— Добрый вечер, меня зовут Линда, — повторяю, наверное, в десятый раз за последние несколько минут, но все мои слова отскакивают от собеседника, словно горох от стенки, и прилетают обратно, мне в лоб, набивая на нём болезненную оскомину. Но и я не из ленивых, повторю в одиннадцатый. — Добрый вечер, меня зовут Линда, — монотонно вещаю, безучастно разглядывая мужчину, каждая клеточка которого просто кричит о том, что хозяин не настроен на диалог.

Одетый в шелковую расстегнутую пижаму изумрудно — зеленого цвета и домашние тапочки, молодой человек развязно зевает, демонстративно глядя в потолок. Поза расслаблена, левая нога согнута и заброшена голенью на правое колено. В целом, все его жесты говорят о том, что этот мужчина — король ситуации. Или просто пытается им казаться…?

Золотисто — оранжевое закатное солнце бьет по глазам через высоченные окна особняка, заливая готический зал магическим драгоценным светом. Вообще, до переезда в Румынию я наивно полагала, что все эти замки «а-ля поместье графа Дракулы» существуют только на открытках и в фильмах. На деле же оказалось, что подобный может иметь абсолютно любой человек, у которого денег «чуть» больше, чем у других, их тут тьма. Вот, у отца этого говнюка их явно больше…

— Добрый вечер…

Собираюсь продолжить осточертевшую фразу, но мужчина неожиданно поднимает голову и пронзает меня ясным взглядом ярких сине — зеленых глаз, словно аквамарины с вкраплениями малахита, или лесное озеро в ясный день: сверху — прозрачная синева небес, внизу — таинственное зеленоватое мерцание подводных трав. На секунду даже успеваю обрадоваться, но мистер «заноза в заднице» подносит ко рту большущий пластиковый стакан с клубничным коктейлем и начинает остервенело дуть в трубочку, пуская молочные пузыри. Это уже откровенное издевательство над моей нервной системой, но я от чего-то терплю.

Криво дергаю уголками губ, изображая улыбку, что, уверена, больше смахивает на первые признаки инсульта. Вдоволь набаловавшись, эта здоровенная детина делает крупный глоток и, с наслаждением причмокивая, вкушает холодный напиток. Плотно сжимаю челюсти и инстинктивно сглатываю слюну. Пить хочется невыносимо, и он прекрасно об этом догадывается. Это заметно, как по его ядовитой призрачной ухмылке, так и по капельке пота, предательски соскользнувшей в декольте моей рубашки.

Картинно облизав губы, заносчивый подлец убирает стакан и закидывает руки за голову, демонстрируя загорелое поджарое и рельефное тело, донельзя расписанное причудливыми, а местами и ужасающими, узорами.

— Добрый вечер, — гашу раздраженный вздох, но не выдерживаю, и со звонким хлопком ударяю ладонью по кожаному подлокотнику кресла. — Габи! — рявкаю на повышенных тонах и только тогда добиваюсь должного результата.

Мужчина заинтересованно вздергивает выразительную бровь с росчерком шрама посередине и немного подается вперед.

— Как — как, говоришь, тебя зовут? — учтиво интересуется, а у меня чуть не начинает валить пар из ушей.

Я же сто раз повторила!

— Меня зовут Линда, — растягиваю губы в убийственном оскале, сохраняя в голосе полную невозмутимость.

— Сколько стоишь, Линда? — презрительно хмыкает носом и упирается локтями в колени. Полудрагоценные камни его глаз хищно сверкают из-под полуопущенных ресниц.

Это откровенное хамство, и я его терпеть точно не намерена. Пускай, именно этого говнюк и добивался.

— Что? — сухо отрубаю, давая ему шанс исправиться.

— Сколько стоят твои услуги…? Ты же здесь не бесплатно, — скалит белоснежные зубы в улыбке, выдержав нужную паузу для того, чтобы вопрос звучал более двусмысленно.

Я понимаю, что имел ввиду он вовсе не мои профессиональные навыки и услуги специалиста, но отвечаю на вопрос, который удобен МНЕ, дабы не поддаваться провокации и не выходить на конфликт.

— Дорого, Габриэль, — дергаю уголками губ, улавливая в его взоре что-то похожее на азарт. — А посему, давай побережем деньги твоего отца и сдвинемся уже с мертвой точки…

— У меня и самого достаточно денег, малышка, чтобы мы могли не вылезать отсюда ближайший год, — надменно фыркает и плотно сжимает челюсти, на которых начинают играть желваки.

Проглатываю фамильярности и кидаю озлобленный взгляд за окно, дабы он его не увидел и не считал мою слабость. Искрящиеся протяжные лучи за стеклом пробиваются сквозь атмосферу, создавая причудливые световые дорожки в легкой вечерней дымке. В данную минуту мрачные пейзажи Брашова выглядят почти волшебно, укутанные золотистой прозрачной солнечной пылью, но уже через несколько десятков минут город погрузится во мрак.

— Ты находишься под домашним арестом, — медленно возвращаю внимание к молодому мужчине, нарочито игнорируя его выпады и переводя тему в нужное мне русло. Расслабленным жестом Габи достает из кармана пижамных штанов тяжелую металлическую зажигалку и темные длинные сигареты. Неторопливо закидывает в рот никотиновую палочку, со звоном щелкает крышкой и чиркает колесико, прищурив один глаз. — Возможно, тебе грозит реальный срок… Не поделишься, что же ты такого натворил?

Меняю ноги, закидывая правую на левую, и выжидающе жду ответа.

Мужчина широко расставляет колени в стороны и откидывается на спинку. Убирает пятернёй непослушный темный локон, упавший на лоб, и жадно вдыхает полной грудью едкий дым.

— Я убил человека.

В маленьком душном кабинете, арендованном на окраине города в старом здании, пахнет затхлостью и пылью. Сколько бы аромадиффузоров и благовоний я не израсходовала, я всё равно ощущаю эту вонь.

Тусклый свет пробивается сквозь узкое витражное окно, словно не решается войти в это пространство. Осколки цветного стекла: багряные, иссиня-чёрные, изумрудные — дробят его на тысячи призрачных бликов, превращая в живую мозаику теней и отблесков.

Лучи, просачиваясь сквозь замысловатый узор, теряют свою первозданную чистоту. Они окрашиваются в тона печали и затаённой угрозы: алый становится цветом запёкшейся крови, зелёный — ядовитой тиной стоячего пруда, а глубокий синий — бездонной пустотой ночного неба без звёзд.

Не туда, меня снова ведет не туда.

Холодными руками, начинающими заходиться мелкой дрожью, достаю из выдвижного ящика блистер и выщелкиваю пару таблеток. Лекарство оседает на языке неприятной горечью, отрезвляя разум и не давая скатиться в недра воспоминаний. Сейчас отпустит…

Включаю настольный вентилятор, что смешивается своим треском с чётким тиканьем метронома, концентрируюсь на этом раздражающем звуке и чувствую облегчение.

На сегодня у меня нет гостей, или, как бы их назвали другие мои коллеги — психологи, пациентов. Не было и вчера. Почему-то все, кто когда-то решился уехать из России, не говорят о том, что в чужой стране ты к чёрту никому не нужен? Но я отчаянно стараюсь наладить свою жизнь уже третий год, напоминая себе, что хуже, чем было там, здесь быть не может…

И, кстати, к слову, ваше идеальное знание английского здесь тоже никому не уперлось, как и моё. Кто бы знал, учила бы с детства румынский. Радует только то, что больше половины населения тут понимает и может говорить на русском. А те, кто нет… Ну, нам с ними не по пути, или в ход, как в старые добрые, идет язык жестов.

Переложив все карточки в алфавитном порядке и в очередной раз, выложив на сайте бесполезное объявление с рекламой, решаю перестать «валять дурака» и собираюсь домой. Такое ощущение, что в этой стране у людей нет никаких проблем и услуги психолога им не нужны. Счастливая нация. Чего не скажешь обо мне…

Снимаю с переносицы очки в тонкой круглой оправе, раздраженно тру глаза и беру в руки телефон, который тут же издает требовательную вибрацию. На экране высвечивается имя моей соседки по лестничной клетке — Елены. До сих пор не понимаю, что она забыла в том, богом забытом районе, ведь такой успешный высококлассный адвокат, как она, может себе позволить, куда больше.

— Да, дорогая, — отвечаю потухшим голосом, встаю с места и выключаю настольную лампу.

— Линда, это ж*па! — без всяких предисловий вступает старая знакомая, и я тут же напрягаюсь, прикидывая в голове варианты, что могли её так взбудоражить.

Канализацию прорвало? Опять отключили свет, а она не допекла утку? Отрубили воду, а Лена с намыленной задницей стоит в душе…?

— Вообще, солидарна, — не знаю, о чем она, но полностью поддерживаю настрой соседки.

— Тебя тоже достал ублюдошный клиент?

— Хоть бы — хоть бы, — сдавленно фыркаю, шаря глазами по кабинету в поисках ключей. — Хоть какой-нибудь…

— Вот, я по этому поводу и звоню, — спохватывается девушка, и я слышу на заднем фоне чью-то нецензурную перепалку. — Тебе деньги нужны?

— Нет, конечно, зачем? — источаю сарказм и сдавленно чертыхаюсь, задевая пятой точкой острый угол стола.

Гребаная конура, не пройти, не проехать.

— Ага, очень смешно, — не оценив моё чувство юмора, цокает Елена. — Короче, — спешно выдыхает и резко переходит на румынский, судя по интонации, проклиная кого-то до пятого колена. — Семейка отродий… Так, вот. В общем, посылаю к тебе одного мужика, там по твоей части, я уже не справляюсь. И вообще, это не в моих полномочиях, — туманно объясняет, если это вообще можно счесть за объяснения.

— Ну, хорошо, — на безрыбье, как говорится… Не в моём положении кривить нос и перебирать.

— Ты у себя? Жди, скоро будет…

Тяжело вздыхаю, спешно оглядываюсь, удрученно надувая щеки, и решаю открыть входную дверь, дабы немного проветрить душное помещение, поскольку старые витражные окна для данной функции не предусмотрены. Как и наличие хорошей вентиляции.

Время за просмотром дурацких видео в ленте пролетает незаметно. Издаю фыркающий смешок, наблюдая за прибабахнутым котом, лакающим из миски алабая под его грозным взглядом, и чуть ли не роняю телефон из рук, услышав на пороге «деликатное» покашливание с налетом недовольства.

— Добрый день, — прочищаю горло и цепляю на нос очки, с неким удивлением глядя на мужчину, что будто бы вернулся с курорта краснодарского края. Вот, прямо сейчас. С самолета.

Лысеющая голова загорела настолько, что похожа на отварное яйцо. На круглом лице массивные солнечные очки, тонкие губы искривлены недовольством по умолчанию. Белая льняная рубашка свободно висит на высокой фигуре, а обилие золота на разных частях тела громко кричит о достатке этого человека. Он не похож на местного жителя. Начиная от их нелюбви к загару, заканчивая показушной роскошью. Из чего я спокойно могу сделать железобетонный вывод, что это мой соотечественник.

— Добрый — добрый, — нехотя отзывается, придирчиво разглядывая мою обитель.

Выходец из девяностых шагает глубже и усаживается в кресло напротив меня, расслабленно вытянув длинные ноги. Как же я отвыкла от таких экземпляров… Даже немного соскучилась, наверное…

— Меня зовут Линда, — начинаю со стандартного приветствия и открываю первую чистую страницу карточки клиента. — Подскажите, как я могу вас называть?

— Альберт, — вселенная схлопнулась. Конечно, Альберт, могла бы и сама догадаться. А во дворе его, небось, ожидает малиновая Лада.

— Приятно познакомиться, Альберт, — растягиваю губы в доброжелательной улыбке и останавливаю метроном, который, судя по сморщившемуся лицу, не на шутку раздражает гостя. Мужчина снимает очки и испытующе смотрит прямо на меня своими невозможно сине-зелеными глазами так, что я на мгновение теряюсь. — Скажите, Альберт… Что Вас привело ко мне? Вас что-то беспокоит.

— Да, беспокоит, — согласно кивает головой, упираясь локтями в колени. — Что мой сын — дебил.

«Недопонимание между детьми и родителями, на самом деле, это очень распространенная проблема», — вспоминаю разговор минувших дней, пока лежу в ванне, снимая рукой с поверхности воды невесомую пушистую пенку с ароматом черники.

«Это не проблема, это констатация факта», — отрывисто фыркнул мужчина, с нотками нетерпения постучав пальцами по поверхности стола.

«Но вас это беспокоит?», — пытаюсь капнуть глубже и выяснить, что же его ко мне привело. Вода из крана начинает назойливо капать, утопая в мягком пенном облачке. Раздраженно поворачиваю его в сторону и туже закручиваю вентили крепче. Не помогает.

«Не того лечишь, детка», — разочарованно цокает, вызывая во мне противоречивые чувства. Он мне не нравится. Но мне нравятся деньги, которые есть у него, и без которых не смогу прожить я, ведь аренда кабинета и счета сами себя не заплатят — проверено. — «Меня беспокоит лишь то, что этот ублюдок может присесть в тюрьму. Даже не сам этот факт, а вытекающий из него — это создаст мне большие проблемы с уважаемыми людьми…».

Резко распахиваю глаза и напрягаюсь всем телом. Вода обволакивает меня горячей, почти душной пеленой, но вместо расслабления — колючий, ледяной страх, ползущий по позвоночнику. Подтягиваю колени к груди и прислушиваюсь. Каждый посторонний звук для меня с детства, как удар молотка по натянутому нерву. А сейчас мне кажется, что на втором этаже дуплекса, доставшегося мне от тетки, раздаются тихие человеческие шаги.

Чёткие, размеренные: топ-топ-топ. Не скрип половиц, не игра воображения — настоящее, плотное передвижение. Шарю ладонью по маленькой табуретке рядом с ванной на высоких кованых ножках и, не глядя, выщелкиваю из блистера пару таблеток, что всегда и везде находятся со мной. Проталкиваю пилюли между онемевших губ и глотаю, глотаю, заставляя их двигаться по пищеводу.

Это просто дом «дышит», Линда. Старые балки, перепады температуры… Да, что угодно. Стекаю по стенке вниз и погружаюсь с головой под воду, задержав дыхание.

— «Так… А я Вам чем могу помочь?», — снова предаюсь отвлекающим воспоминаниям.

— «Вы можете помочь ему не наговорить лишнего против себя на суде…».

— «Но для этого ведь есть адвокат…».

— «Адвокат есть, милая, коннекта нет», — мужчина как-то двусмысленно усмехается, бегло окинув меня оценивающим взглядом. — «Видите ли, мой сын — очень специфическая личность… Я бы сказал, — поджимает губы, тщательно подбирая слова. — Асоциальная. Ему нужен друг…».

Когда вода уже остывает и начинает покрывать мою кожу мурашками, открываю слив и выбираюсь из ванной. Проведя мокрой ладонью по запотевшему зеркалу, с неким сожалением устремляю взгляд на своё безликое отражение в круглом стекле. Светло — русые волосы в мокром виде будто бы вовсе приобретают мышиный оттенок, серые глаза, которые родители в детстве называли росинками, давно потухли и превратились в скучную сталь, острые ключицы уже выпирают через «бумажную» полупрозрачную кожу… Из примечательных черт во мне осталась только родинка на носогубной складке, и если меня когда-нибудь найдут мертвой в канаве возле ближайшей лесополосы, то только по ней и смогут опознать, ведь больше я ничем не выделяюсь. Да и опознавать меня уже давно некому…

Распахиваю скрипучую дверь из ванной, выпуская наружу облако пара, и оказываюсь прямиком в небольшом зале, совмещенным с кухонным островком. Когда мы жили здесь вдвоем с теткой, места катастрофически не хватало. Хоть квартира и двухэтажная, но предельно миниатюрная. И, вот теперь, когда я осталась одна, места вполне хватает. Не хватает родной души. Жаль, что нам было уготовлено так мало времени, чтобы узнать друг друга поближе. Тетя Роза была хорошей женщиной, пускай и со своими грехами…

Начало сентября в этом году выдалось до омерзения душным. Открываю старенький и ветхий платяной шкаф, придирчиво оглядывая содержимое. Я плохо представляю, как выглядят «друзья» богатеньких детишек, да, и вряд ли у меня найдется что-то подходящее в гардеробе. Самый дорогой элемент одежды в моём доме — это туфли «Джимми Чу», которые я прихватила с собой из старой жизни. Думаю, к ним идеально подойдёт вот этот костюм, состоящий из молочных тонких брюк и легкого жакета…

Забираю волосы в высокий хвост, надеваю на шею простенький серебряный кулон, дабы отвлечь внимание от выпирающих ключиц, и набираю короткое сообщение:

«Я готова».

В ожидании ответа грею чайник и решаю выпить кофе. Прикидывая в уме, с чем мне придется столкнуться, и что с этим делать. Упускать этого клиента никак нельзя. Можно сказать, он мне послан свыше в качестве лекарства от всех моих проблем… ПРАКТИЧЕСКИ от всех. Но, судя по сбивчивому рассказу Елены и непосредственно отца моего подопечного, легким это сотрудничество не будет.

«Ок. Через десять минут за Вами прибудет автомобиль», — приходит лаконичный ответ, и я, в спешные три глотка осушая чашку, подхватываю ключи и выхожу из квартиры.

Пока воюю с замком длинным допотопным ключом, слышу позади себя тихое шебуршание, и машинально поворачиваюсь на звук.

— Добрый день, — любезно приветствую нелюдимого соседа, от которого ещё ни разу не получила ответа.

Зажатый парень лет восемнадцати с черными крашеными волосами бросает на меня косой взгляд через плечо, хмурит тонкие белесые брови и спешно ныряет в свою конуру напротив. Интересный экземпляр. Было бы любопытно с таким поработать. Хотя, думаю, примерно что-то такое меня и ожидает в доме, куда я отправляюсь…

Стоит мне выйти из подъезда, пахнущего сыростью, как у моих ног, словно по щелчку пальцев, с тихим шуршанием шин тормозит «Роллс — Ройс Фантом». Еле заметно веду бровью и, на всякий случай, заглядываю в приоткрытое окно. Серьезный и чопорный водитель — мужчина средних лет в деловом костюме, коротко кивает, указывая мне приземлиться на заднее сидение.

В просторном салоне пахнет новенькой кожей и древесным ароматизатором. Если этот жест для того, чтобы меня впечатлить, или утвердить в моих глазах высокий статус клиента, то я не оценила. Слишком кричаще. Слишком пафосно. Слишком пошло.

Если же это его обычный образ жизни… Вот — это страшно. Страшно представить, сколько у этого человека денег, власти и, конечно же, скелетов в шкафу. Ведь честным трудом в наше время можно заработать только грыжу и геморрой.

За окном близится закат. Сумеречная пелена медленно опускается на румынские холмы, окрашивая их в тона старого аметиста и потускневшего золота. Колючий холодок пробирается сквозь ткань легкого костюма, но виной этому не вечерняя прохлада и даже не хороший кондиционер, во всём виновато зудящее волнение, что совсем неожиданно начало теребить меня за плечи…

Водитель авто по-прежнему молчалив, будто вырезанная из чёрного дерева статуя. Не произнеся ни слова, он съезжает с главной дороги, перестраиваясь на двухполосную с редким движением.

За окном мелькают силуэты вековых буков, их ветви сплетаются над дорогой, словно своды готического собора. Закат рыжими всполохами всё ярче разгорается над горизонтом, оставляя после себя багровые отблески на свинцовых тучах. Забавно, раньше я себе и представить не могла, что подобной красоты пейзажи — это взаправду. В прошлой жизни подобное доводилось видеть лишь в мрачных фильмах, да на флаерах туристических компаний.

Спустя какое-то время машина съезжает на безлюдную узкую дорогу, а пейзаж значительно меняется. Трехэтажные дома старого района сменяются холмистой местностью, длинными шпилями хвойных и высокими заборами, за которыми, как я уверена, кроются вековые архитектурные наследия.

Мне, пожалуй, положено волноваться по поводу того, что я еду чёрт пойми, куда, бог его знает с кем…? Наверное. Но данная функция в моем организме уже давно помечена, как диструктивная, и ей в моей жизни отведено строго пару минут в день, пока никто не видит, как я горстями запихиваю в себя таблетки…

Автомобиль медленно притормаживает и заворачивает к подъездной дорожке, проходящей через широкие ворота причудливого каменного забора с множеством колонн. Немного подаюсь вперед в попытках унять свое любопытство и вскидываю брови от изумления. Огромную территорию на изумрудно-зелёном, будто из диснеевского мультика, лугу занимает неимоверных размеров поместье. Или замок. Это, смотря, как поглядеть.

Чёрт возьми, это не просто дом — целая крепость из тёмного камня, чьи зубчатые башни пронзают полыхающий закатом рыжий свет, словно когти гротескного зверя. Задерживаю дыхание от ледяного восторга, который окутывает обычно во время прочтения хорошей, но мрачной книги, и машинально подаю руку, протянутую мне молчаливым водителем из открытой двери. Не в силах оторвать блуждающий взгляд от строения, шумно сглатываю. Узкие окна-бойницы кажутся пустыми глазницами, следящими за каждым чужим передвижением на участке. Ветви старых дубов, искривлённые временем, тянутся к крыше, будто пытаются задушить здание в своих объятиях.

Неторопливо шагаю за прямой спиной мужчины по усыпанной гравием дорожке, будто любопытная сорока, вертя головой по сторонам. Со стороны, наверное, я выгляжу в данный момент не очень солидно и совсем неподобающе специалисту, но и в настоящие дворцы, извините — подвиньтесь, привозят меня далеко не каждый день…

Короткими урывками глотаю воздух, пытаясь унять странное эмоциональное возбуждение, что медленно расползается по венам. Воздух здесь густой, насыщенный запахом влажной земли и чего-то ещё — едва уловимого, пряного.

Часто моргаю и заставляю себя семенить быстрее, когда понимаю, что значительно отстала от моего сопровождающего, пока с открытым ртом любовалась здешними пейзажами.

Ступени крыльца, покрытые мшистыми пятнами, ведут к массивной двери с коваными узорами из переплетения змей и виноградных лоз, словно застывшая борьба жизни и разложения. В последний раз перед тем, как войти, бросаю взгляд через плечо и застываю на окнах, где переплетаются в танце блики золотых лучей и теней.

Сердце в предвкушении чего-то колотится о рёбра, как пойманная птица. Восторг пьянит: передо мной раскрывается мир, о котором я читала ранее лишь в потрёпанных томах с позолоченными обрезами.

Внутри стоит могильная тишина. Кажется настолько беззвучно, что по-моему я слышу передвижение в воздухе пылинок, танцующих в узких лучах света, проникающего через огромное витражное окно. Цокот моих каблуков эхом отлетает от высокого свода потолка, оповещая каждую живую душу в этом доме о том, что здесь посторонние. Неловко кривлю лицо, изо всех сил стараясь звучать тише, и тут же замираю, услышав за своей спиной не совсем приятный мужской голос:

— Добрый вечер, Линда, — разворачиваюсь на носочках и сталкиваюсь взглядом с хозяином дома, спускающимся с витиеватой лестницы. Солнечные зайчики причудливо скачут по его блестящей лысине, и я не сдерживаю своей улыбки, выдавая её за дружелюбие и радость от встречи.

— Добрый, — сдержанно киваю в ответ, расправляя плечи и приподнимая подбородок.

Альберт, кажется, не думает спускаться до конца. Останавливается посередине и опирается о перила, выставляя напоказ крепкую оголенную грудь, что выглядывает из-под распахнутых полов халата, покрытая редкими седеющими завитками волос.

— Роман проводит вас, — жестом руки указывает в сторону человека, что меня сюда привёз, и тот коротко кивает ему в ответ.

— Хорошо… А мы… Не обсудим? — еле уловимым взмахом бровей обозначаю ситуацию, решая не произносить обо всём вслух.

Во — первых — это не этично, во — вторых, кто его знает, насколько близкие у этого человека отношения с персоналом, и в курсе ли они вообще о том, кем я являюсь.

— Ваш гонорар мы обсудим, если Вам удастся сбежать от этого кретина не раньше, чем хотя бы через двадцать минут, — криво усмехается Альберт, чётко давая понять, что лёгкой эта миссия не будет.

— А по поводу ваших задач, они не изменились: стать другом, уберечь от глупостей. Постарайтесь с этим справиться Линда, — кокетливо подмигивает и скрывается по направлению вверх, оставляя на моей коже неприятный липкий осадок.

— Как его хотя бы зовут? — окликаю мужчину, уже практически скрывшегося из виду.

— Габриэль… Габи.

Молча киваю в пустоту и следую за безмолвным сопровождающим.

Как-то всё слишком вылизано и причёсано для того, чтобы быть правдой…

Сразу после событий, описанных в прологе...

По пути сюда я была на тысячу процентов уверена, что мне придется столкнуться с каким-нибудь сложным и избалованным подростком. В большинстве своём все их проблемы тянутся из детства и связаны с тем, что родители всю жизнь были заняты тем, что гнались за деньгами, затыкая огромные дыры в воспитании и недостатке внимания дорогими безделушками и деньгами.

Но я никак не была готова, что моим подопечным окажется взрослый мужчина, что выглядит, словно какой-нибудь главарь мафии из девчачьего романа, но совсем не как человек, нуждающийся в психологической или, тем более, дружеской помощи… Который к тому же… Убил человека.

Изо всех сил стараюсь сохранять невозмутимое выражение на лице, не выдавая степень ошеломления от его признания.

— Хорошо, — сухо изрекаю и тут же мысленно даю себе затрещину. Ничего хорошего, мать твою, в том, что он убил человека, нет! — Не расскажешь, как так вышло? — делаю несмелую попытку капнуть глубже, наблюдая за тем, как в его чарующих глазах убийцы зарождается неподдельное торжество и радость.

— Тебе, правда, интересно? — спрашивает с абсолютной непосредственностью ребенка, которого попросили показать любимую игрушку.

— Конечно, — мягко улыбаюсь, чувствуя за ребрами участившиеся толчки.

— О, my sweetie (англ. — обращение к девушке: " моя сладкая"), слушай, — в предвкушении округляет глаза и окутывает себя сизым облаком дыма, выпущенным из под приоткрытых, идеальной формы, губ. — Сначала я сломал ему обе руки, — машет ладонью в воздухе, будто упоминает что-то незначительное, скучное и совершенно не стоящее моего внимания. — Он так ругался… Говорил, что я ублюдок, представляешь? — вопрошает с искренней обидой, глядя на меня чистым оскорбленным взором, словно дитя, которое вот-вот заплачет. — Мне это не понравилось, — цокает с досадой, и я отмечаю, что всё, чтобы он не сказал со своим еле уловимым мягким акцентом, из его уст звучит ласково и невинно. Возможно, только поэтому я ещё не держу каблуки в своих руках и не несусь отсюда прочь, сверкая пятками.

— И что ты сделал, Габи? — практически ласково уточняю, сжимая между пальцев холодный металл ручки.

— Закрыл ему рот степлером, — легко отзывается и улыбается так очаровательно, что я не успеваю в полной мере испытать и переварить шок от сказанных им слов.

— Ты получил от этого удовольствие…?

Молодой человек вопросительно хмурится. Вскидывает брови, выгибает левую и рассыпается в раскатистом бархатном низком смехе.

— Ты такая забавная, Honey (англ. — милая, родная), — обнажает белые клыки и трогательные ямочки на щеках. — Нет, член у меня не встал в процессе, если пытаешься вычислить мои маниакальные наклонности, — закусывает уголок нижней губы и пристально щурится, беззастенчиво окидывая меня тягучим взглядом с головы до ног.

— Хорошо, я услышала, — в голову настойчиво лезут картинки несчастного человека с зашитым скрепками ртом, и я невольно передергиваю плечами, пытаясь избавиться от навязчивых ужасных видений. — Что ещё…?

Мой собеседник хмурит изломанные брови с росчерком белесого шрама на правой и методично загибает пальца на руках, явно производя какие-то вычисления в уме.

— Дальше я взял паяльник… Да, точно, так и было, — деловито кивает, устремляя на меня открытый, полный радушия, взгляд.

— Ты делал ему больно…?

— Я делал ему красиво! — расстроенно возражает Габи.

— Что ты имеешь ввиду? — исподлобья стараюсь держать его в фокусе своего взгляда, делая короткие пометки в блокноте.

— Я написал на его груди ожогами имя «Мария», — одухотворенно улыбается, словно рассказывает о своем величайшем творении.

— Это имя твоей возлюбленной? — делаю логичное предположение, наблюдая за тем, как мужчина снисходительно фыркает.

— Нет, Lovey (англ. — дорогая), — игриво склоняет голову вбок, бросая хлесткий взор на ручку в моих руках, которая будто начинает леденеть, обжигая пальцы.

— Это… Девушка, которая тебе нравится? — аккуратно уточняю и замираю, словно напуганная зверушка перед хищником, когда молодой человек достает зажигалку и начинает лениво играть пламенем.

— Несомненно, она мне очень нравилась, — Габи поджимает губы и хмурит брови, наблюдая за мной через пляшущее пламя. А от меня не ускользает тот факт, что упомянута эта девушка только что была в прошедшем времени.

Рыжий огонёк овладевает всем моим вниманием, и я уже ощущаю на пояснице мерзкие липкие касания страха, что так не во время решил о себе напомнить. Если я сейчас достану при нём из сумочки таблетки — с этим делом и гонораром можно будет попрощаться.

— А что ты там всё пишешь? — с любопытством интересуется Габи, отрываясь от спинки дивана и слегка подаваясь вперед, играя длинными пальцами над танцующим пламенем. — Разве друзья так себя ведут? Ты же пришла дружить, не так ли…?

Осторожно закрываю блокнот, кое-как вынуждая себя оторвать внимание от зажигалки в мужских руках. Шею опоясывает невидимое кольцо, оно начинает давить сильнее, затрудняя доступ кислорода к дыхательным путям. Машинально провожу ладонью по горлу, смахивая с себя неконтролируемое наваждение.

За окном, словно на холсте забытого мастера, медленно разворачивается мрачная симфония заката. Небо над Румынией тяжёлое, густое, пропитанное предчувствием, оно начинает гаснуть, теряя последние отблески багрового пламени заката. Солнце, прежде рьяно пробивавшееся сквозь пелену низких туч, теперь тонет за чёрными силуэтами старых деревьев, будто погружается в вязкую тьму.

— Пытаешься собрать мой анамнез? — коротко вздрагиваю, проглатывая рвущийся наружу писк, когда по каменным стенам эхом пролетает глухой хлопок чужих ладоней.

Помещение погружается в пелену мягкого света, исходящего от причудливого торшера в углу. Зажигалка в руках мужчины уже исчезла, и мне, наконец, удается нормально вздохнуть. Несмотря на внутренний эмоциональный раздрай, внешне я остаюсь холодна и невозмутима. По крайней мере, мне хочется так думать.

— Нет, — пытаюсь, как можно равнодушнее, возразить.

— Я абсолютно здоров, Honey, — беспардонно обрывает меня, растягивая губы в широкой обезоруживающей улыбке, от которой веет опасностью. — По крайней мере, так говорят все эти чуваки в белых халатах, которые ежемесячно ставят надо мной свои дебильные опыты, — низко хохочет бархатным голосом, от которого по телу прокатываются волнообразные вибрации.

— Тебя так часто проверяют? Зачем? — интересуюсь абсолютно искренне, испытывая мимолетное сочувствие к этому мужчине.

— Мой отец надеется, что ответ врачей однажды изменится и диагноз окажется положительным.

— Но зачем…?

— Что мы всё обо мне, да обо мне, подружка! — спохватывается Габи, пружинящим жестом подскакивая на длинные крепкие ноги. Полы его шелковой изумрудной пижамной рубашки развеваются, пока он в несколько спешных шагов преодолевает расстояние между нами и мягко падает на подлокотник кресла, в котором я сижу.

— У меня всё отлично, — мило улыбаюсь в ответ, стараясь поддерживать диалог и эту игру, в которую ему внезапно захотелось сыграть.

В нос ударяет землисто — табачный аромат его парфюма, полностью олицетворяющий своего хозяина. Обманчиво приятный и пленительный с одной стороны, но невероятно удушливый, туманящий разум, способный отравить.

Невидимые клешни с новой силой сжимают моё горло, и я незаметно закусываю изнутри щеку, пытаясь сохранить невозмутимость на лице.

— Тогда дыши, Линда, — неожиданный властный шепот на ухо выбивает из колеи и имеет ровно обратный эффект.

Испуганно цепляюсь ногтями в кожу подлокотника, осознавая, что не в состоянии глотнуть кислород. К черту эту работу. К чёрту эти деньги. Что я, мать твою, за психолог, которому самому нужен психолог? Я просто хочу жить. Дрожащей рукой тянусь в сторону сумочки, но горячие пальцы обжигают запястье.

— Тебе не нужны таблетки, — мягко убеждает, опаляя ушную раковину прерывистым дыханием с пряно-сладковатым ароматом аниса, будто мужчина недавно пил текилу. Но ведь в его руках был молочный коктейль…? Господи, зачем я об этом думаю?

— Ах! — легкие безжалостно рвёт, и мне удается сделать болезненный вздох.

— Молодец, хорошая девочка, — хвалебным жестом гладит свободной рукой по волосам, но невидимая когтистая лапа с новой силой пережимает глотку.

Инстинктивно дергаюсь в сторону, глубоко внутри осознавая, что Габи является спусковым крючком нового приступа. Но он не дает мне этого сделать.

— Тише — тише, — ласково успокаивает, будто не замечая моих отчаянных попыток выбраться, и кладет свою горячую большую ладонь на мое горло, прямо поверх невидимой лапы.

Сердце истошно гремит за рёбрами, разгоняя по венам колючий, лишающий разума страх. Он хочет меня придушить.

— Дыши, Линда, — сухим шепотом приказывает мне на ухо, и, кажется, что этот звук достигает самых недр моего сознания.

В районе груди что-то болезненно взрывается от недостатка кислорода.

— Я сказал, дыши, — в голосе мужчины появляются угрожающие нотки.

Грубые подушечки пальцев давят на шею, возможно, оставляя синяки, но тут же смягчаются, практически ласково поглаживая кожу.

— Дыши, — скользит ладонью по горлу вверх-вниз, будто избавляя от фантомных когтистых клешней.

Обжигающие суховатые губы невесомо касаются ушной раковины, и я крупно вздрагиваю, подавившись глотком кислорода, что легко проскальзывает в мои легкие.

— Умничка, sweetie! — покровительственно чмокает меня в висок, размыкает ладонь на моём горле и, как ни в чем не бывало, возвращается на свое место.

Оторопело наблюдаю за тем, как молодой человек расслабленно падает на диван, раскинув руки в стороны по спинке, пока я урывками глотаю воздух, и широко-широко улыбается, обнажая белые клыки и ямочки на щеках.

— Я повторю свой вопрос, док, как у тебя дела…?

Что это вообще только что было…? Сине-зеленые глаза напротив будто сияют ядовитыми отблесками в свете тусклого торшера, и я всё ещё ощущаю на своей коже фантомные касания чужих пальцев. Мужчина уже далеко, но я до сих пор чувствую его горячие подушечки, сжимающие моё горло.

— Я в порядке, — безбожно вру, с усилием воли натянув на себя жалкое подобие улыбки. — Спасибо, — выдаю дежурную любезность, но Габриэль, кажется, расценивает эту формальность как-то по-своему.

— Обращайся, — задумчиво прикусывает кончик пальца белым клыком, совершенно беззастенчиво изучая меня своим дикарским взглядом.

Абсолютно очевидно, что человек, сидящий напротив меня, не в себе. Не знаю, что за врачи проводили обследования, но даже мне ясно, как белый день — с его «кукушкой» что-то не так. Не ведут так себя нормальные социализированные люди. Можно было списать его нестандартное поведение на то, что он обыкновенный мажор и просто зажрался своей вседозволенностью, но этот нечеловеческий блеск в глазах…

Меня заметно передергивает, но я маскирую этот нервный жест за тем, что суматошно начинаю поправлять расстегнутый ворот полупрозрачной блузы.

— Нет, милая Линда, так дело не пойдёт, — сокрушенно цокает и с досадой поджимает губы.

И, если быть откровенной, я уже морально готова к тому, что он скажет мне убираться прочь. А если совсем честно — то я безмерна этому рада. Но, вместо этого, молодой человек протягивает загорелую руку и манит меня указательным пальцем к себе.

— Камон, sweetie, — нетерпеливо закатывает глаза и тяжело вздыхает. Грудная клетка парня высоко вздымается, натягивая тугие канаты мышц. — Или ты хочешь сказать, что я не зря столько времени ни с кем не дружил? Все друзья такие занудные? — брезгливо морщится и, странно, но это вызывает у меня на лице подобие настоящей улыбки.

— Друзья бывают разные, Габриэль, — неопределенно пожимаю плечами, не спеша выполнять его просьбу. — Это, как с женой, знаешь… И в горе, и в радости. И в богатстве, и в бедности. Ты не в праве отказаться от своего друга, даже если видишь в нём недостатки… Это называется предательством.

— Так, иди ко мне. Расскажи, какие у тебя есть недостатки, — игриво склоняет голову вбок, а я с ужасом понимаю, что меня охватывает странное предвкушение, которое щекочет своими крыльями затылок, рассыпая по покрову тела странные импульсы.

— Я могу рассказать о них отсюда, — продолжаю стоять на своем, стойко выдерживая контакт с его испепеляющим взором. — Глядя тебе в глаза. Друг напротив друга, разве так не комфортнее?

— Ну, ты бы ещё из соседнего села позвонила и провела сеанс по телефону, — фыркает, вздергивая изогнутую бровь со шрамом. — Не вижу разницы. А я хочу чувствовать человека, — чуть капризно надувает губы, и я улавливаю в, на секунду потухшем взгляде, долю потерянности.

И в силу профессии меня сложно назвать человеком эмпатичным. Если чрезмерно проникаться проблемой каждого, можно легко сойти с ума. Обычно я стараюсь не нырять глубоко, гляжу внутрь с гладкой поверхности, но тут меня охватил кратковременный порыв и желание утонуть…

И именно в это мгновение я уже точно знаю, что сильно об этом пожалею. Он — убийца. Человек с расстройством психики. У таких нельзя идти на поводу, им нельзя верить. Но ноги противятся сигналам мозга, и покорно сдаются, ведя меня к тому, кто глядит на меня исподлобья хищно и жадно, словно лев, легко обхитривший не самую умную косулю.

— Вот, я здесь, — мягко комментирую, аккуратно усевшись полубоком на край дорогого кожаного дивана рядом.

— Отлично, — широко скалится, и эту улыбку спокойно можно было бы назвать кровожадной, если бы не эти очаровательные ямочки на щеках.

Быть может, я просто слишком к нему предвзята из-за того, что Габи убил человека… Да, мать твою, он убил человека! Этому нет оправдания.

— Расскажи мне о себе, — воодушевленно выдыхает, сцепив руки в замок на колене и приготовившись слушать, словно заправский психолог из нас двоих именно он.

— Меня зовут Линда Новак, — начинаю с банальных фраз, пытаясь просчитать в уме, на что он рассчитывает и что хочет извлечь из нашего диалога. — Мне тридцать два года. Родилась и выросла в России, в городе Калининграде… Ты слышал о таком? — решаю вовлечь его в беседу и замечаю в искрящихся глазах напротив лукавые смешинки.

— Кёнигсберг — то ли вопрошает, то ли констатирует, растягивая чувственные губы в кривоватой ухмылке.

— Да, именно, — охотно соглашаюсь, чуть задерживаясь взглядом на широкой выразительной мужской ключице с алеющим пятном, чем-то похожим на синяк. — Ты хорошо знаешь историю, Габи?

— Не отвлекайся, bunny (англ. — лаковое прозвище — "зайка"), — воркует с мягким акцентом, подпирая длинным указательным пальцем висок. — Я тоже родился в России.

От чего-то этот факт приводит меня в легкий трепетный восторг. Будто случайно встретила соседа, будучи на другом конце планеты.

