. Не пахла. Просто ждала.

— Ну что, ваша светлость, — сказал я, не оборачиваясь, — вы хотели приключений?

Я не увидел в полутьме, а кожей почувствовал, как она улыбнулась — той самой, хищной, азартной улыбкой, которая делала её не просто княжной из хорошей семьи, а кем-то гораздо более опасным.

— Всегда хотела, господин Ангел, — тихо сказала она. — Только не говорите никому.

— Мечты сбываются, — фыркнул я.

…И тут, из этой огромной, звёздной дали, донёсся звук. Лай. Одинокий, надрывный, какой-то совершенно неавторитетный — словно деревенский кобыздох решил напомнить миру о своём существовании. Ни одна шавка во всей округе его не поддержала. Даже шавки понимают, когда не стоит голосить без толку.

На меня навалилась усталость. Не физическая — та была где-то на втором плане, — а та, глубокая, выматывающая, когда не хочется ничего. Совсем ничего. Я не хотел лезть наверх. Я не хотел вставлять колышки в чужие дыры. Я не хотел рисковать своей шеей, чтобы потом рисковать чужой. Я не хотел этого делать настолько сильно, что если бы сейчас нашёлся кто-то, кто предложил бы другой выход — любой, даже самый идиотский, — я бы ухватился за него, как утопающий за соломинку.

Верёвка?

Верёвка должна быть. В каждом колодце есть верёвка, на которой ведро тягают. Не цепь — кто в деревне будет хорошее железо на цепи переводить? Дорого. Тяжело. И вода потом будет с мерзким привкусом ржавчины. Только верёвка, но не капроновая, как я привык, а пеньковая.

Я мысленно прикинул. Ведро воды — литров десять, двенадцать, не больше. В аккурат, чтобы баба на коромысле смогла нести два. Человек тяжелее раз этак в восемь. Верёвка, которая держала ведро, на первом же рывке могла перетереться о край сруба. А могла и выдержать. Но гадать на пеньке, когда под тобой чёрная вода — это не для меня.

Значит, только ноги и спина.

Я поднял фонарь, осветил стены. Сруб был сложен из толстых, ладно пригнанных брёвен. Не гладких, с корой, с заусенцами — зацепиться можно. Я упёрся спиной в одну стену, ногами — в противоположную. Раздвинул конечности, насколько мог. Рубаха на спине противно заскребла по коре.

— Ваша светлость, — сказал я, не глядя на Ксению, — вы сейчас увидите зрелище не для благородных девиц. Отвернитесь.

— И не подумаю, — ответила она спокойно. — Я смотрю, как вы ломаете себе позвоночник, чтобы потом сделать то же самое.

Она серьезно? Отличная девчонка, но совершенно без башни. Кто ее пустит вот так корячиться. Да и росту не хватит. План был проще — вылезти нам с Мартыном, найти во дворе у попа приставную лестницу, должна же она у него быть, хоть чтобы крышу подновлять — и спустить ее в колодец барышням, молясь, что высоты хватит.

Фиговый план, если честно, но другого не было.

— Мартын, — я перевёл взгляд на великана, — запоминай. Повторять будешь за мной.

Мартын кивнул. Лицо у него было сосредоточенное, как у ребёнка, который учится завязывать шнурки. В другое время я бы с него поржал, но сейчас — слишком устал. И, пардон за грубую прозу жизни ­— жрать хотелось неописуемо. Жрать, пить… и выпить. Жахнуть грамм триста и, как говаривал Алехин, в люлю.

А вместо этого мне предстояло альпинистское упражнение.

…Давно я его не делал. Лет двадцать, честно.

В сопливом детстве это был способ исчезнуть в огромной квартире, где жила большая многодетная семья и праздность считалась пороком. Посидеть с книгой? Ты чего, Тоха, обалдел? Пол не метен, посуда не мыта, мусор не выкинут.

Узкий коридор и проем между кухней и антресолями стал спасением — я забивался в эту щель и мог часами висеть над головами богоданных родичей. Подо мной кипела жизнь, но меня она обходила стороной, как река — валун.

Люди почему-то очень редко смотрят вверх.

…Вздрогнули. Секрет прост: не спешить, не дёргаться, переносить вес плавно. Сначала подтягиваешь ноги повыше, упираешься пятками в пазы между брёвнами — благо, дубовая кора держит получше обоев. Потом, отталкиваясь, поднимаешь спину на полпальца, потом ещё, ещё. И так — сантиметр за сантиметром.

Через несколько минут я был уже на высоте собственного роста. Фонарь, зажатый в зубах, светил уже куда-то вбок, на пожухлый мох, растущий на верхних венцах.

— Жив? — крикнула снизу Ксения.

— Угм, — мумукнул я и полез дальше. Руки, как ни странно, не дрожали

Неужели мне еще мало? Как там сказала княжна — приключений? Дурак ты, Вереск, и уши у тебя холодные. И спишь ты в тумбочке, а по ночам кусаешь батареи. Еще на ладонь выше…

Небо приближалось. Звёзды становились крупнее, ярче, но не теплее. Они всё так же смотрели холодно, равнодушно, и мне вдруг подумалось: а ведь им, звёздам, плевать, выберешься ты или нет. Они просто висят себе, гадают в бесконечность, и человек для них — как для меня комар на потолке.

Я перехватил ноги выше, упёрся поясницей в скользкое бревно, подтянулся.

Ещё немного.

Край сруба показался внезапно. Теперь главное — не спешить, небо не смешить. Не рукой цепляться, руки после подъема вес не выдержат, попу надо выносить на улицу. Аккуратно. Медленно. Спокойно.

И… я боком рухнул в мокрую от росы траву. Божечки, хорошо-то как!

Деревня спала. Ни огонька, ни звука. Даже ветра не было — меня обнимала удивительно теплая и мягкая ночь. Пахло водой, травой, коровьим навозом и потом. Этот неприятный запашок шел от меня. Но комплексовать я не стал, а кое как собрал себя в кучу, поднялся. Отошел на два шага и сделал то, что давно хотел — облегчился. С огромным, надо сказать, удовольствием.

И вот, когда я всеми фибрами души и тела уверился, что счастье есть, снизу донесся шум: возня и сдавленный возглас Маши.

— Мартын, не надо!

Здоровяк раскорячился в проеме как камчатский краб. Роста ему хватало, силы тоже, но он абсолютно не понимал, что и как делать. То ли не увидел, то ли растерялся.

— Стоять! — рявкнул я вниз. — Я сейчас вернусь и…

Но Мартын уже начал подъём.

Я видел его плохо — только пятно, огромную тень, которая оторвалась от дна и поползла вверх. Он пытался делать то же, что и я: упереться спиной в одни брёвна, ногами в другие. Но он был слишком тяжёл. Слишком широк в плечах. Слишком непривычен к таким эскападам.

— Держись, — сказал я тихо, понимая, что он не услышит. Он сейчас ничего не услышит.

Мартын поднялся уже на полметра. На метр. Я начал верить, что у него получится. Что этот медведь, вопреки законам физики и здравого смысла, сейчас подтянется, возьмётся за верхний венец и вылезет.

Но, кажется, чудеса на сегодня для нас закончились.

Я услышал короткий, сдавленный всхлип — Мартын не кричал, он вообще редко кричал, — а потом глухой, тяжёлый звук. Не плеск, а что-то среднее между «плюх» и «бух», когда в воду падает не камень, а тюк с сеном.

Опушка закончилась внезапно, как оборвавшаяся песня. Деревня лежала в низине, приткнувшись к реке, и сейчас, в предрассветных сумерках, казалась вымершей. Ни огонька, ни собачьего лая — только дым из одной трубы, да и тот вялый, словно печь топили через силу.

Борисов шёл первым, поправляя на ходу портупею. Сапоги сбивали росу с бритвенно острых осок и в свете луны казалось, что он идет, распинывая бесценные алмазы. За его спиной, шагах в десяти, растянулись в цепочку жандармы — шесть человек, считая тех двоих, что тащили импровизированные носилки. Раненый на них не шевелился. Потерял сознание ещё в лесу, и с тех пор не доставлял никаких хлопот — ни стонов, ни попыток приподняться. Только мерно покачивался в такт шагам, и это было даже удобно.

Основные силы Борисов оставил в лесу, у моста и на мельнице, на всякий случай, хотя уже понял, что это бесполезно — вражины каким-то образом утекли сквозь его рогатки. Хотя, понятно, каким: если на тебя прет напрочь отбитая компания, да еще с бомбой — будь ты хоть каким слугой царю и отечеству, а отвернешься и сделаешь вид, что природу созерцаешь. Вот так заворожил тебя неземной красоты пейзаж реки в тумане, что никаких сил нет прервать любование…

— Ваше благородие, — Степанчук, вахмистр, поравнялся с Борисовым, ступая неслышно, как кошка. Голос у него был приглушённый, почти шёпот, но отчётливый. — Лес прочесали. От опушки до оврага. Ничего.

— Совсем ничего? — Борисов не обернулся.

— Никак нет. Следы есть, но старые. А свежих — хоть бы один. И выходов из того хода, кроме как в сторожке, не нашли.

Борисов остановился, окинул взглядом деревню. Та молчала, настороженно, как зверёк, заслышавший шаги.

— Значит, выход — здесь, — сказал он тихо. — В самой деревне. Или под ней.

— Выходит, так, ваше благородие.

— А ты, Степанчук, — Борисов повернулся к вахмистру, — ты сам-то как думаешь, где? И у кого? Неблагонадежные есть? Что староста-то говорил?

— Никак не могу сказать точно, ваше благородие, — Степанчук развёл руками. — Мужики бают, что все, как есть, преданы государю, никакой крамолы отродясь не видели и вообще, неграмотные. И не интересно им это.

— Веришь?

— В мужицкие байки верить не приучен. А приказ исполнять — приучен.

Борисов хмыкнул, но ничего не сказал.

Рядом, мешаясь под ногами, крутилась рыжая псина. Лайка, если присмотреться, но какая-то неправильная — слишком коротконогая, с прямым хвостом и ушами, которые торчали в разные стороны, как кирзовые сапоги. За ней, с делано-равнодушным видом, шёл мужик в рваном армяке и картузе набекрень. Охотник. Или, если называть вещи своими именами, браконьер. Но вслух этого никто не говорил. Зачем говорить то, что и так все понимают?

— Пёс-то твой, — Борисов кивнул на рыжую, — хоть чует что?

— А кто ж его знает, вашескородие, — мужик сплюнул сквозь зубы, но отвёл глаза. — Он у меня больше для души, чем для дела. Бегает, радуется.

Псина и вправду бегала. Не слушалась, не принюхивалась, а просто нарезала круги вокруг отряда, радуясь незапланированной прогулке. То забежит вперёд, то отстанет, то примется нюхать куст, задирая лапу. Охотник не окликал её, только иногда свистел вполголоса, без надежды.

— Так, — Борисов выдохнул, собираясь с мыслями. — Слушай приказ, Степанчук.

— Слушаю, ваше благородие.

— Входим в деревню. Полный обыск. С прочёсыванием. Каждый двор, каждый амбар, каждый подвал. Всё перевернуть. Солёных огурцов не жалеть, бочки кантовать. Ясно?

— Так точно.

— Безопасность государства, — Борисов понизил голос, — важнее любой закатки. Если они там, внизу, мы их достанем. Даже если для этого придётся разобрать деревню по брёвнышку.

— Батюшка барин, ууууу…

Очень информативно! Прямо как вечерний выпуск новостей, по которому потоптались два редактора, выпускающий и спец по безопасности и сохранению гостайны.

Я вгляделся в темноту колодца. Качающийся фонарь выхватывал стены сруба с кое-где выпирающими бревнами и зеркало воды. Сейчас оно не было таким безупречным, в аккурат посередине ворочался бегемотик и пытался что-то сказать… или сделать. Черт его разберет, живой — уже хорошо.

— Где-нибудь больно?

— Брюхо, батюшка барин… кажись того… отбил малехо

Как он умудрился отбить брюхо, если падал спиной? Велика ты, мать, природа человеческая, и все мы слепы пред тайны твоя.

— Шевелиться можешь? Но ногах стоишь? На обеих?

— Стою, батюшка. Воды примерно по грудь мне.

Значит, мне было бы в аккурат по уши, а Ксению или Машу накрыло бы с головой. Повезло, что Мартын не успел высоко забраться, а еще больше повезло, что колодец не был сухим. Вода — среда хоть и плотная, но вязкая, а гидродинамическое сопротивление хоть и растет с глубиной погружения, но зато обеспечивает равномерную нагрузку: вода давит на все тело сразу, а не только на пятки. Это распределило силу удара по большой площади. Теперь и с отбитым брюхом более-менее ясно: быстрое сжатие газа при гидравлическом ударе. Эффект: «конь копытом лягнул».

— Сейчас, батюшка барин, мало отдышусь и вдугорядь попробую. Как это ты так ловко, ну чисто обезьяна! — выдал солдат.

Тихонько рассмеялась Маша, сбрасывая внезапный испуг.

— Стой на месте, — распорядился я, — даже не пытайся. У тебя, небось, в сапогах сейчас два пруда, можно карасей запускать.

— Есть такое, барин, — признался Мартын. Помолчал секунду, и — Долго стоять-то? Оно, водичка-то студеная, отморожу себе все хозяйство.

— Не успеешь, — пообещал я, ощупывая колодезную веревку. Она оказалась новой, чуть толще моего большого пальца… за капроновую веревку такой толщины из своего времени я бы поручился не глядя, почти семьсот килограммов на разрыв — хватит за глаза и за уши. А вот пенька…

— Мартын, ты как, вообще, по веревке когда лазил?

— Мальчонкой на ярманке, — прогудело из колодца, — пятуха мамке добыл. Спущай веревку, спробую.

Я проверил крепление к верху, навалившись всем своим весом, кивнул и цинично подумал: если веревка выдержит Мартына, то на ней спокойно можно будет поднять хоть Ксению, хоть Машу, хоть сразу обеих, и не ползать по чужим огородам, разыскивая лестницу.

…Я не мог дать разумного объяснения этому чувству, но внутри словно включился обратный отсчет. Время уходило, времени было мало. Почему мне так казалось — не скажу и под расстрелом, но метроном тикал, заставляя торопиться.

Веревка дернулась несколько раз, потом натянулась как гитарная струна, и я, невероятным, запредельным почти усилием воли заменил привычное: «мать твою…» на «Пресвятая Богородица, спаси и сохрани нас, грешных». И твердил эту фразу, как заведенный, пока голова Мартына не показалась над срубом.

Бриолин вышел боком. Нельзя быть одновременно и умным, и красивым, где-то обязательно осечка выйдет. Но такого эпичного провала я не ждал. Надо глянуть в зеркало, может, я случайно в писаного красавца превратился, а тои, чем черт не шутит, в секс-символ?

…Ожидание мое закончилось совсем не так, как я планировал.

На тропе, огибающей край поля появился мужчина. По виду — самый обычный охотник: норфолкская куртка мышиного цвета, расстегнутая у шеи, галифе, заправленные в высокие кожаные краги и шляпа-федора с полями как бы намекали… Ружье, серьезную тяжелую двустволку, он нес на правом плече, стволами вниз, придерживая рукой за шейку приклада.

Я и не подумал дернуться, мало ли, сельский помещик решил добыть зайца к ужину… грыз себе травинку, и беды не ждал. Только ноги подобрал, когда охотник почти поравнялся со мной и тень его шляпы легла мне на колени.

Вежливость пропала зря. Охотник остановился напротив, нависая надо мной как молодой медведь. Сидя на земле трудно объективно оценить рост стоящего, но два метра в нем точно было. И весу под сто кило, причем не дурного жира.

Я поднял голову.

Охотник небрежным жестом коснулся полей шляпы, обозначив приветствие. Я отзеркалил его жест, чуть приподняв котелок.

— Ксения Андреевна просила меня быть здесь вместо нее. Она вас побаивается и правильно делает. Так о чем вы хотели просить княжну Трубецкую?

Я проглотил хохму: «Выйти за меня замуж и родить мне шестерых детей», еще пристрелит раньше, чем поймет юмор. А вместо этого спросил:

— С кем имею честь беседовать?

— Честь? — под шляпой хмыкнули, — серьезно?

— Шучу, — вздохнул я и медленно, осторожно поднялся.

Я узнал этого человека. Недооценивать его было большой ошибкой, в своем клубе с двадцати шагов он попадал в карту, поставленную ребром. Из пистолета. А, значит, с хорошим ружьем карту можно было смело относить шагов на сорок.

А ружье было не просто хорошим — отличным: стволы длиной сантиметров семьдесят с хвостом, сталь играла на солнце сложным узором, ее много раз сворачивали и проковывали. Лакированная ложа из светлого ореха, рукав приклада в форме пистолетной рукоятки, а, главное — длинный, чуть изогнутый рычаг снизу, перед спусковой скобой. Чтобы зарядить ружье, нужно просто потянуть этот рычаг вниз, и стволы сами откинутся вниз на шарнире, у хорошего стрелка процесс перезарядки занимал три — пять секунд.

Если и была мысль метнуться в кусты, она тут же умерла. Из Лефорше этот тип положит меня носом в траву даже если ему глаза завязать. На звук попадет.

— Доброго дня, Михаил Алексеевич, — вздохнул я, — приятно познакомиться лично. Но отчего же ее светлость просила именно вас?

— Не ваше дело, господин Ангел или как вас там… но отвечу — я ее жених. Достаточно?

