Алекс Смолев переезжает из Санкт-Петербурга на греческий остров Наксос. Загадочные убийства постояльцев виллы и жителей острова заставляют Смолева принять активное участие в расследовании преступлений. Ему помогают его друзья, работники виллы, инспектор уголовной полиции острова и даже Бюро Интерпола в Греции. И вот снова очередное преступление ставит полицию в тупик… В сборник вошли два романа: «Гитарист на сезон» и «Масамунэ и Мурамаса». Ранее опубликованы самостоятельно.
1.0 — создание
Уже на самом подлете к Пулково самолет пару раз ощутимо тряхнуло. В салоне Боинга-737 авиакомпании «Эгейские авиалинии», следующего по маршруту из Афин в Санкт-Петербург, раздались тревожные возгласы.
Дремавший весь полет, Смолев открыл глаза и выглянул в иллюминатор: далеко внизу коричневато-зеленым ворсистым ковром стелился Финский залив. Белые барашки волн, подгоняемые свежим ветром и хорошо заметные с высоты на фоне помутневшей воды, весело играли в догонялки. Похоже, что обещанный накануне Росгидрометом циклон все-таки накрыл Северную столицу.
Смолев еще раз глянул вниз и быстро сориентировался по местности. Самолету пришлось заходить на посадку со стороны Стрельны и при снижении преодолевать зону повышенной турбулентности. Ничего страшного. Такое уже бывало и раньше. Надо просто немного потерпеть.
Напряжение в салоне постепенно нарастало. Вот уже куда-то, озабоченно поджав губы, поспешила молоденькая стюардесса со стаканом воды. Резко запахло корвалолом. Дети, зажав уши руками, испуганно хныкали; встревоженные родители старались их успокоить. Время от времени самолет потряхивало: он то проваливался в воздушную яму, словно в омут, то снова выныривал, как на поверхность.
Выматывающая душу болтанка прекратилась так же резко, как и началась. Лишь через мгновение самолет снова едва заметно дрогнул: шасси были выпущены в штатном режиме. На табличке впереди по-прежнему горела красная предупредительная надпись «Пристегните ремни!» на английском языке. Вскоре из динамиков раздался спокойный и уверенный баритон командира корабля, предупреждающий о том, что самолет приступил к снижению. По команде капитана стюардессы быстро заняли свои места в тамбуре между салонами. Земля в иллюминаторе стремительно приближалась.
«Еще совсем чуть-чуть!» — подумал Алекс, снова безмятежно прикрыл глаза и не открывал их до того момента, пока под колесами шасси не заскользил серый бетон взлетно-посадочной полосы.
Касание было мягким: пилот отработал сложную посадку на все сто. Благодарные аплодисменты и веселые возгласы наполнили салон. Пассажиры, еще мгновение назад замершие в напряженном ожидании, оживились: стали громко переговариваться между собой, немедленно завозились с ручной кладью, одеждой и, схватившись за мобильные телефоны, начали названивать родственникам и встречающим. Стюардессы снова встревоженно побежали по проходам, уговаривая особо нетерпеливых занять свои места до полной остановки самолета.
Наконец, послушный командам наземных служб, лайнер медленно подкатился к зданию аэропорта и замер. Раздались звуки открываемых дверей, к которым примкнул шлюз телескопического трапа, и прозвучала долгожданная команда капитана, приглашающая пассажиров на выход.
Смолев улыбнулся уголками губ. Дома! Он был рад этому, но все равно остался сидеть в своем кресле, где и провел весь полет. Терпеть не мог стоять в проходе в мучительном ожидании, пока вся очередь не двинется к шлюзу. Предпочитал дождаться, пока большая часть пассажиров освободит проход, и можно будет покинуть борт, не толкаясь и не наступая никому на ноги. Будучи человеком дисциплинированным и терпеливым, он не мог никак понять этой бестолковой суеты на выходе. Лишние пять минут в данном случае ничего не изменят.
Пассажиры постепенно покинули лайнер и по рукаву телетрапа попали прямо в здание нового терминала Пулково. Длинные коридоры с указателями на русском, английском и китайском языках, сверкающие полы и стеклянные стены, чистота, продуманность и удобство нового терминала произвели на Смолева сильное впечатление.
«Можем, когда захотим!» — невольно восхитился он, шагая в общем людском потоке и с удовольствием глазея по сторонам. Новый терминал международного аэропорта Санкт-Петербурга ни в чем не уступал своим зарубежным собратьям, которых Смолев повидал за свою жизнь великое множество.
На паспортном контроле молодая женщина в форме прапорщика пограничной службы профессионально-скучающим взглядом скользнула по лицу брюнета средних лет и вдруг запнулась, натолкнувшись на едва заметный косой шрам на его левом виске. Теперь она уже внимательнее рассмотрела и седые виски брюнета, и военную выправку, и странно незагорелое лицо мужчины, хоть в штампе убытия и значилось: «Греция, Афины». Хотела было сперва о чем-то спросить, но, еще раз заглянув в серые глаза прибывшему, передумала. Вручая ему паспорт, она заученно произнесла: «Добро пожаловать в Санкт-Петербург!», а потом вдруг прибавила уже мягче от себя: «Александр Владимирович!».
Смолев сдержанно поблагодарил и, минуя выдачу багажа, направился к выходу. Он никогда не возил с собой багаж. Все его вещи помещались в ручную кладь — небольшой дорожный саквояж из светло-коричневой кожи.
Мелодично просигналил айфон: пришло смс от водителя, который его встречал.
Многочисленные таксисты со скучающими лицами, заполонившие зал ожидания в поисках клиентов, разочарованно отворачивались, когда он быстро проходил мимо них. Профессиональное чутье говорило им, что этот уверенный в себе приезжий знает куда идет и в их услугах совершенно не нуждается.
Выйдя на улицу, Алекс быстро огляделся. Машина с водителем должна была ждать его на ближайшей стоянке в ста метрах от здания нового терминала.
Ну что же, пройдемся, подумал Смолев, глядя на затянутое свинцовыми тучами низкое небо. Оттуда уже прилетели первые тяжелые капли прямо ему под ноги и звучно расплющились об асфальт, выстрелив брызгами во все стороны.
«До парковки рукой подать, добегу!» — решился он.
Родной город встретил Алекса настоящей осенней погодой: ливень грозил вот-вот начаться, а ветер, которому наскучило без толку гонять по тротуару пустые бумажные пакеты из «Макдональдса», радостно трепал приезжему плащ и рвал из рук полураскрытый дорожный зонт.
Но погода не могла омрачить Смолеву настроения. Он не был в Петербурге почти полгода: дела долго не отпускали свежеиспеченного владельца небольшой гостиницы на греческом острове.
Хлопотное это дело — управлять гостиницей, таверной, да еще пытаться вырастить виноград, чтобы сделать собственное вино. Хлопотное и сложное. Но Смолев не жаловался. Шесть месяцев напряженной работы ушли на то, чтобы отладить работу на вилле и в таверне настолько, что он теперь спокойно может оставить их на несколько дней. Рыжая Соня — его управляющая Софья Ковалевская — гарантированно обеспечит порядок на вилле «Афродита», а Петрос — по мнению многих — лучший повар острова Наксос, не допустит ни единого прокола ни на кухне виллы, ни в таверне. С такой командой помощников владельцу можно вырваться на несколько дней, что он, собственно, и сделал.
Долго раздумывать, впрочем, не было времени: налетевший шквал с силой хлестнул дождем по плитам тротуара, вокруг потемнело, а вдали, за Пулковскими высотами, сверкнула кривым ятаганом слепящая молния. Мгновение спустя басовитыми раскатами донесся и первый гром. Гроза!
Алекс сложил зонт, бесполезный при таком ветре, и почти бегом устремился к ближайшей парковке. Уже подходя к ней, он увидел стоявшую у самого выезда, — специально, чтобы ее заметили, — «Тойоту Камри» со служебными номерами. Машина стояла с работающим двигателем и с мигающей «аварийкой».
Водитель — простоватый на вид молодой парень лет двадцати пяти, немного странно выглядящий в костюме, галстуке и длинной, до колен, оранжевой ветровке с капюшоном, — выскочил ему навстречу, пригибаясь от ветра, принял саквояж, убрал его в багажник и открыл перед Смолевым дверцу пассажирского сиденья. И вовремя: дождь припустил с новой силой. Крупные капли гулко замолотили по крыше авто и звучно зашлепали по лобовому стеклу, стекая по нему ручьями.
— У-ф-ф-ф! — шумно выдохнул водитель, усаживаясь на свое место за рулем. Он откинул мокрый капюшон и включил «дворники». — Уже хотел бежать вам навстречу: в таком дожде ничего не видно! Думал, не найдете! Здравствуйте, Александр Владимирович! Я Виктор, от Игоря Николаевича, его личный водитель. Шеф сказал, что я сегодня с вами целый день! Куда сперва?
По выговору и едва заметному акценту Алекс признал в нем вепса — представителя одного из коренных карельских народов.
— Добрый день, Виктор, — улыбнулся Смолев, вытирая лицо платком. — Спасибо вашему шефу! Впрочем, я сейчас его сам наберу, и тогда решим, куда сперва…
Алекс достал айфон из внутреннего кармана и, выбрав из списка в адресной книге номер абонента, против которого в строке значилось «Старшина», нажал кнопку вызова.
— Саша, дорогой! — раздался звучный голос из динамиков. — Прилетел? Как добрался? Тебя встретили? Какие планы? Ты надолго?
— Привет, привет, старшина, — ответил Смолев, с облегчением откидываясь на сиденье. — Встретил твой водитель, все отлично. Просто спас меня: такой ливень! Спасибо тебе большое! А планы… Собирался заехать в Додзё, навестить Фудзивару-сенсея. Потом к себе, в Зеленогорск. Я на три дня. Дела есть, но их совсем не много: надо определиться, что из своей библиотеки буду перевозить на остров, отобрать, запаковать… Кое-что из личных вещей, амуниции для Додзё. Спешки большой нет, но и задержаться, к сожалению, не смогу. Надеюсь, увидимся?
— Ясно, — хмыкнула трубка. — Маршрут понятен, Наксос — Питер и снова — Наксос! И года не прошло, как ты стал настоящим островитянином! То, что увидимся, даже не обсуждается! Вот что: на вечер планы есть? Нет? Ну и отлично! Мы с женой идем сегодня на концерт, и ты идешь с нами. А потом поужинаем.
— Какой концерт? Что в программе? — слегка напрягся Смолев, будучи крайне избирательным в своих музыкальных пристрастиях.
— Не переживай, не российская эстрада. Никаких безголосых «поющих трусов» и мужчин в перьях! Я бы ни за что не подложил тебе такой свиньи… Международный музыкальный фестиваль в Санкт-Петербурге, называется «Волшебный мир классической гитары». Мировые знаменитости, талантливая молодежь, душевная музыка! Плюс симфонический оркестр. Мы ближайшие три вечера запланировали там провести. И не просто так, а по делу: в один из дней пара Иркиных студентов будут играть. Но сегодня праздничный концерт в честь открытия фестиваля. Дворец Белосельских-Белозерских, в семь часов. Решено?
— Решено, Игорь Николаевич, — легко согласился Алекс. — Классическую гитару, да еще в вашем обществе я легко переживу. Плюс симфонический оркестр. Особенно, когда в перспективе дружеский ужин. Как Ирина, кстати?
— Все путем, — бодро ответил собеседник. — Пропадает сутками в своей музыкальной школе. Встретимся — сама расскажет. Будет рада тебя видеть. Водителю я позвоню, скажу куда и во сколько тебя везти. Форма одежды — парадная! Билеты с меня! Водитель тебе вручит. Давай, спокойно отдыхай, и до вечера!
Машина уже медленно выезжала с парковки, как вдруг спешивший мимо прохожий неловко задел ее крыло чем-то, похожим на большой футляр. Удар был глухим и мягким.
Водитель приоткрыл окно и, морщась от влетавших в салон дождевых брызг, недовольно буркнул:
— Эй! Аккуратнее! Черт бы тебя… Балбес! Смотреть надо! — не будь Смолева в машине, он, вероятно, высказался бы и покрепче. — Куда бежит — сам не видит! — с досадой добавил он уже для своего пассажира, закрыв окно.
Смолев поднял глаза: на тротуаре, тяжело дыша, — видимо, бежал к рейсовому автобусу, но опоздал, — одиноко стоял молодой длинноволосый парень, одетый совершенно не по погоде. Его длинные волосы слиплись от дождя, а тонкий черный пиджак, накинутый поверх черной футболки с надписью «Barcelona», промок насквозь. По виду явный иностранец, — Смолев давно научился безошибочно и мгновенно определять и этот факт, и очень часто даже страну происхождения, — парень растерянно провожал глазами только что ушедший транспорт и крепко прижимал к себе громоздкий черный футляр. Небольшая потрепанная сумка с вещами на кожаном ремне была переброшена через плечо. Вся его фигура, ссутулившаяся под хлещущими дождевыми струями, выражала полнейшее отчаяние. Ни плаща, ни зонта… Так и до воспаления легких рукой подать! Алекс покачал головой. Туристу явно не повезло.
«Тойота» медленно проплыла мимо него, словно крейсер, плавно рассекая огромную лужу, образовавшуюся на асфальте.
— Подождите, Виктор, — не выдержал Смолев. — Притормозите. Я на минутку…
— Да куда же вы? Промокнете! Дождь — стеной! Простудитесь, Александр Владимирович! — взмолился тот, видя, что его пассажир готов выйти из машины. — Мне шеф за вас голову оторвет! Подождите, я хоть назад сдам!
Проехав задним ходом метров десять и остановив машину рядом с парнем, водитель служебного авто наблюдал, как его пассажир поднял повыше воротник своего плаща, вышел под дождь и, не обращая ни малейшего внимания на тяжелые секущие струи, что-то сказал иностранцу. Тот покачал головой, развел руками, не отпуская футляра, и расстроенно произнес несколько слов. Тогда Смолев снова что-то сказал, но уже на другом языке. Парень встрепенулся, заулыбался и крепко пожал протянутую ему руку. Они обменялись еще несколькими фразами. Алекс ободряюще похлопал незнакомца по плечу и указал на «Тойоту».
Водитель уже все понял и выскочил из машины на тротуар, открывая двери перед Смолевым и неожиданным новым пассажиром.
— Виктор, это музыкант из Испании, — пояснил Смолев, снова усевшись на свое место справа от водителя, — Его зовут Пабло. Он впервые в Санкт-Петербурге. У него украли кошелек в аэропорту Мадрида, обнаружил пропажу он уже в самолете. Пабло приехал на гитарный фестиваль. Мы его подвезем в гостиницу, где у него забронирован номер. Сам он не доберется в такую грозу. Очень переживает, что может опоздать на выступление. Надо помочь!
Пока Смолев говорил, музыкант растерянно и немного виновато улыбался неожиданным попутчикам, переводя взгляд с одного на другого.
— Что мы, звери? — добродушно отреагировал водитель, трогая машину с места и напряженно всматриваясь в залитое дождем лобовое стекло, по которому судорожно елозили щетки «дворников», не успевающие за дождевыми струями. — Пабло — это что ли Пашка по-нашему? В армии был у меня друг, Пашкой звали. Вместе служили под Тюменью… Поможем, ясное дело! Кошелек украли? Вот с-сволочи!..
Автомобиль, пройдя один за другим все шлагбаумы выезда с парковки, выбрался наконец на Пулковское шоссе и прибавил скорость. В салоне было тепло и уютно, дополнительно к климат-контролю, выставленному на двадцать пять градусов, водитель включил еще и подогрев сидений. Поглядывая в зеркало заднего вида на молодого испанца, он заметил, как тот достал из кармана большой носовой платок и первым делом вытер футляр, в котором, видимо, была гитара, а затем, сложив платок вчетверо, им же вытер и лицо. Потом закрыл глаза, устало откинулся на сиденье и, похоже, задремал под негромкие звуки радио и шелест шин.
Смолев вполголоса подсказал водителю адрес гостиницы на Лиговке — это было по пути — и невольно прислушался к новостям по радио.
Диктор новостного канала приглушенно бубнил что-то об аресте на Сицилии главаря крупнейшей мафиозной группировки, которого выдал кто-то из его ближайшего окружения. Находящийся в студии эксперт высказал предположение, что это, возможно, самый сокрушительный удар, нанесенный Коза Ностре силами итальянского правопорядка, за последние двадцать лет. Затем тема перешла на очередные массовые волнения «желтых жилетов» в предместьях Парижа, традиционно окончившиеся поджогами припаркованных автомобилей и погромами местных лавочников, после чего разговор в студии плавно свернул на проблемы Евросоюза, обострившиеся после очередного голосования в Европарламенте по Брекзиту. На повестке дня были акции польских фермеров, засыпавших, в знак протеста, яблоками главные магистрали своей страны, и Ассоциации молодых фермеров Каталонии: диктор сообщил, что площадь перед зданием правительства в испанском городе Лерида фермеры засыпали несколькими тоннами персиков и нектаринов, после этого протестующие водрузили на горы никому не нужных фруктов флаги стран ЕС и подожгли их… Алекс недовольно хмыкнул: плохо сдерживаемое злорадство диктора, смешавшего все европейские проблемы в одну кучу, раздражало. Водитель, искоса взглянув на пассажира, нажал кнопку на руле, меняя станцию, и салон наполнила негромкая и спокойная музыка радио «Эрмитаж».
Под эту музыку Смолев молча следил за мелькавшими за окном пейзажами родного города, то и дело мыслями возвращаясь к греческому острову, где был теперь его новый дом…
Через час без малого, отдав положенное дорожным пробкам, «Тойота» притормозила у гостиницы. Пока они добирались от аэропорта, дождь уже стих и лишь едва накрапывал. Алекс оглянулся: музыкант безмятежно спал, согревшись на заднем сиденье, не выпуская футляра из рук.
Смолев негромко произнес несколько слов по-испански. Пассажир немедленно открыл глаза.
Пока он приходил в себя, Алекс достал из кармана бумажник, вынул две ассигнации по сто евро, потом вырвал из блокнота листок и быстро написал на нем свои имя и номер телефона. Сложил все вместе и протянул испанцу. Тот, увидев деньги, помотал головой и что-то произнес, что именно, водитель не понял, но было ясно, что пассажир отказывался. Тогда Смолев сказал что-то весьма убедительное, постучал пальцем по номеру телефона на записке и почти силой всунул деньги в руку молодому музыканту. Тот, подумав мгновение, сдался, не глядя, сунул деньги во внутренний карман пиджака, благодарно и снова немного виновато улыбнулся своим попутчикам, а затем неловко выбрался из машины, волоча за собой свой груз.
«Тойота» уже отъехала на значительное расстояние, но испанец еще стоял на мокром и блестящем от дождя тротуаре, крепко прижимая к себе свой драгоценный футляр и глядя машине вслед.
Ко дворцу Белосельских-Белозерских все та же «Камри» подвезла и высадила Смолева ровно в половине седьмого вечера. Алекс бросил взгляд на свежевыкрашенный в розовый цвет дворцовый фасад в стиле «нового барокко», с характерными белоснежными фигурами бородатых атлантов и пышных кариатид, и направился к центральному входу.
Войдя внутрь и не найдя своих друзей, он неспешно спустился в небольшой гардероб, где оставил плащ старомодно, но опрятно одетой гардеробщице, выдавшей ему взамен тонкий пластиковый номерок, поправил узел итальянского галстука перед большим настенным зеркалом, одернул манжеты, сверкнувшие платиновыми запонками, и снял пушинку с пиджака. Затем он вернулся в фойе, где остановился в задумчивости перед большой парадной лестницей, ведущей на второй этаж, крутя в руках свой пригласительный билет.
Пять минут еще подожду, подумал он, потом наберу.
— Александр Смолев! — раздался знакомый звучный голос у него за спиной, как только Алекс собрался набрать номер телефона своего бывшего старшины. — Кру-у-у-гом!
— Игорь! Ирина! — обрадовался Смолев, немедленно среагировав и привычно развернувшись через левое плечо на сто восемьдесят градусов.
Так и есть: старый друг Алекса, высокий мужчина атлетического телосложения, и его жена, хрупкая миниатюрная брюнетка, стояли в пяти метрах от Смолева и, улыбаясь, разглядывали его во все глаза.
— Ни черта он не изменился, солнышко, — наконец вынес вердикт Петровский, обращаясь к жене. — Возмужал, конечно, сединой вон обзавелся… Но выправка та же, да и характер, чувствую, все такой же неугомонный, как и двадцать пять лет назад. По глазам вижу! Ишь, блестят! Ну, обнимемся, что ли, сержант?
— Обнимемся, старшина!
Не видевшиеся столько лет друзья крепко стиснули друг друга в объятьях и долго потом хлопали по плечам, одновременно приговаривая: «Сколько лет, сколько зим, старшина! Рад тебя видеть, очень рад!» и «От, чертяка, все такой же! Орел, орел! При параде… И куда пропал, спрашивается? Не звонит, не пишет! Наслышан про твои подвиги, наслышан!»
— Так, мальчики, ну хватит, пора уже, — забеспокоилась Ирина, осматриваясь по сторонам и поглядывая на наручные часы. — Почти все уже в зале, скоро начнется. Пойдемте, успеете еще друг об дружку кулаки отбить! Игорь! Нам еще программку купить нужно и места свои найти! Пойдемте, пойдемте!
— Да, да, идем, идем, — немедленно согласился Петровский, обнял жену и друга, и все втроем направились вверх по парадной лестнице из белого мрамора.
Они быстро поднимались мимо строго глядящих на них сверху полуобнаженных кариатид и атлантов, оказавшихся значительно моложе, чем их собратья на фасаде.
Уже в зале, после того, как друзья заняли свои места, Ирина обратилась к Смолеву, сидевшему справа от нее:
— Александр, я вам в двух словах расскажу о фестивале. Вам же нужно понимать, куда вы пришли!
— Скажи лучше, куда мы его привели, — весело хмыкнул Петровский. — Если что, ответственность полностью на нас. Даже не так: полностью на мне!
— Да, хотелось бы, конечно. Буду вам крайне признателен! — немного смущенно улыбаясь, произнес Смолев, оглядываясь по сторонам.
Так вышло, что здесь он оказался впервые. Концертный зал «Зеркальный» в форме вытянутого прямоугольника упирался в сцену, приподнятую над полом метра на полтора. Стены, выкрашенные в зеленовато-голубой цвет, обильно украшала белая гипсовая лепка. Пять знаменитых круглых люстр в старинном стиле над головами сидящих заливали концертный зал ярким светом сотен ламп, стилизованных под свечи. Огромные зеркала, давшие название залу, располагались по обеим боковым стенам и визуально расширяли пространство. Смолев и Петровские с комфортом расположились в удобных мягких креслах. Места им достались в третьем ряду. Отсюда они гарантированно все увидят и услышат.
— Саша, отличный гитарный концерт, — негромко заметил Игорь, вручая супруге купленные им программки. — Отличный! Не переживай!
— Хочешь сам рассказать, или все-таки я? — мило улыбнулась мужу Ирина.
— Правильно, солнышко, введи ты его в курс дела, — добродушно согласился Петровский, усевшийся слева от супруги. — Только кратко, очень тебя прошу! Насколько я знаю, он терпеть не может эстраду, но к классической музыке вполне благосклонен. Или что-то изменилось за двадцать пять лет, Саша?
— Ничего не изменилось, — подтвердил Смолев. — Классика за это время стала мне только ближе.
— Это прекрасно, просто прекрасно! — воодушевилась Ирина. — Тогда рассказываю я! Все, Петровский, ты молчишь! Так вот: это фестиваль гитарной музыки, называется «Волшебный мир классической гитары»! Ежегодный. Только представьте: каждый год в Петербург съезжаются со всего мира лучшие гитаристы мира! Есть очень, очень талантливые! Кроме молодежи приезжают и мэтры, конечно. За последние двенадцать лет фестиваля у нас перебывало очень много мировых знаменитостей. Наверное, имена вам мало что скажут, но вдруг?..
Смолев неуверенно шевельнул плечами, но вслух ничего не сказал: перебивать увлеченную рассказом собеседницу ему не хотелось.
— Например, в прошлом году приезжал сам Пепе Ромеро! Это очень известный испанский музыкант, очень громкое имя, очень! В этом году приехал Хосе Луис Мерлин, аргентинский гитарист и композитор тоже с мировым именем. Говорят, он приглашен в жюри фестиваля, где будет и наш потрясающий композитор Кошкин Никита Арнольдович… Не слышали? Это гений, просто гений! А еще, кстати, обещала быть просто фантастическая греческая гитаристка Антигони Гони, она тоже будет в жюри. Будет очень интересно! Фестиваль идет три дня. Первый день никак нельзя было пропустить. Вот, например, — она ткнула пальцем в программку, — Хосе Антонио Эскобар из Чили, я обожаю в его исполнении «Зиму в Буэнос-Айресе» Пьяццоллы. А наша гордость — Анатолий Изотов из Санкт-Петербурга! Вы слышали, как он играет? Нет? Сегодня услышите «Элегию» Мерца в его исполнении. Великолепный музыкант! Какая техника, какой звук, какая душевность! А Херардо Нуньес из Испании! Великолепное фламенко! Они с Никосом Циакрисом должны играть в третий день. В прошлом году Нуньес не смог приехать из-за травмы, но в этом обещал быть. Он бесподобен! Особенно эта его композиция…
— Ну все! — покачал головой Петровский, перебивая супругу. — Пошла писать губерния!.. Этого-то я и боялся. Завалила именами! Ну откуда ему-то их знать, солнце ты мое? Сама подумай! Человек последний год провел на острове посреди Эгейского моря!
— Ну и что? — не сдавалась она. — А до этого?
— А до этого… До этого, душа моя, ему точно было не до испанской гитары, — и, склонившись к Смолеву, произнес: — Прости, Саша. Ты же понимаешь, моя жена способна говорить на эту тему часами. Какими часами, сутками! Я-то к этому уже привык и даже имен нахватался, а вот ты в этом деле еще новичок, — потом обратился к жене примирительным тоном: — Ириш, просто скажи, из каких стран участники и музыку каких композиторов играют. И хватит пока с него!
— Вечно ты меня перебиваешь, Петровский! Что за манера такая?! — тихо возмутилась Ирина. — Ладно, ладно… Может, ты и прав. Тогда я вам очень кратко расскажу… Участники приехали из Италии, Франции, Польши, Чехии, Хорватии, Чили, Бразилии и Греции, кстати! Даже из Иордании! В программе будут и самостоятельные выступления, и в сопровождении оркестра. Вы когда-нибудь слышали гитару в сопровождении оркестра? Это что-то незабываемое! Сегодня как раз и услышите во втором отделении. Сегодня играют мастера. Из композиторов — самые именитые! Скажем так: сегодня такой праздничный концерт виртуозов гитары. А вот завтра, в конкурсной части, будут выступать два моих ученика. Я так волнуюсь — просто кошмар!
— Ты всегда волнуешься больше, чем они сами, — добродушно заметил муж, вытягивая вперед длинные ноги, благо, пространство между рядами позволяло устроиться с максимальным комфортом. — Каждый год одно и то же! Неделю места себе не находишь, а все в итоге оказывается хорошо. И выступают они каждый раз прекрасно, призовые места берут. И в этот раз тоже все будет хорошо. Готовились они на совесть, гитары у них отличные: Павлович делал, это мастер в Петербурге такой известный, уже четверть века делает гитары отличного качества, а порой и вовсе шедевры! — пояснил он для Смолева и, снова обратившись к жене добавил: — Не надо нервничать, солнышко!
— Ну как я могу не нервничать? — поразилась она.
— Да просто! Не нервничать — и все! — беспечно махнул рукой ее супруг. — Тем более что они только завтра и во втором отделении. А сегодня еще вполне можно позволить себе расслабиться и спокойно послушать музыку. А потом в антракте заглянуть в буфет, съесть по бутерброду и выпить по бокалу шампанского за встречу!
— Просто бесчувственный человек! — всплеснув руками, покачала головой Ирина. — Какой антракт, Петровский?! Какие бутерброды? Какое шампанское?! Как я могу не волноваться, ну как? Мои ученики выступают на одной сцене с мировыми мастерами! Это твое «завтра» наступит очень быстро! У меня в голове оно уже наступило! А он — шампанского! Просто не человек, а какой-то голем из средневековых легенд! Толстокожий и бездушный!
«Толстокожий голем» хмыкнул, весело подмигнул Смолеву и произнес вполголоса, пока жена отвлеклась на программку.
— Саша, мне это все знакомо. Не первый год! Не обращай внимания. Все пройдет как по маслу. Ей главное сейчас музыку послушать — и она успокоится. Гитара действует на нее необыкновенным образом. Антракт с буфетом от нас никуда не денутся! На вот тебе тоже сегодняшнюю программку. Почитай, там все написано. Можешь, кстати, взять ее себе на память.
Смолев раскрыл небольшой глянцевый буклет и начал читать.
В программке значилось:
Детально изучив подаренную ему программку, Смолев даже расстроился. Ни о чем мне не говорит, вздохнул он, закрыв буклетик и убрав его в карман пиджака. Просто какая-то китайская грамота! Ничегошеньки я в этом не понимаю. Ни имен не знаю, ни музыкальных произведений!.. А ведь сказано, что все композиторы мирового уровня. Тут в моем образовании очевидный пробел. А ведь и исполнители наверняка очень известные музыканты. И музыка, скорее всего, прекрасная. Он пожал плечами. Надо же когда-то начинать заполнять этот самый пробел! Почему бы и не сегодня? Вот и пришел этот день. Будем смотреть и слушать!
В этот момент раздались аплодисменты. На сцене появилась элегантная дама в черном платье. На русском и английском языках она объявила первый номер программы и представила первого музыканта.
Солист — грек средних лет с радостно блестящими черными глазами — вышел на сцену и поклонился публике. Его тепло поприветствовали. Усевшись на стул посреди сцены и установив левую ногу на подставку, он положил на ногу гитару и какое-то время сосредоточенно настраивал инструмент в полной тишине. Потом он на мгновение замер, и… в зал со сцены полилась музыка!
Алекс в первой момент даже не понял, что произошло. Он даже покрутил головой, недоуменно осматриваясь. Неужели звучит всего лишь одна гитара? Он видел на сцене в пятне яркого света действительно одного человека, державшего в руках лакированный шестиструнный инструмент. Но мелодичные звуки, объемные, сочные, звонкие, складывающиеся в завораживающую гармонию, будто в разноцветную мозаику, живые и буквально осязаемые, вдруг заполнили собой весь зал!
Алекс заслушался. Поразительно, насколько многоголосым инструментом оказалась испанская гитара. Он и не подозревал о том, какие звуки — то округло-мягкие, бархатистые и нежные, то резкие, и звонкие, даже грубые, — можно извлекать при помощи всего шести струн! Просто фантастика! Как такое возможно?!
Отзвучали первые аплодисменты. На сцену вышел следующий исполнитель, и зал снова затих в ожидании. Музыкант мягко тронул пальцами струны, и инструмент отозвался на его прикосновения глубоким бархатным тембром.
— Это Марчин Дылла, — шепнула Ирина. — Из Польши. Он прекрасен!
Алекс внимательно слушал. Гитара то заводила проникновенную душевную беседу с залом, словно доверяя слушателям что-то сокровенное и важное, то вдруг беззаботно запевала радостную праздничную песню. Потом, словно устав от веселья, она затихала, отдыхая в паузах, а затем и вовсе, присмирев и уйдя в минорную тональность, делилась со зрителями внезапно нахлынувшей необъяснимой печалью… Но тревожное звучание снова сменялось лиричным и доверительным, а светлая грусть уступала место радости. Да, настроение инструмента, словно живого существа, менялось, но неизменным оставалось одно: искренность, с которой гитара изливала свою душу людям, сидевшим в зале. Казалось, что гитара говорит сама, а человек, держащий ее в руках, просто помогает ей вести такой эмоциональный и душевный монолог.
Смолев в глубине души догадывался, что такую иллюзию создает та кажущаяся, обманчивая легкость, с которой гитарист извлекает из струн волшебные звуки, порхая длинными пальцами по всему грифу. Легкость, которая приходит, как правило, лишь после многих лет ежедневного упорного труда по десять-двенадцать часов в день…
Уже после первых же двух номеров Смолев понял, что практически ничего не знал о классической гитаре, несмотря на прожитые в свое время годы в Испании. Это первое. И второе: он сделает все, чтобы на вилле «Афродита» в следующем сезоне обязательно появился классический гитарист.
— А это наш, питерский, Анатолий Изотов, — наклонившись к Алексу, тихо шепнула Ирина. — Обратите внимание: настоящий виртуоз! Какая осанка, видите, как он сидит, как свободны его руки, как они двигаются! Какие звуки он извлекает! Всегда своим говорю: берите с Анатолия пример! Сейчас в его исполнении будет «Элегия» Йохана Каспара Мерца, австрийского композитора девятнадцатого века. Мне очень интересно ваше мнение!
В это время на сцене молодой мужчина в черном, с одухотворенным лицом и с длинными светлыми локонами до плеч, сидя с закрытыми глазами, сосредоточенно настраивал гитару. Закончив приготовление, он открыл глаза, улыбнулся залу и заиграл.
Зазвучавшая музыка вдруг показалась Смолеву удивительно знакомой, хотя он был практически уверен, что никогда не слышал ее раньше.
Очень странное ощущение, подумал он растерянно. Очень! Словно во сне, когда пытаешься вспомнить что-то важное и не можешь, а проснувшись, понимаешь, что и вспоминать-то, по большому счету, было нечего — ведь ты этого и не знал никогда. Но чувство, что мелодия ему близка, его не покидала.
Такое ощущение, вдруг мелькнула у него мысль, что музыку писал русский композитор. Не могу объяснить, почему. Но отдельные музыкальные фразы мне непонятным образом знакомы. Откуда? Русские романсы? Народные песни? Цыганские напевы? Но ведь в программке ясно указано: «Й. К. Мерц»! То есть, Йохан Каспар… Да и Ирина предупредила, что он австриец. Еще и из позапрошлого века. Как и чем это можно объяснить? Странно. Непонятно. Алекс задумчиво потер шрам на левом виске.
Произведение закончилось. Изотов сыграл великолепно, и зал проводил его бурными аплодисментами. Смолев пребывал в глубокой задумчивости.
— Что скажете? — улыбнулась Ирина, обращаясь к Алексу, пока ведущая выходила на сцену, чтобы объявить следующего участника. — Как вам «Элегия»? Понравилась? Ничего особенного не заметили?
— Элегия, — помедлив, ответил Смолев, находившийся все еще в плену своих ощущений, — слово греческое. У древних оно означало «печальную песнь», насколько я помню. Произведение и в самом деле печальное. Сыграно прекрасно, очень душевно и проникновенно. Но…
— Ага! — радостно кивнула Ирина, победно ткнув локтем мужа в бок. — Все-таки, есть «но»! Так, так, и что же это за «но» такое? Вам тоже показалось что-то странным?
— Тоже? — удивился Алекс, очнувшись наконец от глубокой задумчивости. — Почему «тоже»? А кому еще?
— Саша, я тебе потом расскажу эту историю, леденящую кровь! — усмехнувшись, ответил Игорь, потирая ушибленный бок. — Мы по этому поводу уже лет пять с женой спорим. Она даже целую библиотеку собрала на эту тему, включая редкие издания мемуаров Макарова.
— Макарова? — еще сильнее удивился Смолев. — Кто такой Макаров? Я так понял, что автор «Элегии» — некий австриец по фамилии Мерц?
— Да, Саша… «Кто такой Макаров»! Ты только таких вопросов в профессиональном гитарном сообществе не задавай, затопчут! Забьют пюпитрами, нотами закидают! — хмыкнул Петровский. — Это, Саша, целый детектив, который никак не могут разгадать уже сто лет. А еще…
— Все! Все разговоры в антракте! — довольно улыбаясь, шикнула на мужчин Ирина. — Давайте послушаем. Господи, как я люблю Пьяццоллу!
Смолев слушал звучащее произведение и удивлялся. Это что? Это танго? Удивительная по лиричности мелодия, достоверно передающая чувство одиночества и холода, вдруг сменилась сильными ритмичными импульсами. Какая резкая перемена, подумал Алекс. Очень неожиданно, но насколько выразительно и ярко! Какая страсть и накал чувств!..
А ведь я бывал в Буэнос-Айресе, вдруг мелькнуло у Смолева, когда музыка уже стихла и исполнитель, низко поклонившись публике, покинул сцену. Бывал, несколько раз, и именно зимой. И, кажется, понимаю, что именно хотел сказать Пьяццолла…
Следующее произведение поразило Смолева еще сильнее. Он от удивления даже достал программку и сверился с ней. Нет, все верно! В программке значилось: «Ашер вальс», Н. Кошкин». Вальс? Какая необычная, даже, скорее, странная и причудливая — правильное слово — композиция вдруг зазвучала со сцены.
Ирина снова ткнула мужа локтем в бок и глазами указала на Смолева. Его удивленное замешательство, казалось, доставило ей огромное удовольствие. Не меньшее, чем само музыкальное произведение.
На сцене музыкант, с яркой восточной внешностью, в элегантном черном костюме и белоснежной рубашке, вдохновенно играл вальс, который Смолев окрестил «странным».
Ашер, Ашер!.. Где он слышал это название?
Привыкший все раскладывать по полочкам, Алекс мучительно пытался вспомнить, что это ему напоминает. И музыка такая мрачная, зловещая и гнетущая. Мрак и одиночество, плохое предчувствие, будто что-то ужасное должно вот-вот произойти. Алекс ничего не мог вспомнить, но чувствовал, что разгадка где-то рядом, и он знает ответ!
После отшумевших аплодисментов, Ирина наклонилась к Алексу и прошептала:
— «Среди многого другого мучительно врезалось мне в память, как странно исказил и подчеркнул Родерик Ашер бурный мотив последнего вальса Вебера», — и подмигнула. — Узнаете, откуда цитата? Кстати, Родерик Ашер играл именно на гитаре!
— Бог мой! — с невыразимым облегчением выдохнул Смолев. — Эдгар Аллан По, «Падение дома Ашеров»! А я чуть голову не сломал!.. Какая блестящая музыкальная иллюстрация!
— Я же вам говорила, — улыбнулась Ирина. — Никита Арнольдович — гений!
Когда следующий исполнитель вышел на сцену, Смолев не сразу узнал его. Молодой испанец в черных брюках и белоснежной рубашке замер, склонив голову над инструментом, затем ударил по струнам, и зал наполнила живая, ритмичная и озорная мелодия народного испанского танца.
Ну вот и встретились, подумал Смолев, присмотревшись к музыканту на сцене повнимательнее. Оставалось надеяться, что утреннее происшествие не помешало Пабло подготовиться к концерту.
Испанец играл вдохновенно, потряхивая в такт мелодии длинными черными волосами. Глаза его были закрыты. Казалось, что он и гитара — единое целое, настолько гармонично они смотрелись на сцене. Отыграв произведение в трех частях, испанец впервые за все время сдержанно улыбнулся публике когда встал и поклонился, прижав правую руку к сердцу, прежде чем покинуть сцену под аплодисменты. Публика долго его не отпускала.
— Это Паблито, — прошептала Ирина. — Я за ним давно слежу, он музыкальный вундеркинд. С семи лет гастролирует, собрал за эти годы массу наград на всевозможных международных конкурсах. Поэтому и Паблито: его так называли в детстве. Его родная сестра тоже гитаристка. У них вся семья музыкальная. Сейчас-то он уже подрос, конечно…
— Он действительно настолько знаменит?
— Что вы! Я для своих учеников как-то делала подборку, чтобы показать, чего можно достичь на его примере. Он ведь завоевал первые премии на таких конкурсах, как Эйтора Вилла-Лобоса в Рио-де-Жанейро, Алирио Диаса в Каракасе, Франсиско Тарреги в Беникасиме, это в Испании. Там у него были и первая премия, и специальный приз публики! На испанских конкурсах Хулиана Аркаса в Альмерии и «Норба Цезарина» в Касересе он в последние три года великолепно выступает!.. Критика самая восторженная!
— Да, любопытно, — отозвался Смолев. — А сколько ему сейчас?
— По-моему, около двадцати, — ответила Ирина после небольшого раздумья. — Он еще совсем молодой, но играет уже как зрелый мастер. Он немножко странный… Хотя на сцене это незаметно.
— Что вы имеете в виду?
— Сама я с ним не знакома, но музыканты рассказывали, что он крайне нелюдим. Почти ни с кем не общается в музыкальной среде. Всегда мрачен или словно чем-то расстроен. Будто все время о чем-то думает. Очень неразговорчив. При этом он великолепный музыкант! Просто великолепный!
— Я смотрю, он заявлен в программке дважды?
— Еще бы! Во втором отделении он будет играть Адажио Хоакина Родриго, это вторая часть знаменитого «Аранхуэзского концерта», слышали, наверное? Нет? Что вы, это просто музыкальная жемчужина, шедевр! Таких произведений в природе всего раз, два — и обчелся! Его играли все великие музыканты, а Пако де Лусия — гений фламенко — говорят, даже специально выучил ноты, чтобы его сыграть! Как я вам завидую: вы его услышите впервые! Вещь знаковая, недаром первый день фестиваля организаторы решили закрыть именно ей. Кстати, говорят, что Паблито просто преклоняется перед Хоакином Родриго.
— Почему?
— Я вам потом расскажу, в антракте, — пообещала Ирина, бросив взгляд на сцену. — А сейчас давайте послушаем следующее произведение. Это знаменитая гитаристка Ана Видович, из Хорватии. Она и красавица, и талантище! Очень люблю «Астурию» в ее исполнении: там такие динамические контрасты![1] А ее тремоло[2] — просто безупречно!
Смолев хмыкнул про себя. Понять бы еще, о чем речь, что за «контрасты» такие… Второго слова он вообще не понял, но переспросить не решился. Хотя по смыслу вскоре догадался, о чем шла речь.
Высокая и стройная молодая женщина, с каштановыми волосами, в длинном, до пола, розовом платье, похожем на греческую тунику, поприветствовав публику поклоном, под аплодисменты заняла свое место на сцене. После небольшой паузы зазвучала стремительная, но при этом изысканная испанская мелодия. Изящные обнаженные руки исполнительницы нежно обнимали гитару, ее длинные пальцы быстро мелькали, и гитара послушно реагировала на каждое движение: то вела замысловатое соло на два голоса, то «взрывалась» каскадами звуков, которым Смолев пытался, но все никак не мог подобрать определение. Видимо, подумал он, это и есть те самые «контрасты»!..
Алекс внимательно слушал. Последние ноты композиции прозвучали, и на хорватку обрушился шквал аплодисментов. Все трое поднялись и долго хлопали стоя, вместе со всем залом.
— Антракт, — с довольным видом подмигнул Петровский, закончив хлопать в ладоши. — Пойдемте в буфет, он тут рядышком, всего один поворот направо.
Буфет был организован в небольшой комнате в углу между «Картинной галереей» и «Зеркальным залом».
— Вот тебе твое любимое пирожное, солнышко, а нам с Сашей по бутерброду с семгой, — проговорил Игорь, расставляя тарелки на небольшом круглом столике. — Мой первый перекус за весь сегодняшний день. Живот от голода подвело. Давайте, присоединяйтесь, а то еще впереди второе отделение, — надо же как-то дотянуть до ужина!
Алекс кивнул и разлил по бокалам небольшую бутылку белого сухого вина: шампанского, как хотел Петровский, в буфете не оказалось. Оно и к лучшему, подумал Смолев. Игристые вина он не любил, предпочитая им белые сухие. В трехсотграммовой бутылке оказалось неплохое итальянское столовое вино.
— За встречу! — Алекс и Игорь негромко чокнулись бокалами. — Будем здоровы!
— За встречу, — поддержала тост Ирина. — Вы молодец, Александр, что вырвались к нам сюда. Приезжайте чаще. После того, как два года назад Игоря по службе перевели в Петербург, мы уже совсем здесь прижились. Хотя было трудновато привыкать к местному климату. Но теперь все в порядке!
Петровский кивнул — он сосредоточенно и жадно поглощал бутерброд с семгой, видимо, действительно был очень голоден. Бутерброд стремительно исчезал. Заметив взгляд друга, брошенный с сожалением в сторону буфета, где уже собралась солидная очередь, Алекс рассмеялся и пододвинул к нему свою тарелку.
— Я перекусил перед концертом, — пояснил он в ответ на его удивление. — Зашел в японский ресторанчик, который над Додзе. Пообщались с Фудзиварой-сенсеем, выпили зеленого чая с жасмином и съели по порции сашими. До ужина я дотяну легко. Так что ешь, не стесняйся! Тебе, я вижу, нужнее!
Петровский благодарно кивнул и жадно впился зубами в новый бутерброд.
— По поводу Макарова и Мерца, — напомнила Ирина. — Давайте сделаем так: для чистоты эксперимента я вам вышлю на электронную почту кое-какие материалы, а вы сами их прочтете и составите свое собственное мнение. Муж мне говорил, что вы любите разгадывать всякие загадки. Вот вы нас и рассудите, идет? И еще: я вам вышлю список произведений, которые я вам рекомендую послушать, — с каждым из них связана своя тайна!
— Идет, — легко согласился Алекс. — С удовольствием изучу этот вопрос и составлю свое собственное мнение. Меня и самого эта тема очень заинтересовала. И заранее спасибо за рекомендации. А сейчас расскажите мне, почему Паблито преклоняется перед Хоакином Родриго?
— Я могу ошибаться в его мотивах, — подумав, ответила Петровская, — но мне кажется, что дело в личности самого Родриго. Вы ничего о нем не знаете? Это был великий человек! Кстати, он умер не так давно, в девяносто девятом году, а прожил девяносто семь лет. Можно сказать, что он настоящий ровесник двадцатого века. Так вот, в раннем детстве после дифтерии Хоакин потерял зрение. Кажется, ему было всего три года, когда он совершенно ослеп! Такое вот несчастье, представляете? Тем не менее, с самого раннего детства Хоакин учился музыке и демонстрировал просто выдающиеся музыкальные способности. Очень скоро он стал не только виртуозом-исполнителем, но и самым известным испанским композитором двадцатого столетия, каковым и оставался до самой своей смерти. Вот так. Паблито, насколько я знаю, учился у ближайшего ученика Хоакина Родриго. Мои знакомые в жюри мне сказали, что Паблито был безмерно счастлив, когда узнал, что его приглашают сыграть два произведения любимого им композитора. Причем, одно из них — «Аранхуэзский концерт»! Кто бы на его месте отказался?! Вы его услышите в финале, и, думаю, многое поймете и о Хоакине Родриго, и о Пабло Гарсия-и-Фернандес… Это будет незабываемое впечатление!..
Ирина оказалась права. Тот вечер и концерт Смолев запомнит надолго.
Уже за ужином в ресторане Алекс подробно рассказал друзьям о своей жизни на острове Наксос, небольшой гостинице-вилле «Афродита», винограднике на склоне горы Зевс и просторной таверне на самом берегу моря. О том, как прекрасно выйти до рассвета на своей лодке в море и встретиться со стаей резвящихся дельфинов, а вечером собраться с друзьями на веранде виллы, с которой открывается великолепный закат, и насладиться ужином и дружеской беседой… Алекс рассказывал, рассказывал взахлеб, приглашая друзей в гости, и вдруг почувствовал, что его самого остро и неудержимо тянет туда. И тогда он замолчал, прислушиваясь к своим ощущениям. Остров звал его. Скоро, совсем скоро он снова окажется там, где его любят и ждут. Смолев не смог сдержать счастливой улыбки.
— Ты счастливый человек, Саша, — проговорил Игорь, поняв его чувства. — Вижу, вижу. Ничего, скоро ты туда вернешься. Я так понимаю, что у тебя теперь есть все, что тебе необходимо?
— После сегодняшнего концерта, — рассмеялся Алекс, — даже уже и не знаю! Появилось непреодолимые желание пригласить на весь будущий сезон гитариста, может быть, вы порекомендуете мне кого-то из молодых талантов? Море, солнце, отличное питание, проживание в отеле я гарантирую. Оплату — само собой! Кстати, если есть желающие, то можно и не ждать до мая, а приехать хоть на следующей неделе. Сезон уже закрывается, но месяц мы еще точно будем обслуживать туристов, а потом закроемся на зимний ремонт.
— Я с удовольствием поспособствую, — оживилась Ирина, записывая все сказанное в записную книжку. — Завтра же все передам в жюри фестиваля! Вполне возможно, что кто-то откликнется!
Через два дня, уже сидя в самолете «Эгейских авиалиний» и глядя в иллюминатор на освещенное прожекторами взлетное поле Пулковского аэропорта, Смолев получил смс от Ирины.
«Александр, хочу вас обрадовать: по вашему приглашению вдруг откликнулся Паблито! Он готов приехать к вам на Наксос и ближайший месяц отыграть в вашей гостинице по три вечерних концерта в неделю для ваших постояльцев. Сказал, что денег не возьмет, проживания и питания будет достаточно. Если вам понравится, готов провести у вас следующий сезон. Передала ему ваши контакты, но как оказалось, у него уже есть ваш номер телефона. Вот такое удивительное дело. Вам крупно повезло, поздравляю вас! Игорь шлет горячий привет!»
Вот тебе и раз! Неожиданно, подумал Алекс, виновато улыбнувшись в ответ на укоризненный взгляд бортпроводницы и быстро переведя айфон в «авиарежим».
Значит, Паблито… Очень любопытно! Даже удивительно — вот правильное слово. Что же, Пабло Гарсия-и-Фернандес, добро пожаловать на остров Наксос!
Смолев устроился поудобнее, накрылся пледом, включил в айфоне плеер и закрыл глаза. В его наушниках звучала гитара.
После новенького международного терминала Пулково, радостно сверкающего сталью и стеклом, любому туристу, прибывшему на небольшой греческий остров посреди Эгейского моря, аэропорт на острове Наксос с его одной-единственной взлетно-посадочной полосой, идущей вдоль соленого лимана Алики, показался бы очень скромным. Небольшое здание самого аэропорта, будто составленное нерадивым архитектором наспех из нескольких бетонных кубов, выкрашенных в привычный для Киклад белый цвет, тоже совершенно не впечатлило бы туриста.
Приглядевшись, он обратил бы внимание, что на одном из белых «кубов» синела эмблема: чайка, рассекающая крыльями две окружности, а под эмблемой на греческом и на английском языках тем же цветом выведена надпись: «Аэропорт Наксос. Добро пожаловать!».
Что означают эти две окружности, рассеченные резким взмахом птичьего крыла, Смолев не знал. Когда он впервые увидел эту эмблему и задумался о ее значении, то предположил, что, вполне вероятно, парящая в свободном полете чайка означает авиаперевозки, а вот две окружности… Причем, эти окружности были начертаны по-разному: ближайшая к центру, в котором парила чайка, была обозначена едва заметной тонкой линией, а внешняя — хорошо заметной толстой. Это навело Алекса на кое-какие размышления. А что, если эти две окружности — это небо и море? Тонкое, невесомое небо — и море, мощное в своей извечной несокрушимой силе, противостоять которой не могут даже скалы? Две стихии, что приходится преодолеть воздушной машине от взлета до посадки. Версия была изящной, и Смолеву она понравилась. Насколько она соответствует действительности, он пока так и не удосужился выяснить.
Несколько скрепленных между собой стульев у стены здания аэропорта, пара пальмовых кустов, растущих, словно из покрытой трещинами асфальтовой площадки, грузовой терминал, больше напоминающий сарай, с видавшими виды тележками для перевозки багажа да скромных размеров автомобильная парковка, расположенная сразу за ним, — тоже не смогли бы впечатлить искушенного путешественника.
Наксос — это остров, который открыл для себя прелести туристического бума гораздо позже других греческих островов. В отличие, скажем, от Корфу и Крита, сюда до сих пор не летают прямые рейсы из зарубежных международных аэропортов, и тот путешественник, что захочет добраться на крупнейший из Кикладских островов, должен быть готов к пересадке в Афинах. Что он выберет затем, уже благополучно добравшись до греческой столицы, паром или небольшой винтовой самолет «Эгейских авиалиний», — это уже дело его вкуса и личных предпочтений.
Паром «Голубая Звезда» доставит туриста на остров за четыре часа, а скоростной пассажирский катамаран — за два с половиной. Это при условии, что море будет спокойным, и шторм не сыграет с пассажирами парома дурную шутку, заставив судно сильно сбавить ход. А вот самолет — тот всего за сорок минут и с гарантией.
Сорок три, если быть точным, подумал Смолев, ступая на трап и мельком взглянув на свой ручной хронометр.
Он поднял голову и заметил, как ему машет рукой рыжеволосая молодая женщина в белом платье, стоящая в немногочисленной группе встречающих: управляющая виллой «Афродита» Софья Аристарховна Ковалевская, она же Рыжая Соня, лично приехала встретить босса в аэропорту.
Алекс поморщился. Босс, тоже мне! Терпеть не мог этого слова. Но с легкой руки Катерины — очаровательной, жизнерадостной и порой чрезмерно словоохотливой сотрудницы виллы, отвечающей за размещение гостей, — это словечко прилипло к нему, словно банный лист. И сколько бы замечаний Смолев ни делал подчиненным, ни выговаривал управляющей, сколько бы ни хмурил брови и ни качал недовольно головой, — ничто не помогало. К слову сказать, это было единственное распоряжение хозяина, которое женский персонал виллы усиленно и дружно игнорировал, радостно улыбаясь в ответ на его замечания и глядя на «босса» влюбленными глазами. Босс, и все тут. И никаких гвоздей! Спустя полгода Алекс смирился и махнул рукой. Пусть зовут как хотят, лишь бы на вилле был порядок!
Один лишь старый садовник Христос, коренастый грек лет семидесяти, молчун и работяга, следивший за виноградной лозой на вилле, пышными розовыми кустами и несколькими грядками с зеленью и овощами, звал Смолева просто «парень» — так же, как и в первый день, когда тот еще был только постояльцем виллы «Афродита». Грек с неодобрением качал головой, глядя на болтушку Катерину, не упускавшую ни единой возможности поделиться с постояльцами красочными историями, в которых фигурировал владелец виллы, и нехотя размыкая сухие губы, цедил: «Сколько можно, трещотка? И как язык у тебя еще не оторвется? Полно уже косточки ему перемывать! Уймись, сорока! Оставьте парня в покое!».
Алекс шел размеренным шагом от самолета к зданию аэропорта, глубоко погрузившись в собственные мысли. А если бы полгода назад он не приехал на этот остров? Не поселился на вилле «Афродита» и не встретил бы этих замечательных людей, ставших ему верными друзьями? И Стефания не появилась бы в его жизни. Представив, он даже сбился с шага и нервно мотнул головой. И какая бы тогда была у него жизнь? Вот уж точно: судьба человека порой закладывает такие виражи, что можно только диву даваться, куда там до нее выдуманным книжным сюжетам!..
— С приездом, дядя Саша! — знакомый, немного хрипловатый, но бодрый голос управляющей вернул Смолева к реальности. — Ты чего такой задумчивый? Случилось что? Как добрался?
— Просто думаю о том, как же я рад тебя видеть, Рыжая, — усмехнулся Алекс, целуя в щеку молодую женщину. — Добрался отлично. Ну, кто поведет?
Они вышли на парковку, где рядом со входом в здание вокзала в тени большого платана стояла белая «Нива» с наклейкой «Villa «Afrodita» на водительской двери. Алекс открыл незапертую дверь багажника и бросил внутрь свой дорожный саквояж.
— Давай ты, дядя Саша, — решила Софья, отдавая ему ключи. — Я планировала тебе по дороге доложить ситуацию с расселением, а для этого мне придется сверяться с записями. Когда доберемся до виллы, у меня будет еще масса дел. Освобожусь только к ужину, а ты же должен понимать, кто у нас поселился. И еще есть несколько вопросов, которые надо обсудить. Так что давай проведем выездное производственное совещание!
Смолев кивнул и, усевшись за руль, завел двигатель. Выждав несколько минут, пока кондиционер наполнит салон внедорожника прохладным воздухом, Алекс плавно развернул автомобиль на практически пустой автостоянке и выехал на дорогу, ведущую в Хору — столицу острова.
— С чего начнем? — поинтересовалась Софья.
— Давай с общего состояния дел, — подумав, ответил Алекс. — Потом по загрузке номеров. Сначала доложи по короткой галерее, а потом по длинной. Я тебе потом объясню почему.
— Да как скажешь, — управляющая перелистнула вперед несколько страниц в своем ежедневнике. — Общее состояние дел — все по плану. Несмотря на закрытие сезона, все номера забронированы на ближайшие две недели. Кухня и таверна в полном порядке, текущие закупки произведены. Вино от Спанидисов привезли вчера, шесть ящиков. Плюс еще две коробки сыров. Я все оплатила. Запас свежего мяса и морепродуктов на два дня, сегодня утром еще пополнили: в таверне на этой неделе две свадьбы и один юбилей, все туда уйдет, еще и подкупать придется. Никос утром привез два десятка отличных кальмаров, Петрос был в восторге, долго руку ему тряс. Фрукты, овощи, зелень закупаем каждое утро, как обычно. Варенья своего наварили пять сортов — Василика снова отличилась. Текущие счета оплачены, задолженности нет. Все документы у тебя в папке. Персонал здоров, все трудятся, зарплату получили вовремя. Так что, дядя Саша, за время твоего отсутствия никаких происшествий не случилось!
— Это уже радует, — кивнул Алекс. — Теперь пошли по номерам.
— Итак, на короткой галерее у нас все три номера сданы, — продолжила доклад управляющая. — В девятом у нас молодые итальянцы: муж и жена Винченце и Рената Альберти-Малаволья, тридцать семь и двадцать девять лет. Жена такая улыбчивая, а вот муж мне показался немного сумрачным и неразговорчивым. С нами говорила только она.
— Как, как? Малаволья? Итальянцы? Это они сами сказали? — хмыкнул Смолев, сбрасывая скорость и останавливаясь перед Т-образным перекрестком: со стороны Хоры, по главной дороге, шел поток машин.
— А что не так? — удивилась управляющая, провожая взглядом проехавший мимо грузовичок «Исузу», перегруженный пиломатериалами, отчего слегка кренившийся набок. — У них и паспорта итальянские, живут в Пьемонте. Кто же они еще? Рената рассказывала, что у них домик недалеко от Бароло. С Винченце, правда, я не общалась. По кухне: итальянская и греческая.
— Тогда ясно. Думаю, что жена тогда и в самом деле итальянка. Альберти — это ее фамилия. А вот муж с фамилией Малаволья — сицилиец. Ни один сицилиец никогда по доброй воле не назовет себя итальянцем, в лучшем случае просто промолчит.
Смолев включил первую передачу, и машина выехала со второстепенной дороги на трассу до столицы.
Алекс рассуждал вслух:
— И что сицилийцу делать в Пьемонте? И почему им с женой было не поехать к морю на Сицилию? Почему в Грецию? Любопытно. Впрочем, с ним ты не общалась. Ладно, продолжай, кто в десятом?
Софья пролистнула еще пару страниц и переложила закладку.
— В десятом на неделю остановились молодые ребята из Канады. Джонатан Ганье и Джульетт Бушар. Они не женаты, но, насколько я поняла, уже несколько лет вместе. Каждое лето путешествуют по островам. Вот и в этом году были на Санторини, Анафи, Фолегандросе и еще где-то, — я не запомнила. Наксос их предпоследняя остановка перед Афинами. Собираются еще на Парос, а потом уже на материк. Говорят, что обычно с десяток островов объезжают за лето, везде живут по неделе, а то и по две. По-английски говорят свободно, но между собой — почему-то по-французски.
— Они не из Квебека, часом?
— Да, — удивилась Софья, — как ты догадался?
— Все просто. Они франкофоны. Так в Канаде называют тех граждан, которые говорят на французском. Кстати, в Квебеке, насколько я помню, без французского просто никуда. Поэтому они общаются на английском с иностранцами, а между собой на родном — французском. Кулинарные предпочтения? — уточнил он.
— Тут все просто: обожают морепродукты. Любые, в любом виде. Джульетт предупредила, что Джонатан очень любит рыбу, — да и вообще любит покушать, — рассмеялась собеседница. — Петрос будет на седьмом небе от счастья!
— Да уж! Достойная конкуренция нашему другу-археологу, — усмехнулся Смолев. — Что у нас с одиннадцатым номером?
— В одиннадцатом номере у нас две шведки: Урсула и Анника Викстрём, родные сестры. Старшей, Урсуле, двадцать восемь. Аннике — двадцать три. Очень похожи: блондинки, глаза голубые, молчаливые и спокойные. Даже голоса похожи, я пару раз их путала, когда они звонили на ресепшн. Одеваются одинаково, будто близняшки. Все бы ничего, только… — немного замялась управляющая.
— Что?
— Ты понимаешь, младшая совсем слепая. А старшая везде ее водит за руку. Катерина их оформила, а потом час у себя втихомолку в дежурке прорыдала: Урсула ей, оказывается, рассказала, что сестру в раннем детстве машина сбила, и девочка потеряла зрение. Какой-то пьяный лихач, представляешь? Они тогда были в Мадриде на каникулах, и вот такое несчастье!..
Управляющая покачала головой. Алекс внимательно слушал.
— Суд был, но нарушитель отделался штрафом. Я всем строго-настрого наказала, чтобы к шведкам было повышенное внимание. Мало ли что: у нас тут сплошные ступеньки! Но сестры никаких хлопот нам не доставляют, целыми днями ходят на море и гуляют. Только приходят на завтрак и ужин, а обед уже дважды пропустили. Петрос расстраивается. Он сегодня для Анники испек целую корзинку своего фирменного печенья меломакарона,[3] чтобы сестры могли брать его на море с собой. Старшая сказала, что они сладкоежки, так что он постарался. Очень тоже за девочку переживает…
— Ясно, — помолчав, ответил Алекс. — Молодцы. Если что-то потребуется — дай знать мне немедленно. Наша обязанность — обеспечить самый высокий уровень сервиса. А теперь давай разберемся с длинной галереей.
— Итак, по порядку. Первый номер, — следя по тетрадке, начала Софья, — сюда сегодня утром из госпиталя перевезли Крылова Василия Аркадьевича. Его жена, Анна Анатольевна, уже третий день здесь, очень за него беспокоится, понятное дело. Но лечащий врач решил, что профессор пошел после ранения на поправку и разрешил ему переезд на виллу под присмотр супруги. Я с ней общалась недолго: она все время у мужа в палате практически проводила. Но женщина милая, очень спокойная, воспитанная, скромная. Она младше мужа лет на пятнадцать. Мне очень понравилась. Рада, что они у нас поживут.
— Отлично, — отреагировал Смолев, не отрывая взгляда от дороги: пошел опасный участок, дорога запетляла. — Вот пусть и живут, сколько необходимо. Пока Крылов не пойдет на поправку. А Анна за ним присмотрит.
— Ты ее знаешь? — поинтересовалась Софья, схватившись рукой за подлокотник: Ниву пару раз ощутимо тряхнуло.
— Много лет. Отец у нее был очень известным ленинградским искусствоведом. Она пошла по его стопам, закончила в Санкт-Петербурге Институт культуры, много лет преподавала. Если я не ошибаюсь, теорию музыки.
— А, так она музыковед?
— По-моему, это так называется, — кивнул Смолев, по-прежнему крепко сжимая руль и внимательно следя за трассой.
— Хорошо, — подытожила Софья. — По Крыловым все понятно. Осталось только уточнить их предпочтения по питанию. Вдруг супруга предпочитает что-то особенное.
— Правильно. Кстати, переговори сама с лечащим врачом, а потом и с Петросом: вдруг Крылову после операции нужна особая диета, у него в прошлом, помню, были проблемы с желудком. На случай, если на фоне этой нервотрепки у него обострилась старая язва. Сами они вряд ли попросят: постесняются. Все, что нужно им обоим, — по первому слову, хорошо? — дорога перестала петлять, и Алекс вздохнул свободнее. — До сих пор простить себе не могу, что в него стреляли… Тебя лично прошу, Рыжая, проследи. И денег за проживание с них не возьмем. Что бы ни говорили!
— Как скажешь, дядя Саша, — согласилась управляющая, быстро делая пометки в записной книжке. — Я-то сделаю как ты скажешь. Но, насколько помню, ты там не при чем. Крылов сам дров наломал. Да я не спорю, не спорю, не смотри на меня так! Я же говорю, что согласна! Только имей в виду, разорит тебя твоя доброта… Предупреждаю тебя как твоя управляющая!
— Ничего, ничего, — усмехнувшись, ответил Алекс, переключая передачу на пониженную: внедорожник, взревывая двигателем, стал бодро подниматься в горку. — Справимся как-нибудь… Кто во втором номере?
— Во втором номере у нас итальянец, Риккардо Висконти, сорок девять лет. Журналист из Рима. Буквально сегодня заселился, за час до твоего приезда, дядя Саша. Пока ничего сказать про него не могу, кроме анкетных данных. Ну и внешности, конечно.
— Как выглядит? — уточнил Смолев больше из любопытства.
— Как с картинки! — прыснула Софья. — Высокий, худой, загорелый. В каком-то пестром балахоне и длиннющем шелковом шарфе. На наших горничных произвел своим шарфом неизгладимое впечатление: три раза его вокруг шеи обматывает, и все равно тот по полу волочится… По-английски говорит плохо и очень быстро, глотает звуки. Раздражается, руками машет, — ну чистый итальянец! Катерина с ним полчаса провозилась, пока разобралась что к чему. Просился всего на день-два, говорит, что опоздал с бронированием на Паросе, мол, там мест в гостиницах не осталось, а он приехал по заданию редакции на какой-то концерт, который бывает раз в сто лет… Какой редакции, какой концерт, — управляющая махнула рукой, — Катерина так и не поняла. Это бы ей еще на полчаса мучений… Мы второй номер держали для Аманатидисов, но Димитрос с Марией задерживаются у себя на ферме, и как раз — до конца недели. Я решила: пусть поживет, чего номеру простаивать. Насчет гастрономических пристрастий: даже спрашивать не стали. Итальянец — есть итальянец! Да еще на два дня. Не оголодает: паста с креветками ему гарантирована в любом случае!
Смолев кивнул, ожидая продолжения.
— В третьем у нас семья Бэрроу. Слава богу, все у них хорошо. Наконец-то решился вопрос по учебе для маленькой Кристины: в Бурго открылась частная школа, она уже сходила на несколько занятий, ей очень нравится. Там набрали интернациональный класс и ведут занятия на нескольких языках. Лили и Джеймс на седьмом небе от счастья: не надо уезжать на материк, чтобы искать учителей для ребенка. Лили мне вчера рассказала по секрету, что Джеймс, конечно, ради Кристины был готов уехать на зиму на материк, но при одной только мысли о том, чтобы на несколько месяцев лишиться питания с кухни Петроса, он сразу впадал в тяжелую меланхолию. А теперь все разрешилось: и они остаются, и номер за ними до конца следующего сезона. Как минимум. Лили говорит, что Джеймс сам ни за что не съедет из «Афродиты» по собственной воле. Думаю, после того, как он получил выплату от Греческой Республики за те амфоры с фалернским вином, он может себе позволить любую гостиницу на Наксосе, даже собственную виллу с прислугой! Но по словам Лили, Джеймсу это даже в голову не приходит. А деньги он тратит на музей и на новые раскопки.
— Отлично, — кивнул Смолев. — Очень рад за них. И за нас. Прекрасная семья, пусть у них все будет замечательно. Дальше?
— Так, в четвертом, пятом, шестом номерах у нас студенты на каникулах. Сборная солянка: три испанца, две итальянки, одна француженка, три немки. Расселили по номерам по три человека, мальчики отдельно, девочки отдельно. Все студенты Университета из Салоников, факультет «история искусств», второй курс. Такой вот интернационал. Между собой говорят или на английском, или на ломаном греческом. На всех анкеты заполнены, — она потрясла пачкой бумаг, — средний возраст около двадцати лет. В общем, все равны, как на подбор. И с ними дядька Черномор! Вернее, в нашем случае — тетка! — хмыкнула Софья.
— То есть? — Смолев сбросил скорость и покосился на управляющую. — Ты не резвись, ты толком объясни!
— Пани Зося Шиманская, — управляющая сделала неопределенный жест рукой. — Ее мы поселили в седьмой номер.
— Полька? Кто такая, откуда, чем занимается?
— О, это очень характерный академический типаж, тебе понравится, — улыбнулась Софья. — Мадам сорока двух лет, худая, строгая, в очках. Волосы собраны на голове в пучок, ни капли макияжа. Блондинка. Приехала в белоснежном брючном костюме. В нем же и ходила на пляж. Судя по всему, в нем же и загорала. По национальности — полька, ты прав, но переехала в Грецию больше двадцати лет назад. Говорит по-гречески свободно и по-английски очень даже неплохо. Студентов «строит» одним взглядом, как на плацу. Я так понимаю, она у них ведет историю, вот в Университете и организовали поездку по островам, а ее назначили руководителем группы. Настаивала, чтобы ее номер был на одной галерее с теми, где будут жить студенты. Трижды мне сказала: «Я за них отвечаю, я должна быть рядом!».
— Нам же проще, пусть присматривает. Хорошо, когда есть ответственное лицо: будет с кого спросить. Что по питанию? — уточнил Смолев.
— Сказала, что она приветствует греческую кухню во всех ее проявлениях. Но без излишеств.
— Ну вот, а ты на нее наговариваешь! — усмехнулся Алекс. — Не может быть плохим человек, приветствующий греческую кухню во всех ее проявлениях… Правда, насчет излишеств… Тут у каждого своя точка зрения. Боюсь, с Джеймсом Бэрроу им будет сложно прийти к взаимопониманию. Так, с длинной галереей все, я правильно понимаю? Кроме восьмого?
— Восьмой номер пока пустует, но ты сам знаешь, он у нас не самый привлекательный для гостей: в самом конце галереи, вход через тамбур и удобства отдельно. Боюсь, его сдать мы не сможем, — расстроенно покачала головой собеседница. — В самом конце сезона масса номеров пустует. Целые виллы стоят без постояльцев. Даже те, что уровнем повыше, сам знаешь. Нам еще повезло, что удалось почти все сдать.
— Во-первых, те, что уровнем повыше, как ты говоришь, они и вдвое дороже. Это раз. У нас идеальное соотношение цены и качества, поэтому все сдано, это два. Ну и три: считай, что этот вопрос я закрыл, — заверил Алекс свою собеседницу. — Я пригласил к нам гитариста. Это-то я и хотел тебе сказать с самого начала. Он приедет со дня на день. Его зовут Пабло, он испанец. Отыграет несколько вечерних концертов в ближайшие две-три недели в качестве музыканта при гостинице. Мы его поставим на довольствие и предоставим жилье. Восьмой номер ему подойдет отлично: там толстые стены, номер в самом конце галереи, тамбур, о котором говоришь… Для музыканта то, что нужно. Он сможет репетировать вволю и никого при этом не побеспокоит.
— Ничего себе! — удивилась Софья, быстро строча в своем ежедневнике. — Когда ты успел, дядя Саша? Мы, вроде, про музыканта только неделю назад успели подумать, а ты уже все решил?
— Совершенно случайно, так получилось, — ответил Смолев, сбрасывая скорость: они подъезжали к Хоре. — Твоя задача парня встретить, разместить. И вот еще что… Посоветуйтесь с Анной Анатольевной — думаю, что в этом вопросе она тебе сможет помочь — по программе музыкальных вечеров. Кое-какие мысли у меня и у самого появились, что-то предложит и Пабло, но впереди почти три недели. Надо определиться, что он будет играть.
— Может, сделать тематические концерты? Например, национальная музыка? — задумчиво предложила управляющая. — Испанская, итальянская, русская? Греческая, в конце концов? Или сделать попурри? Как считаешь?
— Не знаю, может быть… Подумай пока. Завтра утром после завтрака обсудим. Во всем должна быть логика. Мысль должна быть во всем! Тем более, когда речь идет о музыке. Надо попытаться учесть интересы гостей. Такую программу составить, чтобы со всего острова люди к нам шли его послушать, понимаешь? Они же нашими клиентами будут в следующем году. И Пабло, кстати, надо дать возможность подготовиться, найти ноты, наиграть репертуар. Помогите ему, если придется искать ноты в интернете, распечатывать…
— Само собой, дядя Саша, — кивнула Софья. — Сделаем все, как надо. Не волнуйся.
— Пока вопрос с арендой соседнего участка не решен, концерты будем проводить на верхней террасе… Как считаешь?
— Там же ужин накрывается, дядя Саша, — с сомнением произнесла Софья. — Петрос и так каждый раз, как на войне, перед ужином места себе не находит, постоянно мечется между кухней и террасой. А ты хочешь в это время там концерт организовать? У него инфаркт будет! Во время ужина? Не знаю, неправильно это… Артиста надо слушать, а не жевать… А после ужина — тоже не вариант, сам знаешь, у нас гости за десертами засиживаются до полуночи, а потом еще персонал два часа террасу драит. Нет, плохая мысль, дядя Саша. Пока концертной площадки нет, давай на нижней террасе концерт организуем. Столы для завтрака, конечно, придется разобрать и вынести, а после концерта опять собрать и расставить, но это проще и спокойнее, чем лишиться повара! Правда, много людей туда, конечно, не поместится…
Смолев въехал на автомобильную парковку на улице Апиранто в двух минутах ходьбы от виллы «Афродита», остановил автомобиль и заглушил двигатель. Пару минут он сидел молча, о чем-то размышляя.
— Вот что, Рыжая, — наконец произнес он. — Давай-ка ты иди на виллу, занимайся делами. А я все же доеду до муниципалитета, переговорю с администрацией. Чем черт не шутит, вдруг наши документы на аренду соседнего участка уже готовы? Тогда мы организуем временную сцену там. Если нет — тогда на нижней террасе. Скоро вернусь, ждите!
Управляющая кивнула и вышла из машины, оставив Смолева одного. Она едва успела помахать ему рукой, как он быстро развернул «Ниву» и покатил в сторону центра.
К каждому праздничному ужину, на который приглашались все постояльцы виллы «Афродита», повар Петрос Папаскирис готовился минимум за несколько дней: заранее договаривался с рыбаками насчет кальмаров и осьминогов, сам ездил в долину к фермерам выбрать молодого козленка, а то и барашка поупитаннее, что должны были украсить собой праздничный стол в качестве основного блюда.
Фермеры всегда были рады его визитам: все знали, что и кухня виллы, и таверна «У Ирини и Георгиоса», которыми он управляет, требуют много продуктов отменного качества. Сыры, йогурт, свежее и вяленое мясо, фрукты, овощи, зелень, специи, мед, орехи, китрон,[4] ципуро,[5] — все Петрос отбирал лично, придирчиво ощупывая сильными пальцами, обнюхивая и пробуя, если надо, на вкус. Качество продуктов у постоянных поставщиков, как правило, и в самом деле было отменным, и еще раз убедившись в этом, Петрос закупал товар ящиками к вящей радости фермеров. После совершения взаимовыгодной сделки греки еще долго громко переговаривались с поваром, обнимали его и, довольные друг другом, гулко хлопали один другого по спинам. Затем, проводив повара, местные шли в деревенскую таверну, где уже и отмечали сделку за рюмкой ципуро, а Петрос ехал дальше.
Для таких поездок в долину управляющая виллой заказывала небольшой, но вместительный микроавтобус с водителем, а по возвращении повара с покупками в Хору еще и нанимала грузчиков, чтобы часть товаров отправить на склад и в нижние погреба, часть — поднять на кухню, что была расположена рядом с верхней террасой, где и накрывался праздничный ужин, а оставшуюся часть выгрузить в таверне под бдительным оком Василики — помощницы Петроса, женщины строгой и добросовестной.
Сам повар в день праздника уже с пяти утра был на кухне, занимаясь приготовлениями и контролируя заготовки, сделанные его помощниками накануне. На кухне дел хватало: праздничный ужин — праздничным ужином, а завтрак и обед для постояльцев виллы тоже никто не отменял! Сколько бы хлопот ни сулило вечернее торжество, а традиционная мусака — ароматная запеканка из бараньего фарша с баклажанами, картофелем и томатами в соусе бешамель под хрустящей сырной корочкой, салат хорьятики из свежих помидоров и огурцов с красным луком, оливковым маслом и пластом сыра фета, спанокопита — домашние пироги со шпинатом и творогом, сладкая рисовая каша, белоснежный йогурт с тимьяновым медом, ягодами и орехами, свежайшая выпечка и еще десяток блюд из морепродуктов, которыми славилась кухня «Афродиты», подавались на завтрак и обед постояльцам в неограниченном количестве.
Сразу после обеда, пока официантки наводили безупречный порядок на верхней террасе, на кухне разжигались большие грили, над которыми устанавливались вертела с бараньими и козлиными тушами, приготовляемыми по древнему островному рецепту «патудо». Туши, плотно набитые ароматной начинкой из обжаренной на оливковом масле печени с репчатым луком, рисом и душистым салом с зеленью и специями, будут, медленно вращаясь, жариться на открытом огне несколько часов, чтобы как раз дойти до полной готовности к вечеру.
Сегодня повар «Афродиты» приготовил креветки в томатно-сырном соусе саганаки и осьминогов, тушеных в красном вине. Ксиномавро, присланное с винодельни Спанидисов, как нельзя лучше подошло для этого блюда. Петрос решил порадовать гостей еще и кальмарами, фаршированными мягким сыром и зеленью, а затем обжаренных на гриле. Прекрасная горячая закуска к белому вину из долины, благоухающая румяной хрустящей корочкой, чесноком и лимонным соком, всегда находила у гостей виллы самый восторженный отклик. Закуска обычно расходилась моментально, и в этот раз повар решил удвоить количество кальмаров, благо рыбаки не подвели и обеспечили ему необходимый запас.
Самым искренним и благодарным поклонником кулинарных шедевров Петроса был, конечно, глава семейства Бэрроу. Задолго до начала ужина, вдыхая на своем балкона ароматы, струящиеся из кухни, Джеймс начинал немилосердно торопить и подгонять свою супругу Лили. Вот и в этот раз английское семейство, возглавляемое нетерпеливо потирающим руки археологом, показалось у входа на террасу ровно за две минуты до начала праздничного торжества.
— Мой бог! Неужели мы опять первые! — с досадой воскликнула Лили, заглянув на пустую пока террасу, где деловито сновали лишь официантки. — Джеймс! Каждый раз проклинаю себя, что иду у тебя на поводу! Еще ничего не началось! Какой конфуз!
— Ничего, ничего! — отреагировал ее супруг, гарцуя у порога террасы, как застоявшийся в стойле английский жеребец, жмуря глаза и поводя носом на божественные запахи из кухни. — Первые — не последние! Бьюсь об заклад, сегодня будет великолепное жаркое! И креветки, я просто обязан попробовать креветки! В это время года, говорят, они вырастают до удивительных размеров! Хорошо бы еще отведать фаршированных кальмаров, прошлый раз они были просто восхитительны!
— И креветки, и фаршированные кальмары, и жаркое, а главное — праздничное настроение! — подхватила рыжеволосая управляющая, выйдя из дверей кухни и широко улыбаясь английской паре. — Проходите, друзья, проходите. Очень рада вам! Вы вовремя: вино на столе, и уже выносят горячие закуски. Прошу вас, не стесняйтесь! Совсем скоро все начнется. Добро пожаловать!
Не дожидаясь повторного приглашения, Джеймс кивнул, что-то смущенно пробормотал себе под нос, что, видимо, должно было означать приветствие, и бодро рванул вперед. Лили только покачала головой, глядя на то, как супруг через мгновение уже разливает ассиртико[6] по бокалам, бодро накладывает в большую миску свежий овощной салат и с кровожадным вожделением поглядывает в сторону блюда с сувлаки — небольшими шашлычками из баранины на деревянных шпажках, что мгновение назад вынесла официантка и поставила на стол с закусками. Шашлычки были только что с огня: баранина еще шипела и пузырилась горячим розовым соком. Рядом с мясным блюдом стояла огромная миска с традиционным соусом тцатцики из белоснежного йогурта с мелкорублеными свежими огурцами, оливковым маслом и чесноком. Судя по Джеймсу, он решил обосноваться рядом с горячими закусками всерьез и надолго.
— Уж вы его простите, Софья, — тяжело вздохнула Лили, обращаясь к управляющей. — Никакого сладу с ним нет: такой нетерпеливый! Но вы же знаете: кухню «Афродиты» он боготворит.
— Ничего страшного, — улыбаясь, сказала Софья. — Мы давно и хорошо знаем Джеймса. Знаем и любим таким, какой он есть, не волнуйтесь, Лили!
— Представьте, тут на днях ему предложили вернуться на месяц в Англию, чтобы прочитать курс лекций в Оксфорде по греческой подводной археологии, — продолжила Лили, задержавшись на пороге террасы. — В свое время он о таком предложении и мечтать не мог, — и что вы думаете?
— И что же?
— Отказался! Буркнул: «Черта с два! Давитесь сами вашим сырым ростбифом! Нашли дурака!». И ладно бы мне сказал, остолоп! Так он куратору археологического факультета по телефону умудрился это ляпнуть. Представляете? Тот, правда, ничего не понял. Пришлось отобрать у Джеймса трубку и соврать куратору, что муж не хотел его обидеть, а параллельно разговаривал с официантом. В этом весь Джеймс! Вечно я за него выкручиваюсь!
— Так вы все-таки не едете? — отсмеявшись, уточнила Софья. — В Англию?
— Какое там! — махнула рукой жена археолога. — Его теперь туда никакими лекциями не заманить. В местном археологическом музее у него работы на три года вперед. Говорит: море есть, солнце есть, работы — непочатый край, кормят на вилле божественно, люди замечательные, — нечего больше и желать! Я не исключаю, если мы останемся на Наксосе на долгие годы. Мы с Джеймсом давно полюбили этот остров. А Кристина от него так просто в восторге.
— Я очень рада за вас, — с чувством произнесла Софья. — И очень хорошо вас понимаю… Кстати, а где Кристина? Она уже отдыхает?
— Да, я сегодня уложила ее пораньше: мы сегодня ездили смотреть на куросы,[7] и она очень устала. Пообедали в таверне на берегу, и ее стало клонить в сон. Джеймс ее уже на руках в номер принес. Очень сладко спит. Я хотела бы принести ей потом десерт и фрукты.
— Отлично! Знаю, что она очень любит бугацу[8] и виноград. Сегодня как раз испекли с утра нежнейшую бугацу с кремом! Я распоряжусь, официантки все подготовят и вам вручат, — кивнула Софья и, заметив, что навстречу ей по лестнице организованным строем поднимаются студенты во главе с пани Шиманской, прибавила радушно: — Проходите, Лили, проходите! Видите, Джеймс вам уже машет бокалом!
Англичанка прошла на террасу и присоединилась к своему бодро жующему супругу. Тот молча вручил ей бокал с белым вином и, зажмурив глаза, изобразил блаженство.
— Добрый вечер, госпожа Шиманская, — с легким поклоном произнесла Софья по-английски остановившейся перед ней польке. — Рады вас приветствовать на традиционном праздничном ужине в честь вашего заезда на виллу «Афродита». Добро пожаловать, друзья!
Студенты, поломав шеренгу, гурьбой обступили управляющую и, с любопытством заглядывая на террасу, нестройным хором поздоровались с Софьей.
— Большое спасибо! — с достоинством ответила пани Зося за всех, твердо и уверенно выговаривая английские звуки, и строго оглядев своих разом притихших под ее взглядом подопечных, произнесла непререкаемым тоном: — Юноши и девушки, заходим по одному, не толпимся, не толкаемся, громко не смеемся и не устраиваем балаган! Лишних вопросов не задаем, поддерживаем вежливую беседу. Помните: вы студенты Университета! С честью несите это гордое имя! И никакого спиртного! Предупреждаю! Исключительно — соки, вода и чай! Нарушителей режима ждет суровое наказание: немедленно вышлю на материк и сообщу в дисциплинарный комитет! Ведем себя как воспитанные и культурные люди. Прошу!
Слегка ошеломленная ее педагогическим напором, Софья наблюдала, как студенты, напустив на себя ангельский вид, умильно поджав губы и невинно хлопая ресницами, по одному проходили мимо своей строгой преподавательницы на террасу. И уже последний, испанский юноша лет двадцати, немного замешкавшись на входе, вдруг незаметно для польки показал ей язык, подмигнул управляющей и, затаенно хихикая, быстро присоединился к своим друзьям, уже бойко раскладывавшим по тарелкам салаты и горячие закуски.
Снисходительно кивнув Софье, пани Зося с постным лицом и сама вошла на террасу, осторожно ступая по каменным плитам пола, словно это была не надежная многовековая постройка, а неспокойная палуба вышедшего в море корабля, доверять которой вот так сразу — не стоило ни в коем случае. Проводив взглядом пани Шиманскую и едва заметно покачав головой, Софья снова повернулась к лестнице — и вовремя: в сопровождении Смолева по ней поднимались профессор Крылов и его супруга.
— Добрый вечер, — широко улыбнулась Софья, — Василий Аркадьевич и Анна Анатольевна! Очень рада, что вы сегодня присоединитесь к нашему торжеству!
— Спасибо большое, Сонечка, — тоже по-русски ответила жена профессора, крепко держа мужа за руку, словно боясь отпустить. — Доктор нам вчера сказал, что отлеживаться хватит, надо подниматься и стараться как можно больше двигаться, как следует питаться, набираться сил. А то Вася мой больше смахивает сейчас на волшебника Изумрудного города, чем на профессора-историка. Тот же нежно-зеленый цвет лица.
— Да будет тебе, Аннушка, — неловко улыбнулся Крылов, распрямляясь и стараясь показаться бодрее, чем он был на самом деле. — Я быстро иду на поправку. Хороший ужин в хорошей компании за интересной беседой — самое эффективное лекарство. И то правда: сколько можно в кровати бока отлеживать!
Сопровождавший их Смолев едва заметно мигнул управляющей, и она поняла его без слов.
— Я вас лично провожу к вашему столику, где вам будет очень удобно, — вызвалась Софья, обращаясь к Крыловым. — Проходите, пожалуйста, за мной. Осторожно, здесь небольшая ступенька!
Алекс проводил их взглядом и обернулся на шум шагов к лестнице: вверх по ступенькам торопился в безупречно отглаженном белоснежном костюме высокий худощавый мужчина со смуглым лицом. Длинный шарф из пестрого шелка, трижды обмотанный вокруг его шеи, и в самом деле, как и говорила Софья, едва не волочился по полу.
«Не наступил бы он на него нечаянно, — мелькнуло у Смолева. — По нашим лестницам — не приведи бог! Костей потом не соберешь… Хотелось бы в конце сезона обойтись без травматизма!»
— Синьор Висконти, буона сера! — выступил Алекс вперед с вежливым поклоном, перейдя на безупречный итальянский. — Меня зовут Алекс Смолев, я владелец виллы. Рад приветствовать вас на праздничном ужине! Прошу, прошу!
— Синьор Смолев! — всплеснув руками, удивленно вскричал итальянец. — Мадонна миа! Вы говорите по-итальянски! Какое облегчение! Какое это счастье — почти как встретить соотечественника! — он схватил руку Смолева обеими руками и радостно потряс. — Вы не поверите, я так намучился здесь на острове: практически никто не понимает моего английского! Странно, очень странно! А ведь я перед поездкой в Грецию целых три недели занимался с одним из лучших преподавателей английской фонетики в Риме! Отдал целое состояние! Такой конфуз! Я-то их понимаю, как мне кажется… А вот они меня — увы! Читаю и пишу по-английски, кстати, совершенно свободно, но это чертово произношение… Надеюсь, вы сможете мне сегодня помочь?
— Я к вашим услугам, синьор Висконти, и сегодня, и всегда, пока вы оказываете нам честь, оставаясь нашим гостем, — благожелательно улыбнулся Смолев, осторожно высвобождая руку из ладоней темпераментного собеседника, которую тот в душевном порыве, на радостях, нагрел чрезвычайно. — Вы можете на меня твердо рассчитывать. Обращайтесь ко мне по любым вопросам, я всегда доступен для гостей виллы, в любое время суток. Прошу вас, следуйте за мной, я лично представлю вас гостям, среди которых, насколько я помню, уже сейчас есть две ваши соотечественницы. Уверен, они тоже будут рады общению на родном языке!
Смолев жестом пригласил приободрившегося итальянца последовать за ним на террасу и через несколько минут представил его пани Шиманской и ее итальянским студенткам, с радостной готовностью вызвавшимся взять над журналистом шефство: так музыкальный критик сразил их своим внешним видом. Алекс вновь вернулся на площадку перед входом, где уже снова, как на боевом посту, стояла управляющая. До начала праздника оставалось совсем недолго.
— Я смотрю, ты удачно пристроил нашего непутевого итальянца, дядя Саша, — одобрительно улыбнулась Софья, оглядываясь на террасу. — А я думала, как он общаться будет с другими гостями: в его английском от английского одни артикли, и те — неопределенные…[9] А тут, благодаря тебе, его сразу в компанию приняли! Даже на лице пани Зоси, я смотрю, румянец появился. Интересно, что он ей сказал? Не запутался бы в глаголах, не схлопотал бы пощечины… Впрочем, похоже, ему бояться нечего. Ты глянь, ты глянь! Зарделась вся! А он ей знай подливает…
— Вот видишь, — отметил Смолев, едва заметно улыбнувшись, — наши торжественные ужины сближают людей, даже несмотря на языковые и культурные барьеры! Значит, верным путем идем, товарищи! Я вам все время говорю: сервис, сервис и еще раз сервис!..
— Я так понимаю, что на нее саму запрет на алкоголь не распространяется, — съязвила Софья, продолжая наблюдать за гостями. — Студентам-то она при мне запретила строго-настрого… Как она мило улыбается нашему римскому гостю. Надо же!.. А я даже сомневалась, умеет ли она вообще улыбаться! Просто какой-то праздник польско-итальянской дружбы!
— В тихом омуте… — хмыкнул Алекс, обернувшись на мило беседовавших, в основном, с помощью жестов, польку и итальянца. — Но где же остальные? Кого у нас еще нет?
— Еще одна итальянская пара, Винченце и Рената, на ужин не придут. Мы их приглашали, но они решили поужинать в номере.
— Ты лично с ними общалась?
— Разумеется. Я рассказала им, что это традиционный праздничный ужин, где собираются все гости и знакомятся друг с другом, присутствует владелец, говорит речь, потом музыка и танцы… Но они отказались. Мол, очень устали и хотели бы отдохнуть с дороги, выспаться. Собираются пораньше лечь, а сразу с утра у них экскурсия в долину. По крайней мере, мне так сказала Рената.
— Ясно, — произнес Смолев, задумчиво покачиваясь с пятки на носок и обратно. — Это те самые Альберти-Малаволья? Ну что поделаешь… Соберите им лучшие блюда и накройте в номере.
— Я уже распорядилась, — кивнула управляющая. — Для них уже все готово. Артеми сделает все в лучшем виде. А вот и канадцы, дядя Саша!
По лестнице к террасе быстро взбежала, крепко держась за руки и пересмеиваясь, молодая пара.
— Бон суар, мадемуазель Бушар и месье Ганье! — на этот раз перейдя на французский, сердечно поприветствовал Смолев канадцев. — Я владелец виллы, Алекс Смолев. Рад, что вы приняли наше приглашение присоединиться к нашему празднику. Прошу вас, проходите!
— Месье Смолев! Какой сюрприз! — отреагировал молодой человек, слегка запыхавшись, пока его подруга просто молча смотрела на владельца виллы во все глаза от удивления. — У вас просто блестящий французский, настоящая старая школа, сейчас это такая редкость… Правда, Джульетт, дорогая? За все время, что мы путешествуем по греческим островам нам впервые встретился местный житель, свободно говорящий на французском!
— Да, месье, это очень приятно, — наконец произнесла молодая канадка. — Теперь нам будет вдвойне приятно гостить на вашей вилле!
— Всегда к вашим услугам, мадемуазель, — галантно склонил голову Смолев. — Надеюсь, ваше пребывание на вилле «Афродита» оставит у вас самые незабываемые впечатления! Прошу, проходите, Софи проводит вас к столу.
Еще через несколько минут внизу послышались тихие голоса. Смолев увидел две женские фигуры, стоящие у лестницы и о чем-то негромко говорившие между собой. Казалось, у них случилась какая-то небольшая заминка. Одна девушка, немного растерянно улыбаясь, крепко держала другую за руку, которую та специально вытянула вперед, чтобы ее спутнице было удобнее. Алекс немедленно спустился вниз.
— Добрый вечер, леди, — произнес он мягко по-английски. — Меня зовут Алекс Смолев, я владелец виллы. Добро пожаловать на праздничное торжество!
— Добрый вечер, — поздоровалась старшая из девушек, говоря на отличном английском языке. — Мы будем только рады с вами познакомиться, не так ли, Анника?
Ее сестра в ответ кивнула и светло улыбнулась, не отпуская руки сестры, глядя вперед и вверх.
— Конечно, — ее голос звучал немного приглушенно в вечернем воздухе. — Очень рады!
— А я рад возможности встретить вас лично и проводить к праздничному столу, — продолжил Алекс, подойдя ближе к младшей. — Вы разрешите, леди Анника? Могу я предложить вам руку? Надеюсь, ваша сестра, леди Урсула, не станет возражать?
— С удовольствием, — тем же тихим голосом ответила девушка, взгляд голубых глаз которой был по-прежнему направлен чуть выше головы Смолева. — Мне очень приятно познакомиться с вами, господин Смолев. Мы так много слышали о вас… К сожалению, из-за меня мы с сестрой ходим медленно. Надеюсь, мы не слишком опоздали на праздник и никого не задержали?
— Вам совершенно не о чем беспокоиться, — решительно возразил Смолев, — прошу!
Он протянул руку незрячей, на которую та оперлась после небольшой паузы, словно почувствовав без подсказки ее присутствие рядом с собой.
— А теперь мы поднимемся на террасу. Здесь всего двенадцать ступеней, мы вместе легко с ними справимся!
Поддерживаемая с обеих сторон за руки сестрой и Смолевым, немного посмеиваясь от смущения, Анника и в самом деле успешно справилась с крутой лестницей за какие-то пять минут.
После минутной паузы у входа на террасу, где Алекс предупредил девушку о препятствии в виде последней небольшой ступеньки, которую они тоже благополучно миновали, шведки в сопровождении владельца виллы дошли до стола, который был предназначен специально для них. Убедившись в том, что девушки устроились со всеми удобствами, а стол полностью сервирован к их приходу, Алекс оставил их.
Выйдя на середину залы, он встал так, чтобы все присутствующие за столом могли его видеть, и подал знак управляющей, — та полностью приглушила игравшую музыку.
— Дорогие друзья! — произнес Смолев по-английски, держа в руках бокал с вином и обращаясь к гостям. — Мне выпала честь сегодня лично поприветствовать вас в качестве гостей виллы «Афродита»! Поприветствовать на этом праздничном вечере, что мы традиционно устраиваем для наших постояльцев. Сегодня мы поможем вам узнать как можно больше о греческой культуре, кулинарных и винных традициях! Я рад этой возможности и приглашаю вас поднять первый тост за остров Наксос и тысячелетние традиции греческого гостеприимства! Добро пожаловать в Грецию, добро пожаловать на Наксос, добро пожаловать на виллу «Афродита»!
Гости встретили его предложение одобрительным гулом и возгласами «Браво! За Грецию!», «Замечательно!» и «Огромное спасибо!», аплодисментами и звоном бокалов. Алекс поклонился гостям и отошел в сторону, заняв позицию у углового столика, откуда, не мешая никому, он мог спокойно наблюдать за праздником на террасе. Дальше его вмешательство не требовалось: каждый работник кухни знал досконально, что ему делать.
Словно по команде, распахнулись широкие створки кухонных дверей, и повара под руководством Петроса стали выносить огромные подносы с горячими кушаньями. Дошло дело и до главного блюда: два крепких помощника вынесли огромный поднос, над которым они установили металлические козлы, а затем внесли на террасу и закрепили в козлах вертел с фаршированным барашком «патудо».
Петрос взял в одну руку устрашающих размеров остро отточенный нож, в другую — огромную двузубую вилку, начал ловко срезать дымящееся сочное мясо и раскладывать его по тарелкам, которые его помощники стали разносить гостям. Те с благодарностью принимали кушанье и активно делились восторгами друг с другом. Веселый праздничный шум наполнил террасу. Звон бокалов, столовых приборов, смех и разговоры легко заглушали льющуюся из динамиков негромкую музыку. Так незаметно пролетели первые полчаса застолья.
Пусть пообщаются, подумал Смолев, спокойно наблюдая со своего места за происходящим. Время музыкантов, готовых играть для гостей хоть всю ночь напролет, еще не пришло. Через час-полтора будут им и сиртаки, и греческие народные песни с битьем посуды «на счастье»[10]. Видя, как гости весело и беззаботно смеются, с аппетитом поглощают предложенное угощение и активно общаются друг с другом, он с облегчением выдохнул: вечер, похоже, удался на славу! Можно, наконец, перекусить и самому. Он налил в бокал ассиртико и подошел к английской чете, которая, обойдя за полчаса с бокалами почти всех гостей, вернулась за свой столик.
— Ваши впечатления, Джеймс? — поинтересовался он у сосредоточенно жующего археолога, прежде чем положить себе на тарелку пару ложек деревенского салата. — Поделитесь со мной!
— Это… Просто… Просто… Божественно, Алекс! — ответил тот, едва прожевав и проглотив большой кусок фаршированного кальмара. — У меня такое впечатление, что Петрос снова превзошел сам себя, если это только возможно! Вот эта начинка… Это просто нечто феноменальное! А хрустящая корочка! И при этом все просто тает на языке!
Смолев терпеливо улыбнулся. Археолог был неисправим.
— Ваше мнение о кухне виллы мне хорошо известно, друг мой, — заметил Алекс. — Я имел в виду, каково ваше впечатление от гостей? Присущие вам наблюдательность истинного натуралиста и аналитический склад ума ученого делают ваши выводы для меня особенно ценными. Что вы скажете о постояльцах?
— Милейшие люди, — немедленно отреагировал заметно порозовевший англичанин, благодушно чокаясь бокалом со Смолевым и своей супругой. — Просто м-милейшие люди, все как один. Вам снова очень повезло с гостями: у всех прекрасный аппетит, и на этот раз, слава богу, ни одного вегетарианца!
— Джеймс, — поспешно вступила Лили, заметив тонкую улыбку, скользнувшую по губам Смолева, — думаю, что Алекс спрашивает не об этом.
Джеймс несколько растерянно завис, переводя взгляд со Смолева на жену и обратно.
— А о чем же тогда? — искренне удивился он. — Может быть, дорогая, ты подскажешь? Хоть намекните!
— А вы что скажете, Лили? — поинтересовался Алекс, аккуратно накалывая на вилку кусочек свежего томата. — Кто-то привлек ваше внимание? Заметили что-то необычное?
— Я бы так не сказала… Молодая пара канадцев, действительно, просто милейшие ребята. Тут с Джеймсом я, пожалуй, соглашусь. Рассказали, что в следующем году планируют пожениться и сделать это в Греции. Вот выбирают остров и виллу. Я бы определила их как романтиков. Они музыканты, кстати! Вы не знали? Выступают дуэтом. Он пишет музыку, при этом сам еще играет на скрипке, а она — на виолончели. Это мне Джульетт рассказала, пока Джеймс с ее будущим супругом обсуждали достоинства и недостатки местных креветок.
— Исключительно с кулинарной точки зрения, — счел необходимым вклиниться с пояснениями Джеймс, пренебрежительно махнув рукой, словно показывая, что тема и так ясная, не стоит и обсуждать.
— Помолчи, дорогой! И, прошу тебя, не маши так руками над бутылками с вином, бога ради… Со студентами, Алекс, тоже все ясно: молодые хулиганы. Вырвались из-под родительского надзора. Незаметно разливают вино под столом по бокалам, пока никто не видит. Девочки пока сами по себе, мальчики — тоже, но, думаю, такой нейтралитет продолжится недолго!
— Лили, дорогая! Вспомни! Мы и сами были такими когда-то, — снова вклинился в разговор Джеймс с мечтательной улыбкой на лице. — Вот я помню, в Оксфорде, когда нужно было на спор украсть шлем у местного констебля… Или собаку? Я уже не помню!..
— Ради всего святого, Джеймс! — воскликнула с досадой Лили. — Я вот прекрасно помню, чем тогда все это едва не закончилось! Глупейшая была затея. Тебя едва не вышибли из Университета.
Джеймс сконфузился, замолчал и на какое-то время отвлекся на блюдо с бараниной.
— Что скажете о шведках? — продолжал задавать вопросы Смолев.
— Об Урсуле и Аннике? Сложно сказать, — задумчиво покачала головой Лили. — Мы поговорили совсем недолго, но мне показалось, что наш разговор им был отчего-то в тягость. Они были предельно вежливы и доброжелательны, но тем все и ограничилось — словно витрина из стекла, за которую никак не пробиться. Закрытые, очень сдержанные, прекрасно воспитанные, — все, что я могу пока о них сказать. Мне даже показалось, что они гораздо больше англичане, чем мы, если вы понимаете, о чем я… Впрочем, я наполовину ирландка и горжусь этим! Кстати, у них отличный английский, в отличие от того странного господина с шарфом. Кажется, Риккардо? Он пытался сказать…
— Провалиться мне на этом месте, если я вообще понял хоть слово из того, что он нам пытался сказать, — в который раз перебил супругу Джеймс. — Он нес какую-то совершеннейшую абракадабру!
— Никакого разговора у нас не вышло, — подтвердила Лили. — Потом одна из студенток нам перевела с итальянского, что он журналист из Рима и приехал на юбилейный концерт одного очень известного испанского композитора, что на днях должен состояться на Паросе…
— Концерт? — уточнил Смолев.
— То ли концерт, то ли фестиваль, я лично толком не разобрал, — меланхолично покачал головой археолог, но тут же оживился и добавил: — Запомнил только, что пятьдесят лет творческой деятельности — уж чем, а датами меня не собьешь!.. Музыканты едут со всей Европы. Три дня гитарной музыки! Мы даже заинтересовались, не посетить ли нам его с Лили. Правда, у меня сейчас в музее очень много работы по датировке последних находок, но думаю, что я смогу выкроить время…
— Гитарной музыки, говорите? На Паросе? Любопытно! Как имя композитора? — заинтересовался Смолев.
— У меня отвратительная память на имена, Алекс, — сокрушенно покачал головой Бэрроу, снова наполняя бокал и присаживаясь на стоявший рядом со столом удобный стул: ноги его уже не держали. — Тем более — на испанские! Они такие длинные! Я после третьего слова все забываю напрочь! Увы!
— Мигель Антонио Перес Хименес, — произнесла Лили по памяти, прикрыв глаза. — Точно! Я не знаю, кто это. Говорят, что великий испанский композитор двадцатого века. Но всегда можно погуглить! Или спросить у итальянца. Уж вам-то, Алекс, с вашим итальянским, он точно все расскажет, как на духу!
— Спасибо, непременно. Что скажете о нашей польской гостье? — поинтересовался Алекс.
— Мила, мила!.. — покивал Джеймс, сосредоточенно макая наколотый на вилку кусок баранины в йогуртово-чесночный соус, безбожно капая при этом им на скатерть.
— Кто?! Это она-то «мила»? Джеймс, что ты заладил! — возмутилась Лили. — И постарайся поаккуратнее с соусом, прошу тебя, дорогой! Вот, подложи бумажную салфетку… Не слушайте его, Алекс. Полька? Эта чопорная особа в белом костюме! Та еще ханжа, так вам скажу. Она что-то процедила нам сквозь зубы, какую-то дежурную любезность, — на том все и кончилось.
— То есть, разговора не вышло?
— Какое там! Не прошло и минуты, как она уже стояла к нам спиной и мило щебетала с журналистом, полностью завладев его вниманием, — рассмеялась англичанка. — Думаю, на ближайшие несколько дней у итальянца есть компания, а бедные студенты будут предоставлены сами себе. Думаю, виллу ждет студенческий переполох! Хорошо, что у местного полицейского нет ни шлема, ни собаки, Алекс!
Джеймс немного смущенно хихикнул.
— Не исключено, не исключено, — задумчиво улыбаясь, кивнул Алекс. — Придется нам самим приглядеть за ее подопечными. Предупрежу Софью. Ну что же, благодарю вас, друзья! Приятного вечера вам, скоро будут музыканты, вы останетесь на концертную программу?
— С удовольствием! — подтвердила Лили. — Вам спасибо, Алекс! Вечер, как всегда, просто прекрасен!