— Несколько лет назад случайно узнала, что здесь, в Румынии у меня есть родственники… Переехала. Живу в небольшом дуплексе в старом доме, доставшемся мне от тётушки. Работаю психологом, — легкомысленно пожимаю плечами, наблюдая за тем, как мужчина напротив задумчиво кусает нижнюю губу, пряча за этим насмешливую улыбку.

— Это всё? — по-детски распахивает большие глаза в обрамлении пушистых тёмно — кофейных ресниц. — А те лет двадцать пять, что вылетели из твоего рассказа, ты чем занималась? В пещере у дракона спала?

Знал бы ты, насколько чертовски близок к истине…

— Нет, — сдержанно смеюсь, пока Габи усаживается поудобнее, случайно задев коленом моё бедро.

Странная реакция моего тела пугает. Кожа в месте касания будто бы покрывается тонкой корочкой льда, вены покрываются инеем. Вместе с этим в районе груди, напротив, будто бы кто-то чиркает спичкой, опаляя изнутри тягучим теплом. Мне нужно, как можно быстрее, покончить с этим, выйти из особняка и выпить таблетки… Иначе, моей карьере конец…

— Ничего особенного, знаешь… Школа, институт, много работы… Неудачные отношения, — зачем-то ляпаю в конце, и взгляд напротив становится хищным, будто у дикого зверя, почуявшего кровь. — Как-то так…

— Оке-е-е-й, милая, давай попробую я…? — кокетливо цокает языком и со взором, полным предвкушения и восторга, подается вперед, ближе ко мне. — Значит, смотри, что я думаю…

Я сижу за круглым чугунным столиком на открытой веранде кафе — в том самом месте, где тень от полосатого навеса встречается с полуденным солнцем. Воздух пропитан запахом свежесваренного кофе и чуть подгорелой карамели. Где-то вдали монотонно гудят автомобили, но здесь, за ажурной оградой, время будто замедляется, растягиваясь, как тягучая патока.

Стол чуть шершавый на ощупь — старый, но ухоженный, с потёртостями, которые рассказывают немые истории о десятках рук, касавшихся его поверхности. Беру в руку чашку из тонкого фарфора, уже наполовину опустевшую, и задумчиво делаю маленький глоток: горький, с легкой кислинкой, как и должно быть…

Прикрываю глаза и медленно вздыхаю.

«— Смотри, Линда, — Габи воодушевленно хлопает в ладоши и кладет подбородок на замок из рук. — Ты слишком сдержана, не проявляешь эмоции, в твоих глазах грусть и настороженность. И я мог бы предположить, что это издержки профессии, либо опасение — недоверие по отношению ко мне, — усмехаюсь с неприкрытым скептицизмом и сама не замечаю, как отгораживаюсь от мужчины, скрещивая руки на груди. — Но, нет, — равнодушно продолжает, не отпуская меня с прицела чуть прищуренных сине — зеленых глаз. — Я думаю, что этой броней ты обрастала с детства… Предположим, обделена вниманием родителей? Или, вовсе росла без них…?»

Распахиваю веки и окидываю взглядом полупустую веранду. Слева от меня пара пенсионеров неспешно обсуждает что-то, их голоса сливаются в приглушённый гул. Справа — одинокий мужчина в сером пальто, уткнувшийся в газету. Он периодически поправляет очки, и в этом жесте столько механической точности, что становится не по себе. Впрочем, не по себе мне уже стало вчера, прямо во время общения с моим новым подопечным…

«— Твои выводы необоснованные в полной мере, — парирую ледяным ровным тоном, несмотря на то, что в районе желудка уже зародилась неприятная тревожная дрожь

— Отправилась учиться именно по этой профессии ты не для того, чтобы помогать людям, или потому, что испытываешь к психологии особую страсть… Могу предположить, ты это сделала для того, чтобы лучше разбираться именно в себе, — надменно продолжает, напрочь игнорируя мои реплики. — А потом, как уже несложно догадаться, тебе на пути попался какой-то не самый приятный тип, от которого ты сбежала в чужую страну, — лениво заканчивает, поджав губы, и чуть ли не зевает от скуки, всем своим видом демонстрируя, что видит меня, будто открытую книгу.

— Это довольно поверхностный анализ, — отбиваюсь, как можно спокойнее, но Габи словно меня не слышит, и это невыносимо бесит. Хочется его заткнуть. Мы здесь не для того, чтобы копаться во мне! Чьей-то проблемной заднице нужна помощь, и эта задница точно не моя.

— А и последнее, — машет рукой, словно забыл упомянуть какой-то незначительный пустяк. — Ты не выносишь прикосновений к своей шее и боишься огня…»

Отвлекаюсь на внезапного гостя — маленькую птичку, опустившуюся на спинку пустующего кресла напротив. Она забавно изгибает шею, словно получше пытается меня разглядеть со всех сторон, и резво улетает прочь. Улица за оградой живёт своей жизнью. Проходят люди — кто-то торопится, кто-то лениво разглядывает витрины. Тени от зданий ложатся на асфальт резкими, почти графическими линиями. Солнечный свет слишком яркий, но в нём есть что-то обманчивое, будто за этой ослепительной картинкой прячется другая реальность… более тёмная, более плотная.

«— Что-то мы с тобой засиделись, моя лапочка! — резко поменявшись в настроении, спохватывается Габи. Пружинистым движением он поднимается на длинные ноги оставляя меня сидеть на диване и глупо хлопать глазами, глядя на его внушительную фигуру в уязвимом положении снизу — вверх. — Мне понравилось с тобой дружить, — хитро щурится, растягивая красивые чувственные губы в широкой улыбке, от которой по позвоночнику от чего-то пробегает липкий страх. — Приходи послезавтра… Я тебе тоже кое-что расскажу».

Раздраженно вздыхаю, снова поглядывая на часы. Ветер шевелит край моей юбки, приносит с собой запах дождя, хотя небо безоблачно. Я невольно сжимаю пальцами край чашки. В этом кафе слишком много глаз, слишком много случайных взглядов, которые, кажется, задерживаются на мне чуть дольше, чем нужно… Брось, Линда. Никому ты не нужна. И не смей хвататься за таблетки!

— Привет, моя дорогая, — в кресло напротив, словно смертоносный огненный ураган, влетает Елена, взмахивая своей пружинистой рыжей копной. — Прости, я там, — неопределенно машет рукой, пытаясь отдышаться, и хватает мою чашку с кофе, делая щедрый глоток. — Фи, какая гадость, — недовольно морщится и устало откидывается на спинку. — Проблемы с клиентом, — девушку рефлекторно передергивает, а я, кажется, понимаю, кого именно Лена имеет ввиду.

— Ты о Габриэле?

— Да! — горячо отвечает, ударяя ладошками по столу. С блюдечка со звоном падает маленькая серебряная ложка. — Ты с ним уже встречалась? Я и забыла совсем, что отправила его папашу к тебе, думала, ты сразу откажешься, если честно…

— Лена, я его боюсь.

— Неудивительно, — нервно хихикает подружка, жестом подзывая к себе официанта. — Я тоже первое время шарахалась. Да, и сейчас, — незаметно ёжится, испуская тяжелый вздох. — Он просто неуправляемый. Я уже подумываю отказаться от этого дела, держат только баснословные деньги папаши. Но они не помогут моей провалившейся карьере, потому что этот говнюк делает всё, чтобы это поскорее случилось…

— Что там происходит? — беру в руку пустую чашку и с сожалением вздыхаю, поставив обратно на блюдечко. — Ещё одну, пожалуйста, — вежливо прошу подошедшего юношу, пока тот принимает у Елены заказ.

— Вообще, какая-то мутная ерунда, — слегка понижает голос, стоит улыбчивому официанту покинуть наш стол. — Этого Габриэля обвиняют в убийстве одного мужика. Он работал в штате их личных охранников порядка десяти лет, — вытягиваюсь словно струна. Вдоль позвоночника расползается липкое неприятное ощущения. Но не от слов подруги. Под кожей словно начинают шевелиться пауки от того, что я убеждена, будто на меня кто-то смотрит. Машинально верчу головой, скользя взором от влюбленной парочки за соседним столом до припаркованных внизу машин. В них пусто. — Вообще, я так понимаю, что это дело легко бы замяли и никто никогда не узнал об этом, если бы не сердобольный начальник охраны, нашедший труп своего коллеги прямо в подвале хозяйского особняка, — вот теперь передёргивает ещё и от этого. Трудно представить, что мужчина с очаровательными ямочками и двумя драгоценными камнями глаз является хладнокровным убийцей и психом. Но, так оно и есть. — Он начал звонить Альберту, но не смог дозвониться, у того как раз был перелет, — девушка на мгновение замолкает, позволяя вернувшемуся юноше оставить перед ней латте и чизкейк. — Спасибо, — очаровательно улыбается Елена и провожает взглядом официанта. — Ну, и не придумал ничего лучше, чем позвонить в полицию. Он ведь никак не думал, что зверское убийство совершил никто иной, как неадекватный сыночек семейства, — холодно усмехается и поддевает пушистую пенку с напитка маленькой чайной ложкой.

Голова начинает гудеть. Будто стая пчел бьется о стенки черепной коробки. Я сидела в одном помещении с чёртовым поехавшим уродом. А если бы он прибил и меня…? Наверняка, в этот раз точно бы никто не узнал.

— И что…? Нашли доказательства?

— Пф, а надо? — фыркает подруга, в каждом её жесте сквозит раздражение. Габриэль явно помотал ей нервы. Обычно Елена очень спокойна и рассудительна, профессия обязывает. Но этот человек мастерски умеет выводить из себя самых стойких. — Этот чудик сам встретил стражей порядка с распростертыми объятиями. Проводил в подвал и показал, каким именно паяльничком он выжег бедолаге глазки, а каким ножиком проткнул печень.

К горлу подступает тошнотворный ком. Для того, чтоб такое совершить, нужно быть настоящим зверем. Боже, во что я вляпалась…?

— Теперь папашенька отчаянно пытается доказать суду и окружающим, что сын невменяем. Даже притащил справки от врачей с диагнозом…

— И что в них? — настороженно интересуюсь, не понимая, какой ответ хочу услышать больше. Тот, где Габи реально болен, или всё-таки здоров. Что из этого страшнее…?

— В них написано, что он страдает психическим расстройством и что-то там с шизофренией, — незначительно отмахивается, задумчиво глядя вдаль своими ореховыми глазами. — Купленные, разумеется. Суд просто так не проведешь, они решили назначить свою независимую экспертизу. На которой все врачи в один голос утверждают, что Габриэль совершенно в себе. В здравом уме и трезвой памяти.

Вот, теперь понимаю, что в глубине души надеялась на первый вариант. Тогда нечеловеческой жестокости было бы хоть какое-то объяснение.

— Он что-то сказал? Почему он это сделал?

— Грохнул охранника? — равнодушно уточняет Лена. — Нет, конечно. Он вообще ни с кем не говорит. Зато на заседаниях исполняет такое, что… — девушка надувает щеки и устало вздыхает. — Только за это его можно упечь… Линда, я ни в коем случае не настаиваю, — подруга решительно поднимает на меня глаза, в которых читается немая мольба. — Но, если сможешь, помоги мне. Сделай так, чтобы на следующем заседании он просто заткнулся. Хотя бы просто, мать твою, для начала замолчал! — злится подруга, сжимая чашку в руке до побелевших костяшек. — Мы уже как только не пробовали…

— А как пробовали? — цепляюсь за эту фразу и хмурю брови, путаясь в ворохе эмоций и ощущений от вышесказанного.

— И по-хорошему, и по-плохому…

Неожиданная вспышка понимания пронзает тонкой иглой затворки сознания.

— Его били? — сухо интересуюсь, вспоминая алеющий кровоподтек на выразительной и широкой мужской ключице.

Габриэль далеко не похож на того, кто даст себя в обиду. Он отлично сложен, высок, у него крепкие точеные мышцы, и просто так его ударить будет сложно. Значит, делали это намерено и, очевидно, толпой.

— Да, знаешь ли, коллеги того мертвого мужика его теперь не жалуют, — безразлично поясняет Елена. — Они очень недовольны, что Альберт пытается это дело замять, но были крайне рады помять его сынка, когда получили от папаши добро… Даже несмотря на то, что это типа во благо Габи. Вот такой вот замкнутый круг. Я же говорю, чокнутая семейка…

Желудок скручивает от неприятных ощущений. Странная смесь тревоги, волнения, и чего-то похожего на сочувствие… К кому? К чокнутому монстру?

— А ещё, — уже фоном звучит доверительный шепот Елены, на который я плохо реагирую. Мой мозг и так перегружен. — Я тут случайно узнала, но это чисто между нами, что пару месяцев назад пропала его мать… Альберт говорит, что укатила с молодым любовником на Бали, но чем-то это всё попахивает…

Я шагаю по узким улочкам Брашова, едва замечая, как старинные дома с черепичными крышами постепенно тонут в сумраке. Вечер опускается неторопливо, словно боясь нарушить хрупкую тишину, которая окутывает город. Воздух пропитан запахом влажной земли и далёкого дыма из печных труб — привычный, почти родной аромат, который сегодня почему-то давит на грудь.

— Знаешь, я тут подумала, — беззаботно щебечет рядом Лена, размахивая сумочкой, — а не съездить ли нам на выходных в Сигишоару? Говорят, там сейчас фестиваль средневековой кухни. Представляешь, пироги с мясом, запечённые в дровяной печи, и глинтвейн с пряностями…

Я машинально киваю, особо не вслушиваясь в её слова. Они проплывают словно мимо, как облака на вечернем небе — красивые, далёкие, не имеющие ко мне никакого отношения. В голове крутятся одни и те же мысли, словно застрявшая пластинка: «Что мне со всем этим делать? Что, если всё это лишь плод моего воображения…?»

Елена, не замечая моего молчания, продолжает рассказывать о каком-то новом кафе, где подают идеальный капучино. Её голос звучит где-то на периферии сознания, словно фоновая музыка в пустом зале. Я же ловлю себя на том, что то и дело оглядываюсь через плечо. Тени становятся длиннее, а в каждом тёмном проходе мерещится чужое движение.

Машинально тянусь рукой в карман жакета, нащупывая ледяными пальцами блистер…

Мы сворачиваем на нашу улицу. Ту самую, где дома стоят так близко друг к другу, что кажется, будто они шепчутся между собой, переговариваясь. Фонари ещё не зажглись, и только редкие окна светятся тёплым жёлтым светом, словно глаза сонных великанов.

— Ну вот, опять лампочки на крыльце не работают, — вздыхает подруга, споткнувшись о неровность тротуара. — Надо бы пожаловаться в управу…

Я ничего ей не отвечаю. Мне хочется поскорее оказаться дома.

Заходим в полутемный подъезд, пахнущий сыростью, и мелкие паучки снова начинают мерзко теребить маленькими лапками моё нутро.

— Знаешь, отработаю это дело и свалю в отпуск, — воодушевленно мечтает соседка за моей спиной.

Снова молчу в ответ. Взгляд мой прикован к ступенькам, ведущим на мою лестничную клетку. Там, у самой двери, в мягком свете единственной работающей лампы, отчётливо виднеются песчаные следы. Свежие. Чёткие. Не мои, конечно.

Сердце пропускает удар. Замираю, не дыша, чувствуя, как холод поднимается по позвоночнику. Кто-то был здесь. Кто-то ждал. Или… искал?

— Лен, — голос мой звучит хрипло, будто я долго молчала. — Ты видишь это?

Девушка оборачивается по пути на свой этаж, прищурившись:

— Что именно?

— Следы. У двери.

Елена подходит ближе, сощурившись в темноте, и снисходительно цокает:

— Ну, и что? Мало ли, кто тут шляется. У нас даже домофона нет. К тому же, напротив тебя живёт этот, — брезгливо морщится, тыча пальчиком в соседнюю дверь. — Неформал.

— Ну, да, — потерянно отвечаю, доставая из сумочки связку ключей.

Я стала слишком мнительной. Так невозможно жить, мне срочно нужно пересмотреть перечень своих лекарств…

— Ну, хочешь с тобой зайду?

Я отрицательно качаю головой. Нет. Это было бы уже за гранью. А я не сумасшедшая.

Глубоко вдохнув, я поворачиваю ключ в замке. Дверь скрипит тихо, открывая тёмный проём. Внутри тоже тихо. Слишком тихо.

— Спокойной ночи, Лен.

Закапывая внутри себя всякие предубеждения и мрачные мысли, прохожу глубже и во всей квартире включаю свет. Хватит! Дура, Линда, дура!

Ломаю внутри себя колючие стены страха, включаю маленький телевизор фоном и отправляюсь в душ. Там, стоя под теплыми струями воды, мне уже по привычке кажется, что старые половицы на втором этаже квартиры жалобно стонут. Криво и болезненно усмехаюсь, ощущая, как от злости на себя начинают подрагивать пальцы. Это просто игра воображения. Я не маленькая девочка, я не могу бояться монстров в темноте и бабайку под кроватью. Это уже давно пора пережить!

Выхожу из ванной с высокими бортами и, не находя в себе силы вытереться, подхожу к зеркалу. Протираю ладонью запотевшее стекло и с жалостью гляжу на серое потухшее отражение. Снова этот мерзкий скрип! Он уже, кажется, не в моей квартире, он поселился в моей голове!

Подхватываю с пола жакет и остервенело выщелкиваю пару таблеток из пачки. Иначе, просто не смогу уснуть. Включаю воду в раковине, наклоняюсь ниже и жадно делаю несколько глотков. Дыхание сбитое и рваное, словно у загнанной лошади. Вдох — выдох… Вдох… Воздух застревает посреди горла, опоясывая его тугим жгучим кольцом. Выдох… Выдох…

Слух раздражает какое-то тихое жужжание. Перевожу неясный взгляд на бортик раковины и фокусирую его на светящемся дисплее телефона:

«+7**********: Ты там не забываешь дышать, моя драгоценная? Как я тебя учил…?».

Приступ моментально проходит. Теперь я дышу часто, выталкиваю воздух щедрыми толчками и качаю мощным насосом обратно. Мысль о том, что мне на телефон пишет чокнутый убийца как-то отодвигает на второй план все остальные проблемы, и даже магический скрип половиц, который то ли наяву, то ли исключительно в моей голове, внезапно стихает.

Смотрю в экран, десятый раз перечитывая сообщение, и в потерянных чувствах выхожу из ванной комнаты. Не выпуская телефон из рук, стягиваю с себя полотенце и облачаюсь в безразмерную хлопковую футболку. Первый порыв — выбросить телефон в окно, отступает назад, уступая место толике здравого смысла:

«Ты — врач, Линда. Возьми себя в руки. Он — часть твоей работы. Тем более, я обещала Елене…».

С ногами забираюсь на диван перед телевизором и укрываюсь толстым пледом. С недавних пор я сплю исключительно внизу, игнорируя наличие спальни. Если быть точной — примерно месяцев шесть, с тех пор, как тетушка отправилась в мир иной, и в квартире появился её призрак, который до смерти меня пугает, то еле слышными шагами, то вещами, что я порой нахожу не на своих местах.

— Я тебя не боюсь, хватит издеваться! — бурчу в пустоту квартиры, надеясь, что приведение расстроится и перестанет меня донимать.

Нет, мне точно нужен психолог.

«Откуда у тебя мой номер…?» — решительно набираю сообщение, не имея никаких сомнений по поводу того, кто это написал.

На дисплее высвечивается две синие галочки. Шумно сглатываю слюну, наблюдая за тем, как по экрану бегает карандашик, пока собеседник набирает ответ.

«Я думал, это нормально, когда у друзей есть номера друг друга», — гляжу на огорченный смайлик в конце и зачем-то представляю Габриэля с таким же потерянным выражением лица и большими печальными глазами, цвета глубокого летнего озера. — «Или ты уже передумала со мной дружить…?» — прилетает следом сообщение, что ставит меня на распутье.

Вот, сейчас. Я же могу ответить, что отказываюсь. Что больше не буду проводить с ним сеансы, и мне даже не нужна оплата за предыдущий. Ведь на нём, по факту, пациент обо мне узнал больше, чем изучила его я. Но я пропускаю момент, когда пальцы самовольно начинают скакать по клавиатуре, набирая ответ, о котором я даже не думала:

«Не передумала, Габриэль».

В пятый раз перечитываю короткое сообщение, прокручивая в голове одну лишь мысль: какого хрена?!

«Здорово!», — невинно восторгается в ответ, заставляя меня невольно фыркнуть. — «Как прошёл твой день, дорогая?».

Эти милые фривольности — такие, как его ласковые прозвища, заставляют меня чувствовать себя неловко. В подсознание снова врезаются картинки того, как этот человек хладнокровно убил охранника, при этом вдоволь над ним поиздевавшись. Я общаюсь с монстром.

Тело рефлекторно передергивает крупной дрожью. Несколько раз прокручиваю в голове ответ, чтобы он выглядел непринужденно и формально.

«Всё хорошо, утром и днем была на работе. Вечером встретилась с подругой в кафе. Сейчас собираюсь спать», — резко вздрагиваю от звука ударившей в окно ветки и машинально хватаюсь за грудь.

Твою мать, господи, дай мне сил не сойти с ума…

«У тебя есть другие подопытные — друзья, вроде меня? Я начинаю ревновать, сладкая».

Его невинные обращения становятся всё откровеннее, но моё внимание цепляет другое. Почему он ассоциирует себя с подопытным…? Пытаюсь написать ему, что это не так, но Габи оказывается быстрее.

«Подружка — это та рыжая адвокат? Она мне не нравится».

Казалось бы, обычная, ничего не значащая, фраза, но звучащая от лица убийцы — она выглядит страшно. Что он делает с людьми, которые ему не нравятся, мы уже знаем. И я не хотела бы, чтобы в списке его «неприятных людей» оказалась Елена.

«Почему, Габриэль?», — даже не замечаю, как начинаю нервно кусать губы. Осознаю сей факт, только когда ощущаю во рту характерный металлический привкус.

«Она глупая», — легко отвечает, а я впервые не нахожусь с ответом.

«Она не глупая, Габи. Наверное, просто вы слишком разные, но она тоже пытается тебе помочь», — набираю, чуть помедлив.

«А кто сказал, что я хочу помощи?» — ухмыляющийся смайлик в конце выглядит красноречивей любых слов.

Он точно не больной. Этот человек прекрасно отдает себе отчет во всех действиях. Он умен. Расчетлив. Хитёр. И, да, это определенно страшнее, нежели он бы являлся умалишенным.

«Тогда зачем тебе я…?», — задаю вполне логичный вопрос, но не получаю на него ответа.

«А ты что, даже не спросишь, как провел свой день я?».

«Конечно, спрошу. Как раз собиралась. Как ты? Чем занимался?» — всё это больше похоже на какой-то сюр.

Мы оба понимаем, что этот разговор не несет в себе той смысловой нагрузки, которую должен. Но если мой собеседник чётко осознает свою цель, то я ощущаю себя глупой жертвой, идущей у него на поводу.

«Спасибо, что спросила. Я проснулся, сходил в душ, позавтракал дубовыми оладьями. Ты знаешь, какие отвратительные оладья печет наша домработница? Просто мрак. Она вообще ужасно готовит, я подозреваю, что своё место в нашем доме она сохраняет только благодаря тому, что с членом отца справляется куда лучше, чем с едой… Потом поплавал в бассейне», — легко продолжает, как ни в чем не бывало, а у меня от предыдущего откровения глаза лезут на лоб. Что за чертовщина у них там творится? — «Потом позанимался в зале. Решил приготовить себе сам обед, пересоленный бульон Миссис Рэй жрать было уже невозможно. Потом мне стало грустно. Выпил немного текилы. Почитал книгу», — почему и зачем я думаю о том, что этот человек, видимо, ужасно одинок? — «Потом был воспитательный процесс от этих псин, прислуживающих моему отцу», — сердце пропускает удар, а губы невольно кривятся. Значит, я была права. Они его периодически избивают? — «Не знаешь, зачем они все меня пытаются дрессировать? Животные пытаются приручить человека, забавно», — рассуждает сам с собой, и я терпеливо жду, пока Габриэль выговорится. — «Мне так скучно… Смертельно скучно. Ты ведь приедешь ко мне завтра…?».

Пробуждение выходит не самым приятным.

Руки чудовищно затекли от того, как крепко сжимают одеяло. В голове нещадно звенит, я так и уснула, не выключив телевизор, теперь по черепной коробке с грохотом катаются звуки скрипки, что доносятся из динамика телека.

Перед тяжелыми веками мелькают обрывки сна. Этот чудовищный монстр из шкафа преследует меня по ночам уже несколько десятков лет. Раньше это случалось с периодичностью раз в месяц, но в последнее время намного чаще.

Стягиваю своё ватное тело с дивана и упираюсь взглядом в алый ажурный лифчик, небрежно валяющийся на полу. Судорожно пытаюсь напрячь киселеобразный мозг. Я ведь вчера была в другом…? И вообще, раздевалась в ванной.

Как тут не поверишь в призрака…? И зачем духу моей тетушки понадобилось моё нижнее белье? Там по параметрам даже на голову не налезет, как ни старайся…

Ежедневная рутина избавляет от всякого дерьма в моей голове. Я, как могу, растягиваю время, но этот момент настаёт неизбежно. Беру в руки телефон и печатаю короткое сообщение отцу Габи:

«Доброе утро. Габриэль хочет меня видеть. Мы можем сегодня организовать нашу встречу?».

Собираю волосы в небрежный пучок, наношу тушь на глаза и от чего-то решаю сегодня пренебречь своим деловым стилем, облачаясь в нежно — голубой сарафан. Деликатный мягкий цвет будто придает жизни моему серому осунувшемуся лицу и унылым глазам. Подхожу к окну и смахиваю с подоконника целую кучку песка, даже не придавая особого значения тому, откуда она здесь взялась. Окна квартиры выходят на дорогу, и открыть стекла летом практически не предоставляется возможным. Вечная вонь выхлопных газов и горы пыли вынуждают спасаться исключительно кондиционером.

За стеклом обманчиво-ласковый сентябрьский день. Солнце заливает узкую улочку золотистым светом, играет бликами на черепичных крышах, щекочет листья платанов. Всё такое яркое, живое, будто нарисованное чьей-то безжалостно-весёлой рукой.

А внутри меня до сих пор тьма. Густая, вязкая, как смола. Она стекает по позвоночнику, сковывает ребра, не даёт вдохнуть полной грудью.

Вижу, как внизу старушка в чёрном с первого этажа выгуливает крохотную дрожащую собачку. Они плетутся медленно, осторожно, словно боятся потревожить эту фальшивую идиллию. Собачка тянет поводок к кусту роз, старушка мягко одёргивает — и в этом простом жесте столько тихой, незаметной любви, что у меня перехватывает горло.

Почему моя жизнь не может быть такой? Простой. Неразрушительной. Без этих бесконечных острых краёв, о которые режешься до крови.

Ветер шевелит занавеску сквозь приоткрытую форточку, приносит запах нагретого камня и далёкой выпечки. Где-то смеются дети, звенит велосипед, хлопает дверь лавки. Жизнь идёт. Мир не остановился. Только моя вселенная давно треснула пополам, и никто даже не заметил.

Смотрю на свои руки, которые кажутся чужими — бледные, тонкие, с синеватыми прожилками. Сколько раз он держал их в своих? Сколько раз шептал, что они идеальные? Теперь эти воспоминания жгут, словно кислота.

В ожидании ответа начинаю бесцельно расхаживать по периметру комнаты. На столе недопитый чай, раскрытая книга, пара фотографий тётушки в рамке. На третьей молодая красивая пара — высокий молодой человек с темно — русыми волосами и серыми, будто расплавленное серебро, глазами, и миниатюрная блондинка. Они держат за руки маленькую девчушку с двумя нелепыми косичками…

Снова подхожу к окну. Солнце уже ниже, тени длиннее. Мир постепенно окрашивается в багряные тона, и это хоть немного гармонирует с тем, что творится внутри.

Я знаю, что должна делать. Знаю, что правильно, а что нет. Понимаю, что давно должна забыть. Но каждый раз, закрывая глаза, слышу низкий скрипучий голос монстра: «Сегодня ты будешь спать очень крепко. Ты теперь будешь спать всегда».

Дзынь!

Крупно вздрагиваю от короткого сигнала стмартфона на стеклянном столе.

«Габриэль хочет? Сам? Это что-то новенькое, кажется, вы действительно профессионал своего дела», — невесело усмехаюсь. Да, я тут, как бы, и не при чем… — «Машина прибудет за вами через пятнадцать минут».

Подхватываю с вешалки сумочку и надеваю открытые босоножки. Стены дома начинают давить. Лучше подышу в ожидании свежим воздухом. Выхожу из квартиры и, упираясь взглядом в темный коврик, снова окунаюсь в воспоминания того, как увидела здесь вчера чужие следы. Удивительно, как я вообще об этом могла забыть? Во всём виноват Габи. Своими дурацкими сообщения совершенно усыпил мою бдительность.

Закрываю дверь, несколько раз проверяю замок и поворачиваюсь к лестнице. Из двери напротив вылетает странный парнишка сосед с вечно немытой головой и однотипными шмотками.

— Здравствуйте! — нарочито громко приветствую, но этот невежда проскальзывает мимо и молча покидает подъезд.

Я же уже говорила, что достаточно упрямая? Ничего, когда-нибудь я научу и тебя правилам и приличиям, ты у меня ещё заздороваешься, как миленький.

Спустя короткое время за мной приезжает уже знакомый автомобиль. Водитель, как и тогда, молчалив. Сложив руки на коленях, рассматриваю с заднего сидения его безэмоциональный профиль и стараюсь прикинуть в уме: мог бы, например, конкретно этот человек иметь отношение к издевательствам над Габи? Вряд ли, тот бы мог прибить этого мужчину одним лишь взмахом руки. Но если противников толпа — то каждая муха в ней сразу легко может возомнить себя слоном…

А что, если эти издевательства начались намного раньше? А убийство одного из охранников — это всего лишь следствие. Тогда почему его отец до сих пор бездействует и позволяет этому продолжаться. Странно, всё очень странно…

Как и в прошлый раз, немногословный водитель провожает меня в дом, но резко тормозит посреди зала и указывает ладонью наверх.

— Вы ведь уже знаете, куда идти, не так ли…?

— М — да, без проблем, — безразлично пожимаю плечами и, цокая по каменным ступеням, поднимаюсь на второй этаж.

Память у меня никогда не страдала, поэтому я безошибочно нахожу нужный мне зал, где за несколько дней не изменилось абсолютно ничего. Кроме погоды. Сегодня всего лишь за час она резко испортилась, и теперь по узорчатому витражному окну с той стороны бьет хлесткий и громкий дождь, оставляя на стекле крупные разноцветные «слезинки».

Но не через пять минут, ни через десять, ни даже через пятнадцать мой «друг» так и не соизволил появиться. А я очень не люблю ждать и быть в неведении. Особенно, учитывая его скверный характер… Может быть, он вообще передумал?

В легкой растерянности неспешно открываю дверь и выхожу в просторный безлюдный коридор, воровато оглядываясь по сторонам. И что делать? Начать орать, в поисках хоть кого-нибудь?

Стараясь сильно не шуметь каблуками, осторожно шагаю вперед, но резко останавливаюсь у соседней двери, откуда доносится какой-то мягкий шум и слышатся признаки жизни. Аккуратно стучу костяшками по деревянному полотну, но так и не получаю никакого ответа. Несколько секунд мешкаю. В конце — концов, я в этом доме гость, и очень некрасиво с их стороны оставлять меня надолго без внимания. И вообще, моё время не резиновое. А телефон заставляют отключать ещё на входе, так что я не могу даже элементарно никому позвонить.

Приоткрываю дверь и просачиваюсь в душноватое влажное помещение с зелеными стенами. Туалетный темный столик, приглушенный светильник, огромная керамическая ваза с лилиями. Я далеко не сразу соображаю, что очутилась в просторной ванной комнате, а понимаю это слишком поздно.

Только тогда, когда натыкаюсь взором на широкую и мокрую мужскую спину с опущенными плечами, что будто безжизненная каменная статуя возвышается под струями воды, которые торопливо смывают с гладкой натянутой кожи следы крови, обнажают свежие, словно распустившиеся розы, шрамы…

— Нравится? — хрипло шелестит голосом, от которого исходит практически осязаемый треск. Я замираю, прирастаю к полу, ощущая себя застигнутой врасплох. — Если ты сейчас не уберешься, я тебя выпотрошу, — гневно цедит рычащим тоном, от которого по телу проскальзывает, леденящий душу, озноб.

Стараясь даже не дышать, на окаменелых конечностях пячусь назад и задеваю каблуком стойку раковины. Чужеродный звук привлекает и раздражает Габриэля. По-животному скалясь, он поворачивает голову вбок, а его звериный и лютый взгляд резко, словно по щелчку пальцев, меняется.

— О, милая моя Линда, это ты? — невинно вскидывает брови и вымученно улыбается.

Меня всю переворачивает наизнанку от такой молниеносной смены настроения и эмоций, которые я не успеваю считывать и раскладывать по полочкам.

— Здравствуй, Габи, — осторожно приветствую, не желая его лишний раз раздражать или выводить из себя. Мужчина снова отворачивается к стене и проводит пятернёй по мокрым, подкручивающимся на концах, волосам. — Прости, что не вовремя вторглась, я не хотела мешать… Просто потеряла тебя.

Делаю ещё один маленький шажок назад и уже хватаю ладонью прохладную металлическую ручку.

— Помоги мне, — тихий рокот доносится до моего слуха сквозь монотонный шум воды.

— Что? — неловко уточняю в ответ.

Габриэль качает головой в сторону, висящей рядом с ним, мочалки, так и не поворачивая лица.

Ощутимое сомнение загоняет меня в тупик. Это чертовски плохая идея. Это всякое отсутствие этики и субординации с моей стороны. И, если по-хорошему, то мне следовало бы предложить ему позвать того, кто справится с этой задачей лучше, с большим комфортом для обеих сторон.

Но, судя по кровавым узорам на крепкой мужской спине, помочь ему здесь вряд ли найдется желающий. И оставить просьбу мужчины без внимания я тоже не могу. Это часть моей работы — втереться к нему в доверие. Одними разговорами по душам много чего не добьешься.

Габриэль терпеливо ждёт. Просто молчит, прислонившись лбом к стене. Его фигура напряжена, плечи и спина бездвижны, сознается впечатление, что он даже не дышит.

Мне страшно. Не должно быть, ведь я врач, все от чего-то думают, что наши эмоции и восприятие ситуаций атрофированы, что ещё раз доказывает — дерьмовый я психолог, несите нового. А лучше два, мне тоже нужен.

Маленькими неровными шагами преодолеваю расстояние и осторожно тянусь к крючку, на котором висит обычная фетровая мочалка темного цвета.

— Это слишком жесткая, — шагаю чуть ближе, в открытую кабинку, осторожно протягивая руку так, чтобы не касаться Габриэля и намочить вещь. — Брызги теплых капель попадают мне на плечи и ключицы, стекают на сарафан. — Есть другая…?

— Другой нет, — коротко отвечает, и мне ничего не остается, кроме, как пождать губы и осторожно приложить грубую ткань к мужской спине.

Габриэль еле заметно вздрагивает. Я даже представлять не хочу, настолько ему больно. Его крепкие жилистые руки с яркими узорами вен поднимаются, упираются в стену. Голова безвольно опускается, и я вижу, что он старается расслабить плечи.

Бережно прикладываю мочалку к гладкой коже, стараясь избегать свежих ран. Алая акварельная вода стекает по его телу и прячется в сливе, а я думаю лишь о том, сколько секунд у него займет меня утопить прямо здесь, если я причиню ему хоть какую-то боль. В голове плохо умещается мысль о том, что я стою вот так близко к чудовищу. Убийце с извращенным сознанием. Но не могу избавиться от чувства, что мне его искренне жаль. Ох, уж этот стокгольмский синдром…

Габриэль приглушенно и сдавленно рычит, и я практически теряю сознание. Чёрт…

— Убери её! — раздраженно рявкает, что-то прошипев сквозь стиснутые зубы. Резко швыряю вещицу, будто бы та пропитана ядом. — Лучше руками…

Несмотря на теплую воду, пальцы мои остаются холодными. Несмело протягиваю руки, касаясь ими горячего упругого тела. Мышцы под моими ладонями коротко дергаются и замирают. Невесомо скольжу подушечками по пылающей загорелой коже, практически нежно смываю остатки запекшейся крови, для чего-то тихонечко дую на рассеченные раны, молясь тому, чтобы ничто не вывело его из себя.

Кончики пальцев начинают гореть. Тягучее волнообразное тепло поднимается всё выше, скользит по пальцам вверх, согревает ладони. Обнимает широкими браслетами запястья, катится выше к плечам…

— Спасибо, — хрипло бормочет мужчина и медленно расправляет плечи.

Растерянно опускаю руки и беспомощно шарю взглядом вокруг в поисках полотенца. Мне срочно надо вернуться в зал и дожидаться его там. Пока я мешкаю несколько жалких секунд, Габриэль разворачивается лицом и крепко хватает меня за запястья.

Извергаю что-то среднее между испуганным вскриком и жалобным писком, глядя на него остекленевшими, полными ужаса, глазами. Зеркальная поверхность очей напротив темна и глубока.

— Боишься? — хрипло интересуется без тени сарказма, повелительно укладывая мои ладошки на свою мокрую, высоко вздымающуюся при каждом вздохе, грудь.

— Мы же друзья, Габи? А друзья друг другу не врут, — нелепо усмехаюсь и чувствую, как в руку мне мощными ударами толкается чужое сердце. — Побаиваюсь, да, если быть откровенной…

Лицо напротив украшает едкая кривая ухмылка. И, вроде, только я собираюсь расслабиться, как мощным рывком меня сметает в сторону, накрывает обжигающим твердым телом, а губы мои безвольно дрожат, смятые чужими напористыми устами. Широко распахиваю глаза от обуявшего шока, пытаюсь схватить ртом воздуха, но он поглощает весь мой кислород. Любопытный влажный язык беспрепятственно и уверенно раздвигает губы, ныряет внутрь, сталкивается в легком приветствии с моим.

— Всё, не страшно? — так же ошеломительно резко, как начал, всё это прекращает, глядя на меня с очаровательной непосредственной улыбкой.

— Да… Н-нет, — совершенно потерянно мычу, глупо хлопая глазами и жадно работая легкими.

— Прелестно! — игриво щелкает меня по носу и первым выходит из-под воды. — Тогда, пойдем! Я, жуть, как хочу поболтать…

Мы переступаем порог тёмного зала, и холод старинных стен тут же обнимает за плечи. За окном сплошной серый занавес дождя, капли дробно стучат по стеклу, словно пытаются что-то сообщить. Воздух густой, пропитан запахом старого дерева и воска. Мне кажется, я слышу, как тикают невидимые часы, отсчитывая мгновения, которые уже не вернуть.

Габриэль хозяйским жестом закрывает за нами дверь. В тишине его шаги звучат непривычно громко. Он проходит вперёд, хлопает за моей спиной в ладоши — и по углам вспыхивают приглушённые светильники. Мягкий янтарный свет выхватывает из полумрака резные карнизы, тяжёлые портьеры, массивный книжный шкаф, доверху забитый томами в кожаных переплётах.

— Присаживайся, sweetie (англ. — лапочка), — кивает он на уже знакомый диван у стены, игнорируя наличие кресла, которое я облюбовала в прошлый раз.

Я медленно опускаюсь на край, ощущая, как ткань подаётся под весом. Спину покалывает от напряжения. Всё здесь кажется… неправильным. Не частью терапии. Но я ведь сама согласилась прийти к нему домой вновь…

Габи не садится напротив. Он слегка медлит, словно глубоко задумавшись, а потом неожиданно опускается рядом, слишком близко. Я чувствую тепло его тела, запах кожи — терпкий и пробуждающий что-то низменное... Прежде чем я успеваю отреагировать, он ложится, кладёт голову на мои колени.

И моё сердце сбивается с ритма.

— Так… спокойнее, — тихо шепчет он, закрывая глаза. — Давай болтать…?