Бакенбарды были пока на месте и шли ему больше, чем гладко выбритое лицо. Придавали аристократичности. Так то ее было чайной ложкой не зачерпнуть и понятно почему. Мать, Анна Воронихина, дочь купца-милионщика, отличная партия для разорившегося графа — дела Толю поправила, а вот породу попортила. Хотя как посмотреть. Вон какой бугай вымахал, а с лица не воду пить.

— Совет да любовь.

Про жениха в дневнике не было ни строчки. Точно не было, я бы такого не пропустил. Ксения подробно записывала все, что касалось «Триконы», свои мысли о будущем России, завиральные теории Смородина… Все что волновало ее пытливый ум. Жених в эту категорию не входил… Вот с чего я так обрадовался, кто скажет?

— И что просила передать Ксения Андреевна? — сощурился я.

— Для вас, господин Ангел, ее светлость, княжна Трубецкая и никак иначе, — голос графа лязгнул ружейным затвором, — передать просила, чтобы глаза бесстыжие так высоко не задирали и эксперименты в эпистолярном жанре оставили. Вам понятно?

— Вполне, — кивнул я. А что еще я хотел от него услышать?

— Ну а раз понятно, то развернулись спиной и бодрым шагом вон до тех березок. Там вас примет конвой. Вечером поговорим более предметно.

— О чем? — хмуро поинтересовался я.

— О, тем у нас с вами для разговора набирается изрядно, — усмехнулся граф, — ваше выступление на вечере у Алисы, Земельный банк, связь с бомбистами. Разговор выйдет содержательный, лет на десять как раз. Поговорим — и пойдете по этапу, с божьей помощью. А если на каторге писательский зуд нападет снова, даю добрый совет — адресуйте свои эпистолы не барышням, а прямиком государю Императору. И начинайте словами: «Прошу помиловать…»

Березки — два тонких деревца, росли в аккурат на краю поляны, и сейчас рядом с ними маячили четверо обмундированных жандармов. На мой взгляд, многовато, но, кажется, я недооценил свою популярность.

Нельзя было здесь оставаться после «дела» на приеме у губернаторши. Правы были ребята, когда отговаривали меня в четыре голоса. Точнее, в три — Сойка молчала, но смотрела так, словно уже похоронила и на могилке плакала.

Но время, клятое время уходило стремительно. До дня Х оставалось меньше месяца, у меня для Ксении была куча новостей, одна другой горячее, я решил рискнуть.

И проиграл.

…Можно было попытаться нырнуть в колючий ежевичник и уйти лесом. Я даже прикинул траекторию: резкий рывок вправо, перекат, и меня уже не видно за стеной шипов и лопухов. Потом ползком, согнувшись в три погибели, до овражка, а там и чащоба начинается. Шанс?

Михаил Алексеевич стоял в трёх шагах, и ружье он так и не опустил. Просто переложил на левое плечо, стволами вверх, а правую руку сунул в карман галифе. Расслабленно так, будто на пикник собрался. Но я видел, как движется его правый глаз под полями федоры — зрачок бегает, пересчитывает мои позвонки…

Даже если я ломанусь шустро, как заяц от лисы, пули все равно летят быстрее — и будет их далеко не пара. Четверо жандармов у берёзок тут явно не ромашки собирают, у них, я уверен, не простые винтовки, а драгунские карабины. Возможно, даже системы Бердана — наша гордость и отчаянье. Если я побегу, они просто поднимут стволы.

Картина маслом по бутерброду: человек в котелке и расстёгнутом сюртуке несется через поле под перекрёстным огнём охотника-графа и четырёх жандармов. Какая по счету пуля окажется фатальной? Делайте ставки, господа. На вариант: «Добегу до леса целым и невредимым» — я бы и медяшки не поставил. А самое мерзкое — ноги не слушались. Нет, не от страха — от понимания, что любой рывок сейчас будет читаться загодя. Это легко читается, если знаешь на что смотреть, а граф точно знал.

Я выдохнул. И не нырнул. Не стоил этот овражек продырявленной шкуры.

— К берёзкам так к берёзкам. Только предупредите ваших молодцов: мыть меня в участке не надо, я чистый, сегодня мылся.

Михаил Алексеевич усмехнулся — одними глазами, губы даже не дрогнули и махнул рукой жандармам.

На завтрак собирались ближе к одиннадцати и Ксения полагала успеть, но, по закону подлости, в сад кого-то вынесло. А, приглядевшись, она едва не развернулась назад — вот только было поздно. Ее уже заметили. Пришлось делать вид, что все так и задумывалось, и никуда кроме сада она не собиралась, и все ее мысли были лишь о том, как упоительно пахнет цветущий Бузульник и экзотические Монбреции.

Она и правда присела и шевельнула ноздрями, стараясь поймать аромат растения с мечевидными листьями и яркими, желто-оранжевыми соцветьями. Запах был скромным, пряным, но очень деликатным, ненавязчивым. Чем-то напоминал шафран. Где-то сбоку и немного сзади свистела славка.

— Доброе утро, папА, — Ксения присела в легком реверансе, — как спалось?

— Восхитительно, — буркнул мужчина. По случаю раннего утра он был одет в сюртук дорогой, но весьма домашнего вида, и перчатками пренебрег. Для тех. кто понимал, знак был яснее некуда: «я свой здесь, мне правила не писаны».

Отца она знала неплохо: князь был озадачен и даже немного разгневан. Интересно, кто умудрился испортить ему настроение еще до завтрака? И почему этот нехороший человек оставил Ксению разбираться с последствиями?

Андрей Викторович свернул на аллею, ведущую вглубь сада. К сожалению, именно она уводила прочь от садовой калитка. Но ослушаться Ксения не могла, и последовала за отцом, раздражаясь и умирая от любопытства.

— Как ты?

Не сразу княжна сообразила, что отца интересует вчерашний афронт Михаила… Сама она, за всеми делами, почти позабыла, что отмочил жених. Да и про самого жениха почти не помнила, было бы о чем, когда тут такое творится…

— Переживу, — она пожала плечами, глядя вперед, — неприятно, но не смертельно.

Хотела добавить, что для «Триконы» сие очень даже не полезно, но прикусила язык. Существовало железное правило, вне дома и пещеры о тайных делах ни слова.

Князь нарушил его сам.

— Посвященная Стрекоза, ничего странного вчера не заметила?

— Да там все было таким, — удивилась Ксения, — начать с того, как мы с мамА ехали в сопровождении урядника! Еще пара мгновений — и скандал на всю губернию. Потом его сиятельство отличился, свет этот новый, электрический — тоже удивительное дело, как по мне, папА, так гораздо интереснее каких-то мазуриков в чулках. Это не коптящая керосинка, и не газ. Это… почти волшебство! Ровный, чистый, очень яркий, словно в зале у Алисы еще одно солнце взошло.

— Будет тебе, — князь улыбнулся и шлепнул дочь по руке ладонью. Кажется, он немного оттаял, — никакого чуда, обычная наука. Свечу Яблочкова знаешь? Ну, так чего удивляешься, стрекозка… Алиса любит новинки, супруг ее поддерживает — вот мы и увидели обыкновенное научное чудо.

— Папенька, драгоценный, а нельзя?..

— Нам такое же чудо в бальную залу? — мгновенно догадался князь и окончательно расстался с хмурой складкой на лбу, — отчего же нельзя. Татьяну Дмитриевну только уговорить бы. Она, в отличие от подруги, науку не больно жалует. Ей дай волю, так до сих пор и керосинку бы в дом не пустила, сидела при свечах как при царе Горохе. А чудеса, по её авторитетному мнению, это то что Христос творил, все остальное от лукавого. И свечи твои новые от него же.

— Я уговорю, — загорелась Ксения.

— Ну так давай, егоза-стрекоза, тебе и карты в руки. Если справишься, а аккурат к твоей свадьбе и сделаем.

Ксения прикусила губу, но отец ничего не замечал:

— Ты не сердись на него, он… считает что поступил правильно. Да и держится достойно, глаза не прячет. А общество — ну, как нибудь проглотит. И не такое глотали. Зинаиду Юсупову* принимают везде, а как кривились, не приведи Господь, — Андрей Викторович ухмыльнулся, совсем не по—княжески, уголок его губ вздернулся вверх и лицо стало, вот истинно — лисьим!

— Как-то вы, папА, — пробормотала Ксения, — при дочери-то. Благовоспитанной барышне о таком и знать-то невместно.

— Но ты же все равно знаешь, — резонно отозвался отец, — так чего голову прятать туда, где ей совсем не место?

Дом оживал. Поползли в стороны шторы в курительной комнате и зале для карт. Общество просыпалось, кое-кто уже отзавтракал и был готов развлекаться дальше.

— Так отчего же вы, mon pere*, заговорили со мной о том, о чем вне наших стен говорить не след? — тихо поинтересовалась девушка.

— Оттого, ma chère enfant**, что вчера вечером случилось нечто, чего я не понимаю. Но очень хочу понять, — он поднял на Ксению тяжелый взгляд, — искровый пусковик мы разобрали. Григорий при мне его сам лично, своими, совсем не рабочими руками, на куски развинтил и по разным углам попрятал, а самую важную часть с собой увез.

— Там нет неважных частей, все нужное, — не смолчала Стрекоза. Просто не смогла.

— Пусть так. Главное, собрать его назад никто не мог. Ни Аркадий, ни… вы с Машей. Мог бы Петя Можаев, но он в тюремной больнице, и оттуда уйдет на этап.

— За что? — вскинулась княжна, — ведь бомбы то не было…

— За язык свой несдержанный. Сказал на допросе все, что думает — ну и получил все, что за такое причитается. Я пытался тихо его вытащить, да ничего не вышло. Шуваев удила закусил, как жеребец орловский. Впредь тебе, Стрекоза, наука: последствия своих решения просчитывай трижды, а не ленивая, так и пять раз. А уж если встряла, как Петр, — князь повернул голову и неожиданно так сверкнул глазами, что Ксения втянула голову в плечи, как черепаха, — тогда будь ласкова, помалкивай. Изобрази из себя античную статую, прекрасную и бессловесную, и дожидайся, пока твой папА тебя из беды выдернет.

— Так, ваша светлость, статуя-то эта, — сверкнула на него и Ксения, — она ж без рук осталась…

— Зато голова на месте.

Князь помолчал. И, наконец, озвучил то, что со вчерашнего дня носил в себе, не решаясь доверить никому.

— Дело в том, Ксюшенька, что у меня, совершенно точно, ДВА воспоминания о вчерашнем дне. И в одном я самым обычным образом прибыл по железной дороге, был встречен экипажем Алисы, приехал сюда и лег отдыхать, ибо устал, как породистая борзая.

— А во втором? — осторожно спросила дочь, нутром почуяв что за его грубоватыми шутками прячется нечто крайне странное.

— А во втором я погиб. Поезд сошел с рельсов. Я помню удар, помню как вагон повалился, я попытался удержаться за поручень… в шее что-то хрупнуло. И я проснулся в своей постели от боли в шее.

— Так, может, папА… тебе все это просто приснилось? Лег неудобно, шея затекла?

— Может и приснилось, — не стал спорить князь, — только первым делом, придя в управу, я отдал приказ проверить пути. И к пяти часам пополудни получил телеграф: на повороте на Демчино рельсы разобрали. Раскрутили все, что можно.

Посвященная Стрекоза смотрела на отца в ужасе. Ее била крупная дрожь. Пропущенное свидание мигом вылетело из головы.

— Господь всеблагой, — вырвалось у нее вдруг. Искренне, истово — как никогда до этого. Как ни бранила ее Татьяна Дмитриевна за недостаток усердия, а не в коня был корм. А сейчас вдруг само вышло.

— Сам? — поднял бровь князь, — не слишком ли это сильно для провинциального чиновника, пусть и княжьих кровей. И потом, Ксюшенька… сдается мне, Господь дела делает чище. Не оставляя людям сомнений, которые могли бы их смутить. Поверь моему опыту, ma chère enfant, если из дела торчат неприбранные хвосты, не ищи высшие силы. Тут поработали люди.

­­­­­­­­­­_______________________________________________________________

* mon pere — мой отец (фр). Тепло, но с оттенком благоговения.

** ma chère enfant — мое дорогое дитя (фр). просто ласково.

* * * Зинаида Ивановна Юсупова (урожденная Нарышкина) тайно вышла замуж за своего многолетнего возлюбленного, испанского графа де Шаво, который был младше её на 40 лет! Вот это я понимаю, неравный брак. А вы говорите — Пугачева…

Это была не единственная тайна. Еще в 1883 году, во времена Александра III, княгиня якобы выкупила из Шлиссельбургской крепости молодого народовольца, чтобы сделать его своим любовником, и спасла его от верной смерти. Доказательств нет, но слухи такие ходили долго.

А настоящей, тайной любовью всей её жизни был совсем другой человек. И близко не революционер, и не испанец. Еще в 1860-х годах у неё начался бурный роман с Великим князем Николаем Николаевичем Старшим. Именно от него она родила сына, которого вынуждена была выдать за ребенка от своего официального мужа. Первого мужа, понятно. Шаво был уже вторым.

В общем, дама была интересная, хоть роман с нее пиши.

У нас в семье долгое время хранился перстень с изумрудом, который якобы (доказательств этому никаких нет) подарил моей пра-какой-то бабке князь Юсупов, тот самый официальный муж. Дама служила в Мариинском театре. То есть муж и жена стоили друг друга.

Перстень этот в девяностые был продан за смешные тридцать тысяч уличному скупщику, чтобы похоронить бабушку.

Как сказал бы Воланд — причудливо тасуется колода…

Возок неторопливо въехал в город, сивки зацокали копытами по булыжнику, а разговор смолк, словно его ножом срезали. Прикусить язык, когда колесо подкинет на камне, никому не хотелось.

Возок был закрытым, но безбожно щелястым, до меня доносились звуки улицы: дребезжание пролеток и стук подков, фырканье лошадей и звон бляшек. Бабы у лотков азартно покрикивали: «Пи-ирожки! Горячи!» Городовой у будки переругивался с извозчиком. Откуда-то слева донесся вопль: «Пади, раздавлю!».

Пахло цветущими липами и… лошадиным навозом. Солнце грело кучки, оставленные на дороге. Остро потянуло кислой капустой, похоже, проезжали мимо трактира, а потом в ноздри ударил узнаваемый запах козлятни.

Орали над водой чайки, склочно, словно матерились. А потом все это перекрыл колокольный звон. И что это была за удивительная музыка! Казалось, каждый звонарь знает свое место и партию и дергает за веревки своего сложного инструмента именно так как нужно, чтобы родилась гармония. Звон переливался, удары накладывались друг на друга, смешивались, а потом долго плыли над рекой. Время от времени голос подавал более редкий, басовитый удар большого колокола.

Я прислушался. Удары были редкими, с долгими паузами — не торопливый трезвон, а мерный, тягучий благовест. Три удара… пауза… снова три. Так созывают к обедне. Значит, не позднее девятого часа утра. А потом, после паузы, вступили малые колокола — коротко, дробно, точно пересмеивались. Это уже перезвон, «всякую скорбь отгоняющий». От церкви Николы Надеина — самой «голосистой» звонницы.

Они звучали очень отчетливо, совсем рядом…

Остаток вчерашнего дня и ночь я провел в каком-то подполе, не шучу, именно подполе, среди бочек с засоленной капустой. Желудок урчал и ультимативно требовал подломать бочку и натрескаться квашеной прелести, да еще небось, с брусникой, как солили в этих краях… Подавить бунт организма было сложно. Но я взял себя в руки и как-то сумел справиться. Изжога и дикий понос нужны мне были примерно как дырка в голове.

По утру, чуть ли не до солнца, меня грубо растолкали и вытащили на свет: окраина села тонула в тумане, у крыльца стояла запряженная серая пара. Кобыла косила на меня, словно хотела спросить: «Из-за тебя, что ли, болезный, пришлось нам просыпаться в ночь и напяливать всю эту муть?»

Перед лошадью было неудобно, но тут я имел железное алиби — решение принимал другой человек. А почему именно такие — понятно. Михаилу Алексеевичу нужно было подтвердить уже свое алиби: пошататься по лесу подстрелить кого-нибудь невезучего на ужин, остаться на вторую часть праздника и потанцевать с невестой. Отказываться ради какого-то мазурика от простых житейских радостей он не собирался.

Почему не отправил меня в сопровождении жандармов, тоже понятно: боялся, что дежурный проведет первый допрос и либо заберет себе славу, либо все окончательно испортит. Нет, это дело граф был намерен вести сам.

Это было и хорошо и плохо. Личная заинтересованность — всегда палка о двух концах. Ну, поживем — увидим. У меня на руках была козырная масть: я читал протоколы допросов, которые вел Михаил и примерно представлял как он мыслит. Логично, последовательно и… довольно прямо. Как артиллерист. Куда нацелил пушку, туда и полетел снаряд, что может пойти не так?

Возок остановился у «замка» — двухэтажного каменного здания на набережной, там располагалась полицейская часть.

Кто-то спрыгнул с козел, послышались отрывистые команды. Открылась дверца и меня одновременно сильно и резко толкнули в спину и «приняли» на руки снаружи.

Мы стояли во внутреннем дворе, за шлагбаумом с будкой, рядом с дровяниками. Никакой «свободы попугаям»: едва мои ноги коснулись мостовой, как руки заломили за спину. не больно, но жестко. Обыскивали молча и без суеты — быстро, сухими хлопками обошли карманы и борта сюртука, так же методично прошлись по ногам.

