Я влетела в раздевалку, даже не глядя на табличку на двери. Просто хотела спрятаться — хоть куда. За спиной кто-то хихикнул, потом хлопнула дверь, и только тогда я поняла, что запах... не тот. Не женский дезодорант и шампунь с ромашкой, а мятный гель для бритья и резкая одеколонная горечь.

— Эй, ты куда? — чей-то голос, низкий и слишком уверенный, заставил меня замереть.

Я медленно обернулась. Феликс Волков. Третий курс, чемпион по смешанным единоборствам, гроза первокурсниц. Рубашка наполовину расстёгнута, на шее серебряная цепочка, а глаза — холодные и дерзкие.

— Что ты тут забыла, ягодка? — уголки его губ поползли вверх.

— Я… это ошибка! — пролепетала я, хватаясь за ручку двери. Но ручку уже кто-то держал с другой стороны. Не выпускал.

Он шагнул ближе. Запах кожи и шампуня ударил в нос, я инстинктивно попятилась — до тех пор, пока не упёрлась спиной в шкафчик.

— Ошибка? — переспросил он, опираясь ладонью о металл у моего плеча. — Забавно. Обычно девушки сами мечтают попасть сюда.

— Я не… — слова запутались в горле.

Он провёл пальцем по пряди моих волос, будто между делом, лениво.

— Терентьева, да? Новенькая с филфака. Смотрю, судьба сама привела.

— Отпусти, пожалуйста, — выдавила я.

— Поздно. — Его голос стал тише, опасно мягче. — Теперь ты — моя ягодка.

Я дернулась, пытаясь выскользнуть, но словно попала в капкан — дверь за спиной не поддавалась, а его рука упёрлась рядом с моим лицом. Второй рукой он перехватил мой подбородок, заставив поднять голову.

— Смотри на меня, — тихо сказал он.

Пальцы были горячие, хватка — стальная. Его улыбка не касалась глаз: слишком спокойная, слишком уверенная, будто он точно знал, что я не вырвусь.

Я оцепенела. Внутри всё сжалось в комок. Про Феликса ходили разные слухи — про сломанные носы, про связи с деканатом, про вечеринки, на которых лучше не появляться. Говорили, что у него папа какой-то крупный чиновник, и что Волкову всё можно.

Когда я поступала в этот универ, казалось, что жизнь начнётся по-настоящему: книги, друзья, уютные кафе возле кампуса, новая я. А вместо этого — мажоры, блестящие айфоны и надменные взгляды. Но Волков... он стоял над всем этим, будто король на троне, которому даже преподаватели подыгрывали.

— Нравится играть в прятки, Терентьева? — в его голосе скользнула ленца. — Или ты правда не знала, куда забрела?

— Я… не знала, — хрипло ответила я.

Он усмехнулся, наклоняясь ближе.

— Вот и проверим, правда ли ты такая невинная, как все думают.

Я судорожно вдохнула. Паника расправила крылья внутри. Мне нужно было выбраться. Сейчас, иначе...

— Раздевайся.

В глазах потемнело от ужаса. Я сглотнула, сжала кулаки — и толкнула его в грудь. Не сильно, конечно — просто от отчаяния, но сам факт.

— Я не твоя игрушка, Волков, — выдохнула я, глядя ему прямо в глаза.

Его брови чуть приподнялись, а затем губы растянулись в медленной, опасной улыбке.

— Смело, ягодка. Только поздно.

Он сделал шаг вперёд.

— Теперь ты моя. Привыкай к новой реальности.

Он вновь навалился всем телом, и воздух между нами будто сгустился. Я чувствовала жар его тела, твёрдость мускул под футболкой, слышала, как ровно и спокойно он дышит, будто ничего особенного не происходит.

Сердце стучало так, что казалось — сейчас выпрыгнет.

Я подняла ногу, целясь в пах, но он среагировал быстрее — отпрянул, перехватывая мой взгляд с лёгким, почти насмешливым интересом.

— О, так ты с характером, — хмыкнул он. — Ещё интереснее.

И тут — будто само небо сжалилось — ручка поддалась. Дверь распахнулась, я рванула прочь, не разбирая дороги, слыша за спиной короткий смешок Волкова:

— Беги, ягодка. Но я всё равно тебя найду.

Я бежала по коридору, спотыкаясь, не оглядываясь, пока не оказалась в женском туалете. Захлопнула дверь, прижалась лбом к холодной плитке и только тогда позволила себе дрожать.

На парах я наконец смогла дышать. Лекция по литературе всегда действовала на меня как лекарство: ровный голос преподавателя, шелест страниц, запах старых книг и мела, оседающего на доске белыми облаками. Здесь не было ни шепота, ни взглядов, ни чужих насмешек — только слова, строки, смысл.

Я заставляла себя слушать. Блок, символисты, «Незнакомка» — всё, что угодно, только не утренние события. Не Феликс Волков, не его ледяной взгляд, не стены раздевалки, не собственное отчаяние, когда казалось, что выхода нет. Не думать. Не вспоминать. Просто писать.

Ручка скользило по бумаге, но рука предательски дрожала. Стоило чуть отвлечься, и перед глазами вспыхивала та сцена — его усмешка, шаг вперёд, пальцы у моего подбородка. Сердце сжималось, будто я снова стою перед ним.

На первой парте хихикнули. Тонко, противно, с придыханием, как будто специально для меня. Ира и Маша. Мои персональные кошмары в человеческом обличии. Именно они подтолкнули меня тогда к двери раздевалки — как бы в шутку, с невинными улыбками. Они пытались сорвать с меня блузку и спасаясь, я спряталась в ближайшем помещении...где и столкнулась с Волковым.

Теперь эти две сидели, наклонившись друг к другу, и хихикали так, будто вспоминали лучший розыгрыш своей жизни. Я ощущала на себе их взгляды. Их идеальные ногти блестели в свете ламп, губы накрашены ровно, ни одной пряди не выбивается из причёски. Богатые, уверенные, с фамилиями, которые открывают любые двери. Им можно всё. Крадут чужие вещи, рвут тетради, подливают кофе на конспекты — и смеются. А если кто-то пытается возмутиться, достаточно одного звонка — и виноват уже ты.

Я вздохнула и опустила глаза в тетрадь. Сосредоточиться. Просто дожить до конца пары. Писать, пока сердце не успокоится. «Лирический герой у Блока ищет смысл в хаосе жизни». Я задумчиво посмотрела на строчку. Как будто о себе.

Жизнь не была сказкой. Никогда. Не для таких, как я.

Когда занятия закончились, аудитория опустела, а я осталась последней. Собрала книги, аккуратно застегнула сумку и вышла. На улице пахло мокрым асфальтом и листвой — осень входила в силу. Ветер пробегал по плечам, будто хотел стереть дневные тревоги, но они въелись в кожу, в память, в дыхание.

Дорога до общежития заняла вечность. Каждый шаг отдавался тупой болью в висках. Хотелось спрятаться, исчезнуть, просто забыться — хотя бы на ночь.

Когда я поднялась на свой этаж, коридор встретил привычной духотой и запахом растворимого кофе. Свет в лампах мигал. Кто-то смеялся за дверью соседней комнаты, кто-то ругался из-за сгоревшего чайника. Всё как обычно. Почти.

Моя дверь была исписана. Толстым маркером, чёрным, жирным, размашистым.

«Ягодка Волкова».

Слова будто обожгли глаза. Я застыла, не веря. Маркер ещё не до конца высох — чёрный след блестел на тусклом дереве. Кто-то потрудился основательно, выводя каждую букву медленно, с издёвкой.

В груди стало пусто. Горло сжалось, дыхание сбилось. Я провела пальцем по надписи — краска прилипла к коже.

В голове вспыхнули хохот Иры и Маши, вспыхнули глаза Волкова, его усмешка, то самое «ягодка» — слово, которое теперь, казалось, приклеили ко мне навсегда.

Я стояла в коридоре, среди десятков дверей, и вдруг поняла, что здесь — одна. Совсем.

Дверь отворилась с лёгким скрипом. Я переступила порог — и сразу застыла. Комната выглядела так, будто по ней прошёлся ураган. Книги свалены на пол, простыни сбиты, в ящике стола — хаос. Будто кто-то торопливо что-то искал, не заботясь о следах. Я медленно обвела взглядом пространство, сердце стучало всё чаще. Кто-то здесь был. Совсем недавно.

Я подошла к столу, коснулась разбросанных тетрадей. Пальцы дрожали. В голове мелькнула мысль — может, просто ветер, может, соседка заглядывала... но ручка двери за моей спиной тихо щёлкнула, и воздух вокруг будто застыл.

— Это было самое оригинальное приглашение, какое я получал, — произнёс знакомый голос, в котором скользила насмешка.

Я резко обернулась. У двери стоял Феликс Волков — как всегда, спокойный, с тем самым ленивым прищуром, будто происходящее его только забавляло. В руке он держал что-то, что заставило меня похолодеть.

Мой лифчик.

Я сглотнула, чувствуя, как к щекам приливает кровь.

— Откуда это у тебя? — выдохнула я.

Он чуть приподнял бровь.

— Нашёл у себя в рюкзаке. Сначала решил, что ты решила перейти на новый уровень общения, но, судя по твоему лицу… — он усмехнулся. — Похоже, я ошибся.

— Это не я, — быстро сказала я, голос дрожал. — Меня подставили. Ира и Маша. Это они всё время... — я махнула рукой в сторону комнаты, где до сих пор царил беспорядок. — Они сделали это. Подсунули тебе, чтобы выставить меня какой-то...

Феликс молча слушал, чуть склонив голову, словно прислушиваясь не только к словам, но и к тому, как я их говорю. Его взгляд был внимательный, без привычного холода.

— Терентьева, — медленно произнёс он, — ты всегда так дрожишь, когда говоришь правду?

Я прикусила губу.

Он вздохнул, подошёл ближе и положил вещь на стол — аккуратно, словно возвращая что-то очень личное, с неожиданным уважением.

— Ладно, не кипятись, — сказал он тише, чем раньше. — Разберусь.

— Что? — я не поверила своим ушам.

— Сказал, разберусь, — повторил Волков и чуть склонил голову, глядя прямо в глаза. — Мне не нравится, когда в мою жизнь лезут без спроса. Ни ко мне, ни к тем, кто теперь... рядом.

Он повернулся к двери, не дожидаясь ответа. Только короткий взгляд через плечо — внимательный, почти странно серьёзный. А потом шаги стихли в коридоре, оставив за собой только тишину и запах его одеколона. Я стояла, не в силах двинуться. Мир будто качнулся. Ещё утром я была для него случайной девчонкой, глупой первокурсницей.

А теперь… Он сказал, что разберётся. И почему-то от этих слов стало не легче, а только страшнее.

Я долго стояла посреди комнаты, пока гул шагов Волкова не растворился в коридоре. Потом глубоко выдохнула и, словно стряхнув оцепенение, взялась за уборку.

Книги вернулись на свои места, простыня снова легла ровно, будто ничего не было. Я закрыла ящик с бельём, вытерла пыль, собрала в кучу обломанные карандаши. Механические движения успокаивали. Когда не знаешь, что делать — просто делай хоть что-то. Минут через сорок комната выглядела почти так же, как утром. Почти. Всё равно ощущение чужого присутствия не уходило.

Я переоделась — джинсы, чёрная футболка, лёгкая куртка — и взглянула в зеркало. На лице усталость, под глазами тени, но работать нужно. Деньги сами не появятся.

Тату-салон «INKme» находился в старом здании на окраине, где улицы пахли кофе и дождём, а витрины отражали огни вечернего города.

Здесь всегда было тихо, уютно и немного по-домашнему: мягкий гул машинок, приглушённая музыка, запах антисептика и краски. Мне повезло, что взяли именно сюда.

Я давно увлекалась татуировками, ещё со школы — сначала просто рисовала эскизы, потом пробовала переводки, пока не накопила на курсы.

Теперь у меня была настоящая работа, не просто подработка. Работа, которую я любила.

— О, наконец-то пришла моя любимая сотрудница, — протянул Кирилл, едва я вошла.

Хозяин салона — высокий, всегда в тёмной футболке и с ухмылкой, будто мир вокруг создан ради его удовольствия. Он говорил мягко, с лёгкой насмешкой в голосе, и умел расположить к себе любого. Почти любого.

Я закатила глаза.

— Добрый вечер, Кирилл.

— Не бурчи, — отмахнулся он. — Улыбнись хоть немного, а то клиенты подумают, что ты сейчас кого-то зарежешь, а не рисунок сделаешь.

— Я художник, а не актриса, — ответила я, проходя к своему месту.

Он усмехнулся, проводя ладонью по волосам.

— Вот за это и люблю тебя, Карина. За характер.

Я не ответила. Флирт начальника раздражал — не злой, не навязчивый, просто вечный фон, от которого уставали уши. Но ссориться было глупо. Мне нужны были деньги, а таких клиентов, как у него, по городу немного.

Я включила лампу, протёрла стол антисептиком, разложила перчатки и машинку, проверила иглы и краску.

Сегодня должна была прийти девушка — студентка с соседнего факультета. Захотела надпись на запястье, «будь собой» или что-то вроде того. Простая работа, но требующая точности.

Я вдохнула глубже. Работа всегда помогала отвлечься. Тонкая игла, ровная линия, сосредоточенность — и весь мир сужается до контура, до дыхания клиента, до тихого жужжания машинки.

И в этот момент, впервые за весь день, я почувствовала, как внутреннее напряжение начинает отступать.

Клиентка пришла вовремя — миниатюрная блондинка с розовым рюкзаком и улыбкой, явно нервничала.

— Это больно? — спросила она, когда я обрабатывала запястье антисептиком.

— Зависит от того, как к этому относиться, — ответила я спокойно. — Пару минут — и будет готово.

Игла зажужжала, тонкая, уверенная линия легла на кожу. Сначала первая буква, потом вторая — привычная концентрация возвращала ощущение контроля. Каждый штрих — как дыхание, каждая линия — маленькая победа над хаосом.

После неё пришёл парень — хотел символ бесконечности на ключице, потом девушка — маленькое сердечко за ухом. Простые заказы, лёгкие деньги. Я работала молча, погружаясь в ритм, и к концу смены голова гудела от усталости, но внутри стало чуть спокойнее.

— Карина, может, поужинаем после работы? — голос Кирилла вырвал из задумчивости.

Он стоял у стойки, лениво перекатывая между пальцами маркер, глаза блестели от флирта, привычного и утомительного.

— Спасибо, я сегодня пас, — ответила я, снимая перчатки и протирая стол.

— Ну и зря. Я же искренне.

— Вот именно, — устало усмехнулась я. — Искренность тебя и выдаёт.

Он засмеялся, не обиделся — Кирилл всегда смеялся. Казалось, его невозможно задеть ничем.

Я переоделась, бросила халат в шкафчик и вышла в прохладный вечер.

Город уже подёрнулся влажной синевой, небо опускалось всё ниже, витрины отражали огни. Я шла до общаги пешком — хотелось проветрить голову.

Когда добралась, остановилась у своей двери и удивлённо моргнула. Надпись исчезла. Дерево чистое, только след от маркера еле различим под лампой. Кто-то стёр. Аккуратно, без следа.

Я не знала, радоваться этому или бояться.

В комнате было тихо. Я включила настольную лампу, достала тетрадь, лекции по литературе, перечитала пару страниц, делая пометки на полях. Слова сливались, глаза закрывались сами собой.

Последнее, что я помню, — как буквы расплываются в строчки, как голова падает на подушку. Мир наконец стал тихим, как будто все беды остались за дверью. Я уснула почти мгновенно.

Будильник противно пискнул в полседьмого, будто нарочно издеваясь. Я перевернулась, уткнулась лицом в подушку, но через минуту всё же поднялась. Нельзя позволить себе сдаться с утра — иначе день точно пойдёт наперекосяк. Кроссовки, худи, наушники.

На улице было прохладно и тихо — редкие машины, свежий воздух, и первые лучи солнца пробивались между домами. Музыка задавала ритм, ровный и упругий. Один поворот, второй — я бежала, стараясь не думать ни о вчерашнем, ни о Волкове, ни о тех, кто с удовольствием наблюдал бы, как я спотыкаюсь. Просто бег. Просто дыхание. Просто утро, в котором можно быть собой.

После душа стало ещё легче. Тепло, пар, чистая кожа — и будто заново родилась. Волосы собрала в высокий хвост, надела джинсы, простую белую рубашку, поверх — тонкий серый кардиган. Минимум макияжа, немного блеска на губы. Всё как всегда.

Я торопилась — пары начинались через двадцать минут, и лифт, конечно, как назло не работал. На середине лестницы я столкнулась с кем-то на повороте — жёстко, плечом, и мои тетради, учебники, ручки полетели вниз по ступеням.

— Ох, да что ж такое… — пробормотала я, приседая, чтобы всё собрать.

— Извини, я не заметил, — услышала мужской голос.

Он тоже наклонился, подхватывая мой учебник, и я подняла глаза. Передо мной стоял Глеб. Высокий, плечистый, но не громоздкий — скорее из тех, кто выглядит спокойно, даже если весь мир рушится. Чёрные волосы чуть взъерошены, будто он всегда спешит. Светлая кожа, прямой нос. На переносице — аккуратные очки, в которых его холодные голубые глаза смотрелись ещё более выразительно.

На нём была простая тёмная футболка с символом какой-то игры и джинсовая куртка, но всё сидело идеально, будто с обложки. Глеб местная легенда. Компьютерный гений, третий курс, тот, кого вечно цитируют на форумах и кто выигрывает олимпиады, даже когда забывает зарегистрироваться.

— Вот, — он подал мне тетрадь, улыбнувшись чуть неловко. — Я правда виноват. Не думал, что кто-то с утра по лестнице бегает с таким набором книг.

Я почувствовала, как щёки предательски теплеют.

— Ничего страшного. Бывает. — Я спрятала взгляд, поправляя бумаги, чтобы не уронить снова.

— Тебя, кажется, Карина зовут? — уточнил он, чуть прищурившись.

Я удивилась — откуда он знает?

— Эм... да. А ты…

— Глеб, — улыбнулся он шире. — Мы виделись на кафедре, я иногда помогаю преподавателю с оборудованием.

Он протянул руку, и я машинально пожала её. Тёплая, уверенная, без давления.

— Ну что ж, Карина, ещё увидимся, — сказал он и направился дальше по коридору.

А я стояла, держа в руках стопку тетрадей, и смотрела ему вслед, чувствуя, как где-то под грудью разливается странное, тёплое ощущение.

После Волкова этот взгляд казался почти нереальным — спокойным, человеческим. Но где-то глубоко внутри шепнулось: слишком спокойно не бывает — не надейся.

Я влетела в аудиторию буквально за секунду до звонка — дверь хлопнула за спиной, и на меня тут же обернулись десятки голов. Сердце колотилось, дыхание сбилось, а я, стараясь сделать вид, будто всё под контролем, быстро заняла своё место у окна.

Конечно, не обошлось без ехидного шепота.

— Смотри, а вот и наша звезда, — протянула Ира, склонившись к Маше. — Как думаешь, у неё теперь пропуск в раздевалку Волкова пожизненный?

— Ну да, — фальшиво хихикнула Маша. — Вчера с таким видом убегала, актриса. Хотя, может, и не убегала вовсе... А так, заигрывала.

Смешок прокатился по ряду. Я сжала ручку так, что та чуть не треснула.

— Вам бы язык прикусить, — сказала я тихо, не оборачиваясь. — Вы сюда учиться пришли или грязью поливаться?

— Ой, какая строгая, — протянула Ира с нарочитой жалостью. — Прямо вся из себя приличная, а на деле...

Я вдохнула глубже. Не сейчас. Не поддаваться. Просто напомнила себе: я поступила сюда ради знаний, не ради них. И если начну оправдываться — только дам им повод.

— Девочки, — произнесла я ровно, поворачиваясь к ним. — Напоминаю: пары начались. И я сюда пришла учиться.

После этого отвернулась и больше не смотрела в их сторону. Через минуту вошёл преподаватель — энергичный, седоволосый, с кипой бумаг под мышкой. Он даже не поздоровался, просто сразу начал диктовать, быстро, чётко, будто боялся, что мысли убегут, если остановится. Я записывала каждое слово, стараясь отвлечься от всего постороннего, от ядовитых взглядов и пересудов. Пусть вокруг хоть мир рушится — конспект должен быть идеальным.

Когда прозвенел звонок, шум поднялся мгновенно. Первокурсники загалдели, достали телефоны, кто-то включил музыку, кто-то уже строил планы.

— Сегодня же вечеринка, — с восторгом делилась соседка по парте. — Представляешь, и Волков там будет! Говорят, что вход только по спискам, но всё равно будет толпа.

— Да-а, — протянула другая. — Это же главное событие семестра. Там всегда круто.

Я вздохнула, собирая тетрадки в аккуратную стопку. Им легко — у них всё просто. Платья, танцы, флирт, никаких последствий. А у меня внутри всё ещё стоял тот жуткий момент из раздевалки, тяжёлый, липкий, не отпускающий.

Я натянуто улыбнулась соседке, когда та предложила пойти вместе.

— Спасибо, но у меня работа.

— Ох, ну ты хоть раз расслабься, — фыркнула она, — нельзя же всё время быть правильной.

Я не ответила. Просто вышла в коридор, ощущая, как всё это весёлое гудение позади становится глухим шумом. Пусть смеются. Пусть идут на вечеринки. Я выберу тишину. Пока что.

Решив спрятаться от этой суеты там, где можно хотя бы дышать — в библиотеке. Тихий зал встретил меня запахом старой бумаги и чуть пыльной прохладой. Солнечные лучи пробивались сквозь жалюзи, ложась полосами на столы и переплёты книг. Я вздохнула с облегчением — здесь не было Иры, Маши и всего этого показного веселья, только шелест страниц и редкие шаги. Я направилась к стойке, чтобы сдать книги, и вдруг кто-то рядом негромко произнёс:

— Привет.

Я обернулась — и сердце будто на секунду споткнулось. Глеб. В тех же джинсах, в светлой рубашке с подвернутыми рукавами, с аккуратной стопкой книг в руках. Улыбка — лёгкая, естественная, от которой в груди почему-то стало теплее.

— Привет, — ответила я, чувствуя, как уголки губ сами собой приподнимаются.

— Ты идёшь сегодня на вечеринку? — спросил он, небрежно облокотившись на стойку.

— Не думаю, — покачала я головой. — Такие мероприятия не для меня.

Он чуть приподнял брови, всё так же улыбаясь.

— Жаль. Обычно там весело. Музыка, люди... Мы могли бы пообщаться.

Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло, дыхание стало коротким. «Мы могли бы пообщаться» — простые слова, но сказанные им, они прозвучали иначе.

Слишком близко. Слишком... по-настоящему.

— Подумай, ладно? — добавил он с мягким упрёком, возвращая книги библиотекарше. — Я бы хотел тебя там увидеть.

И ушёл, даже не оглянувшись. А я осталась стоять, будто после короткой грозы — ошеломлённая, с чуть сбившимся ритмом сердца.

Библиотекарша, строгая женщина с очками на цепочке, посмотрела мне вслед Глеба и вздохнула.

— Хороший парень, — сказала она, задумчиво поправляя стопку книг. — Умный, воспитанный. С такими стоит как минимум дружить.

Я растерянно пожала плечами.

— Наверное... — пробормотала я, делая вид, что ищу глазами нужный раздел.

— Что ищешь?

— Учебник по литературоведению.

Она кивнула и ушла между стеллажей. Я осталась у стойки, глядя в сторону двери, где только что стоял Глеб. Может, и правда... сходить? Мысли путались, как страницы старой книги, но впервые за долгое время в них не было страха — только лёгкое, почти забытое чувство интереса.

Я ещё пару минут постояла в библиотеке, перебирая в пальцах кончик шариковой ручки и ловя себя на мысли, что внутри стало чуть светлее. Может, правда стоит сходить? Не ради веселья, не ради всех этих громких песен и ярких огней, а просто… чтобы быть рядом с нормальными людьми. С Глебом. Он казался другим — спокойным, без показного пафоса, без этого мажорского превосходства, которое тут витало в воздухе. С таким человеком можно просто говорить, не опасаясь насмешки. Может, стоит хотя бы попробовать подружиться.

Я вздохнула, поблагодарила библиотекаршу и вышла в коридор. Поток студентов уже двигался на следующую пару, звон колец, гул голосов — обычная суета университета. Я поправила лямку рюкзака, мысленно прокручивая тему лекции, и почти повернула к нужной аудитории, когда вдруг услышала знакомый смех. Резкий, низкий, с той хрипотцой, которую не спутаешь. Я застыла, словно врезалась в стену.

У стены стоял Феликс. Не один — рядом двое парней, такие же самоуверенные, как и он, со стаканчиками кофе из автомата. Он что-то говорил, усмехался, и в этот момент наши взгляды пересеклись.

Его глаза. Серо-голубые, с холодным блеском, будто сквозь стекло. Он смотрел долго, не мигая, как будто изучал, вспоминая всё, что было в той раздевалке. И улыбнулся. Не зло — скорее лениво, почти насмешливо, но от этой улыбки по спине побежали мурашки. Мир вокруг как будто на секунду замер.

Звук шагов, голоса, шум — всё ушло в фон. Я чувствовала только, как бешено стучит сердце, как пальцы вцепились в ремешок сумки. Нет, только не сейчас.

Я опустила голову и почти бегом проскользнула мимо, стараясь не смотреть ни на него, ни на его друзей. Каждый шаг отдавался гулом в висках. Казалось, что он вот-вот окликнет, схватит за руку, снова скажет своё «ягодка». Но ничего не прозвучало. Лишь тихий смех вслед. И от этого стало только хуже.

Я выдохнула только тогда, когда оказалась за поворотом, где толпа плотнее и лица — незнакомые. «Почему я всё ещё так реагирую?» — пронеслось в голове. Хотела убедить себя, что всё позади, что он просто один из тех, кто любит внимание. Но внутри всё равно тянуло холодом, словно где-то рядом шевелилась опасность.

Столовая гудела, как улей. Шум, смех, запах кофе и свежей выпечки — всё смешалось в привычный фон, за которым можно было ненадолго спрятаться от мира.

Я взяла поднос, булочку с корицей, кружку кофе и нашла место у окна. Тихий угол, почти пустой — идеальный, чтобы немного прийти в себя после бесконечных пар.

Разложила тетрадь, раскрыла учебник по литературе и попыталась сосредоточиться на тексте. Слова текли строчками, ровно, успокаивающе. Флобер, реализм, внутренний конфликт персонажа... — что-то знакомое, родное. Хоть немного стабильности в этом хаосе. Студенты вокруг болтали, смеялись, кто-то снимал сторис, кто-то строил глазки однокурснику. Я старалась не смотреть. Просто читала. Пила кофе. Дышала ровно.

И вдруг — резкий рывок. Учебник вылетел из моих рук.

— Эй! — я подняла голову и едва не поперхнулась булочкой.

Напротив, совершенно спокойно, с наглой уверенностью в каждом движении, сидел Феликс Волков. Оперся локтем о стол, листал мой учебник, будто это его собственный.

Я почувствовала, как кровь приливает к лицу.

— Отдай. — Голос дрогнул, но я постаралась сделать его твёрже.

— Не слишком убедительно, ягодка, — произнёс он лениво, не поднимая взгляда.

Уголки губ чуть дрогнули — почти улыбка, но с тем хищным холодком, от которого внутри всё сжалось.

— Я тебе не ягодка, — процедила я, вытягивая руку. — Верни учебник.

Он наконец поднял глаза. Глубокие, серо-голубые, с блеском чего-то насмешливо-звериного.

— Никогда не встречался с ботаничкой, — сказал он, чуть склонив голову. — Скучные вы, говорят. Всё книги да лекции.

— Так тебе это и не светит, — вырвалось у меня.

На миг повисла тишина. Я сама удивилась, что сказала это вслух. А потом Феликс коротко усмехнулся.

— Смелая. Или просто не понимаешь, с кем разговариваешь?

Я хотела ответить, но слова застряли где-то в горле. Он откинулся на спинку стула, небрежно бросил учебник обратно на стол — страницы хлопнули, как пощёчина.

— Ладно, не бойся, ягодка. Не съем. Пока.

Он встал и ушёл, оставив за собой запах дорогого одеколона и ощущение, будто воздух вокруг стал плотнее. Я сидела неподвижно, глядя на учебник, пока сердце стучало где-то в ушах. Почему он ко мне прицепился? Зачем?

Булочка остыла, кофе тоже. Я допила его, уже ничего не чувствуя на вкус.

Я ещё долго сидела, глядя на распахнутый учебник, но слова на странице перестали иметь смысл. Только гул в голове, странная пустота и остаточный привкус страха. Казалось, весь столовый шум отдалился, а я осталась в каком-то пузыре — между реальностью и паникой.

— Эй… всё нормально? —

Я вздрогнула, подняв голову. Передо мной стоял Глеб. С подносом в руках, спокойный, чуть настороженный — его глаза сразу отметили то, что я пыталась скрыть: дрожащие пальцы, напряжённые плечи.

— Всё хорошо, — поспешила ответить я, пряча взгляд в чашку. — Просто... задумалась.

Он поставил поднос, сел напротив.

— Не похоже, — тихо сказал он, не дав мне возможности спрятаться за привычным «всё нормально». — Ты выглядишь так, будто кто-то на тебя накричал.

Я заставила себя улыбнуться.

— Нет, ничего такого. Просто устала. Много пар, работа…

Глеб кивнул, но, кажется, не поверил.

Он немного помолчал, ковыряя вилкой булочку, потом сказал спокойно, почти отстранённо:

— Тут тяжело не устать. Особенно, если не вписался в золотую молодёжь.

— Да, — выдохнула я, не сразу осознав, что он именно это сказал.

Он чуть улыбнулся, глядя в сторону окна:

— Знаешь, этот университет — как витрина. Всё красиво, блестит, но если присмотреться, под лаком — сплошная показуха. Половина студентов сюда попала не из-за ума, а из-за фамилий. Учёба дорого стоит, особенно если не из «тех самых».

Я кивнула, сжимая чашку ладонями, будто греясь.

— А ты? Ты из мажоров?

Он посмотрел на меня, задумчиво, будто сам себе задавал этот вопрос впервые.

— Не знаю, — ответил после паузы. — Никогда об этом не думал. Родители обеспеченные, да. Но я всё, чего добился, делал сам. Просто не люблю, когда обо мне судят по фамилии или деньгам.

Я слушала, и с каждым его словом внутреннее напряжение немного спадало. В нём не было этой напускной бравады, не было фальши — только спокойная уверенность, как у человека, который не пытается никому ничего доказывать.

— А ты, — добавил он с лёгкой улыбкой, — из тех, кто пришёл сюда действительно учиться. Это видно.

Я отвела взгляд, чувствуя, как щёки опять заливает жар.

— Просто... я другого не умею.

— И это не плохо, — сказал он мягко. — Иногда быть «просто собой» — самое трудное в этом месте.

Он встал, взял свой поднос.

— До встречи, Карина. И... если что-то случилось — не держи в себе, ладно?

Я кивнула. Не доверяя себе произнести ни слова. Когда он ушёл, я ещё долго смотрела ему вслед, чувствуя, как тревога внутри понемногу отступает. Но где-то на краю сознания оставался холодный взгляд Волкова. Тот, что обещал — это ещё не конец.

Последние штрихи на коже клиентки — тонкая, аккуратная надпись, и машинка наконец стихает. Я выдыхаю, снимаю перчатки, убираю инструменты, чувствуя, как пальцы ноют от напряжения. Работа была простая, но день выдался длинным.

Бросаю взгляд на часы — половина восьмого. Если поторопиться, я как раз успею на вечеринку.

— Куда-то торопишься? — хмуро спрашивает Кирилл, проходя мимо и прислоняясь к стойке.

В его голосе привычная смесь любопытства и легкой ревности.

— Сегодня посвящение первокурсников, — отвечаю спокойно, натягивая куртку. — Хочу сходить.

Он приподнимает бровь:

— А, то есть ты всё-таки умеешь отдыхать. — Уголки его губ тянутся в усмешку. — Может, подвезти? Всё равно по пути.

Я колеблюсь. С одной стороны — это действительно удобно. С другой — не хотелось бы давать ему повод думать, будто между нами что-то возможно.

— Не стоит, — пытаюсь вежливо отказаться. — Доберусь сама.

Кирилл смотрит внимательно, чуть прищурившись.

— Ну чего ты, не кусаюсь же. Уже поздно, и район там… не самый спокойный. Садись, я подвезу.

Он говорит уверенно, не оставляя пространства для возражений. Я вздыхаю — спорить бесполезно.

— Ладно, — уступаю, — только если действительно по пути.

Через несколько минут мы едем по вечернему городу. В машине играет тихая инструментальная музыка, будто специально подобранная, чтобы не тяготить тишину. Я смотрю в окно, наблюдая, как свет фонарей скользит по лобовому стеклу, стараясь не ловить взгляд Кирилла.

— А ты, значит, первокурсница? — начинает он, будто между делом.

— Угу.

— И как тебе у нас? Привыкла?

— Потихоньку, — отвечаю коротко, не давая повода для продолжения.

Он всё равно не сдаётся.

— Парня хоть нашла уже? — спрашивает с ухмылкой, бросая на меня быстрый взгляд.

— Работа и учёба, — спокойно отвечаю. — Не до этого.

Он смеётся, качает головой.

— Да уж, серьёзная ты, Карина. Не то что остальные.

Я вежливо улыбаюсь, хотя внутри считаю секунды. Светофоры сменяются один за другим, пока наконец Кирилл не притормаживает у концертного зала.

— Приехали, — говорит он, глуша двигатель.

— Спасибо, — отвечаю быстро, открывая дверь и почти выскакивая наружу.

Свежий воздух обдаёт прохладой, и я чувствую, как напряжение спадает. Но радость длится недолго. У входа в зал, в компании нескольких парней, стоит Волков. Он смеётся о чём-то, но, заметив меня, мгновенно замирает. Его взгляд встречает мой — холодный, пристальный, прожигающий. А потом он переводит глаза на машину Кирилла. Его лицо меняется — уголки губ чуть опускаются, взгляд становится резче.

Я машинально делаю шаг назад. Что бы он там ни подумал — объяснять я ничего не собираюсь. Подтянув ремешок сумки, поднимаю голову и прохожу мимо, стараясь не показать, как бешено колотится сердце.

Зал ослеплял огнями и звуками. Неоновый свет — холодно-зелёный, с примесью медного — заливал пространство мягким сиянием, отражаясь в зеркальных панелях и хромированных изгибах мебели. Музыка гремела, гулко пробивая пол, будто пульс у этого места бился под ногами. Воздух дрожал от басов, от смеха, от шепотов и вспышек света.

Я невольно замерла у входа. Всё вокруг выглядело как из другой жизни — дорогие интерьеры, сверкающие поверхности, полумрак и искры световых лучей, скользящих по лицам гостей. Роскошно. Даже слишком. Мажоры действительно умеют отдыхать.

Постояв секунду, я набралась храбрости и направилась к бару. Бармен, парень с неоновыми вставками на рукавах, понимающе кивнул, когда я заказала апельсиновый фреш.

— Без градусов? — спросил он с приподнятой бровью.

— Без, — слабо улыбнулась я. Трезвость норма жизни.

Холодный сок оказался удивительно освежающим. Я повернулась к залу, наблюдая за сценой, где выступала какая-то популярная группа — свет, дым, огни, словно маленький фестиваль внутри университета.

Постепенно шум перестал пугать. Я начала втягиваться — просто стоять, смотреть, чувствовать ритм, позволять себе расслабиться. И вдруг — знакомое лицо в толпе. У стены, рядом с высокой колонной, стоял Глеб. Он смеялся, что-то рассказывая своим друзьям. Свет неона пробегал по его лицу, отражаясь в глазах. На мгновение мне показалось, что шум стих, а зал будто замер.

Я выдохнула, расправила плечи и решительно направилась к нему. Сердце колотилось, но я всё же улыбнулась:

— Привет.

Глеб повернулся, и его лицо осветилось искренней радостью.

— Карина! — он чуть повысил голос, чтобы перекричать музыку. — Классно, что пришла!

Он знакомит меня с ребятами:

— Это Стас и Валера. Мои напарники по проектам, — с усмешкой добавил: — тоже компьютерные задроты, как и я.

— Только чуть скромнее некоторых, — рассмеялся Стас.