Смолев склонил голову в знак благодарности и, взяв свой, наполненный до половины бокал, покинул англичан, перейдя к столику, за которым сидели профессор Крылов и его жена.
— Друзья, вы не против, если я к вам присоединюсь? — негромко спросил он. — Я не помешаю? Я хотел бы с вами кое-что обсудить.
— О чем вы, Александр Владимирович, дорогой, — вскинулся профессор, пытаясь было подняться, но Смолев удержал его. — Ведь это мы у вас в гостях! Не знаю даже, как вас и благодарить!
— Александр, присаживайтесь, мы будем только рады! — расцвела улыбкой Анна. — Спасибо вам за великолепный ужин! Говорят, в программе еще будут музыканты? Жду их с нетерпением! Даже с профессиональным интересом: я пока ни разу не слышала греческую музыку в «живом» исполнении, будет что рассказать по возвращении студентам!
— Скоро, скоро, минут через двадцать, — подтвердил Смолев, усаживаясь рядом с ней. — Кстати, Анна, у меня для вас, как для музыковеда, несколько сюрпризов! Хотите?
— С огромным удовольствием, — закивала та. — Это какие же?
— Ну, во-первых, одновременно с вами на вилле отдыхают несколько человек, имеющих, как и вы, прямое и непосредственное отношение к музыке. Канадская пара: молодой человек — композитор, он же скрипач, и подруга — виолончелистка. Наш итальянский гость, синьор Висконти, — музыкальный критик и журналист.
— Надо же! — улыбнулась Анна. — Никогда в жизни не видела живьем итальянского музыкального критика. Интересно, они все носят такие яркие шарфы?
Профессор Крылов иронически хмыкнул и подлил вина в бокал супруги. Алекс добродушно рассмеялся.
— А со дня на день появится еще один музыкант — молодой и очень талантливый гитарист из Испании Пабло Гарсия-и-Фернандес, — продолжил он. — Так вышло, что я слышал его на концерте в Петербурге и пригласил на Наксос, к нам на виллу. Вас ждут несколько прекрасных музыкальных вечеров!
— Это просто замечательно, — порадовалась жена профессора. — Мы с Васей очень любим гитарную музыку, особенно испанскую. Правда, к сожалению, мне имя, что вы назвали, пока ничего не говорит, но тем интереснее будет познакомиться с его творчеством. Вы очень много делаете, чтобы гостям было у вас комфортно, Александр. Это достойно уважения!
— Безусловно, — поддержал жену Крылов. — И это очень большой труд! Поэтому наш тост: за владельца виллы «Афродита»! За вас, Александр Владимирович, будьте здоровы!
Смолев поблагодарил, и друзья с мелодичным звоном чокнулись бокалами.
— Ну, и еще один сюрприз, о котором и я узнал всего несколько минут назад, — продолжил Алекс, едва пригубив свой бокал и поставив его на стол. — Оказывается на соседнем острове Парос, а это всего несколько километров отсюда, в ближайшее время начнется гитарный фестиваль в честь юбилея композитора Мигеля Хименеса. Это имя вам знакомо?
— Хименес? Конечно! — подтвердила Анна. — Более того, в свое время моя бывшая ученица писала по нему объемную работу, а я была у нее научным руководителем.
— Да, да, — подтвердил Крылов. — И я что-то припоминаю эту фамилию: дома тогда только и разговора было, что о нем. Мировая знаменитость! Я даже ревновал: моя жена была им совершенно поглощена. Куда мне с моими жалкими литературными трудами о творчестве Пушкина!
— Не преувеличивай, Вася, — мягко улыбнулась мужу Анна и обратилась к Алексу: — Мигель Хименес — очень известная фигура. Считается сегодня чуть ли не культовым испанским композитором двадцатого века в области гитары, из тех, кто еще жив. Его ставят на один уровень с великим Хоакином Родриго.
— Юбилей, говорите? Надо же! — покачал головой Крылов. — Уверен, приедут лучшие музыканты со всего мира.
— Не хотите посетить концерт? — предложил Смолев. — В качестве небольшого подарка от меня лично.
— Спасибо огромное! Мы, конечно, съездили бы, тем более что это совсем рядом, но, боюсь, что Вася не сможет по самочувствию, — засомневалась жена профессора.
— Глупости какие, Аннушка! — вступил профессор. — Это же рукой подать! Я же знаю, как это может быть для тебя важно! Кстати, это же тот самый Хименес, про которого ты говорила, что в его жизни больше тайн и загадок, чем в любом детективе?
— Загадок? — заинтересовался Смолев. — Каких загадок?
— Хотите, расскажу? — предложила Анна. — Пока не начался концерт.
— Очень хочу, — улыбнулся Алекс. — У нас есть еще пятнадцать минут.
— Хименес — фигура очень сложная и неоднозначная, впрочем, как, наверно, все великие музыканты. Никогда музыкальное творчество у композитора не идет ровно: знаете, бывают взлеты, бывают провалы… Ну, если только не брать таких титанов прошлого, как Бах, Бетховен, Моцарт, — там, конечно, каждая строчка на вес золота. Композиторы ведь тоже живые люди — у них свои слабости, свои жизненные коллизии, трагедии, если хотите.
— Разумеется, — кивнул Смолев.
— Так и у Хименеса. Насколько я помню из той работы, что писала моя ученица, лет сорок назад, когда Хименес только начинал как гитарист и молодой композитор, он писал превосходную музыку. Ну, если не превосходную, то, как минимум, очень хорошую. Он много учился у лучших мастеров, получал премии на международных конкурсах, был лауреатом известных фестивалей. Потом он вдруг и как-то в одночасье пропал.
— В каком смысле, пропал? — удивился Алекс. — Куда пропал?
— Есть версия, что у него случился творческий кризис. Ни одной строчки за несколько лет. Представляете, ни одной! Поговаривают, что это было как-то связано с семейными проблемами, какая-то личная трагедия… — Анна Крылова немного помолчала, задумчиво разглядывая бокал с вином на свет. — А потом, в один прекрасный день, вдруг состоялось его триумфальное возвращение.
— И какое! — кивнул головой профессор.
— Его официальные биографы утверждают, что он уехал в Испанию на какой-то остров и долго трудился, и с тех пор вот уже двадцать лет, каждый год, он выдает очередное свое гениальное произведение из трех частей, которое немедленно становится известным во всем мире, его играют лучшие музыканты на самых знаменитых площадках. Сегодня он — признанный музыкальный гений. Ну и все, что с этим связано: мультимиллионер, знаменит, прославлен, у него своя школа, ученики. Вот так!
— Да, действительно, — задумчиво произнес Смолев, — загадочная история!
— Не то слово! Более чем… А вы слышали его музыку? — спросила Анна. — Если нет, я вам очень рекомендую. Поверьте на слово музыковеду со стажем. В этом году он еще не представлял свое произведение, возможно, что это как раз и произойдет на фестивале. А вот прошлогодняя вещь, она называется, если я правильно помню, «Весна в Андалусии» — для гитары, виолончели и скрипки. Знаете, такая искренняя, поразительно жизнелюбивая, оптимистичная, очень добрая и светлая. Слушаешь ее и словно слышишь пенье птиц, весенние ручьи, смех влюбленных. Словно ее написал романтичный юноша, а не зрелый композитор. Впрочем, в этом, очевидно, и гений Хименеса: оставаться в свои семьдесят юным романтиком!
— Обязательно послушаю, спасибо, — поблагодарил Смолев и, увидев, как к небольшой импровизированной сцене идут музыканты в национальных костюмах, а танцоры уже занимают свои места посреди террасы, добавил, вставая: — Ну вот, время концерта! Оставайтесь, надеюсь, вам понравится.
— А вы? — удивилась Анна.
— Вы меня заинтриговали, — улыбнулся Смолев. — Этих музыкантов я уже слышал множество раз, а вот «Весну в Андалусии» Хименеса — ни разу. Пойду к себе, но после концерта обязательно зайду — пожелать всем гостям спокойной ночи. Так что не прощаемся!
Смолев уже покидал террасу, когда раздались первые аккорды традиционного сиртаки. Он прошел по длинной галерее, оттуда свернул направо и поднялся по ступенькам к хозяйскому дому. Открыв дверь своим ключом, он прошел через большую гостиную, посреди которой стоял внушительных размеров обеденный стол овальной формы, — за ним друзья любили собираться по вечерам — и, взбежав по короткой лесенке из пяти ступенек, оказался в своем кабинете, расположенном в небольшой башенке — самой высокой точке виллы.
Алекс плотно прикрыл балконную створку, чтобы музыка с террасы его не отвлекала, уселся за стол в удобное кожаное кресло и включил компьютер. Пока тот «просыпался» и загружал программы, Алекс думал о том, что Стефания Моро, по происхождению испанка с французскими корнями, наверняка захочет побывать на фестивале композитора-соотечественника. Да и Манны прилетают из Афин послезавтра: у генерала Интерпола выдался краткосрочный отпуск. Виктор, конечно, не большой любитель музыки, но ради Терезы сделает все, что угодно. Вот и отличная культурная программа складывается на выходные. Заодно по Паросу погуляем, подумал он. Давненько не были.
Алекс шевельнул мышкой, вошел в интернет-браузер и набрал в поисковой строке: «Весна в Андалусии», Хименес». После секундного размышления браузер выдал ему несколько тысяч ссылок. Щелкнув по первой попавшейся, Смолев надел наушники, чтобы ничто не отвлекало его от музыки, и нажал на кнопку воспроизведения мультимедийного проигрывателя. Через мгновение в наушниках полилась музыка.
Он сидел с закрытыми глазами, не шевелясь, замерев и позабыв обо всем на свете. Музыка была светлой и праздничной, она словно брала слушателя за руку и уводила за собой туда, где царили безмятежное счастье и искренняя, ничем не замутненная радость, как в далеком и навсегда уже покинутом детстве. Туда, где, будто в цветущем райском саду, в унисон с нежно шепчущим ветром, пели птицы на разные голоса, на полянах цвели неземной красоты цветы, на ветвях созревали плоды, а где-то на опушке, у кромки волшебного леса, пела свою любовную песню чарующая свирель, и от этой песни становилось на душе легко и покойно. Во второй части мелодия поменялась: словно вдруг обрушился и так же быстро прекратился весенний ливень. Полились звонкие звуки дождевых струй, стремительно сбегающих по ветвям и листьям. Потоки бесчисленно множились, разбиваясь на мельчайшие сверкающие капли, словно бриллианты, подсвеченные весенним солнцем. Но вот дождь отшумел, и снова выглянуло солнце. Третья часть звучала уже одновременно торжественно и нежно, как гимн любви, в который, как казалось, вплелись голоса всего живого, всех птиц, деревьев, капели и нежной флейты. Это была не просто музыка о любви, это и была сама любовь! Любовь и надежда.
Алекс долго сидел молча, не зная, что и думать. Только одно теперь он знал наверняка: Мигель Антонио Перес Хименес — гениальный композитор, и фестиваль его музыки на Кикладах Смолев ни за что не пропустит.
Он нажал кнопку интеркома на телефонном аппарате и, не дожидаясь, пока ему ответят, быстро произнес:
— Катерина! Это я. У меня к тебе будет одно очень важное поручение. Готова? Отлично. Записывай…
Названный лордом Байроном «лучшим местом на земле» остров Наксос, с которым полгода назад Алекс Смолев решил связать свою судьбу навсегда, — самый крупный и плодородный остров греческих Киклад. На разном расстоянии вокруг него, в произвольном порядке, словно кости, небрежно брошенные азартным игроком на стол, в водах Эгейского моря расположились его собратья — другие острова архипелага: Парос и Антипарос, Миконос, Тинос, Андрос, Сирос, Иос, Аморгос, Делос и, дальше к югу, — знаменитый всему свету Санторини, расположенный в кратере огромного морского вулкана.
Не считая Санторини, образовавшегося в результате колоссального извержения несколько тысяч лет назад, все острова более или менее схожи между собой и ландшафтом, и достопримечательностями. Но не Наксос. Он стоит особняком.
Благодаря своему зелёному нагорью и плодородным долинам, где текут прозрачные реки и выходят на поверхность термальные источники, высочайшим на Кикладах горам с их таинственными и живописными пещерами, где, по преданию, прошло детство самого громовержца Зевса, садам и виноградникам на склонах горных хребтов, впечатляющим ландшафтам северного побережья с его скалистыми потайными бухтами и волшебным песчаным пляжам на северо-западе, Наксос выглядит очень непохожим на ближайших соседей.
Сегодняшний Наксос по праву — настоящая житница Греции. Он вполне неплохо прожил бы себе без назойливых и любопытных туристов: на острове выращивают лучший в Элладе картофель, благородные оливы, виноград традиционных сортов и душистые лимоны, производят прекрасный тимьяновый мед. А ещё Наксос славен прекрасными винами, сырами: острым «кефалотири» и мягким «гравьера», а также сладким ликёром «китрон», который островитяне готовят из местных цитрусовых. В прибрежных водах водится много морской живности, что разнообразит стол островитян, а за ягнятиной и козлятиной с Наксоса к Пасхальной неделе выстраиваются настоящие очереди — настолько это мясо знаменито на материковой части Греции. Многие годы остров был самодостаточен и свободен от туристической суеты.
Но время не стоит на месте, и настырные отдыхающие добрались уже и сюда, и теперь летом во многих уголках Наксоса почти такое же суетливое многолюдье, как и на соседнем Паросе.
С другой стороны, не будь туристов, как выжить небольшим частным виллам, семейным пансионам, домашним ресторанчикам и тавернам, что в большом количестве расположились и в Хоре — столице Наксоса, и за ее пределами, вдоль морского побережья? Туристы сегодня — важная часть экономики острова, а это значит, что сервис, на который они вправе рассчитывать, должен быть на самом высоком уровне. Владелец виллы «Афродита» усвоил эту непреложную истину как-то сразу и навсегда. Клиент должен быть устроен с комфортом, обласкан и вкусно накормлен. Иначе в самом ближайшем будущем он больше не твой клиент… Хлопотное это дело, — а тем, кто нерасторопен и ленив, в этом бизнесе делать нечего!
Верный своей привычке, приобретенной на острове, Алекс проснулся рано на рассвете безо всякого будильника. Бодро вскочив с постели, он вышел через широко распахнутые двустворчатые двери на балкон: солнце еще не встало, но утренняя заря уже осветила и небо, и море, и старый город с венецианским замком на холме.
Сегодня будет хлопотный, но счастливый день. Утренним рейсом из Афин прилетает семейство Маннов в полном составе: Виктор, Тереза и близнецы. Смолев сам их встретит в аэропорту и привезет на виллу. Они вместе позавтракают на хозяйской половине, а затем он или проводит их на пляж, или гости решат отдохнуть на вилле. Полуденным паромом из Пирея приедет Стефания. Они не виделись с Алексом уже несколько дней: дела благотворительного фонда Карлоса и Долорес Мойя, которым управляла Стефания Моро, часто требовали ее присутствия в Мадриде. Алекс успел страшно соскучиться, несмотря на то, что ежедневное общение с любимой женщиной по скайпу уже давно вошло у него в привычку. Но скайп — скайпом, а когда она, сойдя с парома на набережную, радостно улыбаясь, шла к нему навстречу своей танцующей упругой походкой, — с этого самого момента в его душе начинался праздник. И сегодня — именно такой день!
Алекс глубоко вдохнул всей грудью утренний воздух, счастливо улыбнулся и, вернувшись в комнату, взглянул на часы, лежавшие на прикроватной тумбочке: пора, Рыжая, наверняка, уже ждет! Надев часы, шорты и белую спортивную футболку с голубой надписью «Naxos, the real Greece»,[11] купленную в сувенирной лавке на променаде, он подхватил пару деревянных боккенов[12] из подставки и выскочил за дверь. На то, чтобы сбежать вниз по лестницам и очутиться у ярко-синей деревянной калитки, ведущей на улицу Апиранто, ему потребовалась всего одна минута.
Алекс оказался прав в своих предположениях: его рыжеволосая управляющая, тоже одетая для спортивной пробежки, уже ждала его на улице, старательно разминая мышцы ног.
— Ну наконец-то, дядя Саша, — весело тряхнув рыжей шевелюрой, поприветствовала она Смолева. — Долго спим! Заждалась уже, целых три минуты! Бежать тебе сегодня штрафной круг!
— Разговорчики в строю! — невозмутимо отреагировал Алекс, вручая Софье один из боккенов, ее любимый, из красного дуба. — На моих командирских ровно шесть двадцать — так что претензии не принимаются. До восхода солнца еще сорок пять минут. Успеем и позаниматься, и окунуться перед завтраком. Вперед! — скомандовал он и первым побежал по пустынной улочке в сторону лестницы, ведущей к морю.
Он бежал легко и свободно, пружинистым широким шагом, глубоко и размеренно дыша. В свои сорок пять Смолев был в отличной физической форме: сказывались и регулярные пробежки по утрам, и морские купания, и многочасовые — когда время позволяло — тренировки в Додзё, которое он открыл на Наксосе несколько месяцев назад. Кендо давно и прочно вошло в его жизнь, без него Алекс себя давно уже не мыслил. Он быстро добежал до конца улицы Апиранто, и управляющей, немного замешкавшейся на старте, пришлось даже ускориться, чтобы его нагнать.
На улочках почти никого не было: туристы еще спали, а местные жители хлопотали в своих дворах и на кухнях по хозяйству. Рыбаки ушли в море еще затемно и только сейчас возвращались в марину поодиночке, чтобы выгрузить на причал снасти для просушки и починки, отсортировать улов и встретить первых покупателей аккуратно разложенной по ящикам рыбой, свежими кальмарами, осьминогами и лобстерами. Изредка попадавшиеся навстречу прохожие — как правило, хорошо знакомые Смолеву и Софье местные жители, — приветствовали бегущих негромким и радушным «Кали мера!»[13] и долго смотрели им вслед.
Владельца виллы «Афродита» и его рыжеволосую управляющую на острове знали прекрасно. Знали и уважали. А то, что людям не спится по утрам, — так что с того? У каждого хорошего человека могут быть свои причуды. Имеет полное право. Важно, что виллу содержит в полном порядке, рыбакам дает устойчивый заработок, таверна на берегу — одна из лучших на острове, не стыдно зайти с друзьями. С местными всегда вежлив и радушен, готов выслушать и помочь, — вот что ценно! Так часто рассуждали жители медленно просыпающегося древнего города на холме, провожая взглядами бегущих по старым улочкам Смолева и Ковалевскую.
Спустившись к морю, они пробежали по променаду вдоль закрытых еще сувенирных лавочек, магазинчиков и кафе в сторону марины морского порта. Миновав порт, продолжили путь по набережной, откуда начинался длинный мол — дамба, прикрывающая городскую гавань с севера, ведущая к островку Палатий.
Еще несколько минут, и Алекс и Софья уже были у мраморной арки храма Аполлона. Здесь, у Портары — величественного древнего сооружения, похожего на колоссальных размеров портал в иное измерение, который Рыжая Соня когда-то назвала «местом силы», они обычно разминались и занимались Кендо, отрабатывая боевые упражнения с деревянными мечами.
Вот и сегодня, отдышавшись после пробежки и как следует размявшись, Алекс взял в руки боккен и прикрыл глаза, стараясь сконцентрировать свое внимание на предстоящем упражнении. Он постоял несколько минут неподвижно, дождавшись, пока дыхание выровняется совершенно, и плавно принял привычную боевую стойку. Когда Алекс открыл глаза, взгляд его заледеневших серых глаз стал жестким и внимательным. Внезапно его меч взметнулся над правым плечом — удар! Поворот, стойка… Правая рука с мечом отведена назад, легкий вдох, поворот головы… Меч снова взметнулся вверх и, повинуясь движению шагнувшего вперед бойца, на этот раз наискось рубанул вниз. Поворот, стойка. Шаг назад. Меч, сжатый обеими руками над головой, застыл на мгновение, шаг вперед — и снова удар! Шаг назад, поворот, стойка. Алекс опустил руку с мечом вниз, плавно отведя ее назад, и медленно выдохнул, низко наклонив голову.
Смолев занимался с полной самоотдачей, повторяя про себя любимую фразу Фудзивары-сэнсея, сказанную еще Миямото Мусаши[14] несколько веков назад: «Тренируйся тщательнее!». Рыжая Соня стояла в трех метрах от Алекса и повторяла за ним все движения.
Так прошло около получаса. Алекс закончил упражнение и, повернувшись к Соне, традиционно поклонился. Та вернула ему поклон. Алекс улыбнулся, аккуратно положил боккен на камень, быстро разделся, оставшись в одних плавках, и побежал по камням к воде.
— А теперь — водные процедуры! — через плечо радостно крикнул он. — Скорее, копуша! А то на вилле завтрак стынет! Опять опоздаешь, и у твоего Петроса снова будет испорчено настроение! До буйка и обратно! — и с шумом нырнул в воду, взметнув в воздух небольшой фонтан брызг.
Эгейское море в октябре месяце для приезжих северян — сплошное блаженство: двадцать два градуса, вода прозрачная, бархатистая, не слишком соленая. А если ныряешь в это лазурное великолепие из прохладного утреннего воздуха, так и вовсе — одно удовольствие! Не парное молоко, конечно, зато и бодрит, и освежает как нужно. Особенно, после тренировки.
«То, что доктор прописал! — подумал Алекс, вынырнув на поверхность и, нежась, подставил лицо первым лучам восходящего солнца. — Тот самый, кардиолог из Алмазова,[15] что так ратовал полгода назад за талассотерапию. Может быть, он был не так уж и неправ? Я себя и в самом деле чувствую гораздо лучше…»
— Готова? — спросил он у вынырнувшей Софьи. — Отлично! Вперед!
Они проплыли, по привычке соревнуясь, до буйка, что качался в ста метрах от острова, и остановились отдышаться.
— Кстати, — спросил Алекс, переводя дыхание, зачерпывая ладонью воду и омывая лицо. — Кстати, о Петросе и о делах сердечных. Скажи мне, Рыжая, вы уже надумали?
— Ты о чем, дядя Саша? — немедленно отвернувшись, смущенно ответила Софья, держась одной рукой за скользкий леер на буйке, весь поросший зелеными водорослями.
— О вашей свадьбе. Октябрь, ноябрь — самое время. Уж мне-то ты можешь сказать?
— Да пока не понятно ничего с датами, — нехотя ответила Софья и, оттолкнувшись от буйка, добавила веселее: — Поплыли обратно, а то и в самом деле опоздаем! А мне мой повар дорог как память!
Смолев удивленно хмыкнул, но ничего не сказал. Он набрал побольше воздуха в грудь, оттолкнулся ногами от буйка и нырнул, догоняя Софью. Это было непросто: плавала она отлично. На берег они вышли вместе.
— Рыжая, — отдышавшись, решил поставить точку в разговоре Смолев, прыгая на одной ноге, пытаясь избавиться от набравшейся воды в ухе. — Ты же меня знаешь, я в твои личные дела никогда не вмешивался и сейчас не собираюсь. Мне бы со своими разобраться, — он быстро переоделся за обломком скалы в сухую одежду и, выйдя снова к Соне, присел на камень, чтобы надеть кроссовки. — Просто я хотел тебе сказать, что если вы с Петросом надумаете в ближайшее время сыграть свадьбу, то и вилла, и таверна, — все в полном вашем распоряжении. Бесплатно, разумеется, включая свадебный банкет. Привози маму и друзей, тоже пусть живут, сколько нужно. Это мой скромный подарок тебе и Петросу. Вы же все равно рано или поздно поженитесь!
— Спасибо, дядя Саша, — поддавшись порыву, Софья благодарно чмокнула Алекса в щеку и весело рассмеялась. — Обязательно поженимся. Куда же мы теперь денемся? Поженимся непременно! Когда этот греческий тюлень созреет, чтобы наконец сделать мне предложение! Как только — так сразу! — зайдя за большой валун, она быстро переоделась и, отжимая мокрый купальник, уточнила: — Как вернемся? По набережной или напрямик, через парк?
— Пойдем через парк, — кивнул Алекс, подхватив оба боккена. — Срежем путь. Время поджимает…
По молу они вернулись с Палатия на набережную, миновали собор Святого Антония Великого, прошли мимо небольшого автовокзала, с которого каждый час уходили рейсовые автобусы, развозя туристов по наиболее интересным туристическим маршрутам острова. Прошли мимо небольшого здания администрации порта, пересекли парк и через десять минут уже снова были у знакомой калитки на улице Апиранто.
— Доброе утро, босс! Доброе утро, Софья! — звонкий и радостный голос Катерины остановил их у стойки ресепшн.
Девушка была уже час как на посту, и ей просто ужасно не терпелось с кем-нибудь поговорить. Смолев давно понял для себя, что лучшее в такой ситуации — ее попросту не перебивать. Несколько минут терпения, — зато потом с ней можно будет спокойно и продуктивно общаться.
— А вы уже вернулись? Как водичка? И как это вы купаетесь в такую погоду, босс? Холодно же! Местные не купаются уже месяц как, да и правду сказать — я бы ни за что сама не рискнула: в октябре-то месяце! Б-р-р-р-р! Все местные, конечно, на вас глядя, удивляются, но я им говорю, что в России все жители — закаленные, как медведи. Там же постоянно холодно, ведь правда? Мне моя русская бабушка рассказывала, когда я совсем маленькая была, что у них в Сибири такие морозы, что они с тех самых медведей снимали шкуры и носили всю зиму, пока медведи спят. Я вот только не поняла тогда: они им весной шкуры обратно отдавали, что ли? Сейчас-то я об этом даже подумать боюсь. Интересно, а морозы, это сколько? Наверное, все минус десять? Это же кошмар… Я даже представить себе такого ужаса не могу: это же носа на улицу не высунешь? И в босоножках не походишь? Пришлось бы по три сарафана сразу надевать? Это же жутко неудобно, и где набрать на всех столько сарафанов? Вот мне Костас и говорит, что из-за морозов надо все время закаляться, как вы, и пить водку. Мол, в России все русские постоянно закаляются, ныряют в прорубь, а потом пьют водку, чтобы согреться, дружат с медведями и играют на струнных инструментах. Забыла, как называется! Ла-ла-лай-ка, кажется… Странно только, что вы с Софьей водку почти не пьете, — это, наверное, потому что вы к нашей погоде уже потихоньку привыкаете?..
— Так, Катюша, — изо всех сил пытаясь сохранить серьезное выражение лица, мягко перебил ее Смолев, строго взглянув при этом на управляющую: та давно отвернулась и закусила губу от едва сдерживаемого смеха. — До завтрака — всего ничего. Погоду, фауну и алкогольные традиции в России обсудите с Софьей позже и без меня. Если есть что по делу, — быстро и кратко!
— Ой, босс, а вам вчера пакет доставили уже совсем поздно под вечер, — продолжила словоохотливая старшая горничная, не дожидаясь ответа на свой предыдущий вопрос. — Какой-то официальный, из мэрии! Толстый такой, тут столько печатей. Я уж вчера не стала вас беспокоить. Я у курьера-то спросила, мол, срочное что? А он говорит: нет, несколько месяцев ждали, до утра спокойно подождет! Вот, возьмите! — она вручила Алексу действительно толстый пакет, на котором было выведено красным шрифтом по-гречески: «Муниципалитет Наксос, отдел землепользования, аренды и строительства» и стояло несколько расплывчатых сиреневых печатей.
— Отлично! Ну-ка, Соня, подержи!.. — обрадованно воскликнул Смолев, передал боккены Софье, вскрыл пакет и быстро осмотрел его содержимое. — Рыжая, пляши! Нам согласовали аренду соседнего участка! Здесь все: и разрешения, и договор аренды, и кадастровые планы. Прекрасная новость!
— Вот здорово, дядя Саша! Поздравляю! — подхватила та, довольно улыбаясь. — Теперь все построим: и концертную площадку, и бассейн. От клиентов в следующем сезоне отбоя не будет!
— Так! — проговорил Смолев, что-то быстро прокручивая у себя в голове. — Рыжая, срочно приглашаешь архитектора и строителей. Свяжись с профессором Морозини из Кастро. В свое время он предлагал мне контакты своего местного подрядчика. Якобы, очень ответственный и толковый. Я сам с ними сегодня хочу выйти на место и объяснить, что нам требуется. Пусть готовят смету всех работ. Это я сделаю перед тем, как пойду встречать Стефанию с парома. Давай их на одиннадцать двадцать.
— Хорошо, дядя Саша, — кивнула Софья, возвращая Алексу боккены. — Все, я к себе! Потом в душ и на завтрак! После завтрака встретимся.
Управляющая взмахнула рукой и побежала вверх по лестнице. Алекс, держа боккены под мышкой, повернулся к Катерине, но та привычно опередила его вопрос:
— Вам, босс, завтрак уже накрыли на хозяйской половине, и к приезду Маннов тоже все готово: на вашей половине все комнаты убраны. В вазах — цветы; фрукты и вино, — все стоит! Кстати, для Стефании вчера Христос принес потрясающий букет, ей очень понравится, вот увидите! Мы его в вашей спальне поставили, у изголовья кровати, она его обязательно сразу же заметит!..
Увидев, как изменился владелец виллы в лице, Катерина смутилась и затараторила еще быстрее:
— Ой, босс, совсем забыла вам сказать! Вчера по электронной почте пришло подтверждение от того гитариста, про которого мне накануне говорила Софья: пишет, что тоже сегодня приезжает, но трехчасовым паромом. Мы восьмой номер для него приготовили, а с парома его Костас встретит и на виллу проводит. Его к вам сперва? Или как? Или вы будете заняты?
— Пожалуй, буду занят. Пусть парень спокойно поселится и отдохнет с дороги, — поразмыслив, ответил Алекс. — Передай, пожалуйста, Артеми, чтобы та отнесла ему в номер закуски: обед-то он пропустит. А вот на ужине мы с ним уже и переговорим. А до ужина, если он захочет, лучше сводите его в город, покажите достопримечательности.
— Хорошо, босс, — кивнула старшая горничная и администратор ресепшн в одном лице. — Все сделаем! Так я это тоже Костасу поручу тогда, если вы не против? После заселения сходят в Кастро и по набережной пройдутся. А потом он его обратно на виллу приведет.
Она уже сняла телефонную трубку, чтобы позвонить своему жениху, который часто подрабатывал таким образом на вилле «Афродита», встречая и провожая гостей, а также выступая своего рода островным чичероне[16] по основным местным достопримечательностям. Парень был толковый, и Алекс никогда не возражал. Долго ожидать согласования от владельца Катерине не пришлось.
— Поручи, — охотно согласился Смолев. — Пусть погуляют, после парома проветриться — самое то. И Костас подзаработает. Все или что-то еще? Нет? Тогда и я у себя! — он быстро взбежал по ступенькам и направился в сторону хозяйской половины.
День, как и предполагал Смолев, действительно оказался длинным, хлопотным, но полным радости от общения с дорогими Алексу людьми.
Манны приехали, как и ожидалось, в полном составе. У генерала Интерпола случился кратковременный отпуск, и Виктор решил сделать приятное Терезе и близнецам — вывезти их на Наксос в гости к «дяде Саше». Виллу «Афродита» дети Маннов полюбили давно и горячо. Особенно им нравилось часами пропадать на пляже рядом с таверной «У Ирини и Георгиоса», где для них никогда не заканчивались свежевыжатые соки, а также сливочное мороженое с клубникой и шоколадной крошкой.
Алекс лично встретил Маннов в аэропорту и отвез на виллу. Они дружно позавтракали в гостиной на хозяйской половине, обменялись новостями и обсудили планы на ближайшие несколько дней, включая предстоящую поездку на Парос на музыкальный фестиваль.
Всегда, когда друзья приезжали к нему в гости, Алекс селил их в хозяйском доме, где места хватало всем: помимо кабинета Смолева в небольшой башенке — три больших спальни с собственными ванными комнатами, огромная гостиная, совмещенная с просторной кухней, оборудованной по последнему слову техники, к которой примыкали бар с барной стойкой, а в углу горделиво высился заполненный лучшими винами острова специальный винный шкаф. На хозяйской половине были даже небольшой винный погреб и сигарная комната, которой, впрочем, никто никогда не пользовался.
Оставив Маннов доедать «вкуснейший» — с их слов — завтрак, Алекс встретился с владельцем небольшой местной строительной компании — Спиросом Попадопулосом, которого на острове все называли «Большим Спиросом». Не столько из-за его высокого роста — хоть он и оказался выше Смолева на полголовы — но, по большей части, из-за огромного живота, который грек нес перед собой гордо и бережно, словно стеклянный аквариум, обтянутый широкими пестрыми подтяжками. Местные шутили, что живот Большого Спироса всегда и во всем опережает собственного хозяина, а тот от него вечно отстает, оттого вечно и суетится. Несмотря на мощную комплекцию, Большой Спирос оказался человеком крайне деятельным и толковым: он быстро понял, что хочет от него владелец виллы, и пообещал, что сметы на строительство капитальной концертной площадки и бассейна будут уже к вечеру. Смолев удивился такой расторопности, несвойственной островным грекам, и попросил первым делом сколотить небольшую временную сцену и деревянный настил, куда можно было бы поставить стулья. А также провести электричество с соседнего трансформатора, чтобы запитать звуковое оборудование. Убедившись, что у Смолева на руках есть все действующие разрешения и получив гарантию оплаты, Большой Спирос весело хлопнул Алекса по плечу и сказал, что все будет готово за один день, можно ни о чем не переживать. Алекс снова покрутил недоверчиво головой, но ничего не ответил. После разговора с подрядчиком Смолев покинул будущую строительную площадку, одновременно и окрыленный надеждой, и погруженный в сомнения. Большому Спиросу очень хотелось верить, но повальная необязательность строителей давно вошла в Греции в поговорку даже среди греков, которые сами никогда и никуда не спешили. Алекс решил, что не будет забегать вперед и торопиться с выводами. Поживем — увидим, решил он. Спирос и два его помощника, гораздо более щуплой комплекции, остались на участке, чтобы провести необходимые замеры и расчеты.
Паром Стефании опоздал на сорок минут. Алекс провел их в томительном ожидании за столиком ближайшего к пирсу кафе. Медленно и размеренно потягивая чистую воду из большого бокала, он задумчиво наблюдал за людьми, неспешно гуляющими по променаду. Как правило, это были европейские туристы в пожилом возрасте: немцы, французы и англичане. Смолев окрестил их про себя «олимпийцами». Они гуляли парами, опираясь на трости, щурясь на нежаркое осеннее солнце и ведя неспешные беседы. Но встречались и пары помоложе. Они шли быстрее, обнявшись или взявшись за руки, то и дело обгоняя «олимпийцев», громко разговаривая о чем-то и смеясь на ходу. И те, и другие создавали человеческий поток, медленно плывущий по променаду.
Вот с веселым гиканьем пробежала стайка местных мальчишек, пытаясь догнать своего собрата на велосипеде. Ездок, значительно младше своих преследователей, судорожно елозил на потертом кожаном сиденье, с трудом доставая ногами до педалей, заливисто хохотал, оглядываясь на погоню и самозабвенно звонил в звонок, подавая сигнал прохожим на променаде о своем приближении. Отдыхающие быстро расступались в стороны, пропускали эту ватагу, а потом снова смыкались за ними, качая головами, и поток вновь восстанавливал свою форму. Вот прошли студенты — подопечные пани Шиманской, держа в руках только что купленные ими сувениры в одной из многочисленных лавок и с жаром обмениваясь впечатлениями от увиденного. Они уже тоже были все как один в белых майках с надписью «Enjoy Naxos!»[17] и голубых бейсболках.
Двое загорелых мужчин в кожаных куртках, темных джинсах и основательно запыленных кроссовках, двигаясь против потока и все время сверяясь с картой, которую держал в руке один из них, направлялись в сторону старого города. Они остановились через пару шагов рядом с девушкой, продававшей мороженое на променаде, и вступили с ней в беседу. На их вопросы та закивала и показала рукой в сторону Кастро. Один из них, пониже ростом, потрепал девушку по щеке. Когда мужчины уже отошли на значительное расстояние, к продавщице подбежала девушка в такой же униформе, вероятно, ее напарница и о чем-то спросила. Первая, беспечно пожав плечами, что-то ответила, и они обе весело и заливисто рассмеялись. Алекс отвернулся.
Наконец, паром показался вдали, и, заметив его, народ стал подходить ближе к пристани, скапливаться на пирсе, на молу, занимать лавочки: впереди их ждало зрелище. Огромный паром, казалось, вырастал на глазах. Смолев подозвал официанта и рассчитался.
Люди собрались на набережной, глядя, как огромная махина морского лайнера заполняет собой практически всю акваторию. Спустя еще десять минут после того, как паром был надежно пришвартован к набережной толстыми канатами, на берег с него хлынул поток приезжих. От потока отделилась стройная женская фигура с небольшой спортивной сумкой в руке и направилась к платану, у которого они договорились встречаться. Алекс поспешил ей навстречу. Они обнялись и стояли так, не обращая внимания на проходящих мимо людей.
— Ну наконец-то, — тихо сказал он ей на ухо по-испански, хриплым от волнения шепотом. — Маленькая, ты устала? Я очень долго ждал тебя. Что ты хочешь?
— Хочу побыть только с тобой, — закрыв глаза, ответила она, обнимая его за шею и прижимаясь всем телом. — Я очень соскучилась. И очень устала от людей. Большие города ненавижу. Толпы, толпы и толпы… Становлюсь жутким мизантропом. Поедем в долину? Туда, к реке. Где мы были прошлый раз. На наше место. Только ты и я.
Алекс молча подхватил ее багаж, и, обнявшись, они пошли к стоянке, где их ждала Нива с наклейкой «Villa Afrodita» на водительской двери.
Ни одной свободной минуты, чтобы пообщаться с Пабло, у Алекса так и не нашлось до самого вечера. Перед ужином они со Стефанией вернулись на виллу, чтобы принять душ и переодеться. Алекс уже оделся и ждал, пока Стефания выберет украшения, гармонирующие с ее вечерним платьем.
На столе зазвонил телефон. Смолев снял трубку.
— Дядя Саша, это я, — услышал он встревоженный голос управляющей. — Удобно?
— Говори, Рыжая, — подтвердил он по-русски. — Ты нас на ужин пригласить хочешь? Мы будем через четверть часа. По крайней мере, я уже готов, а Стефании осталось только выбрать сережки. Поскольку она взяла с собой в этот раз всего две пары, думаю, что пятнадцати минут нам хватит. А что такое у тебя с голосом?
— Дядя Саша, тут такое дело. Слушай, а этот Пабло… Гитарист, что приехал, он нормальный?
— В каком смысле, «нормальный»? — понизив голос, удивленно переспросил Смолев, выходя на балкон. — Что ты имеешь в виду?
— Да странный он какой-то. Костас рассказал, что он встретил его с парома и привел на виллу. У того из багажа только гитара и небольшая сумка. Номер его вполне устроил. Он наскоро перекусил, поблагодарил Катерину, вещи оставил, только попросил номер закрыть, и они с Костасом отправились в Бурго.
— И что же здесь странного? — недоуменно спросил Смолев, вклиниваясь в паузу. — Решительно ничего пока.
— Дядя Саша, ты дослушай, — продолжила Софья. — Костас утверждает, что все было хорошо, пока они не дошли до Кастро. Ну, помнишь, там, где информационный центр для туристов? Костас говорит, что шли, разговаривали, Пабло говорит по-английски совсем чуть-чуть, но ты же знаешь Костаса: он на пальцах кому хочешь, что хочешь расскажет, хоть теорему Пифагора. Но разговор все равно не особенно клеился, поэтому Костас и повел испанца специально в этот центр, чтобы материалы взять на испанском языке о Наксосе, о Кастро, — ну ты понимаешь! Решил, что называется, проявить заботу о туристе… Вроде все было ничего, испанец даже улыбаться начал, хотя с парома вышел, со слов Костаса, смурной, как туча. Тот еще подумал, что испанца укачало. А тут, в инфоцентре, этого Пабло вдруг как подменили!
— В смысле?
— А в том смысле, дядя Саша, что с порога он словно взорвался, начал махать руками, что-то выкрикнул, вспылил, в общем. Бедолага Костас ничего понять не мог, только глазами хлопал: тот только по-испански говорил, причем, что-то малоприятное. Работницы центра попытались его успокоить, вразумить как-то, но у них не очень получилось. Костас говорит, что Пабло даже сорвал со стены какой-то плакат, порвал его в клочья, выругался, махнул рукой и убежал. Костас вернулся один, говорит, что ходил целый час, искал Пабло по ресторанам на берегу и все пляжи обошел. Не нашел нигде, решил вернуться на виллу и все мне рассказать. Стоит тут рядом, на нем лица нет, чувствует себя виноватым. Не может понять, что он сделал не так. Катерина его утешает, но я решила тебе позвонить. Вот я тебя и спрашиваю: этот Пабло вообще нормальный? Что это такое с ним было?
— Понятия не имею, — честно признался Смолев. — Очень надеюсь, что нормальный, хотя, судя по всему, не без странностей… Одно точно знаю: музыкант он выдающийся!
— Это, конечно, радует, но, как говорится, «зачем же стулья ломать?!».
— М-да. Я тебя очень попрошу: позвони сама в инфоцентр, извинись перед работниками за нашего постояльца, — сказал Смолев. — Если он еще раз там появится, — пусть они немедленно тебе перезвонят. Костаса успокойте: он ни в чем не виноват, у нас к нему нет никаких претензий. Оплати ему по обычному прейскуранту. И вот еще что, — прибавил он после паузы. — Рыжая, спроси у них, какой именно плакат порвал наш испанец?
— А это так уж важно? — засомневалась Софья. — Думаю, рекламный какой-то со стенда сорвал. У них, насколько я помню, там большой рекламный стенд стоит у самого входа. Объявления, концертные афиши, реклама местных турфирм. Думаешь, это что-то значит? Может, просто псих?
— Кто знает, кто знает. Все же уточни. Чувствую, и на ужине нам поговорить с ним сегодня не удастся, — вздохнул Смолев. — Ох уж мне эти сложносочиненные творческие натуры! И все как один — с тонкой душевной организацией!.. Ладно, поговорим с ним после завтрака. Все будет понятно. Пока ничего не предпринимай. Утро вечера мудренее. Дайте только мне знать, когда он появится на вилле.
— Ты думаешь, он вернется?
— Конечно, — без тени сомнения ответил Смолев, вернувшись в комнату и одобрительно показывая большой палец Стефании, определившейся наконец с выбором. — Вернется непременно. Ведь у нас его гитара!
Управляющая виллой «Афродита» Софья Ковалевская за много лет общения с Александром Смолевым, которого она по питерской привычке — как друга семьи и старшего товарища по восточным единоборствам, — называла «дядя Саша», успела крепко-накрепко усвоить: если Смолев что-то сказал, то с очень большой долей вероятности в девяти случаях из десяти именно так все и есть. И к гадалке не ходи, что называется, время не теряй. Так вышло и на этот раз: загадочный постоялец нашелся в тот же день.
Ужин на вилле уже подходил к концу, и довольные проведенным вечером гости уже начали расходиться по своим номерам, как ей, дежурившей на верхней террасе, позвонила Катерина с ресепшн и заговорщическим шепотом сообщила, что «этот странный испанец снова объявился». Со слов старшей горничной, Пабло вернулся на виллу мрачным и очень уставшим, словно до позднего вечера бродил где-то в запутанном лабиринте улочек старого города и ни разу даже не присел отдохнуть. Тихим голосом, отводя взгляд, он попросил у Катерины ключ от восьмого номера и отправился к себе. Как только, поднявшись на большую галерею, молодой человек скрылся из виду, Катерина немедленно сняла трубку и позвонила управляющей.
— А глаза такие печальные-печальные, — громко шептала она, время от времени поглядывая на лестницу, ведущую к галерее, словно боясь, что испанец ее услышит. — Я ему ключ-то протягиваю, бери, мол, а у него рука дрожит. Да и сам весь, как говорит моя русская бабушка: без слез не взглянешь! Волосы все спутаны, глаза отводит, словно боится, что начну о чем-то спрашивать. Видно, что весь уставший и измученный. Голодный, наверное! Ой, что-то мне так его жалко стало, не передать! Несчастный он какой-то. И совсем даже не буйный!
— А почему ты шепчешь, Катя? — удивилась управляющая. — Ты чего-то боишься?
— И сама не знаю, — смутилась Катерина. — Подумала: вдруг услышит! Кому понравится, когда его жалеют за глаза? Хотя, глупо, конечно: он же русского не знает! Так что делать будем? Мне самой боссу позвонить, или вы ему скажете?
— Спасибо, Катюша, дальше я сама, — поблагодарила Софья и сложила свой телефон.
Подойдя к Смолеву, еще сидевшему за столиком с Виктором Манном, — Тереза и Стефания пошли переодеться на хозяйскую половину перед традиционной вечерней прогулкой к морю, — Софья решила передать владельцу полученное от Катерины сообщение и терпеливо ждала, пока в их неторопливом разговоре настанет пауза.
Стороннему наблюдателю, ни разу в жизни раньше не видевшему вместе Манна и Смолева, показалось бы очень странным, насколько эти два внешне совершенно разных человека были в то же самое время настолько похожи. В выражениях их лиц, скупых жестах, в точно выверенных движениях, даже в том, как они сидели и просто молчали за столом, наблюдая за происходящем на террасе. Кряжистый и плечистый Виктор, с тяжелыми мускулистыми руками и огромными кулаками, гладко выбритой головой и массивными чертами загорелого лица, скорее напоминал профессионального борца-рестлера, чем генерала Интерпола. Внешне расслабленный и умиротворенный, казалось, генерал даже дремлет. Лишь время от времени он приоткрывал глаза, закрытые тяжелыми веками, и бросал цепкий взгляд вокруг, словно крупный хищник, которого лучше не беспокоить. Иногда он своими повадками напоминал Софье огромного самца горной гориллы, вожака стаи и патриарха, умного, необыкновенно сильного и очень опасного. На его фоне более поджарый Смолев, с его удивительно моложавой стройностью, безусловно, внешне проигрывал в грубой физической мощи, но те, кто знал Смолева давно и видели его в деле, еще трижды бы подумали, прежде чем определиться, кто именно из двоих мужчин, в настоящий момент расслабленно сидящих за столиком после дружеского ужина, наиболее опасен, — случись схватка не на жизнь, а на смерть…
Когда-то давно, в юности, Алекс и Виктор служили вместе. Прошли плечом к плечу несколько «горячих точек». С тех далеких лет между ними выработалась удивительная способность не только совершенно и полностью доверять друг другу, но и понимать друг друга с полуслова.
Смолев прервал разговор с гостем и вопросительно взглянул на подошедшую к столику управляющую.
— Ты был прав, дядя Саша, — сказала та, тряхнув гривой рыжих волос в подтверждение своих слов. — Наш-то испанец! Вернулся как миленький. Только замученный весь, Катерина говорит. Что делаем, босс? Будешь с ним сегодня беседовать? Или на завтра перенесем?
— Пусть отдыхает, — после небольшой паузы покачал головой Смолев. — Парень, видно, действительно устал и измучился. Странная история, но, думаю, что поводов для беспокойства больше нет.
— Покормить его?
— Конечно, займитесь. Пусть Артеми отнесет ему поесть. Хотя, постой!.. Артеми соберет, а ты, Рыжая, сама отнеси. Если что, за тебя я спокоен при любом раскладе.
— Да уж, — хмыкнула Софья. — Давай уж лучше я сама. Где наша не пропадала… Что передать ему? Если он дверь откроет, конечно. Если не откроет — оставлю на тележке в тамбуре. Так что передать?
— Дай-ка мне лист бумаги и ручку, — еще подумав, скомандовал Смолев. — Я напишу ему пару строк по-испански, оставишь на подносе с едой. Вряд ли вы по-английски толком объяснитесь, он его почти не знает.
Софья кивнула и отошла.
— И что у тебя опять стряслось такое? — лениво поинтересовался генерал Манн, приоткрывая один глаз и допивая из рюмки ракомело дробными глотками. — Что за испанец? Почему надо отправлять к нему Софью, а не просто официантку? Он что, настолько опасен, что ты шлешь своего лучшего бойца?
— Нет, не думаю. Но и официантку под удар не хочу подставлять, с Рыжей такое точно не пройдет. Наш приглашенный музыкант — гитарист. Будет играть по вечерам на новой площадке, как только мы организуем там сцену. Если строители временную сколотят завтра к ужину, — то первое выступление сразу и состоится, — Смолев помолчал, потом добавил: — Я, по крайней мере, надеюсь…
— О, так ты расширяешься? — все так же лениво удивился Виктор. — Бизнес идет в гору? За тебя можно порадоваться?
— Не то слово, — довольно кивнул Смолев и разлил остатки ракомело из бутылки по рюмкам: себе плеснув на донышко, а Манну — до краев. — Сезон заканчиваем в хорошем плюсе. Надо готовиться к следующему, слава богу, есть на что. Взял в аренду соседний участок на сорок девять лет. Будут бассейн с пресной водой, шезлонги, бар с прохладительными напитками и небольшой амфитеатр для музыкальных вечеров. Ну, будь здоров, генерал!
— Это тебя, Саша, в военной разведке учили так водку разливать? — иронически хмыкнул генерал Интерпола, отпил половину из рюмки и, прикрыв глаза, с довольным видом откинулся на спинку удобного стула. — Собеседника спаивать? Шалишь, капитан! Со мной номер не пройдет: на мою массу надо еще два литра этого божественного напитка, как минимум. А у нас бутылка уже пуста. Впрочем, все верно. Во-первых, я гость, могу быть пьян и весел, с меня взятки гладки. А ты — хозяин. Должен быть трезв и бдителен: тебе еще за всем присматривать надо. А во-вторых, такое вкусное ракомело я только у тебя и попробовал. Опять же, у тебя оно все время под рукой, а я бываю у тебя нечасто, так что, получается, что все по справедливости, — генерал снова приоткрыл один глаз и без всякого перехода сменил беспечный тон на серьезный. — И все-таки, Саша, почему ты Софью к нему хочешь отправить, а не официантку? Что не так?
— У парня сегодня случился нервный срыв во время прогулки по Бурго, — помедлив, нехотя пояснил Смолев. — Совершенно на пустом месте. Сорвал какую-то афишу, порвал, говорят, чуть ли не в клочья, накричал на работниц инфоцентра для туристов. В общем, чепуха какая-то. Но береженого бог бережет, сам знаешь.
— На пустом месте — и вдруг такая истерика? Наркоман с неустойчивой психикой? — буднично предположил генерал, наблюдая за тем, как официантки деловито снуют по террасе, собирая грязную посуду на большие подносы и унося их на кухню. — Среди музыкантов такое бывает, расширяют, понимаешь, сознание… Сначала травка, вроде как все невинно. Дальше — больше! Кокаин, ЛСД, героин… А потом дорасширяются до того, что хоть святых выноси: буянят, скандалят, непотребно себя ведут! Группа риска во всей красе, и совершенно, надо сказать, непредсказуемая…
Он вздохнул, взглянул на Алекса и предложил:
— Хочешь, Саша, мои справочку на него подготовят? Мало ли, засветился где по линии наркоконтроля…
— Наркоман? Нет, не думаю… Не похож. Здесь что-то другое. Точных причин я пока не знаю, но допытываться у него не буду сегодня, пусть отдыхает. Он несколько часов где-то ходил, только появился, — Смолев досадливо махнул рукой. — Да не забивай себе голову, Витя! Ты же в отпуске! Вы с Терезой — мои гости, ваше дело — отдыхать! С этой чепухой я сам разберусь. С утра и разберусь.
Генерал ничего не сказал, только неопределенно хмыкнул и снова, расслабленно откинув назад тяжелые плечи, прикрыл глаза.
Софья принесла чистый лист бумаги и шариковую ручку. Алекс сложил лист вдвое и, подумав пару минут, набросал твердым почерком несколько строк по-испански и вручил управляющей.
— Позвони мне потом, — сказал он ей негромко. — Или лучше скинь смс. Мы сейчас пойдем прогуляться к морю, потом будем отдыхать. Завтра я сам с ним переговорю.
Софья кивнула, улыбнулась мужчинам и направилась к выходу с террасы.
— Повезло тебе с управляющей, — негромко констатировал генерал, глядя ей вслед. — Я бы ее к себе в Интерпол завтра забрал, на оперативную работу. Сразу звание бы дали, должность начальника отдела, оклад в твердой валюте… Такие кадры — на вес золота! Умница, каких мало.
— И не говори, — легко согласился Смолев. — Сам не нарадуюсь. Если бы не Рыжая, не знал бы и за что хвататься. Так что извини, генерал! Не дам! Перетопчется Интерпол без моих кадров…
— Куда ж деваться… Что у нее с поваром, кстати? Когда на свадьбе будем гулять?
— Ничего толком не понял, — развел руками Алекс. — Ждем!
— С поваром твоим нерешительным политбеседу надо провести, что ли, — вздохнул Манн, сыто жмурясь и с довольным видом потягиваясь на жалобно поскрипывающем стуле. — Объяснить ему, что в этом деле главное — быстрота, — он вдруг резко рубанул воздух ладонью, — и натиск!..
Смолев добродушно рассмеялся и покачал головой.
— Сами разберутся, Витя, сами. Хорошие люди, пусть сами решат, как им жить. Я же просто помогу, чем смогу…
Ничего из их разговора Софья уже слышать не могла: она быстро спускалась вниз по лестнице. По пути ей навстречу попались Тереза и Стефания, одетые для вечерней прогулки к морю. Они обменялись веселыми приветствиями с управляющей и зашли на террасу.
Софья спустилась к длинной галерее, на которой находились номера от первого до восьмого, и увидела официантку Артеми рядом с небольшой тележкой. На тележке стоял поднос с ужином для Пабло. Обычно еду приносили сверху на подносе, ставили на тележку, которая постоянно находилась на галерее в небольшом техническом помещении, и подкатывали к нужному номеру. Как правило, это бывало очень редко: мало кто мог отказать себе в посещении завтрака или обеда, приготовленного Петросом, не говоря уже об ужине. Редко, но бывало. Вот и сейчас тележка пригодилась.
Управляющая поблагодарила Артеми и отпустила ее заниматься другими делами: ужин закончился, и помощь официантки была нужна на верхней террасе. Дождавшись, пока Артеми уйдет, Рыжая подкатила тележку к тамбуру в дальнем углу галереи и негромко постучала в дверь.
Ковалевская прислушалась: за дверью была полная тишина. Она постучала снова. Через какое-то время скрипнули пружины кровати и раздались шаги. Дверь открылась: на пороге стоял молодой испанец. Лицо его было угрюмым, но было непохоже, что он спал. Но и агрессивным он точно не выглядел, тут Катерина была права.
— Добрый вечер, Пабло, — мягко произнесла Софья по-английски. — Это ваш ужин. И сообщение от господина Смолева.
Испанец безучастным взглядом оглядел поднос с едой, взял двумя пальцами записку, развернул и прочел. Закончив читать, он немного оживился, кивнул и выдавил по-английски:
— Да. Я буду, — и прежде чем закрыть дверь, уже взявшись за ручку, прибавил, отводя глаза: — Спасибо!
Софья кивнула, и, не дожидаясь, пока испанец закроет дверь, повернулась и пошла по галерее. Уже дойдя до первого номера, она снова услышала звук открываемой двери и скрип колес тележки, которую вкатили в номер, после чего дверь захлопнулась. Рыжая понимающе улыбнулась: как бы ты ни был огорчен и расстроен, против еды, приготовленной на кухне виллы «Афродита», тебе не устоять!
Она спустилась по лестнице, прошла мимо нижней террасы, где обычно накрывали завтрак, и вышла на площадку к стойке администратора, на ходу отправляя Смолеву обещанное смс: «Все в порядке, передала!».
— Так вот я и говорю: вечер сегодня какой-то странный! — едва завидев начальницу, с места в карьер припустила Катерина, словно они и не прерывали разговор. — Не одно — так другое! Как удачно, что вы пришли! Я вот даже сейчас хотела боссу рассказать, когда он мимо меня спускался вместе с друзьями, но только рот открыла, а он мне так: «Катюша, завтра! Все — завтра!» и так посмотрел, как только он один может, глаза — как льдинки! — так у меня язык к небу и прилип, так и стояла с открытым ртом, пока они не прошли, — в ее голосе едва слышно зазвенела обида. — Я ведь не так просто, я ведь по делу! А вдруг это важно?
— По какому делу, Катюша? — насторожилась Софья, убирая телефон в карман. — Что-то не так?
— Ой, тут такая история загадочная! Не знаю, что и думать! — обрадованно застрекотала словоохотливая гречанка. — Мне еще днем Костас звонил, предупреждал, что какие-то двое мужчин разыскивают виллу «Афродита». Чужаки, мол, раньше он их на острове не видел. Он с ними столкнулся, когда они в таверну старого Леонидаса пришли, там бармена расспрашивали. Костас и услышал, что про «Афродиту» речь шла и ее постояльцев. Самому-то я ему уже шею намылила: нечего по тавернам шататься с друзьями, когда учебный год на носу, а у него по двум предметам пересдача на осень… Такой балбес! Не волнуйся, говорит, все сдам! Волнуюсь я за его пересдачу: а вдруг не сдаст? Что делать тогда? Еще на год свадьба отложится? Обиделся, видите ли, сказал, что не придет сегодня меня провожать. Подумаешь! Больно надо! Как ребенок, ей-богу! Сам здоровенный лоб, а ума — обнять и плакать! Правильно моя русская бабушка говорит, что с женихами…
— Катя, подожди, — взмолилась управляющая, с трудом вклиниваясь в этот бурный поток слов. — Давай про тех незнакомцев, что виллу разыскивали.
— А, эти… — пожала плечами гречанка. — Так я их тоже видела! Кто-то в калитку звонит час назад и молчит. Я говорю: «Добрый вечер, говорит консьерж виллы „Афродита“, чем можем быть вам полезны?» по-гречески сперва, потом по-английски и по-немецки, — ну все как обычно!..
— Молодец, все правильно, — похвалила Софья. — И что?..
— И ничего! Молчат! Но я же слышу: кто-то шепчется. Я снова: «Добрый вечер!..» — и опять на трех языках. Опять молчание. Ну, думаю, что за игры еще! Что я им, CD-плейер, по сто раз повторять одно и то же?! Это же чистое хулиганство! Говорю: «Ну, подождите!». И спустилась к калитке проверить.
— И кто там был? — спросила Софья. По ее напряженному лицу было видно, что эта история ей уже совсем не нравится.
— Да никого! — пожала плечами Катерина. — Только напротив, у виллы «Адонис», двое мужчин стояли. Точно не местные. В каких-то черных кожаных куртках. Меня увидели, — развернулись молча и пошли по Апиранто в сторону Бурго. Может, они, а может, и не они!.. Не бежать же мне за ними! Я махнула рукой и вернулась. Вот и вся история!
— Ясно, — кивнула управляющая. — Это все? Ты сказала, «вечер сегодня какой-то странный». Что-то еще было?
— Да, — вспомнила Катерина. — Точно! После того, как я вернулась к стойке, слышу кто-то разговаривает на галерее. Голоса женские, на повышенных тонах. Думаю, не дай бог, что случилось, пошла наверх. Слышу: по-английски говорят. Один голос говорит: «Ты что, меня оставишь одну?» А другой: «Я совсем ненадолго. Это важное дело. Я завтра же утром вернусь! Ты справишься. Ложись спать, не волнуйся и не жди меня!». А другая спрашивает, да так расстроенно: «Ты что, снова принялась за старое? Ты же мне обещала, что прошлый раз был последний!» А та, у которой голос пониже: «Нам нужны деньги, ты прекрасно это знаешь. Не переживай! Не забудь выпить лекарство и ложись спать. Я буду к завтраку!». Потом дверь хлопнула — и шаги в сторону главной лестницы. Я спустилась к стойке, чтобы не подумали, что я подслушивала. Стою, бумаги перебираю с данными постояльцев, что остались неразобранными с прошлого заезда, сортирую по архивным папкам. И тут мимо меня она пробегает, ни слова мне, ни жеста. Даже рукой не помахала! А ведь я с ними всегда вежлива и предупредительна, как босс и просил. Даже немного обидно стало. И еще мне кое-что непонятно…
— Кто «она»? — уточнила управляющая, не обращая внимания на ее последние слова. — Катя, ты не сказала, кто это был.
— Правда? — удивилась администратор. — Так это наши шведки! Анника и Урсула. Старшая мимо меня и пробежала, словно кто за ней гнался. Так вот, я говорю, что непонятно мне…
— Подожди, Катюша, — снова мягко перебила ее Софья. — Когда именно это было?
— Да сразу после ужина, — наморщив лоб, вспомнила девушка. — Ну да! За полчаса примерно, как мне стали в калитку названивать эти хулиганы!
— Ясно, — кивнула управляющая. — Ты молодец, все сделала правильно. Но в следующий раз, если такое повторится, и снова кто-то будет звонить в домофон и молчать, — позови меня, а одна не ходи проверять, хорошо, Катюш? Я сама разберусь. Все, что ты сказала, я боссу сама передам. Сейчас обойду галереи, проверю, что все в порядке, — и отдыхать. Ты тоже не жди, когда босс с друзьями вернутся: у него свой ключ от калитки, они, скорее всего, зайдут с переулка сразу в хозяйский дом. Пойдешь домой или в комнате для персонала останешься?
— Останусь, — кивнула девушка. — Этот балбес Костас, наверное, меня там караулит, вот пусть и помучается. Мобильный я отключу, а сюда названивать он не станет, да и не придет: знает, что калитка на ночь заперта. В следующий раз будет знать, как со мной спорить!
— Не слишком ли ты сурова с женихом, — мягко улыбнулась Софья. — Не сбежит?
— Ничего! Мне бабушка говорила, что их надо в ежиных рукавицах держать. Только я не очень понимаю, что это такое… И при чем тут ежи?
— Ежовых, — поправила управляющая. — Это значит, что надо быть требовательным и суровым по отношению к кому-то, постоянно контролировать и не давать свободы. И ты знаешь, Катюша, я не думаю, если честно, что это лучший способ построить с мужчиной отношения… Я пыталась в свое время именно так себя вести с бывшим мужем. Я тебе как-нибудь потом расскажу, чем дело кончилось. А сейчас — отдыхать!
Управляющая немного грустно улыбнулась гречанке на прощание и направилась в сторону номеров вверх по лестнице. Она обошла обе галереи, везде все было в порядке. Из-за дверей номеров были слышны голоса и смех, звуки включенных телевизоров. Постояльцы отдыхали после ужина и готовились в скором времени отойти ко сну. Дойдя до тамбура, рядом с восьмым номером, Софья услышала звуки гитары. Стены в номере были толстые, и звуки едва пробивались через плотно закрытую дверь на галерею.
Гитара звучала приглушенно, но даже так было понятно, насколько великолепный музыкант играет сейчас в номере с табличкой «8» на двери. Словно разыгрываясь, Пабло сыграл несколько очень быстрых и ярких пассажей, затем полилась испанская мелодия, грустная и печальная. Софья покачала головой: видимо, настроение у испанца и в самом деле было неважным. Она заметила, что Пабло выкатил тележку с остатками ужина из номера и прислонил ее к стене на галерее. Официантка так и не убрала грязную посуду.
Управляющая вздохнула и решила сама отнести поднос с грязной посудой наверх, в мойку: на вилле всегда очень строго следили за чистотой. Видимо, Артеми решила, что раз управляющая отнесет испанцу ужин, то она же и уберет за ним посуду. Или, скорее всего, официантка еще не успела освободиться, наводя порядок после ужина на верхней террасе. Так или иначе, но оставлять поднос здесь нельзя: не хватало еще к утру здесь запахов и насекомых. Этих ос и муравьев потом ничем не вытравишь… Управляющая взяла с тележки поднос и понесла его на кухню.
Как только Софья спустилась по ступенькам, из ниши темного тамбура выступила на свет женская фигура. Перебирая руками по стене, она немного неловко дошла до двери, откуда лилась музыка, и, поджав под себя ноги, села на пол рядом с дверью, практически прислонив ухо к деревянному косяку, выкрашенному в ярко-синий цвет. Невидящие глаза были полны слез, губы дрожали… За дверью одна пронзительно печальная мелодия следовала за другой, пока музыка не сменилась на суровую, гневную и решительную. Гитара, страстно звуча во весь голос, словно звала на бой, заставляя поверить в свои силы, укрепить свой дух перед решающей схваткой и отбросить прочь любые сомнения…
А в это время на ресепшн Катерина, сложив все документы в папки, а папки — на полки шкафа, стоявшего у стены, и собираясь уже идти в комнату для персонала, вдруг хлопнула себя по лбу и пробормотала по-гречески:
— Как же я забыла-то? Надо было все-таки ей сказать… Ведь странно же: обе шведки — а между собой по-английски говорят! Как же так? Первый раз такое вижу! Что бы это значило? Непонятно! Пусть бы мне хоть кто-нибудь объяснил!..
Допивая предложенный Смолевым утренний кофе в пустой гостиной хозяйского дома, пока все его обитатели ушли на завтрак на нижнюю террасу, Софья услышала, как открываются двери в кабинет владельца виллы. Вскоре в гостиной показались Смолев и Пабло, о чем-то негромко говорившие по-испански. Разговор, судя по всему, состоялся, и договаривающиеся стороны пришли к полному взаимопониманию. Софья отметила, что с утра испанец выглядел уже гораздо лучше: гладко выбритый и причесанный, он доброжелательно взглянул на управляющую и застенчиво улыбнулся.
— Так, Рыжая, — тотчас перешел на русский язык Алекс, обращаясь к помощнице, вставшей со стула им навстречу. — Мы решили все вопросы. Все в порядке. Детали потом. Сейчас главное: сегодня вечером Пабло предлагает организовать первый концерт. У него есть мысли по репертуару, я посмотрел, меня все устроило. Я лишь попросил включить пару вещей, что слышал в Петербурге, вот я на бумажке написал тебе названия, — он протянул управляющей небольшой листок, — найдите, пожалуйста, в интернете ноты и распечатайте ему. Нужно будет купить — купите. И если что-то еще нужно будет, тоже найдите, — в общем, помогите парню, — он повернулся к испанцу и перевел ему свои слова.
Тот благодарно закивал и мягко произнес: «Gracias!».[18]
— Сделаем, конечно, — бодро ответила Софья, принимая записку. — Я его тогда забираю, и мы пошли?
— Дорогу в номер он и сам найдет. Никуда на этот раз он с виллы уходить не планирует, сказал, что собирается до самого вечера репетировать. Нам же спокойнее… Так что пусть идет с богом! — ответил Смолев, затем сказал что-то испанцу, — и тот, еще раз улыбнувшись, покинул хозяйскую половину, оставив владельца и управляющую наедине.
— В обед его покормите и больше не беспокойте, пусть до самого концерта репетирует, — задумчиво произнес Смолев. Было видно, что он чем-то озабочен, и вовсе не вчерашней выходкой молодого музыканта. — Поиски нот поручи Катерине. По испанцу — все. А вот у нас с тобой есть еще чем заняться.
Они зашли в кабинет, и Смолев привычно уселся на свое рабочее место, а собеседница осталась стоять у двери, держа в одной руке кружку с недопитым кофе, а в другой — записку, что передал ей Смолев. В ожидании указаний она мельком взглянула на листок, там твердым почерком владельца виллы по-русски и по-английски значилось: «Мерц, «Элегия», Барриос, «Собор». Софья аккуратно сложила записку вдвое и убрала в карман. Алекс перелистнул несколько страниц в своем ежедневнике и озабоченно нахмурил брови.
— У нас с тобой, Рыжая, два срочных дела есть. Первое: завтра фестиваль, а пригласительных билетов у меня до сих пор нет. Катерина не смогла приобрести: в кассах ничего нет. А я уже людей пригласил, как бы краснеть не пришлось… Это раз. Второе: сегодня вечером у нас концерт, а на соседнем участке еще ничего не готово. Найди строителей, пусть со мной срочно свяжутся. Телефон Большого Спироса у Катерины есть, скажи ей, пусть она его вызвонит, пока я завтракаю, а после я к ней сам подойду на ресепшн…
— Дядя Саша, — рассмеялась Софья. — Чего их искать: они уже второй час как стройматериалы разгружают на участке. Одних досок три грузовика пришло. Я утром на пробежку выходила, так они там, как муравьи, шевелятся. Бегу обратно, смотрю: уже фундамент под сцену раствором заливают! Первый раз такое видела, чтобы здесь строители с самого утра были уже на объекте и делом занимались. Чудеса!
— Да ты что? — удивился и одновременно обрадовался Смолев. — Отлично! Ладно, хорошо, я сам к ним схожу после завтрака. Если все получится, пригласим соседей и их жильцов на концерт! — он довольно потер руки. — Сделаем свободный вход. А ты тогда займись пригласительными на фестиваль: завтра открытие, и мы хотим туда поехать. Дозвонись до оргкомитета и, пожалуйста, Рыжая, душу из них вытряси, но чтобы билеты были! Кстати, ты тоже в списке.
— Сколько всего пригласительных? — уточнила Софья, достав из кармана свою записную книжку с вложенной шариковой ручкой и приготовившись записывать.
— Виктор, Тереза, Стефания, Крыловы, мы с тобой, — перечислил Алекс. — Джеймс Бэрроу никак не может определиться, а Лили занята с Кристиной. Так что пока семь, как минимум. Если захочешь, предложи Петросу к нам присоединиться, я не против. Тогда восемь. Едем на весь день, вернемся поздно вечером.
— Петрос?! Он точно не поедет, — рассмеялась Софья, качая головой. — Что ты! Он даже не поймет, что я ему предлагаю: оставить кухню на помощницу, а самому поехать на гитарный концерт! Да еще на весь день! У него точно будет инфаркт. Никаких шансов!
— Тогда семь пригласительных, — нисколько не удивившись, подытожил Смолев, вставая и захлопывая лежащий перед ним на столе ежедневник. Он положил айфон в нагрудный карман рубашки и оглядел стол: вроде, ничего не забыл. И еще раз повторил со значением: — Дозвонись обязательно до оргкомитета и доложи мне по результатам. Все, я на завтрак!
Добросовестная и ответственная, Катерина провозилась без малого час, но нашла и распечатала испанцу целую папку нот, куда вложила еще полпачки чистой бумаги, несколько разноцветных шариковых ручек, тридцатисантиметровую линейку, пару очиненных простых карандашей, точилку и мягкий ластик, — таким образом в точности исполнив все просьбы молодого музыканта. Он открыл ей дверь своего номера по первому ее стуку, принял из ее рук весь пакет, благодарно улыбнулся и снова произнес своим мягким голосом: «Грасиас!». Катерина успела заметить в открытую дверь лишь аккуратно прибранную кровать, лежащий на ней гитарный чехол с гитарой внутри и ноты, разложенные на столе, с которыми, очевидно, юноша работал с самого утра.
А вот у Софьи выполнить поручение Смолева вышло сначала только наполовину: она, проявив известную настойчивость, все же дозвонилась до оргкомитета фестиваля и в итоге получила твердый отказ. Все билеты уже были проданы или забронированы. Наибольшее количество мест забронировало Министерство культуры и туризма Греции.
«Не могу ничем вам помочь, увы! — усталый бубнящий голос куратора из оргкомитета, похоже, говорил правду. Судя по тому, что он охрип, эти слова он повторил за сегодня не один десяток раз. — Поверьте, я совершенно бессилен! С самого утра только и занимаюсь тем, что отказываю всем желающим! Это невозможно, попросту не-воз-мож-но!».
Поднимаясь в невеселых раздумьях по лестнице, управляющая натолкнулась на заскучавшего в одиночестве генерала Интерпола, вышедшего после завтрака к ресепшн: Тереза и близнецы должны были вот-вот спуститься вниз, чтобы всем вместе отправиться на пляж, а Смолев ушел на стройплощадку: проверить, как идут дела с устройством временной сцены.
— А вот и начальник штаба! И почему на тебе лица нет? — генеральский бас мгновенно вывел ее из задумчивости. — Прямо Аленушка у пруда. Не с тебя ли Васнецов картину писал? Та тоже рыжая, если я правильно помню. Отставить тоску-печаль! Докладывай старшему по званию: чем помочь?..
— Дядя Витя, — рассмеялась от неожиданности управляющая, — напугали! Да ничего такого, вернее… Кстати, — моментально нашлась она, вспомнив об обширных связях главы Национального Бюро Интерпола, — а у вас случайно нет знакомых в Министерстве культуры и туризма? Нам бы на гитарный фестиваль попасть. Такая ситуация… — и она в двух словах обрисовала Манну картину.
Тот внимательно выслушал, хмыкнул, достал из кармана мобильный телефон и, дозвонившись куда-то, завел разговор на греческом. Потом вдруг, прикрыв трубку ладонью, обратился к управляющей по-русски:
— Софья, так сколько всего пригласительных? Семь? Или больше надо? Сколько?
— Семь, — подтвердила та, как зачарованная, наблюдая за генералом. — А с кем вы?..
— С министром, — просто ответил Манн и снова перешел на греческий. Было слышно, как мужской голос на том конце «провода» что-то увлеченно рассказывает генералу, словно своему близкому и давнему приятелю. Манн добродушно смеялся и изредка вставлял замечания по ходу беседы. Еще через две минуты он закончил телефонный разговор, произнеся: — Евхаристо поли, Йоргос![19] — и подмигнул управляющей.
— Десять билетов из брони Министерства культуры, на мою фамилию. Будут ждать нас у администратора. Первый ряд, партер, центр. Устроит?
— Ну вы даете, дядя Витя! Конечно, устроит! Вы волшебник! — только и произнесла Софья ошарашенно. — Вот так просто? Здорово! Мы им все оплатим! — поспешила заверить она.
— Еще чего, — хмыкнул генерал, нетерпеливо поглядывая на часы. — Как говорит твой начальник: «Перетопчутся!». После последней операции, когда мы вернули в закрома Греции на двести миллионов евро исторических артефактов, — задержали контрабандистов на таможне с поличным, — министр не то что собственные пригласительные на концерт готов отдать, он готов сам спеть любую арию под окнами офиса Интерпола. Причем, заметь: его слова, не мои… Ну, Рыжая Соня, как теперь дела? Настроение улучшилось? Хандры больше нет?
— Не то слово! — расцвела улыбкой Ковалевская. — Спасибо огромное!
— Ну и лады, — ответил генерал, оборачиваясь на шум к лестнице: его семейство, обвешанное надувными матрасами, корзинками с едой, ракетками для бадминтона, фотоаппаратами и сачками для ловли бабочек, спускалось по лестнице. — Ну наконец-то! Тереза! А то я заждался! Все, Софья, мы на пляж! Саше передай: ждем их со Стефанией на пляже Святой Анны, напротив старой часовни на холме. Он знает, где это. Все, пока!
И счастливое семейство Маннов, весело переговариваясь, спустилось вниз по лестнице на Апиранто, где уже ждала машина, готовая отвезти их к морю.
Большой Спирос не подвел: к вечеру на соседний участок было приятно посмотреть. Строители умело использовали складки местности и на небольшом склоне устроили ступенчатый деревянный настил, поверх которого установили скамьи, стоящие, словно в древнем амфитеатре, полукругом, напротив небольшой круглой сцены, отгороженной со спины высокой деревянной стеной, чтобы звук, отражаясь от нее, шел к зрителям, сидящим в амфитеатре. При желании на пяти рядах длинных деревянных скамеек можно было разместить до сотни зрителей. К сцене подвели электричество, чтобы четыре фонаря освещали происходящее на сцене действо, и расставили небольшие светильники по бокам каждого ряда, чтобы зрителям было удобно. Деревянные скамьи по распоряжению управляющей застелили теплыми пледами: вечерами уже становилось свежо. Дорожки засыпали гравием, а по бокам установили цветы в больших глиняных горшках. Временная концертная площадка была готова!
Катерина, выполняя распоряжение Ковалевской, распечатала окончательно сверстанную программку в сорока экземплярах и вручила пачку присмиревшему Костасу, строго-настрого наказав своему жениху обойти все соседские дома и виллы и вручить жильцам приглашения посетить музыкальный вечер, названный «Испанская гитара на Апиранто». Предварительно Катерина и сама сделала несколько телефонных звонков друзьям и подругам, так что, с учетом постояльцев «Афродиты» и ее персонала, на первый концерт Пабло Гарсия-и-Фернандес набралось больше шестидесяти зрителей.
Сразу после ужина в амфитеатре стали собираться люди. Пани Шиманская в сопровождении Риккардо Висконти, не изменившего своей привычке обматываться длинными яркими шарфами, появилась за полчаса до заявленного времени. Журналист критически осмотрел построенный амфитеатр, с довольным видом покивал и стал что-то шептать на ухо своей спутнице, с лица которой не сходило довольное выражение. Вскоре они заняли место посередине верхней скамьи, откуда был прекрасный обзор и на сцену, и на скамьи амфитеатра, расположенные ниже.
Сиреневый вечер уже сгустил краски, ветер стих, и в вечернем полумраке зрители постепенно заполняли импровизированный концертный зал под открытым небом. Подошли Крыловы и сели с краю на нижней скамье, ближайшей к сцене. Лили привела за руку слегка упиравшегося Джеймса — видимо, она заставила мужа покинуть ужин раньше, чем тот планировал. Джеймс тоскливо смотрел на пустую сцену и нехотя согласился сесть с краю на второй скамье, сразу за четой Крыловых, видимо, надеясь, в случае чего, незаметно ретироваться. Музыкальная пара из Канады зашла сразу за англичанами. Улыбаясь, они сердечно поздоровались с Крыловыми и Бэрроу, огляделись и тоже заняли место во втором ряду, ровно напротив сцены, радостно потирая руки в предвкушении удовольствия.
Подошел и начальник криминальной полиции Наксоса — старший инспектор Теодорос Антонидис, лично приглашенный Смолевым на концерт. Полицейский пришел со своей будущей супругой, миловидной и улыбчивой гречанкой средних лет. Софья встретила их у входа, тепло поприветствовала и провела на их места во втором ряду. Через пару минут прибежали подопечные пани Шиманской, по-прежнему одетые в одинаковые футболки и бейсболки. Они со смехом подталкивали друг друга локтями, пытаясь определиться с местом на скамьях, весело шумели и спорили. Но стоило на верхнем ярусе подняться знакомой им фигуре, осуждающе покачать головой и строго указать на пустую скамью перед собой, как студенты моментально притихли, гуськом поднялись наверх и расселись на отведенной им скамье.
За десять минут до начала появились Виктор и Тереза Манн в сопровождении Смолева и Стефании. Алекс сердечно поздоровался с Крыловыми, с Антонидисом и его спутницей, после чего присоединился к друзьям. Оживленно переговариваясь, они уселись в первом ряду напротив сцены. Смолев что-то рассказывал друзьям, кивая на сцену, где в ожидании гитариста под включенными лампами пока одиноко стояли лишь стул и квадратная деревянная подставка для ноги, напоминавшая небольшую табуретку с отпиленными ножками.
Урсула Викстрём привела сестру, бережно поддерживая ее за руку. Они немного замешкались на входе, но их встретила Софья и подсказала, куда сесть: шведки заняли места на первой скамье справа от Смолева и его друзей. Подходили гости с улицы Апиранто и рассаживались на свободные места. Последними Софья рассадила работников виллы. Вскоре амфитеатр был полон. По рядам ходил Костас и, сверкая белозубой улыбкой, раздавал всем желающим программки.
Еще через пять минут показался и сам «гвоздь программы»: одетый в белоснежную рубашку, черные брюки и черные лакированные туфли, стройный и загорелый, Паблито выглядел отлично. Он поднялся на сцену и, держа в левой руке гитару за гриф, низко поклонился зрителям, прижав правую руку к сердцу. Его встретили дружными аплодисментами. Он начал говорить, и хотя он говорил негромко, оказалось, что его прекрасно слышно даже на верхней скамье — настолько удачной в вечерней тишине оказалась акустика небольшого амфитеатра.
— Друзья, добрый вечер! — он говорил по-английски, видимо, произнося заученный текст. — Я сегодня буду играть для вас. Буду играть музыку, которую люблю. Надеюсь, вы тоже ее полюбите.
Он кивнул и улыбнулся залу, уселся на стул, поставил левую ногу на подставку, положил на ногу гитару, на мгновение замер и, резко тряхнув головой, взял первый аккорд. Веселая испанская песня зазвучала со сцены. Гитара рассказывала немудреную любовную историю, в которой были и переживания двух влюбленных, и надежды на счастье, и долгожданный праздник с деревенскими танцами и веселым застольем. Мелодия, на первый взгляд, простая и незамысловатая, сразу поднимала настроение и заставляла слушателей невольно улыбаться, настолько она была легка, зажигательна и воздушна.
Софья, присевшая на третьей скамье с краю и смотревшая на испанца во все глаза, поразилась, насколько музыка преобразила Паблито. Мрачный, замкнутый, погруженный в себя интроверт исчез, — появился улыбающийся и почти счастливый человек. Закончив первое произведение, он взмахнул правой рукой и даже негромко рассмеялся. Зрители дружно хлопали в ладоши и от души кричали: «Браво!». Настроение в амфитеатре у всех сразу стало приподнятым, почти праздничным.
Пабло дождался тишины и снова заиграл. Он исполнил еще несколько произведений, в том числе и те, о которых просил Смолев. Все они были разными по характеру и темпераменту, но каждое было очень тепло встречено зрителями. Тереза Манн улучила момент и громко прошептала Смолеву:
— Спасибо вам огромное, Алекс! Это такое чудо! Тысячу лет не была с мужем на концерте, — а здесь такое удовольствие! И все благодаря вам!
Генерал в подтверждение ее слов кивнул и показал Смолеву большой палец в знак восхищения: если Тереза была счастлива, — то и Виктор был доволен.
На сцене Паблито встал со стула и, держа гитару за гриф, снова поклонился зрителям.
— А теперь, в заключение, я сыграю вам музыку о моей родине — Андалусии, — сказал он, дождавшись, пока аплодисменты стихнут. — Я хочу, чтобы вы узнали ее так, как знаю ее я. Знаю и люблю.
Гитара начала рассказ негромко и осторожно, словно погружаясь сама и вовлекая слушателей в дорогие ее сердцу воспоминания. В мелодичное повествование то и дело вплетались мотивы народных песен, повторяющиеся рефреном, формируя основу произведения. Музыка становилась все сложнее, несколько самостоятельных мелодий гармонично сплетались в одну, — и вот в ней уже явственно проявились восточные мотивы: казалось, она вела слушателей сквозь века, и перед мысленным взором возникали крепости мавров, дожившие до наших дней: Альгамбра[20] с садами Хенералифе в Гранаде и соборная мечеть Мескита в Севилье, с их невероятными украшениями и богатыми декорациями в форме барельефов, мокарабес — натёков в виде сталактитов, разноцветными керамическими плитками и каллиграфическими надписями — сурами, взятыми из Корана, апельсиновыми садами и нежно журчащими фонтанами в обрамлении пышно цветущих розовых кустов…
Смолев потряс головой — у него возникло полное ощущение, что он снова воочию увидел великолепные дворцы и крепости мавров, сотни лет правивших Испанией. Он искоса взглянул на Стефанию — испанка слушала, как зачарованная, не в силах оторвать взгляда от гитариста. Тереза Манн тоже подалась вперед, следя за каждым движением музыканта, словно не веря своим глазам. Даже генерал, не самый большой поклонник музыки вообще, казалось, помягчел чертами сурового лица и кивал тяжелой головой в такт мелодии. Алекс посмотрел направо: Анника Викстрём слушала испанца с упоением, ее длинные изящные пальцы подрагивали в воздухе, словно она проигрывала мелодию вслед за гитаристом. Ее сестра сидела, склонив голову, и выражения ее лица в сгустившемся сумраке Алекс не смог рассмотреть.
А гитара уже рассказывала о битвах и сражениях, длившихся несколько столетий: высекая искры, звенела сталь от ударов мавританских сабель и рыцарских мечей, а топот копыт тяжелой испанской конницы, сметающей все на своем пути, звучал так явственно, что стоило просто закрыть глаза, чтобы представить себе великие сражения Реконкисты…[21]
Мелодия изменилась, сперва в ней ясно слышался бурный поток Гвадалквивира,[22] зарождающегося в горах северной Андалусии, а потом — его уверенное, полноводное и спокойное течение, несущее людям радость и надежду на лучшее будущее.
Когда Паблито закончил играть, в амфитеатре возникла пауза, словно все слушатели еще какое-то время приходили в себя. Потом многие вскочили со своих мест и, бешено аплодируя, снова и снова кричали «Браво!». Студенты громко хлопали в ладоши и скандировали: «Па-бли-то! Па-бли-то!». Самым громким в восторженном хоре был голос Джеймса Бэрроу, он кричал во весь голос: «Великолепно, черт меня подери! Просто великолепно! А я еще не хотел идти, идиот!». Краснеющая Лили попыталась удержать его от такого откровенного изъявления чувств, но на этот раз ее усилия не увенчались успехом: Джеймс был неукротим.
Дождавшись паузы, Смолев встал, и повернувшись лицом к зрителям, громко произнес:
— Друзья мои, поблагодарим Пабло за замечательный концерт! — и подождав, пока стихнут аплодисменты, он добавил: — Я рад сообщить вам, что теперь эти концерты станут регулярными. Следующий состоится через три дня. Мы всех вас заранее об этом оповестим! Спасибо, что пришли! Мы всегда вам рады на вилле «Афродита»! Хорошего вам вечера!
Провожая расходившихся гостей, Смолев вдруг поймал взгляд Урсулы Викстрём. Она смотрела не на владельца виллы, глаза ее был прикованы к молодому гитаристу, который, смущенно улыбаясь, раздавал автографы обступившим его студентам, расписываясь ярким фломастером прямо на футболках, отчего студенты приходили в буйный восторг. Алекс не сразу понял, что именно выражал этот взгляд шведки. Только несколько часов спустя, проснувшись среди ночи, он, лежа на спине и стараясь не шевелиться, чтобы не разбудить Стефанию, вдруг догадался, и его догадка ему не понравилась: то были разочарование и сожаление.
— Вы же знаете Джеймса, — немного раздраженно пожала плечами Лили. — У него вечно семь пятниц на неделе! То мне его вчера было не загнать на концерт, — видите ли, он «толком еще не распробовал» бугацу с кремом, хотя я лично отдала ему и свою порцию, — то теперь он горит желанием непременно отправиться на Парос!
— На Парос? Ах, он тоже хочет на гитарный фестиваль Хименеса? — догадалась управляющая.
— Все уши мне с утра прожужжал! За одну ночь стал заядлым меломаном! Представляете, Софи? Кто бы мог подумать! Требует, чтобы я немедленно купила билеты «за любые деньги», мол, ради этого он даже отложит работу в музее. И где мне их купить?
Женщины, неторопливо беседуя, медленно поднимались по лестнице после завтрака на нижней террасе. Озабоченное выражение не сходило с лица Лили весь завтрак, и Софья специально дождалась, пока та выйдет с террасы, чтобы поинтересоваться, что именно с самого утра беспокоит супругу почетного директора Археологического музея.
— В этом нет необходимости, Лили, — улыбнулась Софья, выслушав подругу. — У нас есть целых десять пригласительных билетов на открытие фестиваля. Вернее, будут, — поправилась она, — как только мы доберемся до Пароса. На три из них вы можете смело рассчитывать! Возьмите и дочку, Кристине очень понравится на Паросе! Видите, как все очень удачно складывается!
— Неужели? — просияла англичанка, — и озабоченность немедленно исчезла с ее лица. — Какой приятный сюрприз! Даже не знаю, как вас и благодарить, Софи!
— Не стоит благодарности, — покачала головой управляющая. — Мы планируем отплывать на «Афине» сегодня в двенадцать часов. Капитан Василиос отвезет нас на Парос, а вечером заберет обратно.
— Тогда надо срочно собираться? Если мы едем на весь день… — Лили взглянула на часы и всполошилась: — Боже мой! Уже десятый час! Прошу простить, побегу, потороплю Джеймса! Он терпеть не может опаздывать.
— Встречаемся на пристани в полдень! — предупредила управляющая уже убегающую англичанку. — Но без вас мы не отплывем, Лили, не беспокойтесь!
Та обернулась, просияла благодарной улыбкой и помахала рукой в ответ.
Ну вот, все билеты пристроены, с облегчением подумала Софья, все участники оповещены: Смолев, Стефания, Василий Аркадьевич с супругой, Виктор и Тереза, плюс вся семья Бэрроу и она сама. Ровно десять человек.
С капитаном Василиосом, владельцем двухмачтовой шхуны «Афина», она связалась по поручению босса еще накануне и обо всем договорилась.
Крепкий моряк лет пятидесяти, краснолицый, широкоплечий, с черной, как смоль, окладистой бородой, часто оказывал владельцу «Афродиты» услуги по перевозке грузов и пассажиров. Бэрроу тоже прекрасно знали и самого Василиоса, и его любимицу-шхуну: в свое время они арендовали ее на целый сезон для подводных археологических раскопок, когда была найдена римская онерария,[23] полная амфор. Супруги Бэрроу тогда дневали и ночевали на «Афине» почти два месяца подряд. Джеймс с тех пор специально выписывал для капитана из Англии его любимый табак «Черный Кавендиш» в знак искренней признательности за оказанную неоценимую помощь.
Капитан «Афины» был хорошо известен на островах Кикладского архипелага. Много лет он совершал рейсы по маршруту Миконос — Парос — Наксос — Аморгос — Санторини, перевозя туристов и разнообразные грузы. Поговаривали, что в былые времена Василиос зарабатывал и вовсе неплохо, не гнушаясь и контрабандой. Но те времена давно прошли, уступив место туристическому буму; в сезон и шхуна, и экипаж были нарасхват. Хуже, когда спрос заканчивался.
Иногда, в дождливое и ветреное межсезонье, сидя в таверне за рюмкой горячего ракомело в ожидании клефтико[24] из козлятины и глядя в окно на бушующий шторм, бородач, тщательно прочищая свою трубку от табачного пепла и постукивая ей по краю глиняной пепельницы, недовольно ворчал, что за свою долгую жизнь по собственной воле никогда не провел на суше более трех дней подряд, и будь он проклят, если не выйдет в море сразу же, как только ему позволит погода.
«На этой суше, — любил он повторять, недоверчиво буравя случайного собеседника черными глазами из-под косматых бровей, — добра не жди! Да и людишки тут, через одного, — так себе! Мелочь людишки-то! Барахло! Никому доверять нельзя. За редким исключением… Нечего мне здесь делать, на суше!».
Неудивительно, что многие островитяне считали капитана, во-первых, не слишком приятным собеседником, а во-вторых, безнадежно одержимым морем. А когда погода вдруг устанавливалась и можно было даже поднять паруса, поймав попутный ветер, чтобы сэкономить на солярке, «Афина» немедленно покидала порт, словно ее неугомонного капитана и в самом деле куда-то гнала неутолимая жажда странствий.
Пассажиры шхуны, расположившись с удобством на обеих палубах «Афины», во время переходов от одного острова к другому могли наблюдать, как попыхивая большой трубкой и выпуская огромные клубы ароматного дыма, грек стоял часами на мостике, широко расставив ноги и держась за штурвал. Здесь Василиос был в своей стихии. Ощущая себя со шхуной единым целым, капитан время от времени бросал взгляды на навигационные приборы, на бегущую воду за бортом и на кружащих в небе беспокойных чаек. «Афина» отлично слушалась руля, послушно отзываясь на малейшее движение штурвала, дизельный двигатель вращал гребной винт, попутно передавая легкую вибрацию на корпус, форштевень привычно резал волну, а за кормой белела полоса пены. Все было в порядке, и все было под контролем капитана. «То-то и оно! Это тебе не какая-нибудь там суша!» — частенько бормотал он с довольным видом себе под нос.
Пассажиры, из тех немногих, кто допускался на мостик, часто замечали лежащий рядом с капитаном роскошный деревянный футляр, но не все знали, что в нем хранится еще одна гордость капитана: изготовленный мастерами немецкой фирмы «Зауэр» устрашающего вида двуствольный дробовик четвертого калибра. Произведенный по специальному заказу, он был заряжен патронами с восьмимиллиметровой картечью. Василиос называл эту двустволку, о которой на островах ходили легенды, «Большая Берта». Огневая мощь ее двух стволов была вполне сравнима с небольшой вертлюжной пушкой, что в свое время устанавливались на торговых судах для защиты от пиратов. Василиос ни от кого не скрывал, что в случае необходимости, для защиты экипажа или пассажиров шхуны, он был готов пустить оружие в дело не раздумывая. Зная характер капитана, все местные островитяне верили ему на слово.
Без пяти двенадцать к причалу, где была пришвартована «Афина», подошли четверо.
Смолев привез в порт супругов Крыловых на машине: Василий Аркадьевич еще был слишком слаб, чтобы совершать длинные пешие прогулки, и сам от виллы до пристани он бы попросту не дошел. Стефания, Тереза и Рыжая Соня были уже в порту. Часом раньше они отправились в торговый центр Пагонис, чтобы выбрать себе по новой кожаной сумочке ручной работы, потом собирались пройтись по портовым лавочкам с украшениями. Они должны были появиться с минуты на минуту.
Ничто так не стимулирует женщин к покупкам, тоскливо думал Алекс по дороге в порт, как возможность немедленно продемонстрировать окружающим свои обновки. Сам он с трудом переносил походы по магазинам, они его раздражали, но свою точку зрения Стефании не навязывал: не хотел выглядеть в ее глазах старым брюзгой, поэтому ее идее посетить торговый центр перед поездкой на фестиваль противиться не стал. Генерал с радостью присоединился к Смолеву и Крыловым. Виктор также терпеть не мог ходить за покупками, и Тереза старалась избавить мужа от этих мучений.
В порту было малолюдно: подходило время традиционной дневной сиесты. С десяток пришвартованных парусных яхт замерли на своих стоянках у причала; их владельцы разошлись по магазинчикам и местным тавернам. Рыбаки уже распродали свой утренний улов и отправились по домам отдыхать до вечера. Лишь в самом конце пирса, у пары видавших виды баркасов, на составленных друг на дружку пластиковых ящиках сидели старики и сосредоточенно чинили потрепанные сети, быстро орудуя инструментами. Они изредка вступали друг с другом в беседу, перебрасываясь между собой короткими фразами и посмеиваясь. Упитанные чайки сонно дремали на нагретых солнцем камнях. В марине царил полный штиль, хотя за каменным волнорезом море легко играло волнами, то и дело насылая их с шелестом на бетонный мол, словно стараясь раздвинуть свои границы. Солнце стояло высоко, но не палило, как летом, а приятно согревало. Мальчишки лет тринадцати, устроились на парапете и, весело болтая босыми ногами, удили какую-то мелочь. Пара худых портовых кошек, флегматично застывших рядом с ними в ожидании улова, пребывали в обманчивой апатии перед схваткой за добычу. Двухмачтовая шхуна, готовая к отплытию, довершала общую картину. Ее сверкающие борта, выкрашенные в ярко-красный цвет, отражали солнечные лучи и бликующую воду лагуны. Над кормой гордо реял бело-голубой греческий флаг.
— Какая красавица! — воскликнула Анна Крылова, с восхищением рассматривая шхуну. — Вася, ты только посмотри! Никогда в жизни не плавала на такой!
— Не ходила, — посмеиваясь, поправил ее супруг. — Моряки говорят, «не ходила»!
Василий Аркадьевич в предвкушении поездки по морю на соседний остров словно помолодел и выглядел значительно лучше: лицо его разгладилось, глаза заблестели.
— Помню, в юности ходили мы по Ладоге на рыбацком баркасе, — доверительно сообщил он Смолеву и Манну, стоявшим рядом. — Была у нас рыболовецкая артель, ловили судака, корюшку, ряпушку, сига… Сейчас уже всего и не помню, больше сорока лет прошло! Пару раз даже попадали в шторм. На Ладоге с этим проблем нет: погода меняется каждый час. Но когда удавалось выйти в море и проверить сети, — какой был улов! Ароматная уха, а уж копченые сиги… Вкуснотища! А какие у нас были тогда в экипаже колоритные личности!.. Просто бери и вставляй в книгу!
— Я сейчас вас познакомлю с не менее колоритным персонажем, вашим тезкой, — улыбнулся Смолев, заметив, что капитан спустился с мостика и направляется к ним. — Вам понравится… Он вполне прилично говорит по-английски, так что проблем с общением у вас не будет. Знакомьтесь: капитан Василиос!
Грек, сойдя по трапу на пристань, крепко пожал руки Смолеву, Манну и Крылову, поклонился супруге профессора и, степенно оглаживая левой рукой свою великолепную бороду, пророкотал густым басом:
— Очень приятно познакомиться! Капитан Василиос, можно просто «капитан». Добро пожаловать на борт! Погода как раз для небольшой прогулки! Будут ли еще пассажиры? — обратился он за уточнением к Смолеву.
— Добрый день, капитан, — сказал Алекс, взглянув на наручные часы. — Да, еще будут. С минуты на минуту. Немного подождем. Я попрошу вас провести небольшую экскурсию по вашей шхуне для наших гостей: они видят ее впервые. А мы с генералом постоим пока здесь, на пирсе.
— Договорились! — немедленно согласился грек и пригласил Крылова и его супругу взойти на борт, указывая на широкий трап с металлическими леерами.
Помощник капитана, молодой матрос лет тридцати пяти, протянул руку, чтобы помочь сперва Анне, а затем и профессору сойти с трапа на палубу. Капитан повел гостей по правому борту, что-то при этом объясняя. Смолев проводил их взглядом. Минут десять это точно займет: капитан был отменным рассказчиком, и пара историй у него всегда были про запас, как раз на такой случай. А потом нужно отчаливать. Где же дамы? Они уже должны были быть на месте. Не хватало еще опоздать на концерт!
— Вон бегут, — понимающе хмыкнул Манн, указывая рукой в сторону променада. — Не закипай, все по графику.
И правда, три пассажирки спешили к шхуне. Они шли быстрым энергичным шагом, весело переговариваясь между собой и размахивая яркими пакетами. Судя по всему, поход в торговый центр сложился удачно, догадался Смолев.
— Дядя Саша, не смотри на нас так сурово, мы опоздали всего на семь минут! — весело сообщила боссу управляющая по-русски. — Зато мы купили отличные сумочки и сандалии из кожи. Улыбнись, дядя Саша, не гляди таким букой! Мы отлично провели время! Гостьи очень рады! Все счастливы и довольны!
Словно в подтверждение ее слов, Стефания подскочила к нему и нежно чмокнула в щеку.
— Довольны? Ну тогда и я тоже, — быстро смягчившись, ответил Смолев и скомандовал по-английски: — Все на борт! Пора отчаливать!
— Как отчаливать? А что, Бэрроу уже здесь? — удивилась Софья. — Неужели они нас опередили?
— А Бэрроу тоже едут? — еще больше удивился Алекс. — И когда ты собиралась мне об этом сказать?
— Сразу же, как только тебя увидела бы, — улыбнулась Софья. — Вот увидела — и говорю, — она оглянулась в сторону променада, присмотрелась и воскликнула: — И нечего переживать: вон уже бегут, все трое!
Лили и Кристина обогнали Джеймса на несколько десятков метров: бегать археолог толком не умел, как, впрочем, и плавать. Девочка первой подбежала к Софье, и, радостно смеясь, запрыгнула к ней на руки, та закружила ее в крепких объятиях. Кристина залилась счастливым смехом. Стоящие на причале немедленно заулыбались и сердечно поздоровались с подоспевшей за дочкой Лили.
Завязался разговор.
— Простите, друзья, надеюсь мы вас не очень задержали! — немного запыхавшись, произнес Джеймс, подбегая вслед за своим семейством. Он остановился, переводя дыхание, смущенно улыбаясь, и развел руками. — Непредвиденные обстоятельства вынудили меня задержаться всего на… на… — он взглянул на свои часы и немедленно стал пунцовым, — целую четверть часа?! Совершенно непростительно для англичанина! Стыд и позор! — с виноватым видом он достал из кармана пиджака белоснежный платок и стал обмахиваться им, как веером.
— Извините его, Алекс, — вступилась Лили за мужа, делая знаки дочке спуститься на землю, но та упрямо качала головой, крепко вцепившись в Софью, как ленивец в эвкалипт. — Джеймс не виноват: он что-то втолковывал вашим новым постояльцам. Двое мужчин поймали его у калитки и всю эту четверть часа мотали из него душу, оттого-то мы и задержались. О чем там шла речь, Джеймс?
— Нашим новым постояльцам? Мы кого-то упустили? — снова удивился Смолев и вопросительно посмотрел на управляющую. Та недоуменно пожала плечами. — У нас есть новые постояльцы? Очень любопытно! — пробормотал он себе под нос по-русски.
— Да, о чем там шла речь, Джеймс? — заинтересованно подхватила Софья, аккуратно спуская Кристину с рук на бетон причала и передавая Лили. — Что за двое мужчин?
— О, милейшие люди! Имен, правда, я не запомнил, — махнул рукой Джеймс. — Обратились ко мне с вопросом, стоило нам только выйти из калитки на Апиранто… То ли испанцы, то ли итальянцы. Стояли с багажом прямо у калитки. Очень вежливые. Я же не мог им отказать! Планируют со дня на день заселиться к вам на виллу, Алекс. Я еще подумал, что вам нужны жильцы в конце сезона…
— О чем они тебя спрашивали, дорогой? — повторила свой вопрос Лили, крепко держа дочку за руку: девочка заметила кошек и порывалась их погладить.
— Спрашивали, хорошо ли кормят на вилле! — Джеймс восторженно фыркнул, как слон на водопое, и махнул рукой. Обе кошки одновременно вздрогнули и отошли на пару метров подальше от компании, стараясь при этом не выпускать юных рыбаков из виду. — Хорошо ли кормят! — саркастически повторил он. — Бьюсь об заклад, они сроду такого не едали! Пришлось перечислить все блюда, что я перепробовал за неделю — и это произвело на них впечатление!
— А что еще?
— Спрашивали, много ли гостей, кто и откуда. Не шумно ли по ночам, достаточно ли толстые стены, не слышно ли соседей. Очень переживали, что не могут лично переговорить с владельцем и управляющей. Я им сразу объяснил, что сегодня до позднего вечера на вилле почти никого не будет, ведь все уезжают на концерт, и посоветовал обратиться на ресепшн. Они сказали, что так и сделают. Вот и весь разговор!
— Ясно, спасибо, Джеймс, — машинально отреагировал Смолев и прибавил по-русски для управляющей: — Чепуха какая-то… Но сейчас времени нет. Будем разбираться, когда вернемся: кто такие и откуда… — И перейдя снова на английский, обратился ко всем собравшимся: — Хорошо, что мы все в сборе. А теперь — все на борт!
Между островами Наксос и Парос кратчайшее расстояние невелико: всего около шести километров. Но задача усложнялась тем, что и Хора Наксоса, и столица Пароса — Парикия, находятся на западных побережьях своих островов, а это значило, что шхуне придется не только пересечь пролив, разделяющий острова, но и обойти Парос с севера, а потом какое-то время двигаться вдоль западного побережья до столицы. Таким образом путь удлинялся более чем втрое, — до двадцати километров.
Переход должен был занять минимум час. Пассажиры с удобством распределились по шхуне: кто-то уселся на скамьи вдоль бортов, кто-то поднялся на второй этаж, где стояли удобные раскладные лежаки и пластиковые кресла. Теплое солнце, плеск волн за бортом, негромкий гул дизеля и легкая качка, скорее убаюкивающая пассажиров, чем неприятная, — все это вместе вскоре привело к тому, что большая часть пассажиров через двадцать минут уже безмятежно спала в креслах и шезлонгах.
Смолеву не спалось. Он никак не мог выбросить из головы историю с двумя непонятными «новыми постояльцами», о которых рассказал Джеймс. Как минимум, решил он, надо предупредить персонал. Опасаясь, что словоохотливая Катерина заговорит его по телефону, да и шумновато было на палубе, пришлось бы беседовать в полный голос, а это разбудило бы сладко дремавших пассажирок, он просто отправил консьержу смс, в котором предупредил, что к ней могут обратиться, и посоветовал никуда со стойки ресепшн до его возвращения не отлучаться. Если возникнет необходимость, — немедленно ему звонить в любое время.
Получив в ответ бодрое: «Да, босс! Не волнуйтесь, здесь Костас, мы вас дождемся!» Смолев покачал головой. Когда эта буйная влюбленная парочка была вместе, — покоя не жди! Он вздохнул, потом пожал плечами. По крайней мере, Катерина не одна. Справятся! Алекс прислушался к негромкому разговору, что вели на нижней палубе Крылов и Ковалевская.