Когда с обыском было покончено, меня так же молча подхватили под локти и повели через двор к заднему крыльцу. Шли быстро, плотно, так что я едва поспевал ногами по булыжнику, а когда я споткнулся об какую-то выбоину и начал заваливаться вперёд, меня просто приподняли за руки, поставили обратно на ноги и продолжали вести дальше, даже не сбавляя шага, будто ничего не случилось.

Громко лязгнул засов. Тяжёлая дверь открылась внутрь, и меня толкнули в полутьму, отработанным, почти дружеским тычком меж лопаток — синяк точно останется!

Нас забило сразу. Запах стоял тяжелый, не пахло — воняло потом, махоркой, прелой соломой и, пардон, дерьмом — этот запашок шел от здоровенного ведра в углу.

Глаза привыкали медленно. Вдоль стен — в два, а где-то в три яруса темнели нары: доски, стёсанные телами до гладкости. На них сидели и лежали люди. В серых арестантских халатах, босые, кто в порванных сапогах, кто в опорках, кто свесив ноги, кто, наоборот, подтянув их чуть ли не к ушам. Несколько лиц повернулись ко мне.

Ближе всех был старик с седой щетиной, в рваной рубахе. Он сидел на нижних нарах и не спеша перебирал чётки из хлебных шариков. Взглянул без интереса и сразу отвел глаза.

Слева, у стены, два парня в замасленных фуфайках играли в «битку» — щелкали картами по полу. На секунду они прервались, окинули меня цепким воровским взглядом. Один, с оспинами на лице, спросил хрипло:

— Чего, братуха, по этапу или местный? — и, не дожидаясь ответа, уткнулся в карты.

В углу на верхних нарах кто-то кашлял — глухо, надрывно. Рядом с ним сидел здоровенный детина в кандалах, единственный в камере. Детина молчал и сверлил меня тяжёлым взглядом из-под насупленных бровей.

Никто не встал, не подошёл. Через минуту дверь за спиной закрыл надзиратель и я остался один на один с… скажем так, специфическим контингентом.

«Вписки» я не боялся, это была история про этапы и пересылки. А я угодил в «теплую», где держали тех. кто не буянил в камере. Всех вместе, независимо от статьи Уложения: уголовных арестантов, рецидивистов, убийц, конокрадов, бродяг, «неплательщики» податей… Скопом. Этот человеческий винегрет не мог быть опасным по определению: слишком много, слишком разные, слишком ненадолго. Волки не могли сбиться в стаю, а по одиночке предпочитали не щелкать зубами, чтобы не угодить в «холодную».

Послышался шёпот:

— Один идёт… без железа… подследственный, видать…

С верхних нар свесился патлатый мужик с опухшим лицом:

— Эй, студент? Или купеческий? Шмотки снимут на входе — по виду не понять. Ты кто по жизни?

Кто-то хмыкнул. Кто-то бросил: «Не трожь, дайте очухаться».

В камере снова стало тихо, слышно было только мерное посапывание десятка спящих. Я остался стоять посреди грязного дощатого пола, в небольшой растерянности, не представляя, куда сесть и с кем заговорить. Никто меня не встречал враждебно. И никто не встретил дружелюбно. Приняли как тяжёлую неизбежность — ещё одна жопа на этих нарах.

— Седай ко мне, подвинусь, — пригласил старик, и тем самым определил мое место в этой обезьяньей иерархии. Не слишком почетное — у дверей. Но и не позорное — под нарами. Серединка на половинку.

Меня это вполне устраивало. Долго я тут задерживаться не собирался.

Медников, конечно, волкодав… Как красиво он меня прищучил, я снимаю шляпу!

Все свои сюртуки я шил на заказ — ну не завелось здесь не то, что итальянских бутиков, а даже приличных маркетплейсов. Магазин готового платья был… секонд-хенд. То что уже ношено и брошено. Я не брезглив, но вши мне были без надобности.

Подвела меня привычка к комфорту. Точнее, я то искренне считал ее оперативной необходимостью. Как будешь сигать из окон козлом и выхватывать свой верный кольт, если подмышками режет? А резало, зараза! Крой этого времени был такой — узкий рукав, только клешне пролезть. Я чуть не прибил портного, пока объяснял как надо… ну и, естественно, обучать ВТОРОГО портного никакого желания не было, к тому же и пошел. На свою голову.

У меня и мысли не было, что мой сюртук как-то отличается от других, а оказалось — примета. И ревнивый жених по ней меня уверенно опознал. Еще и руки приметил, глазастый. У парней, да и у Сойки с этим делом было по пролетарски: ногти кое-как обстрижены, а где и обкусаны, черная кайма — хоть репу сажай. Даже Пианист рукомытием сильно не грешил, резонно полагая, что моется тот, кому лень чесаться.

Ленивых среди моей компании не водилось, все были трудяжками. Я их перевоспитывать не рвался, но и самому приобретать новые привычки было как-то не комильфо.

Подвели меня барские замашки.

Впрочем, падать духом было рано. Признательных показаний на себя я не дал, бить меня пока не стали, и я решил, что до этих пор буду помалкивать в тряпочку. А если смогу — и после.

…Интересно, как скоро подсуетиться князь, и меня отсюда выдернут? Ведь сообразит же он, не дурак. Должен понять, что незнакомый ему Ангел с недавних пор крепко держит над пропастью небытия и его, и Ксению… и бог знает кого еще.

Я подожду. Я терпеливый.

— Давно тут? — тихо спросил я у старика.

— Третий день, — ответил он, не поднимая глаз от хлебных чёток. — А ты, видать, с утра взят? К обеду как раз поспел.

Обед. Слово прозвучало почти издевательски. В горле пересохло, в животе урчало — из Дербичево меня привезли голодным, а в погребе не кормили, дали только чай, а Сойкина каша уже и забылась.

— Кормят тут? — спросил я.

Старик усмехнулся в седые усы:

— Кормят… Два раза. В полдень и ввечеру. А чего дадут — от начальника зависит.

— В смысле?

— А в том смысле, что кормовые деньги — шесть копеек с рыла на день, — он покосился на меня. — Только доходят до нас не все. Пристав сначала отстегнёт долю себе, потом надзирателю, потом повару… а нам — что останется.

Он покрутил в пальцах один хлебный шарик, бросил в рот и принялся жевать медленно, с наслаждением, будто это был не чёрствый мякиш, а бифштекс.

— Ты бы, парень, поел, пока есть, — сказал он. — Денег-то с собой сколько?

Я промолчал. Денег у меня не было. После встречи с жандармами, которых привел Михаил — не постеснялись ни близкого начальства, ни меня, ни друг-друга, ни старой церкви, крест от которой высился над тропой: обчистили как луковицу. И тут же поделили на четверых, вслух сетуя, что у мазурика с собой, вот ведь беда, ни грошика не было, ни единой медной монетки… так и в бумаги запишем, что бедный был шаромыжник, в чем и душа держалась.

Денег этих я больше не увижу, даже если выстелю жалобами путь от села и до самого стольного града Петербурга.

— Ладно, — старик понял без слов. — Не хочешь — не говори. Но учти: на баланду казённую сильно не надейся. Хлеб дают, это да. А в щах — ну, вода и вода. Капусту если найдешь — считай, повезло.

— А мясо? — спросил я.

Старик посмотрел на меня как на дурачка.

— Мясо, — повторил он с каким-то даже уважением к моей наивности. — Ты, мил человек, где такое видел, чтобы арестантам мясо давали? В остроге, может, и есть по табели. А в участке — нет. Здесь на мясо денег не дают. Рыба — раз в неделю, и то если постараться. А так — баланда с постным маслом. Или горох размазня. Или каша… если кашей можно назвать то, что тут дают.

Он вздохнул, перебрал чётки и добавил тихо:

— Но терпимо. С голоду не помрёшь. А вот когда в «холодную» посадят — там не кормят совсем. Так, хлебца кинут и кружку воды. А сидеть можно сутки, а можно и трое.

Я слегка похолодел — не столько от его слов, сколько от того, как буднично он их произносил.

— А кто раздаёт? — спросил я.

— Повар из арестантов. Которого поставят. Только ты не обольщайся, — старик поднял наконец на меня глаза — мутные, с красными прожилками. — Кому он ложку пожирнее нальёт — тот свой. А новенькому — с того краю, где пожиже. Или сверху снял, тебе отлил. Главное — не зли его. Попроси вежливо. Скажи «спасибо», когда получишь. А на «тычки» не напрашивайся.

— Какие тычки?

— А такие. Не понравишься — он тебе черпак с баландой сунет, а ты держи. И мисочку держи крепче. Ткнул сзади под ребра, выронишь — сам и виноват. Вторую никто не нальет.

Я хотел спросить ещё, но в коридоре загремело. Кто-то заорал: «Принимай посуду!» — и надзиратель залязгал засовом.

— Ну вот, — сказал старик, пряча чётки за пазуху. — Обед принесли. Сейчас узнаешь, почём фунт баланды.

…Гороховая похлебка оказалась терпимой. Где-то в глубине котла там даже ребра побывали, а сам горох разварился почти в нут, блюдо шелковой текстуры, которым нас потчевали в Дубаи. А тяжелый кусок сытного хлеба можно было жевать почти как самостоятельное блюдо.

На шесть копеек? Ну — ну. Катерина мне такой обед приносила за десять, а то и за двенадцать.

Баланда закончилась и неожиданно навалилась беда, которую я не предвидел, ибо вовсе о ней не знал — скука.

Как то до этого дня скучать мне не приходилось, всегда было дел по горло и еще сверху. А если попадал в пробку или на какое-нибудь скучное собрание, то можно было полистать телефон. Тут же сел, сложил руки на колени и… все. Сиди. Медитируй.

Чтобы убить время я принялся вспоминать выдающихся деятелей этого исторического периода на букву А, но уже на втором десятке Александров, Андреев и Аркадиев озверел.

Мелькнула мысль попроситься к босоте на партию в картишки, но, приглядевшись, понял я что играют ребята на собственные зубы — и резко передумал. Своих лишних нет, чужие без надобности. Неинтересная ставка.

Попробовал сам с собой в города играть, дошел до того, где имел честь сесть на нары и… споткнулся.

Как же так вышло в тот несчастный день, который теперь маячил впереди? Где произошел взрыв я уже примерно представлял, что послужило причиной — понятно. Эта Смородинская дура разлетелась в клочья. Доигрались, господа, и это было скорее ожидаемо, но… на кой черт туда явилась вся «Трикона» в полном составе, и почему Ксению, единственного оставшегося ребенка князя никто не отправил в безопасное место и не прикрыл?

Почему именно ей досталось больше всех?

По запискам, которые до меня дошли в сильно попорченном виде, княжна была изуродована и прожила не долго, но успела попросить отца о судьбе Марии Гавриловны Ложкиной…

Не срасталось. Что сейчас, что сто лет назад, что двести спустя чтобы нажать одну единственную кнопку такая толпа народу не нужна — ротмистр и один бы справился. Или любой из его студентов.

Единственное, что пришло мне в голову: они спасались. Кто-то их выдал и заговорщики прятались от ареста. Но, чтобы арестовать князя?.. Для этого его должны были, как минимум, схватить в трех шагах от Государя с адской машиной наперевес.

Пазл рассыпался, не успев собраться. Не хватало ключевых деталей, и все сильнее мучило ощущение, что я забыл важное.

Что, мать его за ногу, такое мог я запамятовать?

Остро и вкусно пахло жареными пирогами с луком, а еще горелым железом от утюга, который грелся на загнетке и кислыми портянками от сапог в углу. За закрытыми ставнями небольшой лавки шумела улица, но здесь ее голоса: лай собак, скрип пролеток и крики мальчишек — были почти не слышны, от шума надежной стеной служили густые липы с крепко сплетенными ветвями.

Ярик во все глаза уставился на человека, сидевшего за столом. Босого, в грубой холщовой рубахе, подпоясанной плетёным шнурком, и широких штанах из серой рогожи. Маскарад был так себе, на троечку: кисти рук, крупные, но без мозолей, под ногтями не было черноты; на загорелом лице — короткая борода, тронутая ранней сединой, и спокойные, чуть насмешливые глаза за простыми очками в металлической оправе… за кого бы не пытался себя выдать этот немолодой мужчина, но любому мало-мальски наблюдательному человеку было ясно что тут отметился полный курс университета и как бы не опыт преподавания.

Слесарная или столярная мастерская тут и рядом не пробегала.

— Ярослав, ты насмотрелся, наконец?

Из полутьмы показалась еще одна личность, молчаливая женщина в сером, она поставила перед своим гостем миску с гречневой кашей и так же тихо исчезла, не слушая благодарности.

— Игорь Афанасьевич, — студент, наконец, справился с приступом почтения, — я думал, что придет кто-то… ну, кто нибудь… эээ… моего уровня.

— А тут я в рогоже, как икона в окладе. И что делать прикажешь? Ждать подходящие уши, или Ванду позвать, путь переводит?

— Простите, — Ярик мотнул головой, — растерялся чутка. Только тут не мудрено, Игорь Афанасьевич. Я вот сейчас сказать должен важное, а язык не поворачивается. Потому что вы меня разом в желтый дом направите, а я туда не хочу.

— А ты что, себя Александром Македонским мыслишь? — Игорь Афанасьевич усмехнулся, сдвинул очки на лоб и взялся за ложку. — И как, скоро пойдешь Индию воевать?

— Да нет, до Индии пока не дошло, — Ярик выдохнул и даже позволил себе слабую улыбку. А потом заговорил, подбирая слова, будто камни на россыпи:

— Вот недавно… в журнале «Вокруг света» попалась мне одна вещь. Англичанин, сэр Уэллс написал рассказ «Аргонавты времени». Отсылка, стало быть, к известному эпосу… Там про некий механизм, который… время назад вертел. Ну, знаете, как пластинку на патефоне — назад крутануть. Вы его часом не читали?

Гость отложил ложку. Помолчал. Потом снял очки, протер их о край рубахи и надел снова — медленно, внимательно, словно примерял не стекла, а выражение лица.

— Читал, — сказал он спокойно. — И даже знаю, что ты сейчас спросишь. Но сначала ответь мне, Ярослав: ты случайно не начитался этого до дырок в голове? Или у тебя есть резон, кроме журнального?

Ярик не отвел взгляда:

— Есть. Но вы, Игорь Афанасьевич, так серьезно спрашиваете… как будто у вас тоже есть резон. Кроме эээ… литературного.

Граве невежливо фыркнул:

— Экий ты дипломат. У тебя, часом, Гирс, Николай Карлович, уроки не брал?

Ярик невольно покраснел. Сравнения уязвило в самое сердце. Министр иностранных дел в газетах мелькал исправно и слыл образцом уклончивости. Он никогда не говорил ни «да», ни «нет», а только: «было бы преждевременно», «не располагаем достаточными основаниями», «позволим себе воздержаться». И любой читатель знал: если написано «господин Гирс заявил», то дальше последует что-то бесконечно вежливое и абсолютно ни о чём.

— Не пыхти, Ярик. Да, резон есть. Но сначала я хотел бы услышать твой. Обещаю, шутить не буду даже по-доброму. Буду серьезен, как пономарь на отпевании.

— Ну, если как на отпевании… — Ярослав зажмурился и выпалил, как в воду шагнул, — есть такая штука. Профессор Смородин и Аркашка Пустоволов сделали, того самого Трубецкого, люди. Порадовали угнетателя.

Хохота не последовало. А когда Ярик осторожно открыл глаза, сначала левый, а потом и правый, первое, что он увидел: необычно серьезное лицо гостя. И такое, характерно задумчивое.

Рассказ об испытаниях и о странном дне, когда Ярику не раз казалось, словно он уже шел этой дорогой и там его ловили, а однажды подстрелили насмерть. затянулся на час. Каша оказалась забыта. Совершенно незаслуженно, дух от нее шел изумительный, Ванда щедро сдобрила ее жареными шкварками. Язык проглотишь, если понимаешь — но тут нарисовались такие дела, что не до каши, пусть даже и со шкварками.

Граве не задавал вопросов, не перебивал и смотрел как египетский сфинкс, молчаливо и до предела загадочно, словно понимал что-то, что пока не дошло до Ярика.

— Ваша очередь, Игорь Афанасьевич — осмелел он, когда закончил.

Тот кивнул:

— Была у нас акция. Долго готовили, в обстановке высочайшей секретности. Даже свои не знали, кроме непосредственных исполнителей. А те — люди вне подозрений. Тюрьмами и ссылками проверены неоднократно, — легкая шутливость слетела с гостя, как кожура с банана, он говорил как гвозди вколачивал: четко, ясно, серьезно. — Узнали маршрут, коим князь Трубецкой должен был ехать на праздник в имение губернатора и разобрали железку. Прямо перед поездом, во избежании случайных жертв. Пришли тихо, ушли чисто… а поезд благополучно прибыл в Дербичево, и князь с ним… Потом, по своим каналам узнали, что дорогу проверили. И не просто прошли обходом. Конный разъезд послали в аккурат к тому самому месту. Не с проверкой ехали, арестовывать. Знали куда, кого и сколько.

— Вот оно как, — Ярик от изумления позабыл про свое почтение, подтянул ногой стул и приземлился напротив гостя. — То есть они того… время назад отвертели, чтобы все переиграть? Значит, так можно? Если того… что-то пойдет не туда.