Я скованно смотрю на его лицо, расслабленное и умиротворенное в полумраке. Густые темные ресницы отбрасывают тени на скулы. Всё ещё не могу отойти от прикосновения его губ — внезапный, обжигающий поцелуй, который не должен был случиться ни при каких обстоятельствах. Под кожей расползаются торопливые мурашки. Меня сложно вывести из себя или сбить с толку, но этому чудовищу удается буквально по щелчку пальцев…

И кстати, мои пальцы невольно дрожат. Я должна встать. Должна напомнить о правилах. Но его дыхание ровное, почти сонное, и я ловлю себя на том, что трогаю подушечками его жестковатые волнистые волосы — осторожно, будто касаюсь чего-то хрупкого.

Дождь за окном усиливается. Стекло покрывается разводами, словно слёзы на чужом лице.

— Драгоценная моя, чего молчишь? — тихо говорит он с легкой укоризной в голосе, не открывая глаз. — Я слышу, как ты думаешь. О чём? Хочешь меня бросить…? — обиженно хмурит брови, а меня выворачивает изнутри от того, сколько же личностей скрывается в этом человеке, и как легко можно переключить его настроение.

Если откровенно отвечать на поставленный вопрос, то я думаю о том, что всё это страшно неправильно. О том, что мне хочется провести ладонью по его щеке. О том, что границы, которые я строила годами, сейчас кажутся тонкими, как паутина.

— Я думаю… — мой голос звучит чуждо, будто принадлежит кому-то другому, — о твоих шрамах на спине. Кто это с тобой делает…? За что тебя бьют…?

Он улыбается. Широко, по-мальчишески.

— Шрамы украшают мужчину, ты в курсе? — кокетливо интересуется, глядя на меня кристальным драгоценным взглядом сине — зелёных глаз из-под опущенных ресниц. — Меня просто хотят сделать ещё красивее, чем я уже есть, надменно выгибает бровь и снова прикрывает веки. Нет, ну, скажи — красивый же? — снова распахивает очи, требуя от меня ответ на свой странный вопрос.

— Красивый, — честно отвечаю, немного помедлив.

Глупо это скрывать, но, несмотря на свою внутреннюю черноту и моральное уродство, этот мужчина чертовски привлекателен внешне. Даже слишком. Так будто, когда где-то на небе раздавали доброту, свет и сострадание, он стоял в очереди за красотой.

— Ты тоже хорошенькая, — довольно щурится, ёрзает и устраивается поудобнее, складывая крепкие ладони с длинными, словно музыкальными, пальцами на груди.

— Не льсти. Это неправда, — машинально фыркаю, вспоминая каждую свою встречу с зеркалом. Я не хорошенькая. Не страшная. Не красивая. Я стала ни-ка-ка-я. Серая и безликая, словно чья-то тень.

— Ты со мной сейчас споришь? — недовольно уточняет, угрожающе приоткрыв один глаз.

— Рассуждаю, делюсь своим мнением. Это нормально для друзей, вступать в конфликт интересов, — мягко объясняюсь, ощущая жар, исходящий от его затылка на своих бедрах.

— Ага, — послушно кивает, усваивая информацию. — Но я же имею права быть с ним не согласен?

— Конечно…

— Ну, и славно, я не согласен.

— Габи, — осторожно начинаю, понимая, что мы уходим от темы. — Ты не расскажешь мне о человеке, которого, — на мгновение прикусываю язык, прикидывая в уме, как бы лучше сформулировать.

— Убил? — охотно мне помогает, снова приоткрыв свои акварельные сверкающие глаза.

— Да…

— Фи, сладкая, — брезгливо морщится, словно закинул в рот целую горсть лимона. — Нам что, больше не о чем поговорить? Может, ты ещё хочешь побеседовать о помойных крысах? Тараканах на общественных кухнях…? Или какая мерзость там тебе ещё нравится…

— Тебе был неприятен этот человек, — делаю логичный вывод, наблюдая за тем, как на его красивом лице отображается целый спектр эмоций, связанный с ненавистью и пренебрежением.

— Ты очень проницательна, моя милая, ты в курсе…?

— Вы не поделили девушку…? Я помню, ты что-то говорил… Её звали Мария? — пытаюсь цепляться за маленькие крючки, чтобы никуда не съезжать с единственного важного момента.

— Да, так её звали, ага, — охотно соглашается, и я замечаю, как между изломанных бровей вразлет залегает глубокая складка.

— Ты любил её…?

— Она была неидеальна, конечно, — глубоко вздыхает и еле заметно пожимает плечами. — Но разве можно не любить свою мать…?

— Мать, — прокатываю это слово на языке, осознавая, что путаюсь всё сильнее в этих загадочных хитросплетенных обстоятельствах. — Габриэль, расскажи мне, что случилось…? — запускаю деревянные пальцы в вихрь завитушек на его макушке, чтобы выразить свое расположение.

— А — а — а, какая, хитрая лиса, — лукаво щурится, и прозрачные зелено — синие глаза светятся изнутри под тусклым светом лампы. — А что мне за это будет?

Рефлекторно вздергиваю бровь в немом вопросе. В голову, конечно же, сразу начинают лезь картинки не совсем приличного характера.

— А что ты хочешь? — настороженно интересуюсь, наблюдая за тем, как Габи, якобы задумчиво, вздыхает.

— Тебя, — легко отзывается, и я не могу понять, шутит он, или серьёзен. Кто-то прячет взгляд под одеялом густых ресниц.

— Габриэль, формат наших отношений четко ограничен пределами дружбы, — стараюсь звучать, как можно корректнее, но не в силах сдержать громкое биение сердца. Зачем он заставляет ощущать себя неловко? Хотя, что за глупый вопрос, этого человека, кажется, вообще невозможно понять.

— Да, я помню, а что? — невинно отзывается и хмурит брови. — Я хочу взамен тебя, — просто и с расстановкой повторяет, распахивая глаза, что смотрят на меня с искренним весельем. — Чтобы ты тоже поведала мне какой-то свой секрет… А ты о чём подумала, хитрюга?!

— Ни о чём, — прячу раздражение в голосе за очередным вздохом. — Хорошо, давай попробуем, — торопливо даю ответ, пока он расположен идти на контакт. — Так, что же всё-таки произошло…? Какой конфликт случился между тобой и охранником…?

— Конфликт? — лениво переспрашивает и потягивается, словно большой изящный кот. — Да не было никакого конфликта… Конфликт — это же способ разрешения противоречий в интересах, целях, взглядах или позициях, возникающий в процессе социального взаимодействия… Поправь меня, если я не прав, милая…?

— Всё верно, — киваю, не выражая своего удивления по поводу его эрудиции. — Но какая — то причина для причинения вреда здоровью другому человеку, повлекшая за собой смерть, быть должна?

— Должна…? — будто бы всерьез задумывается над этим фактом, закусив нижнюю губу. — Ну, не знаю даже… Как думаешь, какая причина была у него, когда он хладнокровно застрелил мою мать?

Бах! Голова взрывается короткими импульсами от свалившейся информации.

— Этот человек убил твою мать…? — не замечаю, как в порыве эмоций сильнее сжимаю в руке его волосы. Габи издает полушипение — полурык, и я испуганно одергиваю руку.

— Извини…

— Нет, верни, — настойчиво требует и обиженно хмурится. — Мне нравится.

— Хорошо, — послушно запускаю пальцы в его локоны вновь.

— Никакой человек мою мать не убивал, — продолжает свое повествование, пока я бегу вслед за его мыслями, чтобы не потерять тонкую рвущуюся нить. — Её убила псина с мерзким именем Антон. Хорошего человека Антоном не назовут…

— Почему он это сделал? — это дерьмово, но я в очередной раз начинаю испытывать что-то похожее на сострадание к человеку, лежащему на моих коленях.

— Потому что ему приказал мой… Отец, — выплевывает это слово, словно что-то мерзкое и противное. Даже неприязненно морщится. То, что отношения у отца с сыном не очень, я уже догадалась давно и сама…

Но что тут, мать вашу, вообще происходит…? Я убью Лену. Во что она меня втянула?

— Зачем? За что? — шевелю онемевшими губами, мне уже плевать, что я веду себя непрофессионально. Вряд ли я сюда ещё раз вернусь…

— В наказание. За то, что Антон трахал мою мать на протяжении трех лет, — сонно зевает Габи, словно не поведал мне только что ужасающую историю из своей жизни.

— Значит… Твоя мать имела отношения с охранником втайне от отца. Тот об этом узнал и приказал ему же избавиться от своей жены? — выстраиваю логическую цепочку, уже даже не удивляясь жестокости всех членов этой семьи.

— Не, не так, моя сладкая. Отец всегда об этом знал, так было удобно — она не лезла в его личную жизнь. Но в порыве очередной ссоры мать в сердцах закатила скандал, кричала о том, что знает про любовницу отца. Сказала, что подаст на развод и оставит его с голой жопой. А он не любит, когда на него кричат. И голые мужские жопы, особенно если это его, тоже…

— Ты разозлился, да…? Я понимаю, это несправедливо…

— Да — да, — незначительно отмахивается и резко усаживается в позу зеркальную моей. — Твоя очередь, милая Линда, — зазывным жестом хлопает по своим коленям, и я перевожу на его лицо вопрошающий взгляд.

— Мне надо лечь…?

— Разумеется, видела, как это раскрепощает?! Я, вон, сколько наболтал! — стучит указательным пальцем по бедру, вынуждая быстрее принимать решение.

Неторопливо поворачиваюсь и ложусь головой на его ноги. Габи фривольным жестом запускает пальцы в мои волосы, мягко и практически нежно массирует кожу.

— Давай, Линда. Расскажи мне, что тебя беспокоит? — тоном заправского психолога начинает свою «терапию».

— Даже не знаю, — листаю в уме слайды, отбрасывая те, о которых ему не нужно знать. Никому не нужно. — Ну… Есть одно. Мне кажется, что в моей квартире завелся призрак…

Рука в моих волосах замирает, и я ощущаю плечом, как его живот подрагивает и сотрясается в беззвучном смехе.

— Тебе смешно? — холодно интересуюсь и поворачиваю голову на мужчину.

— Сильно заметно, да? — с сочувствием выгибает брови и тяжко вздыхает.

— Вообще-то, я серьезно. Но, если тебе не интересно, — пытаюсь приподняться и встать, но большая ладонь уверенно падает на мою грудь, мягко давит и вынуждает лечь назад.

— Мне очень — очень интересно, дорогая моя, — примирительно мурлычет и путается пальцами в волосах на моём затылке. — С чего ты взяла, что в твоей квартире появился призрак? Как это проявляется?

— Ну… Я иногда слышу чужие шаги в своей квартире, — отвечаю на полном серьёзе и чувствую, как пальцы в моих волосах замедляются.

— Хм… Что-то ещё? — деловито интересуется, и я вздрагиваю от неожиданности, когда вторая рука Габриэлся осторожно ложится на мой живот.

— Вещи порой нахожу не на своих местах, — неуверенно отзываюсь, задумываясь о том, могла ли я сама забыть об их перемещении.

— И как давно это начало происходить? — господи, он что, всерьёз решил разобраться с проблемой полтергейста в моей квартире?

— Месяцев пять назад, — легко говорю, концентрируя свое внимание на ладони, что с живота медленно и практически незаметно, будто дикий хищник, ползет выше. — Примерно тогда же, когда этот мир покинула моя тетушка…

— Вы жили вместе? — пытливо продолжает задавать вопросы, пока его пальцы невесомо минуют линию груди и добираются до яремной впадины.

Напрягаюсь всем телом, превращаясь в каменное изваяние. Только не выше. Остановись. Я терпеть ненавижу, когда кто-то прикасается к моему горлу, шее…

— Да, — нелепо крякаю в ответ и распахиваю глаза, сталкиваясь с его испытующим взглядом.

— Ты снова забываешь дышать, сладкая, — любезно намекает, нежно проводя подушечкой по верху ключиц, рядом с горлом.

— Я не люблю, когда…

— Я догадался, — резко меня обрывает, аккуратно обхватывая указательным и большим пальцем заледеневшую шею.

В груди начинает не хватать кислорода.

— Так, и что…? Ты думаешь, что это призрак твоей тетки? — как ни в чем не бывало, продолжает разговор, и мне приходится с трудом переключать мысли, чтобы не скатиться в приступ.

— Мне кажется… Что… — с усилием воли делаю небольшой вздох и ощущаю, как его подушечки начинают бережно скользить по коже, поглаживая шею в поощрительном жесте. — Кажется, да…

— Он пытается тебя напугать? — спрашивает чуть охрипшим голосом, от которого по затылку проскальзывает волна крупных мурашек. Он не может их не чувствовать, ведь в том месте покоится его вторая ладонь.

— Я не понимаю, что он пытается сделать, — высоко подняв грудь, делаю глубокий болезненный вздох, что режет изнутри легкие. — Не то, чтобы он открыто меня пугает… Но меня напрягает чужое присутствие….

— А когда он появляется чаще всего? — интересуется с нескрываемым любопытством, словно мы в самом деле беседуем о чем-то важном и серьёзном.

— Чаше всего, — боже, я не понимаю, как это произошло. Из моего горла вырывается сдавленный хриплый стон, когда длинные пальцы окольцовывают мое горло, словно желая задушить.

Сводящую с ума панику без труда вытесняет необъяснимое возбуждение, пролетевшее сокрушительной волной от кончиков волос до кончиков пальцев на ногах.

В ужасе распахиваю глаза и испуганно смотрю на то, как он предупреждающе щурится и тихонько качает головой из стороны в сторону.

— Тс-с-с, — крепче сжимает пальцы.

Недостаточно, чтобы меня убить. Даже не больно. Перешагивая истерику, понимаю, что даже могу дышать.

— Так, когда…?

— Обычно… Поздно вечером. Или рано утром…

Совершенно неожиданный резкий звук распахивающейся двери окончательно дезориентирует в ситуации.

— Габриэль, Вам пора, — сухо чеканит чей-то чужой голос, разрезая пространство.

Габи даже не шелохнулся. Так же пытливо смотрит мне в глаза, на уголках губ блуждает подобие легкой улыбки.

— Кто тебе разрешил входить без стука? — интересуется стальным голосом у незваного гостя, не удостоив его даже взгляда.

Хватка на моем горле ослабевает, но не исчезает совсем.

— Но Вам… Пора, — слегка стушевавшись, отвечает голос.

— Пошел вон, — яростно шепчет сквозь сжатые зубы Габриэль, наконец, бросая на человека исподлобья убийственный взгляд.

Дверь торопливо закрывается, и Габи резко подхватывает меня под спину, усаживая в горизонтальное положение. Голова чуть-чуть кружится от резкого подъема, но я не подаю вида, будто что-то не так. Машинально поправляю сарафан, приглаживаю волосы.

— Прости моя милая Линда, на сегодня наши посиделки окончены, — нежно воркует с мягким акцентом, в очередной раз поражая резкой сменой настроения.

Нет, Габриэль. Не на сегодня. Они окончены совсем. К черту вашу сумасшедшую семью.

Машинально провожу рукой по горлу, где несколько мгновений назад покоилась чужая ладонь.

— Я поняла, — машинально отзываюсь, возвращая себе себя.

— Но мы обязательно продолжим, душа моя, — больше прозвучало, как угроза, особенно, в совокупности с тем, что Габриэль подвигается непозволительно близко, опаляя кожу лица пряным дыханием с привкусом алкогольных горьких трав.

— Хорошо, Габриэль, — стойко выдерживаю его хищный взгляд, даже не шелохнувшись.

Даже позволяю себе выдавить подобие улыбки.

— Поцелуй меня, Линда, — неожиданно требует, не отводя акварельных глаз от моего лица.

Моя левая бровь в изумлении ползет вверх. А внутри начинает потрескивать искрящимся огнем подпаленный фитиль.

— Пожалуйста, — повторяет с нажимом. И я поражаюсь, как в этом человеке умудряется совмещаться несовместимое.

Это, как горькая полынь с нежными сливками. Как пронзительный заунывный ветер посреди жаркого июльского дня. Словно соленое море в пустыне. Что он со мной творит…?

Не в силах прервать зрительный контакт, наклоняюсь ближе и кладу ладошку на обнаженную пылающую твердую грудь, манящую своим теплом в открытых полах рубашки.

— Ближе, — настаивает сухим и хриплым шепотом, не принимая никаких самовольных решений.

И я ведусь. Радостно с разбега прыгаю в эту пропасть, внизу которой смертоносные острые скалы.

Обнимаю губами его чуть суховатые уста, и прямо в мозг, словно под давлением, ударяет мощный пенящийся поток. Восторг. Мужские губы охотно распахиваются, выпускают наружу горячий язык, что дразнящим жестом проскальзывает по моему рту, ныряет внутрь, вихрем сталкиваясь с моим, и так же быстро исчезает.

Габи отстраняется, оставляя меня ни с чем.

— Спасибо, моя сладкая, — игриво подмигивает, пружинит ногами и первым поднимается с дивана. — До встречи!

Уже по пути домой, шагая по мокрым после дождя, почти темным улицам, до меня доходит одна очень важная вещь: я сегодня ни разу не вспомнила про таблетки.

Ни разу…

Вкус его губ всё еще жжёт мой рот — горьковатый, алкогольный, металлический, с привкусом опасности и дорогого табака. Я иду по тускло освещенному коридору своего подъезда, и звук моих каблуков кажется оглушительным, словно удары молота по наковальне.

Габриэль. Само его имя теперь ощущается как клеймо. Я — профессиональный психолог, я должна была пресечь это, выставить барьер, захлопнуть дверь перед этим безумием. Вместо этого я подалась вперед. Я позволила чудовищу коснуться моей души, и, что самое страшное, мне это понравилось.

Я останавливаюсь у своей двери. Рука замирает в паре сантиметров от замочной скважины. Внутри моей квартиры — тишина, которая в последние дни стала колючей. Опять начнутся эти шорохи в стенах? Сквозняки при закрытых окнах? Вещи, которые меняют своё положение, пока я сплю?

Меня пробирает дрожь. Одиночество сейчас кажется мне петлей, которая вот-вот затянется на шее.

Я разворачиваюсь и почти бегом поднимаюсь на этаж выше. Мне нужна Елена. Мне нужен кто-то нормальный, кто-то, кто вернет меня в реальный мир из того зазеркалья, где обитает Габриэль.

Лена открывает дверь, окутанная облаком сладких духов и задорной поп — музыки. Она выглядит как воплощение жизни — яркая, шумная, настоящая.

— Линда! Ты бледная, как смерть, — девушка хватает меня за локоть и втаскивает внутрь. — Этот псих выпил из тебя соки? — морщится от сострадания, окидывая меня обеспокоенным взглядом.

— Ты даже не представляешь, сколько, — тяжело выдыхаю, опускаясь на кожаный диван.

Через минуту в моей руке оказывается стакан с виски. Лед бьется о стекло — дзынь, дзынь — этот звук немного успокаивает нервы. Я делаю глоток, обжигая горло.

— Он… он невозможен, Лен. Он как черная дыра. Ты смотришь в него и забываешь, кто ты есть. Ты в курсе, что он убил этого мужика, потому что тот убил его мать по приказу отца?

Лена в шоке округляет глаза и рот.

— Да — да, это даже звучит, как какой-то бред психбольного!

Подруга садится напротив, поджав ноги. Она внимательно изучает моё лицо, и в её глазах мелькает не то сочувствие, не то предвкушение.

— Габриэль — не просто клиент, Линда. Он — испытание. Но ты ведь всегда любила сложные кейсы, верно? Только не говори мне, что ты начала его бояться.

— Я боюсь не его, — шепчу я в ответ, глядя на янтарную жидкость в стакане. — Я боюсь того, что я чувствую, когда он рядом. И дома… дома всё еще происходит какая-то чертовщина. Мне кажется, я схожу с ума вслед за ним. Хотя, началось всё это далеко до встречи с Габи…

— Хватит! — Елена резко хлопает ладонью по столу. — Тебе нужно вытряхнуть эту могильную пыль из головы. Румыния — это не только старые замки и призраки, это еще и лучшая ночная жизнь в Восточной Европе. Мы идем в «Инферно», — решительно заявляет соседка, уже направляясь к шкафу. — И никаких «но». Надень то черное платье с открытой спиной. Сегодня мы будем пить, танцевать и делать вид, что мир не катится в бездну.

— Я не хочу заходить домой… Дай мне что-нибудь своё…?

— Так-с, — задумчиво бубнит Лена, окидывая меня цепким взглядом. — Сейчас глянем, что тут на тебя есть.

Спустя время я придирчиво смотрю на свое отражение в зеркале прихожей. Серебристое платье выгодно подсвечивает мои тусклые глаза и кожу. Зрачки расширены, губы до сих пор полыхают и алеют после сеанса с Габи. Я выгляжу как женщина, которая только что совершила грех и жаждет еще одного.

«Ты просто лечишь его, Линда», — лгу я сама себе. — «Это просто перенос. Обычная психологическая реакция».

А когда мы выходим из дома и садимся в такси, я чувствую на затылке чей-то взгляд. Я оборачиваюсь, всматриваясь в темные окна своей квартиры, и мне кажется, что в глубине моей гостиной мелькает тень. Высокая, сутулая, с хаотичными движениями марионетки.

— Поехали, — немного нервно тороплю я водителя.

Город за окном расплывается в неоновые полосы. Мне нужно забыться. Мне нужно, чтобы громкая музыка выжгла из моей памяти хриплый смех Габриэля и то, как его пальцы сжимали мою шею.

Сегодня я больше не хочу быть психологом. Сегодня я буду просто добычей, которая пытается сбежать от охотника в толпе таких же заблудших душ.

Клуб «Инферно» оправдывает свое название. Полумрак, прорезанный лазерными лучами, пульсирующая музыка, которая заставляет вибрировать каждую клеточку тела, и плотный, сладковатый запах алкоголя, пота и сигаретного дыма. Елена, как рыба в воде, моментально растворяется в толпе, таща меня за собой к барной стойке.

— Два текила санрайз! — орёт она бармену, перекрикивая басы.

Я чувствую, как напряжение медленно отступает, вытесняемое ритмом и жаром толпы. Может, Елена права. Может, мне просто нужно забыться. Забыть о глазах Габриэля, в которых пляшут бесы. Забыть о его поцелуе, о зыбкой грани между безумием и притяжением.

Какое-то время мы просто танцуем, не жалея ног, и смеемся. Я давно не смеялась. Алкоголь притупляет углы, делает мир ярче и проще. Я почти забываю о своих страхах, о странностях в доме, о давящей тени, которую оставляет после себя Габриэль.

Внезапно я чувствую, как чья-то рука ложится мне на талию. От неожиданности я вздрагиваю. Рядом со мной оказывается высокий мужчина, который улыбается мне во все тридцать два зуба. Его взгляд слишком наглый и слишком уверенный для того, чтобы быть приятным.

— Привет, красавица, — мужчина наклоняется к моему уху, его дыхание горячо обжигает кожу. — Я тебя раньше здесь не видел. Хочешь выпить со мной?

Я пытаюсь вежливо отстраниться, но он лишь крепче прижимает меня к себе. Неприятное чувство ползет по коже. Это не тот легкий флирт, который мне нужен. Это уже на грани навязчивости.

— Спасибо, я не одна, — сухо отвечаю, пытаясь найти глазами Елену, которая куда-то запропастилась.

— Ну и что? — усмехается он. — Твоя подруга явно занята. А ты… ты выглядишь так, будто тебе нужна компания получше…

Его пальцы скользят по моей спине, и я чувствую, как меня начинает трясти. Не от страха, а от злости. Я ненавижу, когда меня не слышат. Я ненавижу, когда мои границы нарушают.

Я не даю ему договорить. Впиваюсь каблуком в его ботинок и толкаю в грудь так сильно, что он отлетает на соседа по танцполу. Не оглядываясь, я прокладываю себе путь сквозь извивающуюся толпу. Мне нужно найти Елену. Мне нужно еще виски. Мне нужно забыть тот поцелуй, который до сих пор жжет мои губы, словно клеймо.

— Лена! — кричу я, оглядывая барную стойку, но подруги нигде нет.

Я выхожу в более тихий коридор, ведущий к уборным, чтобы перевести дух. Руки мелко дрожат. Достаю из сумочки телефон — просто чтобы отвлечься, чтобы убедиться, что мир за пределами этого безумия всё еще существует.

Экран вспыхивает. Новое сообщение. Номер не записан в моей телефонной книге, но я помню последние цифры и узнаю этого отправителя по первой же строчке:

«Серебро тебе к лицу, Линда. Но мне не нравится, когда чужие руки пачкают мой холст. Тот баран едва не лишился пальцев, и поверь, это был бы очень некрасивый натюрморт.

Уходи оттуда. Или я приду и выключу свет во всем этом заведении. Навсегда».

Холод, настоящий, арктический холод разливается по позвоночнику, перекрывая жар клуба. Я судорожно оглядываюсь по сторонам. Десятки лиц, тени, мерцание стробоскопов... Где он?

Он здесь? Он видит меня.

Чувство, что за мной наблюдают, которое преследовало меня в квартире, теперь обретает плоть и кровь. Габриэль не просто пациент. Неужели, он режиссер этого кошмара, а я, кажется, только что подписала контракт на главную роль, ответив на его поцелуй.

— Линда! Вот ты где! — Елена выплывает из толпы, раскрасневшаяся и веселая. — Пойдем, там такие парни...

Она берет меня за руку, но я стою будто вкопанная, сжимая телефон так сильно, что белеют костяшки.

— Нам нужно уходить, — мой голос звучит хрипло, чуждо и надтреснуто.

— Что? Почему? Вечеринка только началась!

Я снова смотрю в экран. «Мой холст». Он уже считает меня своей собственностью. И самое страшное не в том, что он здесь, в темноте. Самое страшное — это электрический разряд предвкушения, который прошибает мое тело вопреки здравому смыслу.

— Он здесь, Лен, — шепчу я, глядя в темноту VIP-ложи на втором этаже, где, как мне кажется, мелькает знакомый силуэт. — Он смотрит.

— Кто…?

— Габриэль.

— Линда, ты бредишь! Какой Габриэль? — Елена пытается перекричать басы, притягивая меня к себе за плечи. — Габриэль заперт в своем склепе, он же гребаный отшельник!

Я не слушаю её. Мой взгляд мечется по лицам, выхватывая фрагменты: чей-то оскал в экстазе, блеск потных лбов, движение рук. Я срываюсь с места, почти бегом направляясь к лестнице на второй ярус. Мне нужно увидеть его. Мне нужно подтверждение, что я не схожу с ума, как те, кого я лечу.

Телефон в ладони вибрирует. Снова:

«Ты так забавно крутишь головой, маленькая мышка. Ищешь клетку? Ты ведь знаешь, что я не люблю быть на виду. Я — то, что ты чувствуешь кожей, когда гаснет лампа».

Я замираю на верхней ступеньке, вглядываясь в полумрак VIP-ложи. Там сидят какие-то бизнесмены, смеются девицы в блестках. Габриэля нет. Но воздух вокруг меня словно сгущается, становится тяжелым, будто перед грозой. Я чувствую его запах — едва уловимый аромат дорогого табака, чего-то травяного — землистого и пряного.

— Где ты?! — шепчу я, оборачиваясь вокруг своей оси.

Вспышка стробоскопа ослепляет на секунду. В этом коротком разрыве света мне чудится высокая фигура у колонны, но когда зрение возвращается — там лишь пустота и тень.

Дзинь.

«Твоё сердце бьется слишком быстро, милая. Я слышу его даже сквозь эту дешевую музыку. Ты боишься меня, Линда? Или того, что тебе понравилось, как я смотрел на твои губы? Признайся, ты пришла сюда, чтобы смыть вкус моего имени, но теперь ищешь меня в каждом встречном?».

Меня бросает в жар. Это правда. Ужасная, постыдная правда. Мои профессиональные границы рухнули в тот момент, когда я позволила ему сократить дистанцию. Я психолог, я должна распознавать манипуляцию, но Габриэль не манипулирует — он потрошит мою душу, вытаскивая наружу всё то темное, что я так долго прятала за дипломами и вежливой улыбкой.

Я бегу к балкону, выходящему на танцпол. Снизу толпа кажется копошащимся морем тел. Елена внизу машет мне рукой, что-то крича, но она выглядит такой далекой, словно из другой жизни.

Вибрация. Снова.

«Спускайся вниз, Линда. Выходи на задний двор, где пахнет дождем и гнилью. Твоя подруга слишком шумная, она мешает нам говорить. Если не выйдешь через три минуты — я решу, что ты хочешь, чтобы я забрал тебя прямо с этого балкона. На глазах у всех».

Я смотрю на экран, и буквы расплываются перед глазами. Это угроза? Или приглашение? Внизу, у самого выхода, я замечаю движение — кто-то в длинном темном пальто выходит в тяжелую стальную дверь, ведущую в переулок.

Мои ноги сами несут меня вниз. Я толкаю людей, не извиняясь. Страх и дикое, первобытное влечение смешиваются в такой коктейль, от которого кружится голова.

Я вылетаю на улицу. После душного клуба ночной воздух Румынии кажется ледяным. Тишина переулка оглушает.

— Габриэль? — мой голос дрожит.

Я стою в пустом переулке, вдыхая сырой запах старого города. Мое дыхание вырывается изо рта рваными облачками пара. Тишина после клубного грохота кажется физически ощутимой, она давит на барабанные перепонки, заставляя вслушиваться в каждый шорох.

— Габриэль! — зову я снова, уже тише. — Я знаю, что ты здесь. Хватит.

Ответа нет. Только старый фонарь продолжает судорожно мигать, выхватывая из темноты облупившуюся кирпичную кладку и мусорные баки. Я делаю шаг вперед, потом еще один. Пустота. Тень у стены оказывается всего лишь нагромождением коробок. Мое воображение дорисовывает его силуэт в каждом углу, превращая реальность в галлюцинацию.

Телефон снова вибрирует в руке. От неожиданности я чуть не вскрикиваю.

«Ты такая послушная, моя милая Линда. Стоит свистнуть — и ты уже в темном переулке, совсем одна. Ты же знаешь, что психопаты обожают таких, как ты? Тех, кто ищет спасения в пасти у волка».

Я оборачиваюсь, уверенная в том, что он стоит прямо за моей спиной, чувствую затылком его холодное присутствие. Никого. Только ветер гоняет по асфальту клочок газеты.

— Где ты?! — кричу я в пустоту, чувствуя, как по щекам катится слеза, не то от страха, не то от ярости.

Дзинь.

«Я уже ушел. Мне стало скучно смотреть, как ты дрожишь. К тому же... дома тебя ждет подарок. Ты ведь так беспокоилась о странных звуках в своей спальне? Я решил проверить, всё ли там в порядке».

Сердце пропускает удар, а затем пускается в галоп. Дома. Он говорит о моей квартире. О месте, которое должно быть моей крепостью, но превратилось в ловушку.

— Сволочь... — шепчу я, срываясь с места.

Я не возвращаюсь в клуб за Еленой. Мне плевать на сумку, оставленную в гардеробе, плевать на всё. Я выбегаю на главную улицу и судорожно машу рукой первому попавшемуся такси.

Всю дорогу я смотрю в окно на пролетающие мимо огни города, а в голове крутятся его слова. «Мой холст». «Дома тебя ждет подарок». Что он сделал? Вскрыл замок? Или он всё еще там, сидит в моем любимом кресле, ожидая, когда я войду?

Когда машина останавливается у моего дома, я несколько минут просто сижу в салоне, глядя на свои окна на втором этаже. В них темно. Но эта темнота больше не кажется пустой.

Я поднимаюсь по лестнице, и каждый мой шаг отдается эхом в пустом подъезде. Ключ в замке поворачивается с трудом, рука дрожит. Я вхожу в прихожую, не включая свет. В квартире стоит тишина, нарушаемая только тиканьем часов и моим прерывистым дыханием.

Но здесь пахнет не так, как обычно.

В воздухе разливается густой, сладковатый аромат лилий. Я точно знаю, что не покупала цветов.

Я поднимаюсь наверх, в сторону спальни и вижу, как на полу, под дверью, мерцает слабый свет. Мой телефон снова оживает.

«Заходи, Линда. Посмотри, как красиво я обустроил твой кошмар. И не забудь закрыть дверь на засов... Ты же знаешь, как психи любят беспечность?».

Я толкаю дверь в спальню. Мочки ушей горят, а в горле стоит комок.

Свет от уличного фонаря пробивается сквозь неплотно задернутые шторы, разрезая комнату на полосы серого и угольно-черного. Прямо в центре моей кровати, на белоснежном покрывале, лежит нечто массивное.

Я тянусь к выключателю, и яркий свет бьет по глазам. Я вскрикиваю, прикрывая рот ладонью.

Это лилии. Огромная охапка белоснежных лилий. Но они не стоят в вазе — они разбросаны по постели, словно на месте преступления. И они... изувечены.

Габриэль не просто сорвал их. Он методично, с хирургической точностью, отрезал лепестки и снова прикрепил их к стеблям тонкими стальными иглами, создавая уродливое, вывернутое наизнанку подобие жизни. Пыльца ярко-оранжевая, похожая на ржавчину или запекшуюся кровь, густо рассыпана по подушке. Сладкий, приторный запах цветов теперь кажется мне запахом разложения.

На одной из игл, пронзившей нежный бутон, насажена записка, начерченная уродливым корявым почерком.

«Красота требует боли, Линда. Я просто придал им ту форму, которую они скрывали внутри Спи сладко. Я буду следить, чтобы твои сны были такими же... совершенными».

Меня трясет. Я сбрасываю цветы на пол, не заботясь о том, что иглы могут вонзиться в ковер. Я чувствую себя оскверненной. Моя постель, моё интимное пространство, а он был здесь. Он касался моей подушки. Он сидел здесь и, ухмыляясь, протыкал эти несчастные лепестки, думая обо мне.

Но пока я стою, глядя на этот извращенный букет, в глубине квартиры раздается звук.

Громкий стук.

На трясущихся ногах спускаюсь вниз, но я полна злости и решимости. Можно ли свести с ума сумасшедшего? Вряд ли.

Распахиваю дверь и замирю, увидев на пороге взволнованную подругу.

— Ну, слава богу! — плескает руками, с облегчением выдыхая. — Ты куда пропала, знаешь, как я испугалась! — начинает отчитывать Лена, и я замечаю за её спиной незнакомого парня.

— Плохо стало, — прочищаю горло и гашу в себе первый порыв — попросить соседку остаться со мной на ночь.

Кажется, у нее сегодня другие планы.

— Созвонимся, — торопливо шепчет Лена, прикладывая к уху ладонь, и украдкой кивает на своего нового знакомого.

Сдержанно киваю и даже пытаюсь выдавить из себя подобие улыбки.

Закрываю дверь на засов, прислушиваясь к удаляющимся шагам. В доме снова воцаряется та самая вязкая, пугающая тишина.

Дрожащими пальцами сжимаю телефон. Экран обжигает глаза холодной белизной мессенджера. Быстро набираю текст, вкладывая в каждое слово всю свою злость и затаившийся страх:

«Это переходит все границы! Изуродовать цветы в моей спальне? Ты думал, это меня впечатлит? Оставь меня в покое, Габриэль, иначе я обращусь в полицию. Ты болен!»

Нажимаю «Отправить». Одна серая галочка. Спустя минуту — вторая. Прочитано.

Затаив дыхание, гляжу на статус «в сети». Я ждала оправданий, ответных угроз или хотя бы его фирменного язвительного комментария. Но статус сменился на «был(а) недавно». Габриэль просто промолчал. Это молчание пугало гораздо сильнее, чем любая ссора. Оно ощущалось как признание или, что еще хуже, как затишье перед бурей.

Телефон выпадает из ослабевших рук с глухим стуком прямо на старинный ковер. Палец зависал над кнопкой вызова экстренных служб, но так и не нажал её. Тяжело дыша, гляжу в темноту за окном, вспоминая пальцы Габриэля на своей шее. Вдох… Легкие стягивает тугими узлами, воздух застревает в грудной клетке и начинает её распирать. Голова кружится от недостатка кислорода. Выдох… Выдох, Линда! Представляю грубые подушечки, мягко сжимающие горло, и их хозяина, шепчущего что-то успокаивающее. Наконец — то, выдох…

Опасная преданность.

В голове настойчиво пульсирует одна и та же мысль: «Один звонок — и всё закончится». Полиция, сирены, допросы. Габриэлю же грозит реальный срок за убийство, и любая жалоба на преследование станет последним гвоздем в крышке его гроба.

Я ощущаю мерзкую тошноту от собственного бессилия. Почему я всё ещё продолжаю его защищать? Я завязла в этом слишком глубоко, став соучастницей его тайн, хранительницей его грехов. Сдать его сейчас означало разрушить не только его жизнь, но и ту часть себя, которую она невольно вверила ему. Эта иррациональная, болезненная верность жгёт изнутри, переплетаясь с гневом. А он просто лишь мной пользуется. Играет, словно матрешкой, доставая из недр моей души маленькие кусочки, с интересом их рассматривает, неаккуратно запихивает обратно. Но наступит момент, ему станет скучно, и он хладнокровно свернет мне голову.

— Ненавижу тебя, — остервенело шепчу в пустоту, чувствуя, как ярость вытесняет страх. — Будь ты проклят за то, что заставляешь меня это делать.

Не знаю, каким чудом, но мне удается вернуть крупицы самообладания. Это всего лишь прихоти психопата. Мотивы его мне не ведомы, эти аморальные поступки я списываю на банальную скуку. Еще раз проверяю на двери засов, плотно завешиваю шторы. Снова вспоминаю про лекарства и практически тянусь к сумке, но вовремя осознаю, что пила алкоголь.

Достаю из холодильника остатки вина, что хранятся там, черт знает, с каких времен, и плескаю в бокал. Рубиновая жидкость пачкает тонкие стенки багровыми разводами. Задумчиво гляжу на свое отражение в стакане и понимаю, что вот она — та самая черта.

Я устала всю жизнь чего-то бояться.

Я больше не хочу быть жертвой.

Будь оно, что будет. Но я хочу идти по жизни достойно. Даже, если мне осталось немного.

В эту ночь я впервые за долгое время иду ночевать в спальню, а не остаюсь внизу. Загадочный полтергейст растворился в моём воображении, приняв вполне узнаваемые черты лица. Интересно, как давно он меня приметил…? Я оказалась в роли его «друга» не случайно? А правда ли всё то, что он мне говорил…? Про отца, про мать…? Как я могла так глупо и наивно обмануться?

Вымотанная до предела, я не нахожу в себе сил даже убрать остатки изуродованных цветов. Захожу в спальню, распинывая ногами изувеченные бутоны, и на губах расцветает улыбка поломанной куклы. Сумасшедшие люди непревзойденны в своей изощренности. Интересно, как устроен их воспаленный мозг, чтобы создавать себе такие развлечения. И есть ли у этой безграничной и больной фантазии какой-то предел?

Кое-как избавляюсь от платья, бросая его на полу, и падаю без сил на холодную постель. Щеку щекочут оборванные нежные лепестки цветов с ядовитым ароматом.

Интересно, можно ли умереть, до смерти обнюхавшись лилиями? Мне кажется, что да. Я тут нахожусь всего несколько минут, а у меня уже начинает кружиться голова. Зато становится так легко… Приторный сладкий запах словно облепляет легкие засахаренной пленкой. Это была бы красивая смерть… Господи, о чём я думаю…?

Я очнулась от глубокого сна мгновенно, словно от удара током. Воздух в комнате стал густым, как кисель, несмотря на то, что в нём больше не витал удушающий запах цветов, а тело моё озябло от ледяного сквозняка. Я попыталась судорожно вздохнуть, но грудную клетку сковал паралич.

Прямо надо мной в темноте комнаты, склонившись в неестественной позе, застыла темная грузная тень. Существо, или человек, нависало так низко, что я практически чувствовала исходящий от него холод. И запах гнили. Отвратительный и мерзкий. Не запах, а зловоние. Ужас был настолько абсолютным, что я не могла даже закричать. В голове пронеслась одна единственная шальная мысль: «Всё-таки не Габи…? Это призрак. Он меня обманул, и он пришел за мной».

Но вдруг тишину разрывает резкий, сочный звук удара.