— Василий Аркадьевич, — донеслось до Смолева снизу. — Но как же такое может быть? Пушкин — и вдруг Дюма? Почему? Зачем? Это же просто чепуха какая-то! Я в это не верю!
Алекс хмыкнул. Он понял, что Рыжая наконец-то смогла задать Крылову так долго мучивший ее вопрос. Когда-то Манн сообщил ей конспирологическую версию превращения русского гения поэзии в не менее гениального столпа французской литературы. И все это время гипотеза не давала ей покоя. Крылов, помимо истории Средних веков, почти тридцать с лишним лет занимался изучением биографии «солнца русской поэзии», заслужив в научных кругах известность авторитетного пушкиноведа.
— Александр Сергеевич был великий мастер на разного рода мистификации, Сонечка, — довольно посмеиваясь, ответил профессор. Было слышно, что тема его очень увлекает. — Сколько лет я в пушкинистике — и до сих пор не перестаю удивляться его озорству, придумкам, розыгрышам… Очень бойкого ума и темперамента был человек, очень!
— Ну, розыгрыши я еще могу понять, но когда говорят, что его не убили на дуэли, а он сбежал во Францию и стал Александром Дюма — я в это не верю! Вот вы сами в это верите?
— Понимаете, Сонечка, — задумчиво ответил Крылов, — чем больше я узнаю о поэте и тех временах, тем больше мне кажется, что все может быть. Я ничего не берусь отрицать…
Его слова долетали снизу, заглушаемые плеском волн, и Алексу приходилось прислушиваться, чтобы разобрать, что именно говорил ученый.
— Пушкин был человеком выдающихся способностей, в частности, лингвистических… Мало кто знает, например, что первое свое стихотворение он написал на французском языке. Да и вообще, по воспоминаниям современников, он говорил по-французски настолько блестяще, что его товарищи по лицею так его и прозвали: «Француз»! И это при том, что французский тогда был практически вторым государственным языком, и на нем говорило все дворянство. Даже на их фоне поэт выделялся. А его розыгрыши с авторством литературных произведений? Здесь до нас дошло очень много фактов. Вот, например, вы знаете, что гениального «Конька-Горбунка» написал вовсе не никому не известный студент из Тобольска Петр Ершов, а сам Пушкин?
— Что-то я где-то об этом слышала, — задумчиво сказала Софья.
— Считайте, что это уже доказано! И еще многие другие свои стихи Пушкин или сам подписывал другими именами, или просил своего издателя проставить любое имя, которое тому вздумается вписать. Иногда даже не имена, а числа, так называемые «цифронимы». Прозу, кстати, тоже. Помните «Белкина Ивана Петровича»? Целый цикл повестей вышел под этим псевдонимом, а настоящее имя автора не было указано. Это теперь все образованные люди знают, кто написал «Повести Белкина», а тогда — на Пушкина не было даже и намека. Он снова выдал свои произведения за чужие.
— Но зачем? — искренне недоумевала управляющая. — Какой во всем этом смысл?
— Иногда это было необходимо по соображениям цензуры, — негромко откашлявшись, ответил профессор. — Порой это были дружеские розыгрыши или пробы пера в новых жанрах… Правду сказать, первые опыты в прозе у поэта были не столь удачны, как его гениальные стихотворные труды. Бывали и разгромные рецензии его на собратьев по литературному цеху… Иногда он просто не хотел, чтобы все понимали, кто стоит за теми или иными строками, посвященными дамам, ведь он был семейным человеком. Он бы скомпрометировал и себя, и ту, которой писал.
— А как же издатели? Зачем им публиковать неизвестно кого? — не сдавалась Софья.
— Издатели все понимали, ставили другое имя на обложке или находили живую замену. Взять того же совершенно бесталанного Ершова: платили бедному студенту пятьсот рублей отступных, а основной гонорар доставался настоящему автору произведения. Ведь произведение оставалось гениальным — как в случае с «Горбунком» — и говорило само за себя!
— Я понимаю… И много у него было псевдонимов?
— Известны, как минимум, с десяток псевдонимов Пушкина, которыми он подписывался, когда не хотел ставить свое имя…
Вскоре «Афина» изменила курс, обходя Парос с севера, и боковой ветер основательно заглушал разговор. Порой до Смолева долетали теперь только обрывки фраз.
— Но почему Дюма? — скорее догадался, чем услышал он вопрос, заданный Софьей.
— Считается, что существует очень много знаковых совпадений между этими двумя великими людьми, чтобы эта гипотеза в последние годы начала рассматриваться всерьез… Каких? Да взять хотя бы их внешность. Молодой Дюма и Пушкин — одно лицо, только у Дюма нет знаменитых пушкинских бакенбардов, а есть небольшие щегольские усики. Но сбрить первые и отрастить вторые совсем не трудно, согласитесь!
— Да уж, — несколько растерянно согласилась Софья.
Смолев улыбнулся: похоже, Рыжая была уже не так уверена в своей правоте.
— Оба смуглые лицом, голубые, навыкате, глаза, вьющиеся волосы, — продолжал перечислять профессор. — Происхождение, объясняющее внешнее сходство, тоже совпадает: африканские корни у обоих. Буйный и необузданный темперамент, страсть к любовным похождениям, обостренное чувство справедливости, постоянная готовность к дуэли, бесспорный литературный талант, — один портрет на двоих! Да еще и зовут обоих Александрами. Кстати, вы никогда не знали, что именно Дюма считается эталонным переводчиком Пушкина на французский язык? Очень любопытный факт, не правда ли?
Ответа Ковалевской Смолев снова не расслышал из-за налетевшего порыва ветра.
— Да, это признавали еще и его современники. Считается, что после смерти Пушкина в Петербурге в тысяча восемьсот тридцать седьмом году, во Франции, как черт из табакерки, вдруг появляется великий французский писатель Александр Дюма, и, как из рога изобилия, начинают сыпаться исторические и приключенческие романы.
— Неужели до этого Дюма ничего не написал?
— Ничего, что заслуживало бы хоть какого-то серьезного внимания. Еще одно совпадение: оба были талантливыми историками и много работали в архивах. Дюма вообще считается чуть ли не родоначальником французской исторической науки. И тоже, кстати сказать, самым крупным литературным мистификатором того времени!
— Да, я знаю, что многие из его романов написаны не им, а его «литературными неграми». Путаница какая-то! Пушкин писал сам, а подписывался чужим именем. Дюма скупал чужие труды, а ставил свое имя… Но зачем? Голова кругом!
— Совершенно верно! И еще каким кругом! — рассмеялся профессор. — И не только у вас, Сонечка, а еще и у многих маститых литературоведов! Думаю, что все просто: деньги! К тому времени имя Дюма на обложке означало гарантированную славу и гонорары. Если на миг допустить, что Александр Дюма и Александр Пушкин — одно и то же лицо, то выходит, что поэт понял, что стихами на французском он не сможет заработать себе на жизнь, и выбрал другой, более прибыльный жанр, в котором оказался не менее гениален. И еще один очень интересный факт, который сближает этих великих людей: оба издавали за свой счет литературные журналы! Пушкин издавал журнал «Современник», а Дюма — «Мушкетер». Как говорится: привычка — вторая натура!..
Алекс поднялся из своего кресла, заботливо укрыл пледом дремавшую в соседнем шезлонге Стефанию — ветер становился сильнее — и, стараясь ступать бесшумно, спустился по лестнице на нижнюю палубу, где присоединился к Манну, сидевшему с закрытыми глазами в кресле на самой корме. Но Смолев знал, что генерал не спит. Алекс молча опустился в соседнее кресло. Ковалевская и Крылов продолжали оживленно беседовать.
— А ты что думаешь? — не открывая глаз, негромко спросил Манн. — Зачем, по-твоему, это могло ему понадобиться?
— Долги, несчастливый брак, цензура, тоска по свободе творчества, — пожав плечами, перечислил Смолев, вытягивая ноги и устраиваясь поудобнее. — Кто знает? Захотел начать все с самого начала. Заново. С чистого листа. А кто бы на его месте не захотел?
— Ты представляешь себе масштаб аферы и количество вовлеченных в нее людей? — генерал приоткрыл один глаз и недоверчиво воззрился на Смолева. — Жена, родственники, друзья, официальные лица… Нет, Саша, это не самодеятельность. Если вообще это так. Здесь, друг мой ситный, что-то гораздо более сложное, чем просто побег в другую жизнь. Здесь отлично спланированная и блестяще осуществленная спецоперация. Эх ты, разведка… Василий Аркадьевич, — повысив голос, генерал обратился к профессору, сидевшему у противоположного борта, — простите, что вмешиваюсь в вашу чрезвычайно увлекательную беседу… Подскажите, а по какому ведомству у нас служил Александр Сергеевич? Коллегия иностранных дел? Ну разумеется! Спасибо! — И, повернувшись к Смолеву, добавил: — Что и следовало доказать. Все ясно как божий день. Вспомни, чем в те годы занималась коллегия иностранных дел.
— Резидент?
— Безусловно. Наш человек в Париже.[25] И все бы хорошо, да характер был уж очень бойкий. На первых порах едва не прокололся. Ты знаешь, какой был первый роман Дюма?
— Нет, — качнул головой Смолев.
— «Учитель фехтования». Вышел в тысяча восемьсот сороковом году. Знаешь, о ком он? Ни за что не догадаешься! О декабристах! Об Анненкове и о других друзьях-лицеистах самого Пушкина. Ничего подобного никакой француз Дюма написать никогда бы не смог, потому что нафантазировать все это было просто невозможно, надо было знать фактуру. Так много и подробно, в таких мельчайших деталях, включая диалоги, о декабристах мог знать только русский, который был с ними близок. У Дюма просто не было шансов. Именно тогда я впервые стал относиться к этой версии всерьез.
— Может быть, у него были источники? — резонно предположил Смолев.
— Да, там есть ссылка на мемуары какого-то француза, который, вернувшись из России, передал, якобы, свои записи Дюма, а уж он, по этим записям, якобы, написал роман… И прочее! — Манн пренебрежительно махнул рукой. — Мол, «мопед не мой, я только объявление разместил». Избитый прием, который сам же Пушкин, а потом и Дюма использовали много раз. Таинственная рукопись неизвестного происхождения, случайно попавшая в руки писателя… Для доверчивой и неискушенной публики девятнадцатого века этого объяснения было достаточно, но нам сегодня — уже нет.
— Да, прием известный, — согласился Алекс. — И у Гоголя, и у Пушкина, и у Дюма… Да много у кого, тут ты прав. Действительно, шито белыми нитками. И что с этим романом? Имел успех?
— В России? Колоссальный. Николай I, кстати, немедленно его запретил, поэтому он распространялся в копиях, как самиздат в эпоху застоя. И еще, — генерал поднял вверх палец, — с чего бы вдруг все тот же Николай оплатил все долги Пушкина и назначил содержание его семье? Причем, пенсия была назначена по тогдашним меркам генеральская… Неувязочка: официально поэт был на крайне низких должностях.
— Не знаю, — покачал головой Смолев. — Для меня самого это всегда было загадкой.
— Загадки, загадки… Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой, — Манн встал и потянулся, разминая мышцы. — Вот что, Саша, а давай-ка сегодня обойдемся без них, этих самых загадок, и просто отдохнем! Для разнообразия!
— Поддерживаю! — одобрил Смолев.
— Как думаешь, нам еще долго идти?
Алекс поднял голову: шхуна уже шла вдоль западного побережья Пароса.
— Нет, думаю, минут пятнадцать.
— Успеваем, — кивнул генерал, снова устраиваясь в кресле. — А насчет Пушкина… Он велик и гениален. И точка! А если он же еще и Дюма — то велик и гениален вдвойне.
Смолев оказался прав: через четверть часа «Афина» уже вошла в порт Парикии и пришвартовалась к пирсу. Сердечно поблагодарив капитана и членов экипажа, пассажиры сошли на берег и направились к отелю «Royal Paros Resort & Spa», в большом зале которого и должен был состояться юбилейный концерт.
Рядом с отелем было заметно оживление: группы людей с программками в руках толпились у входа и что-то радостно обсуждали. В толпе ходили страждущие меломаны с печальными лицами, которым не досталось билета, и спрашивали, нет ли у кого лишнего. Многие из собравшихся были знакомы между собой, они радостно приветствовали друг друга и расспрашивали о новостях. Было видно, что собралось большое количество музыкантов, многие были со своими инструментами. Некоторые сидели с гитарами прямо на траве и на скамьях и что-то наигрывали.
Софья предложила подождать ее и умчалась к администратору. Компания в ожидании управляющей удобно расположилась в тени развесистого платана на скамейках и весело болтала, предвкушая приятное времяпрепровождение.
— Ура! Вот билеты! — обрадованно сообщила Софья, вернувшись через пять минут. — Все десять. Администратор стоял передо мной по стойке смирно, дядя Витя, и ел глазами. Сказал, что мы «VIP-гости самого министра», у нас, мол, будут самые лучшие места, а «директор концертного зала лично к нам подойдет перед концертом удостовериться, удобно ли мы устроились»! Странно даже, что нет оркестра, ковровой дорожки и почетного караула!
— Ого! — немедленно отреагировал Смолев. — Это с чего вдруг такие китайские церемонии? Рыжая, я опять чего-то не знаю?
— Дядя Саша, это наша с дядей Витей тайна, не обращай внимания! — весело сказала Софья. — Ты поставил задачу достать билеты, мы ее выполнили! Ты — босс! Тебя такие мелочи не должны волновать!
Генерал одобрительно хмыкнул и показал Софье большой палец.
— Ясно, — сокрушенно кивнул Алекс, беря Стефанию под руку и приглашая остальных последовать за собой. — Снова спелись за моей спиной. Ну что, идем в зал? До концерта — полчаса.
Они направились ко входу в отель, влившись в поток зрителей, двигавшийся по направлению к концертному залу. Тот оказался камерным, всего на триста мест с небольшим. В сущности, это было универсальное и довольно просторное помещение, которое использовалось отелем для различных торжественных мероприятий: здесь проходили балы, приемы, выставки и концерты.
Люди постепенно заполняли пространство, рассаживаясь на составленные в ряды удобные мягкие кресла. Многочисленные распорядители встречали входящих и лично провожали к предназначенным для них местам, поскольку ни на рядах, ни на самих креслах нумерации не было.
— Господин генерал! — раздался звучный, хорошо поставленный баритон. Обратившийся говорил по-английски. — Генерал Манн! Добро пожаловать, сэр!
Все обернулись. К компании друзей подошел безупречно одетый мужчина лет пятидесяти с благородной сединой на висках. Казалось, на его смокинге нет ни единой складки.
— Риккардо Фарина, управляющий отелем, к вашим услугам! — отрекомендовался он с вежливым поклоном. — Господин министр оказал мне честь и обратился с просьбой встретить вас и ваших друзей. Я лично провожу вас к вашим местам, дамы и господа, прошу вас следовать за мной! Прошу, прошу!
— Благодарю вас, синьор Фарина, — со спокойным достоинством отреагировал генерал, весело подмигнул ошеломленной Софии, торжественно предложил руку Терезе, и они последовали за управляющим.
— Они что, знакомы? — спросила по-испански Стефания, в свою очередь беря Смолева под левую руку. — Как он узнал генерала?
— Помнишь бал, что был здесь пару месяцев назад? На него еще прилетел премьер-министр Греции и лично выразил Виктору свою глубокую признательность за «неоценимые услуги, оказанные Интерполом Греческой Республике», — негромко ответил Алекс на ее родном языке, следуя за Маннами. — Думаю, что именно тогда Фарина его и запомнил.
За Смолевым и Стефанией шли Крыловы, затем — англичане, а Софья замыкала колонну.
В зале с каждой минутой становилось все больше людей. Двигаясь мимо очередной большой и шумной компании, заслонившей ей дорогу, Софья немного замешкалась и вынуждена была остановиться, пропуская людей. Она помахала рукой оглянувшемуся Смолеву в знак того, что будет через минуту, и спокойно ждала, пока проход освободится. Ее взгляд скользнул вбок, вдоль сцены. Она увидела, как там открылась дверь, ведущая за кулисы, откуда вышел молодой парень в джинсах и футболке, показавшийся Софье странно знакомым. Она не успела подумать о том, насколько он похож на Пабло, как парень с мрачным выражением на лице смешался с публикой и совершенно растворился в толпе. Ковалевская решила, что ей просто показалось. Скоро проход был свободен, и она быстро присоединилась к своим спутникам. Все уже сидели на своих местах, но управляющий отелем ждал ее. Он, вежливо поклонившись, указал на свободное кресло, помог ей сесть и вручил программку фестиваля.
— Желаю вам приятного вечера, дамы и господа, — с достоинством произнес Риккардо Фарина, улыбнулся ослепительной голливудской улыбкой и покинул их.
— Вот это сервис! — восхищенно прошептала Лили. — Что ты скажешь, Джеймс?
— Что тут скажешь, дорогая, — несколько рассеянно отреагировал Бэрроу, изучая программку, — У него прекрасный дантист. А сам он просто ми…
— Милейший человек! — хором закончили за него Лили и Софья и весело рассмеялись.
Вскоре зал был совершенно полон. На какое-то время все замерло, но ожидание публики вскоре было полностью вознаграждено: в полной тишине на сцену медленно поднялся грузный мужчина высокого роста с роскошной седой шевелюрой, напоминающей львиную гриву. Одетый в приличествующий событию парадный фрак, он вышел на середину сцены и, не доходя двух шагов до микрофона, застыл, склонив голову на грудь. Затем раздался звучный голос откуда-то сверху и сзади: «Дамы и господа! Мигель Антонио Перес Хименес!» Юбиляр вскинул голову и шагнул вперед, в пятно света от ярко вспыхнувших прожекторов, широко раскинув в театральном жесте руки в стороны, словно он пытался обнять разом весь зал. В ответ зал оглушительно взорвался овацией. Загремели фанфары. Испанец смотрел на зрителей со счастливой улыбкой патриарха. Так он стоял несколько минут. Аплодисменты не смолкали. Смолев, присмотревшись, увидел, что по щеке испанца скатилась слеза. Затем юбиляр все-таки взял в руку микрофон. Рука его взволнованно дрожала.
Хименес говорил по-английски с сильным испанским акцентом, но говорил уверенно. Было видно, что язык он знает прекрасно. Поблагодарив всех собравшихся, композитор объявил, что премьера его нового произведения состоится в последний день фестиваля, через три дня. Он пожелал всем гостям «приятного вечера наедине с музыкой, которой я посвятил всю свою жизнь», затем вернул микрофон на место, еще раз поклонился и под бурные аплодисменты, собрав множество букетов, покинул сцену, уйдя за кулисы.
Программа первого дня длилась до самого вечера. Музыканты, один за другим, сменяли друг друга, играя произведения юбиляра. Каждый раз встречаемый бурными овациями, Хименес трижды выходил дирижировать оркестром. Лившаяся со сцены музыка была так прекрасна, что время для друзей пролетело совершенно незаметно.
— Неужели уже пять часов? — изумилась Тереза, взглянув на настенные часы в фойе, после того как все вышли из зала. — Удивительно! Какие наши планы, дорогой? — обратилась она к мужу.
Манн вопросительно взглянул на Алекса, молча переадресовав ему вопрос Терезы.
— У нас в планах продолжить вечер наслаждений, — ответил за него Смолев. — Сейчас мы отправимся в ресторан на набережной, где выпьем по бокалу вина, а Кристине сделают сок из очень вкусных апельсинов, попробуем местные лангустины, полюбуемся закатом, до него как раз около часа, и спокойно отправимся на «Афине» домой. Думаю, что успеем к восьми часам, ужин будет в самом разгаре. Петрос обещал сегодня ассорти гемистес: фаршированные томаты, баклажаны, даже цветы кабачков на ужин. Если мы его пропустим, Петрос будет безутешен. Все согласны?
— Прекрасно, я согласна! — ответила Стефания, нетерпеливо потянув Алекса за руку. — Пойдемте же скорее!
— Никаких возражений! — подтвердил Джеймс Бэрроу, потирая руки, а Лили кивнула в знак согласия.
— Прекрасно! — согласилась Анна Крылова, держа под руку мужа. — Спасибо вам, Александр!
— Вот и отлично, — резюмировал генерал, обнимая жену за талию. — Веди нас, Саша, в эту обитель роскоши и неги!
Уже в ресторане, в самый разгар дружеского разговора, у Манна вдруг зазвонил телефон. Генерал извинился и встал из-за стола. Тереза понимающе проводила его взглядом: дела никогда не оставляли надолго главу Национального Бюро Интерпола. Виктор сел у барной стойки, показав скупым жестом бармену на бутылочку «Перье». Тот кивнул, налил минеральную воду в бокал, быстро протер салфеткой стойку перед генералом, поставил бокал перед гостем и тактично отошел.
По непроницаемому лицу генерала было невозможно ничего понять. Но по тому, как напряглась его шея, а пальцы недовольно выбили дробь по лакированной поверхности барной стойки, Смолев догадался, что случилось что-то серьезное. У Алекса от плохого предчувствия немедленно запульсировал старый шрам на левом виске. Смолев дождался, пока женщины увлеклись разговорами об обновках, а Лили повела Кристину в детскую комнату, где демонстрировались мультфильмы, встал из-за стола и подошел к генералу. Тот, ничуть не удивившись, все еще прижимая трубку к уху, кивком указал другу на соседний стул.
— Я все понял, старший инспектор, — наконец разомкнул губы Манн. — Все ему передам. Вы все сделали правильно, благодарю вас. Продолжайте работать, координируйтесь и дальше с портовой полицией. По моей части я отдам все распоряжения, как только мы получим от вас ориентировки. Немедленно выезжаем. Отбой! — и, взглянув на Смолева, с кислой усмешкой произнес: — «Вечер наслаждений», Саша, похоже, закончился. Для нас с тобой уж точно.
— Я догадался, — мрачно ответил Смолев.
Висок ломило невыносимо. Он растер его пальцем, чтобы слегка уменьшить боль. Обычно помогало, но на этот раз боль отказывалась уходить, словно впившись кривыми острыми когтями ему в голову.
— Это Антонидис? В двух словах, Витя, что стряслось на этот раз?
Манн покачал головой.
— В двух словах: полчаса назад на твоем новом участке, рядом со сценой, обнаружен труп с двумя пулями в груди и одной в затылке. Рядом с ним — гитара… Катерина и Костас опознали в убитом Пабло. Они же и вызвали полицию. Вернее, вызвал уже Костас, у Катерины — нервный срыв, с ней работают парамедики.
— Твою ж мать!.. — не выдержал Смолев, стискивая кулаки.
— На вилле побывал кто-то неизвестный, вскрыта пара номеров, — ровно продолжал генерал, сохраняя профессиональное спокойствие. — Двери взломаны, все перевернуто. И еще, пропал один из твоих постояльцев — это тот, о котором Антонидис просит Интерпол навести справки — некто по фамилии Малаволья. Жена его тоже в истерике, ее хватило только на заявление о пропаже, дальше — рыдает, и ничего от нее не добиться пока. Еще одна твоя гостья — шведка, та, что слепая, — без сознания, похоже, попала под раздачу во время нападения. Ею сейчас занимаются доктора в больнице, — Антонидис сразу же отправил ее в стационар — предварительный диагноз: сотрясение мозга вследствие черепно-мозговой травмы. Сестра ее тоже отсутствует, нигде не могут найти. Подчиненные Антонидиса ведут поиски всех пропавших, пока безрезультатно. Старший инспектор опечатал на вилле три номера: оба вскрытых и номер шведок. Стой! Ты чего вскочил? Ты погоди, Саша, — сказал Манн, оглядываясь и придерживая Смолева за локоть. — Надо уйти аккуратно, чтобы не тревожить наших, — кивнул он в сторону столика, где шла оживленная беседа и звучал веселый смех. — Пусть остальные возвращаются домой спокойно на «Афине» через пару часов — я попрошу Василиоса не слишком спешить. Нам они там сейчас точно не нужны: вдруг придется немного повоевать.
— А мы? — хмуро уточнил Смолев. Он был зол, но прекрасно понимал, что генерал прав. — Как мы доберемся? Медлить нельзя: убийца может быть еще на острове!
Генерал кивнул головой в знак согласия.
— Антонидис твой — умница: связался с береговой охраной, те дают вертолет. Так что мы сейчас прощаемся — и в порт! Будем на Наксосе через десять минут.
В вертолете, прижавшись пульсирующим виском к прохладном стеклу и устало прикрыв глаза, Смолев размышлял о том, насколько судьба порой чертовски жестока и беспощадна. И почему-то чаще всего — именно по отношению к талантливым людям. Может быть, потому что они часто ранимее других? Ранимее и беззащитнее, и оттого острее чувствуют всю боль и несправедливость этого мира? Он вспомнил свой разговор с Паблито вчерашним утром у себя в кабинете.
— «Собор» Барриоса и «Элегия» Мерца? — заметил тогда Паблито в ответ на просьбу Смолева. — Мне они тоже очень нравятся, хотя это не самые оптимистичные музыкальные произведения. Взять «Собор»: Прелюдия печальна, Анданте траурно и лишь только Аллегро торжественно и радостно… «Элегия» же — целиком плач об утраченном друге. Конечно, я сыграю, раз вы просите, только найду ноты и освежу память.
— Говорят, с «Элегией» Мерца связана какая-то тайна? — спросил Смолев, обдумывая его слова. — Вы случайно не знаете, о чем речь? В чем загадка?
Пабло как-то странно посмотрел на владельца виллы и, словно нехотя, сказал:
— Загадка в музыке всегда есть. Она в каждом звуке, каждой ноте. Музыка сама по себе волшебный, необъяснимый и загадочный предмет: каждый находит в ней то, что ищет!.. А вот тайны чаще всего низменны, материальны и связаны, обычно, с людьми. Если вы захотите, мы еще поговорим с вами на эту тему…
Но поговорить им больше так и не удалось.
Вертолет заходил на посадку. Генерал оказался прав: не прошло и четверти часа, как под ними яркими огнями уже переливался порт Хоры Наксоса. Взглянув вниз, на вертолетную площадку, Смолев заметил жмущуюся к стене, подальше от вертолетных винтов, знакомую фигуру в мешковатом костюме, крепко прижимающую к животу обеими руками папку с документами: старший инспектор Теодорос Антонидис с нетерпением ожидал их прибытия.
Невысокого роста сухопарый старичок лет семидесяти, с седыми волосами и аккуратно подстриженной седой бородкой, одетый не по возрасту в щегольский сюртук, украшенный крупным орденом, белоснежную сорочку и светлые брюки, комфортно устроился в глубоком кожаном кресле, стоявшем в просторной комнате, что, очевидно, служила ее обитателю рабочим кабинетом уже много лет.
На зеленом сукне огромного письменного стола, установленного ровно посередине, по заведенному хозяином порядку, который строго соблюдался, стопками лежали исписанные крупным каллиграфическим почерком листы бумаги, переложенные разноцветными закладками из шелковых лент и похожие на подготовленные к печати мемуары; многочисленные черновики музыкальных произведений, тут же — толстые типографские нотные тетради европейских композиторов, раскрытые на избранных страницах, где были видны чернильные пометки, сделанные, видимо, твердой рукою владельца кабинета; на почетном месте, посреди стола — тяжелый серебряный чернильный прибор с двумя чернильницами и целым набором металлических перьев немецкой фирмы Heintze & Blanckertz,[26] большая часть которых хранилась тут же, в роскошном деревянном футляре с логотипом фирмы-производителя.
Затерявшийся между бумагами нож для вскрытия конвертов с пожелтевшей от времени костяной рукоятью, цейсовская увеличительная лупа, которой владелец пользовался редко, все еще, несмотря на возраст, полагаясь на собственное зрение, камертон для настройки музыкальных инструментов на деревянной подставке и еще несколько третьестепенных предметов, не стоящих отдельного упоминания, — прямо и косвенно говорили о том, что хозяин кабинета проводит за столом много времени в разнообразных трудах, задерживаясь часто допоздна, о чем свидетельствовали и два бронзовых литых подсвечника с позеленевшими от времени купидонами, державшими в своих пухлых ручках чаши с оплавившимися свечными огарками, и толстая связка запасных свечей, ждавшая своего часа.
Отдельной стопкой на краю стола лежали газеты: можно было заметить издание «L’Echo de Bruxelles»,[27] лежащее поверх бельгийского же «Le Guide Musical»[28] и французского «Revue et Gazette musicale»[29] Газеты были старые, пожелтевшие от времени, но, видимо, бережно хранимые много лет. На брюссельском издании стояла дата: «вторник, 14 октября 1856 года». Некоторые статейные заголовки были отчеркнуты пером, а поля пестрели пометками на французском языке, которым, судя по всему, хозяин кабинета владел в совершенстве. К отдельным статьям были приколоты рукописные переводы на русский язык, которые, очевидно, предлагались гостям кабинета, не владевшим языком Вольтера.
Заглянув в те, что лежали сверху, можно было прочесть строки, написанные все тем же уверенным твердым почерком:
Чуть ближе к сидящему лежали письма, написанные — если приглядеться к ним повнимательнее — тоже на французском языке. Часть из них была раскрыта, а большая часть — в толстой пачке — аккуратно перевязана шелковой черной тесьмой, очевидно, в знак траура. Особенно выделялось письмо с большой черной сургучной печатью на конверте, где значился венский адрес отправителя — госпожи Жозефины Плантин-Мерц, подписанный по-немецки, а поверх выцветшей желтой марки с портретом Франца Иосифа I стоял штемпель императорской королевской почты Австро-Венгерской империи в виде двуглавого орла. Именно это письмо старик, судя по всему, только что перечитывал и, отложив после прочтения, откинулся в кресле, прикрыв глаза и думая о чем-то не слишком радостном, если судить по выражению его худого лица, одухотворенного, волевого, с мелкими, но приятными чертами. Изящные пальцы его рук, словно выточенные из слоновой кости, привычно выстукивали по подлокотнику кресла какую-то замысловатую мелодию, словно живя своей собственной жизнью.
Несколько толстых пачек с книгами, перевязанные крест-накрест толстой бечевой, составленные для удобства друг на дружку и распространявшие по комнате стойкий запах типографской краски, заполнили углы: за ними должен был вскоре зайти книгопродавец, тот самый, что вот уже вторую неделю кормил хозяина кабинета обещаниями, будто нарочно присылая пустые отписки в том роде, что «…спешу к вам, дражайший Николай Петрович, быть немедля, в тот же миг, как только хлопоты каждодневные мои позволят мне нанести вам визит…»
— Бестия! — сквозь зубы негромко произнес старичок, приоткрывая глаза, бывшие некогда голубыми, но выцветшие со временем до почти полной прозрачности. — И ведь надобно признать, что деньги мне сейчас ох как нужны! Все знает, бестия, нарочно не едет: надеется, что стану податливее. В самый последний момент приедет, под вечер, бутылочку «Шато д'Икем»[31] привезет — угощать! Искуситель! Змей! Все штучки эти мне известны! — сердясь, покачал он головой, видимо, и в самом деле питая слабость к знаменитому бордосскому сотерну. — Думает, взял за горло старого бедного лексикографа, тут он за рюмочкой нектара и размякнет? В полцены отдаст? Ну, это мы еще поглядим! — глаза его грозно сверкнули, он даже притопнул маленькой ножкой, обутой в кожаный ботинок. — Плохо ты, мон шер, знаешь русского офицера, его императорской гвардии Литовского полка майора Макарова! И в вакхическом состоянии[32] нас не сбить! Чай, не первый раз с вашим братом, книгопродавцем, имею дело!..
Взгляд его скользнул по книжным полкам, на которых гордо стояли его печатные творения, открыто обращенные переплетами к любому, кто захочет прочесть их названия: «Полный русско-французский словарь», «Полный французско-русский словарь», «Полный немецко-русский словарь», «Латинские, итальянские и английские пословицы и поговорки».
Старик деловито приосанился и поправил на груди большой орден, специально надетый по случаю, чтобы произвести на гостя впечатление.
— Да-с! Милостивый государь, вот они, просвещенные плоды вдохновения и сизифовой работы, — погрозил он кому-то пальцем в пространстве, видимо, тому самому бестии-книгопродавцу, змею-искусителю, и продолжил с напором, словно заранее репетируя речь. — Недаром министр просвещения граф Дмитрий Андреевич[33] лично — шутка ли! — ходатайствовал перед самим государем императором о выделении средств на печать моих словарей! Мне, первому в России отечественному лексикографу! Четыре тысячи рублей! Как не гордиться? Оправдал высочайшее доверие своим многолетним трудом без сна и отдыха. И был награжден за то по высочайшему указу орденом святого Станислава второй степени! Да-с! Так что ни гривенника не скину-с, ни полушки!..
Он снова замолчал, уйдя в свои мысли. Правая рука продолжала выдавать беззвучные трели.
Много лет упорнейшего труда потратил он на составление словарей, работая по десять-двенадцать часов в день, просыпаясь в шесть часов утра и отходя ко сну далеко заполночь, часто просто падая в кровать без сил. Впрочем, именно так он относился к любой задаче, которую ставил перед собой с самой ранней юности, отдавая все свои силы и талант без остатка. И надо заметить, что главной страстью его в те далекие времена была вовсе не лексикография. Как читатель уже догадался, это была музыка. И не просто музыка — а гитара!
Взгляд старика, перейдя на соседнее кресло, где стояла необычной формы двугрифная гитара-декакорд[34] работы известного венского мастера Иоганна Шерцера, заметно потеплел.
— Что, матушка-голубушка, родная моя, — задушевно произнес он, привычно обращаясь к инструменту, словно к живому собеседнику. — Не расстроена ли ты нынче более обычного? Нам с тобою сегодня еще играть мою «Камаринскую»! Шепнули мне, мол, гость наш уж больно любит ее. Потрафим ему, бог с ним! Начнем с разных пьесок, раззадорим слегка, потом двинем в атаку мой «Венецианский карнавал», а там самое время — и кавалергардов в прорыв! На «Камаринской», глядишь, и одолеем! Вот такую контрмину мы ему подведем под его коварный «Шато д'Икем», поглядим, чья возьмет! Бог даст, — и пересилим: нас-то с тобой, голубушка, двое, а книгопродавец — один!
Склонный с возрастом к резким перепадам настроения, Николай Петрович, неожиданно снова загрустил. Меланхолично глядя на гитару, стоявшую в открытом футляре, отчего солнечный свет, струящийся через окно, играл с ее лакированной поверхностью и, сверкая, отражался от металлической фурнитуры колков, старик размышлял:
«Пальцы еще служат, хотя уже не та беглость, не та!.. А уж сколько лет минуло! И кому, и чему принес я в жертву чуть не половину своей жизни, тридцать лет самого упорного изучения и труда? Хилому инструменту! К чему пришел, чего добился я в конце концов? Шумных аплодисментов в моем концерте в Брюсселе, восторженных похвал и восклицаний окружившей меня, по окончании концерта, кучки любителей… Затем появление нескольких хвалебных статей о моей игре в брюссельских газетах. Наконец два обеда, данных мне баронами д’Аннетан: министром да генеральным сборщиком податей. Вот и все. Небольшой фейерверк, треск и… дым, тотчас же рассеявшийся бесследно! А что встретило меня по возвращении на родину? Насмешки, издевательства петербургских зубоскалов, журнальные свистки…».[35]
Прикрыв глаза, старик замолчал, глубоко погрузившись в воспоминания. Он сидел неподвижно и если бы не правая рука, можно было бы подумать, что хозяин кабинета поддался старческой слабости и задремал…
Молодой Николай Макаров отличался упорством и беспримерным трудолюбием во всех своих делах, относясь к любимому делу со страстью, и, в то же самое время, грамотно распланированной основательностью. Бог дал совсем еще молодому человеку бесспорный музыкальный талант, помноженный на фанатичную самоотверженность и преданность делу. В двадцать восемь лет, перепробовав другие музыкальные инструменты, среди которых были и скрипка, и фортепиано, и аккордеон, и даже ксилофон собственного изготовления, он полюбил гитару всей душой и загорелся идеей возродить ее репутацию как концертного инструмента.
Для чего, как посчитал он, было необходимо овладеть вершинами мастерства виртуозной игры, затем найти мастера, что смог бы создать необыкновенный по силе и звуку инструмент, и дать на нем несколько концертов в европейских столицах, произвести эффект — и гитара бы воскресла! Следом настал бы час второй грандиозной задачи: «смягчения нравов», как говорил он, по всей Европе под воздействием магических звуков этого инструмента. Ни войн, ни бедствий, ни разногласий, — а идеальное мирное сосуществование народов, объединенных тягой к прекрасному, любовью к музыке…
Немногие поддержали его в этом стремлении. Большинство родственников и друзей отнеслись к его идее скептически, называя его идеалистом, чудаком и мечтателем.
Навсегда запал в память ему диалог с одним из таких родственников, в штыки принявшим его идею:
— Труд напрасный! Гитара инструмент не концертный. Ничего серьезного, ничего дельного сыграть на гитаре нельзя, кроме песенок да неважных оперных арий с неважными вариациями. Помилуй, тебе уже двадцать восемь лет! Поздно учиться, чтобы сделаться первоклассным гитаристом. Начинать надо с малолетства.
— Я докажу, что концертный, и дам концерт на гитаре в какой-нибудь европейской столице! И буду играть и дельное, и серьезное. И докажу, что мне не поздно сделаться виртуозом на гитаре!
— Воля, конечно, твоя. Однако гитара теперь вышла из моды. Это раньше, при Александре Павловиче,[36] еще были гитаристы. Тогда и в Париже, и в Вене гитара всюду была в чести. Ты хочешь сделаться, так сказать, рыцарем гитары? Довольно странная задача для гвардии майора и столбового дворянина!..
Родственник тогда совершенно рассердился и уехал в глубоком негодовании. Но его аргументы только распалили упрямство будущего виртуоза.
Свой музыкальный подвиг Николай Петрович начал осенью тысяча восемьсот тридцать восьмого года. И начал не с легкого, а с трудного: засел сперва за квинтет и Третий концерт великого Мауро Джулиани, попутно составив себе программу преодоления всевозможных трудностей гитарной техники: хроматических гамм и трели четырьмя пальцами на двух струнах. Упражнялся по четырнадцать часов в день, с метрономом. Через два года работы и квинтет, и концерт, и хроматические гаммы, в четыре октавы вверх и вниз и не двумя, а тремя пальцами правой руки, ради быстрейшего темпа, — все это было достигнуто. Он не только прилагал титанические усилия по поиску новых произведений для гитары, но и писал сам, изучая попутно композицию, искусство контрапункта и генерал-баса. Продолжая неустанно работать и совершенствоваться в течение четырнадцати лет, Николай Петрович Макаров к тысяча восемьсот пятьдесят первому году доводит свой концертный гитарный репертуар до небывалого максимума: двадцать пять концертных пьес исполняются им безупречно. Он говорит себе: «Пора! Желанная минута наступает! Пора искать мастера!» и уезжает в Европу.
В Вене находит он удивительного мастера, Шерцера, который и создает для него десятиструнную гитару, необыкновенную по силе и с тем вместе по глубине, приятности и певучести тона. И именно там, в Вене, в апреле тысяча восемьсот пятьдесят второго года Николай Петрович познакомится с гитаристом и композитором Йоханом Каспаром Мерцем, о произведениях которого он напишет позднее с искренним восхищением, отмечая «богатство композиции, высочайшее знание музыки, превосходное развитие идеи, единство, новизну, великолепие стиля, отсутствие тривиальных выражений и многообразие гармонических эффектов».
Будучи сам по характеру человеком упорным и трудолюбивым, а также резким и нетерпимым к разного рода шарлатанам от музыки, занимающимся самовосхвалением, несмотря на свои ничтожные достижения, Макаров был совершенно очарован и музыкой, и характером Мерца, которого в Вене к тому моменту уже двенадцать с лишним лет считали лучшим композитором и гитаристом столицы.
Мерц же в свою очередь был крайне скромен и сдержан в оценках своего таланта, даже когда восхищенный Макаров с восторгом отозвался о его работах, особенно о фантазиях и вариациях на темы опер Беллини, Россини и Мейербера.
— Увы, мой друг, — с грустной улыбкой ответил Мерц. — Так уж ли в самом деле велики мои таланты? Если судить по тому, какие лишения мне приходится терпеть… Быть лучшим гитарным композитором и исполнителем в Вене сегодня — это вовсе не значит быть обеспеченным человеком, не говоря уже о богатстве. Былой интерес к гитаре в Вене давно угас, а людей, способных сыграть мои произведения, можно перечесть в Европе по пальцам. Поэтому я не публикую мои работы, — в этом нет смысла. Вернее, издатели не берут их, опасаясь прогореть. Всякий раз, когда я приношу им свою новую пьесу, они твердят в голос: «Это очень трудно, невозможно сыграть, надо переделать!» А переделать — значит испортить! Поэтому, «лучший композитор», как вы говорите, носит свои рукописные шедевры в этом потрепанном портфеле. «Лучший композитор»… — он горько вздохнул и тень пробежала по его бледному лицу. — Оттого я все больше сомневаюсь в том, что мне говорят.
— Безумие! Вы уже написали более ста произведений! И каких — великолепных! Как же вы зарабатываете на жизнь? — воскликнул Макаров.
— Моя жена Жозефина — прекрасная пианистка, мы концертируем вместе. Я преподаю. Даже не столько гитару, увы, а цитру и флейту! Но в последнее время мое здоровье меня подводит, к сожалению, все чаще… Знаю о вашей благородной цели, что вы поставили перед собой. Я напишу несколько произведений для вас лично и прошу вас принять их. Это мой подарок! Никто не сможет сыграть их настолько блестяще, как вы!
Одновременно, возмущенный и растроганный, Николай Петрович, желая помочь коллеге и другу, приобрел у него несколько уже готовых рукописных черновиков с пьесами, которые много лет пролежат у Макарова в толстой папке в ящике письменного стола. Того самого стола, что стоит сейчас посреди кабинета знаменитого лексикографа… Пройдут годы, до конкурса гитарной музыки в Брюсселе уже тяжело больной Мерц не доживет всего несколько месяцев: его вдова Жозефина пришлет старому другу мужа последнее прощальное письмо, в котором будут и такие строки: «Он очень любил Вас и ценил Вашу добрую заботу о нем, и умер с Вашим именем на устах!». Николай Петрович горевал безмерно. Первую премию жюри конкурса подавляющим большинством голосов присудило Мерцу за пьесу «Концертино». Макаров лично отправил призовые деньги вдове со словами утешения и поддержки.
И все же, Первый Международный гитарный конкурс в Брюсселе, организованный Макаровым, не дал того результата, на который всей своей душой надеялся бедный Николай Петрович. Народы Европы не объединились вокруг шестиструнного инструмента, очарованные его мелодичным голосом. Они остались глухи к волшебству музыкальной гармонии. Разочарованный в главном деле своей жизни, сопровождаемый едкими насмешками современников, он вернулся в свое имение, где на долгие четырнадцать лет погрузился в лексикографические труды.
Но в последние месяцы Николай Петрович отчего-то все чаще вспоминал о том далеком времени, венских встречах и концертах. Образ Мерца маячил перед его внутренним взором, не давая старику покоя. Николай Петрович, казалось, сделал все, что мог. Но все равно, понял он сейчас, все эти годы не зря глубоко в душе его чувствовалось какое-то беспокойство и неудовлетворенность, словно самое главное еще оставалось незавершенным.
Вспомнив внезапно о рукописях покойного друга, старик беспокойно заворочался в кресле. В голову ему пришла неожиданная мысль.
— А и в самом деле, матушка! — по привычке произнес он вслух, снова обращаясь к стоящей напротив гитаре. — А ведь так и сделаю! И как же мне ранее в голову не пришло? Словарь-то мой закончен, я свободен и волен распоряжаться своим временем, как пожелаю! В память о дорогом друге! И начну немедля, сей же час! Где, где они?
Он протянул руку, открыл ящик, вытащил пухлую запыленную папку с шелковыми тесемками и, стряхнув пыль, погрузился в чтение нот.
Прошел час, прежде чем со двора послышались шум подъехавшего экипажа, лай собаки, и звучный голос произнес:
— Что барин? Дома? Здоров ли? — и, видимо, получив утвердительный ответ, добавил: — Доложи: книгопродавец Максимов с деловым визитом! Да пошли кого, мил человек, из экипажа забрать корзину с вином, отнести к барину в кабинет!
Прежде чем дверь в кабинет, заскрипев, распахнулась, старик, быстро и уверенно водивший пером по нотной странице, успел начертать по-французски посреди разлинованного листа: «Элегия. Йохан Каспар Мерц», затем бережно закрыть папку и слегка отодвинуть ее в сторону, чтобы к ней можно было вернуться в любой момент, как только позволят дела.
Николай Петрович, словно помолодев на добрый десяток лет, бодро вскочил на ноги, жестом пригласил книгопродавца в кабинет и произнес, усмешливо щурясь то на вошедшего гостя, то на корзину с вином в руках своего дворового человека, нерешительно застывшего на пороге:
— Ну-с, начнем, милостивый государь?
Резкая трель интеркома вернула Смолева в реальность из состояния глубокой задумчивости. Долгожданный вызов шел с ресепшн. Одной рукой Алекс быстро нажал на кнопку громкой связи, другой — закрыл ноутбук, где уже полчаса во всех подробностях изучал материалы о жизни Макарова, присланные в свое время Ириной Петровской. С самого раннего утра владелец виллы чувствовал насущную потребность чем-то занять себя в ожидании вестей от старшего инспектора, и старая тайна, в которую Смолев погрузился целиком, как нельзя лучше помогла ему поймать правильный рабочий настрой. Теперь, похоже, дело сдвинулось, и к Макарову он еще обязательно вернется, чуть позже: сейчас есть более срочные вопросы.
— Ну же, не томи! — нетерпеливо произнес он в пространство. — Новости есть?
— Дядя Саша, — напряженный голос его управляющей заполнил кабинет владельца виллы, подтверждая его догадку. — К вам с генералом рвется старший инспектор Антонидис. Звонил из полицейского участка. Очень просил встречи.
— Как звучал? — задумчиво постукивая карандашом по лежащему перед ним календарю-ежедневнику, поинтересовался Смолев. — Радостно или наоборот?
— Да где там «радостно»! Голос у него был кислее некуда. Вы готовы сейчас с ним поговорить?
— Конечно, — без колебаний ответил Алекс, быстро делая пометку в ежедневнике. — Пригласи и сразу веди его сюда, как подойдет. И ближайшие два часа нас не беспокойте, все остальные дела подождут. А пока распорядись: пусть Артеми накроет нам легкий завтрак в гостиной на хозяйской половине. Выпечку, рисовую кашу, масло, джем, фрукты. Да кофе покрепче и побольше: старший инспектор наверняка не спал всю ночь. Больше ничего не нужно. Генерал повел своих на пляж, сказал, что вернется, как только устроит их там. Будет через четверть часа. Так что все соберемся в одно время.
— Я их видела, Манны всем семейством вместе со Стефанией прошли мимо ресепшн полчаса назад, — подтвердила Софья. — И Крыловы тоже. Все такие веселые… Они все еще ничего не знают? — добавила она тоном ниже, словно кто-то мог их подслушать.
— А смысл? Незачем их волновать, нам это сейчас никак не поможет, — хмуро пояснил Смолев и задал в свою очередь вопрос: — Как там Катерина? Как себя чувствует?
— Плохо, дядя Саша. Был врач, снова дал ей успокоительное. Без него она постоянно плачет. Сказал, что она очень впечатлительная, прописал еще лекарство и постельный режим еще на пару дней. Я отправила Артеми в аптеку, взяли успокоительного про запас. Костас после того, как его отпустили из полиции, — он давал письменные показания, как нашедший тело, — от Катерины не отходит, сидит, за руку держит. Так что до среды минимум мне придется за нее подежурить на ресепшн. Ничего, я справлюсь! Если что — мой боккен со мной!
— Будешь тут впечатлительным, — пробормотал Смолев, потирая левый висок и болезненно морщась. — Если в таком юном возрасте с завидной регулярностью находить трупы постояльцев… В том, что ты справишься, я нисколько не сомневаюсь. А вот боккен тебе вряд ли понадобится: что-то мне подсказывает, что нападений на виллу больше не будет… Ладно, звони Антонидису и приглашай. Я на месте. Все, отбой!
Смолев откинулся в кресле и задумался. Дела с расследованием шли хуже некуда. Вчерашнее их с генералом срочное возвращение на остров мало что дало. Раскрыть убийство испанца по горячим следам не удалось, как и обнаружить пропавших. Вся полиция была поднята на ноги. С поздней ночи в порту шли проверки и досмотры судов, покидающих остров. Досматривались даже рыбацкие лодки, уходящие на промысел, чего на острове не случалось уже много лет. По договоренности между Манном и министром внутренних дел на Наксос были переброшены полицейские подразделения с пяти соседних островов, ожидалось подкрепление из Афин.
Прибрежные воды бороздили катера Береговой охраны, а вертолет, доставивший Смолева и Манна на остров вечером накануне, поступил в распоряжение криминальной полиции острова и совершал непрерывные облеты береговой линии, пытаясь обнаружить любую, вызывающую хоть малейшее подозрение активность, чтобы немедленно сообщить о ней в штаб операции. Вертолет уходил в поиск снова и снова, возвращаясь в порт только для очередной дозаправки. Пилоты работали посменно, но пока ничего подозрительного им обнаружить не удалось.
Была надежда, что к утру появятся обнадеживающие новости. Но, судя по тому, что голос у Антонидиса был «кислее некуда», старший инспектор, скорее всего, будет докладывать о неудаче. Подозреваемые — их словесные портреты и фотороботы благодаря показаниям Бэрроу и Катерины были составлены и находились на руках у каждого полицейского — опять же, скорее всего, не задержаны, а пропавшие постояльцы — Винченце Малаволья и Урсула Викстрём — не обнаружены.
Алекс в сердцах чертыхнулся, встал и выглянул через балконную дверь на улицу.
Столица острова жила своей жизнью: магазинчики были открыты, немногочисленные туристы осеннего сезона медленно прогуливались по улочкам Бурго, глазея по сторонам, и то и дело замирая с фотоаппаратами и смартфонами у какой-нибудь достопримечательности в виде особенно живописной лестницы с вереницей ярких цветов в глиняных горшках и фаянсовых кадках или таверны с ее красочной вывеской, расписанной вручную местным художником, не признающим каноны академической живописи. Сделав очередное селфи, туристы радостно шли дальше за новыми впечатлениями. Так и жизнь на острове шла своим чередом. О криминальном происшествии напоминала только полицейская лента, все еще натянутая у входа в амфитеатр, построенный Смолевым на соседнем участке: на месте преступления по-прежнему работали эксперты. Тяжело вздохнув, Алекс отвернулся. Концертов теперь, судя по всему, долго еще не будет.
Негромко, повинуясь доводчику, хлопнула входная дверь. Еще через пару минут в кабинет неслышно вошел Манн и молча уселся в кресло, стоящее напротив стола, жалобно скрипнувшее под его весом. Алекс невесело улыбнулся про себя: генерал еще не разучился ходить практически беззвучно, несмотря на свою внушительную комплекцию борца-рестлера.
— Когда? — лаконично поинтересовался генерал, удобно расположившись в кресле и вытянув ноги.
— С минуты на минуту, — ответил Алекс, возвращаясь на свое место. — Звонил. Голос кислый.
— Думаешь?.. — продолжил Манн, пристально глядя на друга, понимавшего его с полуслова.
— Думаю: ничего! — ответил Смолев. — Пусто. Будем придумывать что-то еще.
— Плохо, время уходит, — по-прежнему кратко резюмировал Манн, и повернув ухо в сторону гостиной, где Артеми уже, звеня посудой, накрывала на стол, заметил: — Ты все-таки решил позавтракать?
— Да надо бы. Час назад кусок в горло не лез, Стефания весь завтрак косилась, едва отговорился легкой мигренью. Думаю, не поверила, но промолчала. Женскую интуицию не обманешь.
— Вот поэтому, чтобы не травмировать близких и родных, особенно женщин, — назидательно произнес генерал, — я годами вырабатывал у себя привычку кушать с аппетитом в любое время, несмотря на обстоятельства и во что бы то ни стало. С моей-то работой, знаешь, будешь позволять нервам брать над собой верх — никакого здоровья не хватит, исхудаешь, потеряешь форму… А там прости-прощай и ясность мысли, и быстрота реакции. И что за сыскарь из меня тогда — кот, который не ловит мышей! Кому он нужен? Отправят на заслуженный отдых. А я еще не готов! Ну ладно… А завтрак был сегодня отменный, как, впрочем, и всегда.
— Присоединяйся!
— Спасибо, Саша, но нет: сыт! Смысл перебивать аппетит до обеда? Вот кофе с вами выпью. Что думаешь по делу? Какие есть соображения?
Алекс снова встал, и рассуждая вслух, начал по привычке медленно ходить по кабинету, потирая рукой левый висок.
— Первое, — принялся он раскладывать все по полочкам, — понятно, что визит «постояльцев» накануне вечером, а потом и последовавшая в полдень их беседа с Джеймсом у калитки «Афродиты» были разведкой, хотя и несколько неаккуратной. В лоб пошли, не церемонясь. Это характеризует нападавших определенным образом, но об этом чуть позже. Пусть сработали нахрапом, но тем не менее они добились своего: Джеймс, сам того не зная, подтолкнул их к немедленным действиям, рассказав, что вилла с вечера будет практически пуста.
— Так и вышло?
— Посуди сам: мы вдесятером выехали на Парос, остальных сегодня с утра осторожно опросила Рыжая. Изобразила дружескую болтовню за завтраком. — Смолев раскрыл ежедневник с записями и быстро перечислил: — Молодые канадцы, Джонатан Ганье и Джульетт Бушар, с их слов, засиделись допоздна в баре «Эль Капитано»: там играли музыканты-французы, с которыми они познакомились на Санторини на прошлой неделе. Потом они все вместе гуляли по пляжу. Вернулись канадцы на виллу на рассвете. Пани Зося Шиманская — удивительное дело — тоже снизошла до разговора с управляющей по поводу прошлого вечера. С восторгом отзывалась о концерте Хименеса, куда, как она заявила, ее пригласил наш итальянский гость Риккардо Висконти. Сказала, что если ради чего-то и могла оставить своих подопечных, то исключительно «ради великого искусства».
— Хм… Они тоже были на Паросе? Почему не поехали с нами?
— В том-то и дело. Рыжая считает, что на концерте их не было, она их по крайней мере не помнит среди присутствовавших в зале. Но она может и ошибаться. Но то, что их обоих не было на вилле всю ночь, — это точно. Подопечные Шиманской, которых она покинула «ради великого искусства», — девять студентов — отметились на ужине, стащили, как выяснила Рыжая у официантов, три бутылки белого вина и две красного, а потом всю ночь — с их слов, опять же, — «стучали ластами» на молодежной пляжной дискотеке в районе Микри Виглы, где по ночам «зажигают» серфингисты. Но на завтрак благополучно заявились бодрыми и в полном составе. Разумеется, все это надо будет проверить, но это уже дело Антонидиса и его гвардейцев.
— Понятно, — кивнул Манн. — Продолжай.
— Получается, что на вилле из гостей были только Малаволья с женой, сестры Викстрем и Пабло. К вечеру, после ужина, когда официантки уже навели порядок, из персонала остались только пара поваров на кухне, делавших заготовки на следующий день, и Катерина с Костасом.
— Да, не густо, — согласился Манн. — Малаволья пропал до ужина или после?
— Жена заявила, что он был в номере с ней весь день, чувствовал себя неважно: болело сердце. Жалел ее, что она портит себе отпуск из-за его недомогания. Отправлял ее на пляж или по магазинам, но она отказывалась. Послал ее на ужин одну, чтобы она хоть немного развеялась. Когда она вернулась, — прошло примерно полчаса, — номер был пуст. Мимо Катерины на ресепшн он не проходил. Когда она стала звонить на мобильный мужа, оказалось, что телефон остался на прикроватной тумбочке. Еще через час она запаниковала, через два — позвонила в полицию. Там был сержант Димос, он не счел нужным беспокоить старшего инспектора по этому вопросу, решив, что это может подождать и до утра. Она полночи пробегала по набережным в поисках мужа. Когда вернулась — в номере было перевернуто все вверх дном.
— В этом есть определенный резон, — хмыкнул генерал. — Если полиция острова будет бросать все свои дела и разыскивать мужей, что оставили жен без спросу на пару часов, то впору на Наксос переводить полицейский департамент из Афин в полном составе… Ладно, давай разберемся с ключевыми моментами, потом деталями займемся. Что дальше?
— Второе: вскрыты номера восьмой и девятый. В первом жил убитый Пабло, в другом — пропавший Малаволья с супругой. Оба номера опечатаны, жена пропавшего в госпитале, Антонидис выделил ей охрану: одного из своих сержантов. Не думаю, что ей что-то угрожает, но, на всякий случай, пусть покараулит. Что важно, так это сам факт, что в номерах что-то искали, раз там был полный разгром. Порядок мы не наводили, ждем бригаду экспертов. Они с утра трудятся в амфитеатре, как закончат там — перейдут на виллу. Думаю, если мы поймем, что именно искали нападавшие, будут яснее их мотивы.
— Да, это может быть зацепка, — согласился генерал. — Если поймем… А номера рядом? Может быть, один они просто перепутали? Хотели вскрыть один, а по ошибке сначала забрались в другой?
— В том-то и дело, что номера на разных галереях. Восьмым номером заканчивается большая галерея, а девятым начинается малая. Между ними, сам понимаешь, сад и расстояние метров в тридцать. Единственное, что их объединяет, это то, что оба номера — каждый на своей галерее — крайние. Но это очень слабый довод в пользу возможной путаницы. Нет, думаю, что номера вскрыли и обыскали прицельно. Пока они опечатаны в ожидании экспертов, как и номер шведок, точнее что-то сказать трудно. Подождем заключения экспертизы.
— Согласен, — наклонил тяжелую голову генерал. — Продолжай!
— Третье: характер ранения. Две пули в грудь, одна в голову. Заключения патологоанатома и эксперта по баллистике, думаю, Антонидис принесет с собой, но уже сейчас понятно, что это характерный почерк. Посмотрим, что пули скажут об оружии, но Костас утверждает, что выстрелов они с Катериной не слышали. А три громких выстрела подряд из пистолета не услышать с расстояния в пятьдесят метров — это сложно. Практически невозможно. Соответственно, думаю, что пистолет был с глушителем. Два выстрела в грудь, один — контрольный — в затылок, оружие с глушителем, — чистой воды заказное убийство.
— Снова согласен, — кивнул Манн. — Заказное. Ясно как божий день. Но от той ясности не легче: кому понадобилось убивать мальчишку? Кому он перешел дорогу? Испанец, конечно, судя по твоим рассказам, был не подарок, но нанимать киллера, чтобы убить музыканта? Он не судья, не прокурор, не сбежавший с деньгами от мафии бухгалтер, не свидетель по делу… Женат не был, гол, как сокол… Не понимаю! Проще было бы нанять наркомана за дозу, чтобы тот толкнул парня под колеса на трассе или в метро на рельсы где-нибудь в том же Мадриде, или откуда он там, а тут — целая спецоперация! Кто он такой, чтобы так напрягаться? Странно мне это все, Саша. Не вяжется что-то одно с другим. Может быть, вернемся к старой теме? Пробьем со стороны наркоконтроля? Пабло этот в гитаре своей, случайно, наркотики не возил? Задолжал, может, кому?
— Может быть, может быть, — задумчиво отреагировал Смолев, меряя шагами кабинет. — Тем более, что эти «двое из ларца», мне тоже кое-кого напоминают… Давай, конечно, проверим, но, думаю, тут что-то другое… А гитарой я его займусь, есть у меня одна идея, у кого попросить на этот счет экспертное заключение. Еще один нюанс. Мимо ресепшн ни шведки, ни испанец не проходили, — судя по всему, воспользовались выходом через ту калитку, что ведет в переулок. Оно и логично: так ближе к амфитеатру, и не надо делать, хоть и небольшой, но все равно крюк по Апиранто. Странно, что калитка оказалась в это время открыта. Катерина обычно закрывает ее во время вечернего обхода номеров.
— Все чудесатее и чудесатее!.. — мрачно пробурчал генерал. — Сколько существует ключей от калитки?
— Три. Один ключ у меня, второй — у Рыжей, а третий — на ресепшн. Им Катерина пользуется, когда садовник Христос просит ее открыть ему калитку, чтобы не вывозить мусор через главный вход. Рыжая мне с утра доложила, что третьего ключа в ящике на ресепшн нет. Возможно, он был у Катерины на связке, иногда она вешает его на общую связку, когда обходит номера. Рыжая спросила у нее, та сказала, что не помнит. Мучить расспросами не стали, в конце концов, вопрос не срочный, подождет. Есть более интересные моменты.
— Какие?
— Рядом с телом нашли гитару. Именно отблески ее лакированной поверхности, когда включили ночное освещение на Апиранто, и заметил Костас, обходя номера по длинной галерее. Там можно выглянуть и увидеть со второго этажа амфитеатр. Увидел что-то блестящее, позвал Катерину, и они пошли проверить… Так вот, вопрос! Что делал ночью Пабло с гитарой в амфитеатре? Репетировал? Но репетировать он мог бы и у себя в номере. Кстати, номер запирается изнутри прочным засовом, и он гораздо надежнее, чем хлипкий замок на двери… Был бы испанец в номере, репетировал бы себе спокойно, и ничего бы не случилось. Вопрос: почему все-таки Пабло был в амфитеатре? Допустим, он играл на гитаре для кого-то, но Костас, опять же, не слышал музыки.
— Костас? Дело молодое, увлеклись с Катериной, могли и не слышать… К тому же, если у ребят на ресепшн играла своя музыка, то тем более могли не обратить внимания, — шевельнул могучим плечом Манн. — Это не выстрелы. Да и мало ли тут вечером музыки играет. С другой стороны, испанец, может, и начать-то не успел, только собирался…
— Допустим, собирался играть. Но для кого? Тут еще один нюанс: электричество в амфитеатре — и на сцене, и освещение вдоль сидений — включается одним рубильником. На скорую руку делали, не до изысков. Так вот: рубильник был
— Так кому же он играл, твой испанец?
Смолев быстро прошелся еще пару раз вдоль стола и вдруг раздосадовано хлопнул себя по лбу.
— Я идиот, Витя! Это ведь очевидно: он играл в темноте для человека, которому темнота безразлична! Который всю жизнь живет в темноте! Он играл для Анники Викстрем!
— Постой, погоди, — произнес генерал. — Но Аннику Викстрем обнаружили с черепно-мозговой травмой на территории виллы! Ты хочешь сказать, что слепая и притом раненая смогла бы сама потом найти дорогу домой? Как такое возможно? Впрочем, — добавил он, качнув головой, словно опровергая самого себя, — мы не знаем, где ее ударили… Ударить ее могли и на вилле.
— Вот именно, — мрачно согласился Смолев. — Пока мы не знаем. И пока она не придет в себя — не узнаем.
— И кой черт их вообще понес на ночь глядя в этот амфитеатр?
Какое-то время Смолев молчал, напряженно что-то обдумывая. Затем произнес:
— Понимаешь Витя, мне рассказывали в Петербурге, что Паблито преклонялся перед Хоакином Родриго — великим испанским музыкантом и композитором, потерявшим зрение в раннем детстве. Вообще, слепота, видимо, для Пабло была темой очень важной. Отсюда, думаю, и персональный концерт для слепой девушки… Пожалел, видимо, проявил сочувствие. Захотел сделать ей вот такой подарок. Может быть, даже что-то личное… Пока она не придет в себя настолько, чтобы давать свидетельские показания, мы не узнаем, что между ними произошло.
— Вот кого стоило бы тогда охранять в больнице, — пробурчал генерал, прикрыв глаза. — Она пусть и слепая, но не исключено, что может быть важной свидетельницей по делу. Что, если она что-то слышала и сможет тем или иным способом опознать убийцу? Не зря же на нее покушались?
— Она в одной палате с женой Малаволья. Думаю, что сержант Димос присмотрит за ними обеими.
Генерал с сомнением хмыкнул, но ничего не сказал. Смолев понял его и без слов: Манн был невысокого мнения по поводу бдительности подчиненных старшего инспектора, и на то у генерала были свои причины.
— Но есть и еще один момент, — сказал Смолев. — Что бывает, когда кто-то кого-то боготворит настолько, как Паблито боготворил слепого музыканта?
— Он старается быть на него похожим! — кивнул Манн. — Подражание кумиру! Это очень распространенное явление. Думаю, что парень тоже мог играть в темноте, как и… как ты сказал? Родригес? Или Родриго?
— Верно! Хоакин Родриго… Но одно дело сесть и играть в темноте, равняясь на своего кумира, как ты говоришь, а другое — дойти до сцены. Там вокруг амфитеатра стройматериалы, сам помнишь. Они, конечно, сложены аккуратно, но в полной темноте напороться на груду гравия или на сваленные в кучу доски — проще простого! А у него в руке гитара. Кстати, без чехла, что очень странно… — Алекс вдруг замолчал, с сомнением покачал головой и снова задумчиво прошелся пару раз вдоль стола.
— Это может быть важно? — удивился Манн, следя за ним.
— Думаю, да. Гитара ему очень дорога, насколько я понимаю, это очень ценный концертный инструмент. И дело не только в стоимости, хотя они стоят по несколько тысяч евро, дело в отношении музыканта к инструменту… Почему же тогда он принес гитару без футляра? На концерт днем раньше он пришел туда с футляром, а здесь решил пренебречь правилами? Он сильно рисковал. Он не мог позволить себе запнуться, упасть и повредить инструмент в темноте. Поэтому должен был освещать себе дорогу. При этом, думаю, что он вел слепую Аннику: как бы она сама добралась до амфитеатра?
— Стоп, стоп, стоп! — вклинился генерал. — Погоди, а почему ее не могла привести ее собственная сестра? Та, которая пропала? Девушки пришли сами, подсвечивая себе путь фонариком мобильного телефона, например. То есть, старшая, конечно, себе подсвечивала и вела младшую. Так же сделал и парень: шел и светил себе под ноги. В одной руке телефон, в другой — гитара. По-моему, все складывается.
— Без чехла?
— Без чехла.
— Это очень странно, — с сомнением покачал головой Смолев. — Но допустим. Поставим в этом месте себе жирный вопрос и вернемся к нему позже. Странно, что в амфитеатре, со слов Антонидиса, не обнаружили ни одного мобильного телефона. Нет ни телефона испанца, ни старшей Викстрем, ни пострадавшей Анники. Кому они понадобились? Первый раз вижу, чтобы киллер собирал телефоны: он что — коллекционирует их? Допустим, у киллера была задача убить испанца. Задача выполнена. Зачем ему телефон убитого? И уж тем более телефон Анники Викстрем?
— У слепой был телефон? Ну да, она ведь не глухая…
— Да, простая кнопочная Нокия для связи с сестрой, с подругами и для экстренных вызовов. Старенький телефон. Она с ним управлялась довольно ловко, я видел на вечере. Носила на шее на шнурке.
— Ясно, — кивнул генерал, задумчиво выбивая пальцами правой руки дробь по подлокотнику кресла. — Вернее, ни черта не ясно! Вроде все очевидно, — и при этом полная чушь какая-то! Вот что, давай дождемся, когда Антонидис вскроет опечатанные номера и запустит туда своих экспертов. Возможно, какие-то телефоны будут обнаружены там. Пусть его эксперты снимут пальчики в номерах, все, что найдут. Мы их в свою очередь пробьем по свой картотеке: мало ли кто где мог засветиться. Вдруг это нам что-то даст? Поднимем архивы по заказным убийствам с таким же почерком за последние пять лет, авось обнаружится что любопытное. Пока больше не очень понимаю, чем еще может помочь Интерпол расследованию…
В этот момент в дверь гостиной постучали. Смолев и Манн вышли из кабинета. Генерал направился прямиком к кофейнику, стоявшему на столе, а Смолев — к двери, чтобы впустить старшего инспектора. Когда Теодорос Антонидис вошел в гостиную, стало понятно, что он действительно всю ночь не спал. Лицо старшего инспектора было серым от усталости, глаза покраснели, пиджак в мятых складках, а настроение — хуже некуда. Он тихим голосом поздоровался с генералом и, усевшись на краешек стула, стал вынимать документы из папки. Некоторые из них изрядно помялись. Сконфузившись, он стал неловко разглаживать их ладонями на столе, прежде чем передать Манну.
— Ну, не грустите так, старший инспектор, — участливо покачал головой Манн. — Я смотрю, вы совершенно пали духом. Куда это годится? Давайте-ка взбодримся, — с этими словами генерал собственноручно налил полицейскому полную кружку кофе, чем окончательно смутил его, не ожидавшего такой заботы по отношению к своей скромной персоне со стороны главы Национального Бюро Интерпола, — и, как говорят, на свежую голову постараемся понять, что мы можем сделать. Пейте кофе, пейте! А мы будем задавать вопросы. С ответами можете не спешить.
— Благодарю, — сделал первый поспешный глоток Антонидис, едва не обжегся, но с благодарностью посмотрел на Манна и Смолева. — Я готов отвечать на вопросы, господин генерал!
— И все-таки я настаиваю, — устало утирая испарину со лба большим платком, произнес старший инспектор. — Это единственная версия, которая, на мой взгляд, заслуживает внимания. Ничего другого у нас пока, к сожалению, нет. Кто он такой? Откуда он взялся? Этот жилец из девятого номера, Винченце Малаволья, определенно крайне подозрительный тип! Вся моя интуиция говорит о том, что ему нельзя доверять. Жаль, что у нас в руках пока нет ни одного доказательства его причастности к убийству, но в том, что они рано или поздно появятся, я нисколько не сомневаюсь!..
Разговор длился уже больше часа. Кофейник давно опустел.
На стене гостиной застыли длинные тени от стоявшего за окном старого платана.
Смолев еще раз повторил все то, что они обсудили с Манном до прихода Антонидиса.
Старший инспектор не сдавался. Он потряс в воздухе бумагами, которые Смолев и Манн внимательно изучили и вернули ему, и снова бросил их на стол.
— Даже экспертное заключение патологоанатома, к сожалению, не дает нам прямых оснований, чтобы обвинить вашего жильца, господин Смолев, но я настаиваю…
В этот момент у Антонидиса зазвонил мобильный телефон.
Он снял трубку и несколько минут напряженно слушал. Потом скомандовал:
— Продолжайте! Переходите в следующий номер. Жду отчета!
В ответ на вопросительные взгляды присутствующих он пояснил:
— Эксперты отработали первое помещение. Они утверждают, что в номере, где остановились супруги Альберти-Малаволья нет ни одного четкого отпечатка пальцев, который бы не принадлежал его жене Ренате, все остальные смазаны. Как такое возможно? — старший инспектор с досадой развел руками. — Он что, ходил все время в перчатках? Или постоянно затирал за собой все отпечатки? Почему нет ни одного четкого отпечатка самого пропавшего? Ни на стаканах, ни на дверных ручках, ни на зубной щетке! Даже на его собственном мобильном телефоне, который он оставил в гостиничном номере! Впрочем, это только укрепляет меня в моей первоначальной точке зрения.
— Да, это странно, — сдержанно согласился Алекс. — Без отпечатков его пальцев нам сложно будет его идентифицировать. Этому должно быть какое-то объяснение.
— Объяснение только одно, — разгорячившись после кофе и обмахиваясь платком, как веером, заметил Антонидис, — этот человек имеет безусловное криминальное прошлое. А возможно, и настоящее! И вовсе не хочет, чтобы его идентифицировали! Я вообще не исключаю, что он выдает себя за другого. И если это так, то Винченце Малаволья — наш главный подозреваемый в этом деле! — Старший инспектор постучал указательным пальцем по деревянной столешнице и перевел взгляд со Смолева на Манна, ожидая встретить одобрение с их стороны.
Но лицо генерала ничего не выражало, а Смолев мрачно массировал левый висок: видимо, шрам снова беспокоил его. Никто из них не проявил энтузиазма в связи с предложенной версией.
— А что говорит его жена? — поинтересовался генерал, нарушая тишину, повисшую в комнате, — Рената Альберти? Она-то знает, кто ее муж? Кстати, вы же допросили ее, насколько я понимаю. Что дали следствию ее показания?
— Почти ничего! — разочарованно вздохнув, ответил старший инспектор. — Мы проговорили с ней почти час, но сорок минут из него она прорыдала. Оказывается, они вообще женаты всего четырнадцать месяцев. Познакомились в Пьемонте на винодельне, где ее будущий муж трудился на сезонных работах. Сама Рената Альберти, с ее слов, из Пьемонта, ее семья владеет в Бароло двумя гектарами виноградников. Она сказала, что Винченце ей сразу приглянулся: скромный, молчаливый, спокойный и очень работящий. Как выяснилось, отличный специалист-винодел. Потом ее отец предложил Малаволье работу, а через полгода Винченце сделал ей предложение, — и свадьба. Все, что она знает о муже, что тот сицилиец из Марсалы, родственников нет…
— У сицилийца из Марсалы — и нет родственников? Хм… — удивленно хмыкнул Манн. — Первый раз такое слышу.
— Вот и я о том же! — встрепенулся старший инспектор. — Спроси любого сицилийца — у него родни, как у грека, — каждый второй! Я уверен, что Винченце выдавал себя за другого человека. Посудите сами: приехали с женой на греческий остров отдыхать, а из номера — со слов вашей управляющей — практически не выходили! Никаких осмотров достопримечательностей, никакого пляжного отдыха, проигнорировали и праздничный ужин, и концерт. Почему? Чем ему музыка не угодила? Уж на концерт-то они могли бы прийти? Это крайне подозрительно!
— Насколько мне известно, Малаволья чувствовал себя не лучшим образом, — заметил Смолев.
— Да, нам известно, что Малаволья жаловался на сердечное недомогание, — согласился старший инспектор. — Но его жена утверждает, что раньше у него никогда не болело сердце. Разве человек не должен был бы встревожиться и обратиться за медицинской помощью? Хотя бы за консультацией? Ведь ему нет еще и сорока!
— Хотите сказать, что он симулировал?
— Совершенно верно! Мне представляется, что Малаволья попросту выдумал свое недомогание, чтобы удалить жену, которая мешала ему обтяпывать его грязные делишки! Хотя, возможен и другой вариант… И те двое незнакомцев, о которых вы мне рассказали — это его помощники. Внешне они как раз очень напоминают сицилийцев. Мои сотрудники опросили всех продавцов на набережной. Обоих чужаков опознали продавщицы лотка с мороженым и работницы инфоцентра. По их показаниям, мужчины между собой говорили то на итальянском, то на очень странном диалекте, больше похожем почему-то на арабский. Они пробыли там недолго: взяли гостиничный каталог Наксоса и ушли. Но теперь-то мы хотя бы знаем, как их зовут!
— Какие-то имена назывались? — удивленно подался вперед генерал. — Вот тебе и раз! И вы молчите, старший инспектор?! Да с этого надо было начинать!
— Старшая работница туристического центра вспомнила, что один другого называл все время… Прошу прощения… Сейчас, одну минуту, господин генерал! — Старший инспектор быстро отлистал вперед несколько страниц в своем потрепанном блокноте. — Нашел, вот: «Биэджу». А другой к нему обращался «Компа» и «Ава». Это было так необычно, что девушка даже записала. Она учится на переводчика и собирает все незнакомые слова, всегда записывает их в тетрадку, чтобы лучше понимать туристов. Благодаря ее привычке мы теперь, возможно, знаем, как их зовут! Я уже передал данные всем постам, чтобы по этим именам велась дополнительная проверка! — Довольный своей, пусть небольшой пока, но удачей, старший инспектор даже немного расцвел и стал веселее обмахиваться своим большим платком, больше похожим на средних размеров наволочку.
— Что скажут лингвисты? — задал вопрос генерал и в ожидании ответа развернулся к Смолеву.
— Сицилийцы, скорее всего, — подумав, согласился Алекс. — Их диалект действительно похож немного на арабский. Сицилийский — продукт смешения большого количества культур на острове. Базой его является латынь, отдельные слова имеют арабское происхождение, много слов, позаимствованных из испанского… Поэтому-то Бэрроу и не мог никак определиться, кто перед ним: итальянцы или испанцы, когда они при нем говорили между собой на сицилийском диалекте. Только это не имена, старший инспектор… Простите, но вынужден вас разочаровать. Насколько я помню, на сицилийском диалекте «биэджу» означает «красавчик». А «компа» — что-то вроде «братан» или даже «бро». Это просто дружеские обращения. В сочетании с «ава» будет «пошли, братан!» или «давай, красавчик, шевелись!». К сожалению, нам это не очень поможет в их розыске.
Старший инспектор заметно погрустнел и начал нервно листать блокнот. Через минуту он произнес:
— Но ведь они все-таки сицилийцы! Ну хоть это-то мы доказали! Вы и сами это подтверждаете. Малаволья — тоже сицилиец. Очевидно, что они были в сговоре с самого начала!
— Изложите подробно свою версию событий, старший инспектор, — благосклонно кивнул Манн, наблюдая за разгорячившимся старшим инспектором. Генерал был серьезен, лишь в уголках его глаз таилась легкая добродушная усмешка. — Давайте с самого начала: зачем они, по-вашему, прибыли на остров, их мотивы, последовательность действий преступников и картина преступления. Слушаем вас внимательно.
Смолев, сидевший напротив старшего инспектора, лишь хмуро кивнул, не проронив ни слова. Он хотел было добавить, что далек от того, чтобы обвинять людей в преступном сговоре исключительно по национальному признаку, но промолчал. Пусть старший инспектор выговорится.
— Я считаю, — выдержав паузу и торжественно оглядев присутствующих, произнес Антонидис, — что мы имеем дело с сицилийской мафией! Это Коза Ностра! Очевидно, что Малаволья был за главаря в этой группе из четырех человек.
— Четырех? — отреагировал Смолев, обменявшись взглядом с Манном.
— Понимаю ваше удивление, Алекс, — удовлетворенно кивнул старший инспектор. — Но я пока включил в эту группу и жену Малавольи. Не исключено, что она находится в сговоре со своим, так называемым, супругом и выполняет в этой преступной группе какие-то свои, пока неясные нам, задачи.
— Почему вы так решили? — спросил генерал. — Поясните.
— Она тоже ни разу не появилась в общественном месте, прибыв на остров, — бросился загибать пальцы старший инспектор. — Получается, что она, как и пропавший, тоже не хотела, чтобы ее узнали. Это раз! О «недомогании» мужа мы знаем только с ее слов: ведь к врачу они ни разу не обратились, как и на ресепшн за лекарством! Своего лекарства у них быть не могло, ведь эти боли — со слов жены пропавшего — заявили о себе впервые на острове. Это два! Все это звучит очень странно и неубедительно, согласитесь, господа! Выходит, что его болезнь может быть просто выдумкой от начала до конца.
— Возможно, возможно, — задумчиво отреагировал Манн. — Продолжайте!
— После того, как Малаволья совершил преступление вместе со своими подельниками, он бежал, а она, Рената Альберти, осталась. Почему? Думаю, что она должна была, по предварительному сговору с мужем, рассказать нам эту нелепую историю, чтобы отвести и от него, и от себя подозрения полиции! И после оставаться в гостинице и информировать соучастников о том, что происходит.
— Поэтому-то вы и решили перевести ее в госпиталь и приставить к ней охрану? — уточнил Манн.
— Совершенно верно, господин генерал! — подтвердил старший инспектор, радуясь, что его действия если и не встречают пока бурного одобрения, то, по крайней мере, понятны и не оспариваются. — Именно поэтому я решил выставить пост у ее палаты, чтобы контролировать и ее передвижения, и все ее контакты. Я сегодня же направлю отчет в Афины, получу ордер и задержу ее, как только доктор не станет возражать. До того момента пусть она побудет под охраной в больнице. Ее отпечатки пальцев у нас есть, — заторопился Антонидис, прочитав немой вопрос в глазах генерала, — мы уже направили запрос в полицейское управление Пьемонта на предмет выяснения личности этой Ренаты Альберти. Не исключено, что имя выдумано, и такой женщины в Бароло нет и никогда не было! Очень надеюсь, что наши итальянские коллеги окажут нам любезность и оперативно на него отреагируют!
— Итальянцы? Оперативно? Хм… — снова хмыкнул генерал и с сомнением покачал головой. — Впрочем, посмотрим. Если будет необходимо, я подключусь. Продолжайте, старший инспектор. Пока все, что вы говорите, — крайне увлекательно.
— Благодарю, господин генерал, — просиял Антонидис, не уловив нотки легкой иронии, прозвучавшей в словах собеседника. — Я всю ночь обдумывал случившееся и вот к каким выводам пришел: мафия искала что-то ценное, что было спрятано на вилле в номере гитариста. Что это было? Наркотики? Драгоценности? Нам пока неизвестно. Но есть подозрение, что Пабло каким-то образом попал в поле зрения мафии. Они выследили его и решили ограбить. Сперва на разведку приезжают «супруги» Малаволья и селятся в девятом номере. Они присматриваются к происходящему и выжидают удобный момент. Когда ситуация складывается благоприятно для их замысла, они вызывают двоих помощников, а ночью, под покровом темноты…
Версия старшего инспектора никуда не годилась. Алекс не выдержал и обреченно вздохнул.
Генерал укоризненно посмотрел на него и, повернувшись к замолчавшему на полуслове и слегка обескураженному старшему инспектору, произнес ровным голосом:
— Продолжайте, продолжайте, Теодорос. Так что там «под покровом темноты»?
— Выяснив у господина Бэрроу, вашего постояльца, что вилла будет практически пуста, преступники решаются совершить нападение! Они находят Пабло в амфитеатре, угрожают ему, требуют отдать то, что они ищут. Может быть, даже пытают. Тот отказывается, и они хладнокровно его убивают. Потом через калитку со стороны переулка проникают на виллу, объединяются со своими подельниками и устраивают обыск в восьмом номере, где жил гитарист, перевернув там все вверх дном. После чего, для отвода глаз, устраивают разгром и в номере, где остановились Альберти-Малаволья. А может быть, и одновременно. Пока двое шарили у испанца, супруги Малаволья имитировали обыск в собственном номере. Зачем они это сделали? Чтобы сбить следствие, однозначно! Пустить нас по ложному следу!
— Допустим, — кивнул генерал. — Что было дальше?
— Дальше? Найдя… Или не найдя искомое, — этого мы пока не знаем, — они уходят с виллы так же, через калитку. По пути натыкаются на шведок, те невольно становятся свидетельницами их ухода. Малаволья принимает жестокое решение: в итоге слепая девушка оглушена и теряет сознание, а зрячая захвачена ими в заложники! Жена Малавольи, выждав необходимое время, которое потребовалось мужу с соучастниками, чтобы уйти как можно дальше, обращается в полицию, таким образом пытаясь создать ему и себе алиби. Я считаю, что все было именно так! Жена преступника уже в наших руках, думаю, что через нее мы выйдем и на Малаволью, а затем и арестуем всю шайку! — победно оглядев присутствующих, Теодорос Антонидис сделал из чашки с остывшим кофе большой гулкий глоток.
— Твое мнение? — обратился Манн к Смолеву. — Я так понимаю, что версия старшего инспектора тебя не устраивает?
— Она не отвечает на множество вопросов, которые требуют ответов, — со вздохом разочарования пожал плечами Смолев и взял со стола один из листков. — Вот, например, Теодорос, у вас же есть на руках заключение эксперта по баллистике. Оружие, которым воспользовался убийца, мало напоминает оружие мафии. Здесь же написано: «Пули, извлеченные из тела убитого, и найденные на месте преступления гильзы, позволяют сделать вывод, что использованные боеприпасы соответствуют калибру в международной классификации 22 Long Rifle…».[37] — Смолев вернул листок обратно на стол. — Генерал вам подтвердит, старший инспектор, что во время мафиозных разборок используется гораздо более мощное и скорострельное оружие, а не малокалиберные пистолеты калибра 22LR. Это всего шесть с половиной миллиметров. Такого рода пистолеты я скорее назвал бы оружием специальных служб. Тем более, когда еще используется глушитель… Тут впору думать о ЦРУ, а не о Коза Ностре: шесть с половиной миллиметров — это их почерк со времен окончания Второй мировой войны. И насколько мне известно, это оружие используется ЦРУ и по сей день.
— Чур меня! Этого счастья нам еще тут не хватало, — пробурчал генерал по-русски, но сразу же несколько раз крутанул ладонью в воздухе: мол, продолжай!
— Если речь идет о сицилийской мафии, — продолжил Смолев, — то почему испанца не застрелили из той же лупары?[38] Классическая схема мафиозной расправы на Сицилии. И вообще, мафия никогда не церемонится во время таких разборок. Град пуль, много пострадавших, много крови. Или пистолеты-пулеметы, или дробовики, или совсем другой, более убойный калибр, как минимум, девять миллиметров. Здесь же у нас два точных выстрела в сердце и контрольный — в затылок, и все три — из малокалиберного пистолета! Опять же, ваш эксперт утверждает, что первые две пули, попавшие точно в сердце, выпустили с расстояния в десять-двенадцать метров под углом в тридцать градусов, словно стреляли с верхнего ряда амфитеатра. Все точно и аккуратно, будто в тире или на соревнованиях по стрельбе! И патологоанатом, кстати, ни словом не обмолвился о том, что парня кто-то бил перед этим: нет ни синяков, ни кровоподтеков, выражение лица безмятежное. Он умер мгновенно. И, судя по выражению его лица, совершенно внезапно. Он не видел убийцу, не ожидал выстрела… Поэтому версия, что перед смертью сицилийцы ему угрожали или пытали его, не выдерживает критики.
Теодорос Антонидис поскреб пятерней затылок, сперва хотел что-то возразить, но промолчал. По опыту общения со Смолевым, он уже знал, что в интересах дела этого русского стоит дослушать до конца: у начальника полиции Наксоса уже была возможность раньше в этом убедиться. Да и сам он понял, что немного увлекся. И что ему в голову взбрело ляпнуть про пытки? Что за фантазии, в самом деле?
Старший инспектор почувствовал, что краснеет. Он смущенно запыхтел и сделал вид, что утирает лоб платком.
— В амфитеатре филигранно сработал профессионал, а не те «быки», портрет которых нам теперь ясен более или менее, — рассуждал Смолев, великодушно не замечая замешательства старшего инспектора. — Будь у них задача избавиться от испанца, они попросту изрешетили бы Пабло пулями. Заодно и тех, кто был с ним. Я повторяю: мафия не церемонится! В их расправах всегда есть элемент психологического устрашения в адрес непокорных. Им мало убить, им надо это сделать максимально показательно в назидание другим. Соответственно, шведок попросту застрелили бы тоже. Или в том же амфитеатре, где убили несчастного Пабло, или, по вашей версии, когда банда покидала виллу и случайно на них наткнулась. Пистолет или удар ножом в сердце, а то и полоснули бы по горлу, — и никаких хлопот: мертвые не болтают! Почему одну пощадили и только оглушили, отчего-то аккуратно положив при этом на скамейку, а вторую, как вы говорите, — захватили с собой? Зачем им заложница? С ней одни только хлопоты!
Старший инспектор снова не нашелся, что сказать, и только молча развел руками.
— Еще вопросы, на которые пока нет ответов: куда все-таки пропали мобильные телефоны убитого и шведок, как убийца стрелял в темноте, кто открыл калитку? Ну и самое главное: Пабло принял решение о поездке на остров уже после того, как на вилле «Афродита» поселились супруги Альберти-Малаволья. Понимаете,
— Мда… — протянул генерал. — Тогда это все меняет. — Размышляя, Манн трижды выбил пальцами беспокойную дробь по полированной поверхности стола, прежде чем обратиться к старшему инспектору. Тот покорно и терпеливо ждал. — Вы рассказали нам любопытную версию, Теодорос. Но у нее есть один ключевой недостаток: она совершенно неправдоподобна. Ну, ну, не надо так огорчаться, — прибавил Манн, видя, как вытянулось лицо Антонидиса. — На самом деле, вы сделали несколько очень правильных промежуточных заключений, которые нам, несомненно, помогут в дальнейшей работе. Просто общий вывод был неверен.
— Но я все-же в чем-то прав?
— Безусловно, — кивнул генерал. — Я внимательно выслушал вас обоих, друзья мои, и вот мои выводы, основанные на моем профессиональном опыте. Первое: заключение эксперта-баллиста по оружию ясно дает понять, что работал профессионал. О том же говорит и характер ран на теле убитого. Это заказное убийство, другого мнения быть не может. Второе: приезжие — действительно выходцы с Сицилии и, скорее всего, бойцы какого-то из мафиозных кланов. Но для профессиональных киллеров сицилийцы работали слишком грубо: много где засветились, масса людей их запомнила и может теперь опознать. Киллеры так не работают. Они приходят и уходят незамеченными. Но я согласен с вами, что между Винченце Малаволья и приехавшими вслед за ним на остров бойцами есть некая, очень важная связь. Поняв, что это за связь, мы сможем разобраться в том, что именно произошло на вилле этим вечером, найти убийцу и отыскать пропавших постояльцев. Третье: похоже, вы правы и в том, что у Малаволья было криминальное прошлое, и он пытался это скрыть, а может быть, и выдать себя за другого. Сам факт отсутствия его отпечатков пальцев в номере натолкнул меня на размышления. У меня появилась одна рабочая гипотеза, мне необходимо ее проверить…
Громкий нетерпеливый стук в дверь прервал речь генерала. Он удивленно оглянулся на Смолева и спросил по-русски:
— Саша, ты кого-то ждешь?
Смолев в ответ покачал головой, встал из-за стола и направился к двери.
В гостиную он вернулся уже в сопровождении сержанта Дусманиса, всем своим торжественным видом говорившего о том, что у него есть важные новости. При виде генерала и старшего инспектора полицейский сержант немедленно принял стойку «смирно» и отдал честь.
— В чем дело, сержант? — слегка раздраженно поинтересовался глава криминальной полиции, недовольный тем, что визит его подчиненного прервал столь важный разговор. — Вы же должны были дежурить в участке! Почему вы оставили пост? Что-то случилось? Вы могли бы и просто позвонить!
— Прошу прощения, господин старший инспектор! — еще больше вытягиваясь в струнку, отрапортовал сержант. — Никак не мог: дело огромной срочности и секретности! В наше время нельзя доверять телефонам. Он убедительно просил не звонить, а найти вас лично и передать всю информацию на словах! А еще он настаивает, прошу прощения, господин генерал, — сержант, не отнимая правой ладони от козырька фуражки, повернулся в сторону Манна, — чтобы ему организовали встречу с кем-то из Интерпола. Личную встречу и без свидетелей! Так вот я и подумал: раз уж так случилось, что вы здесь, господин генерал, я добегу, мне не сложно, раз уж он сам пришел… Запер я его: уж очень он просился в камеру — и сюда! Управляющая меня пропустила, и я к вам!
— Кто он? Куда пришел? — растерянно переспросил старший инспектор. — Что вы такое говорите, Дусманис? Почему без свидетелей? Кого вы заперли? Доложите толком!
— Виноват, господин старший инспектор! — сержант снова развернулся всем корпусом в сторону своего непосредственного начальника и отчеканил: — Малаволья! Винченце Малаволья, собственной персоной! Двадцать минут назад пришел в полицейский участок, заявил, что сдается властям. Просит вас и представителя Интерпола! Задержан мною до выяснения всех обстоятельств по делу и помещен в камеру под арест до ваших распоряжений!
— Интересно девки пляшут!.. — произнес по-русски генерал, быстро вставая из-за стола, и добавил по-гречески: — Пойдемте, старший инспектор, побеседуем с нашим найденышем. Хотя, мне кажется, я уже догадываюсь, какую арию он нам споет…
Уже в дверях, генерал остановился, повернулся к Смолеву и произнес по-русски:
— Саша, ты меня дождись. Похоже, моя рабочая гипотеза подтверждается сама собой. Через пару часов я вернусь, и мы все обсудим. Да, вот еще что! Будь добр, как эксперты закончат, зайди сам в номер испанца, покрути там носом. Вы же не возражаете, старший инспектор, чтобы представитель Интерпола обследовал помещение, где жил убитый, как только ваши эксперты закончат там работу? — на греческом обратился генерал к Антонидису. — Нет? Ну и чудно. Второе мнение в интересах следствия нам не помешает. Так что, Саша, — генерал снова перешел на русский: — посмотри сам все внимательно. Не мне тебя учить. Нам кровь из носу надо понять, что искал убийца в номере твоего музыкального вундеркинда!
Иногда лучшее, что ты можешь сделать с гитарой, — это просто разглядывать ее.
— Да, Саша, вот это новость! Сказать, что неожиданно, — не сказать ничего… Огорошил — так огорошил! Вот сволочи! Попадись они мне… — Петровский, видимо, говорил на ходу, куда-то спешил и оттого слегка запыхался.
Голос его при этом звучал явно расстроенно, даже зло. Говорил Игорь отрывисто, время от времени переводя дух. Его звонок застал Смолева в тот момент, когда тот уже собирался отправиться в бывший номер испанца, чтобы еще раз, по совету Манна, досконально исследовать его содержимое.
— Веришь, не знаю даже, как жене сообщить, какими словами. Но, видимо, все равно придется. Куда уж тут денешься… Тем более, если ты говоришь, что вам нужна ее помощь. Попробую сегодня вечером, как-то поаккуратнее… Хотя, какая тут, к чертям собачьим, может быть аккуратность: был человек — и нет его! Трагедия! Ирку жалко: уверен, что всю ночь проревет!.. Впечатлительная страшно! Она же много лет знала этого испанца, они даже общались. Но и не сказать нельзя… Кому это парень так насолил, что решили его убрать? Сволочи! Надо найти! Вы уже понимаете с Виктором, чьих рук это дело?
— Нет, старшина, есть несколько вариантов, но доказательства только начали собирать. Пока все запутано, ясности нет, но мы работаем, отрабатываем каждую версию, — хмуро ответил Смолев, прекрасно понимая, как жалко он звучит, и тихо ненавидя себя за это.
А что, с другой стороны, он мог ему рассказать? Леденящую кровь версию Антонидиса про Коза Ностру? С заговором, грабежом и пытками «под покровом темноты»? Ладно, ладно! — мысленно осадил Смолев сам себя. Не зарывайся, капитан! У старшего инспектора, по крайней мере, есть хоть какая-то версия! Пусть и бестолковая… Но он хоть пытается! А у тебя-то что? Ничего пока? Одни вопросы и никаких ответов… Так, кое-какие догадки и все. Вот и нечего тогда язвить и выпендриваться!
Смолев говорил по телефону, сидя за рабочим столом в своем кабинете. Настроение было хуже некуда. Дверь на балкон была широко распахнута. Свежий морской воздух — как раз то, что мне сейчас нужно, чтобы заставить себя соображать, подумал он, растирая ноющий висок.
— Кстати, старшина, ты помнишь мой вопрос про гитарного мастера? — поспешил Алекс сменить тему разговора. — Вчера тебе писал. Ты еще про него на Фестивале говорил, когда Ирину успокаивал перед концертом. Мол, есть в Питере мастер, что для ее учеников делает гитары под заказ. Ну, и не только для них. Знаток своего дела, профессионал, даже работает на экспорт… Фамилия, кажется, Павлович… Мне кровь из носу нужна его консультация и срочно, просто позарез! Я тебе отправлял фото гитары, той, что была у испанца. Пабло ей очень дорожил. Нам важно понять: не из-за его ли гитары весь этот сыр-бор?
— Саша, конечно, помню! И разговор наш помню, и сообщение, что вчера от тебя получил, тоже! — Петровский, видимо, добрался до нужного места, остановился отдышаться, и дыхание его постепенно выровнялось. — А ты думаешь, почему я тебе сейчас звоню? Как раз вот иду к этому самому мастеру. Он за городом живет, в Лесколово, это километров тридцать от города. Я машину с водителем оставил на дороге, решил от шоссе по поселку пешочком пройтись, хоть воздухом подышать, немного развеяться… Стою вот у его калитки. У него здесь свой дом и мастерская, а в городе он бывает от силы раз в неделю по делам. Решил не ждать, сам к нему поехал. Я у него по просьбе жены две недели назад забирал инструмент для Иркиного ученика, дорогу знаю. Если получится, сейчас все и выясним. Погоди-ка минутку… Ага! Свет в окнах горит, значит — дома! Давай поступим следующим образом: я сейчас ему сам вкратце объясню, что мы от него хотим, покажу фото, что ты прислал. Я их распечатал на нашем плоттере, чтобы он в деталях все рассмотрел. Если согласится помочь и сможет поговорить прямо сейчас, — жди вызова на скайп в течение пятнадцати минут! Все, отбой!
— Ого! Отлично! Спасибо огромное, старшина! Отбой! — подтвердил Смолев, удивленный и обрадованный такой оперативностью. Видимо, понял он, убийство испанца для Петровского, как и для самого Смолева по многим причинам тоже стало личным делом. Алекс приготовился ждать. Обследовать номер Пабло он сможет и чуть позже. Сейчас надо исключить гитару как мотив. Ну, или наоборот, подтвердить… Послушаем, что скажет эксперт.
Смолев сидел за столом, стараясь не смотреть слишком часто на настенные часы. Стрелка часов, казалось, застыла на месте и, как назло, никуда не собиралась двигаться. Ну да, вдруг подумал он с завистью и каким-то невесть откуда взявшимся раздражением, ей-то куда спешить… Это у нас с расследованием пока полный швах, а не у нее. Это у нас сплошная путаница и неразбериха: за что ни возьмись — ничего не клеится… У нее-то все спокойно и по плану, шестьдесят мерных шагов вперед, и так по кругу, каждый час с одной и той же скоростью выверенного невозмутимого механизма, предсказуемо, уверенно и неотвратимо.
Алекс встал и с досады повернулся спиной к часам, лицом — к распахнутой балконной двери. Время уходит, тоскливо думал он, глядя на суету чаек в порту: старый рыбак чистил и разбирал сети, выбрасывая мелкую рыбешку и моллюсков то в воду бухты, то на пирс, таким образом деля некондиционный улов между пернатыми и хвостатыми обитателями порта. Вот и ему можно только позавидовать: четко знает, что делать, как и зачем, а самое главное — что будет дальше… Почистит сети и уйдет до рассвета в море, чтобы утром вернуться с новым уловом, повторив то, что он делал на протяжении последних сорока лет, а то и больше. У всех есть ясность, все понимают, что им делать, — только у нас какая-то бестолковая суета и никакого результата!
Смолев обернулся, взглянул на часы и вздохнул. С этими стрелками нам точно не договориться, что им все наши проблемы! Сколько людей задействовано, техники, а все пока без толку! И этот Малаволья, что карты нам все спутал, чтоб его! Не будет от него толку, не при чем он тут. И соотечественники его тоже не при чем. Есть кто-то еще, и пока этого «кого-то» я не вижу… А он есть. Сто процентов! Должен быть! Но кто?
Глубоко погрузившись в размышления, он даже слегка вздрогнул от неожиданности, когда прозвучал резкий звуковой сигнал — вызов на сеанс связи по скайпу. Смолев бросился к столу.
Петровский вышел на скайп со своего айпада, и пока он его устанавливал на подставку, какое-то время перед Смолевым мелькали обшитые деревом стены мастерской. Что это мастерская, было легко догадаться по многочисленным инструментам, развешанным по стенам: пилам и лобзикам всех мастей и размеров, семейству рубанков, во главе с их огромным собратом-фуганком, штангенциркулям, напильникам различной формы, рашпилям и надфелям, долотам и стамескам, сверлам, струбцинам и другому инвентарю, названия которому он просто не знал. Насколько Смолев успел заметить, мастерская была довольно просторной, светлой и состояла из нескольких комнат, где были устроены верстаки, оборудованные тисками, а также настенные ящички, шкафчики, чтобы сделать работу мастера максимально комфортной. По углам мастерской, на верстаках лежали несколько заготовок для гитар: деки и какое-то количество гитарных грифов. Еще пара гитар висела на стенах.
— Вот, Саша, знакомься: Павлович Дмитрий Геннадьевич, гитарный мастер, — произнес Петровский, установив наконец айпад на один из верстаков. — Гитарный мастер, или, как говорят еще, — лютье. Четверть века с лишним делает гитары: испанские, классические, акустические, шестиструнные, семиструнные, двенадцатиструнные… Уже построил около двухсот гитар, я правильно говорю, мастер? — обернулся Петровский к смуглому, усатому мужчине средних лет с волевым подбородком и живыми темными глазами под крупным выпуклым лбом. Тот молча кивнул.
Лютье был худощав и гибок, ростом чуть ниже Петровского. Длинные черные волосы, видимо, чтобы не мешали в работе, были собраны сзади в хвост, в левом ухе блеснула пиратская серьга. Да и вообще, мастер напомнил Смолеву корсара: черная рубашка, яркий красный шейный платок, взгляд настороженный, цепкий. Алекс ожидал увидеть седобородого благообразного старичка, умудренного опытом, а здесь, гляди ж, — ровесник!
— А это, — продолжал Петровский, обращаясь к хозяину мастерской, — мой друг и коллега Александр Владимирович Смолев. У него к вам есть несколько вопросов. В двух словах я сказал, что нужна консультация по поводу конкретного инструмента.
— Хорошо, — спокойно отозвался лютье. — Я готов ответить на ваши вопросы, задавайте. Только давайте по-простому, без отчества: Дмитрий!
— Здравствуйте, Дмитрий, — поздоровался Смолев. — Давайте! А я Александр, можно просто Алекс. У нас, собственно, вот какое к вам дело. Мы расследуем убийство музыканта. Нам важно понимать, не могла ли его гитара явиться причиной убийства.
— Она что, пропала? — уточнил мастер, сощурив глаза.
— Нет, но, возможно, убийцу спугнули, и он просто не успел забрать инструмент, — развел руками Смолев. — А может быть, гитара и вовсе тут не при чем. Но нам важно знать, что это за гитара, насколько она ценна и может ли для кого-то представлять особый интерес, — и добавил, обращаясь к Петровскому: — Игорь, покажи, пожалуйста, фото еще раз!
Петровский разложил на верстаке перед мастером несколько крупных снимков. Павлович склонился над верстаком. Пиратская серьга в ухе резко качнулась.
— Ну что, — негромко проговорил мастер, не отрываясь от фотографий. — Это крайне интересно. Так… Что у нас здесь… Верхняя дека, судя по всему, — массив красного кедра… Цвет прекрасный, глубокий и насыщенный, хотя я лично все-таки предпочитаю ель… Какая оригинальная мозаика розетки! Так, так… Шеллак, французская полировка, ага! Обечайки, внешняя сторона и нижняя дека — массив мадагаскарского палисандра. Так, шейка грифа — очень похоже на гондурасский кедр, накладка — камерунское черное дерево. Так, а что это у нас здесь? Эта вставка на головке грифа, думаю, из самшита, в виде стилизованного тюльпана, очень изящно! И очень красноречиво… Мастер словно расписался… По краю — инкрустация из черного дерева, хорошо, хорошо. А что с механикой? Да, механика дорогая… Дорогая и надежная. Очень оригинальная гравировка на колковом механизме… Гравировка и позолота. М-да! Ого, вы и изнутри фото сделали? Молодцы. Очень любопытно: двухслойные обечайки, внутренняя сторона похожа на кипарис… Скорее всего, кипарис и есть. Любопытно! Так, а вот, собственно, и сам авторский лейбл! Впрочем, уже и так понятно… Работа достойная, что тут скажешь.
— Простите, Дмитрий, — не выдержал Смолев. — Из того, что вы сказали, я не понял практически ни слова! У меня такое ощущение, что вы говорите на китайском! Растолкуйте мне, пожалуйста, о чем речь, если можно, простыми словами!..
— Терпение! — заметил мастер, открыл какой-то шкафчик, достал альбом, пролистал его немного вперед, потом ткнул пальцем в открытую страницу. — Я узнал эту мастерскую по тюльпану из самшита на головке грифа. А вот и наша гитара: это модель «Хосе Рамирес Сентенарио» очень известной испанской гитарной мастерской в Мадриде. Четыре или уже даже пять поколений лютье, некоторые работали десятки лет с самим Андреасом Сеговией. Торговая марка «Хосе Рамирес». Крутая марка, что сказать… На лейбле нашей гитары, вот видите, на бумажной этикетке, что вклеивается внутрь, указан год изготовления — тысяча девятьсот девяностый, так, так… Вообще модель «Сентенарио» была разработана в честь столетия мастерской в тысяча девятьсот восемьдесят втором году и производится только на заказ. Традиционная конструкция классической гитары.