— Выходит, можно. И, Ярослав… такое оружие в руках эксплуататорского класса оставлять нельзя. Нам оно самим пригодится. Хотя бы и в ближайшее время.

Темные глаза встретились со светлыми и было в них абсолютное понимание всех слов, даже невысказанных. Визит Императора Всероссийского, который был настолько секретным, что о нем знали даже вокзальные собаки. Возможность, которую послала сама судьба — и только один выстрел.

Или… не один, а сколько понадобится?

Возвращения в камеру я почти не заметил, настолько глубоко нырнул в свои мысли. Князь меня… разочаровал.

Умен, очень умен и не фанатичен, но что то мне подсказывало, что общего языка мы не найдем. Но я честно попытался:

— Это тот же самый искровый пусковик, только вместо поворота ручки — молитва. А сам механизм — не Дзэн. Может быть он резонирует с вашей машиной, может быть обтекает ее как вода камень. Реакция идет на команду, а команда, в данном случае, движение души.

Князь взглянул на меня странно, пронзительно и отстраненно одновременно. Под высоченным лбом происходила какая-то работа и, я прямо шкурой чувствовал, что мысли его пошли не туда… по дорожке, от которой я пытался его увести.

— Так значит, это не наука? — спросил он, наконец.

— Почему? Наука, — усмехнулся я, — но не физика, наверное, в общепринятом смысле. Теософия или антропология.

— Вы меня запутали, господин Залесский, — признался князь, — этот ваш Рогавка, или как его… Он, по итогу…

— Был помилован и отпущен с богом на каторгу, — кивнул я, — во время совершения процедуры оборвалась веревка. Палач, если что, ее проверил. Ничто, так сказать, не предвещало.

— То есть надо было просто помолиться за него…

— Не «просто помолиться», а соблюдая условия. Главное — назвать правильное крестильное имя. Ну и вера. Искренняя вера и желание спасти.

— Вы с Григорием искренне желали спасти убийцу?

— Нами двигал искренний научный интерес, — усмехнулся я, — это тоже страсть, ваша светлость, и далеко не слабая. Если бы силу страсти можно было измерить в джоулях, то научный поиск затмил бы любовь. Хотя бы потому, что любовь это вспышка, а страсть к науке — газовая горелка. Ровное, чистое, высокотемпературное пламя.

— Любовь к отечеству?

— Сюда же, — согласился я, — если она искренна и истинна.

Князь задумался, ненадолго.

— Я могу увидеть этот ваш складень?

— Попробуйте. Если вам разрешили увидеть арестованного преступника, да еще и наедине… Кстати, никому не пришло в голову, что я могу тюкнуть вас по голове, взять этот замечательный шерстяной сюртук, набросить его на забор… отсюда вижу, что там в раствор вмазали бутылочные осколки, но толстая шерсть должна сработать.

— Зачем? — перебил меня князь, весьма не светски. Кажется, он очень удивился, — Вы спасли мне жизнь. Вам не нужно рисковать своей, вы и так выйдете отсюда в ближайшее время, я употребил все свое влияние, а его у меня более чем достаточно.

— Тогда зачем? — я обвел рукой двор, себя, князя, — Не проще было подождать?

— Время, — вздохнул князь, — оно уходит. До приезда Государя всего три недели, а запасного плана нет. Мы… все поставили на Механический Дзэн.

— Ваша ставка все еще может сыграть, — пожал плечами я, — поворот ручки работает, Ксения Андреевна это доказала.

— Ксения, — кивнул князь. И тут я понял, что совершил еще одну, и на этот раз непоправимую ошибку. — Она верит. Ее веры должно хватить…

— Ваша Светлость, — попробовал я, — Дзэн опасен. Как раз с точки зрения физики, лейденская банка такого размера может убить даже на расстоянии, если влажный воздух или подходящий пол.

— Мы все рискуем, — пожал плечами князь, — жизнь, молодой человек, сама по себе довольно рисковое мероприятие.

— А в конце так и вообще фатальное, — поддакнул я, сообразив, что решение этот человек принял. И пытаться его переубедить дело зряшнее.

— Ждите, — на прощание кивнул он, — за вами придут.

Я смотрел как он удаляется, походка была ровной, спокойной, вся спина выражала невозмутимость. Клясть себя последними словами было поздно. Черт! Я же знал, что он — фанатик. И своими руками подтолкнул к решению, которое погубит Ксению. Идиота кусок! Вот что мне стоило придержать язык? Поторопился.

Воздух здесь давно перестал быть воздухом. Он стал тяжелым, влажным саваном, который лип к легким и не желал выходить обратно. Где-то наверху, в мире живых, стояло знойное лето — с мухами, пылью и сенокосом, — но в этих катакомбах, вырубленных неизвестно когда и неизвестно кем, царила вечная, могильная зима.

Шестнадцать жандармов Первого департамента, лучшие сыскные силы губернии, превратились в стаю обезумевших от голода теней. Бомбисты, которых они преследовали, словно растворились в камне, заманив их в эту кишку.

Сначала был длинный переход по очень узкому тоннелю, по ощущениям, верст семь, а то и все десять. Пахло мерзко, но никто не жаловался, все были ребята подготовленные, обстрелянные, вовсе уж новичков зеленых в отделении не было.

Было зябко, но грела мысль, что кишка одна, и никуда господа революсионэры не денутся. Догнать бы… вот и бежали, на таких рысях, что почти и не мерзли. А потом земляная кишка закончилась и началось вот это, прости Господи души грешные, уежище крысиное. Ходы, отнорки, перемычки, схроны и на каждом шагу, оборони душу грешную Пресвятая Богородица с сын ее Иисус, кресты самодельные…

Главное, не понять было, можно ли на них крестное знамение класть, как положено. С одной стороны вполне по канону кресты, а с другой — вот что они тут, под землей, делают? Место креста где? На куполе церковном, в сини поднебесной, на груди православной, да у попа на брюхе. А больше нигде.

В конце концов от самодельных крестов стали шарахаться, и дошарахались до того, что совсем потеряли дорогу. Даже в ту жуткую кишку земляную.

— Ваше высокоблагородие, — голос унтера звучал как скрежет ржавого напильника. — У людей уже ни сил, ни надежды.

Штаб-ротмистр Борисов, когда-то статный офицер с чеканной выправкой, сейчас сидел, привалившись спиной к сырой стене. Шинель, предназначенная для летней непогоды, совершенно не держала холод, идущий снизу. Он не спал уже вторые сутки. Он думал о том, что география — дура, и что заблудиться можно не только в лесах, но и под землей, где нет ни севера, ни юга, а только бесконечное «вперед» и «назад».

— Воды мы нашли, — глухо сказал он. — И то Бог дал. А с едой… — он махнул рукой. Голод скручивал желудки так, что люди не могли разогнуться. В углах грота, освещенного парой умирающих керосиновых ламп (берегли фитили, как зеницу ока), люди лежали плашмя, пытаясь сохранить остатки тепла. Кто-то бредил. Кто-то тихо выл.

Началось отчаяние. Не паника — паника это шумно и быстро. Отчаяние приходило медленно, как тот самый холод. Оно садилось на плечи Борисову грузом ответственности за пятнадцать жизней, которые он, получается, завел под монастырь.

— Все, — прошептал один из молодых жандармов, сотник. — Конец нам, господа. Никто не найдет. Бродим уже второй круг. Я эту расщелину с корнем в четвертый раз вижу.

— Замолчать! — рявкнул Борисов, но голос его осип. Приказ прозвучал как просьба.

И вдруг, в той тишине, что наступила после, вахмистр Степанчук — мужик кряжистый, родом из волынских крестьян, которых голодом не удивить, а холодом не запугать — резко повернул голову. Он стоял на привале, прислонившись плечом к пыльной арке, и смотрел вверх.

— Господин штаб-ротмистр, — сказал он странным, изменившимся голосом. — А тут и не было этого… Или было? — он замялся. Мозг отказывался верить своим же глазам. Степанчук потрогал шершавый, обледенелый камень. — Лестница.

Все подняли головы. В полумраке, теряясь в черноте свода, действительно виднелись грубо вырубленные ступени. Они уходили вертикально вверх, в никуда. В то место, мимо которого они проходили уже раз пять, принимая это за простую трещину в кладке.

— Ошибки быть не может? — хрипло спросил Борисов, поднимаясь. Ноги тряслись от слабости. — Степанчук, ты уверен? Или это морок?

— Мне помирать, ваше высокоблагородие, с голоду не впервой, — твердо сказал вахмистр. — От голода чудится, что еда снится, а лестницы — это не еда. Это камень. Я камень чую. Лестница настоящая.

Жребия не кидали, единогласно выбрали Степанчука потому, что он был самым живучим из них. Он и начал подъем. Кожаные краги скользили по мокрому камню, пальцы цеплялись за выступы. Жандармы внизу замерли, целым отделением превратившись в одно большое ухо. С каждой ступенькой лестница становилась уже и круче, превращаясь в настоящий колодец.

— Толщина… — донесся приглушенный голос вахмистра. — Более аршина. Дерево.

Они не поняли, о чем он. А Степанчук уперся своей коротко стриженной головой и широкой спиной в тяжелый, окованный железом люк. Тот не поддавался. Пахло землей, корнями и еще чем-то сладким — ладаном. Последнее — бог знает к чему, но вахмистр упрямо подумал что к хорошему, собрал остатки сил в кулак, зарычал, низко, по-звериному, и толкнул. Позвоночник хрустнул, в глазах потемнело от натуги, и вдруг люк, всхлипнув, поехал в сторону. В лицо ударил воздух. Не затхлый подземный холод, а настоящий, летний, густой и живительный воздух свободы.

Сверху лился свет. Он был ослепительным, как удар шашки по глазам.

Степанчук, моргая и плача от рези в глазах, высунулся наружу.

…Зеленая трава. Белая стена. Купола с золотыми звездами. Церковная звонница.

Он вывалился прямо на выстриженный монастырский газон, в тень высокой яблони, увешанной кислыми, еще зелеными плодами. Сзади, из черной дыры подземелья, показалась сначала рука, потом встревоженное лицо штаб-ротмистра Борисова.

— Что там? — выдохнул командир, готовый увидеть стволы бомбистов или речной обрыв.

Вахмистр Степанчук, лежа на спине посреди действующего монастыря, глядя на чистое, ослепительное небо 1894 года от Рождества Христова, медленно перекрестился и икнул от накатившей истерики.

— Ваше высокоблагородие, — прохрипел он, слизывая с губ кровь от разбитого люка, — а мы, выходит, не сдохли. В жизни больше, как перед Богом, под землю эту проклятущую… Ежели только принесут и положат в ящике, как заведено, а сам ни-ни. Даже в подпол за огурцами!

­­­_______________________________________________________________________________

— Залесский, на выход. Без вещей.

Вот заладили.

Но ночь, так не расстрел… Допрос? Чего это Медникову не спится, вроде, человек семейный, сейчас бы должен супругу венчанную обнимать и сопеть в две дырочки, а он все какую-то правду ищет. Сам не спит и другим не дает.

Коридор был длинным… в прошлый раз он таким длинным мне не показался. Это что, опять какая то странная сила со временем-пространством мутит? Если так будет продолжаться и дальше, самому впору секту организовывать. Свидетелей Конца Герграфии… а, заодно, и Физики. Ксения расстроится, но, надеюсь, переживет.

А, нет, в сектанты я записался рано, меня просто провели другим коридором и вывели не во внутренний дворик, как в пошлый раз, а на темную улицу.

Стояла теплая, уютная тишина. Пахло липами, керосином (видно, кто-то разбил банку), а чуть дальше — отчетливо тянуло лошадью.

Лошадь там и обнаружилась: вислоухая, и не сивая, а седая. Бедную пожилую скотинку запрягли на ночь глядя в пролетку, вместо спокойного сна в конюшне ей пришлось куда-то переться и кого-то совершенно неинтересного ей транспортировать. Я поднял руку и сочувствующе потрепал животное по шее.

Конвойный с рук на руки сдал меня молодому пареньку, тот потеснился на жестком сидении, дверь захлопнулась и пролетка тронулась.

— Э, а складень? — опомнился я, но, подумав немного, промолчал. Его мне не отдали, похоже, по банальной причине — князь, таки, нашел способ выцарапать вещицу себе.

И ведь не отдаст, сто процентов. Но, может, хоть сам воспользуется правильно.

Я как-то быстро пожалел, что сел в пролетку, а не пошёл пешком. Даже будь я связан, ходьба была бы меньшею пыткой, чем езда в этом тряском подобие экипажа. У нее что, колеса квадратные?

Скрипели они так, будто их не смазывали со времен царя Алексея Михайловича. Рессоры, если они вообще когда-то тут были, давно отдали Богу душу, и каждый булыжник на мостовой отзывался во всём моём позвоночнике, и без того изумленном до глухой боли жесткими нарами. Сиденье — ободранное, с торчащей из прорехи паклей. Я попытался ухватиться за поручень, но поручень шатался с подозрительной свободой.

— Не развалится по дороге? — не удержался я, косясь на своего спутника.

Молодой паренёк, слуга князя — судя по тому, как конвойный передал меня ему, — никак не отреагировал. Он сидел с каменным лицом, держа вожжи с таким видом, будто правил не раздолбанной пролёткой, а собственной каретой.

Что ж, князь — человек не просто богатый, а изощрённого ума. В самом деле, нельзя же выезжать за арестантом на вороной паре с гербами. Это сразу привлекло бы внимание всякого городового, околоточного или просто любопытного обывателя. Да, ночь на дворе, но мало ли глаз и по такой поре. Ну так смотреть им не на что: обычная извозчичья колымага, таких сотни на городских улицах. Кто заподозрит, что в ней везут беглого арестанта, которого тайно вызволили из лап жандармов?

Присмотревшись к своему конвоиру, я заметил и другие приметы конспирации. Одет он был совсем не в княжескую ливрею — никакого шитья, аксельбантов или позолоченных пуговиц. Простая сермяга, подпоясанная ремнём, картуз с оторванным козырьком, сапоги — ношеные, со сбитыми каблуками. Сразу видать: подмастерье из ремесленной управы, а то и вовсе дворник с постоялого двора. И лицо у него не холёное лакейское, а простоватое, даже угреватое. Ах, князь, князь! До чего же добросовестно подошёл к делу. Ничего лишнего, ничего выдающего. Полнейшая бедность и заурядность.

Я даже зауважал его светлость. И чуть было не спросил, долго ли они готовили эту пролётку — нарочно не чинили, что ли, чтобы выглядела ветхой? Но вовремя прикусил язык. Не для того меня освобождали, чтобы я болтал лишнее.

Пока я размышлял, пролётка свернула с главной улицы в переулок. Я рассеянно глядел по сторонам: мелькали одноэтажные домишки с резными наличниками, кое-где горели редкие керосиновые фонари, отбрасывая длинные, колеблющиеся тени. Ночь стояла тихая, июньская, какая бывает только в этих широтах — не чёрная, а тёмно-синяя, почти ласковая.

И вдруг сердце моё екнуло. Я узнал эти места.

Вот, слева, лавка с облупившейся вывеской — бакалейная торговля купца Ермолаева. А вот колодец с журавлём, у которого сломана одна половина. А вон там, за углом, должен быть забор с покосившимся штакетником…

Это были те самые улицы, которые я увидел первыми в этом городе. Те самые, что запомнил, когда меня, оглушённого и дезориентированного, провезли по этим улицам на такой же раздолбанной колымаге.

Я хорошо знал именно этот переулок — грязный, немощёный, с лужами после вчерашнего дождя. С тех пор прошло… сколько? Полтора месяца, чуть меньше. Но глаза помнили.

Ещё немного, вот сейчас из-за поворота покажется двухэтажный деревянный дом на каменном фундаменте. Дом Никиты Степаныча, приказчика в лавке купца второй гильдии Афанасьева. Человека, которого я первого увидел в этом мире… калитка у него, помниться, была зелёная, с железной ручкой в виде львиной головы.

Я усмехнулся собственной глупости: ну что за бред? Зачем князю везти меня к какому-то приказчику? Разве что как к явке, но… слишком уж бедно для тайного убежища.

И в тот самый миг, когда я убедил себя, что это просто совпадение и пролётка проследует мимо, паренёк натянул вожжи. Лошадь, всхрапнув с явным облегчением, остановилась прямо перед зелёной калиткой. С железной ручкой в виде львиной головы.

Я открыл рот, чтобы спросить, но слова застряли в горле. Мой провожатый слез с козел, неторопливо поправил съехавший картуз и, не глядя на меня, глухо произнёс:

— Приехали. Выходийте, барин. Вас тут ждут.

А из-за калитки уже слышались шаги и негромкое покашливание. Кто-то шаркал по дорожке, явно собираясь отпирать замок.

Я сидел, вцепившись в ободранное сиденье, и не мог пошевелиться. В голове вертелось только одно: «Как? Зачем? Кто этот Никита Степаныч на самом деле?»

И самый главный вопрос, от которого холодело под ложечкой:

— А князь ли вообще устраивал мой побег?

Внутри все было точно так, как я помнил: двойной вход: через двор для своих и через «предбанник» для всех прочих, лестница в три ступени, сени с двумя дверями — в дровяной сарай и на кухню, где вокруг огромной, почти во всю комнату, русской печи с лежанкой и крутилась вся жизнь.

Хозяев не было. Дом продали? Вроде бы не было таких планов…

Я чуть тормознул у порога. Тычок в спину заставил меня сделать шаг вперед.