Парни улыбнулись, один махнул рукой, другой поднял стакан в приветственном жесте. Я рассмеялась, чувствуя, как напряжение спадает. Впервые за долгое время всё казалось… нормальным.

Музыка становится громче — на сцене вспыхивает новый свет, басы вибрируют в груди, и кто-то из толпы восторженно кричит. Атмосфера закипает, воздух пропитан весельем и лёгким запахом алкоголя.

Глеб поворачивается ко мне, чуть склонив голову, и улыбается:

— Пошли потанцуем? — его голос глушит музыку лишь наполовину, но я всё равно понимаю.

Я колеблюсь мгновение — я не умею танцевать так, как эти беззаботные люди вокруг, но… почему бы не попробовать? Сегодня я хотела просто быть собой.

— Ладно, — отвечаю, чувствуя, как по телу пробегает лёгкое волнение.

Глеб берет меня за руку — уверенно, но не навязчиво — и ведёт ближе к танцполу. Свет бьёт в глаза, ритм захватывает. Люди двигаются в такт, кто-то смеётся, кто-то кружится, вспышки света освещают лица на мгновение и тут же гасят их в полумраке.

Я начинаю двигаться под музыку, сначала неловко, потом чуть свободнее. Глеб что-то шутит, я смеюсь, позволяя себе хоть на минуту забыть обо всём. Кажется, всё становится легче.

Но вдруг… я чувствую, что кто-то смотрит. Не просто взглядом из любопытства — тяжело, пристально, будто прожигает изнутри. Интуиция подсказывает, что это он. Я оборачиваюсь.

На границе света и тени, ближе к бару, стоит Феликс Волков. Темный костюм, одна рука в кармане, в другой — стакан с чем-то янтарным. Он не двигается, не улыбается, не говорит. Только смотрит. На меня. В его взгляде — что-то хищное, оценивающее, слишком личное. От этого взгляда по спине пробегает холодок. Музыка вокруг будто стихает, а воздух становится вязким, как сироп.

Я отвожу глаза, стараясь вновь сосредоточиться на танце, на Глебе, на ритме — на чём угодно, только не на нём. Но даже не видя Волкова, я чувствую, что он всё ещё там. Стоит. Следит. И этот взгляд жжёт сильнее прожектора.

Глеб наклоняется ко мне, перекрикивая музыку:

— Всё нормально? Ты вдруг побледнела.

Я заставляю себя улыбнуться.

— Да, просто… жарко.

Он кивает, не подозревая ничего, и продолжает танцевать, увлекая меня в движение. А я пытаюсь не оборачиваться. Тщетно. Волков всё ещё здесь. И где-то в глубине души я чувствую поднимающийся страх.

На улице стояла мягкая осенняя ночь — прохладная, пахнущая листвой и далёким дымом. После душного, грохочущего зала воздух казался живым, звенящим. Я глубоко вдохнула, пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце.

Вечеринка действительно только начиналась: за стеклянными стенами мелькали огни, вспышки, танцы. Музыка гремела — там, внутри, словно бурлила другая вселенная.

Я отступила немного в сторону, опершись на перила. Удивительно, но мне нравилось — даже несмотря на всё. Глеб оказался приятным собеседником, его друзья — Стас и Валера — шутливо спорили о каких-то гиковских темах, и я впервые за долгое время чувствовала себя частью чего-то живого, не чужого. Наверное, не зря пришла.

Постояв немного, я вернулась в зал. Свет стал ярче, толпа — ещё гуще. Народ шумел, смеялись, кто-то тянул за руку друзей — оказывается, все направлялись в соседний зал. Я пошла следом, заинтригованная. И замерла на пороге. Там, под сиянием неоновых ламп, открылось пространство с огромным бассейном — идеально чистая голубая вода сверкала под светом, как стекло. По краям стояли столы, мягкие диваны, кто-то уже скинул обувь и прыгал прямо в воду. Смех, всплески, крики, музыка — всё смешалось в какой-то гламурный хаос.

Я не успела даже улыбнуться, как услышала:

— Эй, Карина! — знакомый голос, насмешливый.

Я повернулась. И прежде чем осознала, что происходит — на лицо обрушилось что-то горячее. Обжигающий кофе потёк по щеке, капнул на платье. Я вздрогнула, отшатнулась, вытирая лицо ладонью. Передо мной стояла Ира, с притворно округлёнными глазами и мерзкой ухмылкой.

— Ой! Прости, Карин, я… случайно, — сказала она тоном, от которого кровь закипела.

Рядом хихикнула Маша, чуть склонив голову.

— Ну да, случайно. Просто кофе сам выплеснулся, — пропела она и подняла второй стакан.

Я не успела ничего сказать, как вторая порция обрушилась прямо на меня — на грудь, на волосы, на рукава.

— Провинциалам здесь не место, — сказала она почти ласково, будто делилась секретом.

Смех вокруг. Кто-то хлопнул в ладоши, кто-то шепнул: «Вот это да!» Горло сжалось. Хотелось исчезнуть. Просто — раствориться в воздухе. Я стояла, чувствуя, как горячая жидкость стекает по коже, смешиваясь с унижением и злостью. Ира отвела взгляд, будто уже забыла о произошедшем, а Маша довольно хмыкнула, бросив пустой стакан в урну. Мир на секунду сузился до одного звука — биения сердца в ушах.

Секунда — и весь мир превратился в хаос.

Кофе ещё не успел остыть на моей коже, как со всех сторон, будто по сигналу, полетели брызги других напитков — кто-то вылил на меня коктейль, кто-то — остатки сока, кто-то — сладкую газировку. Холод, липкость и запахи ударили одновременно, вперемешку с хохотом и визгами.

Я прикрыла лицо руками, машинально отступая назад, пытаясь хотя бы не дать залить глаза. Всё вокруг расплылось — музыка, свет, крики, смех. Кто-то громко свистнул, кто-то выкрикнул непристойность. Секунда — и в спину прилетает толчок.

Я не успела удержать равновесие. Пол под ногами скользнул, и мир перевернулся. С глухим всплеском я рухнула в бассейн. Холодная вода сжала меня, брызги ослепили, глаза защипало. С волос стекали потоки, платье прилипло к телу, а вокруг — смех. Громкий, злой, издевательский. Они веселились. Им всем было весело. Я вынырнула, хватая ртом воздух, сердце колотилось, а в ушах стоял звон. Сквозь слёзы и воду я судорожно огляделась — Глеба не было видно. Ни его, ни его друзей. Ну хоть это. Хоть они этого не видели.

С усилием я выбралась из бассейна, тяжело поднимаясь на край, чувствуя, как холодная вода стекает по ногам, а волосы липнут к щекам. Мне хотелось исчезнуть, вытереть это всё, просто уйти. Я сделала шаг — и дорогу мне перегородил Лёша, однокурсник. Он улыбался мерзко, с какой-то показной заботой.

— Куда это ты? — спросил он, хватая меня за плечо. — Уже накупалась? Так это же только начало.

Он толкнул меня обратно, к воде.

— Давай-давай, — сказал с насмешкой. — Ты же не против развлечься?

Я попыталась вырваться, но его пальцы впились в плечо, как стальные клещи.

— Пусти! — крикнула я, голос сорвался.

Но он лишь ухмыльнулся, сильнее разворачивая меня к бассейну. Смех вокруг снова поднялся, кто-то свистнул, кто-то выкрикнул: «Ещё раз! Давай её!» Я упёрлась, изо всех сил пытаясь вырвать руку, но силы были неравны. Что может сделать хрупкая девушка против парня, который весит на двадцать килограммов больше? Внутри всё горело от унижения и страха. Я чувствовала, что если сейчас не вырвусь, меня просто столкнут обратно.

Всё произошло так быстро, что я не сразу поняла, что случилось. Рука, вцепившаяся в моё плечо, внезапно исчезла — будто её сорвали с яростью. Раздался короткий глухой удар — и Лёша полетел в бассейн, не успев даже вскрикнуть.

Я обернулась. Рядом, всего в паре шагов, стоял Феликс Волков. Холодный, мрачный. Глаза — как сталь, голос низкий, резкий:

— Хватит. Повеселились.

И в ту же секунду всё вокруг изменилось. Шум мгновенно стих. Музыка будто оборвалась на полуслове. Смех, болтовня, даже дыхание — всё замерло. Все смотрели на него. Кто-то отвёл взгляд, кто-то неловко засмеялся, но уже глухо, натянуто. Его боялись.

Я стояла, дрожа, чувствуя, как по коже бегут мурашки не только от холода. Волков не смотрел на меня прямо — просто провёл взглядом, будто проверяя, цела ли я. И всё. Сделав шаг назад, я почти споткнулась, но устояла. Мне хотелось только одного — уйти. Я обхватила себя за плечи и быстро, почти бегом, покинула зал. С каждым шагом гул музыки и голоса стихали за спиной, растворяясь в ночи.

На улице было холодно и сыро, ветер трепал мокрые волосы. Платье липло к телу, ноги дрожали, зубы стучали от холода. Я шла по тротуару, чувствуя, как внутри всё сжимается от унижения и злости. На глаза навернулись слёзы. Неужели люди могут быть настолько жестоки? За что? Что я им сделала?

Я остановилась под тусклым фонарём, попыталась выровнять дыхание, вытерла ладонью мокрые от слёз щёки. Смешно — я даже не знала, плачу ли от холода или от боли.

Рядом притормозила машина. Стекло опустилось, и мужчина за рулём сально улыбнулся:

— Эй, красавица, подвезти?

Я настороженно посмотрела на него.

— За сколько? — спросила сухо, скорее чтобы потянуть время.

— Договоримся, — ухмыльнулся он, глядя слишком долго, слишком откровенно.

Я вздрогнула, скривившись от отвращения. Сердце заколотилось снова, на этот раз от страха. И вдруг рядом с его машиной бесшумно остановился внедорожник. Чёрный, массивный, с затемнёнными стёклами. Дверь распахнулась — и из темноты шагнул Феликс Волков. Он шёл прямо ко мне. Без слов. Медленно, с тяжёлым взглядом, от которого внутри всё похолодело сильнее, чем от ветра.

Мужчина в машине резко выругался, включил передачу и, не оглядываясь, уехал, будто от погони.

А я осталась стоять посреди пустой улицы, промокшая, дрожащая, и не знала, чего боюсь больше — ночи или Волкова.

Улица тонула в жёлтом свете фонарей, мокрый асфальт отражал огни, как зеркало. Я стояла, обнимая себя руками, и не могла заставить себя сделать ни шага. Волков подошёл ближе — тень от его фигуры скользнула по мне, как живая.

— Садись, — сказал он негромко, без вопроса. Голос низкий, спокойный, но в нём слышалось что-то такое, от чего внутри всё сжалось.

— Я… дойду сама, — пробормотала я, отступая на шаг. — Тут недалеко.

Он прищурился, будто оценивая, вру ли я сама себе.

— В таком виде? — взгляд скользнул по мокрому платью, по дрожащим пальцам. — Хватит упрямиться.

— Я не прошу тебя о помощи, — выдохнула я, стараясь говорить ровно, но голос всё равно дрогнул. — И не хочу.

Он чуть склонил голову, уголок губ дернулся, но это была не улыбка.

— А я не спрашиваю, чего ты хочешь. Садись в машину.

Тон не был грубым — и именно это пугало. В нём было что-то неумолимое, словно приговор.

— Зачем тебе это? — спросила я тихо, больше себе, чем ему. — Ты же не благотворитель.

— Может, просто не люблю, когда моих бьют, — сказал он, почти не глядя на меня.

Фраза повисла в воздухе. Моих. Сердце пропустило удар.

— Я не твоя, — вырвалось у меня.

Он посмотрел прямо в глаза.

— Это ещё спорный вопрос, — сказал спокойно, без тени усмешки. — Садись.

Я стояла ещё секунду, потом опустила плечи — сил спорить больше не было. Холод пробирал до костей, губы дрожали, зубы стучали. Не говоря ни слова, я обошла машину и села в пассажирское сиденье. В салоне пахло кожей и чем-то острым, как озон перед грозой. Дверь захлопнулась, отсекая ночной воздух. Феликс сел за руль, включил фары. Несколько мгновений — тишина. Только стук дождя по стеклу и ровное гудение двигателя.

— Пристегнись, — произнёс он наконец, взгляд не отрывая от дороги.

Я подчинилась. Всё это время мне хотелось что-то сказать — хоть что-нибудь, чтобы разрушить эту вязкую, тяжелую тишину. Но язык будто прилип к нёбу. Он не смотрел на меня, но его присутствие чувствовалось слишком близко.

Машина скользила по мокрому асфальту, и свет фонарей разбивался о лобовое стекло, как о стекло витрины — мерцал, исчезал, снова вспыхивал. Феликс молчал. Только редкое движение руки на руле, короткий взгляд в зеркало. Я сидела, стараясь не смотреть в его сторону, чувствуя, как мокрая ткань прилипает к спине, а зубы всё ещё стучат от холода и, может быть, страха. Минуту, может две, в салоне стояла звенящая тишина.

Потом он сказал, спокойно, будто между прочим:

— Весело у вас там было.

Я вздрогнула, не зная, что ответить.

— Не для всех, — выдавила я.

Он коротко хмыкнул, взгляд всё так же устремлён вперёд.

— За такие шуточки, знаешь, обычно расплачиваются.

Я повернула к нему голову.

— Ты... — губы пересохли, — ты о чём?

— О справедливости, — просто ответил он. — У каждого своя.

Его голос был тихим, без тени угрозы, но от этих слов стало холоднее, чем от мокрой одежды. Я не понимала — он пытается меня успокоить или наоборот.

— Не нужно, — сказала я торопливо. — Я не хочу, чтобы кто-то… из-за меня...

Он усмехнулся уголком губ.

— Думаешь, всё в этом мире происходит из-за тебя?

Я замолчала, не зная, что ответить. Где-то вдали завыла сирена, отразилась эхом в окнах домов. Свет фар выхватывал из темноты редкие фигуры — прохожие, витрины, мокрые деревья.

— Тебе повезло, — произнёс он после паузы. — Сегодня всё закончилось водой.

Я сжала руки на коленях.

— Что ты хочешь этим сказать?

Он бросил на меня взгляд — короткий, острый, как лезвие.

— Что не все умеют вовремя остановиться.

Сердце пропустило удар. Он снова отвернулся к дороге, будто ничего не произошло. До самого общежития я молчала, стараясь не дышать громко. Когда машина остановилась у ворот, Феликс выключил двигатель, и в салоне стало глухо, как в пустой комнате.

— Спасибо, — прошептала я, открывая дверь.

— Спи спокойно, ягодка, — тихо сказал он.

Я не поняла — пожелание это или предупреждение. Дверь закрылась, и машина уехала, оставив за собой полоску света на мокром асфальте. Я стояла, глядя ей вслед, и впервые за долгое время не знала — кого боюсь больше: тех, кто смеялся в зале, или его.

Я проснулась от пронзительного звона будильника и какое-то время лежала, глядя в потолок. Тело ломило, веки тяжело поднимались — будто за ночь я пробежала марафон, а не просто пыталась уснуть, прокручивая в голове все события прошедшего вечера. Но, как всегда, привычка победила усталость.

Пробежка помогла немного прийти в себя — холодный воздух обжигал лёгкие, шаги отбивали ровный ритм, и под музыку в наушниках мысли постепенно рассеивались. Душ смыл остатки сна и раздражения.

Перед зеркалом я остановилась. На мне был чёрный джинсовый комбинезон — плотный, с аккуратными швами и карманом на груди. Волосы, светлые и гладкие, ложились на плечи мягким ровным срезом. Кожа после душа чуть розовела, глаза — холодно-голубые, ясные, но в них отражалась усталость. Я провела рукой по щеке, будто пытаясь стереть её.

— Ну что, новая неделя, — сказала я себе, — постарайся не утонуть в ней, ладно?

Университет встретил меня непривычной тишиной. Даже в коридорах не было обычного весёлого гула — только перешёптывания, взгляды, которые прилипали, стоило пройти мимо. Я пыталась не обращать внимания.

Когда вошла в аудиторию, разговоры оборвались, будто кто-то выключил звук. Несколько человек переглянулись, кто-то откровенно смерил меня презрительным взглядом. Атмосфера звенела от скрытой злости, непонимания, даже от чего-то похожего на страх. Я сделала вид, что не замечаю. Поднялась по лестнице на верхний ряд, достала конспект и учебник, аккуратно разложила их перед собой. Только пальцы дрожали, едва заметно. Что-то произошло. Что-то, чего я пока не знаю.

Лекции прошли сегодня на удивление спокойно. Ни шепотков, ни записочек, ни попыток разговоров. Просто — тишина. И всё же не та, что дарит покой, а глухая, вязкая, словно изолирующая меня от остального мира. На переменах я видела, как группы студентов собираются в привычные компании, смеются, обсуждают что-то. Но стоило мне приблизиться — смех стихал, разговоры обрывались. Кто-то отворачивался, кто-то делал вид, что меня нет. Бойкот. Тихий, но от этого только неприятнее. Что ж, с этим можно жить. Не впервой быть одна.

После университета я направилась на работу — хотя бы там всё предсказуемо. В салоне пахло антисептиком и кофе, лампы освещали стены, украшенные эскизами татуировок. Кирилл, как обычно, стоял у ресепшена, листая телефон, и при моём появлении улыбнулся — чуть слишком широко.

— Ну что, Карина, как вечеринка? — его взгляд скользнул по мне с интересом, будто искал следы чего-то скрытого.

Я не собиралась рассказывать о том унизительном цирке, в который всё превратилось.

— Нормально, — коротко ответила я, проходя мимо к своему кабинету.

— Может, выпьем кофе? — предложил он, сделав шаг ближе. — Тут, рядом новое кафе открыли. Говорят, неплохое.

— Спасибо, но я, пожалуй, пас, — сказала я, не оборачиваясь.

Он подошёл ближе, почти касаясь плечом. Голос стал мягким, с тем самым тоном, от которого у меня всегда сжималось внутри:

— Я же просто забочусь о тебе, Карина. Я хороший начальник, знаешь? Не все такие.

Я натянуто улыбнулась, с трудом сохранив спокойствие:

— Тогда, может, Даше предложите кофе? Она сегодня выглядит уставшей.

Имя Даши подействовало, как холодный душ. Кирилл чуть поморщился. Даша была отличным мастером — профессиональная, надёжная, с легкой иронией в голосе. Но она давно вышла за пределы его интереса. Он уже открыл рот, чтобы возразить, когда в приёмной появился администратор, Антон — всегда пунктуальный, но сейчас явно торопившийся.

— Кирилл Анурович, вас срочно к клиенту, — сказал он.

— Серьёзно? Прямо сейчас? — раздражённо спросил Кирилл.

— Да, говорит, вопрос срочный.

Кирилл выругался себе под нос и бросил на меня взгляд, полный недосказанности.

— Ещё поговорим, — тихо сказал он, прежде чем уйти.

А я, не теряя ни секунды, поспешила к себе. Закрыла дверь, включила лампу, вдохнула глубоко. Спаслась. На этот раз.

Я привычно проверила рабочее место: стерильные перчатки, одноразовые иглы, дезинфектор, капсулы с пигментами — всё на своих местах. Привычная процедура успокаивала, будто маленький ритуал перед началом дня.

Дверь тихо приоткрылась, и в проём заглянул Антон. Он выглядел взволнованным, даже немного возбужденным, как будто сам не знал, радоваться или нервничать.

— Карина, всех собирают в зале, — сказал он.

Я подняла голову от инструментов:

— Что случилось?

— Там какой-то… ну, понтовый клиент, — Антон выразительно покрутил пальцем у виска. — Кирилл Анурович очень хочет, чтобы он остался у нас. Говорит, «VIP, золотая жила».

Я выдохнула, чувствуя, как под ложечкой неприятно сжалось.

— Прекрасно, — пробормотала я, — а я только села.

Поднявшись, я вышла в коридор и почти сразу столкнулась с Дашей. Она шла, покачивая головой и ворчала себе под нос:

— Ну вот опять. Как выставка собак. Щас выстроимся, лапку подадим, хвостиком вильнём… ненавижу этот цирк.

Я едва не рассмеялась, тихо ответила:

— Зато сравнение точное.

— Ага, — Даша скривила губы. — Эти мажоры думают, что если у них денег много, то мир вокруг встанет по стойке «смирно».

Её прямота всегда немного согревала. Мы вместе вошли в зал, где уже стояли Рома и Егор — мастера с опытом, которых Кирилл всегда ставил на «важных клиентов». Все выглядели напряжённо, как перед экзаменом. Мы выстроились в ряд. Я машинально разгладила ткань комбинезона, стараясь держаться спокойно. Подняла глаза… И сердце рухнуло.

Вместе с Кириллом Ануровичем в зал вошёл он. Феликс Волков. Всё тот же — высокий, уверенный, в чёрной рубашке, расстёгнутой на пару пуговиц, на шее — цепочка, в серых глазах — холодное, цепкое любопытство. Я едва не сделала шаг назад. Что он здесь делает? Он что, преследует меня? Феликс медленно оглядел зал, как хозяин, пришедший проверять свою собственность. Его взгляд скользнул по Даше, Роме, Егору… и, наконец, остановился на мне. Долго. Без улыбки.

— Ну что, — протянул он, — посмотрим, кто из ваших мастеров сможет меня удивить.

У меня пересохло в горле.

— Хочу, чтобы мне сделал тату вот этот мастер, — спокойно произнёс Феликс, кивнув в мою сторону.

Воздух в салоне будто застыл. Кирилл даже растерялся на секунду, но быстро взял себя в руки, изобразив профессиональную улыбку:

— Прекрасный выбор, — произнёс он с тем же тонким энтузиазмом, каким обычно пользовался при виде крупных купюр.

Я моргнула, не сразу поняв, что он говорит обо мне.

— Простите, — выдохнула тихо, — но, возможно, вам стоит выбрать кого-то из ребят. Рома и Егор — лучшие мастера.

— Карина, — голос Кирилла стал холодным, как лезвие, — клиент выбрал тебя.

Я хотела возразить, но начальник уже повернулся к Феликсу и лучезарно улыбнулся:

— Прошу, Карина проводит вас в кабинет и обсудит все нюансы.

Всё внутри похолодело. Я почувствовала, как кровь уходит из лица, но всё же заставила себя кивнуть.

— Прошу за мной, — выдавила я, разворачиваясь к коридору.

Пол казался зыбким под ногами. Каждый шаг отдавался в висках — тук, тук, тук. Позади я чувствовала присутствие Феликса — глухое, тяжёлое, неотвратимое. Он шёл медленно, уверенно, как будто и сам знал, что от его шагов у меня учащается дыхание.

В кабинете стало душно, хотя кондиционер работал. Казалось, воздух просто не мог циркулировать, пока здесь был он. Я сделала вид, что сосредоточена на деле, включила ноутбук, стараясь не смотреть в его сторону.

— Какую татуировку хотите? И… на какой части тела? — спросила я, гордясь тем, что голос почти не дрожал.

Феликс не ответил сразу. Он просто смотрел на меня, не мигая — взглядом, от которого хотелось либо сбежать, либо провалиться сквозь пол. Потом медленно достал из кармана флешку.

— На ней эскиз, — произнёс он коротко.

Я вставила флешку в ноутбук, щёлкнула по файлу — и на экране появился сложный витиеватый узор. Что-то между древним символом и магическим знаком. В нём было что-то тревожащее — будто он дышал, мерцал изнутри.

Я не успела рассмотреть детали — Феликс вдруг наклонился ко мне, опираясь рукой на спинку кресла. Он был слишком близко. Тепло его дыхания обожгло шею. Пахло чем-то дорогим, терпким, будто древесным дымом, вперемешку с холодом металла.

— Вот сюда, — тихо сказал он, почти у самого уха. — На шею с переходом на грудь и плечи.

Сжала руки в кулаки, чтобы не выдать, как сильно дрожат пальцы. Я глубоко вдохнула и заставила себя говорить ровно, будто всё происходящее — просто рабочий процесс.

— Хорошо, — сказала я, повернувшись к нему и стараясь не встречаться глазами. — Размер татуировки, цветовая гамма, контуры — всё это нужно уточнить заранее.

Он медленно обошёл вокруг, не отвечая. В его взгляде было слишком много чего-то… личного. Не интерес клиента, не любопытство — будто он читал меня, взвешивал, проверял, насколько далеко я позволю зайти.

— Цвет не важен, — наконец произнёс Феликс. — Главное, чтобы всё было… точно.

Я кивнула, пытаясь уцепиться за нейтральность.

— Хорошо. Я подготовлю контур, но для этого нужно, чтобы вы сняли мерки.

— Снимай, — сказал он просто.

Я застыла, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Я… имела в виду — самостоятельно. Вы можете обвести… — слова путались, дыхание сбилось. Это был лишь предлог, лишь повод, чтобы он ушёл.

Феликс чуть улыбнулся. Ни тени веселья — только уголок губ дрогнул, будто он наслаждался моим смущением. Он наклонился — ближе, чем позволяли рамки чего угодно. Так близко, что его дыхание коснулось моей шеи. Я вздрогнула.

— Отойди, — вырвалось у меня почти шёпотом.

Он не шелохнулся. Только взгляд стал тяжелее, темнее.

— Ты ведь не боишься меня, да? — произнёс он тихо, с интонацией, от которой по спине пробежал холод.

— Я… просто не люблю, когда нарушают личное пространство, — выдавила я.

— А я — когда мне лгут, — ответил он, не повышая голоса.

Я резко отпрянула в сторону, сердце грохотало где-то в горле. Хотела выбежать, схватить ручку двери — но не успела. В одно мгновение он оказался рядом, движение — быстрое, бесшумное, и я оказалась прижатой спиной к стене. Он не касался, но стоял настолько близко, что между нами не было воздуха. Руки по обе стороны от моей головы, его тень — как клетка. Я не могла даже вдохнуть.

Взгляд — холодный, внимательный, будто он изучал не моё лицо, а саму реакцию: как я дрожу, как прикусываю губу, как ищу глазами спасение.

— Спокойно, — сказал он почти ласково. — Я просто хотел поговорить.

— Так не разговаривают, — прошептала я.

Он чуть наклонил голову, и голос стал ниже, почти хриплым:

— Тогда, может, тебе стоит научиться слушать не только слова.

Тишина повисла густая, липкая. Где-то за дверью смеялись, гремели инструменты, шёл обычный день — а я стояла, как в замкнутом пространстве, где каждый вдох — подвиг.

Феликс наклонился, почти касаясь губами моего уха, и тихо, с ленивой насмешкой прошептал:

— Ну чего ты, ягодка… такая нервная?

От неожиданности я вздрогнула, вдохнула слишком резко — и вырвалось короткое, жалкое «ик!» Пауза повисла между нами — густая, нелепая, будто сама тишина не знала, как на это реагировать. Феликс медленно выпрямился, глядя сверху вниз, уголок его рта дрогнул.

— Это… я так на тебя влияю? — спросил он низко, с едва заметным прищуром.

— Ик… н-нет, — пробормотала я, чувствуя, как щеки вспыхивают. — Просто… ик… когда нервничаю и боюсь, у меня вот… это… ик…

Он чуть нахмурился, будто не ожидал услышать слово «боюсь», потом отступил на шаг, второй. Воздуха стало чуть больше, но сердце все равно билось, как пойманная птица. И вдруг — он спокойно, без тени стеснения, расстегнул пуговицы и снял рубашку. Я, кажется, забыла, как дышать. Ик.

— Феликс… — только и выдохнула я.

— Расслабься, — сказал он спокойно, словно это был обычный рабочий момент. — Надо объяснить, где будет проходить рисунок.

Он снова подошёл — близко, но уже не с той хищной мягкостью, а с каким-то холодным, деловым вниманием. Его пальцы обхватили мою ладонь — горячие, сильные.

— Вот сюда, — он приложил мою руку к своей шее, — будет начало линии.

Потом опустил её чуть ниже, к ключице, ведя дальше — к груди, к плечу.

— А здесь пойдёт разворот. Видишь, где мышца?

Я кивнула, чувствуя под пальцами натянутую, плотную кожу и стальные мышцы, едва уловимое биение сердца под ладонью. Боязни во мне уже не осталось — только жар, который поднимался откуда-то изнутри, выжигая смущение, икоту и страх разом.

Я поспешно отдёрнула руку.

— Я поняла, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Можно… приступить к эскизу.

Феликс чуть прищурился, глядя с тем выражением, от которого не спрячешься.

— Наконец-то перестала икать, — заметил он сухо, будто ничего не произошло.

Я старалась не смотреть на него. Просто работать. Стол, инструменты, антисептик, трафарет — всё привычное, успокаивающее. Но стоило поднять глаза — и спокойствие рушилось. Феликс сидел на кушетке, расслабленно, но с тем хищным вниманием, от которого по спине бежали мурашки. Локоть опирался на колено, пальцы касались подбородка, взгляд — прицельный, почти ленивый, но за ним чувствовалось что-то настороженно-холодное. Будто он не просто смотрел — изучал.

Я глубоко вдохнула, стараясь звучать ровно, по-деловому:

— После нанесения татуировки нельзя принимать ванну, баню, заниматься спортом, — перечислила я, доставая салфетки и перчатки. — Также нужно будет избегать прямого солнца и обрабатывать кожу мазью, которую я порекомендую.

— Ммм, — протянул он, не сводя с меня взгляда. — А если у меня в конце недели соревнования?

Я подняла глаза.

— Тогда лучше перенести сеанс. Повреждение кожи и физические нагрузки…

— Нет, — перебил он коротко. — Переносить не будем.

И, чуть прищурившись, добавил:

— Ты просто придёшь туда.

— Куда? — я растерялась.

Он усмехнулся — едва, уголком губ:

— На соревнования. Я хочу, чтобы ты была. Ты же должна видеть свою работу в движении, правда, ягодка?

Слово прозвучало слишком мягко, слишком личное в этом холодном кабинете. Я подошла ближе, держа трафарет, стараясь не уронить его от дрожи пальцев.

— Прошу вас, не называйте меня так, — сказала я тихо, но твёрдо.

Феликс чуть наклонил голову, будто изучая мою реакцию.

— Хорошо, — произнёс он медленно, глядя прямо в глаза. — Не буду. Пока.

Когда я приложила трафарет к его коже, тепло от его тела будто прожгло сквозь перчатки.

— Вот так, — пробормотала я, стараясь дышать ровно. — Не двигайся… тесь…

Он не двигался. Но взгляд его оставался — тяжелым, цепким, прожигающим до самой кожи.

— Ты вся дрожишь, — сказал он негромко. — Я не делаю тебе ничего плохого. Пока.

Я замерла, будто ток пробежал по телу, и выдохнула:

— Просто… холодно.

Феликс чуть улыбнулся:

— Конечно. Холодно. Могу согреть.

Я снова нервно икнула.

Машинка дрожала в пальцах, чуть слышно гудела, будто подхватывая ритм моего собственного бешеного пульса.

Трафарет лег идеально — я старалась, чтобы хоть в этом всё было безупречно.

— Начнём с контура, — сказала я, удивляясь, что голос звучит ровно. — Шея, а остальное — после соревнований. Так будет безопаснее.

Феликс кивнул коротко, без возражений.

— Как скажешь, — и лег на кушетку, чуть повернув голову.

Я обтянула участок плёнкой, приготовила иглы, краску, машинку. Всё будто в замедленной съёмке — звуки стали глуше, дыхание сбилось. Села рядом, машинка в руке, ладони чуть влажные от волнения. «Профессионально. Спокойно. Просто клиент», — твердила я себе, но пальцы всё равно дрожали. Он наблюдал — спокойно, не мигая. Этот взгляд будто прижимал к месту сильнее, чем его руки в тот вечер.

Феликс тяжело вздохнул.

— Расслабься, — произнёс он негромко.

Но расслабиться было невозможно. Под его взглядом дыхание сбивалось, сердце било в горле. И я вдруг почувствовала, что вот-вот начну икать. Он приподнялся на локте, его лицо оказалось опасно близко. Глаза — спокойные, тёмные, слишком внимательные. Мгновение — и он перевёл взгляд чуть ниже, на мои губы.

— Какие они… на вкус? — спросил он тихо, с той ленивой усмешкой, в которой сквозило и раздражение, и желание, и вызов.

Воздух словно вырвало из комнаты. Я замерла, машинка в руке перестала жужжать, и только гул крови стучал в ушах.

— Что?.. — выдохнула я, не веря, что услышала это вслух.

Он подался вперёд, медленно, будто давая время — но не для того, чтобы уйти. Я увидела, как его рука сдвинулась с кушетки, и в тот миг меня охватил панический страх.

— Нет! — выкрикнула я, резко откатываясь на кресле, машинка чуть не упала с колен.

Воздух дрожал от тишины. Он замер, не дотронулся. Глаза холодные, как лёд — и только в уголках рта мелькнуло что-то вроде усмешки.

— Громко, — сказал он тихо. — Но ясно.

Он снова откинулся на кушетку, будто ничего не случилось, и закрыл глаза, давая понять — разговор окончен. Я сидела неподвижно, сжимая машинку так, что побелели костяшки пальцев. Пыталась отдышаться, заставить себя просто продолжить работу. Но кожа под пленкой вдруг показалась мне тоньше, чем обычно, и каждый вдох — опасным.

Рука дрожала, когда я включила машинку. Жужжание прорезало тишину, и звук показался слишком громким — будто гул перед грозой. Феликс сидел на кушетке, полуприкрыв глаза, и наблюдал за мной. Неспешно, спокойно, так, как хищник следит за тем, кого решил не трогать… пока. Я заставила себя сосредоточиться. Линия за линией, контур выстраивался чётко, уверенно. Лишь бы не дрожать. Лишь бы не думать.

Когда всё было закончено, я аккуратно наклеила заживляющую плёнку, выключила машинку и встала.

— Готово, — тихо сказала я.

Феликс кивнул, посмотрел на татуировку, потом на меня. Этот взгляд прожигал насквозь, и я вдруг почувствовала, как хочется, чтобы он просто ушёл. Просто… вышел и оставил мне воздух.

Я отвернулась, начала собирать инструменты, краски, но почувствовала, как чьи-то руки легли мне на талию. Тёплые, тяжёлые ладони. Я вздрогнула, не успев отреагировать, — он аккуратно, но уверенно притянул меня к себе. Спиной я ощутила жар его тела, ровное дыхание у виска.

— Ты ведь так и не поблагодарила, ягодка, — его голос был низким, почти хриплым, и отдался где-то в груди.

— За… за что? — выдохнула я, чувствуя, как сердце бьётся слишком быстро.

Я пыталась вырваться, но это было всё равно что двигать бетонную стену — он не сжимал сильно, но и не позволял уйти.

— За то, что теперь тебя никто не тронет, — тихо сказал он, скользнув взглядом вбок, будто видя то, чего не видела я. — Я позабочусь, чтобы в университете все поняли, кто ты.

Я не знала, как это понимать. В его словах звучала угроза и… защита. Нечто между.

— Не нужно, — едва выговорила я. — Я сама справлюсь.

Феликс чуть хмыкнул, но руки отпустили. Он отступил, позволив мне вдохнуть. Я всё ещё чувствовала, как по коже расходится дрожь, будто от электричества. Он направился к двери, не оборачиваясь.

— Посмотрим, — бросил он коротко. — Но я предупреждал — теперь ты под моей защитой, хочешь ты того или нет. Ты моя.

Когда дверь за ним закрылась, я опустилась на стул. Всё тело ещё гудело — от напряжения, от непонимания, от странного, пугающего тепла, которое он оставил после себя.

Мысли роились одна за другой, мешая сосредоточиться. Кто он, Феликс Волков? Угроза, от которой нужно держаться подальше, или человек, в котором есть что-то большее, чем показное равнодушие и опасная сила? Я не находила ответа. Только тяжесть в груди и странное ощущение, будто кто-то сдвинул привычные границы моего мира.

Резкий стук в дверь заставил меня вздрогнуть. В кабинет почти влетел Кирилл — как всегда с деланой улыбкой и сияющими глазами.

— Ну что, Терентьева, поздравляю! — бодро произнёс он, похлопав в ладони. — Клиент доволен, оставил щедрые чаевые, специально для тебя.

Он протянул конверт. Я посмотрела на него, потом на руки — и поняла, что не могу даже улыбнуться. Щедрость Волкова казалась чем-то издевательским, почти личным напоминанием.

— Спасибо, — выдавила я тихо, пряча конверт в ящик стола.