— Классической или испанской? — уточнил Смолев, запутавшись окончательно.
— Смотря что вы имеете в виду, — тонко улыбнулся мастер, видя замешательство собеседника. — Если то, что гитару делал испанский мастер, то в этом смысле, она, безусловно, испанская. Но есть и отдельное понятие «испанская гитара». Это гитара фламенко, ее еще называют «гитарра де таблао» — это особые инструменты, с достаточным количеством конструктивных отличий, чтобы их можно было легко отличить и по внешнему виду, и по звучанию от традиционных классических гитар. Так вот, это не она.
— Таблао? — переспросил Петровский, почесав в затылке.
— Это площадка для выступлений такая, — пояснил Смолев. — Что-то вроде деревянной сцены в клубе, где собираются артисты, играют, поют и танцуют фламенко… Я видел такое в Испании.
— Совершенно верно, — подтвердил Павлович. — Я тоже бываю изредка на таких концертах, когда время от времени езжу в Испанию за древесиной. А еще те же Рамиресы делают гитары фламенко, которые называются «гитарра бланка» и «гитарра негра».
— Негры-то тут при чем? — удивился Петровский, в свою очередь тоже запутавшись.
— Негры не при чем, — еще тоньше улыбнулся мастер. Видно было, что ситуация его забавляла. — Это калька с испанского, означает «смуглая». Это современный тип гитары фламенко, который создал тот самый знаменитый Хосе Рамирес Третий. У этой гитары задняя дека и обечайка, — лютье ткнул пальцем в соответствующие части гитары на фото, — делаются из красного дерева или палисандра. Большинство современных гитаристов фламенко перешли на этот тип гитары. Ну, а «бланка», то есть, «белая», — отличается тем, что у нее эти части из светлого испанского кипариса. Ну что, разобрались?
— Начинаем что-то понимать, — хмуро подтвердил Смолев. — Хоть и с трудом… Так все-таки, вы могли бы как-то оценить ее стоимость?
— Ну, это совсем просто, — пожал плечами Павлович. — Заходите на сайт испанской мастерской, находите соответствующую модель гитары. Я уверен, что там указана стоимость при изготовлении под заказ. Давайте вместе сейчас и посмотрим! — он подошел к своему ноутбуку, быстро пробежался пальцами по клавиатуре и через пару минут сказал: — Вот, собственно, нашел! Под заказ от семнадцати с половиной тысяч евро плюс двадцать один процент налог… Больше двадцати тысяч евро. С разными опциями, думаю, до двадцати пяти. Футляр входит в стоимость. Как-то так.
— Ничего себе! — присвистнул Петровский. — Двадцать пять тысяч евро! Это под два миллиона рублей! Наши мастера делают дешевле! А что, импортные гитары настолько лучше? В разы?
— Нет, — просто ответил Павлович. — Это очень спорный момент. Совершенно точно я могу утверждать, что в России есть мастера, которые делают гитары на уровне самых высоких мировых стандартов. А есть западные гитары, которые покупаются там за большие деньги, потом их везут сюда, в Россию, возьмешь иную в руки — дрова дровами! А то, что наши мастера делают дешевле, так это смотря кто, смотря что и смотря для каких целей. Мои гитары можно встретить во многих европейских странах, в Америке и даже в Китае. И цена на мои изделия вполне соответствует их качеству.
— Хорошо, — кивнул Смолев. — Так все-таки, с учетом того, что гитаре почти двадцать лет, и играл на ней музыкант мирового уровня, она стоит дороже?
— Если и дороже, то ненамного, — после краткого раздумья покачал головой лютье. — Считается, что она уже «разыграна», хорошо звучит, не то что новый инструмент… Опять же, смотря кто играл. Если музыкант уровня Сеговии — это одно, если кто-то менее известный — другое… Я вам так скажу: гитара внешне в отличном состоянии, — так что, скорее всего, я не ошибусь, если предположу, что ее цена по-прежнему находится в пределах все тех же двадцати пяти тысяч евро.
Петровский снова покачал головой.
— Согласен, это недешево, — ответил на его жест мастер, — но все же и не та сумма, чтобы кого-то убивать, особенно, если убитый — известный музыкант. Знаете, есть инструменты, которые стоят в разы больше. Что там в разы, на порядки! И что же теперь: всех владельцев убивать? По такой логике у нас за пару лет исчезла бы половина музыкантов… Весь цвет мировой гитарной музыки выкосили бы под корень. Думаю, что вам надо искать причину в чем-то другом. Хотя, конечно…
— Хотя, конечно, что? — немедленно среагировал Смолев.
— Ну, если вдруг убийца только не какой-нибудь сумасшедший коллекционер, — пожал плечами Павлович. — Такие истории тоже бывали, когда за гитару платились сумасшедшие деньги. К примеру, в той же мастерской у Рамиресов в начале двадцатого века работал подмастерье по имени Сантос Эрнандес. Считается, что именно он сделал гитару, на которой потом играл Сеговия больше двадцати лет. Гитара вышла прекрасная, но на этикетке стоял фирменный знак мастерской Рамиресов. Тогда Сантос Эрнандес отделился и открыл свою мастерскую. Объявил, что будет самостоятельно строить новую и лучшую гитару для Сеговии. И через двадцать лет он ее построил. Но тот никак не отреагировал, даже не смог выкроить время, чтобы приехать взглянуть на нее. Оскорбленный таким пренебрежением со стороны Маэстро, лютье поклялся, что никогда, никому и ни при каких обстоятельствах не продаст эту гитару. Он назвал ее «Ла Инедита»…
— Неопубликованная гитара, не выставленная на продажу, — пояснил Смолев в ответ на вопросительный взгляд Петровского.
— Совершенно верно, — подтвердил мастер. — Именно так. Эта гитара еще лет двенадцать скрывалась от публики, но информация о ней просочилась в музыкальную среду. Как же! Инструмент делался для самого Сеговии, да еще тем самым мастером, который сделал для Маэстро первую гитару, пусть даже на ней и красовалась этикетка мастерской Рамиресов. Считалось, что это шедевр из шедевров, ведь качество других гитар Эрнандеса было очень высоким. После его смерти к его родственникам в сорок третьем году приехал мексиканский коллекционер и предложил выкупить гитару. Те отказали. Он пригласил главу семейства в дорогой ресторан, угостил шикарным обедом и в конце повторил свою просьбу. А еще предложил вписать в пустой чек любую сумму, которую наследники хотят получить за «Ла Инедиту»…
— И чем все кончилось? — спросил Петровский.
— Наследник, не желая продавать гитару великого мастера, написал совершенно безумную сумму по тем временам: миллион песет. Но мексиканец только улыбнулся и немедленно подписал чек. Так легендарная гитара уехала в частную коллекцию в Мексику.
— Думаю, история несколько приглажена, — сказал Смолев. — Мексиканский миллионер, другими словами — наркобарон, ведь это был единственный способ в то время стать миллионером в Мексике, мог сделать наследникам Эрнандеса предложение, от которого они попросту не смогли отказаться. Лучше миллион песет и красивая легенда, чем пуля в затылке.
— Не исключено, — легко согласился лютье. — Очень даже может быть. Ради этой гитары коллекционеры были готовы на все. Я, кстати, даже не исключаю, что наследники могли выдумать «мексиканского миллионера», чтобы отвадить всех остальных желающих, заодно сочинив красивую историю, укрепляющую их престиж, а «Ла Инедита» до сих пор хранится у них где-то в потайном месте. Но не думаю, что в вашем случае мы говорим об инструменте, настолько же легендарном, как «Ла Инедита». Поэтому я повторюсь: думаю, что причина не в гитаре.
— Хорошо, — медленно произнес Смолев, что-то обдумывая. — Вот вы сказали, если я правильно услышал, что «футляр включен в стоимость».
— Разумеется, — пожал плечами мастер. — Если вы платите за гитару двадцать пять тысяч евро, в эту стоимость вам включат и футляр, причем сделают его миллиметр в миллиметр именно под ваш инструмент. Это правило хорошего тона для мастерских такого уровня и такой репутации.
— Я понял, — кивнул Смолев. — Опять же вы сказали, что для своего возраста гитара в идеальном состоянии. Что вы имели в виду?
— Я имел в виду, что лаковое покрытие не повреждено, хотя французская полировка шеллаком дает покрытие менее стойкое, чем другие варианты покрытий, порой шеллак стирается со временем. Здесь я этого не заметил. Еще, если вы сказали, что на гитаре играл испанец, а я не знаю, играл ли он фламенко, например… Почему это важно? В технике фламенко есть такой удар пальцем по деке, называется «гольпе». Бьют обычно средним или безымянным пальцем. Вот так! — мастер снял со стены одну из гитар и аккуратно показал на примере. — Понимаете? За много лет можно не только лак в этом месте протереть, а деку пробить насквозь! Чтобы этого не произошло, на гитары фламенко ставят защитную пластину в этом месте, — называется «гольпеадор». Или прозрачный пластик, или перламутр.
— Но в нашем случае на гитаре нет пластины, — сказал Петровский, еще раз внимательно пересмотрев фото.
— Вот именно! — подтвердил Павлович. — Ни гольпеадора, ни повреждений. Вывод: ваш гитарист очень бережно относился к гитаре, видимо, она ему была дорога. И не только из-за стоимости. Это мог быть или чей-то подарок, или выигранный приз в каком-то очень сложном музыкальном конкурсе.
— То есть, вы считаете, что наш музыкант не мог, к примеру, гулять ночью по улице с этой гитарой в руке, без чехла? Скажем, взять гитару, оставив футляр в номере, и пойти с ней ночью, в темноте, на соседнюю улицу? Чтобы устроить импровизированный концерт для друзей? — спросил Смолев.
— Нет, — рассмеялся мастер, покачав головой. — Исключено! Если он был в своем уме, то он этого никогда бы не сделал. Обязательно взял бы гитару в футляре. Поймите, такого уровня инструменты хранятся бережно десятилетиями, их достают из футляра, чтобы порепетировать или выступить на концерте, и немедленно убирают обратно. Ну, и все-таки, про стоимость тоже не будем забывать!
— Ясно, — сказал Смолев. — Ну что же, спасибо вам огромное, Дмитрий, вы нам очень помогли!
И прежде чем сеанс видеосвязи прервался, Алекс увидел, как Петровский в прощальном и узнаваемом жесте интернациональных бригад вскинул руку со сжатым кулаком.
Они не пройдут, старшина, это точно, подумал Смолев, сидя у погасшего экрана. Сколько бы их ни было. Я им не позволю. Не дам ни единого шанса!
— Боже мой, Александр, как же так?! Какое горе! Это просто ужасно! — заплаканное лицо Ирины Петровской, с покрасневшими и опухшими глазами, время от времени словно расплывалось в бесформенное белесое пятно на экране рабочего ноутбука Смолева. С самого утра на линии были помехи. — Мне Игорь сказал вчера, я прорыдала всю ночь!.. Бедный мальчик! Такой талант, такой музыкант! Какая несправедливость! Кому он помешал?..
— Именно это мы сейчас и пытаемся выяснить, — ответил Смолев, стараясь говорить спокойно, хотя у него самого, как только начался очередной сеанс связи по скайпу с Петербургом, в горле возник давящий колючий комок, и Алекс, сколько ни кашлял в кулак, никак не мог от него избавиться. — Нам во что бы то ни стало надо найти убийцу. Пропала еще одна девушка. Поэтому у нас очень мало времени. Я был бы вам очень благодарен, если бы вы смогли нам помочь!
— Я? Конечно, я… Все, что смогу! Но что? Алло? Александр?
Интернет работал с перебоями, изображение время от времени подвисало, а звук искажался и пропадал. Осенью на острове это было частым явлением. Алекс дождался, пока связь снова наладится и, стараясь говорить медленно и четко, произнес в микрофон:
— Ирина, я на ваш электронный адрес выслал полчаса назад все записи Пабло, что обнаружил в его номере. Мы отсканировали все, что было, до листочка. Больше ничего не нашли. Ни записки, ни дневника. Там только ноты. Несколько страниц исписаны и исчерканы. Может быть, это что-то значит. А возможно — и ничего. Я не музыкант, и мне очень сложно понять, что важно, что нет. Там ноты и цифры. Помогите разобраться! Алло! Вы меня слышите?
— Да, да, Александр, все поняла! Я сейчас же, немедленно, все посмотрю, подождите, — быстро взяла себя в руки Петровская. — Я с утра еще не проверяла свою электронную почту… Не отключайтесь! Дайте мне буквально несколько минут!..
Алекс кивнул в глазок видеокамеры, встал из-за стола и повернулся лицом к балкону. За окном серебристой листвой умиротворяюще шелестел платан. Время шло к обеду. Скоро должны были уже вернуться с пляжа Стефания и Тереза с близнецами. Нужно было поторапливаться. Не оборачиваясь, сквозь шуршание помех на линии, Алекс слышал, как Ирина бегает пальцами по клавиатуре, потом настойчиво застрекотал принтер… Смолев невесело вздохнул, снова взял со стола заключение экспертов по восьмому номеру и еще раз внимательно перечитал его.
И чего же я не вижу? — тоскливо подумал он. Здесь что-то есть, я чувствую, что есть, но не вижу! Но что? Эх, парень, парень!.. Задал же ты нам задачку…
Восьмой номер, куда они с Софьей поселили гитариста, Алекс обследовал очень тщательно, не упуская ничего. Две вещи, что он обнаружил, заставили его задуматься. Первая — ноты, разбросанные в беспорядке по столу, словно в них кто-то рылся… Вторая — тот самый футляр от гитары, не дававший Смолеву покоя. Чертов футляр! Он валялся посреди номера: прочный кейс из дерева, обтянутый толстой черной кожей, с блестящими металлическими застежками, выстланный внутри черным бархатом, раскрытый настежь. Ни порезов, ни потайных отделений, ни секретов. Только внутренний карман для нот. Пустой. Гитару Пабло временно изъяла полиция на экспертизу. Хорошо хоть фото прислали, было что отправить Петровскому… Смолев покачал головой и снова, в десятый раз, принялся перечитывать копию экспертного заключения, что по распоряжению Антонидиса эксперты оставили для владельца «Афродиты» на столе в номере испанца.
«Футляр для гитары, предмет номер три. Фото прилагаются. Дактилоскопическое исследование предмета номер три показало, что отпечатки пальцев отсутствуют и на пластиковой ручке, и на хромированных застежках, и на самом теле футляра…».
Как такое может быть? — мысленно недоумевал Алекс. Сегодня с этими отпечатками просто загадка на загадке. Но здесь — совсем какая-то нелепость. Это могло означать только одно: преступник самым тщательным образом протер «предмет номер три», стерев с него все отпечатки: и свои, и чужие. Если бы он был в перчатках, то ему не понадобилось бы стирать отпечатки. В таком случае остались бы следы пальцев самого музыканта. Они уж точно сохранились бы и на ручке, и на трех блестящих металлических замках, и на крышке футляра, — ведь Пабло постоянно прикасался к нему. А здесь — ничего!
Все-таки, я не верю, что Пабло отправился ночью в амфитеатр без кейса, подумал Смолев, наблюдая, как небольшая птица, свившая гнездо в ветвях платана, то и дело ныряла вниз, к земле, в поисках строительного материала за очередной веточкой. Смолев покачал головой. Нет, не пошел бы. Пожалел бы инструмент. Даже не в этом дело: гитарист взял бы гитару с собой в футляре, он сделал бы это не задумываясь, на подсознательном уровне, как говорится, «на автомате». Так поступил бы любой музыкант со своим инструментом. Да, именно так! Что же получается? Попробуем представить, как все было…
Алекс прикрыл глаза. Итак! Убийца стреляет в гитариста с верхнего ряда, дважды попадает в сердце. Точность удивительная. Настоящий снайпер! Как он это делает в полной темноте — вот вопрос! Но отложим пока его на потом, будем держать в уме… Итак, как-то стреляет. И попадает. Быстро спускается к сцене и производит еще один контрольный выстрел — в затылок. Работа сделана, можно уходить. Но дальше начинаются загадки: после убийства испанца преступник зачем-то взял футляр. Именно его, а не гитару. Зачем? Почему?
Алекс вздохнул и открыл глаза. Пестрая птица принесла в клюве небольшое перышко, отороченное серым пухом, и начала деловито пристраивать его в стену гнезда. Ненужные веточки она вычищала из стенок своего будущего жилища острым клювом и сбрасывала их вниз, заменяя перьями и травой, найденными под деревом. Вот так бы и мне научиться избавляться от мыслей ненужных, чтобы сосредоточиться исключительно на деле, отстраненно подумал Смолев, наблюдая за птицей. Пернатая соседка, сидя на краю гнезда и склонив голову набок, рассматривала результат своего труда с довольным видом. Прочирикав что-то бодрое, она снова спикировала вниз. Проводив ее глазами, Алекс рассеянно улыбнулся ей вслед, а затем перевел взгляд в сторону моря. На горизонте уже отчетливо виднелся дневной паром — еще каких-то полчаса, и он войдет в бухту Хоры.
Смолев помассировал старый шрам, который со вчерашнего вечера не давал ему покоя. Голова трещала, боль словно острыми крючьями впивалась в висок. Пить обезболивающее было бесполезно — оно давно не помогало. Алекс несколько раз глубоко вдохнул, медленно выдыхая носом и стараясь сосредоточиться. Эту дыхательную гимнастику в свое время показал ему Фудзивара-сенсей и посоветовал делать ее регулярно, дважды в день, но все не складывалось…
Так, не отвлекайся! — приказал Алекс самому себе. Так что же получается? А получается, как ни крути, следующее: расправившись с испанцем, убийца схватил футляр и понес его на виллу. Принес его в восьмой номер, обшарил, затем, видимо, не найдя ничего, обыскал и сам номер, разворошив все личные вещи испанца и разбросав ноты по столу, потом тщательнейшим образом затер за собой все отпечатки и лишь после этого вышел из номера. Смолев внутренне присвистнул. Однако, ну и выдержка!
Паром уже был совсем близко. Перед входом в бухту он начал маневрировать, вспенивая мощными винтами прозрачно-голубую воду залива. Алекс вышел на балкон и уселся в кресло, оставив дверь в комнату открытой.
Все равно не понимаю! Почему убийца не мог обыскать футляр там же, в амфитеатре? — думал он, наблюдая за оживлением на пристани. На кой черт преступник понес его на виллу? Если бы он нашел, что искал в футляре, еще там, на месте преступления, — не было никакого смысла в том, чтобы проникать потом на виллу и ломиться в восьмой номер. Можно было, завладев искомым, спокойно скрыться. Если бы не нашел, — тогда тем более какой смысл тащить футляр с собой на виллу, раз в нем ничего нет? Это же очевидная глупость и противоречие! Ясно, что передвигаться с футляром в руках крайне несподручно. Обыскал бы и бросил его там же, рядом с убитым, у сцены, а потом спокойно отправился в номер испанца с пустыми руками, без громоздкого предмета, который наверняка ему мешал. Но преступник, как назло, делает все иначе! Что это? Глупость? У профессионала такого класса? Что-то не вытанцовывается!
Смолев сделал еще несколько глубоких вдохов, прикрыв глаза и не отпуская мысль, становившуюся яснее по мере того, как боль в виске постепенно проходила. Еще раз! Что заставило убийцу сразу после убийства вдруг схватить футляр и пойти с ним на виллу, рискуя быть замеченным? По кустам с таким кейсом не попрячешься… А еще преступник должен был представлять себе, где именно находится восьмой номер и неплохо ориентироваться на территории «Афродиты». Ну, ключ от номера, он, допустим, нашел у Пабло в кармане, обыскав труп. Калитка, опять же допустим, оставалась открытой. Но откуда убийца знал, куда идти, да еще в темноте? И почему он так спешил на виллу? Что-то тут кроется!.. Ответ был где-то совсем близко, витал в воздухе, но Смолев пока никак не мог ухватить его.
Паром пришвартовался к пристани. С лязгом опустилась дверь грузового трюма, и на бетон причала с корабля стали выезжать автомобили. Их было совсем немного по сравнению с летними месяцами. По понятным причинам, отъезжающих было значительно больше, чем прибывших на остров. Не исключено, что те, кого разыскивает полиция, затерялись сейчас в этой толпе. Алекс покачал головой.
То, что это не сицилийцы, Смолев понял уже давно. Два человека как раз могли бы разделиться: один бы остался обшаривать гитарный кейс, а другой бросился бы на виллу, чтобы обыскать номер убитого. Но в этом случае, футляр не попал бы обратно в номер. А он попал! И это все меняет. И ни одного отпечатка пальца.
Толпящиеся на пристани пассажиры, готовые к посадке, вдруг оживились, и стали быстро проходить по трапу внутрь парома. По набережной к парому бежали несколько человек, видимо, семья: двое взрослых и пара подростков. Они волокли за собой несколько тяжелых чемоданов, колесо одного все время заедало, и главе семейства пришлось подхватить чемодан на руки. Сгибаясь под тяжестью ноши, он припустил вперед к парому, криками подбадривая остальное семейство.
Объяснение может быть только одно, вдруг понял Алекс, проводив их взглядом. Убийца очень спешил! У него просто не было времени на то, чтобы как следует обыскать кейс у сцены, он только и успел, что взять ключ от номера испанца из кармана пиджака и, подхватив футляр, броситься бегом на виллу. Но почему он так спешил? Что его гнало? Или за кем он гнался?
Чертов идиот! — наградил себя Смолев нелестным эпитетом, яростно растирая висок. Да так спешить убийца мог только по одной причине: он преследовал кого-то! И не просто кого-то, а свидетеля убийства! И не просто свидетеля, а того, кто мог бы его опознать! А может, это и были сестры Викстрём? Убийца мог не заметить их в кромешной темноте в амфитеатре, но когда они побежали на виллу, — он бросился за ними? Он настиг их уже на территории виллы и напал на них…
Стоп! — снова мысленно приказал себе Алекс. Нет, капитан, не получается. Если бы он напал на обеих сестер на вилле, а потом отправился бы обыскивать восьмой номер, то возникает вопрос, где тело старшей Викстрём? Урсулы? Он же не мог им сказать: побудьте здесь, девушки, я только обыщу номер убитого и сразу же вернусь за вами, чтобы одну из вас похитить, а другую ударить по голове! Чушь какая… Значит, он догнал их и ударил одну по голове. И это была Анника. Сначала ударил, а потом проник в восьмой номер! Именно так и никак иначе… А что же Урсула в таком случае? Конечно, девушка, напуганная всем происходящим, видя, что младшая сестра лежит без чувств, могла попросту сбежать. Но уже прошло несколько часов, — где же она? Почему не обратилась в полицию? Она могла бы просто позвонить! Где же ты, Урсула Викстрём? И кто и почему так заботливо уложил потерявшую сознание Аннику на скамейку, словно боясь, что на земле она простудится?
Смолев вдруг почувствовал, как разгадка пришла к нему во всей своей убедительной простоте и беспощадной ясности. Он вздрогнул, побледнел и схватился за телефон. Алекс успел отправить несколько сообщений Манну, прежде чем услышал голос Петровской:
— Александр, вы еще здесь? Александр?
— Да, да, — ответил он, быстро возвращаясь за рабочий стол. — Ирина, я здесь. Вам удалось посмотреть эти записи?
— Вы знаете, — ответила Петровская, — все это несколько странно. Здесь, в основном, распечатки нот на принтере. Но на некоторых листах, с оборотной стороны, есть рукописные вставки.
— Да, я их видел, — подтвердил Смолев. — Я обратил внимание, что там много цифр, непонятных для меня значков. Причем, если сами ноты написаны черным цветом, то цифры под ними — уже красным. Это что-то значит в нотной грамоте?
— Цвет? Нет, цвет ничего не значит, — покачала головой Петровская. — Возможно, он просто хотел подчеркнуть важность своих записей или у него просто кончились черные чернила… Но самая большая странность не в этом!
— А в чем?
— Как бы мне вам попроще объяснить… — замялась Ирина. — Вы же не знаете нотной грамоты? Нет? Ну да, конечно… Что такое аппликатура, постановка руки, нумерация пальцев — тоже себе не представляете?
— Откуда? — мрачно ответил Смолев, беспомощно разводя руками. — Не имею ни малейшего представления.
— Хорошо! — решилась Петровская. — Я постараюсь очень кратко и доходчиво. Но сперва разберемся с мелодией. Возьмите, пожалуйста, вторую страницу «Элегии» Мерца. Видите, с одной стороны распечатанные на принтере ноты «Элегии». Я их узнаю, здесь все верно, нет ничего необычного. Но переверните ее! Видите? Это ноты, написанные от руки. И это не просто набор звуков, это мелодия, я вам ее сейчас сыграю, вот послушайте!
Через помехи на линии зазвучала музыка, показавшаяся Смолеву одновременно и знакомой, и незнакомой. Вот что-то от Мерца, а сейчас — совершенно новое! Мелодия звучала тревожно и резко, местами гневно, совершенно не похоже на Мерца, лишь какими-то отдельными намеками перекликаясь с произведением.
— Что это? — спросил он озадаченно, когда Петровская перестала играть.
— Это очень интересная мелодия, она словно продолжает гармонию «Элегии», но затем приобретает свой собственный характер. Это то, что у нас называется «вариацией на тему». При этом, у вариации — свой характер, вы услышали? Сама «Элегия» печальна, местами торжественна, а здесь печаль трансформируется сперва в тревогу, а затем, я бы даже сказала, — в опасность! Словно он хотел кого-то о чем-то предупредить! Затем — снова тревога, и музыка обрывается. Очень странная вставка, очень странная! И еще: я пока кое-чего не понимаю…
— Но почему так сложно? — удивился Смолев. — Почему просто не оставить записку? Если хочешь кого-то о чем-то предупредить?
— Александр, — печально улыбнувшись, Ирина покачала головой, — вы забываете, что Паблито был выдающийся музыкант. Он жил музыкой, музыка была для него не просто всем в этом мире, она и была всем миром. Вы понимаете, о чем я? В том числе и способом выражения своих чувств и мыслей. Для него это было более чем естественно — написать вариацию, которая ясно говорит: «Опасность! Тревога!». Так же естественно, как для нас с вами обменяться смс. Любой музыкант, увидев эту вставку, понял бы его чувства совершенно однозначно! Это куда красноречивее любой записки!
— Допустим, — подумав, согласился Алекс. — Но вы еще сказали, что есть что-то, чего вы пока не понимаете? Что это?
— Вот здесь, обратите внимание, где появляются красные чернила, — Ирина указала пальцем на конкретную строку, — появляются цифры. Странность первая: это дроби!
— Что это значит? Их не должно здесь быть? — не понял Смолев. — Объясните, пожалуйста!
— Цифрами обозначают пальцы левой руки, — пояснила Петровская. — Используются цифры: один, два, три и четыре. Пятый палец не играет. Указательный — это единичка, средний — двойка, безымянный — тройка, а мизинец — четверка. Есть определенные стандартные правила пальцовки, но иногда музыканты, в особо сложных случаях, специально прописывают для себя какими именно пальцами необходимо брать конкретные ноты. Ведь строение ладони левой руки у всех разное. Но здесь вместо привычных четырех цифр — какие-то странные дроби! Смотрите: три седьмых, одна девятая, и — очень странно — две вторых! Как это понимать?
— Вижу, вижу, да, вот они, — пробормотал Смолев, внимательно изучая собственную распечатку. — Вы правы! А вот и три третьих… Две вторых, три третьих… Постойте, но ведь это единица! Почему было не написать просто единицу? Может быть, это длительность нот или что-то еще?
— Нет, нет, — покачала головой Ирина. — Длительность нот на письме обозначается иначе. С длительностью здесь у Паблито все четко. Вот эти ноты — восьмые, а вот эти — шестнадцатые. Это долго объяснять, — добавила она, увидев, что Смолев растерянно крутит головой. — Короче говоря, Александр, это не длительность. Ни нот, ни пауз. Хотя, знаки пауз тут тоже встречаются, как-то вразнобой и совсем не к месту… И самое странное, что я, со всем своим музыкальным образованием, консерваторией и двадцатилетним опытом преподавания гитары, понятия не имею, что именно это означает!
— Хорошо, — не сдавался Смолев. — А вот здесь значки, после которых появляются дроби: звездочка, ноль, решетка… Ну или что-то вроде того. И вот они еще здесь, в конце отрывка, после них уже никаких дробей нет. Это что-то значит?
— Нет, — неуверенно ответила Петровская. — Это тоже очень странно… Решетка, как вы говорите, похожа, конечно, на один из знаков альтерации — на диез. Если этот знак стоит перед нотой, он указывает, что звук повышается на полтона… Но здесь он совершенно не на своем месте, как-то в отрыве от нот, непонятно, к какой именно ноте он относится. Все это очень странно, Александр, — повторила она, качая головой. — Это больше похоже на бред сумасшедшего или…
— Или на какой-то шифр, — медленно договорил за нее Смолев. — Ясно, Ирина. Спасибо вам большое. Будем думать!
— Я понимаю, что я вам не слишком-то помогла, — грустно констатировала Петровская. — Но если мне придет какая-то мысль, я вам сразу дам знать. И еще, Александр, я хотела вас спросить: вы еще не сообщили сестре Пабло, Исабель? Я вам вышлю ее координаты. Она очень любила брата. Думаю, что вам обязательно надо с ней пообщаться: вдруг она что-то вам расскажет, что поможет в расследовании!
Ирина попрощалась и прервала сеанс видеосвязи. Смолев встал и широко распахнул балконную дверь, впуская в комнату свежий воздух с моря и звуки улицы. Что если Пабло знал, что на него может быть совершено покушение? — думал Алекс. И оставил записку. Например, с именем возможного заказчика убийства. И вся эта хитрая математика с дробями — это действительно шифр? Но чтобы разгадать любой шифр — нужен ключ. Может ли он, Смолев, человек далекий от музыки, разгадать шифр, оставленный музыкальным вундеркиндом? Шансы нулевые, зачем себя обманывать? Постой, постой, подумал он. Сдаться мы всегда успеем. Пусть Паблито был музыкальным вундеркиндом, импульсивным, да, эксцентричным, допустим! Но идиотом-то он не был. Он не мог не понимать, что разгадать музыкальный шифр могут только музыканты. А если испанец воспользовался ключом, который понятен любому? Например, полицейскому? Но где этот ключ? Что это? Книга? В комнате больше ничего не было. Значит, все здесь — на этом листочке. Надо думать.
Вернувшийся генерал застал Смолева за рабочим столом в мрачных раздумьях над стопкой нот. Манн ободряюще похлопал друга по плечу и молча положил перед ним несколько распечаток. Алекс схватил их и погрузился в изучение. Виктор подошел к вазе с фруктами, оторвал от грозди веточку ассиртико, от нее — пару ягод и бросил их в рот.
— Отличный все-таки у вас на острове виноград… — сказал он, усевшись в кресло и со вкусом жуя. — На материке такой — редкость!.. Как ты догадался? — спросил он, кивая на распечатки.
— Расскажу, — пообещал Смолев, не отрываясь и дочитывая вторую страницу. — Антонидис уже в курсе?
— А то! Уже землю роет, аж дым идет… И не только он, — поудобнее откидываясь в кресле, произнес генерал. — Все оповещены. «Преступник вооружен и очень опасен!». Все, как обычно!.. Я отправил усиленный наряд в больницу. Если с исполнителем более или менее все уже ясно, то кто заказчик?
— Пока не представляю, — ответил Смолев, откладывая прочитанные листы. — В записях Пабло попалась головоломка, может быть, разгадав ее, мы узнаем что-то определенное. Мне надо сделать один телефонный звонок, и я буду полностью в твоем распоряжении.
Генерал молча пожал плечами, с удовольствием объедая веточку ассиртико и жмурясь от удовольствия, словно сытый кот. Смолев набрал чей-то номер и через мгновение произнес в трубку по-испански:
— Синьора Исабель Гарсия-и-Фернандес? Добрый день! Меня зовут Алекс Смолев, я владелец гостиницы на острове Наксос. Вам удобно разговаривать? Я вас не отвлекаю? Вы могли бы мне уделить несколько минут? Хорошо, в таком случае я продолжу. К моему глубочайшему сожалению, синьора, я звоню вам с очень печальными новостями по поводу вашего брата Пабло…
Сидевший напротив генерал, не знавший испанского, прислушался и проворчал:
— Не язык — музыка! Так слушал бы и слушал!.. — Он с сожалением посмотрел на оставшуюся одинокую виноградину, оторвал ее от веточки и быстрым движением закинул себе в рот.
Исабель долго не могла закрыть чемодан: проклятый разболтавшийся замок у молнии заедал, больно впиваясь ей в пальцы, и ей пришлось основательно помучиться, прежде чем у нее получилось. Слезы безостановочно бежали у нее из глаз, стекая по щекам, закушенной губе, подбородку и капая на выгоревший и растрескавшийся от времени пластик. Пришлось поднажать коленом — в крышке что-то хрустнуло, но это было уже не важно: молния застегнулась до упора. Справившись с непослушным замком, Исабель вытерла тыльной стороной ладони выступивший на лбу пот, рукавом отерла слезы с лица, поставила чемодан у самой входной двери и на какое-то время застыла рядом, стараясь отдышаться и привести свои мысли в порядок. Это оказалось не так уж и просто. Собранный чемодан у двери всегда раньше означал для нее путешествие. Он был весь в пестрых наклейках из тех стран, куда она когда-то приезжала. Она любила путешествовать и всегда планировала все поездки заранее. И эти минуты, когда уже все готово, чемодан стоит у порога, а такси уже заезжает на парковку рядом с домом, она очень любила, ведь за ними отчетливо маячило приключение. Но так больше не будет никогда: сегодняшний день перечеркнул все. Теперь чемодан у входной двери навсегда будет означать для нее горе. Нестерпимое горе и утрату.
Сколько же лет она не пользовалась им? Пять? Семь? Наверное, с того самого момента, когда, выйдя замуж за Хорхе, она все же решилась перебраться из родной Андалусии в Каталонию, к мужу. Здесь у них вскоре родились двое очаровательных мальчиков-близнецов, — и жизнь некогда одинокой концертирующей гитаристки сразу наполнилась новым и долгожданным смыслом, а дни с бытовыми хлопотами, детскими пеленками, болезнями и ежедневными маленькими радостями молодой мамы, — всем тем, что называется семейным счастьем, — полетели незаметно.
Объехавшая в свое время с гастролями и Старый, и Новый свет, она уже и не помнила, когда последний раз выбиралась за пределы своего маленького каталонского городка — Калейи, что расположился на живописном морском побережье, меньше, чем в часе езды от Барселоны. Да и к чему? Детям хорошо и здесь, а у Хорхе отличная работа: он уже несколько лет как ведущий «тэкнико»[39] в известной крупной фирме по торговле электрооборудованием. На работе его ценят, и не сегодня-завтра он станет руководителем филиала. Каталония куда как более обеспеченная провинция, чем Андалусия: здесь проще найти работу, да и платят больше. Заработок мужа плюс ее накопления от концертных гонораров позволили вскоре купить семье квартиру, не самую большую, но вполне уютную и в хорошем месте: до пляжа всего ничего — пять минут ходьбы, а рынок и магазины — и вовсе за углом.
С момента рождения близнецов Исабель пришлось оставить разъездную концертную деятельность, но музыка никуда не исчезла из ее жизни: как только дети подросли и пошли в садик, она начала преподавать классическую гитару в местной музыкальной школе, чем, помнится, крайне повеселила своего младшего брата. Вспомнив о нем, Исабель всхлипнула, но сдержалась. На слезы у нее еще будет время. Сейчас надо подумать о семье, которую она оставляет. Хорхе придется нелегко без нее эти несколько дней, но ничего не поделаешь: она обязана лететь. Хорошо, что дети ходят в садик, а вечером соседка обещала ей за ними присмотреть, пока Хорхе не вернется с работы. Холодильник полон продуктов, еды хватит на неделю. А там она уже и вернется. Скорей бы уже в аэропорт! Билет уже оплачен, как ей сказали, осталось только забрать его на стойке регистрации «Эгейских авиалиний».
Она повернулась и с грустью оглядела весь разгром, что устроила в прихожей. Чтобы достать старый дорожный чемодан из кладовки под лестницей, ей, как назло, еще и пришлось прежде вынуть оттуда почти все вещи: по закону подлости чемодан оказался в самом дальнем углу. Теперь ее прихожая была завалена пыльными картонными коробками, спортивным инвентарем и старыми вещами из ее прошлой жизни в Севилье.
По большому счету, чемодан был не особенно-то и нужен. Все вещи, что пригодились бы на несколько дней, свободно смогли бы уместиться и в просторной дорожной сумке. Той самой, желтой, кожаной, что лежала в спальне под кроватью. Ту сумку подарил ей Пабло. Подарил на день рождения три года назад, когда приезжал к ним в гости в Калейю. Сумка была дорогая, удобная и очень красивая. Но ни разу Исабель ей так и не воспользовалась. Вот, казалось бы, и пришел час, но женщина не могла себя заставить даже притронуться к ней. Глупо и по-детски наивно, но Исабель почему-то решила, что если она не станет прикасаться к сумке, оставит все как есть, оставит ее лежать и дальше под кроватью — кто знает, может те страшные слова, что произнес по телефону владелец греческой виллы, окажутся неправдой. Вдруг это какая-то трагическая ошибка, и ее Паблито жив, а все это — просто кошмарный сон, который сам собою развеется, и все снова станет по-прежнему…
Исабель снова судорожно всхлипнула, закусила кулак, чтобы не разрыдаться, и опустилась на колени. Отдышавшись, она решила, что надо разобрать старые коробки и сложить все обратно: Хорхе должен скоро приехать за ней, чтобы отвезти ее в Эль-Прат, международный аэропорт Барселоны, откуда она улетит сперва в Афины, а потом и на этот остров в Эгейском море. Надо все убрать под лестницу, в кладовку, нечего оставлять хлам на самом видном месте, иначе разбойники-близнецы радостно разнесут его по всей квартире.
Она взялась за самую большую коробку и сняла с нее крышку. В коробке оказался семейный архив. Я и забыла, что он здесь! — подумала она, аккуратно вынимая из коробки толстый старомодный фотоальбом, с тяжелыми медными застежками, обшитый поистершимся от времени синим бархатом. Она прислонилась спиной к стене, подогнула под себя ноги, усаживаясь поудобнее, и прежде чем раскрыть его, бережно провела рукой по шершавому бархату. Здесь вся история их семьи. История семьи Гарсия-и-Фернандес.
Исабель раскрыла альбом на первой странице: с пожелтевших фотографий конца девятнадцатого и начала двадцатого веков на нее смотрели мужчины и женщины в традиционных андалузских нарядах. Исабель вспомнила, как они с Паблито любили в детстве рассматривать эти фотографии. Когда-то их мама рассказывала им о каждом человеке, изображенном на снимках, рассказывала историю его жизни, и это было не менее интересно, чем те сказки, что она читала им на ночь.
Исабель перевернула страницу. Ее взгляд наткнулся на фото сурового бородача с винтовкой в руках — своего прадеда Анхеля Энсинас Гарсия она узнала мгновенно. Это была одна из самых любимых ее фотографий. Мама рассказывала, что ее дедушка Анхель был большим патриотом Андалусии. В молодости он провел много лет, путешествуя по родному краю, и погиб во время гражданской войны в Испании в июле тридцать шестого года в ожесточенных боях с войсками мятежного генерала Кейпо де Льяно, неожиданно захватившего власть в Севилье. Прадеду было всего сорок пять… Это фото было сделано незадолго до его гибели, когда его сыну, Диего едва исполнилось четырнадцать лет. В пятнадцать Диего Гарсия и сам ушел воевать, мстить фалангистам Франко за смерть отца. Юноша вступил в ряды защитников Республики и все годы гражданской войны не выпускал винтовки из рук, к тысяча девятьсот тридцать девятому году уже командуя батальоном. Вся семья гордилась молодым Диего, его волей и несгибаемым характером.
Весной тридцать девятого года, когда каудильо Франко, утопивший Испанию в крови, торжественно объявил конец войны и полный разгром республиканцев, Диего Гарсия ненадолго вернулся в родную Севилью, чтобы повидаться с матерью, подлечиться после ранения, и на долгие годы, подобно своему отцу, ушел бродить по Андалусии. Исабель перевернула следующую страницу в альбоме. Да вот же его фотография! Этот снимок очень любил Пабло, он даже сделал себе копию и часто возил ее с собой. На фото дед был изображен с гитарой. Здесь ему около тридцати пяти лет, он уже вернулся из своих странствий… В семье есть предание, что играть на гитаре деда научил его отец Анхель, который и сам был неплохим гитаристом, и, говорят, даже сочинял музыку. Но Диего стал выдающимся. И первым учителем для них с братом.
Исабель прерывисто вздохнула. Она хорошо помнила, как в их с братом жизнь вошла музыка. Однажды, будучи еще совсем ребенком, взбалмошным, непоседливым и упрямым, Пабло, несмотря на строжайший запрет, все же пробрался в комнату к дедушке и вытащил из парусинового чехла его старую гитару, прикасаться к которой не смел никто в семье — так уж было заведено. Как только раздались звуки струн, выдавшие сорванца с головой, все домашние в ужасе замерли: к старости Диего отнюдь не стал мягче характером, скорее наоборот. Но что-то случилось. Что-то удивительное, раз, ко всеобщему изумлению, разгневанный Диего, вошедший в комнату и увидевший гитару в руках у непослушного Паблито, внезапно смягчился и не стал выговаривать внуку, а провел с ним первый в его жизни музыкальный урок. В семье потом шептались, что Диего увидел глаза внука, когда тот неумело извлекал свои первые гитарные звуки: глаза светились таким счастьем, словно ребенок увидел Божье чудо, — и суровое сердце Диего дрогнуло. Затем к этим урокам присоединилась и Исабель. Дед был строг, но справедлив с ними, а внуки старались, как могли, чтобы порадовать его, и музыка скоро стала неотъемлемой частью их жизни.
Младший внук стал под старость лет для Диего светом в окошке: к семи годам Паблито уже играл сложные произведения испанских композиторов: Фернандо Сора, Франсиско Тарреги, Дионисио Агуадо, учился виртуозной игре у великих Андреса Сеговии и Эмилио Пухоля, изучая их технику в мельчайших деталях. Диего всячески поощрял и поддерживал внука, но любил повторять, что виртуозная техника — далеко еще не все, что нужно, чтобы стать музыкантом.
Однажды, прослушав в исполнении внука одно из сложнейших произведений, дед долго молчал. Молчал и Пабло, лишь переглядываясь с сестрой, втайне гордясь и ожидая похвалы от своего строгого учителя. Наконец Диего улыбнулся, подошел к внуку и положил свою тяжелую руку ему на плечо. «Понимаешь, Паблито… Сейчас я скажу тебе очень важную вещь. Мне когда-то сказал ее мой отец, твой прадед Анхель Гарсия. Постарайся ее запомнить: ведь, возможно, полностью и до конца ты поймешь эти слова только спустя несколько лет. Так вот, запомни, мальчик! Есть музыканты, за манерой исполнения которых подчас угадывается целая вселенная. Огромная и непостижимая, наполненная Божьими чудесами вселенная! Они, эти музыканты, лишь ненадолго — пока звучит произведение — приотворяют в нее дверь для зрителей, давая им редкий шанс заглянуть внутрь и навсегда поразиться глубине открывающегося перед ними космоса. А есть другие исполнители, которым нечего показать, так как за душой у них пока нет ничего. Ни пережитого, ни выстраданного, ни осознанного, ни утраченного… Нет ни открытий, ни разочарований, ни потерь. И, следовательно, там нет ни любви, ни ненависти, ни печали. Только виртуозная техника. Пусть даже добытая тяжким трудом. Но сама по себе техника завораживает только на мгновенье, оставляя впечатление бенгальского огня, который, весело искря, за минуту прогорает с щелкающим треском и гаснет, и только сизый дымок развеется в воздухе, будто ничего и не было… Тогда как волшебное таинство Святого Рождества куда как глубже и загадочней. Ты спросишь: что это за вселенная такая и где она? Она здесь, мой мальчик! — Диего осторожно прикоснулся к груди Пабло. — В твоем сердце. Это твоя душа! Ты должен не просто блестяще играть, ты должен переживать все, что играешь. Чувствовать, сопереживать, любить и ненавидеть. И лишь тогда у тебя получится М
А потом в жизнь маленького музыканта вошли произведения Хоакина Родриго. Исабель помнит, как навзрыд рыдал Пабло, когда дедушка рассказал ему о маленьком мальчике, ослепшем в три года от дифтерии, но ставшем великим испанским музыкантом. Диего, пораженный тем, насколько близко его внук принял к сердцу историю маленького Хоакина, утешал внука на свой манер: «Бог дал тебе талант, Паблито, у тебя есть все: острый слух, чтобы слышать музыку, быстрые пальцы, чтобы играть, чистая душа, чтобы сопереживать людским страданиям, и ясное зрение, чтобы отличать друзей от врагов. Не плачь! Пусть ты не слеп, но ты тоже станешь великим гитаристом!».
Сама Исабель сразу поняла, что младший брат куда как талантливее ее. Но она ни разу, сколько себя помнит, не позавидовала ему. Нежно любя Паблито, она старалась помогать ему во всем. Их отношения в детстве были очень близкими и доверительными. Они обожали писать друг другу небольшие музыкальные послания — это была идея Диего, так он воспитывал в своих юных учениках чувство композиции. Часто они играли собственные сочинения дуэтом, усаживаясь в комнате старика, который слушал их игру, прикрыв глаза, кивая головой и изредка бормоча себе под нос свою излюбленную поговорку, что «лучше гитары может быть только две гитары!». Исабель улыбнулась сквозь слезы своим воспоминаниям и снова перевернула страницу.
На следующем фото собралась вся семья, все были одеты в траур. Она хорошо запомнила тот день. Накануне ей исполнилось шестнадцать, а на следующий день старого Диего поразил инфаркт. В тот момент она была в школе. Говорили, что дедушка уж очень перенервничал во время какого-то гитарного концерта по радио. Долго кого-то костерил, стуча палкой по полу, потом резко поднялся, словно собрался куда-то идти, и тотчас схватился за сердце. Родные едва успели подхватить его, чтобы он не упал на пол. Врач полночи дежурил у его кровати: дед отказался от госпитализации наотрез. Уже под утро, сделав все необходимые инъекции и оставив у капельниц дежурить медицинскую сестру, врач вышел из спальни Диего и в ответ на взгляды обступившей его семьи печально покачал головой. «Два дня от силы!» — сказал он и ушел, устало сутулясь.
Когда стало понятно, что старый Диего умирает, вся семья собралась в их старом доме в Севилье, чтобы попрощаться с ним, а потом и проводить старика в последний путь. Лежа на смертном одре, старик потребовал, чтобы все вышли, оставив его наедине с внуком. О чем Диего перед смертью говорил с Пабло, Исабель узнала только много лет спустя, как раз в тот самый приезд брата к ней в гости, в Калейю.
После смерти Диего, пути брата и сестры разошлись. Паблито внезапно собрался и уехал в Барселону. Потом в Мадрид. Из Мадрида — в Кордову. Из Кордовы — снова в Севилью. Пабло переезжал из города в город, объездил всю Испанию, принимал участие в концертах и гитарных конкурсах. Его заметили, его имя стало звучать в статьях профессиональных музыкальных критиков. Он выиграл несколько международных конкурсов, побывал в Германии, Франции, Италии и еще десятке стран. Казалось бы, все шло именно так, как и предсказывал старый Диего. Но в редких телефонных разговорах с братом Исабель чувствовала, что душа брата не спокойна, словно что-то гложет его изнутри. Он все чаще замыкался в себе, отговариваясь ничего не значащими фразами, а когда сестра, пытаясь понять, что же все-таки творится у него на душе, пыталась настаивать, — быстро сворачивал телефонный разговор, наскоро прощался и по несколько недель потом не выходил на связь.
Исабель со вздохом сложила альбом, уложила его обратно в коробку и плотно закрыла крышкой. На то, чтобы разобрать вещи и убрать их в кладовку, ей понадобилось двадцать минут. Еще через десять минут во дворе взвизгнули автомобильные тормоза, хлопнула дверца, и в дом быстро вошел ее муж Хорхе — высокий и крепкий каталонец лет сорока. Он был расстроен, но собран. Не говоря ни слова, он с порога протянул руки к жене. Исабель, не в силах больше сдерживаться, прижалась к нему и разрыдалась.
— Пора ехать, — негромко сказал Хорхе, утешая ее. — Ну, ну… Еще наплачешься. Поедем. До самолета меньше двух часов. Прости, что не могу поехать с тобой.
— Ничего, — утирая слезы, ответила она, отстраняясь. — Оставайся с детьми. Поцелуй их за меня, скажи: мама скоро приедет! Я позвоню сразу же, как только долечу.
— Ты готова? — спросил муж, оглядывая прихожую и замечая чемодан. — Все собрала?
— Да, — покивала она. — Поедем!
Уже в самолете Исабель, укутавшись в шерстяной плед и прижавшись щекой к прохладному пластику борта рядом с иллюминатором, вспомнила, каким измученным ей показался младший брат, за многие годы впервые решивший поздравить сестру с днем рождения лично. Она снова не выдержала и попыталась вызвать его на разговор. В этот раз он не сопротивлялся и рассказал сестре все о потерянном архиве прадеда.
«Двадцать одно произведение! Каждое в трех частях! Ты только представь, Белита, сестренка! Какая чудовищная несправедливость! Наш прадед был гениальным композитором, вторым Хоакином Родриго! Если бы его тогда, в тридцать шестом, не убили фалангисты, будь они прокляты, имя Анхеля Гарсия гремело бы сейчас по всей Испании! Дед рассказал мне, что отец передал ему на хранение свой архив сразу же после того как генерал де Льяно поднял мятеж в Севилье. Деду было тогда всего четырнадцать! Что он мог тогда понимать?! А после смерти своего отца все, о чем дед мог думать, — только о мести! Он оставил архив на хранение своей матери, но ты же помнишь, что их старый дом в Севилье несколько раз обыскивали: искали оружие, как у «неблагонадежных». Несколько раз все вверх дном перевернули! Тогда пропало много вещей, в том числе и чемодан, где лежала папка с нотами. Всю жизнь потом дед пытался разыскать отцовский архив, объехал всю Андалусию, искал везде, где было только можно. Но он ничего не нашел. Он сказал мне перед смертью, что пытался хоть что-то восстановить по памяти, ведь его отец Анхель играл ему свою музыку, и она была прекрасна. Но сама понимаешь: прошла уйма лет! Что-то Диего смог вспомнить, записать и отдал мне. Там были отрывки, я их обработал. Я обязательно тебе сыграю, ты сама все поймешь, сестренка! Эта музыка гениальна, в ней бурлит кровь нашей земли, словно вся история Андалусии переродилась в музыку! Ты помнишь тот день, когда у деда был удар? Он сказал мне, что услышал, как кто-то по радио играл музыку его отца. Он узнал ее! Но имя композитора было другое. Дед не поверил своим ушам! Он был так взбешен и подавлен, что не запомнил имени… И не говори мне, что старик выжил из ума, ты прекрасно помнишь, что за все годы он ни разу не ошибся, ни в одной ноте! Не ошибся и тогда… Ты понимаешь, Белита? Вся его жизнь, все поиски кончились катастрофой! Он сказал мне перед смертью: «Я оставляю гитару в твоих руках, Пабло, и даю тебе наказ: найди архив и восстанови имя Анхеля Гарсия!»
Исабель помнит, как встревоженная его горячностью она пыталась увещевать брата и как-то успокоить, но тот лишь печально качал головой в ответ на ее слова утешения. Его руки дрожали крупной дрожью, а губы кривились в горькой усмешке.
«Ты знаешь, мне иногда кажется, что я схожу с ума, Белита… Мне порой чудится, что я слышу эту музыку, будто она иногда звучит в произведениях композиторов, чьи имена сами давно стали историей. Как я могу оскорбить их подозрениями? Кто я такой? Мальчишка! Кто меня послушает? Это какое-то проклятие! Что же мне делать? Я засыпаю с этой музыкой и просыпаюсь с ней, я не могу думать ни о чем другом, как мне быть, сестренка?»
В ту последнюю встречу они проговорили до утра. В полдень, когда Исабель заглянула в комнату к брату, она увидела, что постель была не разобрана, словно в нее так и не ложились. Пабло уехал, не попрощавшись с ней. Вернее, она так подумала, пока не увидела на столе лист с нотами, оставленный братом, — дань их детской музыкальной игре, — и красную розу рядом с записями. Исабель пробежала их глазами: нежные и искренние созвучия ясно передали ей смысл послания Паблито: «Я люблю тебя, сестра!».
Обед на вилле прошел прекрасно. Повар «Афродиты», судя по довольным и радостным лицам сидящих за столиками гостей, снова не подвел. Домадес гемистес — фаршированные мясом, зеленью и рисом помидоры — были сочны и ароматны, традиционная паста с лангустинами в томатно-чесночном соусе была принята всеми с восторгом, как и стифадо — тушеная крольчатина с маленькими луковицами-шалот, к которой Петрос подал запеченные на гриле картофель, баклажаны, красные перцы и кабачки.
На сладкое повар предложил галактобуреко — потрясающую греческую запеканку, приготовленную из тончайшего теста фило, пропитанного цитрусовым сиропом. Для начинки на кухне «Афродиты» использовали манку, приготовленную по особому рецепту, отчего казалось, что на языке тает нежный заварной крем с еле уловимыми лимонно-апельсиновыми нотками. Белое вино с виноградников из долины прекрасно оттеняло приготовленную еду.
Гости оживленно переговаривались между собой и дружно нахваливали повара и его искусство.
Генерал быстро и со вкусом пообедал, сидя за столиком со всей семьей, потом что-то прошептал на ухо Терезе, — та всплеснула руками и расстроенно покачала головой. Виктор прижал широкую ладонь к сердцу, словно что-то клятвенно обещая. Тереза хмурилась недолго: не выдержав умильного взгляда мужа, она улыбнулась и махнула рукой, отпуская его по делам. Поймав взгляд владельца «Афродиты», Манн ободряюще показал Смолеву большой палец: мол, обед шикарный, не зря я аппетит нагуливал! Затем он что-то сказал детям, одновременно взъерошил им волосы на головах, поднялся и быстро ушел.
Генерала и в самом деле ждали дела. Они с Алексом договорились еще накануне, что после обеда Виктор вернется в полицейский участок: оттуда было проще координировать всю поисковую операцию.
Прибывшие с материка по распоряжению генерала специалисты Интерпола развернули в кабинете главы уголовной полиции Наксоса целый штаб со всем необходимым оборудованием связи и слежения: поскольку в деле было подтверждено участие международного криминала, греческий Интерпол вступил в игру официально: генерал принял управление операцией на себя и объявил общий сбор в штабе на десять утра следующего дня, если только до того момента дело не потребует экстренного совещания всех, занятых в расследовании.
Смолев, закончив обед, — к слову сказать, сам он почти ничего не съел, не было аппетита — встал из-за стола, подошел к Стефании, сидевшей за его столиком напротив, наклонился, прошептал ей что-то на ухо по-испански и поцеловал ее в щеку — та, обернувшись, ответила ему быстрой счастливой улыбкой. После обеда испанка планировала с Лили Бэрроу пройтись по магазинам. Это отнимет у девушек не менее двух-трех часов, что Смолева очень устраивало. Потом посидят где-нибудь в баре, выпьют по чашечке кофе. Будут, в лучшем случае, к ужину — у него есть время заняться расшифровкой музыкальной головоломки.
Алекс кивнул испанке и отошел к Ковалевской, наблюдавшей за обедом со своего привычного поста — от двери, ведущей на кухню. После того как летняя жара спала, обеды в «Афродите», как и ужины, стали накрывать на верхней террасе, оставив на нижней только завтраки.
— Как наши дела, Рыжая? — поинтересовался Смолев, вставая рядом с управляющей. — Кто на ресепшн? Или «мостик» без капитана?
— Все в порядке. Катерина попросилась вернуться, — ответила Софья, продолжая наблюдать за гостями. — Сказала, что устала уже без дела. Так ей легче. Я разрешила. Ты зайдешь к ней?
Смолев не успел ответить. За столиком у Бэрроу закончилось белое вино. Джеймс тщетно пытался наполнить свой бокал последними каплями вина, перевернув бутылку и энергично потряхивая ей, вызывая одновременно веселье за студенческим столом и смущение Лили.
Ковалевская жестом подозвала Артеми, указывая на столик англичан, та кивнула, немедленно подхватила открытую бутылку «Ассиртико» со стойки бара и принесла ее археологу. Тот рассыпался в благодарностях.
— Зайду обязательно, — подтвердил Алекс. — Что по постояльцам?
— Без происшествий, — кратко ответила управляющая. — Хотя… Одну минутку!
Заметив, что на двух столах — у канадцев и у студенток из Италии — закончились бумажные салфетки, а официантка отошла в дальний угол террасы обслужить чету Крыловых, Софья сама взяла пачку салфеток и разложила в металлические подставки на столах, тепло улыбнулась гостям, пожелала им приятного аппетита и вернулась на свой пост, где ее ждал Смолев.
— Так что ты хотела сказать? — поинтересовался Смолев.
— Видишь наших голубков? — усмехнулась Софья, кивая на крайний столик в правом углу. — Пани Зося — «Ее Высочество высокий моральный облик» — и ее Ромео? Обрати внимание, ничего не замечаешь?
— Ромео… Тьфу! Риккардо немного мрачен и почему-то без своего яркого шарфа. Где он его забыл?
— В точку, дядя Саша! — рассмеялась Софья. — Именно
— Любопытно, — усмехнулся Смолев, одновременно раскланиваясь с уже отобедавшими гостями, покидавшими террасу. — Откуда курьер?
— Отель «Атлантик», — с ударением на последний слог и немного гнусавя, пародируя Гешу Козодоева из «Бриллиантовой руки», произнесла управляющая. — Шучу, шучу. Не смотри на меня так. «Роял Наксос Ризорт энд Спа», где наш итальянский жеребец, синьор Риккардо Висконти, — женатый, между прочим! — провел вчерашнюю ночь в компании, как сказал посыльный, эффектной блондинки славянской внешности. Да так удачно провел, что под утро про все на свете забыл. Как он голову свою там не оставил? Я думала, у нас на вилле один такой рассеянный есть — Джеймс, а оказывается… Кстати, не догадываешься по поводу его спутницы, кто бы это мог быть? Славянской-то внешности? С утра голову ломаю!
— Так! Личная жизнь клиентов виллы нас не касается, Рыжая, — строго произнес Смолев. — Хватит язвить! Что это на тебя нашло с утра? Это не наше дело! И то, что он женат, к расследованию отношения не имеет. Хотя… Вещи уже отдали ему?
— Нет, ты же видишь, он без шарфа, — немного поостыв, пояснила Софья. — Если бы отдали, он бы наверняка его уже нацепил, чтобы покрасоваться перед дамой сердца! У меня в комнате лежат его вещи. Забрала с ресепшн, чтобы Катерина не увидела. Разговоров на вилле меньше будет про нашу блюстительницу высоких моральных устоев — пани Зосю… Хотя она такой заботы точно не стоит!
— Хорошо, занеси мне в кабинет, я сам ему отдам, — распорядился Смолев. — И чего ты к ней прицепилась?
— Ханжей и лицемеров не люблю, что учат всех вокруг как жить, дядя Саша, — с гримасой брезгливости на лице передернула плечами Рыжая. — А на самих, как правило, клейма ставить негде! А еще женатых мужиков, что в отпусках западают на «эффектных блондинок»! Тоже мне: оба — «любители высокого искусства»! Врут, что были на концерте, а сами дальше пятизвездочного отеля не уехали.
— Еще раз тебе говорю: это их личное дело! Нас это не касается! А с чего, кстати, ты решила, что он женат? — поинтересовался Смолев. — В файле на постояльца этой информации нет.
— А у него в бумажнике фото и жены, и троих детей, — мрачно процедила Софья. — Когда под расписку принимала у курьера вещи, то все пересчитывала: и деньги, и кредитные карты. Там фото на самом видном месте, рядом с правами на машину. И не захочешь — во всех деталях рассмотришь: милая такая женщина и три девчушки. Ох, и огрела бы я его на месте его жены… Боккеном да по причинному месту! А ты еще спрашиваешь, почему я таких не люблю!
—
Софья только презрительно фыркнула в ответ и упрямо тряхнула копной рыжих волос.
И какая только муха ее укусила? — размышлял Смолев, уже спускаясь по лестнице с верхней террасы по направлению к стойке администратора.
Всегда такая спокойная и уравновешенная, а тут, действительно, как ужалил кто! С этими женщинами сроду не поймешь, что у них на уме. Уж Софью-то он знал больше пятнадцати лет, и то иногда терялся, не зная, как реагировать на подобные эмоциональные взбрыки, хоть и бывали они у нее крайне редко. Что-то не так на душе, видимо, или чем-то расстроена, или просто устала, думал он: слишком много всего навалилось за последние сутки. Эмоции, эмоции… Впереди еще столько работы, он не имеет права на них поддаваться.
Но прежде, чем вернуться в кабинет, ему необходимо побеседовать с консьержем.
— Здравствуй, Катюш, — мягко произнес Смолев, подходя к ресепшн, где сидела молодая гречанка с грустным выражением на смуглом лице. — Сиди, сиди, не вставай! — махнул он рукой, увидев, что девушка собирается подняться. — Я лучше сам сяду, посижу тут с тобой. Не возражаешь?
Не дожидаясь ответа, Алекс уселся в одно из удобных кресел, стоявших напротив стойки.
— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался Смолев. — Может быть, ты все-таки рановато встала на мостик? Я могу дать тебе пару дней оплачиваемого отпуска, чтобы ты как следует отдохнула. Хотите, я договорюсь с Василиосом? Поезжайте куда-нибудь с Костасом, на тот же Санторини, что скажешь? — предложил он, указывая на рекламные буклеты, лежавшие на журнальном столике, разделявшем кресла.
— Спасибо, Алекс, все в порядке, — ответила Катерина, грустно покачав головой. — Спасибо! Нет, сейчас мы точно никуда не поедем! У Костаса совсем скоро пересдача экзаменов на материке, он и так уже скоро уедет. А я лучше поработаю здесь, мне на вилле как-то спокойнее. Я даже дома так спокойно не сплю, как здесь, на вилле. Вы за меня не переживайте, босс, со мной все уже в порядке. Настроение только грустное — уж очень мне его жалко, испанца нашего, а так я со всем справляюсь не хуже, чем прежде, вы не сомневайтесь!
— Я не сомневаюсь, Катюша, не сомневаюсь, — успокаивающе произнес Смолев. — И в мыслях не было. Ты, конечно, сама решай, как тебе лучше, но мое предложение на поездку для вас с Костасом на Санторини или еще куда решите сами — остается в силе! Даты тоже сами определите. Естественно, все расходы за счет виллы. Будем считать это моральной компенсацией. Договорились? Ну вот ты и улыбнулась! Вот и отлично! А теперь у меня к тебе есть несколько вопросов. Ты готова?
— Да, конечно, — подтвердила Катерина, заметно оживая на глазах. — Задавайте, босс! Все, что знаю, расскажу! Это про постояльцев, наверно?
— И про них тоже… Скажи мне, пожалуйста, в тот самый вечер ты открывала калитку, ведущую в переулок?
Катерина наморщила лоб, пытаясь вспомнить. Смолев не торопил ее. На стене тихо тикали часы.
— Нет, вроде специально не открывала… Ах, да! — вспомнила она. — Дядюшка Христос же приходил, наш садовник, просил открыть калитку. Мне было некогда, люди были на ресепшн, так я ему просто ключ дала, чтобы он сам открыл. Ему удобрения для огорода привезли, надо было разгрузить, не с центрального же входа мешки таскать, вот он и попросил, он часто так делает…
— А кто из гостей был на ресепшн, когда Христос приходил за ключом? — уточнил Алекс. — Вспомни, пожалуйста!
— Канадцы были, очень веселые ребята, они с кем-то по телефону договаривались на встречу, все время, помню, смеялись, а потом у меня спрашивали, как им найти бар «Эль Капитано», так мы с Костасом им пытались объяснить, даже карту Бурго для них распечатали. Правда, мы по-французски не говорим, по-гречески они совсем не понимают, а по-английски кое-как объяснились, с грехом посередине…
— С грехом пополам, — автоматически поправил гречанку Смолев. — То есть, ты хочешь сказать, что они греческого не знают?
— Нет, босс, ни слова, — покачала головой Катерина. — А что?
— Ничего, ничего… Так что Христос? Он вернул тебе ключ от калитки?
— Конечно! Знаете, какой он обязательный? И калитку всегда закроет, и ключ вернет! Он вернул уже через час.
— А ты? — спросил Смолев.
— А что я? — не поняла Катерина.
— Куда ты убрала ключ? — терпеливо уточнил Смолев свой вопрос. — В ящик стола или в ключник на стене?
— Как всегда! — пожала плечами девушка. — Вот, в этот ключник на стене! Он и сейчас тут, наверное… Ой! — удивленно воскликнула она, открыв деревянную коробку на стене. — Нету! Как же так? Я же его сама вот сюда повесила, на крючок! Честное слово, босс, вот сюда повесила! Вот это новости! — расстроенно всплеснула она руками. — Кто же его взял?
— Вот и мне хотелось бы это понять, — пробормотал Алекс. — Так, вспоминай, а когда Христос тебе через час принес ключ от калитки, кто-то из постояльцев был у стойки ресепшн?
— Урсула Викстрём была, старшая из сестер, — медленно произнесла Катерина. — Точно! Шведка была! — Консьержка заговорила быстрее, в своей обычной манере. — Как сейчас вижу! Она пришла попросить снотворное, сказала, что последнее время плохо спит по ночам. Ну, я сходила за большой аптечкой в комнату для отдыха, здесь-то, на стойке, мы снотворного не держим, оно у нас в шкафу. Так София распорядилась, мол, дети генерала, не дай бог, заберутся в аптечку… Они же страсть какие шебутные, как говорит моя бабушка. Так что мы все сильнодействующие лекарства запираем. Но по просьбе постояльцев я иногда выдаю, с разрешения Софии. Вот Урсула пришла, сказала, что заснуть никак не может, я и вынесла ей две таблетки «Гипнонорма», по пять миллиграмм. Это максимальная доза на взрослого человека, больше в одни руки мы не выдаем.
— Раньше она уже обращалась за снотворным? — хмуро уточнил Смолев, растирая висок: старый шрам выстрелил пульсирующей болью. Так бывало всегда, когда догадка его подтверждалась.
— Да, пару раз еще приходила до этого. Мне София для нее согласовала выдачу снотворного еще три дня назад, так что я и не удивилась, ну не может человек заснуть — что же тут поделаешь? Каждый раз выдавали. Кстати, а где она? Я ее не видела со вчерашнего вечера, с ней-то все в порядке?
— Мы ее сейчас разыскиваем, чтобы это выяснить, — уклончиво ответил Смолев, чтобы лишний раз не расстраивать впечатлительную девушку. — Ты мне вот что скажи, Катюша: когда вы с Костасом пошли проверить амфитеатр, калитка была открыта?
— Да, открыта, — ответила Катерина. — Точно! Вы правы, босс! Я еще тогда подумала: как же так? Надо закрыть! А потом-то, когда… — на глаза у нее вдруг навернулись крупные слезы, — когда уже увидели, как он там лежит… — Катерина всхлипнула. — Потом-то я про все на свете забыла, конечно, и про калитку тоже!..
— Все, все, — успокаивающе произнес Смолев, быстро поднимаясь из кресла и ругая себя в душе последними словами. И так все было уже предельно ясно, нечего было мотать девчонке нервы. — Все, Катюша, успокаивайся. Спасибо, ты мне очень помогла. Я буду у себя в кабинете. Пожалуйста, не плачь, а то мы всех гостей распугаем. Сходи умойся, а потом возвращайся на мостик. И, пожалуйста, улыбайся гостям своей замечательной улыбкой и ни слова им про вчерашнее происшествие не говори, хорошо? Договорились? Ты умница!
Гречанка улыбнулась ему сквозь слезы, покивала и вышла в комнату для отдыха персонала.
Смолев услышал, как она открыла кран, и зажурчала вода. Пока Катерина умывалась, Алекс подошел к стойке ресепшн и попробовал дотянуться до ключника. Это ему удалось без труда. Слегка перегнувшись через стойку, Смолев легко открыл деревянный ящик и дотянулся до крючка, на котором должен был висеть ключ от калитки. Потом так же легко и бесшумно закрыл ящик. Человек и ниже его ростом смог бы это сделать без проблем.
Следственный эксперимент можно считать оконченным, подумал он хмуро и отправился к себе.
Через час в дверь хозяйской гостиной постучали. Алекс услышал стук, сидя в кабинете. Он узнал его, так всегда стучала Софья: два медленных удара и три быстрых.
— Войдите! — крикнул он. — Это ты, Рыжая? Проходи! Я в кабинете…
Управляющая застала босса сидящим в кресле за столом, на котором были разложены ноты. Он сидел, откинув голову и прикрыв глаза, что-то бормоча себе под нос. Управляющая прислушалась.
— Звездочка, ноль, решетка… — бормотал он. — Звездочка, ноль, решетка… И начало, и конец!.. Тот, кто понял, молодец!.. Что бы это значило? Где я мог это видеть?!
— Ты чего это там шепчешь, дядя Саша, — поинтересовалась управляющая, входя к нему в кабинет с пакетом под мышкой. — Прямо как Германн у Пушкина в «Пиковой даме», только там были тройка, семерка, туз! Кстати, он плохо кончил, ты помнишь? Сумасшедшим домом! Я тебе тут вещи нашего итальянца принесла.
— Да, да, именно, — рассеянно подтвердил Смолев, погруженный в свои мысли. — Именно: тройка, семерка, туз… Тройка, семерка, дама… И кончилось Обуховской больницей, ты права… Не приведи Господь! А у меня здесь — звездочка, ноль, решетка и дроби, дроби, дроби… Черт бы их подрал! Вещи итальянца? Хорошо, положи на журнальный столик, я ими позже займусь. Что у тебя было по математике, Рыжая?
— Ну, четверка была… А при чем тут это? — спросила она, положив пакет на столик, стоявший рядом с креслом.
— Что ты знаешь о шифрах? — снова задал вопрос Алекс, отодвигая в сторону листок с нотами. — Давай, присаживайся. Поговорим. Мне надо немного отвлечься. А то у меня уже ум за разум заходит.
— О шифрах? — переспросила София, усаживаясь в кресло напротив стола. — Как же! Помню в детстве Конан Дойля читала, про пляшущих человечков. А пару лет назад мне попалась книжка про «Энигму»…[40] Правда больше половины не осилила: мудрено больно. Но помню, что шифров всяких существует огромное количество. Насколько я понимаю, шифр — это способ передать кому-то сообщение и сделать это так, чтобы его смог прочесть только адресат. Для этого существует специальный шифровальный ключ. Не зная его, прочесть закодированное сообщение невозможно. Так ведь?
— Вот именно! — подтвердил Смолев. — Все правильно понимаешь, молодец! А теперь представь себе, что задача обратная: сообщение зашифровано, но так, чтобы прочесть его мог любой! Пусть и не сразу.
— Это как? — после паузы ошарашенно спросила управляющая. — То есть… зачем? Если любой, то зачем же его шифровать?!
Алекс протянул Софье листок с сообщением Пабло.
— Вот, смотри. Это и музыка, и не музыка. Вернее, музыка, конечно, но не только. Пабло оставил шифровку, замаскировав ее под знаки альтерации, ну или что-то вроде… Я в этом не очень разбираюсь. Получается, что он хотел, чтобы его послание не сразу заметили те, кто рылся у него в вещах, но расшифровал потом кто-то другой. Мы, например. Или полиция.
— То есть, ты хочешь сказать, что он предполагал, что его могут убить? — ахнула управляющая, не выпуская листка из рук. — И никому ничего не сказал? И здесь может быть имя убийцы?
— Не исключено, — кивнул Смолев, устало потянулся, встал из-за стола и стал расхаживать по кабинету. — Все может быть. Но пока не расшифруем — не узнаем. Давай будем рассуждать. Вот скажи мне, Рыжая, если бы ты хотела, чтобы кто-то прочел твое сообщение, кто-то, кого ты не знаешь, — а здесь у Пабло не было знакомых, кроме меня, — то что бы ты использовала в качестве ключа?
— Ну, — растерянно протянула Софья, — так сразу и не соображу… Книгу? У Штирлица, помнится, была книга! Нет, это не подходит… Расписание паромов? Тоже чепуха. Это должно быть известно всем и каждому. Монолог Гамлета? Я вот лично и не вспомню, хоть и учила в свое время… Постой, он же был гитарист, — может быть, что-то, связанное с гитарой? Нет, тоже не подходит: мы же в этом ничего не понимаем. Прогноз погоды? Так он меняется каждые сутки! Что-то в интернете? Сейчас у каждого смартфон, и можно легко выйти в интернет, может быть, это там: какой-то сайт, где хранится этот ключ?
Смолев, размеренно шагавший вдоль книжной полки вперед и назад, неожиданно вдруг резко сбился с шага, словно запнулся. Он выхватил у Софьи листок, который до этого изучил уже сотню раз, впился в него глазами, потом хлопнул себя по лбу и расхохотался.
— Дядя Саша, с тобой все хорошо? — осторожно поинтересовалась Софья, с удивлением и некоторым испугом наблюдая за владельцем «Афродиты». — Ты помнишь, я тебе про Германна говорила? Парень кончил сумасшедшим домом. Ты чего? Ты меня так не пугай, пожалуйста!
Смолев расхохотался еще веселее и уселся за рабочий стол, утирая слезы, выступившие на глазах от смеха.
— Рыжая, ты гений! Просто умница! Какая же ты умница! — отсмеявшись, воскликнул он с облегчением, чувствуя, какой груз только что упал с его плеч. — Пожалуй, я тебе зарплату прибавлю!
— Да что я такого сказала-то, не пойму?! — недоумевала управляющая. — Хотя, насчет зарплаты я, конечно, не против… Объясни уже толком, в чем дело?
— Так, сейчас объясню. Видишь, вот здесь значки: * 0 #, видишь?
— Ну, вижу…
— Отсюда начинается сообщение. Дроби эти видишь? Это и есть шифр. Как мне объяснили, этих дробей здесь быть не должно. Но они есть, маскируются под номера пальцев левой руки. Вот, посмотри на другие листы, я все их изучил. Видишь, здесь цифрами обозначены пальцы? Но цифры только от единицы до четырех, пятый палец, как выяснилось, не играет. Вот здесь, и здесь, и вот здесь еще: только «один», «два», «три» и «четыре». А на этом листе, с музыкальным отрывком, написанным Пабло от руки, — сплошные дроби! И в конце снова: * 0 #. Это же такой прозрачный намек! Просто элементарно! Ай да Пабло! Но если бы не ты, я бы неизвестно сколько еще промучился. А теперь вот что, Рыжая, бери-ка чистый лист бумаги, доставай свой смартфон — он действительно есть сегодня у каждого, тут ты абсолютно права! — и будем расшифровывать послание. Готова? Отлично! Записывай!
Маленький Мигелито, появившийся на свет жаркой весной тысяча девятьсот сорокового года в старинном родовом доме семьи Хименес на самой окраине Валенсии, — столицы одноименной провинции, и представить себе не мог, что станет круглым сиротой едва ему исполнится шесть лет.
Его отец Ансельмо Викторио Перес, кадровый офицер испанской армии, фанатично преданный идеалам Фаланги,[41] отозвался на призыв добровольцев в «Синюю дивизию» — названную так по цвету темно-синих рубашек фалангистов, — сразу же, как только тот был объявлен правительством генералиссимуса Франко. С учетом заслуг майора Переса в разгроме республиканских войск при штурме Мадрида и в боях за Страну Басков, он был немедленно назначен на должность командира одного из четырех полков «Синей дивизии» и получил внеочередное звание полковника. К октябрю тысяча девятьсот сорок первого года, после интенсивной подготовки в Германии на тренировочной базе под городком Графенвёр, дивизия была включена в состав группы армий «Север» и переброшена на Восточный фронт, под Ленинград, — там дела у Вермахта начинали ощутимо буксовать. Уже всем было понятно, что обещанного Гитлером «блицкрига на Востоке» не получилось.
Полковник Перес увидел своего сына всего дважды: перед отъездом на Восточный фронт и во время краткого отпуска весной сорок третьего года, когда был вызван в Мадрид для вручения ему военным атташе Германии рыцарского креста с дубовыми листьями за проявленное мужество и умелое командование полком во время Красноборской операции.[42] Жена приехала в Мадрид повидаться с мужем и привезла с собой маленького Мигелито. Два дня полковник Перес провел с семьей, а затем улетел обратно на Восточный фронт, где «Синяя дивизия» уже несла огромные потери: до двух тысяч человек в день, отступая под все усиливавшимся натиском войск Красной Армии.
Когда осенью сорок третьего года Франко приказал расформировать дивизию по политическим соображениям, а всем испанцам — вернуться на Родину, присягнувший на верность Третьему Рейху кавалер рыцарского креста Ансельмо Викторио Перес впервые в жизни проигнорировал приказ своего главнокомандующего. Полковник остался воевать с Советами в составе «Синего легиона», куда вошли остатки бывшей дивизии, и лишь изредка присылал жене лаконичные сообщения: «Воюем. Надежды нет, но я остаюсь верен присяге. Береги себя и сына». К концу сорок четвертого года большинство испанских добровольцев вернулись в Испанию, но не полковник Перес. Много месяцев семья не получала от него никаких вестей. Только в конце мая сорок пятого его жене вручили официальный документ от военного министерства, подтверждающий гибель начальника штаба 11-й добровольческой дивизии СС «Нордланд» штандартенфюрера Переса во время боев за Берлин.
На негнущихся ногах вдова спустилась по ступенькам здания военного министерства, прижимая к груди жесткий конверт с письмом, подписанным лично генералиссимусом Франко, и картонную коробочку, в которой лежал испанский орден ее мужа «За военные заслуги», присвоенный ему еще в сорок третьем, но так и не врученный. На последней ступеньке ноги ей отказали. Обессилев, она присела на нагретый ярким майским солнцем гранит и уже не встала: сердце ее перестало биться.
После скоропостижной смерти матери власти забрали шестилетнего Мигелито у престарелых дальних родственников и, по ходатайству бывших сослуживцев его отца, поместили в респектабельную резиденцию «Католической королевы Изабеллы Кастильской» для несовершеннолетних детей в Мадриде, где под патронатом Католической церкви воспитывались сироты ветеранов Фаланги. Для сына полковника Переса были созданы все условия, чтобы он получил необходимую толику заботы, внимания и подготовился ко вступлению во взрослую жизнь. Дальнейшее будущее воспитанников резиденции, как правило, было определено с самого момента их появления в сиротском приюте: их ждала военная карьера.
Мигель Перес-Хименес — как его стали звать, когда он уже достаточно подрос — с самого первого дня возненавидел сиротский приют, несмотря на его красивое название и, в целом, доброе отношение воспитателей. Ни с кем из сверстников за все годы в резиденции он так и не смог найти общего языка. Очень долгое время, как и все сироты, мальчик ждал, что в один прекрасный день вернутся его родители и заберут его домой, сутками проводя томительные часы у окна своей спальни, прижавшись лбом к прохладному стеклу. Но когда он уже достаточно повзрослел, превратившись к одиннадцати годам в мрачного, высокого не по годам, нескладного и угловатого подростка, и, заодно, достаточно поумнел, чтобы наставники смогли ему объяснить, что ни мать, ни отца он больше никогда не увидит, поэтому надо оставить пустые надежды, думать о будущем и о том, какое место в этом будущем ему отведено, то Мигель немедленно возненавидел и собственных родителей.
Как они могли бросить его?! Как отец мог уйти на войну, которая не имела к Испании никакого отношения, как он мог так поступить с ним и с матерью? Мальчик решил, что отец совершил предательство по отношению к семье. И никакие доводы воспитателей резиденции «Католической королевы Изабеллы Кастильской» не могли на него повлиять. Если отец герой войны, как твердили ему наставники, то почему всю эту войну Испания была нейтральна? Значит, это была чужая война? Но разве может хороший отец бросить свой дом и свою семью ради какой-то чужой войны в чужих землях? Почему мать умерла, оставив его одного, разве это справедливо, что его детство, а может, и вся жизнь, пошли прахом? Мигель так тяжело переживал «предательство» родителей, что даже несколько месяцев не разговаривал ни с кем, лишь угрюмо молчал, опустив голову, и если его о чем-то спрашивали воспитатели, только мотал головой, не желая произносить ни слова.
Отец Антонио, один из воспитателей, молодой католический священник, преподававший в интернате несколько предметов, в том числе и музыку, заметил, что если на других его уроках Мигель выглядел совершенно безучастным и равнодушным, то лишь стоило падре взять несколько аккордов на гитаре, как мальчик словно выходил из глубокого сна, становясь живым и восприимчивым.
После долгих переговоров с руководством резиденции отец Антонио настоял на том, чтобы Мигеля внесли в список на рождественскую поездку в знаменитый монастырь Монтсеррат, несмотря на то, что подобного поощрения удостаивались исключительно лишь те ученики, которые добивались за год отличных результатов по всем предметам. Но падре был непреклонен, и волшебное пение хора мальчиков[43] в базилике монастыря Монтсеррат перевернуло Мигелю всю душу. Из этой поездки он вернулся в Мадрид совершенно другим человеком. Человеком, у которого появилась мечта. С тех пор он ждал уроков музыки, как манны небесной, часами теперь изучал нотную грамоту, разбирал музыкальные произведения, штудировал биографии великих композиторов и музыкантов.
Впервые за многие годы работы приюта он стал единственным, кто ушел в четырнадцать лет из резиденции «Королевы Изабеллы Кастильской» не в военное, а в музыкальное училище. Он запомнил на всю жизнь, как в один из дней перед выпуском его пригласили в кабинет директора интерната синьора Дельгадо. Там же оказался и отец Антонио, стоявший с загадочной улыбкой в углу, слева от стола директора и словно что-то пряча за спиной. Что именно — Мигель не разглядел: в кабинете царил полумрак, да и сам он слишком нервничал, ожидая разноса от директора за очередные провалы в учебе по точным наукам, которые мальчик запустил совершенно, — и все это перед самым выпуском из интерната.
«А-а, Перес Хименес? Тот самый? — строго произнес директор сидя за столом, на котором высилась груда личных дел и аттестатов, сурово глядя на растерявшегося мальчика поверх очков. — Наслышан, наслышан… Отец Антонио отзывается о вас очень высоко. Чего, увы, не могу сказать о других ваших наставниках, молодой человек… Да и с другими учениками у вас отношения, насколько я понимаю, за все годы так и не сложились. А ведь мы прочили вам выдающуюся военную карьеру! — После паузы голос директора неожиданно смягчился: — Ну что же, бывают и исключения. Не всем же быть великими полководцами. Испании нужны и великие музыканты! И еще неизвестно, что важнее… — Синьор Дельгадо вдруг снял очки, бросил их на груду бумаг и вышел из-за стола поближе к ученику. Впервые рассмотрев директора как следует вблизи, Мигель вдруг увидел перед собой старого и очень уставшего человека с добрыми глазами. Директор положил руку на плечо юноше. — Вы лучший ученик в области музыкальных наук, Хименес: у вас есть слух, талант, трудолюбие, потрясающая память и даже, как мне сказали, явно выраженная склонность к композиции. Отец Антонио даже считает, что вы сможете стать чуть ли не вторым Хоакином Родриго! Ну что же… Время покажет! А пока мы приняли решение рекомендовать вас в музыкальное училище при Мадридской Академии Искусств по классу гитары. И чтобы вы вспоминали ваши годы, проведенные в нашей резиденции с теплотой, мы дарим вам вашу первую гитару! — здесь директор взмахнул рукой в сторону священника и произнес: — Падре, прошу вас!»
Когда священник, улыбаясь, вручил Мигелю его первый собственный инструмент, мальчик, обняв гитару, разрыдался от счастья.
Последующие несколько лет, проведенные в напряженных музыкальных трудах, пролетели для юноши незаметно. Мигель с блеском закончил музыкальное училище, войдя в тройку лучших учеников, а затем и консерваторию. В последующие пять лет он завоевал себе репутацию прекрасного музыканта, регулярно занимая призовые места на таких престижных состязаниях гитаристов, как конкурсы имени Франсиско Тарреги в Беникасиме, Хулиана Аркаса в Альмерии, «Норба Цезарина» в Касересе и Фернандо Сора в Риме. Он начал давать концерты, объездил всю Испанию, побывал в Италии, Германии, Австрии и Португалии. Вскоре его искусству уже рукоплескали в двадцати странах мира, — казалось бы, его мечта сбылась. Но в душе молодого музыканта все время жила, копилась и терзала его неудовлетворенность собой.
«Что мне все эти конкурсы? — порой думал он с тоской во время очередного переезда по Европе, следя за тем, как быстро меняются пейзажи за окном скорого поезда. — Какой смысл в них? Ни на одном мне не удалось стать лучшим, завоевать первое место. Все время находился кто-то, кому везло больше. Почему так? Сколько лет я тружусь, как проклятый, по четырнадцать — шестнадцать часов в сутки, ем и сплю на ходу, но выше второго места мне еще ни разу не удалось подняться… Третье, четвертое место, — я уже так привык к этому, что и не жду ничего другого. Может быть, мне попросту не дано?»
Исполнительскому мастерству он учился у лучших музыкантов Испании: занимался у Пухоля и брал мастер-классы у ближайших учеников самого Сеговии. Те признавали за юношей безусловный талант, хоть и не считали его выдающимся. Его исполнительский класс признавался достаточно высоким, но не очень стабильным и без гениальных озарений. Однажды Мигель услышал, как за спиной педагоги обсуждали его игру: «Он прекрасно понимает и чувствует музыку, но в последнее время побольше уверенности ему бы не помешало: то контрапункту не достает четкости, а в быстрых пассажах хочется больше чистоты. А это, хоть и редкое, но обидное дребезжание в басах — для музыканта его-то уровня! Порой все безупречно, а порой игра очень неровная и портит все впечатление. Не понимаю, почему он не может взять себя в руки? Это уже не проблемы с техникой, это нервы чистой воды!» «Согласен. Странно, очень странно. Ведь он первоклассный музыкант, и я не вижу причины так нервничать!».
Но причина была. И очень серьезная. После того, как на смену Франко в Испании пришла конституционная монархия, и молодой король Хуан Карлос всерьез взялся за возрождение демократических институтов, когда СМИ стали регулярно печатать материалы о режиме Франко, ранее находившееся под грифом «Секретно», разоблачая видных политических и государственных деятелей, связанных с фашистской диктатурой, в душе музыканта поселилось беспокойство. Достигнув совершеннолетия, и позднее, в свои уже более зрелые годы, Мигель Хименес сделал все, чтобы прошлое его семьи осталось под замком, и вездесущие журналисты не докопались бы до фактов, которые cмогли бы бросить тень на него самого: шутка ли, его отец, ветеран Фаланги, служил в СС! И это после бомбежки Герники,[44] которую испанцы не забыли, после всех зверств, что творили эсэсовцы на оккупированных территориях… Выходя на сцену в разных странах, Мигель внутренне сжимался от страха, ожидая, что сейчас вместо аплодисментов вдруг услышит свист, улюлюканье и гневные выкрики: «Вон отсюда! Сын нациста! Будь ты проклят!».
Мигель решительно отрекся от прошлого своей семьи, своего отца, даже фамилия, которую он носил теперь, была фамилией его матери. Многие годы Мигель боялся, что эта информация всплывет, отчего в его характере развились подозрительность и нервозность. К тридцати пяти годам, измученный и уставший от вечных страхов и переживаний, он принимает решение отказаться от концертной деятельности, сосредоточиться на написании произведений для шестиструнной гитары и преподавании. Неизвестно, сколько бы еще он мучился, но в его жизни появился ангел, перевернув его жизнь совершенно и наконец избавив его от одиночества. Да так ее, собственно, и звали: Анхела Франсиско де Гойя-и-Лусиэнтес — в самом звучании ее имени уже была музыка.
Когда они встретились на его мастер-классе в Мадридской консерватории, ей еще не исполнилось и двадцати. Молодая и очень одаренная гитаристка из Каталонии, Анхела подарила ему любовь и вдохновение. Из-под его пера стали выходить произведения, которые вскоре зазвучали со сцены в исполнении лучших гитаристов. Через два года Мигель и Анхела поженились. На свадьбу, в качестве свадебного подарка, он написал для нее музыку, назвав сочинение «Весна любви». Это была замечательная музыка. Светлая, радостная, наполненная надеждами на счастье и прекрасное будущее.
Молодожены переехали в Барселону, где прожили десять лет. Это были лучшие годы в его жизни: он писал музыку для любимой, а она ее исполняла и делала это блестяще. Имя композитора Мигеля Хименеса все чаще стало звучать со сцены. Казалось, что он вытащил свой счастливый лотерейный билет, и судьба его отныне ничем не будет омрачена. Он жестоко ошибался.
Его безоблачное счастье оборвалось навсегда вместе со взрывом, что прогремел в Барселоне в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом у супермаркета «Гиперкор». Припаркованная у входа и начиненная взрывчаткой машина взлетела на воздух как раз в тот момент, когда Анхела с подругами выходили из магазина. Бомба взорвалась, унеся с собой более двадцати человеческих жизней, включая и жизнь его жены. Ответственность за теракт взяли на себя боевики из «ЭТА»,[45] требовавшие автономии для Страны Басков. После смерти Анхелы, совершенно опустошенный и подавленный, Мигель еще много лет не напишет ни строчки, пытаясь занять себя чем-то, не связанным с музыкой: он будет писать картины, заниматься фотографией, коллекционировать редкие издания и даже разводить орхидеи. Но все это было не то. Радости это не приносило, а если и приносило, то она быстро иссякала. Душа Мигеля словно замерзла.
Однажды, совершенно измучившись, он попробует писать музыку снова, но все пьесы, что он сможет создать, будут гораздо ниже качеством, чем все его сочинения, написанные им при жизни жены. Тусклые, безжизненные, механистичные, неискренние. Тогда он окончательно поставит на себе крест как на композиторе и отправится в путешествие по Испании в поисках впечатлений. В одной из букинистических лавчонок Севильи он обнаружит «Рациональный метод игры на гитаре» Пухоля в пяти томах. Это было редкое издание тысяча девятьсот тридцать второго года, впервые вышедшее в Буэнос-Айресе. Продавец, желая задобрить щедрого покупателя, от себя в качестве презента вложил в пакет еще и старую пропыленную нотную папку с надписью «Путешествие по Андалусии», исписанную быстрым почерком, «вдруг синьору музыканту это покажется интересным, раз синьор любит старые издания. Ведь эти ноты лежат в моем магазине уже больше сорока лет!..»
Мигель не сразу понял, что попало ему в руки. Пару месяцев папка и вовсе пролежала у него на столе. И только когда в очередной раз он попытался вернуться к написанию музыки и, отчаявшись, начал листать страницы из старой папки, то уже через несколько минут понял, что перед ним гениальная музыка. Такая, какую ему самому никогда в жизни не написать.
Потрясенный случившимся, он долго думал, как ему поступить. Имени композитора на папке не было. Судя по бумаге и самой папке, записям и в самом деле было не менее сорока лет. Мигель не мог просто взять и присвоить чужую музыку. Он стал с ней работать. Через месяц он отправит первое произведение на ежегодный конкурс композиторов в Мадриде. Оно вызовет оглушительный успех.
Музыкальное сообщество бурлило. Все говорили: «Хименес вернулся!» К Мигелю пришла слава, которой никогда не было до того. Вслед за славой пришли и деньги. Много денег. Настоящее богатство. Мигель стал знаменитостью, крупнейшие издания и телеканалы жаждали заполучить его интервью. Но про папку он хранил молчание. С того момента, как он впервые заглянул в нее, прошло еще двадцать лет, и композитор Мигель Перес Хименес стал мэтром мирового уровня. И уже и сам начал верить в то, что все, что он написал, создано им самим.
— Итак, коллеги, время десять ноль-ноль! Начинаем рабочее совещание, — веско произнес генерал, посмотрев на настенные часы в полицейском участке и обведя взглядом собравшихся. — Пора подвести итоги проделанной совместной работы. Прежде всего дадим слово местной криминальной полиции. Старший инспектор, прошу вас, доложите текущую ситуацию.
Теодорос Антонидис, выбритый до синевы и благоухающий одеколоном от «Theo Parfums», в тщательно отглаженном светлом костюме и белоснежной сорочке с галстуком оливкового цвета — все говорило о том, что к этому совещанию старший инспектор готовился, как на праздник, — встал, негромко откашлялся в кулак и раскрыл папку, лежавшую перед ним на столе.
— Уважаемые коллеги! — произнес он приподнятым тоном. — Сегодня мы можем констатировать факт, что чудовищное преступление, совершенное два дня назад, успешно раскрыто объединенными силами правопорядка. Более того, подозреваемые в нападении на виллу «Афродита» граждане Сицилии Джузеппе Коломбо и Луиджи Маттео задержаны и находятся под арестом. Также под арестом до полного выяснения обстоятельств находится пока и Винченце Малаволья.
— Это отличная новость, поздравляю! Задержали-таки? И личности установили? — поинтересовался генерал. — Прекрасно! Где, когда и при каких обстоятельствах? Про Малаволью поговорим отдельно. Так что с этими «красавчиками»?
— Ранним утром на пост поступил сигнал от одного из местных перевозчиков — капитана Василиоса Ставракиса. Двое неизвестных накануне вечером предложили ему вывезти их с острова с нарушением процедур досмотра, временно установленных на острове на период следствия. Когда капитан отказал им в категоричной форме, — попытались захватить его шхуну «Афина».
— Погоди, какую «Афину»? Это ту шхуну, что возила нас на Парос? — вполголоса уточнил генерал по-русски у сидящего рядом Смолева. — Капитан — такой бородатый крепыш?
— Тот самый, — усмехнувшись, ответил Смолев так же вполголоса. — Зная характер Василиоса и его «Большую Берту», я этим ребятам не завидую. За попытку отнять у него «Афину» он, не моргнув глазом, с любого живьем шкуру спустит. Местные-то знают, а вот «залетные», видишь, — не угадали…
Генерал удовлетворенно кивнул и снова развернулся к докладчику.
— Под угрозой применения оружия поздно ночью капитан вынужденно вывел шхуну в море, но вскоре злоумышленники были обезоружены членами команды, связаны, а затем и переданы в порту сержанту Дусманису сегодня в шесть утра, — продолжал бодро докладывать Антонидис. — После чего им была оказана вся необходимая медицинская помощь…
Смолев понимающе хмыкнул в кулак, а представители портовой полиции — капитан и два лейтенанта из местных греков, давно и отлично знающие экипаж «Афины», обменялись многозначительными улыбками.
— А что с ними такое? — удивился генерал, глядя на докладчика. — Приболели? В море укачало?
— Они, — сбился с радостного тона старший инспектор, — господин генерал, как бы сказать, были несколько… э-э-э…
— Не сомневаюсь, что дают показания, — хмыкнул генерал. — Перестанут сотрудничать, скажите, что снова отправите их на «Афину» в ночную прогулку вокруг острова, — это их простимулирует и дальше ничего не скрывать от следствия. Уверен, что чувства экипажа еще не остыли… Ладно, шутки в сторону. Доложите кратко суть их показаний.
— Задержанные Джузеппе Коломбо и Луиджи Маттео являются членами группировки, или, как они говорят, семьи Сантино из Палермо, — сверился со своими записями старший инспектор. — Сам глава клана Сальваторе Сантино несколько месяцев назад был арестован, и суд приговорил его к пожизненному заключению. Тем не менее, он продолжает руководить деятельностью своей группировки из тюрьмы. По имеющимся у меня данным, — старший инспектор показал пачку газетных вырезок, — показания на суде против босса дали несколько членов клана, в том числе и некий Вито Фальконе, чьи показания стали решающими. Задержанные нами Коломбо и Маттео утверждают, что прибыли на Наксос по наводке одного из информаторов, сообщившего им, что бывший член группировки, тот самый Вито Фальконе, был замечен в порту Пирей во время посадки на паром, следовавший на Наксос. Якобы информатор увидел его с женщиной, но опознал не сразу. Фальконе сильно изменил внешность: похудел, сбрил усы, изменил цвет волос, свел несколько татуировок. Но информатору — стюарду на пароме — все же удалось разглядеть его ближе во время поездки и опознать. Стюард, сицилиец по происхождению, сообщил в Палермо, надеясь на вознаграждение, и семья Сантино прислала для ликвидации Фальконе двух боевиков.
— Совершенно верно, старший инспектор, — подтвердил генерал. — Теперь я могу вставить пару слов про Винченце Малаволья. Как все уже поняли, это и есть Вито Фальконе. Он действительно выступил на суде и дал показания против своего босса. Ему была предоставлена возможность проживать под чужим именем в Пьемонте в рамках программы по защите свидетелей. Если бы он не покидал Пьемонта, то, возможно, его бы не опознали. Но не смог отказать любимой молодой жене, мечтавшей о поездке на Киклады. Жена ничего не знала ни о его прошлом, ни об опасности, которая может грозить мужу.
— То есть, отпечатки пальцев… — проговорил старший инспектор.
— Совершенно верно, — кивнул генерал. — Тоже часть программы по защите свидетелей, как и изменение внешности. Руки обрабатываются специальным составом, и рисунок папилляров смазывается, они на некоторое время словно «запекаются». Поэтому-то ваши эксперты и не смогли обнаружить ни одного четкого отпечатка пальца Малавольи в его номере.
— С самого начала я исходил из неверной посылки, — мучительно покраснев, признал Антонидис. — Я считал, что это одно преступление. Теперь я понимаю, что это два разных, просто они совпали по времени. Коломбо и Маттео прибыли на Наксос с целью захватить и привезти на Сицилию предателя Фальконе, чтобы мафия могла судить его и приговорить к показательной и мучительной казни, или ликвидировать на месте, если вывезти с острова его не удастся. Но тот почувствовал слежку и скрылся до того, как его преследователи заявились на виллу, после чего сам явился в полицию, чтобы сдаться Интерполу, опасаясь за жизнь жены. После того, как были мобилизованы силы правопорядка, а на острове введен режим усиленного контроля и досмотра, боевики попытались скрыться, захватив «Афину», но получили отпор.
— Хорошо, — удовлетворенно кивнул генерал. — С ними все ясно. По нашим каналам мы немедленно все сообщим в Рим. Начнем готовить сопроводительные документы для итальянских коллег. Думаю, уже послезавтра на остров прибудут карабинеры за нашими «красавцами». Старший инспектор, организуйте, пожалуйста, процедуру передачи наших «гостей», а мы со своей стороны проконтролируем, чтобы они покинули территорию Греческой Республики и никогда больше на ней не появлялись! Что касается Малавольи и его жены, мы уже получили на их счет инструкции из штаб-квартиры Интерпола в Лионе. Завтра за ними прилетит вертолет. Дальнейшая их судьба, по понятным причинам, будет скрыта даже от нас. Спасибо за доклад, старший инспектор, присядьте пожалуйста. Теперь по убийству Пабло Гарсия-и-Фернандес, капитан Смолев, доложите ваши соображения! Можно сидя.
Алекс кивнул. Он достал из лежащей перед ним на столе кожаной папки несколько скрепленных степлером исписанных листов и положил перед собой. Старший инспектор впился в них глазами, но промолчал. Он раскрыл блокнот на чистой странице и приготовился записывать.
— С самого начала, — сказал Смолев, — действия преступника навели меня на следующие соображения. Первое: этот человек знал виллу, отлично на ней ориентировался, даже ночью, имел доступ к ключам на ресепшн, — следовательно, это был кто-то из жильцов или работников виллы. Второе: это был профессиональный убийца, работающий под заказ. Об этом свидетельствуют характер ран жертвы и почерк киллера. Третье: это был отличный стрелок, чрезвычайно меткий. Несмотря на то, что стрельба была в темноте, две пули попали в сердце на расстоянии всего нескольких миллиметров одна от другой. Четвертое: это был человек, который находился в контакте с убитым музыкантом, достаточно тесном контакте, чтобы заманить его ночью в амфитеатр, не вызвав подозрений. Кроме работников «Афродиты» и самого Пабло на вилле в этот вечер находились лишь супруги Малаволья и сестры Викстрём. У всех остальных гостей виллы, остававшихся на Наксосе в тот вечер, включая студентов, пани Шиманскую, Рикардо Висконти и пару франкоговорящих музыкантов из Канады, — на этот вечер есть алиби. Поскольку младшая сестра Викстрём пострадала во время нападения, я исключил ее из числа подозреваемых. Малаволья сбежал. Жена его не была знакома с испанцем, да и весь вечер она занималась поисками мужа. Остается Урсула Викстрём. Поэтому я и запросил через Интерпол ее подробную биографию.
В полной тишине Алекс налил себе стакан воды из графина на столе и сделал небольшой глоток. Все ждали продолжения. Старший инспектор быстро строчил в своем блокноте.
— После того, как на мой запрос в Интерпол я получил ответ, что Урсула Викстрём, по матери — Джонсон, наполовину шведка, наполовину англичанка, большую часть времени проживала с сестрой Анникой в Лондоне, выступала под фамилией матери за сборную Великобритании в дисциплине «Стрельба из малокалиберного пистолета на дистанции в двадцать пять метров» и даже участвовала в составе сборной Соединенного Королевства в последней Олимпиаде, картина прояснилась окончательно. Думаю, что все было так…
Антонидис перелистнул очередную страницу в своем блокноте, готовясь продолжить конспектирование. Генерал одобрительно хмыкнул.
— Получив заказ на устранение испанца, — о заказчике мы еще поговорим отдельно — Урсула дождалась наиболее удобного момента, когда виллу покинули практически все жильцы и весь персонал. Это и произошло в день открытия гитарного фестиваля. Видимо, накануне она заметила, что между ее сестрой и испанцем возникли дружеские отношения, и решила этим воспользоваться. Она взяла на ресепшн у Катерины снотворное для своей сестры, тот самый «Гипнонорм», попутно украв из ящика с ключами и ключ от калитки, чтобы не ходить через главный вход и не привлекать к себе внимания. Судя по всему, Урсула и раньше давала сестре снотворное, чтобы та не мешала ей заниматься своими делами. Полагая, что сестра заснула, Урсула взяла ее телефон и позвонила Пабло, выдала себя за Аннику, что удалось ей без труда, ведь голоса у сестер чрезвычайно похожи! Думаю, что она попросила испанца прийти в амфитеатр, чтобы поиграть для нее. Пабло, уверенный, что говорит со слепой девушкой, легко откликнулся на ее просьбу и, ничего не подозревая, пришел в амфитеатр, в темноте не поняв, что играет для Урсулы. Он ведь не видел ее лица, видел только очертания фигуры и слышал голос! Здесь любой мог бы легко спутать сестер между собой, на этом и строился весь расчет. Урсула заняла позицию на верхнем ряду и ждала благоприятного момента, чтобы выстрелить в гитариста.
— Но как без прибора ночного видения она смогла в него попасть? — усомнился генерал.
— Я тоже долго не мог этого понять: как она смогла так точно выстрелить в Пабло в полной темноте? — кивнул Смолев. — Потом догадался: после того, как тот сыграл первое произведение, оказавшееся и последним, она позвонила ему по мобильному телефону! Но позвонила уже со своего телефона, а не телефона сестры. Испанец машинально взял мобильник, увидел незнакомый номер и поднес трубку к уху, зажегшийся экран телефона ярко осветил его в темноте и дал возможность убийце прицелиться. Она много лет выступала за сборную Великобритании по стрельбе из малокалиберного пистолета, и дистанция в десять метров была для нее сущим пустяком, ведь она стреляла на двадцать пять! Отсюда и такая феноменальная точность. Затем она спустилась вниз, выстрелила жертве в затылок, быстро обшарила труп, нашла ключи от восьмого номера, подобрала мобильный телефон. Но в этот самый момент ее младшая сестра, видимо, услышавшая незадолго до этого из своего номера звуки гитары, доносящиеся с соседнего участка, появилась в амфитеатре…
— Но, прошу прощения, — произнес растерянно старший инспектор, оторвавшись от записей, — из вашего рассказа я понял, что Анника Викстрём в этот момент должна была крепко спать? Ведь она приняла «Гипнонорм», за которым Урсула специально ходила не ресепшн?