Худощавая тень передо мной содрогается, хрипит и с грохотом валится на пол, задевая тумбочку. Тяжелое тело глухо ударяется о паркет. Испуганно отползаю назад, вжимаюсь в изголовье кровати, закрывая рот руками.

Там, где секунду назад стоял мой ночной кошмар, теперь возвышается другая фигура. В слабом лунном свете, пробивающемся сквозь занавески, блестят белые зубы. Это широкая, хищная и пугающе знакомая ухмылка.

— Ты спишь слишком крепко, моя сладкая Линда, — раздается тихий, вибрирующий голос. — Тебе стоит получше выбирать, кого впускать в дом, пока я занят.

Лепестки лилий под моей спиной ощущаются ледяными, как пальцы покойника. Я хватаю ртом воздух, глядя на распростертое тело у кровати. Это не призрак. Это реальный человек в поношенной толстовке, который еще секунду назад склонялся над моей кроватью… Для чего?

— Какой пассаж, — скучающий голос Габриэля снова разрезает тишину, словно острая бритва. Он стоит над поверженным человеком, небрежно поигрывая складным ножом. — А ты всё твердила: «Призрак, призрак». Оказывается, у твоего призрака есть имя… И прописка в квартире напротив. И очень специфическое хобби.

Он делает шаг ближе, и лунный свет падает на лицо того, кто лежит на полу. Я задыхаюсь. Это же мой сосед... Нелюдимый парень с вечно немытой головой, которого я хотела научить манерам и правилам приличия.

— Знаешь, моя прелесть, он настоящий профессионал, — Габриэль усмехается, и в этой ухмылке больше яда, чем в змеином зубе. — Пока ты спала, я заглянул к нему в гости. Ты в курсе, Линда, твоя квартира очень фотогенична. Особенно со стороны твоего балкона, который соединен перегородкой с его. У него там целый алтарь из твоих снимков. Десятки, сотни... Ты ешь, ты спишь, ты переодеваешься. А мои лилии? Ты знаешь, как я старался! — искренне возмущается Габи. — Я хотел поиграть, думал, ты прибежишь домой, увидишь и обрадуешься. Я думал — будет забавно! А этот… О, он пришел в ярость. Бедняга не пережил, что кто-то посмел нарушить его монополию на твою жизнь. Это он превратил их в мусор. Ревность — страшная штука, правда?

Габриэль носком ботинка переворачивает руку обездвиженного соседа. На полу блестит шприц с мутной жидкостью.

Я ничего не понимаю и не воспринимаю. Такое чувство, что душа покинула тело и наблюдает со стороны.

— Кстати, он хотел усыпить тебя, Линда, — добавляет, будто невзначай. — Навсегда. Чтобы ты больше никому не досталась. Такая трогательная, больная преданность.

Меня начинает колотить. Сначала мелко, затем всё сильнее. Это не просто страх — это липкая, удушающая истерика, которая поднимается из самых глубин. Я смотрю на шприц, на изуродованные цветы, на Габриэля, который выглядит сейчас еще опаснее, чем маньяк на полу.

— Отойди... - шепчу я, но голос срывается на крик. — Отойди от него! Отойди от меня! Вы все... Вы все сумасшедшие!

Я закрываю лицо руками, и из горла вырывается неконтролируемый, хриплый смех, переходящий в рыдания. Мир рушится. Человек, которого я защищала от тюрьмы, стоит над человеком, который хотел меня убить. Грань между спасителем и палачом стерта. Они оба психи и убийцы.

— Тише, — Габриэль оказывается рядом мгновенно. Его неповторимый аромат из несочетаемых компонентов ударяет в нос.

Его руки, жесткие и горячие, обхватывают мои запястья, отрывая их от лица. Я пытаюсь вырваться, бью его в грудь, но он прижимает меня к изголовью кровати, вдавливая в эти проклятые лилии. Запах цветов становится невыносимым.

— Перестань, — приказывает он голосом из стали, и в его глазах вспыхивает тот самый темный огонь, который я так боялась увидеть. — Ты слишком много думаешь, Линда. Слишком много чувствуешь. Тебе нужно переключиться.

Габи не ждет ответа. Его внезапный и яростный поцелуй — это не утешение. Это нападение. Он впивается в мои губы с такой жадностью и властью, будто хочет выпить мой страх. Яркие вспышки ослепляют под трепещущими веками. Я больная…

Боль и страсть смешиваются в один жгучий коктейль. Я чувствую вкус металла — кажется, он прокусил мне губу.

Приступы удушья ускользают. Им просто не за что зацепиться, когда этот человек рядом. Он буквально заставляет моё тело жадными толчками качать воздух и глотать кислород. Часто. С примесью хриплых животных стонов.

Мои пальцы, еще мгновение назад сжимавшиеся в кулаки, судорожно вцепляются в его темную и приятную на ощупь рубашку. Я ненавижу его. Я боюсь его. Но в этом хаосе, среди раздавленных лепестков и лежащего в обмороке соседа, его жестокая хватка — единственное, что кажется мне по-настоящему живым.

Я отвечаю на поцелуй с той же больной силой, погружаясь в эту тьму, лишь бы не видеть того, что происходит на полу.

Габриэль не дает мне опомниться, не дает взглянуть в сторону обмякшего тела. Его ладони грубые, властные. Они смыкаются на моих плечах, вжимая в матрас с такой силой, что из легких вылетает последний остаток воздуха.

— Смотри на меня, Линда, — рычит он мне прямо в губы. — Только на меня. Нет никакого придурка в этой комнате. Нет никаких шприцев. Есть только я.

Его пальцы, пахнущие дорогим табаком и сумасшедшим парфюмом, впиваются в мою талию. Это больно, но эта боль — спасительный круг. Она вытягивает меня из липкой лужи страха, заставляя нервные окончания кричать о другом. Его руки движутся по моему телу не как у любовника, а как у завоевателя, проверяющего свои границы.

Он грубо рывком задирает край моей шелковой сорочки. Прохладный воздух комнаты обжигает кожу, но тут же сменяется жаром его ладоней. Габриэль не церемонится. Его пальцы сжимают мои бедра, оставляя невидимые клейма, и я выгибаюсь навстречу этой яростной силе. Мои рыдания захлебываются, превращаясь в прерывистые, тяжелые вдохи.

— Твоё сердце колотится так, будто хочет выпрыгнуть, моя милая, — шепчет он, перемещаясь к моей шее. Его зубы остро задевают кожу, вызывая дрожь, от которой начинают подгибаться коленки. — Я слышу его. Я чувствую, как ты дрожишь подо мной. Тебе это нравится, правда? Эта тьма внутри меня... Она единственная, кто может тебя сейчас защитить.

Его рука скользит выше, накрывая мою грудь, сжимая слишком сильно, почти до грани. Но в этом безумии я нахожу странный покой. Каждое его движение властное, беспардонное. Стирает из памяти разом все мучающие образы. Габриэль заполняет собой всё пространство, не оставляя места для кошмаров.

Я вцепляюсь в его плечи, практически ломая ногти о твердые плечи. Перед глазами плывут кроваво-красные круги. Он доводит меня до предела, до той точки, где разум отключается, оставляя лишь голые инстинкты. Его пальцы сплетаются с моими, пригвождая мои руки к кровати, пока он продолжает свою методичную, жестокую ласку.

— Ты моя соучастница, Линда, — его голос звучит где-то над самым ухом, вибрируя во всем моем теле. — Ты выбрала меня. Не моего отца. Не полицию. Не тихую жизнь. Ты выбрала это.

Я закидываю голову назад, ловя ртом воздух, и чувствую, как под пальцами шелестят раздавленные цветы. В этот момент мне плевать на всё: на мертвецов, на закон, на тень соседа на полу. Есть только его руки, его невыносимый жар и эта больная, выжигающая нутро страсть, которая, я знаю это точно, погубит нас обоих. Но сейчас это единственный способ не сойти с ума...

Мир сужается до кончиков его пальцев. Я больше не слышу собственного дыхания, только шум крови в ушах, похожий на гул ветра в пустых и бесконечных бетонных стенах. Габриэль действует методично, с пугающей точностью доводя меня до того состояния, когда воля превращается в пепел. Его рука — это капкан и спасение одновременно.

Она с нажимом гладит живот. Его грубоватая кожа ладони играет на ярком контрасте с моей нежной. Уверенные пальцы скользят ниже, без сантиментов ныряют под резинку трусиков и требовательно раздвигают подрагивающие ноги. Перед затуманенным взглядом шатается и кружится потолок.

— Ты потрясающе пахнешь, — хрипит мне в шею, горстями рассыпая по коже колючую дрожь. — Холодным соленым морем. Это аромат твоего возбуждения, моя сладкая, — коварно усмехается, и грубая подушечка с нажимом проезжается по моему болезненно пульсирующему клитору.

— Ах! — хрипло вскрикиваю и зажимаю ладонью собственный рот.

То, что он делает — отвратительно и неправильно. В комнате находится посторонний человек, который, к тому же, хотел меня убить. Что будет, если он сейчас очнется…? Эта мысль быстро покидает пределы моей черепной коробки…

Рука Габриэля практически ласково проскальзывает по набухшим лепесткам, играючи растягивает по чувствительной коже влагу. Его частое тяжелое дыхание опаляет жаром изгиб моей шеи.

Инстинктивно замираю, почувствовав между ног прохладу и неприятную пустоту. Распахиваю трепещущие веки и с замиранием сердца смотрю на то, как в полумраке спальни, освещенной только блеклым светом молочной луны, Габи подносит свои влажные пальцы к лицу, с довольством рассматривая мокрые следы своей деятельности. Кажется, я что-то хочу сказать, когда он медленно подносит руку ко рту и с наслаждением погружает, блестящие от моего желания, пальцы себе в рот.

— М-м-м, а я понимаю этого парня, — низко мурлычет, убирая руку от лица и возвращая туда, откуда забрал. — За такое хочется убивать, — длинно проезжается шершавым языком по моей шее и без предисловий ныряет пальцами внутрь.

Напряженные мышцы тут же сжимают его руку в крепких стальных объятиях. Мощная пульсация разрывает низ живота, а из моего горла вылетает сдавленный нечленораздельный хрип. Впиваюсь ногтями в его твердую спину и бессознательно запрокидываю голову, подставляя горло для жадных и хаотичных укусов — поцелуями это сложно назвать.

Пальцы Габриэля толкаются глубоко и часто. К безымянному и среднему присоединяется указательный. Словно нарочно, он раздвигает их шире прямо внутри, растягивая мои вибрирующие стенки. Комнату заполняют мои бесстыжие крики, и в этот момент абсолютно плевать на всё.

Лицо Габи склоняется ниже, свободная сильная рука срывает вниз край декольте, а острые зубы в собственническом порыве прикусывают острую и твердую вершину груди.

Я же впиваюсь зубами в собственное плечо, не зная, куда себя деть, когда последняя вспышка безумия накрывает меня, выжигая остатки рассудка. Тело сотрясает крупная дрожь, и я тону в этом вязком аромате лилий, чувствуя, как реальность окончательно ускользает. Я не знаю, сколько это длится — секунды или вечность, — но когда Габриэль резко отстраняется, холод комнаты бьет по моей разгоряченной коже, словно ледяной душ.

Я лежу опустошенная, не в силах пошевелить даже пальцем. Зрение медленно фокусируется. Габриэль поднимается с кровати, беззаботно одним плавным движением поправляя рукава рубашки. Его лицо абсолютно спокойно, лишь в глазах еще пляшут остатки того хищного торжества.

— А теперь, — его голос звучит пугающе обыденно, — закончим с мусором.

Он играючи поворачивается к телу на полу. Сосед начинает издавать невнятные хрипы — сознание медленно возвращается к нему. Я вижу, как пальцы парня судорожно скребут по паркету, в тщетных попытках нащупать шприц.

Габриэль безжалостно наступает на его кисть. Раздается отчетливый хруст костей, и человек, что хотел меня убить, хрипло вскрикивает, но звук этот тонет в большой ладони Габриэля, которой он мгновенно зажимает ему рот.

— Тс-с, — шепчет Габи, наклоняясь над ним. — Ты совершил большую ошибку, дружок. Ты решил, что это твое кино? Но в этом фильме режиссер только один…

Я наблюдаю за происходящим через пелену слез и изнеможения, парализованная увиденным. Габриэль свободной рукой подхватывает с пола шприц, который сосед принес для меня. Тонкая игла блестит в лунном свете, как жало ядовитого насекомого.

— Ты хотел усыпить её? — Габриэль усмехается, и в этой улыбке я вижу истинное чудовище, которое всё это время пряталось за маской иронии. — Как забавно... Давай проверим дозировку на авторе идеи?

Парень начинает дико вращать глазами, в них плещется первобытный ужас. Он пытается брыкаться, но Габриэль придавливает его коленом к полу с такой силой, что слышен хруст ребер. Одним быстрым, профессиональным движением он втыкает иглу жертве в шею и до упора вжимает поршень.

Все заканчивается быстро. Тело соседа еще несколько раз дергается в конвульсиях и затихает. Габриэль брезгливо отбрасывает пустой шприц в сторону и встает, вытирая руки платком.

— Вот и всё, моя дорогая Линда, — он поворачивается ко мне, и я вижу на его щеке крошечную каплю чужой крови. — Призрак изгнан. Теперь в этом доме нет никого, кроме нас. И этого тела. Которое тебе придется помочь мне спрятать, — недовольно добавляет с примесью отвращения.

Я смотрю на него прямо, безэмоционально и понимаю: он только что сделал меня соучастницей убийства. Теперь я привязана к нему крепче, чем любыми цепями.

Глядя на застывшее лицо соседа, чьего имени я даже не знаю, я чувствую, как внутри меня что-то окончательно обрывается. Стеклянный звон в ушах смолкает, и на его место приходит оглушительная, ледяная тишина. Мои руки больше не дрожат. Истерика выгорает, оставляя после себя лишь чистый, прозрачный расчет.

Призраки прошлого, дружной толпой поселившиеся в моей голове, годами шептавшие мне из углов подсознания, внезапно замолкают. Они больше не имеют власти над той, кто только что видела смерть во плоти. Я медленно сползаю с кровати, стараясь не шелестеть раздавленными лепестками.

Габриэль стоит спиной ко мне, он занят — хладнокровно стягивает тяжелые шторы, прикидывая, как лучше завернуть в них тело. Его движения уверенные, почти скучающие. Это мой единственный шанс. Я не чувствую страха, только странную, механическую потребность действовать. Мгновение мешкаю, сверля взглядом широкую, но изящную спину, по которой с каждым движением перекатываются мышцы. Это необъяснимо и страшно, как меня тянет к чудовищу. Но есть только один шанс, другого не будет…

Я бесшумно скольжу к двери. Каждый шаг выверен. Я больше не жертва, я — игрок. Мой разум работает как швейцарский хронометр: «До прихожей пять метров. Ключи на столике. Схватить пальто. Машина Елены вряд ли далеко, но лучше бежать через заднюю дверь подъезда».

Я быстро и неслышно выхожу в коридор. Прохлада дома приятно остужает пылающее лицо. Я уже вижу входную дверь. Пальцы касаются холодного металла ключей. Еще секунда — и ночной воздух ворвется в легкие, смывая запах лилий и смерти.

Но воздуха не случается.

Вместо него я чувствую, как чья-то рука железным обручем ложится мне на талию, а вторая накрывает рот, пресекая даже попытку вдоха. Меня с силой вжимают в стену. Габриэль. Он даже не бежал за мной, он просто знал, где я буду. Его «сети» — это не просто руки, это всё его присутствие, которое окутывает меня, не давая пошевелиться.

— Куда-то собралась, моя сладкая Линда? — его голос звучит у самого уха, в нем нет злости, только ледяная, собственническая насмешка. — После всего, что между нами было? Ты разбиваешь мне сердце, sweetie (англ. — лапочка)… — он издевается. Это сквозит в каждом сказанном слове. Или нет…? Руки, сжимающиеся в плотное кольцо на моем теле, убеждают в обратном. Это просто невыносимое существо. Даже человеком назвать его больше не получается… Демон во плоти.

Я смотрю в его глаза, блестящие в темноте коридора, и неожиданно холод внутри меня меняет свою природу. Сине — зеленые омуты напротив широко распахнуты, смотрят на меня с примесью разочарования и немой мольбы. Яркая радужка при этом искрится жизнью. Вот… Вот, что я в нём нашла. То, чего нет во мне. Несмотря на свою внешнюю разрушительность, в нём кипит жажда жизни. Желание что-то доказать. Желание быть тем, кем хочет он, а ни кем его хотят видеть другие… Я же превратилась с годами в собственную тень, бегущую от самой себя. Наверное, поэтому, так отчаянно тянусь к нему, словно умирающий цветок к палящему солнцу…?

Я больше не хочу бежать. Сопротивление кажется бессмысленным и утомительным ритуалом.

Замираю в его хватке, чувствуя, как сердце Габи бьется в унисон с моим — ровно и тяжело. Перед глазами почему-то хаотично всплывают лица родителей, которые я помню только благодаря фотографиям, покойной тетки, Елены, которая сейчас развлекается этажом выше и даже не подозревает, что тут происходит, и замершее лицо соседа, который хотел превратить меня в спящую куклу. Весь мой мир превратился в хаос. Я же погрузилась в равнодушное безумие.

И только Габриэль, этот монстр с каплей чужой крови на щеке, смотрит на меня так, будто я — единственное, что существует во Вселенной. По-настоящему. До конца.

Мои пальцы, сжимавшие мгновение назад ключи, разжимаются. Металл с негромким звоном падает на паркет. Я не просто перестаю бороться, я всем телом прижимаюсь к нему, ища защиты в том самом человеке, от которого должна была спасаться.

— Мне даже некуда идти, — сломленно шепчу я, и это звучит не как поражение, а как признание. — Я нужна только тебе, получается… Я тебе нужна?

Габриэль чуть ослабляет хватку, но не выпускает. Он улыбается… На этот раз мягко, почти нежно, и эта нежность пугает меня больше всего на свете.

— Наконец-то ты это поняла, — хрипло произносит он, зарываясь лицом в мои волосы. — Теперь помоги мне прибраться. У нас впереди долгая ночь.

Я нужна чудовищу. От осознания этого факта по венам проносится бурлящий коктейль из леденящего ужаса и чего-то пьянящего, но спокойного. Я не могу понять себя, что порядком начинает меня злить… И что мне делать, бездумно нырнуть с ним в эту пропасть, или втереться в доверие, столкнуть одного и спастись…?

Габриэль смотрит на меня испытующе, и я вижу, как его зрачки расширяются, целиком поглощая радужку. Он читает меня, будто открытую книгу, улавливая малейшее колебание моих ресниц, каждый неровный удар сердца. Мое секундное замешательство для него — словно личный вызов.

— Ты всё еще сомневаешься, Линда? — шепчет Габи с притворной лаской, и его голос вибрирует прямо в моей грудной клетке. — Ты всё еще пытаешься быть «хорошей девочкой» в мире, который только что пытался тебя сожрать? В очередной раз…

Он не ждет ответа. Его рука резко впивается в стену рядом с моей головой, а вторая собственнически ложится на мой затылок, наматывая волосы на кулак. Он толкает меня назад, заставляя еще плотнее вжаться в твердую поверхность, и накрывает мои губы своими.

Все его поцелуи звучат, как приговоры. Габи впивается в мой рот с такой неистовой силой, будто хочет выжечь из меня все мысли о предательстве. Я чувствую вкус соли и железа. Его губы обжигают шею, ключицы, спускаясь ниже к краю сорочки, и каждое прикосновение, словно горячее клеймо, подтверждающее право собственности.

— Твоё тело не лжет, — зло усмехаясь, выдыхает он мне в кожу. А я чувствую, как его зубы остро прикусывают мочку моего уха. — Ты можешь строить свои коварные планы лишь в своей голове, моя милая, но здесь, в этом коридоре, ты принадлежишь мне.

Я закрываю дрожащие веки. Мои руки, которые я секунду назад хотела держать по швам, сами собой поднимаются и впиваются в его плечи. Я чувствую твердость его мускулов под тонкой тканью. Моя расчетливость начинает плавиться под этим натиском. Рациональная часть меня кричит: «Это ловушка, дура!», но сердце, изголодавшееся по тому, чтобы быть нужным, отвечает глухим, согласным стуком.

Габриэль настойчиво прижимается ко мне всем своим корпусом, и я ощущаю его жар, его силу, его абсолютную уверенность в том, что он делает. Это безумие кажется мне сейчас самой честной вещью на свете. В комнате наверху лежит человек, который следил за мной месяцами, а здесь, в коридоре, меня целует тот, кто его убил. И я... Я снова отвечаю на эти поцелуи с жадностью утопающего.

— Я помогу тебе, — срывается с моих губ между короткими, рваными вдохами.

Я не знаю, искренне это или это часть моей новой игры. Но в этот момент, когда его руки сжимают меня так сильно, что трещат ребра, мне хочется верить, что это правда.

Габриэль отстраняется всего на миллиметр, глядя мне прямо в душу. На его губах играет торжествующая, темная улыбка.

— Я знал. Пойдем, маленькая соучастница. У нас есть работа, которую не стоит откладывать до рассвета...

Подчинение Габриэлю оказалось не унижением, а странным, пугающим освобождением. Пока мы работали сообща, я ловила себя на мысли, что мои движения стали точными, почти балетными. Я больше не была той Линдой, что вздрагивала от каждого шороха. Я ощущала ток крови в жилах, жар своего дыхания и странное, первобытное воодушевление. Смерть соседа, лежащего в багажнике его внедорожника, стала для меня ядерным топливом. Я чувствовала себя живой, потому что была частью чего-то опасного и настоящего. Мое хладнокровие меня пугало… Но в голове плотно засела одна трезвая мысль: я не должна его жалеть. Ведь он хотел меня убить. В этом мире поломанном и неправильном то, что мы сейчас творим, на удивление казалось мне вполне адекватным…

Мы не стали закапывать тело — это слишком долго и ненадежно. Как выяснилось, Габриэль знал заброшенную промзону у реки, где старые коллекторы уходили глубоко под землю в резервуары, не чистившиеся десятилетиями. Мы действовали с Габи словно единый механизм: я держала фонарь и следила за горизонтом, он — виртуозно и быстро избавлялся от улик. Когда тяжелая бетонная плита со скрежетом встала на место, я почувствовала, будто вместе с ней в бездну ушло мое тяготящее прошлое.

Раннее утро у моего дома встретило нас тяжелым, свинцовым небом. Мелкий, ледяной дождь начал сеять на асфальт, превращая пыль в липкую грязь. Воздух пах озоном и мокрым бетоном. Мы стояли у его машины на пустынной улице, и свет редких фонарей дрожал в лужах…

... Габриэль поворачивается ко мне. Взгляд сине — зеленых, словно два драгоценных камня, глаз сверкает ярче никчемных фонарей. Его лицо, осунувшееся от бессонной ночи, в этом сером свете кажется высеченным из камня. Габриэль подходит вплотную и, неожиданно для меня, нежно проводит тыльной стороной ладони по моей щеке. Его пальцы ледяные, непослушные. Не ведая, что творю, поворачиваю лицо и оставляю на грубых костяшках невесомый поцелуй. Уголок его губ дергается в подобии кривой ухмылки. Его внешность непозволительно прекрасна в сочетании с изуродованной душой. И это понимание должно отталкивать любого нормального человека, но где нормальность, и где я...

— Тебе нужно поспать, Линда, — тихо произносит он. Его шуршащий голос вплетается в шум дождя. — Мне пора, моя сладкая. Если отец или охрана заметят, что меня не было в доме всю ночь, у нас возникнут проблемы, которые будет сложно решить шприцем. Он и так в бешенстве из-за процесса…

Габи прислоняется своим лбом к моему, и я на мгновение прикрываю глаза, впитывая его запах — смесь дождя, табака, земли, горьких трав и того самого едва уловимого аромата лилий, который теперь всегда будет ассоциироваться у меня только с ним. Удивительно, а ведь раньше я их терпеть не могла…

— Будь умницей, малышка. Скоро увидимся, — Габриэль скользит сухими устами по моим дрожащим губам, торопливо садится в машину, и спустя мгновение его габаритные огни растворяются в утреннем тумане.

Разворачиваюсь к подъезду и проглатываю тяжелый вздох.

Дома теперь кажется неестественно тихо. Равнодушно поднимаюсь в спальню, где на полу всё еще лежат раздавленные лепестки, и методично начинаю их собирать. Мои руки работают сами собой, пока остекленевший разум находится в каком-то вакуумном оцепенении.

Короткий стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. С непривычным равнодушием скидываю мусор из совка в урну и, зачем-то прихватив с тумбочки тяжелую металлическую статуэтку, неторопливо плетусь вниз. На пару мгновений моя ладонь замирает на дверной ручке, но я решительно распахиваю дверь, решая действовать по ситуации.

На пороге стоит Елена. Вид у нее заспанный и слегка помятый: тушь небрежно размазалась, волосы спутаны в гнездо, но глаза сияют ярко тем самым особым светом, который бывает только после бурно проведенной ночи.

— Боже, Линда, ты что, уже на ногах? — подруга лениво зевает, неторопливо топая в кухню и не замечая моей бледности и подозрительного предмета в руках. — Ну и ночка... Этот парень из клуба, Маркус... слушай, я думала, такие бывают только в кино. Мы почти что не спали. Он такой внимательный, такой горячий… Знаешь, а мужской язык, оказывается, умеет не только болтать! Он им такие вещи вытворяет…

— Боже, убереги от подробностей, — хрипло фыркаю, пытаясь сбавить пыл Елены.

Как назло, в мыслях тут же всплывают воспоминания о Габриэле, а точнее, его языке, которым он тоже очень умело пользуется, когда захватывает себе в подчинение мой рот, заставляет кожу гореть и плавиться…

Подруга присаживается на стул, обхватывая руками чашку с моим недопитым со вчера кофе, и неожиданно мрачнеет. Ее взгляд тут же становится серьезным.

— А теперь о неприятном. Линда, я совсем забыла тебе ночью сказать. Пока мы ехали в машине, Маркус слушал новости по радио. Суд над Габриэлем перенесли на более ранний срок. Всё начнется уже через три дня.

Застываю с мусорным пакетом, полным подсохших лепестков в руках.

— Через три дня? — визгливо переспрашиваю, чувствуя, как внутри всё леденеет. — Как ты могла об этом не знать, ты же адвокат!

— Да, я в таком же шоке, что узнаю об этом из новостей. Линда, ты ведь помнишь, зачем всё это? — Елена внимательно смотрит на меня, своим щенячьим взглядом. — Его отец рассчитывает на тебя. Похер на отца, я тоже. Ты, кажется, единственный человек, которого Габриэль готов слушать. Ты должна убедить его отказаться от своих признательных показаний, как можно быстрее, сказать, что это был самооговор под давлением. Если он не заберет слова назад на этой неделе... Его закроют. Надолго. А Альберт меня убьет, — истерично улыбается и, кажется, я замечаю, как нервно дергается её глаз.

Глупо уставившись в окно, где дождь смывает следы ночи, я понимаю: пока я помогала Габриэлю избавляться от призраков в моем доме, я едва не упустила момент, когда его собственная жизнь висела на волоске. Время вышло. Теперь пришла моя очередь его спасать. Но как это, мать его, сделать, когда человек не желает быть спасенным…?

Весь следующий день превратился для меня в одну сплошную, пульсирующую тревогу. Телефон стал моей персональной пыточной камерой: каждый гудок в трубке обрывался длинным, равнодушным молчанием. Габриэль не отвечал…

… Я меряю шагами гостиную, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой и ноющий узел. С каждой секундой меня сковывает почти физической, ломающей кости потребностью в человеке, который всего несколько часов назад хладнокровно лишил жизни другого на моих же глазах. Я откровенно ненавижу себя за это чувство, за эту «ломку» по монстру, но он был единственным, кто видел меня настоящую, кто разделил со мной тьму, сделав меня живой.

«Он не должен сесть. Он не может исчезнуть за решеткой. Он не может оставить меня одну», — эта мысль билась в голове, словно пойманная в кулак птица.

Не в силах больше выносить неизвестность и разрезать шагами комнаты, я хватаю со стола ключи и решаю сама поехать в логово монстров.

Огромный дом Габриэля, скрытый за высокими коваными воротами, встречает меня неприступным молчанием. Холодными пальцами нажимаю на кнопку вызова, не надеясь особо на чудо, но ворота открываются с характерным щелчком, дружелюбно приглашая меня войти в пасть зверя.

На пороге дома меня встречает Альберт — отец Габриэля. В его идеально сидящем костюме и холодном взгляде нет ни капли родительской теплоты, только расчет и сухая вежливость.

— Разве мы договаривались о встрече, Линда? — голос мужчины звучит слегка изумленно и неприятно, как скрип дорогой кожи.

— Нет, я договаривалась с Габи, — едва заметно сглатываю, искренне надеясь, что мой голос не дрогнет. Ложь срывается с губ легко, почти профессионально. У меня был хороший учитель.

Альберт скептически щурится.

— Вот как. Что ж, надеюсь, вы продвигаетесь в своих беседах, Линда. Суд через три дня. Мой сын не может оказаться в тюрьме — это нанесет непоправимый удар по репутации нашей семьи. Я вложил слишком много сил, чтобы позволить его... Импульсивности разрушить всё.

Я лишь сдержанно киваю, стараясь ни коим образом не выдать отвращения. Альберт говорит о сыне будто о бракованном активе, который нужно спасти ради котировок на бирже.

— Всё под контролем, Альберт. Мы обсуждаем детали, — небрежно бросаю и даже выдавливаю из себя кривую улыбку.

Отец довольно кивает и коротким жестом указывает на лестницу:

— Он у себя. С самого утра не выходит. Идите, — повелительно машет наверх и, потеряв интерес к беседе, уходит в противоположном направлении. — Третья дверь справа…

В комнате Габриэля царит полумрак, разбавленный лишь синеватым светом засыпающего неба. Огромный балкон распахнут настежь, прохладный вечерний ветер рьяно колышет пыльного цвета занавески, и в проёме я замечаю его высокий сгорбленный силуэт.

Габриэль стоит неподвижно, прислонившись к перилам. В его руке ярким огоньком тлеет сигарета, дым от которой тонкими струйками уходит в темную высь. Он не оборачивается, когда я вхожу, но я точно знаю: он всё чувствует и слышит.

— Какая настойчивость, — наконец хрипло произносит Габи, не поворачивая головы. Тембр его сухой и бесчувственный, словно осенний лист. — Ты заблудилась, моя милая Линда? Или вчерашнего аттракциона тебе показалось мало?

Я решительно подхожу ближе, остановившись всего в паре шагов от его обнаженной напряженной спины. Шрамы на гладкой коже затянулись, оставив розоватые следы. Холодный вечерний воздух обжигает моё лицо, и я провожу ладонью по щеке, смахивая неприятное ощущение.

— Почему ты не отвечал? Нам нужно поговорить о суде. Ты должен отказаться от показаний.

Габриэль наконец поворачивается. Его глаза, темные и глубокие, впиваются в мои. Он с наслаждением делает затяжку и медленно выпускает сизый дым прямо в моё лицо.

— О суде? — саркастически хмыкает Габриэль. — Ты приехала сюда играть в спасительницу, потому что папочка пообещал тебе золотые горы? Или тебе просто скучно в своем пустом доме без трупов и «полтергейстов»?

Габи делает короткий шаг, вторгаясь в моё личное пространство, испытывая мои потрепанные нервы на прочность.

— Посмотри на себя, Линда. Ты дрожишь. Это от холода или от того, что так сильно хочешь, чтобы я снова прижал тебя к стене? — наклоняется к моему уху, его резкий шепот звучит куда опаснее любого крика. — Тебе не кажется, что после прошлой ночи поздно играть в психолога дьявола? Ты уже в аду. Со мной. Хотя, ты была там и до меня…

Горячие пальцы хватают меня за подбородок, заставляя смотреть на него, и во взгляде напротив такая смесь льда и ярости, что у меня перехватывает дыхание. Он начинает свою любимую игру — ломать меня, проверять, насколько глубоко я готова за ним последовать.

Сухая ладонь спускается ниже и крепко смыкается на моём горле. Губы Габриэля сжимаются в тонкую кривую линию, кажется, один щелчок — и он переломит мою шею пополам. Я впиваюсь ногтями в кожу на своих руках, в ожидании привычного приступа, но его не следует. Я дышу свободно и размеренно, назло ему, хоть делать это и трудновато.

— Брависсимо, — в неверии усмехается Габи, глядя на меня с нескрываемым восторгом. — Моя маленькая куколка больше не боится, когда трогают её хрупкую шейку…?

С вызовом вскидываю подбородок и мстительно щурю глаза, несмотря на то, что сердце за ребрами выписывает кульбиты.

— А так…? — медленно отпускает моё горло и неторопливо достает из кармана зажигалку.

Металлическая крышка с характерным звоном щелкает возле моего лица. Кожу опаляет тепло пляшущего рыжего огонька. Я вздрагиваю всем телом, но заставляю стоять себя на месте, пытаясь откопать внутри отголоски страха и паники, которых, к моему удивлению, почти нет. Не отводя от меня пристального взгляда, в котором танцуют блики пламени, Габриэль подносит зажигалку к своему лицу и играючи проводит языком по дрожащему огоньку. Внимательно продолжая следить за моей реакцией, он расплывается в широкой мальчишеской улыбке. Возвращает пламя к моему лицу и выжидающе выгибает бровь. Шумно тяну носом воздух, желая его испепелить своим немигающим взором. Упрямо высовываю кончик языка и повторяю ту же манипуляцию. В темных глазах напротив начинают искрить лучики ликования.

— Поздравляю, моя любимая пациентка! — с торжеством провозглашает Габриэль, возвращая свою игрушку обратно в карман. — Вы полностью здоровы…!

Продолжаю тяжело дышать, молча, не отрывая от него, ставший каким-то безумным, взгляд. Кажется, он доломал во мне последнюю деталь. Это оказалось не больно. Даже приятно…

— Sweetie, ты как на меня смотришь, — кокетливо щурится, торопливо окидывая меня тяжелым взором. — Если ты не прекратишь так делать, то мне придется тебя трахнуть…

Я молчу. Но и взгляд свой отвести не в силах. Его пальцы резким движением сжимают мой подбородок, впиваются в кожу почти до боли. Я смотрю в эти бездонные глаза и вижу в них отражение собственного безумия. Сарказм, холод, угрозы — это все лишь тонкая корка льда над извергающимся вулканом. Я не отворачиваюсь. Напротив, подаюсь вперед, сокращая те жалкие миллиметры, что нас разделяют.

— Ты ненавидишь меня за то, что я видела твою слабость? — шепчу негромко, едва касаясь его губ своими. — Или за то, что я — единственная, кто не боится твоей тьмы?

Габриэль издает глухой, гортанный звук, похожий на рык раненого зверя. В следующую секунду его ладонь перемещается с моего лица на затылок, и он с силой вжимает меня в перила балкона. Холодный мрамор впивается в поясницу через тонкую ткань платья, но я почти не чувствую этого. Весь мир сужается до жара его тела и запаха горького табака.

— Ты хочешь спасти меня, Линда? — его голос становится низким, порочным баритоном. — Или просто хочешь поразвлечься?

Он рывком разворачивает меня спиной к себе, прижимая грудью к ледяным перилам. Я вскрикиваю от неожиданности, но его рука мгновенно накрывает мой рот, заглушая звук.

— Тс-с... — выдыхает он мне в затылок. — Посмотри вниз.

Я послушно опускаю взгляд. Далеко внизу, по идеально подстриженным газонам особняка, медленно перемещаются два луча фонарей. Охрана. Я слышу мерный хруст гравия под их тяжелыми ботинками и приглушенный рокот рации. Они так близко, что кажется, будто я могу разглядеть каждую складочку на их рубашках. Риск быть увиденными, здесь, на освещенном луной балконе, бьет по нервам сильнее любого наркотика.

Габриэль задирает подол моего платья. Его пальцы, грубые и властные, скользят по внутренней стороне бедра, оставляя за собой дорожку из огня.

— Моему «святому» отцу за стенкой вряд ли понравится то, что я сейчас с тобой сделаю, — шепчет он грубо, и я чувствую, как его зубы остро прикусывают мою шею. — Все так сильно хотят, чтобы я пошел против закона... Но никто пока не знает, что закон в этом доме — я. Только я. Скажи, что ты моя. Скажи это, пока никто не смотрит, — спешно хрипит голосом искусителя Габриэль.

Он не ждет ответа. Его рука бесцеремонно ныряет под шелк белья, и я тоненько всхлипываю в его ладонь. Наглые пальцы безошибочно находят чувствительную горошину и нетерпеливо начинают с ней играть. Цепляюсь руками за перила в жалких попытках удержать равновесие и остаться на ногах, которые предательски подкашиваются. Его ласки намеренно грубые, лишенные нежности, пропитанные той самой больной страстью, которая связала нас прошлой ночью у тела соседа. Он словно знает каждое мое слабое место, каждый нерв, который заставляет меня выгибаться дугой.

— Какая же ты грязная, — сладко выдыхает непристойность прямо мне в ухо, пока его фаланги скользят по мокрым чувствительным лепесткам и доводят меня до исступления. — Пришла в дом убийцы, врешь его отцу, а сама дрожишь от того, как грубо и неправильно я тебя беру. Да ты ничем не лучше меня, моя милая Линда.

Я закидываю голову назад, упираясь затылком в его крепкое плечо. Перед глазами плывут звезды и темное небо. Размытым взглядом замечаю, как внизу охранники задерживаются у фонтана, о чем-то переговариваясь. Адреналин смешивается со страстью в густой, удушающий коктейль. Я чувствую, как вторая рука Габи крепко сжимает мою грудь, сминая ткань, не заботясь о том, останутся ли синяки.

Мне плевать. В этот момент я действительно ничем не лучше него. Я хочу этой боли, этой грубости, этого позорного риска. Его ритм становится быстрее, его шепот — всё грязнее, и я чувствую, как почва уходит у меня из-под ног.

Холод ночного воздуха бьет по моей обнаженной коже в ту же секунду, когда Габриэль резко разрывает контакт. Я едва не вскрикиваю от этой внезапной пустоты, мои пальцы всё так же судорожно цепляются за перила, пытаясь удержать равновесие. Тяжело и загнанно дышу, растерянно глядя на него через плечо. Габи стоит в паре шагов, его силуэт кажется черным провалом на фоне звездного неба.

Он действует молниеносно и хищно. Одним резким движением сбрасывает с тела рубашку прямо на каменный пол балкона, следом звучит характерный лязг от пряжки ремня. В призрачном молочном лунном свете его торс кажется вылитым из стали — каждое движение мышц отточено, каждая линия дышит опасной силой. Я не могу отвести глаз. В этих жестах нет романтики, только первобытное желание избавиться от всего, что мешает ему обладать мной полностью.

Когда Габи возвращается ко мне, он уже другой. В его глазах больше нет насмешки — только концентрированная, обжигающая потребность.

— Ты сама ко мне пришла, Линда, — рычит он, прижимаясь своим обнаженным телом к моей спине. — Теперь не надейся выйти отсюда прежней.

Он снова разворачивает меня, но на этот раз поднимает, усаживая на широкий мраморный парапет. Мои ноги обвивают его талию, я чувствую кожей холод камня под собой и невыносимый жар его кожи напротив. Теперь мы на виду у всей территории, если кто-то из охраны решит поднять голову — нас ничто не скроет. Этот риск заставляет кровь пульсировать в висках с утроенной силой.

Сильные руки Габриэля властно обхватывают мои бедра, подтягивают меня к самому краю.

— Смотри мне в глаза, — сухо приказывает он.

Я подчиняюсь. Я вижу в его зрачках свое отражение — растрепанная, с горящими глазами, совершенно потерянная. Его толчок резкий, глубокий, лишенный всякой прелюдии — вырывает из моей груди стон, который я не успеваю подавить. Габриэль тут же впивается в мои губы, заглушая мой крик поцелуем, в котором чувствуется вкус железа и отчаяния.