— Ты чего такая? — Кирилл прищурился. — Неужели устала от денег?

Я выдохнула, чувствуя, как силы стремительно уходят.

— Просто устала. На сегодня ко мне больше никого не записано… можно я уйду пораньше?

Он пожал плечами, всё ещё изучая меня взглядом.

— Ладно, Терентьева. Только завтра без опозданий.

Я кивнула, и уже через минуту выбежала на улицу. Воздух казался вязким, но всё равно — свобода. Шум машин, вечерний ветер, шаги по асфальту. Хотелось просто идти, не оглядываться, не думать. Я свернула к университету, привычно обогнула здание и почти добежала до общежития, когда кто-то резко перехватил меня за запястье. Я вскрикнула — слишком устала, чтобы сдержаться, — и резко обернулась. Передо мной стоял Глеб. Тот самый — спокойный, рассудительный, вечно с чуть усталой улыбкой. Теперь же он выглядел встревоженным.

— Карина? — он нахмурился, отпуская мою руку. — Прости, не хотел пугать. Я звал, ты не слышала.

Я выдохнула, чувствуя, как сердце всё ещё бешено колотится.

— Глеб… не надо так, я и без того сегодня на грани инфаркта.

Он чуть улыбнулся, но глаза оставались серьёзными.

— Что-то случилось? Ты выглядишь… будто сбежала из ада.

Я попыталась усмехнуться, но получилось лишь беспомощно развести руками.

— Возможно, так и есть, — тихо ответила я.

— Могу я тебя угостить чашечкой кофе?

Тепло чашки приятно обжигало ладони — тонкий аромат облепихи и меда поднимался паром, касался лица, будто пытаясь согреть изнутри. За окном моросил дождь, по стеклу медленно стекали капли, отражая мягкий свет уличных фонарей. В кафе царила та особенная осенняя тишина — не гробовая, а уютная, сотканная из тихих разговоров, звона ложечек и приглушённого джаза из колонок.

Между горшками с зеленью на подоконнике дымились две чашки — одна моя, вторая Глеба. Лампочки под потолком светили тепло, будто янтарь, и всё вокруг казалось немного нереальным — как будто мир наконец замедлил бег.

Глеб, сидевший напротив, вздохнул и провёл рукой по волосам.

— Я слышал, что случилось на посвящении, — произнёс он наконец. — Но нас тогда не было в зале. Мы вышли встретить друзей, а когда вернулись — всё уже закончилось. Мне жаль.

Я опустила взгляд в чашку.

— Тебе не нужно объясняться, — тихо ответила я. — Я ведь тебя ни в чём не упрекаю.

Он на мгновение замолчал, потом чуть усмехнулся, будто пытаясь разрядить обстановку.

— Знаешь, Волков в этот раз дал жару. Запретил любые вечеринки на ближайшие полгода. А ещё сказал, что к тебе теперь должны обращаться только учтиво и на «вы».

Я не знала, что на это сказать. В груди всё будто застыло. Хотелось спросить — зачем ему всё это? Но слова не находились.

Глеб посмотрел на меня внимательно, чуть нахмурившись.

— Слушай… что у тебя с Феликсом?

Я подняла глаза.

— Ничего, — коротко ответила я.

Он криво усмехнулся, откинувшись на спинку стула.

— Хм. Похоже, Волков другого мнения.

Я отвела взгляд к окну, где дождь теперь шел гуще, стирая очертания улицы. Тёплый чай остывал, но пальцы всё ещё не отпускали чашку — словно она могла защитить от чего-то большего, чем просто холод.

Глеб немного подался вперёд, положил локти на стол, глядя на меня из-под бровей — без осуждения, но с тем самым вниманием, от которого не спрячешься.

— Послушай, — начал он тихо, почти шёпотом, чтобы нас не услышали за соседними столиками. — Он… не давит на тебя?

Я медленно поставила чашку, следя, как капля янтарного чая стекает по ободку. Хотелось сделать вид, что не поняла вопроса, отшутиться, отвести тему. Но от голоса Глеба, от этой его искренней тревоги внутри будто что-то надломилось.

— Нет, — сказала я слишком быстро. — То есть… не совсем.

Он нахмурился.

— Что значит «не совсем»?

Я прикусила губу, пытаясь подобрать слова, но язык будто прилип к нёбу. Снаружи дождь усилился, за окнами гудела машина, и это гудение почему-то отозвалось в груди глухим эхом.

— Я… просто не понимаю его, — наконец выдохнула я. — Он может быть спокойным, почти… добрым. А потом — резкий, как будто другой человек.

Глеб смотрел, не мигая, и я чувствовала, как этот взгляд медленно разрывает мою хрупкую броню.

— Я его боюсь, — призналась я почти шёпотом. Слова вырвались прежде, чем я успела их остановить. — Очень.

Глеб тяжело вздохнул и отвёл взгляд к окну, будто пытался совладать с собой. Пальцы его сжались в кулак на столе.

— Так, — сказал он после короткой паузы. — Тогда, если он ещё хоть раз приблизится, скажи мне. Или просто позвони. Я разберусь.

Я качнула головой.

— Не стоит. Это может только всё усложнить.

— Мне всё равно, — резко ответил он. — Я не позволю, чтобы ты боялась кого-то вроде него.

Я попыталась улыбнуться, но вместо этого получилось что-то натянутое и грустное.

— Ты не понимаешь, Глеб, — сказала я тихо. — Он другой. С ним нельзя просто «разобраться».

Глеб долго молчал, потом наконец откинулся на спинку стула и устало потер лицо ладонью.

— Ладно, — произнёс он, — но я тебя предупредил.

Мы замолчали. Только дождь всё ещё тихо стучал по стеклу, а чай остывал, как и мои попытки убедить себя, что всё под контролем. За окном вечер постепенно смыкался, и дождь, словно устав от ярости, превратился в мягкую, ровную морось. Капли медленно стекали по стеклу, превращая огни города в растекшиеся акварельные пятна.

— Пойдём? — спросил Глеб, глядя на меня с той самой спокойной теплотой, в которой не было ни давления, ни жалости.

Я кивнула. Мы расплатились, вышли из кафе. Воздух был свежим и влажным, пахло мокрым асфальтом и кофе, унося остатки дневной тревоги. Я машинально поёжилась — промозглая осенняя сырость тут же пробралась под одежду.

Глеб молча снял с себя куртку и аккуратно накинул мне на плечи.

— Простудишься, — тихо сказал он.

— Не надо, — попыталась я возразить, но он только покачал головой.

— Молчи. Пойдём, я провожу.

Я снова хотела сказать, что не стоит, но не смогла — слишком уютно и спокойно стало вдруг рядом с ним. Его шаги звучали ровно, уверенно, будто с каждым ударом каблуков по асфальту он возвращал меня в реальность, где не было напряжённых взглядов, приказного тона и чувства, что ты живёшь на краю лезвия.

Дождь мелко моросил, сбегал по волосам, капал с ресниц, и я чувствовала себя почти живой. Странно… но рядом с Глебом было спокойно. Тихо. Безопасно.

Мы шли вдоль улицы, мимо тусклых витрин и луж, где отражались фонари. Он рассказывал что-то о том, как сегодня чуть не опоздал на лекцию, как его сосед по комнате устроил себе «день пельменей» и спал с кастрюлей у кровати. Я смеялась — по-настоящему, впервые за несколько дней.

И эта простая, мирная сцена казалась чем-то невозможным. Словно тонкая грань нормальности, едва заметная полоска света в моей нелепо запутавшейся жизни.

Когда мы дошли до общежития, я вернула ему куртку, чуть сжимая её в пальцах, не спеша расставаться с этим ощущением тепла.

— Спасибо, — сказала я тихо.

Глеб улыбнулся, посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно, и кивнул.

— До завтра, Карина, — произнёс он, впервые называя меня так же, как Волков — но в его голосе не было ни тени давления. Только доброта.

Я проводила его взглядом, пока он не скрылся за поворотом, и лишь тогда выдохнула. Тишина двора обволокла, но где-то глубоко внутри всё ещё звенело странное ощущение… будто кто-то наблюдает.

Воздух резал лёгкие — хрусткий, утренний, ещё не согретый солнцем. Асфальт под кроссовками звучал глухо, ровно, будто отбивая ритм вместе с музыкой в наушниках. Я старалась сосредоточиться на ритме — шаг, вдох, выдох, шаг, вдох, выдох. Только не смотреть в сторону, не замечать его. Но, конечно, заметила. Фигура Волкова, высокая, уверенная, двигалась впереди, и мне показалось, что плечи у него чуть вздрагивают от скрытой усмешки. Сердце против воли дернулось, будто в ожидании чего-то.

Я попыталась сбавить темп — бесполезно. Он будто почувствовал и тоже замедлился, позволив мне догнать его. Невозмутимо обернулся, короткий взгляд — хищный, прищуренный, слишком внимательный. Значит, не показалось. Он действительно видел. И ждал. Я упрямо прибавила шаг, делая вид, что музыка полностью поглотила меня. В наушниках хриплый голос Арии выводил слова из «Морока»: «Сквозь пепел и страх, я не стану назад...» — почти как оберег от того взгляда сбоку.

Феликс легко, без усилий, подстроился под мой темп. Мы бежали рядом — я чувствовала тепло его тела даже сквозь утренний холод. Он не говорил ни слова. Только изредка косился, будто оценивая не только темп, но и меня. Это молчание было хуже любого разговора. Оно будто вязло в воздухе, натягивая невидимую струну между нами. Я старалась сосредоточиться на дыхании, но пульс стучал где-то в висках, мешая считать удары сердца. Он двигался плавно, уверенно, почти беззвучно, как тень. И даже не надо было слов — само его присутствие было утверждением: «Я рядом. И ты это знаешь.» Когда в треке пошёл очередной припев, я сделала вид, что немного ускоряюсь, надеясь оторваться. Но Волков не отставал.

— Рано сегодня, — наконец негромко сказал он, не сбавляя темпа. Голос низкий, спокойный, будто между делом.

Я молчала.

— Тренируешься, чтобы бежать от кого-то? — добавил он с лёгкой усмешкой.

Я не выдержала — повернула голову и ответила, стараясь, чтобы голос не дрожал:

— Может, наоборот — к чему-то.

Он коротко хмыкнул.

— Смелый ответ.

Мы бежали дальше, и я всё время ловила себя на мысли: я не знаю, пугает ли он меня сейчас — или защищает.

Поймала себя на странной мысли: у Феликса глаза — холодные, серо-стальные, будто отражающие любой свет, кроме тепла. Но иногда… они меняются. Темнеют. Не просто становятся другими — будто в них появляется глубина, не свойственная человеку, который привык держать дистанцию. Интересно, с чем это связано? С усталостью? Или с тем, что он чувствует — если вообще чувствует хоть что-то.

Пробежка подходила к концу, и я свернула к общежитию, стараясь не оборачиваться. Но ощущение его взгляда не отпускало — будто он и правда следил за каждым моим шагом. Или это я просто внушила себе, что он всегда где-то рядом.

Дальше всё пошло по привычному сценарию: душ, одежда наспех, волосы — в небрежный пучок, и бегом на пары. Коридоры универа, как всегда, шумные, но теперь всё было по-другому. Стоило появиться — разговоры затихали, а потом снова начинались шепотом за спиной. Бойкот перестал быть таким острым, просто стал частью фона. Пусть. Жить можно и в тишине.

Только Маша и Ира никак не могли угомониться. Я видела, как они переглядываются, когда я проходила мимо, как наклоняются друг к другу и перешёптываются. Смеются, будто знают что-то, чего не знаю я.

— Интересно, за что это Волков её прикрывает? — донеслось за спиной. — Может, правда, не такая уж и святая.

Я не обернулась. Не дала им удовольствия увидеть, что задели. Просто достала из сумки конспект и пошла дальше, стараясь не думать о том, что, возможно, они сами боятся — не меня, а того, кто стоит за мной. Феликс Волков. Имя, которое теперь звучало в коридорах как предупреждение.

После лекции я вместе со всеми направилась в спортзал. Физкультуру никто не отменял — даже если тебе кажется, что ты уже морально пробежала марафон по выживанию среди студентов. Это был, пожалуй, самый скучный предмет из всех: ни азарта, ни пользы, только привычное «встаньте в линию», «бегом марш», «девочки, растяжка».

В раздевалке, как обычно, стоял гул голосов, и я почти не слушала, пока среди шепота не прозвучало мое имя. Девчонки перешептывались так откровенно, будто я была невидимой.

Вера — рыженькая, с вечно любопытными глазами, — вдруг решилась:

— Карин, а правда, что ты встречаешься с Волковым?

Воздух в раздевалке будто стал плотнее. Кто-то перестал шнуровать кроссовки, кто-то замер, не донеся до губ бутылку с водой. Все повернулись. Я молча посмотрела на Верину отражённую в зеркале физиономию, спокойно вздохнула, застегнула молнию на спортивной кофте и, не говоря ни слова, вышла. Пусть болтают. Я не обязана никому ничего объяснять.

В спортзале было просторно, чисто и даже немного пафосно: новый паркет, зеркальные стены, ряды тренажёров и разделение на две зоны — в дальней шёл спарринг, в ближней собирались девчонки на разминку. Запах магнезии и пота перемешивался с чем-то резиновым, но для меня это был запах универа, нормальной жизни, где всё должно быть предсказуемо. Я машинально посмотрела в сторону бойцовской секции — и сердце сделало недовольный кульбит. Там, где парни смеялись, отрабатывая удары по груше, я сразу узнала широкие плечи, уверенные движения и знакомую посадку корпуса. Феликс. Конечно. Ну конечно же. Судьба явно решила надо мной подшутить.

— Отлично, — пробормотала я себе под нос и закатила глаза. — Просто идеально.

Я поймала себя на том, что смотрю на Волкова слишком долго.

Он двигался отточено, будто машина, но не бездушная — в каждом ударе была сила, грация и абсолютный контроль. Мощный замах, короткий хлёсткий удар — глухой звук, и груша под ним дрожала, как от землетрясения. Он работал легко, будто знал наперёд, куда полетит следующая комбинация, и от этого движения казались почти красивыми. Почти. Но именно это и пугало. Если он способен с такой силой, с таким хладнокровием управлять телом, то стоит ему захотеть — и я полечу в стену от одного касания. Я даже представила, каково это: одно неверное слово, резкий всплеск эмоций — и всё. Удары у него сильные. Очень сильные.

Я не видела, чтобы Феликс когда-нибудь впадал в ярость — по крайней мере, не на моих глазах. Но слухи ходили. Говорили, что однажды он отправил парня в реанимацию, потому что тот задел его двоюродную сестру. Что в детстве его чуть не выгнали из школы за драку, где «пострадавший» потом месяц не выходил на пары. Что у него в голове будто щёлкает выключатель, и тогда лучше просто бежать.

Я сглотнула, не замечая, как ногти вонзаются в ладонь. И тут зал пронзил свисток — короткий, резкий, как выстрел. Наш преподаватель по физкультуре, лысоватый, с вечным недовольством на лице, вышел из кабинета и рявкнул:

— Девочки, строимся!

Из раздевалки нехотя начали выходить остальные. Шуршание спортивных костюмов, запах духов, приглушённый смех. Но стоило им заметить Волкова — и всё моментально изменилось. Шум стих, разговоры оборвались. Кто-то поправил волосы, кто-то изогнул спину, демонстративно потянулся. Одна девчонка достала из рюкзака блеск для губ и, прикрывшись рукой, нанесла его, будто случайно. Другие захихикали, нарочито громко, стараясь привлечь внимание.

Феликс, словно ничего не замечая, отбросил перчатки и вытер шею полотенцем. Но я видела — краем глаза он всё прекрасно понимал. И не торопился уходить.

Преподаватель что-то раздражённо сказал, но его давно никто не слушал. Для всех девчонок в этот момент на свете существовал только один человек — Феликс Волков. И от осознания того, что он хотя бы краем взгляда смотрел в мою сторону, у меня по спине пробежали мурашки.

Преподаватель с самого начала был не в духе — стоял, заложив руки за спину, и смотрел на нас так, будто ему хотелось отправить всех к чёрту и уйти пить чай в методичку. Мы карабкались по канату, кто как умел, а кто-то вообще делал вид, что просто старается. Его лицо становилось всё мрачнее.

— Да вы ж не в спортзале, а на курорте! Девочки! Ну будьте серьёзнее! — буркнул он, отводя взгляд и машинально проверяя телефон.

Через пару секунд тот противно завибрировал. Препод тяжело вздохнул, посмотрел на экран и выругался сквозь зубы.

— Да что ж ты, Клава, без меня ни минуты, а?.. — пробормотал он, будто сам себе.

В универе давно уже не было секретом, что у него вечно бурная семейная жизнь — жена, тёща, и, кажется, кот, которого обе терпеть не могли. Жизнь бьёт ключом и явно по темечку. Он выдохнул, поднял глаза на нас и, не особенно скрывая раздражения, сказал:

— Волков, закончи за меня урок.

И, даже не дожидаясь согласия, схватил куртку и почти бегом выскочил из зала. На некоторое время повисла тишина — из тех, что похожи на задержанное дыхание. Феликс сидел на скамье, опершись локтями на колени, и будто раздумывал, стоит ли вообще продолжать. Но потом всё-таки встал. Движение — плавное, уверенное. В ту же секунду мои одногруппницы мгновенно ожили. Кто-то расправил плечи, кто-то поправил волосы, кто-то приспустил молнию на кофте демонстрируя декольте, кто-то просто улыбнулся — широко, фальшиво, но с намерением. Флирт повис в воздухе, как сладкий запах духов, но Волков будто и не замечал.

— Ладно, продолжим, — коротко бросил он и уверенным шагом направился к турнику.

Он говорил спокойно, без лишних эмоций, но голос у него был тот, который невольно слушаешь. Показывал, как правильно подтягиваться, как распределять вес, где дышать. Делал всё с лёгкостью, словно это не физкультура, а демонстрация силы и контроля. Мышцы под тонкой тканью футболки напрягались и расслаблялись в идеальном ритме — почти гипнотизирующе.

— Главное — не рывками, а плавно. Сила — не в скорости, а в стабильности, — пояснил он и спрыгнул вниз.

И вот, когда очередь дошла до меня, всё пошло не по плану. Я подошла, встала под турником, потянулась… и поняла, что не достаю. Совсем. Попыталась подпрыгнуть — безуспешно. Ещё раз — и снова впустую. Кто-то прыснул со смеху, кто-то шепнул что-то подруге. Я чувствовала, как щеки начинают гореть, но упрямо не смотрела ни на кого. И именно в этот момент рядом появился Волков. Тихо, без звука — будто из воздуха.

Его ладони легли на мою талию — спокойно, уверенно, без усилия, но от этого касания по коже пробежала волна жара. Меня будто невесомую подняли над полом, позволив ухватиться за холодный металл турника.

— Держишься? — прозвучал спокойный, низкий голос Феликса.

— Да… спасибо, — выдохнула я, стараясь не выдать, как сильно сбилось дыхание.

Он не отходил. Был где-то рядом — настолько близко, что чувствовалось его тепло даже сквозь воздух между нами. Поддержка будто всё ещё оставалась, даже когда его ладони отпустили. Я старалась сосредоточиться на упражнении, но мысли путались. Сколько силы в нём — и при этом ни малейшей грубости. Каждое движение точное, сдержанное, словно он знает, как держать под контролем не только тело, но и всё вокруг.

Наконец, сделав положенное количество подтягиваний, я попыталась спрыгнуть, но не успела — сильные руки вновь обхватили меня, аккуратно ставя на пол, будто я хрустальная. Сердце бешено стучало. Я не решилась поднять взгляд — знала, что если увижу эти глаза, то покраснею до корней волос. Ограничилась тихим «спасибо», глядя куда-то в сторону, на спортивный мат.

Зато одногруппницы не скрывали зависти. Кто-то демонстративно вздохнул, кто-то переглянулся с подругой и усмехнулся. Да уж, сейчас они, наверное, готовы были продать душу, лишь бы оказаться на моём месте.

А я — я бы с радостью поменялась с кем угодно, лишь бы не чувствовать, как всё внутри путается от его близости и от того странного, непостижимого тепла, которое будто намеренно разрушало мой хрупкий покой.

Когда урок наконец закончился, преподаватель так и не вернулся, и нас отпустили по домам. Девчонки, сияя и смеясь, не спешили уходить — каждая норовила подойти к Волкову, перекинуться хоть парой слов, задать глупый вопрос, лишь бы он посмотрел в их сторону. Я даже не пыталась к этому присоединиться. Собрала свои вещи и, стараясь не попадаться на глаза Феликсу, быстро направилась в раздевалку. Хочется тишины. Просто переодеться и уйти. Душ я приму в общежитии — там безопаснее, там можно хоть немного прийти в себя.

Холодный кафель под ногами, шорох пакетов, шелест одежды — всё казалось обычным, пока в помещение не ввалились остальные. Болтали, смеялись, кто-то уже достал телефон, пересматривая видео с тренировки.

— Ну всё, выкладывай, — Вера опустилась на скамью напротив, глядя прямо на меня. — Почему Волков к тебе липнет? Что между вами?

Я молча натянула свитер, застегнула рюкзак. Не собираюсь ничего объяснять. Ни им, ни кому бы то ни было.

— Она специально молчит, — шепнула кто-то за спиной. — Секретничает.

— Может, правда встречаются, — добавила другая.

Я не выдержала этого гомона, прошла мимо, не сказав ни слова. Слова всё равно ничего бы не изменили. В коридоре стояла тишина. Запах спортзала — смесь резины, моющего средства и чего-то металлического — вдруг показался невыносимым.

Я поправила ремень рюкзака на плече и направилась к лестнице. Шаг за шагом вниз — лишь бы быстрее уйти, спрятаться в своей комнате, где нет ни этих взглядов, ни вопросов, ни Волкова, от которого невозможно понять — он угроза или всё же защита.

Я устало ввалилась в комнату, чувствуя, как будто день высосал из меня все силы. На работе сегодня был полный завал — какой-то безумный наплыв клиентов. Все хотят одно и то же: «маленькое, аккуратное, с тонкими линиями» — то ли сердце, то ли надпись, то ли звёздочка на запястье. Новая мода, чтоб её.

Бросив сумку у двери, я переоделась в спортивные брюки и старую футболку, потянулась, пытаясь размять затёкшие плечи, и заглянула в холодильник.

— Ну, блин, — выдохнула я. — Пусто. Совсем.

Как и следовало ожидать: после работы собиралась зайти в магазин, но, конечно же, поленилась. Ладно. Быстрорастворимая лапша — не королевский ужин, но на сегодня сойдёт. Я залила её кипятком, поставила чашку на стол и только собралась сесть, как в дверь постучали. Не громко, но настойчиво.

Я открыла — и на пороге стоял Волков. Не дожидаясь ни слова, он спокойно вошёл, будто это его комната.

— Ты, между прочим, явился без приглашения, — устало заметила я, облокотившись о косяк.

Феликс не ответил. Его взгляд медленно скользил по комнате — рабочий стол, аккуратная стопка книг, немного разбросанные кисти и эскизы, комок из одеяла на кровати.

Он остановился у стены. Там, прямо над кроватью, висели два плаката. На одном — тёмная маска с отрешённым лицом, за которой мерцала ночь и серебряный месяц над горами. Из-за маски вырывались багровые крылья, и под всем этим серебром и тьмой блестело слово: «Эскапизм». На другом — чёрный ворон с горящими красными глазами, крылья которого словно тлели по краям алым пламенем. Под ним резными буквами выведено: «Морок». Мои самые любимые рок-группы, причём с одной и той же вокалисткой.

Феликс чуть склонил голову, будто что-то сопоставляя.

— Интересный выбор, — сказал он спокойно. — Две стороны одной натуры.

А я, стоя посреди комнаты, вдруг подумала, что он сам словно сошёл с одного из этих плакатов — тень и холод, от которых невозможно отвести взгляд. Я скрестила руки на груди, стараясь сохранить спокойствие, хотя внутри уже зарождалось раздражение.

— Зачем ты пришёл, Волков? — спросила я, глядя прямо на него.

Он лениво обернулся от стены, где только что рассматривал плакаты, и медленно ответил:

— Меня тут кое-что интересует. Говорят, тебя видели с Глебом.

Я чуть приподняла бровь, устало пожав плечами:

— Ну и что? Мы просто сидели в кафе.

Феликс сузил глаза, губы тронула хищная усмешка.

— Не смей флиртовать с другими, — сказал он тихо, но в голосе скользнул металл. — Ты моя, ягодка. И только моя.

Сил спорить не было. Работа вымотала, да и сама сцена выглядела абсурдно. Я выдохнула, стараясь говорить ровно:

— С Глебом мы просто общались. Это не преступление.

Волков скривился, будто мои слова были для него пустым звуком. Только непонятно, кому он не верил — мне или самому Глебу. И почему-то именно эта его реакция вдруг меня задела.

— После твоей «помощи» мне объявили бойкот, — выдохнула я, чувствуя, как в груди поднимается злость. — В группе со мной никто не разговаривает. В этом городе у меня нет друзей, нет подруг, начальник — законченный урод, а теперь ты ещё хочешь запретить мне общаться хоть с кем-то?

Он чуть склонил голову, и в уголках губ мелькнула усмешка — холодная, едва заметная.

— Наконец-то огрызаешься, — сказал Феликс тихо, будто доволен тем, что вызвал меня на эмоции.

Я открыла рот, чтобы высказать всё, что думаю о нём — о его мнимом контроле, о том, как он вторгается в мою жизнь, решает за меня, ставит свои границы там, где ему вздумается. Но слова застряли где-то в горле. Эмоциональное опустошение было сильнее раздражения. Всё, что я смогла — устало плюхнуться в кресло, чувствуя, как усталость накрывает с головой.

Феликс посмотрел на стол, где стояла тарелка с заваренной лапшой. Скривился так, будто увидел что-то отвратительное.

— Неужели ты это ешь? — в его голосе звучала смесь презрения и… раздражения.

Я только закатила глаза и вздохнула.

— Да. Это называется ужин для вымотанного человека.

Волков не ответил. Подошёл к холодильнику, рывком открыл дверцу, заглянул внутрь и с грохотом захлопнул. Потом — всего два шага, и он уже рядом. Его руки легли на подлокотники кресла, заперев меня в ловушке. Он навис, слишком близко, и от его холодного взгляда по коже побежали мурашки.

— Почему ты не сказала, что тебе нечего есть? — тихо, но угрожающе спросил он.

Я опустила голову, не желая встречаться с ним взглядом. Но Волков не потерпел этого.

— Смотри на меня, — произнёс он коротко, повелительно. — И отвечай.

Я вздрогнула, подняла глаза и упрямо посмотрела прямо в его холодные стальные зрачки.

— Потому что не собираюсь тебя ни о чём просить, — сказала тихо, но отчётливо. — Ты мне никто. И я не обязана перед тобой отчитываться.

Мгновение тянулось бесконечно. Его взгляд стал ещё холоднее, будто лёд пролился по воздуху между нами, пронизывая до костей.

Феликс молча схватил тарелку с лапшой и с размаху швырнул её в раковину. Глухой удар, звон пластика, а затем — липкий звук, когда бульон с лапшой расплескался во все стороны. Я инстинктивно зажмурилась, чувствуя, как сердце сжалось в груди, и, пытаясь не подать виду, тихо икнула.

Но Волков не дал мне ни секунды, чтобы прийти в себя.

— Переодевайся, — холодно бросил он.

— С чего бы это? — я с трудом заставила голос звучать спокойно. — Я никуда с тобой не поеду.

Он повернулся ко мне, и этого взгляда было достаточно, чтобы внутренне сжаться. В его глазах не было ярости — только сталь, непоколебимая и опасная. Меня будто прожгло этим молчанием, и я снова икнула, уже от напряжения, а потом обречённо вздохнула:

— Хотя бы отвернись.

Феликс молча развернулся и встал спиной, глядя куда-то в окно. Ни одного движения, ни попытки обернуться — стоял, будто изваяние. Я торопливо переоделась, чувствуя, как руки дрожат, и старалась не шуметь.

— Готова, — пробормотала я.

Не успела сделать и шага, как Феликс резко развернулся, схватил меня за запястье и потащил к двери.

— Эй! — только и успела выдохнуть я, но он не ответил.

Коридор, лестница, двери общежития — всё пролетело в каком-то тумане. На улице пахло дождём, асфальт еще блестел после вечернего ливня. Феликс открыл дверь своей машины, словно мне не оставалось выбора, и буквально усадил внутрь.

Он обошёл капот, сел за руль, и двигатель загудел низко и уверенно. Машина тронулась, покидая территорию университета.

Я сидела, прижимая к себе руки, чтобы не выдать дрожь. Икота всё ещё вырывалась сквозь губы, раздражая и пугая одновременно.

Я не знала, куда он меня везёт, не знала, почему он так взбесился… и, если честно, не хотела знать.

Страшнее было другое — что где-то глубоко внутри я чувствовала: он не причинит вреда. Хотя объяснить почему — не могла.

Внедорожник мягко замедлил ход и остановился у входа в ресторан. Я посмотрела в окно — фасад сиял золотистыми огнями, за стеклянными дверями отражались хрустальные люстры и мягкий свет. Паника подкатила мгновенно.

— Нет, — вырвалось у меня. — Я туда не пойду.

Феликс даже не посмотрел в мою сторону. Вышел из машины, обошёл капот и открыл мою дверь. Его ладонь — сильная, тёплая, не терпящая возражений — протянулась ко мне.

— Пошли, ягодка, — произнёс он спокойно, без тени раздражения, но с тем оттенком голоса, от которого спорить не хотелось.

Я вложила ладонь в его — скорее потому что не знала, что ещё делать. Он помог выбраться, приобнял за плечи и, не позволяя задержаться, уверенно направил ко входу.

Ресторан оказался именно таким, каким я боялась: роскошным. Мягкий приглушённый свет отражался от мраморного пола, по стенам струились тёплые отсветы от свечей в изящных подсвечниках. Потолок украшали декоративные балки и зеркальные панели, создавая иллюзию пространства. Воздух пах дорогими духами, свежими цветами и чем-то сладковато-пряным — ванилью, корицей, вином. Администратор буквально рассыпался в приветствиях, как только увидел Волкова, и проводил нас вглубь зала. Я всё пыталась осознать, что вообще происходит, пока мы не оказались за небольшим, но безупречно сервированным столиком у панорамного окна.

Меню принесли почти мгновенно — плотные страницы с глянцевыми иллюстрациями и пугающими цифрами напротив каждого блюда. Я скользнула взглядом по ценам и у меня неприятно потяжелело внутри.

— У меня нет таких денег, — тихо сказала я, нахмурившись и скрестив руки на груди.

Феликс даже не поднял бровь.

— Я плачу.

— Нет, — покачала я головой. — Не надо.

Он лениво откинулся на спинку кресла, глядя на меня с тем самым непонятным спокойствием, и, не сводя взгляда, продиктовал официанту заказ — сразу на двоих. Я хотела что-то сказать, но промолчала, чувствуя, как бесполезно это будет. Вместо этого отвела взгляд, рассматривая интерьер.

Вдоль стен — мягкие диваны из тёмного бархата, столики утопали в теплом свете настольных ламп с бронзовыми ножками. На стенах — картины с ночными пейзажами, звёздное небо, луна над горами, силуэты птиц в полёте. Всё выглядело так, будто этот ресторан принадлежал не миру суеты, а какому-то другому, параллельному, где время текло медленнее, звуки тише, а люди говорили вполголоса.

Я невольно подумала, что Феликсу это место подходит — спокойное, безупречно выверенное, чуть пугающее своей безмятежностью.

Феликс достал смартфон — тот самый, дорогой, черный, с потертой гранью на корпусе — и быстро набрал сообщение. Пальцы двигались быстро, почти раздраженно. Экран коротко вспыхнул, и он убрал телефон обратно в карман, не отводя взгляда от меня. Я почувствовала, как под кожей пробежал холодок. Этот взгляд был слишком прямым, слишком изучающим. Он смотрел не просто на меня — а вовнутрь, будто пытался понять, что у меня там, под тонкой оболочкой усталости и притворного спокойствия.

— Можешь здесь обедать, — спокойно сказал он, будто обсуждая погоду. — Скажешь, чтобы записали на мой счёт.

Я замотала головой почти резко.

— Нет. Это первый и последний раз, когда я пошла с тобой в ресторан.

Феликс усмехнулся краем губ, как будто услышал что-то забавное.

— Я всегда беру ответственность. А если моя ягодка питается лапшой из пакетика, значит, это моя проблема. И я её решу.

— Я не твоя проблема, — тихо, но твердо сказала я, — и не твоя зона ответственности.

Он чуть приподнял подбородок, изучая меня, и в его взгляде мелькнула тень раздражения.

— Ага. Понял. Ты из тех, кому романтику подавай. Театр, цветы, сердечки, свечи на столе… — он закатил глаза, но голос оставался лениво-насмешливым.

Я подняла взгляд, встретившись с ним глазами — уверенно, почти вызывающе.

— Мне от тебя ничего не надо, — произнесла спокойно, каждое слово чётко, будто чеканила.

И, кажется, именно это его задело. Челюсть у Волкова напряглась, пальцы на столе чуть дрогнули. В воздухе повисло что-то плотное, электрическое, как перед грозой. Он не ответил сразу — просто смотрел, и в этом взгляде было всё: и злость, и странное притяжение, и то, что он сам не хотел себе признавать. А мне вдруг стало совсем неуютно — не из-за дорогих скатертей и хрусталя, а потому что рядом со мной сидел человек, которого я не могла ни понять, ни предсказать.

— Ты моя, — повторил он, тише, но с тем особым, опасным тоном, от которого по коже пробегает дрожь. — И это не обсуждается.

Я прикрыла глаза ладонью, будто хотела хоть на секунду спрятаться от этого взгляда, от его уверенности, от всего, что разрывает внутри. Воздух словно сгустился. Икнула, нервно, тихо — как в детстве, когда сдерживаешь слёзы. Как ему объяснить? Как донести, что нельзя вот так — решать за другого человека? Но он, кажется, уже всё решил за нас обоих.

— Просто смирись, — сказал Волков, тихо, почти ласково, но в этих словах не было ни грамма мягкости.

— Ты… — я выдохнула, ощущая, как голос предательски дрожит, — ты просто привык получать всё, что хочешь. И не считаешься с мнением других.

Он слегка прищурился, но не перебил. И я продолжила — будто внутри прорвало плотину:

— Я боюсь тебя, Феликс. — Слова сорвались почти шёпотом, но в них было больше правды, чем я когда-либо говорила. — Боюсь твоих действий, твоих слов. Я просто хочу жить обычной жизнью — ходить на лекции, на работу, получить диплом, найти работу мечты… влюбиться, выйти замуж… — я на секунду встретилась с его взглядом. — И ты не принц моей мечты.

Молчание после моих слов было оглушающим. Только где-то рядом тихо позвякивали бокалы и звучала фоновая музыка — чужая, далекая, неуместная.

Феликс чуть склонил голову, губы его изогнулись в едва заметной усмешке.

— Планы, — произнёс он, — легко поменять.

Я устало выдохнула. Все силы, кажется, ушли на то, чтобы просто произнести всё это вслух. В этот момент подошёл официант, поставил перед нами блюда, вежливо пожелал приятного аппетита и отошёл.

— Ешь, — сказал Феликс почти приказом.

Я не двинулась. Только смотрела на еду, не чувствуя ни запаха, ни вкуса, ни голода. В голове звучала одна мысль: похоже, придётся перевестись. В другой университет. Подальше от Феликса Волкова.

Еда, как назло, оказалась восхитительно вкусной — даже я, уставшая и злая, не смогла этого не признать. Мягкое мясо таяло во рту, соус был пряным, с тонким цитрусовым оттенком, а гарнир — идеально приготовлен. И, кажется, сама атмосфера ресторана понемногу сбивала остроту недавнего напряжения.

Феликс, как будто почувствовав, что перегнул палку, сменил тон. Сидел спокойно, говорил ровнее, не давил — будто решил дать передышку. За всё время ужина он не повысил голоса, даже пару раз усмехнулся, глядя, как я осторожно пробую десерт, словно ждала, что там яд.

А потом, будто между делом, произнёс:

— Не стоит меня бояться.

Я чуть не поперхнулась. Легко ему говорить. Он — чемпион по смешанным единоборствам, человек, у которого всё под контролем. Сильный, богатый, уверенный. Кто вообще рискнёт ему возразить? Я хотела что-то ответить, но не успела.