— Да, Теодорос, — кивнул Алекс. — Урсула тоже так считала. Думаю, что Анника не всегда и не во всем слушалась старшую сестру. Возможно, она пропускала и прием снотворного. А возможно, она начала в чем-то подозревать Урсулу и только сделала вид, что выпила лекарство. Не обнаружив в номере сестры, своего мобильного телефона и почувствовав неладное, Анника вышла на галерею, услышала музыку, доносившуюся с соседнего участка и узнала гитару Пабло. Она проходит до конца галереи, спускается по ступенькам, выходит на мощеную плиткой дорожку, ведущую к калитке, доходит тридцать метров до калитки, а там ей только остается перейти узкий переулок и девушка уже в амфитеатре. Этот путь ей уже знаком, она уверенно идет на звук гитары. Потом Анника слышит, как гитара умолкает, раздается телефонный звонок, затем два глухих выстрела, почти слившихся в один, вскрик жертвы, тело падает со стула на сцену, потом шаги, еще один выстрел, звуки обыска. Поняв, что стала свидетелем преступления, Анника в ужасе бросается бежать обратно на виллу. Но ведь она слепа и, возможно, от волнения и паники дезориентирована, поэтому производит слишком много шума и привлекает к себе внимание убийцы.
— М-да, — качнул головой генерал и пробормотал по-русски: — Бедная девочка… Какого ужаса она натерпелась!
— Старшей ничего не оставалось, как припустить вдогонку за сестрой, подхватив на руки футляр от гитары, — продолжил Смолев. — Ведь она не успела толком обыскать его на месте. Футляр тяжелый и неудобный, бежать с ним быстро нельзя, поэтому старшая нагнала младшую только на самой вилле. Возможно, у виллы или уже на самой вилле между ними произошло бурное объяснение: младшая, узнав старшую, заявила, что не простит ей убийство Пабло и выдаст ее полиции.
— Выдаст? — удивился Антонидис. — Но почему? Ведь они сестры? Кстати, на основании показаний вашего консьержа, Катерины, — старший инспектор отлистал назад несколько страниц в своем блокноте, — мне стало ясно, что Анника давно подозревала, что Урсула занимается чем-то противозаконным, и хоть и требовала, чтобы сестра прекратила это, но в полицию на нее не заявила ни разу!
— Совершенно верно. Но в этот раз все вышло иначе. Думаю, что Анника была влюблена в Пабло, старший инспектор, — ответил Смолев со вздохом. — Возможно, что и Пабло отвечал ей взаимностью. Или, как минимум, сочувствовал ей. Впрочем, этого мы уже никогда не узнаем. Урсула не хотела убивать сестру. Она оглушила ее ударом пистолета по голове, чтобы выгадать время, аккуратно уложила ее на скамейку, а не оставила лежать на земле, затем обшарила номер испанца, обыскала гитарный кейс, потом стерла с него все отпечатки пальцев и скрылась.
— Но к чему такие сложности? — воскликнул Антонидис. — Этот футляр, мобильный телефон, обыск в номере? Что именно искала убийца?
— Браво, старший инспектор! Это те самые вопросы, которые мучили меня последние два дня. Вот тут мы подходим к самому важному моменту, — кивнул Смолев. — Урсула Викстрём — всего лишь исполнительница. Гораздо важнее определить, кто заказчик и почему. На этот счет у нас есть версия. И помог нам сам Пабло.
— Испанец? — удивился старший инспектор. — Но как? Когда?
— Сестра Пабло, Исабель Гарсия-и-Фернандес, прилетевшая сегодня утреннем рейсом из Афин, рассказала мне, что у них с братом в детстве была игра: они сочиняли музыкальные отрывки и дарили друг другу, что-то вроде сообщений, только записанных с помощью нот, а не букв. В нотах Пабло мы нашли именно такой отрывок, вариацию на тему «Элегии» Мерца, произведения, которое он сыграл на концерте по моей просьбе. Он знал, что мы обратим внимание на этот отрывок. А если мы не обратим, то кто-нибудь из музыкантов, например, его сестра, уж точно нам на него укажут. Так вот, с помощью знаков альтерации и клавиатуры мобильного телефона, использованной в качестве шифровального ключа, он зашифровал короткое послание. Оно звучит так…
— А можно, — не поднимая головы от записей, попросил Антонидис, — сперва буквально пару слов о самом шифре?
— Все просто, старший инспектор, — улыбнулся Смолев. — Среди нотных знаков Пабло разместил дроби, замаскировав их под номера пальцев левой руки. В любой дроби есть числитель и знаменатель. А на клавише телефона помимо ее номера есть еще и буквы. Так вот, числитель — это порядковый номер буквы на клавише телефона, а знаменатель — номер самой клавиши. Причем, эта раскладка едина для всех типов смартфонов. Пабло использовал английский язык, чтобы его сообщение могло прочесть как можно больше людей. Таким образом, буква «а» английского алфавита будет обозначена как 1/2, а, например, «k» — как 2/5, — понимаете?
В комнате повисла напряженная тишина. Большинство присутствующих немедленно схватились за свои смартфоны, пытаясь понять, о чем говорит Смолев. Один генерал Интерпола не пошевелился, но улыбался довольной улыбкой чеширского кота, ясно говорившей: «Знай наших!».
— То есть, тогда, — медленно проговорил Антонидис, глядя на клавиатуру своего смартфона горящими от восторга глазами, — если я правильно все понял, буква «t» будет обозначена в шифровке как 1/8, а «w» — как 1/9? А слово «yes»*, например, можно записать как 3/9 — 2/3 — 4/7?
— Совершенно верно, старший инспектор, — сказал Смолев, улыбаясь. — Вы уловили суть.
— Но это гениально! Шифр, который, при желании, может прочесть любой!
— Как минимум, оригинально, — подтвердил Алекс. — Еще раз доказывает, что Пабло мыслил неординарно. Он понимал, что смартфон есть у каждого, и английские клавиатуры, повторюсь, идентичны. Теперь о самом сообщении, что он оставил, вот оно.
Алекс раздал всем присутствующим по листу бумаги, на котором был отпечатан короткий текст:
«accs mgl hmnz stlng msc blngd anhl grs mgl hmnz is thf nd mrdrr»
— М-да, — ознакомившись с ним, произнес генерал. — Яснее не стало. И что все это означит?
— Это те буквы, которые были зашифрованы Пабло с помощью дробей. Дроби перемежались знаками пауз, соответственно, я подумал, что таким образом он отделял одно слово от другого, чтобы они не сливались в одну трудночитаемую массу, ведь он, как видно из текста, опускал при шифровании большинство гласных. Видимо, торопился или считал, что и так все очевидно.
— Да уж, — протянул генерал, бросая листок на стол. — Как трудно с этой одаренной молодежью… Сиди, гадай теперь. Что дала окончательная дешифровка?
В ответ Алекс раздал еще по листочку, где уже была напечатана внятная английская фраза:
«Accuse Miguel Himenez of stealing music belonged to Anhel Garsia. Miguel Himenez is a thief and a murderer»[46]
— Черт возьми! — не выдержал старший инспектор. — Великолепно! Потрясающе! Но как вы догадались? И кто такие эти Мигель Хименес и Анхель Гарсия? При чем здесь музыка? И почему Хименес убийца? Если это написал Пабло, преступление еще не произошло, что он имел в виду?
— И снова вы задаете абсолютно верные вопросы, старший инспектор, — похвалил Смолев, передавая полицейскому два исписанных от руки листа, скрепленные степлером. — Самому мне было бы достаточно сложно понять, что именно здесь написано, но мне снова помогли. Это собственноручные показания сестры убитого, Исабель. Здесь подробно изложена история семьи Гарсия-и-Фернандес. Оказывается, прадед убитого, тот самый Анхель Гарсия, указанный в записке, в свое время создал несколько гениальных произведений для шестиструнной гитары. Но этот архив был утерян во время гражданской войны. Дед Пабло, Диего, перед смертью завещал внуку отыскать этот архив. Пабло, видимо, был уверен, что архив каким-то образом попал в руки Хименеса, и тот выдал произведения Анхеля Гарсия за свои. Вот и все. Плагиат чистой воды. А вот и заключение профессионального музыковеда, которое также подтверждает этот факт, — Алекс передал начальнику криминальной полиции еще один документ. — По моей просьбе Анна Крылова провела музыковедческую экспертизу. Мы сравнили ноты произведения, что играл Пабло на концерте, с произведениями Хименеса. Заключение однозначное: по стилю, образности, манере, музыкальным решениям и характеру, — это написал один и тот же человек, Анхель Гарсия. Вероятность более девяноста процентов. Кстати, видимо, это и была основная причина, почему Пабло согласился на мое предложение приехать на Наксос: он знал о предстоящем гитарном фестивале на соседнем Паросе, посвященном юбилею Хименеса. Именно его рекламный плакат он, не сдержавшись, порвал в сердцах в информационном центре для туристов в первый же вечер своего пребывания на Наксосе. И еще один очень важный факт, который сообщила мне моя управляющая: она считает, что в первый вечер открытия фестиваля она видела рассерженного и расстроенного Пабло, выходящим из-за кулис. Все это укладывается в единую картину и говорит о том, что Пабло приехал на Киклады добиться справедливости и потребовать от Хименеса, чтобы тот восстановил справедливость, признав авторство Анхеля Гарсия. Но, видимо, они не договорились.
— Но почему Пабло считал Хименеса убийцей? — недоуменно спросил Антонидис. — О каком убийстве, собственно, здесь идет речь?
— Исабель рассказала, что их дед Диего умер от инфаркта после того, как услышал по радио музыку своего отца, ту самую, из утерянного архива. Видимо, это был один из первых концертов Хименеса. Сердце старика не выдержало, и через три дня он скончался. Получается, что Пабло винил в смерти деда именно Хименеса, называя его убийцей. Но так вышло, что Пабло оказался прав снова. Хименес и стал заказчиком убийства, на этот раз уже самого Пабло.
— Совершенно верно, — подключился генерал. — Мы проверили движения средств по международным банковским счетам композитора. За два дня до убийства он перевел из мадридского отделения Ситибанка на Парос сумму в тридцать тысяч евро. Пятнадцать тысяч из них он обналичил в тот же день. Очевидно, что это был аванс за убийство. Вторую половину, судя по всему, он должен был вручить убийце после выполнения работы.
— Именно так, — подтвердил Смолев. — И в этом я увидел возможность добраться до Урсулы Викстрём. Поэтому сегодня в семь часов утра я уже был на Паросе. И если мы хотим задержать убийцу, старший инспектор, то вот что мы с вами должны будем сделать…
В тот самый день, перед фестивалем, когда к нему первый раз ворвался этот молодой безумец, уже тогда Хименес понял, что вся его жизнь полетела под откос. Ему едва хватило сил, сохраняя серьезный и непроницаемый вид, выставить этого наглеца, упорно твердившего что-то про музыкальный архив своей семьи, присвоенный композитором. Парень требовал, чтобы Хименес сейчас же, немедленно, вернул ему ноты из заветной папки и, выйдя на сцену в день открытия фестиваля, объявил всем, — это же надо было придумать такое! — что эту музыку сочинил вовсе не он, а какой-то там Анхель Гарсия! Фантастический наглец! Настоящий сумасшедший! Мигель смог тогда взять себя в руки и наобещать что-то этому полоумному, наговорил каких-то глупостей, чтобы его успокоить, заверил, что вопрос слишком серьезный, чтобы решать его вот так, на ходу, и что он постарается сделать все, что в его силах, во всем разобраться к их следующей встрече… Когда Мигель захлопнул за мальчишкой дверь и остался один, обессиленно прислонившись спиной к закрытой двери, на него словно обрушился весь мир. Заламывая руки и бормоча что-то бессвязное, он совершенно вышел из себя, заметавшись по номеру в ужасе от неминуемого разоблачения. Позор, катастрофа! И все это накануне юбилея! Он не способен отказаться от этой музыки. Нет! Это невозможно. Никогда! Она была с ним все эти двадцать лет… У него ничего нет, кроме этой музыки! Этот несчастный ничего не докажет! Никакого имени Анхеля Гарсии на папке не было и близко, там вообще не было никаких имен. Но что, если парень прав и сможет хоть как-то это обосновать? Вдруг есть еще сочинения? В любом случае, он знает о папке, а это — скандал! Надо что-то срочно придумать, как выйти из положения и заставить замолчать этого полоумного! Решение пришло само как единственно возможное. Мигель сделал всего два звонка друзьям в Мадрид. И потом перевел требуемую сумму. Она показалась ему совершенно ничтожной, мизерной, по сравнению с теми бедами, что ему грозили. Мигель помнит, что даже удивился и трижды перепроверил количество нулей. А потом и еще раз. И снова удивился. Всего несколько жалких тысяч евро за решение вопроса всей его жизни показались сущими грошами. Он был готов отдать все. Все, что у него было. Все миллионы. Хорошо, что те, кто взялся исполнить заказ, этого не знали. Мигель обналичил половину суммы и, следуя полученным из Мадрида инструкциям, тем же вечером в лобби-баре отеля передал конверт очень милой, белокурой и улыбчивой девушке, которая пришла за ним, — видимо, курьеру. Главное, чтобы этот безумец не успел никого предупредить, не успел ничего никому рассказать, не оставил никаких сообщений! Необходимо все обыскать, изъять телефон, компьютер, все записи, — все! Хименеса заверили накануне, что
Оставалось только ждать.
Фестиваль проходил отлично: море гостей и цветов, овации, телевидение и радио вели прямую трансляцию. Великого композитора приехали поздравить с юбилеем лучшие музыканты со всего света. Он выходил с ними на сцену, получал свой шквал аплодисментов и, представив очередную мировую знаменитость и выслушав в свой адрес поздравления, раскланивался и гордо удалялся. Несколько раз он дирижировал оркестром, и это потребовало от него полной концентрации внимания и сил. На какое-то время он даже забыл об этом сумасшедшем мальчишке.
Все шло неплохо до того самого момента, пока ранним утром в дверь его роскошного люкса в отеле не постучали, и не вошел брюнет лет сорока пяти, в отлично сшитом светлом костюме, со странно бледным лицом и выправкой кадрового военного. У губ его залегла глубокая складка, а серые глаза смотрели на мировую знаменитость так, как уже никто не смотрел на Мигеля много лет: холодно и брезгливо. От этого взгляда Мигелю вдруг захотелось немедленно провалиться сквозь землю. Брюнет еще не успел сказать ни слова, только молча глядел композитору в глаза, но Хименес, весь в плену дурного предчувствия, вдруг покрылся холодным липким потом и, продолжая сидеть в своем кресле, не смог ни подняться навстречу вошедшему, ни произнести ни слова.
Незнакомец выждал минуту, после чего на чистейшем испанском произнес: «Ну что же, маэстро. Раз вы даете мне право начать наш разговор, я им воспользуюсь. У меня слишком мало времени, чтобы ждать, пока вы соизволите начать беседу. Дела не терпят отлагательств. Моя фамилия Смолев, здесь и сейчас я представляю Международную организацию уголовной полиции. Сидите, сидите! У меня к вам разговор, синьор Хименес, и боюсь, для вас он будет чрезвычайно неприятным…»
Оказалось, что они знают все! Все! И про папку, и про то, что этот мальчишка заявился к нему с безумными требованиями, и про то, что Мигель звонил в Мадрид, и даже про эти несчастные тридцать тысяч евро, переведенные на Парос и наполовину обналиченные им в банке. Это был полный крах! Мальчишка был мертв, но что толку, думал Мигель, облизывая быстро сохнущие губы и тяжело дыша, что толку от его смерти, если они пришли к нему? Как он мог связаться с этими идиотами-дилетантами в Мадриде, будь они трижды прокляты?! Сердце его колотилось в горле, и ему было трудно дышать. Он рванул на шее тугой воротничок. Внимательно присмотревшись к побагровевшему юбиляру, гость подошел к окну и широко распахнул раму. В комнату потоком полился свежий утренний воздух.
Немного отдышавшись и постепенно приходя в себя, Хименес сидел в своем кресле — он так и не смог подняться, боясь, что ноги ему откажут — молча и обреченно выслушивая посетителя, который спокойным баритоном убедительно рассказывал ему о том, как Мигель погубил себя, свою репутацию и всю свою жизнь. Удивительно, что нет полиции или жандармов, продолжая слушать своего незваного гостя, отстраненно подумал композитор. Непонятно. Почему его еще не арестовали? Ведь он убил человека. Странно. Хорошо, что это не случилось во время выступления, вдруг мелькнуло у него в голове, наручники на сцене — позор был бы неимоверный. Впрочем, от позора все равно уже никуда не деться. Объясняться все равно придется, и все выплывет наружу, как бы он ни старался все это скрыть… Интересно, что скажут все его почитатели, узнав, что за последние двадцать лет «великий Хименес» не опубликовал ни единой собственной ноты?.. Да, он переделывал те произведения, что достались ему волей судьбы, думая, что улучшает их, но так ли уж оно было на самом деле? Может быть, ему только так казалось? Его имя отныне будет втоптано в грязь, и к обвинениям в воровстве теперь еще добавятся и обвинения в убийстве…
Его гость уже замолчал, но лишь спустя несколько минут композитор, сделав над собой неимоверное усилие, смог разлепить губы, и глухим голосом поинтересоваться, что именно хочет от него агент Интерпола.
«Нескольких вещей, — немедленно кивнул агент, словно ожидал от него именно этого вопроса. — Первое. Оставшийся день фестиваля, сегодня, вы будете вести себя как ни в чем не бывало, как будто ничего не произошло. Я обещаю, что вас не арестуют, и вы сможете завершить праздничный вечер, как планировали, если будете выполнять наши требования. Второе. Вы прямо сейчас, при мне, напишете в Мадрид своим друзьям, воспользовавшись тем же каналом связи, что поскольку „вопрос решен“, вы готовы выплатить вторую половину суммы. Получите из Мадрида инструкции и передадите их мне. Третье. Подпишете вот эти бумаги. Это ваши признательные показания. Я заберу их с собой и передам в уголовную полицию. Только в этом случае я смогу вам гарантировать „явку с повинной“, что будет учтено судом Греческой Республики при вынесении приговора в качестве смягчающего вашу вину обстоятельства. За сотрудничество с правоохранительными органами вы также получите гарантии, что ваше дело будет рассматриваться в закрытом порядке, без шумихи в СМИ. Ну, и последнее. Думаю, вы и сами догадываетесь, о чем речь. Вы немедленно, прямо сейчас, отдадите мне папку с нотами, принадлежащими семье Гарсия-и-Фернандес! На раздумья у вас есть пять минут. Если я сейчас уйду от вас с пустыми руками, я передам вас в местную полицию, и они вас немедленно арестуют. А дальше я вам уже ничего не смогу гарантировать!».
Дрожа всем телом, Хименес тяжело поднялся на ноги и сделал несколько неверных шагов в сторону письменного стола, грузно упал в кресло и медленно потянул на себя выдвижной ящик.
«Только не делайте глупостей, маэстро, — предупредил агент Интерпола, вставая боком к нему, слегка распахнув полу своего пиджака и показав Мигелю матово-черный пистолет в плечевой кобуре. — Вы и так их уже достаточно наделали. Очень надеюсь на ваше благоразумие!».
Его предупреждение было излишне. Мигель Хименес уже сдался. Поняв, что проиграл, он отказался от какого-либо сопротивления. Он достал из ящика папку и положил ее перед собой, словно оттягивая момент расставания, потом послушно напечатал сообщение в мессенджере на своем ноутбуке и отправил его в Мадрид. Обычно они отвечали в течение десяти минут. Здесь ответ пришел почти немедленно. Двигаясь механически, словно автомат, Мигель отправил полученное письмо с инструкциями на печать, подождал, пока принтер закончит стрекотать, и вручил ответ из Мадрида агенту. После чего взял предложенные ему документы и, не глядя, подписал своей размашистой подписью каждую страницу и поставил дату. После чего провел дрожащей рукой по лежащей перед ним папке, словно прощаясь, и медленно переложил ее на дальний от себя край стола, ближе к посетителю.
«Это то, что я думаю? — произнес гость, делая шаг вперед и беря в руку папку. — Здесь все?»
«Да, — глухо ответил маэстро, пытаясь унять крупную дрожь во всем теле. — Здесь все. Здесь даже больше: здесь вся моя жизнь. Забирайте! Забирайте и уходите! Я сделаю все, что вы хотите, только прошу вас, уйдите, ради всего святого!»
Весь день, до самого вечера, Мигель Хименес прожил будто в чужом теле, двигаясь, улыбаясь, выходя на сцену и принимая поздравления, словно на автомате. Внешне он, казалось, реагировал на все происходящее вокруг, но внутри у него все замерзло. Торжественный вечер окончился банкетом, с которого он ушел уже в самом начале, сославшись на накопившуюся за несколько дней фестиваля усталость и преклонный возраст.
Все так же, на автомате, следуя полученным инструкциям из Мадрида, в десять часов вечера он спустился из своего люкса в лобби-бар отеля, сел за отведенный для него столик, положил перед собой толстый конверт, что незадолго до этого ему принесли из банка, и так же отрешенно принялся ждать.
В баре почти никого не было: всего пара-тройка посетителей, пивших разноцветные коктейли у стойки, одинокий мужчина крепкого телосложения в дальнем углу, чье лицо было скрыто полумраком, две нелепо раскрашенные девицы, меланхолично поедавшие мороженое за соседним столиком, официантка в белоснежном фартуке и чепце, почти полностью скрывавшем ее ярко-рыжие волосы, что вынесла ожидавшему клиенту десерт и снова скрылась за дверью, ведущей на кухню, да бармен за стойкой, полноватый мужчина лет сорока, ловко смешивавший коктейли и добродушно улыбавшийся сидящим за стойкой подвыпившим клиентам.
Когда в назначенное время у входа в бар появилась та же светловолосая девушка-курьер, что приходила за деньгами и в прошлый раз, Мигель приветственно помахал ей рукой. Оглядев помещение, — в этот момент бармен отошел к кофейной машине, громко шипевшей паром и горячим молоком, — она быстрым шагом подошла к столику юбиляра и, мило улыбаясь, молча протянула руку за конвертом. Мигель вручил ей конверт, который она быстро спрятала в сумочку, произнесла по-английски: «Благодарю вас!» и развернулась, собираясь уходить. То, что случилось в следующий момент, поразило Хименеса до глубины души.
Сидевшие у бара мужчины, расплатившись с барменом, встали и направились к выходу. Там они замешкались, полностью перекрыв выход из бара: покачиваясь, будто в легком подпитии, один усиленно хлопал себя по карманам, словно в поисках бумажника и растерянно крутил головой. Другой качал головой, пьяненько хихикал и разводил руками. Девушка вынужденно остановилась перед ними у самой барной стойки. В этот момент добродушный полноватый бармен вдруг изменился в лице, выхватил откуда-то из-под стойки огромного размера револьвер и направил его прямо в голову курьерше, прорычав: «Полиция Греческой Республики! Урсула Викстрём, вы арестованы!» Услышав его слова, две размалеванные девицы, как по команде, выскочили из-за стола: одна держала наготове наручники и электрошокер, другая — многозарядный автоматический пистолет. Да и те, двое подвыпивших, что, неловко топчась, загораживали выход, сразу, как будто мгновенно, протрезвели и, выхватив по пистолету, стремительно повернулись к блондинке. Веселое выражение тоже пропало с их лиц. Все произошло за какое-то мгновенье, но блондинка успела скользнуть рукой в сумочку.
«А вот это вы зря, — немедленно раздался бас у нее за спиной. — Стоит только вам его достать, вы умрете прямо здесь, госпожа Джонсон. Зная о ваших спортивных достижениях, полиция имеет приказ открывать огонь на поражение. Не думаю, что ваша сестра будет счастлива, узнав, что вы мертвы. Сдайте оружие!»
Оглянувшись, девушка увидела крепкого, загорелого, широкоплечего мужчину, показавшегося ей очень знакомым. Узнав его, она сразу сникла. Помедлив еще какое-то мгновенье, она прерывисто вздохнула и безвольно опустила руки, позволив женщинам-полицейским снять с нее сумочку, обыскать и надеть наручники.
«Бармен» удовлетворенно вытер лицо большим платком, надел на себя пиджак, убрал револьвер во внутренний карман и вышел из-за стойки.
«Отлично, старший инспектор! — обращаясь к нему, произнес крепыш, видимо, начальник. — Чисто сработано. Забирайте ее. Катер ждет в порту. Я буду вслед за вами!»
Все это действо не заняло и пяти минут, которые Хименес просидел, не шелохнувшись, за своим столом с открытым от удивления ртом. Загорелый крепыш подошел к его столику и, не говоря ни слова, уселся напротив. Какое-то время он молчал, рассматривая композитора в упор. Тяжелый у него был взгляд, давящий, неприятный. Мигель снова почувствовал непреодолимое желание провалиться сквозь землю.
«Я генерал Интерпола Виктор Манн, — наконец представился по-английски мужчина, сидевший напротив юбиляра. — Мой друг и коллега был сегодня у вас утром в номере. Я знаю о гарантиях, что он вам дал. Мы сдержим свое обещание: сегодня вас никто не арестует. Завтра, в полдень, вы сами сядете на паром до соседнего острова и явитесь в полицейское управление Наксоса к старшему инспектору Антонидису. Там и только там будет оформлена ваша явка с повинной. Надеюсь, вы понимаете, что попытка скрыться от правосудия приведет лишь к тому, что мы объявим вас в международный розыск? И подоплека вашего преступления станет широко известна. Вам все ясно? Или мне повторить?»
Мигель медленно и потерянно покачал головой.
«Я все понял. Повторять не нужно!» — сделав над собой усилие, произнес он.
Генерал удовлетворенно хмыкнул, поднялся и направился к выходу. По дороге к нему почему-то присоединилась рыжеволосая официантка, успевшая переодеться в джинсы и куртку. Перебросившись между собой фразами на незнакомом для юбиляра языке, они покинули бар, оставив Хименеса в полном одиночестве.
Через четыре часа ночной портье отеля «Парос Роял Ризорт», получив пятый по счету звонок от разгневанных постояльцев с седьмого этажа, снова попытался дозвониться в люкс юбиляра, откуда, как жаловались его соседи, вот уже более двух часов доносилась громкая музыка, не дающая им заснуть. Жилец не брал трубку. Портье вздохнул: что же, придется идти и беседовать с маэстро лично, ничего другого не остается, правила отеля едины для всех.
Портье долго и безуспешно стучал в дверь люкса, прежде чем решился открыть ее своим ключом. Все это время из номера доносились громкие звуки музыки. Не сказать, чтобы она была плоха: это была радостная мелодия, скорее приятная на слух, с нежными переливами и очень приятной гармонией, и будь это в другом месте и в другое время, подумал портье, я бы даже сказал, что музыка прекрасна! Но, мой бог, почему так громко?!
Зайдя в номер, он первым делом обнаружил источник звука: это был ноутбук, стоявший на столе с включенными на всю мощность динамиками. В режиме непрерывного воспроизведения звучала одна и та же мелодия. Бросив взгляд на экран, портье даже прочел ее название: «Весна любви». После того, как он выключил ноутбук, в номере повисла тишина, которую нарушило лишь негромкое журчание воды в ванной комнате. Портье подошел к двери в ванную и негромко покашлял в кулак. Ему никто не ответил, тогда он постучал, но снова безрезультатно. Встревожившись, он осторожно потянул дверь на себя. Великий композитор двадцатого века Мигель Хименес лежал в ванне, наполненной водой, одетый в свой лучший фрак. Голова его была закинута назад, лицо белее мела, глаза закрыты. Можно было бы подумать, что юбиляр мирно дремлет, если бы рукава его фрака не были распороты лежавшим на полу острым ножом, а вода в ванне не была ярко-красного цвета.
Уже взволнованно сбегая по ступеням вниз, чтобы встретить вызванные им по рации службу безопасности, полицию и медиков, бедный портье проклинал все на свете, включая собственное невезение. Теперь спокойной жизни не жди! Несчастный он человек: ну почему это должно было случиться именно в его дежурство?!
Смолев возвращался с утренней пробежки. Этим утром вода в бухте показалась ему особенно освежающей и бодрящей. Может быть, так повлияли на него последние три дня, что захотелось нырнуть в прохладную уже воду, уйти в нее с головой и смыть накопившуюся усталость, печаль и дурные мысли. Оттого и наплавался он сегодня всласть, потратив на водные процедуры на двадцать минут больше обычного. Жаль, что Софья, занятая с утра по хозяйству, в этот раз не смогла составить ему компанию.
Ну вот и хорошо, что все закончилось, думал он, быстрым пружинящим шагом подходя к калитке виллы. Дело раскрыто, о нем можно больше не беспокоиться и ничего не скрывать от Стефании. Жаль, что в ее отпуск пришлось этим заниматься. Но у нас есть еще целые сутки. А завтра уже провожу ее на афинский паром. Из столицы она снова улетит минимум на неделю в Мадрид по работе, а потом опять вернется. Ничего, неделя пролетит быстро. Сам пока уеду на виноградник, — благо Рыжая справится на вилле и без меня. Димитрос уже дважды звонил и приглашал: лоза сама себя не обработает.
Манны улетают послезавтра. Крыловы — еще через два дня: доктор разрешил Василию Аркадьевичу перелет. Все постепенно разъезжаются, и скоро вилла и вовсе опустеет. Да, невеселые выдались выходные, но что поделаешь! Пора уже заняться делами на винограднике, пока строители будут перестраивать соседний участок. А пока — скорее в душ и на завтрак!
Алекс быстро взбежал по ступенькам на длинную галерею, оттуда по переходу — к хозяйской половине. Только он подошел ко входу и собрался протянуть руку к двери, как та сама собой вдруг неожиданно широко распахнулась перед ним, и в проеме показались весело переговаривающиеся между собой Катерина, Стефания, Лили и Тереза.
— Ой, босс! Доброе утро! — бодро воскликнула Катерина, первой увидев Смолева и быстро проскальзывая мимо него в сторону лестницы, явно намереваясь куда-то сбежать.
Остальные, улыбаясь, радостно помахали ему.
— Дамы! — только и смог произнести от удивления и неожиданности Алекс, делая шаг в сторону и пропуская выходящих женщин. Когда они уже вышли на площадку, он спросил: — Я думал, вы еще спите… Доброе утро! Куда это вы так рано собрались?..
Они начали немного смущенно переглядываться, словно он застал их не у двери, а в кухне у буфета, в неурочный час тайком поедающими абрикосовое варенье ложками из одной банки. Преодолевая сложившуюся неловкость, испанка выступила вперед.
— Дорогой, мы скоро будем! — произнесла за всех Стефания, стремительно целуя его в щеку. — К завтраку вернемся! Если все успеем! Если нет, — то к обеду точно! Запомни главное: Софии — ни слова, ни полслова!
Остальные дружно рассмеялись и начали быстро спускаться по ступеням, вслед за далеко опередившей их Катериной.
— Все, милый, пока, пока! — И Стефания быстро присоединилась к подругам.
— Вы куда… Почему?.. — запоздало проговорил он им вслед. Постоял еще несколько секунд, понял, что ответа не будет, покрутил головой и вошел в гостиную.
За столом в одиночестве сидел генерал и читал свежую прессу, что по его распоряжению доставляли каждый день с материка к завтраку. Перед ним на столе лежали две пухлых стопки: уже прочитанные газеты и те, к которым он еще только собирался приступить. Тот факт, что генерал с раннего утра был уже на ногах, Смолева как раз не удивил: Виктор Манн был ранней пташкой. Но все остальные?.. Генерал обернулся на звук шагов.
— А, — протянул он, сворачивая и откладывая очередную газету. — «Трудовые резервы»! — И добавил, оглядев Алекса с ног до головы: — Вот ты герой, конечно, Сашка! Это ж надо: каждое утро! Как побегал? Как всегда, прекрасно? Завидую! А я вот бегать не могу. Не мое. За преступниками еще туда-сюда, а вот так, для удовольствия — не мое.
— Слушай, — спросил Смолев, указывая рукой на дверь у себя за спиной, — это что сейчас было? Собрание женского профсоюза? Почему так рано? Могли бы подождать хотя бы до обеда!
— Женщины — народ нетерпеливый, — хмыкнул Манн, вновь разворачивая очередную газету. — Особенно, когда речь идет об обновке на праздник.
Алекс прошел мимо генерала к холодильнику, достал кувшин со свежевыжатым апельсиновым соком и сел за стол напротив Манна. Взяв два стакана со стеклянного подноса, Алекс налил в них сок. Один стакан пододвинул к Манну, из другого с наслаждением сделал долгий глоток.
— Обновке? Какой обновке? На какой праздник? Почему Рыжей нельзя ничего говорить? Я опять чего-то не знаю? — лишь как следует утолив жажду и переведя дух, спросил Смолев, с усилием оторвавшись от стакана. Сок был отменным. Апельсины из долины привезли вчера вечером, Алекс распорядился взять десять ящиков. Быстро уйдут, подумал он, делая еще один глоток и с сожалением отставляя стакан. Надо заказать еще. — Куда они пошли? А как же завтрак?
— Они отправились на соседнюю улицу в ателье, — объяснил Манн. — Там шьют на заказ местную национальную одежду. С вечера Катерина обо всем договорилась, — там их уже ждут портнихи. Да не волнуйся! Думаю, что к завтраку точно уже все вернутся на виллу: им же сегодня только мерки снять, выбрать материал и оформить заказ. Шить будут неделю, как минимум. А Софье говорить не стоит: испортишь сюрприз.
От объяснения генерала Алекс запутался еще больше.
— А что за праздник у нас через неделю? — спросил растерянно он. — Что-то я ничего такого не помню… Какой еще сюрприз?
— Точной даты я не знаю, через неделю или чуть позже, — снова пояснил Манн, потянувшись за стаканом и загадочно улыбаясь, — это уже как отец Спиридон назначит…
— Ты про местного священника? А при чем здесь Рыжая и отец Спиридон?.. Стоп! — воскликнул, догадавшись, Смолев. — Помолвка?! Ах вы ж черти! То-то я сегодня, пробегая мимо собора, видел Петроса с отцом Спиридоном. Еще подумал: о чем они договариваются, руки жмут?
— Точно, готовься! — генерал отхлебнул из стакана и зажмурился от удовольствия, точно сытый кот. — Отличный сок! Нектар, как есть нектар! Амброзия! Напиток богов! Все-таки, как у вас на острове апельсины хороши! Кстати, Саша, еще к тебе твой повар придет скоро просить руки твоей управляющей. Со дня на день, думаю, и придет. А то, глядишь, и сегодня!
— Ко мне? — удивился Смолев, снова наполняя свой стакан из кувшина ярким желто-оранжевым «нектаром».
— А к кому же ему еще идти? Сам подумай! Отца у невесты нет. Вот ты и будешь посаженым отцом, — пожимая плечами, ответил Манн из-за газеты, — и на обручении, и на свадьбе!
— Так ты что, генерал, все знал и ничего мне вчера не сказал? — удивился Смолев, заглядывая за газету. — Как же так? И почему Петрос вдруг так заспешил? Постой, постой, знаю я это твое выражение лица! Ты что, все-таки переговорил с Петросом?! Твоих рук дело, признавайся?
— Понимаешь, Саша, — назидательно произнес Манн, — даже хорошему человеку иногда нужен небольшой толчок со стороны, чтобы совершить правильный поступок.
Смолев добродушно рассмеялся и покачал головой. Генерал был неисправим в своем желании непрерывно улучшать мир вокруг себя. И мир, хоть и со скрипом, но регулярно поддавался под его напором.
— И что ты ему сказал?
— Что сказал, что сказал, — пробурчал Манн. — Сказал, что еще немного — и предложу Софье должность своего заместителя и увезу ее в Афины. Навсегда. Если он не созреет. Мол, нечего бедной девочке голову морочить. Не выйдет замуж, так хоть в столице карьеру сделает! А там женихи сами набегут, знай, только, выбирай!
— И он поверил? — снова рассмеялся Смолев.
— Ну, раз с самого утра к отцу Спиридону побежал, — значит, поверил. Катерине твоей я еще вчера выдал задание, она и нашла ателье, рассказала все девчонкам. А что? Скажешь, я не прав? Пусть у всех радость будет! И так ее не слишком много в нашей жизни…
— Авантюристы! Махинаторы! Брачные аферисты! — с удовольствием констатировал Смолев, поровну разливая по стаканам себе и генералу остатки сока из кувшина. — Погоди!.. А платья-то зачем?
— Сколько раз я тебе говорил, Саша: учи матчасть! Местные традиции надо знать и чтить! В Греции, — а уж на острове тем более, — с этим все строго: помолвка в национальных платьях, обручение при священнике, серебряные кольца, цветы… Вот девчонки и понеслись шить платья на помолвку. Мы же через два дня уезжаем, твоя — завтра. Надо поэтому сегодня же все мерки снять, чтобы успеть. А потом уж и свадьба через месяц — другой. Ты, кстати, тоже изучил бы вопрос, — ехидно добавил он, глядя на Смолева поверх газеты. — Глядишь, скоро и тебе пригодится! Стефания, я слышал, очень интересуется греческими традициями! Все у Терезы расспрашивает: что да как… Да и платья уже у всех будут пошиты, чего им зря пропадать?
— Вот и язва же ты, Витя! — беззлобно заметил Смолев, махнув рукой. — Ну какой из меня жених?
— Не попробуешь — не узнаешь, — пробурчал себе под нос генерал, перевернув газету и вчитавшись в заголовки свежих криминальных новостей, вдруг воскликнул изменившимся голосом: — Твою ж дивизию!.. Не дождется сегодня наш друг Антонидис своего клиента с парома! Дискуссия под протокол на тему о том, что гений и злодейство — вещи несовместные, не состоится… Черт бы его побрал!
— А что такое? — немедленно напрягся Смолев.
— Зачитываю: «Сегодня ночью, в последний день своего юбилейного фестиваля, в отеле „Royal Paros Resort and Spa“ на острове Парос, Киклады, покончил с собой знаменитый испанский композитор Мигель Антонио Перес Хименес. Следствие ведет полицейское управление Пароса. Великий музыкальный деятель умер, как древнеримский патриций, вскрыв себе вены в горячей ванне под звуки написанной им музыки». Вот так. Мировая музыкальная общественность в глубоком трауре и полном недоумении одновременно, — генерал в сердцах бросил газету на стол. — Позер! Трус! Зря мы оставили его там одного. Надо было еще хотя бы пару агентов для контроля. Теперь мне из-за него придется объясняться с министром!
Смолев молча взял газету, полностью прочел новостную заметку и только после этого сухо произнес:
— А что бы это изменило? Все равно тем бы и кончилось. Не там, так в изоляторе. Разве что у него в камере не оказалось бы ванны. И все было бы не так картинно, но не менее глупо и пошло. А с министром объяснишься, — не в первый раз, тебе не привыкать, сам говорил.
— Что правда, то правда… Разберемся: есть подписанные Хименесом признательные показания, плюс показания Урсулы Викстрем. Если она их еще не дала, надо поторопить Антонидиса, — да и вообще — по этому Хименесу дело уже пора закрывать, — качнув тяжелой головой, сказал генерал.
Смолев встал из-за стола.
— Мне его, Витя, знаешь, не жаль нисколько: из-за страхов своих такого парня жизни лишить! Ладно, я в душ, мне еще надо пообщаться с сестрой Пабло, она сегодня уезжает. Если я вам с Антонидисом вдруг понадоблюсь, — я у себя.
Манн кивнул, набирая номер на своем мобильном телефоне, — видимо, собираясь связаться со старшим инспектором.
После душа, свежий и порозовевший, в легком халате Алекс уселся за свой рабочий стол в кабинете. Какое-то время он работал с ежедневником, отмечая самые срочные дела, которые было необходимо доделать в ближайшие несколько дней. Глядя на исписанные страницы, Алекс покачал головой: а ведь еще всего несколько месяцев назад он приехал на этот остров в наивной надежде найти здесь покой и умиротворение. Как бы не так! Почему все так складывается? Но додумать эту мысль до конца ему не дали.
Звонок интеркома прервал его размышления мелодичной трелью. Смолев нажал кнопку громкой связи.
— Дядя Саша, доброе утро, — раздался из динамика бодрый голос управляющей. — Как поплавал сегодня?
— Привет, Рыжая, все отлично, — ответил он, отодвигая от себя ежедневник, где только-то сделал последние правки. — Как сама?
— Немного суматошно с утра: у Петроса какие-то срочные дела возникли, — попросил меня на кухне приглядеть. Ага! Пойди там, пригляди! Там такой дым коромыслом, не знаешь за что хвататься! Как он успевает за всем присматривать? Стояла и глазами хлопала. Так и не поняла: зачем он меня туда отправил? Только сейчас появился, слава богу, и я вернулась на «мостик». А я тебе чего звоню, дядя Саша: для тебя есть сюрприз!
— Как, еще один? — автоматически отозвался Смолев и, сообразив, что говорит что-то не то, быстро поправился: — В смысле, какой?
— Узнаешь после завтрака! Мы всех собираем сегодня в двенадцать часов на верхней террасе. Тебе понравится! Вот всех обзваниваю, чтобы предупредить. Катерина отпросилась на два часа с утра, поэтому сама звоню. Передай Стефании и Маннам, пожалуйста! Всех остальных я уже предупредила. Только Лили не застала, сказала Джеймсу, надеюсь он ничего не перепутает.
— Что вы там такое задумали? — удивился Смолев. — Мне уже надо волноваться?
— Дядя Саша, если я тебе расскажу, какой же это будет сюрприз? — резонно заметила Ковалевская. — Волноваться точно не нужно! И не забудь предупредить Маннов! — Снова напомнила она и отключилась.
В полдень на верхней террасе постепенно собирались гости и работники виллы, рассаживаясь на специально расставленные стулья. В противоположном углу террасы, у небольшой сцены, на которой обычно играли местные музыканты, стояла большая ширма, из-за которой слышались голоса.
Софья и Катерина с улыбками встречали гостей и предлагали присесть. Когда Смолев со Стефанией появились на террасе, почти все места уже были заняты. Практически все были в сборе, не было только генерала, ушедшего по делам в полицейский участок. Тереза, сидевшая с близнецами в первом ряду, помахала Алексу и испанке, приглашая сесть рядом. Вскоре к ним присоединились и Крыловы.
Софья вышла на центр террасы и объявила:
— Дорогие гости, сегодня мы решили сделать вам приятное и устроить небольшой импровизированный концерт! Нам очень хочется, чтобы вы вспоминали с теплотой дни, проведенные на вилле «Афродита»! Встречайте, музыкальный дуэт наших гостей: Джонатан Ганье и Джульетт Бушар! Автор музыки — Джонатан Ганье. Фантазия «Воспоминания о Кикладах» в трех частях!
Под дружные аплодисменты канадцы вышли из-за ширмы и поклонились. Джонатан, широко улыбаясь, держал в руках скрипку, а Джульет — виолончель. Музыканты уселись на заранее подготовленные для них стулья и заиграли.
Голоса скрипки и виолончели то сливались в один, то каждый вел свою мелодию. Алекс заслушался. В этой музыке были и шум ветра «мельтеми», и волны, разбивающиеся в мелкие брызги о прибрежные скалы, и мерный шум прибоя, и крики чаек над морской гладью. Все это гармонично переплеталось с мотивами местных песен и танцев, шелестом листвы в садах и пением птиц в долине…
Потрясающе! — подумал Смолев. Какие молодцы! Но где они раздобыли инструменты? А, кажется, знаю: у своих друзей в «Эль Капитано»! Там часто играют местные и приезжие музыканты. Не хватает только гитары, мелькнуло в голове у Алекса.
Слушая музыку и наблюдая за счастливыми лицами Джонатана и Джульетт, Смолев вспомнил, как после завтрака провожал сестру Пабло — Исабель.
Он зашел к ней попрощаться и проводить до машины, что должна была отвезти испанку в аэропорт. Такси уже ждало у калитки на Апиранто, когда Алекс постучал в дверь ее номера. Исабель встретила владельца виллы на пороге: она уже была полностью собрана и одета, чемодан стоял у двери, а в руках она держала гитару Пабло. Правда, чехол у гитары был другой: старый кейс полиция была вынуждена временно изъять как вещественное доказательство. Чехол в поездку для сестры Пабло раздобыла Софья, одолжила на время у местных музыкантов, пообещав им взамен в течение трех дней привезти новый с материка. Молча кивнув и печально улыбнувшись Смолеву, Исабель вышла из номера и стала спускаться по лестнице мимо стойки ресепшн. Алекс шел следом, держа в руке ее дорожный чемодан. Уже на Апиранто, после того, как водитель аккуратно уложил чемодан в багажник, гитару в чехле — на заднее сиденье, а сам уселся за руль, испанка на минуту задержалась у открытой дверцы и, обернувшись к Смолеву, произнесла:
«Спасибо вам, Алекс. Теперь, благодаря вам, я знаю, что мой брат был прав. Музыка Анхеля Гарсия вернется в нашу семью. А я сделаю все, чтобы люди узнали о ней. Справедливость должна восторжествовать! Пабло бы очень этого хотел. Спасибо вам еще раз, и — прощайте!»
Пока такси не скрылось за поворотом, Смолев стоял и печально смотрел ему вслед, думая о том, что люди приходят в твою жизнь и уходят из нее, оставляя каждый свой след, часто меняя тебя самого. Порой, к лучшему. Если повезет. Так и Паблито. Он ушел, но музыка его осталась. И это уже навсегда.
Канадцы сыграли первую часть. Почувствовав в паузе, что сидящий рядом с ней Алекс вдруг неожиданно и необъяснимо загрустил, Стефания прижалась к нему теснее, поцеловала его в щеку и спросила встревоженно:
— Что случилось, милый? Ты выглядишь расстроенным! У нас все в порядке?
— У нас? — переспросил Алекс, приходя в себя и нежно улыбаясь подруге. — У нас все просто замечательно, любимая. Лучше и быть не может! Давай послушаем музыку!..
Спустя несколько дней после описываемых событий, привычно проверяя утром свой электронный почтовый ящик, Смолев обнаружил еще одно письмо от Ирины Петровской. Письмо в этот раз было куда короче, всего на полторы странички, и Алекс быстро пробежал его глазами.
Рассеки двойственность!
Мечи-сокровища привозит с востока купец Юэ. Их ножны из благоухающего дерева обернуты шкурой рыб. Золото, серебро, медь и металлы украшают их. Стоят они сотни золотых монет.
Александр Владимирович Смолев — для друзей просто Алекс — уже час шел бодрой и пружинящей походкой по городу, который он любил больше всего на свете.
Над Петербургом едва отшумел теплый летний ливень, небо снова прояснилось, и под лучами яркого солнца капли воды сверкали алмазной россыпью на траве, листьях тополей, перилах мостов и на влажных тротуарах.
Северная столица, не избалованная щедрыми солнечными лучами, вся искрилась и переливалась слепящими бликами, отражавшимися в окнах посвежевших домов, в лужах на мостовых и влажных стеклах пролетавших по набережным авто.
В голубом небе над Исаакиевским собором повисла дугой яркая летняя радуга.
Доброе предзнаменование! — подумал Смолев.
Он с наслаждением шел пешком по умытому городу, вдохнувшему полной грудью после дождя: летняя пыль, скопившаяся за жаркую июльскую неделю, наконец-то исчезла. Город словно помолодел и засиял навстречу Алексу улыбками прохожих и куполами храмов.
От Гавани Васильевского острова по Большому проспекту, затем по набережной Лейтенанта Шмидта, потом по Университетской набережной, мимо Стрелки и ее Ростральных колонн и, наконец, по Биржевому мосту на Петроградку. Он любил этот маршрут. На Кронверкской набережной Алекс привычно остановился полюбоваться видом на Петропавловскую крепость: парящий в синеве золотой ангел словно приветствовал его возвращение высоко поднятой левой рукой, указывающей в небо.
Здравствуй, старый друг! — тепло подумал Алекс. Я тоже счастлив тебя увидеть снова!
Крепость на Заячьем острове активно реставрировали, она молодела на глазах, оставаясь столь же грозной и неприступной. На ярко-зеленых газонах у крепостных стен загорала молодежь: студенты штудировали учебники, несколько молодых художников под руководством преподавателя — видимо, из Мухинского училища — расположились с мольбертами у канала и писали крепость с натуры.
Смолев был искренне рад вернуться в родной город, пусть и ненадолго. За последние пятнадцать лет он провел в нем, если посчитать, совсем немного — счет едва шел на месяцы. Но всегда эти встречи были праздником.
В этот раз, правда, повод был не самый приятный: ему пришлось пообщаться с коллегами из Следственного комитета, дав показания в качестве свидетеля по делу Глеба Пермякова — постояльца его виллы на греческом острове Наксос, куда Смолев был вынужден переехать по состоянию здоровья.
«Наш болотный климат, увы, не для вас, батенька!» — полгода назад, после подробного обследования, сказал ему ведущий кардиолог Центра имени Алмазова, нервно постукивая пальцами по полированной столешнице рядом с пухлой папкой истории болезни с множеством свежих медицинских заключений.
«Вам надо на море, желательно, на Средиземное! Именно на теплое море! Вам противопоказаны резкие перепады давления! Да и легкие бы надо подлечить! Эти ваши старые ранения… Талассотерапия лечит все! Стабильность, покой, море, воздух — и будете как новенький! Ну, а в Петербург — добро пожаловать летом в гости!»
Алекс ничего не имел против себя и «старенького», но после смерти своего друга и коллеги, профессора Смирнова, он оказался его единственным наследником. Профессор, у которого не было из родственников ни единой души, все оставил Смолеву: и старый фамильный дом в Зеленогорске на берегу Финского залива, и деньги на банковских счетах. А тут еще этот кардиолог, будь он неладен!.. Все одно к одному. Пришлось крепко подумать о переезде.
Смолев подумал, посоветовался со старым другом Виктором Манном, уже много лет живущим в Афинах, и решил подыскать для себя жилье в Греции. Люди свои, православные, близкие по духу. Так осуществилась старая мечта Алекса — жить у теплого моря. Дом профессора в Зеленогорске, из уважения к Смирнову, он продавать не стал. Нанял людей, которые следили за домом и полностью его обслуживали, пока Алекс был в отъезде. На деньги же, доставшиеся ему по наследству, Смолев купил небольшую гостиницу на Кикладах, виноградник и совсем уже было собрался наслаждаться «стабильностью и покоем», но вечно случалось то одно, то другое, а покушение на Пермякова и вовсе совершенно выбило Алекса из колеи. Даже ранение умудрился получить. Навылет, но полечиться пришлось. Но, слава Богу, с этим делом покончено, и теперь он решил потратить оставшиеся дни до отъезда на Наксос на то, чтобы навестить старых друзей.
Алекс помахал на прощание рукой ангелу на шпиле Собора и направился к Артиллерийскому музею, где его уже ждали.
Шагая мимо давно умолкших пушек и гаубиц, которые красили каждый год в нелепый ярко-зеленый цвет, Смолев прошел через ворота в хорошо знакомый ему двор музея, уставленный образцами военной техники.
Алекс всегда старался пройти его как можно скорее. Отчего-то вид малышей, безмятежно облепивших БТР, гаубицу на гусеничной тяге или ракетную установку, вызывал в нем эмоции, которые он хотел бы подавить в себе как можно скорее — иначе настроение сразу и бесповоротно портилось. Гордые родители с довольным видом фотографировали весело позировавших детишек и пересаживали их с одного орудия массового убийства на другое в поисках наиболее удачного ракурса. Видимо, считая свои действия военно-патриотическим воспитанием.
Для кадрового офицера российской военной разведки, прошедшего несколько горячих точек, имевшего ранения и боевые награды, каковым и был Александр Владимирович Смолев, капитан запаса, артиллеристское и ракетное оружие всегда означало смерть — безжалостную, разрушительную и жестокую. Алекс давно выучил как «Отче наш»: такое оружие — это война и смерть. Всегда. А любая война — это грязь, страдания и кровь. И никакой тебе романтики.
При этом Смолев уважал оружие и не считал возможным превращать его в глупый аттракцион. Бездумно делать из мощного современного вооружения веселую игрушку для детей могли, по его мнению, или безответственные, или просто умственно неполноценные люди, ничего не знающие о войне и смерти. Алекс считал это неуважением. А неуважение к смерти обходится всегда очень дорого, уж Смолев-то успел это хорошо уяснить, испытав на собственной шкуре… И никаким военно-патриотическим воспитанием тут и близко не пахло, что бы ни несли эти болтуны, которые — он был уверен в этом на все сто — в жизни не нюхали пороху. А музею давно стоило бы огородить экспонаты и ограничить к ним доступ.
Военно-патриотическое воспитание — в очередной раз думал раздраженно Алекс, быстро поднимаясь по лестнице музея, — это когда ребенку с малых лет объясняют, что он должен ценить жизнь и уважать смерть, знать, как защитить себя и близких с оружием в руках и без него. Когда будущего защитника вдумчиво учат долгу и жертве ради своего народа. Тогда ребенок имеет шанс вырасти патриотом. Тогда Родина для него — не абстрактное понятие, не пустой звук с экрана телевизора, а люди, которых он любит и может защитить от беды: мать, отец, братья и сестры. И учить его обращению с тем же оружием нужно именно с детства, но учить профессионально, серьезно и уважительно. А уважение не имеет ничего общего с глянцевыми фотосессиями на фоне гаубиц и ракетных установок… Хотите сделать патриотизм национальной идеей, обратился он к невидимым оппонентам, начните с собственных мозгов!
Алекс поднялся на второй этаж, мысленно отметив, что обшарпанные стены музея в ржавых пятнах подтеков нуждаются в ремонте как никогда. То ли с последнего его визита денег у музея больше так и не стало, то ли они все уходили раз в году на зеленую краску для военных экспонатов.
Стареешь, тяжело вздохнув, подумал Алекс, становишься брюзгой! Он остановился и в поисках верного направления покрутил головой: налево или направо?
— Вы к кому? — с подозрением поинтересовалась невесть откуда вынырнувшая смотрительница в глубоко преклонных летах, взглянув на него пристально сквозь толстые линзы очков, когда он всего лишь на мгновение засомневался в маршруте.
Отличные психологи, вздохнул Смолев, покорно застывая перед ней, как столб. Стоит замешкаться на миг, и сразу у них в голове срабатывает идентификация: «чужой»!
— К Тишкину Сергею Ивановичу, — ответил он четко и громко, на случай, если она слабо слышит. — Смолев моя фамилия! Сергей Иванович меня ждет. Я могу пройти?
— У Сергея Ивановича — группа! — загадочно и многозначительно ответила работница музея, продолжая с подозрением мерить Смолева взглядом с головы до ног. — И не надо так громко, юноша: я, слава Богу, не глухая! Что вы кричите? Это же музей! Сергей Иванович будет занят еще час, как минимум!
— Прекрасно! Я буду говорить потише! — широко улыбаясь, ответил он, догадавшись, о чем речь.
Лучший специалист музея по холодному оружию, а именно по японским клинкам, Тишкин иногда подрабатывал тем, что читал лекции, демонстрируя в качестве иллюстраций мечи из фондов музейной коллекции. На его потрясающие и захватывающие лекции регулярно собирались самые разные слушатели: от школьников — до узких специалистов, профессоров ВУЗов и даже академиков Российской академии наук.
Тишкин был ходячей энциклопедией, повествующей о яркой истории японского клинка за последние полторы тысячи лет, автором десятка подробных каталогов и экспертом с мировым именем, на чьем счету были сотни сложнейших экспертиз. Он знал все и даже больше! Мало того, у него были золотые руки. Сколько клинков он восстановил и отреставрировал, дав им новую жизнь в музейных экспозициях! С Алексом они дружили много лет. Вчера Смолев получил от него сообщение: «Саша, срочно приходи в музей, очень надо с тобой переговорить по очень важному делу. Нужна твоя помощь! Буду ждать до поздней ночи, обязательно приходи! Тишкин»
Сейчас он где-то в запасниках или в мастерской читает лекцию. Как не вовремя!.. Ждать час — совершенно невозможно. Можно было бы просто позвонить, но мобильный телефон в этих стенах не берет, да и Тишкин часто просто забывает его включать. Его рассеянность уступала только его таланту историка и реставратора. Надо как-то срочно выкручиваться!
— Это замечательно, — повторил Смолев недоверчивой старушке, сверлившей его взглядом, и бухнул наудачу: — Я как раз из этой самой группы! Просто я отстал! Мне бы к ним присоединиться!
— Что-то непохоже, — язвительно проворчала музейный страж себе под нос, продолжая дотошно разглядывать его в свои окуляры. — Вам тоже пятнадцать лет? Что-то вы, дорогой мой, в таком случае сильно поизносились в столь юном возрасте! Пьете много? Куда родители ваши смотрят? Они вам говорили, что старших обманывать нехорошо?
— Сдаюсь! — смущенно рассмеялся Алекс и поднял руки вверх в знак полной капитуляции. Он понял, что сегодня Серега водит школьников. — Виноват! Я сам по себе. Но что же мне делать? Сергей Иванович сам меня пригласил приехать, у него ко мне срочное и важное дело. Могу показать смс, что он прислал. Ну не ждать же мне и в самом деле целый час на лестнице? Алевтина Георгиевна, — добавил он проникновенно, считав ее бэйджик, — выручайте, теперь только от вас все зависит!
— То-то же! — победно тряхнула фиолетовыми кудрями бдительная старушка. — Стойте тут и никуда не ходите! Я сама узнаю! Смотрите, если что — у нас теперь новейшая система сигнализации!
— Хорошо, хорошо, — согласился Алекс, снова поднимая руки в знак согласия и полной покорности. — Куда уж деваться… Если новейшая…
В этот момент, судя по звуку, в дальнем углу распахнулась дверь, и из-за тяжелой черной портьеры высунулась светлая взлохмаченная голова.
— Алевтина! — раздраженно сказала голова голосом Тишкина. — Пропусти ты его, Христа ради! Я его с утра жду! У меня к нему важное дело!
— Сергей Иванович, — моментально растеряла весь свой боевой пыл смотрительница, — конечно, как скажете! К вам — в любое время, раз нужно — значит нужно!
— Сашка, иди сюда, — позвала голова и снова скрылась за портьерой, — только аккуратно, тут лестница.
Алекс зашел за портьеру, открыл тяжелую металлическую дверь, спустился по узкой лестнице на пять ступеней вниз и оказался в запасниках музея, в небольшой комнатке, которую его друг использовал как рабочий кабинет.
— Ты тут пока вот посиди, — попросил его Тишкин, — там вон чай в термосе, бутерброды. Бери, угощайся! Книжечку почитай. Я сейчас закончу рассказывать молодежи про эпоху Камакура, и мы с тобой пообщаемся! Только никуда не уходи!
— Давай, давай, — кивнул Смолев. — Не беспокойся за меня, я подожду!
Он осмотрелся: в небольшой круглой комнатке с узким, словно бойница, зарешеченным окном, царил полумрак, пахло табаком и окурками из переполненной пепельницы, клеем и пылью.
Алекс уселся в удобное кресло за огромным письменным столом, заваленным книгами, альбомами, фотографиями клинков, рукописями, какими-то вырезками из газет в раскрытой кожаной папке. Видимо, Тишкин недавно их просматривал.
Одну из вырезок, лежавших перед ним, Алекс взял в руки и с интересом прочел:
Интересно, кто эти «лучшие специалисты», подумал Алекс, которым был «передан клинок на реставрацию», не наш ли Сергей Иванович собственной персоной?..
Смолев аккуратно вернул вырезку обратно в альбом, вслушиваясь в то, что говорил Тишкин в соседней комнате. Дверь была полуоткрыта, и со своего места Алексу было все прекрасно слышно.
— Эпоха Камакура, молодые люди, — рассказывал Тишкин немного усталым и приглушенным голосом, — это Золотой век японских оружейников, самое блистательное время в искусстве создания японского меча. Она датируется тысяча сто восемьдесят пятым — тысяча триста тридцать вторым годами нашей эры. Многие историки считают, что никогда больше оружейное дело в Японии не переживет таких значительных взлетов, как в эпоху Камакура.
— А почему, Сергей Иванович? — поинтересовался кто-то из группы школьников срывающимся подростковым баском.
— Благодаря великим кузнецам, которые жили и творили в ту эпоху. И первым среди них был Окадзаки Горо Нюдо Масамунэ из провинции Сагами. Точной даты рождения его никто не знает, известно лишь, что умер он в тысяча триста сорок третьем году, став легендой уже при жизни настолько, что само его имя стало в Японии нарицательным выражением безупречного совершенства! Когда хотели сказать, что клинок идеален, — говорили, что его словно ковал сам Масамунэ! Сталь его клинков по качеству и обработке не имеет себе равных. Вот, посмотрите, в коллекции музея есть клинок Масамунэ. Сейчас я вам его покажу!
Было слышно, как Тишкин выдвинул деревянный ящик и развернул его к группе, чтобы все могли насладиться красотой древнего меча.
— Даже вид клинков этого великого мастера поражает чувством гармонии и вкуса. Это шедевр! Смотрите сами! — растроганно произнес он.
Группа столпилась у него за спиной, были слышны восхищенные возгласы, ахи и перешептывания. Меч произвел сильное впечатление.
— Но, Сергей Иванович, — вдруг недоуменно спросил кто-то из учеников, — здесь же, на хвостовике нет никакой подписи! Вы же сами нам говорили, что кузнецы всегда выбивали свою подпись на клинке, которая потом закрывалась рукоятью. А здесь ничего нет! Как понять, что этот клинок сделал именно Масамунэ?
— Отличный вопрос! И в самом деле: как понять? Среди известных сегодня пятидесяти девяти клинков Масамунэ практически нет ни одного подписанного, — ответил Тишкин. — Если не считать несколько кинжалов. Но у экспертов никогда не возникало проблем с установлением их авторства. Для тех, кто всерьез изучает историю японского оружейного искусства, это просто очевидно. Я могу вам сейчас рассказать про эффектные элементы закалки стали, которые я вижу здесь:
— Но почему он их не подписывал? — недоуменно поинтересовался еще кто-то. — Разве он не боялся, что их могут подделать?
— Да как ты не понимаешь, — ответил вполголоса своему товарищу басовитый ученик. — Он потому и не подписывал, что их подделать было невозможно!
— Это хорошая версия, она мне нравится! Молодец, Антон! — согласился преподаватель. — А еще и потому, что Масамунэ ковал мечи непосредственно для высоких военачальников — сёгунов. И подпись кузнеца, как бы велик и знаменит он ни был, могла быть истолкована как непочтительность к сильным мира сего. У японцев был свой очень сложный этикет и существовал крайне специфический кодекс отношений. Нам сейчас многие вещи показались бы странными, но…
— Сергей Иванович, — спросил басовитый Антон, — а был ли еще кузнец в истории Японии, с мечами которого можно было сравнить мечи Масамунэ? Ну, хоть один?
— Талантливых кузнецов было очень много, — после паузы ответил Тишкин. — У самого Масамунэ были ученики, ставшие великими мастерами своего дела, известными на всю Японию, так называемые «
— И все-таки? — настаивал ученик. — С кем его сравнивали?
— Вот прицепился, — добродушно рассмеялся Тишкин. — Ладно, мне пришла в голову одна старая история. В Японии есть древняя легенда о том, как воины решили сравнить качество двух клинков двух великих кузнецов: Масамунэ и Мурамаса. Они взяли два лучших меча и воткнули их в горный ручей, лезвием против течения. Поток нес навстречу им листья магнолии, упавшие в воду выше того места, где стояли мечи. Когда лист магнолии приблизился к мечу, который ковал Мурамаса, — то острый, как бритва, клинок, оставаясь неподвижным, мгновенно рассек его пополам, — и уже две половинки листа плыли дальше вниз по ручью. А когда такой же лист плыл в сторону меча, изготовленного Масамунэ, то лист вдруг замедлял ход и огибал меч гениального кузнеца, оставаясь целым и неповрежденным, — закончил рассказ Тишкин. — Вот так!
В комнате повисла недоуменная тишина. Ученики пытались осмыслить сказанное.
Задумался и Смолев. Глубоко! С наскоку и не разобраться, надо подумать!..
— И как же это понимать, Сергей Иванович? — не выдержал ученик, задавший ранее вопрос. — Почему? Ну разрезал — это-то понятно. Но почему огибали-то?
— А вот почему и как это нам сегодня понимать, вы скажете мне в следующий раз, молодые люди, — подвел итог Тишкин. — Это и будет для вас домашним заданием. Думайте, фантазируйте, ищите ответ! Заслушаем каждого. Все ясно? Ну и хорошо! Лекция закончена! Следующее занятие через две недели. По коридорам идти тихо, ногами не топотать, не бегать, не кричать. Вы в музее! Мне потом после вашего ухода Алевтина Георгиевна вечно жалуется на мигрень. Все! Свободны!
Мальчишки вышли, видимо, через другую дверь, потому что, как только их голоса и звуки шагов затихли, к Смолеву вернулся один Тишкин.
— Чего чай не пьешь? Он на травах, сам заваривал, — хмуро поинтересовался он у старого друга, уступившего ему хозяйское место за столом и собравшегося пересесть на старенький, продавленный, замызганного вида диванчик в углу. — Душица, мята, зверобой… Может, налить все-таки? Ты там только не испачкайся, вот, возьми газетку подстели.
— Спасибо, чаю не хочется, я завтракал, — ответил Алекс, следуя его совету и расстилая на диванчике несколько пухлых листов «Из рук в руки». — Да и тебя заслушался, — искренне добавил он, усевшись, — ты, как всегда, в ударе!
— Да брось, это так, подработка… Но парнишки толковые, интересуются — вот что радует! На пятую лекцию уже ко мне приходят. Глаза горят! Сейчас это редкость. Таким и бесплатно бы читал. Сам понимаешь: старые кадры уходят, а новые нам на замену никто не растил. Кому знания передавать? Вся моя надежда — вот в этих самых мальчишках. Поведу их потом по нашим мастерам-кузнецам, там они смогут уже поработать руками. Надеюсь, будет смена!
— Чем помочь тебе могу, Сережа? — поинтересовался Алекс, глядя, как Тишкин наливает себе в большую кружку с логотипом музея горячий ароматный чай из термоса и неловко разворачивает пакет с бутербродами. — Ты сам-то ешь, ешь, не стесняйся!
Тишкин, кивнув, откусил сразу добрую половину бутерброда с колбасой, прожевал, проглотил, запил большим глотком чая с ароматом зверобоя и только после этого произнес:
— Саша, тут такое дело… Понимаешь, после Петербурга выставка «Японский меч» едет в Афины. У нас тут случился небольшой инцидент, — и мне пришлось реставрировать один древний клинок.
— Мурамаса? — поинтересовался Алекс и пояснил: — Я прочел вырезку. Странное происшествие!
— Да? Прочел? Ну, значит, ты в курсе. Странное? Просто чудовищное! — Тишкин в сердцах бросил недоеденный бутерброд обратно в пакет и вытер засаленные пальцы бумажной салфеткой. — Так вот, меч не сильно пострадал, слава Богу, удар осколков пришелся на хвостовик, а не на лезвие. Реставрацию мы провели на высшем уровне. Лично делал! Но все равно перед японцами жутко неудобно, ты же понимаешь. Этот меч у них —
— А что тебя смущает? — поинтересовался Алекс. — Стекла иногда бьются и сами по себе. Хоть и редко, но случается. Усталость материала или заводской брак. Может, собрали витрину неудачно? Крепление расшаталось или, наоборот, слишком болты перетянули, бывает… А может, ударил кто из посетителей?
Тишкин внимательно выслушал Алекса и отрицательно покачал головой.
— Ты понимаешь, Саша… Есть одна странность: стекло лопнуло именно изнутри, словно кто-то ударил чем-то острым именно со стороны внутренней поверхности! Направление сколов совершенно однозначно об этом говорит. И это единственное объяснение, которое есть у меня, поверь моему опыту эксперта.
— То есть? — удивился Смолев. — Что значит «кто-то ударил»? Кто-то был внутри? Кто там мог быть?!
— В том-то и дело! В витрине никого не было и быть не могло! Она совершенно герметична и изготовлена из особо прочного стекла! И опечатана. К тому же — печать не повреждена. Говорю же: мистика! Я на заседании комиссии свою версию даже озвучивать не стал: подняли бы на смех. Комиссия в итоге решила, что это заводской брак стекла. Говорили о каких-то внутренних напряжениях и разнонаправленных силах в особо прочных закалённых стёклах… Что-то там на заводе, якобы, недоглядели в технологическом процессе. А что еще комиссия могла решить? Кого-то должны были сделать виноватым, но музею-то не легче. Отправили вот на днях претензию заводу-изготовителю, я тоже подписал как член экспертной группы. Да толку-то что? Заводу не холодно, не жарко: год разбираться будут, а потом еще год отписку писать!
— А что японцы?
— Перед японцами надо было как-то держать марку. В общем, я и предложил, чтобы наш музей не только за свой счет провел ремонт хвостовика, но и достал кое-что из запасников и отправил тоже в Афины, чтобы поддержать японцев и морально, и, так сказать, материально. Мол, российско-японская выставка в Греции: «Шедевры древнего оружейного искусства Японии»! А? По-моему, неплохо звучит! Неделю назад на встрече и озвучил предложение от лица музея. Японцы обрадовались страшно! Я составил перечень клинков, которые мы могли бы отправить, наше начальство утвердило, японцы тоже остались довольны.
— Так ты едешь в Грецию? — обрадовался Смолев. — Это же прекрасно!
— Еду… — расстроенно покрутил головой Тишкин, наливая себе еще чая. — Хотелось бы!.. Но наши балбесы там что-то напортачили с моими выездными документами, их завернули в консульстве, и оказалось, что мне теперь просто не успевают открыть визу, представляешь? Выставка едет через три дня и пробудет в Афинах две недели, а мне еще две недели здесь куковать в ожидании визы! Наш идиотизм, помноженный на европейский бюрократизм… А японцам я даже еще не заикался, они вообще не поймут. Им в голову не придет, что у руководителя международной экспозиции нет шенгенской визы. Они и так смотрят на европейцев, как на идиотов. Да, да, Саша, поверь, я не сгущаю краски… Культурный барьер, что ты хочешь. Мы же мыслим и чувствуем с ними совершенно по-разному! Что, не веришь? Ты знаешь, сколько цветов и оттенков способен назвать восьмилетний японец? Недавно исследования проводили: свыше двухсот!
— Не может быть!
— Может, может… Они другие, Саша, совершенно. Мы для них как инопланетяне: культуру не бережем, древние знания не храним, красоты жизни не замечаем, детей в большинстве воспитываем так, что из них вырастают ленивые, самодовольные паразиты!.. А японцы — все наоборот! Очень сложно с ними поддерживать контакт. Как бы они совсем на нас не махнули рукой — не видать нам тогда больше от них экспонатов.
— Так что все-таки я могу сделать для тебя?
— Виза греческая нужна, Саша, виза. Причем, срочно! Ты никак не можешь мне в этом помочь? Нет связей, чтобы в Афинах ускорить как-то процесс? В порядке исключения: все-таки — культурный обмен? Опять же с документами на ввоз тоже помочь: я ведь везу от нас восемнадцать клинков! От российской стороны мы все документы предоставим. Еще к прошлой поездке два месяца со всеми инстанциями согласовывали. ФСБ, таможня, Минкульт, — та еще была эпопея! В этот раз уложились за неделю: в министерстве помогли, на самом высоком уровне дали команду. Надо же было, повторюсь, как-то реабилитироваться… От греков теперь нужно официальное разрешение на ввоз экспозиции по всей форме, чтобы на таможне нас не завернули! Некоторые имеют серьезную ценность, хотя до японской коллекции им далеко, но стыдно за нашу часть экспозиции не будет. Саша, очень тебя прошу! Надо спасать репутацию музея!
— Попробую сегодня же выяснить вопрос, — пожал плечами Смолев. — Есть у меня в Афинах один знакомый генерал… Руководит местным Интерполом. Когда-то мы с ним служили вместе… Думаю, что вопрос решим. Сразу же сообщу. Так ты все-таки скажи мне, почему меч Мурамасы разрубал плывущие по течению листья, а меч Масамунэ они огибали?
— А ты спроси у Фудзивары-сенсея, — подмигнул сразу повеселевший Тишкин, откусывая очередной бутерброд. — Наверняка у него есть свой ответ на этот вопрос. Не может не быть. Насколько я помню его фамильный клинок — это просто шедевр Масамунэ! Я же менял оплетку на рукояти — цука-ито по просьбе сенсея и немного реставрировал цубу: пару пятнышек патины убрал. Пару дней мягкой полировки — и снова все заблестело. Но каков клинок! В идеальном состоянии! До сих пор нахожусь под впечатлением! Эта катана в его семье хранится почти семьсот лет. Настоящий «кото» — старый меч! Я думаю, что сенсей знает все и про его создателя.
— Да, — кивнул Алекс. — Я тоже хорошо помню этот меч. Я тоже с ним работал. Однажды участвовал с ним в
— Когда вы встречаетесь с сенсеем?
— В Додзё планирую сегодня вечером. Ты лучше расскажи, как у тебя дома, как Марина, как Пашка?
— Все в порядке, все нормально, — отводя глаза и отчего-то волнуясь, ответил Тишкин. — Так ты поможешь с документами? Я могу на тебя рассчитывать? Это очень важно, Саш! Буду сидеть до поздней ночи и ждать звонка!
Смолев внимательно присмотрелся к старому другу, отметил темные круги под глазами и легкое дрожание пальцев. Бросил взгляд на полную окурков пепельницу и на задвинутые под стол бутылки, но не стал ни о чем расспрашивать. Захочет — сам расскажет, зачем лезть человеку в душу?
Еще через полчаса они тепло распрощались.
Алекс снова вышел на Кронверкскую набережную и, глубоко задумавшись, направился в сторону Троицкого моста. Пролетавшие мимо автомобили щедро обдавали его брызгами, но он их даже не замечал.
Человек любуется на вишни в цвету, А на поясе — длинный меч!
Дешевые постоялые дворы местечка Бакуротё на восточной окраине Эдо пользовались спросом у людей определенного сорта. Жалкие двухэтажные строения с выщербленными, потемневшими от дождей дощатыми стенами и прохудившейся тростниковой крышей, выглядели со стороны лишь неуклюжими пристройками к добротным и просторным конюшням: казалось, что лошадей здесь ценят куда больше, чем путешественников, бредущих пыльными дорогами в столицу сёгуната Токугава.
Впрочем, оно и не удивительно: в Бакуротё останавливались, как правило, только местные торговцы лошадьми и страдающие безденежьем путники. Те, кто едва успел пройти первую укрепленную столичную заставу до заката и решил сэкономить: в самой столице стоимость ночлега была куда выше, чем здесь, на окраине.
Пестрый люд, заполнивший под вечер постоялые дворы, был неприхотлив: посыльные из дальних провинций, спешащие в столицу по делам своих обедневших землевладельцев, аскетичные монахи, совершающие священное паломничество от монастыря к монастырю, вечно запуганные крестьяне, поставляющие за гроши на кухни этих гостиниц овощи и гречишную крупу со своих полей, жители окрестных городишек, что прибыли на ярмарку под главной городской стеной, для которых и эти-то жалкие хибары казались роскошными дворцами, да еще самураи-ронины, потерявшие хозяина в одной из многочисленных войн и бродившие теперь по стране в поисках заработка и приключений, — вот те, кто мог рассчитывать пусть на худой, но ночлег в Бакуротё.
Все остальные путники, сохраняя равнодушие на лицах, с независимым видом проходили мимо, гордо подняв головы. Первая приличная гостиница, достойная внимания благородных людей, была дальше, в четверти
Беднякам же и простолюдинам выбирать не приходится, да и ни к чему: пусть и худая, но крыша над головой, маленькая миска лапши да к ней жидкая похлёбка мисо, заправленная остатками тушёных овощей, дешёвой рыбы, — для тех, у кого нет денег на белый рис и доброе сакэ, — и то уже целое богатство! Многим в это тяжелое время о большем и мечтать не приходится.
Впрочем, справедливости ради, не только в престиже было дело. Среди местных обитателей попадался разный сброд, время от времени не брезгующий кражами и разбоем. Разгоряченные выпитым сакэ даже мирные жители, не говоря уже о ронинах, порой могли составить для благородных путников вовсе нежелательное соседство. Поэтому те, кто не был уверен в своих силах, не владел оружием в достаточной мере, чтобы дать отпор, и желал укрыться под властью Аоямы Таданари — нового градоначальника Эдо, спешили дальше, туда, где была главная городская застава. Поговаривали, что новый градоначальник был крутого нрава и самым жестким образом пресекал любые, даже самые ничтожные беспорядки во вверенной ему столице сёгуната.
Незаметно и быстро на окраину опустились серые сумерки. Хозяева убогих постоялых дворов зажгли фонари из рисовой бумаги и повесили их на крюки у входных дверей, чтобы их будущие постояльцы не заблудились в темноте.
Мимо одной из таких лачуг шел крепкого сложения самурай средних лет в сопровождении ученика — босоногого мальчика лет восьми с чумазым лицом, в драном кимоно и замызганных хакама. Мальчуган едва переставлял ноги от усталости, но с огромным любопытством глазел по сторонам, — было ясно, что в городе он впервые. Впрочем, одежда и самого самурая не отличалась роскошью и чистотой. По тому, как она была пропылена насквозь, было ясно, что путники идут издалека. Бросались в глаза только заткнутые за пояс мечи, бережно укрытые от пыли специальными дорожными чехлами. На плече самурай держал деревянный меч — боккен, к которому, как к посоху странника, была привязана котомка с нехитрыми пожитками.
Самурай, шагавший легко, будто и не было за спиной сегодня долгого пути в несколько
— Я смотрю, ты голоден, Йори! — мягко и уважительно произнес самурай, обращаясь к ученику. — Ты уже достаточно проявил свою выдержку на сегодня, не вспомнив о еде с самого утра. А не съесть ли нам на ужин гречневой лапши, как считаешь? Когда-то ее здесь недурно готовили!
— Да, учитель! — радостно произнес мальчик, мгновенно повеселев. — Гречневая лапша — это то, что нужно после долгого пути! Две миски лапши — и я готов идти всю ночь дальше, хоть через весь Эдо и обратно!
Самурай негромко рассмеялся и покачал головой.
— Так далеко нам сегодня не нужно… Решено! Ночуем здесь. Привередничать нам с тобой не приходится: поесть да выспаться, вот и все, что нам сейчас надо. Если разобраться по совести, то циновки бедняка и богача сделаны из одного и того же тростника. И еще неизвестно, чей сон слаще! Да и эта вывеска через дорогу очень меня заинтересовала… Кажется, я однажды уже бывал здесь и помню этого мастера. Правда, это было очень давно… Утром, пожалуй, я схожу туда. Ну, а пока, лапша — так лапша! Вот, Йори, запоминай, — добавил он, слегка подтолкнув в спину ученика в сторону их сегодняшнего пристанища, — чем различается жизнь городского жителя и крестьянина: в деревне, чтобы поесть лапши, крестьянину сперва надо весной посеять гречиху, все лето, не разгибая спины, ухаживать за посевами, потом сжать и обмолотить осенью урожай, смолоть крупу в муку зимой, замесить тесто и, наконец, приготовить лапшу… Это тяжелый труд! В городе же, если есть деньги, достаточно хлопнуть в ладоши…
Учитель и ученик направились к ближайшему горящему фонарю, у которого стояла хозяйка постоялого двора — старуха в пестром кимоно с драным бумажным веером в руке. Увидев вооруженного рослого самурая с мальчиком, она затрясла веером и согнулась в низком поклоне. Самурай бросил ей несколько слов, и хозяйка, мелко семеня, пошла вперед, показывая им путь.
— На первом этаже, в общей комнате, у нас крестьяне из провинций, — извиняющимся скрипучим голосом произнесла старуха, оглянувшись на гостей. — Здесь же мы готовим еду: много дыма и чада. Я хочу предложить благородному господину отдельную комнату на втором этаже: там потише, да и мухи из конюшни не так донимают. Ужин служанка принесет вам наверх сразу же, как только он будет готов!
Самурай молча кивнул, усмехнувшись в усы в ответ на «благородного господина». Прав Такуан Сохо, его друг и учитель: воистину, все относительно в этом бренном мире, все есть и, одновременно, нет ничего… Поднявшись на второй этаж и следуя за старухой, они попали в коридор, где было несколько отдельных комнат. Пройдя до самого конца, подальше от конюшни, хозяйка отодвинула
Комната была почти пуста, лишь у стены приткнулся небольшой чайный столик из бамбукового дерева, да на полу были постелены новые тростниковые циновки. В углу, в небольшой керамической вазе работы мастеров из провинции Бидзэн, стояла веточка цветущей сакуры.
Самурай довольно хмыкнул.
В этот раз условия у меня просто роскошные! — подумал он. — Не то что десять лет назад…
Мусаши порылся за поясом и бросил старухе монету — серебряный слиток, достоинством в пять моммэ[53]. Та жадно схватила сверкнувший прямоугольник на лету и радостно осклабилась.
— Если пожелаете, у меня есть доброе сакэ, господин! И я могу пригласить для господина гейшу, лучшую в Бакуротё! — проскрипела она, почуяв возможную наживу и игриво взмахнув рваным веером после того, как путники, скрестив ноги, с удовольствием уселись на циновки.
Усмехнувшись, ронин отрицательно покачал головой, вытаскивая из-за пояса катану с вакидзаси и кладя их сзади и чуть слева от себя. Деревянный меч-боккен он положил справа, а котомку с вещами бросил ученику. Тот привычно завозился с немудреными пожитками, доставая из котомки бамбуковые палочки для еды и небольшие красивые чаван — чайные чашки, мешочек с чаем, а также большой сверток с бумажным свитком, флаконом с черной тушью и кисточками для каллиграфии. Йори знал, что перед сном его учитель обязательно захочет написать несколько иероглифов — самурай не отходил ко сну, не записав свои мысли и впечатления за день, уместив их в короткой и емкой фразе.
Согнувшись в поклоне, хозяйка терпеливо ждала.
— Горячие полотенца! — отрывисто распорядился самурай. — Мыться будем завтра, сегодня — отдых. На ужин: две большие порции соба, о-синко,[54] тушеные овощи и кипяток. Чай мы пьём свой. Оставьте ваш светильник: мне надо написать письмо. Мы остановимся у вас на пару ночей. А там поглядим… Нам нужна тишина и отдых. Перед отъездом заплачу еще столько же.
— Будет сделано, благородный господин! — ответила довольная хозяйка, склонившись в низком поклоне, оставила им светильник, что держала в руке, и исчезла в темноте коридора.
Миямото Мусаши, самурай, ставший ронином много лет назад после битвы при Сэкигахаре, провел все эти годы в скитаниях, пытаясь постичь истинный Путь. К сорока годам он успел повоевать в шести войнах и провел более шестидесяти схваток, из которых вышел победителем. Много испытаний выпало на его долю. В буйной и лихой юности ему даже довелось провести несколько лет в суровой монастырской тюрьме, которая, благодаря мудрости настоятеля Такуана, спасла Мусаши от позорной смерти, заложила в нём основы многих знаний, поменяла его безрассудное отношение к окружающему миру. В последние годы он участвовал в поединках все реже и реже, и почти никогда теперь не использовал боевые мечи, довольствуясь деревянным боккеном.
Изучив за время своих скитаний большинство боевых стилей, Мусаши создал свой собственный стиль —
Многолетние и мучительные поиски истинного Пути снова привели самурая к монаху и философу Дзэна Такуану Сохо, в то время еще настоятелю храма Дайтоку-дзи. Такуан был старше Миямото Мусаши всего на одиннадцать лет, но стал для него непререкаемым авторитетом в духовных практиках. Вот уже несколько лет как они находились в постоянной переписке. По совету Такуана Сохо Мусаши занялся каллиграфией и живописью в стиле
В последние два года Мусаши написал несколько картин. В его работах черной тушью на бумаге
Изменилось отношение к искусству и самого Миямото Мусаши, ранее считавшего живопись привилегией избранных. Теперь он говорил, что Путь воина есть обоюдное слияние Путей кисти и меча. Каждый, стремящийся к постижению истинного Пути, должен достичь достаточных высот на обоих поприщах. Неважно, что человек не имеет естественных талантов в этих областях, — неустанно упражняясь, он сможет приобрести необходимые навыки… Тренируйся тщательнее! — стало девизом его жизни, чем бы он ни занимался.
Такуан Сохо, восхищенный живописными работами своего друга, написал рекомендательное письмо самому сёгуну Токугаве Иэмицу, тонкому ценителю и знатоку изобразительного искусства, и тот, через Такуана, пригласил Мусаши в столицу, чтобы написать для сёгуна восход солнца над замком Эдо. И вот, месяц назад, взяв в ученики беспризорного сироту Йори, чьи родители погибли во время феодальных междоусобиц, Мусаши отправился в столицу. Здесь, в Бакуротё, они отдохнут пару дней и приведут себя в порядок после долгого пути, а затем уже отправятся во дворец к Иэмицу.
Молоденькая служанка принесла два распаренных полотенца на бамбуковой подложке. Присев на корточки в коридоре, она, прикрыв лицо от смущения широким рукавом кимоно, тихим голосом спросила разрешения побеспокоить гостей, затем отодвинула в сторону дверь ровно на столько, чтобы поставить бамбуковый поднос с полотенцами, поклонилась, задвинула дверь и быстро ушла.
Гости с наслаждением умылись, обтерев лицо и руки, смыв с себя дорожную пыль. Тут и лапша с овощами подоспели. Та же служанка, повторив ритуал, принесла две двойных порции еще дымящейся гречневой лапши
— Ешь, Йори, ешь, — задумчиво кивнул самурай, не двигаясь с места. — День был долгим, дорога длинной, а ты голоден.
— А вы, учитель? — спросил мальчуган, бойко накладывая лапшу из лакированной коробки в свою миску, добавляя к ней овощи и редьку. — Вы ведь тоже голодны?
— Я поем чуть позже. Сытый желудок после голодного дня — враг ясной мысли. А ты ешь и ложись спать. Спи спокойно. Завтра — день отдыха.
Йори не пришлось уговаривать дважды. Его палочки быстро летали от миски ко рту и обратно. Лапша в его миске стремительно убывала. Не переставая жадно поглощать ароматную лапшу с овощами, он наблюдал, как его учитель пододвинул поближе к себе лампу, размотал свиток рисовой бумаги, обмакнул кисть в тушь, помедлил немного и вывел несколько иероглифов.
После сытной еды на мальчика навалилась сонливость, вскоре он отложил миску и палочки, свернулся калачиком на тростниковой циновке, подложил сложенные ладошки под голову и крепко заснул.
Миямото Мусаши долго сидел неподвижно, глядя в окно на повисшую в черном небе огромную ярко-оранжевую луну, погрузившись в воспоминания, пробудившиеся в нем при виде старой вывески мастера-полировщика.
Десять или двенадцать лет назад, еще будучи не настолько знаменитым мастером клинка, как сейчас, он проходил через Бакуротё по пути в Эдо и останавливался на отдых в одной из местных жалких ночлежек. Такой же, как эта. Только тогда он был молод, беден, и денег ему хватило лишь на небольшую миску лапши и на место в общем зале на первом этаже, среди такой же голытьбы, как и он сам.
В те годы, после битвы при Сэкигахаре, в которой погибло более семидесяти тысяч человек, в раздробленной на части стране разорилось огромное количество феодальных княжеств.
Дороги наводнили вооруженные разбойники, а в провинциях бесчинствовали целые бандитские шайки. То там, то здесь вспыхивали восстания крестьян, доведенных до отчаяния нуждой и постоянными грабежами, горели монастыри в религиозных междоусобицах, пышным цветом практически повсеместно расцвело
В ответ на массовые случаи таких нападений властями были приняты жесточайшие полицейские меры. Но когда они не спасали — выручало боевое искусство. Давно и повсеместно мастера клинка стали практиковать
Мусаши вспомнил, как в свой прошлый визит в Бакуротё, сидя уставшим и голодным среди такого же бедного люда в ожидании жалкой миски с лапшой, он краем глаза заметил в дальнем углу кучку сговаривавшихся между собой местных разбойников, приметивших одинокого молодого самурая. Судя по недобрым взглядам, которые они бросали на него исподлобья, их планы не сулили ему ничего хорошего. Бандиты часто нападали на одиноко бредущих ронинов, убивая и отбирая у них оружие: среди самурайских мечей могло неожиданно оказаться целое сокровище, которое потом можно было с огромной выгодой продать перекупщикам местного князя —
Недолго думая, Мусаши взял тогда бамбуковые палочки для еды и с недовольным видом на глазах у обомлевших бандитов несколькими точными движениями поймал всех мух, что роились над его миской с дымящейся лапшой. После чего отбросил грязные палочки в сторону и громким уверенным голосом потребовал себе чистые. Один за другим бандиты в ужасе, выскочили из корчмы: кто захочет связываться с воином, у которого настолько феноменальная реакция! Первым выбежал главарь со свирепым лицом. Он так спешил, что в суете и панике обронил свою дубинку…
Но часто приходилось и драться. И с каждым годом имя Миямото Мусаши становилось все более известным среди мастеров клинка. А помимо славы росла и опасность быть убитым: десятки самураев по всей стране стремились опробовать на нем свое боевое искусство и заработать себе имя. Еще бы, победить самого Миямото Мусаши! Самый быстрый способ разбогатеть: можно сразу открывать школу боевых искусств и всю оставшуюся жизнь жить безбедно!.. Кто не захочет?
Благодаря общению с Такуаном Сохо, Мусаши очень сильно изменился за последние годы. Бессмысленное убийство из тщеславия давно претило ему. Он изучал ремесла и искусства, в каждом из которых стремился добиться совершенства, сформулировав для себя следующую жизненную цель: стать Мастером в каждом из них. Стихосложение, живопись и каллиграфия, керамика и гравировка по металлу, резьба по дереву и чайная церемония заполнили его жизнь до отказа, сделали ее осознанной и наполнили смыслом. Впереди маячила еще одна задача: написать книгу о боевом искусстве, объединив в ней все свои знания, все понимание Пути Меча. Но готов ли он? Имеет ли он моральное право? Надо спросить совета у Такуана Сохо…
Самурай еще долго сидел, погрузившись в размышления над свитком, пока размашисто не начертал последние три иероглифа: «Когда ты обретаешь Путь, для тебя не остается ничего непонятного. Ты видишь Путь во всем!»
Проявляй великое сострадание и помогай людям.
— Стекло, говоришь, упало? На ценный экспонат? Во время выставки? — поинтересовался Виктор Манн. Видимо, он тоже шел где-то по улице: в телефоне стоял гул и раздавался треск. — Вот незадача! Не повезло музею, что тут скажешь! Ладно, присылай данные на твоего товарища, поможем, чем сможем! Копию паспорта, перечень экспонатов, что везет, заявку от музея, подписи, печати, — ну, как положено. Думаю, завтра за день все сделаем, пусть приезжает. Ради такого случая попрошу коллег из смежных министерств, думаю, пойдут мне навстречу. А на выставку в Афинах давай обязательно сходим, я своих приведу. А то меня Тереза ругает, что никуда не ходим, ни в театры, ни в музеи… Вот и будет ей музей! Кстати, а что Стефания, проявилась как-то?
— Проявилась, — помолчав, нехотя ответил Алекс. — Письмо написала. Мол, по рабочим вопросам она полностью со мной согласна и совершенно доверяет мне во всем. Что у Фонда нет никаких сомнений в том, что проект будет успешно осуществлен. Желает мне скорейшего выздоровления и всего самого доброго. Вот так! И как тебе это нравится?..
Смолев сидел на удобной деревянной скамейке главной аллеи в Летнем саду. Живые изгороди сада затянула яркая зелень, пышные кроны старых лип бросали на аллею густую тень. Многим из них было уже больше двухсот лет. Невдалеке журчал знаменитый фонтан «Пирамида».
Смолев любил приходить сюда. Он считал, что побывать в Петербурге и не навестить Летний сад он не может, не имеет права. Здесь было одно из немногих мест на Земле, где он чувствовал радость, покой и умиротворение.
По гравийным дорожкам неспешно фланировали отдыхающие горожане, с интересом разглядывая открытые после ремонта статуи греческих богов. Проходя мимо, они бросали любопытные взгляды на подтянутого брюнета с серыми глазами, в отлично сшитом светлом костюме, одиноко сидевшего на скамейке, стоявшей как раз неподалеку от Аполлона и Артемиды.
— Да, кисло, друг мой, — подытожил Виктор сквозь усилившийся шум. Видимо, он переходил оживленную улицу: в трубке явственно были слышны автомобильные сирены. — Но ты же понимаешь, что она тебе хотела сказать этим письмом?
— Витя, я ничего не понимаю! — в сердцах ответил Смолев. — Что случилось, почему уехала, что за тон такой официальный?! Я что-то сделал не так? А самое главное, когда успел? В больнице-то?
— Ладно, разберешься! Поговорю с Терезой, может, она что подскажет, — пересиливая шум, прокричал Виктор. — Нос не вешай! Слушай, я перезвоню чуть позже, я сейчас в центре по делам — сам себя не слышу! Обнимаю! Все, отбой!
— Давай, удачи! — грустно ответил Алекс и сбросил звонок.
Он прикрыл глаза и стал перебирать в памяти события последних дней.
То, что Стефания неожиданно покинула Наксос на пароме, он узнал, уже оставив больницу на следующий день к явной радости главного врача, которую тот и не потрудился скрыть.
Уже на вилле Катерина сообщила Смолеву, что Стефания накануне в спешке собралась и ушла из гостиницы к пирсу, чтобы успеть на последний паром до Пирея.
«На тот же самый, — уточнила говорливая горничная, радостно блестя глазами, — на котором уехали Цветковы и их подруга. Та самая Ариадна! Вернее, Цветковы-то уехали, а она осталась!»
Тут Катерина начала загадочно улыбаться. «К вам Димитрос и Леонидас, босс! — добавила она весело. — У них к вам какой-то серьезный разговор!»
Молодые мужчины уже ждали его на верхней террасе.
«Серьезный разговор» шел на английском — греческий Алекс только начал изучать — и продлился два часа, после чего плавно перешел в обед. После того, как в конце трапезы все уже выпили по традиционной рюмочке ракомело[57] за «успех предприятия», Леонидас поднялся и протянул руку Смолеву.
— Спасибо вам, Алекс, я буду вам очень благодарен! — блестя глазами и несколько смущенно улыбаясь, проникновенно сказал молодой грек.
— Пока не за что, Леонидас, друг мой! Я впервые буду выступать в таком качестве, но сделаю все, что смогу! — широко улыбаясь в ответ и крепко пожимая его руку, ответил Алекс. — А где же сама Ариадна? Она пропустила обед!
— Они с вашей новой управляющей гуляют по набережной. Сказали, что пройдутся по магазинам и пообедают в таверне, — ответил Леонидас. — Спасибо вашей Софье, я хотел, чтобы этот разговор остался между нами. Если все получится — это будет огромная радость для всех нас!
— Праздник будет на весь остров! — подтвердил Димитрос, весело потирая руки. — На целых три дня! Все виноделы будут праздновать!
— Ну что ж, — сказал Алекс, вставая, чтобы проводить гостей. — Мои наилучшие пожелания вашим родителям, надеюсь в скором времени порадовать вас вестями!
Вот так он и улетел в Петербург. Огорошенный неожиданным отъездом испанки и озадаченный непривычным поручением, которое взял на себя добровольно.
До встречи с Фудзиварой-сенсеем оставалось еще три часа. Этого было вполне достаточно, чтобы выполнить обещание, данное Леонидасу, и пешком — погода была отличная, а Алекс даже думать не хотел о такси — вернуться на Васильевский остров, где и находился спортивный клуб. Тот самый Додзё, в котором еще недавно и сам Смолев занимался Кендо.
Родственники Арины Филатовой жили совсем рядом с Летним садом — на Моховой, дом тридцать три. Алекс несколько раз прокрутил в голове возможный сценарий разговора, потом быстрым движением легко поднялся со скамейки, помахал на прощанье греческим богам и направился по аллее в сторону Михайловского замка — к выходу из сада.
По дороге он зашел в цветочный магазин на Фонтанке, где уже много лет покупал прекрасные цветы. Продавщица его узнала и радостно разулыбалась.
Как часто бывает, все пошло совсем не так, как предполагаешь заранее.
Он позвонил, спустя мгновение тяжелая деревянная дверь неспешно отворилась. Стройная пожилая женщина, стоявшая на пороге, внимательно оглядела его с ног до головы.
— Александр Смолев, — представился Алекс, склонив голову. — Добрый день! Я звонил вам, Галина Александровна!
— Вот вы какой, — произнесла после паузы бабушка Арины глубоким грудным голосом. — Я несколько иначе представляла себе жителя греческого острова. А вы совсем не загорели! Боже мой, белые лилии! Мои любимые! Я смотрю, вы подготовились, молодой человек! Впрочем, что же это мы с вами на пороге… Проходите, прошу вас!
Алекс шагнул вслед за хозяйкой. В прихожей вкусно пахло жареными пирожками.
Хозяйка и гость прошли в гостиную, где большой круглый стол уже был накрыт для чаепития: посреди стола, гордо возвышаясь вокруг блюдечек с разнообразным вареньем, стоял электрический самовар с заварочным чайником на макушке.
Смолев, еще раз поклонившись, вручил женщине букет и, пока та вышла ненадолго, чтобы налить в вазу воду для цветов, огляделся.
Это была типичная квартира старой ленинградской интеллигенции: много книг на полках шкафов, картины, репродукции и эстампы на стенах. Гравюры с видом Невы петровских времен привлекли его внимание, он постоял пару минут, рассматривая парусники и лодки напротив Петропавловской крепости. Старый мастер не упустил ни одной детали ни в такелаже судна, ни в парадных нарядах дам, толпившихся на молу.
Алекс пригляделся к гостиной повнимательнее. Обои давно требовали ремонта, да и потолок надо бы побелить. Но это не мешало комнате быть уютной. Он отметил удобные мягкие кресла и диван вдоль стены. Рядом с диваном находился журнальный столик с толстой стопкой журналов по архитектуре и дизайну.
В углу стоял старый переносной патефон времен войны — видимо, этот музейный экспонат иногда даже заводили: рядом стопкой лежали пластинки.
Алекс подошел и взял наугад несколько пластинок. Здесь были Утесов, Вертинский, Лещенко — еще тот Лещенко, Петр, а не Лев Валерьянович — Русланова, Лемешев, Шульженко, Козловский!..
Смолев увлекся и не услышал, как в комнату вошла хозяйка.
— Вы, молодые, их уже и не помните, наверно, — произнесла Галина Александровна своим низким, бархатистым голосом. Она вошла с большой хрустальной вазой, в которую поместила принесенный Смолевым букет белых лилий. Женщина поставила букет на комод и внимательно наблюдала за гостем. — А для нас — это наша молодость, самые счастливые годы, несмотря на то, что они были очень тяжелыми.
— Ну почему же, — улыбнулся ей Алекс. — Я знаю их всех, очень люблю слушать Лемешева Сергея Яковлевича. Считаю его великим тенором всех времен! Обожаю старые фильмы с его участием! У вас прекрасная коллекция пластинок, Галина Александровна! Я вам по-доброму завидую!
— Это мой первый муж купил этот патефон, — кивнула, улыбаясь своим воспоминаниям, бабушка Арины. — В мае сорок первого. На нашу свадьбу. А в августе он уже ушел добровольцем на войну. Петя воевал на Ленинградском фронте. Ему было двадцать лет. Впрочем, ему и сейчас по-прежнему только двадцать… Это я состарилась. А я всю войну проработала на Кировском заводе. Сначала на конвейере, как все девчонки, точила снаряды для фронта, а уж после войны пошла учиться на экономиста, а потом снова вернулась на родной Кировский. Этот патефон со мной прошел всю жизнь, это самая дорогая память о муже.
— Понимаю, — сказал, помолчав, Алекс и бережно вернул пластинки на место.
— Что же мы стоим? Давайте-ка пить чай! — смущенно всплеснула руками хозяйка. — С пирожками! Вы какие больше любите? С капустой, с картошкой или грибами?
— Я люблю все! — совершенно искренне ответил Смолев, усаживаясь за стол. Он давно уже проголодался. — Тем более, когда они так божественно пахнут! А как же мама Арины? Она к нам не присоединится? Разговор у меня для вас обеих…
— Она уже едет домой с работы, — кивая головой и аккуратно разливая чай в красивые фарфоровые чашки из праздничного сервиза, ответила женщина. — Она у нас дизайнер, архитектор. Очень талантливая, умница просто! Одна из лучших среди архитекторов города! И это не только мое мнение, поверьте. Но то ли заказчиков стало меньше, то ли архитекторов — больше, работать с каждым годом ей становится все труднее и труднее. Но она не жалуется, не подумайте! Это я так брюзжу по-стариковски! Ей долго ехать, через весь город. Говорят, сейчас жуткие пробки!
Алекс внимательно взглянул на хозяйку. Высокая, стройная и элегантная, с благородной осанкой, в свои восемьдесят с хвостиком Галина Александровна Филатова никак не производила впечатление «старухи». Умный и внимательный взгляд, точные движения, грамотная речь. Назвать ее так у него язык бы не повернулся. Скорее, интеллигентная дама в преклонных годах.
— Пейте чай и угощайтесь, — хозяйка пододвинула к нему большое блюдо с румяными пирожками. — За чаем и поговорим!
Они проговорили больше часа.
Алекс рассказал о себе и своей жизни на острове. Описал Наксос и его жителей, своих друзей, семью Спанидисов и самого Леонидаса. Рассказал про природу: море и пляжи, горы, рощи и виноградники.
Галина Александровна внимательно слушала его, не перебивая, изредка задавая вопросы, когда Алекс замолкал и переключался на очередной потрясающий пирожок. Он ел их, жмурясь от удовольствия, что не могло не порадовать хозяйку.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Я поняла. Зачем же вы приехали?
Алекс поставил чашку на блюдце, аккуратно вытер салфеткой губы и взглянул в глаза хозяйке.
— Я приехал в качестве свата, Галина Александровна! — открыто и прямо сказал он. — Пусть для меня это новое качество, но в данном случае я абсолютно уверен, что ваша внучка будет счастлива! Я знаю и уважаю семью Спанидисов — это труженики, честные и порядочные люди. Они талантливые виноградари и виноделы! И я приехал пригласить вас и вашу дочь — маму Арины — на Наксос, чтобы вы могли познакомиться с родителями Леонидаса. Их зовут Иоаннис и Мелитина. Они передают вам и вашей дочери через меня свое приглашение посетить их дом. Я, в свою очередь, тоже приглашаю вас остановиться у меня на вилле на неделю, как минимум, или сколько потребуется, пока не решится вопрос так или иначе. Леонидас — достойный человек, и он хочет сделать все как положено. И важный момент, который мне хотелось бы особо подчеркнуть: то, что вы едете на Наксос, — вовсе не означает вашего согласия на свадьбу, просто вы сможете увидеть все своими глазами и решить уже на месте. Ваше право отказаться в любой момент. Естественно, что все расходы берет на себя приглашающая сторона, вам не о чем беспокоиться! Если вы согласитесь, то я все организую!
— Да-а, — протянула пожилая женщина, улыбаясь и удивленно покачивая головой. — Вот это новость! Неожиданно — это мягко сказано! Ее мать с ума сойдет! Но знаете что, Александр? Вы мне нравитесь! И меня вы убедили! Я поеду! Что мне тут паутиной зарастать?! В Греции я никогда не была, люди там свои, православные! Теплого моря я не видела лет двадцать да и по внучке своей бестолковой уже соскучилась… А если свадьба внучки случится, так чего же мне еще желать на старости лет? Можно умирать с чистой совестью! Но я не спешу, не спешу… Поживу еще, глядишь, правнуков дождусь. Последний вопрос, Александр. А зачем это вам? Вам лично? Столько хлопот?
Смолев помолчал, прикрыв глаза, словно что-то вспомнил, и тепло улыбнулся воспоминаниям. Он посмотрел на повеселевшую хозяйку и спросил:
— Вы не слышали историю о том, как много лет назад юноша по имени Петр и девушка Галя решили пожениться наперекор всему и уехали из своей деревни в Петербург? Девушке было тогда едва семнадцать лет. Помнится, что они поженились и были счастливы!
— Слышала, что-то припоминаю, — широко улыбаясь, ответила Галина Александровна. — Ну и болтушка у меня внучка!
— У меня был друг, — продолжал Алекс. — К сожалению, его больше нет с нами. Он сказал мне однажды важную вещь: «Молодые люди, которые любят друг друга, должны быть вместе. Это простая истина и высшая справедливость!» И вы знаете, Галина Александровна, я с ним полностью согласен!