Мы движемся в едином, рваном ритме, который задает не страсть, а сама тьма. Каждое движение словно удар хлыстом, каждое прикосновение будто ожог. Его обнаженная грудь прижимается к моей, и я чувствую, как бешено колотится его сердце, разбивая ледяную броню, которую он носит днем. Жесткие пальцы впиваются в мою спину, оставляя отметины, но я лишь сильнее притягиваю его к себе, желая раствориться в этой боли.

— Еще... — шепчу я надрывно, задыхаясь, теряя связь с реальностью. — Габриэль...

Внизу, в саду, слышится смех одного из охранников и щелчок зажигалки. Они совсем рядом, под нами. Это осознание доводит мое возбуждение до предела. Я чувствую, как каждая мышца в моем теле натягивается, словно струна, готовая лопнуть. Габриэль ускоряется, его движения становятся яростными, почти сокрушительными. Он берет меня так, будто пытается забрать саму мою душу, сделать меня частью своего преступного, обреченного мира.

Когда финал накрывает нас обоих, небо над головой будто раскалывается. Я вцепляюсь в его плечи, кусая губы, чтобы не сорваться на вопль, пока мир вокруг рассыпается на тысячи сверкающих осколков. В этот момент я понимаю: я не просто соучастница. Я его продолжение. И никакой суд, никакие стены тюрьмы не смогут это изменить.

Мы замираем, тяжело дыша в объятиях друг друга. Габриэль утыкается лицом в мой изгиб шеи, и я чувствую, как его горячее дыхание постепенно выравнивается. В этой тишине, нарушаемой лишь шорохом начавшегося дождя по крыше, я внезапно осознаю — он так и не пообещал мне, что откажется от показаний… И что я буду дальше делать, как жить, если он меня оставит…?

Я не успеваю открыть рот. Крепкие пальцы стискивают бедра и стаскивают меня с подоконника, ставят на ноги и толкают в сторону спальни. Мы врываемся в комнату почти бегом. Снизу доносится резкий окрик охранника и шелест гравия — кажется, наши тени на фоне ночного неба или неосторожный звук всё-таки заставили их насторожиться. Габриэль захлопывает балконную дверь и с силой задергивает тяжелые бархатные шторы.

В помещении мгновенно воцаряется удушливая, густая темнота. Воздух здесь пахнет старым деревом, дорогим табаком и чем-то металлическим, холодным. Габриэль толкает меня на кровать, я громко охаю от неожиданности и утопаю в мягком покрывале, ярко источающем аромат своего хозяина. Габи нависает сверху, его лицо образовывает лишь резкие углы в полумраке, а глаза сверкают, словно у хищника, загнавшего добычу в угол.

Но этот пыл внезапно гаснет, так же быстро, как и возникает. Он отстраняется, садится на край кровати и начинает застегивать брюки с таким видом, будто мы только что обсуждали скучные котировки акций, а не предавались безумию на виду у охраны. Эта его невозмутимость бьет сильнее пощечины.

— Ты слишком неосторожна, моя Линда, — роняет он холодным, расчетливым тоном. — Твои эмоции — это шум. А шум мешает любому делу.

— Делу? — резко сажусь, поправляя растерзанное платье. Мое сердце всё еще пытается пробить ребра, а он уже снова застегнут на все пуговицы своей ледяной брони. — Габриэль, хватит играть. Суд через три дня. Пожалуйста... Не глупи. Делай то, что говорит адвокат. Откажись от тех показаний. Скажи, что это был самооговор. Притворись сумасшедшим, чтоб оттянуть время и назначить ещё одну экспертизу. Ты не должен сесть.

Он поворачивает голову. В темном взгляде проскальзывает тень манипулятивного удовольствия. Ему определенно нравится видеть меня такой — умоляющей, зависимой.

— Адвокаты говорят много лишнего, — уклончиво отвечает он, протягивая руку и поправляя прядь моих волос. — Особенно — твоя Елена… Я же говорил, что она мне не нравится…? — Его пальцы скользят по моей шее, заставляя кожу покрываться мурашками. — Но я подумаю над твоими словами, маленькая соучастница. Возможно, тюрьма — не самое скучное место.

— Это не шутки! — разъяренно хватаю его за руку.

— Тише, лапочка, — он прикладывает горячую сухую подушечку пальца к моим губам. — Давай приведем тебя в порядок. Моему отцу не нужно видеть тебя в таком... разобранном состоянии.

Габи помогает мне застегнуть платье, его движения точные, методичные и почти механические. Он провожает меня вниз, к выходу, по длинным, гулким коридорам особняка. У самых ворот он резко останавливается, будто, стоит ему сделать один лишний шаг, и почва под его ногами взорвется.

— Больше не приходи сюда, — его низкий голос звучит твердо и непоколебимо. — Не светись. Охрана и так на взводе, а отец подозрителен. Мы встретимся после суда. Обещаю.

Эти слова — «после суда» — звучат будто спасательный круг. В этой короткой фразе я слышу призрачную надежду, и она передается мне. Успокаивает дребезжащие нервы. Я расслабляюсь, веря, что он принял решение бороться за свою свободу. Ведь его отвратительный поступок, который в первые дни казался мне чудовищным и безжалостным убийством, уже не выглядит таким уж ужасным… Монстры вокруг, куда страшнее…

Следующие дни сливаются в один бесконечный серый туман ожидания. Я хожу на работу, механически отвечаю на вопросы клиентов, выбираю продукты в супермаркете, даже слушаю пустословную болтовню Елены о её новом романе. Но внутри меня — натянутая до звона струна.

Вечерами я замираю у экрана телефона. Габриэль не звонит, но его сообщения обжигают дисплей, напоминая о том, что нас связывает…

Габриэль: «Всё еще чувствую твой сладкий запах на своей коже. Твои жалобные стоны на моём балконе — единственное, что заглушает голоса моих адвокатов и отца в голове. Ты — мой самый любимый грех, Линда».

Я перечитываю это по десять раз, чувствуя, как щеки обжигает живой румянец.

Габриэль: «Не спишь? Я смотрю на луну и вспоминаю, как ты выгибалась в её безжизненном свете под моими руками. Тюрьма была бы ничем, если бы ты была там моей камерой. Но я предпочитаю свободу, где я смогу сделать с тобой вещи гораздо хуже, чем в ту ночь. Жди меня».

Эти слова дают мне силы дышать. Я убеждаю себя, что его больная страсть сильнее его жажды саморазрушения. Он выберет свободу. Он выберет меня…

Этот чертов день не задался с самого утра. Пролитый кофе, взорвавшийся в руках фен. Такое чувство, будто кто-то нажал кнопку, запускающую процесс полного моего уничтожения. Тяну молнию на юбке и даже не удивляюсь короткому треску и бегунку, оставшемуся в моих пальцах. Плотная и тяжелая волна темного гнева начинает клубиться в районе живота.

Негромкий стук во входную дверь для меня что-то схожее с красной тряпкой для разъяренного быка. Громко топаю в коридор и, не глядя в глазок, распахиваю дверь.

На пороге стоит долговязый молодой парень, качающий головой в такт музыке из наушников и расслабленно жующий жвачку.

— Чего тебе? — недружелюбно рявкаю на незнакомца.

— Оу, рашн…? — слегка удивляется незваный гость, удрученно почесывая затылок. — Вы… Не видели Томаса? — выдавливает с явным акцентом, и я рассерженно хмурюсь, пока пацан не указывает пальцами на дверь напротив.

И с чего я вообще решила, что его долго не станет никто искать…?

— Мы не общались никогда, — мой голос звучит удивительно ровно, хотя в груди сердце надрывно выбивает чечетку. — Видела его пару дней назад, он куда-то уходил с большой сумкой. Кажется, за город.

Парень со жвачкой выплевывает ругательство на английском, в котором я узнаю «безответственного придурка», и принимается рьяно колотить в дверь Томаса. Грохот разносится по всему подъезду. Я стою, привалившись к косяку, и лениво наблюдаю за этим, изображая легкое недовольство. Наконец, незнакомец машет рукой, поправляет наушники и, не прощаясь, направляется к лестнице.

Едва дверь закрывается, как я обессиленно сползаю по стенке. Труп соседа лежит в бетонном коллекторе, а я стою здесь и лгу в лицо его друзьям. Призраки прошлого не ушли, они просто сменили форму.

На работу я еду, словно погруженная в плотный густой туман, оставляющий после себя на теле холодные влажные следы. Сегодня суд. Решающий день, на который мне ещё недавно было откровенно «до лампочки». Я обещала себе этого не делать, но вопреки здравому смыслу торопливо, пока не передумала, пишу Габриэлю: «Я верю в тебя. Просто сделай то, что мы обсуждали. Я жду тебя сегодня вечером».

Ответ приходит лишь спустя два часа, когда я уже сижу в своем кабинете. Экран вспыхивает голубым, и я замираю, не в силах унять бешеный стук сердца. Это не просто сообщение. Это поток слов, который обжигает даже через металлический корпус и стекло.

Габриэль: «Если бы ты знала, как сильно я хочу сейчас чувствовать не холодную скамью в зале ожидания, а твои ногти на своей спине, моя лапочка. Я сижу здесь, слушаю этот нудный бред адвокатов и представляю, как ты стоишь на моём балконе, полураздетая и потерянная. Я хочу выпить весь твой страх, Линда. Ты даже не представляешь, насколько он сладкий. Хочу, чтобы ты знала: даже если небо рухнет, ты останешься моей. Я чувствую твой запах прямо здесь, среди этих серых стен. Ты — моя маленькая соучастница и мой единственный повод дышать. Я бы разрушил этот зал суда, чтобы просто коснуться твоих губ на одну секунду. Жди меня. Всегда жди.».

Я перечитываю это трижды. В животе снова закручивается тот самый тугой узел. Он импульсивен, он на грани. Эта пылкость пугает и одновременно заставляет меня хотеть его так сильно, что руки начинают дрожать.

Мой пациент на сегодня — господин Миллер, мужчина пятидесяти лет с лицом грустного мопса. Его «трагедия» в суровых реалиях кажется мне буквально глупой насмешкой вселенной.

— Линда, вы не понимаете, — хнычет он, теребя платочек. — Мой кот, Барни, вчера посмотрел на меня с таким... экзистенциальным упреком. Я уверен, он осуждает мой выбор обоев в спальне. Я не спал всю ночь! Мне кажется, мы теряем с ним эмоциональную связь.

Боже. Кто-нибудь знает, что я тут вообще делаю…?

Я смотрю на него исподлобья, кажется, все эмоции написаны на моём лице красным маркером. В голове всплывает картина: мы с Габриэлем в дожде, бетонная плита, труп соседа... А здесь человек страдает из-за взгляда кота.

— Господин Миллер, — я изо всех сил стараюсь не рассмеяться и не закричать одновременно. — Возможно, Барни просто хочет больше сухих кошачьих камушков, а не обсуждения дизайна интерьера. Давайте попробуем технику «глубокого дыхания через миску с кормом».

К концу часа я чувствую себя выжатым лимоном. Работа психологом в такие дни — это особый вид мазохизма.

Вечером я вваливаюсь в квартиру, мечтая только о душе. Но не успеваю я стянуть вторую туфлю, как дверь распахивается от мощного удара. В прихожую влетает Елена. Без стука и приветствия. Она выглядит будто фурия: волосы растрепаны, глаза красные.

— Doamne ajută! (рум. — Боже помоги!) — орет она на румынском, а потом переходит на русский, нещадно мешая матерные слова. — Этот идиот! Этот сумасшедший ублюдок! Линда, ты вообще понимаешь, что он натворил?!

— Лена, успокойся! Что случилось? Суд закончился?

— Закончился?! — она швыряет свою сумочку в стену. — Он его уничтожил! Габриэль не просто не отказался от показаний, он начал нести такую ахинею! Он признал даже то, чего не совершал! Он вел себя как самоубийца, провоцировал судью, смеялся адвокату в лицо!

Я чувствую, как пол уходит у меня из-под ног.

— И что... какой приговор? — шепчу я рвано, буквально ощущая, как лопаются от напряжения голосовые связки.

— Десять лет, Линда! Десять! — Елена почти рыдает от ярости. — Он намеренно завалил всё. Он сам запер себя в клетку. Этот козёл отправился за решетку на целое десятилетие, и, кажется, он был этому чертовски рад!

В ушах начинает звенеть. «Жди меня», — написал он утром. Теперь я понимаю, что это было не обещание встречи вечером. Это был приговор.

Я сижу в кресле, уставившись в одну точку на стене, уже несколько часов. В комнате темно, но я не включаю свет. Темнота кажется мне сейчас более честной, чем электрическое сияние. Слова Елены о десяти годах звенят в моих ушах, словно похоронный марш.

Утром мой телефон оживает, вибрируя на журнальном столике. Я надеюсь увидеть сообщение от него, но на экране высвечивается имя Альберта.

«Вы дерьмовый психолог, Линда. И ваша подруга — такой же никчемный адвокат. Вы оба не справились».

Я отбрасываю телефон. Смех, хриплый и болезненный, вырывается из моей груди. Альберт печется о репутации, а я... о чем пекусь я?

Следующие пять дней я существую в режиме автопилота. Я пытаюсь составить в голове список плюсов. Это ведь то, чему я учу своих пациентов, верно?

Плюс первый: В моей жизни больше нет неуправляемого психопата, который может убить человека на моих глазах.

Плюс второй: Мой дом снова стал моей крепостью. Никто не лезет через балкон, никто не бросает мертвые лилии на мою кровать.

Плюс третий: Я могу начать всё сначала. Уехать, сменить имя, забыть этот кошмар, как дурной сон.

Но этот список — ложь. Каждое слово в нем — пепел. Моя жизнь стала плоской серой и безвкусной, впрочем, как и раньше. Но теперь то я знаю, что такое краски…

Я не могу спать. Стоит мне закрыть глаза, как я чувствую на своей коже холод его пальцев. Запах дождя, земли, табака и чертовых терпких лилий преследует меня, пропитывая простыни, одежду, сам воздух в легких. Я просыпаюсь среди ночи, судорожно хватая ртом воздух, потому что мне причудилось, что он снова нависает надо мной в темноте.

И самое страшное — я хочу этого. Я отчаянно, до боли в зубах, хочу снова ощутить ту дикую, неправильную жизнь, которую он в меня вдыхал. Без него мир стал бездушным, унылым и невыносимо скучным. Я — соучастница не только его преступления, но и его безумия.

На шестой день я подхожу к зеркалу, пожалуй, впервые за это время. Вид у меня ужасный: тени под глазами, бледная кожа, искусанные губы. Но в глазах — холодная решимость.

Я больше не могу ждать. Если он решил запереть себя, то он запер там и часть меня, а это нечестно.

Добиться свидания с осужденным за тяжкое преступление в первые дни после приговора практически невозможно. Официально я ему никто. Не родственница, не законный представитель. Но у меня есть диплом психолога и несколько козырей в рукаве.

Беру в руки телефон и решительно набираю Елену. Даже мои пальцы не дрожат.

— Мне нужно официальное разрешение на психологическую экспертизу состояния Габриэля, — невозмутимо говорю я в трубку, как только подруга отвечает. — Я заявлю, что его поведение на суде было следствием острого психоза. Что он социально опасен для самого себя.

— Линда, ты пьяная там что ли? Это безумие, — слышу смешливый голос на том конце. — Приговор уже вынесен. Альберт рвет и мечет.

— Мне плевать на Альберта. Мне нужно войти в ту комнату. Как специалисту. Или как свидетелю, у которого появились новые данные. Сделай это, — мой голос звучит так железобетонно, что я сама себя не узнаю.

Я надеваю самое строгое платье, убираю волосы в тугой пучок, скрывая за маской профессионализма ту дрожь, которая сотрясает меня изнутри. Я добьюсь этого свидания. Я посмотрю ему в глаза и заставлю его объяснить, почему он бросил меня здесь, в этой правильной, чистой и мертвой жизни.

Я выхожу из дома, и мелкий дождь снова бьет мне в лицо. Но на этот раз я не прячусь. Я иду навстречу своей тьме.

Дорога к этой встрече была вымощена ложью и профессиональным риском. Мне пришлось задействовать все свои связи, которые я копила годами. Я созвонилась с одним из старых профессоров, имевших влияние в экспертной комиссии, и дрожащим, на этот раз не от актерской игры, а от реального истощения, голосом убедила его, что Габриэль находится в состоянии «диссоциативного ступора с элементами саморазрушения». Я подготовила стопку фальшивых отчетов, где каждое его слово на суде интерпретировалось как скрытый крик о помощи и признак глубокой ментальной нестабильности.

В итоге мне выдали пропуск «для проведения экстренной психологической консультации перед этапированием».

Запах тюрьмы оказался не таким, как я представляла. Это не вонь, а пугающая стерильность: хлорка, дешевое мыло и застоявшийся, тяжелый воздух, в котором витает безнадежность. Металлическая дверь с лязгом захлопнулась за моей спиной, и конвоир, не глядя на меня, указал на стул в тесной комнате, разделенной толстым оргстеклом.

Когда его, наконец, приводят, я едва не вскрикиваю. Мои пальцы судорожно вцепляются в край пластикового стола, костяшки неестественно белеют. Габриэль…

На нем одета бесформенная серая роба, которая должна была лишить его индивидуальности, но на Габи она смотрится так, словно это королевская мантия. Он похудел, его скулы стали еще острее, а под глазами залегли глубокие тени. Но взгляд... этот взгляд остался прежним.

Внутри меня извергается яркий вулкан. Гнев, облегчение, удушающая нежность и яростное желание разбить это стекло в щепки — всё смешивается в один тугой и липкий комок в горле.

Габриэль медленно усаживается напротив. Он не торопится брать трубку телефона для связи, он вообще будто никуда не торопится. Просто смотрит на меня, склонив голову, и на его губах медленно, дюйм за дюймом, расцветает та самая легкая, ядовитая ухмылка.

Габи, наконец, поднимает трубку. Я молниеносно следую его примеру, чувствуя, как пластик дрожит и скользит в моей мокрой ладони.

— Ты выглядишь ужасно, моя милая Линда, — его голос в динамике звучит чисто и сухо, без единой нотки сожаления. — Неужели я стою этих мешков под глазами? Или ты просто соскучилась по нашим «сеансам»?

— Зачем? — выдыхаю одно единственное слово, игнорируя его колкость. — Зачем ты это сделал на суде? Десять лет, Габриэль... Ты ведь обещал, что мы встретимся после. Ты сам запер себя здесь.

Он слегка склоняет голову в другую сторону, изучая меня, будто интересное надоедливое насекомое.

— Разве тебе не это нравится больше всего? — Габи понижает голос до интимного шепота, от которого у меня по спине неминуемо пробегает ледяной разряд. — Моя недоступность. Моя власть над ситуацией, даже когда я в цепях. Посмотри на себя. Ты примчалась сюда, рискуя карьерой и свободой, наверняка подделывая документы... Ты никогда не чувствовала себя такой живой, как сейчас, за этим стеклом, правда? Ты любишь эту трагедию. Ты любишь чувствовать себя спасительницей монстра.

Он прижимает ладонь к стеклу, прямо напротив моей груди. А я, словно наяву, ощущаю, как вырывают мое сердце.

— Я здесь, потому что я так захотел. И ты здесь по той же причине. Тебе не нужно тепло моего тела, Линда. Тебе нужна эта боль. И я буду давать её тебе — по капле, по субботам раз в месяц, через это стекло. Пока ты окончательно не превратишься в меня. Хочешь…?

Я смотрю, не мигая, на его пальцы на стекле и отчетливо понимаю: он снова ведет свою игру. Он манипулирует моей беспомощностью, моим страхом, моей зависимостью. Но самое страшное в том, что он прав. Я ненавижу его за эти слова, но мое сердце всё же бьется в унисон с его ладонью на стекле.

— Чего ты хочешь, sweetie…?

— Тебя, — произношу лишь одними губами. Но он прекрасно видит. — Я хочу тебя отсюда забрать.

Я смотрю на него через стекло, и реальность за пределами этой комнаты перестает существовать. Есть только его губы, его глаза и этот хриплый голос в трубке, который заставляет мои внутренности сжиматься.

Габриэль вдруг меняется. Его плечи расслабляются, он откидывается на спинку стула, и в позе мужчины напротив появляется та самая кошачья, опасная грация. Он переводит свой драгоценный сине — зеленый взгляд на полицейского, который стоит у двери, лениво постукивая дубинкой по бедру, а затем снова возвращается ко мне. Его прищуренный взор бегло проходится по моему лицу, задерживаясь на губах.

— Ты хочешь меня забрать? — он кокетливо усмехается, а эта улыбка — чистый яд. — Смелое заявление для женщины, которая краснеет под взглядом одного уставшего копа. Посмотри на него, Линда. Он думает, мы обсуждаем моё дело? А я в это время думаю о том, как твои волосы пахли той ночью на балконе. Помнишь?

— Перестань, — грозно шепчу я, чувствуя, как жар заливает шею и щеки. Я, опасаясь, кошусь на охранника, но тот лишь равнодушно зевает. — Мы здесь не для этого.

— О, мы именно для этого, — Габриэль подается вперед, почти вплотную к стеклу. Его волосы слегка отросли и теперь небрежными локонами спадают на лоб. Его голос в трубке становится тихим, вибрирующим шепотом. — Я вижу, как ты дышишь, милая. Тяжело, прерывисто. Ты хочешь коснуться меня так сильно, что у тебя кончики пальцев горят. Если бы я сейчас был по ту сторону, я бы заставил тебя забыть, где мы находимся. Прямо здесь, под взглядом этого идиота у двери. Тебе ведь нравится риск, sweetie. Тебя это возбуждает больше, чем любая нежность.

Я теряюсь. Его игривость сбивает с толку, она неуместна в этом сером аду, но она чертовски заразительна. Внутри меня разгорается пожар, который невозможно потушить доводами рассудка.

— Габи, хватит баловаться, — стараюсь придать голосу твердость. — Я вытащу тебя. У нас ещё есть время до этапирования. О чем ты вообще думал?! Ты же понимал, что это конец?

Но он вдруг перестает улыбаться. Взгляд Габриэля становится острым, будто хирургический скальпель.

— Конец? Нет, милая Линда. Это только начало новой главы. Тот охранник... он не был святым. Он убил мою мать. Хладнокровно, не задумываясь, защищая свою грязную вонючую шкуру. Несмотря на то, что трахал её несколько лет подряд. Просто так оказалось проще и удобнее. Для него.

Он замолкает, пристально следя за полицейским, а затем понижает голос до едва уловимого шелеста.

— Через некоторое время меня будут перевозить в колонию строгого режима. Путь длинный, через промзону у реки. Помнишь то место, где мы оставили нашего... Общего друга? Это идеальная слепая зона. А тебе всего лишь нужно, чтобы машина со мной остановилась именно там…

Я чувствую, как внутри всё леденеет. Он говорит не об оправдании. Он говорит о побеге. О настоящем, дерзком преступлении, в котором я должна стать ключевым звеном.

Габриэль внимательно следит за моей реакцией. Он видит, как мой страх борется с этой дикой, темной преданностью.

— Но прежде чем ты сделаешь шаг, Линда, ответь мне на один вопрос, — он делает паузу, и его голос становится пугающе серьезным. — Ты уверена? Если я выйду отсюда так — пути назад не будет. Мы станем призраками. Ты готова бросить свою почти что чистую жизнь ради того, чтобы бежать со мной в ад? Тебе действительно нужен я? Живой, опасный, свободный? Или тебе спокойнее, когда я за стеклом? У тебя ещё есть время подумать, сладкая... И, просто напомню, это ТЫ ко мне пришла....

Я смотрю на его хищную ухмылку и понимаю, что мой ответ был предрешен еще в ту ночь на мятых ядовитых лепестках чертовых лилий.

— Мне нужен ты, — говорю я уверенно, даже мой голос больше не дрожит. Пожалуй, я никогда в жизни не была ни в чём уверена так, как в сказанном сейчас.

Габриэль довольно щурится, прикладывает трубку к губам, словно целуя мой голос, и вешает её на рычаг. Полицейский подходит к нему лениво, небрежно касаясь плеча, но Габриэль даже не вздрагивает. Он смотрит на меня до тех пор, пока его не поднимают насильно и не уводят за дверь

Я не знаю, что я чувствую, возвращаясь домой. Какое-то сумасшедшее подобие счастья, смешанное с адреналином и страхом… Я не знаю даже, как называется в совокупности это чувство. Оно определенно меня пугает, но такой окрыленной при этом я себя не чувствовала никогда. Этот псих меня чем-то заразил. В то время, как весь современный мир борется с заболеваниями, передающимися половым путем, меня саму заразили сумасшествием. Кажется, что-то подобное было в небезызвестной истории Джокера и Харли Квинн…? Только, помнится мне, в их сказке всё закончилось не совсем хорошо… Но и мы ведь не в сказке.

Дом меня встречает пустотой и непривычной тишиной, что тянется из моих глубин, обволакивая пространство. Понимаю ли я, что идя на поводу у этого человека, поступаю глупо и безрассудно? Да. Беспокоит ли меня сей факт…? Ни капли. Абсолютно.

Времени почти нет. Два дня до этапирования превращаются в сплошной, лихорадочный марафон. Я практически не сплю — адреналин заменил мне кровь, а мысли о Габриэле стали единственным источником энергии. Я чувствую себя, будто натянутая струна, которая вибрирует от малейшего дуновения ветра, но при всём этом я пугающе спокойна в своих расчетах.

Мой неидеальный план безумен в своей простоте: спровоцировать аварию. В той самой «слепой зоне» у реки, где промзона задыхается в ржавчине и тумане, дорога сужается. Мне нужно лишь вовремя преградить путь конвою, создав затор, который даст Габриэлю те драгоценные секунды. Но что дальше…? Об этом я стараюсь не думать. Ровно так же, как стараюсь не думать о том, что Габи просто в очередной раз развлекается, а я могу стать всего лишь глупой жертвой его жестоких дурацких игр…

— Линда, ты уверена, что тебе нужна моя машина? — Елена подозрительно щурится, протягивая мне ключи от своего серебристого седана. — Ты же водишь хуже мартышки…? Может, на автобусе?

— Слушай, мне позарез нужно съездить к тому сложному клиенту за город, — я лгу легко, глядя ей прямо в глаза. Моя совесть молчит. Она мертва или просто спит под грудой раздавленных лилий. — А в автобусах меня жутко укачивает… А такси туда стоит дороже моего сеанса, оно того не стоит…

— Ладно, бери. Но будь осторожна, она резвая на поворотах.

Резвая — это хорошо. Это как раз то, что мне нужно. Мысленно извиняюсь перед подругой и обещаю себе перевести ей деньги за порчу имущества, если только мне вообще удастся пережить этот день…

Я провожу долгие часы, тщательно изучая карту и рассчитывая время. Но один единственный вопрос непрестанно грызет меня изнутри: что дальше? Что мне делать, когда машина остановится? Габриэль сказал, что я — ключевое звено, но он не дал инструкций на «после». Должна ли я иметь при себе оружие? Или просто ждать, когда он вырвется из этой клетки, как зверь? Эта неизвестность пугает меня куда больше, чем сама авария...

За день до «часа икс», когда я уже готова была провалиться в тревожный сон, в дверь раздается тяжелый, официальный стук. Сердце обрывается и падает куда-то в желудок.

Я жду. Надеюсь, что просто ошиблись дверью. Или почта. Или желающие поговорить о Боге. Или наркоманы. Да, кто угодно, но я уверена, что если не открою, то они уйдут.

Но деловитый настойчивый стук повторяется вновь. И вновь. Впиваюсь ногтями во вспотевшие ладони и иду к двери, будто на эшафот.

На пороге двое. Серые костюмы, холодные глаза, удостоверения.

— Детектив Гросу, полиция города, — устало отчитывается один из них, скользя по мне скучающим, но цепким взором. — Вы Линда? Мы бы хотели задать вам несколько вопросов о вашем соседе, Томасе.

Мир вокруг меня на мгновение замирает.

— Томас? — старательно изображаю легкое недоумение. — Тот парень из квартиры напротив? Мы... мы не знакомы. Кажется, я видела его несколько раз на лестничной клетке, — и ведь даже не вру. Это абсолютная правда. Не считая нашей последней встречи…

Полицейские обмениваются короткими, скептическими взглядами.

— В таком случае, вам стоит на это взглянуть, — произносит один из них, жестом приглашая меня выйти в коридор.

Они открывают дверь квартиры Томаса и в нос тут же ударяет удушливый запах пыли, воска и чего-то химозного, наподобие чипсов или снеков. Один из мужчин кивком головы указывает пройти вперед. Делаю несколько шагов, минуя темный коридор, и в этот момент меня накрывает липкий, тошнотворный ужас.

Это не квартира. Это алтарь. Стены в прихожей, на кухне, даже в ванной — всё обклеено моими фотографиями. Габриэль не врал… Сотни снимков: я выхожу из дома, я смеюсь с Еленой, я сплю, я плачу... Боже, он снимал меня через окно! Каждая деталь моей жизни за последние месяцы задокументирована с маниакальной точностью.

— Вы уверены, что не были с ним близки? — голос детектива звучит, словно прямое обвинение. — Потому что Томас, судя по всему, жил только вами.

— Почему «жил»? — осторожно уточняю, стараясь подальше отвести подозрения.

— Просто предположение. Исходя из опыта.

Мне становится физически плохо. Я чувствую мерзость, копошащуюся под кожей. Человек, которого Габриэль убил у моих ног, был не просто сталкером — он был моей тенью. И теперь эта тень тянет ко мне руки из могилы.

Половину ночи я провожу в отделении, давая показания. Это вообще никак не входило в мои планы! Чертов Томас, была бы возможность — убила бы его ещё раз!

Я повторяю одну и ту же ложь по кругу, в надежде, что полицейским наскучит: «Не знаю», «Не видела», «Мы не общались». Каждое слово уже дается с трудом, голова раскалывается, а перед глазами плывут лица с фотографий на стенах Томаса.

Меня отпускают только к четырем утра. Я выхожу из полицейского участка, шатаясь от усталости. Воздух перед рассветом ледяной и прозрачный. Втягиваю полные легкие, очищая их от неприятных запахов, преследующих меня целый день. В голове становится яснее…

Я возвращаюсь домой, но не ложусь. Времени на сон не осталось. Через три часа машина с Габриэлем выедет из ворот тюрьмы. Мои руки дрожат, когда я сжимаю ключи от машины Елены.

У меня есть один шанс. Полиция ищет пропавшего соседа, а я собираюсь выкрасть самого опасного преступника города. Сумасшествие? Да. Но это сумасшествие — единственное, что заставляет мое сердце биться.

Мир вокруг меня превратился в размытое полотно из серого бетона и липкого тумана. Глаза режет так, словно в них насыпали битого стекла — сказываются бессонная ночь в участке и те чудовищные снимки на стенах Томаса, которые до сих пор стоят перед моим внутренним взором. Кажется, его застывший маниакальный взгляд преследует меня в каждом отражении витрин, мимо которых я пролетаю на машине Елены.

Дрожь в руках стала неуправляемой. Я вцепляюсь в руль до хруста в суставах, но пальцы живут своей жизнью, выстукивая по коже бешеный ритм моего пульса. Под кожей шевелится что-то холодное и мерзкое — остаточное чувство после посещения той квартиры-алтаря, или же после нудного допроса. Я чувствую себя оскверненной, выставленной напоказ, и только мысль о Габриэле, о его тяжелом собственническом взгляде, удерживает меня от того, чтобы не свернуть в кювет и не закричать.

Я сворачиваю в промзону, туда, где ржавые балки заводов похожи на ребра выпотрошенных титанов. Река рядом дышит сыростью и гнилью — именно здесь, где-то под толщей бетона и мусора, спит Томас. Иронично.

Внезапная вспышка паники ослепляет меня. Мне кажется, что на заднем сиденье кто-то есть. Я резко оборачиваюсь, и в этот момент телефон, закрепленный на панели, соскальзывает и падает в узкую щель между сиденьем и коробкой передач.

— Черт! Нет, нет, нет! — вскрикиваю я, вслепую шаря рукой внизу.

Машина виляет, колесо цепляет обочину, и меня обдает гравием. Я теряю концентрацию, пропускаю нужный поворот в лабиринте складов. Навигатор внизу приглушенно бормочет: «Пересчет маршрута». Секунды утекают сквозь пальцы, словно ледяная вода. Я мечусь по узким проездам, задыхаясь от собственной глупости. Выжатая как лимон, на грани обморока, я едва не влетаю в тупик.

Разворот. Скрежет шин. Я вылетаю на финишную прямую к мосту через реку именно в тот момент, когда в зеркале заднего вида вспыхивают проблесковые маячки.

Они здесь. Конвой. Где-то там Габриэль.

Тревога внутри достигает апогея, превращаясь в звенящую тишину. Весь мир сужается до одной точки — серого бронированного фургона в сопровождении патрульной машины. Я прибавляю газ. Машина Елены послушно рычит, ускоряясь.

«Сейчас или никогда, Линда».

Я резко выкручиваю руль, имитируя потерю управления на скользком, замасленном асфальте. Мой серебристый седан заносит, я бью по тормозам слишком поздно — именно так, как выглядит настоящий несчастный случай. Удар.

Звук рвущегося металла и бьющегося стекла заполняет всё пространство. Мою голову кидает вперед, подушка безопасности выстреливает в лицо, оглушая и наполняя салон едким пороховым дымом. В глазах темнеет. Боль в плече обжигает, но я заставляю себя дышать.

Машина конвоя, пытаясь уйти от столкновения, съезжает с дороги, её заносит на мягкую почву обочины, и она тяжело заваливается на бок, вминаясь в ржавое ограждение.

Тишина, слишком гнетущая. Лишь шипение радиатора и далекий крик чайки над рекой.

Я толкаю дверь, она поддается с трудом, жалобно скрипя. Вываливаюсь наружу, колено подгибается, и я пачкаю ладони в мазуте и грязи. Голова кружится, по лицу течет что-то теплое — видимо кровь из разбитой брови.

Из первой патрульной машины выходят двое. Один, помоложе, с испуганными глазами, бросается ко мне.

— Эй! Девушка! Вы живы? Не двигайтесь! — он хватает меня за плечи, пытаясь удержать.

Второй, постарше, с обветренным лицом, яростно хлопает дверью и орет на напарника:

— Брось её, черт возьми! Нам нельзя останавливаться! Вызывай подмогу и едем, регламент требует...

— Посмотрите на неё, у неё шок! И машина перегородила выезд! — огрызается молодой.

Я смотрю на них сквозь пелену, изображая полную прострацию. Мой взгляд постоянно соскальзывает в сторону перевернутого фургона. Он лежит как выброшенный на берег кит, безмолвный и грозный.

— Мне... мне плохо, — шепчу я сипло, хватаясь за куртку молодого полицейского, растягивая время, как могу, чувствуя, как каждая секунда превращается в вечность. — Я не видела... я не справилась с управлением... - в какой-то момент мне начинает казаться, что всё это зря, и я проиграла сама себе.

Старший полицейский уже направляется к фургону, выхватывая пистолет, его лицо искажено подозрением.

— Эй, внутри! Отзовитесь! Бруно? Марк?

И тут я это слышу.

Из глубины фургона доносится странный, булькающий звук. Тяжелые, рваные хрипы, от которых волосы на затылке встают дыбом. Это не крик о помощи. Это звук человека, который захлебывается собственной яростью или... Или это предсмертный хрип?

Внутри автомобиля что-то глухо ударяется о металлическую обшивку. Раз. Еще раз. Хрипы становятся громче, превращаясь в жуткое, животное сопение.

— Назад! — орет старший напарнику. — Отойди от неё! Здесь что-то не так!

Я замираю, глядя на задние двери фургона. Сердце колотится в горле. Габриэль, что ты там делаешь…?

Металлический скрежет разрывает вязкую тишину промзоны. Задние двери фургона вылетают наружу с таким грохотом, будто сам ад решил выплюнуть своего любимца.

Из темного нутра перевернутой машины появляется он.

Габриэль.

Он выглядит словно оживший кошмар любого нормального человека и величайшее искушение одновременно. Тюремная роба растерзана, на бледных щеках — свежие, еще яркие капли крови, а в глазах пляшет такое первобытное, неконтролируемое безумие, что у меня перехватывает дыхание. На его губах застыл жуткий, хищный оскал. В правой руке он сжимает заточку или какой-то кустарный нож, с которого медленно капает густая багровая жидкость.

— Назад! На пол! — истошно орет старший полицейский, его голос срывается от ужаса. Он выхватывает из кобуры пистолет, палец ложится на курок.

Габриэль не останавливается. Он движется не как человек, а как тень — виртуозно, плавно, с пугающей скоростью. Прежде, чем полицейский успевает нажать на спуск, Габриэль оказывается к нему вплотную. Вспышка стали. Резкий, точный удар. Нож входит в шею мужчины с влажным, чавкающим звуком.

Я замираю, парализованная этой безжалостностью короткого момента. Кровь фонтаном брызжет на серый бетон, пачкая ботинки Габриэля, но он даже не моргает. Он выглядит ужасающе, но в этом хаосе, в этом запахе железа и смерти он, какого-то черта, кажется мне прекраснее всего на свете.

— Твою мать! Стоять! — молодой напарник, всё еще стоящий рядом со мной, вскидывает свое оружие. Его руки дрожат, дуло пистолета гуляет из стороны в сторону, целясь Габриэлю прямо в грудь.

У меня есть секунды. Может, доли секунды. В голове вспыхивает образ Габриэля за стеклом, его сумасшедшие обещания, сухие губы на моей шее. Я больше не та Линда, которая боится теней. Я и есть тень.

Я суматошно оглядываюсь. Прямо под ногами, в грязной луже, лежит тяжелый, угловатый булыжник. Я хватаю его, не чувствуя тяжести, и со всем отчаянием, на которое способна, обрушиваю его на затылок полицейского.

Глухой удар. Тело мужчины обмякает и валится в грязь, будто тряпичная кукла. Пистолет выпадает из его рук, со звоном ударяясь об асфальт.

Вязкая тишина возвращается, но теперь она другая. Она пахнет победой.

Габриэль медленно поворачивает голову ко мне. Его оскал сменяется победоносной, почти нежной улыбкой. Он брезгливо выкидывает окровавленный нож в реку и подходит к трупу старшего охранника. Одним движением он забирает его табельное оружие, проверяет обойму и направляется ко мне.

Я стою, задыхаясь, глядя на свои руки, испачканные в мазуте и чужом страхе. Габриэль останавливается в шаге от меня. Его присутствие обжигает сильнее, чем пламя. Он протягивает руку и ласково, почти благоговейно, гладит меня по щеке, размазывая кровь по моей коже.

— Моя маленькая соучастница... - хрипло выдыхает он, и в его голосе столько страсти, что у меня подкашиваются ноги. — Я ни на секунду в тебе не сомневался. Ты чувствуешь это, Линда? Это и есть жизнь.

Он хватает меня за затылок, крепко впиваясь пальцами в волосы, и тянет на себя. Его поцелуй — это столкновение двух стихий. Он горький от табака, соленый от крови и жадный до безумия. Это не нежность, это клеймо. Он вгрызается в мои губы, забирая мой воздух, мою волю, мою прежнюю жизнь. Я отвечаю ему с такой же яростью, вцепляясь в его робу, чувствуя, как внутри меня окончательно догорает всё человеческое.

Габриэль отрывается от моих губ всего на мгновение, его дыхание опаляет мне кожу.

— Бежим? — он криво усмехается, и в его глазах снова вспыхивает саркастичный блеск. — Пора бы пошевелиться, sweetie, пока наше гостеприимство не оценили другие экипажи.

Он хватает меня за руку и тянет к уцелевшей патрульной машине, которая всё еще стоит с работающим двигателем. Коротким жестом руки Габи указывает мне садиться за руль, и я послушно выполняю немой приказ.

— Я не очень хороший водитель, знаешь, — истерично усмехаюсь, окаменевшими пальцами выворачивая руль.

— Милая, ты же не позволишь себе так глупо нас угробить, — иронично вскидывает бровь и находит влажные салфетки в бардачке. — Только не после всего, что было, — хладнокровно вытирает с ладоней чужую кровь и выкидывает салфетки в окно.