— Завтра идём на свидание, — спокойно добавил он. — В шесть вечера зайду за тобой.

Я сразу отрицательно покачала головой:

— Я не хочу.

Он даже не моргнул.

— Одевайся удобно, — просто сказал Волков и снова откинулся на спинку кресла, давая официанту знак убрать посуду.

Беспомощность подступила к горлу, словно что-то тяжёлое и холодное. Это чувство я знала слишком хорошо. Точно так же было когда-то, когда отчим решал, что мне можно, а что нет. Когда он ненавидел сам факт моего существования, а потом увёз маму — далеко, в другую страну. Там, где у них началась новая жизнь. Без меня. Она не писала. Не звонила. Не пыталась найти меня. Я выдохнула, сдерживая горечь, и машинально взглянула на Феликса.

— Почему ты не бегаешь на корте? — вдруг спросил он, словно между прочим.

— Что? — я растерялась, не ожидая этого.

— Ты же любишь бегать. Почему не там, где безопасно?

Я усмехнулась без радости.

— Потому что стараюсь избегать избалованных мажоров.

Феликс чуть прищурился, уголок его губ дрогнул, будто он не понял — это шутка или укол. А я снова посмотрела в тарелку, пряча взгляд. Пусть думает, как хочет.

Вскоре мы покинули ресторан. Вечерний воздух показался особенно свежим после душного, наполненного ароматами зала. Асфальт блестел от дождя, отражая огни витрин, и город жил своей неспешной жизнью, словно совершенно не замечая, что в моей душе — буря.

Феликс молча открыл передо мной дверцу внедорожника и, как всегда, действуя с обезоруживающей уверенностью, подал руку. Я вздохнула, но все же приняла — отказать было бы глупо. Сев в салон, я устроилась у окна, глядя на проносящиеся огни города. Хотелось молчать, просто выдохнуть этот день из себя.

— Спасибо… — сказала я, когда машина тронулась. — За ресторан. Было вкусно.

Он бросил на меня короткий взгляд и, будто решив, что я произнесла не благодарность, а повод для действия, спокойно ответил:

— Я займусь твоим питанием.

Я повернула голову, вглядываясь в его профиль, освещённый светом фар встречных машин.

— Феликс, пожалуйста, услышь меня, — голос сорвался, усталость делала его глухим. — Я не твоя. Не ягодка. Мне не нужно ничего. Просто… оставь меня в покое.

Он чуть дернул уголком рта, не отводя взгляда от дороги, и произнёс тихо, но твердo, будто ставя печать:

— Нет.

И всё. Никаких объяснений. Никаких споров. Только это одно слово, отрезанное, холодное, как удар по воздуху. Я прикрыла глаза, пытаясь не сорваться, не начать снова. Потом устало спросила, даже не надеясь на внятный ответ:

— Куда мы завтра идём?

Он метнул в мою сторону короткий взгляд, едва заметно усмехнулся и снова уставился на дорогу.

— Мне нужно знать, чтобы соответствовать… месту.

— Одевайся удобно.

Вот и поговорили. Дальше ехали в тишине. Только ровный шум шин и редкие вспышки света от встречных фар. Я смотрела на свои руки, на ногти, испачканные краской от работы, и думала, что, может быть, если просто перестать сопротивляться — всё само рассосётся. Но внутри знала: не рассосётся. С ним — нет. Машина плавно затормозила у общежития.

— Приехали, — коротко сказал Волков.

Я не ответила. Просто открыла дверь и почти выскочила наружу, чувствуя, как холодный воздух обжигает щеки. Не оборачиваясь, побежала внутрь — в спасительную тьму коридора, где его взгляд больше не мог достать.

Когда я вошла в комнату, меня сразу настигло странное ощущение — будто кто-то успел побывать здесь после меня. Всё выглядело... слишком аккуратно.

Первое, что бросилось в глаза — вымытая тарелка в раковине. Ни следа от лапши, ни капли воды на столе. Всё чисто, словно кто-то провёл генеральную уборку. Я нахмурилась, медленно прошла к холодильнику и открыла дверцу. И, конечно же, не удивилась. На полках лежали аккуратно разложенные контейнеры, свежие овощи, фрукты, ягоды. Даже баночка мёда в углу. Как будто я не студентка на стипендии, а героиня из рекламы здорового питания.

— Вот же... — выдохнула я и устало захлопнула дверцу.

Прошла в комнату, опустилась в кресло и обхватила голову руками. Мысли путались. Всё это — не забота, а контроль. Тонкая паутина, в которой я уже застряла. Хотелось плакать, но даже на слёзы не было сил. Так я сидела, пока шум в голове не утих. Потом, будто на автопилоте, дотянулась до ноутбука, открыла его и набрала запрос: «Перевод из университета. Условия. Сроки.»

Вариантов оказалось больше, чем я ожидала. Москва, Санкт-Петербург, Тверь… хоть куда. Если подать документы в ближайшие недели, шансы есть. Всё решаемо. Главное — не тянуть. Завтра же схожу в деканат. Возьму документы и рекомендации. Эта мысль немного успокоила.

Я отложила ноутбук, переоделась в домашнюю одежду, выключила свет и, едва коснувшись подушки, провалилась в сон — глубокий, тяжёлый. Только где-то на границе сна всё ещё мерцали ледяные глаза Волкова, в которых отражалось небо — холодное, как сама ночь.

— Что значит невозможен?! — вырвалось у меня прежде, чем я успела сдержаться. Голос дрогнул, а ладони сжались в кулаки.

Декан, мужчина лет шестидесяти, седовласый, с добрыми, но уставшими глазами, только тяжело выдохнул и снял очки.

— Поверьте, я понимаю, — начал он, стараясь говорить спокойно. — Вижу, что вы не просто так пришли. Но, к сожалению, в этом случае я не могу…

— Не можете или не хотите? — перебила я, чувствуя, как горло сжимается от возмущения.

Он поднял взгляд, полный какой-то неловкой жалости, и тихо сказал:

— Не могу пойти против некоторых... рекомендаций.

Я моргнула, не веря в услышанное. В груди неприятно кольнуло.

— Волков? — спросила я глухо, почти шепотом.

Декан замялся. Его взгляд метнулся к двери, потом к окну. Он явно колебался, стоит ли говорить. Наконец, приглушив голос, словно боясь, что кто-то услышит, произнёс:

— Я не знаю, что у вас там происходит со студентом Волковым, — пауза, долгая, тяжелая. — Но он запретил рассматривать ваш перевод. Сказал, что вы остаетесь. И… я, — декан развёл руками, — я действительно ничего не могу сделать. Влияние его семьи слишком велико.

Меня будто ударили. Всё внутри сжалось — страх, унижение, злость. Руки опустились, дыхание сбилось.

— То есть… — я проглотила комок в горле, — я в ловушке?

Он отвёл взгляд, явно стараясь не отвечать прямо.

— Советую… поговорить с ним. Если он даст согласие — подпишу любые документы.

На секунду комната поплыла перед глазами. Хотелось закричать, разбить что-нибудь, просто исчезнуть. Но я молча кивнула.

— Спасибо, — глухо сказала я и, не чувствуя под собой ног, вышла из кабинета.

Коридор показался длиннее обычного. Гулкие шаги отдавались эхом, будто это не я иду, а кто-то другой. «Он и сюда добрался…» — промелькнула мысль. И впервые за долгое время мне стало по-настоящему страшно.

Я прикусила губу так сильно, что почувствовала металлический привкус крови, — и всё же не остановилась. Решительно направилась к доске с расписанием, стараясь не думать о том, что пальцы дрожат, будто я не на пары иду, а на допрос. В толпе студентов мелькали лица, голоса сливались в шумный гул, пахло кофе из автомата и дешёвым парфюмом. Всё вокруг продолжало жить своей обычной, студенческой жизнью, только для меня этот день словно покосился, стал зыбким и тяжелым.

Найдя нужную группу в расписании, я сжала ремень сумки и пошла в другой корпус. Асфальт под ногами блестел от ночного дождя, осенний воздух был прохладен, и от этого дыхание казалось более частым. Я шла быстро, будто хотела перегнать собственное беспокойство. Коридоры другого здания встретили меня гулкими шагами, запахом старого лака и бумаги. Всё здесь было знакомо — и одновременно чуждо, будто я смотрела на декорации своей прошлой, спокойной жизни.

Когда я подошла к аудитории, занятия там ещё не начались. Сквозь приоткрытую дверь доносился шорох страниц и приглушённые голоса. Я осторожно заглянула внутрь, надеясь увидеть знакомое лицо, но внутри было пустовато, лишь несколько студентов сидели за первыми партами.

В этот момент дверь за моей спиной распахнулась, и в аудиторию вошёл Егор — вечно уверенный, слегка самодовольный, с тем лёгким шармом, что присущ людям, которые привыкли быть в центре внимания. Он заметил меня сразу, приподнял брови и, ухмыльнувшись, подошёл ближе.

— Привет, — сказал он, чуть склоняя голову набок. — Кого-то ищешь?

— Глеба, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Не знаешь, где он может быть?

Егор, не раздумывая ни секунды, достал смартфон, быстро пролистал контакты и приложил телефон к уху.

— Сейчас узнаем, — произнёс он, отойдя чуть в сторону. — Эй, Глеб, подойди к аудитории… тут тебя ждёт ягодка Волкова.

Я резко поморщилась, чувствуя, как по щеке пробегает жар.

— Егор… — начала я, но он лишь беззаботно махнул рукой.

Кажется, весь университет уже был в курсе этой идиотской клички, будто это не я — человек с именем, с жизнью, с прошлым — а просто «чья-то ягодка». Клеймо, прилепленное чужой волей.

— Он сейчас придёт, — сказал Егор, убирая телефон в карман. — Кстати, ты выглядишь неважно. Всё в порядке?

Я вздохнула и постаралась улыбнуться, хоть губы и дрожали.

— Просто устала. Я же работаю, — сказала я.

Егор рассмеялся, откинув голову.

— Ну, да, у нас тут в основном профессиональные бездельники. Ты, пожалуй, единственная, кто не живёт за счёт родителей. Уважуха, — сказал он с искренним одобрением.

Я пожала плечами, не желая вдаваться в подробности. Мне хотелось просто постоять спокойно, не чувствовать на себе взгляды, не думать о том, что где-то там, за пределами этого корпуса, Волков уже решил, куда мне идти и с кем говорить.

Прошло всего несколько минут, но они тянулись мучительно долго. И вдруг по коридору раздались уверенные шаги. Я подняла голову — и увидела Глеба. Он шёл быстро, но не торопливо, с лёгкой улыбкой, будто встреча со мной была не сюрпризом, а чем-то привычным.

— Привет, — сказал он, подходя ближе. — Рад тебя видеть.

В его голосе не было ни тени насмешки, ни осторожности. Только искренность и спокойствие — то самое, которого мне так не хватало.

Егор, взглянув на нас, многозначительно улыбнулся и тихо растворился в дверях аудитории, оставив нас наедине.

— Нам нужно поговорить, — произнесла я, и голос мой прозвучал тише, чем хотелось. Слишком много усталости, слишком много накопленного страха и злости.

Глеб кивнул, взгляд его стал серьёзным.

— Конечно. Пойдём куда-нибудь, где потише.

Я кивнула в ответ, чувствуя, как сердце бьётся в груди не от волнения — от решимости. Сегодня я должна была сделать то, что боялась сделать раньше: наконец рассказать всё.

Мы шли по улице почти молча — осенний ветер бил в лицо, прижимал одежду к телу, и казалось, будто город с каждой минутой становится холоднее, настороженнее. Вскоре показалась вывеска знакомого кафе — тёплый свет из окон, тихий гул разговоров, аромат кофе и ванили. Именно здесь мы сидели в прошлый раз, когда всё ещё казалось обычным, когда имя Волкова не вызывало у меня ни страха, ни отвращения.

Мы заказали кофе — я капучино, Глеб, как обычно, американо — и прошли в самый дальний угол, где у стены стоял небольшой столик с мягким диванчиком. Здесь было тихо, уютно, можно было спрятаться от мира. Я уткнулась взглядом в кружку, пальцы нервно перебирали ручку ложки, пока внутри всё сжималось от беспокойства.

— Можешь... — начала я, но голос предательски дрогнул. Пришлось глубоко вдохнуть. — Можешь переустановить мне программы на ноутбуке?

Глеб приподнял брови, чуть нахмурился.

— Это не проблема, конечно. Но, — он пристально посмотрел на меня, — я же вижу, что дело не в программах, да?

Я кивнула. Горло пересохло, и слова давались тяжело.

— У меня есть предположение… что Волков за мной следит.

Некоторое время Глеб молчал, медленно размешивая сахар в чашке. Потом поставил ложку, глухо звякнувшую о фарфор, и задумчиво качнул головой.

— Серьёзное заявление, — тихо произнёс он. — Хотя, если честно… с Волкова вполне может статься.

— Вчера я искала варианты перевода в другой университет, — торопливо заговорила я, будто боялась передумать. — А сегодня декан сказал, что перевод невозможен. Сказал прямо, что Волков запретил.

Глеб цокнул языком, откинулся на спинку дивана, глядя в окно.

— Вот урод… — пробормотал он почти беззвучно. — Ладно. С ноутбуком помогу, программу-шпиона, если она есть, вычищу подчистую. Но… — студент вдруг замер, глядя на меня чуть исподлобья. — Уверена, что речь только о программах?

— В смысле? — спросила я, чувствуя, как по спине прокатывается неприятная волна холода.

— Ну… — Глеб говорил осторожно, но серьёзно. — Если человек с такими возможностями и связями решил тебя контролировать, он мог поставить что угодно. Камеры. Микрофон. Или что похуже.

У меня сердце ухнуло вниз, будто провалилось сквозь пол. Воздуха не хватило. Я стиснула край стола, пытаясь скрыть, как дрожат руки. В ушах стучала кровь, и даже гул кафе будто исчез.

— Камеры?.. — едва прошептала я, не узнавая свой голос.

Глеб нахмурился, кивнул.

— Лучше не паниковать раньше времени. Но проверим. Обещаю. Если он действительно следит — я найду и вырублю всё.

Я кивнула, но внутренне уже всё оборвалось. Все звуки стали глухими, будто я оказалась под водой. Только одно слово отчётливо звенело в голове, будто приговор: следит.

Мир вокруг сжался до узкого круга света над столиком, и мне вдруг стало страшно идти в общагу.

Глеб уже больше часа сидел за моим ноутбуком, в полном сосредоточении постукивая по клавиатуре. Комната освещалась только настольной лампой — мягкий тёплый свет ложился на его лицо, на очки, в которых отражался экран. Время тянулось медленно, а я сидела на кровати, подогнув ногу и обняв подушку, стараясь не мешать.

Иногда Глеб тихо бормотал что-то себе под нос — технические термины, мне непонятные, — и взгляд его делался всё серьёзнее. Я чувствовала, как в груди копится тревога, будто нарастает давлением под рёбрами. Хотелось верить, что я просто накрутила себя. Что Волков не заходит так далеко. Что он не может.

Наконец, Глеб откинулся на спинку стула, снял очки и устало потер переносицу.

— Подтвердилось, — тихо сказал он. — У тебя стояли программы с сомнительным кодом. Одна отслеживала твои поисковые запросы и открытые страницы, другая — вообще имела доступ к камере. Но не активировалась. Пока.

Я резко села ровнее, будто меня обожгло.

— То есть… он мог видеть, что я делаю?

Глеб кивнул, глядя на меня серьёзно, без попыток успокоить.

— Да. Но я всё удалил, подчистил до последнего файла.

Некоторое время в комнате стояла тишина. Я не знала, что сказать. Просто смотрела на него, чувствуя, как в груди поднимается то ли страх, то ли злость, то ли что-то безымянное, горячее.

— Слушай, — Глеб заговорил тихо, почти не глядя на меня, — может, мне с ним поговорить? По-мужски. Без сцен, просто объяснить, что он перегнул.

Я замерла. Идея — правильная, даже соблазнительная. Кто-то встанет на мою сторону, кто-то скажет Волкову «нет». Хотелось этого. Хотелось, чтобы кто-то просто защитил. Но… перед глазами всплыл образ Феликса — его спокойная холодность, когда он бил по груше. Точная сила в каждом ударе. Сталь в глазах. Взрыв под кожей, который он сдерживал усилием воли.

— Нет, — сказала я быстро и покачала головой. — Не стоит. Не хочу, чтобы из-за меня кто-то пострадал.

Глеб нахмурился, поправил очки, задумчиво посмотрел на ноутбук.

— Как скажешь. Но ты же понимаешь, — он говорил спокойно, почти устало, — теперь это вопрос времени. Он не остановится. Он просто поставит всё заново. Или найдёт другой способ.

Я кивнула. Конечно, понимаю. В глубине души знала это с самого начала.

— Спасибо тебе, — тихо сказала я, глядя на экран, где отражался мой силуэт. — Правда.

Глеб кивнул, сохранил последние изменения и захлопнул крышку ноутбука.

— Будь осторожна, — только и добавил он.

Когда за ним закрылась дверь, я осталась сидеть в тишине, слушая, как за окном редкий дождь стучит по подоконнику. Всё было будто в тумане — ноутбук, свет лампы, собственное дыхание. И только одно ощущение оставалось отчётливым: теперь я знала точно — за мной действительно следили.

Со вздохом я достала из шкафа тёмные джинсы и простое худи — мягкое, чуть растянутое на рукавах, но зато удобное. Натянула его через голову, пригладила волосы и бросила взгляд в зеркало. Вид — самый обычный, будто я иду не на «свидание», а на беговую разминку. И пусть. Главное, чтобы всё это быстрее закончилось.

Ровно в шесть в дверь постучали. Без единой секунды опоздания. Сердце неприятно кольнуло — я даже не сомневалась, кто там. Быстро сунула ноги в кеды и, сделав короткий вдох, открыла дверь.

На пороге стоял Феликс. Высокий, в привычной кожаной куртке, под которой на этот раз — белая футболка без принта. Шея прикрыта заживляющей плёнкой, под ней виднелся контур свежей татуировки, и от неё невозможно было отвести взгляд — будто тьма и линии боли под прозрачным блеском. Холодный свет лампы из коридора выхватывал его лицо: безупречно спокойное, будто высеченное из камня, но в глазах — что-то жёсткое, сосредоточенное.

— Готова? — коротко спросил он.

Я кивнула. Возражать бесполезно. Слова ничего не изменят, да и Волков не из тех, кто слушает. Он чуть кивнул в ответ, развернулся и пошёл к выходу, даже не оборачиваясь — как будто знал, что я всё равно пойду за ним. И я пошла. Коридор казался длиннее обычного, воздух — плотнее. Я шла рядом, чувствуя, как внутри всё сжимается, как будто тело само пытается стать меньше, незаметнее. Не знаю, почему рядом с ним я всегда робею — словно от его присутствия даже стены становятся ближе, тяжелее.

На улице уже темнело. Холодный ветер трепал волосы, пока Феликс открывал дверь внедорожника. Он придержал её, глядя на меня коротко и молча, и этот взгляд был почти ощутимым — как давление, как вызов. Я забралась внутрь, пристегнулась. Двигатель загудел мягко, почти беззвучно, и машина плавно тронулась с места. Я смотрела в окно, на ускользающие фонари, и даже не пыталась спрашивать, куда он меня везёт. От этого знания не станет легче. Может, я ему надоем. Может, он найдёт себе другую жертву, другую «ягодку» для забавы. Очень хочется в это верить. Но пока — остаётся только ехать. И молчать.

— Что-то ты сегодня неразговорчива, — сказал Волков, не отрывая взгляда от дороги. Голос спокойный, но с тем стальным оттенком, от которого в груди холодеет. — Даже не спросишь, куда едем.

— Мне всё равно, — ответила я тихо, глядя в окно. Отражение фонарей скользило по стеклу, будто ускользающие мысли, и мне хотелось раствориться среди них, исчезнуть хотя бы на вечер.

Он коротко усмехнулся, хрипловато, с насмешкой:

— Всё равно, говоришь? А ведь ягодка пыталась сбежать. Мне это не нравится.

Я выдохнула, устало, почти без сил.

— Неужели тебе так нравится кошмарить слабых девушек? — спросила я, не поворачивая головы. — У которых нет ни денег, ни связей, ни силы, чтобы тебе хоть как-то противостоять? Ты же понимаешь, что я не могу тебе ничего сделать.

— Прибедняешься, — в его голосе послышалась скука, будто я не оправдала ожиданий. — И потом… у тебя ведь нашёлся защитник.

Я медленно повернула голову, глядя на него.

— Что ты сделал с ним? — голос предательски дрогнул.

Феликс ухмыльнулся, чуть качнув головой, и на мгновение его глаза сверкнули ледяным блеском.

— Ничего, — произнёс он с таким спокойствием, что стало ещё страшнее. — Просто поговорили.

В салоне повисла тишина. Только ровный шум двигателя и ритмичный стук моего сердца. Что значит «просто поговорили» в его понимании? Я вспомнила, с какой силой он бил по груше в спортзале, и мне стало по-настоящему не по себе.

Машина замедлила ход и остановилась у высокого здания с подсвеченным фасадом. На мраморных ступенях — красная дорожка, приглушённый свет, шелест вечерних платьев и костюмов. Театр. Я растерянно посмотрела на него, а он уже открыл дверцу, обошёл машину и распахнул дверь с моей стороны.

— Пошли, — сказал спокойно, протягивая ладонь.

Я посмотрела на его руку, сильную, с тонкими шрамами на костяшках, и нерешительно взяла её — скорее потому, что знала: отказ он не примет. Пальцы Феликса сомкнулись вокруг моей ладони крепко, почти властно.

Наверное, я ожидала чего угодно — кино, кафе, прогулку, но только не театр. Отчего-то этот вариант выбил из колеи. Театр — место, где люди приходят дышать культурой, а не прятать страх под натянутыми улыбками.

Феликс уверенно прошёл в фойе, обменялся короткой фразой с администратором, и вскоре нас провели наверх, в ложу. Я села на краешек кресла, чувствуя, как бархат под пальцами холодит кожу. Отсюда зал открывался как на ладони: хрустальная люстра, сотни лиц, блеск, ожидание.

Когда погас свет, разговоры стихли. Первая реплика со сцены прозвучала, как дыхание нового мира. Я не заметила, как перестала думать обо всём. Никаких забот, страхов, ни даже Волкова рядом — только сцена, актёры, движение. Сюжет затянул, эмоции смывали тревогу, и впервые за долгое время я просто… жила. Лишь ближе к середине я ощутила чей-то взгляд. Повернула голову — и столкнулась с его глазами. Феликс не смотрел на сцену. Совсем.

Он сидел чуть откинувшись, с привычным хищным спокойствием, но в его взгляде не было раздражения или скуки. Он просто наблюдал за мной — будто постановка шла не там, на сцене, а здесь, в моих реакциях, в моих чувствах.

Я неловко отвела взгляд, но ощущение его пристального внимания не отпускало до самого конца.

Когда занавес опустился и зал наполнился аплодисментами, я, всё ещё под впечатлением, последовала за ним вниз. Мы шли медленно, сквозь толпу зрителей, и на мгновение мне даже показалось, что всё было… почти нормально. Почти.

— Как тебе игра актёров? — спросила я, не удержавшись. Голос прозвучал слишком тихо, но он услышал.

— Нудно, — ответил спокойно, глядя прямо перед собой. — Но почему-то девчонкам нравится.

От его слов внутри что-то болезненно кольнуло. Словно холодным лезвием по сердцу. Девчонкам нравится. Я — просто одна из них? Очередная?

— Почему ты не выберешь другую девушку? — вырвалось почти шёпотом.

Феликс повернул голову, взгляд — спокойный, тяжёлый, как плита.

— Потому что я уже выбрал, — произнёс он тихо, почти нежно, но от этой спокойной интонации стало страшнее, чем от угрозы.

Снаружи вечерний воздух был прохладен, а я вдруг поняла, что дыхание перехватило. Выбрал. Без права отказаться. Я поджала губы, чувствуя, как всё внутри сжимается в комок. Воздух после театра казался слишком тяжёлым, как будто стены огромного здания не выпускали меня даже на улице.

— Отвези меня в общежитие, — тихо сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Феликс остановился, посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом. В его глазах что-то мелькнуло — недовольство, сомнение, тень раздражения. Казалось, у него на вечер были другие планы, но спустя секунду он коротко кивнул.

— Хорошо. Отвезу.

Он открыл мне дверцу, я села в салон, пристегнулась и почти сразу прикрыла глаза. Всё тело ныло, но не от усталости физической — моральной. Внутри будто кто-то вычерпал всё до дна, оставив пустоту.

Машина мягко тронулась с места, гул мотора убаюкивал. Хотелось просто исчезнуть, раствориться в темноте за окном.

— В пятницу соревнования, — вдруг напомнил Волков, не глядя на меня. Я открыла глаза, повернула голову.

— И?

— Ты должна быть там, — спокойно, но тоном, не терпящим возражений.

Я чуть скривила губы.

— Зачем?

Он бросил короткий взгляд, будто удивился, что я вообще посмела спросить.

— Потому что ты — моя девушка. И будет славно, если поддержишь меня.

Я хмыкнула, не сдержавшись.

— Как будто тебе нужна моя поддержка… — обронила я насмешливо, но, поймав его взгляд, осеклась.

Тяжёлые глаза, спокойные, хищные. Те, что могли заставить замолчать любого. И я, как назло, снова икнула — тихо, неловко, как в тот раз, когда он разозлился.

Феликс усмехнулся краем губ, перевёл взгляд на дорогу, а я отвернулась к окну, сжимая в пальцах ремень безопасности, будто он был единственным, что удерживает меня от паники.

Я поднималась по ступеням, чувствуя, как после тяжёлого дня каждая ступень будто тянет вниз. Воздух в подъезде был спертым, пахло пылью и чем-то сладковатым — возможно, из соседней кухни. Я мечтала только о тишине и кровати.

Вышла на свой этаж, машинально потянулась к карману за ключами — и вздрогнула. Перед моей дверью, прямо на полу, сидел парень в фирменной куртке курьера, рядом стояла огромная термосумка. Он заметил меня и сразу поднялся.

— Всё в порядке? — осторожно спросила я, сжимая ремешок сумки.

— Вы из этой комнаты? — уточнил он, сверившись с планшетом.

— Да, — кивнула я.

Лицо курьера просияло.

— Отлично! Тогда это вам. Доставка.

Я моргнула несколько раз.

— Простите, но я ничего не заказывала.

— Вам оформили доставку, — спокойно объяснил он, будто подобное происходит ежедневно. — Каждый день в семь вечера будут привозить ужин из ресторана «Софит». Всё уже оплачено. Но если неудобно по времени, можно скорректировать.

Я стояла, ошарашенно глядя на него. Где-то в глубине сознания уже вспыхнуло подозрение. Волков. Кто же ещё.

— Эм… спасибо, — выдавила я, принимая пакеты. — Я, наверное, дам вам чаевые…

Курьер улыбнулся и покачал головой.

— Не стоит. Я и так неплохо зарабатываю. Всего доброго.

Он ушёл, оставив за собой запах свежего воздуха и лёгкий след нереальности происходящего. В комнате я разложила пакеты на столе. Внутри — контейнеры с едой, аккуратно упакованные, горячие. Запах был такой, что желудок предательски заурчал. Всё выглядело идеально: крем-суп, тёплые булочки, салат, десерт. Почти как забота. Почти.

Я долго сидела, глядя на всё это, не решаясь притронуться. Минут через двадцать в дверь снова постучали. Я вздрогнула — снова курьер. На этот раз с букетом белых роз, таких свежих, что на лепестках ещё блестели капельки влаги.

— Для вас, — сказал он коротко и, получив подпись, ушёл.

Я посмотрела на букет, потом на еду. Вздохнула. Конечно. Волков. Даже когда его нет рядом — он всё равно рядом.

Я все-таки решила поужинать. Жалко, если еда пропадёт — а пахло от контейнеров просто божественно. Суп оказался нежным, сливочным, с какими-то специями, от которых становилось тепло внутри. Салат — свежий, чуть хрустящий, десерт — тающий во рту. Я ела молча, медленно, будто пытаясь понять, как к этому относиться.

Волков… Он казался очень своеобразным человеком. Пугающим, властным, но нельзя отрицать — он заботился. По-своему, грубо, без права на возражение, но всё же заботился. Никто ведь раньше не обращал на меня такого внимания. Никто не заставлял есть, не возил в ресторан, не дарил цветы.

Я перевела взгляд на букет белых роз, которые теперь стояли в трёхлитровой банке — вазы у меня, разумеется, не нашлось. Белоснежные лепестки казались такими живыми, будто вот-вот раскроются ещё больше, а аромат наполнял комнату мягкой горечью. Я никогда не получала цветов. Никогда. Ни от кого. От этой мысли стало немного грустно. Непривычно.

Пальцы скользнули по краю банки, и вдруг перед глазами всплыли совсем другие картины — мамино испуганное лицо, его холодный голос, тяжелая рука. Отчим был властным человеком, с ним нельзя было спорить. Он быстро сломал маму, превращая её в тень самой себя. И меня... «воспитывал». Говорил, что я ошибка, что должна быть благодарна хотя бы за крышу над головой. Он не чурался рукоприкладства — считал, что тем самым делает из меня «человека». Только вот хорошего человека из боли не вырастишь.

Я тяжело выдохнула, выбросила пустые контейнеры, тщательно вымыла единственную вилку и машинально вытерла стол. Сил больше не было ни на мысли, ни на тревогу. Я переоделась, легла на кровать и уткнулась лицом в подушку. Пахло едой, цветами и чем-то неуловимо чужим. Мир медленно поплыл — и я уснула, будто проваливаясь в долгожданную тишину.

Утро началось как обычно — с пробежки. Воздух был прохладным, влажным, асфальт поблескивал от недавнего дождя, и каждая вдох-выдох отдавались где-то глубоко в груди. Музыка в наушниках помогала держать ритм, приглушала мысли, делала мир чуть дальше.

Феликс, конечно же, был рядом. Как тень. Ни слова, ни взгляда — просто шаг в шаг. Его дыхание, ровное и спокойное, раздражало больше, чем если бы он что-то говорил. Хотелось хоть на минуту забыть, что он существует.

Я старалась сосредоточиться на музыке, на равномерном ударе подошв по мокрому асфальту, на лёгкой боли в боку. В голове всплыла Морок — мой кумир. Девушка с характером, стальной волей и загадочной улыбкой, которую никто не мог по-настоящему разгадать.

Интересно, как бы она повела себя в такой ситуации? Наверное, посмотрела бы Феликсу прямо в глаза, сказала бы ему всё, что думает, и пошла своей дорогой, не оборачиваясь. А я вот… бегу рядом, делаю вид, что не замечаю.

Как и всегда, Феликс пробежал со мной весь маршрут. Даже не запыхался. Когда мы добрались до общежития, он просто кивнул — будто удовлетворённый тренер, проверивший подопечную — и ушёл, не сказав ни слова.

Я с облегчением нырнула под душ. Горячая вода смывала усталость, тревогу, остатки сна. После пробежки и душа я почти почувствовала себя живой. Переоделась, собрала волосы, выпила на бегу кофе из автомата и поспешила на пары.

В аудитории было шумно, как всегда. Едва я села, ко мне тут же подсели Ира и Маша — те самые, что ещё недавно меня демонстративно игнорировали.

— Ну, рассказывай, — начала Ира, склонившись ближе, — как ты заполучила внимание Волкова?

Я сделала вид, что не слышу, уткнулась в конспект.

— Да ладно, — хихикнула Маша, — не притворяйся, будто тебе не нравится. Он же, говорят, даже в ресторане с тобой был!

Я молчала. Не собираюсь подогревать их интерес. Пусть лучше сплетни выдохнутся сами. Похоже, бойкот действительно закончился. Любопытство победило.

После пар я собрала вещи и направилась в тату-салон. На улице было солнечно, асфальт подсох, в воздухе пахло кофе из соседней кофейни. Я шла быстро, решительно, будто сама себе что-то доказывала. Нужно было... почувствовать, что я всё ещё управляю хоть чем-то в этой жизни.

Парень в яркой ветровке стоял у перекрёстка и раздавал флаеры всем подряд — кому-то в руки, кому-то просто совал под локоть. Я машинально взяла один, не особенно надеясь на что-то интересное, но, пробежав глазами по цветным буквам, едва не подпрыгнула на месте. «Эскапизм» — живой концерт! Только один вечер!»

Пальцы сами сжали листовку, будто это был билет в другую жизнь. Сердце бешено застучало — вот оно, вот то, чего я ждала!. Настоящая возможность хотя бы на пару часов вырваться из этого давящего круга — Волков, универ, работа, постоянное напряжение… всё это можно было бы утопить в шуме музыки, в огнях сцены, среди тех, кто дышит в одном ритме.

Я достала смартфон и сразу открыла сайт продажи билетов. Экран мигнул, потом высветилась надпись, от которой у меня опустились плечи. Танцпол — продано. VIP — продано. Оставался только супер-VIP — цена такая, что глаза полезли на лоб.

Я прикинула: если брать по две татуировки в день, экономить на еде, не покупать кофе… недели три — и, может быть, смогу. Хотя бы на один вечер — туда, где играет «Эскапизм». Туда, где можно не быть «ягодкой Волкова», где я просто я. Флаер аккуратно убрала в карман — как талисман, как напоминание, зачем вообще стоит держаться.

Путь до салона пролетел незаметно, будто на автопилоте. Я толкнула стеклянную дверь, и запах антисептика, чернил и машинки для татуировки мгновенно окутал привычным уютом. Кирилл Анурович — владелец и мастер с десятилетним стажем — стоял за стойкой, перебирая папку с эскизами. Он поднял глаза, и уголки губ изогнулись в мягкой улыбке.

— Добрый день, — сказал он, чуть качнув головой. — Прекрасно выглядишь.

Я хмыкнула, натянуто улыбнувшись. Наверное, издевка. Зеркало по утрам показывает усталое лицо, тени под глазами, взгляд, который стал настороженным, как у зверя в ловушке. Но, может, Кирилл просто хотел поддержать — у него всегда получалось быть тактичным.

— Спасибо, — сказала я, повесив сумку. — Надеюсь, сегодня клиентов будет много.

Он кивнул, протянул мне список записей.

— Сегодня полный день, готовься к марафону.

Отлично. Это даже хорошо. Чем больше работы — тем меньше мыслей. Тем меньше шансов снова почувствовать, как тяжело дышится рядом с Волковым. Кирилл, как всегда, не упустил момента, чтобы заговорить — умел он ловить секунды, когда я между клиентами, когда руки уже убраны с инструментов, но мысли ещё не успели переключиться.

— Слушай, — сказал он, облокотившись на стойку и наклонившись ближе. — Может, выберемся куда-нибудь? — усмехнулся, — просто кофе, прогулка. Ты работаешь, учишься, вечно куда-то бежишь. Развеяться бы тебе не помешало.

Я вежливо улыбнулась, стараясь не выдать раздражения.

— Спасибо, Кирилл Анурович, но у меня, правда, нет времени.

— Всегда найдётся, если захотеть, — мягко сказал он, взглядом скользнув по моим волосам, по рукам, по лицу.

Я почувствовала, как внутри всё напряглось. Этот флирт, некогда лёгкий и почти безобидный, теперь начинал давить — будто кто-то ещё пытается вторгнуться в личное пространство, которого и так не осталось.

К счастью, дверь открылась, звякнул колокольчик — и спасение явилось в виде клиента. Молодой парень, крепкий, с чёткой идеей — хочет забить рукав, от запястья до плеча. Я надела перчатки, машинально приготовила инструменты, и привычный ритуал вернул ощущение контроля.

— Готов? — спросила я.

Он кивнул, хотя уже через десять минут понял, что не был готов. Лицо побледнело, губы сжались, мышцы напряглись.

— Потерпи немного, — спокойно сказала я, не повышая голоса. — Дыши ровно.

Он застонал сквозь зубы, но продолжал сидеть, стискивая подлокотник кресла. Что ж, всякое бывает — кто-то спокойно выдерживает боль, кто-то думает, что выдержит, а потом понимает, насколько всё серьёзно.

Когда последние линии были прорисованы и повязка наложена, я выдохнула. Часами сидеть в одной позе, концентрируясь на миллиметрах — выматывает не меньше, чем беговая дорожка.