— Хорошо! Вы меня убедили! — повторила хозяйка, слегка пристукнув ладонью по столу. — Дочь я возьму на себя! Она у меня упрямая, но не упрямее меня! Сама сегодня с ней поговорю! Так будет лучше.
— Хорошо, — согласился Алекс, поднимаясь из-за стола. — У вас есть номер моего телефона. С вашего разрешения я откланиваюсь! Отправлюсь дальше по делам. Спасибо большое за угощение: пирожки ваши — просто объедение! Буду с нетерпением ждать вашего звонка! Кстати, это фотографии места, куда вы поедете, я надеюсь. Они все подписаны вашей внучкой, вам будет легко разобраться.
Алекс достал из кармана толстую пачку фотографий и аккуратно положил их на стол.
Незадолго до его отъезда их принесла Ариадна, видимо она все-таки узнала про разговор. Без болтушки Катерины тут точно не обошлось, подумал Смолев.
«Передайте, пожалуйста, маме с бабушкой!» — сказала Ариадна, смущенно краснея. Алекс безропотно согласился, и вот эти фото уже лежат на столе в их гостиной. Посмотреть снимки они смогут и без него, так даже лучше, подумал он.
Хозяйка проводила его до дверей, и скоро он уже снова шагал по набережной Невы мимо Троицкого моста и Эрмитажа в сторону Васильевского острова, подставив лицо теплым лучам северного солнца. До Додзё идти было меньше часа. Сенсей уже наверняка там.
Человек должен знать, зачем ему меч!
Едва солнце взошло над местечком Бакуротё, как узкие улочки сразу оживились: по ним снова пошли путники. На этот раз было больше тех, кто покидал столицу. Одни спешили к переправе на западном берегу реки Сумида, другие возвращались домой, разбредаясь по своим городкам и деревням, расположенным поблизости.
Йори еще сладко спал на своей циновке, когда Миямото Мусаши уже встал, умылся, бесшумно оделся, спустился по лестнице на первый этаж, вышел из постоялого двора и пересек улицу.
Прохожие — в большинстве своем крестьяне и мелкие торговцы, не ожидавшие увидеть здесь вооруженного самурая в такую рань, — испуганно косились на него, в страхе кланялись и ускоряли шаг, то и дело оглядываясь в тревоге и недоумении. Не обращая на них никакого внимания, ронин медленно подошел к знакомой вывеске «Полирую души. Мастер школы Хонъами», которую приметил еще накануне. При солнечном свете он увидел, что вывеска с годами сильно выцвела, краска с нее почти облупилась, а по деревянной доске побежала сеть глубоких трещин.
«Странно! — удивленно подумал Мусаши. — Не похоже на мастера, которого я знал десять лет назад. Он мог бы и обновить вывеску!»
Ставни были открыты, и Мусаши увидел, что на месте мастерской «полировщика душ», с которым он общался десять лет назад, теперь находится столярная мастерская.
У низкого верстака, стоявшего у дальней стены, склонился столяр: он что-то строгал, мурлыча под нос какую-то веселую песенку. Своим внешним видом мастер напоминал жизнелюбивого бога веселья Хотэя: он выглядел таким же безмятежным, упитанным и круглоголовым. В мастерской витал сладкий запах рисового клея и деревянной стружки. На полке у входа были разложены с десяток готовых боккенов, несколько синаев и пара бамбуковых луков. Приглядевшись повнимательней, самурай понял, что столяр работает над деревянной заготовкой для очередного лука
Миямото Мусаши покашлял в кулак. Мастер мгновенно обернулся, вскочил на ноги, оказавшись очень низкого роста, и немного растерянно отряхивая кожаный фартук от опилок и стружки, поклонился гостю.
— Рад вашему приходу, но боюсь, я еще не все закончил, благородный господин, — произнес он неожиданные для гостя слова вежливым и извиняющимся тоном. — Обычно заказчики из Додзё приходят с проверкой под вечер… И у меня до срока еще два дня!
— Я не из Додзё, — покачал головой Мусаши, с глубоким интересом и знанием дела перебирая продукцию мастерской. — Это вы изготовили собственноручно? — уточнил он, взвешивая в руке один из готовых боккенов и делая пару коротких пробных замахов. — Необычный, редкий угол клинка… Отличный баланс! Какая удобная и шершавая рукоять… Какое внимание к деталям! Очень похвально! При изготовлении этого боккена вы ориентировались на какой-то существующий меч?
Столяр какое-то время стоял с открытым ртом, потом, словно спохватившись, зачастил:
— Да, благородный господин, я взял за образец меч господина Матаэмон-но-дзё Мунэнори из Ягю — наставника в Додзё Токугава Хидэтада.
— Самого Ягю Мунэнори? — удивился Мусаши. — Знаменитого мечника?
— Да, господин! Раз в месяц я передаю в эту школу несколько боккенов, синаев и луков. Я все делаю точно по размерам, которые мне предоставлены, и в полном соответствии с требованиями господина Мунэнори. Он всегда сам определяет размеры, форму, вес, цвет, даже сорт древесины для каждого боккена! Если вы пожелаете, я изготовлю для вас боккен по тем размерам, которые вас устроят!
— Возможно, возможно… А какие луки вы делаете? — поинтересовался самурай, возвращая боккен на полку.
— Вот уже пять лет, как я изготавливаю
— Я заметил странную вывеску над вашей мастерской, — видя его немой вопрос, объяснил Мусаши, возвращая столяру лук. — Я так понимаю, что мастер, который ее повесил, здесь больше не живет? Вы его знали? Он переехал отсюда? Как давно?
— Увы, благородный господин, — с горестным вздохом ответил столяр. — Это мой дядя. Вот уже скоро три года, как его нет в живых. Но вывеску я не стал снимать в память о нем.
Лицо Мусаши омрачилось. Впрочем, как только он увидел, в каком состоянии была вывеска, он уже заподозрил что-то неладное. Старый мастер умер, — значит, их встреча не состоится. Жаль… А у Мусаши были вопросы, накопившиеся за десять лет, которые он так хотел обсудить с «полировщиком душ»…
— Он болел? Как он умер? Расскажите мне о нем!
— Благородный господин, мой дядя был одним из лучших полировщиков мечей школы Хонъами в Эдо! — с гордостью произнес столяр. — Но при этом он был очень упрямым человеком. Многим самураям он попросту отказывал в полировке и заточке их мечей, поскольку все, что они хотели, — это безупречную заточку для убийства своих врагов. Он же все время пытался найти среди них хоть одного человека, который разделял бы его убеждения, что меч — это душа самурая, а не просто орудие убийства.
— Он так считал?
— Да, господин! Сколько я себя помню, он, не переставая, повторял слова своего учителя Хонъами Коэцу, что мечи существуют не для того, чтобы убивать или увечить людей. Их предназначение — поддерживать императорскую власть, традиции и защищать народ, подавлять темные силы и изгонять зло. Меч — душа самурая, самурай носит меч как символ своего благородного служения господину и стране, и тогда его меч становится совершенным. «Пытаясь сделать меч совершенным, — говорил он, — я устраняю все недостатки полировки, стачиваю зазубрины и вывожу пятна ржавчины. Естественно, что, полируя мечи, я неким образом „полирую“ и дух владельца меча!» Поэтому-то он и повесил такую странную вывеску… Многие смеялись над стариком и считали его безумцем.
— Если он отказывал самураям в полировке их мечей, на что же он жил?
— С возрастом он становился все нетерпимее, отчего последние пять лет точил только косы, серпы и мотыги для крестьян. А много ли они могли ему заплатить? За работу они расплачивались просом, гречихой и бобами. Много раз он точил им косы в долг, под будущий урожай. Кто-то расплачивался, кто-то — нет. Дядя обнищал совсем, но так и не изменил своим убеждениям. Говорил, что это благое дело…
— Как он умер? — повторил вопрос Мусаши.
— Однажды он отказал очередной раз в заточке меча одному ронину по имени Ясукава Ясубей. Тот принес ему два больших меча и приказал как следует заточить их, поскольку должен был скоро принять участие в тамэсигири с живыми преступниками за деньги. Он хвастался, что в прошлом году его меч срубил семь голов подряд, и собирался срубить еще больше. Он требовал, чтобы мечи были острее бритвы, ведь за казнь каждого осужденного платили по десять моммэ… Дядя наотрез отказался точить его мечи, сказав, что в его доме никогда не будут полировать орудие грязного убийства. И еще он сказал… — племянник полировщика от волнения сбился и заперхал.
— Что еще он сказал? — хмуро спросил Мусаши, дождавшись пока тот прочистит горло.
— Он сказал этому ронину, что душа его черна, как черный лак
— Что было дальше? — спросил самурай, уже догадавшись обо всем.
— Ясукава Ясубей в ярости выхватил вакидзаси и зарубил его, — с тяжелым вздохом ответил владелец столярной мастерской, — после чего убежал. Но дядя умер не сразу. Когда я прибежал на его крик, он был еще жив. Он и рассказал мне все, что случилось и попросил, чтобы я запомнил имя убийцы. И я его запомнил…
— Зачем? Вы хотите отомстить?
— Я? — отпрянув в ужасе, воскликнул «Хотэй». — Благородный господин, я не в силах обидеть и мухи. Я простой столяр! Где мне тягаться с ронином, владеющим боевыми искусствами!
— Тогда зачем вы запомнили имя?
— Дядя много раз рассказывал мне, как к нему в мастерскую несколько лет назад приходил сам кенсей Мусаши, и они провели целый вечер в беседе. После чего Миямото Мусаши вырезал для него из дерева фигурку богини Каннон, которой расплатился за полировку меча. Мой дядя верил, что кенсей придет снова, и просил меня назвать ему имя своего убийцы. Его последние слова перед смертью были: «Меч Миямото Мусаши способен уничтожить Зло!»
— Она сохранилась? Эта статуэтка? — помолчав, спросил самурай. — Я могу взглянуть?
— Да, конечно, — поклонился столяр. — Она все десять лет хранится в доме в
— Я подожду здесь, снаружи, — сказал Мусаши, покачав головой. — У вывески.
Самурай остался на улице, по которой все шли и шли путники, а столяр быстро исчез в глубине дома.
Статуэтку богини Каннон, богини милосердия, Мусаши резал для мастера-полировщика несколько дней, пока тот в свою очередь полировал и затачивал его катану. У Мусаши тогда попросту не было денег, чтобы оплатить работу мастера. Но тот, верный своим убеждениям, согласился принять в счет оплаты деревянную статуэтку. К тому времени Мусаши уже вырезал несколько таких статуэток, оставив их в разных монастырях и святилищах, но эта, что была отдана в счет уплаты за полировку, пожалуй, получилась самой удачной.
Мусаши вспомнил, как «полировщик душ» осторожно принял тогда его меч, правой рукой взявшись за рукоять и положив клинок на левый рукав своего кимоно.
«Я не вижу трещин, глубоких зазубрин или следов от ударов на кромке. Состояние клинка более чем удовлетворительное, хоть и не безупречное, — после паузы произнес тогда мастер, внимательно изучив катану. — Вижу, что вы не пускаете меч в ход по любому поводу. Есть лишь лёгкие следы от скользящих ударов, но я уберу их мягким шлифованием за несколько дней без ущерба для клинка. У вас отличный меч! Отполировать ваш меч — честь для меня!»
Они действительно провели потом весь вечер в разговорах о мечах и современных нравах. В конце разговора «полировщик душ» заметил, глядя на меч Мусаши: «Если самурай правильно понимает, зачем ему нужен меч, тогда его меч становится совершенным. Всмотревшись в такой совершенный меч, легко различить священный свет, дух мира и спокойствия…»
Из задумчивости ронина вывел громкий возглас: кто-то на улице выкрикнул его имя.
— Миямото Мусаши! Я Мусо Гонносукэ! Вызываю вас на поединок!
Ронин резко обернулся и увидел у входа на постоялый двор, где они ночевали, рослого самурая, вооруженного, помимо мечей, еще и гладким деревянным шестом
— Учитель, он меня обманул! — с обидой, сквозь слезы, выкрикнул Йори. — Он сказал, что он ваш старый друг! И даже знал вашего отца!
— Не плачь, Йори, — спокойным и ровным голосом ответил Мусаши, внимательно наблюдая за самураем. — Беги, немедленно собирай вещи, мы уходим сейчас!
Ученик кивнул и мгновенно скрылся.
— Я действительно знал вашего отца, Мунисая, — доброжелательно подтвердил самурай с поклоном. — Более того, я сражался с ним, и он победил меня. Теперь же я хочу сразиться с вами: моя техника владения
— В таком случае, если вы сражались с моим отцом, считайте, что вы видели и мою технику, — беспечно пожав плечами, все так же спокойно ответил ронин. — Потерпели поражение тогда, потерпите его и сейчас. Я не вижу смысла в нашем поединке.
— Как «Миямото Мусаши»? — с замиранием воскликнул за спиной у ронина вернувшийся со статуэткой Каннон владелец столярной мастерской. — Вы и есть кенсей Мусаши?!
— Да, это мое имя, — слегка отстраненно ответил столяру ронин, не поворачиваясь к нему, а по-прежнему внимательно наблюдая за каждым движением Гонносукэ, шаг за шагом подбиравшегося все ближе, держа шест наперевес. — Еще раз повторяю вам: я не вижу смысла в нашем поединке!
— Я много лет упражнялся с
С последним словом Гонносукэ бросился в атаку, выбросив далеко вперед вибрирующий шест и пытаясь нанести им сильный удар противнику прямо в солнечное сплетение. Но за секунду до этого, Мусаши успел подхватить с полки столярной мастерской деревянный боккен и заготовку для лука. Отскочив в сторону, он молниеносно отбил шест боккеном, а заготовкой для лука, зажатой в правой руке, тут же нанес такой сокрушительный удар по голове нападавшего, что тот, мгновенно потеряв сознание, выронил шест и упал навзничь в уличную пыль. Поединок закончился в одно мгновенье.
Попрятавшиеся было прохожие и местные жители с любопытством стали высовывать головы из окон и дверей ближайших строений.
— Занесите его в дом, — распорядился Мусаши, обращаясь к совершенно растерявшемуся столяру. — Иначе на улице его ограбят. Он жив, просто потерял сознание. Скоро он очнется и будет вам признателен за то, что вы проявили о нем заботу.
— Миямото Мусаши! — продолжал ошеломленно бормотать «Хотэй», не двигаясь с места, — сам Миямото Мусаши!
— Вам придется зашлифовать след от удара шестом на этом боккене, — продолжил ронин, возвращая в мастерскую оба «орудия», что он позаимствовал с полки. — Приношу вам свои извинения!
— Нет, нет! — словно очнувшись, воскликнул столяр, — Я буду счастлив, если вы возьмете этот боккен от меня в подарок! У меня есть еще два дня, я успею изготовить другой! И я не возьму с вас никаких денег! Подумать только: сам Миямото Мусаши! И где?! В моей мастерской!
— Хорошо, — подумав, ответил Мусаши. — Тогда, к концу следующей луны я снова пройду здесь. К этой статуэтке Каннон, что вы держите в руках, я сделаю для вас статуэтку еще одного божества, и я уже знаю, какого!
С улыбкой кивнув на прощанье мастеру, он подошел к старухе и отдал ей обещанные деньги, — та согнулась в глубоком поклоне. Йори выскочил на улицу, держа в руках боккен и котомку с пожитками. Самурай и ученик быстро пошли по улице, торопясь уйти от места поединка как можно дальше, и уже не видели, как самурая, все еще бывшего без сознания, заносили в дом.
Они подходили к главной городской заставе Эдо, когда погруженный в свои мысли и молчавший всю дорогу Миямото Мусаши вдруг обратился к ученику с вопросом:
— Скажи, Йори, у тебя хорошая память?
— Да, учитель, — удивившись крайней серьезности его тона и немного оробев, ответил мальчуган. — А что?
— Ясукава Ясубей… Запомни это имя! Ясукава Ясубей!
Заключен ли в них злой дух или нет,
Этого мне знать не дано.
Но в реальности
Мечи Мурамаса — большая редкость,
Это я знаю точно!
Главный зал Додзё был пуст: тренировка еще не началась.
Привычно разувшись перед входом, Смолев прошел к стенду, где находились доспехи, стояла стойка с
Его привели интернетовские знакомые, сказали: «Стой здесь, у входа, мастер Фудзивара сейчас примет тебя». До начала тренировки оставалось еще минут двадцать.
Как раз, когда Алекс закончил изучать плакат над входом, гласивший: «Победа — это жизнь, поражение — это смерть», в стене длинного и мрачноватого зала открылась боковая дверца. Оттуда вышел маленький седой японец, приблизился к нему и поклонился, радушно улыбаясь. Алексу тогда ничего не оставалось, как тоже поклониться в ответ. Японец жестом пригласил его пройти, одобрительно коротко кивнув, глядя, как гость скидывает пропыленные кроссовки.
— Простите, я не говорю по-японски, — сказал тогда Смолев по-английски, — мне сказали, что здесь школа Кендо, у меня есть синай, и я хочу у вас учиться.
— Ничего страшного, — ответил японец на сносном английском языке, — расскажите о себе, почему вы решили практиковать Кендо?
В тот момент Алекс не смог быстро найти ответ на этот простой, казалось бы, вопрос.
Спроси он меня сейчас, подумал он вдруг, что бы я ответил?
Тогда, много лет назад, мастер сам пришел ему на помощь.
— Вы не знаете, что привело вас сюда. Но что-то привело вас, и вы хотели бы попробовать. Я правильно вас понимаю? — по-прежнему улыбаясь, спросил он.
— Да, — ответил Алекс, — спасибо! Простите, я не знаю, что еще сказать! Я давно не занимался спортом, было не до того…
— Не переживайте, — улыбка мастера казалось бесконечной, — тело быстро вспомнит и окрепнет. Не это главное. Дух и самосовершенствование — вот основная наша цель, познание себя и окружающего мира через боевое искусство. А основная цель Кендо — научить человека справляться с жизненными обстоятельствами без применения меча. Но достичь этого можно только через безупречную технику и изматывающие тренировки. Вы готовы к долгим тренировкам? Занятия потребуют времени, терпения, упорства и твердости духа… Если вы готовы — добро пожаловать!
Вот так Алекс и пришел в Кендо.
Смолев задумчиво взял со стенда синай — бамбуковый меч для тренировок. Да, он был очень похож на его первый синай. С того меча из бамбука все и началось.
Алекс помнил, как сперва все новички собрались в круг, и, сев рядом, мастер показал им синай и рассказал, из каких частей он состоит. Затем подошел его помощник, поклонился и занял место рядом с мастером. По команде сенсея помощник демонстрировал, как надо стоять и как сидеть, как нужно держать меч во время поклона, под каким углом следует делать поклон, а мастер комментировал все его движения.
Новичкам объяснили, куда надо смотреть, где должны быть руки, а где — лежать меч. Потом выучили хвату синая: левая рука снизу держит рукоять тремя пальцами, а правая — выше, сжимает ее легко, без напряжения. А вот и стойка: правая пятка на одной линии с большим пальцем левой ноги, ноги на ширине ступни, левая пятка всегда несколько приподнята от пола, а кончик бамбукового меча направлен в горло противнику. Потом попробовали передвижения: назад и вперед, влево и вправо, влево, вперед, вправо, назад…
Смолев усмехнулся: уже на второй тренировке он сломал свой первый синай. Сенсей, заметив, что он расстроен, подбодрил его тогда, сказав, что это от усердия и трудолюбия, и помощник выдал другой, пообещав починить старый. Новый синай оказался гораздо крупнее первого, намного тяжелее и с массивной рукоятью. Алекс помнит, как на первых порах было ужасно тяжело соблюдать стойку, правильно держать меч, расслаблять плечи и не спотыкаться о собственные ноги. В доспехах, которые выдал новичкам помощник, Алекс ощущал себя водолазом на суше. Первые несколько недель тренировок превратились тогда в сущий ад. Он чувствовал себя беспомощным, ни на что не способным, потным и бестолковым.
Прошли месяцы, прежде чем его стойка стала тверже, он смог держать правильно руки, особенно левую — по центру. Ноги, наконец, стали слушаться, и он научился шлепать правой ногой одновременно с нанесением удара мечом по цели. Алекс прекрасно помнит, как пятки вечно были сбиты в кровь, мышцы ныли, суставы трещали, ноющая боль в предплечьях была постоянной.
И Алекс не жалел себя. Казалось, что-то начало получаться.
Он помнит, как после десятой или одиннадцатой недели тренировок мастер Фудзивара-сенсей пригласил его после занятия поужинать в японский ресторанчик, что был тогда выше этажом. За рисом с сашими и жасминовым чаем мастер впервые и рассказал Алексу потрясающую историю про молодого самурая по имени Миямото Мусаши, которую Смолев запомнил на всю жизнь.
— Настоящее объединение Японии в Империю началось с приходом к власти сподвижника Нобунаги — великого Токугавы Иэясу в тысяча шестьсот третьем году, — говорил тогда Фудзивара-сенсей. — В детстве нашего самурая звали Бен-но-Суке. Когда ему было семь лет, его отец Мунисай — самурай и отличный фехтовальщик — погиб. Вскоре умерла и мать, ребенка взял на попечение его дядя, монах. Желая отомстить за гибель отца, парнишка тренировался с малых лет, рос сильным и задиристым. Первого своего противника он уложил в поединке, когда ему было всего тринадцать. И это был самурай из школы Синто-рю, искусно владевший мечом. Бен-но-Суке победил его, орудуя деревянной палкой. Просто проломив ему голову. Еще через три года он убивает другого известного бойца по имени Тадасима Акиме и, решив, что его подготовка достаточна, отправляется в свое «паломничество самурая».
— Что это такое — «паломничество самурая», мастер? — поинтересовался тогда Смолев.
— Это странствие, в котором самурай может находиться всю жизнь. Его еще называют «воинскими скитаниями». Тысячи самураев во все века бродили по Японии, сражаясь друг с другом и умирая в схватках. Это были ронины, как правило. Самураи, потерявшие хозяина, не служившие никому, кочевавшие по стране и вызывавшие на бой лучших бойцов из разных школ.
Наш молодой самурай тоже был таким ронином, но сперва он решил отомстить за отца и направился в Киото, где жила семья Йошиоки. Ему шел двадцать первый год. Первым он вызвал на бой главу семьи — Сейдзиро. Тот сражался настоящим мечом, а наш герой — деревянным — и победил. От стыда за поражение глава семьи отрезал свой узел на затылке — знак принадлежности к касте самураев. Затем была схватка со средним братом — Денсичиро, на которую наш воин легкомысленно опоздал. Но, появившись, всего за несколько секунд разделался с новым противником: его деревянный меч размозжил тому череп. Отстоять честь семьи вызвался сын Сейдзиро — молодой Хансичиро, которому не исполнилось еще и двадцати, но он уже был признан лучшим фехтовальщиком в семье. Он прибыл к месту дуэли в полном вооружении, окруженный слугами, и с твердым желанием разделаться с выскочкой. Но и это его не спасло. Бен-но-Суке зарубил его, орудуя двумя мечами, пробился сквозь толпу вооруженных телохранителей и скрылся в зарослях. Так его и не нашли. С тех пор его имя стало легендой. К тридцати годам он провел более шестидесяти серьезных схваток, как он сам пишет в своей книге, и стал практически непобедим. Я не буду в подробностях рассказывать вам обо всех его схватках: это заняло бы слишком много времени. Расскажу еще только об одной.
К этому моменту в чайнике настоялся жасминовый чай, японец разлил ароматную жидкость по чашкам, вернул чайник в керамическую подставку с горящей свечой и продолжил свой рассказ.
— Это, пожалуй, самая известная его схватка. Его звали Миямото Мусаши, по имени деревеньки, где он родился и вырос. И он был уже знаменит. Схватка произошла в тысяча шестьсот двенадцатом году в маленьком городке провинции Бунзен, где Мусаши вызвал на поединок лучшего фехтовальщика местного князя Тадаоке по имени Сасаки Кодзиро. Последний был знаменит тем, что разработал изумительную технику фехтования, названную «пируэт ласточки», вдохновленный движением ласточки в полете. Испросив и получив разрешение на поединок у князя, наш самурай через гонца условился о месте и времени схватки.
Поединок решили провести на небольшом островке, в нескольких милях от города утром следующего дня. К условленному времени явился только Кодзиро со своими секундантами. Прошло время, решили послать за нашим самураем в дом, где он пировал накануне. Разнесся слух, что, испугавшись филигранной техники Кодзиро, молодой самурай попросту сбежал. Но нет, его нашли, еле добудились. Сидя на циновке и ничего не понимая спросонья, он выпил воду из тазика для умывания и повязал себе на голову влажное полотенце. Потом поднялся, весь всклокоченный, сел в лодку и поплыл на остров. По дороге, пока его друг греб, он кое-как привел в порядок свою одежду, подвязав бумажными лентами рукава кимоно, выстрогал нечто вроде меча из запасного весла. Закончив строгать, он улегся и всю дорогу до острова проспал.
Когда лодка коснулась берега, он выскочил из нее, размахивая грубо оструганным веслом, поразив своим видом всех присутствовавших там людей. И снова поединок занял несколько мгновений. Сасаки Кодзиро стремительно атаковал, Мусаши скользнул в сторону и опустил весло на череп врага. Все было кончено. В падении меч Кодзиро разрубил широкий пояс Мусаши, и с того свалились штаны. Вот так, сверкая голым задом, он и направился обратно к лодке, предварительно театрально поклонившись онемевшим от изумления секундантам.
Мастер негромко и весело посмеялся, покачивая головой.
— После этого боя Мусаши навсегда отказался от использования настоящих мечей в индивидуальных схватках. Отныне он применял исключительно деревянные…
Сейчас, стоя в пустом зале Додзё и держа в руках бамбуковый меч, спустя почти полтора десятка лет после этого разговора, Смолев прекрасно понимал, что исход поединка зависит не столько от меча, сколько от того, кто держит его в руках. И все-таки, загадка, которую задал Тишкин, не давала ему покоя.
Он вернул синай на место и подошел к окну, что выходило в маленький дворик, заросший липами.
Имя мастера Масамунэ было ему известно. Более того, он во всех деталях помнил день, когда впервые прикоснулся к фамильному мечу клана Фудзивара, изготовленному этим легендарным кузнецом.
Алекс прикрыл глаза и снова, будто наяву, увидел, как тогда медленно потянул меч из ножен, вначале обнажив его до половины, а потом и полностью; было видно, что он острее бритвы. Полированная поверхность лезвия напоминала темный бархат. Древний клинок заворожил его хамоном — волнистым рисунком вдоль режущей кромки. Свет ламп переливался по слегка изогнутому лезвию, рождая холодное мерцание: казалось, что клинок покрыт тонким слоем прозрачного льда.
Меч был увесист, но не слишком. Рукоять, обтянутая кожей ската и оплетенная шелковым шнуром, была удобной, и рука не скользила. Искусство древних кузнецов потрясло в тот момент Алекса до глубины души.
Уже позже, изучая этот вопрос, он читал о том, как японские мастера-оружейники методом бесчисленных проб и ошибок еще в глубокой древности сумели добиться того, что лезвие меча и обладало нужной остротой, и в то же время не становилось хрупким. Достигали они этого, сплавляя бесчисленное множество раз в одном полотне различные сорта стали, отличающиеся содержанием углерода. Откованную пластину перерубали зубилом на части, складывали пополам и снова отковывали — и так много дней подряд. Только кузнец работал с мечом более шестидесяти дней! В результате структура меча становилась многослойной и состояла из тысяч пластинчатых слоев. Каждая часть меча закаливалась по-особому, для чего перед закалкой на меч наносился слой глины различной толщины.
От кузнеца меч попадал к полировщику, который использовал десятки различных точильных камней, куски кожи, и, наконец, подушечки собственных пальцев… Ножны тоже были произведением искусства. Традиционно в течение столетий они изготавливались из дерева магнолии, прочной и защищающей лезвие от окисления. Ножны делались из двух симметричных половинок, скрепленных рисовым клеем. Меч настоящего мастера всегда входил в ножны с усилием, но это была иллюзия — внутри ножен его полотно нигде не соприкасалось с деревом.
Он прекрасно помнит этот меч Масамунэ. Это был великолепный меч. Само совершенство!
— Смолев-сан! — услышал он за спиной знакомый негромкий, слегка словно надтреснутый голос, говоривший по-английски, и очнулся от воспоминаний. — Почему вы еще не одеты к поединку?
За спиной Алекса стоял, широко улыбаясь, Фудзивара-сенсей. Маленький, худой и совершенно седой японец низко поклонился Смолеву, Алекс традиционно поклонился в ответ, после чего не выдержал и крепко обнял старика.
— Боюсь, что я не готов к поединку, сенсей, — виновато ответил Алекс, отстранившись. — Я давно не тренировался.
— Кендо — это не тренировки и не соревнования, даже не поединки! — укоризненно покачал головой мастер Фудзивара. — Я много лет говорю вам одно и то же: смысл Кендо в самом Кендо! Это Путь самосовершенствования длиною в жизнь. Я иду по нему вот уже шестьдесят семь лет! Это бесконечное путешествие без пункта назначения. Мы все идем по этому Пути, как шли тысячи воинов с незапамятных времен до нас, преодолевая себя и совершенствуя свой дух. Воин обязательно поймет это, когда найдет свой Путь. Со временем. У каждого впереди много истин, которые придется усвоить, но, прежде чем воин подойдет вплотную к их пониманию, его техника должна стать безупречной. Для этого нужны ежедневные занятия!
— Я помню, мастер, — снова склонился в глубоком поклоне Смолев. — «Тренируйся тщательнее!» — говорил кенсей Мусаши. Я поэтому и пришел. У меня важное дело к вам, мастер! Я переехал из Петербурга в Грецию, на остров Наксос. У меня все в порядке. Но мне не хватает Кендо. Прошу вас помочь мне открыть на острове Додзё, если моя просьба вас не очень обременит. Приглашаю вас поехать со мной на месяц-два, чтобы открыть школу боевых искусств и преподавать в ней! Рыжая Соня тоже со мной, она готова стать инструктором в школе, которую мы откроем.
— Я подумаю над вашим предложением, — со сдержанным достоинством ответил Фудзивара-сенсей, но по его загоревшимся радостью глазам Алекс понял, что неожиданное предложение крайне обрадовало старого японца, посвятившего всю свою жизнь древнему боевому искусству.
— Спасибо, мастер! — с благодарностью произнес Смолев, поклонившись. — Еще вопрос, что вы могли бы мне рассказать про мечи двух знаменитых кузнецов: Масамунэ и Мурамаса? В чем различие между двумя школами?
— Здесь скоро начнется занятие, — после краткого раздумья ответил ему японец, указывая на спортсменов, что начинали собираться в зале. — Давайте пройдем в другой зал, выпьем чаю и поговорим. Это долгий разговор!
Вернувшись поздно вечером в дом под Зеленогорском, что достался ему по завещанию профессора Смирнова, Смолев попытался систематизировать услышанную от японца информацию.
Итак, школы Масамунэ и Мурамаса отстают друг от друга на несколько столетий. Масамунэ и его «великолепная десятка» учеников во главе с Садамунэ — это четырнадцатый век. А Мурамаса и его школа — это век шестнадцатый. Поэтому два великих мастера — основатели школ — никогда не могли встречаться, хотя их ученики с шестнадцатого века и жили бок о бок. Говоря о клинках Мурамаса, мастер Фудзивара рассказал о том, как можно отличить его клинки от работы других мастеров.
В японских книгах по оружейному искусству, которые были написаны после жизни Мурамаса, утверждается, что мечи его школы больше похожи на традицию Мино, а не Масамунэ. Но на самом деле мечи сочетают в себе характеристики и той, и другой традиции. Особенности этих мечей были таковы: клинок был более широким и тонким, линия
— Но это все технические моменты, — покачал головой Фудзивара-сенсей. — Есть и другие признаки, но это не так важно. Важнее другое.
Оказалось, что мечи Мурамаса подвергались гонениям, и это единственный уникальный случай за всю историю холодного оружия! Считалось, что клинки Мурамаса — и это документально подтверждено — приносили несчастья членам клана Токугава Ияэсу, объединителя раздробленной феодальной Японии. Известно, что его дед и отец погибли от такого клинка. Даже сам Ияэсу по неосторожности был случайно ранен мечом Мурамаса! Когда его сын был приговорен к совершению
Примеру Токугавы Ияэсу последовали многие из его слуг и приближенных. Но также многие самураи, рискуя жизнью, нарушали запрет Токугавы и прятали легендарные клинки, стирали с них подписи мастера, даже выбивали чужие имена. Поскольку многие годы эти мечи были подвержены гонениям и уничтожались — их почти не осталось. В музеях мира представлено всего четыре меча этой династии, и, похоже, что меч, на который упала витрина в музее, — один из них.
Сильно, подумал Смолев, могу понять чувства Тишкина. Да и за музей обидно! Многое рассказал ему сегодня мастер Фудзивара. Но разгадать загадку не помог. Сказал: «Вы сами все поймете. Со временем!»
Уже позднее вечером Алекс долго ворочался в кровати, пытаясь разгадать тайну, но так ничего и не придумав, заснул. Его сны в эту ночь были беспокойными. Ему снилось, что это он везет клинки в Грецию вместо Тишкина и очень переживает, поскольку не может отличить один клинок от другого.
Не делай ничего бесполезного.
После ухода Смолева, Тишкин еще какое-то время задумчиво цедил из кружки чай, подливая себе небольшими порциями в кружку дымящийся напиток из старого китайского термоса с ярко-розовым цветком сливы на голубом боку.
Затем, в очередной раз нетерпеливо взглянув на часы, как человек, который чего-то ждет и никак не может дождаться, он со вздохом встал, открыл шкаф, стоявший в углу его кабинета, достал с верхней полки несколько каталогов, глянцевые выставочные буклеты, две папки с документами и большой черный конверт из плотной бумаги, в котором оказалась толстая пачка фотографий.
Разложив материалы на столе, Тишкин с головой погрузился в работу. Пользуясь большой лупой с пятикратным увеличением на лакированной деревянной ручке, он, низко склонившись над столом, подолгу рассматривал фотографии клинков, обращая внимание на мельчайшие детали и бормоча при этом себе под нос что-то невнятное. Исследовав очередной снимок и перевернув фото, он делал на оборотной стороне карточки только ему понятную пометку карандашом, прописывая дополнительно дату и время. После чего фотоснимок уходил обратно в большой черный конверт, и наступала очередь следующего. Время от времени, отложив лупу, Сергей Иванович брался за шариковую ручку и четким каллиграфическим почерком записывал что-то в блокнот, потом опять упорно листал иллюстрированные каталоги, просматривал выставочные буклеты, находил нужные страницы и снова делал записи и пометки, порой зачеркивая предыдущие.
Так он проработал два часа, время от времени беря новую сигарету и докуривая ее до половины. После чего он аккуратно ее тушил, оставляя на потом. Во время таких перекуров Тишкин проверял папку входящих сообщений своей электронной почты, видимо, ожидая какого-то важного письма. Отсутствие его, судя по всему, заставляло Сергея Ивановича сильно нервничать.
Разобравшись с толстой пачкой снимков из черного конверта, эксперт сложил все фото обратно, свернул конверт вдвое и перетянул получившийся пакет толстой резинкой. Потом, достав из кармана связку ключей на длинной цепочке, выбрал нужный, отпер и выдвинул ящик стола. Там одиноко лежал еще один черный конверт формата А4.
Только Тишкин достал второй конверт, положил его на стол и задвинул ящик, как в правом нижнем углу компьютерного монитора мелькнуло уведомление о полученном новом электронном письме. Заметив его, эксперт быстро открыл почту и впился глазами в текст. Письмо было на английском языке. Прочитав его несколько раз, он нервно потер вдруг вспотевший лоб и сорвался с места, подскочил к шкафу и взял с нижней полки англо-русский словарь, видимо, не будучи до конца уверенным в своих знаниях иностранного языка. Электронным переводчикам Сергей Иванович, похоже, не доверял и предпочитал работать с текстом по старинке. То и дело сверяясь со словарем, он полностью разобрался в полученном документе, в русском варианте гласившем:
Подписи в загадочном письме не было, но, судя по всему, Тишкина это не смутило: видимо, он хорошо знал своего корреспондента. После того как Тишкин несколько раз перечитал письмо, его настроение заметно улучшилось: он даже стал весело насвистывать какую-то мелодию.
Насвистывая и радостно потирая руки, он взял стремянку, прислоненную к стене у шкафа, разложил ее и ловко взобрался на верхнюю ступеньку, откуда смог, опасно балансируя, дотянуться до самой верхней полки антресолей, шедших по периметру всего потолка мастерской.
Достав с верхней полки продолговатый предмет, больше похожий на тубус или твердый футляр, он медленно и осторожно спустился со стремянки на пол, держа тубус под мышкой. Он расстелил на столе кусок чистой шелковой материи, надел белоснежные матерчатые перчатки и лишь только затем раскрыл футляр, достал клинок и бережно выложил его на шелк. После чего отступил на шаг назад и замер.
Это был голый клинок самурайского меча — катаны. Лишь клинок: ни рукоятки, ни цубы, ни ножен. Только одна холодная, матово мерцающая сталь. Судя по тому, как клинок отливал совершенным блеском, он совсем недавно был отполирован. Внимательно присмотревшись, можно было увидеть, что хвостовик катаны девственно чист: ни клейма мастера, ни подписи, ни гравировки. Тишкин долго стоял и смотрел на меч, но казалось, что он размышляет о чем-то другом, очень важном для себя.
Еще час Сергей Иванович провел, рассматривая фотографии клинков из второго черного конверта и параллельно исследуя клинок миллиметр за миллиметром со знакомой уже лупой в руке. Закончив работу, он кивнул головой, словно окончательно убеждая себя в чем-то, и снова погрузился в размышления.
Из состояния задумчивости его вывел телефонный звонок. Звонил Смолев. Тишкин быстро подошел к окну, взобрался на подоконник и прислонил голову почти вплотную к раме: здесь сотовая связь была более устойчивой.
— Да, Саша, да, — почти прокричал он в трубку. — Да, слушаю тебя внимательно! Что?.. Все решили?! Как, уже?.. Да что ты говоришь! Большое… Нет! Огромное, просто громаднейшее тебе спасибо! И ему, разумеется! Но тебе — в первую очередь! Конечно увидимся! Я приеду и позвоню! Обнимаю тебя! Что? А, понял, ловлю смс с адресом! Непременно, сейчас же все отправлю, да, да! Все документы и сканы, все отправлю!..
Получив через пару минут от Смолева смс, Тишкин быстро открыл сейф, достал пачку документов, среди которых был и его загранпаспорт, снова сел за клавиатуру и начал печатать письмо, то и дело сверяясь то с одним документом, то с другим, то с русско-английским словарем. В качестве файлов к письму он приложил заполненную анкету на греческую визу, сканы документов, перечень предметов будущей экспозиции с подробным описанием и фотографиями.
Ему пришлось потрудиться, но через полчаса работы письмо было готово. В строке «Тема письма» он, подумав, впечатал несколько слов: «Генералу Интерпола Виктору Манну лично от эксперта С. И. Тишкина. Документация по музейной экспозиции».
Дальше он повел себя странно: вместо того, чтобы тут же нажать на кнопку «Отправить», зачем-то сперва полез в небольшой холодильник, достал уже початую бутылку «Столичной», налил водки на три пальца в граненый стакан, предварительно дунув в него как следует и протерев от пыли носовым платком. Поставил напиток на деревянный верстак и убрал бутылку в холодильник, затем снова взял стакан в руку, долго и мрачно смотрел на него, словно собираясь с духом. Пробормотав себе под нос какое-то пожелание, залпом выпил, дернул кадыком и поморщился, едва сдержавшись, чтобы не закашляться.
Отдышавшись, снова вернулся за рабочий стол к компьютеру, навел курсор на кнопку «Отправить» и кликнул по ней мышкой. Какое-то время Тишкин сидел, глядя на экран, на котором светилась надпись: «Ваше письмо отправлено», потом вдруг взглянул на часы и засуетился, словно о чем-то вспомнив: быстро убрал документы в сейф, катану — в тубус и обратно на антресоли, запер все шкафы и ящики стола, сложил и убрал к стене стремянку, напоследок оглядел воспаленными газами мастерскую, погасил свет в комнате, вышел и закрыл дверь, трижды повернув ключ в замке.
Еще какое-то время в музейном коридоре раздавались его торопливые шаги, гулко отражаясь от старых стен, но сразу затихли, как только он повернул за угол.
Аромат хризантем…
В капищах древней Нары
Темные статуи Будд.
«Когда спрашивают: „В чём подлинный смысл закона Будды?“, прежде, чем вопрос перестанет звучать, нужно ответить: одинокая ветка цветущей сливы или кипарис во дворе», — неторопливо размышлял буддийский монах средних лет, расположившийся на отдых на самом краю бамбукового леса Сагано на окраине имперской столицы Хэйан-кё, что в переводе с японского означало «мир и спокойствие».
Монаха звали Такуан Сохо. Он сидел, скрестив босые ноги, на циновке, расстеленной у дороги. Нехитрый дорожный скарб странствующего монаха лежал рядом. Прежде, чем он отведает
На дворе стоял ноябрь. В стране Ниппон это время называли «
Такуан Сохо, странствующий буддийский монах, поэт и каллиграф, совершал очередное паломничество в храм Тофуку-дзи, знаменитый своими кленами каэда, особенно прекрасными в середине ноября. Храм лежал к юго-востоку от имперской столицы, до него было еще полдня пути. Но время есть. У него есть все время этого мира. И одновременно у него нет ничего. И его самого нет. Есть Пустота. Однажды осознав это, он давно уже никуда не торопился.
Монах неспешно достал все необходимое для письма и, аккуратно окунув кисточку в баночку с черной тушью, вывел на бумаге несколько размашистых иероглифов. Он сидел, привычно поджав под себя ноги, на потрепанной тростниковой циновке, полуприкрыв глаза и прислушиваясь к внутреннему голосу Будды, говорившему в нем — надо только уметь слушать! Только достигшие просветления понимают, что будды и люди — единое целое! Потом склонялся над свитком и наносил еще несколько иероглифов на рисовую бумагу.
Свиток почти закончился. Еще осталось место всего для нескольких иероглифов. Он задумался над последними словами письма. Мусаши задал ему вопрос и терпеливо ждет ответа. Что ж, ответ мастеру клинка может быть только один. Кисточка снова погрузилась в баночку с тушью и вывела:
Шел 17-й год
Монах прикрыл глаза и перебрал в памяти важнейшие события этих лет.
Великий
И хотя девизом его правления было: «Империей правит сила!», хитрости Нобунаге было тоже не занимать: он часто использовал заложников, даже из числа собственных родственников и близких своих военачальников, выдавал своих детей за детей врагов с целью шпионажа, содержал целую армию разведчиков и наемных убийц-
Кстати сказать, заложниками ради власти он был готов пожертвовать в любой момент. Чужая человеческая жизнь для него ничего не стоила. Так умерла мать Акэти Мицухидэ — его ближайшего сподвижника, который прошел, верно служа ему, все войны Сэнгоку Дзидай. Мицухидэ честно и доблестно дрался за Нобунагу и во время осады замка Сакамото, и в битве при Яками, и в сражении на горе Хиэй. Но его мать это не спасло: как только Нобунага решил, что нарушить обещание ему выгодно, он его нарушил, — и заложников безжалостно казнили.
Впрочем, говорят, что это была лишь одна из причин, почему Акэти Мицухидэ решил свести с ним счеты. Нобунага также отобрал у него две провинции Тамба и Оми и передал их в собственность своему младшему сыну — Нобутаке. Взамен Акэти были обещаны две новые провинции — Идзумо и Ивами на северо-западе Хонсю, но их ещё надо было завоевать! Да еще ходили слухи о том, как во время пира захмелевший от выпитого саке и развеселившийся Нобунага прилюдно в такт музыке постукивал веером по лысой голове своего военачальника…
Монах улыбнулся и покачал головой. Нет, скорее причина была иной — тщательно спланированный переворот с целью захвата власти. Мицухидэ договорился с Тоетоми Хидэеси свергнуть Нобунагу. Хидэеси сперва согласился поддержать план восстания, а после того, как застигнутый врасплох во время чайной церемонии в Эдо, Нобунага совершил
Толковали, что в этой шахматной партии хитроумный Хидэеси переиграл всех, чужими руками расчистив себе путь к власти и не запятнав своей репутации.
Злосчастный Мицухидэ объявил себя сёгуном, но пробыл им меньше двух недель, получив прозвище
Такуан снова покачал головой. И здесь он не верил официальной версии. Такая показательная позорная смерть была на руку новому сёгуну Тоетоми — в назидание тем, кто осмелится поднять руку на преемника великого Нобунаги. Вероятнее всего, что он таким образом намекал тому же Токугаве Ияэсу, своему соратнику и самому влиятельному даймё, и последний хорошо понял намек и ни разу при жизни нового владыки Японии не выступил открыто против его власти. Скорее, в облике крестьянина восставшего даймё выследил и убил по заказу Хидэеси кто-то из тех самых синоби, что быстро перешли на службу к новому хозяину…
То, как быстро и решительно действовал Тоетоми Хидэеси во время этого мятежа, убедительно говорило о том, что он все знал и был к нему готов. Чтобы упрочить свою власть в поколениях, он заставил Токугаву присягнуть на верность своему сыну Хидэёри.
Токугава с легкостью принял присягу и с такой же легкостью первое, что сделал после смерти «великого канцлера», — поднял восстание против его сына. Видимо, синоби он больше не боялся. Или к тому времени уже успел их перекупить и активно пользовался их услугами, ведь по договору ему достались провинции Синано и Каи, в недрах которых находился огромный запас золота. Ему было чем заплатить синоби!
И грянула битва при Сэкигахаре. С одной стороны сторонники и вассалы Тоетоми Хидэёри — наследника сёгуната, с другой — войска Токугавы Ияэсу, столько лет терпеливо копившего силы и ждавшего своего часа. Миямото Мусаши тоже участвовал в этой битве на стороне проигравших. С тех пор он и стал ронином.
После победы в битве при Сэкигахаре оказалось, что Токугава Ияэсу обладает не только талантом терпения, но и управления страной. Весь жизненный уклад подвергся переосмыслению и был жестко упорядочен, даже в бытовых мелочах. Теперь общество жестко делилось на четыре сословия: самураи, люди искусства, люди торговли и крестьяне. Каждому сословию был вменен свой кодекс поведения, и нарушение его жестоко каралось — вплоть до смертной казни. Жители были прикреплены к храмам, на которые легла обязанность контролировать их поведение, пресекать волнения и заниматься доносительством. Многие монахи покинули храмы, уйдя в многолетнее паломничество по храмам
Монах Такуан Сохо вздохнул и достал из дорожной сумы рисовые лепешки
Из-за поворота дороги, у которой он устроил привал, послышался быстрый топот лошадиных копыт, и через мгновение оттуда вылетели три вооруженных всадника. Самураи в полном вооружении? Здесь, на краю Сагано — священного бамбукового леса? Монаха Такуана Сохо сложно было смутить, но все же он удивился, прикрыл еду чистой тряпицей от пыли и спрятал палочки в рукав.
Самураи подскакали ближе и остановились рядом с сидящим на земле монахом. На рукавах воинов и на их лошадях Такуан заметил значки клана самого Дайтоку-тайкун Токугава Хидэтада — старшего сына великого сёгуна. Командир отдал приказ двум другим. Те, немедленно откликнувшись «хай!», поскакали дальше. Самурай спешился и, ведя лошадь в поводу, с почтением подошел к буддийскому монаху. Лошадь была в мыле, клочья пены падали с ее морды на землю, дико косящие глаза налились кровью, она хрипела, а бока ходили ходуном.
Давно скачет, отстраненно подумал Такуан, не один час. Лошадь, пожалуй, погибла.
Продолжая сидеть на земле в позе Будды, монах спокойно и без малейшего трепета посмотрел в лицо самураю.
— Меня зовут Матаэмон-но-дзё Мунэнори из Ягю. Я старший учитель фехтования в школе Токугава Хидэтада! — склонившись в традиционном поклоне, низким гортанным голосом произнес самурай и поинтересовался: — Могу я узнать, с кем имею честь разговаривать?
Известное имя, подумал монах Такуан, ничуть не спеша с ответом. Мастер меча, эксперт по клинкам! Один из лучших фехтовальщиков клана Токугава — здесь!? В бамбуковом лесу? Так далеко от Додзё и замка своего господина?
Самурай терпеливо ждал.
В вежливости и терпении ему не откажешь, заметил про себя монах.
— Я странствующий монах Такуан Сохо. Иду в храм Тофуку-дзи созерцать момидзи, — благожелательно ответил он, склонив в легком поклоне гладко выбритую голову. — Мой путь лежит от древних храмов Нары Тодай-дзи и Кофуку-дзи.
— Счастлив, что судьба свела меня на дороге с самим Такуаном Сохо, автором «Тайного писания о непоколебимой мудрости»! Это большая честь! — радостно воскликнул самурай, снова низко кланяясь. — Но я считал, что вы занимаете должность настоятеля храма Дайтоку-дзи!
— Я покинул эту должность добровольно четыре года назад! — пояснил монах. — С тех пор я нахожусь в странствиях. Чем я могу быть полезен первому фехтовальщику клана Токугава?
— Мы преследуем преступников, посмевших противиться воле самого великого сёгуна! — пояснил самурай сурово. — Это бывшие вассалы преступника, поднявшего мятеж несколько лет назад — Исида Мицунари!
— В чем же они провинились? — поинтересовался монах больше из вежливости, нежели действительно желая выяснить их вину.
— Такой просвещенный человек как вы не может не знать, что школа кузнецов Сэнго Мурамаса кует превосходные мечи, достойные самого сёгуна! Эти мечи грозят опасностью сегодня клану Токугава!
— Конечно, я знаю эту школу и качество их клинков, — все так же неспешно кивнул Такуан, решив, что последняя фраза самурая — лишь поэтическая метафора. — Мне казалось, что власть Токугава уже настолько незыблема, что никакие волнения и бунты ничего не изменят! И при чем здесь мечи Мурамаса? Насколько мне известно, они настолько дороги, что простой самурай никогда не сможет их себе позволить! Тем более сложно представить даже хотя бы небольшой отряд самураев, вооруженный этими клинками! Это совершенно невозможно!
— Увы! Эти клинки угрожают клану сами по себе! В них заключен злой и кровожадный дух войны! Они жаждут крови семьи Токугава! Тому уже есть немало примеров! — с чувством произнес самурай и снова поклонился, словно извиняясь за сказанное.
Монах внимательно посмотрел в лицо воина, стоявшего перед ним. Оно было непроницаемо. Такуан некоторое время молчал. Он много повидал на своем веку. Беспощадно преследовать своих врагов — в этом Токугаве Ияэсу не было равных, разве что сам Ода Набунага справлялся с этим не хуже, хоть и погиб, загнанный в угол предавшим его даймё. Но преследовать клинки? Клинки?! Да еще такого мастера как Мурамаса! Все его мечи — произведение искусства, олицетворение самого духа Бусидо!
Но ни словом, ни жестом странствующий монах не показал своего недоумения. Дела сёгуна его не касались. У каждого свой Путь…
— Сёгун отдал приказ: собрать и уничтожить все мечи школы Сэнго Мурамаса, чтобы злой дух, который живет в них, никогда не смог повредить правлению клана Токугава! — проговорил самурай, отводя глаза от проницательного взгляда буддийского монаха. — Мы преследовали вассалов Мицунари, которые скрыли несколько таких клинков. Из пяти клинков, что они хранили, как донесли нам, мы смогли найти только четыре. Пятый —
— Что будет с вассалами Мицунари? — безмятежно поинтересовался монах, уже заранее зная ответ.
— Сёгун приказал им всем совершить
— Я никого не видел, — опережая вопрос самурая, ответил монах, покачав головой и прикрыв глаза. — Я сижу здесь с полудня. Вы — первые, кто прошел мимо меня по дороге за это время.
— Благодарю вас и желаю успешного завершения вашего паломничества! — проговорил Мунэнори, заметив, что его спутники медленно возвращаются обратно с пустыми руками. — Возможно, мы свернули на другую дорогу. Не будем мешать вашим молитвам и созерцанию!
И самураи спешно покинули монаха, продолжавшего задумчиво сидеть на своей старой циновке из тростника.
Вот о чем стоило написать Миямото Мусаши, подумал он. Как сёгун при отсутствии других врагов записал в свои недруги клинки целой школы кузнецов! Впрочем, его друг предпочитал мечи другого легендарного оружейника — Масамунэ. Этот меч был всегда с ним, хотя в реальных схватках Мусаши уже давно использовал лишь деревянные боккены.
У каждого свой Путь, улыбнулся и покачал головой Такуан Сохо и, ловко ухватив деревянными палочками шарик норимаки, отправил его в рот. Помедлив, он дополнил пищу кусочком маринованной редьки. Он жевал медленно, закрыв глаза, всем своим видом являя спокойствие и безмятежность, словно и не было недавно никакого разговора.
Еще через час он уже медленно шел по дороге, любуясь высокими и тонкими деревьями бамбука. В вышине их зеленые пышные кроны смыкались, и в лесу царила тенистая прохлада.
Немногие знают, размышлял Такуан, что семя бамбука, посаженное в почву, далеко не сразу даст всходы. Почти несколько месяцев или даже лет прорастает семя бамбука, и сначала он растет вниз — формирует корень, а лишь потом — всего за шесть недель — вверх, на высоту до десяти
Внезапно он услышал громкий стон чуть в стороне от дороги, в небольшой лощине. Подойдя поближе, монах увидел молодого самурая, сидевшего прислонившись спиной к стволу бамбука. Камень скрывал его от взгляда проезжавших мимо. Его кимоно и
— Накано Мокуносукэ из клана Мицунари, я полагаю? — произнес Такуан своим обычным благожелательным тоном.
— Да, господин! — удивленно ответил раненый. Насторожившись, он снова подтянул вакидзаси к себе поближе.
Очевидно, у него было пробито плечо. Истечет кровью и умрет, подумал Такуан. Я не могу этого допустить. Буддийский монах должен заботиться о больных и страждущих, попавшихся ему на пути. Он показал обе руки раненому, чтобы успокоить его.
— Я безоружен. Мне сказали о вас люди из клана Токугава. Они вас ищут. Не беспокойтесь, я не донесу на вас! Я перевяжу вам плечо и пойду своей дорогой, — сказав это, монах достал из дорожной сумы кусок хлопчатобумажной ткани и разорвал ее на длинные полосы. Затем он собрал зеленые листья травы, что останавливала кровотечение, и перевязал раненого.
— Я все равно умру, — сказал ему молодой самурай. — Сегодня вся моя семья на закате совершит сэппуку по приказу Токугавы. И если я не могу быть рядом с ними по приказу моего отца и господина, то я все равно исполнен решимости совершить
— Это и есть вакидзаси Мурамаса? — кивнул без интереса монах на лежащий рядом меч. — Ясно. Нет, я не стану брать этот меч. Это ваш Путь. Вы взяли этот меч и вы сами должны решить, что с ним делать! Самурай сам решает, зачем ему меч! Рана ваша не опасна. Просто вы потеряли много сил. Я остановил кровь, оставлю вам еды и питья. К утру вы почувствуете себя лучше и сможете завтра к вечеру сами добраться до храма. Если останетесь здесь дольше — вас найдут. Не буду отговаривать вас от вашего решения, но прежде вам надлежит выполнить долг перед господином. Прощайте!
Монах положил рядом с раненым свою фляжку из тыквы с остатками воды и пару последних рисовых лепешек моти и, выйдя снова на дорогу, медленно направился в сторону храма, где ждали его целые рощи прекрасных кленов каэда.
Он шагал босиком по пыльной дороге и улыбался, предвкушая наслаждение, которое его ждет, повторяя про себя старую поговорку: «Человек жив до тех пор, пока способен созерцать момидзи!»
Людей с острым умом следует искать
среди тех, кто склонен думать.
— Саша, ты меня слышишь? — низкий голос Виктора Манна, главы Бюро Интерпола в Греции, звучал напряженно. Судя по шуму в трубке, он снова был где-то на выезде. — Слышишь меня, говорю? В общем, так: у нас здесь убийство! По телефону ничего говорить не буду. Хочу, чтобы ты сперва посмотрел на все своими глазами. Собирайся срочно! Да, вот еще что: Фудзивара-сенсей сейчас у тебя?
— Они с Рыжей уехали в клуб: смотреть помещение для Додзё… Мы же открываемся через неделю! Они должны принять оборудование, что вчера доставили. Что там у тебя случилось? Я-то тебе зачем? И при чем здесь Фудзивара? Он всего три дня как прилетел, — удивленно произнес Смолев, сидя в своем кабинете на хозяйской половине виллы «Афродита».
После возвращения из Петербурга островные хлопоты поглотили его совершенно. Слава Богу, что Рыжая Соня, его новая управляющая, моментально вошла в курс дела и, быстро наладив отношения с персоналом, взяла на себя большую часть текущих организационных вопросов, освободив Алекса от оперативного управления виллой и ее работниками. С Катериной они сразу подружились, повар Петрос просто бесповоротно влюбился с первого взгляда на статную рыжеволосую славянку с зелеными кошачьими глазами. Хорошо, что хоть это не повлияло на его профессиональные качества. Но стоило управляющей появиться на ресторанной террасе, как Петрос сам выносил блюда, приготовленные им лично для нее, и радостно улыбался, глядя на молодую женщину влюбленными глазами, давая обильную пищу для веселых пересудов среди женского персонала.
Самому Смолеву тоже было чем заняться. Последние три дня он провел за письменным столом, почти не поднимая головы — работая над проектом госпиталя, куратором которого его назначил Благотворительный Фонд Карлоса и Долорес Мойя. Разбирал заявки от архитекторов, писал письма в местный комитет по землепользованию, верстал бюджет на первый год. Работы было непочатый край!
Особенно его расстраивало отсутствие толкового архитектора, способного на месте учесть особенности островного рельефа и сделать проект, который бы отвечал всем требованиям. Все проектные конторы присылали в лучшем случае стандартные коммерческие предложения или отписывались в том духе, что «любой каприз за ваши деньги», при этом не давая никаких расчетов и даже ориентировочных сроков. Подобный подход его не устраивал: транжирить впустую деньги Фонда он не собирался.
А еще он хотел найти повод, чтобы переговорить со Стефанией. Кандидатура толкового архитектора, способного реализовать проект, казалась ему вполне подходящим поводом. Но, как назло, ни одного толкового ему пока не попадалось.
Смолев уже собирался встать из-за стола, чтобы наконец-то пообедать — Катерина прибегала уже трижды, уморительно изображая расстроенного Петроса, который сегодня был как никогда на высоте с тушеной пряной ягнятиной в горшочках и печеными осьминогами — как тут его и застал тревожный телефонный звонок из Афин.
— Витя, а я тебе точно нужен? — уточнил он в смутной надежде, что необходимость в его визите не так уж и велика. — У меня на острове дел невпроворот! Додзё надо открывать! Виллой надо заниматься! На участок под виноградник уже месяц выехать не могу; хорошо, что там Димитрос меня подстраховывает. Лодка отремонтирована, надо спускать на воду! Госпиталь тоже ждать не будет: в этом году надо все утвердить и начать строительство. Лучше подскажи толкового архитектора! Ты меня на каждое убийство будешь вызывать? Смотри, весь бюджет Бюро спустишь на транспортные расходы и премиальные!
— Ничего, Саша, бюджет Бюро выдержит, — мрачно пробасил Манн, впервые за много лет к удивлению Алекса не поддержав шутливого тона. — Дело уж больно сложное. Придется тебе повременить со спуском лодки. Да и со всем остальным тоже. Первый раз за всю карьеру я не знаю, за что хвататься. В мистику я не верю, но как иначе объяснить — пока не пойму. А давят на меня со всех сторон! С утра уже вызывали на ковер к министру. Они стараются как-то сдержать газетчиков, но слухи уже гуляют. Общественное мнение бурлит. Только паники нам не хватало в туристический сезон! Музей закрыт для посетителей впервые за сорок лет! Персонал под колпаком. Так долго продолжаться не может. У меня на все — неделя!
Смолев почувствовал, что случилось и в самом деле что-то серьезное.
— Тебе все равно сюда придется приехать, — продолжил генерал Интерпола. — Тишкин Сергей Иванович — твой знакомый? Которому мы еще документы делали на въезд? Так что, друг мой ситный, ты нужен в любом случае. Хотя бы формально как свидетель.
— Что? — у Смолева вдруг резко перехватило горло. — Серега?.. Что с ним?..
— Ну, лишнего пока не думай! Он пропал. Это пока все, что мы знаем. При очень странных обстоятельствах. Убит смотритель музея. Исчезли ценные экспонаты. Все, больше ничего не скажу. Все на месте увидишь. Мне нужно твое свежее восприятие. И еще — нужен Фудзивара! Хочу ему кино показать. С камер наблюдения. Мои эксперты ни черта в этом не смыслят! У них только волосы на головах шевелятся. А что мне проку с того шевеления? Раздражают только! Ничего не придумают — всех наголо обрею к чертовой матери! Введу корпоративный стандарт! Может, твой японец нам поможет или отправит к нужным людям? Все, Саша, билеты вам уже заказаны, заберете на стойке в аэропорту. Вылет через час. Жду вас! — и, не дожидаясь ответа, генерал отключился.
Шрам на левом виске резко отозвался знакомой колющей болью. Алекс привычно растер его пальцем и, подождав, пока боль немного утихнет, набрал номер телефона Рыжей Сони.
— Рыжая, быстро сворачивайте все дела! Если с оборудованием не закончили — сама все примешь завтра. Фудзивара-сенсей мне нужен на вилле немедленно! Мы улетаем с ним в Афины на пару дней. Через час у нас самолет. Я сам ему все объясню! Ничего конкретнее сейчас сказать не могу. Ты остаешься на хозяйстве. Справишься? Ну и умница! Жду! — и Смолев повесил трубку. Похоже, он остался без обеда. Петрос будет безутешен.
Боль все еще пульсировала. Она появлялась всегда, как плохое предчувствие, словно шрам знал какую-то тайну, скрытую от самого Смолева. В любом случае, из того, что кратко рассказал Виктор, следовало, что дела паршивее некуда.
Смолев слишком хорошо знал Тишкина. Ни на какое убийство он не был способен. Это дикость! Чепуха! Нелепо даже думать! Но почему он пропал? Что за экспонаты исчезли? И кто, в таком случае, убил смотрителя? Виктор прав: надо ехать самому!
Когда Фудзивара-сенсей узнал, что речь идет о происшествии на выставке японских мечей, которые привезли в Грецию его соотечественники, он согласился немедленно. Через два часа их самолет уже плавно заходил на посадку в Афинском аэропорту имени Элефтериоса Венизелоса.
Встретивший их у трапа Виктор Манн был мрачнее тучи. Ему снова звонил министр и требовал «более четкой координации действий с представителями местных правоохранительных органов и скорейшего раскрытия резонансного дела».
Следствие вели одновременно несколько служб, Манна это злило и раздражало. «У семи нянек дитё без глазу, — думал он. — Только под ногами путаются, черти бы их драли!»
— Значит так, — начал он разговор, когда они уселись в машину, и мощный мерседес резко рванул с места. Манн говорил по-английски, чтобы японец тоже смог участвовать в разговоре. — Мы сейчас прямо в музей. В сухом остатке имеем следующее: совместная российско-японская экспозиция «Шедевры древнего оружейного искусства Японии» успела проработать два дня. Она была организована на базе афинского «Музея войны», есть у нас такой. Основан в тысяча девятьсот семьдесят пятом году под эгидой Министерства обороны Греции и посвящен военному искусству и технике от античной эпохи до современности. Музей молодой — всего сорок лет, для Греции — это «вчера». Молодой и современный. Системы слежения, безопасности и прочее. Под российско-японскую выставку отдали половину второго этажа. Выставлялись самурайские мечи разных кузнечных школ средневековой Японии, костюмы и доспехи самураев. В первый же день на выставке был аншлаг. На второй день все повторилось. Утром третьего дня, в семь часов, когда пришла дневная смена, в зале на полу был обнаружен труп ночного смотрителя. С теми, кто нашел труп коллеги, психологи работают до сих пор. Из экспозиции пропало три предмета.
— Три меча? — уточнил Смолев, внимательно слушавший рассказ.
— Нет, Саша, все гораздо интереснее. Сейчас увидите сами. У меня с собой запись с камеры слежения. Вот, смотрите! — и Манн передал на заднее сиденье, где расположились Алекс и Фудзивара свой айпад с загруженной записью. Осталось только нажать на кнопку воспроизведения.
Изображение было темным. Алекс держал айпад так, чтобы Фудзивара тоже мог видеть происходящее на экране. Тот коротким кивком подтвердил, что все в порядке, и Алекс нажал кнопку.
Темная, словно слегка размытая картинка показывала музейный зал, в котором рядами стояли витрины, за их стеклами в дежурном ночном освещении тускло мерцали клинки. На небольшом подиуме расположились несколько неподвижных восковых фигур в самурайских доспехах — Алекс прекрасно помнил эту экспозицию еще по Артиллерийскому музею в Петербурге. Какое-то время ничего не происходило. Вдруг мелькнула какая-то тень, и мимо камеры прошла фигура человека.
— Это ночной смотритель музея, — прокомментировал Манн, не глядя на экран. Просмотрев запись бессчетное количество раз, он помнил ее наизусть по секундам. — Первый обход в десять часов вечера. Сюда он подходит в десять ноль восемь. Здесь мы подрезали запись, обратите внимание на счетчик времени. Два часа ничего не происходило. Сейчас он пойдет второй раз, уже в полночь. К сожалению, звука нет.
На записи ничего не изменилось. Те же витрины и неподвижные фигуры самураев. Потом мелькнул свет фонарика, и прошла уже знакомая фигура. Было видно, как смотритель идет по полутемному залу, светя себе под ноги фонарем. Внезапно он резко остановился и обернулся, глядя на одну из стеклянных витрин. Было видно, что он растерян и испуган. Светя фонарем, он медленно подошел к витрине и стал пристально вглядываться сквозь стекло.
— Вот сейчас, — мрачно произнес Манн, глядя перед собой и устало потирая лоб. — Смотрите внимательно!
Витрина словно взорвалась, обрушившись вниз, на лежащие в ней экспонаты. Смотритель отскочил назад и какое-то время растерянно смотрел на осколки. Внезапно он резко повернулся и широко открыл рот.
Да он же кричит, догадался Смолев.
Дальше он просто не поверил своим глазам: с подиума в сторону смотрителя вдруг грузно шагнула фигура в тяжелом самурайском доспехе, злобной маске и рогатом шлеме. Смолев протер глаза. Фигура не исчезла. Она медленно приближалась к застывшему от ужаса смотрителю. В шаге от него на доспех упал луч от ближайшего софита, и Алексу показалось, что доспех был кроваво-красного цвета. Еще через мгновение неторопливая до того фигура сделала неуловимо-быстрое движение правой рукой, словно указывая на лицо смотрителя, и тут же уже двумя руками махнула наискось: справа-налево, сверху-вниз. Узкая полоска стали дважды сверкнула, словно холодная кривая молния.
Да у него же меч! Он его зарубил, понял Алекс, похолодев.
Ноги смотрителя еще стояли на месте, когда верхняя половина туловища съехала и упала на пол. Потом упали и ноги. Вокруг останков быстро росло темное пятно.
Зловещая фигура дошла до расколотой витрины, взяла оттуда клинок, затем подошла к другой витрине и застыла, словно в ожидании. Внезапно витрина раскололась, как и первая, словно взорвавшись изнутри. Темная рука протянулась и вынула второй клинок, после чего исчезла из поля зрения камеры. Запись остановилась.
— Вот такие пироги, — зло сказал по-русски глава Бюро Интерпола. — Я это «кино» смотрю уже вторые сутки. Скоро сниться мне начнет. Тереза удивляется, чего я такой нервный. Так я из дома на время расследования съехал, от греха подальше!
— В итоге, — снова перешел он на английский. — Пропали доспехи, которые сами по себе представляют огромную историческую ценность. Пропал клинок вакидзаси Мурамаса из японской коллекции и катана неизвестного мастера из российской.
— Что значит «неизвестного»? — удивился Смолев. — Это у Тишкина-то и неизвестного?
— Там в каталоге, который и составил твой Тишкин, написано, что «мастер неизвестен, но предположительно школа такая-то, сделан в середине шестнадцатого века», в общем, судя по каталогу, ничего выдающегося. Названий и имен я не помню, сам прочтешь! Важно другое! В нашей коллекции были мечи и посерьезней, как мне сказали. Гораздо более старые и дорогие. Но взяли именно этот! Тишкин же, как выяснилось, пропал из гостиницы еще накануне вечером. Ушел после обеда смотреть город и не вернулся. В номер не возвращался, в кровать не ложился, вещи не распаковывал — чемоданчик его с одеждой так и стоит в углу. Телефон не отвечает, в музее он на следующий день так и не появился, хотя должен был читать лекцию на семинаре о способах реставрации и экспертизе древних клинков. Пропал, как в воду канул! Сам понимаешь, Саша, это вызвало наши подозрения. Мы объявили его в розыск, но пока поиски ни к чему не привели. Японская сторона, к сожалению, с нами на контакт не идет. Еще поначалу мы как-то с ними худо-бедно общались, пока речь шла о витрине и клинке, но когда один наш сотрудник по скудоумию показал им этот милый ролик, они все как один замкнулись и больше ни слова! Смотрят на меня полными ужаса глазами, дрожат и молчат! Своего бестолкового сотрудника я уже уволил, да что толку! Я очень надеюсь, что уважаемый Фудзивара-сенсей сможет нам помочь в этом вопросе. Без помощи японской стороны мы никуда не сдвинемся.
— Я сделаю все, что в моих силах, — с достоинством кратко ответил старый японец, молчавший все это время.
— По заключению патологоанатома, — продолжил Манн, благодарно кивнув японцу, — у трупа рассечено горло, ну и… Сами видели. Тело разрублено наискось от левого плеча до бедер справа. Я раньше и подумать не мог, что такое возможно. Кстати сказать, смотритель был мужчиной по европейским меркам средних габаритов. Вес — под девяносто килограммов, рост — сто семьдесят пять. Не худенький. Но его, как бритвой, разделили! Патологоанатом сказал, что срез настолько ровный и чистый, что он ему напомнил гистологический срез лазерным ножом. Кровь почти вся вытекла. Что имеем: смотритель мертв, доспехов нет, двух мечей нет, руководителя российской части экспозиции Тишкина — тоже нет! Японцы молчат. Ну и в дополнение, кто-то, не исключаю, что это тот самый уволенный сотрудник, продал видео на один местный телеканал. Мы вовремя среагировали и изъяли его, сейчас по этому факту ведется следствие, но на канале успели его прокрутить десяток раз. Министерство сообщило в СМИ, что это фейк, подделка, и к реальным событиям отношения не имеет. Но долго отбиваться они не смогут, сам понимаешь. У погибшего есть родственники, вокруг них вьются журналисты. Министру пришлось назначить пресс-конференцию по этому вопросу, сдвинув ее дату на неделю под предлогом его крайне напряженного графика. Поэтому у нас на все — семь дней.
Манн помолчал какое-то время, глядя в окно автомобиля. Потом вполголоса произнес:
— Я никогда не верил в мистику. Но во всем этом есть что-то сверхъестественное. Или кто-то очень хочет нас заставить так думать. У меня такое ощущение, что я чего-то не вижу. А может, и вижу, но не замечаю. А это «что-то» важное у меня прямо перед глазами. Поэтому я и пригласил вас с сенсеем. Рутинные процедуры идут полным ходом. Разбитое стекло, до последнего осколка, передано на экспертизу. Результаты ждем завтра. Я очень надеюсь, что наши химики что-то там найдут. После этого я хотел бы пообщаться с представителями японской стороны. Нас ждет несколько напряженных дней. Поэтому я прошу вас задержаться в Афинах. Я снял номера в гостинице. Три номера рядом: я и сам буду жить в ней. У нас слишком мало времени, чтобы тратить его на разъезды. Раскроем дело — можно будет отдохнуть!
И грустно добавил по-русски для Смолева:
— А ты говоришь «лодка»! Вот попрут меня с работы через неделю — плюну на все и пойду в рыбаки. Будем на пару с тобой ловить кальмаров!
Машина резко затормозила у современного большого здания из серого пористого бетона.
Смолев с удивлением увидел, что во дворе «Музея войны» тоже стоят пушки и артиллерийские самоходные установки. Двор был пуст, музей полностью контролировали Интерпол, уголовная полиция и эксперты; доступ посетителям был закрыт.
Манн, Смолев и Фудзивара-сенсей спешно вошли внутрь через стеклянную дверь, у которой стоял угрюмый полицейский, внимательно следя за прохожими, и скрылись в глубине музея. Постовой откозырял Манну и вернулся к своему занятию.
Стеклянная дверь музея еще долго качалась и вздрагивала, словно знала о чем-то важном, но не могла сказать, и лишь спустя несколько минут, словно смирившись с неизбежностью, замерла неподвижно.
Оттачивай свой ум: понимай справедливость, различай добро и зло.
После трудного дня в музее друзья разошлись по номерам на отдых рано: у мастера Фудзивары возникла необходимость связаться с коллегами, объяснил он Смолеву, и обсудить с ними «очень важные обстоятельства произошедшего инцидента», как выразился сенсей. Лицо японца при этом было, как всегда, непроницаемо, но знавший его много лет Смолев почувствовал, что мастер был очень расстроен. В уголках глаз японца затаились печаль и сожаление, словно он уже что-то понял, но все еще не был готов поделиться с другими.
Манн же был просто выжат, как лимон, и срочно нуждался в отдыхе: последние несколько дней генералу тяжело дались. Ему просто необходимо было выспаться. На утро Виктора снова вызывали на ковер к министру с докладом по поводу убийства в музее, поэтому друзья договорились встретиться в ресторане гостиницы в полдень и расстались, каждый погруженный в свои невеселые мысли.
Ночь у Смолева выдалась бессонной. Как ни пытался он заснуть, напрасно ворочаясь на кровати, — у него ничего не выходило. В конце концов, Алекс сдался. Он лег на спину, скрестил руки за головой, уставился в потолок и стал вспоминать. Ему было что вспомнить.
Эта история всегда приходила ему на ум, когда он восстанавливал в памяти первые дни своего пути в Кендо. Он помнил все до самых мельчайших деталей. Случилась она лет пятнадцать назад в Петербурге, когда Смолев, уволившись в запас в звании капитана, уже активно практиковал боевые единоборства и участвовал в соревнованиях по
Однажды, перед серьезным международным турниром, Фудзивара-сенсей, наблюдая за его тренировкой, несколько раз недовольно покачал головой: Алекс, увлекшись самим процессом разрубания зеленого бамбука и рулонов из рисовой соломы, то и дело путал последовательность упражнений.
Дождавшись, пока Смолев завершит последнее упражнение, японец подошел к нему и сказал: «Физически вы готовы, Смолев-сан. Но ваш дух где-то блуждает. Вы теряете сосредоточенность и концентрацию. Это недопустимо. Отдохните от тренировок три дня. Возьмите меч, с которым будете работать на турнире, и уезжайте из города на природу. Лучше на залив. Постарайтесь настроить свой дух в унисон с мечом. Еще возьмите с собой эту книгу, это „Книга Пяти Колец“ Миямото Мусаши. Читайте ее. Размышляйте о написанном. Медитируйте. Через три дня возвращайтесь. Но не раньше!» Сказав это, японец развернулся и покинул зал.
Смолев помнит, как он растерялся, но ослушаться учителя не решился. Профессор Смирнов, с которым Алекс занимался современной лингвистикой и древними языками, узнав о решении мастера, поддержал его и вручил Смолеву ключи от своего загородного дома в Зеленогорске. «Слушай сенсея, Саша! Он дело говорит! Видимо, с твоим настроем и в самом деле что-то не так… Ему виднее. Поезжай! Дом пустует, тебя никто не потревожит!»
Дом профессора Алекс тогда нашел не сразу, слегка проплутав по лесным дорогам. Дом стоял довольно далеко от шоссе, в дюнах, практически у самой кромки залива. Открыв тягуче заскрипевшие ворота, Алекс загнал машину под навес, вышел и огляделся. Видимо, дом был построен давно, лет восемьдесят назад, из толстого бруса, и установлен на сохранившемся еще более древнем, но крепком и добротном финском фундаменте.
Ровно обтесанные камни ограды уже позеленели от времени и тронулись мхом. К воде вела дорожка, выложенная плиткой. На земле, вокруг дома, за высоким забором, росли огромные сосны. Несколько крупных, замшелых и истертых временем камней на поляне перед домом делали пейзаж еще более живописным.
На расстоянии метров тридцати от дома виднелась крытая беседка, вся увитая побегами дикого винограда. Алекс сделал глубокий вдох и блаженно улыбнулся. Прекрасное место для медитации и приведения своих мыслей в порядок!
Пожалуй, я буду чертовски рад провести здесь три дня в тишине! — подумал он.
Открыв тяжелую входную дверь ключом, что вручил ему Смирнов, Алекс прошел внутрь.
Обстановка дома была незамысловата. Июньское солнце щедро нагрело доски пола. Он снял кроссовки и с удовольствием ступил босой ногой на теплую поверхность.
В правом углу обнаружился большой открытый камин из красного кирпича, дрова лежали рядом, в большой плетеной корзине. Несколько плетеных кресел, диван, небольшого размера, стол у стены, холодильник в углу, — вот пожалуй и вся обстановка гостиной.
На столе Алекс заметил подставку для меча. Очень кстати!
В холодильнике оказались фрукты и соки. Оторвав от грозди узбекского кишмиша маленькую веточку, он прошел в соседнюю комнату — там был, по-видимому, кабинет. Посреди стоял большой рабочий стол из красного дерева, все пространство стен было заполнено книгами, книги были и на столе, и на подоконнике, и даже на полу.
На полке, перед столом, Алекс заметил несколько дубовых боккенов — деревянных заменителей катаны. Мысленно отметив это, он вышел и плотно прикрыл за собой дверь.
Здесь мне делать нечего, подумал он, у меня три дня отдыха. А книга у меня есть с собой.
Из гостиной деревянная лестница вела на второй этаж. Ее ступеньки тоже дружно поприветствовали Алекса мелодичным скрипом. Наверху оказалась небольшая уютная спальня. Проглотив последнюю виноградину и насладившись ее прохладной сочной мякотью, он прилег на кровать, мечтательно скрестив руки на затылке, и задумался.
Три дня! — думал он. У меня уже год не было такой роскоши, как три выходных дня подряд! Надо провести их с толком. По утрам — пробежка вдоль залива. Потом завтрак и занятия с мечом. Потом — купаться! Но залив из-за дамбы давно обмелел, идти по камням, что впиваются в ноги, полкилометра по воде — сомнительная романтика. Не хватало еще вывихнуть ногу перед турниром, — хорош же я буду! Поэтому купаться я поеду на озера, решил он. Отсюда до них минут десять на машине, не больше. А потом я завалюсь в беседку и буду читать до вечера книгу, что привез с собой. Блаженство! Ну, а сейчас — разгружаться!
Спустившись к машине, Алекс первым делом достал меч и рюкзак. Только повернувшись, чтобы идти в дом, он услышал за спиной чей-то тяжелый вздох и шаги.
Медленно опустив рюкзак на пол, Алекс поудобнее перехватил ножны левой рукой, правую привычным хватом положил на рукоять катаны, а только потом уже повернулся.
Собака! Шагах в десяти от него сидел огромный коричневый дог и зевал, демонстрируя угрожающего вида клыки, вздыхал и облизывался.
Вот так встреча! Как теперь быть?
Собака не подавала признаков агрессии. Алекс где-то читал, что в таких случаях есть смысл наладить со зверем контакт и завоевать его доверие. Но как это сделать? Первым делом, подумав, Алекс убрал руку с рукояти меча. Повисла долгая пауза.
— Ну, и как тебя звать? — задал Алекс дурацкий вопрос, первый, что пришел ему в голову.
Дог улегся на землю, положив тяжелую голову на передние лапы, презрительно посмотрел на недогадливого человека своими умными глазами и удрученно засопел.
Алекс невольно залюбовался сильным и статным животным — красавец!
— Хан, Ха-ан! — раздался звонкий женский голос со стороны пляжа, — ну где же ты, Хан!
Дог никак не отреагировал на эти отчаянные призывы.
Ну что ж, по-крайней мере, имя мы выяснили! — подумал Смолев, усаживаясь в кресло, стоявшее на веранде, и с интересом ожидая развития событий.
Большие собаки всегда вызывали у него уважение. Алексу всегда казалось, что большой пес не может быть глупым, в отличие от бестолковых пуделей, невнятных болонок и суетливых пекинесов. Вряд ли у них хватило бы ума спрятаться от собственной хозяйки на чужой веранде.
Алекс покрутил головой и негромко рассмеялся. Дог немедленно поднял голову и посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. Видимо решив, что человек не заслуживал дальнейшего изучения, пес снова прилег и протяжно с подвыванием зевнул.
— Ханчик, ну где же ты? — голос раздался совсем близко, и из-за сосен вышла стройная девушка, лет шестнадцати, в джинсах и футболке.
На голове у нее была бейсболка из синей джинсы, с лихо сдвинутым набок козырьком, из-под которой выбивались непослушные пряди рыжих, как апельсин, волос. Увидев собаку, она кинулась было к ней, но, заметив Смолева, сидящего на веранде, резко остановилась и замолчала. Алекс ободряюще улыбнулся ей и поздоровался.
— Добрый день, — застенчиво отозвалась она, щурясь на солнце. Только сейчас Алекс заметил, что все ее скуластое лицо было усеяно веснушками размером с мелкую горошину. — Вы извините, Хан — такой непослушный, только папа с ним справляется, а от меня с мамой он частенько убегает. У-у-у, вредная скотина! — Весело и совершенно беззлобно она погрозила псу кулаком. Тот сделал вид, что ничего не заметил.
— У тебя отличный пес, — искренне заметил Алекс. — А как тебя зовут?
— Только вы не смейтесь. Меня Софьей зовут. А ребята в классе прозвали Рыжей Соней. Прилипло вот, и теперь многие смеются… А как вас звать?
— Я не буду смеяться, — серьезно пообещал Смолев. — Меня можешь звать дядя Саша.
— Очень приятно, дядя Саша! Я его заберу, ладно? А то мама беспокоится, — она пристегнула поводок к ошейнику пса, тот с тяжелым вздохом поднялся и с видом полной покорности судьбе поплелся за своей хозяйкой. — Мы ваши соседи, мама с папой всегда на лето снимают дачу на заливе. Спасибо, и до свидания!
— Удачи! — Алекс смотрел этой забавной парочке вслед, пока они не скрылись в дюнах, потом подхватил с пола рюкзак и отправился в дом.
На следующее утро планы Алекса спутал дождь. Видимо, он пошел ночью, с тех пор не переставая ни на минуту. Ясное еще накануне небо с раннего утра затянуло свинцово-серыми облаками, с залива порывами задул пронизывающий ветер, сосны со скрипом закачались и зашумели кронами, осыпая хвою и высохшие ветки. По поверхности залива побежали белые барашки волн, накрывая крупные камни, в спокойную погоду торчащие островками из воды. Смолев вышел на крытую веранду и зябко поежился. Крупные капли дождя барабанили по крыше, обильные струи воды лились по водостокам. На улице было промозгло и сыро, у самого крыльца собралась большая и мутная лужа.
Глядя на капли дождя, падающие на траву, Алекс вспомнил красивую японскую легенду о мастерстве великих самураев, настолько искусно владевших мечом, что они были способны разрубить пополам каплю, летящую с неба. Постояв еще несколько минут на веранде в раздумьях, Алекс пожал плечами и отправился топить камин.
В конце концов, у меня есть что почитать, да и виноград в холодильнике еще остался! — подумал он. Так прошел весь день и наступил вечер.
К вечеру дождь слегка поутих, появилась надежда, что погода наконец наладится и воскресный день Алекс проведет, как и планировал.
На следующий день ранним утром яркое солнце подбросило Смолева с кровати, и, быстро натянув спортивный костюм, он выскочил наружу.
Легкий ветерок морщил рябью гладь залива, и бежать вдоль кромки воды было легко и радостно. Добежав до Репинских санаторных пляжей, он остановился отдышаться и размяться. На заливе было еще пустынно, редкие парочки прогуливались по намокшему за ночь песку, видимо, нагуливая аппетит перед санаторным завтраком. Но Алекс был уверен, что не пройдет и пары часов, как полосу пляжей от Сестрорецка до Зеленогорска захлестнет пестрая волна отдыхающих из города. К вечеру она схлынет, оставив после себя горы пивных бутылок и банок, пустых разноцветных пакетов, огрызков и окурков… И чем круче иномарка, тем, как правило, толще морда и выше куча объедков, раздраженно думал Смолев.
Сколько лет еще должно пройти, чтобы из наших нуворишей выросли вменяемые, пусть богатые, но умственно и нравственно здоровые люди? — продолжал рассуждать Алекс про себя. Правду говорят, чтобы получить леди, надо начинать с бабушки. Один мой приятель-фермер каждый понедельник садится в свой старенький джип с прицепом, сажает туда же троих своих сыновей и весь день они убирают мусор вокруг озер, что в километре от их фермы. Никто его не заставляет, и уж тем более, не платит. Не могу, говорит, и все. По ночам не сплю, душа болит. Не хочу, говорит, чтобы внуки мои в дерьме росли. А может, все дело объясняется тем, что у него в роду были дворяне?.. Что с ним не так? Или что не так со всеми нами? — Алекс махнул рукой. Это была сейчас явно не та тема, чтобы настроить свой дух в унисон с мечом, как того требовал от него сенсей.
Размявшись как следует и разогрев мышцы, Смолев решил отправиться назад. Обратный путь до дома профессора показался ему длиннее. Тяжело дыша, он взбежал по ступенькам и напрямик отправился в душ. Позавтракав, Алекс захватил меч, «Книгу Пяти Колец» и вышел на лужайку. Для начала необходимо было проделать несколько стандартных упражнений с мечом, нанося воображаемому противнику удары и парируя его. А потом попробуем и настроить дух…
Меч рассекал воздух с легким, приглушенным шелестом, словно пел какую-то древнюю боевую песню. Алекс снова почувствовал разницу: боевой меч шел гораздо плавнее, чем синай, но мог двигаться и гораздо резче. Ощущение было такое, как будто со своего Пассата Алекс пересел в Феррари, и гоночная машина реагирует на малейшее движение, вынуждая Алекса сдерживать любые необдуманные поступки. Было ясно, что в руках у него сейчас был не просто меч, а партнер и советчик.
Теперь понятно, почему мудрый Фудзивара-сенсей вручил Смолеву меч перед самым турниром, после того, как месяцы ушли на тренировки с синаем и боккеном. Без подготовки Алекс просто с ним не справился бы.
Смолев с наслаждением работал с мечом, не замечая времени.
Отработав основные приемы множество раз, Алекс раскрыл книгу великого Мусаши и стал вчитываться в рекомендации Кенсэя.
Алекс почесал в затылке. «Расширь свое тело и дух» — и как это понимать? Жаль, спросить не у кого…
Кажется, про эту технику рассказывал Фудзивара-сенсей, говоря, что если упорно и настойчиво тренироваться, можно достигнуть сокрушительной мощи удара, вспомнил Алекс. Именно таким приемом Мусаши однажды обезоружил князя, самоуверенно решившего сразиться с ним. Он просто переломил его меч. Это важно, это надо отработать. Так, что у нас дальше?..
Это кажется, более или менее понятно, подумал Алекс. Надо бы потом отработать с партнером. Пойдем дальше…
Внезапно он услышал рев мотора выехавшего прямо на пляж джипа, хлопанье дверей и многоголосый восторженный рев веселой компании. Алекс поморщился.
Вот тебе и «никто не потревожит». Интересно, как давно профессор сам отдыхал здесь?
Вскоре на пляже уже во всю шло веселье: на полную громкость орали динамики, неся всему миру неподдельную радость от того, что кому-то «восемнадцать уже», в связи с чем надо «целовать везде», было слышно, как кто-то, весело матерясь, колет дрова, и по крикам: «Петюня, тащи мангал, он в багажнике слева!» и «Куда вы, дятлы, в натуре, дели водку?!» стало ясно, что компания обосновывается здесь прочно и как минимум до позднего вечера.
Алекс со вздохом убрал меч в ножны и унес оружие в дом, где бережно установил его в подставку.
Даже через плотно закрытые окна доносились пьяные визги и крики: видимо, кто-то кого-то тащил в воду к полному телячьему восторгу всей честной компании. Со временем, вразумительных криков стало меньше и, видимо, после обильных возлияний, пошли мужские разговоры, крепко сдобренные сальностями и матерщиной. Женское меньшинство реагировало на это подчеркнуто застенчивым кудахтаньем. Потянуло шашлычным ароматом, и, судя по обилию тостов, веселье разгоралось с новой силой.
Смолев оказался перед мучительной дилеммой. Выносить все это пошлейшее действо у себя под боком у него не было ни малейшего желания. Бросить все и вернуться в город? Вариант, конечно. Хотя и жалко: ведь у него оставался еще один выходной в запасе. Да и нарушить приказ сенсея Алекс не мог.
Попросить их переместиться отсюда как можно дальше — реакция предсказуема. Они просто не поймут. Будет конфликт, который почти наверняка кончится дракой. Алекс не боялся драки, но не имел сейчас на это права: послезавтра — турнир!
Остается одно, подумал он: отправиться на озера купаться, как я и хотел, в надежде, что по возвращении уже не застану здесь это стадо нетрезвых морских котиков. Решено! На озера! Накупаюсь всласть!
Лежа на воде посреди озера, — он всегда старался заплыть подальше, лечь на спину и парить, словно в невесомости, — Алекс, наконец, обрел желаемую тишину и мысленную сосредоточенность.
Как сказал ему когда-то при первой встрече Фудзивара-сенсей, основная цель Кендо — научить человека справляться с жизненными обстоятельствами без применения меча. Но достичь этого можно только через безупречную технику и изматывающие тренировки. Парадокс какой-то! Как-то не вяжется одно с другим…
Может, он имел в виду легенду о том, как Мусаши избавился от бандитов, что выслеживали его в придорожной таверне и собирались ограбить, не ведая, с кем имеют дело? Заметив, как кучка сомнительного вида бродяг о чем-то подозрительно сговаривается за его спиной, Мусаши спокойно и как ни в чем ни бывало закончил ужин, а потом, помедлив, несколькими быстрыми и четкими движениями палочек поймал всех мух, что надоедливо жужжали над его миской с остатками лапши. Или он сделал это до ужина?.. Не суть, важнее другое: бандиты остолбенели и быстро-быстро ретировались. Так рассказывал мастер Фудзивара.
А ведь Мусаши их мог легко зарубить, вдруг осознал Алекс, лежа на спине в медного цвета воде торфяного озера, больше похожей на чайную заварку. Всех. Играючи. Почему же не зарубил? Пожалел? Вряд ли, не жалостлив он был. В те времена странствующий самурай мог легко испытать остроту своего клинка на спящем у обочины нищем или любом простолюдине, который ему чем-то не понравился. Известна история о том, как один самурай усмотрел в прыжках бродячего актера обиду для себя лично и зарубил его. И это была норма! Почему же тогда Мусаши ушел от схватки?
Алекс чувствовал, что ответ где-то близко, но словно ускользает от него, как рыба ускользает из сетей незадачливого рыболова.
День клонился к закату, вода в озере темнела от наползавших теней высоких сосен и разлапистых елей, пора было возвращаться.
К дому Алекс вернулся уже в закатных сумерках, с горечью отметив, что компания и не думала покидать прочно занятые позиции, видимо, твердо решив гулять до утра.
Уже в доме, заваривая себе жасминовый чай, Смолев услышал глухие хлопки выстрелов и звон разбивающихся бутылок. Каждое удачное попадание в цель сопровождалось буйным ревом восторга.
Сволочи! Нашли место для упражнений! На пляже! Какие, все-таки, дряни! — Алекс почувствовал, что начинает закипать. Он попытался успокоиться, прилагая все усилия к тому, чтобы сдержаться.
Не вздумай! — твердил он себе. Их там, как минимум, трое здоровых невменяемых мужиков, да еще и вооруженных. Им только этого и нужно, спьяну покуролесить. Вот ты им сейчас будешь как раз в жилу, в качестве мальчика для битья. Да еще перед турниром! Всех подведешь! Сенсея, команду! Не смей!
Его колебания прервал знакомый женский голос:
— Пустите, пустите, говорю, сволочи! Хан, Ханчик, на помощь! Ха-ан!
Алексу потребовалось секунд пять на то, чтобы захватить боккен потяжелее из кабинета профессора и выскочить на улицу. Пока он бежал эти пятьдесят метров, женские крики и плач стали глуше, а пьяный гогот — сильнее. Выпрыгнув на пятно света от фар заведенного джипа, Смолев увидел картину, от которой у него занемели скулы.
Двое крепко пьяных мужиков, сопя и гогоча, пытались напоить его рыжеволосую знакомую водкой, а она отбивалась из последних сил. Те содрали с нее футболку, знакомая синяя кепка была втоптана в песок, а рыжие волосы были растрепаны.
Так, двоих я вижу. Где же третий? Да и барышень что-то не видать. Ушел провожать? — неожиданно хладнокровно подумал Смолев, словно ненависть к этой мрази мгновенно выжгла в нем все эмоции.
Его появление удивило их, но нисколько не напугало. Уперевшись в Смолева стеклянным бессмысленным взглядом и пуская слюни, один из них проговорил, пьяно качнувшись на ногах:
— Ты, эта… видишь, какая стерва!.. Я ей — пей, а она — ни в какую, сучье отродье!
— Отпустите девчонку, — спокойно произнес Алекс, хотя внутри в нем все клокотало. — Она моя соседка и уйдет сейчас со мной. Софья, — позвал он. — Ты меня слышишь?
Бедная девочка рыдала, упав на колени, тщетно пытаясь прикрыться остатками футболки.
— Соня, — еще раз мягко, но настойчиво позвал Алекс. — Это я, твой сосед, дядя Саша, ты меня помнишь. Ничего не бойся! Мы сейчас пойдем домой. Не плачь, иди ко мне.
Девушка поднялась и, всхлипывая, нетвердыми шагами направилась в его сторону.
— Эй, ты че, чувак, в натуре, — встрял второй, худой и нервный уголовник. — Никуда она с тобой не пойдет, ты еще что тут за хрен с бугра?
— Парни, я никого не хочу калечить. Погуляли и будет, хватит вам уже на сегодня, — произнес ровным голосом Смолев, неимоверным усилием воли подавляя в себе горячее желание немедленно проломить худому голову.
Надо забрать девчонку, думал он. Это сейчас самое главное. Остальное подождет.
— Чего? — протянул второй, — кале-е-чить? Да мы тебя сейчас сами порвем, как свинья газету, с-сученыш! Вали его, Колян!
Тяжело ступая и сопя, они оба двинулись в сторону Алекса.
У первого в руке блеснула бутылка водки, второй быстрым движением подобрал у мангала толстый металлический прут.
Заученным хватом сжав боккен, Алекс ждал в стойке, стараясь не выпускать их обоих из виду.
Первым в атаку, как он и думал, кинулся нервный, наискось замахнувшись прутом. Оттолкнувшись обеими ногами и вложив в удар всю массу тела, Алекс выбил из его рук прут, который глухо булькнул метрах в пятнадцати, и, пока нервный обалдело пялился на свои пустые руки, нанес удар по его ногам ниже колен. Взвыв, тот повалился на песок, зажав ноги руками и злобно матерясь.
Первый. Так, поворот, стойка…
Где второй? Слегка протрезвевший от всего увиденного, Колян треснул бутылкой по камню, и сжимая в руке остатки бутылки с остро торчащими краями бросился на Смолева, выставив вперед оружие на уровне живота. Сделав быстрый шаг в сторону и повернувшись направо, Алекс коротко и резко ударил по его вытянутой вперед руке. Раздался хруст костей, бутылка тяжело упала на песок. И продолжая движение, развернувшись на месте, Смолев нанес еще один удар по спине нападавшего — плашмя. Тяжелое тело пролетело вперед, с гулким стуком влипло головой в «кенгурятник» джипа и медленно сползло вниз.
Так… Второй. Где-то должен быть третий. Поворот, стойка…
— Брось палку, — услышал Алекс жесткий голос из-за спины, — и руки в гору!
Вот и третий! — мелькнуло у него в голове.
— Вали его, Петрович, вали! Он нас покалечил, сука! — надсаживаясь, орал первый, заходясь в кашле. — Пристрели эту гниду! У тебя же волына есть!
— Молчи, гаденыш! Ни на минуту оставить нельзя. Что тут произошло? — голос звучал колюче и властно.
Похоже, совсем трезв. И вооружен. Плохо… Смолев медленно, не выпуская из рук боккена, развернулся к говорившему. Тот стоял в темноте, за кругом света, где лица было не разглядеть. Алекс же был у него как на ладони. С такого расстояния и слепой не промажет. Совсем плохо…
— Твои ребята по пьяному делу решили позабавиться с девушкой, они не правы, — медленно произнес Смолев.
— Правы или нет, про то мне судить, ты палочку-то положи. Уж больно ты ей шустро машешь. Брось палку, я сказал! — резко приказал незнакомец.
Нагнувшись, Алекс медленно положил боккен на песок.
— А теперь на колени, руки на затылок, — последовала из темноты новая команда.
— Это ты своим холуям приказывай, я на колени не встану.
— Как хочешь, — равнодушно произнес старший, и было слышно, как он пожал плечами и взвел курок.
И вдруг произошло совершенно невероятное: из темноты, яростно рыча, вылетела огромная черная масса, сбила с ног говорившего, и, протащив несколько метров по песку, начала его терзать. Пистолет вылетел в круг света, Смолев быстро его подобрал и поставил на предохранитель.
— Хан, Ханчик, миленький, ты все-таки пришел! — закричала Соня сквозь слезы.
— И очень вовремя, надо отдать ему должное, — с облегчением заметил Алекс, устало опустившись на песок и утирая пот. — Ты оттащи его, что ли, загрызет ведь…
— Нет, папа его выдрессировал, на оружие, — он сбивает с ног и сразу за горло хватает! Слышите, тот только сипеть может?
Действительно, сбитый с ног бандит издавал какое-то змеиное шипение и бульканье.
— Ясно. Ну пусть тогда пока подержит, а я позвоню в местное отделение.
С ребятами из местного ОВД по Курортному району у Смолева сложились отличные отношения еще много лет назад. Там служил его одноклассник, Серега Сизов, вот его-то телефон Алекс и набрал все еще дрожавшими от напряжения пальцами.
— Сашка, — обрадовался Серега, — ты откуда?
— Отсюда…
Алекс в двух словах обрисовал обстановку. Сереге никогда не надо было ничего долго объяснять.
— Все ясно, будем, жди!
Не прошло и десяти минут, как на песок выкатились два уазика, откуда быстро выскочили люди в камуфляже и с автоматами. Впереди бежал Серега. Они обнялись, и Алекс указал на лежащие вокруг тела.
— А, старые знакомые! Ну на этот раз точно надолго закроем! Лихо, чем это ты их так уделал? — поинтересовался Сизов. — Опять эти твои японские штучки?
Алекс молча кивнул и поднял с песка боккен.
— Лихо, — с завистью и восхищением повторил Серега и, повернувшись, махнул своим рукой, — грузите!
Повернувшись же к Алексу добавил:
— Девчонке надо бы с утра подъехать в отделение, заявление написать.
— Ладно, там посмотрим. Не завтра, так послезавтра. Ей и так досталось. Вот пистолет, что мы отобрали у последнего. Уже на статью заработал. Разбирайтесь пока с ними, а девчонку я уведу отсюда. Спасибо за помощь, Серега, я позвоню!
Попрощавшись, они разошлись.
Подойдя к сидящей в обнимку с собакой Рыжей Соне, Алекс заметил, что она дрожит в свой разорванной футболке и никак не может согреться. Он быстро снял с себя свитер и отдал девушке. Пока она одевалась, Алекс поднял синюю джинсовую бейсболку и отряхнул с нее песок.
— Объясни мне, как ты оказалась одна на пляже в это время? А главное, зачем?!
— Ханчик снова убежал, а мне одной в доме было страшно оставаться. Мама в город уехала до завтра, ну я и пошла его искать. — В его свитере до колен она выглядела очень трогательно. — Дядя Саша, спасибо вам большое! Если бы не вы… — На глаза у нее снова навернулись слезы, но решительно шмыгнув носом, она сердито вытерла их кулаком. — Я постоянно влипаю в истории, мама говорит, что это не лечится!.. Вот если бы вы научили меня драться?
— Понятно, — вздохнул Алекс, протягивая ей бейсболку. Похоже, теперь у него появилась младшая сестренка. — Надевай! Вот что, Рыжая Соня… Научиться драться — дело нехитрое. А вот не влипать в истории — куда сложнее! Ладно уж, пошли, я напою тебя чаем, и ты ляжешь спать, горе луковое! А утром я сам отвезу тебя в город и сдам маме на руки. И мне так будет спокойнее, и вам с мамой. Так устроит? Зови собаку и пойдем.
Напоив Рыжую Соню жасминовым чаем с баранками, Алекс отправил ее спать наверх, а сам устроился в гостиной на диване перед камином. Дог улегся рядом на полу. Протянув руку, Алекс потрепал его по шее.
Да, друг, выручил ты нас! — подумал он. Если бы не ты, лежать мне сейчас там на песочке. Прощай, турнир! Да и все остальное… Черт его знает, чем бы все кончилось, не появись ты так вовремя! А хозяйку твою, чтобы могла на будущее за себя постоять, отведу-ка я и в самом деле в Додзё, к Фудзиваре. Имя боевое у нее уже есть, а боевые навыки — дело наживное!..
Вот так пятнадцать лет назад судьба свела его с Софьей Ковалевской, Рыжей Соней, ставшей на много лет ему другом, партнером по Кендо, а теперь и управляющей виллы «Афродита». А тот турнир, что вскоре состоялся, Смолев проиграл тогда вчистую приезжим мастерам, не заняв ни одного призового места. В каждой дисциплине ему не хватило несколько баллов.
Но он ни разу не пожалел об этом.
Он хорошо помнит, как Фудзивара-сенсей после разговора с Рыжей Соней — вот болтушка, не могла промолчать! — подошел к нему в зале после турнира и произнес: «Поздравляю вас, мастер!» и низко поклонился. Правда, на то, чтобы понять, с чем именно поздравил его тогда сенсей, у Смолева ушло много лет.
Думать о том, что ты не можешь достичь того, чего достигли мастера, — значит проявлять вялость духа. Мастера — это люди. Ты тоже человек. Если ты будешь думать, что не сможешь чего-то достичь, то ничего и не достигнешь.
— Насколько мне известно, секреты мастерства передавались по наследству из поколения в поколение и тщательно оберегались. Нам — европейцам — вот так, с наскоку в этом не разобраться, — задумчиво проговорил невыспавшийся Смолев, уныло ковыряя вилкой в устрашающего вида греческом салате, что здесь именовался «хорьятики», который ему подали в ресторане при гостинице.
После блюд, что готовил Петрос на вилле «Афродита», этот салат есть было решительно невозможно: огурцы и помидоры словно резиновые, грубо накрошенный репчатый лук и ломоть заветренного фетаки были обильно залиты дешевым некачественным маслом, которое еще вдобавок и немилосердно горчило.
И где? В ресторане в самом центре Афин! Дайте мне этого повара! Я ему сам что-нибудь отсеку! Это же надо умудриться так испортить идеальное блюдо, раздраженно бурчал он про себя. Джеймса Бэрроу на него нет!
Английский друг Смолева после проживания на вилле «Афродита» стал совершенно нетерпим к кулинарной халтуре и, не стесняясь, высказывал это поварам заведений в лицо.
Алекс, разумеется, скандалить не собирался. Но салат и в самом деле испорчен!
Гостиница «Эллада», находившаяся почти в самом центре греческой столицы, ломилась от наплыва туристов в разгар сезона. Каждый час подъезжали автобусы, которые высаживали у дверей отеля очередную толпу проголодавшихся туристов пообедать в ресторане «аутентичной греческой кухни», как гордо заявляли плакаты у входа. Гостиница уже несколько лет принадлежала швейцарскому бизнесмену, далекому от культурных традиций древней Эллады, несмотря на название. Видимо, ключевым вопросом для швейцарца был денежный поток. А «Эллада» за счет своего расположения обеспечивала его с избытком.