— Здравствуй, друг… не знаю, как тебя звать, но, думаю, сейчас познакомимся. — интонации были добродушно-снисходительные. Но когда я поймал равновесие и поднял взгляд, то чуть сдал назад.

На меня со знакомым, по куче фото, прищуром смотрели серые глаза человека, у которого я увел восемь миллионов рублей ассигнациями, а днем раньше потянул адскую машину.

— Точно, это он, никакой ошибки, его я с Григорием Иванычем видел, — я перевел взгляд на второго — и тут у меня в мозгу щелкнуло и последний кусочек пазла встал на место. Ярик! Вот кого я умудрился напрочь забыть со всей этой суетой в петле времени.

…В той версии, где меня пристрелили жандармы, мы с ротмистром его перехватили, никуда он не утек и потом даже помог с лошадьми. А в этой, стало быть, спокойно шел по дороге (мы в это время ползли по шкуродеру), и дошел куда ему нужно.

И слил своему шефу информацию, которую счел потенциально полезной для счастья трудового народа.

Не зря, ой не зря грызло меня ощущение о чем-то важном — и упущенном.

— По документам Ян Каземирович Залесский, а как на самом деле? Не обращаться же к вам «господин Ангел», это как-то несерьезно, — Граве улыбнулся.

— Можно «товарищ Ангел», я не обижусь, — сесть мне никто не предложил, да пока и не тянуло, задницу я в этой чертовой колеснице отбил основательно. Да и стратегически, из положения стоя удобнее и удирать, и драться. А то, что бортами мы не разойдемся, я уже понял.

— Ну и хорошо, — сказал Граве на удивление мирно и подвинул лампу к стене, чтобы свет не бил в глаза. — Нам с тобой делить нечего. Кроме одного. Где Григорий?

Я растерялся, честно. Когда вот так ждешь одного, а тебе лепят совсем другое, даже близко не из той оперы… Сообразив, к кому меня занесло, я сдуру приготовился к разборке в стиле девяностых: «Отдавай мои восемь лямов. С хера ли? А с того, что у меня есть пистолет…» Глупо. Сейчас не двадцать первый век, а конец девятнадцатого, интернет еще не родился, и о том, чем прославился великий и ужасный Ангел, знают только те, кому это положено по штату.

Для «раскачки личного бренда» нужно, как минимум, попасть в столичные газеты и съездить в турне на каторгу.

Ярик кашлянул — скучно ему стало, что ли?

— Ты не из наших, я вижу, — продолжил Граве без нажима. — Тебе, может, и дела нет до того, что мы затеяли.

— Ни малейшего, — подтвердил я. Хорошо, что вопрос мужик вот так поставил, спросил бы: знаю ли я, что они задумали, пришлось бы врать. А у него, это я просто шкурой чуял, имелся под крышкой черепа нихреновый такой детектор лжи. — И не пойму я никак, господин хороший, отчего, если нужен тебе Смородин, ты пошел таким длинным и заковыристым путем. Меня вот из каталажки вытащил. Дорого, небось, стало?

— Терпимо, — Граве поежился, видно, сумма была не маленькая.

— А смысл? Адрес Григория известен, клуб, где он лекции читает, тоже никто пока не взорвал… Или вы надеялись меня в заложники взять, чтобы он покладистее стал? Так я ему не невеста, и не любимый племянник, вы меня хоть на куски порежьте, он только плечами пожмет и пойдет дальше выбирать жилет к сюртуку.

— Хорошо его знаешь?

— Не слишком, — отмотался я, — но гуманизм у него даже в извращениях не значится.

— Какой милый молодой человек, — пробормотал Граве. — А смысл в том, что приятель твой, товарищ Ангел, как почуял, что его ищут. Забился, что рак под корягу. И особняк у него живой, огнями светится, и лекция была заявлена, да отменилась. И нет его нигде.

…Не удивил вообще. Чтобы жандарм на тайной операции да слежки не почуял, это должен конец света случится, со всеми спецэффектами: гладом, мором, саранчой. И кровавыми реками.

— Скрывается Григорий Иванович, — я пожал плечами, — стало быть, есть у него причина. Параноиком он отродясь не был. Но от меня то вы что хотите, милые вы мои? Я его тайных лёжек не ведаю и выследить не смогу, я не собака, он не медведь.

— А ты, — спросил Граве, глядя в упор, — постарайся. Подумай как следует. Если писатель, так голова хорошая и память добрая. Глядишь, чего и вспомнишь к утру.

Я пошевелил плечами — все мышцы затекли в дороге.

— А если не вспомню?

Граве усмехнулся, не отводя взгляда, и покачал головой:

— Умный человек, а вопросы задаешь, ровно ребенок малый. Нам нужен этот человек. Делу нашему нужен. Ты — единственная ниточка, которая к нему ведет.

— Убивать не будете, но жизни я не обрадуюсь. И в каталажку назад запрошусь как в дом родной, — «перевел » я.

Граве помолчал, потом кивнул Ярику. Тот вышел в дровяной сарай и вернулся с кружкой — теплой, из-под печи. Поставил передо мной на лавку.

— Пей, — сказал Граве. — Потом ляжешь вон туда, к печке. За дверью мы посидим. Утро вечера мудренее.

Встал, взял лампу. У порога обернулся:

— Только ты, товарищ Ангел, вот что уразумей, ты ведь не дурак. Без Григория мне нельзя. Если ты действительно не знаешь, где он, — мы вместе будем думать, где искать. Если знаешь и молчишь — всё равно вместе будем думать, только дольше. И больнее. Понял?

Я кивнул. Он вышел. Дверь за ним не заперли — только притворили. Ярик остался в сенях, возился, усаживаясь на ларец.

Я взял кружку. Чай был не крепкий, дешевый, так называемый «солдатский». Но горячий, больше от него ничего не требовалось. Кормить меня, кажется, не собирались. Да… «А в тюрьме сейчас ужин, макароны».

Как же князь то облажался? Или… жандармы, как тот ласковый теленок, взяли деньги у всех, кто давал, а «товар» отдали тому, кто первый за ним явился? Похоже, так оно и было.

Интересно, что второму скажут? Убёг Ангел или помер скоропостижно? От внезапного падения в темноте на заточенную ложку…

Впрочем, как господа синемундирники выкручиваться будут, не моя печаль, у них, поди, схемы отработаны. А мне свою задницу вытаскивать нужно.

Связывать меня не стали, и это была огромная удача. Второй удачей был этот дом, который я, так уж вышло, немного знал. Третьей удачей было то, что меня не избили, только пригрозили. Я не обольщался, эти — не уголовники, лупили бы не за сапоги, а за идею, с них бы сталось и наглухо уработать. Мотивация то серьезная: возможность вертеть время так и сяк, пока их «акция» не получится.

Минут пять поразмышлял над возможностью сдать им складень. Пусть лезут в участок, авось, на этот раз жандармы не оплошают, а возьмут их под белы рученьки. А если и нет — как упертые атеисты активируют предмет культа? Марсельезу над ним споют?

Идея была красивая… вот только назад я бы его уже никаким чудом не вернул.

Зимняя половина дома пахла иначе, чем та, где жили хозяева. Там — щами, дешевым табаком, влажной шубой у порога. Здесь — сыростью, пороховой гарью и еще чем-то неуловимым, от чего ныли зубы. Наверное, селитрой. Или тем самым «делом», которое бомбисты толкли в ступе по ночам, шепотом матерясь на промахнувшийся фитиль.

Мне отвели угол у глухой стены, за лежанкой, откуда было не видно окон, зато слышно каждый шаг в сенях. Лампу не дали — только огарок в жестяной плошке, да и тот я притушил, чтобы не маячить силуэтом. Сидел в темноте, слушал, как скребутся мыши в перегородке, и думал о том, что Никита Степанович, кажется, понятия не имеет, кто греется в его дровяном сарае.

Дверь скрипнула осторожно, не так, как ломились мужики с револьверами, а по-бабьи, с оглядкой. Я сначала даже не понял, кто, но зато уловил запах. Горячего хлеба, лука и еще чего-то. Потом увидел её.

Ванда стояла на пороге, держа перед собой миску, обернутую тряпицей. Лица не разобрать — свет со двора падал сзади, делая из неё черный силуэт в платке и тяжелой юбке.

— Ты чего не спишь? — спросила тихо. Не «выкала». С первой же ночи, как меня вытащили из подземелья, она перешла на «ты». Муж бы не одобрил, но муж в это время сидел в горнице и читал вслух псалтырь — по своему, по еноховскому, с ударениями не туда, где надо.

— Да вот, не заспалось, Ванда Никитишна, — ответил я, хотя знал, что отчества у неё нет, жена — так Ванда и всё. Но мне почему-то хотелось обозначить эту тонкую грань: она тут чужая, я чужой, а вместе мы — как две щепки в одном водовороте.

— Дурака не валяй, — она переступила порог, присела на корточки, поставила миску на край лавки. — Зови просто Вандой. А то услышит кто — спросят, чего это пришлый вдруг с чужой бабой вежливый стал.

Я усмехнулся про себя. Боялась. Но пришла и принесла еду. Потому что знала — меня не кормили. Какой бы тихой и забитой не была женщина, а мимо хозяйки в доме ничего не делалось, и знала она все, как бы не побольше мужчин. И пропустили ведь ее без слова. Впрочем, женщина… что она могла? Как оказалось, не так уж и мало.

— Ешь, — она подвинула миску ближе. — Пустые щи да каша с луком. Мясо он на мясоед велел приберечь. Гостям, говорит, Христовым.

— А я не Христов, — заметил я, нащупывая ложку. Металлическую, не деревянную. Рискованно. Хорошо, что не деревянную — с ней бы я много не навоевал.

Ванда помолчала, потом села прямо на земляной пол, поджав ноги, и сказала негромко:

— Знаю.

— И бомбисты твои знают.

— И они знают.

Она не поправила меня: «не мои». Не сказала «Господь с тобой». Просто сидела в темноте, и я вдруг остро почувствовал, что эта женщина — как дверь. С одной стороны — Никита Степанович, еноховцы, покорность, «рта не открою». С другой — те, кто в зимней половине набивают патроны и переписывают прокламации, и для них она чуть ли не своя. И при этом она принесла еду мне — ни тому, ни другому.

— Ты боишься их? — спросил я, хлебая щи. Горячо. Славно.

— Кого? — Ванда вскинула голову, и в полоске света от неплотно притворенной двери блеснул глаз. — Мужниных? Или тех, кто с бомбами? Или тебя?

— Всех сразу.

Она подумала, обхватив колени руками.

— Я мужа боюсь. Ежели узнает, кому я носить стала… — она не договорила. — А тех, с бомбами… они мне говорили: «Ванда, ты не бойся, ты наша». Только я не пойму, что им от меня надо.

— Тебя? Агитировали?

— Не-а, — она покачала головой. — Им не меня надо. Им надо, чтобы я молчала. И чтобы в доме был свой человек. А так… — она помолчала. — А так они мне Первое марта объясняли. Целый вечер. Со свечками и с чертежом.

— И что ж ты поняла?

— Что ж я пойму? — Ванда вздохнула. — Я грамотная, конечно, отец учил, только они словами кидаются, как картами. Народ, свобода, экспроприация. А у меня живот болит с утра. И дрова колоть надо. И Никита Степанович, если что не так, — с кулаками.

Я отодвинул пустую миску. Она была теплой, глина держала жар долго.

— А для чего ты меня тогда кормишь?

Ванда посмотрела на меня долгим взглядом. Потом встала, отряхнула юбку.

— А ты не кусаешься, — сказала просто. — Тот, который в очках, всё норовит «солнце революции» в глаза пустить. А ты сел, поел, спасибо не сказал, но и не обещал ничего. Мне так спокойнее.

— Спасибо, Ванда, — сказал я, потому что и правда не сказал.

— Вот теперь спасибо, — кивнула она. — Ты это… к утру не шуми. Никита Степанович заутреню будет править. Хотя он глухой на оба уха, когда молится. А бомбисты сменяются после петухов.

— Откуда знаешь?

Она усмехнулась. Совсем по-другому, не так, как жена приказчика.

— У меня тоже уши есть, касатик.

Она подхватила миску и вышла так же тихо, как вошла. Только половица под ней скрипнула, и в сенях кто-то из дежурных шевельнулся — кажется, тот, парень из пролетки.

Я откинулся на лежанку. Щи грели изнутри. Мысли лезли разные, но одна — самая липкая — не отпускала: если Ванда — «своя» для бомбистов, но при этом боится мужа-еноховца и кормит чужого «Ангела», который не хочет быть ни чьим… То чья она на самом деле? И почему от её «спокойнее» у меня заныло под ложечкой так, будто там, в подземелье, меня всё-таки чем-то заразили — и не тифом даже, а чем-то похуже.

Я закрыл глаза. За стеной заворочался, кто-то, может и Никита Степанович. А ещё дальше, в зимней половине, звякнуло железо. Бомбисты проверяли запалы.

Между этими двумя звуками была Ванда. Которая принесла мне еду и металлическую ложку с узким черенком. Вряд ли она не соображала, что делала, хотя недалекой прикидывалась виртуозно.

Вот ведь… хозяйка. Не поднимая глаз, не беспокоя ни мужа, ни Господа Бога, не трогая мужских игрушек типа бомб и револьверов, не трогая ничего, используй одну лишь свою эфемерную женскую власть в доме взяла — да и разрешила девяносто процентов моих трудностей. Спасла жизнь. Просто потому, что я ни разу ее не обидел и ничего от нее не хотел.

Загадочна душа твоя, женщина.

…Чтобы аккуратно снять рамы, отогнув гвозди, черенка от ложки было более чем достаточно. Во дворе караулили собаки, но Никита Степаныч еще в прошлый раз нас чин-чином представил друг другу, а для собак хозяйский допуск строка давности не имел. Раз команду не отменили, значит этот — свой.

Ну а перемахнуть через забор, используя полено из дровяника, и вовсе было делом минуты.

Я оказался на улице и первое, что почти ударило по ушам — тишина. Не та, что бывает глубокой ночью, когда мир спит мертвым сном, а та, предрассветная, зыбкая, когда ночь уже выдохлась, а утро еще не родилось. Воздух висел тяжелый, сырой, и каждый звук в нем тонул, как в вате.

Ближние звуки я различал отчетливо: тихий «хлюп» луже под ногами — я наступил неловко, и звук пошел негромкий, как шепот. Где-то за спиной, во дворе, обеспокоенно вздохнула дворняга — та, рыжая, с бельмом на левом глазу — но не залаяла. Помнила.

С запада, от вокзала, донеслось протяжное «у-у-у» — маневровый паровоз, должно быть, гонял состав по путям. Звук был призрачный, словно его принесло не ветром, а самой землей через подошвы сапог. А еще дальше, почти на пределе слышимости, бил колокол. Три удара. Или четыре? Я не стал считать. Важно было другое: до рассвета оставалось не больше часа, а то и меньше — по тому, как нехотя серело небо.

Визуально улица представляла собой две линии глухих заборов, кое-где с просветами — там, где купцы побогаче ставили кованые решетки. Фонарей на этом отрезке не было вовсе, только мутное пятно от чьего-то окна на углу, занавешенного ситцем, пробивалось на мостовую желтоватым, больным светом. Глаза привыкли быстро: вон столб, вон водосточная труба, вон чья-то пролетка спит на оглоблях. Извозчика рядом нет, значит, бросил на ночь.

Запахи. Поначалу — только ночная пресность, да тяжелый потный дух от собственной одежды. Но едва я сделал несколько шагов, и обретенная свобода словно выбила пробки из ноздрей. Накрыло. Из отдушины трактира «Якорь» тянуло вчерашними щами, прокисшим пивом и дешевой махоркой — перемешано, прогоркло, но почему-то не противно, а по-домашнему. Из-за забора, от прачечной, несло едкой щелочью и мокрым бельем — там, видно, уже топили печи. А под ногами, поверх подсохшей корки, присыпанной конским навозом, — сладковатый, тошнотворный дух прошлогоднего сена, смешанного с нечистотами.

Ноги затекли в этих чертовых штиблетах. Колодка вроде удобная, а жесткая. Пальцы внутри шевелились плохо, но это даже к лучшему: не чувствуешь холода. А холод был. Тот самый, предрассветный, когда за час до солнца воздух становится таким густым, что дышишь им как водой — и в горле першит. Я задрал воротник, запахнул свой насквозь неправильный лапсердак — и пошел.

Туфли чавкали по грязи, перемешанной с конскими яблоками. Собаки за заборами помалкивали. И только где-то вдалеке, на Большой Московской, запел городовой — то ли время отмечал, то ли просто от тоски.

А над крышами уже наливалось. Такое серое, тяжелое, как свинцовая простыня перед тем, как ее сорвут. Город просыпался нехотя, с кряхтеньем, с далеким грохотом бочек по булыжной мостовой — начали развозить воду.

Я свернул в переулок и тут же наткнулся взглядом на вывеску: «Торговля чаем и сахаром. Купец А. И. Хренников». Из-под двери ползла полоска теплого света — и пар, густой, как из бани. Кто-то возился внутри, гремя засовами.

Пошел быстрее. За спиной оставался дом, в котором спал еноховец, перебирали динамит бомбисты и ждала рассвета Ванда — женщина, которая боялась всех и кормила каждого. А впереди был только серый, размазанный горизонт и ни одной идеи, куда бежать.