Покинув салон, я вышла в прохладный вечер. Воздух пах дождём и бензином. Всё, что хотелось — просто добраться до общаги, снять обувь, лечь и хоть пару часов не думать ни о Волкове, ни о татуировках, ни о том, что жизнь превратилась в какую-то странную смесь из контроля и выживания.

Я вошла в здание как раз вовремя — минут через десять в дверь постучали. Курьер. Уже знакомый, вежливый, с огромной термосумкой. Еда, как и всегда, была изысканной — ароматной, красивой, слишком «богатой» для моей скромной комнаты. Я поставила контейнеры на стол, на секунду задержав взгляд на подоконнике. Белые розы стояли в вазе. Настоящей, стеклянной. Банку, похоже, кто-то выбросил. Ясно. Феликс.

Села за стол, поела молча, не чувствуя почти вкуса. Просто еда. Просто ужин. Когда всё убрала и вымыла посуду, посмотрела на аккуратно стоящие цветы и устало сказала в пустоту:

— Похоже...он не отстанет от меня.

После этого просто рухнула в кровать. Сегодня я не хочу ни о чём думать. Ни о страхе, ни о надеждах, ни о том, что завтра всё начнётся заново. Хочу просто уснуть — без снов, без тревог. Хотя бы на одну ночь.

Несколько дней пролетели почти незаметно — словно кто-то сжал время в тугую пружину. Пробежка на рассвете, пары, работа в тату-салоне, короткий сон — и снова всё по кругу. Феликс не появлялся. Не звонил, не писал, не приходил. Я его видела только на пробежке. И на том спасибо. Хотя сначала я ловила себя на том, что тревожусь — слишком уж привыкла к постоянному давлению, к ожиданию его шагов за спиной. А потом стало легче. Похоже, у него были свои дела, скорее всего — подготовка к соревнованиям. И пусть. Пусть тренируется, пусть выматывает себя в спортзале, лишь бы оставил меня в покое.

После последней пары я зашла в библиотеку, сдала книгу, поблагодарила библиотекаршу за совет и направилась в спортивный комплекс. Там, где должен был проходить турнир, всё уже гудело, светилось, дышало предстоящим событием.

Огромный зал встретил ослепительным светом прожекторов, запахом металла, пота и адреналина. В центре возвышался октагон — массивная решётчатая клетка, освещённая со всех сторон прожекторами. Под куполом арены сверкали экраны, на которых уже мелькали логотипы, имена бойцов, кадры с тренировок.

Толпы людей стекались на трибуны, словно волны — шумные, живые, нетерпеливые. Музыка пробивала грудную клетку тяжёлым басом, воздух дрожал, а я, стоя у края, чувствовала себя случайной гостьей в мире, где царили сила и боль. Жестокость. Не люблю её. Даже когда всё выглядит как спорт, как зрелище — всё равно внутри есть что-то первобытное, хищное.

Рядом остановился парень со светлыми волосами, высокий, крепкий — плечи широкие, взгляд сосредоточенный. Я видела его раньше. Ратмир. Друг Волкова. Они часто вместе тренировались в зале, всегда — с той самой мужской сосредоточенностью, в которой не было места слабости. Он что-то говорил кому-то по телефону, потом убрал смартфон и скользнул по мне внимательным взглядом, чуть приподняв бровь — видимо, узнал.

— Ты же ягодка? — спросил он без тени насмешки, просто констатируя факт.

Я вздохнула.

— Увы.

Ратмир кивнул, чуть усмехнувшись, будто понял гораздо больше, чем я сказала. А я снова перевела взгляд на клетку, где уже готовили место для следующего поединка. Свет мигал, ведущие объявляли имена, публика ревела. Я стояла среди этого хаоса и думала, что, пожалуй, всё, что связано с Феликсом, рано или поздно оказывается именно здесь — в клетке, где решает только сила. А я — не из тех, кто умеет бить. Я из тех, кто только старается выжить.

Зал внезапно стих — словно кто-то выключил звук одним движением руки. Прожектора выхватили из темноты фигуру, выходящую из-за кулис. Феликс Волков. Он шёл спокойно, будто не на бой, а на встречу с кем-то, кого уже знал. Чёрные перчатки поблёскивали под светом, мышцы перекатывались под кожей с точностью работающего механизма. На лице — ни тени эмоций. Только холодная сосредоточенность и привычная уверенность, граничащая с дерзостью. Толпа взорвалась ревом — кто-то выкрикивал его имя, кто-то свистел, кто-то снимал всё на телефон.

Из другого конца октагона появился соперник — крупный, с мощным торсом, покрытым татуировками, с бритой головой и хищным прищуром. Он, наоборот, излучал агрессию: размахивал руками, показывал публике, что сожрёт Волкова с потрохами. Феликс лишь слегка усмехнулся.

Гонг. Секунда — и бой начался. Они двигались быстро, слишком быстро, чтобы за ними можно было уследить. Удары сыпались один за другим — точные, выверенные, как будто оба знали, что времени у них немного. Феликс уклонялся, почти играючи, будто просчитывал каждое движение противника заранее. А потом — резкий поворот, прыжок… и удар ногой с разворота. Тело соперника рухнуло, как подкошенное. Глухой удар о настил. Тишина. А потом — рев. Толпа взорвалась восторгом, прожектора ослепительно мигнули, камеры вспыхнули десятками вспышек. Ринг-герл, смеясь и щебеча, подбежали к Феликсу, стараясь попасть в объективы, тянулись к нему, будто он был центром вселенной. Он позволил им ровно столько, сколько нужно, чтобы не показаться грубым, — короткая улыбка, кивок, поднятая рука победителя. Потом — награда, короткое рукопожатие с судьёй, и всё.

Феликс ушёл за кулисы, не оглядываясь. Я стояла среди кричащей толпы, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Это было слишком. Слишком громко, слишком жёстко, слишком по-мужски. Не моё. Никогда не было моим.

— Вообще-то ты должна идти к нему, — тихо сказал Ратмир, наклоняясь ко мне.

Я обернулась.

— Зачем? — устало спросила я.

Он чуть пожал плечами, глядя куда-то вперёд, поверх голов.

— Потому что после каждого боя у него… свои ритуалы. И обычно рядом кто-то нужен.

Я долго молчала. Его голос звучал без намёка на шутку. Пришлось вздохнуть и двинуться вперёд, проталкиваясь сквозь плотную толпу. Коридоры за ареной пахли потом, металлом и медикаментами. Голоса гудели вдалеке, кто-то смеялся, хлопал по спинам, но здесь уже было тише. Я толкнула дверь раздевалки.

Феликс стоял у зеркала, сняв бинты, рядом на лавке лежала его футболка. На коже — следы недавнего поединка: красные полосы от ударов, царапины, капли пота, стекавшие по позвоночнику. Он провёл рукой по волосам, затем обернулся.

Я невольно задержала взгляд. Красивый, зараза. Слишком. Идеальное телосложение.

Он посмотрел прямо в глаза, без улыбки, но в уголках губ мелькнула тень удовлетворения — победа всё ещё пульсировала в нём, как ток.

— Пришла? — просто сказал он, словно это было само собой разумеющимся.

А у меня внутри всё перевернулось.

— Подойди, — сказал он тихо, без тени вопроса.

Я замерла, но ноги сами сделали шаг вперёд. Потом ещё один. Сердце грохотало где-то в горле, воздух стал густым, как сироп. Феликс стоял совсем близко — горячий, мощный, с тем самым холодным взглядом, от которого хочется то ли бежать, то ли шагнуть навстречу. Он склонил голову чуть набок, будто изучал моё лицо.

— Неужели не хочешь поздравить меня? — в голосе прозвучала насмешка.

— Э… с победой, — пробормотала я, чувствуя, как где-то в груди застревает нервный ик.

Феликс усмехнулся — коротко, почти беззвучно. Его рука поднялась, и я не успела ни отшатнуться, ни вдохнуть — большой палец коснулся моих губ, провёл по нижней, чуть задержался, будто проверяя, настоящая ли я. Мир в тот миг сузился до этого прикосновения. А потом — всё исчезло.

Феликс резко наклонился, и его губы прижались к моим. Грубо, властно, без предупреждения. Пальцы запутались в моих волосах, а вторая рука обвила талию, легко, но неотвратимо приподнимая. Стена за спиной — холодная, он — горячий, дыхание сбилось. Всё стало сплошным электричеством, будто воздух вспыхнул искрами. Это был не поцелуй — буря, порыв ветра, от которого невозможно спрятаться. Я не знала, как дышать, как думать. Всё тело будто предало меня, отвечая на его движение, пока в голове звенела только одна мысль: это мне нравится.

Но вместе с этим пришло другое — резкое, обжигающее осознание. Это мой первый поцелуй. И — с ним. С человеком, который загнал меня в угол, в клетку, посадил на поводок.

Я застучала кулаками по его плечам — не сильно, скорее в отчаянии, пытаясь вернуть хоть немного контроля. Феликс чуть отстранился, дыхание его всё ещё обжигало кожу. Он по-прежнему держал меня, не давая отойти, и в глазах у него было что-то опасное — не злость, не страсть, а та самая смесь, от которой сердце замирает: власть и притяжение.

— Вот теперь поздравила, — хрипло произнёс он, всё ещё глядя прямо в глаза.

Я почувствовала, как внутри всё вспыхивает — не просто больно, а яростно, оглушительно. Как будто кто-то распахнул дверь, за которой я прятала всё — страх, усталость, надежды — и впустил бурю. Он украл мой первый поцелуй. Первый. То, о чём я мечтала в детстве, когда верила, что однажды полюблю по-настоящему. Что это будет нечто чистое, светлое, дрожащее, как утренний туман. А вместо этого — его губы, его сила, его холодная уверенность, что всё в этом мире принадлежит ему, включая меня.

Слёзы брызнули внезапно, горячие, злые. Я стала бить его кулаками, беспорядочно, по груди, по плечам — но это всё равно что колотить по стене. Феликс стоял, не двигаясь, с лёгким недоумением, будто не понимал, что происходит.

— Ты… ты не имел права! — выкрикнула я, захлёбываясь рыданиями. — Не смел!

Голос сорвался на хрип. Я икала, не могла отдышаться, слёзы лились ручьём. В груди всё сжималось, будто от судороги.

— Это должен был быть человек, которого я полюблю, понимаешь?! — я почти кричала, слова рвались изнутри, с болью. — Не ты!

Феликс чуть отступил — медленно, осторожно, как будто боялся спугнуть. Но не настолько, чтобы отпустить. Я рванулась вперёд и со всей силы толкнула его в грудь. Он шагнул назад, не потому что я сильная — просто позволил.

— Я ненавижу тебя! — выкрикнула я, и от собственного голоса по спине пробежали мурашки.

Я развернулась и вылетела из раздевалки. В коридоре столкнулась с кем-то — кто-то вскрикнул, схватил меня за руку, но я вырвалась, не глядя. Всё плыло перед глазами.

Бежала, не разбирая дороги. Сквозь рев толпы, через свет прожекторов, по ступеням, к выходу, к улице. Воздух резал лёгкие, дыхание сбивалось. Я не стеснялась слёз — пускай все видят, мне всё равно.

Бежала, пока город не растворился в огнях и шуме, пока сердце не превратилось в гулкий колокол.

Наплевать.

На него. На этот вечер. На всё.

Я лежала, укутавшись в одеяло, как в спасительный кокон, но даже оно не могло спрятать меня от боли. Слёзы текли бесконечно, душили, разрывали грудь, вырывались наружу рыданиями — громкими, отчаянными, как у ребёнка. Казалось, лёгкие вот-вот лопнут от усилий. Я пыталась съёжиться, свернуться, стать меньше, исчезнуть. Хотелось, чтобы весь этот день оказался просто дурным сном, чтобы можно было проснуться — и ничего не было.

Щёлкнул замок. Я вздрогнула, даже не успев вытереть слёзы. Шаги — медленные, уверенные, чёткие. Шорох пакета. Тишина — густая, тяжелая. Его присутствие я бы узнала из тысячи: воздух будто сжался, стал плотным, густым, пропитанным его энергией. Ладонь Феликса легла мне на спину — горячая, тяжёлая, властная.

— Давай поговорим, — сказал он спокойно, почти без эмоций.

Я резко вскочила, сдёрнув одеяло, отшатнулась и сбросила его руку, словно обожглась.

— Нам не о чем разговаривать! — голос дрогнул, сорвавшись на крик. — Ты слышишь только себя, только свои желания!

Слёзы мешали дышать, слова рвались сквозь всхлипы, дыхание сбивалось, но я не могла остановиться.

— Ты... ты превратил мою жизнь в ад! — выкрикнула я, задыхаясь. — Хорош мужчина, нечего сказать!

Он молча смотрел, лицо было каменным, лишь мышцы на скулах дрогнули. Потом он поднял руку. Я взвизгнула и рефлекторно прикрыла голову, съёжилась на полу, дрожа, чувствуя, как горло сжимается, а сердце бьётся где-то в ушах. Мир на миг застыл.

Шаг. Скрип джинсовой ткани о пол. Феликс опустился рядом, на одно колено. Холодно, ровно, без оттенков в голосе, он спросил:

— Ты думала, что я тебя ударю?

Я не смогла ответить. Только всхлипнула, уткнувшись в колени, и слёзы снова хлынули сами собой. Они и ответили за меня — горько, беспомощно, громко. Я молчала. Не могла — не хотела — произносить вслух то, что оживало в памяти. Внутри всплыло — горький запах чего-то терпкого, громкий голос, звон разбитого стекла, короткое слово «воспитание» и боль, резкая, унизительная. Тогда я поняла, что удары могут быть не только физическими. Иногда они проникают глубже, оставляют след в душе, а не на коже.

Феликс грязно выругался, коротко, глухо — будто сам себе. А потом вдруг аккуратно, почти бережно, обхватил меня за талию, поднял на руки. Я ойкнула от неожиданности, но вырваться не успела — в следующее мгновение он сел в кресло, усадив меня к себе на колени. Сердце бешено билось, но в его движениях не было ни грубости, ни злости. Он просто держал меня, обняв одной рукой, а другой — осторожно, почти нежно, провел по волосам. Его ладонь теплая, уверенная. В комнате стояла тишина, только мое прерывистое дыхание и глухое биение его сердца где-то совсем рядом.

— Я никогда не бил женщин, — сказал Феликс глухо, будто клятву произносил.

Я не ответила. Слёзы почти иссякли, остались только влажные следы на щеках и хриплое дыхание. Грудь жгло, будто я бежала слишком долго.

— Кто посмел тебя ударить? — спросил он после короткой паузы, и в его голосе впервые прозвучало что-то опасное, низкое, едва сдерживаемое.

Я опустила взгляд, снова промолчала. Пусть думает, что хочет. Он тяжело вздохнул, наклонил голову, прижавшись лбом к моим волосам.

— Я был неправ, — тихо сказал он. — И... готов исправить ошибку.

Эти слова будто ударили током. Я резко подняла голову, глядя прямо ему в глаза. Гнев вернулся мгновенно, горячей волной.

— Тогда верни мне мой первый поцелуй, — бросила я, почти шепотом, но с таким вызовом, будто кинула перчатку.

Феликс не смутился. Даже не усмехнулся. Просто смотрел — спокойно, пристально, так, что воздух между нами стал плотным.

— Я могу сделать так, — произнес он после короткой паузы, — чтобы ты полюбила меня.

И в этих словах не было иронии. Только странная, почти болезненная серьезность.

— Ты эгоист, — выдохнула я, голос сорвался на хрип. — Ты делаешь и говоришь только то, что хочешь сам. Тебе плевать, что я думаю, что я чувствую, ты не слышишь моего «нет».

Феликс не двинулся. Просто смотрел на меня — спокойно, почти отстранённо, как будто я читала ему лекцию по предмету, который он давно знает.

— Тебе достаточно довериться мне, — безразлично сказал он. — И я решу любые проблемы.

Я коротко, сухо рассмеялась, даже не пытаясь скрыть горечь.

— Пока что все мои проблемы создаёшь ты, — парировала я. — Все до единой.

Он не перебил. Не попытался вставить слово. Только сидел, чуть склонив голову, и слушал. И это было почему-то хуже — это спокойствие, эта сосредоточенность.

— Твоя одержимость, — продолжала я, чувствуя, как слова рвутся наружу, как горло саднит от напряжения, — она душит. Ты ломаешь меня, будто я твоя собственность. Вся твоя забота — не забота, а спектакль для самого себя. Ты... ты не знаешь меня, Феликс. — Я выдохнула, с трудом удерживая дрожь в голосе. — Не знаешь, чем я живу, что люблю, какую музыку слушаю... Тебе ведь неинтересно. Тебе плевать.

Он молчал. Только мышцы на скулах заиграли, будто под кожей прошла волна напряжения. Его губы сжались в тонкую линию, взгляд потемнел, стал хищным.

— Ты возвёл себя в абсолют, — тихо добавила я. — И не слышишь больше ничего.

Тишина упала тяжёлой стеной. Я ощутила, как воздух сгущается, становится вязким. Феликс не двигался, но его спокойствие было хуже любой вспышки гнева. Мне вдруг стало страшно. Не за тело — за разум, за то, что эта тишина способна раздавить. Я отступила на шаг и невольно икнула — тихо, жалобно, будто выдала свой страх звуком. Его взгляд — холодный, сосредоточенный — поднялся на меня, и в ту секунду я поняла: сейчас решается что-то важное.

— Кто тебя посмел ударить? — голос Волкова прозвучал низко, глухо, но в нём была сталь.

Я горько усмехнулась, вытирая ладонью пересохшие глаза.

— Отчим, — ответила я, почти бросила. — Он считал, что так воспитывает. У него ведь была «своя правда».

Слова сами по себе казались чужими, будто я говорила не о себе, а о ком-то другом. Но усмешка, что исказила губы, была слишком настоящей, злой, с привкусом боли.

— Тебе не понять, Волков, — продолжила я, уже не сдерживая сарказма. — Ты же родился в богатой, успешной семье. Всё у тебя было — дом, деньги, уверенность. А я… провинциалка. Всё детство мечтала только о том, чтобы вырваться, найти своё счастье, любовь… кого-то, кто не будет похож на него. — Я замолчала, осознав, как сжала кулаки. — Но, похоже, я снова ошиблась.

Феликс молчал. Долго. Его взгляд был тяжёлым, пристальным, будто он пытался прочесть то, что я прятала за словами. Потом тихо произнёс:

— Значит, ты хочешь найти любовь, не похожую на боль? Хорошо. Я выполню твоё желание.

Я посмотрела на него устало, без злости, без сил.

— Не надо ничего выполнять, Феликс. Просто… отстань от меня. Мне больше ничего не нужно.

Он молчал секунду. Потом шагнул ближе и, не обращая внимания на то, как я отпрянула, притянул меня к себе. Его руки легли на плечи — крепко, но без грубости.

— Это невозможно, — твёрдо сказал он.

И в этих словах было всё — решимость, безумие, привязанность и что-то, похожее на боль. Я смотрела на него, и внутри всё сжалось. Даже если это его чувство — любовь, то она больная. Не спасающая, а разрушающая. Нездоровая, хищная, в которой нет воздуха. И я вдруг поняла, что, возможно, Волков действительно не умеет иначе.

Феликс всё ещё держал меня в объятиях. Его ладонь, тяжёлая и тёплая, скользнула по моей спине, словно стирая следы напряжения, боли, страха. И почему-то — становилось легче. Дыхание постепенно выровнялось, дрожь в руках ушла. От его прикосновений исходило странное, почти физическое спокойствие, будто я стояла на краю пропасти, а он удерживал — не давая упасть.

Но именно этот контраст и вызвал тревогу. Как можно успокаиваться рядом с тем, кто пугает до дрожи? Почему мне вдруг хочется просто закрыть глаза и не думать ни о чём, лишь бы не чувствовать этой постоянной бури внутри?

Феликс молчал. Только чуть сильнее обнял, прижимая к себе, будто боялся, что я снова убегу. Он не собирался уходить — я чувствовала это каждой клеточкой. И, возможно, сейчас он действительно верил, что всё делает правильно.

А я… просто поняла, что у меня нет сил сопротивляться. Ни на крики, ни на очередные попытки вырваться. Всё выжжено изнутри. Оставалось одно — ждать.

Феликсу ещё учиться два с половиной года. Может быть, за это время его интерес ко мне угаснет, как вспышка огня на ветру. Может, он найдёт кого-то другого, кто захочет быть рядом добровольно, а не по принуждению.

А если нет… если его чувство не пройдёт, если всё останется так, как есть, — тогда я просто уеду. Окончу учёбу и исчезну. Он не остановит меня, не найдёт.

Я глубоко вдохнула, закрыв глаза. Придётся набраться терпения. А этого у меня, к счастью, всегда было в избытке.

Сегодня я бежала по привычному маршруту, но внезапно свернула к стадиону. Там почти никого не было, а специальное покрытие идеально подходило для пробежки — мягко пружинило под подошвами, глуша шаги. Воздух был прохладный, небо затянуто облаками, и это почему-то успокаивало.

Через пару минут я услышала знакомый ритм шагов позади — ровный, уверенный. Даже не нужно было оборачиваться — Волков. Он, как всегда, не сказал ни слова, просто выровнял темп и побежал рядом.

Мы бежали молча, и в этой тишине было что-то почти мирное. Только дыхание, ритм шагов, редкий шум ветра. Но сегодня моё тело словно воспротивилось. Сердце стучало слишком часто, а в груди неприятно жгло. Я сбавила темп, потом ещё, пока не перешла на шаг.

Феликс тут же развернулся и встал передо мной, преграждая путь. Его взгляд был внимательным, без раздражения, но властным, как всегда. Ладонь легла мне на лоб — прохладная, уверенная, будто проверял температуру. Второй рукой он без всяких предупреждений вытащил из моих пальцев плеер — старенький, но любимый, последний подарок от мамы.

Феликс на ходу пролистал плейлист. Я наблюдала за этим, чувствуя, как где-то глубоко в груди колется раздражение, но внезапно — мне стало смешно. Видимо, мой недавний упрёк насчёт того, что он ничего обо мне не знает, задел его сильнее, чем я ожидала.

Он вернул плеер, не говоря ни слова, и мы пошли в сторону общежития. Молчание между нами больше не казалось гнетущим — просто тихим, почти привычным.

Всё как всегда. После душа одеваюсь и спешу в универ. Коридор гудел, звуки шагов и голосов сливались в ровный шум — обычное начало пары. Я шла к аудитории, прокручивая в голове конспект, когда вдруг кто-то сильно толкнул меня в спину. Я не удержалась на ногах и влетела в приоткрытую дверь. Дверь тут же захлопнулась за моей спиной.

— О, вот и она, — голос Иры был злым, почти срывающимся.

Следом в кабинет вошли Маша и сама Ира. Они переглянулись, и по лицам стало ясно — пришли не просто поговорить.

— Давай, рассказывай, — потребовала Маша, подходя ближе. — Чем ты его так зацепила? Почему Волков на тебя запал? Что ты ему сделала?

Я устало выдохнула. Ни сил, ни желания что-то объяснять не было.

— Спросите у Волкова, — безразлично ответила я и сделала шаг к двери.

Но Маша резко вцепилась мне в волосы, дёрнула, заставив вскрикнуть от боли.

— Из-за тебя он теперь всех держит в страхе! — крикнула она. — Как с цепи сорвался, поняла? Всех строит, особенно тех, кто хоть слово про тебя скажет!

Ира ринулась на помощь подруге, схватив меня за руку. Я попыталась вырваться, оттолкнуть их, но в узком пространстве кабинета это было почти бесполезно. Рюкзак, соскользнувший с плеча, я схватила и, как щитом, махнула перед собой, отбиваясь.

Раздался звонок на лекцию — громкий, пронзительный, будто сирена. Но Ира и Маша даже не шелохнулись. Всё внутри них кипело злостью, и на секунду я подумала, что они реально меня порвут.

— Отстаньте! — выкрикнула я, толкнув Машу плечом.

В какой-то миг удалось выскользнуть — дверь с грохотом распахнулась, и я выбежала в коридор. Сердце бешено колотилось. На бегу я врезалась в кого-то — крепко, словно в стену. Подняв глаза, увидела Ратмира.

— Извини, — буркнула я, чувствуя, как горят глаза и дрожат пальцы. Не дожидаясь реакции, метнулась дальше — к аудитории.

Влетела туда почти одновременно с преподавателем. Стараясь не встречаться ни с чьими взглядами, опустилась на место. Щеку неприятно жгло — будто огнём. Я коснулась кожи — пульсировала, наверняка уже красная. Отлично. Ещё одно доказательство, что спокойная жизнь — точно не про меня.

Лекции прошли спокойно — удивительно спокойно. Никто не косился, не перешёптывался за спиной, не пытался заговорить. Я будто стала прозрачной, и это было даже к лучшему. После пар привычно направилась на работу — хотелось отвлечься, сосредоточиться на чём-то конкретном, где всё зависит только от моих рук.

Повезло — с начальником не столкнулась, он, похоже, был занят клиентом. Я быстро проскользнула в свой кабинет, захлопнула за собой дверь и только тогда взглянула в зеркало. На щеке проступал синеватый след. Прекрасно. Просто шикарно. Ещё немного — и можно будет идти сниматься в рекламе средств от синяков. Я закатила глаза и, буркнув что-то себе под нос, потянулась за тональником.

Но дверь открылась. И, конечно, кто бы сомневался. Феликс. Он вошёл без стука — как всегда. Движения уверенные, взгляд — колючий, будто сканирует пространство. Два шага, и между нами уже не осталось дистанции.

— Подними голову, — сказал он негромко.

Я хотела отступить, но его пальцы уже оказались под моим подбородком. Он чуть приподнял моё лицо, и я почувствовала, как его взгляд остановился на синяке. Губы Феликса сжались в тонкую линию, скулы напряглись.

— Это твои однокурсницы? — голос был ровным, но холодным, как сталь. — Байрова Мария и Сиряк Ирина?

Я молчала, потому что знала: любое слово — спичка в канистру бензина. Но его взгляд не отпускал, и пришлось нехотя сказать:

— Возникло недопонимание.

Отступила на шаг, освобождая пространство. Не хотелось снова играть в кошку и мышку, особенно здесь.

— Лучше приступим к работе, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Садись на кушетку. Сегодня грудь и, возможно, плечи.

Он не ответил. Просто молча стянул футболку и сел. Движения отточенные, быстрые — как у хищника, который делает вид, что спокоен, но в любой момент готов сорваться. Я разложила инструменты, проверяя машинку, но чувствовала — его взгляд буквально прожигает кожу. Острый, пристальный, как игла под током. Сосредоточиться было сложно. Воздух между нами будто звенел — натянутый, тяжелый, и мне оставалось только делать вид, что всё в порядке.

Работа спасала. Стоило включить машинку, услышать её ровное, уверенное жужжание — и все посторонние мысли отступали. Только кожа, линии, штрих за штрихом, движение руки, запах антисептика и краски. В этом ритме было что-то завораживающее, умиротворяющее. Я двигала иглу точно, сосредоточенно, будто весь мир сузился до контура татуировки, пока не услышала спокойный, почти ленивый голос Волкова:

— За что же твой отчим тебя так невзлюбил? И почему мать не защитила?

Машинка чуть дрогнула в руке. Не сильно, но я всё же ощутила, как мышцы напряглись. Придержала дыхание, сделала новый штрих и только потом ответила, не отрывая взгляда от кожи:

— Не знаю, — сказала я тихо. — Он как-то сразу был ко мне настроен агрессивно. Словно я просто... мешала.

Звук машинки заглушал мои слова, и от этого говорить было проще.

— Мама его любила. Вернее, думала, что любила. А он... сломал её. Сделал покорной, тихой. Она слушала его во всём. Потом уехала с ним куда-то в Европу, в его общину. С тех пор я её не видела.

Феликс молчал, но я чувствовала, как его взгляд потемнел, стал тяжелее, будто сам воздух между нами сгущался. Через несколько секунд он спросил, всё тем же ровным тоном, от которого по спине пробежал холодок:

— И как тебе удалось поступить сюда?

Я чуть усмехнулась, не отрываясь от работы:

— Повезло, наверное. Хотя нет, — поправилась, — я просто очень много училась. Грызла гранит науки, пока зубы не скрипели. Я выгрызла себе это право учиться здесь, — машинка щёлкнула, и я подняла взгляд на него. — В лучшем университете. Без протекций, без связей, без денег. Только упорство и книги.

Он смотрел молча. Глаза — внимательные, изучающие. Словно хотел рассмотреть, из чего я сделана. И в этом взгляде было нечто такое, от чего мне снова стало тревожно — смесь уважения, злости и чего-то... ещё, чего я не могла назвать.

Я уже видела, что работа подходит к концу — контуры выведены чётко, тени лёгли ровно, краска впиталась идеально. Осталось лишь пара штрихов, последние касания, будто финальные аккорды в длинной мелодии. Машинка тихо урчала, и под это ровное жужжание я вдруг поймала себя на мысли, что пора бы подумать о билетах. Концерт «Эскапизма» — событие, которое нельзя пропустить. Хоть раз позволить себе не просто выживать, а дышать.

— Феликс, — негромко сказала я, чтобы не спугнуть сосредоточенность момента. — Ты планируешь ещё татуировки делать?

Он чуть приподнял бровь, бросил на меня быстрый, внимательный взгляд — будто хотел понять, зачем я вообще спросила.

— Может, кто-то из твоих друзей хочет? — добавила я, стараясь говорить спокойно, без мольбы в голосе. — Я в ближайшие дни беру дополнительные заказы.

— Тебе нужны деньги, ягодка? — его голос прозвучал холодно, отстранённо, но в нём проскользнуло что-то настороженное.

Я оторвалась от машинки, потянулась за салфеткой, стерла лишние капли краски и ответила как можно равнодушнее:

— Я просто хочу заработать.

— На что копишь? — он не сводил с меня взгляда, будто пытался выудить ответ прямо из глаз.

Я опустила взгляд на кожу, где узор уже завершался, и тихо сказала:

— Это личное.

Он помолчал, и тишина вдруг стала ощутимо плотной. Машинка стихла, и я услышала его ровное дыхание — спокойное, но с какой-то скрытой внутренней вибрацией.

— Возможно, — наконец произнёс Волков, — мой друг придёт. Я поговорю с ним.

Я почувствовала лёгкое облегчение.

— Спасибо, — коротко ответила я и сделала последний штрих.

Машинка замолкла окончательно. Я протёрла кожу, аккуратно нанесла заживляющую плёнку и сказала деловым тоном:

— Через пару недель нужна будет коррекция.

Феликс молча встал, подошёл к креслу, где висела его футболка. Движения были привычно уверенными, выверенными, будто он всё в этом мире делал с намерением. Натянув футболку, он потянулся к спинке кресла — и заметил флаер. Тот самый, с названием «Эскапизм», с датой концерта и фото фронтвумен — девушки с белыми волосами и чёрной гитарой. Феликс взял флаер двумя пальцами, поднёс ближе, бегло прочитал и медленно поднял на меня взгляд.

В этих глазах промелькнула тень узнавания, а потом — что-то похожее на интерес.

— Ты хочешь на концерт? — спросил он негромко.

От его тона у меня пересохло в горле.

— Да, — честно ответила я, чувствуя, как покраснели уши. — Только… не уверена, что получится.

Феликс медленно сложил флаер пополам и сунул в карман.

— Посмотрим, — произнёс он, и в этом спокойствии было нечто опасное, как тихое обещание, которое может обернуться чем угодно.

Он подошёл ближе — так близко, что я почувствовала лёгкий запах его одеколона, свежий, с горьковатой ноткой кедра и чего-то металлического. Между нами будто сгустился воздух. Феликс смотрел на меня пристально, и я уже знала этот взгляд — изучающий, цепкий, от которого хочется отвести глаза, но почему-то не получается.

— Помню, ты говорила, что твой начальник тебя достаёт, — тихо сказал он, и в его голосе не было привычной насмешки. Скорее — хищное спокойствие.

Я резко отвела взгляд, сделала шаг в сторону, будто расстояние могло вернуть ощущение контроля.

— Забудь, — бросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Феликс протянул руку и кончиками пальцев коснулся моей щеки. Движение было почти нежным, но в нём чувствовалась сила, от которой перехватывало дыхание.

— Зря ты меня боишься, — сказал он спокойно.

Я тихо вздохнула, собравшись с мыслями, и спросила, не глядя на него:

— А ты? Ты хоть чего-нибудь боишься, Феликс?

Он чуть нахмурился, будто вопрос задел что-то личное.

— Есть вещи, — медленно произнёс он. — Но это не страх. Скорее… опасения.

— Будь ты на моём месте, — ответила я глухо, — вряд ли бы обрадовался всему этому.

Мы замолчали. Тишина повисла вязко, тягуче, и я услышала, как за окном лениво урчит двигатель проезжающей машины, как где-то за стеной включили фен. Всё вокруг будто стало слишком реальным.

Феликс долго смотрел на меня. Его взгляд стал мягче, в нём не было больше ни злости, ни давления — только странная, тихая усталость.

— У тебя потухли глаза, — сказал он наконец. — Это самое страшное, что я видел, ягодка.

Я не знала, что ответить. Горло сжалось, внутри всё спуталось. Волков медленно выдохнул, отступил на шаг назад, вернул себе обычную отрешённость и ровным тоном произнёс:

— Если ты закончила работу, я подвезу тебя до общежития.

Я чуть кивнула. Всё равно спорить бессмысленно. Он всё равно сделает по-своему.

— Хорошо, — тихо сказала я, выключая лампу и убирая машинку.

И пока я натягивала куртку, Волков стоял у двери, глядя на меня так, будто видел не просто уставшую девушку, а что-то большее — неясное даже ему самому.

Машина мягко притормозила у общежития, мотор ещё какое-то время гудел, будто не решаясь замолкнуть. За окном висел осенний вечер — прохладный, с запахом мокрого асфальта и жёлтых листьев.

— Ты всегда можешь обратиться ко мне, — спокойно сказал Волков, не глядя в мою сторону. — Я решу любую твою проблему.

Я усмехнулась — тихо, почти беззвучно.

— Не обращусь, — ответила я. — Потому что все мои проблемы из-за тебя.

Феликс повернул голову. Его взгляд скользнул по моему лицу, остановился на глазах, и вдруг стало трудно дышать — будто воздух в салоне сгустился. Он чуть нахмурился, словно что-то обдумывал, и тихо произнёс:

— Всё стало бы проще, если бы ты просто согласилась со мной.

Я смотрела на него — долго, молча. Такой он и есть: упрямый, самоуверенный, невыносимый. Человек, который слышит только себя.

— Спасибо, что подвёз, — сказала я наконец.

Пальцы дрогнули на ручке двери, и я быстро вышла из машины. Холодный воздух обдал лицо, и стало легче. Не оборачиваясь, я поспешила к входу и скрылась за тяжёлыми дверями общежития, чувствуя, как где-то за спиной медленно стихает гул его мотора.

Я зашла в комнату, скинула кроссовки и рюкзак прямо у двери, не включая свет. Хотелось тишины. Через несколько минут раздался стук в дверь — курьер. Пакет с ужином оказался спасением: хоть сегодня не придётся стоять у плиты. Когда я вернулась к столу, взгляд сам собой упал на подоконник — белые розы исчезли. Теперь там стояли красные. Густые, бархатные, с алыми лепестками, будто нарочно — демонстративно. Я уставилась на них и криво усмехнулась. Интересно, если поменять замок, это хоть что-то изменит? Или Волков и его подельники и это сочтут мелочью?

Пока ела, читала лекции и дописывала реферат. Всё как обычно, размеренно, почти спокойно. Потом — душ, сон.

А утром — тот же привычный сценарий. Пробежка. Волков, как всегда, появился вовремя, будто знал каждую мою секунду. Мы бежали молча. Душ, универ, аудитории.

В коридоре я столкнулась с Машей и Ирой. И застыла. У обеих — под глазами одинаковые тёмные фингалы. Аккуратные, словно поставленные под копирку. На секунду я не смогла ни вдохнуть, ни выдохнуть. Сердце сжалось, будто от холода. Феликс говорил, что не поднимает руку на девушек. Но… солгал? Или… поручил кому-то?

Позже, из перешёптываний, из фраз, случайно пойманных в коридоре, картинка сложилась. Говорили, что всё было проще — Волков заставил Машу ударить Иру, а Иру — Машу. «Чтобы помнили», — так передавали его слова. — «Чтобы не трогали ягодку».