В зеркале заднего вида промзона исчезает в тумане, оставляя позади трупы, разбитые машины и ту Линду, которая когда-то верила в закон. Впереди только неизвестность, ад и человек, ради которого я готова сжечь этот мир дотла.

— Хочу полюбоваться тобой, пока ты ведешь машину, — неожиданно сладко мурлычет, поворачивается корпусом ко мне и мягко кладет дуло пистолета на яремную впадину. Вздрагиваю всем телом от прикосновения холодного металла к разгоряченной коже. — Знаешь, как я скучал…?

— Что ты делаешь, Габи, — гулко сглатываю, совершенно не понимая, что у этого человека может быть на уме.

— Тш-ш-ш, не шуми милая, — металл скользит ниже, ныряет в ложбинку на моей груди. — Просто веди машину.

Дорога впереди дрожит и расплывается, превращаясь в серый поток. Я вцепилась в руль так, что костяшки пальцев побелели, а каждый шорох шин по асфальту кажется мне сиреной погони. Но настоящий хаос творится не снаружи. Он здесь, в салоне патрульной машины, пропахшем дешевым освежителем, потом и смертью.

— Куда мы едем, Габи? — мой голос звучит надтреснуто, почти неузнаваемо. — Нам, наверное, нужно затаиться. Леса, заброшенные склады... куда угодно, только не на открытое пространство.

Габриэль издает тихий, вкрадчивый смешок, который вибрирует у меня под кожей.

— О нет, милая. Прежде чем мы исчезнем, я должен оказать любезность своему дорогому родителю. Навестим особняк. Нужно попрощаться с Альбертом так, чтобы он помнил об этом до конца своих дней. Поворачивай к шоссе.

Я послушно кручу руль, но всё мое внимание сосредоточено на дуле пистолета. Холодный металл медленно, с садистским наслаждением, снова чертит линию до моих ключиц и обратно, вниз. Габи сидит вполоборота, его распахнутые глаза — два темных омута, в которых тонет остаток моего рассудка.

— Знаешь, Линда, — мурлычет он, и я чувствую, как кончик ствола ныряет под вырез моего платья. — В камере было слишком много времени для фантазий. Я представлял, как эта сталь будет целовать твою кожу вместо меня.

Металл скользит по ложбинке между грудей. Я вздрагиваю, и машина виляет на пустой полосе. Ощущение невыносимое: ледяная смерть в виде оружия и обжигающий жар его взгляда. Он ведет пистолетом медленно, дразняще, едва касаясь ткани, но я чувствую это давление каждой дрожащей клеткой.

— Веди ровно, — назидательно шепчет он, и его свободная рука ложится мне на бедро, сжимая его до легкой боли. — Не отвлекайся.

Но как не отвлекаться, когда он начинает спускаться ниже? Пистолет проходит через живот, заставляя мышцы пресса судорожно сокращаться. Я чувствую, как возбуждение — темное, липкое, смешанное с чистым адреналином — накрывает меня с головой. Это безумие. Я везу убийцу в угнанной машине, а его оружие сейчас ласкает меня так, как не ласкал ни один мужчина.

Ствол упирается в край моей юбки. Габриэль слегка надавливает, приподнимая ткань. Я сжимаю зубы, чтобы не застонать, впиваясь ногтями в кожаную оплетку руля.

— Ты такая горячая, Линда, — его голос становится грубым, глубоким, порочным. — Даже сейчас, когда ты напугана. Тебе ведь нравится этот холод, правда?

Он заводит дуло между моих бедер, вынуждая раздвинуть их шире. Я чувствую, как холодная сталь касается внутренней стороны колена, медленно поднимаясь вверх. Мое дыхание становится рваным, в ушах шумит кровь. Каждое движение поршня в двигателе кажется мне ударом моего же сердца.

Когда металл достигает цели, упираясь в тонкую полоску шелка, я уже почти теряю сознание от остроты ощущений. Габи начинает совершать дулом небольшие, круговые движения. Твердость пистолета, его безжизненная тяжесть в сочетании с той властью, которую Габриэль имеет надо мной, создают гремучую термоядерную смесь, превращающую кровь в моих венах в кипящую лаву.

Я никого и никогда в жизни не хотела так же сильно, как этого психа.

— Габи... — судорожно выдыхаю, что больше похоже на мольбу.

— Смотри на дорогу, маленькая дрянь, — его невероятные сине — зеленые глаза блестят совершенно фанатичным огнем. — Держи руль. Чувствуй, как я тебя контролирую. Одна твоя ошибка — и мы в кювете. Одно мое движение пальцем — и ты взлетишь на воздух. Но мы ведь оба хотим другого конца, не так ли?

Он надавливает сильнее, заставляя меня выгнуться в кресле. Внизу всё пульсирует, требуя большего, требуя его настоящего, но эта стальная прелюдия доводит меня до исступления. Я чувствую, как становлюсь неприлично влажной, как разум отключается, оставляя только инстинкты.

Я веду машину в ад, и этот ад кажется мне самым желанным местом на земле. Габриэль — мой дьявол, мой водитель и мой палач. И пока его пистолет выжигает отметины на моем теле, я знаю: я сделаю всё, что он прикажет.

— Быстрее, — рычащий шепот опаляет моё ухо, пока ствол продолжает свою мучительную игру. — Папа не любит ждать. И я тоже.

Я пытаюсь вести быстрее, но дорога перед глазами плывёт и пульсирует в такт моему лону. Если мы сейчас, к чертовой матери, разобьемся — это будет самая глупая и одновременно самая приятная смерть.

— Моя хорошая девочка, — довольный смешок обжигает кожу на моей шее. Тут же с повелительным рыком в неё мягко вонзаются острые зубы, влажный язык проезжается по пульсирующей венке.

И если честно, то я уже вообще нихрена не вижу. Только виляющая серая полоса перед закрывающимися веками, которой я ещё стараюсь придерживаться. К моменту, когда ледяное дуло ловко ныряет под ткань мокрого нижнего белья, я уже нахожусь на грани. Мягкими круговыми движениями Габи очерчивает стволом мой вход, вынуждая раздвинуть ноги ещё шире, выбивая из моего горла скулящие частые стоны. Все чувства, все мысли — всё сконцентрировалось в одном месте — там, где холодная сталь сладко мучает мою горячую плоть. Ещё немного…

— Боже… Габриэль, — я забываю про руль и запрокидываю голову, когда твердое дуло легко проскальзывает внутрь.

Вибрирующие стеночки жадно обнимают «гостя», а мышцы начинают мощно и часто сокращаться в совершенно сумасшедшем оргазме.

— Машина, Линда! — рявкает Габи, но меня хватает только на то, чтобы резко ударить по тормозам, от чего мое тело по инерции отбрасывает вперед, и я лишь сильнее насаживаюсь на оружие, догоняя последние сладкие волны. — Хорошая девочка, — мягко целует меня в висок, с неприличным звуком вынимает пистолет и с восторгом рассматривает его дуло, блестящее от моей смазки. — Оставлю себе, как трофей, — довольно жмурится и с наслаждением слизывает с оружия влагу.

Псих. Больной псих. И я тоже…

Дорога превращается в бесконечную черную ленту, которая наматывается на колеса нашей украденной свободы. Ветер свистит в щелях разбитого окна, но этот звук перекрывает бешеный стук моего сердца. Мне постоянно кажется, что за следующим поворотом вспыхнут синие огни, что небо вот-вот разорвется от воя вертолетов. Паранойя пускает корни в моем сознании, заставляя меня вздрагивать от каждой тени, от каждого блика на асфальте.

Но Габриэль... он другой. Его присутствие — это штиль в эпицентре бури. Его рука постоянно на мне: то на затылке, перебирая запутавшиеся волосы, то на бедре, обжигая кожу сквозь ткань. Он целует меня в висок, в челюсть, в плечо — коротко, жадно, будто пытается восполнить каждый час, проведенный в разлуке за решеткой. В этих касаниях нет прежнего льда, в них только пугающий, искренний голод. Он действительно скучал. И осознание того, что этот монстр нуждается во мне так же сильно, как я в его безумии, окрыляет меня сильнее любого наркотика.

Мы бросаем машину в густом перелеске, в полукилометре от высоких кованых ворот особняка. Туман, сползающий с реки, становится нашим союзником, окутывая землю серой ватой.

Габриэль ведет меня за собой, двигаясь с грацией хищника, который вернулся на свои охотничьи угодья. Он знает каждый слепой угол, каждую лазейку в системе охраны, которую сам же когда-то и помогал настраивать. Мы перемахиваем через заднюю ограду в месте, где ветви старого дуба скрывают датчики движения. Всё происходит быстро, четко. Я подстраиваюсь под его ритм, мои движения становятся зеркальным отражением его маневров. Мы работаем как единый механизм, будто всю жизнь только и делали, что проникали в охраняемые крепости.

В доме пахнет дорогим паркетом, воском и чем-то тошнотворно-официальным. Первый охранник возникает в коридоре неожиданно и резко, словно привидение. Габриэль не дает ему даже вскрикнуть — он обрушивается на него сверху, перехватывая горло. Я молча хватаю тяжелую вазу с консоли и, не раздумывая, бью второго возникшего по колену в момент, когда тот пытается выхватить рацию. Габи заканчивает дело короткими ударами в челюсть. Два тела без чувств на ковре. Мои руки не дрожат. Я смотрю на Габриэля, и в его глазах вспыхивает одобрение.

Мы — идеальный хаос.

Преодолев первый этаж и добравшись до второго, мы проскальзываем в его комнату — просторное, мрачное помещение, которое всё еще хранит его запах. Как только дверь за нами закрывается, Габриэль резко прижимает меня к деревянному полотну. Его глаза опасно блестят, он тяжело дышит, жадно глядя на мои припухшие губы.

— Знаешь, — хрипло шепчет он, запуская руку под мою юбку, — у меня есть безумная идея. Я трахну тебя прямо здесь. На этой кровати. Пока отец не понимает, что его смерть уже вошла в дом.

Я чувствую, как волна желания, спровоцированная лишь одними его словами, снова захлестывает меня, но рассудок отчаянно цепляется за реальность.

— Ты сошел с ума, Габи! — я упираюсь ладонями в его каменную грудь, что тяжело вздымается под робой, ощущаю, как под пальцами бешено колотится его горячее сердце. — У нас считанные минуты! Да, даже их у нас нет! Полиция перекроет все выезды, как только найдут конвой. Нам нужно бежать!

Он замирает, пристально глядя на меня, затем тяжело вздыхает и отстраняется, недовольно рыкнув.

— Ты такая скучная, sweetie! Слишком рациональна для сообщницы дьявола, милая Линда, — по-детски обиженно дует губы Габриэль.

Он подходит к стеллажу, нажимает на какой-то скрытый рычаг, и часть стены отъезжает в сторону. Из тайника Габриэль достает объемную тканевую сумку, в которую летят пачки наличных и несколько паспортов. Но самое главное — он вынимает тонкий планшет. Пару секунд манипуляций, и на экране расцветает мозаика из камер видеонаблюдения всего поместья.

Я смотрю через его плечо, поражаясь этому нечеловеческому холодному и расчетливому уму. Он всегда на три шага впереди всех. В одном из черно — белых квадратиков я вижу Альберта. Он в гараже, стоит спиной к камере у своего любимого раритетного «Бентли». Мужчина выглядит спокойным, расслабленным и не подозревающим, что его сын находится не в тюремной камере, а всего в десяти метрах над ним.

— Нашел тебя, папуля, — голос Габриэля звучит как приговор. — Пойдем, милая Линда. Пора поболтать по душам… Нам всем.

— Что ты имеешь ввиду…?

— Скоро узнаешь, мышонок, — игриво щелкает меня по носу и крепко хватает за руку.

Спуск к гаражу оказывается сложнее. На лестничном пролете мы слышим голоса — остатки охраны всполошились из-за отсутствия связи с напарниками. Габриэль жестом приказывает мне замереть в нише. Он выжидает момент, словно кобра перед броском.

Когда шаги приближаются, Габи вылетает из тени, используя пистолет, как кастет. Глухие удары, стоны, звук падающих тел. Я следую за ним по пятам, переступая через препятствия, чувствуя, как адреналин жжет вены. Мы прорываемся через кухню, мимо ошеломленной прислуги, которая застывает с подносами в руках, и ныряем в технический коридор, ведущий к гаражам.

Тяжелая дубовая дверь в гараж уже перед нами. Габриэль проверяет обойму пистолета, того самого, «трофейного», и переводит на меня взгляд. В нем безоговорочное обещание свободы, замешанной на крови.

— Готова увидеть, как рушится империя? И остатки твоего мира, сладкая? — спрашивает он, и я лишь крепче сжимаю его свободную руку, совершенно не осознавая, что меня ждет…

Тяжелая дверь гаража поддается с едва слышным вздохом. Внутри пахнет дорогим машинным маслом, бензином и холодным металлом. Пространство залито стерильным белым светом, который отражается от лакированных боков раритетных автомобилей, как от лезвий.

Альберт стоит спиной к нам, склонившись над открытым капотом своего автомобиля. Он выглядит почти умиротворенным — стареющий король в своем стальном склепе. Габриэль движется бесшумно, его шаги по бетонному полу не издают ни звука, словно он — сгусток тьмы, скользящий по свету. Я иду следом, стараясь дышать через раз. Адреналин, еще не утихший после нашей безумной прелюдии в машине и убийства на дороге, заставляет мои чувства обостряться до предела.

Одним резким, выверенным движением Габриэль обхватывает отца за шею, дезориентируя его, и прежде чем тот успевает издать хоть звук, прижимает его к тяжелому дубовому стулу у верстака.

— Линда, дорогая, — голос Габриэля звучит обманчиво ласково. — Помоги нашему гостю устроиться поудобнее. Там, под верстаком, есть стяжки.

Я подчиняюсь мгновенно. Мои пальцы работают быстро, почти механически. Я затягиваю пластиковые хомуты на запястьях и лодыжках Альберта, чувствуя, как его тело содрогается от ярости и непонимания.

— Габриэль?! Ты... что ты творишь?! — Альберт наконец обретает голос, и он дрожит от негодования. — Тебя должны были этапировать! Ты должен быть в клетке! Ты погубил всё, маленький ублюдок!

Он смотрит на сына с такой ненавистью, будто перед ним не родная плоть и кровь, а досадная ошибка в бухгалтерской отчетности.

— Коллеги отвернулись от меня! — продолжает орать отец, брызгая слюной. — Инвесторы вывели активы в тот же вечер, когда ты открыл свой рот на суде! Ты лишил меня поддержки, Габриэль! Миллионы... десятки миллионов ушли в песок из-за твоего спектакля! Ты понимаешь, что ты сделал?!

Габриэль медленно обходит стул, поглаживая дуло своего пистолета, и останавливается прямо перед отцом. На его лице блуждает та самая хищная, победоносная улыбка, которую я уже видела на мосту.

— Я понимаю это лучше тебя, папочка, — выдыхает он. — Так и было задумано. Я хотел, чтобы ты смотрел, как рушится твоя картонная империя. Чтобы ты остался один в этом пустом гараже со своими железками, пока мир плюет на твое имя. Но это только начало.

Габриэль внезапно поворачивается ко мне. Его взгляд меняется — становится пронзительным, почти гипнотическим. Он подходит ближе, и я невольно замираю. Он протягивает руку и медленно, с каким-то садистским изяществом, кладет пальцы мне на шею.

Я вздрагиваю. В горле встает ком. Этот жест... он всегда вызывал у меня беспричинный ужас.

— А эта сучка что тут делает…? — с отвращением выплевывает Альберт, намекая, по всей видимости, на меня. — Ты её трахаешь что ли…?! — злобно усмехается папаша. — Вот, вы мрази… Спелись? И адвокатшу эту тоже, небось, пялил…? Хитро…

— Ты знаешь этого человека, милая? — невзначай интересуется Габи, и я не улавливаю сути вопроса.

— Это твой отец, — выдаю самое логичное, что имеется.

— О, разумеется, sweetie, это всего лишь досадное недоразумение… Но ты знаешь, что у каждой души есть свой подвал, Линда, — шепчет Габриэль, и его пальцы чуть сильнее сжимаются на моей гортани. — Свои запертые комнаты. Скажи мне, почему ты так боишься, когда я касаюсь твоей шеи, мышка? Почему ты замираешь при виде пламени зажигалки? Только честно, родная…

Я пытаюсь отстраниться, но он держит крепко. Перед глазами начинают всплывать обрывки образов, которые я годами заталкивала в самый дальний угол сознания. Темнота. Запах гари. Удушающий страх.

— Тебе ведь снится этот шкаф, правда? — продолжает Габриэль, его голос становится всё тише, проникая в самую суть моей боли. — Маленькая девочка прячется с головой под одеялом. Она слышит тяжелые шаги. Она видит монстра, который выходит из шкафа.

Мое дыхание становится прерывистым. Я вижу это. Вижу его — бесформенную тень, которая хватает меня за шею, пытаясь выдавить жизнь из маленького тела. Я чувствую ту самую хватку прямо сейчас.

— Монстр не просто хотел тебя убить, Линда. Он хотел стереть твое будущее. Он чиркнул спичкой... и дом превратился в костер. Ты помнишь крики родителей? Помнишь запах горелого дерева? Тот пожар уничтожил конкурентов, которые мешали одной очень жадной корпорации расти.

Габриэль резко разворачивает меня лицом к отцу. Альберт сидит бледный как полотно, его глаза расширены от ужаса.

— Посмотри на него, Линда, — приказывает Габриэль. — Посмотри в глаза своему «монстру из шкафа».

Вспышка боли и осознания пронзает мой мозг. Образ тени из детства внезапно обретает четкие контуры. Те же холодные глаза, та же манера поджимать губы. Это был он. Альберт. Человек, который убил моих родителей, который превратил мое детство в пепел, стоит передо мной в своем роскошном гараже.

— Ты, старый ублюдок, — заливисто хохочет Габриэль, его голос эхом отлетает от пустых стен. — Ты даже не удосужился проверить человека, которого впускаешь в дом в качестве психолога?! Серьёзно?! У неё же даже диплома нет! Какой же ты тупой… Хорошо, что судьба меня любит и приготовила мне такой подарок… Забавно, да…?

— Откуда ты…? — внутренности сжимаются, но я не успеваю задать вопрос.

— Я знаю о тебе практически всё, сладкая, — нежно шепчет на ухо Габриэль, зарываясь носом в мои волосы. — Знаешь, как папочка пугал меня в детстве? Говорил, что если я буду плохо себя вести, то ночью вылезет монстр из шкафа, придушит меня, а после сожжет дом вместе с мамой. Я не верил, конечно. А потом телевизор начал взрываться новостными роликами. По всем каналам. Там показывали горящий дом и плачущую девочку, она единственная, кто выжила в пожаре. Её утаскивали санитары, она всё время кричала про монстра из шкафа, — вены на шее Альберта раздуваются, на лице играют желваки. — О, знаешь, каким я старался быть хорошим мальчиком? Я понял, что девочка Линда, должно быть, плохо себя вела. Что монстр и правда существует, только, вот то, что он находится ко мне ближе, чем я думаю, я понял уже лет в четырнадцать… К тому времени мы уже давно переехали в Румынию. И я стал искать… Счастливой случайностью оказалось то, что он тебя не додушил… Ты просто отключилась.

Внутри меня что-то окончательно ломается. Весь мой мир, всё мое прошлое оказывается ложью, построенной на крови, которую пролил этот старик.

Габриэль наклоняется к моему уху, его дыхание горячее и влажное.

— Теперь ты понимаешь, почему мы встретились? Так захотела сама вселенная. Мы оба — его жертвы, Линда. И теперь у нас есть одна общая цель.

Он вкладывает пистолет в мою дрожащую руку и накрывает мои пальцы своими.

— Огонь к огню, милая. Сделай то, что он сделал с твоим домом.

Я смотрю на Альберта, и в моей голове больше нет страха. Только всепоглощающая, ядовитая жажда мести, которую Габриэль взрастил во мне, как редкий черный цветок….

Звенящий мир вокруг меня словно замирает. Время останавливается. Кажется, я даже вижу, как в воздухе медленно кружатся пылинки. Не вижу ничего, кроме, искривленной в ярости и презрении, физиономии, на которой не мелькает ни капли сожаления, или хотя бы намека на скорбь.

Этот человек отравил всю мою жизнь. Этот человек сломал меня, словно дешевую пластиковую куклу. Этот человек забрал у маленькой девочки родителей. Этот человек, хотел меня придушить, как кот бесполезную помойную мышь. Этот человек… Это не человек.

Мои челюсти до хруста сжимаются. Ладонь обжигает тяжелый холодный металл. Из-за него я несколько месяцев провела в лечебнице. Из-за него я выживала в детском доме все десять лет. Из-за него я была вынуждена пичкать себя таблетками до встречи с Габриэлем… Из-за него же даже пошла учиться на психолога, лишь бы хоть немного научиться вовремя ставить свои мозги на место, а вовсе не для того, чтобы помогать другим…

— Ха — ха — ха, — сгибаюсь пополам в абсолютно неконтролируемом приступе смеха.

Как это иронично, сам того не зная, он обрек себя на смерть столько лет назад. Не пройди я всё это, не поступи в тот университет, ни найдись моя родная тетка из Румынии, которая спустя почти тридцать лет вспомнила, что у неё где-то есть племянница, не соверши я ещё одну непоправимую ошибку… Мне бы не пришлось бежать в другую страну. Мне бы не пришлось оказаться здесь. Но Альберт сам написал мою судьбу… И заодно свою.

Я захлебываюсь собственным смехом, он превращается в свистящий выдох. В гараже становится оглушительно тихо, только слышно, как остывает металл автомобиля и как тяжело, с заметными хрипами, дышит связанный Альберт. Его лицо из багрового стало землисто-серым. Он боится. Наконец-то этот всемогущий кукловод боится той самой марионетки, которой он когда-то обрезал нити жизни.

Я чувствую Габриэля за своей спиной. Он не просто стоит — он обволакивает меня своим жаром, своей силой. Его грудь прижимается к моей спине, и я физически ощущаю, как его сердце бьется ровно, в то время как мое готово вырваться из грудной клетки. Его ладони ложатся поверх моих, сжимающих рукоять пистолета. Пальцы Габи — длинные, сухие, пахнущие порохом и чем-то неуловимо мужским — крепко переплетаются с моими.

— Твоя рука дрожит, Линда, — шепчет он мне в самое ухо, горячее дыхание обжигает мочку. — Не от страха. От переизбытка жизни. Направь её. Сфокусируй. Представь, что этот свинец — это последняя точка в той главе, которую он написал для тебя в шкафу.

Я смотрю на Альберта равно, не моргая. Он пытается что-то сказать, его губы шевелятся, но из горла вылетает только жалкое мычание. Я вспоминаю огонь. Тот рыжий, яростный огонь, который сожрал папины книги, мои игрушки и мамины духи.

— Ты зажег ту спичку, Альберт, — мой голос звучит холодно, будто сама сталь оружия. — Ты думал, что я сгорю вместе с ними. А я просто долго тлела.

Габриэль чуть сильнее сжимает мои пальцы, помогая мне взвести курок. Щелчок кажется громом, среди хмурого гнетущего неба.

— Пора тут заканчивать, маленькая Линда, — командует мой личный дьявол.

Я не закрываю глаза. Я хочу видеть, как погаснет свет в глазах человека, который превратил мою жизнь в хождение по углям. Палец плавно жмет на спуск. Отдача бьет в плечо, звук выстрела вырывает из реальности, но Габриэль удерживает меня, не давая упасть.

Альберт дергается на стуле, и на его лбу появляется аккуратное багровое отверстие. Его голова откидывается назад.

Всё. Монстра больше нет.

Есть только старик, истекающий кровью на фоне своих бесполезных богатств.

— Теперь уходим, — Габриэль резко разворачивает меня к себе. Его глаза горят лихорадочным, победным блеском. — У нас есть пять минут, пока охрана не опомнилась и не вызвала копов. А… нет. Нет пяти минут, — с досадой морщится, как и я, услышав редкие мужские крики снаружи.

Он хватает канистру с бензином, стоящую у верстака. С дьявольской усмешкой он начинает щедро заливать пол, стеллажи, сверкающие бока машин. Запах горючего заполняет легкие, вытесняя запах смерти.

— Линда, — он протягивает мне золотую зажигалку отца, которую подобрал со стола. — Сделай это. Перепиши финал.

Я смотрю на маленькое устройство в своей руке. Мой самый глубокий, первобытный страх. Габриэль подходит вплотную, обхватывает мои плечи, даря то самое «крепкое плечо», которое стало моим единственным ориентиром в этом безумии.

— Я рядом, — шепчет он. — Огонь больше не причинит тебе вреда. Теперь он служит нам.

Я высекаю искру. Крохотный язычок пламени кажется мне ярче солнца. Роняю зажигалку в лужу бензина.

Вспышка. Гулкое «ух» — и гараж начинает заполняться золотым сиянием. Огонь жадно облизывает колеса «Бентли», карабкается по стенам. Я смотрю на это, и внутри меня что-то отпускает. Хватка на моей шее, которую я чувствовала все эти годы, исчезает.

Габриэль хватает сумку с деньгами и документами, перекидывает её через плечо и, подхватив меня под талию, буквально выносит из гаража через боковую дверь, пока пламя не отрезало нам путь.

Мы бежим через сад, освещенный оранжевыми отблесками пожара. За спиной начинают выть охранные системы, где-то вдалеке слышны крики прислуги, но для нас этот мир уже перестал существовать.

Мы запрыгиваем в заранее приготовленный черный внедорожник, который Габриэль, оказывается, спрятал в густых зарослях за территорией еще до своего ареста. Он прыгает за руль, мотор ревет, и мы срываемся с места, выбрасывая гравий из-под колес.

Я откидываюсь на сиденье, тяжело дыша. Мои руки в мазуте, платье разорвано, на щеке запеклась кровь — не моя и не Габриэля. Я внимательно смотрю на его профиль, освещенный приборной панелью. Он спокоен. Он ведет машину так, будто мы едем на воскресный пикник, а не убегаем от пожизненного срока.

— Куда теперь? — спрашиваю я, чувствуя, как адреналиновая эйфория начинает сменяться смертельной усталостью.

— Нас ждет катер. Пройдем по воде до границы, а там... У меня есть дом в горах Черногории. О нем не знает даже мой покойный отец. Там нет связи, нет интернета, только сосны и тишина. Мы исчезнем, Линда. Станем призраками, о которых будут шептаться в полицейских отчетах.

— Ты давно это планировал, верно…?

— Полжизни, — легко отвечает, дергая уголками чувственных губ. — Но тогда этот план не казался мне таким идеальным… оказывается, в нём просто не было тебя.

Он подносит мою руку к своим губам и целует каждый сустав, каждую ссадину.

— Теперь ты — это я. А я — это ты. У нас нет прошлого. Только эта дорога, этот день и много последующих. Ты не жалеешь?

Я смотрю в окно, где в зеркале заднего вида догорает особняк Альберта — мой личный ад, превращенный в пепел.

— Никогда, — не задумываясь отвечаю я, и это самая чистая правда в моей жизни.

Я закрываю глаза, засыпая под рокот мощного двигателя, зная, что, когда я проснусь, мир будет принадлежать только нам двоим…

Дорога к побережью превращается в безумный забег между тенями и реальностью. Внедорожник рычит, пожирая мили, а я чувствую, как затылок свербит от невидимых прицелов. Габриэль спокоен, но его спокойствие — это всего лишь взведенный курок.

— Мы почти на месте, — бросает он равнодушно, поглядывая в зеркало заднего вида. — Видишь те огни? Это порт. Наш билет в один конец.

Но надежда разбивается вдребезги слишком внезапно, я даже не сразу успеваю это понять, когда на горизонте вспыхивают две пары мощных прожекторов. Два черных седана вылетают из бокового проезда, перекрывая нам путь к пирсу. Это не копы. Копы включают сирены. Эти — молчат. Наемники Альберта или те, кому он задолжал больше, чем жизнь…? Я не знаю…

— Пригнись! — истошно орет Габриэль.

Стекло внедорожника взрывается мириадами осколков. Звук автоматной очереди бьет по ушам, будто молот. Я вжимаюсь в сиденье, чувствуя, как холодный морской воздух врывается в салон. Габриэль выкручивает руль, уводя машину в занос, и одновременно палит из окна, удерживая пистолет одной рукой.

— Держи руль! — он перехватывает мою руку и силой кладет её на кожаную оплетку. — Жми на газ и не отпускай, что бы ни случилось!

Я чувствую, как в меня мощным потоком вливается его ярость. Жму педаль в пол, тараню один из седанов, чувствуя сокрушительный скрежет и удар металла о металл. Нас заносит, мы летим по набережной, сбивая мусорные баки и ржавые ограждения. Габриэль выпрыгивает на ходу, когда машина окончательно глохнет у старого склада, и вытягивает меня за собой.

Пули выбивают крошку из кирпичных стен. Мы ныряем в темный зев склада, пропахший солью, рыбой и дизелем. Внутри — лабиринт из контейнеров и штабелей досок. Габриэль затаскивает меня за железный ящик, прижимает к себе, тяжело дыша. Снаружи слышны шаги, короткие команды. Нас окружают.

— Твою мать, кто это…

— У меня осталось три патрона, Линда, — он усмехается, и в этой усмешке столько безумного и жуткого восторга, что у меня перехватывает дыхание. — Похоже, сегодня отличный день, чтобы забрать с собой побольше дерьма.

Он резко притягивает меня за затылок, сталкивая нас лбами. Его сияющие сине — зелёные глаза горят сейчас особенно ярко первобытным, нечеловеческим светом.

— Послушай меня, — рычит он тихо, и я чувствую запах пороха, исходящий от его горячей кожи. — Я никогда не говорил этой херни, потому что слова — это мусор. Но ты... ты единственное существо в этом мире, которое проросло в меня так глубоко, что я не смогу выдрать тебя без мяса. Ты — мой личный наркоз и моя самая глубокая рана. Я люблю тебя так, как любят свою погибель. И если мы сейчас сдохнем, я буду трахать тебя в аду, пока черти не ослепнут. Поняла?

Сердце делает кульбит и замирает. Это не просто сопливое пустое признание… это клятва верности самого демона.

Габриэль приказывает мне сидеть тихо, а сам, будто тень, растворяется среди контейнеров. Я слышу два выстрела. Вскрик. Глухой удар. Потом — тишина, нарушаемая только плеском воды о сваи пирса. Проходит вечность, прежде чем его рука ложится на мое плечо.

— Чисто, — выдыхает он хрипло, и я впервые слышу в этом голосе облегчение. — Последний ублюдок решил, что умеет плавать с простреленной головой.

Адреналин, хлещущий через край, требует выхода. Мы забираемся в кабину небольшого катера, пришвартованного в тени склада. Двигатель еще не заведен, мы в полной темноте, освещаемые лишь далекими всполохами горящего особняка на горизонте.

Габриэль захлопывает люк, и в тесном пространстве становится невыносимо жарко. Он толкает меня на узкий диван, нависая сверху всей своей тяжестью. Его руки, снова испачканные в чужой крови и мазуте, бесцеремонно разрывают остатки моего платья.

— Я хочу тебя. Прямо сейчас, — хрипит он нетерпеливо, впиваясь в мою шею зубами. — Хочу чувствовать, что мы живы.

Его рот находит мою грудь, он кусает твёрдые соски через тонкую ткань лифа, заставляя меня выгибаться и стонать от смеси боли и дикого удовольствия. Я вцепляюсь ногтями в его спину, раздирая кожу через тюремную робу, упиваясь его силой.

Габриэль срывает с себя штаны и одним резким, грубым движением раздвигает мои ноги. Он не тратит время на прелюдии. Он входит в меня рывком, до самого упора, выбивая из моих легких крик. Это больно, это властно, это именно то, что мне нужно после запаха смерти.

— Смотри на меня! — приказывает он, хватая меня за подбородок. — Чья ты? Скажи!

— Твоя... только твоя, — хриплю я сбивчиво, обхватывая его торс бедрами, стараясь вобрать в себя каждую частицу его существа.

Габи начинает двигаться во мне в бешеном, рваном ритме. Звуки шлепков тел друг о друга и мое тяжелое дыхание заполняют кабину. Габриэль вбивается в меня так сильно, что катер вот — вот начнет раскачиваться на воде. Он пошлый, он грубый, он шепчет мне в уши такие гадости, от которых нутро сворачивается в тугой узел.

— Да, сучка, — рычит он, наращивая темп. — Извивайся подо мной. Я хочу видеть, как ты ломаешься. Как ты дрожишь.

Его пальцы впиваются в мои ягодицы, сминая плоть, пока он закидывает мои ноги себе на плечи, проникая еще глубже, задевая саму шейку матки. Я чувствую, как внутри всё пульсирует, как волна оргазма начинает подниматься из самых глубин, ослепляя и лишая воли. Габриэль не дает мне закончить, он перехватывает мои руки, прижимая их над головой, и продолжает свои мощные, безжалостные толчки.

— Терпи, — выдыхает он мне в губы. — Мы еще не закончили.

Он переворачивает меня на живот, заставляя встать на четвереньки. Его ладонь отвешивает звонкую пощечину по моему заду, и я вскрикиваю, прогибая поясницу. Габи вторгается сзади, грубо хватая меня за волосы и оттягивая голову назад. В этом положении он чувствует каждое мое сокращение. Я чувствую, как его твердость заполняет меня всю, как он выжигает на мне свое клеймо изнутри.

Оргазм накрывает нас одновременно — мощный, сокрушительный. Я кричу в подушку дивана, пока Габриэль с глухим и низким стоном изливается в меня, содрогаясь всем телом. Он еще несколько секунд вдавливает меня в матрас, тяжело дыша мне в затылок, прежде чем обессиленно рухнуть рядом.

Некоторое время мы просто лежим в темноте, переплетясь конечностями. Запах секса и пота смешивается с соленым бризом, проникающим через щели.

— Теперь заводи мотор, — тихо говорит Габриэль, не открывая глаз. — У нас есть море, пара миллионов баксов и вечность, чтобы сходить с ума вместе.

Я встаю, чувствуя приятную тяжесть внизу живота и дрожь в коленях. Включаю зажигание. Катер оживает, разрезая черную воду, унося нас прочь от берега, от прошлого и от всех монстров, которые больше не имеют над нами власти…

Мерный рокот мотора сливается с шепотом волн, бьющихся о борта нашего катера. Тьма за кормой постепенно редеет, превращаясь из иссиня-черной в глубокую, бархатную бирюзу. Я сижу на палубе, обхватив колени руками, и вдыхаю этот невероятный, чистый воздух, пропитанный солью и свободой. Мое тело ноет — приятная, тягучая боль в мышцах напоминает о каждой секунде того безумия, что произошло в кабине.

Габриэль выходит на палубу. Он сбросил свою растерзанную тюремную робу, оставшись в одних темных брюках.

Он нечеловечески красив… Не гладкая галька, отполированная морем, а острый осколок скалы, о который можно пораниться. В нём нет приторной сладости, лишь терпкий вкус свободы и едва уловимый запах грозы, земли и табака...

Его великолепие не в симметрии черт, а в неукротимой силе, что пульсирует под кожей. В том, как взгляд скользит по миру… не ищет, а захватывает. В том, как движения точны и внезапны, словно бросок хищника.

Он опасен, как ветер, что ломает деревья, но дарит крылья. Дикий, как река, что рвётся сквозь скалы, не признавая границ. Сумасшедший — потому что живёт не по правилам, а по инстинктам, по биению своего непокорного сердца.

В его безумной улыбке — вызов всему миру, в голосе — низкий рокот приближающейся бури. Он не обещает покоя, не дарит иллюзий. Он, как пламя: можно обжечься, но невозможно отвести взгляд.

Его красота в безудержной страсти, в том, как он существует на грани, не боясь упасть. В том, что каждое его прикосновение — не просьба, а утверждение. В том, как он смотрит… будто видит не оболочку, а саму суть.

Это не красота из сказок с хрустальными замками. Это красота грозы, огня, необузданной стихии. Она не ласкает, она опаляет. Не убаюкивает, а будит. И в этом её подлинное, необузданное великолепие…

На его бледной коже, в свете предрассветных сумерек, отчетливо видны свежие царапины от моих ногтей. Он несет в руках объемную спортивную сумку.

— Твое платье больше похоже на половую тряпку, Линда, — голос Габриэля звучит непривычно мягко, без капли обычного яда. — Я подготовил кое-что заранее. Догадывался, что нам придется избавляться от улик... и от старых оболочек.

— Значит, точно был уверен, что я за тобой приду…?

Он молча ставит сумку у моих ног и достает оттуда стопку вещей. Я с интересом перебираю их: здесь нет ничего вычурного, только качественный хлопок и мягкий кашемир. Я выбираю объемный белоснежный свитер и тонкие светлые брюки. Пока переодеваюсь, Габриэль отворачивается, но я чувствую его присутствие спиной — он охраняет мой покой, как верный пес и свирепый волк в одном флаконе.

Новая одежда ласкает кожу. Свитер пахнет чем-то легким и свежим… Хотелось бы думать, что запахом жизни, которая начинается с чистого листа.

— Иди сюда, — тихо говорит он, протягивая жилистую крепкую ладонь.

Охотно приближаюсь. Габриэль притягивает меня спиной к своей груди, заключая в кольцо своих рук. Его подбородок ложится на моё плечо, и я чувствую, как тяжелое сердце Габи бьется в унисон с моим — спокойно, уверенно.

На горизонте вспыхивает первая тонкая нить золота. Небо взрывается оттенками персика, нежной розы и расплавленного янтаря. Рассвет заливает океан, превращая воду в жидкое зеркало. В этот момент бабочки в моем животе, которые раньше казались испуганными мотыльками, расправляют крылья. Это не страх. Это то самое щемящее, сладкое чувство принадлежности, от которого кружится голова.

— Знаешь... — шепчет он мне в самое ухо, и я чувствую, как его губы едва касаются моей кожи. — Я никогда не думал, что небо может быть таким чертовски красивым. Раньше я видел в нем только пустоту… Ох, fuck, в кого ты меня превратила, Линда…?!

Он разворачивает меня к себе. Его лицо в первых лучах солнца кажется высеченным из мрамора, но глаза... в них больше нет той ледяной брони. Он смотрит на меня с такой неприкрытой, обезоруживающей нежностью, что у меня буквально перехватывает дыхание. Габриэль берет мое лицо в свои ладони, осторожно, будто я самое хрупкое сокровище, и касается своим лбом моего.

— Мы сделали это, милая. Мы вырвались.

Он целует меня медленно, тягуче, пробуя на вкус мои губы, словно это самый изысканный десерт. В этом поцелуе нет больше борьбы за власть, только тихая, всепоглощающая страсть и обещание тишины. Я таю в его руках, чувствуя, как мир вокруг перестает существовать. Есть только это золото рассвета и мужчина, который стал моим персональным богом.

Мы стоим так долго, обнявшись, пока солнце полностью не поднимается над водой. Габриэль прикрывает глаза, подставляя лицо свету, и на мгновение кажется, что мы действительно просто двое влюбленных на прогулке.

Но идиллия длится недолго.

Габриэль отстраняется, чтобы проверить курс на планшете, и его лицо мгновенно каменеет. Та самая маска расчетливого хищника возвращается на место за долю секунды.

— Что такое? — тревога мгновенно вытесняет сладость из моей груди.

Он молча разворачивает экран ко мне. На карте мигает маленькая красная точка, которая неумолимо движется в нашем направлении, причем со стороны открытого моря, а не берега.

— Это не береговая охрана, — хрипло произносит он, и его пальцы до хруста сжимают край панели. — Это спутниковый трекер. И он установлен не на катере.

Он медленно переводит взгляд на сумку с деньгами и документами, которую мы забрали из его тайника в особняке.

— Ах ты, старая сучара! — заливисто смеется Габи прямо в небо, и мне этот зловещий звук совсем не нравится. — Неужели, успел скинуть мне в сумку «жучок» перед тем, как откинуться?!