Домой, в квартиры, точно нельзя, там будут искать в первую очередь. К Сойке и ребятам не вариант по понятным причинам. Смородин куда-то запрятался и, как выяснилось, правильно сделал. Документы я умудрился спалить за три недели до «дела», молодец, что тут сказать. Первое место, чемпион мира.

Как же в книгах то про попаданцев, только попал — и всех построил? И королевство построил или там коммунизм, что в голову взбрело, то и воплотил. Что ж я то такой непрокий, больше месяца тут, а все шарахаюсь из нужды в печаль и обратно, и ничего толком не сделал. Даже с Ксенией не познакомился.

Пальцы наконец-то согрелись и зачесались. К хорошему ли — не знаю. Ну да ладно. Дальше война план покажет.

Утро прошло бестолково. Я кружил по просыпающемуся городу, сознательно избегая мест, где мог встретить знакомых, а было их немного: квартал из которого я ушел, набережная, район доходных домов и тихая богатая окраина, где располагался особняк Григория.

В каталажке меня обчистили как печеную картофелину, дочиста. И теперь я шел без копейки, без куска хлеба, и даже без внятного плана, куда податься. Дежа вю…

Штиблеты натерли ноги до мозолей, носки превратились в мокрые тряпки, и каждое движение отдавалось липкой болью в левой пятке. В животе было пусто и тошно — последний раз ел ещё вечером, пустые щи из серой капусты и какой-то крупы. В голове шумело, работать по назначению она отказывалась, но кто ж ее спрашивать-то будет? Надо было решать: где затаиться, у кого попросить помощи, кого не спросить, чтобы не выдали. С вопросами дело обстояло отлично… с ответами куда хуже.

Город казался вымершим — жара стояла такая, что даже мухи висли в воздухе, как маленькие коптящие точки, а из открытых окон доносился только гулкий стук ножей на кухнях да изредка чей-то кашель. Вдоль заборов в пыли лежали лопухи с широкими, будто прокопчёнными листьями, и репейник, цеплявшийся за штанины. Я старался держаться теневой стороны, но тени в этот час почти не было.

Впереди, за поворотом, послышалась возня — не драка, именно возня: топот босых ног по утоптанной глине, сдавленные матерки, глухие удары, будто пинали что-то мягкое.

Повинуясь скорее любопытству, чем беспокойству о ближнем, я свернул за угол, туда, где за низким дощатым забором виднелись штабеля свежеструганных досок и кучи щепы от лесопилки.

И наткнулся на банальную насквозь картину: уличная пацанская банда поймала жертву.

Троим было лет по десять-одиннадцать, одному — помладше, лет восемь. Пятый, явный вожак, стоял чуть поодаль и держал в руке бечёвку от бумажного змея. Оборваны они были до крайности: портки держались скорее на божьем слове, чем на тощих задницах. Цвет рубашенций не поддавался определению, зато происхождение было совершенно понятно — даже не краденые, а выкинутые. Все пятеро — босые, с чёрными пятками, на которых уже не отличить грязь от загара. У одного из старших во рту зияла дыра — переднего зуба не хватало, и это придавало его лицу одновременно и жалкое, и злобное выражение. Ругались они по-взрослому: «сволочь», «пёс», «сопляк», «гони полтину» — хотя никакой полтины у их жертвы, конечно, не было и быть не могло.

Полтина, так то, серьезные деньги, всю эту гопоту накормить в хорошем трактире, одеть, обуть да еще с собой завернуть хватит… откуда столько у мальца?

На вид он был им ровесником, но выглядел иначе: сапожки с голенищами, пусть и не новые, но сшитые из добротной кожи, чистая ситцевая рубаха, поверх тёмно-зелёный жилет, а на голове суконная шапка с небольшим козырьком. Сын купца или, может, мастерового из зажиточных — это было видно за версту.

Лицо пацана побелело от ярости, из носа текла кровь, некрасиво размазываясь по щеке, подбородку, капая на жилет, — но он не плакал и, что удивительнее, не звал на помощь. Характер, видно, был такой, что просить пощады или звать чужих дядек он считал ниже своего достоинства.

Четверо пацанов пинали его не сильно, скорее с какой-то скучной, привычной жестокостью: один толкал в плечо, другой подставлял подножку, третий бил ладонью по затылку, и всё это под щербатый хохот того, у кого не хватало зуба. Мальчик отбивался как умел, а умел он плохо — драться его явно не учили. Бестолково махал руками, бил куда попало, пинался носком сапога, удары выходили слабые, неточные… но после каждого он получал резкий, злой тычок под ребра и только сильнее сжимал губы, чтобы не закричать от боли и бессилия.

Однако, сломлен он не был ни капли — это виделось по глазам, горевшим такой злобой, какой не встречал даже у взрослых мужиков в «замке».

Вожак попытался отправить змея в полет. Змей был сделан из плотной бумаги, возможно, обёрточной или даже картона, склеен кое-как, толком не сбалансирован. Вместо хвоста присобачили какую-то тряпку… Авиаторы хреновы! Не умеешь — не берись. Руки бы оборвать, один черт растут из задницы. Оскорбили и опошлили любимую забаву моего папы, и мою заодно.

Летел змей отвратительно — заваливался на левый бок, кружил, терял ветер и камнем падал вниз. Видно было, что центр тяжести смещён, да и бумага слишком тяжёлая. При очередном рывке змей сорвался с нитки, сделал мёртвую петлю и полетел прямо на меня.

Рука сама собой протянулась и поймала его за нижнюю рейку. Я уже хотел бросить эту кособокую игрушку в канаву, где ей было самое место, но взгляд упал на исписанный лист. И тут мир в очередной раз перевернулся с ног на уши.

Улица с малолетними бандитами словно отодвинулась в космическую даль, погасли звуки, запахи, раздражающая жара — и даже распрозверский голод. Я во все глаза смотрел на почерк: крупный, округлый, очень аккуратный — каждая буква как вылитая, с теми же завитушками, с тем же нажимом. Этот почерк я узнал бы среди тысячи, даже в полутьме, даже если бы написано было пером без чернил вовсе, я прочел бы его пальцами, как Брайль.

…«Крепость Самодержавия ныне зиждется не на штыках и цензуре, а на экономическом могуществе и просвещённой лояльности подданных. Прусский король и германский император победили Францию не только железом и кровью, но школьным учителем и заводской трубой. Мы же, Бог дай нам земли и талантов, продолжаем играть роль сырьевого придатка Европы…»

Я знал эти строки наизусть. Мог цитировать с любого места и в любую сторону, хоть задом наперед, не проблема вообще. Ночью разбуди — рассказал бы без запинки.

Всё похолодело внутри.

Я поднял голову и боюсь, в глазах моих в этот момент было маловато доброты и любви к ближнему. Щербатый, звериным инстинктом почуяв проблему, попятился.

Остальные пока ничего не поняли, но чужая бестолковость в тот момент была последним, что я хотел и мог принимать в расчет.

— Пошли вон.

Не знаю, что они услышали в моем голосе, может быть человека, у которого только что в муках сдохло чувство юмора… Их как-то синхронно передёрнуло. Но волчата еще пытались хорохориться.

Шагнув к обочине я одним коротким, злым движением выломал хворостину, со свистом рассек воздух и шагнул вперед.

— Рысью, шкелота. Считаю до трех, уже два.

Мелкий первым сорвался с места, даже не оглянувшись. Остальные порснули за ним, только пятки засверкали. Пятый, с ниткой в руке, тоже бросил бечёвку и кинулся к забору, запутавшись в собственных портках. Всё это заняло не больше трёх ударов сердца.

Поле боя осталось за нами.

Именно за нами, не за мной: мальчик никуда не двинулся. Вытирал лицо рукавом, размазывая кровь ещё больше, и смотрел на меня — в глазах было и облегчение, и опаска, и ещё что-то, чего не сразу понял. Он не собирался убегать.

Он смотрел на то, что я продолжал держать в руке. Нет, не на хворостину, ту я бросил на землю и штиблетом придавил.

— Отдайте, — голос был хриплый, но твёрдый. — Это не ваш змей, дяденька.

— Это вообще не змей, — заметил я, — это позорище. Если бы я такое наваял, мне бы батя грабки на бантик завязал, и сказал, что так и было. Никакого понятия об аэродинамике…

Мальчишка встрепенулся и мгновенно забыл про разбитый нос.

— А вы это… понимаете? Про аэро… что?

— Аэродинамика, — повторил я, присаживаясь на корточки, — это чтобы змей летал. Первым делом надо вот эту дрянь оторвать к черту, — тряпка полетела на землю, — ну и рейки, конечно… они бы еще целое еловое полено взяли! А вот бумага хорошая, только лист слишком большой, надо оторвать вот…

— Нет! — рука мальчишки метнулась вперед, — не нужно рвать. Это важное. Я отнести должен в одно место. Я туда и нес, а тут эти… Вы мне дайте его, дяденька и я побегу уже.

Я посмотрел на него очень внимательно, чуть помолчал, ожидая, пока леска натянется до упора и грамотно подсек:

— Другую бумагу достанешь? Не такую важную. И рейки потоньше.

— И пакли на хвост, нормальной, — закивал пацан, — да легко.

— Ну тогда пошли. Провожу куда ты там бежал со своим важным, а то вдруг эти архаровцы следят.

— Они могут, ­— мальчишка пожал плечами, — это Антипа Лысого шайка.

— Лысого? — натурально удивился я, не без труда подстраивая свой шаг к шагу мальчишки, — он же вроде вполне себе белобрысый… если это тот, на кого я подумал.

— Правильно подумали, дяденька. Только раньше он лысый был, его тетка из-за вшей побрила. А сейчас назад оброс.

…Ну, одной загадкой меньше. Теперь бы еще понять, как к этому юноше попала страница из абсолютно секретного дневника «Триконы».

­— А зовут-то тебя как, герой?

— Павлушка, — отозвался тот и непринужденно спросил, — А вас?

— А меня Антон… то есть Ян.

Вот так рушатся мосты, так крошится печенье. Больше месяца держался безупречно, а в разговоре с мелкотой расслабился и прокололся как лошара. Будем надеяться, что Павлушка ничего не запомнит… вот только вряд ли. На кретина он был не похож.

А обстановка вокруг, меж тем, переставала мне нравится. Потому что заворачивали мы прямиком в тем места, куда соваться мне б не стоило.

— Слушай, Павлушка, а нам далеко идти то? — спросил я, надеясь, что ошибся и мы сейчас свернем, не доходя до т-образного перекрестка.

— Да уже почти пришли, — ответил он просто. — Вон в тот дом.

Я поднял глаза. Особняк на тихой богатой окраине, двухэтажный, с мезонином, кованой оградой и чугунными львами у ворот был тем самым, мимо которого я еще утром решил не ходить. Во избежание, так сказать… Да, а поручение-то пацан, похоже, не выполнит. Ему ведь, небось, велено письмо в руки хозяину отдать, или доверенному лакею… тому же Сашке. И ответа дождаться, это обязательно.

Вот только хозяин то пропал. И знал я это из самого достоверного источника — от тех, кому Смородин был еще нужнее, чем мне.

Вот как бывает, вот как выходит. Кто-то теряет, кто-то находит… И как после этого не верить в божий промысел? Выходит, я не случайного пацана отбил у отморозков, а оказал услугу их благородию Павлу Григорьевичу Адонаньеву, племяннику его светлости, князя Трубецкого. Причудливо тасуется колода, однако.

Татьяна Дмитриевна придирчиво поправила салфетку. Ксения смотрела в окно, хотя давно уже ничего не видела там, с головой нырнув в свои мысли.

— Не будет Михаила к обеду, — сказала княгиня, откладывая записку. — Какие-то неотложные дела у него. Передаёт тысячу извинений.

Ксения промолчала. Только тронула пальцем край фарфоровой тарелки. Маша, стоявшая у буфета, тотчас отвела взгляд — чтобы не выдать, что всё слышала.

Грохнула дверьв холле, простучали подбитые гвоздями сапоги по лестнице и что-то маленькое, шумное, с размаху влетело в столовую, едва не сбив с ног вышколенного лакея.

— Тётя! Ксения! — Павлушка остановился посреди ковра, переводя дух. На лице у него запеклась кровь — ссадина на скуле, манжета рубашки разорвана и тоже в бурых пятнах. — Вы не поверите!

— Господи! — Татьяна Дмитриевна аж привстала, чуть не потеряв свою всегдашнюю невозмутимость, — Маша, воды! Павел, что с тобой⁈

Маша уже суетилась с полотенцем, поглядывая не столько на его разбитое лицо «молодого барина», сколько на чёрные следы на паркете.

— Грязища-то… батюшки…

Ксения резко обернулась, и в глазах её вместо прежней тоски мелькнуло живое беспокойство:

— Павлуша? Откуда кровь?

— Это пустяки, — мальчик нетерпеливо мотнул головой. — Я шёл с письмом, — он вытащил из-за пазухи измятую бумагу — да не то! Сначала на меня напали.

— Кто? — холодно спросила княгиня.

— Антип Лысый и его шайка! — выпалил Павлушка с таким возбуждённым торжеством, словно речь шла о выигранном сражении. — За углом, у сапожной мастерской. Их пятеро — может, больше, я не считал. Они письмо отобрали, сволочи — простите, тётя, — но я им так сдал, что они сами не рады были! — он потрогал разбитую бровь и поморщился, но тут же заговорил снова, перебивая сам себя. — А письмо, письмо-то — вот оно! Только они из него змея сделали. И он у них не полетел. Потому что плохо сделали, аэро… эту… не учли. Дураки они, а не шайка.

— Змея? — не поняла Ксения.

— Из письма! — пояснил Павлушка, размахивая конвертом. — Я его потом отнял обратно. Они уже хотели его порвать, но я сказал, что если они не отдадут, я их всех… Ну, в общем, отдали. А вы мне хорошей бумаги дадите?

Маша тихо выдохнула:

— Ох, барин…

Павлушка обернулся к ней, чуть сбавив тон:

— А ты не ахай. Я потом умыться попрошу.

И снова повернулся к Ксении, уже торопливо, с налётом досады:

— Но самое главное не то! Я же с письмом к Григорию Ивановичу шёл. Ну, как вы велели. Прихожу — его дом, дверь заперта. Лакей выглянул, говорит: хозяин в отъезде, и никого не велено принимать. Я стучался — хоть бы что. Даже на порог не пустили.

— Так ты не отдал письмо? — спросила княжна.

— Так некому, Ксюша! — воскликнул Павлушка с искренним отчаянием в голосе. — Лакей сказал — уехал. И когда вернётся — неизвестно.

Он посмотрел на измятый лист, потом на Ксению, потом на княгиню.

— Это очень важно? Потому что змей, конечно, глупость. Но письмо целое. Только помятое.

Ксения вдруг усмехнулась — первый раз за день. Татьяна Дмитриевна перевела дух и велела Маше:

— Бегом барина умывать и переодеть во что-нибудь чистое. А потом — за стол. Обед стынет.

— И дайте мне пирожок, — попросил Павлушка, уже позволяя Маше взять себя за плечо. — Я с утра не ел. С этими разбойниками…

Ксения с идеально прямой спиной неторопливо разворачивала салфетку. На мгновение девушка поймала Машин взгляд — поняла ли? Исполнит ли?

Доверенная горничная улыбнулась уголком губ — чего тут не понять — то, все понятно как а азбуке. И исполнит в точности, пусть барышня себе обедает и ни о чем не беспокоится. Разве о женихе этом, который опять не изволил быть. Такое впечатление, что свадьба эта ему и не нужна вовсе, и невеста не нужна.

По дороге в ванную комнату, прежде чем завести разговор, опытная Маша крепко взяла барина за руку.

— Ты, Павел Григорьевич, молодец и поручение первое исполнил хорошо, — мягко начала она и пацан поежился. Когда Маша так ласкова, жди беды. Уж лучше бы кричала.

­— Письмо то я не отдал…

— То не твоя вина. Обстоятельства так сложились, бывает. А вот что врешь, это нехорошо.

— Не врал я, — вскинулся мальчик, — все правда было, и про Антипа, и про змея…

— Про это не врал, — с усмешкой, холодной и понимающей согласилась Маша, — а вот то что ты один от пятерых хулиганов отбился, да еще письмо у них назад отобрал, это, барин, вранье, как хочешь. Давай-ка сейчас мне рассказывай, как дело было, пока никто другой не слышит. А я уж решу, что из твоих приключений говорить Татьяне Дмитриевне, а о чем ей знать не стоит.

— Выходит, ты это… тоже соврешь, Мария Гавриловна?

— Не совру. Умолчу. Это разные вещи.

— А в чем разница? Правды-то тетя и так и этак не узнает.

— А разница в том, что ежели спросит она меня прямо, то я, конечно, все ей как на духу выложу…

— Только если я с чистой мордой и в новой рубахе приду, она и не спросит ничего, ей незачем будет, — догадался Павлуша. Подумал еще немного, — выходит, Марь Гавриловна, если я соврал, то я виноват, нехорошо поступил. А если умолчал о чем, то виноват тот, кто сам не спросил?

— Так и выходит, барин. А теперь давай-ка, выкладывай, мне все без утайки. И если твой рассказ мне понравится, будет тебе и бумага хорошая, два листа, и нитки крепкие. Сама вынесу, вот тебе крест святой.