С этого дня в аудитории на меня никто не смотрел. Не шептались, не переглядывались. Только эта густая, вязкая враждебность в воздухе — будто я вдруг стала чужой.

А Феликс… Он, как всегда, был хладнокровным, уверенным. И когда его взгляд скользнул в коридоре по мне, я не знала, что страшнее — быть под его защитой или без неё.

Атмосфера в аудитории становилась невыносимой. Никто меня не трогал, не говорил со мной ни слова, но это молчание было хуже любого крика. Я буквально чувствовала на себе волны ненависти, презрения, осуждения — тяжёлые, липкие, от которых хотелось провалиться сквозь пол. Даже воздух будто стал гуще, стоило мне войти в аудиторию.

На перемене, выходя в коридор, я машинально подняла глаза — и замерла. У стены, напротив аудитории, стоял Глеб, с тем же немного ироничным взглядом, каким он всегда смотрел на всех, кто пытался его удивить. Я почти растерялась.

— Привет, — сказала я, чуть натянуто, но стараясь улыбнуться.

— Привет, — ответил он, всё так же не отводя взгляда. — Какие планы на вечер?

Я пожала плечами.

— Работа. После пар сразу туда.

Он на секунду задумался, потом сказал:

— В пять у нас будет гость — профессор Лебедев. Он читает лекцию по прикладной психологии и поведению в стрессовых ситуациях. Думаю, тебе может быть интересно.

Я удивилась — и правда, такое не каждый день случается.

— Не могу упустить такую возможность, — призналась я.

— Тогда встречаемся у фонтанчика, на первом этаже, — кивнул Глеб.

— Хорошо, — ответила я и почему-то почувствовала, как на душе стало чуть легче.

Хоть кто-то говорил со мной без скрытой злости. Когда он ушёл, я достала телефон. Надо было позвонить Кириллу и предупредить, что немного задержусь. Лучше пусть узнает от меня, чем будет ждать в пустом кабинете, раздражённый. Прозвенел звонок, начиналась следующая лекция.

На следующей перемене, я вышла из аудитории, пока остальные обсуждали что-то вполголоса, и, спустившись по лестнице, достала телефон. Секунду колебалась — всё-таки с Кириллом лучше не спорить, особенно если заранее предупредить. Набрала его номер.

— Алло, Кирилл? Это я. Сегодня немного задержусь, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — У нас дополнительная лекция от приглашённого профессора.

В трубке послышался театральный вздох.

— Это плохо, очень плохо, — протянул он нарочито укоризненно. — Но, раз уж я тебя ценю, разрешаю. Взамен — кофе со мной завтра утром. Без возражений.

Я сжала телефон крепче.

— Посмотрим, — коротко ответила я, не дав обещания.

— Вот и договорились, — довольно произнёс он и отключился.

Некоторое время я стояла с телефоном в руке, слушая, как гудки обрываются. А потом вдруг, как холодной водой, меня окатила мысль: а не слушает ли кто-то ещё этот разговор? Если Волков с лёгкостью залез в мой ноутбук, перехватывая переписку, — что мешает ему сделать то же самое с телефоном?

Эта мысль вонзилась под кожу, липкая, тревожная. Я невольно огляделась — словно могла заметить невидимые глаза, наблюдающие из-за угла. В груди защемило. Мир вокруг будто сузился, стал тише. Люди проходили мимо, смеялись, листали телефоны, но мне казалось, что я стою в стеклянной клетке, где каждый мой вздох под контролем. Если он действительно слушает... если следит... то где тогда граница между заботой и тюрьмой?

Профессор Лебедев оказался именно таким, каким и должен быть настоящий преподаватель — живым, увлечённым, немного рассеянным, но с искрой в глазах. Он говорил не как с аудиторией, а как с равными, будто мы участвовали в разговоре, а не просто слушали лекцию. На доске мелькали формулы и цитаты, но всё это не казалось сухим — наоборот, за каждой идеей чувствовалась страсть к науке, к поиску смысла.

Глеб сидел рядом, иногда наклонялся ко мне, тихо комментируя услышанное или уточняя детали. Его голос был спокойным, без нажима, и я впервые за долгое время ловила себя на мысли, что рядом с кем-то могу просто… дышать. Без напряжения, без страха, без ощущения, что каждое слово — повод для анализа.

В аудитории царила почти уютная тишина, прерываемая мягким голосом профессора и редким звоном ручек. Никто не шептался, не оглядывался на меня с презрением — здесь, среди студентов старших курсов, всё было иначе. Спокойнее. Человечнее.

Я даже позволила себе чуть улыбнуться, записывая тезисы. Впервые за долгое время я чувствовала себя нормальной. Обычной студенткой, которой просто повезло попасть на вдохновляющую лекцию. И это ощущение казалось бесценным — как короткий, редкий луч солнца сквозь плотные тучи.

После лекции Глеб догнал меня у выхода из аудитории. Толпа студентов уже растекалась по коридору, кто-то обсуждал услышанное, кто-то торопился на пары, но его голос прозвучал чётко, почти рядом с ухом:

— Слушай, а давай вечером в кино? Новый фильм вышел, хвалят.

Я остановилась, повернулась к нему. В его взгляде не было ни нажима, ни фальши — просто лёгкая, доброжелательная улыбка. И, может, в другой жизни, без всего этого хаоса, я бы согласилась. Я даже почувствовала лёгкое, почти забытое тепло — желание провести вечер спокойно, смеяться, не бояться. Но тут же качнула головой:

— Не могу. Работа.

Глеб чуть приподнял бровь, в его глазах мелькнула усталая ирония:

— Из-за работы… или из-за Волкова?

Я выдохнула, не сразу отвечая. Хотелось соврать, сказать что-то вроде «нет, просто занята», но что-то удержало.

— Ты и сам знаешь ответ, — сказала я тихо. — Не заставляй меня его повторять.

Он долго смотрел на меня, будто хотел что-то сказать, но потом просто кивнул.

— Ладно. Рад, что ты хотя бы пришла на лекцию.

— Спасибо, что позвал, — я улыбнулась, натянуто, но искренне, и поспешила прочь.

Почти бегом спустилась по лестнице, выскочила на улицу. Холодный ветер ударил в лицо — и стало немного легче дышать. Я даже поймала себя на том, что бегу, чуть подпрыгивая на каждом шаге, как будто могла убежать от всех этих мыслей.

Когда я вошла в салон, Кирилл уже ждал. Он сидел в кресле, откинувшись, и при виде меня его губы растянулись в широкой, слишком самодовольной улыбке.

— Вот и ты, — протянул он, оглядывая меня так, будто я опоздала на важное свидание. — Клиентов пока нет, можем… — он нарочито сделал паузу, — уединиться.

Я остановилась на полушаге, и внутри всё сжалось.

— Что? — переспросила я, но голос прозвучал хрипло, чуждо.

Кирилл усмехнулся.

— Ну чего ты так? Кофе, разговоры, расслабление после трудного дня.

Мне стало не по себе. Слова, вроде бы обычные, звучали скользко, липко, как масло на холодном стекле. Он смотрел так, будто я — не сотрудница, не человек, а что-то, к чему можно просто протянуть руку.

Я отвернулась, открывая тумбу, проверяя иглы и краску, лишь бы не видеть этот взгляд.

— Лучше займусь инструментом, — коротко бросила я, — пока нет клиентов.

Кирилл тихо усмехнулся, но промолчал. Воздух между нами стал вязким, будто кто-то натянул невидимую нить — опасную, неприятную. Я чувствовала её каждой клеткой, но старалась не подать виду. Только бы пришёл кто-то. Любой. Клиент, курьер, даже сам Волков. Потому что сейчас, в тишине салона, с этой хищной улыбкой напротив, я понимала: оставаться одной с Кириллом — худшая идея из всех возможных.

— Мы могли бы с тобой сходить на свидание, — сказал Кирилл вдруг, почти не глядя на меня, как будто говорил о чем-то само собой разумеющемся. — Ты ведь не против, да?

Я застыла, держа в руках коробку с новыми красками. Воздух будто загустел. Его слова, произнесённые спокойным голосом, прозвучали особенно мерзко. Я почувствовала, как к щекам приливает жар.

— Кирилл, — начала я, стараясь говорить ровно, — давай расставим границы…

Но закончить не успела. Дверь распахнулась, и в салон вошёл парень. Высокий, широкоплечий, с чуть растрёпанными светлыми волосами, которые будто специально подчёркивали безупречную линию скул. На нём — чёрная футболка, облегающая мускулистый торс, простые брюки и тёмные очки, которые он снял, когда шагнул внутрь. Под ними — холодный, цепкий взгляд. На запястье поблёскивали часы, на шее — тонкая цепочка. Движения уверенные, плавные, как у человека, привыкшего держать внимание на себе и при этом не нуждающегося в чужом одобрении.

Я его уже видела — пару раз мелькал рядом с Феликсом, но имени тогда не узнала. Теперь он сам назвался:

— Я по записи. Алекс Антонов. К мастеру Терентьевой.

Кирилл сразу сменил выражение лица — хищная ухмылка растянулась шире, словно ничего неловкого только что не произошло.

— Конечно, конечно, — протянул он, — проходи, Алекс. Терентьева как раз свободна.

Алекс бросил на него короткий взгляд — холодный, как лезвие. Не сказал ни слова, но этого взгляда хватило, чтобы в салоне стало ощутимо прохладнее. Кирилл на мгновение опустил глаза, будто наткнулся на что-то, что не хотел видеть.

— Проходите, — тихо сказала я, указывая на дверь в свой кабинет.

Мы вошли, я закрыла за ним дверь, чувствуя, как с каждым шагом дыхание становится ровнее. Алекс осмотрел помещение — аккуратное, чистое, всё на своих местах. Потом посмотрел на меня.

— Мне нужно сделать коррекцию татуировки на спине, — сказал спокойно. Голос низкий, уверенный, с лёгкой хрипотцой.

— Хорошо, — кивнула я. — Ложитесь. Сейчас всё подготовлю.

Я обтянула кушетку свежей плёнкой, проверила перчатки, машинку, стерильные салфетки. Алекс снял футболку, одним плавным движением, и положил её на стул. Свет упал на его спину — чёткие линии мышц, загорелая кожа и чёрно-серый рисунок, уходящий от лопаток к пояснице. Я машинально задержала дыхание. Рисунок был сложный, почти архитектурный — будто карта или фрагмент чего-то большего.

Алекс лёг, положив руки вдоль тела. Его спина напряглась, потом расслабилась.

— Готово, — тихо сказал он.

Я кивнула, надела перчатки и включила машинку. Металлический звук наполнил комнату, острым эхом отразился от стен. И пока игла касалась его кожи, я старалась не думать о Кирилле за дверью — только о ровных линиях, чётком узоре и спокойном дыхании Алекса, которое, как ни странно, начало постепенно успокаивать и меня.

Работа шла ровно, почти идеально. Алекс не дергался, не задавал вопросов, не просил ускориться — просто лежал, будто у него кожа не чувствовала боли. Иногда я бросала короткий взгляд на его лицо — спокойное, сосредоточенное, с непроницаемым выражением. Он следил за каждым моими движениями в отражении зеркала, будто проверяя, насколько я точна.

Машинка мягко гудела, под иглой проступали свежие линии, выравнивая старый рисунок, и я, как всегда, погрузилась в привычный ритм работы: штрих, вдох, движение, выдох.

— Готово, — наконец сказала я и выключила машинку.

Алекс сел, не спеша, посмотрел в зеркало, что стояло сбоку. Несколько секунд — тишина. Потом короткий кивок.

— Отлично.

Я сняла перчатки, собрала инструменты, а он в это время достал из кармана плотный конверт.

— Вот, — сказал спокойно. — Я не оставляю чаевые через начальника.

Я моргнула, взяла конверт. Он был ощутимо тяжелее обычного. Когда я приоткрыла край, бумажные купюры — ровные, новые — словно вспыхнули бледно-зелёным под лампой.

— Здесь слишком много, — тихо сказала я. — Намного больше, чем нужно.

Алекс посмотрел на меня пристально. Его взгляд прошёлся по мне сверху вниз — не вульгарно, а скорее оценивающе, будто он пытался понять, из какого я теста, насколько устойчива к чужому давлению. Мгновение — и он отвернулся, накинул футболку, забрал конверт из моих рук, вытащил несколько купюр и положил конверт обратно на стол.

— Этого достаточно, — коротко бросил он и вышел.

Я стояла в тишине, чувствуя лёгкий запах дезинфекции и тепла от включённой лампы. Потом — глухой звук из коридора. Как будто что-то или кто-то ударился о стену. Сердце сжалось. Я поспешила к двери. В коридоре, прямо у стойки, Кирилл сползал спиной вниз по стене, бледный, с перекошенным лицом. На губе кровь, глаза злые, мутные. Алекс уже уходил — спокойно, будто ничего не случилось.

— Кирилл? — я сделала шаг к нему.

Он поднял на меня глаза, полные раздражения и унижения.

— Ты могла бы и не ябедничать, — прошипел он. — Сама хвостом крутишь, соблазняешь, а потом своих любовников натравливаешь на меня!

Я застыла, не сразу поверив, что услышала это вслух. Слова будто обожгли.

— Что? — только и смогла выдохнуть я. — Ты… ты серьёзно сейчас?..

Гнев, стыд, отвращение — всё смешалось внутри. Я чувствовала, как дыхание сбивается, а ладони дрожат. А Кирилл, вытирая кровь с губы, зло усмехнулся:

— Смотри, не перегибай, Терентьева. Такие, как ты, долго не держатся на работе. Придётся стать сговорчивее.

И я вдруг поняла, что впервые за долгое время не боюсь. Ни его, ни слухов, ни даже Феликса с его холодной властью — только мерзкого чувства, которое этот человек пытался во мне посеять.

Сайт упорно не грузился. Белый экран, крутящийся кружок загрузки и через несколько секунд — сухая надпись: «Ошибка подключения. Попробуйте позже.»

Я раздражённо выдохнула и прикусила губу, ощущая металлический привкус крови. Почему именно сейчас, когда всё решалось в считанные минуты? «Эскапизм» — не просто концерт, это событие, на которое я мечтала попасть уже год. И вот когда шанс оказался почти в руках — интернет решил, что у него выходной.

Я обновила страницу ещё раз, потом ещё. Ноль реакции.

— Да чтоб тебя, — прошептала я, откидываясь на спинку кресла.

Экран погас, как будто насмехаясь. Оставалось только одно — старый добрый способ: купить билет лично.

Как только рабочий день закончился, я почти вылетела из кабинета. Накинула куртку на ходу, запихнула телефон в карман и выбежала на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, но это только подстегнуло — я бежала. Серьёзно, бежала, не оглядываясь, не останавливаясь. Зря что ли каждое утро наматываю километры с Волковым?

Асфальт ритмично бил по подошвам, дыхание сбивалось, но я улыбалась — впервые за долгое время по-настоящему. Всё казалось простым: есть цель, есть дорога, есть ветер… И всё это грело душу.

Кассы были далеко, но я не сворачивала, не замедлялась. Где-то внутри уже звучала музыка — тяжёлая, рваная, с теми самыми гитарными рифами «Морока». Ещё чуть-чуть. Ещё немного — и я там.

Я почти влетела в здание, едва не поскользнувшись на плитке у входа. Сердце колотилось, дыхание рвалось наружу, в груди всё дрожало от нетерпения. Подбежав к стойке, я, хрипя, выдавила:

— Один билет на «Эскапизм», пожалуйста.

Немолодая кассирша подняла на меня глаза поверх очков — спокойные, уставшие, чужие. Несколько секунд постучала по клавиатуре, всмотрелась в экран, потом покачала головой.

— Девушка, всё. Раскупили. Никаких мест нет. Ни дорогих, ни дешёвых.

Слова прозвучали тихо, но будто обрушили ледяное ведро на голову.

— Как… как нет?.. — прошептала я, чувствуя, как с каждой секундой уходит дыхание, а вместе с ним и то маленькое ликование, что гнало меня сквозь вечерний холод.

Кассирша пожала плечами, возвращаясь к экрану, как будто ничего особенного не произошло. А я стояла, глядя в никуда, с пересохшим ртом и стучащим в висках сердцем. «Эскапизм… Морок… ждите меня?» — эхом отозвалось в голове. Похоже, не в этот раз. Может стоило попытать удачу и найти перекупщиков, но боюсь представить наценку.

Я не пошла в общежитие сразу. Не хотелось — там всё казалось каким-то чужим, душным, пропитанным усталостью и взглядами, от которых хотелось закрыться. Поэтому, когда троллейбус на повороте показал огни, я свернула в противоположную сторону — к набережной. Холодный воздух пах рекой и осенью, чуть влажный, терпкий, он будто промывал мысли. Фонари отражались в воде дрожащими золотыми дорожками, а город вокруг будто замедлил шаг. Я вставила наушники, и в уши сразу ворвался голос — её голос. Морок.

Голос хрипловатый, немного дикий, с той особой нотой силы, которая звучала даже в тихих строках. «Не прячь глаза, не бойся быть, ведь мир не прощает слабых…» — пела она, и мне показалось, что эти слова адресованы именно мне.

Интересный псевдоним — Морок. На самом деле её зовут Ария Кинзбургская. Двадцать восемь лет. Яркая, неординарная, красивая и дерзкая. Её знали не только как певицу, но и как ту, кто разоблачала мошенников в шоу-бизнесе, кто не боялся говорить правду. И при этом — с репутацией почти безупречной, разве что дымила как паровоз и порой ругалась в интервью, что конечно осуждала, ведь это плохо, вредит здоровью и физическому, и ментальному. Но мне это в ней и нравилось — она была настоящей. Без глянца, без лжи, без позолоты. Она признавала свои проблемы, свои слабые стороны и старалась, работала над ними, исправляла.

Её проект «Морок» был легендарным — честным, болезненным, живым. Но потом — удар. Её парень, гитарист группы, отобрал права на песни, словно вырвал кусок души. Казалось бы, всё кончено. Но она не сломалась. Поклонники поддержали её, помогли подняться, и она вернулась — уже в составе «Эскапизма». Вернулась громко, мощно, словно из пепла восставшая птица. Их первый же альбом прогремел на весь мир.

Я шла по набережной и ловила себя на том, что улыбаюсь, несмотря на усталость. Она всегда поражала меня своим упорством — как умела идти вперёд, даже когда рушилось всё. Как будто ей всё равно, сколько боли — важно, чтобы звучала музыка.

Морок была для меня больше, чем кумир. Она была доказательством, что можно выжить. Что можно не дать миру сломать себя. И, наверное, где-то глубоко внутри я мечтала — когда-нибудь стать такой же. Сильной. Смелой. И свободной.

Через некоторое время я наконец дошла до общежития. На ходу выдернула наушники — голос Морока оборвался на полуслове, оставив после себя странное эхо, будто пустоту, которую заполнила усталость.

У подъезда стоял курьер, переминаясь с ноги на ногу и укутанный в капюшон от холодного ветра. Я торопливо подошла, извиняясь:

— Простите, я немного задержалась, — проговорила тихо, чувствуя, как щеки покраснели от неловкости.

Парень лишь махнул рукой, мол, ничего страшного, протянул пакет и исчез в темноте. Я поднялась по лестнице, с трудом вытащила ключи — пальцы мерзли и не слушались, — и вошла в комнату.

С порога меня встретила тишина и… странное ощущение, будто что-то не так. Я нахмурилась, присмотрелась — и только потом заметила. Кресло. Мое старое, обитое тканью с выцветшими ромбиками, — исчезло. На его месте стояло другое: новое, современное, широкое, с мягкими подлокотниками и темной кожаной обивкой, на которой поблескивал свет лампы. Оно выглядело… чересчур дорогим для комнаты в общаге.

Я медленно подошла, провела ладонью по спинке. Материал был гладким, прохладным — новый, не дешевый заменитель. Сердце неприятно кольнуло. Очередной «подарок»? От кого — догадаться было нетрудно.

На столе всё было аккуратно, даже слишком: книги разложены, конспекты стопочкой, ручка лежала ровно по центру тетради, как будто кто-то специально старался. Меня передёрнуло.

Я сняла куртку, не включая свет — и тут же почувствовала, как наваливается усталость. Есть расхотелось. Внутри все будто опустело. Я рухнула на кровать прямо в одежде, лицом в подушку, и только успела подумать, что запах в комнате изменился — лёгкий, еле уловимый аромат чего-то свежего, пряного. Наверное, от кресла. Или от чьих-то рук.

Мысли расползлись, глаза закрылись сами собой. Мир исчез почти мгновенно, будто кто-то выключил звук и свет. Я уснула тяжело, без сновидений, проваливаясь в густую, вязкую тьму, где не было ни Феликса, ни страха, ни тревоги.

Только долгожданная пустота.

Я сидела на очередной лекции, глядя в одну точку и машинально делая пометки в тетради. Чернила расплывались — руки дрожали. Учиться становилось невыносимо. С каждым днем всё тяжелее было заходить в аудиторию, смотреть на чужие лица, делать вид, будто ничего не происходит.

В коридорах передо мной теперь расступались, будто я несла заразу. На меня смотрели с презрением, сдержанным интересом, кто-то даже с насмешкой. И при этом — полная тишина. Никто не говорил прямо, не бросал оскорблений. Просто... игнор. Холодный, колючий, от которого хотелось закрыться, сжаться, исчезнуть.

Одногруппники перестали здороваться. На семинарах садились дальше, даже если рядом оставалось свободное место. Порой мне казалось, что я слышу, как в тишине аудитории звенит напряжение — тонкая струна, готовая лопнуть от одного взгляда.

Морально было тяжело. С каждым днем — все тяжелее. Лектор что-то говорил, мел стучал по доске, но слова проходили мимо, не оставляя следа. Я не понимала, что записываю, просто заполняла строчки, чтобы не думать.

На перемене я уже собиралась выйти — хотелось хоть на пару минут спрятаться в туалете и просто выдохнуть, — когда ко мне подошла Ира.

Она выглядела непривычно бледной, растерянной. Губы подрагивали, пальцы теребили край рукава.

— Слушай... — начала она и откашлялась, будто собираясь с духом. — Ты знаешь, что за восьмым корпусом третьекурсники забились на стрелку?

Я подняла на нее взгляд.

— Нет, — ответила тихо, — не знаю. А зачем ты мне это говоришь?

Ира нервно огляделась — аудитория почти опустела, в коридоре шумели студенты, но она все равно понизила голос до шепота.

— Глеб... — она сглотнула. — Глеб забил стрелку Феликсу.

В груди будто что-то провалилось. Я моргнула, пытаясь осознать смысл сказанного.

— Что? — выдохнула едва слышно.

— Весь универ знает, — поспешно добавила Ира. — Говорят, что из-за тебя.

Воздух вышел из легких рывком. Я уставилась на нее, не веря. Из-за меня.

— Когда? — хрипло спросила я, чувствуя, как голос предательски срывается.

— После пятой пары, — едва слышно произнесла Ира и, еще раз бросив тревожный взгляд через плечо, почти бегом выскользнула в коридор.

Я осталась сидеть за партой, глядя в пустоту. Голоса вокруг стали гулкими, будто я слушала их из-под воды. Глеб. Феликс. Стрелка. Из-за меня. В животе неприятно сжалось, а сердце забилось чаще, болезненно. Что бы ни произошло — ничего хорошего из этого не выйдет.

Пара тянулась бесконечно. Каждая минута превращалась в пытку — я сидела на стуле, будто на иголках, не в силах сосредоточиться ни на словах преподавателя, ни на записях в тетради. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, а мысли метались, как мотыльки в банке: Глеб… Феликс… стрелка… из-за меня…

Я ловила себя на том, что постоянно смотрю на часы, считая минуты до конца пары. Когда наконец прозвенел звонок, я вылетела из аудитории, едва не сбив девушку у двери. Поток студентов гудел, бурлил — все спешили в одном направлении. Любопытство, предвкушение, азарт — это ощущалось в воздухе почти физически.

Я шла вместе с ними, не разбирая лиц, не слыша разговоров. Лишь одно желание било в висках: увидеть, понять, остановить. Но дойти до восьмого корпуса не удалось. Еще на подходе поток людей внезапно застопорился — дальше не пускали. Ребята из секции единоборств стояли плотным кольцом, будто выставив живое оцепление. Они внимательно следили, чтобы никто не вмешивался, и отсеивали толпу, не давая любопытным подойти ближе.

— Назад! Всем назад! — прозвучал чей-то резкий голос. — Не мешайте!

Студенты шептались, кто-то пытался заглянуть между плечами, кто-то снимал на телефон. Я, не замечая ничего вокруг, пыталась протиснуться вперед. В груди стучала паника.

Вдруг в толпе мелькнуло знакомое лицо — Ратмир. Он стоял чуть в стороне, рядом с ним — Алекс, спокойный, как тогда в тату-салоне. Они о чём-то разговаривали, и, что было страннее всего, оба улыбались, словно смотрели не на потенциальную драку, а на зрелище из категории «ну да, бывает». Я подошла ближе. Ратмир заметил меня первым. Его улыбка стала шире, почти лукавой.

— А вот и наша ягодка, — протянул он, скрестив руки на груди. — Тебе сюда нельзя, милая. Иди домой.

— Мне нужно пройти, — я нахмурилась, глядя прямо ему в глаза.

Ратмир приподнял брови, затем повернулся к Алексу, будто передавая ему слово. Тот слегка пожал плечами, медленно окинул меня взглядом — спокойным, но внимательным, как будто прикидывал что-то про себя.

— Не вижу проблем, — лениво сказал он.

Ратмир фыркнул, но все же шагнул в сторону, освобождая проход.

— Твоя ответственность, ягодка, — бросил он вполголоса.

Я кивнула и, не теряя ни секунды, рванула вперед. Пробежала вдоль стены корпуса, свернула за угол — и застыла, как вкопанная. Сцена перед глазами будто выплыла из сна — резкая, до боли реальная. Воздух густой, натянутый, как перед грозой. И то, что я увидела дальше, заставило меня забыть, как дышать.

Феликс держал Глеба за грудки, прижимая к стене с такой силой, что тот едва касался ногами земли. Каменная кладка за спиной Глеба скрипела от напряжения, и казалось, еще немного — и треснет. Волков говорил тихо, почти беззвучно, но в его голосе чувствовалось что-то ледяное, опасное, от чего по спине пробежали мурашки.

Они оба повернули головы в мою сторону почти одновременно. Их взгляды — такие разные — столкнулись на мне. У Феликса глаза потемнели, полные сдержанной ярости и чего-то глубоко личного. У Глеба — упрямство, обида, но и боль.

Феликс чуть ослабил хватку, но не отпустил. Его пальцы все еще вжимали ткань рубашки Глеба, а челюсть ходила, как будто он сдерживал желание ударить.

Я шагнула вперед, чувствуя, как дрожат колени. Воздух будто стал тяжелым, влажным — дышать было трудно. Слезы уже стояли в глазах, и я тихо, почти шепотом, спросила:

— Зачем… зачем эти разборки?

Феликс медленно повернул ко мне голову. Его взгляд стал еще холоднее, в нем не осталось ни тени прежнего тепла.

— Потому что я не позволю никому вмешиваться в наши отношения, — произнёс он глухо, почти без интонации, но в каждой букве чувствовалась угроза.

Глеб дернулся, пытаясь вырваться, и прохрипел:

— Ты… слишком много на себя берёшь… Она сама может выбрать, с кем встречаться!

Секунда — и пальцы Волкова снова вцепились сильнее. Глеб задыхался, хватая ртом воздух. Я не выдержала. Слёзы прорвались, как вода через трещину в плотине. Я шагнула ближе, голос сорвался:

— Хватит! Остановись… — прошептала я, чувствуя, как горячие дорожки катятся по щекам. — Ты разве не видишь, как превращаешь мою жизнь в ад?

Феликс замер. Только его дыхание стало тяжелее, будто каждое слово обжигало. Несколько мгновений — и будто весь мир вокруг нас исчез, остались только мы трое: он, сжимавший чужую жизнь в ладони; Глеб, хрипящий и упрямо не отводящий взгляда; и я — маленькая, разбитая, стоящая между ними, не в силах понять, кого из них больше боюсь.

— Между мной и Глебом ничего не было, — выдохнула я, чувствуя, как голос дрожит, но слова всё равно летят, острые, как бритва. — Тогда зачем всё это? Зачем эта расправа, если ты и так сильнее, если ты всегда сильнее?

Волков не ответил. Лишь его пальцы ещё на миг напряглись, будто он удерживал в себе что-то, что вот-вот вырвется наружу.

— Это унизительно, — прошептала я, пытаясь хоть немного успокоиться, заставить дыхание не сбиваться. — Меня и так уже весь универ ненавидит. Мне здесь учиться, жить, ходить по этим коридорам, а ты... ты только усугубляешь всё. Как мне дальше быть, Феликс?

Глеб дернулся, будто хотел что-то сказать, но Волков резко встряхнул его, заставив замолчать. В глазах Глеба мелькнула боль и злость, но он сжал губы и отвёл взгляд.

— Пожалуйста, — сказала я тихо, чувствуя, как надламываюсь прямо на глазах. — Остановись. Я сломлена, я унижена. Не надо больше ничего, прошу тебя...

Слова повисли в воздухе. Тишина стала звенящей, почти оглушающей. Волков стоял неподвижно, лишь губы его едва заметно сжались. Потом — медленно, будто преодолевая себя, — он отпустил Глеба. Тот пошатнулся, опираясь на стену, тяжело дыша.

Феликс шагнул ко мне. Его тень накрыла, холодная, плотная. Он смотрел сверху вниз — взглядом, от которого хотелось отступить, спрятаться, исчезнуть.

— Вечером поговорим, — глухо произнёс он, и в этих словах было не обещание, а приговор.

Я судорожно вдохнула, нервно икнув, чувствуя, как пересохло в горле.

— Флирта никакого не было, — сказала я, не глядя в его глаза. — Мы с Глебом просто... общались. Выпили кофе. Ничего больше между нами не было. Не надо никого бить, не надо никого запугивать.

Феликс молчал. Несколько долгих секунд — и только потом, чуть склонив голову, произнёс ровно, без эмоций:

— Иди домой.

В его голосе не было ни злости, ни тепла — только усталость и что-то ледяное, что отозвалось болью где-то под рёбрами. Я сжала пальцы в кулаки, обошла их, чувствуя на себе десятки взглядов из-за угла — любопытных, шепчущихся, осуждающих. И, стараясь не расплакаться снова, пошла прочь, шаг за шагом, будто пробираясь сквозь вязкий воздух.

Я медленно развернулась, чувствуя, как шаги отдаются в висках гулом. Воздух казался вязким, тяжёлым, будто сама атмосфера вокруг пропиталась напряжением.

У края оцепления стояли Алекс и Ратмир. Первый — каменное лицо, хищно прищуренные глаза, в которых отражалось холодное безразличие. Второй — с ленивой усмешкой, руки в карманах, словно это был не финал разборок, а просто зрелище, за которым приятно наблюдать.

— Ну что, ягодка, — протянул Ратмир, приподняв бровь, — Глеб ещё живой или уже по стенке размазан?

Я устало выдохнула, не находя в себе сил даже для сарказма:

— Они разговаривают.

— Разговаривают, — повторил он с усмешкой. — Это так теперь называется?

Я ничего не ответила. Просто прошла мимо. Толпа студентов расступалась, открывая мне узкий коридор. На меня смотрели как на нечто странное, будто я — не человек, а причина всех бед. В спину летели шёпоты, еле сдержанные смешки, кто-то шипел:

— Из-за неё всё началось…

— Ещё и делает вид, будто ни при чём…

— Бойкотом ей не отделаться…

Каждое слово било точно в цель, но я не оглядывалась. Просто шла, стараясь не показывать, как дрожат руки.

Дойдя до основного корпуса, остановилась у входа. Несколько секунд стояла, глядя на стеклянные двери, за которыми сновали люди, и вдруг поняла — если сейчас не решусь, потом уже не смогу.

Собравшись, я вошла и направилась в деканат. В коридоре пахло бумагой и кофе. За дверью, как обычно, тихо гудел кондиционер. Когда я вошла, ректор — высокий мужчина с проседью на висках и усталым лицом — поднял глаза от бумаг.

— Опять по поводу перевода? — спросил он, едва заметно вздыхая.

— Не совсем, — ответила я, стараясь говорить ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле.

Он отложил ручку, откинулся на спинку кресла. Несколько секунд просто смотрел, изучающе, будто пытался прочитать по моему лицу то, что я не могла сказать словами. В его взгляде мелькнула жалость — тихая, человеческая, почти отцовская.

И от этого стало ещё больнее.

— Я хотела бы подать заявление на перевод на дистанционное обучение, — сказала я, опуская взгляд на край стола. Голос звучал тише, чем я ожидала, и дрожал — не от страха, а от усталости. — В универ ходить стало… морально тяжело. Думаю, вы в курсе моей ситуации.

Декан не сразу ответил. Он смотрел на меня поверх очков, пальцы неторопливо постукивали по столешнице. В кабинете стояла тишина, нарушаемая только слабым гулом вентиляции.

— Да, я в курсе, — наконец произнёс он, с какой-то печальной осторожностью. — Вы много пережили за последнее время.

Он открыл ящик стола, достал тонкую папку и, немного подумав, положил передо мной лист заявления.

— Заполните здесь, — сказал тихо. — Я подпишу и передам на утверждение. Проблем с переводом не будет. Учитесь спокойно.

Я кивнула, выдавила:

— Спасибо.

Через пару минут, держа в руках копию с подписью, я вышла в коридор. Всё будто потеряло краски. Даже лампы под потолком светили каким-то мертвенным, серым светом.

Я дошла до общежития, не помня дороги. Сняла куртку, бросила сумку на пол и просто рухнула на кровать, глядя в потолок. Белая штукатурка казалась бесконечной. Мысли текли вразнобой, как мутная вода после дождя. Я чувствовала себя униженной — до самой глубины. Не просто оскорблённой, не обиженной — именно растоптанной.

И вдруг в голову закралась мысль: а чувствовала ли мама то же самое, когда впервые позволила Ивану остаться? Когда он стал для неё всем, а для меня — тенью над жизнью? Или она не понимала, что в тот момент ломалась? Что теряла себя? Меня передёрнуло. Я почти физически ощущала эту липкую слабость, будто с каждой попыткой вдоха теряла силы.

И вдруг — стук. Резкий, уверенный. Я сразу поняла, кто это. Волков всегда стучал именно так: будто не спрашивал разрешения, а лишь предупреждал о своём прибытии. Я несколько секунд не двигалась. Потом, с каким-то странным равнодушием, поднялась на ноги, подошла к двери и повернула замок.

Феликс вошёл, как к себе домой — спокойно, без колебаний. В его взгляде было что-то сосредоточенное, тревожно-знакомое. А я просто стояла и смотрела на него. Без злости, без страха — просто опустошённая. Всё самое худшее уже случилось. Разве может быть хуже?

Волков прошёл в комнату, осмотрелся и, не говоря ни слова, опустился в кресло у окна — так, словно это место изначально принадлежало ему. Его движения были ленивыми, уверенными, опасно спокойными. Он сцепил пальцы на колене, потом, не меняя выражения лица, медленно поднял руку и, согнув два пальца, поманил меня к себе.

Я смотрела на него несколько секунд, будто ожидая, что он передумает, что скажет хоть что-то объясняющее. Но он лишь слегка приподнял бровь, и это короткое движение оказалось сильнее любого приказа. Я подошла.

Когда между нами остались считанные сантиметры, он внезапно подался вперёд, его руки обвили мою талию, перехватили легко, как будто я была невесомой, и одним движением усадил меня к себе на колени. Тело само напряглось, но его ладони легли на мои бедра — спокойно, уверенно, сдержанно.

От него пахло чем-то свежим, пронзительно-чистым — мятой и озоном, как после грозы.

— Глеб хотел этих разборок, — спокойно произнёс Волков, будто продолжал прерванный разговор. Голос его был ровный, без привычной железной жесткости. — Он сам полез. А я… не смог отказать себе в удовольствии поставить его на место.

Он сделал короткую паузу, потом добавил:

— Недавно выяснил, что этот умник пытался подключиться к твоему ноутбуку. Хотел следить за тобой.

Я приподняла голову и тихо, почти шепотом сказала:

— Это лицемерно.

Он чуть повернул голову, и наши взгляды встретились.