Я смотрю на бескрайнюю водную гладь, которая еще минуту назад казалась спасением, и понимаю: наша охота не закончилась. Она только перешла на новый, куда более опасный уровень.

Золото зарождающегося рассвета мгновенно тускнеет, превращаясь в холодный, безжизненный свинец. Бабочки в моем животе, ещё недавно порхавшие от нежности, замертво падают на дно желудка, превращаясь в острые льдинки. Смех Габриэля — резкий, лающий, пропитанный ядом — бьет по моим оголенным нервам сильнее, чем звук автоматной очереди.

— Ты слышишь это, Линда? — он оборачивается ко мне, и в его глазах снова пляшут те самые дьяволы, которых я так боялась и так отчаянно полюбила. — Старик играет с нами даже из ада. Он не мог просто сдохнуть. Он должен был оставить за собой последнее слово.

Габриэль хватает сумку с деньгами и рывком вытряхивает её содержимое прямо на палубу. Пачки сотенных купюр, паспорта, банковские карты рассыпаются веером, пачкаясь о капли вчерашней крови, которые мы еще не успели смыть. Он лихорадочно перебирает вещи, его пальцы двигаются с пугающей скоростью.

— Где ты, маленькая дрянь? — рычит он в предвкушении.

Я опускаюсь на колени рядом с ним, мои руки дрожат. Мы перерываем всё: подкладку сумки, обложки документов... И вот, внутри одной из толстых пачек банкнот, аккуратно завалившимся между купюрами, я вижу его. Крохотный, плоский диск с едва заметно мигающим красным огоньком.

— Нашла, — шепчу я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

Габриэль берет «жучок», и его лицо искажается в гримасе ледяной ярости. Он смотрит на экран планшета: красная точка преследователей движется пугающе быстро. Это не тяжелое судно, это что-то маневренное и мощное.

— У нас десять минут, милая, — отчеканивает он, вскакивая на ноги. — Если мы просто выбросим его за борт, они поймут, что мы их заметили, и срежут путь. Нам нужно их запутать.

— Как? — я поднимаюсь на ноги, чувствуя, как ветер хлещет меня по лицу, развевая волосы. — Мы посреди открытого моря, Габи! Нам негде спрятаться!

Он на секунду замирает, его взгляд мечется по горизонту, а затем останавливается на мне. В этом взгляде столько первобытной энергии, что меня буквально прошибает током.

— В трюме есть пустой топливный бак. И старый спасательный плот, — его губы растягиваются в опасной ухмылке. — Мы устроим им небольшое шоу.

Следующие несколько минут превращаются в лихорадочный танец со смертью. Мы работаем на пределе возможностей. Габриэль крепит трекер к небольшому надувному плоту, наполняет его остатками сигнальных ракет и горючим из канистры, сооружая примитивную, но эффективную ловушку.

— Когда они подойдут вплотную, они увидят на радаре, что цель остановилась, — объясняет он, обливаясь потом. — Они решат, что у нас заглох мотор. Подплывут вплотную, чтобы взять нас теплыми... и тогда «жучок» отправится на дно вместе с их надеждами.

Я помогаю ему спустить плот на воду. Мы отключаем все огни на нашем катере, превращаясь в бесплотную тень. Габриэль встает за штурвал, выжимая из мотора максимум, уводя нас под острым углом в сторону, прочь от курса, который диктует трекер.

Мы затаились. Катер идет на малых оборотах, почти бесшумно разрезая волны. Я прижимаюсь к Габриэлю, чувствуя его напряженные мышцы. Весь мой мир сейчас — это рокот воды и этот мужчина, который ведет нас через шторм чужой ненависти.

Вдалеке, сквозь утренний туман, появляется силуэт. Черный скоростной катер, хищный и приземистый, летит по волнам, направляясь прямиком к нашему ложному следу.

— Смотри, Линда, — шепчет Габриэль, его рука по-хозяйски ложится на мою талию, притягивая ближе. — Сейчас они поймут, что играть в кошки-мышки со мной — это смертельная ошибка.

Преследователи замедляются, подходя к плоту. На их палубе видны фигуры с оружием. Они осторожничают, целятся в пустоту. И в этот момент плот, подпрыгнув на волне, вспыхивает ярким, ослепительным пламенем — Габриэль дистанционно активировал запал.

Короткая вспышка, столб дыма, и красный сигнал на их радаре должен просто исчезнуть в пучине. Пока они дезориентированы, пока они пытаются понять, что произошло, мы на полном ходу уходим в серую пелену тумана.

Когда преследователи скрываются из виду, Габриэль наконец позволяет себе расслабиться. Он бросает штурвал, позволяя катеру идти на автопилоте, и резко разворачивает меня к себе. Его дыхание сбито, лицо выглядит усталым, но глаза сияют таким триумфом, что у меня подгибаются колени.

— Ты видела их лица? — он смеется, и в этом смехе нет больше безумия, только дикая, необузданная радость выживших. — Они думали, что поймали зверя за хвост, а поймали только воздух.

Он хватает меня за плечи и встряхивает, заставляя смотреть прямо в его полыхающие зрачки.

— Ты была великолепна, Линда. Ты — моя идеальная тень.

Мое сердце колотится где-то в горле. Страх, облегчение и острое, до боли внизу живота, возбуждение смешиваются в один невыносимый коктейль. Я вцепляюсь в его обнаженные плечи, чувствуя под пальцами жар его тела.

— Я думала, это конец, — выдыхаю я честно в его губы.

— Для них — да. Для нас — никогда, — он впивается в мой рот жадным, властным поцелуем, который пахнет солью и порохом.

Мы стоим на палубе, окруженные бесконечным морем, и я понимаю, что мы только что обманули смерть. В очередной раз. Будет ли следующий…? Но расслабляться рано. Тот факт, что за нами послали профессионалов, означает лишь одно — кончина Альберта не стерла его долги и его врагов…

Катер мягко ткнулся носом в частный пирс, скрытый в естественной расщелине скал. Черногория встретила нас запахом хвои, разогретого камня и какой-то пронзительной, почти пугающей тишиной. После рева мотора и криков чаек эта безмолвность кажется неестественной, словно мир затаил дыхание, наблюдая за двумя тенями, сошедшими на берег.

Дом Габриэля совсем не похож на особняк Альберта. Это приземистое здание из грубого серого камня, буквально вросшее в скалу. Оно выглядит словно продолжение ландшафта, неприметное с моря и защищенное сверху густым сосновым лесом. Внутри царит явное торжество холодного минимализма: полированный бетонный пол, огромные панорамные окна, которые сейчас зашторены тяжелым блэкаутом, и минимум мебели. Здесь пахнет пылью, дорогим коньяком и железом. Это далеко не уютное гнездышко, это — логово. Убежище для тех, кто не планирует задерживаться в этом мире надолго.

Мы входим внутрь, и адреналин, наконец, начинает выветриваться, оставляя после себя свинцовую тяжесть. Габриэль бросает сумку с деньгами на пол. Звук удара пачек купюр о бетон звучит, как издевательство над всеми моими прошлыми жизнями.

— Располагайся, — хрипло говорит он, стаскивая через голову пропитанную солью футболку. Его спина, исполосованная моими ногтями и свежими ссадинами, в полумраке кажется картой сражений. — Душ прямо по коридору. Там есть всё необходимое. Приведи себя в порядок, Линда.

Я послушно бреду в указанном направлении, чувствуя себя так, словно на мне корка из соли, крови и пепла. Ванная комната огромная, отделанная темным сланцем. Я включаю воду, даже не глядя в зеркало — боюсь увидеть там ту сумасшедшую, которой я стала. Упругие струи бьют по плечам, и я почти скулю от боли и облегчения, смывая с себя грязь последних суток.

Стеклянная дверь душевой открывается спустя время с тихим шелестом. Я не оборачиваюсь. Я знаю его запах, его тяжелую поступь. Габриэль входит в кабину, и пространство мгновенно становится тесным. Он встает позади меня, его грубые руки ложатся на мою талию, и я вздрагиваю от контраста: его ладони горячие, почти обжигающие на фоне слегка теплой воды.

— Ты думаешь о завтрашнем дне, — не спрашивает, а утверждает он, прижимаясь твердой грудью к моей мокрой спине. — Перестань.

— Нам нужно знать, что делать дальше, — тяжело выдыхаю в ответ, откидывая голову ему на плечо. — Мы не можем вечно прятаться в скалах.

— Слушай меня внимательно, Линда, — Габи разворачивает меня к себе, прижимая к холодной каменной стене. Вода заливает нам лица, он смотрит прямо в мои глаза, и в его взгляде нет ни грамма романтики. — Никаких «долго и счастливо» не будет. У нас нет будущего в привычном смысле. Мы будем менять паспорта, имена и города чаще, чем ты меняешь белье. Нас будут искать: полиция, наемники моего отца, те, кому он задолжал. Моя жизнь — это бег по острию бритвы, и теперь ты бежишь рядом. Ты либо принимаешь это, либо...

Он не договаривает, его ладонь плавно скользит вниз, по моему животу, заставляя меня судорожно вздохнуть.

— Ты ведь такая же, как я… Бежишь от себя уже давно… Ну же, открой мне свою последнюю тайну, милая Линда.

В районе желудка начинает неприятно дрожать.

— Давай, sweetie, это несложно… Почему ты на самом деле сбежала из России? — шепот змея искусителя обжигает кожу. Никто и никогда из моей новой жизни не должен был об этом узнать. — Или ты всё ещё мне не доверяешь…?

— Я… У меня был парень, — сбивчиво начинаю своё последнее признание, которое не просто откроет перед ним душу, а вывернет меня наизнанку.

— Так — так? — нетерпеливо подгоняет, подушечками пальцев поглаживая низ моего живота.

— Мы поссорились, — мерзкие картинки, что я так отчаянно желала забыть, снова оживают в моей голове. — Он просто хотел меня напугать, наверное, я не знаю… — моя речь сбивается, я снова ощущаю себя беспомощной.

— Что сделал этот ублюдок, скажи мне? — яростно шипит, мягко обхватывая своей ладонью моё горло. Чёрт, он же сам всё знает… Как давно?

— Он хотел… Хотел напугать…

— Что он сделал?!

— Сжал моё горло! Крепко! Мне стало страшно! — вслед за ним срываюсь на крик и ощущаю, как по щекам вместе с водой стекают горячие слёзы.

— Хорошая девочка, — сухие губы покровительственно касаются моего виска. — А ты что…?

— А я схватила первое, что попалось под руку на кухонном островке… Я всадила в него нож….

Его уста растягиваются в хищной ухмылке. Габриэль подхватывает меня под бедра, заставляя обвить его талию ногами. Моя спина прижата к камню, вода шумит, заглушая мои хриплые стоны, когда его пальцы властно и глубоко входят в меня, проверяя мою готовность. Охотно выгибаюсь навстречу, чувствуя, как внутри всё плавится от одного его прикосновения.

— Хорошая девочка, — шепчет он довольный, спускаясь ниже.

Габи опускается передо мной на колени, прямо под струи воды, не обращая внимания на то, что она заливает ему уши и рот. Его руки широко разводят мои колени в стороны, выставляя мой промокший, пульсирующий центр на своё обозрение. Я хватаюсь за поручни, чтобы не упасть, когда чувствую на себе его горячий язык.

Это не ласка — это захват. Габриэль действует грубо, уверенно, он знает каждую точку, каждый нерв, который заставляет меня терять рассудок. Его язык совершает длинные, давящие мазки, чередуя их с резкими всасываниями. Я чувствую, как его зубы слегка прихватывают мой клитор, и по телу проносится мощный и короткий разряд тока.

— Габи... Боже, Габриэль... — я захлебываюсь собственным криком и водой, а он только сильнее вжимается лицом в мою промежность.

Его пальцы продолжают работать внутри меня в бешеном ритме, имитируя толчки, пока губы и язык доводят меня до исступления. Я вижу его затылок сквозь пелену воды и пара, чувствую вкус соли и его собственного желания на моих губах. Это грязно, это пошло, это абсолютно лишено нежности, но я никогда не чувствовала себя такой живой. Его рот работает без устали, он вылизывает меня, заглатывает мои стоны, пока я не начинаю содрогаться в мощном, затяжном оргазме, который выбивает почву из-под ног.

Я сползаю по стене, когда он поднимается, подхватывая меня, не давая упасть на дно душевой. Он тяжело дышит, его глаза темные, почти черные от возбуждения.

— Ты — моя, — рычит он хрипло, впиваясь в губы. — В этой жизни и в следующей.

Габи выключает воду. В наступившей тишине слышно только наше рваное дыхание и звук падающих капель. Мы выходим из душа, Габриэль накидывает на меня полотенце, но не отпускает от себя ни на шаг. Мы идем в гостиную, где сквозь щели в шторах уже начинает пробиваться свет дня.

Габриэль останавливается у стола, на котором лежит его планшет, и внезапно замирает. Экран загорается сам собой.

— Я ведь отключил сеть... — цедит он сквозь зубы.

На черном фоне экрана всплывает одна единственная строка текста, набранная ярко-красными буквами.

«Добро пожаловать домой, Линда. Мама заждалась тебя в гостевой спальне».

Экран планшета горит в полумраке гостиной, словно открытая кровоточащая рана. Яркие, ядовито-красные буквы выжигаются на сетчатке моих глаз: «Добро пожаловать домой, Линда. Мама заждалась тебя в гостевой спальне».

Воздух в комнате мгновенно становится ледяным, таким плотным, что его приходится проталкивать в легкие силой. Габриэль замирает рядом, его профиль кажется высеченным из камня, но мне кажется, что он тоже слышит это… странное, ритмичное поскрипывание из глубины дома.

— Габи… — шепчу я, но мой голос звучит так глухо, будто бы я нахожусь под водой.

Он ничего не отвечает. Просто смотрит на экран, и в отражении стекла я вижу, как его лицо медленно начинает оплывать, словно восковая маска. Я моргаю, и видение исчезает, но липкий ужас уже пустил свои корни.

Я иду по коридору. Мои босые ноги не чувствуют холодного бетона — пол под ними кажется мягким, податливым, словно я ступаю по слою осевшей копоти. Свет в коридоре гаснет, но я всё равно вижу путь. Стены покрываются черными, ветвистыми трещинами, которые пульсируют в такт моему сердцу.

И тогда я слышу её.

Колыбельная. Та самая, которую мама пела мне, когда за окном бушевала гроза. Но теперь голос звучит надтреснуто, с металлическим скрежетом, будто его пропустили через ржавую мясорубку.

«Спи, малютка, баю-бай… В шкаф свой носик не пихай…»

Запах. О боже, этот запах. Он врывается в ноздри, вытесняя аромат хвои и моря. Запах жженой плоти, горелой шерсти и старых, обугленных кукол. Я чувствую, как на губах оседает привкус пепла.

Дверь гостевой спальни в конце коридора приоткрыта. Из щели струится не свет, а густой, едкий серый дым. Он лениво перетекает через порог, лижет мои пальцы ног. Я должна повернуть назад. Я должна закричать. Но мои ноги живут своей жизнью, они несут меня в пасть к монстру.

Я толкаю дверь. Она открывается с долгим, мучительным стоном.

В центре комнаты, в старом кресле-качалке, сидит фигура. На ней — синее платье в горошек, то самое, которое мама надела в свой последний вечер. Только ткань местами обуглена, она прилипла к коже, которая выглядит словно пергамент, пропитанный дегтем.

Фигура медленно раскачивается. Скрип-скрип. Скрип-скрип.

— Линда… — тихо произносит она.

Это не голос. Это звук лопающихся пузырей на ожоговой поверхности. Фигура поворачивает голову. Там, где должны быть глаза, зияют две черные, дымящиеся воронки. Нижняя челюсть свисает на одной жиле, обнажая обугленные десны.

— Почему ты не пришла за мной, Линда? — «мама» пытается улыбнуться, и кусок её щеки отваливается, рассыпаясь серой пылью на ковер. — Там, в доме, было так жарко… А ты просто смотрела.

Я хочу закричать, но из моего горла выходит только хриплый, сухой кашель. Я чувствую, как мои руки начинают чернеть. Кожа на пальцах трескается, обнажая красное, сырое мясо. Огонь. Он повсюду. Стены комнаты начинают пылать невидимым пламенем, мебель плавится, превращаясь в черную жижу.

— Подойди ко мне, доченька, — пепельная фигура встает. Она тянет ко мне свои костлявые, обгоревшие руки. — У мамы есть для тебя подарок…

Она делает неровный шаг. Её ноги ломаются со звуком сухих веток, но она всё продолжает идти. Дым заполняет всё пространство, я начинаю задыхаться, чувствуя, как легкие наполняются горячей сажей.

— Габриэль! — наконец вырывается из меня крик, полный первобытной боли.

Мир вокруг сокрушительно рушится. Жар исчезает, сменяясь ледяным холодом и ознобом.

Я резко распахиваю глаза, захлебываясь воздухом. Вместо горящего коридора — темные кафельные стены ванной комнаты. Вместо запаха гари — аромат мыла и морской соли.

Я лежу на полу душевой кабины. Вода больше не течет, но я насквозь мокрая и дрожу так, что зубы стучат друг о друга. Надо мной склонился Габриэль. Его лицо, на этот раз живое и настоящее, выражает нешуточную тревогу, смешанную с его привычной суровостью.

Он сильно встряхивает меня за плечи, приводя в чувство.

— Линда! Эй, ты слышишь меня?! — его голос звучит резко, как пощечина.

Я медленно моргаю, пытаясь отогнать остатки кошмара. Руки… я смотрю на свои руки. Они целы. Никакого пепла. Никаких ожогов.

— Габи… Планшет… Сообщение… — заикаюсь я, вцепляясь в его предплечья. — Мама в спальне… Она ждала меня…

Габриэль тяжело вздыхает и прикрывает глаза на секунду, вытирая лицо рукой.

— Черт возьми, Линда, ты меня напугала, — он садится на пол рядом со мной, не обращая внимания на лужу. — Какой планшет? Какие сообщения? Ты отключилась прямо здесь, в душе. Сразу после того, как… ну, ты понимаешь. Видимо, передоз адреналина и истощение сделали свое дело. Твой мозг просто решил выдать тебе порцию кошмаров на десерт.

Я смотрю на него, не в силах поверить.

— То есть… ничего этого не было? Колыбельной? Дыма?

— Ты была без сознания минуты три, — он берет полотенце и начинает яростно растирать мои плечи, чтобы согреть. — Я вынес тебя из кабины. Ты бредила, шептала про огонь и какой-то шкаф. Линда, посмотри на меня.

Габи заставляет меня поднять взгляд.

— Мы здесь одни. В этом доме никого нет, кроме нас. И никакого чертова планшета в гостиной нет — он в моей сумке, выключен.

Я прижимаюсь к нему крепче, пряча лицо на груди. Сердце всё еще колотится, будто пойманная птица. Это была галлюцинация. Мой разум, истерзанный правдой об Альберте и побегом, просто сдался.

— Нам нужно поспать, — говорит Габриэль, поднимая меня на руки. — Иначе мы перебьем друг друга до того, как за нами придут наемники.

Он несет меня в спальню, но, когда мы проходим мимо той самой гостевой комнаты, я невольно зажмуриваюсь. Даже зная, что это был бред, я готова поклясться, что из-под двери всё еще тянет едва уловимым, призрачным запахом гари...

Тьма за веками пульсирует багровым, напоминая о пожаре, которого не было. Лёжа в мягкой уютной кровати, я проваливаюсь в зыбкое марево, где реальность смешивается с остатками галлюцинации. Я знаю, что я сплю, но тело не слушается: я чувствую, как мои конечности дергаются, как горло сжимается в немом крике, а по лицу катятся капли холодного пота. Мой разум — это запертый чердак, где снова и снова вспыхивают спички. Всё — таки, для неподготовленного человека все, прошедшие за сутки, события — это откровенный перебор.

Но сквозь этот липкий кошмар пробивается нечто иное. Тепло. Тяжелое, живое тепло.

Габриэль думает, что я сплю глубоко. Я чувствую это по тому, как осторожно он перехватывает мои мечущиеся руки, прижимая их к матрасу своими ладонями. Его дыхание ровное, опаляющее касается моего уха.

— Тише, маленькая... — его голос звучит так низко, что мягкая вибрация отдается в моем позвоночнике. — Дьяволы не придут за тобой, пока я здесь. Я сожру любого, кто посмеет войти в твой сон.

Он начинает целовать мою шею. Это не те жадные, властные укусы, что были в душе. Его губы двигаются медленно, почти благоговейно, едва касаясь кожи. Он спускается ниже, к ключицам, и я чувствую, как его язык очерчивает яремную впадину. Это мучительно сладко.

Его рука, грубая и мозолистая, скользит по моему бедру, задирая край футболки. Он касается моей плоти так, будто я сделана из тончайшего стекла. Его пальцы, пахнущие сигаретами и чем-то сладким, находят мой центр, который всё еще ноет после ванной. Он не торопится. Он ласкает меня, нежно раздвигая набухшие половые губы, исследуя меня с пугающей сосредоточенностью.

— Моя... — выдыхает он прямо мне в живот, и его язык ныряет глубже, дразня и доводя до дрожи. — Единственное чистое место в моем гнилом мире. Ты пахнешь дождем и безумием, Линда. И я никогда тебя не отпущу. Даже если мне придется пристрелить тебя, чтобы ты не досталась другим.

Я чувствую, как его пальцы проникают внутрь, медленно, растягивая меня, пока жадный рот Габи творит со мной нечто невообразимое. Это пошло, это откровенно, это нарушает все границы моего сна, но я не хочу просыпаться. Я хочу захлебнуться в этой его странной, темной любви. Он вылизывает меня досуха, шепча слова, которые никогда не посмел бы сказать мне в лицо: о том, как он боялся потерять меня и больше не увидеть, о том, что я — его единственный повод дышать.

Под его ласками я, наконец, расслабляюсь. Кошмары отступают, вытесненные его жаром. Я погружаюсь в глубокий, черный сон без сновидений, чувствуя, как Габриэль укрывает нас одеялом и прижимает к себе так крепко, что мы становимся одним целым.

Утром я просыпаюсь от того, что полоса яркого солнца бьет мне прямо в глаза. Место на кровати рядом пусто, но простыни еще хранят его запах — землистый, резкий, притягательный. Тело чувствует себя разбитым, но разум на удивление чист.

Опускаю голые ступки на прохладный пол и лениво сползаю с кровати. На кухонном островке я вижу это…

Это сложно назвать высокой кухней. Две яичницы с пережаренными краями, пара кусков неровно нарезанного хлеба и чашка остывшего черного, как смола, кофе. На тарелке виднеется пара капель соуса, размазанных так, будто кто-то очень старался сделать это красиво, но в итоге сдался.

— Габи... — я невольно улыбаюсь, и в груди становится тесно от нежности. Этот человек, который вчера перерезал горло полицейскому, сегодня пытался жарить для меня яйца.

Я подношу чашку к губам, делая глоток горькой жидкости, и в этот момент входная дверь распахивается с таким грохотом, что я едва не роняю кофе.

В дом влетает Габриэль. На нем камуфляжные штаны и тяжелые ботинки, перемазанные в свежей грязи. В руках он сжимает винтовку, которую, видимо, достал из своего схрона. Его лицо искажено яростью, вены на шее вздулись, но, черт возьми, в этом гневе он выглядит пугающе красиво. Как падший ангел, вернувшийся с разведки в аду.

— Брось это дерьмо, Линда! — рявкает он, указывая на завтрак. — Собирайся. Быстро!

— Что случилось? — я чувствую, как внутри всё леденеет.

— У ворот, в полукилометре отсюда. Чужие следы. Свежие, от тяжелых ботинок. И это не местные пастухи, — он подходит к окну, осторожно отодвигая штору дулом оружия. — Они знают, где мы. Они не стали заходить сразу, значит, ждут подкрепления. Или ждут, когда мы расслабимся после завтрака.

Он поворачивается ко мне, его взгляд снова холодный и расчетливый. Никакой ночной нежности. Только война.

— У нас есть десять минут, пока они не окружили периметр. Сумку с деньгами — в багажник внедорожника. И возьми пистолет со стола. Сегодня тебе придется стрелять по-настоящему…

— Боже, это когда — то закончится? — запускаю пальцы в волосы, заставляя быстрее работать свой мозг.

— Вряд ли, — надменно цокает, не испытывая ни грамма сожаления. — Я же тебя предупреждал…

— За вход в мой мир платят кровью, милая Линда. Сдачу не выдают.

Он проверяет затвор винтовки с таким видом, будто настраивает музыкальный инструмент перед грандиозным концертом. Его спокойствие пугает и восхищает одновременно. Пока я лихорадочно соображаю, Габриэль подходит к массивному дубовому столу, пододвигает его к окну, создавая импровизированную огневую точку. Его спина прямая, плечи напряжены, он весь превращается в грациозного зверя перед последним прыжком.

— Слушай меня, Линда. Внимательно, — Габи перехватывает мой взгляд, и его глаза превращаются в два ледяных кристалла. — Я не вернусь в клетку, чья бы она ни была… Если они прорвут периметр, и у нас не останется патронов... — он медленно достает из-за пояса свой «трофейный» пистолет, тот самый, что еще хранит запах моей кожи, и приставляет дуло к своему подбородку. — Я уйду на своих условиях. Ты вольна делать то же самое или сдаться. Твой выбор.

— Мой выбор — это ты, — выплевываю я в ответ, хватая со стола оружие. Пальцы больше не дрожат. Внутри меня что-то окончательно закостенело. — Если ты сдохнешь, мне здесь делать нечего.

Габриэль криво усмехается.

— Моя сумасшедшая девочка. Шоу начинается.

Первый выстрел разрывает тишину соснового леса. Окно в гостиной разлетается в пыль. Габриэль мгновенно открывает ответный огонь, его винтовка выплевывает свинец с ритмичностью метронома.

— К стене! — истошно орет он, перекрикивая неимоверный шум.

Я вжимаюсь в холодный бетон, чувствуя, как над головой свистят пули. Вряд ли это полиция. Копы же как-то предупреждают, кричат в мегафоны? Эти — молчаливые тени в камуфляже, которые профессионально перебегают от дерева к дереву. Наемники. Псы, которых спустили с цепи после смерти Альберта. Габриэль работает, словно железная машина. Он меняет магазины за доли секунды, его лицо сосредоточено, а на губах играет едва заметная, пугающая улыбка. Но их слишком много. Град пуль методично разносит наше убежище на куски. Щепки, пласты штукатурки и стекло превращаются в смертоносный вихрь.

— Уходим на второй этаж! — Габи делает короткую очередь, прикрывая мой отход. Я бросаюсь к лестнице, но на полпути мир взрывается. Глухой удар, вспышка боли в ушах от разорвавшейся гранаты. Я падаю, дезориентированная, чувствуя вкус пыли на зубах. Поворачиваю голову и вижу, как Габриэль дергается. Чёртова пуля прошивает его правое плечо, отбрасывая назад. Винтовка с грохотом падает на пол.

— Габи! — мой оглушительный крик перекрывает грохот боя.

Он падает на колено, прижимая руку к ране, из-под которой мгновенно начинает хлестать густая, темная кровь. Напряженное лицо бледнеет, но он всё еще пытается дотянуться до оружия левой рукой. Именно в этот момент во мне что-то обрывается. Та Линда, которая боялась теней, которая пыталась лечить души людей, которая верила в законы морали — она окончательно умирает здесь, в пыли на полу черногорского дома.

Я вижу его кровь. Она пачкает бетон, и этот вид вызывает во мне не ужас, а первобытную, черную ярость. Как. Они. Посмели. Они коснулись моего бога. Они сломали мою единственную опору. Я вскакиваю на ноги, совершенно не чувствуя страха перед пулями. Я одержимая. Я — продолжение Габриэля, его самая острая грань.

— Назад, ублюдки! — ору я так, что связки рвутся.

Вскидываю пистолет. В голове идеальная тишина, такая, как в больничном кабинете перед вынесением судьбоносного диагноза. Только диагноз сегодня один — смерть. Я стреляю. Один раз, второй. Тень в окне падает навзничь. Я даже не целюсь — я просто знаю, куда полетит свинец, потому что моя ненависть сама ведет мою руку.

Я подползаю к Габриэлю, закрывая его своим телом. Он тяжело дышит, его невероятные глаза мутнеют.

— Линда... уходи... — шепчет он, пытаясь меня оттолкнуть из последних сил.

— Заткнись, Габи! Ты никуда не уйдешь без меня! — я всаживаю еще две пули в дверной проем, откуда показывается ствол наемника.

Я чувствую себя больной. Я одержима им. Его рана — это моя рана. Я готова вгрызаться им в глотки зубами, лишь бы он дышал. Я перезаряжаю пистолет, пальцы в его крови — скользкие, горячие. Я смеюсь — истерично, жутко, так же, как это делал он.

— Идите сюда! — кричу я в пустоту коридора. — Я вас всех сожгу!

Люди снаружи перегруппировываются. Я слышу их шаги на террасе. Сколько их ещё? Один, двое... пятеро? У меня в обойме три патрона. Габриэль тянется к пистолету у себя на поясе, его рука дрожит. Он смотрит на меня — в последний раз. Дуло пистолета медленно поднимается к его виску.

— Вместе? — тихо спрашивает он.

Я лишь уверенно киваю, приставляя свой ствол к своему сердцу. Мне не страшно. Мы обязательно встретимся в аду.

— Вместе.

Мир сужается до размеров этой комнаты. Пыль, поднятая взрывом, медленно оседает, танцуя в лучах света, пробивающихся сквозь простреленные шторы. Запах пороха забивает ноздри, он повсюду — в моих волосах, на языке, в каждой поре кожи. Габриэль привалился спиной к стене, его лицо белее мела, а из раны на плече толчками вытекает жизнь, окрашивая его рубашку в густой, почти черный цвет.

Я смотрю в его глаза и не могу наглядеться, чтобы запомнить. Два бездонных колодца, в которых я, кажется, тону уже целую вечность. Он слаб, он почти на грани, но в его взгляде нет страха. Только та самая, до боли знакомая, хищная нежность.

— Вместе? — ещё раз шепчет он, словно давая одуматься, и этот звук кажется громче канонады снаружи.

— Вместе, — отвечаю я, и мой голос на удивление тверд.

Дуло пистолета всё ещё у моей груди, прямо там, где под ребрами неистово бьется сердце. Оно колотится только для него. Если его мотор заглохнет, моему незачем продолжать этот бессмысленный бег. Мы — две половины одного сломанного механизма, две искры в абсолютной пустоте. Я чувствую, как палец ложится на спусковой крючок. Одно движение — и больше никакой боли, никакой погони, никаких призраков прошлого. Только вечная тишина в его объятиях.

Я вижу, как его палец тоже напрягается. Он смотрит на меня так, будто хочет забрать мой образ с собой в небытие. Это мгновение абсолютной, больной близости. Я люблю его так сильно, что эта любовь физически разрывает меня изнутри. Она ядовитая, темная, она — мой персональный ад, в котором я готова гореть вечно.

Секунда. Полсекунды.

И вдруг Габриэль делает то, чего я никак не ожидаю. Его глаза вспыхивают странным, яростным светом. С остатком последних сил он резко вскидывает свою здоровую руку и наотмашь бьет меня по запястью.

Выстрел.

Пуля уходит в потолок, осыпая нас штукатуркой. Мой пистолет с грохотом отлетает в другой конец комнаты.

— Нет... — сломлено хрипит он, и в его голосе слышится такое отчаяние, что у меня перехватывает дыхание. — Ты... ты должна жить, Линда. Ты не сгоришь со мной. Не в этот раз.

— Габи! — я бросаюсь к нему, хватая его за лицо, пачкая руки в его крови. — Ты не смеешь! Ты не можешь оставить меня здесь одну!

Он пытается что-то ответить, но его веки тяжелеют. Он роняет свой пистолет, и тот глухо ударяется о бетон. Снаружи слышны крики, топот тяжелых ботинок по террасе. Их всё больше. Сейчас дверь слетит с петель, и всё закончится.

Я прижимаюсь лбом к его лбу, закрываю глаза, готовясь к неизбежному. Я не буду сдаваться. Я найду способ уйти вслед за ним, даже если мне придется перегрызть себе вены.

Мир вокруг меня тонет в сером мареве дыма и осевшей пыли. Я всё еще сжимаю пустую руку, из которой Габриэль только что выбил спасение. Его кровь на моих ладонях уже начинает подсыхать, стягивая кожу липким слоем.

Грохот взрывающейся двери заставляет меня вздрогнуть всем телом. Я не успеваю схватить пистолет — тени в черном камуфляже уже заполнили комнату. Они двигаются пугающе слаженно, без единого лишнего жеста, их стволы сканируют пространство с математической точностью.

Один из них, возвышающийся над остальными, делает короткий жест ладонью: «Чисто». Он подходит ко мне уверенным шагом человека, который привык, что ему не сопротивляются. Я рычу, как раненая зверюга, и накрываю собой Габриэля, вцепляясь пальцами в его промокшую от крови рубашку.

— Не трогайте его! — мой голос срывается на хрип. — Убейте меня, но его не трогайте!

Мужчина останавливается в двух шагах. Медленно, почти лениво он снимает шлем и стаскивает маску. Передо мной лицо, которое не снилось мне в кошмарах, но от которого веет холодом похлеще, чем от любого призрака. Ему около пятидесяти, резкие черты, седина на висках и глаза цвета замерзшей стали. Я не знаю этого человека, но я чувствую его власть.

— Отойди, девочка, — произносит он низким, сухим голосом.

Он не дожидается моей реакции. Просто отодвигает меня в сторону одной рукой — легко, словно я вешу не больше пушинки. Я пытаюсь ударить его, вцепиться в лицо, но двое бойцов перехватывают мои запястья. Мужчина опускается на колено рядом с Габриэлем и бесцеремонно прижимает пальцы к его шее, проверяя пульс. Потом бегло осматривает рану на плече.

— Жить будет, если не дадите ему истечь кровью прямо на этом убогом полу, — бросает он через плечо своим людям. — Вколите ему ампулу и готовьте носилки.

— Кто вы такой? — я задыхаюсь от ярости и непонимания. — Что вам нужно?

Мужчина поднимается, вытирая пальцы о тактическую перчатку. Он смотрит на меня так, будто я — досадная помеха в сложном уравнении.

— Папаша этого дикаря, Альберт, был редкостным дерьмом, Линда, — он произносит мое имя так буднично, что у меня холодеет внутри. — И, как и всякое дерьмо, он в итоге разложился. Он практически всё просрал: связи, активы, репутацию. Но кое-что у него всё же осталось. Счета, о которых не знают даже его самые преданные шакалы. И ключи от этих счетов теперь в голове у этого парня.

Он кивает на Габриэля.

— Габриэль, как ни крути, единственный законный наследник. А мне не нравится, когда такие суммы висят в воздухе. Это вредит бизнесу.

Я смотрю на него, пытаясь осознать масштаб происходящего. Значит, мы снова просто инструменты? Просто ключи от чужих сейфов?

— Вы были его партнером... — догадываюсь я.

— Я был тем, кто позволял ему верить, что он главный, — мужчина делает шаг ко мне, и его взгляд внезапно смягчается, становясь почти ностальгическим. — Кстати, я знал твоих родителей, Линда. Хорошие были ребята. Умные, амбициозные... Жаль, что Альберт решил, будто они стоят у него на пути.

Земля, пошатываясь, уходит у меня из-под ног

— Откуда... откуда вы знаете, что я — это я? — шепчу напуганно, чувствуя, как реальность окончательно рассыпается на куски.

Мужчина криво усмехается и качает головой, словно разочарованный учитель.

— Малышка, мы тут не в куклы играем. Когда этот хитрый гад, — он снова указывает на Габриэля, — смог удрать от конвоя и перебить им глотки, все мировые новости пестрили только этим. Ты думаешь, в нашем кругу так сложно было выяснить, что за девчонка ему помогает? Дело пятнадцати минут: архивы лечебницы, списки студентов-психологов, камеры на дорогах... Ты для нас как на ладони с того самого момента, как села в ту машину. Кстати, в курсе, ты почти, как Гарри Поттер: «Девочка, что сумела выжить»…

— Очень смешно…

Он делает знак своим людям, и Габриэля аккуратно, но быстро перекладывают на носилки. В вену ему уже вставлена капельница.

— Собирайся, Линда, — бросает незнакомец, направляясь к выходу. — Нам нужно уходить. Альберт мертв, но те, кто пришел за вами сегодня, — это только первая волна. У них нет моих ресурсов, но у них есть много патронов. Или тут останешься...? Ты то мне нахрен не нужна...

— Куда вы нас везете? — я бегу следом, не выпуская из вида носилки с Габриэлем. — В очередную тюрьму?

Он останавливается у самого порога, где туман с моря смешивается с гарью от нашего несостоявшегося костра.

— В место, где ты сможешь долечить своего «монстра», а я получу то, что мне причитается. Считай это деловой сделкой. Ты хранишь его жизнь, я храню вас обоих. Пока это выгодно мне — вы в безопасности.

Я смотрю на его спину, на черные фигуры бойцов, на раненого Габриэля. У меня нет выбора. Мы снова в игре, правил которой я не знаю, но теперь ставки стали еще выше. Теперь мы — обычная добыча, за которую начали сражаться настоящие хищники.

Я запрыгиваю в салон огромного черного фургона вслед за носилками. Двери захлопываются, погружая нас в полумрак. Габриэль едва слышно стонет во сне, и я нахожу его холодную руку, сжимая её изо всех сил.

— Мы еще не закончили, Габи, — шепчу я, пригибаясь к его уху. — Мы только что продали души еще одному дьяволу. Но на этот раз я не дам тебе нажать на курок. Давай потерпим. В последний раз...

Пищание монитора вгрызается в мозг с методичностью пыточного инструмента. Бип. Бип. Бип. Ритм жизни Габриэля, переведенный в электронный звуковой сигнал.

Я сижу в неудобном кожаном кресле у его кровати уже вечность. Часы? Сутки? Время здесь, в этой стерильной коробке, облицованной белым пластиком и металлом, замерло. Комната похожа на операционную в элитной клинике: идеальная чистота, запах антисептика, от которого щиплет в носу, и батарея капельниц, подведенных к его руке. Габи выглядит пугающе неподвижным. Его обычно смугловатая кожа под люминесцентными лампами кажется почти прозрачной, а тени под глазами напоминают глубокие провалы.

Крепче сжимаю его ладонь. Она теплая, и это единственное, что удерживает меня от того, чтобы не сойти с ума. Мои собственные пальцы все еще хранят следы его засохшей крови под ногтями, я отказалась идти мыться, пока он не откроет глаза.

Неожиданно ритм монитора ускоряется. Бип-бип-бип-бип.

Пальцы Габриэля дергаются в моей руке. Его веки дрожат, и в следующую секунду он резко распахивает глаза. В них нет узнавания, пока там только первобытный, ослепляющий ужас загнанного зверя.

— Габи! — я подаюсь вперед, но он реагирует быстрее, чем я успеваю сообразить.

Он издает утробный рык и пытается сесть. Катетер в его вене натягивается, игла рвет кожу. Габриэль хватает здоровой рукой стойку с капельницей, намереваясь использовать её, как оружие.

— Где он?! Убью… всех… — хрипит он, его голос сорван и больше похож на скрежет металла по стеклу.

В этот момент дверь распахивается. На звук датчиков влетает медсестра — крепкая женщина в строгой синей форме. Она пытается подойти к нему со шприцем, на ходу бормоча что-то успокаивающее, но Габриэль огрызается, скаля зубы.

— Пошла вон! Коснешься меня — и я вырву тебе гортань этим штативом! — орет он неистово, его глаза дико вращаются, оценивая обстановку.

— Габриэль, стой! Это я! Это Линда! — я наваливаюсь на него всем весом, пытаясь прижать его плечи к подушке, не обращая внимания на риск получить удар. — Ты в безопасности! Посмотри на меня!

Он замирает, его взгляд фокусируется на моем лице. Тяжелое, рваное дыхание обжигает мою щеку. Наконец он узнает меня, и я чувствую, как напряжение в его мышцах сменяется мелкой дрожью истощения. Но в следующую секунду одичавший взгляд перемещается за мою спину.