Я сидел прямо на траве у ворот, привалившись спиной к забору. Разомлел на солнце. Голод был пока терпим, натертая мозоль ныла и дергала, но я просто вынес ее за скобки. И не такое бывало, и похуже влипал. Абстрагироваться от неприятных ощущений было легко, когда мозг занят другим.

…Манифест «Триконы», тот самый, который они подали Государю во время визита, вот что это было такое! Вероятно, на змея пошел один из черновиков, которые Павлушка разносил соратникам по борьбе и вере для ознакомления.

Почему пацан — понятно, мало их бегает по мелким поручениям, одним больше, одним меньше, никто внимания не обратит. Одели его не как барина, а как сынишку кучера или мастера из небогатых и словно шапку-невидимку накинули. Умно. Вот только Лысого не предусмотрели, но тут и понятно, откуда барышне из хорошей семьи знать про уличные банды оборванцев? Она, небось, и пешком-то по улице не ходила никогда, только в экипаже, с горничной и дюжим лакеем.

…Любопытный был документ. Не просто прогрессивный, а, прямо, революционный для своего времени и, если бы удалось продавить его в полном объеме, то, скорее всего, никакой революции бы и не случилось.

Чего стоили строчки о повсеместном начальном образовании, не просто бесплатном, а обязательном, как воинская повинность. Финансировать школы полагалось за счет винной монополии. «Трикона» предлагала законодательно ввести 10,5-часовой рабочий день с запретом ночных смен для женщин и подростков, и пенсии по старости и увечьям, как на германских заводах Круппа. Отменить выкупные платежи крестьянам. Преобразовать реальные училища в технические школы, которые открывали путь к высшему образованию для всех, ломая сословные рамки.

А, главное, вернуть университетам Устав 1863 года — не из либерализма, а из трезвого расчёта: учёный, который свободно мыслит, принесёт казне в тысячу раз больше изобретений, нежели забитый формами чиновник.

Я так задумался, что не сразу увидел, что боковая калитка приоткрыта, и в ней, опираясь о столбик рукой стоит очень знакомая девушка в длинном сером платье с белоснежными накрахмаленными манжетами и тугим черным валиком блестящих волос.

— Подите сюда, господин хороший, — велела она, — ее светлость говорить с вами хочет.

Ее светлость? Ксения? Я торопливо поднялся, оглядывая себя и чуть не застонал. Видок едва ли лучше, чем у Антипа Лысого, только без вшей… хотя, после местного обезьянника мог и поймать. Вымыться нужно с дегтярным мылом где угодно, хоть в речке. И приличную одежду, срочно. Но, может, Маша подсобит.

…Нет, я точно поверю в Злой Рок, который мешает мне нормально объясниться с Ксенией. Наедине. Без толпы мамок, нянек и революционно настроенных соратников. Потому что едва я повернулся, чтобы следовать за Марией Гавриловной, как послышался стук копыт конной упряжки, очень отчетливый на этой тихой улице, и затих он точно перед воротами особняка.

День выдался жарким и как раз сейчас солнце стояло в зените, выбеливая резные наличники и заставляя стёкла в высоких окнах слепяще сверкать. Воздух дрожал над булыжником, смешивая запахи нагретой олифы, полыни с пустырей и свежего сена.

Пролётка — лёгкая, открытая, без верха — лихо подкатила к кованым воротам. Кони, серые в яблоках, шли ходко, несмотря на духоту; их спины лоснились от пота, а хвосты и гривы были мелко заплетены в косички — от мух. Соседские мальчишки, игравшие в бабки за углом, проворно отбежали в тень амбара.

Стук копыт и звон бубенцов разнеслись по двору. Тучный дворник, дремавший на лавке под навесом, вскинулся, натянул картуз и бросился к створам. Те послушно, без скрипа (летом петли смазывали дёгтем), разъехались в стороны, являя взгляду зеленый, ровно подстриженный, почти английский газон и раскрытые настежь окна дома.

Пролётка въехала в спасительную тень от двухэтажного особняка. Кучер, молодой парень в синей рубахе-косоворотке, ловко соскочил на землю, придержал стремя и, пока седок не вышел, принялся привычно отстёгивать постромки. Кони радостно всхрапнули, замотали головами, отгоняя слепней.

Я покрутил головой: Мария куда-то исчезла, умная девушка. Поняла что их с хозяйкой план сорвался и побежала на доклад… кажется, пора и мне последовать хорошему примеру и куда-нибудь рассосаться. Хоть за угол, что ли. Вот только уже не успеть!

До ближайшего угла было почти полквартала, а человек, который стоял столбом и вдруг решил, что куда-то ужасно спешит… это всегда подозрительно. Я привалился спиной к забору, засунул руки в карманы и состряпал взгляд, максимально скучающий и незаинтересованный.

Дверца отворилась. Из пролётки выбрался хозяин — невысокий, сухой мужчина с прямой осанкой, в шерстяном, не смотря на жару, глухо застегнутом мундире. Лицо его было красным и недовольным, и тут я его понимал. Жара, да мухи, да обеденное время — и тут тебя куда-то срывают при полном параде, будешь тут недовольным жизнью.

Он оглядел двор, умытый солнцем, услышал звон посуды из открытой кухни и глубоко вздохнул:

— Распрягай да воды дай им, жара-то какая…

Из сарая, на ходу оправляя на себе фартук, подбежал, белобрысый парень, хватая под уздцы вспотевших коней. Те уже тыкались мордами в его карман, выискивая краюху. А хозяин направился к дверям, и я, было, решил что все в порядке. Сейчас князь войдет в дом, пролетку загонят в сарай, суета стихнет… а через четверть часа или чуть меньше снова появится Маша.

Вот только этот человек, похоже, имел глаза вокруг головы.

Он не смотрел на меня! Я был готов поклясться хоть на Библии, хоть на любом из 11 томов «Истории государства Российского» (12 том, опубликованный уже после смерти Карамзина, и дописанный не им, мы, историки, дружно считали апокрифом).

Князь не поворачивал головы в сторону моей, странной и неуместной фигуры. Но проходя в двери, на секунду задержался и что-то бросил лакею. Тот исполнительно кивнул и быстро направился прямиком ко мне, на ходу закатывая рукава…

Дворник принёс медную лохань, поставил в маленькой комнатке рядом с кухней — там, где мылась прислуга по субботам. Горячую воду доставили в двух вёдрах, холодная стояла в жбане.

— Располагайтесь, — сказал он мне, кивнув на дверь. — Там на стуле рубаха — моя, но чистая. Не побрезгуйте.

Я остался один, и с невероятным, почти животным удовольствием стянул пыльный, пропотевший и грязный сюртук, и опустил руки в тёплую воду. Мочалка пахла лыком и лёгкой горечью, мыло было серым, жирным на ощупь. Я намылил голову — пришлось дважды, потому что первая пена ушла почти чёрной от пыли.

Честно, я думал, что лакей идет меня бить и даже начал примериваться, как лучше дать сдачи. А в итоге оказался приглашенным в дом. Меня напоили мягким хлебным квасом прямо с ледника, отвели в эту божественную мыльню и даже чистую рубаху приготовили, правда с чужого плеча… Но тот, кто не раздевался почти пять суток, меня поймет.

К мытью я приступил как к молитве, меня не смущали и не тревожили ни снующие мимо слуги обоих полов, ни отсутствие шампуня и геля для душа. Если этот Мишка еще и бритву принесет… да пес с ним, хотя бы остро наточенный топор — я его канонизирую, и плевать, что не имею права. Щетина лезла внаглую и немилосердно чесалась.

Для мытья головы мне любезно выделили два яичных желтка, разбили их в миску и долили воды. Бритва тоже нашлась, вполне приличный «Золингер», интересно, из чьих запасов? Вся дворня тут, насколько я успел заметить, носила бороды, а сам князь свою растительность на лице наверняка правил у цирюльника… неужели мне отжалели вещь одного из погибших сыновей? Да нет, не может быть. Гостеприимство, даже русское и княжеское, должно иметь пределы!

Здоровенная баба, обращая на меня внимание не больше, чем на ухват в углу, или горшок в печи, внесла и положила на табуретку сложенное стопкой свежее белье, домашние штаны и льняное полотенце с грубоватым узором.

Следом появились сапоги, не новые, но крепкие — и я возвел добрую и понимающую женщину в ранг ангелов небесных, мысленно усадив ее у божьего престола только чуть ниже непорочной Беатриче. Штиблеты клятые надоели мне хуже смерти, если сапоги отнимут назад, я из этого гостеприимного дома лучше босиком уйду, благо, погода позволяет.

Лакей, вышколенный так, что впору отдавать ему честь, как фельдмаршалу, провел меня по лестнице на второй этаж, мимо пустой сейчас столовой, мимо двух запертых дверей, приоткрыл третью, получил разрешение и отступил на пол шага.

— Присаживайтесь, Ян Каземирович, — князь смерил меня странным взглядом, в котором смешались удивление и некоторая брезгливость, и указал подбородком на венский стул, напротив стола. ­— Отчего вы не дождались моих людей, позвольте полюбопытствовать? Они прибыли, как была договоренность у нас… Можете мне не верить, но я не часто организую побег арестанта и у меня были определенные сложности.

Под жестким взглядом я поежился.

— И что же я слышу! Господин Залесский не дождался спасения, а сорвался в бега самостоятельно⁈ Хорошо же, пусть так. Я допускаю, что у вас нет никакой причины мне верить. Но тогда отчего я вижу вас у ворот своего дома? Ваши поступки меня запутали.

— Ваше сиятельство, верите ли, я сам запутался, ­— сокрушенно проговорил я. И с огромным, нечистивым удовольствием заложил жандармов с потрохами, — Ночь. Сижу в камере, никого не трогаю, спокойно жду, как договорено. Открывается дверь: «Залесский, на выход». Меня ведут коридором, выводят в заднюю калитку и садят в пролетку. Я был абсолютно уверен, что везут к вам!

— И… куда же вас привезли? — князь совладал с удивлением, довольно быстро, но не без труда.

— Так, ваше сиятельство, к коллегам из конкурирующей фирмы.

— Не совсем понял вас, господин Залесский — густые брови сошлись над переносицей, — извольте пояснить.

— Революсионэры, ваша светлость. «Народная воля», радикальное крыло.

— А этим-то зачем скромный литератор? — удивился князь. — Или они решили увековечить свои подвиги для потомков? Так совершенно зря беспокоятся. Все записи уже ведут, и с преотменным старанием в Особом Отделении. Шуваев, Андрей Владимирович, в этом отношении педант, каких мало.

Я откинулся на спинку стула, положил ногу на ногу и взглянул на всесильного аристократа спокойнее.

— Хорошая шутка, ваша светлость, я посмеялся. Глубоко в душе. А настоящая причина вам интересна?

— Так, небось, опять кого-нибудь взорвать затеяли. А список-то коротким будет: либо его превосходительство, либо Шуваев… ну, либо я. Больше я на этой доске достаточно тяжелых фигур не вижу.

— А Государь?

Тишина, которая упала на кабинет после моих слов, была не просто паузой в разговоре. Она стала тягучей, почти осязаемой субстанцией.

Всесильный аристократ не изменился в лице — такие люди не позволяли себе столь плебейских жестов. Но его пальцы, секунду назад беспечно барабанившие по полировке красного дерева, замерли. Побелели костяшки. Он смотрел сквозь меня, туда, где за тяжелыми портьерами маялся от жары город, а может быть, и дальше — туда, где в Царском Селе сейчас, быть может, Государь перелистывал вечерние донесения.

Воздух в кабинете сгустился до консистенции киселя. Я физически ощутил, как он давит на плечи, на грудную клетку, заставляя каждое следующее дыхание даваться с усилием. Где-то за стеной глухо пробили часы. Три удара. Или четыре? Звук казался приглушенным, словно доносился со дна колодца.

Его светлость медленно, очень медленно перевел взгляд на меня. И в этом взгляде не было гнева. Там было холодное, бесконечное удивление человека, который только что обнаружил, что шахматная доска, которую он считал своей, на самом деле имеет третье измерение.

— Вы… — голос его сел, пришлось прочистить горло. — Вы произнесли то, чего не произносят вслух.

Он взял со стола бронзовый бюст Александра, еще первого — тяжелую, до черноты потертую статуэтку, которую имел привычку теребить в минуты раздумий. И отставил обратно. Рука, когда он ее отпускал, дрогнула.

— Да я бы и дальше с удовольствием помалкивал, — огрызнулся я, — если бы в эти интриги не оказалась втянута девушка, которую я бесконечно уважаю.

Светлость втянул воздух сквозь зубы, родился тонкий, почти змеиный звук. Я приготовился к взрыву. К тому, что бронзовый Александр Первый отправится в полёт, что пальцы сомкнутся на ручке кресла с такой силой, что красное дерево треснет, что он выдохнет какое-нибудь «Вон!» — и меня вынесут из кабинета ногами вперёд.

Но он сдержался. Я видел, чего это ему стоило: желваки заходили под острыми скулами, на виске запульсировала жилка, а веки прищурились до щёлочек. Однако голос, когда он заговорил, был ровен — ровен настолько, что это пугало сильнее крика.

Он заговорил. Медленно, разделяя каждое слово, точно хирург — сухожилие,

— Я полагал, милостивый государь, что после упоминания особы императора не способен удивиться чему-то ещё раз. — Он даже позволил себе подобие улыбки — тонкой, хищной, мгновенно погасшей. — Но вы… вы меня удивили.

Князь откинулся на спинку кресла, в точности повторяя мою недавнюю позу, и сложил пальцы домиком. Глаза его больше не метали молнии. В них зажглась странная, почти весёлая искра — опасная искра, как на пороховом складе.

— А ну-ка, — произнёс он с той ленивой интонацией, которую я считал как смертельно опасную. — А ну-ка, признавайтесь. Не имеете ли вы, часом, каких-либо намерений относительно княжны Трубецкой?

Он выдержал паузу, давая мне возможность покраснеть, побелеть, броситься в отрицания.

— Если что, — добавил он всё с той же жутковатой весёлостью, — она просватана. И, смею вас уверить, не за вас. Так-то…

— Кстати, почему? — вклинился я, — граф Толь странная партия.

Бровь его поползла вверх. Он ждал. И в этом ожидании было то особенное, то самое — когда тигр, прежде чем прыгнуть, на мгновение замирает и кажется почти ласковым.

— Полагаете, босяк-литератор лучше? Чем же? Удивите меня еще раз…

— Тем, что я не жандарм.

Натянутая струна с треском лопнула, и оказалось, что она была гитарной, а не от растяжки. Взрыва не случилось, он ушел в кашель, которым князь попытался замаскировать то ли раздражение, то ли смех.

— Верите — нет, для самого этот афронт Михаила был сюрпризом. Но дело сделано, помолвка заключена, и теперь я думаю что этот его маневр… даже к лучшему. Ксения — единственная дочь и наследница, кроме нее у меня никого больше не осталось.

— Этим браком вы решили ее обезопасить? — дошло до меня.

— На случай моей гибели, вполне вероятной, или ареста. Тоже возможного. Хотя, принимая во внимание настроения в империи, меня, скорее всего, пристрелят. А потом обставят дело как дуэль или невозможность выплатить карточный долг.

— Зачем я вам так нужен? — спросил я. В лоб, потому что мне смертельно надоело ходить вокруг да около, а князя я уже разозлил до звездочек в глазах… и если он меня не прибил минуту назад, то не прибьет и дальше. Что-то заставляло его держаться. — Сведения о складне вы получили. Сам складень — тоже? — Он кивнул и даже сделал движение рукой в сторону массивного сейфа, но оборвал его и прижал ладонь к столу, — штука занятная, согласен. Но не настолько, чтобы вы сами, своей собственной персоной устраивали мне побег, ванну, сапоги… и даже терпели мои дерзости. Должно быть что то еще.

— Вы умны… Или это то чутье, которое помогает зверю избегать капкана? — его глаза остановились на мне.

— Это как вам будет угодно, так и называйте. Хоть прозрением грядущего.

И тут он вздрогнул. Всем телом, словно через него ток прошел. Не отрывая от меня глаз он открыл ящик стола, покопался там, на ощупь вытянул конверт и толкнул по столу ко мне. Я едва успел его поймать, чем сильно разочаровал его светлость. Князь отчего то хотел увидеть, как я ползаю по полу.

— Прочтите. Сейчас.

"Ваша светлость! — строки были ровные, твердые, ни вниз, ни вверх не убегали. Графолог сказал бы что пишет человек спокойный, принявший взвешенное решение.

…Хотя и остаюсь по чувству прежней верности вашим преданным слугой, но более не могу находиться подле вас, дабы не гневить силы, стоящие неизмеримо выше любых земных престолов. Недавно я имел счастье и честь неслыханную наблюдать эти силы в действии и даже был ими спасён. И с тех пор не мыслю иной судьбы, кроме служения им до самой моей кончины, надеюсь, не скорой.

С глубочайшим почтением остаюсь

Бывший ротмистр Отдельного корпуса жандармов

Григорий Смородин,

Ныне же смиренный инок Петр.

p.s. Ваша светлость, разыщите человека, который называет себя Ангелом. Он вам во всём меня заменит — и даже лучше, ибо зрит грядущее.

— Пришло в департамент с нарочным, — проговорил князь, брезгливо дернув уголком губ, — изволите ли видеть, в монастырь Гришка подался. Грехи искупать. Ни раньше, ни позже!