— Что? — спросил он мягко, но в этом тоне прятался лёд.

— Лицемерно, — повторила я, чуть громче. — Ты сам следишь за мной, Феликс.

И вдруг уголки его губ дрогнули. Не саркастично — скорее тепло, как будто я сказала что-то невинно-забавное.

— Конечно, — ответил он, медленно, будто пробуя каждое слово. — Потому что должен знать, как у моей ягодки дела.

Он произнёс это почти шепотом, с какой-то хищной нежностью, и мне вдруг стало не по себе от того, насколько спокойно и естественно он это сказал. Как будто это не одержимость. Как будто это — норма.

Феликс чуть выдохнул — тихо, с каким-то странным, хрипловатым звуком, и прикрыл глаза. Его рука всё ещё покоилась у меня на талии, но теперь он притянул ближе, так, что наши тела соприкоснулись. Тепло от него накатывало волнами, и прежде чем я успела понять, что происходит, его дыхание скользнуло по моей шее.

Он прижался носом к коже — осторожно, почти благоговейно, будто вдыхал не аромат, а само моё присутствие. Мир будто на секунду растворился. Жар стремительно поднялся к лицу, сердце ударило где-то под рёбрами — быстро, сбивчиво, как у птицы, попавшей в ловушку. Мне хотелось отстраниться, но тело не слушалось. Оно будто предало меня, сдаваясь без боя.

— Ты… — его голос был хриплым, сдержанным, — невероятно пахнешь.

Эти слова будто пробили защиту, заставив меня резко сглотнуть. Воздух стал вязким, слишком плотным, и я, стараясь хоть как-то отвлечься от этого странного жара, выдавила:

— Разве… не слишком надуманный повод был выбран для этой… стрелки?

Он не сразу ответил. Его ладонь чуть сильнее сжала мою талию, потом, словно нехотя, Волков заговорил, не открывая глаз:

— Я не собирался его бить, — тихо сказал он, — ты права. Мы в разных категориях. Но… — он наконец посмотрел на меня, — я не позволю ему вмешиваться в твою жизнь.

Я непонимающе качнула головой. В горле пересохло.

— Зачем? — спросила я, и голос предательски дрогнул. — Почему тебе вообще не всё равно?

Феликс не ответил сразу. Его пальцы прошлись по моей спине — медленно, вдоль позвоночника, и он чуть наклонился вперёд, заставляя меня прижаться к нему, буквально упасть грудью на его плечо.

— Потому что, — тихо, почти у самого уха произнёс он, — Глеб хоть и гений, но у него грязные руки. Его ловили на сливах откровенных материалов.

Он выдохнул, чуть крепче обнимая, словно оберегая от чего-то невидимого.

— Я не мог позволить, чтобы хоть одно твоё фото… хоть одно видео… — его голос стал глуше, опаснее, — оказалось в таких руках.

Меня будто обдало холодом, несмотря на то, что его тело источало жар. Внутри всё смешалось — страх, растерянность, злость и какое-то глупое, неуместное ощущение безопасности. Как будто этот человек, которого я должна бояться, — единственный, кто действительно следит за тем, чтобы со мной ничего не случилось.

— Как мне понять, что это правда? — слова сорвались тихо, едва слышно. Мне хотелось верить, но ещё сильнее — не верить вовсе.

Феликс чуть приподнял голову, посмотрел прямо, спокойно, без тени раздражения.

— Очень просто, — ответил он. — Спроси у него самого. Или поищи в сети. История была громкая, следы не затереть.

Я прикусила губу, чувствуя, как колебания внутри превращаются в глухую боль. Он говорил уверенно, почти слишком. Но именно в этой уверенности было что-то, что заставляло сомневаться не в нём, а в себе.

— Я никогда не лгал тебе, — добавил он после короткой паузы. — И никогда не стремился причинить боль.

Он чуть наклонил голову набок, его взгляд стал мягче, но в голосе всё равно звучала сталь.

— Не понимаю, почему ты чувствуешь себя сломленной. Почему — униженной.

Я только покачала головой. Объяснять было бесполезно — он просто не способен увидеть всё это изнутри. То, как слова режут. Как взгляды жгут. Как каждая мелочь превращается в укол, пока внутри не остаётся ничего, кроме усталости.

И вдруг я почувствовала — его руки снова крепче сомкнулись вокруг меня. Он прижимал к груди, туда, где под тканью рубашки угадывался рельеф и набитый рисунок — тот самый, который я сама набивала ему. Я невольно попыталась чуть отстраниться, но он не отпустил полностью, только ослабил хватку ровно настолько, чтобы позволить движение.

Отогнув край его рубашки, я скользнула взглядом по коже. Татуировка — чёрные линии, уходящие под ворот, аккуратная, будто вырезанная, — заживала идеально. Ни воспаления, ни следа раздражения.

И вдруг — хриплый, низкий, почти неуловимый шёпот у самого уха:

— Осмотри её.

Воздух будто стал гуще. Я нервно сглотнула, чувствуя, как пальцы дрожат. Но всё же, почти машинально, потянулась к пуговицам. Одна. Вторая. Третья. Ткань чуть разошлась, открывая больше рисунка — тонкие линии, переплетения, символы, будто древние знаки. Всё сделано безупречно, с какой-то почти болезненной тщательностью.

Я провела пальцем вдоль края — кожа под ним была тёплой, живой. Татуировка действительно заживала идеально. И почему-то именно это — не сила его рук, не хрип в голосе — вдруг пробрало до дрожи. Я рассматривала татуировку внимательно, почти профессионально, стараясь отрешиться от всего, что происходило между нами. Да, я постаралась. Линии легли ровно, глубина цвета идеальная, контуры чистые. Пара крошечных мест требовала коррекции — но это пустяк, работа почти безупречна. Впервые за день я почувствовала лёгкое, почти забытое чувство — удовлетворение от проделанного труда.

Провела пальцами по контуру, по тонкой линии, уходящей под ворот рубашки. Кожа под подушечками пальцев была горячей — и вдруг Феликс хрипло выдохнул, почти стон сорвался с его губ. Он запрокинул голову, будто сдерживая себя, а его ладонь, скользнув по моей спине, поднялась выше — на затылок, мягко, но властно запуталась в моих волосах. Я вздрогнула. Сердце подскочило, дыхание сбилось, и первая мысль — он снова попытается меня поцеловать. Я почти приготовилась отстраниться, но не ожидала того, что он просто подастся вперёд и… замер — так близко, что между нашими губами оставались миллиметры.

Его дыхание было горячим, неровным. Каждая волна этого тепла касалась моей кожи, и казалось, будто весь мир сжался до этого крошечного расстояния. Сердце билось неистово, как пойманная птица в клетке, рвущаяся наружу. Я не понимала, зачем сказала это, но слова сами сорвались, дрожащие, почти шёпотом:

— Всё равно ты меня не удержишь… я смогу сбежать.

Феликс приподнял уголок губ. Его улыбка была опасной, спокойной — из тех, что не обещают ничего хорошего, но притягивают, как бездна.

— Любые планы, — сказал он тихо, почти ласково, — можно поменять.

Он не двинулся ближе, но и не отстранился. Только его пальцы чуть сильнее сжали мои волосы, будто закрепляя момент, заставляя его длиться. И в этой тишине я поняла — неважно, сколько раз я убегу. Он всё равно найдёт способ стоять слишком близко.

Дистанционно учиться оказалось удобнее, чем я ожидала.

Теперь мои утренние пробежки стали комфортнее — я вставала не так рано, натягивала кроссовки и выходила на пустынные улицы, где прохладный воздух будто смывал усталость и тревогу. И хоть Волков всегда был поблизости, я старалась не обращать на это внимания. После — душ, завтрак и лекции, не выходя из комнаты. Вечером работа, аккуратная рутина, в которой всё наконец обретало предсказуемость. Кирилл, к счастью, некоторое время избегал встреч. Видимо, после истории с Алексом решил, что лучше не испытывать судьбу. Я же старалась сосредоточиться на себе — учёбе, работе, спокойствии.

Но к пятнице мне вдруг захотелось праздника. Маленького, только для себя. Если уж я не смогла попасть на концерт «Эскапизма», то почему бы не устроить его дома?

Я достала из шкафа одежду, которую давно хотела надеть. Чёрная кожаная короткая куртка с металлическими кнопками и крупным карманом на груди блестела при свете лампы. Под ней — белый укороченный топ, мягкий и гладкий, подчёркивающий изгибы. Короткая кожаная юбка в складку, чуть расклешённая, с тяжёлым ремнём и серебристой цепочкой на бёдрах. На ногах — сетчатые чулки с ремешками, создающими дерзкий акцент. Всё вместе выглядело так, будто я действительно собиралась выйти в толпу, раствориться в ритме и свете прожекторов.

Я включила музыку — «Эскапизм» звучал мощно, будто стучал в унисон с сердцем. Первые аккорды наполнили комнату, и я позволила себе просто… отпустить. Двигаться, как чувствую. Петь вместе с Арией Кинзбургской — моей вдохновительницей, моей любимой исполнительницей «Морок». Я кружилась по комнате, волосы разлетались, музыка вибрировала в груди. С каждой строчкой становилось легче, словно весь ком из обид, страха, напряжения растворялся в этом ритме.

Очень жаль, что я не смогла попасть на концерт — но, наверное, не всё сразу. У них будут ещё гастроли, я обязательно схожу. А пока я стояла посреди комнаты, в этом своём дерзком образе, пела вместе с Морок, и чувствовала, как внутри впервые за долгое время становится по-настоящему светло.

После короткого стука в дверь я едва успела повернуться, как ручка провернулась, и в комнату вошёл Волков.

Он остановился на пороге, окинул меня долгим взглядом, и уголки его губ чуть дрогнули.

— Очень хорошо, что ты одета, — спокойно сказал он, но в голосе слышалась та знакомая интонация, от которой внутри всё сжималось.

Его взгляд скользнул вниз, задержался на моей короткой юбке чуть дольше, чем следовало, потом вновь поднялся к лицу.

— Мы съездим кое-куда, — произнёс Феликс, словно констатируя факт, а не предлагая.

Я растерянно моргнула.

— Может, стоит переодеться? Я ж замёрзну.

Он чуть качнул головой.

— Так хорошо.

Возражать не имело смысла. Я молча застегнула молнию на куртке, проверила, выключила ли музыку, и пошла следом за ним.

На улице было прохладно, осенний воздух пах мокрым асфальтом и ночным городом. Мы сели в машину, и вскоре огни улиц поплыли за окном — витрины, вывески, неоновые блики на стекле. Я пыталась угадать, куда мы едем, но Феликс не сказал ни слова. Его лицо было спокойным, сосредоточенным, и лишь редкие взгляды, брошенные в мою сторону, заставляли сердце ускорять ритм.

Машина свернула на широкую улицу, и вскоре остановилась у огромного здания, в котором я сначала не узнала ничего знакомого. Высокие стеклянные фасады, афиши, свет прожекторов — что-то важное, масштабное.

Мы зашли через боковой вход — там, где было написано «Для сотрудников». Феликс коротко перекинулся фразами с охранником, тот кивнул, отворяя дверь. Я шла за Волковым по коридору, где слышались приглушённые голоса, запах пыли и гримёрки. Сердце колотилось от непонимания и смутного предчувствия. И вот — огромный зал. Огни ещё не зажглись, сцена — пустая, но величественная. Ряды кресел, звукооператоры что-то настраивают, пробуют свет. Феликс остановился у самой сцены, обернулся и слегка коснулся моего локтя, будто говоря: стой здесь.

Я встала рядом с ним, глядя на сцену, и в груди что-то перевернулось. Смутное чувство — будто я знаю, где нахожусь, но боюсь поверить.

— Феликс… — выдохнула я.

Он молчал, только едва заметно улыбнулся, не отводя взгляда от сцены. Постепенно в зал стали заходить зрители. Голоса, смех, лёгкий гул заполнял пространство, словно сама жизнь вливалась в стены. Люди занимали места, кто-то фотографировался, кто-то переговаривался. А Волков — стоял рядом, будто стена между мной и толпой, и его присутствие давало странное, противоречивое чувство — смесь защиты и давления. Я чувствовала, как сжимается сердце. С каждой минутой предвкушение нарастало, как натянутая струна.

И когда свет начал приглушаться, и первые аккорды зазвучали где-то из-за кулис, я поняла — где мы. Мы были на концерте «Эскапизма».

Как и всегда, сначала на сцену вышел барабанщик — высокий, с коротко остриженными волосами, он отстучал короткий ритм, разминая руки, и зал сразу ожил. За ним появились два гитариста, один из которых эффектно провёл медиатором по струнам, отчего в динамиках раздался резкий, гулкий аккорд. Свет мигнул, и зал словно затаил дыхание. И вот — в полумраке прожекторы выхватили Её.

Морок.

Она вышла уверенным шагом, под гул аплодисментов и рев публики, словно грозовая туча, воплощённая в человеческом облике. Длинные чёрные волосы с отблеском фиолетового света спадали на плечи, кожаная куртка поблёскивала под прожекторами, цепи и металлические аксессуары на ней мерцали, будто молнии. На ней была белая укороченная футболка с принтом группы, рваные джинсы, плотно облегающие стройные ноги, и тяжёлые ботинки, наверняка издающие гулкий стук, когда она шагала к центру сцены, но за звуками толпы было не слышно. Губы — тёмно-розовые, глаза — как раскалённые угли, пронзительные и завораживающие. Она выглядела словно богиня бури, рок и ярость в одном лице.

Толпа взревела. Волна звука буквально ударила в грудь, и я почувствовала, как дыхание сбивается. Морок подняла микрофон и, не теряя ни секунды, выдала душераздирающий гроул — такой мощный, что казалось, стены зала дрогнули. Звук прошёл сквозь меня током. Я не помнила себя от счастья. Каждый аккорд, каждый удар барабана отдавался внутри, как биение моего собственного сердца.

Я кричала, подпевала, прыгала вместе со всеми, чувствуя, что живу, что вот она — та самая мечта, которую я думала потеряла навсегда. Волков стоял рядом, опираясь на заграждение по обе стороны от меня — будто охрана, невозмутимый и сосредоточенный. Его руки оберегали меня, не позволяя толпе смести меня, а я стояла между ним и звуком, между защитой и свободой.

Морок на сцене была не просто певицей — она была вихрем, огнём, силой, которая ломала стены, смывала боль, рождала свет. Её голос переходил с чистого вокала в экстрим, потом снова в чистый, мягкий, почти ангельский — и обратно. И каждый раз зал ревел громче.

Я чувствовала, как по коже бегут мурашки, как слёзы выступают на глазах от счастья, от этой мощи, от того, что я — здесь.

Морок выкладывалась на полную катушку. Она прыгала, крутилась, смеялась, бросала в зал слова — а публика ловила их, будто дыхание самой жизни. И я знала: этот вечер я не забуду никогда.

Концерт был восхитительным — таким, что, когда свет в зале погас и последние аккорды стихли, казалось, воздух всё ещё дрожал от звука. Толпа ревела, не желая отпускать, но свет уже гас, и музыканты, поблагодарив зрителей, скрылись за кулисами. Я стояла, прижимая руки к груди, не веря, что всё закончилось. Сердце колотилось, как после бега, щеки горели, а в ушах ещё звенели ноты.

Феликс положил ладонь мне на плечо и, чуть склонившись, сказал:

— Пойдём.

Мы прошли через боковой проход, где уже не было публики, только гулкий звук шагов по бетонному полу. Коридор тянулся длинной змейкой, освещённый тусклыми лампами. Воздух пах пылью, потом и чем-то сладковато-металлическим — как после аппаратной.

У двери стояли двое — широкоплечие, в одинаковых чёрных рубашках. Волков коротко кивнул им, и они отступили, давая дорогу.

Он постучал.

— Открыто! — послышался знакомый голос, и сердце у меня забилось сильнее.

Феликс толкнул дверь, пропуская меня вперёд. Комната встретила теплом и запахом грима, кофе и свежего пота — запахом сцены, победы и усталости. Барабанщик и гитарист валялись на диване, кто-то с бутылкой воды, кто-то с закрытыми глазами, лениво переговариваясь. Басист вытянул ноги и листал телефон.

А Ария — Морок — сидела на высоком барном стуле у зеркала, запрокинув голову и, кажется, ловя момент покоя. Свет от гримерных ламп мягко отражался на её коже. Но стоило ей нас заметить, как она распрямилась, улыбнулась и, не скрывая весёлого удивления, сказала:

— Обладатель машины с люком!

Я моргнула, не понимая, а вот Волков хмыкнул, чуть качнув головой.

— Твоими стараниями, — усмехнулся он, — машина уже год как в ремонте. Детали до сих пор из-за границы не довезли. Пришлось пересесть на другую. Без люка.

Ария засмеялась — звонко, по-настоящему, и смех её будто снова наполнил комнату жизнью.

— Я предлагала оплатить ремонт! — сказала она, всё ещё смеясь. — Сам виноват, что отказался.

— Ты предлагала оплатить после того, как устроила шоу с тем прыжком?! — лениво заметил Волков, прислонившись к стене.

Музыканты на диване дружно захохотали.

— Тот концерт стоил этого, — подмигнула Ария, а потом перевела взгляд на меня.

Её глаза, теперь без сценического макияжа, были удивительно тёплыми. Она чуть наклонила голову и улыбнулась — не как рок-звезда, а как человек, который видит кого-то, кто ему сразу симпатичен.

— А ты, значит, та самая? — спросила она с интересом. — Про тебя он говорил.

Я почувствовала, как слова застряли в горле, будто воздух стал вязким, и не смогла вдохнуть. Морок — Ария — стояла прямо передо мной. Настоящая. Не на сцене, не на экране, не на обложке альбома, а здесь, в метре, живая, теплая, с лёгким блеском пота на висках, с усталой, но искренней улыбкой. Сердце дернулось, и к горлу подкатил ком — глаза предательски защипало, будто я стояла на ветру.

Ария заметила это. Она мгновенно спрыгнула со стула — легко, как кошка, — и, не колеблясь, подошла ко мне. От неё пахло кожей, духами с горьковатой ноткой и чем-то металлическим, как от струн. Она обняла меня за плечи — просто, по-человечески, без пафоса — и сказала мягко, почти шепотом:

— Эй… я тоже очень рада тебя видеть. И мне лестно, что ты так реагируешь.

Я сглотнула, чувствуя, как дрожь пробегает по телу, и едва выдавила из себя:

— Я… я очень хотела вас увидеть.

Ария тепло улыбнулась — не сценической, выученной улыбкой, а настоящей, доброй.

— Ну вот, — сказала она. — Увидела. Теперь уже не отвертишься.

Потом обернулась, будто что-то вспомнив:

— Рауф, во сколько у нас самолёт?

Я только сейчас заметила мужчину в тёмно-сером костюме у двери — аккуратного, сдержанного, с планшетом в руке. Он посмотрел на часы и ответил ровно:

— Через два часа, Ария.

— Прекрасно, — кивнула Морок и тут же повернулась ко мне, взгляд у неё стал живой, озорной. — У тебя есть время?

Я закивала, не доверяя голосу.

— Отлично. — Ария усмехнулась и, не моргнув, сказала: — Тогда, Рауф, сдай мой билет. Я поужинаю со своим преданным поклонником.

— Ария, — начал было он, но осёкся, поймав её взгляд.

— Всё будет хорошо, — мягко, но с нажимом произнесла она. — Просто сделай.

Феликс, стоявший сбоку, наблюдал за всей сценой с лёгкой полуулыбкой, но когда Ария перевела взгляд на него, сказал:

— Мне нужно отъехать по делам.

— Мы подождём, — ответила она спокойно, будто это само собой разумеется.

И, приобняв меня за плечи, вывела из гримёрки. Я чувствовала её энергию, живую, сильную, почти осязаемую. Коридор казался бесконечным, гулким, но рядом с ней шагалось легко. Позади шли двое телохранителей — чёрные куртки, короткие переговорные гарнитуры, чёткий ритм шагов.

— Как тебя зовут? — спросила она, чуть повернув голову.

— Карина, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Красивое имя, — сказала Ария, улыбнувшись уголками губ. — Подходит тебе.

И повела дальше, туда, где шум сцены уже растворился вдалеке, уступая место чему-то новому — чему-то, что только начиналось.

Вскоре мы сидели в отдельной зоне уютного ресторана, скрытой от посторонних взглядов матовыми перегородками из стекла. В воздухе витал аромат ванили и кофе, тихо играла инструментальная версия какой-то знакомой рок-баллады. Ария устроилась напротив, сняв кожаную куртку, и подперла подбородок ладонью. При тусклом свете ламп её глаза казались чуть светлее, а черты лица — мягче. Без сцены, без макияжа, без прожекторов она выглядела не звездой, а просто человеком, который многое пережил.

— Ну, рассказывай, — улыбнулась она, делая глоток крепкого кофе. — Что ты хочешь знать?

Я растерялась, перебирая в голове сотни вопросов, и в итоге спросила первое, что пришло на ум:

— Как вам удалось вернуться на сцену? После всего…

Ария не отводила взгляда.

— Мне помог один человек, — сказала она спокойно. — Миллиардер. Его жена раньше управляла агентством по поиску звёзд, но так случилось, что не успела закончить один проект. И после её смерти он хотел закончить альбом, найти кого-то с нужным голосом. Вот так мы и познакомились.

Я задумчиво кивнула, а потом, почти неосознанно, заметила:

— Я… не ожидала, что вы знакомы с Волковым.

Она рассмеялась, откинувшись на спинку стула, глаза её сверкнули искрой.

— А, вот ты про это. Это случайность. Я тогда спасалась бегством от драки — вечный мой талант вляпываться не туда. Бежала через парковку, а тут машина останавливается прямо передо мной. Люк открыт. Я — не долго думая — прыгаю в него.

Я округлила глаза.

— Через крышу?

— Именно. — Ария довольно усмехнулась. — Немного погнула металл, но Феликс не рассердился. Просто посмотрел на меня, молча включил передачу и увёз. Тем самым спас от очередных синяков и, возможно, переломов. С тех пор иногда общаемся. Он — тот, кто не задаёт лишних вопросов.

Я улыбнулась, представив это зрелище — Ария, в кожанке, прыгающая в люк чужой машины, и невозмутимый Волков за рулём. Что-то в этом было совершенно в её духе.

— Знаешь, — сказала она чуть позже, — я могу сделать тебе пропуск на концерты. Постоянный. Просто внесу имя в списки, и ты сможешь приходить, когда захочешь.

Я замерла, едва не выронив вилку.

— Серьёзно?

— Абсолютно. — Ария подмигнула. — Свои должны быть ближе к сцене.

Я почувствовала, как радость поднимается из груди волной, тёплой, почти детской.

— Спасибо… Я просто… вы мой кумир, я вас слушаю с самого первого альбома, вы — невероятная.

Но на лице Арии промелькнула тень. Она чуть нахмурилась, взгляд стал серьёзным.

— Карина, — сказала она спокойно. — Ты же знаешь, как я отношусь к этому слову.

Я кивнула. Конечно, знала. Она не раз говорила в интервью, что не хочет, чтобы её идеализировали, что для неё главное — музыка, не культ личности.

— Я не про это, — тихо объяснила я. — Я восхищаюсь вашей стойкостью. Тем, как вы поднимаетесь после каждого падения. Как не сдаётесь.

Ария молча смотрела на меня пару секунд, потом едва заметно улыбнулась, наклонив голову.

— Вот это уже другое, — сказала она. — И знаешь… ты тоже не выглядишь из тех, кто сдаётся.

Эти слова будто запечатались где-то глубоко внутри — как обещание.

— Можно я спрошу у вас совета? — осторожно начала я, когда официант убрал посуду и оставил нас одних с чашками кофе.

Ария улыбнулась, опершись локтем о стол.

— Обожаю раздавать советы, когда о них просят, — сказала она с легкой иронией. — Валяй, ягодка, выкладывай.

Я выдохнула.

— Я… поступила в лучший университет, на бюджет. Буквально выгрызла себе это место — ночами училась, пахала, жила одним этим. Но… всё пошло не так. — Я опустила взгляд в чашку, где тонкая пенка уже почти растворилась. — Из-за одного человека я оказалась в центре скандала. Не по своей вине, но теперь меня там ненавидят. Мне объявили бойкот, перестали общаться, обзывают за спиной. В итоге я перевелась на дистанционку, потому что просто не могла ходить туда каждый день. А друзей у меня в городе нет.

Я подняла глаза — Ария слушала внимательно, не перебивая, подбородок опирался на ладонь, на губах играла задумчивая тень улыбки.

— И я подумала… — продолжила я тихо. — Как бы вы поступили? Как бы вы справились с этим?

Ария коротко фыркнула, качнув головой.

— Для начала, — сказала она, — я бы напинала Волкову.

Я моргнула, растерявшись.

— Э… причём тут Феликс?

Она прищурилась, усмехнувшись.

— А при том. Мужчины всегда каким-то магическим образом оказываются в центре женских бед. Слишком уверенные, слишком властные, слишком уверены, что знают, что для нас лучше. Так что первый пункт — дать по самолюбию. Чтобы не думал, будто он твой спаситель.

Я слабо улыбнулась.

— А второй?

— Второй — забить на всех, — спокойно ответила Ария и сделала глоток кофе. — Если ситуацию нельзя исправить, нужно её вывернуть. Найти способ наслаждаться тем, что осталось. Выкрутить всё в свою пользу, выжать максимум.

— Наслаждаться бойкотом? — неуверенно переспросила я.

— А почему нет? — Морок чуть подалась вперёд. — У тебя теперь море времени. Никто не мешает. Никто не лезет. Учись лучше, чем они. Развивайся. Делай то, что тебе нравится. Пусть твоя тишина будет громче их сплетен.

Я замерла, пытаясь осмыслить её слова.

— Когда я была на дне, — продолжила она тише, — многие отвернулись. Я не просила о помощи, не принимала. И знаешь, я выжила только потому, что перестала доказывать кому-то, что я не виновата. Я просто делала то, что умею — пела. Пусть с разбитой душой, пусть с кровью во рту. Но пела.

Она поставила чашку, чуть улыбнулась.

— Так что, Карина, если тебя ненавидят — отлично. Это их проблемы, не твои.

Ария чуть откинулась на спинку диванчика, закинув ногу на ногу и лениво вращая бокал с водой в пальцах. Свет падал на неё мягко, отражаясь от металлических вставок в куртке — и она вдруг перестала быть недосягаемой звездой, а выглядела просто человеком, уставшим, но сильным.

— Знаешь, Карина, — сказала она, глядя куда-то поверх моей головы, — да, мы живём в обществе, и социализация важна. Без неё тяжело. Но это не повод прогибаться под всех и каждого. Никто не обязан тебя любить, принимать, одобрять. Главное — ты сама должна знать, кто ты. И быть уверенной, что идёшь своим путём, даже если идёшь одна.

Я кивнула, чувствуя, как что-то внутри медленно размораживается — будто слова Морок вытаскивали из меня тот ком безысходности, что стоял в груди последние дни.

— А если… — я запнулась, подбирая слова. — Если кто-то слишком сильно вмешивается в твою жизнь? Так, что будто вздохнуть невозможно?

Ария перевела взгляд на меня. Пауза была короткой, но весомой. Потом она понимающе кивнула.

— Знаю я таких, — тихо сказала она. — Таких, как Волков.

Я не ответила, но, кажется, это и не требовалось.

— С такими не воюют напрямую, — продолжила Морок спокойно. — Если только не хочешь проиграть. Нужно договариваться. Находить точки соприкосновения. Делать вид, что принимаешь их правила. А потом… — она усмехнулась, глядя куда-то вбок, — готовить почву. Либо для ответного удара, либо для бегства. В зависимости от того, что захочешь сама и на что хватит возможностей.

Я вскинула глаза на неё.

— То есть вы считаете, что он… безнадёжный?

— Нет, — покачала головой Ария. — Волков не безнадёжен. Он просто из тех, кто привык всё держать под контролем. Такие люди часто не понимают, каково — жить в других условиях, где каждый шаг — это борьба. Но если им объяснить, показать… донести, — она выделила это слово, — они задумываются. Волков, насколько я его помню, не дурак. Он точно обдумает.

Я кивнула, чувствуя, как где-то в глубине души становится чуть легче. Не потому что Ария всё упростила, а потому что впервые за долгое время кто-то сказал: это можно изменить.

Она вдруг улыбнулась и, чуть наклонившись ко мне, добавила:

— И ещё. Не позволяй никому решать, сколько воздуха тебе достаточно, чтобы дышать.

Феликс приехал спустя два часа. Его появление было как смена ритма — спокойная уверенность, собранность, будто все вокруг сразу потянулось выпрямиться. Он и Ария переглянулись — между ними явно было что-то вроде дружеского уважения, немого понимания. Они обменялись парой коротких фраз, на полтона ниже обычного разговора. Я не вслушивалась, но по выражению лиц чувствовалось — ничего случайного, просто два человека, привыкших держать все под контролем, проверяли, всё ли в порядке.

— Нам пора, — сказал Волков, чуть склонив голову к Арии.

— Конечно, — кивнула та и, повернувшись ко мне, улыбнулась. — Буду ждать тебя на своих концертах, Карина. И твоих успехов тоже. Не пропадай.

Я только кивнула, боясь, что голос дрогнет, и пошла следом за Феликсом. В машине поначалу стояла тишина — мягкая, не давящая, но напряжённая, будто каждый из нас обдумывал своё. Феликс вел спокойно, взгляд — вперед, движения чёткие. А потом вдруг спросил:

— Как тебе концерт? Как Морок?

Я чуть обернулась к нему. Первой реакцией было — промолчать. Но слова сами сорвались. Эмоций было столько, что они будто переполняли грудь — если не выговорюсь, задохнусь. Я рассказывала обо всём — как толпа ревела, как Ария будто излучала энергию, как её голос заставлял дрожать воздух. Как я чувствовала себя частью чего-то огромного, настоящего.

Феликс слушал молча, не перебивая, не отвлекаясь. Только уголок губ изредка чуть подрагивал — мягкая, почти незаметная улыбка. Когда я наконец выдохлась, он коротко сказал:

— Рад, что тебе понравилось.

— А тебе? — спросила я, всё ещё под впечатлением. — Как тебе Морок?

Он пожал плечами, не отрывая взгляда от дороги:

— Человек она хороший. Но её творчеством я никогда не интересовался.

Я удивлённо моргнула.

— А что тебя вообще увлекает? Кроме единоборств.

Он чуть усмехнулся, как будто вопрос был забавным, но ответил без паузы:

— Бизнес.

Сказано было спокойно, без пафоса, как о чём-то естественном — будто это и есть его стихия, его бойцовский ринг, только в другом масштабе.

— Хочешь заняться бизнесом? — уточнила я, повернувшись к нему.

Феликс вдруг тихо рассмеялся — не насмешливо, а скорее с оттенком удивления, будто я спросила что-то по-детски наивное.

— У меня уже есть бизнес, — сказал он, легко, как будто речь шла о чем-то совершенно обыденном. — И вполне прибыльный. Но это мелочи. После учёбы отец передаст мне часть компаний.

Я хмыкнула, чуть прищурившись.

— То есть ты богатый парень. Девчонки, наверное, в очередь выстраиваются? Желанный холостяк.

Он даже не усмехнулся, просто бросил короткий взгляд в мою сторону:

— Они меня не интересуют.

— А кто интересует? — уточнила я, будто заранее зная ответ, но почему-то не веря.

— Ты, — спокойно сказал он, не повышая голоса, будто говорил нечто само собой разумеющееся.

На мгновение повисла тишина, и я, чувствуя, как сердце ухает где-то внизу, всё же решилась:

— Почему?

Феликс не ответил сразу. Сделал поворот, плавно вписался в полосу, и только потом, задумчиво, почти лениво произнёс:

— Я решил, что ты будешь со мной.

— Это не ответ, — я нахмурилась. — Ты просто увильнул.

Он закатил глаза и чуть раздражённо выдохнул, бросив взгляд мимо меня, будто ему надоели подобные разговоры.

— Девочкам вечно нужны какие-то объяснения, страдашки, разговоры о высоком... — тихо, но с едва заметной усталостью произнёс он. — Мне просто нравится, что ты простая. Без фальши. Мы будем хорошей парой.

Я поджала губы, чувствуя, как внутри холодеет. Он говорил уверенно, но не сказал ни слова о чувствах. Ни о любви, ни о нежности — лишь утверждение, что всё уже решено. Я отвернулась к окну. За стеклом мелькали огни вечернего города, искажённые дождевыми каплями. Я смотрела на них, как на чужое кино, и думала — а когда именно он решил, что может выбирать за нас обоих?

Феликс заметил, как я напряглась, и уголки его губ чуть дрогнули — словно его по-настоящему позабавила моя реакция.

— Ты явно хотела услышать другой ответ, — сказал он, не отрывая взгляда от дороги, но в голосе звучала едва заметная насмешка.

— У твоей… — я запнулась, подыскивая нужное слово, — одержимости должна быть какая-то более веская причина.

Он усмехнулся.

— Допустим, она есть. — Сделал короткую паузу, обгоняя другую машину. — Но это не отменяет моих планов. Я сделаю всё, чтобы ты меня полюбила.

Я повернула голову, встретившись с ним взглядом.

— Это невозможно, — произнесла тихо, почти шепотом, но уверенно.

Феликс ответил с ледяным спокойствием:

— Всё проще, чем ты думаешь.

— Ты же не отстанешь от меня, да? — спросила я, уже заранее зная ответ, но почему-то всё ещё надеясь на чудо.

Он посмотрел прямо, спокойно, с той самой хищной уверенностью, от которой хотелось и взбеситься, и… дрожать.

— Ты моя, ягодка, — сказал он тихо, но в этом тоне не было ни угрозы, ни нежности — лишь твёрдое утверждение, как будто факт, не подлежащий сомнению.

Я тяжело вздохнула, чувствуя, как усталость обволакивает изнутри.

— Я устала с тобой бороться, — прошептала я, опуская взгляд на свои руки.

Но он вдруг сменил тему — спокойно, будто ни при чём:

— Почему ты ушла на дистанционное обучение?

Я резко повернулась к нему, чуть не захлебнувшись возмущением.

— Ты серьёзно?! После всего, что произошло — как, по-твоему, я должна появляться в университете?

Он даже не моргнул, его голос был всё таким же ровным, уверенным:

— Тебя недолюбливает лишь первый курс. Остальные заняты своими делами. И… стоит ли вообще обращать внимание на их мнение? Разве оно важно?

Я замолчала, в груди всё ещё клокотала злость, но сквозь неё пробивалось странное чувство — будто он и правда не понимал, почему это так больно. Почему для меня — важно. Внезапно, но в его словах была логика.

Я устало прислонилась лбом к прохладному стеклу. За окном проплывали огни вечернего города — то растянутые в длинные полосы, то вспыхивающие бликами на мокром асфальте. День был слишком длинным, переполненным событиями, эмоциями, разговорами. Казалось, будто всё происходящее давит изнутри, лишая сил. Хотелось просто — тишины. Я на секунду прикрыла глаза… всего на секунду, как мне казалось. Машина тихо покачивалась, мотор гудел где-то далеко, убаюкивающе.

В какой-то момент хлопнула дверь — мягко, глухо, будто во сне. Я попыталась пошевелиться, но веки были тяжелыми. Вокруг стало тихо, только сердце билось, и сквозь полудрёму я ощутила — меня подняли на руки.

Тело отозвалось привычным страхом, но сон не отпускал. И вдруг картинка сменилась — я снова ребёнок, крошка лет четырёх, в стареньком пальто и розовой шапке с помпоном. Меня крепко обнимает мама — тёплая, родная. Я утыкаюсь носом в её щёку, цепляюсь за неё изо всех сил, боюсь отпустить.

— Не уходи, мам… пожалуйста, не уходи… — прошептала я, не замечая, что слова срываются с губ вслух.

Но запах был другой. Не мамин. Ментолово-древесный, прохладный, как осеннее утро, и сильный, густой. Тот, что всегда оставался после него. Мама исчезла — вместо неё чьи-то другие руки. Сильные, уверенные, надёжные. Они обняли меня осторожно, но крепко, прижимая к себе. Я не поняла — сон это или нет. Может, память. Может, мираж. Стало тепло. Так спокойно, будто впервые за долгое время.

И я просто позволила себе провалиться в сон глубже — туда, где не было ни боли, ни страха, ни Волкова, ни обид, только глухое, тихое чувство безопасности, от которого щемило сердце.