Нет, это издевательство, рассерженно подумал Алекс, отодвигая тарелку. Есть это совершенно невозможно. Где в Греции они умудрились найти такие «резиновые» овощи? А прогорклое оливковое масло? Это же поискать надо! Черт знает что такое!
— Что, после островных деликатесов глаза бы твои на этот салат не смотрели? — ухмыльнулся Виктор Манн, наблюдая за своим другом. — Я все ждал, когда ты взбунтуешься! Хорошо тебя понимаю! Я, брат, тут уже третий день, горьким опытом научен! Заказываю лишь чай в пакетиках и печенье! Его они испортить не могут. Хотя пытался тут один официантик: вместо кипятка мне еле теплой сырой воды как-то принес. Это его так угораздило в аккурат после моего разговора с министром. Можешь понять мое состояние!
— Представляю себе! — хмыкнул Смолев. — И ему не завидую…
— Я этого милого юношу за шкирку взял, пригласил метрдотеля, представился и сказал ему, что если еще раз это свинство повторится, то он сам побудет метрдотелем недельку в столовой городской тюрьмы. У меня там с некоторых пор хорошие связи, и уж ради него я договорюсь!
— И что? — подавил улыбку Смолев.
— Ну что… Второй день он мне лично на стол сам приносит вскипевший чайник. Вон, за колонной, видишь, маячит с бледным лицом? Метрдотель еще ладно… Но кухню не переделать. Повар у них какой-то мигрант из Марокко, сам понимаешь! Не грусти, не пропадем! Тереза присылает к вечеру водителя с нормальной домашней едой — разговеемся! А пока — потерпим. Ничего, зато до музея — два шага. А иначе бы ноги нашей здесь не было. А Фудзивара к обеду не выйдет?
— Нет, он на своей мини-кухне сам варит рис, что ему привозят из Японии. Все специи у него с собой. Редьку такуан, имбирь тоже с собой привез, а соевым соусом и морепродуктами его на дорогу снабдил Петрос. Думаю, неделю продержится, — кивнул Алекс. — Мы утром с ним переговорили, а когда я к нему заглядывал перед обедом, он как раз по «Скайпу» с кем-то общался. Говорили по-японски, похоже, что в Японию звонил. Думаю, что полчаса у нас точно есть, а потом вместе пойдем беседовать с японскими музейщиками.
— Нам бы всем эту неделю продержаться, — проворчал глава Бюро Интерпола, потирая глаза, опухшие от бессоницы. — Хорошо, японец делом занимается. А ты? Ну, порадуй меня, у тебя какие-нибудь мысли за ночь появились?
— Ночью, генерал, надо спать! А то на тебя смотреть невозможно: краше в гроб кладут! — отшутился было Смолев, но, увидев выражение лица друга, поспешил добавить: — Ладно, ладно, не мрачней так! Кое-какие мысли есть!
— Уже что-то! У меня по-прежнему ничего, — меланхолично позвякивая ложечкой в чашке с остывшим чаем, заметил генерал. — Ну, выкладывай!
— Первое. Как я уже сказал, нам — европейцам — разобраться с наскока в японской культуре, которая складывалась в замкнутом контуре тысячелетиями, да еще за неделю, — невозможно. Нам нужны их эксперты по мечам, чтобы они могли ответить на вопросы, которые у нас с тобой скопились. Ведь похититель взял конкретные мечи конкретного кузнеца! Один был — Сэнго Мурамаса, я тебе про него чуть позже расскажу, и ты поймешь, почему японская делегация после просмотра видео с камеры наблюдения нервно икает и молчит. Еще важнее понять, почему он выбрал меч неизвестного мастера. Здесь нужна экспертиза. И хотя меча уже нет, но в каталоге есть его фотографии. Это обязательное условие выставки. Да и документы на ввоз всегда оформляются достаточно подробно, когда речь идет о ценных экспонатах. Для толкового японского эксперта этого достаточно, чтобы дать нам с тобой хотя бы «ниточку».
— Где экспертов возьмем? Из Японии сюда приглашать будем? — поинтересовался Виктор, напряженно следивший за каждым словом Смолева. — Опять фактор времени!
— Ну, не так уж и далеко Япония, десять часов лету, если сильно приспичит! Но у меня другая идея, — помотал головой Смолев. — Ты про «Общество по сохранению японского меча» когда-нибудь слышал? Нет? Тогда послушай! «Нихон Токэн Ходзон Кай», сокращенно NTHK, основано еще в тысяча девятьсот десятом году. Кстати сказать, что экспертизой своих мечей японцы занимались несколько столетий — целые династии оценщиков сложились. В дополнение к NTHK и на его базе японским правительством в тысяча девятьсот сорок восьмом году была создана структура «Сохранения японского меча как предмета искусства» — NBTHK — организация, уполномоченная спасти японские мечи, которые тогда, во время оккупации союзниками, находились в критической ситуации тотального уничтожения. Видишь ли, после капитуляции Японии американские оккупационные силы пытались конфисковать все японские мечи у населения. А специалисты занимались оценкой и экспертизой. Если меч признавался
— И как это нам поможет? — нетерпеливо спросил Манн, забыв про свой чай.
— У них есть представительство в Европе! Европейский филиал. Они делают на его базе выездную оценку клинков, читают лекции, проводят семинары. Нам крупно повезло, потому что уже неделю в Германии с выездной сессией находится сам господин Ёсикава-сан. Руководитель этой организации и блестящий эксперт. Его авторитет непререкаем! Думаю, узнав, что речь идет о мече Мурамаса, он примчится сюда немедленно.
— Надо срочно с ним связаться!
— Уже связались. Сенсей еще утром переговорил с ним по телефону. Так что жди целую делегацию, их там пять человек! И все — эксперты с мировым именем. Судя по тому, что я слышал, и что мне потом перевел Фудзивара — они сдвигают по времени все свои дела и уже сегодня вечером вылетают в Афины.
— Уже что-то! — оживился глава Бюро Интерпола. — Чем еще порадуешь?
— Есть еще кое-что. Ты обратил внимание на то, каким способом был нанесен удар?
— Ну рубанул он его наискось. Это что-то значит? — пожал плечами Манн. — Так в России казаки рубили шашкой, называлось «до седла». Тоже иной раз пополам разрубали противника. А что, есть какой-то сакральный смысл?
— Вот в этом и разница между нами и японцами, — назидательно проговорил Смолев, подняв указательный палец вверх. — У них, Витя, во всем есть сакральный смысл. Очень тонко мыслящая и глубоко чувствующая нация. Давай-ка, чайком поделись! А то у меня после этого салата привкус во рту такой мерзкий, будто у меня там скунс ночевал…
Смолев пару раз сглотнул и передернулся.
Генерал Манн налил ему чашку до краев черного чая и щедро бросил в нее три кубика сахара. Пододвинул к Алексу — мол, пей, заслужил!
Алекс с наслаждением сделал два больших глотка.
— И дальше что? — спросил Виктор, нетерпеливо поглаживая свою круглую и совершенно лысую голову.
— А вот что: когда кузнецы изготавливали меч, его надо было испытать. Выяснить, прочный ли он, не сломается ли при ударе. Часто используется в показательных выступлениях.
— Зачем?
— Считается, что такая влажная циновка, скатанная в валик, по структуре и силе сопротивления удару соответствует человеческой шее. Но валики из тростника или рисовой соломы используют сейчас. А в те времена самурай, купив меч, мог испытать его на прохожем простолюдине запросто! Даже поговорка была: «Меч, купленный с утра, должен быть пущен в ход еще до вечера!»
— Веселое было времечко!
— Не то слово!.. Проверялись мечи и на осужденных, и на трупах. Помню историю, как одним мечом были срублены подряд десять голов осужденных преступников, и меч показал себя отлично, после чего самурай на радостях пощадил одиннадцатого. Так вот, все удары были четко регламентированы! Никакой самодеятельности! У каждого удара было свое название. И потом все результаты тестов вносились в протокол. Наш «демон-самурай» разрубил смотрителя ударом, который в классификации
— А, понятно, — кивнул внимательно слушавший генерал. — Отсюда и название?
— Точно. Дальше пойдем, — сказал Алекс, отхлебнув еще чаю. Постепенно неприятный привкус во рту проходил. — Ты обратил внимание на его первое движение? Ты заметил первый удар?
— Нет, если честно, сколько ни пересматривал, — признался Виктор и отрицательно покачал головой. — Не заметил. Слишком быстро он рукой двигал.
— Это техника из арсенала
— То есть, ты хочешь сказать, — с сомнением произнес Манн, — что по этим движениям мы сможем определить личность преступника?
— Нет. Мы с тобой точно не сможем. Нам с тобой, генерал, этого не дано. А вот человек, который к нам летит из Японии, определит запросто. Я догадываюсь, что именно с ним говорил сенсей по «Скайпу».
— Кто же он такой?
— У нас на острове на следующей неделе открытие Додзё. Ты помнишь? Кстати, ты приглашен со всем семейством! Мы решили пригласить мастеров Кендо и Иайдо из Японии, Европы и России принять участие в открытии школы. Будут очень красивые показательные выступления! Понятно, что все они едут по приглашению Фудзивары-сенсея. Он очень авторитетный человек в этих кругах. Почти семьдесят лет заниматься Кендо — это, знаешь ли, срок! У него тысячи учеников в Японии и по всему свету. Да и фамилия Фудзивара в Японии — далеко не пустой звук. Это как в России Долгоруковы или Милославские. Пятьсот лет у трона императора стояли в первых рядах. Мы пригласили многих, около двухсот человек уже подтвердили участие. Среди почетных гостей будет некто Того Сигенори, двенадцатый по счету глава древней школы боевых искусств Дзигэн-рю в провинции Сацума. Эта школа знаменита тем, что ее ученики настойчиво практиковали первый — быстрый и мощный удар. Девиз школы был: «
—
Бледный метрдотель вздрогнул за колонной и кинулся было к их столу, но генерал, заметив его порыв, успокоил его жестом, мол, все в порядке! У несчастного метрдотеля разгладилось лицо, он вернулся на свой пост и вытер платком крупные капли пота, что катились по лицу. Видимо, такая близкая и реальная перспектива заведовать залом в столовой городской тюрьмы его совершенно не прельщала.
— Да. Я думаю, что это ученик школы Дзиген-рю. Надеюсь, что Сигенори-сенсей сможет определить его по «почерку». Уж очень характерно он «расписался»! Ну, если не назовет конкретного человека сразу, какие-то варианты точно будут. Я обсудил это с Фудзиварой-сенсеем утром, он согласился со мной. Сказал, что переговорит сам с Сигенори, а потом уже с работниками из японской делегации. Только, Витя, он сначала с ними переговорит без нас. Так будет больше толку! В нашем присутствии они снова замкнутся, мы для них
— Да ради Бога, — махнул снова рукой Виктор. — Мне важно, чтобы толк был! У меня на вас с Фудзиварой вся надежда. Буду ждать, сколько нужно. Пусть общаются!
— Не переживай, все будет в порядке. Сначала он с ними переговорит, а потом, я думаю, уже пригласит нас. Я уверен, что он найдет, что им сказать. Он, как и мы с тобой, не верит ни в каких демонов. Кстати, есть и еще одна веская причина, по которой он хочет добиться от них вразумительных ответов.
— Какая?
— Ты доспехи видел? Которые были на убийце? Есть два момента: сам факт доспехов и их цвет!
— А цвет-то при чем? — усомнился генерал. — Не слишком ли ты глубоко копаешь?
— Поверь мне на слово, Витя, не слишком! — покачал головой Алекс. — У японцев цвет всегда при чем! Ничего просто так они не делают никогда. В каждом поступке, в каждом движении всегда глубокий смысл, а иногда и несколько. А если еще вдобавок и легкий намек — то поступок становится совершенным. Они тонкие ценители красоты. Просто видят и понимают ее по-своему!
— Ну хорошо, а сам доспех? — спросил глава Национального Бюро Интерпола, потирая свой широкий лоб. — Что ты имел в виду? Чем он нам поможет?
— Догадайся уже, генерал! — укоризненно произнес Смолев.
Возникла небольшая пауза. Впрочем, Манна можно было понять, голова у него уже давно шла кругом, но и его осенило через мгновение. Он снова ударил по столу — на этот раз кулаком. И, спохватившись, сразу отмахнулся от нервно вздрогнувшего метрдотеля, мол, не до тебя!
— А, черти бы их драли! — воскликнул он от души звучным басом. — Доспех! Сукины дети! Спектакль устроили!
— Вот именно! Их несколько! Самостоятельно, без чужой помощи, доспех ни за что не надеть. Это значит, у преступника есть сообщник! Который знает, как надевается японский доспех, а поверь мне, там одной шнуровки — не один метр! Значит, помощник — японец! Следовательно, и преступник — японец! Думаю, что Фудзивара понял это сразу и оттого так расстроился в первый же день. Понимаешь, для него это очевидно: никогда японец не станет помогать в таком деле
— Мда-а, — протянул Манн, потирая руки. — Отлично! Не зря я вас пригласил! Лед тронулся! Ну что, в музей?
— А, кстати, вот и Фудзивара-сенсей! — Алекс поднялся из-за стола, увидев подходящего маленького японца.
Генерал Манн последовал его примеру, и оба они низко склонились перед мастером. Он с достоинством поклонился им в ответ.
— Сигенори-сан будет в Афинах завтра. Он хотел бы поселиться в соседнем номере со мной, чтобы мы могли беспрепятственно общаться. Нам многое нужно обсудить! — произнес японец по-английски.
— Организуем, к его приезду все будет готово, мастер! — почтительно отреагировал Манн.
— Если возможно, я бы хотел первым лично переговорить о случившемся с моими соотечественниками в музее, — продолжил Фудзивара.
— Разумеется, машина ждет у входа, — кивнул генерал Манн, и все втроем они покинули ресторан.
Пристально наблюдавший за ними злосчастный метрдотель выдохнул с облегчением и, устало утирая пот платком, со стоном опустился на стул.
Однажды приемный сын и ученик великого мастера Масамунэ по имени Саемон Сабуро Ясуйоши помогал учителю в кузнице и во время закалки мастером своего меча тайно сунул руку в воду, чтобы узнать ее температуру. Заметив посягательство на его секрет закалки, Масамунэ стремительным взмахом меча отрубил ему руку.
В бывшей приморской деревеньке
Много лет назад, впервые за всю историю Ямато, божественный верховный правитель был отстранен от власти кланом самураев, вынужденно передав все полномочия в руки
Девятнадцатилетний император Го-Тоба не захотел тогда мириться со своим унизительным подчиненным положением и, добровольно отрекшись от престола, направился в изгнание в Сануки.[81] В Киото же — бывшую имперскую столицу — для строжайшего надзора за императорским двором и аристократами был немедленно введен многочисленный военный гарнизон. Власть с того момента окончательно и полностью перешла к касте самураев.
Суровые воины, с грубыми привычками, презирали утонченный и излишне изнеженный стиль жизни в столице. Он был им чужд и непонятен. А вот попавший на территорию Японии буддизм, пришедший из далекой Индии через Китай, трансформировался в близкие для самураев образы и символы.
Монастыри, проповедовавшие новое мировоззрение — Дзэн, стали центрами новой духовной жизни, а их монахи — носителями знаний, превратившись в духовных наставников новой военной аристократии. Многие из них уходили из монастырей в паломничества по всей стране, неся Дзэн в самые отдаленные уголки
Самураям пришлись по вкусу каллиграфия и краткое стихосложение, чайная церемония и неброская пейзажная живопись в стиле суми-э, которую монахи, практикующие Дзэн, использовали в качестве упражнения для медитации. На территории провинции Сагами и в близлежащих пограничных областях тоже стали возникать святилища и храмы, где монахи развивали новые духовные практики.
Но время оставалось тревожным.
Жители провинции, где находилась новая столица, уже привыкли к огромному количеству вооруженных людей, целыми отрядами и поодиночке спешивших в штаб-квартиру сёгуната. Такое уже бывало здесь и раньше. Самураи и ронины снова стекались со всей Японии. Здесь, в Камакуре, они присягали на верность бакуфу, получившему от императора статус
Несколько лет назад монгольский хан Хубилай, захвативший Китай и Корею, дважды присылал послов с унизительными предложениями для народа Ямато подчиниться воле великого хана. Оба предложения были восприняты как прямое оскорбление, и послы не получили ничего в ответ, кроме презрительного молчания. Обе стороны стали тогда лихорадочно готовиться к войне.
Вторжение началось с территории Кореи. Преодолев узкий пролив, захватив острова Цусима, Ики и высадившись на побережье острова Кюсю, варвары с запада принесли на берега Ямато совсем иной тип войны. Закаленные в боях, монголы слаженно и умело рубились и в конном, и в пешем строю, когда для японской военной традиции куда как более привычными были индивидуальные поединки конных воинов. И в первую очередь, главным оружием конного самурая до монгольского вторжения считался лук — юми. Многие мечи, которыми были вооружены самураи, часто были беспомощны против монгольских бронзовых и железных шлемов, нагрудников, тяжелых пластинчатых доспехов из толстой кожи с нашитыми металлическими прямоугольниками. Изготовленные по традиционной технологии мечи порой были слишком хрупкими, часто не выдерживали ударов, трескались, крошились и даже ломались.
Монгольские конница и пехота, действуя слаженно, косили благородных самураев без счета, несмотря на проявляемые теми чудеса личной храбрости и презрения к смерти. И еще одним был страшен незнакомый агрессор: взбешенный отказом подчиниться, Хубилай вел войну на тотальное уничтожение, воюя не только с армией, но и с населением, беспощадно вырезая всех на своем пути, оставляя за собой лишь выжженную землю, залитую кровью, и тысячи трупов… Ямато содрогнулась. Никогда раньше она не видела такой дикой и звериной жестокости. Понимая, что их ждет в случае поражения и позабыв на время внутренние распри, все кланы сплотились против внешнего врага, — и враг был дважды отброшен.
Наученная горьким опытом огромных потерь первых двух вторжений страна спешно перевооружалась, строила укрепления и лихорадочно копила силы, способные дать очередной отпор агрессору. То, что новое вторжение должно вот-вот случиться, сообщали прибывавшие из Китая монахи и лазутчики, говорившие, что великий хан Хубилай, несмотря на потери, не готов отступать от своего замысла покорить восточный архипелаг.
Надежды на то, что божественные духи Ямато, пришедшие на помощь уже дважды в виде тайфуна и священного ветра
Стране Восходящего солнца срочно был нужен новый меч.
Меч — защитник, на которого возлагалась сложнейшая задача сокрушить монголов, превосходящих жителей архипелага во всем: в числе, технологиях, боевой выучке и опыте ведения масштабных военных действий. Сёгун бросил клич, — и в стране начался бум кузнечного искусства. Клинки ковали все: как профессиональные мастера, объединившиеся в
Едва над землями провинции Сагами всходило солнце, как к небу взмывали сотни дымов из работавших кузниц, и начинался мелодичный перестук кузнечных молотов, продолжавшийся весь день. Как правило, мастер работал с одним или двумя подмастерьями-молотобойцами. Опытный кузнец выхватывал щипцами пластину раскаленной стали из кузнечного горна, бросал ее на широкую наковальню и, придерживая щипцами за край, наносил небольшим молотком удар по пластине, указывая молотобойцу точное место, куда бить.
Так-тамм! Так-таммм!! — разносилось по всей округе.
После осмотра мастером выкованная пластина надрубалась тяжелым зубилом, складывалась, сваривалась заново в единое целое, перековывалась, и снова стучал молот, и сталь будущего клинка опять отправлялась в раскаленный добела горн. Так повторялось снова и снова…
В процессе обработки полоса стали «вытягивалась» до нужного размера, приобретая общеизвестную чуть изогнутую форму.
Полученная в итоге заготовка меча, предварительно обмазанная глиной, снова обжигалась в горне, а затем погружалась в корыто с водой или маслом, где с шипением остывала, — так кузнецы добивались закалки клинка. Разная толщина слоев глины на полотне клинка давала разную степень его закалки, а соответственно — и твердости: в результате передняя кромка могла резать, как бритва, а середина и обух должны были быть мягче, чтобы меч пружинил при ударе и не ломался.
Готовый клинок мастер правил, выстукивая небольшим медным молоточком, убирая дефекты, после чего наступало время шлифования, полировки и заточки.
У каждого мастера были свои секреты, и все старались превзойти друг друга: лучший результат щедро вознаграждался со стороны бакуфу, и кузнец мог смело рассчитывать на то, что ему будут созданы все необходимые условия для дальнейшей работы.
Каждое утро открывались двери главной крепости Камакуры, и кузнецы несли свои мечи для оценки их качества главному оружейнику сёгуната.
В небольшом дворе собирались самураи и кузнецы. На возвышении, на тростниковых циновках сидели знатные военачальники и мастера Кендо, наблюдавшие за происходящим. Главный оружейник принимал клинки из рук глав кузнечных артелей, диктуя имена кузнецов писцу, который немедленно их записывал, быстро водя кисточкой с тушью по рисовой бумаге.
Для проверки качества клинков, их прочности и остроты устраивались испытания по
В этот день в городские ворота медленно вошел буддийский монах лет тридцати, с худым, аскетичным лицом, держа под мышкой сверток, в котором угадывалась катана. Следуя по городским улицам, он, казалось, безмятежно крутил головой по сторонам, но внимательный взгляд его умных и живых глаз подмечал каждую деталь из того, что происходило вокруг: вот по улице проехал на коне важный вельможа, окруженный вооруженными слугами и скороходами, расталкивавшими людей, чтобы дать путь своему хозяину; вот пронесли в паланкине знатную даму, чье набеленное лицо в полумраке паланкина напоминало луну в вечернем небе; тут и там деловито сновали горожане, занимаясь своими делами; купцы предлагали свой товар в лавках, хозяйки покупали рис, стайка девушек замерла в тихом восторге перед яркими китайскими шелками; расплескивая воду, тяжело прошагал мускулистый водонос.
Группа монахов, вышедших из храма, проводила удивленными взглядами одинокого собрата, направлявшегося в сторону замка. Город жил своей жизнью, но как быстро это все может прекратиться, — с затаенной печалью подумал монах, ускоряя шаг: кузнецы успели отойти от него на значительное расстояние, нужно было догонять.
Попав, наконец, во двор замка, где тестировались мечи, он скромно стоял в ожидании, пока до него дойдет очередь.
Когда мускулистый ситоку, вспотевший от усердия, рубанул что было силы очередным мечом по толстому стеблю зеленого бамбука, и меч в его руке согнулся от удара, ситоку разочарованно крякнул и отшвырнул гнутый клинок в кучу, в которой уже лежали отбракованные ранее мечи. Кузнец выковавший его, низко опустил голову от стыда, и виновато потупив взгляд, отошел в задние ряды.
— Следующий! — скучающим тоном произнес главный оружейник, остановившись взглядом на монахе. — Кто следующий? Имя, звание, школа?
— Окадзаки Горо Нюдо Масамунэ, господин, — со спокойным достоинством произнес монах, кланяясь распорядителю. — Я изучил все школы, работаю в стиле
— Известный мастер! — с важностью кивнул оружейник, первый раз посмотрев на монаха с искренним интересом. — Благородный стиль! Ваш меч?
— Катана, господин! — ответил монах, быстро снимая чехол со своего клинка и осторожно протягивая его главному оружейнику, держа меч лезвием к себе.
— Любопытно, — ответил распорядитель, принимая увесистый клинок цвета темно-серого бархата с необычным рисунком закалки, напоминающим морские волны. — Очень любопытно!
Рассмотрев клинок внимательно, чиновник продиктовал писцу имя кузнеца и параметры меча, потом подозвал помощника, чтобы тот передал клинок рубщику.
У меча не было рукояти, и ситоку насадил клинок на специальную рукоять
Ситоку пару раз крутанул мечом, проверяя его баланс, удовлетворенно кивнул и подошел к новым рулонам из рисовой соломы, установленным слугами на шестах. На мгновение он замер перед ними в почтительном ожидании. Главный оружейник слегка кивнул и взмахнул сложенным веером в его сторону, подавая знак — приступайте!
В три легких взмаха рубщик покончил с циновками. Меч свободно проходил сквозь препятствия, словно они были бесплотны. Настал черед бамбуковых жердей. Но и здесь все было столь же просто и непринужденно: обрубки бамбука в изобилии усыпали утрамбованную площадку, словно клинок рубил легкий камыш, а не плотную и пружинящую древесину бамбука.
Среди сидящих самураев пробежала волна восхищенного шепота. Ситоку, несколько раз оглядев меч, будто не веря собственным глазам, подбежал к распорядителю и, упав на колени, двумя руками протянул ему меч для осмотра. Многие вытянули шеи, чтобы убедиться в удивительном факте: меч выглядел так же, как и до начала испытаний. Главный оружейник медленно взял его в руки и поднес к глазам, — переливающееся темным матовым блеском полотно клинка осталось безупречным. Масамунэ продолжал хранить спокойное молчание.
По правилам
— Окадзаки Горо Нюдо Масамунэ, — торжественно произнес, распрямившись, главный оружейник, — ваш меч доказал свою необыкновенную остроту. Вы готовы к продолжению испытаний меча на прочность?
— Я настаиваю на этом, — скромно улыбнувшись, ответил монах с вежливым поклоном.
За его спиной кузнецы, чьи мечи были отбракованы, оживленно зашумели. Риск, что великолепный меч может быть испорчен неудачным ударом, был очень велик.
Рубщик-ситоку, подойдя к столбу, на котором был установлен железный монгольский шлем конической формы, долго примерялся, прежде чем нанести удар. Было видно, что рубщик устал и сильно волнуется. Самураи, сидевшие на татами, также видя его состояние, снова начали оживленно переговариваться между собой. Распорядитель быстро поднял руку, останавливая испытание, и рубщик тут же опустил меч.
— Я сделаю это! — произнеся эти слова, с татами решительно поднялся самурай средних лет. — Передайте меч мне! Я нанесу удар!
Оставшиеся на татами молча и одобрительно закивали, видимо, высоко ценя вызвавшегося как опытного мастера Кендо. Главный оружейник сёгуната склонился в низком поклоне. Рубщик с облегчением выдохнул и вручил оружие подошедшему воину. Кузнецы за спиной монаха громко и восторженно перешептывались: «Лучший мечник сёгуната! Потомок рода Фудзивара! Если он не сможет — уже не сможет никто!»
Самурай, взявший катану, несколько раз взмахнул мечом, одобрительно кивнул, потом на мгновенье застыл перед мишенью, высоко подняв меч двумя руками над головой.
Монах закрыл глаза, слушая стук своего сердца.
Меч коротко и резко свистнул, раздался удар, зрители ахнули. Монах открыл глаза. Клинок прошел сквозь металл монгольского шлема, как сквозь масло, наискось, попутно отрубив еще и деревянную макушку столба. Кузнецы, не сдерживаясь, громко шумели, потрясенно переспрашивая друг друга об увиденном и о том, кто же этот таинственный монах, а самураи, вскочив с татами, обступили столб и с изумлением рассматривали аккуратный срез на монгольском шлеме.
Вскоре к монаху подошел улыбающийся самурай, аккуратно держа меч перед собой.
— Ваше имя Масамунэ? Меня зовут Фудзивара-но Синдзэй. Ваш меч безупречен! Само совершенство! Я благодарен вам за возможность нанести этот удар! За многие месяцы — это первый безупречный меч, достойный стать защитником Ямато! Сёгунат даст вам все: содержание, мастерскую, учеников. Я лично буду на этом настаивать. Как скоро вы сможете изготовить еще один точно такой же клинок для меня?
— Я буду счастлив вручить вам этот, — с поклоном ответил Масамунэ. — Вы его испытали, и я выбью ваше имя на хвостовике. Нет большего счастья для мастера, когда его клинок попадает в правильные руки!
— Благодарю вас! — потомок клана Фудзивара согнулся в низком поклоне, помедлив в нем на мгновенье дольше положенного по этикету и распрямившись, заглянул в умные и немного печальные глаза кузнеца. — Что бы вы хотели от человека, владеющего вашим мечом?
— Я хотел бы, чтобы мои мечи принесли нам самое важное, то, в чем мы все сегодня так нуждаемся, — негромко ответил Масамунэ. — Надежду!
Самурай должен прежде всего постоянно помнить — помнить днем и ночью, с того утра, когда он берет в руки палочки, чтобы вкусить новогоднюю трапезу, до последней ночи старого года, когда он платит свои долги — что он должен умереть.
Смолев оказался прав: камеры наблюдения в зале музея зафиксировали, как предыдущей ночью двое неизвестных, одетых в черные халаты с капюшонами, осторожно сняли с постамента восковую фигуру в доспехах, положили ее на носилки и, споро перебирая ногами, унесли за портьеры. Действовали быстро — им потребовалось всего каких-то две минуты. Уже ранним утром, перед самым первым обходом, около семи часов утра, из-за портьеры шагнула коренастая фигура в рогатом шлеме и полном защитном облачении, быстро уселась на подставку и замерла в неподвижности.
Получается, что злоумышленник просидел целый день на выставке, мимо него ходили посетители, и они ничего не заметили!
То, что они не заметили — это как раз неудивительно: лицо его было затянуто черным шелком, да еще на нем была и звероподобная маска демона войны, рассуждал Смолев.
Самурай сидел в глубине подиума, за спиной была стена, освещение было устроено так, что угол постоянно оставался в полумраке, что преступнику было только на руку. Удивительно другое: как смог он просидеть неподвижно весь день, пока мимо ходили люди?
Вот это выдержка, подумал Смолев с уважением.
— Ты хочешь сказать, что он вот так и сидел весь день, смотрел на посетителей и не шевелился? — никак не мог поверить Виктор Манн. — Неужели такое возможно? Он что, железный? Кто просидит, совершенно не шевелясь, несколько часов подряд?
— Почему нет? — пожал плечами Алекс. — Я помню, как в свое время в Военной Академии стоял на первом посту еще молоденьким и необученным курсантом. Знамя части охранял. Час, от силы два можно было выстоять без особых шевелений, хоть и сложно было с непривычки.
— Час или два? Да он просидел неподвижным истуканом с семи утра до двенадцати ночи! Это ж сколько будет… Семнадцать часов! Это какую выдержку надо иметь! — покачал головой Манн.
— Не забывай, что мы имеем дело с японцем. И не просто с японцем, а с мастером боевых искусств. Это удивительные люди! Он наверняка обучен искусству глубокой медитации, способен сам вводить себя в транс и в нужный момент из него выходить. Мастера могут медитировать сутками. Думаю, что здесь было тоже что-то в этом роде. И мотивация у него была, судя по всему, очень серьезная. Потом, угол был достаточно темным для того, чтобы можно было незаметно размять затекшие конечности.
— Хорошо, а, простите, физиологические процессы? — поинтересовался Виктор. — Семнадцать часов терпеть?
— Физиологические процессы всего организма при глубокой медитации сильно замедляются, дыхание становится реже, сердце бьется гораздо медленнее. Все тело словно впадает в анабиоз, — задумчиво ответил Смолев. — Это сложные практики; я когда-то общался с мастерами, которые могли находиться в таком состоянии несколько дней, без пищи, воды и физиологических отправлений. Другое дело, что это для них сакральный процесс, они к нему долго готовятся, проходят обряд очищения тела и духа, молятся, а потом уже вводят себя в транс с помощью медитации, — Алекс хотел добавить что-то еще, но их разговор прервала пронзительная трель телефонного звонка.
— Манн слушает, — нетерпеливо ответил звонившему глава Национального Бюро Интерпола на английском, растирая крепкой ладонью свой широкий лоб. — Готово? Отлично! Присылайте!
— Саша, наконец-то готова экспертиза по стеклу, говорят, что нашли что-то интересное, сейчас вышлют заключение, — радостно хлопнул он друга по плечу. — Ну, слава Богу, с мертвой точки мы сдвинулись!
Они расположились в одном из просторных кабинетов музея, где к их услугам было все необходимое: техника, связь, каталоги выставки, списки музейных работников, материалы по каждому из клинков.
За стеной справа сидели помощники Манна — технические специалисты, которые просматривали записи с камер наблюдения. Найдя нужный фрагмент записи, они немедленно доложили своему шефу. Теперь они занялись другими камерами: у музея их было несколько.
За левой стеной, за плотно закрытой дверью, откуда не доносилось ни звука, уже больше часа Фудзивара-сенсей беседовал с японской делегацией.
В нее входили восемь человек: пятеро мужчин и три женщины. Их имена и фамилии, или, скорее наоборот, фамилии и имена — ведь у японцев сперва идет фамилия, а потом имя — лежали списком перед генералом Интерпола и решительно ни о чем ему не говорили. Против каждой фамилии стояла функция, которую исполнял каждый сотрудник. В списке числились два музейных работника: мужчина и женщина, эксперт-оценщик, полировщик, повар, две переводчицы и один руководитель группы. На первый взгляд — все логично.
— Думаешь, у него получится? — кивнул Манн головой в сторону плотно прикрытой двери слева, беспомощно крутя в руках список японцев. — Даже повара своего привезли! Хотя понять, конечно, можно.
— Должно получиться, — задумчиво кивнул Алекс, раз за разом просматривая последние найденные кадры с камеры наблюдения. — Я-то их отлично понимаю, после сегодняшнего «греческого салата» я бы и сам своего повара с собой возил. Зачем рисковать? Свой повар всегда лучше, тем более, что их кухня настолько отличается от европейской.
— Как думаешь, кто-то из них? — Виктор положил перед Алексом уже порядком измятый список делегации и присел напротив на край стола.
— Возможно, — ответил тот, взяв список и разгладив его руками. — Как минимум, сообщник в делегации есть точно. Сам преступник может быть и со стороны. И даже скорее всего со стороны, это дает ему простор для маневра! Но он все равно японец, приехал специально вслед за выставкой. Или, зная о ее маршруте, заранее поджидал ее в Афинах. Попроси своих спецов при просмотре первого дня экспозиции отследить всех людей с азиатской внешностью и сделать фотографии. Необходимо идентифицировать каждого. Пусть займутся! Могут сделать?
— Куда они денутся! Пусть попробуют не сделать: про парикмахера я им всем уже сказал, обрею налысо, как пить дать! — Манн, не вставая со стола, уже взял в руку телефонную трубку стационарного телефона, как у него возник вопрос: — А почему первого дня, Саша, а, например, не второго?
— Логика! Парень не дурак. В первый день идут всегда приглашенные официальные лица: представители Консульства Японии и Торгово-Промышленной Палаты, центра культуры Японии в Греции, эксперты, специалисты, представители школ боевых искусств. Догадываешься?
— Точно! Где проще затеряться листу? — задумчиво задал вопрос Манн и сам же себе ответил: — В лесу, среди других листьев, особенно, если они тоже желтого цвета… Ты прав, больше всего азиатов было в первый день!
Пока генерал Интерпола отдавал распоряжения по-гречески своим специалистам, Смолев внимательно изучал список. Действительно, делегация небольшая, но есть все, кто необходим.
Вот с эксперта-оценщика я бы и начал, определился он. Потом побеседуем с полировщиком. Не дает мне покоя вопрос, почему был украден именно этот меч из российской части экспозиции, раздумывал Алекс. Хорошо, что есть переводчицы, они пригодятся, тем более, что в графе «языки» против одной фамилии помимо английского числился еще и русский. Музейные работники, вероятно, занимаются организационными вопросами. От повара, скорее всего, толку не будет. Руководитель группы, как правило, чисто политическая фигура, хотя…
Неожиданно нехорошее предчувствие шевельнулось у Смолева в душе, но он отогнал его прочь. Не те времена, будем надеяться на лучшее, подумал он.
В этот момент в комнату тихо вошел один из экспертов Интерпола, протянул Манну распечатку на полтора листа мелким шрифтом с формулами и графиками и так же тихо вышел. Виктор схватил распечатку и жадно пробежал глазами написанное. Потом тряхнул головой и еще раз, уже медленно и вдумчиво прочел заключение экспертов.
— Интере-есно девки пляшут!.. — протянул он свою обычную присказку, передавая распечатку Смолеву. — Неожиданный поворот, ну-ка, прочти! До чего дошел прогресс, не перестаю удивляться!
Манн вскочил и возбужденно зашагал по кабинету из угла в угол.
Первая страница экспертного заключения была вся испещрена формулами и графиками. Как и Виктор, Алекс пропустил ее, лишь бегло взглянув, и сосредоточился на второй, где под заголовком «Заключение экспертизы», в частности, было написано следующее:
— Саша, ты понял? — снова уселся на стул напротив и звучно хлопнул себя ладонями по коленям Виктор Манн. — Да это не стекло, это просто какая-то бомба замедленного действия! А мы еще тогда удивлялись, что в Артиллерийском музее стекло упало на экспонат. Музей здесь совершенно ни при чем! Эти гаврики тогда еще пытались все провернуть. Но, слава Богу, им не удалось. То есть, они монтировали специальные стекла с нанопокрытием в витрины тех экспонатов, которые им были нужны, включали источник электромагнитного поля нужной частоты, и через определенное время витрина просто взрывалась изнутри! Сама! Кра-са-авцы! Оставалось только устроить спектакль для особо впечатлительных и суеверных. Смотрителю не повезло, на пятнадцать минут раньше или позже — и был бы жив.
— Да, — помедлив, ответил Смолев, задумчиво потирая занывший висок. — Но если это так — вся картина меняется принципиально! Мы-то с тобой предполагали, что есть два, как минимум, преступника, действовавших на свой страх и риск по собственной инициативе с целью похищения клинков. А получается, что все было спланировано заранее? Ты представляешь, сколько могут стоить подобные разработки? И к ним еще надо получить доступ! За всем этим явно кто-то стоит. Кто-то очень влиятельный, с деньгами и связями. И судя по тому, что использовалась разработка ведущего японского научного центра, это тоже японец.
— Да, ты прав, — кивнул Манн. — Мне это уже пришло в голову. Похоже, что вся эта поездка за границу — просто ширма для очень четко спланированной операции. Все было хорошо продумано заранее. Но почему они не могли это провернуть в Японии? Зачем понадобилось устраивать такой дорогой спектакль? Хотели все списать на коварных «гайдзинов»? И в чем смысл? Похитить дорогие клинки с целью перепродажи в частные коллекции? Вся коллекция миллиона на три долларов потянула бы? Как думаешь?
— Перепродажа — это, безусловно, версия. Скорее всего, может и больше потянула бы. Но неувязочка: почему остались нетронутыми более дорогие и старинные клинки из российской части экспозиции? Почему вообще взяли всего два клинка? Этот «демон-самурай» мог, при желании, вынести добрую половину мечей! Почему еще пропал лишь клинок неизвестного мастера? Где Тишкин? Странно все это! Почему не могли в Японии? Могли, наверно, но если речь идет о том, чтобы продать похищенные клинки коллекционерам за рубеж, — то эта поездка решает массу проблем, в том числе — и с вывозом мечей. Японцы очень внимательно следят за тем, чтобы раритетные клинки «кокухо» не покидали территорию страны. А здесь было получено разрешение на вывоз из самых высоких сфер, я полагаю. Пора беседовать с японцами.
— Мне самому не терпится. Кстати, насчет Тишкина. Саша, ты с женой его знаком?
— Конечно, мы дружим много лет. Она уже знает?
— Да, ей сообщили, — кивнул генерал. — Ты мог бы переговорить с ней? Нам нужен доступ к его записям, компьютеру, архивам, электронной почте. Любая информация, которая сможет пролить свет на происходящее. Не хотелось бы делать это по официальным каналам, сам понимаешь: обыск, изъятие… Ей и так несладко. Опять же время потеряем! Пока в Петербурге заведут дело, пока получат санкцию, неделя и закончится. Поговори с ней по-хорошему, в конце-концов, мы же не только мечи, но и ее мужа разыскиваем!
— Конечно, не вопрос, прямо сейчас и переговорю, — согласился Смолев и набрал нужный номер телефона, который сохранился у него с давних времен.
К телефону долгое время никто не подходил. Смолев терпеливо ждал. Потом трубку сняли, и усталый, слегка охрипший, словно со сна, женский голос произнес:
— Алло?
— Марина? Алло? Ты меня слышишь? Это Смолев Саша! — откашлявшись, произнес Алекс, у него самого отчего-то вдруг запершило в горле.
— Саша? Какой Саша? — произнес непонимающе безразличный голос.
— Смолев! Марина, ты себя хорошо чувствуешь? Ты помнишь меня? Я Смолев!
— Ах, Смолев! Я вспомнила. Здравствуй, Саша! — голос немного оживился.
Да что там с ней происходит, подумал Алекс. Маринка всегда была веселой и жизнерадостной, он помнит ее смех: он, словно серебряный валдайский колокольчик, звенел на их посиделках. Смолев любил бывать у них в гостях. Хлебосольная хозяйка и прекрасный кулинар, Марина обожала гостей. Она была всегда жизнелюбивой и энергичной, идеальной женой, как шутили друзья, для тихого и застенчивого Тишкина. Куда все делось?!
— Хорошо ли я себя чувствую? — горько усмехнулась Марина. — А я, Саша, даже не знаю, как я себя чувствую. По-моему, уже никак не чувствую. Про Сережу ты знаешь?
— Да, Марин, но не надо так убиваться! Мы его разыскиваем, сделаем все, что сможем. Я уверен, что с ним все в порядке. Просто нам надо разобраться в том, что произошло!
— Я и не убиваюсь: я получила от него вчера смс, — неожиданно ответила Тишкина. — Короткое, но пишет, что все скоро наладится, он жив и здоров.
— Вот как! — помедлил Смолев, переваривая неожиданную новость. — Так радоваться надо! Он не пишет, где он и что с ним? — Алекс наклонился к Манну и прошептал, прикрыв микрофон рукой: — Тишкин вышел на связь с женой, прислал сообщение.
Тот кивнул, придвинувшись ближе и внимательно прислушиваясь к разговору, который ясно доносился из телефона Алекса, и покрутил пальцем в воздухе, мол, продолжай дальше!
— Нет, я же говорю, все письмо — две строчки. «Жив, здоров, не переживай, все будет хорошо, все наладится, как я и обещал, береги Пашку». Вот и все, — монотонно повторила по памяти Марина по-прежнему усталым и, словно сонным, голосом.
— Ну и хорошо, тогда почему ты так расстроена? У вас все в порядке? — недоумевающе спросил Алекс. — Как дела у Пашки? Ему сейчас сколько, четырнадцать?
— Как дела? — горько усмехнулась Марина. — Ты не в курсе? Ах, ну да, мы же года два как раз и не общались… А тебе Сережа, значит, ничего не сказал? Гордый у меня муж, не стал грузить друга семейными проблемами. Плохи дела у Пашки, Саша. Он умирает! У него лейкемия. Я уже второй год каждый день смотрю, как умирает мой сын. Ты знаешь, я даже привыкла, если к этому вообще можно привыкнуть…
После тягостной паузы Смолев ответил:
— Прости, Марина, я ничего не знал. Серега мне ничего не сказал. Как же так? Чем я могу помочь?
— Спасибо, Саша. Чем тут поможешь? — устало вздохнула его собеседница. — Мы уже второй год лечимся. Прошли полный курс цитостатической терапии в Петербурге. Все уже было: обследования, консультации, химия, осложнения, лечение, снова химия… Как мы это все пережили — я рассказывать тебе не буду. После химиотерапии полгода назад у нас появилась надежда. Мы так радовались! Казалось, что жизнь снова возвращается: я начала различать людей по лицам, обращать внимание на погоду… Но в прошлом месяце контрольные обследования показали, что болезнь снова вернулась. Лечащий врач развел руками, сказал, что человеческий организм непредсказуем, и такое бывает. Он посоветовал пересадку костного мозга и лечение в немецкой клинике. Я сначала даже не думала о Германии — там только пересадка стоит под девяносто тысяч евро, а откуда их взять? Квартиру мы еще год назад продали, живем у бабушки. Но за две недели до отъезда Сережа как-то пришел домой веселым, даже напевал, я давно его таким не видела, и сказал, что он знает, где найти деньги. Вернее, он сказал: «Я нашел деньги, Мариш! Все будет хорошо!» Мы связались с клиникой «Асклепиос» в Гамбурге, они подтвердили, что возьмут нас на операцию, вышло даже немного дешевле. Муж пообещал им, что после поездки в Грецию он переведет деньги на счет клиники. А тут такая история. Мне звонят, говорят, что он пропал. Я до вчерашнего дня места себе не находила, пока он ни прислал письмо.
— Понятно, Марина, на какую дату назначена операция? — глухо проговорил Алекс, внутренне проклиная и костеря себя на все лады: он же еще тогда в музее почувствовал, что у Тишкина что-то случилось, но решил не лезть другу в душу. Деликатность решил не вовремя проявить… Идиот! Надо было еще тогда все выяснить, может быть, удалось бы избежать случившегося…
— На двадцать второе, следующего месяца. Мы сейчас в Питере проходим подготовительную терапию по рекомендации «Асклепиоса», так дешевле. И денег мне не предлагай, муж оставил достаточно перед отъездом. На химиотерапию у меня хватит, на билеты тоже. Надеюсь, что Сережа до этого момента вернется, и не нужно будет отменять операцию. Вот жду от него еще вестей. Решила подремать пару часов, а тут ты звонишь!
— Все ясно. Значит так, Марина! Первое! Отменять Пашкину операцию мы не будем в любом случае. По этому поводу я с тобой еще свяжусь. Второе! Я хочу, чтобы Серега быстрее нашелся. Поэтому нам нужен его домашний компьютер. Ноутбук? Хорошо, пусть будет ноутбук! — Алекс какое-то время слушал объяснения Тишкиной, потом произнес: — Все данные, что тебе нужны, все файлы с анализами и медицинскими заключениями мы сохраним, не переживай. Лучше давай сделаем так: завтра тебе позвонят от меня и приедут на дом с новым ноутбуком. Ты сама скажешь, какие файлы тебе нужны, и в твоем присутствии их перенесут на новый ноутбук, который останется у тебя, хорошо? А старый передай, пожалуйста, человеку, который придет. Да, да, почту тебе установят, интернет подключат, сама все проверишь, что все работает. Запиши мой номер, что у тебя высветился. Отправь на него смс с вашим новым адресом в Питере. И еще, если что, — ты сразу мне позвонишь, Марин, договорились? В любое время дня и ночи! Если Серега выйдет на связь, скажи ему, что я его ищу, что я могу ему помочь, хорошо? Запиши мой адрес в Афинах: улица Митрополеос, двенадцать. Гостиница «Эллада». Записала? Отлично»! Я сам наберу тебя через пару дней, если раньше новостей не будет, или не возникнет необходимость! Договорились? Все будет хорошо, я обещаю! Ну все, держись, целую, прости, что разбудил!
Алекс нажал кнопку «Сброс», завершая звонок, и аккуратно положил айфон на стол перед собой. Какое-то время он сидел неподвижно, прикрыв глаза. Потом встал, снял пиджак и повесил его на спинку стула, подошел к кулеру, подставил руки под кран с холодной водой, наполнил ладони и с наслаждением погрузил в воду разгоряченное лицо. Повторив процедуру еще дважды, он вернулся к столу, достал из кармана пиджака чистый носовой платок и вытер им лицо. Манн все это время молчал и задумчиво выбивал пальцами барабанную дробь по полированной столешнице.
— Я все слышал, — наконец разомкнул губы генерал Интерпола. — Можешь не пересказывать. С ноутбуком ты хорошо придумал. Сам решишь? Ну и лады! Мы тебе компенсируем. И нечего отмахиваться! Отмахивается он… Если по-человечески, то, конечно, не приведи Господь — такое горе матери! А если без эмоций, Саша, то у твоего Тишкина был очевидный мотив. Ему нужны были деньги на операцию для сына. И именно незадолго до отъезда он нашел способ их раздобыть. Все одно к одному. Как он хотел их получить? Что он хотел продать? Почему он пропал? Вот это нам и предстоит выяснить.
Смолев хотел было резко ответить генералу Интерпола, что это просто чушь, и он знает Тишкина много лет, но тут распахнулась дверь кабинета слева, и из нее вышел Фудзивара-сенсей.
Манн и Смолев поднялись из-за стола.
Маленький японец с непроницаемым лицом подошел к генералу Интерпола, поклонился и негромко произнес по-английски:
— Они будут с вами говорить. По одному. Можете использовать переводчицу Фукуда Акико. Она говорит по-русски. С кого вы хотите начать?
— С эксперта-оценщика, если это не будет неуважением по отношению к руководителю группы, — ответил ему Алекс за Манна. — Вы будете присутствовать при разговоре, сенсей?
— Нет, все, что я хотел им сказать, я сказал. Все, что хотел услышать — услышал. Ваш выбор не нанесет урона чести руководителя группы, — отрицательно покачал головой японец. — Я хотел бы изучить материалы по клинку, который пропал из российской коллекции. Я подожду вас здесь.
Фудзивара-сенсей вернулся к открытой двери в соседнее помещение и что-то скомандовал. Японцы покинули комнату друг за дружкой, кланяясь Манну и Смолеву. Те кланялись в ответ.
В комнате остались сидеть молодая миловидная женщина, в черной юбке и сером джемпере, — видимо, это и была переводчица по имени Акико — и худой мужчина средних лет, с узким морщинистым лицом, короткой стрижкой и очками в металлической круглой оправе на вдавленном носу.
Смолев сверился со списком: Нисимура Сэтору, эксперт-оценщик.
Манн кивнул и быстро прошел в комнату, Смолев вошел следом и прикрыл дверь за собой.
— Вы говорите по-русски? — обратился Виктор к переводчице. — Вам удобнее, чтобы беседа велась по-русски или по-английски?
— Пожалуйста, как удобнее вам, господин, — скромно и немного растерянно улыбнулась молодая женщина, отвечая по-русски. — Меня зовут Акико, а это господин Нисимура-сан.
— Хорошо, — кивнул генерал Манн. — спросите у господина Нисимуры, что он думает по поводу произошедшего. Я имею в виду ночное происшествие и пропажу двух клинков. Кто мог совершить это преступление? Нам очень важно его мнение.
Выслушав перевод, худой японец сердито произнес несколько фраз в ответ и поджал губы.
— Нисимура-сан считает, что это прискорбное происшествие, которое, к сожалению, бросает тень на всю японскую делегацию, — переводила Акико, глядя в пол. — Но Нисимура-сан также уверен, что никто из делегации не имеет отношения к случившемуся. Он даже мысли не допускает, что его коллеги могут быть к этому причастны!
— Как тогда он объяснит, что один из экспонатов коллекции вдруг ожил, зарубил ночного смотрителя и похитил два клинка? — продолжал допрашивать японца Манн. — Надеюсь, что господин Нисимура не верит в злых духов?
— Нисимура-сан сам крайне удивлен и неприятно поражен случившимся, — смутившись, пролепетала молодая японка. — У него нет объяснения произошедшему. В конце-концов, он всего лишь эксперт по клинкам!
Скользкий тип, подумал Манн с досадой, разглядывая непроницаемое лицо японца. Врет ведь! Так мы от него ничего не добьемся.
— Как давно Нисимура-сан занимается оценкой клинков? — поинтересовался Смолев, видя, что в беседе возникла небольшая пауза.
— Уже более двадцати лет, — переводила японка. — Нисимура-сан — потомственный мастер в пятом поколении. Последние двенадцать лет он сотрудничает с музеем, приславшим экспозицию на выставку, и еще с рядом крупнейших музеев Японии, где хранятся японские мечи. Ни разу за все эти годы его заключение не было оспорено ни одним из существующих в Японии экспертных институтов.
— Нам очень приятно беседовать с таким замечательным знатоком своего дела! Как тогда Нисимура-сан может объяснить, что наряду с шедевром японской коллекции — клинком Сэнго Мурамаса — пропал и меч неизвестного автора? — задал вопрос Алекс.
— Видел ли Нисимура-сан документы на пропавший меч из российской коллекции? Была ли у него возможность оценить этот клинок, и что он по этому поводу думает? Что может сказать эксперт с мировым именем по поводу пропавшего клинка? — подхватил Виктор Манн, догадавшись, куда гнет его коллега.
Японец заметно смутился. Он, откашлявшись, протер очки белой тряпочкой, несколько раз пытался начать фразу, но сбивался. Акико терпеливо ждала, не поднимая глаз. В конце-концов, японец выдавил из себя несколько фраз и тоже уставился в пол.
— Нисимура-сан полностью доверял авторитету и знаниям Тишкин-сан, — пролепетала Акико. — Он не считал нужным проводить экспертизу клинков, предоставленных российским музеем: это могло быть воспринято как неуважение к российской стороне, чего он не мог допустить! Конечно, он бегло просмотрел документы на каждый из восемнадцати клинков, которыми так щедро была дополнена экспозиция. По его мнению, оценка и экспертиза Тишкин-сан заслуживала полного доверия. После работ по блестящей реставрации меча в Санкт-Петербурге, которые были лично проведены Тишкин-сан, Нисимура-сан был очень впечатлен знаниями российского коллеги и не мог оскорбить его недоверием!
— Надо же, сама тактичность! Ты веришь этому скромняге? — повернувшись вполоборота к Смолеву, спросил Манн вполголоса по-немецки.
— Даже не думал, — негромко ответил ему Смолев тоже на языке Шиллера и Гете, продолжая вежливо улыбаться японцу. — Он лжет с самого начала. Чтобы эксперт с таким стажем не поинтересовался, что за клинки лежат на витринах? Чушь! Ни за что не поверю! Такое ощущение, что он чего-то боится. Кто же его так запугал?
— Ладно, давай посмотрим, что он сейчас запоет, — кивнул ему Манн и, снова перейдя на русский язык, сказал переводчице: — Переведите, пожалуйста, господину Нисимуре, что у нас к нему больше нет вопросов.
Японец с явным облегчением выдохнул, улыбнулся и, наклонившись вперед, сделал движение, словно уже собирался подняться на ноги.
— А также я хотел бы порадовать господина Нисимуру хорошей новостью, — как ни в чем не бывало продолжил Манн, продолжая сидеть и сохраняя самое любезное выражение лица. — В ближайший час в музей прибудут его коллеги: эксперты-оценщики из организации, которая, как я уверен, ему хорошо известна. Это «Общество по сохранению японского меча». Пятеро экспертов, и среди них сам Ёсикава-сенсей! Нам очень повезло, что в эти дни они все оказались в Европе и откликнулись на наше приглашение. Надеюсь, вам будет приятно встретиться и пообщаться с коллегами!
Выслушав радостный перевод Акико, Нисимура-сан побелел лицом и безвольно опустился обратно на стул. На лице японца был ясно написан ужас.
— Все с ним понятно, спекся! Он что-то скрывает, ты прав. Давай дадим ему дозреть, — снова по-немецки произнес Манн, обращаясь к Смолеву. А для растерявшейся переводчицы добавил по-русски: — Мы сейчас с моим коллегой выйдем и подождем за дверью, а если уважаемый господин Нисимура все-таки захочет нам что-то дополнительно сообщить, — мы его с радостью выслушаем!
Смолев и Манн поднялись на ноги и покинули комнату.
В соседнем помещении их ожидал Фудзивара-сенсей. Маленький японец разложил на большом столе фотографии пропавшего клинка из тех, что привез с собой Тишкин, и внимательно рассматривал их, делая пометки перьевой ручкой в маленьком черном блокноте.
Не успели Манн и Смолев внимательно рассмотреть все фото, как вдруг из соседней комнаты раздался истошный женский крик, дверь распахнулась, — и испуганная Акико выскочила к ним, вся в слезах, и, дрожа, упала на колени в углу, зажав рот руками.
В распахнутую настежь дверь они увидели, как эксперт-оценщик японских мечей с двадцатилетним стажем Нисимура Сэтору, взрезав себе живот коротким клинком, бьется в предсмертных конвульсиях в луже крови на полу. Прошло еще совсем немного времени, и он совершенно затих. Наступила оглушительная тишина.
Очки эксперта аккуратно лежали на столе. Солнечный луч с улицы попал в круглое стекло, и на стене пустой комнаты беззаботно заплясал веселый солнечный зайчик.
Новый календарь.
Где-то в пятом месяце, знаю,
день моей смерти…
До начала
Здесь, на окраине деревушки кузнецов, невдалеке от городка Судзука, в самом начале
Тысячу лет эти тропы для паломников переваливают через крутые, заросшие густым лесом горы, спускаются к рекам Тоцукава и Куманогава, подходят к океану и тянутся вдоль океанского побережья. В незапамятные времена они были хорошо расчищены, местами выложены булыжником или каменными плитами, на крутых подъёмах сделаны каменные ступени. Вдоль дорог легли многочисленные камни с надписями, святые могилы, встали буддийские монастыри и синтоистские кумирни.
В воздухе уже запахло весной, и поток странников нарастал с каждым днем. Проходившие мимо буддийские монахи с наслаждением слушали певчую птаху, расстелив свои циновки прямо у дороги. Светло улыбаясь и покачивая головой в такт ее трелям, они называли ее
Маленькая серая птаха и не догадывалась о том, как важно ее пение для людей, что шли мимо ее куста каждый день. Она просто чувствовала, что весна не за горами, ее маленькое сердечко стучало все быстрее и радостнее с каждым днем, и она спешила поделиться этой радостью с окружающим миром.
Люди не оставались безучастными к ее стараниям. Из деревни, до который было рукой подать, почти каждый день приходил маленький мальчик лет пяти — младший сын местного кузнеца — и приносил ей небольшую горсточку риса.
Медленно приблизившись, стараясь не шуметь, чтобы не вспугнуть птаху, он осторожно высыпал рис под куст и быстро отбегал в сторону, где замирал, присев на корточки, склонив взлохмаченную голову набок и внимательно наблюдая за происходящим. Как только он видел, что серый комок, заметив угощение, слетал на землю и начинал благодарно клевать рис, чумазая физиономия малыша расплывалась в радостной улыбке, демонстрируя существенный недостаток зубов во рту. Вскочив, он быстро улепетывал в сторону деревни, сверкая голыми пятками.
Вот и сегодня ему повезло: птица приняла подношение! День будет удачным! Так учил его отец — малыш должен его обрадовать! Может быть, за это отец позволит ему посмотреть, как, захватив тяжелыми и длинными крючьями, будут извлекать из печи огромный раскаленный кусок металла, катя его вперед по деревянным чурбакам, а металл будет шипеть и плеваться, как страшный дракон из сказок, что рассказывала бабушка.
Его отца звали Мэису Кувана дзю Мурамаса. Именно так он подписывал свои клинки. Кузнец в третьем поколении, он был внуком великого Сэнго Мурамаса и сыном его сына, тоже Сэнго Мурамаса. Ровно пять раз по десять приходила весна в его жизни, пять раз по десять облетали цветы с веток сакуры. В век, когда большая половина населения раздробленной на мелкие княжества страны из-за непрекращающихся войн не доживала и до тридцати, он считался уже стариком, хотя был еще бодр, физически крепок и вынослив.
Вот и сейчас — его помощники валятся с ног от усталости, шутка ли: пошли четвертые сутки без сна! А он по-прежнему внимателен и сосредоточен. Он не имеет права ошибиться. Иначе все пойдет насмарку, и вместо огромного слитка
Выслушав сбивчивый рассказ ребенка о том, что певчая птаха приняла их дар, он нежно улыбнулся младшему сыну, усадил мальчика повыше, чтобы тот мог наблюдать за происходящим, и вернулся к своему делу.
Татара пышет жаром уже четвертые сутки. Мастер все это время не смыкает глаз. Он постоянно следит за тем, как в жерле этого гигантского глиняного кирпича плавится железная руда, соединяясь с древесным углем. Самое удачное время суток — это сумерки. Ведь по цвету пламени в печи решает кузнец, что добавить в текущий момент — еще угля или руды. Так учили его дед и отец. По едва уловимым оттенкам в цвете пламени быстро определяет он, чего хочет печь, и отдает команды своим подмастерьям.
Вот печь вновь получила требуемую порцию угля, и мастер, утерев потное и разгоряченное лицо, снова возвращается на свое место.
Да, его ремесло требует труда и терпения. Еще до того, как печь была слеплена из глины, много сил и трудов ушло на подготовку.
Несколько недель его ученики и помощники кололи древесный уголь и таскали его в плетеных корзинах ближе к тому месту, где была позднее возведена татара и построены большие деревянные меха, и где уже были сложены груды черного песка
Кузнецы недаром веками селились на берегах рек: бурные потоки частенько подмывали берега и обнажали естественные залежи сатэцу, что, размываясь водой, осаждались черным песком на дне. По дедовскому способу мастера строили поперек неглубоких рек специальные препятствия из плетеного ивняка. Легкий песок уносился водой, тяжелый же, с высоким содержанием железа, густо оседал на дне, а кузнецы добывали его, вычерпывая и выкладывая по берегам.
Сегодня важный день, думал мастер. Добрый знак очень кстати.
Именно сегодня он примет решение разрушить татару и извлечь из нее огромную спекшуюся, сплавившуюся металлическую массу —
Следя за жаром в печи через специальные смотровые отверстия, Мурамаса снова вспоминал свой последний сон, что приснился ему несколько дней назад. В этом сне была светлая, затаенная печаль. Ему снилось, что в его саду, на берегу реки распустились три пышные сакуры небывалой красоты: две розовые и одна белоснежная. И только он решил насладиться их цветением, как налетел сильный северный ветер. Его порывы безжалостно терзали нежные лепестки вишни, которые, кружась в белоснежно-розовом вихре, беспомощно опадали на землю под тихие и грустные звуки старинной бамбуковой флейты
И надо же такому случиться, что на следующий день он и в самом деле услышал звуки бамбуковой флейты. Они доносились с дороги, что вела к святилищу. Он вышел из дома и прошел вперед, на звук мелодии.
На дороге стоял странствующий монах
Мурамаса долго слушал, как плачет бамбуковая флейта, потом положил несколько монеток в деревянный ящичек, стоявший перед монахом на циновке, и медленно пошел обратно к мастерской, расположенной невдалеке. Он не видел, как шляпа комусо приподнялась, и его проводили цепким внимательным взглядом.
А еще из столицы провинции приходили дурные вести. Якобы великий сёгун Токугава Ияэсу у себя во дворце в Эдо осматривал мечи, что были присланы ему в подарок даймё из разных провинций в годовщину его великой победы при Сэкигахаре.
Осматривая один из мечей, он внезапно глубоко порезался. «Не иначе, это меч ковал Сэнго Мурамаса! Он жаждет моей крови!» — воскликнул сёгун под подобострастный смех приближенных. Не смеялся только один даймё — даритель меча.
Говорят, что даймё совершил сэппуку уже на следующий день. А сёгун, узнав, что меч действительно ковал старший Мурамаса, окончательно рассвирепел. Было отчего! Дед и отец правителя погибли от меча Мурамаса, старший сын лишился головы, сам сёгун был в свое время тяжело ранен таким мечом… Но время шло, и все забылось, а теперь вот — старая ненависть снова ожила в сердце правителя. Говорят, что он потребовал найти все клинки его деда и отца и все их уничтожить.
Мурамаса в третьем поколении не мог в это поверить. Он знал, что Токугава Ияэсу — великий самурай! А меч — да еще такой, как меч его отца или деда — это душа самурая! Разве можно уничтожить душу?!
Да, мечи, что ковали его дед и отец, не залеживались в ножнах. Суеверные глупцы говорили, что Мурамаса заговаривают клинки, вселяя в них злого кровожадного демона, который не успокоится, пока не напьется крови досыта.
Кузнец горько усмехнулся и покачал головой. На самом деле, все было гораздо проще: не было мечей острее и прочнее, чем ковали кузнецы Мурамаса. Никакие, даже самые прочные доспехи не были для них преградой. Зная это, счастливые обладатели надежных мечей чаще пускали их в ход! Не меч несет смерть, а рука самурая, достающая меч из ножен. Это мастер понял давно. Такова природа человека! Если самурай уверен в своем мече, — он начинает считать себя непобедимым. Прав он или ошибается — уже определит схватка. Только в этом можно было упрекнуть мечи, что ковали его дед и отец: совершенные клинки внушали самураям иллюзию неуязвимой всесильности. И трагедия в том, что кровь проливалась в любом случае… Но как можно винить в этом меч?
Мастер снова заглянул в печь. Пламя было по-прежнему ослепительно ярким… Где-то там, внутри этого нестерпимого жара прямо сейчас рождается «алмазная сталь». Осталось еще немного. Он будет терпелив. Сколько клинков он сделал за свою жизнь? Мурамаса закрыл глаза. Он помнил каждый клинок, каждый изгиб хамона на режущей кромке. Не так и много. Около двухсот. Сто пятьдесят — очень хороших и очень острых надежных мечей, за которые ему не будет стыдно и на смертном одре. Лучше, чем у любого кузнеца Ямато. Тридцать — безупречных по остроте и прочности — даймё и знатные самураи хранили их как семейные реликвии и передавали по наследству. Семнадцать — совершенных шедевров, достойных самого императора и членов императорской фамилии!
Но ни одного клинка, который он мог бы посвятить храму Исэ-дзингу.
Он выкует такой меч сейчас. Духи деда и отца помогут ему.
Он выкует этот меч, оставит хвостовик чистым, как свои помыслы, и отнесет клинок в храм. Если святилище примет его дар, — его путь кузнеца будет завершен, и проклятие будет снято с его рода.
К обеду четвертого дня в пламени внутри глиняной печи появился долгожданный багрово-синий оттенок. Это тамахаганэ, только что родившаяся «алмазная сталь», просясь на свободу, подавала ему верный знак!
Заметив его, Мурамаса облегченно вздохнул, вознес хвалу предкам и махнул рукой помощникам: «Ломаем!» И, не дожидаясь их, первым схватил длинный тяжелый шест с металлическим наконечником и с размаху ударил в глиняную стенку татары.
Если ты уразумеешь одно дело,
тебе откроются также восемь других.
— Черт знает что такое! — взорвался Виктор Манн, после того, как дверь номера гостиницы «Эллада», где они сидели, с грохотом захлопнулась за руководителем департамента уголовной полиции. — Эти болваны собираются закрыть дело! Что ты на это скажешь?
Время было уже позднее. После самоубийства эксперта-оценщика прошло несколько часов. Генералу Манну пришлось за это время выслушать много неприятных слов в свой адрес от нескольких официальных лиц, включая, напоследок, главу уголовной полиции Греческой Республики.
Главный полицейский страны полчаса возмущенно булькал, стоя у окна в гостиничном номере и отказавшись наотрез садиться.
Во всем виноват генерал Манн — это была основная мысль его выступления. Он-де совершенно неправомочно привлекает к расследованию посторонних людей, не имея на это санкции министра, в оскорбительной манере ведет дознание, запугивает представителей японской стороны: та же переводчица до сих пор находится в шоке! И вот результат такой безответственной деятельности: самоубийство средь бела дня! Совершенно очевидно, что вся ответственность за инцидент ляжет на Национальное Бюро Интерпола.
Прозрачные рыбьи глаза полицейского начальника ничего не выражали. На худом лице застыло желчное и злорадное выражение.
«Нам всем крупно повезло, что японский посол, узнав об инциденте, после зрелого размышления отказался выдвигать претензии в наш адрес. Но это произойдет при условии, если дело будет закрыто, и его соотечественников оставят в покое. В конце-концов, если бы этот оценщик не был виноват, он бы не вспорол себе живот!» — брезгливо произнес глава департамента.
Манн, набычившись, посмотрел с презрением на полицейского и рявкнул басом что-то по-гречески так смачно и витиевато, что тот пошел багровыми пятнами и выскочил из номера, злобно хлопнув дверью.
— А они могут? — хмуро поинтересовался Смолев, сидя в кресле, что стояло в углу небольшого холла, рядом с высоким торшером. Он задумчиво щелкал выключателем торшера, то зажигая, то гася лампу. Настроение было паршивее некуда.
— Черта с два я им позволю! Это дело на контроле у министра. А как ты помнишь, через шесть дней у него пресс-конференция. Я с ним сегодня уже говорил. Сказал прямым текстом, что не согласен с заключением его подчиненных и имею для этого веские основания. Он, в отличие от этого молодого хлыща, который в полицию-то попал случайно полгода назад, имеет голову на плечах. Эх, вернуть бы прежнего руководителя департамента: вот был сыскарь от бога, сорок лет в полиции. Простым инспектором начинал! Как мы с ним работали! Эти новые веяния в правительстве с чертовой ротацией кадров! Все эти веяния — отрыжка Евросоюза, как я это называю. Вот и этот хлыщ на должность попал по протекции, ни черта не соображает!
— Так что сказал министр? — поинтересовался Смолев, продолжая задумчиво щелкать выключателем.
— Сказал, ищите убийцу, — пожал плечами Манн. — И постарайтесь, мол, без лишнего кровопролития. Саша, оставь эту лампу в покое, прошу тебя! И так в глазах рябит!
Алекс пожал плечами, но выключатель выпустил из рук.
В этот момент в дверь осторожно постучали.
— Войдите, открыто! — буркнул Манн по-английски, стоя посреди номера.
В комнату вошли два японца. Первым был Фудзивара, а второй японец был друзьям не знаком. Его круглое лицо освещала добродушная улыбка. Крепкий, коренастый, он был моложе Фудзивары лет на пятнадцать.
Алекс поднялся из кресла и склонился в традиционном японском поклоне. Стороны обменялись приветствиями.
— Ёсикава-сан прибыл с коллегами два часа назад, — как всегда невозмутимо проговорил Фудзивара. — Все это время они работали в музее с теми материалами, что я для них отобрал. У Ёсикава-сан для вас есть важное сообщение, он говорит по-английски.
— Добрый день, — поздоровался главный эксперт «Общества сохранения японских мечей». — Благодарю вас за приглашение принять участие в расследовании. Сегодня для нас очень важный день. То, что я сейчас скажу — пока предварительная оценка, поскольку она проводилась лишь по фотографиям клинка, которые были нам предоставлены. Но я уверен, что она подтвердится, когда меч будет найден, и мы сможем его непосредственно осмотреть. По всем признакам, пропавшая катана — клинок работы мастера Мэису Кувана дзю Мурамаса. По преданию, это последний меч династии кузнецов Мурамаса. Примерная дата изготовления меча совпадает с датой смерти мастера. Это тысяча шестьсот пятнадцатый — тысяча шестьсот восемнадцатый годы. Этот меч «высшей степени остроты». Безусловно, он заслуживает статуса «национальное сокровище» и «бесценный меч». На его хвостовике нет подписи мастера. Но все эксперты сходятся во мнении, что это и есть тот самый меч «чистых помыслов», который Мурамаса планировал преподнести в дар древнему синтоистскому святилищу Исэ-дзингу, но не успел.
— Не успел? — заинтересовался Смолев. — Почему? Он умер?
— По старинной легенде, его убил наемный убийца-синоби, подосланный кланом Токугава, переодетый странствующим монахом комусо. Синоби, как полагают многие, имел приказ захватить меч. Поэтому он дождался, пока работа над клинком будет завершена, и зарубил кузнеца. Но после убийства мастера, который, видимо, предчувствовал покушение и свою скорую гибель, власти так и не смогли найти меч. Говорят, что его младший сын, наученный отцом, спрятал клинок где-то в кустах у дороги. Там, скорее всего, его нашли паломники, и дальше судьба меча теряется совершенно на четыреста лет. Предполагаю, что он хранился или в сокровищнице храма, или в частной коллекции. Для нас сегодня великий день! Обнаружить этот меч — полная неожиданность и огромное счастье!
— То есть, вы хотите сказать, что и пропавший вакидзаси из японской коллекции, и исчезнувшая катана из российской экспозиции — это клинки работы одного мастера? — уточнил, прищурившись, Манн.
— Вакидзаси, по нашей оценке, это работа Сэнго Мурамаса, среднего в роду кузнецов. А катана — работа его сына. На нем и прервалась династия великих оружейников, — ответил с поклоном Ёсикава-сан.
— Сколько может стоить, по вашей оценке, катана, которая была похищена? — поинтересовался генерал Интерпола.
— В Японии, — снисходительно улыбнулся такому нелепому вопросу Ёсикава, — этот клинок бесценен! У национального достояния нет стоимости! Это реликвия! Она священна! Сколько может стоить солнце? Или гора Фудзи? Или цветение сакуры? Или стих великого Басё?
— Это понятно, только мы-то сейчас не в Японии! — пробурчал раздраженно Манн. — Меня интересует цена на европейском черном рынке! Сколько заплатят частные коллекционеры за возможность обладать последним мечом династии Мурамаса?
— Несколько миллионов евро, — подчеркнуто сухо ответил японец. — А вместе с вакидзаси — сумму можно легко удвоить.
Японцы уже ушли, но Манн и Смолев все еще были под впечатлением от услышанного. Настенные часы показывали четверть двенадцатого ночи. День выдался длинным.
— Вот так, Саша, — произнес Манн ожесточенно скребя в затылке. — Похоже, что мы с тобой ответили на вопрос, что именно хотел продать Тишкин. Теперь бы понять кому он хотел продать? Да и вообще, откуда у него этот клинок? Да и где черти носят самого…
Тираду раздосадованного генерала перебил резкий телефонный звонок. Чертыхнувшись, Манн снял трубку стационарного аппарата и какое-то время напряженно слушал, потом переспросил по-английски:
— Что?! — и еще громче через секунду: — Кто?! Немедленно! Я жду!
Швырнув трубку на аппарат, он подмигнул Алексу.
— Ну, друг мой ситный, похоже, день еще не закончился! Тишкин объявился!
— Серега? Где? — встрепенулся Смолев.
В дверь номера постучали. Алекс вскочил и распахнул дверь.
На пороге стоял Тишкин. На него было страшно глядеть. Весь измятый и всклокоченный, в испачканной одежде, с посеревшим от усталости исхудавшим лицом и ввалившимися глазами. Неверными шагами с отрешенным видом он прошел в номер мимо своего друга, не замечая его, и без сил упал в кресло.
— Тишкин Сергей Иванович, собственной персоной? — поинтересовался Виктор Манн, продемонстрировав крупные белые зубы в хищной улыбке.
— Да, — безразлично подтвердил гость. — Я Тишкин. Сергей Иванович.
— Как же так, Серега? — тихо спросил Смолев, усевшись в кресло напротив. — Где ты был три дня? Что все это значит? Почему ты не сказал мне про Пашку? Почему не позвонил, когда приехал?
— Здравствуй, Саша! Ты здесь! — слабо улыбнулся Тишкин, словно только заметив друга. — Прости, все так глупо вышло. Я, как получил твой адрес, сразу стал искать твой отель. Долго искал, языка не знаю. Люди от меня шарахаются, как от чумного… У тебя, случаем, нет ничего поесть? Я, понимаешь, три дня… Они меня за городом держали двое суток… Пока я дошел пешком… Я все расскажу, я сам до сих пор не верю, не понимаю, как все случилось. А насчет Пашки…
У Тишкина вдруг задергался кадык, и по лицу покатились крупные слезы.
— А, ч-ч-ч-ерт! — с чувством выругался Манн и рванул на себя трубку телефона. Как только на другом конце провода ответили, он перешел на английский. — Девушка, ресторан? Генерал Манн говорит! Метрдотеля мне пригласите! Да! Метрдотель? Значит так! Водки литровую бутылку, закуски, мяса, рыбу, овощи, все, что есть! Три двойных порции по списку! Мне в номер! Мне плевать, что кухня закрыта! Возьмите в соседнем ресторане и включите мне потом в счет! У вас полчаса! Не будет готово — понижу в должности до тюремного уборщика! Вот то-то же! Вот это уже совсем другой разговор! Хвалю!
И Манн снова швырнул трубку на рычаг.
— Значит, так, — повернулся генерал к Смолеву. — Пусть твой друг пока отлежится в ванне, помоется, в себя придет. Потом мы сядем за стол, поужинаем и поговорим. Не хватало нам еще голодной смерти! Сейчас я отлучусь по делам, а через полчаса вернусь. Все, не прощаюсь!
Минут через сорок они уже сидели за роскошно сервированным столом. В серебряном ведерке со льдом охлаждалась литровая бутылка «Смирнофф», на огромном блюде дымилась груда мяса с гриля, овощи, морепродукты, фрукты совсем иного качества, чем подавали в ресторане при самой гостинице.
Заметно посвежевший после ванны, Тишкин уплетал еду за обе щеки. Видимо, он действительно три дня ничего не ел. Алекс выдал ему комплект чистой одежды из своих запасов. Друзья были примерно одной комплекции, одежда оказалась Тишкину впору. Алекс быстро ввел друга в курс дела. Известие о пропаже клинка Тишкин перенес стоически.
— Ну ладно, — произнес генерал Манн, достав бутылку с охлажденной водкой из ведерка, скрутив крышку и разливая по рюмкам. — Давайте-ка по пятьдесят грамм! За здоровье! Все еще наладится, я в этом уверен!
Друзья чокнулись и выпили. Тишкин, утолив первый голод, рассказал им историю, что с ним приключилась.
Работая в Артиллерийском музее экспертом по холодному оружию, он часто выполнял заказы для частных коллекционеров, которых в современной России развелось великое множество. Многие из них скупали японские клинки, ничего не понимая ни в истории, ни в культуре Японии, ни в ее духовном наследии. Клинки часто приобретались как капиталовложение. Иногда он выполнял поручения музея по приобретению клинков для музейных коллекций.
Однажды, года три назад к нему обратились с предложением рассмотреть коллекцию холодного оружия на предмет покупки ее Артиллерийским музеем. Коллекция принадлежала ветерану войны, воевавшему еще с японцами на Халхин-Голе. Незадолго до этого ветеран скончался, и родственники пытались поделить его жалкое имущество. Несколько неплохих шашек, три кинжала, одна старая замызганная катана и армейский штык-нож, — все наследство, что осталось после старика. Тишкин добросовестно оценил всю коллекцию, но предложенная музеем цена не устроила наследников. «Лучше на помойку!» — сказали они.
Тогда он, заняв денег по друзьям, сам выкупил у наследников оружие, предложив им вдвое больше музейной цены. Те согласились немедленно. И купил-то тогда Тишкин эту коллекцию из-за шашек, которыми на тот момент сильно увлекался. Кинжалы он раздарил по друзьям, а катану, которая требовала реставрации, и на хвостовике которой отсутствовала подпись мастера, он положил до поры на хранение в своей мастерской в музее. И, честно сказать, просто забыл про нее. Потом этот диагноз у Пашки — как гром среди ясного неба. Так три года катана и пролежала в ящике на верхней полке его мастерской.
Полгода назад, когда стало понятно, что болезнь сына вернулась, и нужны деньги на новое лечение и, возможно, на операцию по пересадке костного мозга за рубежом, Тишкин начал активно распродавать свою коллекцию холодного оружия. Распродал все по частным коллекционерам. Но денег все равно было недостаточно.
Однажды, перерывая свою мастерскую в очередной раз, он обнаружил клинок, что давно положил на хранение. Тишкин решил всерьез заняться клинком и привести его в порядок, прежде чем выставить на продажу. На обухе клинка были зазубрины от боевого применения, сам клинок необходимо было вычистить, он был то ли в саже, то ли в смоле. Тишкин решил восстановить клинок.
Он работал с катаной два месяца. Уже через две недели, очистив грязь и смолу, он понял, что в руки ему попал необычный меч. А когда реставрационные работы были закончены, он увидел, что это был шедевр. Меч исключительного качества и феноменальной остроты.
Но на хвостовике не было имени мастера. И тогда он стал глубоко изучать этот вопрос. Писал письма специалистам, слал запросы в Японию, общался с мастерами-реставраторами в Германии и в Штатах. Только один меч и тоже без подписи мастера был сравним с его находкой. Это был меч Масамунэ из коллекции музея. Но часто, выкладывая рядом эти два клинка, он видел насколько они похожи, и, в то же время, как сильно они отличаются. Кто-то другой ковал его меч. Великий мастер, который тоже решил, что подписывать меч излишне. Но кто?
Однажды ему пришло письмо от японцев, пожелавших организовать выставку самурайских мечей в Петербурге. В письме был каталог клинков, составлявших экспозицию. Среди них Тишкин впервые увидел вакидзаси Мурамаса. Его словно огнем обожгло. Да, мечи отличались, но было очевидно, что их ковали кузнецы одной школы. Не исключено, что его клинок ковал один из кузнецов Мурамаса. Если это так, то, продав его, можно собрать денег на операцию. В тот день он и обрадовал жену, которая почти потеряла надежду.
Тишкин решил выставить клинок на международный аукцион. Однажды ему пришло письмо, в котором говорилось, что покупатель готов приобрести его клинок, но с обязательным условием — клинок должен был находиться в Европе. Но как вывезти его за границу? Тогда-то и пришла в голову мысль о совместном участии с японцами в выставке в Афинах. Он выдал свой клинок за один из мечей, принадлежавших музею, и выехал в Грецию. В Афинах к нему пришли в первый же день.
— Кто это был? — спросил Манн, разливая водку по рюмкам.
— Японцы, — ответил Тишкин, беря рюмку и благодарно кивая. — Они не представились. Да и что толку мне с их имен? А потом, они могли назвать любые вымышленные, как бы я проверил? Паспорт бы попросил показать? Так он у них японский.
— Хорошо, что они сказали? — спросил Смолев.
— Сказали, что хотят приобрести меч, о котором я писал. Намекнули, что представляют серьезного и очень влиятельного коллекционера из Японии. Заявили, что вернуть меч в Японию — благое дело, и за это они готовы мне заплатить. А я и уши развесил, — горько усмехнулся Тишкин и, опрокинув в рот содержимое рюмки, захрустел свежим огурцом.
— Что было дальше? — уточнил Манн, умело разрезая кусок жареной баранины и ловко раскладывая ее по тарелкам.
— Дальше? Они пришли на выставку в первый день, я показал им меч. На следующий день мы должны были встретиться вечером, договориться о цене. На встречу пришел только один из них. Сказал, что все в порядке, они готовы заплатить мне девяносто тысяч евро — меньше я просто не соглашался. Он предложил выпить сакэ за успешную сделку. Очнулся я уже в каком-то запертом сарае за городом. Пока работал телефон — отправил жене сообщение, чтобы хоть она не волновалась. Потом и телефон разрядился. Сарай был старый, вроде амбара. Заперли, ни еды, ни воды. В общем, бросили подыхать, сволочи. Перерыл весь сарай, нашел ржавую старую стамеску. Двое суток этой стамеской ковырял стену, пока не стали выпадать камни и не смог протиснуться в щель. Вылез — чистое поле и оливковая роща. Куда идти — непонятно, что делать — тоже непонятно. Пошел куда глаза глядят. Вышел к какой-то ферме — никого! Пошел по дороге. Потом уже вышел на трассу, там транспорт ходит. Какой-то студент подвез до Афин, напоил водой, дал десять евро. У меня ни бумажника, ни документов. Все выгребли гады, подчистую!
— Понятно, — подытожил Манн. — При встрече опознать сможешь?
— Да черт его знает, — с сомнением произнес Тишкин. — По мне, так все они на одно лицо. Хотя, стоп! Нет, главного, пожалуй опознаю. У него бровь одна рассечена вроде как на две половинки. И улыбочка у него такая… тошнотворная! Так бы и врезал!
— Среди них есть кто знакомый? — неожиданно поинтересовался генерал Манн, выкладывая на стол несколько фотографий с первого дня выставки. — Посмотри внимательно, вдруг кого узнаешь!
Тишкин долго рассматривал снимки и качал головой в сомнении. Потом вдруг напрягся и ткнул пальцем в одного из азиатов.
— Вот эта мразь! Точно!
— Уверен? — нахмурился Манн. — Не путаешь?
— Да как тут спутать, когда он тут этой самой своей гнусной улыбочкой и улыбается! Это он! Его я по выставке водил в первый день! Так вот на фото и я здесь! Только сбоку! Какой гад, все-таки! Башку бы ему отвинтить!
— Хорошо, сам жив остался, — хмуро пробурчал Смолев. — Смотрителю музея повезло значительно меньше. Почему про Пашку мне ничего не сказал?
— Не хотел тебя напрягать. Да и думал, что сам все решу, — мотнул головой Тишкин, глядя в тарелку.
— Я вчера сделал запрос в благотворительный фонд, представителем которого я являюсь на Наксосе, — сказал негромко Смолев. — Его основал при жизни один мой хороший друг. Мне ответили, что у них есть программа для детей из восточной Европы, и по моему представлению Пашку могут в нее включить. Надо только будет заполнить анкеты и предоставить все необходимые медицинские документы. С клиникой «Асклепиос» они работают много лет. Я сделаю все, чтобы ускорить дело. Пока ты мылся, я уже переслал весь пакет документов Марине, чтобы она заполняла. Дата операции остается прежней. Ничего переносить не будем. Что ты нашелся, она знает.
— Спасибо, Саша, — сказал Тишкин, снова дернув кадыком, но взяв себя в руки. — Я тогда пойду, позвоню жене?
— Вот тебе телефон, — протянул ему свой айфон Алекс, — иди звони! Из спальни удобнее.
Когда за Тишкиным закрылась дверь, генерал Манн взял фотографию и положил ее перед Смолевым.
— Ты знаешь, кто это? — спросил он, ухмыляясь и постучав пальцем по снимку.
— Кто? — поинтересовался Алекс.
— Советник посольства Японии по культуре, Ямамото Изаму. Вот так! — пристукнул рукой по столу генерал Интерпола. — С-с-сукин сын! Официальное лицо, просто так за хвост не взять. И в любой момент может покинуть страну. Плюс дипломатическая неприкосновенность, дипбагаж… Да и территория Посольства — это территория Японии, ни носу не сунуть, ни обыска не провести. Идеальная «крыша»! А я еще удивлялся, что это их посол вдруг так занервничал? То ли знает что, то ли на него надавили. Готов все списать на этого бедолагу эксперта. Как думаешь?
— Весело! — усмехнулся Смолев. — Насчет посла ты тоже не горячись, я уверен, что он убийцу покрывать бы не стал. Желание замять скандал — это одно дело. Нормальная реакция для дипломата его ранга в этой ситуации. Но убийство! Нет, нет, посол, я уверен, ничего не знал. Понятно, что и эксперт не убивал. Возможно, что Нисимура-сан что-то знал, но скорее, его просто запугали. Когда ты сказал про целую комиссию оценщиков, он понял, что члены комиссии быстро определят клинок, и его авторитет будет немедленно потерян. Сам посуди: что за оценщик такой, у которого шедевр Мурамаса был под носом, а он его не заметил? Такое можно сделать только сознательно. Его карьера как эксперта по мечам после такого позора разрушена безвозвратно. Он выбрал благородный — в их понимании — выход. Японцы совершают сэппуку не только из чувства вины. Чаще, чтобы избежать позора. Это был как раз тот самый случай.
— По мне, так это дикость, живот себе резать! Мне этого не понять! Что делать будем, Саша? Как этого сукиного сына прищучим? Как бы нам его из Посольства выманить — да в такое место, откуда ему так просто не сбежать, а? Да еще с мечами, что он украл?
— Готовиться будем! — улыбнулся Алекс. У него в голове неожиданно созрел план.
— К чему? — удивился генерал.
— Как к чему? У нас на острове на днях открытие Додзё, ты что, забыл?
Мудрость обладает существованием, Принцип обладает существованием, Путь обладает существованием. Дух обладает пустотой.
— Кенсей, к вам пришли! — дежурный ученик школы боевых искусств замка Кумамото произнес эту фразу, замерев в низком подобострастном поклоне и глядя в деревянный пол Додзё, застеленный тонкими тростниковыми матами. — От господина Хосокава Тадатоси господин Есикава Такаси к главному наставнику! Прикажете принять?
Сидевший на помосте, предназначенном для главного наставника Додзё и почетных гостей школы, Миямото Мусаши с трудом оторвался от исписанного иероглифами длинного свитка бумаги
Очень важно закончить ее как можно скорее. К сожалению, Мусаши приходится то и дело отвлекаться, но положение обязывает: он уже не тот свободный ронин, что путешествовал по стране двадцать лет назад в сопровождении Йори — своего приемного сына и ученика. Много воды утекло с тех пор.
Миямото Йори вырос и возмужал, став самураем в свите даймё Огасавара Тададзане, сражался в чине капитана в его армии, а затем и вовсе занял высокую должность
Мусаши гордился им. Покончив со скитаниями, он и сам решил осесть на какое-то время и потому принял щедрое предложение клана Хосокава. Теперь у самого непоседливого в прошлом ронина Ниппон есть обязанности, которые держат его на одном месте.
Главный наставник в школе фехтования — хлопотная должность, которую он занимает уже третий год подряд. С раннего утра, когда солнце посылает на небо самые первые проблески утренний зари, на просторном дворе Додзё начинаются занятия с учениками. За два с половиной года их собралось в Додзё уже больше тысячи, поэтому тренировки идут в несколько смен.
После завтрака обычно следует ежедневная беседа с младшим Хосокава, в ходе которой они обсуждают тонкости воинского искусства
Он хочет учиться, думал Мусаши, это главное. Хочет постичь Путь. И пусть вопросы не всегда самые толковые, а часто и вовсе пустяковые, — это не страшно. Иногда можно постичь Путь и на примере самых простых вещей. Нет ничего важнее простых вещей, об этом говорит Дзэн. С их помощью порой можно разобрать самые сложные вопросы мироздания.
Вот и два дня назад молодой князь попросил своего главного фехтовальщика помочь выбрать правильный шест для флага. Мусаши пришлось снова отложить более важные дела и устроить показательное занятие, превратив его в целый небольшой спектакль: взять и как следует тряхнуть по очереди, проверяя на прочность, каждый шест из груды бамбука, лежавшей на земле. Первый шест оказался самым хлипким и сломался сразу. Потом за ним последовали второй, третий, четвертый… По-прежнему обладающий недюжинной физической силой, Мусаши брал по очереди шест за шестом и тряс что было сил на глазах у изумленного даймё. И все они ломались. Обломки самурай тут же отшвыривал в сторону, прежде чем взяться за следующий бамбуковый ствол.
Наконец остался всего один. Самый прочный и самый толстый шест. Мусаши заприметил его давно, но умышленно оставил напоследок. Он крепко взял его двумя руками за основание и со всей мощью встряхнул — бамбук гибко спружинил, но устоял. Самурай удовлетворенно кивнул.
«Вот этот в самый раз подойдет для флагштока, — заметил Мусаши, вручая бамбук подскочившему помощнику и поворачиваясь к даймё. — Шест для флага не должен сломаться в бою. Упавший на землю флаг опозорит его владельца. В неразберихе боя это может привести к панике и, в итоге, к поражению. А выбирать шест надлежит так же придирчиво, как и свое ближайшее окружение, регулярно проверяя на прочность в самых сложных ситуациях!»
Хосокава остался тогда под очень сильным впечатлением от увиденного и услышанного.
Интересно, что стряслось на этот раз?..
В сопровождении дежурного ученика к татами, на котором сидел мастер, робко подошел и низко поклонился молодой самурай.
— Есикава Такаси! — представился он. Голос его предательски дрогнул.
— Чем я могу вам служить? — вежливо поинтересовался Мусаши, скупым жестом отпуская ученика и с нескрываемым интересом рассматривая гостя.
Совсем еще молодой, на вид хлипковат. Нижняя губа подрагивает. Сильно нервничает, подметил Мусаши, хоть и старается не подавать виду. Дорогая одежда, сразу видно, благородных кровей, настоящий аристократ. Оба меча, как и положено, заткнутые за пояс, выглядели богато и роскошно. Время от времени юноша нервно облизывал губы, при этом поочередно бледнея и краснея.
— Я… Мне… — промычал странный гость, явно не зная с чего начать разговор. — Мне сказали, что только вы сможете мне помочь.
— Я слушаю вас, — склонил голову кэнсей, продолжая внимательно наблюдать за молодым самураем.
— У меня завтра поединок! — после небольшой паузы, словно собравшись с духом, выпалил юноша. — На рассвете. Поединок с Уэсуга Татэки.
— Я знаю его, — задумчиво кивнул Мусаши, с явным сочувствием поглядев на гостя. — Это хороший боец. Он вызвал вас? За что? Вы его оскорбили?
— Нет, — покачал головой юноша, закусив губу. — Это я… Я вызвал его. Вчера. Мне пришлось. Три дня назад на поединке он убил моего отца. Я старший мужчина в роду Есикава и должен защитить честь семьи. Но я художник… И я очень плохо фехтую, — последние слова самурай произнес едва слышно, покраснев от стыда и уставившись в пол.
Мусаши тяжело вздохнул и помрачнел. На какое-то время в зале повисла тишина.
— Если вы пришли ко мне, чтобы я научил вас фехтованию, то вы опоздали на несколько лет, — наконец ответил мастер. — Впрочем… Давайте посмотрим, какой вы боец. Обнажите длинный меч. Так, аккуратно… Держите крепче. Держите двумя руками! Вот так… А теперь поднимите его над головой, сделайте шаг вперед и нанесите по мне свой самый сильный удар! Прямо по мне! Ну же! Удар!
Вздрогнув всем телом от жесткого окрика и внутренне сжавшись, юноша неуверенно шагнул вперед и, зажмурившись, вслепую рубанул катаной воздух перед собой. Не вставая с татами, Мусаши легко парировал удар дубовым боккеном, выбив меч из рук нападавшего.
Самурай в полном отчаянии упал на колени, не глядя на свой меч, отлетевший далеко в сторону.
— Мне нужен смертельный прием, — глухо произнес он. — Один-единственный. Которым я мог хотя бы попытаться убить его. Научите меня! Прошу!
Миямото Мусаши снова надолго замолчал. Он рассматривал стоявшего на коленях юношу, на бледном лице которого были одновременно написаны страх и решимость умереть.
Он и в самом деле умрет завтра на рассвете, если я так ничего и не придумаю, чтобы спасти его, подумал Мусаши. И одним художником на земле станет меньше. Не будут написаны, возможно, прекрасные картины. А на земле и так слишком много воинов и слишком мало хороших художников…
— Поднимите ваш меч, — мягко произнес мастер, вставая с татами. — Я обратил внимание на особенную линию закалки… Его ковали мастера провинции Бидзэн, я прав? У вас достойный меч! Он не должен валяться на полу. Вложите его в ножны. Хорошо. Я покажу вам смертельный прием, которым вы сможете победить. Отложите свои мечи, они сейчас вам не понадобятся. Возьмите пока в руки эти боккены, длинный и короткий. Держите длинный клинок в правой руке, а короткий — в левой. Прием заключается в следующем: вы будете биться одновременно двумя мечами. Уже это собьет вашего противника с толку. Не начинайте поединка, пока не взойдет солнце. Встаньте так, чтобы солнце было у вас за спиной. С первыми лучами бросайтесь на врага! Не дожидаясь его атаки, вы атакуете первым, замахнувшись коротким мечом и делая вид, что хотите нанести удар ему в голову. Вот так! Понятно? Но как только он парирует ваш удар, отведя правую руку с мечом в сторону, вы острием длинного меча немедленно ударите ему в грудь. Вот так! Словно бьете копьем. Убьете или раните, но продолжать поединок он уже не сможет, даже если удар будет не очень сильным. В любом случае вы поддержите честь семьи. Это единственный прием, который вы сможете освоить до утра. Если вы его освоите и закрепите, у вас есть шанс победить. Я поручу вас своему помощнику, и он будет тренировать вас ближайшие четыре часа. Потом вы ляжете спать. Он вас разбудит и проводит к месту поединка. Кстати, а где назначен поединок?
Молодой самурай стоял, крепко сжав оба деревянных клинка и кивая. В его глазах вдруг затеплилась надежда, а на щеки вернулся румянец.
— На опушке соснового леса у самого берега моря, — окрепшим голосом ответил он, оживая на глазах. — За главными воротами замка Кумамото…
— И еще, — подумав, добавил Мусаши, снова усаживаясь поудобнее на татами. — Вы знаете, что я провел более шестидесяти схваток и во всех вышел победителем. Открою вам еще один секрет: перед самым поединком присядьте на землю и внимательно оглядите ее. Если увидите муравьев, знайте, это доброе предзнаменование! Тогда смело в бой! Запомнили? Увидели муравья, хотя бы одного, — прочь страхи! Победа у вас в руках! Дождитесь первых лучей солнца у вас за спиной и немедленно атакуйте! Я сам приду на ваш поединок. А до этого буду молиться за вас всю ночь бодхисаттве Каннон, так что все, что от вас требуется, — лишь заучить прием, а больше вам волноваться совершенно не о чем!
Лицо молодого самурая при этих словах мастера совершенно просветлело, спина гордо выпрямилась, а руки перестали нервно вздрагивать.
На звук небольшого бронзового гонга прибежал помощник. Миямото Мусаши объяснил ему задачу и тот, склонившись почти до земли, почтительно ответил «хай!», после чего повернулся к Есикава Такаси, поклонился и предложил следовать за собой.
Как только они ушли, боковая раздвижная стенка слегка отодвинулась в сторону, и из-за нее показалось улыбающееся лицо Йори.
— Йори! — радостно воскликнул Мусаши, увидев повзрослевшего и возмужавшего приемного сына. — Сядь со мной! Как давно ты здесь?
— Достаточно, чтобы услышать про муравьев, отец, — весело рассмеялся Йори, поднимаясь на помост и усаживаясь рядом с мастером. — Это что-то новое. Про солнце я еще могу понять: оно будет светить в глаза противнику и слепить его. Про этот прием вы мне много раз говорили. Два меча действительно собьют врага с толку: он решит, что этот молодой Есикава — один из ваших учеников школы Нитэн Ити-рю[92] и, осторожничая, не бросится первым в атаку. Я даже могу понять ваши молитвы богине Каннон, хотя мне и слабо верится, что вы будете молиться ей всю ночь! Обычно вы ограничивались коротенькой молитвой перед сном или предпочитали полагаться на собственные силы. Но муравьи?! В это время года они повсюду, тем более, на опушке соснового леса! Да там от муравьев ступить некуда!
— Вот именно, — хмыкнул Мусаши, пряча улыбку. — Ты просто не видел этого мальчишку… Он дрожит, как кленовый лист на осеннем ветру. Дунь посильнее — и улетит! Ему необходимо успокоиться и воодушевиться перед схваткой. Пусть будут муравьи, человеку надо во что-то верить! В такой ситуации уже неважно отчего он станет храбрым: от внутренней уверенности в себе или от глупого суеверия.
— Разве одно только ваше присутствие не воодушевит его?
— Я больше рассчитываю, что мое присутствие отвлечет внимание его противника, — качнув головой, ответил Мусаши. — И тот потеряет уверенность и сосредоточенность. А солнце, два меча и неожиданная атака сделают все остальное. А с Каннон я уж как-нибудь договорюсь… Я вырезал два десятка ее фигурок из дерева и раздал по храмам и святилищам, думаю, она отзовется на мою молитву, пусть и не слишком длинную!.. Лучше расскажи, как тебе служится на новом месте? Какие новости?
— После подавления восстания христиан[93] боевые действия больше не ведутся, — ответил Йори. — Только отлавливаем бандитов и разбойников, грабивших окрестные деревни. Как
— Что ты имеешь в виду?
— Помните, двадцать лет назад, в Бакуротё, вы просили, чтобы я запомнил одно имя? Имя ронина, убившего мастера по полировке мечей, еще называвшего себя «полировщиком душ»? Он заточил ваш меч, который вы позднее передали мне, когда сёгун Токугава Иэмицу подарил вам меч Масамунэ за написанные вами картины. Помните?
Мусаши замолчал. Он вспомнил. Это было очень давно, и события тех лет уже почти стерлись из его памяти, вытесненные новыми воспоминаниями, схватками и войнами, в которых ему с тех пор удалось поучаствовать.
— Ронина звали…
— Ясукава Ясубей! — с поклоном закончил фразу Йори. — Я так боялся забыть это имя, что каждый день в течение многих лет повторял его перед тем, как заснуть. Мой отряд поймал шайку разбойников. Они убили местного кузнеца, замучили пытками несколько крестьян и разграбили деревенский амбар с рисом, обрекая всю оставшуюся деревню на голодную смерть. А там после войны почти нет мужчин, остались лишь три десятка женщин и детей… Ясукава Ясубей оказался предводителем шайки. Его трижды подвергли наказанию бамбуковым мечом. Теперь ему грозит казнь, хоть он и не признал свою вину. По законам княжества за свои преступления он будет подвергнут
— Где преступник сейчас? — нахмурившись, поинтересовался Мусаши. — Ты привел его с собой?
— Четверо стражников охраняют его у конюшни, той, что у ворот замка Кумамото. Там же я оставил свою лошадь.
— Идем, — легко поднявшись с татами, проговорил Мусаши. — Я хочу его видеть.
Четверо стражников сурового вида, вооруженных помимо мечей еще и нагинатами[95], негромко переговаривались, не спуская глаз со стоящего на коленях разбойника — мужчины, по виду лет сорока пяти. Руки его были намертво скручены за спиной, а на шее висела петля из грубой джутовой веревки. Другой конец петли крепко держал в руке один из стражников. Одежда арестованного давно превратилась в грязные рваные лохмотья, лицо было в запекшейся крови, тело — в синяках от ударов бамбуковой палкой. Давно не стриженные волосы были растрепаны, отчего вид он имел заросший и дикий.
Увидев приближающегося к ним быстрым шагом главного наставника Додзё в сопровождении их начальника, стражники склонились в низком поклоне. Мусаши кивнул в ответ и подошел прямо к арестованному, стоявшему на коленях в полной прострации.
— Ваше имя? — повысив голос, произнес мастер. — Назовите ваше имя!
Стражник, державший в руке конец петли, резко дернул веревку, приводя арестованного в чувство. Тот очнулся и с трудом поднял голову.
— Ясукава Ясубей, — едва шевеля разбитыми в кровь губами, произнес арестованный, безучастно глядя прямо перед собой. — Мое имя Ясукава Ясубей…
— Вы помните, как убили мастера-полировщика в Бакуротё двадцать лет назад? Он отказался точить ваши мечи, и вы его зарубили. Вы помните это?
— Бакуротё?.. Не помню, — после паузы отрицательно покачал головой разбойник. — Я многих убил. Всех не помню.
— Он отказался точить два ваших меча, заявив, что ваша душа черна, как лак, и что отполировать ее добела невозможно. Вы выхватили вакидзаси и зарубили его. Но он умер не сразу. Он успел все рассказать своему племяннику. И назвать имя убийцы. Ваше имя, Ясукава Ясубей.
Разбойник поднял голову и, жмурясь от солнца, взглянул на стоявшего перед ним самурая.
— Я вспомнил, — устало кивнул арестованный. — Этот паршивый полировщик отказался заточить два моих клинка. Он оскорбил меня, отшвырнув мои мечи. Я имел законное право зарубить его![96]
— Если бы вы вызвали представителя власти, дали показания и вас сочли невиновным! — с негодованием воскликнул Йори. — Тогда ваше право было бы подтверждено законом. Вы же скрылись с места преступления! И в глазах закона и властей вы — убийца!
— Даже если так. Что теперь с того? Он что, — криво ухмыльнулся Ясубей, — ваш родственник, тот полировщик?
— Больше, — сухо ответил Мусаши. — Он отполировал мой меч. В чем-то он мой наставник.
— И вы решили отомстить мне, спустя двадцать лет? Боюсь, вы опоздали! Меня ждет суд даймё, и скорее всего, меня повесят и без вашего участия! — разбойник попытался хрипло рассмеяться, но тут же закашлялся, хватая, как рыба, воздух ртом и отплевываясь кровью.
Мусаши стоял, погруженный в мрачные раздумья, ожидая, пока разбойник придет в себя. Когда тот успокоился, мастер спросил у Йори:
— Он знает, что ему грозит?
— Даже не подозревает, — отрицательно качнул головой Йори. — Официально суд назначен на завтра. Если вы не примете другого решения, отец.
— Так скажи ему, — сказал Мусаши. И добавил с нажимом: — Скажи прямо сейчас. Обо всем!
Услышав о том, что его ожидает, Ясукава Ясубей в ужасе взвыл и начал кататься по пыльной дороге. Стражники с трудом поймали его, прижав к земле и сев ему на грудь и на ноги. Арестованный вырывался, рыча как дикий зверь и выкрикивая, что было сил:
— Не хочу! Я не хочу! Убейте меня! Убейте меня сейчас! Я прошу! Я умоляю!
— Я так и знал, — воскликнул Йори. — Простите, отец! Сейчас мы его утихомирим!
Ясубей выл, как раненый зверь, вырывался и продолжал выкрикивать что-то бессвязное. Лошади в конюшне испуганно ржали и взволнованно били копытами. Набежавшие конюхи пытались их успокоить.
Миямото Мусаши молча кивнул, повернулся, чтобы уйти, сделал несколько шагов, но внезапно вернулся и спросил:
— Йори, при тебе сейчас именно тот меч?