Я молчал. Мне нужно было время, хотя бы пять минут, чтобы очухаться и обдумать это дело, а лучше запить чем-нибудь крепким. Иногда это чудесно проясняло голову. Ну и жук, Смородин. Как все обставил! Не подкопаешься. Из монастыря, как с Дона, выдачи нет. Даже для Государя Императора, не то, что для князя, или Шуваева.

С другой стороны, если он понял, что на его след встали ребята Граве — лучшей норы, чтобы заныкаться с концами, и выдумать нельзя.

Снимаю шляпу перед изворотливостью этого человека. Первый раз вижу, чтобы в одной голове и одном сердце так причудливо спелись корысть, хитрожопость самой высокой пробы, цинизм… а еще совесть, жалость и порядочность.

Чудны дела твои, Господи, а дела твоих созданий, порой, еще чуднее.

Но как же крепко он меня подставил, чтоб ему в этом монастыре каждый божий день по епитимии, без выходных, праздников и амнистий! По сорок молитв каждой иконе, да все с земными поклонами.

— Я жду, ­— негромко и как-то очень спокойно напомнил о себе князь.

— Чего? — удивился я. Шок был настолько силен, что я разом позабыл весь политес и вежливые формы.

— Если вы и в самом деле зрите грядущее… скажите, Государь благосклонно примет наш Манифест?

— Нет, — я сказал это сразу и без раздумий, и не потому что зрил грядущее.

Просто… царь-контрреформатор, который умрет через пару месяцев без всякой бомбы и знает это, и больше всего на свете боится оставить наследнику какой-нибудь бардак… и тут ему предлагают полностью перекроить устройство Российской Империи, задачу не на годы, на десятилетия — что может пойти не так?

Наступила тишина. Не та, что бывает, когда собеседник задумался. А та, что бывает, когда в комнате только что должен был разорваться снаряд, но почему-то не разорвался.

Князь не шевелился. Даже веки не моргали. Я видел, как под скулой заходил желвак — раз, другой, третий. Потом он медленно, очень медленно переложил с места на место медвежонка-пепельницу, бронзового Александра и чернильницу — словно выстраивал их заново, в новом, только ему известном порядке.

— Значит, — произнёс он наконец, и голос сел, пришлось прочистить горло, — значит, я всё это затеял зря?

Он поднял на меня глаза. В них больше не было ни весёлости, ни хищной искры. Только усталость. Бесконечная, серая, похоронная усталость.

— Два года, — сказал он глухо. — Два года я тащил этот воз. Шуваеву палки в колёса ставил. Толя ублажал. Дочь под венец толкал, хотя она ночами плачет. И всё — коту под хвост?

Он встал. Прошёлся к окну, отдёрнул портьеру, посмотрел на улицу. Секунду. Другую. Потом резко обернулся.

— А вы откуда знаете, Ян Каземирович? — В голосе прорезалась сталь. — Вы откуда знаете, что Государь не примет? Вы при дворе не бывали. С министрами не советовались. Смородин вас назвал Ангелом, но Ангел — это…

— Это я, — перебил я. — Знаю. И Смородин, уходя в монастырь, не сочинил ни слова.

Князь сощурился.

— Докажите.

— Я не цирковой медведь, ваше сиятельство, дар показывать за кусок сахара. — Я сам не ожидал от себя такой дерзости, но слово вылетело раньше, чем я успел прикусить язык. — Но скажу вам вот что. Вы спросили — я ответил. Если вам нужен не ответ, а представление — позовите шарлатана с балагана. У них колоды пестрее.

Князь смотрел на меня долго. Так долго, что я начал считать удары собственного сердца. Потом вдруг хмыкнул — коротко, зло, без тени веселья — и сел обратно в кресло.

— Убирайтесь, Ян Каземирович.

— То есть?

— Вон, — он махнул рукой в сторону двери. — Идите. Отдыхайте. Пейте, гуляйте, в карты играйте. Но чтобы через три дня вы были свежи как огурчик и готовы работать. — Он нажал кнопку звонка. — Я не отказываюсь от Манифеста. Если Государь не примет его по доброй воле — примет по необходимости. А вы мне в этой необходимости поможете.

В дверь заглянул лакей.

— Проводите господина Залесского в голубую гостиную. Пусть принесут обед и бутылку коньяку. — Князь повернулся ко мне в последний раз. — И не вздумайте снова сбежать, Ангел. Ксения завтра утром будет работать с вами. Она в вас не разочарована — я ей уже рассказал. А вот я… — Он усмехнулся, и в усмешке этой было столько горечи, что я поёжился, — я пока не решил.

Лакей отступил на полшага, пропуская меня к двери.

Я не шевельнулся.

Его Сиятельство, было, углубился в бумаги… но тут до него дошло, что я по прежнему мозолю ему глаза, вместо того чтобы подскочить и на полусогнутых бежать, исполнять такой приятный приказ: пить и гулять, а для начала — обедать.

Обед — это было и правда, славно. Кроме кваса мне тут ничего не поднесли, а время было за полдень, и как бы не к вечеру…

— Я сказал… — начал он.

Я почтительно кивнул. Показывать польский гонор сейчас было не время, и так показал все что можно и нельзя:

— Ваше Сиятельство, я вас услышал и готов служить со всем тщанием. Только один небольшой момент бы уладить.

— Момент? Какой еще момент… Или — господи, вы что, намекаете на деньги? — изумление Трубецкого было таким сильным и искренним, что я проглотил все пошлые анекдоты, которые полезли на язык.

…Нет, грабитель Ангел будет работать за идею!

— Деньги — вещь хорошая, — сказал я, — но в данном случае речь не о них.

— Тогда о чем? Ведь не о… Ксении же, прости Всевышний? Даже вы, с вашей безграничной наглостью, не стали бы требовать, чтобы я оплатил своим единственным дитем ваш провидческий дар. Тем более… без гарантий.

Последние слова вырвались у него помимо воли, князь прикусил язык, но было поздно. Слово не воробей.

— Вот как раз о гарантиях… Я помогу Ксении Андреевне так переписать манифест, что он ничего не потеряет в своей сущности, но будет гораздо благосклоннее принят государем (это называется, маркетинг, борода, но тебе я об этом не скажу, считай это чудом Господним. Очередным). Но я хочу получить складень назад. Не насовсем, — перебил я сам себя, увидев волну гнева в его серых глазах, — только до дня Х.

Левая рука князя выбила замысловатую дробь по столешнице, а взгляд приобрел некоторую ошалелость.

— Вот как… А знаете, господин Залесский. Я ведь только сейчас поверил Григорию. ИнАче думал: и ловкий же мошенник этот Ангел… но вы и в самом деле зрите грядущее. — Он качнул головой и серьезно посмотрел на меня, — что помешает мне содрать с вас шкуру после приезда Государя?

— Не понадобится, — так же серьезно ответил я. Поднялся, поклонился князю и вышел.

И только на лестнице понял, что у меня дрожат руки.

Граве сидел у окна, пододвинув лампу поближе к плечу — старый, в кожаном переплёте том. Степаныч топтался в дверях минуты три, прежде чем тот поднял голову.

— Вы ко мне, Никита Степанович?

— Простите, господин профессор, — Степаныч переступил с ноги на ногу, — не спится мне что-то. Думаю, дай пойду к умному человеку, может, посоветует.

Граве отложил книгу корешком вверх, не закладывая страницы, и жестом пригласил сесть на лавку напротив.

— Садитесь. О чём совет?

Степаныч сел, помял в руках картуз, положил на колени.

— Дело такое, господин профессор… не знаю даже, как и сказать. Вроде и страшно, а вроде и глупость несусветная.

— С чего страшное начинается — с того и говорите, — голос у Граве был ровный, спокойный, как у врача, который выслушивает жалобы.

— Ну… — Степаныч понизил голос, хотя в доме все спали, — откопали мы тут под землёй одну вещь. Точнее, не мы, а Ванда моя, когда за водой ходила в подземный ход. Я уж ей наказал: не шляйся, куда не след. А она баба любопытная, ох, любопытная… Ну да ладно.

— Что за вещь? — Граве чуть подался вперёд. Никакого напряжения, только участливое внимание.

— Махина, господин профессор. Страшенная. Железо там, трубы, цилиндры какие-то. И такой дух от неё — аж голова кружится. Я мужик тёмный, в механике не смыслю, но Ванда говорит: у ней внутри что-то булькает, когда тихо. Как живое.

— Любопытно, — Граве взял со стола карандаш, начал машинально крутить в пальцах. — И где же эта махина находится?

— Да тут недалече, под монастырём. Ход подземный от нашего погреба ведёт, я его ещё когда прокладывал — думал, в случае чего вылазка будет. А потом оказалось, что ход дальше идёт, кельи там людей христовых, потом калидоры путаные, а в самом дальнем — эта… штуковина.

— Вы её трогали?

— Упаси Бог! Ванда говорит: не подходи, дух дурной. Да и я сам… — Степаныч понизил голос до шёпота, — я думаю, господин профессор, это оно и есть.

— Что — оно?

— Анчихист. Машина сатанинская, чтобы конец света устроить. Вы человек образованный, вы должны знать, в Писании сказано: и будут знамения и чудеса, и железные звери восстанут из-под земли… Или нет? Я, может, напутал. Я в грамоте умею посчитать да записать, а из умных то книг только Псалтырь читывал. Иное не дается. Буквы вроде понятные, и в слова складываются… а смысл ускользает.

Граве задумчиво кивнул, не поправляя.

— Скажите, Никита Степанович, — спросил он очень мягко, — а кто ещё знает об этом месте?

— Да никого! Мы с Вандой, и всё. Даже дети не в курсе, заругались мы с ней крепко: молчи, баба, язык проглоти. Потому что ежели эта машина — от дьявола, то с ней и связываться-то грех, и не связываться — страшно, вдруг взорвётся. А ежели от Господа — испытание нам послано, тоже не нами разбирать.

— Мудрые слова, — Граве положил карандаш. — Вы верующий человек, Никита Степанович?

— Как же, господин профессор, мы люди крещёные, в церковь ходим, свечки ставим.

— И правильно делаете. Только вот в Писании сказано другое: не бойся, но испытывай духов, от Бога ли они. — Граве помолчал, давая словам осесть. — Я бы на вашем месте сводил к той машине человека сведущего. Чтобы он посмотрел, осмотрел, определил — анчихист это или, может быть, военное изобретение, каких сейчас много делают для защиты Отечества.

Степаныч вскинул голову, глаза его заблестели.

— А вы, господин профессор? Вы бы могли?

— Я бы мог, — сказал Граве просто. — Только с вашего позволения и чтобы никто не знал. Дело такое — тишина нужна. И вы мне, Никита Степанович, должны будете слово дать.

— Какое слово?

— Что проводите меня туда. Завтра же, ночью, когда все уснут. Одного. И никому — ни Ванде, ни детям — ни полслова. Потому что если это в самом деле орудие дьявола — шум поднимать нельзя, дьявол услышит и устроит пакость. А если военное изобретение — то и подавно тайна государственная, и за разглашение вас, Никита Степанович, по этапу отправят.

Степаныч побледнел.

— Господь с вами, — прошептал он. — Я ж молчу, как рыба, пойманная и выпотрошенная.

— Вот и отлично. — Граве улыбнулся той самой улыбкой, от которой через плечо смотрит смерть. — Значит, договорились. Завтра, как стемнеет, вы меня разбудите. И вместе сходим, посмотрим на вашего «анчихиста».

Степаныч перекрестился мелко, торопливо.

— Спаси вас Христос, господин профессор. Уму-разуму научили.

— Ступайте, Никита Степанович. Ступайте и спите спокойно. Завтра у нас будет долгий день.

Степаныч вышел, притворив за собой дверь. Граве посидел с минуту неподвижно, потом взял книгу, раскрыл там, где остановился. Но читать не стал. Смотрел в стену. Не читалось.

Солнце завалилось за гребенку высоченных столетних елей примерно час назад. Я думал, что усну мгновенно, раньше, чем лягу — но вот от чего-то не заспалось.

Может причина была в чертовых накрахмаленных простынях? Катерина простыни не крахмалила, просто отбеливала как гусары Дениса Давыдова отбеливали свои лосины: солнцем и снегом. А когда не было ни того, ни другого, просто стирала и стелила как есть. Что всех вполне устраивало: смысл делать культ из постельного белья, спишь то все равно с закрытыми глазами, да еще и в темноте?

Но вот оказалось что смысл был. Я уже раз пять повернулся с левого бока на правый и назад, попытался расслабить поочередно все мышцы и правильно подышать — как все эти разведчики, герои и крутые маги такое проделывали, кто скажет? Как можно расслабить мышцу конкретно большого пальца левой ноги и не тронуть все остальные? Я пробовал раз несколько и ответственно заявляю — ни хрена не выходит.

Опустился даже до счета баранов, прыгающих через низенькую изгородь. Бараны прыгали, счет перевалил за тысячу, отара набиралась не хуже чем у какого-нибудь кавказского князя, а сон не шел.

Я встал и с третьего раза запалил свечу: пламя дрожала и тень моя в так дрожала на стене. Где-то далеко, даже не на соседней улице а в конце квартала забрехали крупные собаки. Сойка объяснила мне, что так они брешут на совершенно конкретную дичь: когда цыгане лезут за дровами или железной утварью.

…Скрипнула дверь. Тихонько, почти неслышно. Если бы я не был насторожен, так и не обратил бы внимания.

Я обернулся без паники. Складень был у меня, если что — сошел бы и в качестве кастета.

Но бить никого не пришлось, за дверь проскользнула и неслышно замерла женщина. Точнее, девушка, в домашнем платье и платке, закрывающем половину лица.

— Мария Гавриловна? — попытался угадать я, — Что вы тут делаете в такой странный час? Не за романтикой же пожаловали.

— Я… Увидела как свеча загорелась, свет затеплился. И поняла что вы не спите, — тихонько проговорила гостья и я вздрогнул не только всеми мышцами, которые так и не сумел найти и расслабить. Душой вздрогнул.

Пепельный волос непослушным завитком выскользнул из под платка, развернулся в тугую прядь, серебристую в свете луны, а следом за ним упал на плечи и сам платок.

Серые глаза смотрели на меня испуганно и дерзко, с вызовом.

— Ксения Андреевна? — сказать, что я опешил, не сказать ничего.

Это было настолько немыслимое нарушение всех и всяческих норм… что, пожалуй, и прокатило бы. Все равно в такое никто и никогда не поверит.

— Что-то случилось? — глупо спросил я.

Она молчала, пристально, с жадностью рассматривая мое лицо. И чего там, спрашивается, глядеть? Маша, вон, и глазом не моргнула. Чулок — так чулок, лицо — так лицо. Невозмутимостью природа наделила ее так щедро, что впору на рынке торговать, всю Москву бы отоварила и сама не обеднела. А Ксения… кажется, была шокирована. Но чем, Господи прости. Я не Человек Который Смеялся, когда плакать было впору, не кривой, не косой, даже не лысый. Что не так — то.

— Я думала…

— Это хорошо, — кивнул я, — думать. Отличное занятие, Ксения Андреевна. Пользы в нем огромная куча, хотя всякие безответственные литераторы и утверждают обратное. Но практика показывает, что горе происходит вовсе не от ума, а от его прямой противоположности.

Эк, завернул! Алехин бы спросил: «Сам-то понял, что сморозил?»

Вот только моей гостье, кажется, было пополам, что я там несу, она меня и вовсе не слышала. Стояла посреди комнаты одинокого мужчины в легком, ну почти халате, по меркам этого времени практически голая, романтично облитая лунным светом и хлопала длиннющими, жесткими ресницами.

— Мне казалось, вы сильно моложе, — выдало, наконец, дивное видение. — вы двигаетесь так, как юноши двигаются.

Интересно, это комплимент или наоборот?

— Извините, — я развел руками, — что есть, то и есть, на базар не несть.

— Это не я, — перебила меня княжна, — я сама недавно лишь узнала, что Михаил сотворил с вами и чуть не наделала глупостей… — забавно. Свой ночной визит, она, похоже, считала вполне себе умным поступком. Беда с этими образованными барышнями, — Я не отдавала ему вашего письма, Ангел, на лик Господень покрещусь, чтоб мне завтрашнего солнца не увидеть! Он сам ее утащил. Приметил, видно, что я манжет берегу… или выронила я, может и такое статься. Я же как раз к вам шла, меня папА в саду задержали, а потом казаки куда-то рванули, и всем велели в доме сидеть. А после вернулся Михаил и похвалился, что арестовал Того Самого Ангела… Клянусь, я вас не выдавала!

Я хотел было сказать что-то резкое — про то, что ночные визиты к постояльцам добром не кончаются, особенно если постоялец мужского полу, а гостья — княжна, у которой репутация хрупкая, как костяной фарфор. Но слова застряли где-то в горле, потому что Ксения Андреевна вдруг шагнула вперед, и луна переместилась с её плеча на щеку. И я пропал.

Пропал окончательно, бесповоротно, как тонут в болоте — медленно и со сладким ужасом понимая, что сопротивляться бессмысленно.

Вы когда-нибудь видели, как ночной мотылек летит на свечу? Не в пошлых баснях, а вживую? Он ведь тоже знает, что сгорит. Крылья уже чувствуют жар за версту. Но летит. Потому что свет — это всё, что имеет значение в последний миг его крошечной жизни.

Вот и я стоял, и чувствовал, как между нами натягивается нить — тонкая, прочная, как паутина, которой осенью перетянуты углы. Один неверный шаг — и она лопнет. Или затянется в узел, который не распутать уже никогда.