В дверях стоит он. Хозяин этого стерильного ада.

Он всё так же безупречен, только теперь на нём надет дорогой костюм, стальной взгляд, руки в карманах. Он смотрит на беснующегося Габриэля с легким налетом скуки, словно на породистого пса, который решил погрызть мебель.

Габриэль цепенеет. Его рука, сжимающая стойку капельницы, медленно опускается.

— Ты… — выдыхает Габи, и в этом слове столько яда, что хватило бы на целый террариум. — Стефан.

Я замираю. Значит, я была права. Они знакомы. И судя по выражению лица Габриэля, это знакомство не из тех, о которых вспоминают с теплотой за бокалом вина.

— Рад видеть, что ты всё такой же буйный, Габриэль, — произносит Стефан, делая шаг в комнату. Медсестра, почуяв смену атмосферы, молча ретируется, закрыв за собой дверь. — Твой отец всегда говорил, что у тебя проблемы с самоконтролем. Видимо, пуля в плече этого не исправила.

— Мой отец сдох, Стефан, — Габриэль откидывается на подушки, тяжело дыша, но его взгляд впивается в мужчину, будто гарпун. — И если ты думаешь, что я стану твоей новой дойной коровой, то ты еще глупее, чем, когда пытался провернуть ту сделку в Марселе.

Стефан усмехается, проходя к окну.

— Оставь этот тон. Ты здесь только потому, что я решил, что твои мозги ценнее твоего трупа. Альберт оставил после себя хаос. Огромные суммы зависли в «слепых зонах», коды от которых знаешь только ты. Знаешь же? Конечно, не можешь не знать. Мне нужны эти деньги, Габриэль. А тебе нужна жизнь. И, кажется, тебе очень нужна эта девочка.

Он мельком смотрит на меня, и я чувствую себя микробом под микроскопом. Габриэль внезапно перехватывает мою руку и притягивает меня к себе, собственническим, защитным жестом.

— Линда — не предмет торга, — тихо и очень отчетливо говорит Габи. — Слушай меня, Стефан. Ты всегда был стервятником. Ждал, пока лев сдохнет, чтобы обглодать кости. Так вот: лев сдох, но я — не кость.

Габриэль криво улыбается, и я наконец вижу прежнего, опасного Габи, который просчитывает ходы на десять шагов вперед, даже истекая кровью.

— Ты хочешь коды? Ты их получишь. Но не сейчас. И не все сразу. Сначала ты обеспечишь нам полную неприкосновенность. Новые документы, которые не «пробьет» даже ЦРУ. Личный самолет до любой точки мира по моему первому требованию. И… — он делает паузу, вглядываясь в лицо Стефана. — Ты прямо сейчас переведешь десять процентов от суммы на мой личный счет. В качестве залога твоей… доброй воли.

Стефан меняется в лице. Его маска спокойствия дает трещину.

— Ты не в том положении, чтобы диктовать условия, щенок. У меня тут целый штат врачей, которые могут сделать тебя очень разговорчивым с помощью химии.

— Попробуй, — Габриэль прищуривается. — Один неверный препарат — и мои мозги превратятся в кашу. А вместе с ними испарятся и твои миллионы. Ты же знаешь, я параноик. Коды привязаны к моим воспоминаниям, Стефан. Ты либо играешь по моим правилам, либо остаешься у разбитого корыта, пока кредиторы твоего покойного партнера стучатся в твою дверь.

В комнате повисает тяжелая, звенящая тишина. Я слышу, как бьется мое сердце. Габриэль блефует? Или он действительно так силен даже сейчас?

Стефан долго смотрит на него, затем переводит взгляд на меня, на капельницы, и наконец коротко, резко кивает.

— Десять процентов. И документы через два дня. Но если ты попытаешься меня кинуть, Габриэль… я найду вас даже на Луне. И тогда смерть в том доме покажется тебе милостью.

Он разворачивается и выходит, чеканя шаг. Дверь захлопывается.

Габриэль закрывает глаза и выдыхает так, будто из него выпустили весь воздух. Стойка капельницы, которую он всё еще держал, с тихим звоном ударяется о край кровати. Следом ретируется медсестра.

— Габи… — я прижимаюсь к нему, пряча лицо на мужской груди. — Ты сумасшедший.

— Я знаю, маленькая Линда, — он кладет здоровую руку мне на затылок, запутывая пальцы в волосах. — Но теперь у нас есть цена. А значит, у нас есть время.

Он приподнимает мой подбородок, заставляя посмотреть в его глаза. В них снова горит тот самый огонь, который когда-то заставил меня пойти за ним в бездну.

— Мы выберемся, — шепчет он. — И на этот раз я уничтожу этот мир до основания, чтобы никто больше не посмел на нас охотиться.

Дни в доме Стефана сливаются в одну длинную, лихорадочную полосу из запаха медикаментов, холодного мрамора и немого противостояния. Стефан и Габриэль заключили пакт: временное перемирие, скрепленное цифровыми подписями на офшорных счетах и взаимной ненавистью. Габи отдает коды частями — по одному в день, ровно столько, чтобы Стефан не сорвался и не пристрелил нас, но недостаточно, чтобы он почувствовал себя победителем.

Дом Стефана — это архитектурный манифест власти. Огромное здание из стекла и черного обсидиана, запрятанное высоко в горах, где воздух такой разреженный, что каждый вдох дается с усилием. Интерьер выдержан в стиле агрессивного минимализма: бесконечные коридоры с полами из полированного камня, в которых отражаются наши тени, и мебель, похожая на орудия пыток. Здесь нет ни одной личной вещи, ни одной фотографии. Это не дом, это настоящий сейф. Атмосфера пропитана паранойей; я кожей чувствую объективы скрытых камер, которые следят за каждым нашим шагом.

Габриэль восстанавливается пугающе быстро. Его тело, привыкшее к экстремальным нагрузкам, регенерирует, на нем всё заживает, как вервульфе. Он часами тренируется в пустом спортзале, доводя себя до изнеможения, и игнорируя протесты врачей. Я вижу, как под его кожей перекатываются узловатые мышцы, как шрам на плече багровеет от напряжения. Он копит силы. Он превращается в пружину, готовую распрямиться и снести всё на своем пути. Завтра за нами прилетит самолет. Последний код будет передан, когда шасси коснутся взлетной полосы в другой стране.

Луна заливает дом холодным, мертвенным светом. Мы находимся в частной галерее Стефана — огромном зале с панорамным остеклением, где выставлены античные статуи. Белый мрамор изваяний кажется плотью в этом призрачном сиянии. Габриэль стоит у окна, глядя на обрыв, его торс обнажен, а на бедрах едва держатся низко посаженные брюки.

Я неслышно, на цыпочках, подхожу сзади, провожу пальцами по его лопаткам. Он вздрагивает, но не оборачивается. Адреналин от скорого побега и недели воздержания превращаются в густой, липкий ток, пульсирующий между нами.

— Ты чувствуешь это, Линда? — голос Габи вибрирует в тишине. — Так ощущается запах свободы...

Я не отвечаю. Я разворачиваю его к себе, впиваясь в его губы глубоким, жадным поцелуем. Мне плевать на камеры Стефана. Пусть смотрит. Пусть видит то, что ему никогда не будет принадлежать. Габриэль подхватывает меня на руки, прижимая к холодному стеклу окна. Мои ноги обвивают его талию, я чувствую его обжигающую твердость через тонкую ткань брюк.

Страсть вспыхивает мгновенно, будто разлитый бензин от шальной спички. Он срывает с меня одежду, не заботясь о сохранности ткани. Его руки, всё еще жесткие и властные, исследуют мое тело так, будто хотят запомнить каждый изгиб перед последним боем. Он прижимает меня к мраморному постаменту одной из статуй — холод камня обжигает спину, контрастируя с жаром его тела.

Габриэль входит в меня резко, без прелюдий, заставляя выгнуть спину и зайтись в беззвучном крике. Он вбивается в меня с какой-то яростной, первобытной силой, словно пытается вытравить из нас обоих последние дни унизительного плена. Каждый короткий и грубый толчок — это вызов Стефану, миру, самой смерти. Я впиваюсь ногтями в его спину, оставляя новые борозды поверх старых шрамов. Мои стеночки вибрируют от напряжения и изо всех сил сжимают твёрдый тяжелый член внутри.

Через некоторое время он замедляется, его дыхание становится тяжелым и хриплым. Он отстраняется, глядя на меня потемневшими, почти черными глазами. Я сползаю с постамента, мои колени подгибаются, но я не падаю. Я опускаюсь перед ним, прямо на ледяной обсидиановый пол. Смотрю на него снизу — вверх. Мой монстр, мой бог, мой единственный смысл. Обхватываю ладонью у основания и ощущаю тепло бахрахтной кожи. Он напряженный и пульсирующий, темная вена обвивает ствол. Пробегаюсь пальцами по длине, чувствуя, как он вздрагивает от моего прикосновения. Я прижимаюсь губами к самой головке, вдыхая его запах — мускус, пот и опасность. Мой язык медленно очерчивает край, пробуя его на вкус. Габриэль запускает руку в мои волосы, сжимая их в кулак и заставляя меня поднять голову.

— Линда... — но его голос обрывается.

Я заглатываю его глубоко, до самого основания, чувствуя, как гладкий член целиком заполняет мой рот. Я двигаюсь ритмично, создавая вакуум, дразня его языком, пока он не начинает стонать, запрокинув голову назад. Его пальцы до боли впиваются в мои плечи. Я чувствую, как его тело напрягается до предела, как он близок к разрядке, и прибавляю темп, доводя его до исступления. Когда Габи, наконец, содрогается, изливаясь в мой рот, я не отстраняюсь, принимаю его полностью, смакуя каждую каплю его силы... Мы лежим на ковре в центре галереи, тяжело дыша. Вокруг нас безмолвные статуи — свидетели нашего безумия. Я прижимаюсь к его плечу, прислушиваясь к тому, как выравнивается пульс Габриэля.

— Габи... — тихо произношу я, проводя рукой по его груди. — Всё ведь будет хорошо? Когда мы улетим... он действительно отпустит нас? Ты выполнишь все условия сделки? Ты отдашь ему остальные коды?

Габриэль приподнимается на локте. В лунном свете его лицо кажется маской — идеальной, холодной и пугающе красивой. Он медленно растягивает губы в ухмылке, от которой у меня по спине пробегает стадо ледяных мурашек. Пугающая и абсолютная улыбка хищника, который уже видит, как его жертва попадает в капкан.

— Конечно, моя сладкая, — отвечает он, и этот медовый, вкрадчивый тон заставляет мое сердце пропустить удар. — Я отдам ему всё, что он заслужил. До последнего цента.

Меня передергивает. Я знаю этот взгляд. Габриэль никогда не прощает долгов, а Стефан совершил самую большую ошибку в своей жизни — он поверил, что Габриэля можно купить.

Я смотрю в окно на темные горы и осознаю: завтрашний полет не будет началом мирной жизни. Это будет начало новой войны, в которой Габриэль уже расставил все фигуры.

Утро сегодня пахнет озоном и предчувствием катастрофы. В доме Стефана тишина стала другой. Сейчас это не вакуум, а натянутая до предела струна, которая вот-вот лопнет, хлестнув нас по глазам.

Я стою в центре огромной гостиной, сжимая в руках небольшую сумку с вещами. Мой взгляд прикован к Габриэлю. Он полностью одет: черная кожаная куртка, тяжелые ботинки, на поясе — пистолет, который Стефан «милостиво» разрешил ему оставить в качестве жеста доверия. Габи выглядит пугающе собранным. В его движениях нет ни следа недавнего ранения, в нём только холодная, расчетливая мощь.

Стефан стоит напротив, окруженный своими безмолвными церберами. В руках у него планшет. Его лицо светится жадным предвкушением. Сегодня — день закрытия сделки. Последний код в обмен на нашу свободу.

— Ну что, Габриэль, — голос Стефана сочится фальшивым дружелюбием. — Твой самолет уже прогревает двигатели на частной полосе. Последний штрих, и мы разойдемся, как джентльмены.

Габриэль медленно подходит к нему. Я чувствую, как у меня холодеют кончики пальцев. «Конечно, моя сладкая» — эти слова всё еще звучат у меня в голове его насмешливым, жутким тоном.

— Ты получишь то, что хотел, Стефан, — Габи забирает планшет. Его пальцы порхают над экраном, вводя длинную последовательность символов. — Это ключ от главного хранилища Альберта в Сингапуре. Там сосредоточены основные активы, которые он прятал от налоговой последние десять лет. Сумма тебя не разочарует.

Стефан завороженно смотрит на цифры, бегущие по экрану.

— И это всё? Никаких ловушек? Никаких зашифрованных протоколов самоуничтожения?

Габриэль коротко усмехается, возвращая ему гаджет.

— Зачем мне это? Я хочу жить, Стефан. А мертвым деньги не нужны.

Я вижу, как Стефан облегченно выдыхает. Он делает знак своим людям, и те расступаются, освобождая путь к выходу.

Мы садимся в бронированный внедорожник. Габриэль за рулем, я рядом. Машина срывается с места, унося нас прочь от черного обсидианового замка. В зеркале заднего вида я вижу, как ворота поместья закрываются.

— Габи, — я шепчу, не в силах больше сдерживать дрожь. — Что ты сделал? Ты не отдал ему деньги, так ведь?

Он молчит, вглядываясь в серпантин горной дороги. Его руки расслабленно лежат на руле, выстукивая пальцами по оплетке, одному ему известный, мотив. Проходит минута, прежде чем он отвечает, а его голос звучит пугающе спокойно.

— Я отдал ему деньги, Линда. Все до последнего цента. Но я не сказал ему, что это за деньги.

— О чем ты?

— Этот счет... он был помечен еще три года назад как «приманка». Альберт использовал его, чтобы вычислять предателей внутри своей структуры. Любой, кто совершит транзакцию с этого счета, мгновенно попадает под красное уведомление всех спецслужб мира. Через десять минут, как только Стефан попытается перевести хотя бы доллар, его координаты, счета и вся подноготная окажутся на столах у федералов.

Я в ужасе смотрю на него, не в силах даже моргнуть.

— Но он поймет это! Он пошлет за нами погоню!

— Уже поздно, — Габриэль резко выворачивает руль, сворачивая на грунтовую дорогу, ведущую к взлетной полосе. — К тому моменту, как он осознает, что произошло, его дом будет окружен группой захвата. А мы будем уже далеко.

Частная взлетная полоса выглядит заброшенной. Маленький бизнес-джет с работающими двигателями ждет нас в конце дорожки. Габриэль не глушит мотор машины, мы просто выпрыгиваем из неё и бежим к трапу.

Как только двери самолета закрываются, он начинает разбег. Мое сердце падает куда-то в желудок, когда мы отрываемся от земли. Я смотрю в иллюминатор: внизу, у подножия гор, уже видны вспышки синих и красных маячков. Габриэль не солгал — капкан захлопнулся.

Я обессиленно падаю в кожаное кресло салона.

— Мы сделали это... Мы действительно спаслись. Куда мы летим? В Бразилию? На острова? Ты обещал мне розовые замки, Габи.

— Я?! — изумленно выгибает брови Габриэль. — Всё, что я мог тебе пообещать, это море крови, охапка адреналина и кучка трупов. И всё это только для тебя, моя родная, — очаровательно улыбается, и я машинально усмехаюсь в ответ.

Он неисправим.

Габриэль подходит к шкафчику, достает бутылку дорогого виски и наливает себе полный стакан. Он выпивает его залпом, даже не поморщившись. Затем, поворачивается ко мне, и в его глазах я вижу то, что заставляет меня похолодеть.

Совсем не радость от побега. Это больше похоже на торжество хищника, который вернулся на свою территорию.

— И, нет, Линда. Мы не летим на острова. Это было бы слишком скучно, — Габриэль делает глоток виски, и я вижу, как в его глазах гаснет последняя искра человечности, уступая место холодному блеску стали.

— Тогда куда? — паника ледяными пальцами сжимает мое горло. — Габи, хватит загадок. Я имею право знать, куда мы несемся на высоте десяти тысяч метров.

Он ставит стакан на столик и подается вперед, накрывая мои ладони своими. Его руки горячие, но тон, которым он произносит следующее, заставляет меня вздрогнуть.

— Мы летим в Палермо. В Сицилию. Там, в горах, есть старое поместье моей матери. Оно никогда не фигурировало в документах Альберта. Это единственное место на планете, где нас не будут искать в первую очередь. Там нас ждет человек, который подготовит нам новые жизни. Настоящие, Линда. Не этот цирк с кодами и шантажом.

Я выдыхаю. Палермо. Это звучит как план. Как осязаемая цель, а не очередной прыжок в бездну. На мгновение мне кажется, что я чувствую вкус соленого ветра и запах лимонных деревьев. Но это мгновение длится недолго.

Самолет внезапно дергается. Нос судна резко задирается вверх, а затем так же круто падает вниз. Нас вжимает в кресла. Стакан Габриэля летит на пол, разбиваясь на десятки осколков.

— Что за чертовщина?! — рычит Габи, вскакивая и хватаясь за спинку сиденья.

Он бросается к кабине пилотов, и я бегу за ним, едва удерживая равновесие. Габриэль дергает ручку двери, но она заблокирована изнутри. Он начинает яростно стучать.

— Эй, водила! Какого хрена происходит?! Выровняй машину!

Ответа нет. Только надрывный гул двигателей. Внезапно на мониторе в салоне, который обычно показывает маршрут полета, всплывает текстовое сообщение, предназначенное для кабины, но по ошибке (или намеренно) продублированное на все экраны. Короткая фраза на английском, от которой у меня кровь стынет в жилах:

«Груз в салоне — предатели. Ликвидируй лишний вес».

Стефан. Этот ублюдок успел дать распоряжение своим людям.

— Он собирается нас уронить, — шепчу я, глядя на экран. — Габи, он разобьет самолет вместе с собой!

— Нет, этот трус хочет выпрыгнуть, — Габриэль выхватывает пистолет и приставляет дуло к замку двери. — У этих моделей есть аварийный люк в кабине.

Выстрел. Грохот разрывает пространство салона. Замок разлетается в щепки. Габриэль выбивает дверь ногой и влетает внутрь.

Я вижу затылок пилота. Тот уже успел надеть парашют и сейчас лихорадочно возится с рычагом разгерметизации. Габриэль хватает его за шиворот и с силой впечатывает лицом в приборную панель. Раздается хруст костей.

— Садись за штурвал! — орет мне Габи, удерживая бьющегося в конвульсиях пилота.

— Я не умею! Габриэль, я психолог, а не пилот!

— Жми на синюю кнопку автопилота и тяни рычаг на себя, когда я скажу! Живо!

Я падаю в кресло второго пилота, мои пальцы дрожат так, что я едва попадаю по кнопкам. В кабине воет сирена, всё мигает красным. Габриэль тем временем открывает основную дверь кабины, ведущую в салон, и с какой-то звериной яростью вышвыривает пилота в проход.

— Не повезло тебе сегодня, чувак, — рычит он, выпуская три пули в грудь мужчины прямо на глазах у меня.

Габриэль прыгает в соседнее кресло, отстраняя меня от штурвала. Его руки действуют уверенно, он переключает тумблеры с такой скоростью, будто делал это всю жизнь. Мы медленно, мучительно медленно начинаем выравниваться. Тряска затихает, сменяясь ровным гулом.

— Откуда ты умеешь…?

— В детстве ходил на кружок авиамоделирования, — невинно хлопает глазами, но у меня нет сил, чтобы выяснять правду.

Остаток полета проходит в гробовой тишине. Труп пилота лежит в проходе, накрытый пледом, но я всё равно чувствую его присутствие. Габриэль не смотрит на меня. Его челюсти сжаты, а взгляд прикован к горизонту, где за пеленой облаков начинают проступать очертания гор Сицилии.

Мы садимся не в аэропорту. Габриэль направляет самолет на частную, полузаброшенную полосу среди оливковых рощ. Шасси скрежещут по неровному бетону, нас подбрасывает, но в итоге мы замираем. Тишина, наступившая после выключения двигателей, кажется оглушительной.

Мы выходим из самолета. Жара Палермо ударяет в лицо — тяжелая, густая, пахнущая пылью и древностью. На краю полосы стоит старый черный внедорожник. Около него курит мужчина в простой льняной рубашке, но по тому, как он держит руку у пояса, понятно: это не садовник. А ещё этот человек опирается на трость.

Я поворачиваюсь к Габриэлю. Он выглядит истощенным, его рубашка пропитана потом и чужой кровью, но в его осанке снова проглядывает надменность, которая когда-то меня покорила и будет делать это всегда.

— Габи, — я беру его за руку. — Всё ведь только начинается, да? Стефан не оставит это просто так. Он поймет, что мы выжили.

Габриэль ухмыляется, и эта ухмылка на этот раз лишена всякой хитрости. В ней только чистая, концентрированная ненависть.

— Ему теперь будет не до нас, поверь. А люди Стефана — не верные псы, а всего лишь гиены. Они пойдут искать себе нового вожака. И здесь правила диктую я. Пойдем, Линда. Нам пора занимать свой замок.

Я иду за ним к машине, чувствуя, как страх медленно трансформируется в нечто иное. В одержимость. В готовность идти до самого конца, чего бы это ни стоило. «Лишний груз» оказался слишком тяжелым для этого мира. И теперь этот мир захлебнется под нашим весом.

Раскаленный воздух Сицилии дрожит над бетоном, превращая фигуру у внедорожника в зыбкий мираж. Мужчина делает очередную затяжку, и дым его сигареты кажется гуще, чем марево вокруг. Глухой стук трости о сухую землю звучит, будто приговор или, как приветствие… из прошлой жизни.

Габриэль замирает на мгновение, его пальцы всё еще сжимают мою руку так крепко, что я чувствую его пульс. Затем он делает шаг вперед.

— Я думал, ты проигнорируешь мое сообщение, — произносит Габи. Сейчас в его голосе нет привычного холода и стали, только странная, надтреснутая хрипота.

Мужчина отбрасывает сигарету и медленно поднимает голову. Его глаза такие же, как у Габриэля, только выцветшие от солнца и времени.

— Твой отец был ублюдком, Габриэль. Но ты носишь кровь моей сестры. А кровь на Сицилии — это не просто алая жидкость. Это закон.

— Знакомься, Линда. Это Маттео. Брат Марии, моей матери, — бросает в мою сторону Габи, не отрывая своего взгляда от родственника.

— Человек, который исчез из жизни племянника еще до того, как тот научился стрелять, потому что не мог дышать одним воздухом с Альбертом, — продолжает за него мужчина, криво усмехаясь.

Мы забираемся в старый внедорожник. Салон пахнет кожей и табаком. Маттео ведет машину уверенно, несмотря на трость, лежащую рядом. Его кожа, зацелованная жарким солнцем, выглядит золотистой бронзой. Вид не портят даже глубокие морщины, пролегающие между бровей и на лбу. Сложно сказать, сколько этому человеку лет. Возможно, пятьдесят, или пядьдесят пять... Можно было бы дать и меньше, но туманный безликий взгляд выдает тяжесть прожитых лет.

Мы петляем по узким дорогам мимо оливковых рощ, пока цикады оглушительно кричат в кронах деревьев.

— Зачем ты вернулся? — спрашивает Маттео, не глядя на племянника. — В золотой клетке стало слишком тесно для твоего пытливого ума и тяжелых амбиций?

Габриэль откидывается на сиденье, закрывая глаза. Его лицо в тени кажется высеченным из камня.

— Альберта больше нет, дядя. Я отправил его в вечное пекло лично.

Машина резко дергается. Маттео впивается пальцами в руль.

— Ты... ты сделал это?

— Он убил её, Маттео, — голос Габриэля звучит резко, как удар ножа. — Не болезнь. Не несчастный случай. Он приказал пристрелить её, как какое-то животное. Как считает он — за измену и предательство. По факту же — за то, что сам никогда её не любил. Оттуда и начались мои «проблемы» с законом. Я уничтожил тех, кто был к этому причастен. Альберт был вторым из них.

В салоне воцаряется тяжелая, удушающая тишина. Я вижу, как у Маттео дрожат желваки. Он молчит долго, глядя на дорогу, а затем коротко кивает.

— Значит, ты отомстил за Марию. Это единственное, что оправдывает твое появление здесь. Спасибо.

Мы подъезжаем к поместью. Это совсем не похоже на современную виллу Стефана. Это массерия — старый укрепленный дом из желтого песчаника, вросший в холм. Толстые стены, маленькие окна-бойницы и огромная деревянная дверь, окованная железом.

— Это твой дом, — бросает Маттео, выходя из машины. — Здесь тебя не найдет ни одна псина. Парочка моих людей периодически патрулирует периметр. Ешьте, спите и смывайте с себя эту грязь.

Мы входим внутрь. Прохлада камня мгновенно обволакивает нас. Внутри пахнет сушеной лавандой, оливковым маслом и старым деревом. Никаких камер, никаких датчиков. Только тишина и покой, которые кажутся почти нереальными после всего, что мы пережили. Такое далекое забытое чувство... Полагаю, что-то похожее испытывают люди, приезжая после долгих лет отсутствия к бабушке в деревню.

Маттео провожает нас в комнату на втором этаже.

— Завтра поговорим о делах. А сегодня... просто заприте дверь.

Когда за дядей закрывается деревянное полотно, я, наконец, отпускаю руку Габриэля. Мои ноги подкашиваются, и я сажусь прямо на край огромной кровати с балдахином.

Впервые за длительное время во мне не кричит инстинкт самосохранения. Внутренний голос притих, ощущая себя в безопасности. Я смотрю на Габи. Он стоит у окна, разглядывая заходящее солнце. Его плечи, всегда напряженные, как струны, наконец немного опустились. Ему тоже было тяжело. Даже самые безжалостные и дикие звери умеют уставать.

Я подхожу к нему со спины и обнимаю за талию, прижимаясь щекой к выступающим лопаткам. Под тонкой тканью рубашки я ощущаю жар крепкого тела.

— Мы дома? — шепчу я с затаившейся надеждой.

Он неторопливо разворачивается, берет мое лицо в свои ладони. Его пальцы, привыкшие к стали и крови, касаются моей кожи так осторожно, будто я — величайшая ценность в этом мире.

— На время, Линда. Пока я не выстрою для нас новую, свою личную, крепость. Но здесь... здесь никто не посмеет нас тронуть.

Я смотрю в его глаза — сумасшедшие, темные, полные одержимости мной. И в этот миг меня посещает призрачное, почти пугающее чувство абсолютного счастья. Мне не нужны острова и яхты. Мне достаточно этого каменного мешка в Сицилии, лишь бы рядом был мой бешеный мужчина.

Я знаю, что он дьявол. Я знаю, что он разрушил мою жизнь, чтобы построить на её обломках свою империю. Но, Боже, как же сильно я люблю его за это.

— Всё будет хорошо, — говорю я, скорее себе, чем ему. — Теперь точно всё будет хорошо.

Габриэль ничего не отвечает. Он просто притягивает меня к себе и целует — глубоко, собственнически, забирая всё мое дыхание. Поцелуй без налета страха. Поцелуй со вкусом победы и обещания того, что мы еще покажем этому миру, на что способны двое влюбленных психопатов.

— Я тоже тебя люблю, моя драгоценная...

— Но я же не говорила...

— А я говорю.

Три дня тишины. Три дня, за которые мир за пределами этих метровых каменных стен перестал для меня существовать. Здесь, в массерии Марии, время застыло, превратившись в густой золотистый сироп. Мы растворились друг в друге, сдирая остатки прошлого вместе с кожей. Я больше не помню Линду — напуганную девочку, прилежную студентку и вдумчивого психолога. Та девушка осталась где-то далеко в прошлом, усыпанная пеплом, укрытая болью и погребенная под толщей страхов. Сейчас я — продолжение Габриэля, его нервное окончание, его преданная тень, которая наконец-то нашла свой дом в его руках.

Я наблюдаю за ним, пока он спит. Солнечный луч пробивается сквозь узкое окно, очерчивая шрам на его плече — теперь это просто розовая отметина, память о нашей общей боли. Габи даже во сне выглядит так, будто готов в любой момент вскочить и перерезать горло невидимому врагу. Но когда он открывает глаза и видит меня, этот волчий блеск в сине — зеленых омутах на мгновение смягчается.

— Ты слишком много думаешь, маленькая Линда, — хрипло произносит он, притягивая меня к себе. Его кожа пахнет солью и лавандовым мылом. — Твой мозг работает слишком громко. Я слышу его даже сквозь сон.

— Я просто пытаюсь запомнить этот момент, — шепчу я, утыкаясь носом в его теплую шею. — Момент, когда нам не нужно бежать.

— Мы больше не будем бежать, — он целует меня в макушку, и в его голосе звучит пугающая уверенность, которая заставляет меня верить в невозможное. — Завтра мы начнем строить что-то новое, — жестковатые губы скользят по моему виску, вынуждая меня снова плавиться в его руках.

Раньше для меня казалась удивительной и непривычной природа Румынии, но здесь всё совершенно иначе.

Волны, уставшие от долгого пути, ласково шепчут что-то скалам, обточенным веками, — те, в ответ, возвышаются над водой, словно молчаливые стражи забытой земли.

Холмы, покрытые золотистой травой, стелются до самого горизонта, будто пучина застывшего моря. В расщелинах скал цепляются за жизнь дикие оливы — их искривлённые стволы рассказывают истории столетий безмолвным языком времени. Кое-где вспыхивают алыми огоньками цветы олеандра, добавляя ярких мазков к пастельной палитре этого места.

В полдень солнце царит безраздельно, заливая всё вокруг расплавленным золотом. Тени укорачиваются, прячутся у подножий камней, а воздух дрожит от зноя. Лишь цикады нарушают тишину своим неумолчным стрекотанием — будто сама земля напевает древнюю мелодию Сицилии.

К вечеру краски меняются: небо наливается пурпурными и аметистовыми тонами, море темнеет, становясь похожим на расплавленный агат. Лёгкий бриз приносит свежесть, и тогда остров оживает по-новому: начинают перекликаться ночные птицы, мерцают в траве светлячки, а на небе одна за другой загораются звёзды — такие яркие и близкие, будто их можно достать рукой.

На исходе третьего дня, когда жара спадает, а тени на оливковой роще становятся длинными и хищными, Маттео заходит в нашу комнату. Он выглядит торжественным и еще более мрачным, чем обычно.

— Габриэль. Пора, — коротко бросает он, постукивая тростью по полу. — Она просила передать это тебе только в том случае, если ты вернешься сюда мужчиной, за которым идет смерть. Похоже, это время настало.

Мы спускаемся в подвал массерии. Здесь холодно и пахнет сырой землей. Маттео подводит нас к дальней стене, заставленной тяжелыми бочками с вином. Он нажимает на неприметный выступ в камне, и я слышу сухой скрежет древнего механизма. Одна из секций стены медленно отъезжает назад, открывая узкий проход.

— Твоя мать знала, за кого выходит замуж, — задумчиво говорит Маттео, пропуская нас вперед. — Она не была наивной девочкой. Мария была дочерью этой земли. Чёрт её понёс вслед за этим дьяволом, в гребаную Румынию… Но у неё хватило силы воли построить свой собственный замок внутри империи Альберта, пока он думал, что она просто украшение его стола.

Мы входим в небольшую комнату, облицованную стальными листами. В центре стоит массивный сейф и несколько железных ящиков. На крышке одного из них лежит пожелтевший конверт с надписью: «Моему сыну, который найдет выход».

Габриэль вскрывает сейф. Я стою рядом, затаив дыхание. Я ожидала увидеть золото, бриллианты или пачки денег, но то, что лежит внутри, гораздо ценнее.

Там лежат стопки документов на право владения небольшой территорией — частным островом в Эгейском море, официально числящимся как «археологический заповедник». Но это лишь верхушка айсберга. Под документами — черные папки с компроматом на высокопоставленных чиновников, записи разговоров, банковские выписки. Это не просто деньги — это рычаги давления на тех, кто держит в руках ключи от мирового правосудия.

Но самое главное Габи находит на дне ящика. Старая, зашифрованная спутниковая станция связи и список контактов. Это «Сеть Призраков» — группа наемников, хакеров и логистов, которые когда-то присягнули на верность семье Марии и которых она годами тайно спонсировала из личных средств, создавая свою независимую армию.

— Мама, — эти слова из уст монстра звучат так непривычно и нежно, что у меня сжимается сердце. — Габриэль перебирает документы, и его глаза вспыхивают безумным, победным огнем. — Она оставила мне фундамент…

Он достает из ящика карту острова. Там, среди скал, выстроена настоящая современная автономная крепость, скрытая от чужих глаз. Свои опреснители, своя энергосистема, свой порт.

— Посмотри, Линда, — он разворачивает карту перед моим лицом. — Вот наш замок. Там нет законов, кроме моих. Это место, где мы будем диктовать свои условия всему миру.

Я смотрю на Габриэля и чувствую, как по спине пробегает настоящий электрический разряд. Это ли не чудо, которого совершенно не ждешь? Это рождение новой силы. Теперь он — архитектор собственного мира, в котором мы будем королем и королевой.

Я кладу руку на его плечо, чувствуя под пальцами стальные мышцы.

— Ты построишь там свой маленький ад, мой могучий демон? — спрашиваю я, по-доброму усмехаясь.

— Наш ад, — поправляет он, резко разворачивая меня к себе. Его взгляд прошивает меня насквозь. — Ты пойдешь со мной туда, где нас никто никогда не достанет? Где ты будешь единственным человеком, перед которым я буду склонять голову?

Я смотрю на него газами, полными преданности, и четко осознаю, что пути назад нет. Да я и не хочу назад. Я хочу видеть, как он разрушит старый мир, чтобы возвести для нас новый — на костях врагов, недоброжелателей и на нашей безумной, больной любви.

— До самого конца, Габи, — шепчу я, прижимаясь к его губам. — В твой рай или в твой ад, да хоть в яму к мертвецам. Мне всё равно.

Он подхватывает меня на руки прямо там, в пыльном подвале, среди теней прошлого и обещаний будущего. Теперь я точно знаю: завтра мы покинем Сицилию. Но мы не будем прятаться. Мы летим домой. В место, которого нет на картах, но которое станет центром нашей новой, кровавой и прекрасной империи.

Соленая пыль Эгейского моря оседает на губах, оставляя привкус йода и запекшейся крови. Я стою на краю обрыва, где черные остроконечные скалы вгрызаются в темно-синюю плоть воды. Здесь, на этом острове, которого официально не существует ни в одном туристическом справочнике, время течет по-другому. Точнее, не течет — оно замерло, превратившись в вечный штиль перед бурей.

На душе так спокойно, как не было никогда. прикрываю глаза и полной грудью вдыхаю свежий воздух, что целиком заполняет лёгкие своей чистотой. Где-то вдалеке раздается истошный крик чаек, что поначалу жутко раздражал, а теперь кажется фоновым шумом и чем-то обыденным, естественным. Могла ли я представить пару месяцев назад, что встречу свою судьбу в мрачном особняке, по самое горло залитом чужой кровью? Едва ли... Могла ли подумать, что обрету по-настоящему свой дом в этом богом забытом месте...?

Наш «археологический заповедник». Наша крепость. Наша общая могила для тех, кем мы были раньше.

Я оборачиваюсь и смотрю на дом — не самую обычную виллу в общепринятом понимании. Это монолит из бетона, стекла и стали, вросший в скалу так прочно, будто он всегда был её частью. Здесь нет цветов, нет мягких ковров и уютных каминов. Только холод полированного камня и гул серверов в подвалах, где наши люди методично перемалывают остатки от королевств Альберта и Стефана.

Стефан... Говорят, его нашли в камере предварительного заключения спустя месяц после нашего «исчезновения». Официально — сердечный приступ. Неофициально — Габриэль прислал ему «прощальный подарок». Сколько бы я не пыталась выпытать у него, что именно он сделал, и как ему это удалось, Габи лишь молчит и загадочно улыбается. Когда-нибудь я вытащу из него этот секрет, либо шантажом, либо силой, терпение с недавних пор — не моя сильная сторона.

Я захожу внутрь. Шаги эхом отдаются от высоких потолков. В кабинете, за панорамным окном, в котором догорает кровавый закат, сидит он.

Габриэль. Мой монстр. Мой личный Бог и Дьявол в одном лице.

Он совсем не изменился. Тот же хищный взор, те же резкие скулы, те же шрамы, которые он теперь никогда не скрывает. Он сидит в полумраке, глядя на экраны мониторов, где бегут бесконечные строки данных. Он управляет миром, не выходя из этой комнаты. Он — фантом, который держит за горло тех, кто считает себя хозяевами жизни.

Я подхожу к нему сзади, кладу руки на широкие крепкие плечи. Его мышцы под пальцами — словно литая сталь. Он не оборачивается, но я чувствую, как его дыхание меняется. Он всегда знает, когда я рядом. Моё присутствие для него — будто кислород, без которого его черное солнце погаснет.

— Опять охотишься? — шепчу я, прижимаясь щекой к плотным завиткам на его затылке

— Я не охочусь, Линда, — Габи перехватывает мою руку, поднося её к своим губам. Его поцелуй обжигает. — Я собираю дань. Мир должен платить за то, что позволил нам выжить.

Габриэль разворачивает кресло и притягивает меня к себе, усаживая на колени. Его ладонь ложится на мою шею, чуть сдавливая её — собственнический жест, от которого по моему телу пробегает привычный табун диких мурашек. Мне не нужна нежность. Мне нужна эта одержимость, доведенная до абсолюта.

— Ты не жалеешь? — спрашивает он, и в глазах напротив вспыхивает безумный огонек, который я когда-то полюбила больше жизни. — Здесь почти нет людей, Линда. Нет нормальности. Только мы, этот камень и бесконечная тишина. Тебе не хочется... назад? К своим пациентам, к скучным приемам, глуповатой подруге, к запаху кофейни по утрам?

Я смотрю на него и чувствую, как губы растягиваются в улыбке, которую нормальный человек назвал бы жуткой.

— Назад? — я провожу ногтем по его нижней губе. — Габи, я была мертва всё то время, пока жила «нормально». Мой настоящий пульс начал биться в тот момент, когда твоя рука оказалась сжатой на моем горле. Я не хочу кофе. Я хочу чувствовать вкус твоих губ. Я хочу знать, что мы — единственные выжившие в этой резне. А на счет подруги… Если что, я ещё должна Елене машину..

— Хоть две…

Это наш «хэппи-энд».

У нас нет детей, и их никогда не будет — мы слишком ядовиты, чтобы давать жизнь. Мы не созданы для того, чтобы быть родителями, и четко осознаем груз ответственности, который не потянем. Мы прошли через ад и не готовы окунать в него же другого маленького человека. У нас нет друзей — только наемники, которые боятся нас больше, чем кары небесной. У нас нет будущего в общепринятом смысле слова, потому что каждый наш день — это война за право дышать.

Но у нас есть это — больная, вывернутая наизнанку связь, которая крепче любых клятв. Мы — два пазла, края которых были изрезаны в кровь, но которые идеально совпали, образовав единое целое.

Габриэль встает, подхватывая меня на руки, и несет к огромному дивану в углу кабинета. Он бросает меня на прохладную кожу и нависает сверху, блокируя любой путь к отступлению. В его взгляде блуждает голод, который невозможно утолить. Грубоватые пальцы скользят по моей скуле, очерчивают приоткрытые губы и мягко сдавливают подбородок.

— Мы будем гореть вечно, ты ведь знаешь? — хрипит он, начиная срывать с меня одежду так, будто это мешающая ему броня.

— Знаю, — я выгибаюсь навстречу его рукам, впиваясь ногтями в гладкую спину. — Но только в одном пламени.

За окном окончательно гаснет солнце, погружая остров в непроглядную тьму. Где-то там, далеко, кипит жизнь, люди влюбляются, ссорятся, строят планы на завтра. А здесь, на краю света, в своей рукотворной империи, два психопата празднуют свою победу.

Мы не нашли исцеления. Мы не стали лучше. Мы просто нашли друг друга в этой бездне и решили сделать её своим домом.

И это — самая прекрасная и самая страшная история любви, которую этот мир когда-либо знал.