— Да, отец, — удивленно ответил самурай. — Он всегда со мной. Другого длинного меча у меня нет.
— Дай его мне! Не спрашивай ни о чем. И я хочу поговорить с ним, — добавил Мусаши, указав на обезумевшего разбойника. — Поставьте его на ноги! Приведите его в чувство, дайте воды!
Стражники поставили разбойника в вертикальное положение, и пока трое стражников держали его, четвертый, зачерпнув ведром воды из ближайшей поилки для лошадей, плеснул водой ему в лицо.
— Я хочу поговорить с ним, — мрачно повторил Мусаши, держа в правой руке обнаженный меч. — Снимите с его шеи веревку и отойдите в сторону. Йори, ты тоже…
Исполнив его приказание, стражники отошли и удивленно застыли за спиной у своего начальника, который наблюдал, как Мусаши что-то негромко сказал разбойнику, отчего тот закивал и разрыдался, но в этот раз это был совсем другой плач, словно слезы облегчения хлынули у него из глаз. Мусаши зашел со спины и аккуратно разрезал веревку, стягивавшую руки разбойника, и потом что-то скомандовал ему негромко. Тот, покачиваясь, развернулся, растирая занемевшие руки, и, хромая, пошел в сторону леса. Мусаши, не оглядываясь, шел следом за ним в двух шагах. Вскоре они оба скрылись за соснами.
Через некоторое время из леса показался один Миямото Мусаши. Подойдя к Йори, он вернул ему меч, на котором была кровь.
— Я выполнил волю господина Хосокава, — глухо произнес самурай. — И принял решение. Так и запишете в отчете. Преступник мертв. Голова его лежит рядом с телом. Вам будет что предъявить судьям.
Стражники, повинуясь взгляду начальника, бросились в лес.
— Но, отец, вы же не палач! — с волнением воскликнул Йори, бережно вытирая меч и убирая его в ножны. — Зачем вы это сделали?
— Это была не казнь, — помедлив, ответил Мусаши. — Это было избавление. И искупление одновременно. Когда-нибудь ты это поймешь. Рад был тебя повидать, Йори…
Вернувшись в Додзё, главный наставник школы Кумамото снова аккуратно развернул свиток, обмакнул кисть в черную тушь и размашисто вывел несколько иероглифов:
«
Будь верен текущей мысли и не отвлекайся. Вместо того, чтобы изнурять себя многими мыслями, следуй одной, но позволь ей меняться от мгновения к мгновению.
В трех километрах от столицы острова Наксос — Хоры, на небольшой возвышенности, густо покрытой зеленью, откуда было прекрасно видно и бескрайнее синее море на западе, и внушительный горный хребет на востоке, на краю оливковой рощи Смолеву в свое время удалось найти подходящее помещение в аренду под Додзё.
Когда-то хозяин — местный грек — решил перестроить старый просторный амбар, в котором хранилась сельскохозяйственная техника, под таверну, но грянул кризис, — и он забросил строительство до лучших времен, так и не доведя его до конца.
Строение было вполне добротным и высоким, с большим залом, площадью около двухсот квадратных метров и панорамными окнами на море. Деревянные стены здания стояли на прочном фундаменте; имелись небольшие технические помещения, которые можно было легко приспособить под раздевалки, санузлы и даже душевые. Большего и желать было нельзя.
Смолев, не раздумывая, подписал договор аренды на десять лет с приоритетным правом пролонгации и приступил к перепланировке помещения под Додзё.
В течение месяца ударными темпами была достроена просторная, опоясывающая основное здание деревянная веранда, которая могла вместить до сотни зрителей. На веранде установили удобные скамьи.
В двадцати метрах от будущей школы забетонировали площадку, на которой возвели деревянный павильон — гостей надо кормить — это уже забота Петроса! Он сам выбрал, привез и намертво врыл в землю два огромных мангала.
Выровняли и засыпали гравием большую площадку перед Додзё — и парковка на тридцать машин была готова. По периметру парковки и вокруг основного здания посадили кипарисы и пирамидальные тополя, разбили клумбы, подвели к ним воду для капельного орошения.
Было закуплено все необходимое для оснащения школы боевых искусств. Последнее оборудование принимала уже Рыжая Соня.
Фудзивара-сенсей, побывав в помещении будущего Додзё перед поездкой в столицу, сделал ряд замечаний, и рабочие немедленно занялись их устранением.
Во время второго визита, вернувшись из Афин, японец медленно обошел все помещение, внимательно проверяя качество циновок, постеленных на полу, стойки с боккенами и синаями, смонтированные на стенах, закупленные циновки для разрубания
Особенно придирчиво японец осмотрел «северную сторону» —
«Убери, — шепнул тогда Алекс на ухо Рыжей Соне. — Будем вешать, когда он будет уезжать!».
Все детально изучив, в этот раз Фудзивара-сенсей покивал головой с удовлетворением. Внимательно наблюдавший за ним Смолев с облегчением выдохнул. Кажется, наконец все сделано как надо!
— Что, полегчало? Сдал экзамен? — спросил Виктор Манн, стоявший рядом с Алексом у входа в зал и следивший за его выражением лица.
— Не то слово, — кивнул Алекс. — Если Фудзивара-сенсей доволен, — мы можем открывать школу! Сегодня же рассылаем приглашения! В том числе и нашему «другу» в японское Посольство.
Немногословный японец тепло кивнул друзьям на прощание, те привычно поклонились мастеру в ответ.
Приехавшая за ним с виллы машина увезла мастера в город — сегодня он обещал устроить для Петроса практический семинар по японской кухне: к ужину в таверне ждали японских гостей. Увидев накануне, как маленький японец стремительно орудует огромным и острым, как бритва, именным поварским ножом, за считанные секунды разделывая рыбу, кальмаров и каракатиц, Петрос проникся к нему благоговением и напросился в ученики.
Машина Манна — белый мерседес — стояла у входа, водитель уже больше часа дремал в тенечке. Но друзья решили прогуляться пешком до Хоры, нагулять аппетит перед ужином. Генерал разбудил водителя и сообщил ему эту новость. Привыкший ко всему, опытный водитель арендованного авто пожал плечами, неспешно завел двигатель, пропустил их вперед, чтобы не пылить перед ними по дороге и медленно покатил за друзьями на расстоянии ста метров, чтобы не мешать разговору, который они вели.
— Так ты думаешь, он клюнет? — поинтересовался Манн, задумчиво поглаживая свою лысую голову, напоминавшую большой загорелый бильярдный шар, и не спеша шагая по дороге. — Я вот думаю, что он сейчас осторожничать будет, сукин сын. Как бы не заперся в своем посольстве и «не лег на дно»! Опасаюсь я этого. Нам его точно не выкурить. А, не дай Бог, спугнем — он «на крыло» и в Японию! И поминай как звали!
— «Плохо, брат, ты мадьяров знаешь!»[98] — весело ухмыльнулся Смолев, хлопнув друга по плечу. Одобрение Фудзивары-сенсея его сильно обрадовало и взбодрило. — Куда он денется! Объявления об открытии Додзё будет к обеду во всех газетах, информационный ролик для кабельного телевидения уже смонтирован, его покажут в вечерних новостях. Соберется элита мирового уровня восточных единоборств, внушительная японская делегация, гости из Европы, из США, из Азии! Будут показательные выступления и семинары выдающихся мастеров Кендо и Иайдо! Выступит даже двенадцатый глава школы Дзиген-рю Того Сигэнори! Как такое событие может пропустить японец, практикующий
— Объясни, пока не понимаю, — взмолившись, попросил Манн, прикрыв лысую голову белой панамой, — солнце все-таки припекало. — Только медленно и по порядку, а то у меня от вашей с сенсеем восточной логики третий день завихрение в мозгах!
— Во-первых, в пригласительном письме на имя советника японского Посольства мы напомним ему о необходимости укрепления культурных связей между японским и греческим народом на базе развития древних японский традиций! Все-таки, первая и пока единственная школа японских боевых искусств на Кикладах, да еще открытая таким мастером как Фудзивара-сенсей — он просто не сможет проигнорировать этот факт! — терпеливо разъяснял другу Смолев, щурясь на солнце одним глазом. — Его свои же не поймут! Он потеряет лицо, если не приедет. Он же советник по японской культуре! А такое событие, знаешь, раз в сто лет бывает! Это раз! Во-вторых, как спонсор, заинтересованный в окупаемости проекта, — я же бестолковый европеец! — в некоторое нарушение классических канонов я настоял на соревнованиях по
— Начинает доходить, — кивнул Манн, ловко поддев ногой мелкий камушек. — Но вдруг он не возьмет с собой украденные мечи? Это же не единственные его клинки? Он может взять тот, которым развалил несчастного смотрителя музея на две части от плеча до бедра. Тоже клинок хоть куда!
— Ты понимаешь, Витя, соревнования будут составлены так, что победит тот, кто разрубит наибольшее количество циновок и наибольшей толщины. Даже если у спортсменов будет одинаковый результат по количеству циновок, выигрывает тот, чья последняя разрубленная циновка будет больше в диаметре. Какой бы ни был у него клинок, которым он зарубил смотрителя, — это серьезное испытание. Это не один раз махнуть! Клинки тупятся, — развел руками на ходу Смолев. — Единственный клинок, который его не подведет, даже если придется разрубить сотню циновок, — это клинок Мурамаса! И он это прекрасно понимает! Поверь мне. А проиграть ему тщеславие не позволит!
— Хорошо, убедил, ну а вдруг не возьмет? Сам приедет, но для виду? — не сдавался Манн.
—
— Черт знает что, — раздраженно пожал плечами генерал Интерпола. — Создал же Бог нацию! Сплошная загадка! Хотя, что-то в этом есть… Если кистью и на бумаге…
— Я тоже долго ко всему этому привыкал, — рассмеялся Смолев. — Здесь самое главное, помимо премий и призов, которые уже подготовлены, — мы объявим суперприз победителю соревнования по
— И что за приз? — немедленно насторожился Манн. — Что вы там опять придумали с Фудзиварой?
—
— Вы с ума сошли? — тихо спросил генерал Интерпола, переварив новость и сбившись с шага. — Он тоже стоит, наверно, за миллион евро? Его украдут, а мне опять искать?!
— Нет, Витя, дорогой, — лукаво улыбнулся Смолев. — Этот
— Так, Саша, вот только ты еще мне голову не морочь! — раздраженно пробурчал глава национального Бюро. — Он же его выиграет! Если… Если только… Ах вы, черти!
— Вот именно! — договорил за друга Смолев. — Если только победит. А победить он может гарантированно в одном случае: только если возьмет с собой мечи Мурамаса. Кстати, мы включим в программу соревнования упражнения с двумя мечами. Во-первых, отсеем претендентов; во-вторых, заставим его взять и катану, и вакидзаси! Пойми, у него есть сейчас два меча. До полного комплекта не хватает только кинжала —
— Что значит «если выиграет»? А может и не выиграть? — удивился Манн.
— Ты забываешь, Витя, что я тоже выступаю! — рассмеялся Смолев. — Фудзивара-сенсей оказал мне честь: я буду работать с мечом Масамунэ! Посмотрим в деле, кто кого! Да и Рыжая Соня последние пятнадцать лет лихо рубит циновки каждый день, она тоже всерьез нацелена на победу! У нее тоже отличный клинок вакидзаси. Его ковал Садамунэ, приемный сын Масамунэ. В упражнении с двумя клинками я буду работать с этими легендарными мечами. Рыжая не возражает. Так что у нас есть все шансы!
— Кстати! Совсем из головы вылетело! — хлопнул себя по лбу Манн, неожиданно меняя тему. — Вчера, пока ты отмывал своего чумазого Тишкина, я успел поговорить с Терезой. По поводу чего? По поводу скоропалительного отъезда Стефании с Наксоса, когда ты лежал в больнице. Жена просила передать тебе, что ты балбес! Стефания увидела Рыжую в больничном коридоре. Как раз в тот момент, когда вы обнимались. Так вот, еще раз, моя супруга передает тебе, что ты недогадливый балбес. И на будущее, во избежание эксцессов, надо заранее предупреждать окружающих, особенно неравнодушных к тебе взбалмошных женщин франко-испанских кровей, когда к тебе неожиданно приезжают из России юные рыжеволосые красавицы с зелеными глазами и остаются на твоей вилле работать управляющими!
— Господи! — растерянно произнес Смолев, стоя посреди дороги и глядя на друга дурак дураком. — Неужели из-за этого?.. Но ведь это чушь! И мы вовсе не «обнимались», как ты говоришь, просто я был рад, что она приехала! Рыжая мне как младшая сестра! А Стефания… Она бы спросила — я бы ответил!
— Видимо, твоя испанка решила, что у тебя с Софьей отношения ближе, чем она способна принять. А уточнять не решилась. Вот она и села в расстроенных чувствах на первый же попавшийся паром до Афин и уплыла, — пожал плечами Виктор и шутливо нахлобучил свою панаму Смолеву на голову и пропел строчку из оперетты: — У нас в Испании, у нас в Испании!.. Очень красноречивый жест, не находишь? Горячая кровь! Ты хоть пригласил ее на открытие Додзё? Мои приедут! Пригласил или нет, чего молчишь, балбес недогадливый?
— Да как-то все было не до того, — неловко замялся Алекс под пристальным взглядом генерала. — Приглашу еще!..
— Саша, — укоризненно покачал головой Манн, увлекая друга дальше по дороге, — тебе сорок пять! Меня Тереза трясет, как тот черт сухую грушу: когда мы на твоей свадьбе спляшем? Давай уже решай вопрос! А то я старею, а с такой нервной работой ноги, того и гляди, отнимутся! Зачем тебе на свадьбе гость в инвалидной коляске? Какие потом с меня танцы?
— Ладно, ладно! — буркнул, отмахнувшись, Алекс. — Спляшем еще, успеем! Не дави! У меня дел невпроворот, сам знаешь! Вот Додзё откроем, потом виноградником надо заняться: свое вино — моя мечта. На вилле и в таверне дел по горло, опять же…
— Опять же лодку надо на воду спустить, — перебил его Манн. — Знаю, знаю, слышали! Пошли уже, закоренелый холостяк, прибавь шагу! Во мне начинает просыпаться зверский аппетит. Что там, говоришь, у нас на ужин?..
Со стороны было видно, как фигуры двух друзей медленно двигались по дороге, что вела к столице острова через оливковые рощи, а за ними неспешно катился мерседес, сверкая на солнце белоснежным кузовом и хромированными частями.
Вечером того же дня работавший допоздна личный помощник советника Посольства Японии по культуре зашел в пустой кабинет своего босса и аккуратно положил на стол плотную стопку вырезок из местных газет и письмо от мастера Фудзивары-сенсея и спонсора Александра Смолева с персональным приглашением посетить через два дня остров Наксос и принять участие в открытии школы японских боевых искусств. Письмо было на официальном бланке Додзё и на двух языках: английском и японском.
Помощник еще раз оглядел стол и выровнял документы точно по краю стола. Хозяин кабинета любил порядок даже в мелочах. Теперь стол выглядел безукоризненно. Советник Посольства по культуре приходит на работу рано, в семь часов утра. Это письмо — первое, что он увидит.
Я постиг, что Путь самурая — это смерть.
Ямомото Изаму, маленький мальчик, живущий в родительском старинном доме в префектуре Кагосима на самом южном побережье Японии, где часто бушевали океанские тайфуны, с самого раннего детства знал, что ему суждено стать великим самураем. А кем еще может стать отпрыск столь прославленного рода?[101] Только доблестным воином! Несмотря ни на что! Слабый и болезненный, Изаму почти все время проводил дома под присмотром матери, которая щедро дарила ему свою материнскую любовь и заботу.
Он был единственным сыном в семье, и родители души в нем не чаяли. Но на его беду случилось так, что еще в самом юном возрасте у него обнаружилась странная болезнь: сколько он себя помнил, у него все время ныли кости рук и ног, болела голова, ломало и выворачивало суставы.
Постоянная, непрекращающаяся боль изматывала физически и морально: мальчик стонал и плакал целыми днями, пока не засыпал, обессилев от мучений на руках у несчастного отца. Но даже во сне он продолжал жалобно поскуливать, словно раненый щенок.
Сколько бессонных ночей выпало на долю его родителей — и не сосчитать! Семья сменила десятки врачей, провела все обследования, что только можно было представить, — ничего не помогало. Ничего, кроме постоянного приема сильных обезболивающих препаратов.
Врачи разводили руками: очень странное заболевание! Для такой боли, какую он испытывает, нет оснований, говорили они. Или современная медицина их не видит. Возможно, это какая-то разновидность фантомных болей. К сожалению, мы бессильны, признавали даже самые маститые профессора. А боль по-прежнему ломала и корежила его тело, словно кто-то рвался из его тела наружу и никак не мог вырваться.
Поэтому, когда Изаму исполнилось двенадцать лет, капельница с болеутоляющим по утрам и вечерам стала для него рутинной процедурой, чтобы он мог полноценно прожить день, занимаясь с приходящими учителями по специальной программе, и выспаться ночью. Надо добавить, что боль с годами отнюдь не ослабевала, скорее — она усиливалась. Этот факт стал ему ясен в ходе небольшого эксперимента. Однажды он решил проверить: вдруг чудо произошло, — и боль отступила? Он сознательно проигнорировал вечернюю капельницу — уже давно он сам втыкал иглу капельницы в канюлю, что носил по нескольку недель то на левой, то на правой руке — и лег спать. Уже через час его скрутило так, что он не мог даже кричать. Извиваясь, как червяк, Изаму выпал из кровати и, хрипя от боли, попытался доползти до дверей, чтобы позвать на помощь. У него ничего не вышло. Три часа пытки, что он лежал, пока в его спальню не заглянул отец, поздно пришедший с работы и решивший проведать сына, он запомнит надолго.
Когда Изаму исполнилось четырнадцать лет, отец привел в дом своего друга. Его звали Того Сигенори. В первый свой визит молодой мужчина с суровым лицом внимательно выслушал Изаму и ушел, ничего ему не сказав. Через две недели он пришел снова и вручил ему книгу великого самурая из рода Ямамото — Ямамото Цунэтомо, которая называлась «Хакагурэ» или «Скрытое в листве».
Мужчина взглянул на худого и болезненного юношу и сказал отрывисто: «Хочешь победить болезнь — стань самураем! Начни читать эту книгу! Ее написал твой великий предок! Его дух поможет тебе справиться с болезнью! Выбрось комиксы, анимэ и игры! Хочешь жить полной жизнью? Стань самураем!»
Изаму начал читать книгу в тот же вечер, но ничего не понял в ней и забросил, вернувшись к привычным комиксам и компьютерным стрелялкам.
Спустя несколько месяцев после того визита сенсея здоровье Изаму снова резко ухудшилось. Сказался многолетний прием сильных препаратов. Гепатопротекторы уже не спасали, и печень перестала справляться, за ней — почки.
В больничную палату, где лежал исхудавший и пожелтевший Изаму, снова пришел Того Сигенори, друг его отца.
«У тебя больше нет времени на раздумья! — сказал он, как и прежде, отрывисто. — Или ты станешь самураем — или умрешь! Я пришел за твоим решением: ты должен решить здесь и сейчас! Или ты останешься в больнице и умрешь, — или ты встанешь и пойдешь со мной, чтобы стать самураем. Возможно, что ты все равно умрешь! Но эта смерть будет достойной, ведь ты умрешь в битве, сражаясь с болью!»
Изаму думал недолго. Он лишь спросил слабым голосом: «Что ждет меня, если я уйду с вами?» Сенсей прикрыл глаза и по памяти произнес: «Если, укрепляя свое сердце решимостью каждое утро и каждый вечер, человек сможет жить так, словно тело его уже принадлежит Вечности, путь будет для него свободен! Так сказал твой предок! Вставай!»
И они ушли из больницы.
Того-сенсей увез умирающего на один из мелких островов, которых было множество у южной оконечности острова Кюсю, к семье стариков, занимавшихся лечебными травами. Того Сигенори оставил его и уехал, а старики выхаживали больного, отпаивая его неизвестными горькими отварами, после которых его горло то немело, то воспалялось. Но странное дело: ни разу за этот месяц боль не пришла к нему, хоть и не было рядом капельниц, которые он первое время по привычке искал глазами по утрам рядом со своей постелью и очень пугался их отсутствию.
По истечении первого месяца снова приехавший Того-сенсей бросил ему: «Надо же! Ты жив! Пора заняться делом!» и врыл во дворе в землю толстый деревянный шест.
Потом, указывая пальцем на шест, сказал, что это
Сенсей вручил ему длинный боккен из красного дуба и показал технику удержания меча вертикально над правым плечом —
«Ты должен каждый день наносить удары по этому дереву. Для начала: тысячу ударов с утра и две тысячи — после обеда. Старик будет считать. Меньше на десяток — не будет обеда. Меньше на сотню — не будет лекарства. Ты понял?» Он показал ему, как именно надо наносить удар сверху-вниз и справа-налево, назвав его
В следующем месяце десять раз Изаму оставался без обеда и дважды без лекарств. Когда его корежило от боли, и казалось, что он сейчас вот-вот умрет, старик молча садился рядом с ним, клал ему обе руки на лоб и закрывал глаза. Боль немного приглушалась, но не проходила совсем. После двух таких уроков он больше никогда не халтурил.
Еще через месяц, когда сенсей снова посетил его, Изаму уже мог наносить две тысячи ударов с утра и три тысячи
Утром он выпивал чашу горького отвара и уходил со стариком к морю. Там, на камнях, в полосе прибоя старик учил его внутреннему сосредоточению и медитации. Вернувшись, мальчик снова выпивал отвар из трав, брал в руки тяжелый боккен, который с каждым днем казался ему все легче и легче, и шел во двор к
После обеда из нешлифованного риса и вареных овощей все повторялось заново: отвар,
Скоро Изаму научился отлично плести циновки. Только не мог понять, зачем старикам столько
Еще через полгода сенсей привез ему первый настоящий меч. Установил рядом с
Старик принес охапку свернутых циновок и положил их рядом. Тогда Изаму понял, зачем нужны были
Теперь Ямамото Изаму не только с ожесточением наносил каждый день тысячи ударов дубовым боккеном по деревянному шесту, но и настоящим мечом рубил циновки. Меч был отнюдь не лучшего качества и быстро тупился. Старик показал ему, как ухаживать за клинком, точить и направлять лезвие, чтобы не порезаться самому. Ежедневная острота клинка стала обязанностью юноши. Постоянно занятый боевыми упражнениями, плетением циновок, заточкой меча и медитациями, Изаму даже и не заметил, что ежедневный объем горьких отваров, что он привычно выпивал, сперва уменьшился наполовину, потом — еще вдвое, а в конце-концов и вовсе свелся к одной небольшой пиале по утрам.
Пришел день, когда прибывший за ним на рассвете Того Сигэнори сказал: «Ты готов! Тебя ждет Додзё! Мы отправляемся немедленно!»
Юноша обнял стариков на прощание. За два проведенных у них года он вырос на голову, раздался в плечах и возмужал.
«Но мое лекарство? Как я буду без него?» — вдруг растерянно вспомнил он, уже стоя в лодке.
«Последние три месяца ты пил отвар из трав. Это был обычный зеленый чай! Твое лекарство — Будо! Я давно понял, что твоя болезнь — в голове! Пока ты занимаешься Будо, — болезнь отступает! Я сказал тебе в больнице и повторю сейчас: хочешь жить — стань самураем!»
И они покинули остров.
Уже в Дзиген-рю Додзё сенсей сообщил ему о гибели его родителей во время последнего тайфуна, и школа боевых искусств надолго стала Изаму настоящим домом. Потом он уехал в Токио.
Ямамото Изаму не был похож на современных молодых японцев. Поступив в Университет Токио, он с презрением понял, что многие из его сокурсников ни разу не надевали кимоно, не держали в руке боккен или кисть для каллиграфии. Большая часть студентов и студенток была совершенно не знакома с традиционной японской музыкой и театром. Они никогда не были в саду камней Рёандзи, не видели Кабуки и вообще мало что знали об истории и традиционной культуре своей страны. На учебе они тоже не слишком напрягались: поколение отцов создало такой высокий уровень материального благосостояния, что молодые японцы могли бы и не работать. Они бесцельно прожигали свои молодые годы, всерьез считая себя подростками до двадцати пяти лет, у которых вся жизнь еще впереди, эпатируя окружающих яркими вызывающими прическами, броской нелепой одеждой и моральной распущенностью. Подобная безответственная инфантильность претила Изаму.
Он видел, что основная идеология его сверстников в подавляющем большинстве — отсутствие всякой идеологии. В его понимании, это означало слабость естественного нравственного самосознания и размывание сдерживающих моральных устоев. Но будущий самурай не мог принять это! Книги Юдзана Дайдодзи, Ямамото Цунэтомо и Юкио Мисима стали его проводниками в жизни.
Изаму закончил Университет с отличием и был принят в школу дипломатического корпуса. Все эти годы молодой японец шлифовал и оттачивал свои навыки в Кендо и Иайдо, став непревзойденным мастером клинка. Счет разрубленных им циновок и зеленых бамбуковых кольев за месяц шел на тысячи. Медитировать он мог часами, оставаясь в неподвижности. Изаму не давал своей болезни ни единого шанса.
К этому моменту у юноши было уже несколько клинков современных японских мастеров, качественных и достаточно острых, чтобы не тупиться после первой же сотни ударов. Но его это уже не устраивало. Молодой Ямамото стремился к совершенству во всем. Тогда-то он и узнал про клинки Мурамаса. Приобрести их в Японии было совершенно исключено. Национальное достояние не передавалось государством в частные руки. А коллекционеры-счастливчики, каким-то образом заполучившие такой клинок, никогда бы с ним не расстались. Изаму решил, что в Европе ему будет легче заполучить такой клинок, и при первой же возможности покинул страну, став советником по культуре в Посольстве Японии в Афинах.
Он сделал все, чтобы организовать выставку «Искусство самураев: японский меч» в греческой столице. Ему пришлось подкупить через подставных лиц двух человек из числа работников выставки. Был разработан хитроумный план: каким образом получить доступ к клинкам, скрытым для безопасности за двухсантиметровым стеклом.
Его друзья из Национального Института Материаловедения подсказали ему способ, как разбить стекло. Конечно, они ни о чем не догадывались. Чтобы заполучить три панели, покрытые специальными нанопленками, Изаму продал почти все свои клинки.
За две недели до открытия экспозиции, просматривая каталоги электронных аукционов холодного оружия в сети, советник внезапно наткнулся на лот, выставленный каким-то русским. Описание клинка звучало осторожно: «Меч, выкованный кузнецами в традициях школы Мурамаса».
К тому моменту Изаму о мечах Мурамаса уже знал все. Они стали для него наваждением. Каждую ночь во сне он видел его клинки и прикасался к ним. Одного взгляда на снимок ему хватило, чтобы понять, какое сокровище само плывет к нему в руки. Но русский оказался упрямцем: за меч он требовал больше ста тысяч евро. Изаму прекрасно понимал, что меч стоил и больше, но платить русскому
Выяснив, что
Все прошло идеально. Стекло разбилось вдребезги, меч Мурамаса остался цел, русский
Убивать смотрителя он не собирался. Тому просто не повезло. Рассчитать точно, когда сработает нанопленка после запуска генератора электромагнитного поля, было сложно. Но даже и тогда он готов был отпустить смотрителя живым: Изаму нарочито медленно шел к нему с подиума. И безногий убежал бы!
Но вместо того, чтобы убежать, глупый греческий
Вся операция могла сорваться, этого Изаму никак не мог допустить. Делать было нечего. На раздумья у самурая были доли секунды, и он принял единственно возможное решение. Сработали многолетние навыки, — и глупец замолчал навсегда.
Советник посольства Японии по культуре, придя на работу по обыкновению рано, прежде чем приступить к чтению корреспонденции, собранной для него добросовестным помощником, плотно прикрыл дверь кабинета, налил в стакан прохладной воды из графина — в последнее время у него по утрам стала кружиться голова, видимо, от всех пережитых им волнений — и, отодвинув в сторону деревянную фальшпанель на одной из стен, набрал на электронной панели управления длинную комбинацию цифр.
Следующая стена уже автоматически отъехала в сторону, и появилась трехступенчатая подставка из красного дерева, на которой лежали два меча: катана и вакидзаси. Третье — верхнее — место пустовало.
Допив воду, он взял со стола газетные вырезки и бегло пробежал их глазами. Затем распечатал письмо и прочел его. Еще раз просмотрел вырезки. Потом взглянул на пустое место на подставке для мечей и, усевшись в кресло, снова уже медленно и вдумчиво перечитал письмо.
Видимо, приняв какое-то решение, Ямамото Изаму осторожно поставил пустой стакан на письмо, словно прижав его к столу, чтобы оно не исчезло, откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза.
На его губах играла мечтательная улыбка.
На старом вишневом дереве
Печальны даже цветы!..
Гонец — молодой самурай по имени Ямадзаки Кэнсин, слуга местного даймё Огасавара Тададзане, верного соратника правящего сёгуната Токугава — спешил вперед что было сил. Наводящие уныние своим неподвижным однообразием бесконечные рисовые поля наконец-то закончились. Словно расчерченные на бесчисленные четырехугольники правильной формы и заполненные водой, они долго тянулись вдоль проезжего тракта, выматывая всаднику душу. Создавалось впечатление, что зажатая с обеих сторон стеклянными декорациями дорога словно шла по кругу, и движение вперед было всего лишь иллюзией, как в кукольном театре
Но вот рисовые поля сменила гречиха, а потом и вовсе тракт повернул к лесу. Спеша покинуть проселочную дорогу, воздух над которой давно превратился в пыльное, дерущее глотку раскаленное марево, всадник въехал в лес, — и его густая тень, наполненная птичьим многоголосьем и шумом листвы, показалась настоящим спасением после целого дня солнцепека. Но вскоре юноша понял, что радовался преждевременно: дорога стала более каменистой и пошла в гору.
В отчаянии самурай то и дело пришпоривал и нахлестывал гибким прутом своего обессилевшего коня, уже больше часа трусившего неверной, спотыкающейся рысью. Низкорослый пышногривый жеребец породы
Гонец провел в пути много часов, отправившись в дорогу с рассветом, и сам был вымотан не меньше своего несчастного жеребца. Казалось, лишь чувство долга и сила воли удерживали всадника в седле. Сообщение, что он вез главному министру провинции от настоятеля синтоистского храма, расположенного рядом с пещерой Рейгендо, было известием огромной важности, и гонец был обязан доставить его в ставку до того, как на остров Кюсю ляжет непроглядная ночная тьма.
Куда больше, чем физическая усталость, гонца мучила мысль, что известие уже давно было бы доставлено, не случись по дороге непредвиденного: на полпути его конь потерял подкову, захромал, и всадник, проклиная свое невезение, был вынужден сойти с пути и завернуть в ближайшее селение, чтобы заново подковать жеребца.
Подковывать своих лошадей железом на острове Кюсю стали с тех пор, как китайско-монгольская конница, высадившаяся на побережье во время второго вторжения, нанесла тяжелое поражение самураям. На мокрых и скользких камнях прибрежной полосы подкованные на китайский манер лошади монголов чувствовали себя уверенно, в отличие от лошадей японцев, традиционно обутых в сапожки из рисовой соломы, быстро размокавшей в соленой воде. Это был еще один урок, который вынесла Ямато из варварского вторжения, и теперь все гонцы острова, служившие дому Огасавара, в обязательном порядке подковывали своих лошадей.
Вместе с этой традицией из завоеванного монголами соседнего Китая на Кюсю пришла и притча о том, насколько важны в жизни самурая кажущиеся незначительными мелочи. Сотню раз, словно Сутру Лотоса, повторил ее про себя несчастный гонец, ведя в поводу хромавшего коня напрямик через бамбуковый лес к селению, где должны была быть кузница: «Потерялся гвоздь. Из-за потерянного гвоздя — потеряли подкову. Из-за потерянной подковы — потеряли коня. Из-за потерянного коня — не доставили донесение. Из-за того, что не доставили донесение, — проиграли войну!»
Ямадзаки Кэнсин не знал, что находится в донесении. «Это очень важное известие для господина главного министра! Крайне необходимо доставить как можно скорее! Спешите! Как можно скорее!» — сказал ему настоятель храма, скорбно поджав губы и печально качая головой. Этого для гонца было достаточно. Скорее надо подковать жеребца и снова отправиться в дорогу, наверстывая упущенное драгоценное время.
Но и в селении, куда они добрались, потратив столько времени и сил, гонцу не повезло. Подойдя к кузнице, молодой самурай обнаружил рядом с ней местного
Узнав об этом, гонец застонал: его словно преследовал злой рок! Отчаявшись, юноша молча наблюдал, как у сына погибшего и у самурая были взяты подробные свидетельские показания, после чего
И лишь покончив с этим делом,
Совсем недавно на горных склонах провинции отцвела сакура. Сладковато-терпкий аромат цветущих вишневых и сливовых деревьев все еще витал в воздухе, особенно вдоль лесной дороги, по обочинам которой весенний ветер намел целые сугробы из лепестков нежных белых и розовых тонов. Днем лепестки прели на солнце, источая густые и дурманящие ароматы. Время от времени порывы ветра, приходившего с гор, взметали эту бело-розовую массу в воздух над дорогой, и она постепенно оседала снова, падая на землю и медленно кружась, словно густые хлопья снега холодной зимой.
Пытаясь забраться на очередной холм, конь под седоком вдруг споткнулся, захрипел, задрожал, задние ноги его подломились, и он начал быстро заваливаться назад и вбок. Гонец едва успел спрыгнуть. Приземлившись на ноги рядом с упавшим жеребцом, молодой самурай всхлипнул от отчаяния. Конь жалобно ржал, его била крупная дрожь, глаза дико косили. Правая передняя нога его попала в яму и была сломана. Было ясно, что он уже не поднимется.
Юноша бережно погладил коня по взмокшей шее, давя в себе горькие всхлипы, быстрой скороговоркой произнес что-то успокаивающее, а затем обнажил танто и стремительным коротким взмахом перерезал животному горло. Струя темной крови хлынула на нежные лепестки сакуры, рассыпанные ветром по дороге, стремительно меняя их цвет от бело-розового к темно-бордовому… Лишь дождавшись, пока конь перестанет вздрагивать совершенно, гонец сотворил молитву бодхисаттве Каннон, прося ее о милосердии. После чего снял притороченную к седлу дорожную суму, закинул ее за спину, накрепко связав тесемки у себя на груди, поправил оружие за поясом и, пошатываясь от усталости, побежал вперед, твердо решив, что он или доставит господину сообщение сегодня же до заката, или на рассвете совершит
Ставка главного министра провинции Миямото Йори находилась на холме, сразу за лесом и была организована по всем правилам военного стратегического искусства. Вокруг ставки в несколько рядов были выставлены дозорные — вооруженные нагинатами самураи, а конные патрули регулярно объезжали территорию, стараясь не дать ни малейшей возможности для вражеских лазутчиков пробраться на территорию военного лагеря.
Сегодня господин главный министр проводил с утра смотр войск, после которого последовало совещание с главными военачальниками даймё. В провинции снова стало неспокойно: мятежных феодалов, что были готовы войти в сговор с китайцами с материка против власти сёгуната, по приказу бакуфу необходимо было немедленно привести к покорности, при этом главные предатели должны быть казнены, а остальные — присягнуть на верность сёгуну и пополнить ряды армии даймё.
Выступление против мятежников, засевших в своих родовых замках-крепостях, планировалось со дня на день. Миямото Йори два дня назад отправил весть об этом своему отцу Миямото Мусаши, приглашая его принять участие в боевых действиях, как и раньше, в качестве главного советника в ставке даймё, и вот уже второй день с нетерпением ожидал ответа.
Йори — рослый и сильный мужчина в самом расцвете лет — сидел на возвышении, держа в руках военный веер, в окружении своих военачальников и телохранителей, молча выслушивая доклады своих помощников, когда вдруг со стороны леса раздались крики стражников, выставленных в боевое охранение.
— Что там еще такое? Что за шум? — недовольно поморщился главный министр, коротким взмахом веера подзывая к себе начальника охраны. — Выяснить в чем дело!
Самурай поклонился, затем отдал распоряжение стоявшему рядом всаднику, и тот быстро ускакал в направлении леса. По дороге к нему присоединились еще двое конных.
Спустя некоторое время у ставки показалась странная процессия: три всадника с луками наизготовку медленно сопровождали молодого самурая, который, едва ли не падая на землю от усталости, неверными шагами ступал вперед. Всадники не спускали с самурая глаз, при этом держась от него на безопасном расстоянии. У подножия холма процессия остановилась. Начальник охраны спустился вниз, выслушал самурая и бегом вернулся обратно.
— Это вестовой из Рейгендо, скорее всего, с донесением от вашего отца, — быстро доложил он главному министру. — Стражники заметили его выходящим из леса и пытались не пустить к ставке. Когда он заявил, что у него донесение для главного министра, ему не поверили: решили, что он лазутчик мятежников. Тогда он схватился за меч и крикнул, что будет пробиваться с боем. Лошадь его пала, сам он едва жив от усталости. В последний момент заметили на его одежде
— Нет, — подумав, ответил главный министр. — Подведите его!
Увидев перед собой гонца, едва стоявшего на ногах, главный министр строго спросил:
— Ваше имя и род занятий?
— Ямадзаки Кэнсин, господин! — последовал хриплый ответ. — Я служу господину Огасавара Тададзане в качестве гонца. Мой конь сломал ногу и пал. Но я дал клятву доставить вам это донесение до заката.
— Вы успели, Ямадзаки Кэнсин, — смягчившись, произнес Йори. — Ваша клятва исполнена. Ваша искренняя решимость делает вам честь. Можете вложить свой меч в ножны и вручить мне донесение. Я жду его уже два дня.
Гонец, упав на одно колено, дрожащей рукой рванул тесемки на груди, снял со спины походную суму, вынул деревянный футляр и с поклоном передал его подошедшему начальнику охраны, а тот — вручил футляр главному министру.
Йори быстро раскрыл футляр, достал письмо и молча прочел. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Закончив читать, он перевел взгляд на стоявшего перед ним гонца и медленно произнес:
— Ваше отношение к службе выше всяческих похвал. Вам выдадут нового коня из моей личной конюшни. Я благодарю вас, Ямадзаки Кэнсин, вы свободны!
Провожая взглядом гонца, медленно спускавшегося с холма, и пытаясь проглотить горький комок, застрявший в горле, Миямото Йори мысленно вернулся к письму. Оно гласило:
«
Уже распустив советников и направляясь на отдых в свой походный шатер, где никто не мог его видеть, Миямото Йори сердито смахнул злую слезу. Отец больше никогда не приедет. Никогда. Йори помедлил на входе, задержав взгляд на танцующем в небе жаворонке, и прерывисто вздохнул. Теперь все будет зависеть только от него самого.
Честь и бесчестье,
Жизнь и смерть.
Тонкая меж ними грань:
Не толще клинка.
Запыленные машины продолжали подъезжать одна за другой и высаживать гостей, что прибыли на торжественное открытие Додзё — школы восточных боевых искусств на острове Наксос.
Первым делом гости попадали на площадку, которой заведовал повар Петрос. Их радушно встречали юноши и девушки в национальных греческих костюмах и с поклонами предлагали прохладительные напитки и легкие закуски на выбор. Здесь же можно было присесть на удобные плетеные кресла из ротанга под большим навесом, который хорошо продувался свежим северным ветром «мельтеми», и прийти в себя после поездки из аэропорта по жаркой и пыльной дороге.
До торжественного открытия оставалось еще полчаса. У здания Додзё и под большим шатром собралось уже больше ста человек.
Виктор Манн и майор уголовной полиции, приданный ему от Министерства в качестве помощника на операцию, сидели за дальним столиком в самой глубине шатра. Манн был в белоснежном летнем костюме с короткими рукавами. Его легкомысленная белая панама лежала перед ним на столике рядом с чашкой зеленого чая. Помощник, в джинсах и футболке с надписью «Naxos, the real Greece»[109] на впалой груди, нервно теребя в руках соломенную шляпу, полушепотом по-гречески докладывал генералу о готовности к проведению операции «Азиат».
Готовность была полная.
Объект вылетел из аэропорта Афин сорок минут назад, расчетное время прибытия — двадцать минут, ровно к открытию. Машина на встречу в аэропорт отправлена, водитель машины — старший лейтенант Костакис из полицейского управления Афин — получил все необходимые инструкции: встретить, привезти, вопросов не задавать, к багажу любопытства не проявлять, руками багаж не трогать, немедленно по прибытии доложить.
Генерал кивнул, мол, продолжайте!
Группа наружного наблюдения в аэропорту сообщает, что объект везет с собой два меча в дипбагаже. Происхождение мечей не выяснено.
Генерал Манн пожал плечами, задумчиво рассматривая плавающую в стакане чаинку.
Помощник немного выждал, неловко откашлялся и продолжил доклад. Несколько групп захвата были переброшены в срочном порядке на остров и дислоцированы в ближайших населенных пунктах. По тревоге они могут прибыть сюда в течение трех минут. В радиусе трех километров вокруг Додзё выставлено оцепление. Вся береговая линия на два километра в каждую сторону контролируется полицейским и армейским спецназом. Армейскими частями командует полковник Василикос. Водная акватория патрулируется катерами службы береговой охраны и полицейских патрулей, что были подтянуты к Наксосу с Санторини и Пароса.
— Доклад окончен, господин генерал! — чуть громче, чем нужно с облегчением отрапортовал майор и тут же осекся под укоризненным взглядом главы Национального Бюро.
— Тише, тише, майор, вы не в цирке! И не на плацу! Не надо так бурно проявлять свои эмоции, — пробурчал Манн. — Чайку зеленого попейте, расслабьтесь. Значит, все на местах?
— Так точно, мышь не проскочит, господин генерал! — свистящим шепотом подтвердил майор, вытаращив глаза от усердия.
Вот помощничка мне подогнали, с тоской подумал Манн. Небось вчера еще сидел в офисе своего департамента, бумажки на столе перебирал. Скорее всего, штатский, после переподготовки. Сволочь, все-таки, этот начальник департамента, отыгрался! Если дело будет провалено, — виноват Манн, что и следовало доказать. Если преступник будет задержан и украденное имущество возвращено владельцам, то — исключительно благодаря усилиям уголовной полиции Греческой Республики. Ладно, посмотрим еще, кто кого!
— Мышь-то, может, и не проскочит, — перебил он своего помощника, — да только… Он — не мышь, вот в чем дело! Значит, так! Его фото у всех есть? Хорошо! Передайте мой приказ всему оцеплению: ближе пяти метров его не подпускать, в случае попытки с его стороны приблизиться — стрелять на поражение! Все ясно? Кто жить хочет, — открывает огонь! Никаких попыток вступить в рукопашную, понятно? Мне тут герои не нужны, особенно — посмертно! Он ваших полицейских тонкой соломкой настрогает, а мне потом отвечать!
— Есть передать приказ в ближний бой не вступать, открывать огонь на поражение! — прошептал майор. — Все будет в порядке!
— Не знаю, не знаю… Что-то предчувствие у меня, майор, — поморщился генерал Манн. — Не наломайте дров!
— Не сбежит, господин генерал!
— Да в том-то и дело, — безнадежно махнул рукой генерал, — что скорее всего никуда он не побежит… А устроить мясорубку может запросто! А вот и он!
На площадку перед Додзё, засыпанную мелким серым гравием, плавно въехал мерседес-такси. Несколько десятков таких машин трудились на острове.
Водитель с характерной военной выправкой и выбритым затылком, в джинсах и футболке со знакомой надписью «Naxos, the real Greece» выскочил из машины, открыл дверь перед пассажиром и вытянулся по стойке «смирно».
Манн снова поморщился.
Из машины вышел коренастый молодой японец среднего роста, лет тридцати-тридцати пяти, в светлом европейском костюме и белоснежной рубашке с золотыми запонками. Он коротко кивнул водителю и, держа на плече сумку, видимо, со снаряжением, а в руках длинный шелковый сверток, прошел ко входу к Додзё, где его немедленно встретил мастер Фудзивара, одетый в традиционное кимоно, хакама и соломенные сандалии.
За маленьким японцем стояла Рыжая Соня. Она низко склонилась перед советником Посольства по культуре и предложила ему прохладительные напитки, которые ему тотчас поднесла на подносе официантка в национальном греческом костюме.
Не выпуская из рук длинного шелкового свертка, японец с благодарностью принял бокал с холодным зеленым чаем и вступил в беседу с Фудзиварой-сенсеем.
— Он прибыл, господин генерал, и мечи при нем! — все тем же свистящим шепотом произнес майор уголовной полиции.
— Это понятно, я вижу, я не слепой! — раздраженно буркнул Манн, еще раз оглядев своего помощника. — Мне непонятно другое, вы что, с водителем в одном сувенирном магазине на пристани отоваривались? А потом, что это за местный таксист такой — с бритым затылком морпеха и военной выправкой? Другого найти не могли? Объект может и японец, местных обычаев не знает, но он же не полный кретин!
— В спешке не подумали, — растерянно произнес майор, — а закупка одежды была произведена централизованно департаментом, оптом накануне, чтобы дешевле, так сказать…
— Вы идиот, майор? — холодно поинтересовался генерал Манн, сверля собеседника взглядом. — То есть, вы хотите сказать, что все ваши агенты под прикрытием сейчас ходят в этой толпе в одинаковых джинсах, футболках и соломенных шляпах?!
— Я не… Но… Ведь… — проблеял несчастный представитель столичного департамента уголовной полиции, осознав свой промах.
— Увижу еще хотя бы одного клоуна с бритым затылком и в футболке с надписью «Наксос» в радиусе пятисот метров от Додзё, быть вам, майор, капитаном! Это в лучшем случае! А то — и лейтенантом! Начнете службу снова с самых низов! — нежно улыбнулся в побледневшее лицо своего собеседника генерал. — Мне все равно как, хоть за свой счет, но немедленно переодевайте своих агентов, и чтобы не отсвечивали здесь! Вы бы им еще мишени на лбу нарисовали! Если вы мне его спугнете, я лично договорюсь с министром о вашем стремительном продвижении по службе. Вниз по карьерной лестнице! Это я вам гарантирую! Все ясно? Исполнять!
Забыв на столе злосчастную соломенную шляпу, майор испарился. Манн покачал головой и устало прикрыл глаза.
Через несколько минут под тент зашел Смолев. Он поздоровался с Петросом, взял бокал с холодным зеленым чаем, лед в отдельном стакане, подошел к столику Манна и молча уселся рядом.
— У нас все готово, оцепление стоит, только сдается мне, все это так, на крайний случай: не побежит он! А если побежит, то пройдет сквозь оцепление, как нож через масло, — сказал Виктор, взглянув искоса на Смолева. Бледное лицо того было спокойным. — Совсем не переживаешь? И как это тебе удается? А вот я тут дергаюсь!
— А что такое? — спросил Алекс, смешав напиток и отхлебнув из бокала. — Есть повод? Не рано ли?
— Да послал черт помощничка! — махнул рукой Виктор. — Десять минут назад на твоем месте сидел, — вон и шляпу свою оставил.
— Кстати, подъезжая, я метрах в пятистах отсюда видел, как целый взвод колонной пылил бегом в сторону Хоры. Я еще подумал, почему они все одинаково одеты?
— Дай угадаю, — мрачно произнес Манн. — Голубые джинсы, белые футболки с надписью «Naxos, the real Greece» и точно такие вот соломенные шляпы?
— Точно! Что за маскарад? Что все это значит? — улыбнулся Алекс.
— Это значит, что в столичном полицейском управлении работают идиоты! Не все, конечно, но мне крупно на них везет! Ладно, ты чего не идешь знакомиться с почетными гостями? Ты же спонсор, как никак! — кивнул Манн в сторону большой группы весело смеющихся и шумно переговаривающихся между собой азиатов.
— Мы договорились с Фудзиварой-сенсеем, что это его «чашка чая», — помотал головой Смолев. — Рыжая его подстрахует, если что. А самый правильный спонсор — тот, в понимании японцев, который «не отсвечивает» и не тычет себя в грудь пальцем. Тут я с ними, кстати, солидарен. А я выступлю на показательных сразу после официальной части, потом на
— Загрустишь тут!
— Ничего, ничего! — похлопал друга по плечу Алекс. — О, начинается, пойдем! Слышишь: барабаны забили? Сейчас мастера будут перерезать ленточку!
Друзья встали и направились ко входу, где уже собрались все участники: почетные гости, спортсмены и зрители. Под глухие удары традиционных барабанов
Поток людей медленно входил в зал, разуваясь на веранде; распорядители — помощники Рыжей Сони — разводили людей по приготовленным для них местам.
Еще через полчаса, когда все расселись, снова загрохотали и смолкли барабаны: началась торжественная часть. Сначала выступил Фудзивара-сенсей, он говорил на японском, оказывая уважение японским гостям. За спиной мастера сидел переводчик и в микрофон переводил его слова для всех присутствующих на английский язык. Затем выступили гости — признанные мастера восточных единоборств, поздравили школу с открытием, а Наксос — с приобретением школы и пожелали Додзё процветания. Выступили и официальные лица: мэр Наксоса и заместитель руководителя департамента по культуре Правительства Греции, выражая искреннюю радость по поводу открытия школы и выражая надежду, что она послужит привлечению большого числа туристов на остров.
Наконец, по рангу очередь дошла и до Ямамото Изаму, который, улыбаясь, поднялся и произнес несколько теплых слов в адрес организаторов и спонсоров мероприятия, подчеркнув, что это событие знаковое и для Греции, и для Японии. Он заметил, насколько важно воспитание молодежи в духе Будо для будущего Греции.
Внимательно наблюдавшему за ним Смолеву показалось, что советник по культуре хотел было добавить что-то еще, но как-то странно дернул головой, нервно провел пальцами по лбу и быстро свернул выступление, еще раз коротко поблагодарив всех и сдержанно улыбнувшись.
После окончания официальной части помощники-распорядители быстро вынесли необходимое снаряжение, и спортсмены, занятые в показательных выступлениях, приступили к подготовке.
Смолев тоже должен был участвовать в показательных поединках Кендо. Рыжая Соня лично вынесла ему снаряжение и стояла рядом, собираясь помочь с облачением в доспех. Бросив взгляд на «северную» часть зала, где находились почетные гости, он вдруг заметил, что место, где сидел советник по культуре, — опустело!
— Ах, чтоб тебя! Рыжая, ты меня заменишь в показательных, — бросил Алекс Софье. — Так надо, все вопросы — потом!
Оставив удивленную Соню рядом с не менее удивленным спарринг-партнером, который был предназначен для него, Алекс бросился на поиски пропавшего японца. Встревоженный Манн, наблюдавший за перемещениями Смолева по залу, присоединился к нему. Они обошли весь зал, советник по культуре как сквозь землю провалился.
Только заглянув в дальнюю раздевалку, они обнаружили японца там. Он сидел с закрытыми глазами, спиной к двери и лицом к окну, уже переодевшись к выступлению, и медитировал. Перед ним, на циновке лежали два меча в ножнах: вакидзаси и катана.
На шум резко открывшейся двери японец открыл глаза, развернулся вполоборота и посмотрел на вошедших без удивления и без страха.
— Вы — генерал Интерпола, я вас знаю, — вдруг разлепил он сухие губы. По-английски японец говорил не хуже Смолева с Манном. Говорил он ровным и хорошо поставленным голосом. — Вы выступали с докладом на международной конференции по глобальной безопасности две недели назад. Только тогда вы были в генеральской форме. Ваш доклад сильно отличался от общей пустой болтовни. Все было четко и по существу. Поэтому я вас запомнил.
Манн выжидательно промолчал, внимательно наблюдая за японцем, и, как бы невзначай, сунул руку в задний карман брюк.
Советник заметил и покачал головой.
— В оружии нет необходимости, генерал! Я так понимаю, что вокруг везде ваши люди, я догадался об этом еще по своему бравому водителю такси, — произнес Ямамото Изаму, изобразив бледное подобие улыбки. Потом японец перевел взгляд на Смолева. — А вы, я так полагаю, тот самый спонсор Александр Смолев? Неужели это все только ради меня?
— Не совсем, — качнул головой Смолев. — Просто так совпало. Но мы вас ждали.
— Я хочу понять: приз, который был заявлен, — фикция или он реально существует? — поинтересовался японец, глядя прямо перед собой.
— Приз реально существует, — ответил Смолев, пытаясь догадаться, к чему клонит советник по культуре. — И будет с минуты на минуту предъявлен публике.
Японец удовлетворенно кивнул и задал еще вопрос:
— А вы участвуете в
— Катана Масамунэ и вакидзаси Садамунэ, — ответил Алекс с полупоклоном.
— Прекрасно! Просто прекрасно! — сказал японец и снова закрыл глаза. — Представьте, Смолев-сан, мы с вами сможем наконец-то разрешить спор, который длится уже столько столетий: Масамунэ или Мурамаса?.. Я никуда не денусь, господа! Я бы хотел принять участие в
Манн вопросительно взглянул на Смолева, тот, подумав, кивнул головой и аккуратно прикрыл дверь в раздевалку. За закрытой дверью Ямамото Изаму снова погрузился в медитацию.
— Ты с ума сошел? — тихо спросил Манн, когда они отошли от двери в раздевалку на достаточное расстояние, чтобы их разговор не был слышен. — Ты позволишь ему участвовать в соревнованиях?
— А что ты предлагаешь? — хмуро поинтересовался Алекс. — Застрелить его прямо сейчас? Давай! Представляю себе заголовки и статьи в завтрашних газетах! «Кровавая бойня в Додзё! Советник по культуре Посольства Японии застрелен в упор главой Национального Бюро Интерпола. Дипломат был убит в раздевалке во время медитации при попытке задержания по подозрению в краже. Убитый сопротивления не оказывал». «Открыли», называется, школу боевых искусств! Представляешь, сколько грязи на тебя выльют? Ты этого хочешь? Опять же праздник сорвем к чертям собачьим! Японцы, все как один, просто встанут и уйдут! Международный скандал, вовек не отмоешься!
— А если у него в голове опять что-то переклинит, и он начнет махать мечом направо и налево? — раздраженно спросил Манн. — Десяток трупов не сорвет праздник? «Генерал Манн безответственно допустил кровавую бойню! Халатное бездействие и некомпетентность Интерпола привели к трагедии!» — такие газетные заголовки тебя не смущают?
— Витя, я понимаю твое беспокойство, — кивнул Смолев, успокаивающе положив руку другу на плечо. — Но он не начнет «махать мечом», как ты говоришь. Да и есть кому остановить, поверь! Здесь такие мастера собрались! В два взмаха остановят! Да пойми ты наконец! Мы с тобой имеем дело с самураем старой школы, воспитанным в духе Бусидо! Это по нынешним временам — редкость! Даже в Японии! Таких людей по пальцам пересчитать можно! Если он сказал, что его интересует тамэсигири, — значит, так и есть. Он вашего водителя «срисовал» еще в аэропорту. Вполне мог развернуться и под любым предлогом улететь обратно. Но он приехал!
— Почему же он не улетел?
— Кажется, я понимаю. Он хочет честно выиграть танто Мурамаса и стать единственным самураем, у кого были все три меча этого кузнеца. Пусть даже недолго. Он хочет войти в историю, Витя. И сделать это красиво.
— Что, даже ценой собственной свободы? — недоверчиво сощурил глаз генерал.
— Витя, он не идиот. Он понял, что мы его вычислили и рано или поздно задержим, и статус дипломата его не спасет. Думаю, что и Того Сигенори он тоже заметил среди почетных гостей, хоть они и сидели на расстоянии друг от друга. А это его учитель! В присутствии своего наставника самурай школы Дзиген-рю тем более будет вести себя максимально достойно, чтобы не опозорить себя и учителя. Он хочет выиграть состязание, показать всем, что он непревзойденный мастер, прославить школу! Остальное его сейчас не волнует. Я уверен, что он сдержит слово и даст себя задержать. А потом есть что-то еще, как мне показалось, что — пока не понимаю…
— Не знаю, не знаю, — с сомнением покачал головой Манн. — Я тебе, конечно, верю, ну, а вдруг?
— Поставь своих людей по периметру зала, чтобы тебе было спокойней. Дадим им повязки распорядителей — пусть изображают помощников судей. Человек пять — шесть. Зрители ничего не поймут, мастера Фудзивару — как главного судью — предупредим. Если, как ты говоришь, нашего гостя «переклинит», — другое дело, будем отбиваться. Но я уверен, что он не даст нам повод застрелить его. Для самурая нет смерти позорнее, чем смерть от пули!
— Как я устал от этих восточных тонкостей! — страдальчески поморщился глава Интерпола. — Ладно, людей поставлю. У меня среди зрителей есть свои люди — агенты Бюро. Толковые ребята.
Через час под громкие аплодисменты зрителей показательные выступления мастеров завершились.
Фудзивара-сенсей встал и объявил конкурс тамэсигири.
Перед судейской трибуной был установлен деревянный столик. На нем, в лакированную подставку из черного дерева Фудзивара-сенсей лично установил суперприз — танто Мурамаса. Приз был тоже встречен дружными аплодисментами. Все долго хлопали стоя.
Мастера
Потом на поклон вышли участники соревнований: они кланялись мастерам, судье, призу и зрителям. Затем занимали места, которые им были отведены распорядителями, и готовились к своему выходу.
Одним из последних в черном кимоно и черных хакама вышел на поклон Ямамото Изаму. Лицо его было бледным, но спокойным. Сверкнув глазами, он низко поклонился клинку Мурамаса, еще ниже — мастерам, потом — зрителям и встал слева от трибуны.
Смолев, уже одетый в белое кимоно и белые хакама, держа в каждой руке по мечу, занял свое место справа от судейской трибуны. Он поискал глазами Рыжую Соню и не нашел. Странно. Она должна была выступать, а потом ему ассистировать.
Перед трибуной, лицом к зрителям выстроились двенадцать спортсменов. Девять из них выступали с одним клинком и поэтому претендовать на главный приз не могли. Распорядители вынесли и установили циновки из рисовой соломы на шесты для рубки.
Первое упражнение включало разрубание одной
Ямамото Изаму с легкостью прошел все упражнения. Все его удары встречались аплодисментами. Острым, как бритва, мечом он рассекал мишени, словно они были бесплотны. Его руки мелькали так быстро, что уследить за его движением было невозможно. Казалось, он всего лишь делал шаг — и в ту же секунду разрубленная циновка падала на татами. В сумме трех упражнений он набрал высший балл и вышел на «полосу препятствий».
Смолев шел вторым. Остальные участники давно отстали.
Вскоре Алекс и Изаму стояли вдвоем перед трибуной мастеров и ждали, пока судейское жюри определит, кто первым начнет преодоление «полосы препятствий». После совещания Фудзивара резким взмахом руки указал на Смолева. Изаму повернулся лицом к Алексу и низко поклонился. Смолев вернул ему поклон.
Алекс закрыл глаза и попытался сосредоточиться. Угнаться за шустрым японцем, который легко и играючи рубил даже самые толстые циновки и бамбуковые колья, оказалось непросто. Но и стыдно за себя Смолеву не было. Тело вспомнило многочасовые тренировки в Додзё с Фудзиварой-сенсеем. Меч Масамунэ был великолепен. Вакидзаси Садамунэ ему не уступал. Но если оружие и техника его не подвели, то физически Алекс устал. Да и последнее ранение сказывалось: плечо, куда попала пуля, заныло уже после первого упражнения.
Необходимо было собраться с духом и сосредоточиться.
Алекс закрыл глаза и вдруг почувствовал тишину, словно куда-то ушли все звуки. Он заглянул внутрь себя, как учил его Фудзивара-сенсей, к своему удивлению обнаружив там полное спокойствие, концентрацию внимания и воли. Само восприятие происходящего будто изменилось, как если бы весь окружающий мир вдруг исчез, остались только «полоса препятствий» и мечи в его руках. Ни зрителей, ни судей, ни его соперника больше не существовало. Он словно перенесся в иную реальность, наполненную Пустотой.
Алекс сделал шаг вперед. Глаза его по-прежнему были прикрыты. Внутренним зрением он увидел, как перед ним, ощетинившись мечами, копьями и нагинатами, стояли двадцать самураев в устрашающих масках духов войны.
Глухо прозвучал удар барабана: сигнал к началу поединка.
Смолев открыл глаза, улыбнулся и бросился в атаку. Мечи школы Масамунэ рассекали мишени с легким шелестом.
Зал замер, глядя, как белый самурай стремительно кружит среди мишеней, словно исполняет диковинный танец, а вокруг него дождем падают обрубки стволов бамбука и циновок из рисовой соломы. Скоро весь пол был ими усеян. Последний удар катаны пришелся на самый толстый рулон из семи циновок. Начисто срубленная верхняя часть рулона вдруг повисла на нескольких последних волокнах. Зал взорвался аплодисментами.
Смолев пришел в себя.
Зал бушевал. В первом ряду зрителей, где были и Димитрос с Марией, и Леонидас с Ариадной, Лили и Джеймс Бэрроу, Петрос, Катерина и даже Тишкин, он внезапно заметил Рыжую Соню, которая стояла рядом со Стефанией. Обе молодые женщины махали ему и громко аплодировали. Стефания смущенно и радостно улыбалась. Здесь же были и Тереза с близнецами. Генерал Манн с восхищением показывал ему большой палец.
Напряжение отпустило Смолева, словно у него внутри ослабла наконец тугая пружина. При виде Стефании он воспрянул духом: она приехала! Ну и хитрецы, подумал он. Все собрались! Алекс вернулся к трибуне мастеров и, низко поклонившись, занял свое место справа.
Судья объявил следующего участника: наступила очередь Ямамото Изаму. На его лице застыла довольная улыбка.
Алекс проследил за его взглядом и понял, что проиграл.
Японец смотрел на последний рулон циновок, который быстро уносили распорядители, выставляя мишени для нового бойца.
Условиями допускалось, что чисто срубленная часть
Но это соревнования по
Глухо ударил барабан, подавая сигнал. Хищной черной пантерой японец прыгнул вперед. Он двигался так стремительно, что успевал наносить несколько ударов обеими руками по одной мишени, затрачивая при этом значительно меньше времени, чем Алекс. Еще два удара — и рухнули два последних рулона из шести циновок. Остался один — самый толстый рулон
Внезапно японец словно наткнулся на невидимое препятствие…
Чего он медлит, недоуменно подумал Смолев, почему не рубит?..
Лицо Изаму побагровело. Но вот он с видимым Алексу усилием все-таки вскинул меч — ту самую катану Тишкина — но, вместо того, чтобы нанести последний и решающий удар, вдруг вздрогнул всем телом, обмяк, колени его подогнулись, и он безжизненно опустился рядом с
Возникла пауза. Зал беспокойно зашумел. По знаку Манна к японцу бросились «распорядители» в повязках. Один из них приложил руку к шее самурая и, спустя минуту, отрицательно покачал головой, подавая знак генералу. Быстро подошел Фудзивара-сенсей, осторожно взял из обессилевших рук советника по культуре оба клинка и, бережно держа, унес их к судейскому столу.
«Распорядители» быстро подняли тело японца и унесли в дальнюю раздевалку. Туда уже спешил врач. По решению судей программа соревнований была завершена, и наступило время для награждения участников.
Через пятнадцать минут вышедший из дверей раздевалки генерал Манн достал из кармана мобильный телефон и мрачно произнес в него по-гречески: «Операция „Азиат“ завершена. Всем отбой!»
Жизнь — это сон!
— Умирать? Сегодня?! С чего бы вдруг? У меня вовсе нет такого желания! — приподнявшись на локте, с досадой воскликнул старый монах, услышав от ученика, что в храм Токай-дзи прибыл посланник сёгуна Токугава Иэмицу, готовый «записать последние слова умирающего». — Что за глупости? Пока я не вижу знамений. Цветы не облетают, не звучит флейта. Никаких чудес не происходит! Сёгуну так не терпится получить мой
Такуан Осё[112] раздраженно махнул рукой, прогоняя ученика, что отвлек его от размышлений, и снова улегся на циновку.
Тот ушел расстроенным: учитель снова был не в духе, как и вчера, когда к нему вызвали лучшего китайского врача из столицы. Прогнал, тоже не захотел даже разговаривать со столичной знаменитостью, хотя приехавшего издалека доктора сопровождали двое помощников с целым ящиком чудодейственных китайских снадобий, по слухам, укрепляющих тело и продлевающих жизнь. Сказал доктору: «Мешаете мне медитировать! Ваша медицина мне ни к чему!» Родственникам упрямца после такого неласкового приема пришлось долго извиняться перед рассерженным светилом медицинской науки, насупленно смотревшим на них свысока сквозь синие очки и раздраженно постукивавшим веером. Доктор добирался из Эдо в Токай-дзи, расположенный в местечке Синагава, целый день в мерзкую зимнюю погоду. Одежда его отсырела от снега, обувь промокла, а сам он замерз на холодном ветру и рассчитывал совсем на другой прием. Пришлось заплатить как за полное лечение и предложить доктору и его помощникам задержаться при храме на денек-другой: и с дороги отдохнуть, согреться и утолить голод да и подождать немного — вдруг настроение знаменитого пациента изменится. Не пропадать же зря китайским снадобьям!
Самому известному буддийскому монаху сёгуната, которому всячески благоволил сам Иэмицу, внук великого Токугава Иэясу, уже с неделю всерьез нездоровилось. Позавчера, в течение дня, он даже дважды потерял сознание, попытавшись самостоятельно встать со своей циновки, и встревоженные родственники, прибывшие в храм загодя, специально, чтобы ухаживать за стариком, — шутка ли, семьдесят два года! — немедленно послали за лучшим врачом и заодно снарядили гонца к бакуфу с известием, что его духовный наставник, судя по всему, стоит на самом пороге Нирваны, готовый отправиться в Вечность. Сёгун тотчас же отправил в Токай-дзи своего посланника, близкое доверенное лицо, строго-настрого наказав ему запечатлеть последние слова старого монаха, к которому испытывал безмерное уважение.
О том, что мастер Дзэн имеет огромное влияние на сёгуна, знали все. Но также было известно, что своим влиянием на повелителя Такуан Осё никогда не пользовался в личных целях. Многие буддийские монастыри и храмы, разрушенные ранее, были восстановлены по доброй воле Иэмицу, многим были возвращены отнятые прежними сёгунами привилегии, но сам Такуан Сохо не принял от правителя ничего: ни должности, ни богатства, ни власти, которыми бакуфу был бы и рад наделить своего духовного учителя, советника и просто старшего товарища.
Такуан был настолько равнодушен к земным сокровищам, что ни золото, ни серебро его нисколько не волновали. «Для жизни вполне достаточно одной чашки риса в день!» — говорил он, путешествуя пешком по стране и зарабатывая на пропитание тем, что переписывал книги и проповедовал буддизм. В пути он жил подаянием, с благодарностью принимая скудные пожертвования простых людей, пришедших послушать его проповеди. Такуан, зная жизнь деревенских бедняков не по наслышке, всегда говорил просто и понятно, находя самый короткий путь к сердцам своих слушателей. Образ жизни он вел самый простой и скромный, что также укрепляло последователей в правоте его слов, которые не расходились с делом. Часто бывало и так, что, постирав свою единственную монашескую мантию, он вынужденно запирался в келье до следующего дня в ожидании, пока она не высохнет.
Однажды Иэмицу, стремясь подчеркнуть свое искреннее расположение к Такуану, даже лично провел для него чайную церемонию, желая продемонстрировать мастеру Дзэн богатую коллекцию редчайших старинных чайных приборов. Никогда ранее и никогда после этого ни один буддийский монах не удостаивался такой высокой чести… Во время церемонии сёгун предложил Такуану построить для него храм и передать в собственность рисовые поля вокруг, но монах снова отказался.
После долгих скитаний Такуан поселился здесь, в небольшом храме Токай-дзи, работая над своими сочинениями и ведя переписку с известными мастерами клинка, такими как Ягю Мунэнори, Оно Тадааки и Миямото Мусаши. А еще к старому монаху постоянно шли люди, шли каждый день, чтобы выслушать мудрость Дзэн. Но вот уже неделю как посетителей к нему не допускали: Такуан Осё был слишком слаб и не мог подолгу говорить. Он часами молча лежал на своей старой циновке, смежив веки и о чем-то размышляя.
Сидевший за
Он знал, что первым делом, когда он вернется в Эдо, сёгун призовет его к себе и потребует детального отчета о произошедшем. Отправляя своего посланника, Иэмицу дал понять, что и сам хотел бы немедленно навестить своего духовного учителя, как он уже делал это ранее, но важные государственные дела задерживали его в столице как минимум еще на пять дней. А за эти пять дней, плюс два дня на зимнюю дорогу до Токай-дзи, которые уйдут на то, чтобы бакуфу со свитой и охраной из числа самых преданных самураев добрались до Синагавы, — может случиться всякое
«Судя по посланию, которое я получил, — грустно сказал Иэмицу, крутя в пальцах небольшой свиток с сообщением из Токай-дзи, — я уже опоздал! Но я хочу знать все, что там произойдет, и получить все записи Такуана Осё!»
Молодой самурай, сидящий за раздвижной стенкой, вздохнул. Придется ждать столько, сколько нужно. И записывать все, что произойдет здесь в самых мельчайших деталях. Воля сёгуна должна быть исполнена. Только будут ли они, эти детали? За стенкой уже несколько часов царила полная тишина. Что же касается завещания Такуана Осё, то оно и вовсе оказалось очень кратким: никакой собственностью мастер лично не владел, кроме заношенной мантии и протертой до дыр старой циновки, что пропутешествовала с ним в его скитаниях по всей стране. А еще монах обратился в своем завещании к своим ученикам с просьбой не составлять его биографии и не писать о нем воспоминаний. Несмотря на настойчивые просьбы бакуфу, монах не оставил также и преемника, сказав: «Мой Дзэн — это мой Дзэн. Я уйду и унесу его с собой!» Складывалось впечатление, что Такуан Сохо, перед уходом в Нирвану, хочет полностью освободиться от любых связей с этим материальным миром…
Единственное, что удалось все же найти посланнику сёгуна, побеседовавшему с монахами, — это пухлая пачка листов дешевой рисовой бумаги, на которых разным почерком и в разное время монахами были записаны вечерние поучения, что давал им Такуан. Долгими зимними вечерами они беседовали с мастером, задавая ему вопросы, получая ответы и затем втайне занося их на листы рисовой бумаги. Посланник быстро просмотрел эти записи. Пожалуй, из них выйдет целый сборник. Будет что привезти сёгуну в Эдо. И название уже напрашивается само собой: «Вечерние поучительные беседы в Токай-дзи»!
Воодушевившись, самурай снова прислушался к тому, что происходит за стенкой — ни звука не было слышно из монашеской кельи — и принялся переписывать с разрозненных листов содержание вечерних бесед с мастером на большой свиток, который станет собственностью сёгуна Иэмицу.
Такуан Сохо, лежа на старой, местами совершенно протертой циновке из тростника, перебирал в памяти важнейшие события своей жизни. Он понимал, что конец его земного существования и в самом деле близок. На дворе истекал двенадцатый месяц, месяц
Всю свою жизнь он старался уйти как можно дальше от человеческой суеты, государственной и политической власти, но не всегда ему это удавалось. С двумя предшественниками сёгуна Иэмицу — его дедом и отцом — у Такуана отношения не сложились, и за свои протесты против их действий он даже был лишен звания и сослан на север страны, где провел несколько лет, пока молодой сёгун Иэмицу не вернул его в Эдо и не сделал своим советником. Хотя Такуан и уважал сёгуна за его поступки и искренне желал ему добра, он тяготился столичной жизнью и сделал все, чтобы покинуть Эдо, переехав сперва в Киото, а потом и вовсе на окраину, поселившись в небольшом храме. Размеры храма, его месторасположение и земные богатства были совершенно безразличны Такуану Осё, лишь бы быть как можно дальше от политики.
Если многие годы Такуан Осё и общался с лучшими фехтовальщиками эпохи, то делал он это исключительно для того, чтобы помочь им понять себя и меч в своей руке, осознать свой дух и научиться им управлять, осознать свой Дзэн и найти свой Путь. И все они стали великими мастерами, открыли свои школы и многие годы преподавали свое
Вот кто понимал его лучше остальных — так это его друг и духовный ученик Миямото Мусаши, с которым они переписывались всю жизнь. Друг, ушедший в Нирвану всего полгода назад, ненамного опередив его самого… Последние десять лет переписки с кэнсеем показали Такуану, насколько глубоко мастер меча проник в духовные тайны Дзэн, полностью перестроив свою жизнь и свое воинское искусство.
Незадолго до того, как покинуть этот бренный мир, Мусаши написал тушью несколько картин и завещал их своим друзьям. Одну из картин доставили и в Токай-дзи: тонкие стебли зеленого бамбука, пляшущие под порывами ветра. Теперь эта картина висела на стене кельи Такуана и, приподнявшись на локте на своей циновке, он мог рассмотреть ее в деталях.
В этой картине было все, вся жизнь великого самурая. Не только все беды и испытания, что выпали на его долю, но и его решимость и его Дух, не давшие ему сломаться под порывами злого ветра судьбы. И молодые зеленые побеги — его ученики, что разделили с ним и приняли его Путь.
Глядя на картину кенсея Мусаши, старый монах вдруг вспомнил, как тридцать лет назад он шел по дороге через лес молодого бамбука, мечтая насладиться
Все события, оставшиеся позади, в его прошлом, показались ему еще более иллюзорными и неважными. Мы все живем, словно во сне, думал он, снова смежив веки и чувствуя, как на него внезапно наваливается усталость. Материальные богатства, победы и поражения, человеческие страсти нам попросту снятся. Думая, что побеждаем или проигрываем, радуемся победам и горюем над поражениями. Мы считаем, что что-то делаем и что-то значим, — на самом же деле всего лишь видим сон. Вся наша жизнь от начала до конца есть ничто иное как сновидение. Очень важно это понимать. Сновидение, в котором есть все — и в то же время нет ничего. Полная Пустота!.. Иллюзия. Вот в чем Истина! Вот в чем глубина! Ничего нет. Есть лишь игра нашего сознания. Верно настроенный разум способен избавиться от ненужных мыслей и пустых рассуждений, очиститься от былых привязанностей и ненужных желаний, подготовиться к переходу в Нирвану!
Он снова перевел взгляд на подарок Миямото Мусаши, висящий на стене и вдруг увидел, как нарисованный бамбук и в самом деле закачался под порывами ветра, шелестя листвой. Такуану показалось, что стены его кельи вдруг раздвинулись и пропали, бамбуковые стебли зашумели, их пышные кроны разошлись в стороны, как тогда, тридцать лет назад, и его взору вдруг снова явилось ночное небо, наполненное бесчисленным количеством золотых звезд, — бесконечная и манящая Вселенная.
Это на самом деле? — растерянно спросил он себя. Или я снова лишь вижу сон?
Ответ, пришедший откуда-то с дальних звезд, не заставил себя ждать. Такуан Осё улыбнулся.
Я готов! Это знак! — вдруг почувствовал он всем своим существом. — Пора!
Ощутив на миг неожиданный прилив бодрости, старый мастер Дзэн открыл глаза, самостоятельно приподнялся на циновке, протянул руку за кистью, лежавшей рядом на столике, обмакнул ее в тушь и быстрыми движениями вывел на бумаге один единственный иероглиф:
Когда родственники заглянули к нему в келью через полчаса, они увидели, что мастер лежит неподвижно, улыбаясь и глядя в потолок. Они постучали по деревянной балке раз, другой, но он им не ответил, даже не повернул головы. Тогда стоявший у них за спиной китайский врач движением руки отодвинул всех в сторону, быстро подошел к больному и с озабоченным видом поднес к губам старика отполированное бронзовое зеркальце, пощупал пульс сперва на руке, потом на шее, оттянул одно веко книзу, потом другое и покачал головой. Нахмурившись, он громко хлопнул в ладоши. Его слуги тотчас внесли в келью огромный квадратный ящик. По команде своего господина один из помощников принялся быстро доставать из него запечатанные склянки — одну за другой, а второй, разложив на бамбуковом столике длинные иглы с тонкими дрожащими жалами, подавал их своему хозяину. Врач же, не мешкая, выбирал на теле пациента точки, известные ему одному, а затем быстро и глубоко вонзал иглы в тело монаха. Затем, разведя пахучие чудодейственные мази, доктор начал протирать виски и грудь старика. Так продолжалось всю ночь, до самого рассвета.
На рассвете посланник сёгуна вывел своего коня из конюшни. На легком морозце из ноздрей жеребца шел пар, конь тихонько ржал и нетерпеливо переступал копытами.
Сёгун не получит
Посланник бодро вскочил на лошадь и пустил ее быстрой рысью. Всю дорогу до Эдо он задавал себе лишь один вопрос: отчего столько счастья было в последней улыбке мастера?
Выброшу в море
Свою старую шляпу.
Короткий отдых.
— Нет, ты только посмотри! — произнес генерал Манн, любуясь видом с верхней террасы виллы «Афродита». — Какой здесь закат! Фантастика! Что ни говори, а у нас на материке такого нет. Какие краски! Все-таки, закат на острове — это произведение искусства!
На горизонте, куда был устремлен его взгляд, остывающее светило неторопливо опускалось в море, окрашивая и небо, и морскую гладь в ярко-багровые закатные тона.
Солнце, казалось, не слишком спешило, словно понимая, что им любуются, и, как томная кинодива на красной ковровой дорожке, кокетливо медлило, давая зрителям такую возможность на исходе длинного дня.
— И ты каждый вечер видишь эту красоту? Пьешь замечательное вино? Купаешься в море? — облокотившись на перила ограды, продолжал восхищаться генерал, держа в руке бокал вина с винодельни Спанидисов. — Счастливчик ты, Саша, завидую! Пожалуй, и я, когда выйду на пенсию, переберусь к тебе на остров! А что? Разве плохая идея?
— Идея отличная, — улыбнувшись, согласился Смолев. — Перебирайтесь всем семейством, — буду только рад!
Они стояли вдвоем у парапета, наблюдая одновременно и за заходящим солнцем, и за тем, что происходило на террасе.
Торжественный ужин давно подошел к концу, но постояльцы виллы и ее работники дружно сидели за столом уже больше четырех часов, весело болтая и не желая расходиться по комнатам.
Джеймс Бэрроу, получив тройную порцию обещанного ему Алексом барашка патудо и спагетти с омарами, с разгладившимся лицом и блестящими глазами рассказывал присутствующим о своих кулинарных страданиях в Афинах. Кухня в гостинице, где они жили почти три недели, не шла ни в какое сравнение с кухней виллы «Афродита».
Знакомо, подумал Алекс, припомнив салат «хорьятики» в ресторане столичного отеля «Эллада», и невольно передернулся.
Муки англичанина, описываемые им в невыносимо мрачных и тоскливых тонах, вызывали у женской части аудитории самое горячее сочувствие.
Лили уже несколько раз порывалась остановить стенания супруга, но он, разгоряченный вином, отмахивался и приводил все более чудовищные и невероятные детали, свидетельствовавшие о полном разложении кулинарного искусства на материке, вызывая дружный смех и веселые пересуды.
И только повар Петрос, который впервые присоединился ко всем за общим столом, внимательно слушал рассказ археолога, верил каждому его слову и укоризненно качал головой. Для него греческая кухня была очень серьезным делом. Он не просто готовил еду — он священнодействовал, поэтому и принимал этот рассказ очень близко к сердцу.
Рядом с Петросом расположилась Рыжая Соня — это была одна из причин, а может быть и самая важная, почему Петрос решил поступиться принципами и сел за стол вместе с гостями — и о чем-то активно шепталась со Стефанией, сидевшей напротив, время от времени весело смеясь и бросая на Смолева заговорщические взгляды.
И эти, похоже, спелись! Мало мне Виктора с Терезой, так нет — и Рыжая туда же!
Была одна болтушка — Катерина, вон они с Костасом целуются украдкой на кухне, думая, что никто не видит; вот кого точно давно пора поженить — теперь еще и управляющая виллой примкнула к «группе товарищей», выступающих под лозунгом: «А давайте мы найдем ему невесту!»
Беда, просто беда, подумал Смолев и тяжело вздохнул.
— Что, боишься? — отпив вина из бокала и проследив за взглядом друга, понимающе поинтересовался Манн. — Не переживай! Все, что она расскажет твоей испанке о тебе, — это ничто по сравнению с тем, что мы сегодня видели. Ты был великолепен, Саша! Был бы я на ее месте — я имею в виду, молодой и красивой испанкой — вышел бы замуж за такого джигита, не раздумывая, еще до заката! И зачем ты вернул японцам танто Мурамаса? Ты же его честно выиграл!
— Такая была договоренность с самого начала, — вздохнул с сожалением Смолев. — Что поделаешь! Кстати, если начистоту, выиграл бы он…
— Ну да, не случись с ним инсульт! Судьба! Начнешь тут верить в карму или еще черт знает во что! — Манн задумчиво посмотрел сквозь вино на заходящее солнце и снова сделал глоток. — Мне, кстати, звонил врач, который делал вскрытие. Он сказал, что у нашего японца была очень редкая болезнь: определенные отклонения в структуре коры головного мозга, которые очень сложно выявить на ранних стадиях. Эти отклонения влияют на психику человека, вплоть до галлюцинаций и маниакальных состояний. Это не лечится. Только если человек не поставит сам себя в очень жесткие рамки и не будет держать все под контролем. Видимо, он был человеком железной воли, но перед мечами Мурамаса — не устоял. Врач считает, что эти отклонения и привели в конечном итоге к инсульту. Но не это главное! Интересно то, что в случае геморрагического инсульта ствола головного мозга смерть обычно наступает мгновенно в девяносто девяти процентах случаев: человек падает замертво, — и все!
— Так и случилось, разве нет? Я следил за ним с самого начала. Ему не хватило трех секунд, чтобы нанести удар, — пожал плечами Алекс, внимательно слушая друга.
— Ты понимаешь, какая штука, — задумчиво произнес Манн, глядя вдаль. — Патологоанатом меня уверял, что, судя по объему скопившейся крови в черепной коробке японца, инсульт произошел гораздо раньше, за несколько минут до того, как он упал. Вот тебе и «мгновенная» смерть!
— Что ты этим хочешь сказать? — напрягся Смолев, повернувшись к другу и заглянув ему в глаза. — Что он был уже мертв, когда рубил циновки в финале? Как это возможно? Чушь! Мистика! И ты в это веришь?! Скорее всего, или врач ошибается, — или наш японец попал в тот самый один процент! Плохо себя чувствовал, но дрался уже исключительно на морально-волевых!
— Не исключено, не исключено, — кивнул глава Национального Бюро, доливая себе в бокал вина из бутылки, стоявшей рядом на столике с напитками, и лукаво косясь на Смолева. — В общем, не знаю, что и думать! Ты же мне сам рассказывал про злых духов в клинках Мурамаса. Рассказывал ведь? Ну вот! А у японца в руках было целых два таких клинка! А что, если это они против тебя сражались?
— Да ну тебя, — с облегчением выдохнул Смолев, поняв, что его друг шутит. — А насчет злых духов в клинках — это все сказки!
— Не знаю, не знаю… — снова качнул головой генерал. — Любопытно, что думает Фудзивара по этому поводу? Где он, кстати? Я его давно не видел.
— Сенсей поехал проводить старых друзей и вернется через неделю, когда начнутся занятия в Додзё. Ты знаешь, я долго беседовал с ним перед его отъездом на материк. И до меня в конце концов дошло, что все эти истории про то, чей меч острее, служит он добру или злу, — не стоят и выеденного яйца! Чушь это все, Витя. Великие мастера, ковавшие эти мечи, вложили в них частичку своей души. А несут клинки смерть или охраняют жизнь — полностью зависит от человека, в чьи руки они попадают.
— Кстати, а где Тишкин? И что с мечом, что попал ему в руки? — поинтересовался Манн.
— Серега уже вылетел в Петербург к жене и сыну. Я предлагал ему задержаться, но он очень спешил. Сам понимаешь, — я не стал настаивать. А меч работы Мурамаса Тишкин сразу после соревнований передал в дар музею «Общества по сохранению японского меча»! Сам, добровольно. Вот так!
— Однако! Удивил! — удивленно мотнул головой генерал. — Как это он отказался от такого сокровища? Ведь, насколько я помню, этот клинок он купил, значит меч принадлежит ему по праву?
— Там не все так просто, — покачал головой Смолев. — Вывез-то он его в составе музейной экспозиции, хотел продать частному покупателю… Наворотил дел. Я-то понимаю, что это он с отчаяния, но получается сплошная уголовщина. Уже и ФСБ подключилась, и Следственный комитет. Мне звонил Петровский, сказал, что сперва возбудили дело, и еще неизвестно, чем бы все это для Сереги закончилось, если бы не предстоящие российско-японские переговоры на уровне глав государств. Надо было как-то задобрить японскую сторону, а тут Тишкин со своим щедрым подарком как нельзя кстати пришелся. По команде сверху все обвинения сразу были сняты.
— А что он японцам сказал?
— Сказал, что это реликвия и национальное достояние Японии, которое заслужило возвращение на родину. А национальное достояние — не предмет для торга. Сказал, что это шаг доброй воли со стороны российской стороны для укрепления российско-японских отношений. Ёсикава-сан ушам своим сперва не поверил, а потом на радостях предложил ему пост главного эксперта в филиале «Общества» в Гамбурге, с более чем достойной зарплатой. У них там после самоубийства Нисимура Сэтору вакансия образовалась. Оценщик изначально претендовал на эту должность, но понял, что ее потеряет, как только коллеги-эксперты его разоблачат.
— Да, ты был прав насчет того, что оценщик пытался избежать позора, — кивнул Манн. — Второй соучастник Ямамото — повар из состава делегации, они вместе с советником по культуре в свое время занимались в школе Дзиген-рю. Мастер Того опознал их обоих. Так вот, повар этот на допросе показал, что Нисимура не знал ничего. Ему предложили деньги, чтобы он «не заметил» клинок Тишкина. Как выяснилось, Нисимура был азартный игрок, такое у японцев случается, и он согласился поступиться профессиональными принципами. Думаю, Ёсикава ему этого не простил бы, как и вся японская нация. А Тишкин, говоришь, едет в Гамбург?
— Ну да, — подтвердил Смолев. — Как раз там его сыну сделают операцию, потом врачи будут парня наблюдать какое-то время, затем потребуется реабилитация, — деньги в любом случае им пригодятся. Да и жить им там с женой на что-то надо, пока сын в клинике. Фонд Карлоса и Долорес Мойя оплатит операцию по пересадке костного мозга и сеансы химиотерапии, если она будет нужна. Деньги уже на счету клиники, как сказала Стефания, но расходов будет еще много. Но и питерскому музею он будет помогать: сказал, что мальчишек своих ни за что не бросит; так что будет «маятниковым эмигрантом», пока сын не выздоровеет. Потом все равно вернется в Россию. Надеюсь, что Ёсикава-сан, благодаря Тишкину, стал лучше думать о «
— Да уж, помню, как его корежило от моих вопросов, — коротко хохотнув, подмигнул Манн. — Что поделаешь, такова наша работа! Кто-то должен ее делать… Кто, если не мы?! Но что это? Как говорил граф де Ла Фер, кажется, у нас кончилось вино! — перелив остатки вина из бутылки в свой бокал, воскликнул генерал.
— Не переживай, Спанидисы прислали несколько ящиков, — успокоил его Смолев, подзывая жестом официантку. — Хватит еще надолго.
— Кстати, а где сам Спанидис со своей молодой невестой? Почему их нет за столом?
— Прилетели родственники невесты из Петербурга, — довольно улыбнулся Алекс. — Филатовы. Мать и бабушка. Их тут встречала целая делегация, пока мы были в Додзё. Мне Стефания рассказывала, как они с помощью Рыжей общались с мамой Ариадны. Сейчас вся компания в гостях у Спанидисов, там же Димитрос и Мария.
— Думаешь, дело сладится? — поинтересовался Манн, с довольным видом наблюдая, как официантка принесла еще две бутылки ассиртико и раскупорила обе в их присутствии.
— Очень надеюсь, особенно после того, как Стефания выяснила, что мама Ариадны отличный архитектор, и предложила ей работу в рамках проекта госпиталя на Наксосе. Мне тогда, в Петербурге, не удалось лично с ней пообщаться. Откуда мне было знать, что у Филатовой-средней за плечами с десяток проектов многопрофильных медицинских центров по всей стране? Лучше специалиста нам просто не найти!
— Она согласилась?
— Сначала долго колебалась, никак не могла решиться. Тогда Стефания пошла ва-банк и спросила о том, сколько платят за такую же работу в Петербурге. Попросила Филатову на бумажке написать. Ты знаешь, оказывается, совсем не много! Впрочем, я же был у них дома, они не шикуют. Та написала. Стефания сказала, что эта сумма ее устраивает и дорисовала лишь значок евро. У Филатовой дар речи пропал. Это вдвое меньше, чем мы планировали потратить по бюджету, но в пятьдесят раз больше, чем она получала в России. На эти деньги она здесь года три может жить. Все остались довольны! Фонд сэкономил бюджет, у меня, слава Богу, появился толковый архитектор, а мама Арины сможет сама приглядеть за молодыми и познакомиться поближе с семьей Спанидисов. Все сложится — отпразднуем свадьбу!
— Свадьбу, чью свадьбу? — раздался смеющийся голос Рыжей Сони у Алекса за спиной. — Чью это свадьбу ты собираешься праздновать, дядя Саша?
Манн и Смолев обернулись. Тереза, Стефания и Софья, улыбаясь, стояли рядом и вопросительно смотрели на мужчин.
Соня быстро перевела Стефании суть своего вопроса. Та вопросительно и ожидающе посмотрела Алексу в глаза. Смолеву на миг показалась, что в глазах испанки блеснула надежда.
— Рыжая! — в сердцах сказал Алекс по-русски. — Если будешь и дальше ко мне так подкрадываться да еще с дурацкими вопросами, — то первым делом сыграем твою и Петроса, имей в виду!
Он ожидал, что Соня весело рассмеется и, как всегда, беспечно махнет рукой, когда ей предлагали кавалеров на выбор, но она вдруг пунцово покраснела, как юная девица, став почти одного цвета со своей огненно-рыжей шевелюрой. Тереза и Стефания понимающе смотрели на нее.
— О как! Интересно девки пляшут! — расхохотался Манн, внимательно приглядевшись к сконфуженной управляющей. — У вас тут, ребята, на острове воздух, наверное, какой-то особенный! Располагающий к семейному счастью! Слава Богу, я давно и удачно женат!
— А уж мне-то как повезло, что ты уже женат, милый! — иронически произнесла Тереза по-английски. — А то за таким красавцем глаз да глаз! Джентльмены, девушки хотят прогуляться: мы устали сидеть за столом, раз танцев не будет, может, мы все вместе сходим к морю? Дети спят, мы вполне можем пройтись по пляжу!
— Прекрасная мысль! — подхватил Смолев, радуясь возможности разрядить неловкую ситуацию. — Пойдемте, прогуляемся!
Они вышли на улочку Апиранто, спустились по каменным ступеням, ведущим к пляжу, вышли на променад и через несколько минут уже были на набережной Айос Георгиос.
Проходя мимо ярко освещенного лобби отеля «Ройял Палас Наксос», они обратили внимание на суетливого, худого, странно одетого господина, который, заламывая руки, пытался давать советы на французском языке хмурым грузчикам, переносившим тяжелые деревянные коробки из большого грузовика в холл отеля.
На господине необычно смотрелись пестрые персидские шальвары, голубая сорочка со стоячим воротником до ушей и слишком длинными рукавами-раструбами, которые он то и дело поддергивал. В руках странно одетый незнакомец нервно мял яркий платок цвета охры, размером с наволочку, которым то и дело вытирал пот, катившийся по лицу.
— Ах, осторожнее,
— Это еще что за забавный субъект? — поинтересовался Манн, когда они уже прошли мимо. — Этот картавый французик? Кто-нибудь знает?
— Его я не знаю, но догадываюсь, что происходит, — ответила Софья. — На днях я видела рекламу, что в отеле «Ройал Палас Наксос» через неделю открывается выставка полотен импрессионистов из частных коллекций. Я очень люблю импрессионистов: какая палитра, какие краски, какие цвета! Сезанн, Ван Гог, Ренуар, Мане, Дега… Я обязательно пойду!
Молодые женщины прошли вперед, оживленно обсуждая грядущую выставку. Манн и Смолев слегка отстали. Вскоре все они вышли на пляж, разулись и пошли босиком вдоль линии прибоя.
— Кстати, насчет цвета, — вдруг произнес генерал Интерпола, хитро улыбаясь. — Помнишь, ты мне говорил, что у самурая в музее доспех был красного цвета не просто так?
— Помню! Я и сейчас так считаю, — кивнул Алекс. — У Токугавы в войсках были элитные части самураев в доспехах ярко-красного цвета. За бесстрашие в бою и способность малым числом уничтожать целые полчища врагов их называли
— Глубоко копаешь, молодец! — похлопал по плечу друга Манн. — Так вот, японский повар показал, что советник облачился в красные доспехи лишь потому, что они были единственными, которые подошли ему по размеру, понимаешь? Другие на него попросту не налезали, парень он был плотный, мускулистый, а в четырнадцатом веке японцы были еще меньше, чем сейчас. Иногда все гораздо проще, чем кажется!
— Сдаюсь, сдаюсь! — рассмеялся Смолев. — На этот раз все действительно проще. Ну и слава Богу! Значит, все закончилось, и мы можем наконец заняться своими делами! Ба! Смотри, какая знакомая шляпа! Это твои «гвардейцы» растеряли амуницию, отступая с острова?
Он подобрал соломенную шляпу, которую вынесла волна на песок и, отряхнув от воды и прилипших водорослей, показал Манну. Тот, не говоря ни слова, сердито выдернул ее у Алекса из рук и, коротко размахнувшись, пустил над водой.
Метрах в двадцати шляпа перевернулась в воздухе и упала, закачавшись на волнах, словно пузатая каравелла. Ее подхватил ветер и погнал в открытое море.
Оттенки громкости звучания — прим. автора
С итальянского, буквально: «дрожащий». Прием игры, многократное быстрое повторение одного звука либо быстрое чередование двух несоседних. — прим. автора
Изумительно вкусное, нежное, ароматное, с влажной консистенцией и ярко выраженной медовой ноткой греческое печенье меломакарона, обычно выпекается в преддверии Рождества и Нового года — прим. автора
Местный островной ликер из одноименного цитруса — прим. автора
Греческая виноградная водка (дистиллят), изготавливаемая в деревнях по старинному рецепту — прим. автора
Сорт греческого вина из одноименного винограда — прим. автора
Вырубленные в античные времена скульптуры из песчаника, в данном случае речь идет об оставленных куросах в каменоломнях Наксоса, которые были брошены мастерами по невыясненным причинам — прим. автора
Бугаца — традиционный греческий слоёный пирог с начинкой из заварного крема или сыра, — прим. автора
Иронизируя над гостем, Софья одновременно намекает, что его английский никуда не годится, и что итальянец часто «экает» — прим. автора
Греческая традиция бить посуду во время танца «на счастье» — прим. автора
«Наксос — настоящая Греция!» — англ. — прим. автора
Деревянные тренировочные мечи для отработки ударов в Кендо — прим. автора
Доброе утро! — греч. — прим. автора
Историческая личность, легендарный самурай, автор «Книги Пяти Колец» — прим. автора
Кардиологический Центр в Санкт-Петербурге имени В. А. Алмазова — прим. автора
Экскурсовод, проводник по достопримечательностям — итал., — прим. автора
Наслаждайтесь отдыхом на Наксосе! — англ., — прим. автора
Спасибо! — исп., — прим. автора
Спасибо большое, Йоргос! — греч., — прим. автора
Впечатляющий архитектурно-парковый ансамбль на юге Испании, в Гранаде, который включает древние дворцы, крепость и сады мусульманских правителей и считается высшим достижением мавританских архитекторов в Западной Европе — прим. автора
Длительный процесс отвоёвывания пиренейскими христианами земель на Пиренейском полуострове, занятых маврами — прим. автора
Река в Андалусии — прим. автора
Римское торговое судно первой половины первого века нашей эры — прим. автора
Дословно «краденое мясо»: тушеная баранина или козлятина — греч., — прим. автора
Манн намекает на роман «Наш человек в Гаване» Грэма Грина о работе американской разведки на территории Кубы, — прим. автора
Компания, начавшая массовый выпуск металлических перьев для письма в 1842 году — прим. автора
«Эхо Брюсселя» — фр., — прим. автора
«Музыкальный путеводитель» — фр., — прим. автора
«Музыкальный вестник» — фр., — прим. автора
«Эхо Брюсселя», 14 октября 1856 года — прим. автора
Речь идет о сотерне из хозяйства Шато д'Икем. Это французское бордоское винодельческое хозяйство, расположенное в коммуне Сотерн, согласно Официальной классификации вин Бордо 1855, относится к категории Premier Cru Supérieur, то есть высшей категории в классификации вин Бордо. — прим. автора
В состоянии легкого подпития — прим. автора
Граф Дмитрий Андреевич Толстой — министр народного просвещения в 1866–1880 гг. — прим. автора
Декакорд — десятиструнная гитара — прим. автора
По мемуарам Н. П. Макарова «Задушевная исповедь» — прим. автора
Император Александр Первый — прим. автора
Малокалиберный боеприпас 6.5 мм — прим. автора
Гладкоствольный обрез сицилийской мафии — прим. автора
Инженер-техник — исп., — прим. автора
Шифровальная машина третьего Рейха — прим. автора
Политическая партия профашистского толка, пришедшая к власти в Испании в результате вооруженного мятежа и захвата власти в 1936 г. — прим. автора
Во время Красноборской операции испанские войска Вермахта успешно какое-то время сдерживали многократно превосходившие их силы Красной Армии — прим. автора
Известный на весь мир хор мальчиков музыкальной школы при монастыре Монтсеррат, действующий с начала XIII века и специализирующийся на контрапунктическом и григорианском пении, которое является самой знаменитой формой пения, характерной для Западного христианства — прим. автора
Город, стертый с лица земли бомбардировками Люфтваффе в качестве устрашения во время Битвы за Страну Басков во время Гражданской войны в Испании — прим. автора
Террористическая радикальная группировка — прим. автора
«Обвиняю Мигеля Хименеса в краже музыки, принадлежащей Анхелю Гарсия. Мигель Хименес вор и убийца» — англ. — прим. автора
Здесь — рукописных сборников — прим. автора
Профессиональные японские термины, описывающие характеристики лезвия и его закалку — прим. автора
Пробное разрезание или разрубание — испытание японских мечей — прим. автора
Древняя мера длины, чуть меньше четырех километров — прим. автора
Традиционная мера длины, около четырех километров — прим. автора
Раздвижная стенка в японских домах из рисовой бумаги на деревянной раме — прим. автора)
Денежная единица эпохи Эдо, 1 моммэ — 3,75 грамма серебра — прим. автора
набор японских маринадов — прим. автора
Традиционная японская монохромная живопись черной тушью — прим. автора
Традиционная японская бумага ручной работы — прим. автора
Традиционный напиток Киклад: ракия с медом — прим. автора
Общее название японского ассиметричного лука — прим. автора
Разновидность японского большого лука эпохи Эдо — прим. автора
Обозначение произведений традиционного японского лакового искусства и самого́ натурального лака, используемого для их изготовления — прим. автора
Специальная ниша в доме для хранения важных свитков и фигурок богов — прим. автора
деревянный меч для тренировки — яп. (прим. автора)
бамбуковый меч для тренировки — яп. (прим. автора)
рисовые роллы — яп. (прим. автора)
рисовая лепешка — яп. (прим. автора)
маринованная редька — яп. (прим. автора)
«великая гармония, мир» — древнее название Японии — (прим. автора)
1612 год — (прим. автора)
год Крысы по японскому летоисчислению — (прим. автора)
(военный властитель Японии, узурпировавший императорскую власть при живом императоре, игравшем формальную роль — прим. автора)
«синоби», они же «ниндзя» — секта наемных убийц в феодальной Японии — яп. (прим. автора)
«сёгун на тринадцать дней» — яп. (прим. автора)
короткий меч, носился в паре с катаной — яп. (прим. автора)
ритуальное самоубийство — яп. (прим. автора)
Здесь: тридцать метров — прим. автора
традиционные широкие штаны в складку, которые носили самураи — яп. (прим. автора)
«самоубийство вслед за господином» — яп. (прим. автора)
Пробный удар мечом. Тамэси — «тестирование, проба», гири — «рубящий удар». Тамэсигири — боевое искусство, практикующие тестовую рубку, как испытание японских мечей — прим. автора
Исторический период Камакура с 1185 по 1333 год назван по имени одноименного города, поначалу небольшой деревни, ставшей центром первого сёгуната в Японии — прим. автора
Бакуфу — военный шатер, лагерь, позднее ставка сёгуна — прим. автора
Отречение произошло в 1198 году — прим. автора
Древнее название Японии — прим. автора
Попытки завоевания Японии были предприняты монгольской империей Хубилая, внука Чингисхана, дважды: в 1274 и 1281 годах. Огромный флот и многотысячная армия, куда вошли народы завоеванных монголами Кореи и Китая, столкнулись оба раза с ожесточенным сопротивлением самураев и народного ополчения, причиной которого были национальная гордость японцев и массовый геноцид жителей захваченных территорий со стороны монголов. В критический момент, когда казалось, что захват страны неминуем, оба раза армады монголов были практически уничтожены сильнейшими ураганами, названными «ками-кадзе» — «священный ветер», а армии завоевателей понесли колоссальные потери. По легенде, сам дух Ямато восстал против завоевания Японии чужеземцами — прим. автора
«сезон любования цветами» — как правило речь идет о горной сливе и розовой вишне-сакуре — яп. (прим. автора)
«птица, объявляющая о приходе весны» — яп. (прим. автора)
старинная мера длины, чуть больше 110 метров — яп. (прим. автора)
старинная мера длины, чуть меньше 4 км. — яп. (прим. автора)
самая известная сутра, основной священный текст буддийских школ Тэндай и Нитирэн в Японии — прим. автора
пескообразный оксид железа Fe2O3 — яп. (прим. автора)
«монах небытия и пустоты»; статус «комусо» был двусмысленным: за антуражем религиозной аскезы и полностью скрывающих лицо шляп часто обнаруживалось пособничество властям и функционирование в качестве шпионов-осведомителей, а иногда — и наемных убийц; стать «комусо» могли только представители высшего сословия — самураев — яп. (прим. автора)
Министра — прим. автора
«Школа двух небес как одного» — школа Кэндо, основанная Миямото Мусаши, обучавшая владению одновременно двумя мечами — прим. автора
Симабарское восстание христиан, вспыхнувшее 17 декабря 1637 года, было жесточайше подавлено правительственными войсками, а христианская религия на столетия запрещена на всей территории Японии — прим. автора
Вид средневековой казни в Японии: преступника привязывали к деревянным кольям, вбитым в морское дно во время отлива. Когда вода приливала, осужденный тонул в медленных мучениях — прим. автора
Традиционное древковое оружие с длинным загнутым лезвием на длинной деревянной рукояти — прим. автора
Ронин ссылается на действовавший закон Кирисуте-Гомен, по которому самурай имел право применить оружие против простолюдина, в случае, если тот нанес ему оскорбление — прим. автора
Миямото Мусаши, «Книга Пяти Колец» — прим. автора
Фраза сапера Водички, цитата из романа Ярослава Гашека «Похождения бравого солдата Швейка» — (прим. автора)
Искусство владения мечом — прим. автора
кинжал самурая, самый короткий меч — яп. (прим. автора)
в роду Ямамото были прославленные самураи, военные и политические деятели Японии — (прим. автора)
деревянный шест для отработки ударов — яп. (прим. автора)
Традиционная форма японского кукольного театра — прим. автора
около восьми километров — прим. автора
Представителя местной власти — прим. автора
Отличительный знак — яп. — прим. автора
19 мая 1645 года — прим. автора
духовное завещание — прим. автора
«Наксос — настоящая Греция» — англ. (прим. автора)
Миямото Мусаши, «Книга Пяти Колец» — прим. автора
Последняя эмоция умирающего, записанная в поэтической форме, своего рода автонекролог — прим. автора
Монах Такуан, как звали Такуана Сохо, отказавшегося от любых других званий и должностей — прим. автора
Дорогая, в отличие от дешевой рисовой, традиционная японская бумага из волокон коры гампи — прим. автора
конец декабря — начало января — прим. автора
Искусство владения мечом — прим. автора
Мой бог! — фр. — прим. автора