Я зевнула, чувствуя, как веки нехотя поднимаются, а сознание медленно возвращается. Комната была наполнена мягким, рассеянным светом — то ли от утреннего солнца, то ли от лампы где-то в углу.

На столике у кровати лежал аккуратно упакованный мерч «Эскапизма» — тёмная коробка с серебряным логотипом, перевязанная лентой. Я невольно улыбнулась. Значит, не сон. Скорее всего Феликс оставил для меня.

Было тепло. Слишком тепло, будто меня окутали одеялом, но... что-то было иначе. Слишком плотное, живое, дышащее рядом. Я моргнула, напрягаясь. Медленно осознала, что меня обнимают. Я спиной прижата к кому-то горячему и плотному — и даже гадать не надо. Волков. Всё внутри будто застыло: дыхание перехватило, мышцы свело, а мысли разбежались в панике. Я боялась шевельнуться, боялась даже дышать громче. Может, просто аккуратно выбраться? Потихоньку, без звука…

Я уже осторожно приподнялась, когда сильная ладонь легла мне на талию, не давая двинуться.

— Ещё часик… поспим, — пробормотал он хрипловато, не открывая глаз.

Я застыла, а потом, осмотревшись, отметила главное: я в той же одежде, что и вчера. И он — без рубашки, но в брюках. От сердца отлегло. Неизвестно почему, но это оказалось важно.

Феликс чуть сильнее прижал меня к себе, и я, выдохнув, позволила себе чуть расслабиться. Осторожно уложила голову ему на плечо, чувствуя, как равномерно вздымается его грудь. От него пахло чем-то свежим, ментоловым, с нотками дерева и холода. И почему-то — не тревожно, а спокойно. Даже… приятно.

Я закрыла глаза, не думая, что скажу, когда он проснётся. Пока просто хотелось ещё чуть-чуть побыть в этом странном, но безопасном тепле.

Незаметно для себя я снова задремала — то ли от тепла, то ли от усталости.

Проснулась от странного ощущения — лёгкие, размеренные движения по спине, будто кто-то убаюкивал меня, не давая окончательно проснуться.

Медленно открыла глаза. Феликс уже не спал. Лежал, глядя в потолок, задумчивый, сосредоточенный. Его рука по-прежнему двигалась по моей спине, плавно, почти машинально, будто это стало привычкой. Я замерла, не сразу решаясь напомнить ему, что я вообще-то не подушка. Когда он заметил, что я проснулась, уголок его губ чуть дрогнул.

— С добрым утром, ягодка, — произнёс он спокойно, будто так и должно быть.

Я нахмурилась, чувствуя, как к щекам приливает кровь.

— Что ты вообще тут делаешь? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но получилось, кажется, слишком растерянно.

Феликс чуть повернул голову ко мне, взгляд спокойный, без намёка на смущение.

— Ты вчера уснула в машине, — сказал он буднично. — Донёс тебя до комнаты. Но потом… тебе что-то снилось. Ты сама меня схватила и просила не отпускать.

Я затаила дыхание. Воспоминание всплыло само собой — сон, запах, объятие… и мама. Я сжала пальцы в кулак, не зная, что сказать. Феликс вдруг легко, без усилия, приподнял меня, усаживая к себе на бедра. Я в тот же миг вспыхнула, будто пламя поднесли к лицу.

— Эй! — выдохнула я, чувствуя, как всё внутри сжалось. — Что ты...

Он будто не обратил внимания на моё смущение — лежал всё так же спокойно, чуть прищурившись, с тем самым задумчивым выражением, что всегда настораживало.

— Как зовут твоего отчима? — спросил он внезапно.

Я моргнула. Вопрос выбил из колеи.

— Зларский… Иван, — ответила автоматически, не понимая, к чему это.

Феликс на секунду задумался, а в его взгляде промелькнуло что-то холодное, аналитическое.

— Понятно, — тихо сказал он, глядя куда-то мимо меня. — Ясно.

Меня передёрнуло. Откуда-то пришло ощущение, будто он знал больше, чем говорил. И это знание — не радовало его вовсе.

Он поднял на меня взгляд снизу вверх — спокойный, прищуренный, чуть ленивый, но в нём было что-то такое, от чего у меня внутри всё перевернулось.

— Я очень хочу тебя поцеловать, — тихо сказал Феликс, почти шепотом, будто признавался не мне, а самому себе.

Я от неожиданности дернулась и... икнула. Самое неуместное, что вообще могло произойти в этот момент. Феликс тихо усмехнулся, уголки губ дрогнули.

— Не переживай, ягодка, — сказал он мягко. — Не сделаю этого. Пока ты сама не попросишь. Или не поцелуешь первая.

Я нахмурилась, сжимая кулаки.

— Этого никогда не будет, — ответила я, стараясь, чтобы звучало уверенно.

Но он лишь чуть приподнял бровь, а в глазах мелькнуло что-то вроде весёлой жалости — как будто я сказала нечто наивное.

— Посмотрим, — спокойно произнёс он.

Я сжала губы. В голове вдруг всплыло воспоминание — тату-салон, крик, собранный Алекс и испуганный начальник, держась за нос. Сердце кольнуло догадкой.

— Это ты был причастен к тому, что Алекс ударил Кирилла Ануровича? — спросила я, чуть прищурившись.

Реакция последовала мгновенно. Феликс резко сел, и теперь между нами почти не осталось расстояния. Я не удержалась, потеряла равновесие и инстинктивно вцепилась в его плечи — под ладонями чувствовалось тепло, сила, упругая кожа. Щеки мгновенно вспыхнули.

— Это было всего лишь предупреждение, — спокойно сказал он, не отводя взгляда. — Чтобы начальник не позволял себе лишнего.

Я выдохнула, чувствуя, как внутри поднимается смесь облегчения и раздражения.

— Феликс… — начала я, потом вздохнула и чуть тише добавила: — Могу я тебя попросить об одной вещи?

Он приподнял подбородок, чуть склонив голову набок. Его улыбка стала мягче, почти лениво-хищной. Он наклонился ближе — так, что его дыхание коснулось моей щеки.

— Любопытно, — прошептал он. — О чём ты попросишь, ягодка?

— Я… — начала я, чувствуя, как в горле пересохло. — Я готова пойти на уступки. Но… — я глубоко вдохнула, стараясь не сбиться с мысли. — Тогда и ты должен делать то же самое.

Он чуть прищурился, но молчал, выжидая.

— Мне тяжело, — выдохнула я, глядя в сторону. — Морально тяжело. Я устала. Я… просто не выдерживаю всего этого давления.

Мои пальцы невольно сжались на его плечах.

— Ты сильный, богатый, властный. Ты привык получать всё, что хочешь. А я — нет. Мы росли в разных условиях, у нас разные миры. Я прошу тебя только об одном: попробуй понять меня.

Феликс молчал несколько секунд, потом медленно поднял руку и провёл кончиками пальцев по моим волосам. Его ладонь почти невесомо коснулась щеки, пальцы убрали прядь, заправили за ухо — осторожно, будто я могла рассыпаться от любого неловкого движения. Потом он чуть наклонился, и его губы коснулись моей ключицы — не поцелуй, а лёгкое, тёплое дыхание, обжигающее кожу. Я непроизвольно втянула воздух, сердце забилось чаще.

— Почему вдруг об этом заговорила? — спросил он негромко, голос охрип, будто сдерживал что-то.

Я сглотнула.

— Потому что… — дыхание сбилось, слова путались. — Потому что я не понимаю, как себя с тобой вести. Мне… странно хорошо рядом с тобой. И страшно.

В памяти всплыл тот поцелуй — спонтанный, оглушительный, как вспышка. Я вспомнила вкус его губ, его дыхание, то, как всё внутри будто загорелось. И ужас в том, что я хотела это снова. Но я не могла сказать этого. Вместо этого я прошептала:

— Я сдаюсь, Феликс. Я устала с тобой воевать.

Он замер, а потом посмотрел мне прямо в глаза — пристально, внимательно, будто пытался понять, шучу ли я. В его взгляде на секунду мелькнуло что-то мягкое, почти неуловимое.

— Услышал тебя, ягодка, — тихо сказал он.

Без вызова. Без нажима. Просто констатация. И почему-то именно в этот момент я ощутила — да, возможно, это действительно моя маленькая победа.

— Нам нужно в универ, — сказал он так буднично, будто речь шла о походе в магазин.

Я приподняла бровь.

— Напоминаю, я теперь на дистанционке.

Феликс чуть усмехнулся, лениво опираясь локтем о спинку кресла.

— Нет, тебе нужно пройти комиссию. По результатам могут перевести на другой факультет или даже курс.

Я нахмурилась.

— И с чего бы вдруг?

— С того, что ты умная, — спокойно ответил он. — И если всё пойдёт как надо, будешь учиться на более старшем курсе. Представь: двадцать лет, а ты уже старше половины потока. Круто ведь?

Я скептически фыркнула, но уголки губ дрогнули. Он чуть смягчился и добавил:

— Жаль, что я не знал тебя раньше. Мы бы отпраздновали твой день рождения в сентябре, как положено.

От этих слов стало неловко — будто кто-то напомнил о чем-то очень личном.

— Не хочу идти туда, — выдохнула я. — Не хочу снова видеть эти взгляды. Их злость, шепот за спиной.

— Карина, — тихо сказал он, поднимаясь, — я иду тебе навстречу. Узнаю о твоих интересах, стараюсь понять тебя. Может, и ты пойдёшь навстречу и просто доверишься мне?

Я закатила глаза.

— Хорошо, Волков. Я согласна на уступку. Но если что-то пойдет не так, вся ответственность — на тебе.

Он довольно улыбнулся.

— Договорились.

Я вскинула руки, изображая капитуляцию, и почти бегом скрылась в ванной. Тёплая вода немного успокоила, помогла собрать мысли. Всё происходило слишком быстро — этот странный союз, его уверенность, моя растерянность.

Когда я вернулась в комнату, надеясь, что он ушёл, надежда рухнула. Феликс всё так же сидел, как будто никуда и не собирался. Я остановилась на пороге, машинально поправляя волосы. Он поднял взгляд — спокойный, но внимательный, будто изучал.

И впервые за долгое время я поймала себя на мысли, что да… он действительно красив. Не показной красотой из рекламы, а какой-то живой, уверенной, хищной. Такой, от которой не спрячешься — разве что притворишься, что не заметила.

Тестирование оказалось настоящим испытанием на выносливость. Сначала — бесконечные анкеты, где вопросы будто копались в душе, требуя честности и саморефлексии. Потом — тесты, один за другим, с запутанными формулировками, где нужно было не просто знать, а думать, анализировать, выжимать из себя максимум. А после — разговоры с профессорами кафедры, один за другим. Каждый задавал вопросы, проверяя не только знания, но и характер. Будто я сдаю экзамен сразу по всем предметам, да ещё и под прицелом десятка внимательных взглядов.

К концу я чувствовала себя выжатой, словно лимон. Голова гудела, пальцы дрожали, хотелось просто выйти и вдохнуть воздух. Но вместо этого я сидела в коридоре, глядя на закрытую дверь, за которой комиссия совещалась, решая мою судьбу.

Минуты тянулись мучительно долго. Когда дверь наконец открылась и меня пригласили войти, сердце бешено заколотилось. Я ожидала чего угодно — даже отказа. Но декан, высокий мужчина с доброжелательным лицом, улыбался.

— Поздравляю, — сказал он с настоящей теплотой. — Комиссия единогласно решила: вас переводят на третий курс. Ваши знания и уровень подготовки нас поразили.

Я не поверила своим ушам.

— Простите… что? — только и смогла выдохнуть.

Несколько профессоров улыбнулись.

— Вы заслужили это место, — сказал один из них. — Не часто встречаешь студентов, которые сами себя вытащили на такой уровень.

Мне передали документы на подпись, и руки у меня всё ещё немного дрожали, когда я выводила свою фамилию.

— Добро пожаловать в группу четыре пятёрки, — добавил декан. — Первая пара уже идёт, можете присоединиться.

Я поблагодарила всех, всё ещё не веря в происходящее. Вышла в коридор, подошла к стенду с расписанием, быстро нашла номер аудитории и поспешила туда.

Когда я вошла, лекция ещё не началась. Аудитория была большая, почти вся заполнена. Несколько человек подняли головы, разглядывая меня с любопытством. Я невольно замялась, переступив с ноги на ногу, не зная, куда идти.

И тут в глубине аудитории я заметила знакомую фигуру. Феликс. Он сидел, развалившись на стуле, и, заметив меня, приподнял руку, привлекая внимание, будто всё происходящее — часть его тщательно продуманного плана. Я вздохнула и направилась к нему, чувствуя, как на меня оборачиваются взгляды. Села рядом, стараясь не смотреть по сторонам. Волков наклонился ко мне, его голос прозвучал негромко, но с привычной уверенной теплотой:

— Поздравляю, ягодка. Ты действительно очень умная девочка.

Я лишь усмехнулась, чувствуя, как усталость и лёгкая дрожь в груди сменяются тихим, тёплым чувством гордости. Пожалуй, впервые за долгое время я действительно почувствовала себя на своём месте.

Профессор всё не приходил, и аудитория начинала гудеть. Кто-то лениво перелистывал конспекты, кто-то болтал, переговариваясь через проход, а кто-то просто листал ленту в телефоне. Но периодически взгляды возвращались ко мне.

Не с тем холодом, что раньше — скорее с любопытством. Я чувствовала, как на мне задерживаются взгляды, будто пытались понять, кто я и откуда взялась. Я осторожно огляделась и вдруг заметила знакомые лица. Ратмир сидел чуть ближе к окну, склонившись над тетрадью и что-то черкая — при перехватив мой взгляд он коротко кивнул, улыбнувшись. Алекс лениво откинулся на спинку стула, скользнул по мне взглядом и с беззлобным усмешливым выражением пробормотал что-то Ратмиру.

Дальше — Глеб. Он сидел почти у стены, с привычно прямой спиной и внимательным выражением лица. Когда наши взгляды встретились, сердце на мгновение сжалось. Глеб смотрел долго, изучающе, словно что-то взвешивая, а потом тихо отвернулся, будто между нами пролегла невидимая черта. Рядом с ним я заметила Стаса и Егора — его друзей. Они перехватили взгляд Глеба и мой, но на их лицах не было враждебности. Скорее — нейтральное любопытство.

Наконец дверь скрипнула — и в аудиторию вошли профессор и декан. Шум мгновенно стих. Декан выглядел довольным, даже слегка оживлённым.

— У нас сегодня особый случай, — сказал он, обводя взглядом аудиторию. — На третий курс переведена талантливая студентка, Карина Терентьева. Надеюсь, вы примете её в свой дружный коллектив.

Взоры вновь обратились ко мне. Я ощутила, как щеки заливает румянец. Смущённо опустила глаза, чувствуя, как пальцы сжимают ручку. Декан с мягкой улыбкой добавил:

— Надеюсь, это станет стимулом для всех — учиться старательно, стремиться прыгнуть выше головы, показывать прекрасные результаты.

Он кивнул и вышел, оставив в аудитории лёгкое волнение. Профессор, седовласый мужчина с добрыми глазами, подошёл к кафедре и сразу перешёл к делу.

— Итак, тема сегодняшней лекции... — он продиктовал название, и аудитория зашуршала страницами.

Я достала большую тетрадь и прокрутила ручку в пальцах, стараясь сосредоточиться. Материал был действительно интересный, насыщенный, глубокий — совершенно не тот уровень, к которому я привыкла. Мне хотелось вникать, понять каждую деталь, доказать, что перевод был заслуженным. Но в глубине сознания я знала: теперь придётся работать вдвое больше. Догонять, впитывать, показывать себя с лучшей стороны.

Рядом со мной Волков даже не делал вид, что слушает. Он сидел расслабленно, откинувшись на спинку стула, руки закинул за голову, взгляд устремил в потолок, словно ему всё это было безразлично. Только лёгкая ухмылка на его губах выдавала, что он всё-таки в курсе происходящего.

— Ты могла бы хоть сделать вид, что тебе интересно, — шепнула я, не отрываясь от тетради.

— Я и так знаю всё, что он скажет, — лениво ответил Феликс, не меняя позы.

Я закатила глаза и вернулась к конспекту. Пусть он и Волков, но теперь — я студентка третьего курса. И больше я никому не позволю затмить то, чего добилась сама.

На перемене шум в аудитории поднялся мгновенно — кто-то пошёл за кофе, кто-то сгрудился у окна, обсуждая предстоящий семинар, а ко мне неожиданно начали подходить одногруппники.

— Ты ведь та самая Терентьева? — первым обратился высокий парень с рыжеватыми волосами и добродушной улыбкой, опоздавший на лекцию. — Говорят, тебя с младших курсов перевели. Ну, поздравляю, у нас теперь на потоке на одного умного студента больше!

Я растерянно улыбнулась, чувствуя, как в груди расправляется лёгкое, почти детское тепло.

— Спасибо… я просто старалась, — ответила я.

К разговору тут же присоединились ещё двое — девушка с короткими светлыми волосами и парень в очках, явно отличник.

— Не скромничай, — засмеялась девушка. — Мы тут все стараемся, но до третьего курса за один прыжок ещё никто не долетал. Так что уважаем!

Общение текло удивительно легко. Я не чувствовала привычного напряжения, неловкости, страха сказать что-то не то. Люди вокруг шутили, делились историями, спрашивали, как мне далось тестирование. Даже Ратмир, проходя мимо, хлопнул меня по плечу и с улыбкой сказал:

— Ну что, Терентьева, теперь ты одна из нас. Привыкай.

И я поняла, что впервые за долгое время мне действительно приятно находиться среди людей. Отдельно я отметила ещё кое-что — перед Волковым здесь никто не трясся. Он сидел в окружении ребят, что-то обсуждая, и все вели себя с ним спокойно, по-дружески, без привычного благоговения или страха. Кто-то даже шутливо толкнул его в плечо, тот лишь лениво усмехнулся. Это разрушило привычный образ «недосягаемого Феликса Волкова». Здесь он был просто одним из старших — уверенным, спокойным, но всё же своим.

На душе стало удивительно легко. Когда прозвенел звонок, я поспешила на следующую лекцию. Теперь коридоры университета казались не такими враждебными, стены — не такими холодными. Люди вокруг улыбались, переговаривались, кто-то махал мне рукой, приглашая присоединиться к компании в столовой. И я вдруг поймала себя на мысли, что мне… нравится. Нравится эта суета, запах кофе из автомата, шелест листков, обсуждения лекций. Нравится ощущение, что я — часть чего-то живого, настоящего.

Впервые за долгое время я шла на пару без страха и без груза за спиной — просто студентка, просто Карина Терентьева, и, пожалуй, впервые по-настоящему счастливая.

В столовой стоял привычный гул — звенела посуда, кто-то громко смеялся, где-то звуки ложек перебивали фоновую музыку из стареньких колонок. Я поставила на поднос кофе и какой-то сэндвич, но аппетита почти не было — день и без того оказался насыщенным.

Феликс уже ждал у окна, лениво крутя в руках пластиковую крышку от стаканчика. Когда я подошла, он чуть приподнял бровь и, не говоря ни слова, пододвинул мне стул.

— Спасибо, — тихо сказала я и села напротив.

Он сделал глоток кофе, посмотрел на меня внимательно, как-то даже слишком спокойно и сказал:

— Знаешь, может, тебе стоит уволиться из тату-салона.

Я замерла с чашкой в руках.

— С чего вдруг?

— Потому что я могу тебя содержать.

Он произнёс это ровно, без тени хвастовства — просто как факт. Я вздохнула.

— Феликс, пожалуйста… не дави. Мне важно работать, чувствовать, что я чего-то стою сама.

— Как скажешь, — неожиданно легко ответил он.

Я чуть не поперхнулась кофе.

— Что, серьёзно? Без споров?

— А зачем? — он пожал плечами, уголок его губ едва заметно дрогнул. — Хочешь работать — работай.

Это спокойствие было куда более дезориентирующим, чем если бы он снова пытался всё контролировать. Я даже не знала, что сказать, поэтому просто сделала ещё глоток и отвела взгляд в окно. Минуту за окном шёл мелкий дождь, по подоконнику стучали капли, и в этой тишине он вдруг снова заговорил, уже мягче:

— Только будь аккуратнее на работе.

Я перевела на него взгляд.

— Что ты имеешь в виду?

— Кирилл, — коротко ответил он. — Если этот тип позволит себе хоть что-то лишнее, ты сразу же мне сообщи. Без геройства.

Я задумалась. Возможно, впервые его слова не звучали как приказ — скорее как беспокойство.

— Хорошо, — сказала я после короткой паузы. — Если что-то будет… я скажу.

Он кивнул, будто удовлетворённый ответом, и, чуть наклонившись вперёд, добавил:

— Договорились.

Я улыбнулась — почти незаметно, но искренне. Может быть, всё и правда не так безнадёжно. Может быть, мы действительно учимся договариваться. Морок, наверное, была права — иногда стоит сыграть по чужим правилам, просто чтобы понять, где их слабые места. Если позволить себе немного гибкости, может, Волков и правда перестанет сжимать поводья так туго.

Я тихо потянулась за стаканом, когда он, не меняя выражения лица, вдруг сказал:

— У меня впереди серьёзные соревнования.

В его голосе не было привычной бравады — скорее спокойная уверенность человека, который знает, что победит, но не кичится этим.

— Хочешь, чтобы я пришла? — спросила я, хотя заранее знала ответ.

— Хочу, — коротко ответил он. — Ты должна прийти.

Я усмехнулась, кивая, будто соглашаясь, хотя внутри все протестовало. Эти поединки, удары, кровь, выкрики толпы — я не любила всё это. Но спорить сейчас не стала. Решу потом. В тишине между нами я вдруг поймала себя на странном желании — продлить разговор, не отпускать эту спокойную минуту. И прежде чем успела передумать, слова сорвались сами:

— А у тебя вечером есть свободное время?

Он повернул ко мне голову, и его взгляд стал внимательным, почти изучающим.

— Для тебя найду. — сказал просто, без пафоса.

Я чуть смутилась и, отводя взгляд, проговорила:

— Я слышала, на набережной вечером очень красиво. Только идти одной — это всё равно что искать приключения на мягкое место.

Феликс долго молчал, слишком долго — я уже успела пожалеть, что открыла рот. Его взгляд был спокойным, но в нём мелькало что-то задумчивое, почти хищное, как будто он решал, стоит ли соглашаться или подождать, пока я сама предложу больше.

Наконец он тихо сказал:

— Встречу тебя после работы.

Я подняла глаза — он говорил совершенно серьёзно, без тени игры. И впервые за долгое время я не почувствовала в этом ни давления, ни приказа. Только обещание. Такое странное, тёплое и почему-то обнадёживающее.

Перемена закончилась быстрее, чем хотелось. Шум, смех, запах кофе и булочек растворились, как дым, когда мы с Феликсом поднялись из-за стола и направились в разные стороны — он на одну кафедру, я на другую.

В аудитории меня встретили радушно, без тени той настороженности, к которой я успела привыкнуть на прошлом факультете. Кто-то из ребят, проходя мимо, шутливо сказал:

— Эй, Волчья ягодка пришла!

Я чуть замерла, ожидая привычного укола раздражения, но… ничего. Наоборот, уголки губ сами собой дрогнули. Забавно, странно, но будто даже приятно. Может, потому что в этом прозвище не было злости — только любопытство и немного дружеской иронии.

Прозвенел звонок, и в аудиторию вошёл преподаватель. Началась последняя на сегодня пара. Я сосредоточилась, старалась записывать каждое слово, аккуратно выводила строчки в тетради. Материал оказался интересным, сложным, но не пугающим — даже азарт появился. В какой-то момент я поймала себя на мысли, что хочу успеть больше, узнать, доказать… себе, не им.

Когда лекция закончилась, я собрала тетради, поблагодарила преподавателя и направилась в библиотеку. В узких проходах между стеллажами пахло бумагой, пылью и каким-то старым временем. Выбрала нужные учебники — тяжелые, массивные, но такие нужные.

Потом бегом в общежитие — бросила вещи на кровать, переоделась в привычную рабочую форму, поправила волосы перед зеркалом. На секунду остановилась — глаза блестят, щеки розовые, дыхание ровное.

Я выглядела… живой.

Выскочив из комнаты, почти на бегу застёгивая куртку, я поймала себя на улыбке. Впереди была работа, потом, возможно, вечер на набережной. И впервые за долгое время жизнь казалась не просто чередой событий — она будто заиграла новыми красками.

На работе всё шло наперекосяк с самого утра. Кирилл будто нарочно выбрал меня целью дня — ни одна мелочь не ускользала от его придирчивого взгляда.

— Терентьева, почему инструмент не на месте? — раздражённо бросил он, хотя я только что закончила дезинфекцию и как раз собиралась разложить всё по контейнерам.

— Минуту, Кирилл Анурович, — спокойно ответила я, стараясь не показывать раздражения.

Он лишь недовольно фыркнул и направился дальше по залу, но я видела — всё, что я делаю, его бесит. Даже то, как я стою или дышу.

К середине дня я уже потеряла счёт его замечаниям. «Ты слишком долго работаешь с клиентами», «Ты неправильно ведёшь записи», «Твоя зона недостаточно чистая» — всё это сыпалось одно за другим, будто специально, чтобы выбить из равновесия.

А потом, когда я открыла журнал клиентов, сердце неприятно ёкнуло — мои записи переписаны на других мастеров. Тщательно, аккуратно, чужим почерком. Кирилл даже не пытался это скрыть. Я молча захлопнула журнал. Всё ясно. Зарплаты в этом месяце можно не ждать — во всяком случае, приличной. Ничего, я выдержу. Один месяц точно проживу, у меня есть немного сбережений, накопленных на всякий случай. Просто неприятно — ведь я старалась, работала честно, а в ответ только язвительные замечания и обрезанные часы. Салон «INKme» был удобным местом — почти напротив университета. Пять минут пешком, и я уже здесь. Всё под рукой, быстро, удобно. Жаль будет уходить. Но, кажется, выбора не останется.

Я глянула на своё отражение в зеркале — глаза немного усталые, но упрямые.

— Ладно, — тихо сказала себе. — Не впервой. Переживу и это.

Кирилл словно взбесился под конец дня — кидался язвительными замечаниями, придирался к каждому моему движению, даже к тому, как я складываю инструменты. Я просто смотрела на часы и мысленно отсчитывала минуты до конца смены.

Когда стрелка наконец перевалила за нужную отметку, я накинула куртку и потянулась за сумкой.

— Терентьева, не спеши, — его голос прозвучал холодно и раздражающе. — Рабочий день у всех закончился, а у тебя — нет. Исправишь свои косяки.

Я устало повернулась к нему:

— Рабочий день закончился. Бесплатно я перерабатывать не собираюсь.

Кирилл сузил глаза, шагнул ближе, нависая надо мной — от него пахло кофе и злостью. Я почувствовала, как напряжённо дернулись плечи, но не отступила.

— Терентьева, ты переходишь границы, — процедил он сквозь зубы, но в этот момент его взгляд скользнул в сторону окна.

На парковке стоял чёрный, до блеска вымытый внедорожник с тонированными стёклами. Кирилл нахмурился, а я только коротко бросила:

— До завтра.

И выскользнула за дверь, прежде чем он успел что-то ответить. Сердце колотилось в груди, когда я почти бегом пересекла дорогу. Внедорожник мягко мигнул фарами — я дёрнула ручку двери, плюхнулась на сиденье и выдохнула. Феликс даже не удивился моему поспешному появлению — просто плавно тронулся с места, вплетаясь в поток машин.

— Как день прошёл? — спокойно спросил он, не отрывая взгляда от дороги.

Я отвела глаза к окну, где отражались огни вечернего города.

— Нормально.

Жаловаться не хотелось — будто признавать слабость. Да и не хотелось снова слышать, что он «разберётся». Не понятно в какой канаве потом придётся искать моего начальника.

— А ты чем занимался? — спросила я, стараясь сменить тему.

— Тренировка утром. Потом переговоры, — ответил он так же спокойно, будто речь шла о чём-то обыденном.

Я чуть улыбнулась краешком губ. Хотела спросить, что за переговоры, чем именно он занимается… но прикусила язык. Не хотелось выглядеть любопытной или, того хуже, меркантильной. Пусть расскажет сам, когда сочтёт нужным.

Феликс мягко припарковал машину у набережной, двигатель стих, оставив после себя лишь негромкое гудение города. Я вышла первой, вдохнув прохладный воздух, пропитанный ароматом реки, кофе из ближайшей кофейни и чем-то сладким — будто карамелью.

Над водой рассыпались блики гирлянд, развешанных вдоль перил. Они отражались в воде, словно тысячи крошечных звёзд. Люди неспешно прогуливались парами, кто-то смеялся, кто-то фотографировался у подсвеченных деревьев. Атмосфера напоминала маленький праздник, без повода, просто потому что жизнь всё ещё могла быть красивой.

Я посмотрела на Феликса — он шёл чуть сбоку, руки в карманах, спокойный, уверенный, будто всегда знает, куда идёт и зачем.

— Так получается, у тебя две машины? — иронично спросила я, глядя на отражения в воде.

— Три, — спокойно ответил он, даже не моргнув.

Я удивлённо повернулась к нему:

— Три? Не многовато?

Феликс чуть пожал плечами, уголки его губ тронула тень улыбки:

— Одну подарил отец. Вторую — дед, ту самую, с люком, — он усмехнулся. — А третью купил сам, на ней сейчас и езжу.

Я покачала головой, посмеиваясь:

— Роскошно жить не запретишь. Твоя семья тебя явно балует.

Феликс замедлил шаг, на секунду задумался, прежде чем ответить.

— Тут всё немного иначе. Отец — бизнесмен, у него времени почти не было. Всю привязанность выражал деньгами. Машина, подарки, счета. Это был его способ быть рядом, — он говорил спокойно, без обиды, но в голосе чувствовалась лёгкая усталость. — А мама… она ведущая тревел-шоу. Постоянно в поездках, по контрактам.

Он остановился у перил, посмотрел на воду, в которой дрожали огни города.

— Так что в итоге воспитанием занимался дед. Старой закалки, с твёрдым характером, — в его глазах мелькнула лёгкая улыбка. — За каждую глупость мог заставить бегать круги вокруг участка. Но зато он был рядом.

Я слушала, ощущая, как под внешней уверенностью Феликса открывается что-то человеческое — не сталь, а живая плоть. Становилось понятнее, почему он такой — сильный, но с замороженной внутри тоской по простым вещам.

— Наверное, дед был хорошим человеком, — тихо сказала я.

Феликс посмотрел на меня, чуть кивнул.

— Был. И всегда говорил, что человек стоит не того, что он имеет, а того, что готов потерять ради других.

В его голосе прозвучала неожиданная глубина, от которой в груди стало теплее. Я невольно замедлила шаг, глядя на переливы огней на воде. Уже не впервые ловлю себя на мысли, что всё, что говорит Волков, заставляет задуматься — не просто слушать, а будто что-то внутри пересматривать, переосмысливать. Он говорит мало, но каждое его слово почему-то оставляет след.

— А кем был твой отец? — вдруг спросил он, не глядя на меня, будто невзначай.

Я улыбнулась.

— О нём у меня очень тёплые воспоминания, — тихо начала я. — Он был капитаном дальнего плавания. Настоящим морским волком, как мама говорила. Добрый, сильный, всегда улыбался, даже когда приходил домой уставший. Папа очень любил нас с мамой, у него было много друзей, его уважали.

Волков слушал внимательно, не перебивая, только изредка кивал.

— Но однажды он не вернулся, — я опустила взгляд. — Крупное кораблекрушение. Говорили, что те, кто выжил, обязаны именно ему. Он спас команду ценой собственной жизни.

Я замолчала, чувствуя, как где-то внутри шевельнулась старая боль, давно уснувшая, но не исчезнувшая.

— Мама долго не могла оправиться, — продолжила я мягко. — Годами жила в трауре, всё ждала, будто вот-вот позвонит. А потом появился Иван. Он… поддержал её. И как-то вытянул из той темноты. Через время они поженились.

Феликс молчал. В его взгляде не было жалости, только тихое уважение — к тому, как я это произнесла, к тому, что за этими словами стояло.

— Твой отец, похоже, был настоящим человеком, — наконец сказал он.

Я кивнула.

— Был. — Сделала паузу и добавила: — Иногда мне кажется, он бы понял тебя. Вы… чем-то похожи.

— Каким же ветром тебя занесло в тату-салон? — наконец спросил он, чуть повернув голову.

Я рассмеялась.

— Я вообще человек увлекающийся. В детстве ходила в школьный хор, потом на курсы рисования. Вот там и познакомилась с одним татуировщиком, он показал мне, как работает машинка. Мне стало интересно, я начала пробовать, потом пошла на курсы. Ну, а дальше — понеслось.

Феликс чуть приподнял бровь, уголок губ дернулся.

— Значит, ты всё-таки ботаничка до мозга костей.

— Разве это плохо? — я удивлённо посмотрела на него.

— Скучно, — ответил он просто, будто констатировал факт.

Я фыркнула.

— И как ты вообще с таким подходом умудряешься учиться в университете?

Он усмехнулся, лениво, почти самодовольно:

— Легко. Я школу закончил с золотой медалью и красным дипломом.

— Что? — я чуть не споткнулась. — Ты?

Он лишь пожал плечами, будто это не имеет никакого значения. Мы шли ещё несколько шагов молча, а потом Феликс вдруг спросил, тихо, глядя вперёд:

— Откуда у тебя такие установки?

— Какие установки? — я остановилась, не понимая, о чём он.

Феликс тоже остановился. Мы стояли у перил набережной, ветер трепал мои волосы, отражения огней дрожали на воде. Он посмотрел вдаль, потом перевёл взгляд на меня — спокойный, внимательный, слишком проницательный.

— Откуда такие установки на первый поцелуй? — тихо спросил Феликс, глядя прямо на меня.

Я моргнула, не сразу поняв, что он имеет в виду, а потом выдохнула, чувствуя, как щеки медленно заливает жар.

— Родители, — сказала я наконец. — Они учились вместе в школе, потом в универе. Всю жизнь — рядом. Мама часто рассказывала, что они начали встречаться, но поцеловались впервые только перед свадьбой.

Я улыбнулась, глядя куда-то поверх его плеча, в огни, отражавшиеся в реке.

— Она говорила, что это было… чистое, светлое чувство. Без спешки, без сомнений. И мне… хотелось, чтобы у меня было так же. Чтобы это было по-настоящему, с человеком, которому я могу доверять.

Феликс молчал. Лишь ветер шевелил его волосы, да где-то позади проезжала машина. Он стоял, чуть нахмурив брови, глядя на воду — задумчиво, будто в её глубинах пытался что-то понять.

Молчание тянулось, но оно не было неловким — скорее каким-то… тяжелым, насыщенным смыслом.

— Чистое и светлое, — повторил он едва слышно. — Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Я тихо усмехнулась:

— Может, я просто старомодная.

Он повернул голову, посмотрел на меня, долго, пристально, почти нежно.

— Нет, — сказал наконец. — Просто не испорченная. Ты всё время стараешься быть правильной. Как будто боишься сделать шаг не туда, — сказал он тихо. — Кто тебе сказал, что ошибаться — нельзя?

— Меня так воспитывали, — выдохнула я, не сводя с него взгляда. — Делать всё правильно, не оступаться, не подводить. Всегда держать лицо, даже когда внутри всё рушится.

Повисла короткая пауза, только волны тихо шептались под перилами. Я покосилась на него и сдержанно спросила:

— А почему ты такой наглый?

Феликс усмехнулся уголком губ — медленно, лениво, будто этот вопрос был для него чем-то приятным.

— Меня тоже так воспитывали, — спокойно ответил он. — «Вижу цель — не вижу препятствий».

Я фыркнула, пряча улыбку:

— Судя по всему, ты просто идёшь всегда на таран.

Он даже не попытался возразить, наоборот — чуть приподнял подбородок, будто в этом и правда была гордость.

— Так и есть, — сказал он ровно. — За мужчину говорят поступки, а не слова. Так дед учил. Сказал — сделай. Решил — не отступай.

Он замолчал, глядя вперёд, и в ту секунду от него веяло чем-то уверенным, почти непоколебимым. Я вдруг поняла — он не хвастался. Он просто констатировал факт, как человек, привыкший держать слово и действовать, а не оправдываться. И почему-то это внезапно стало немного страшно… и притягательно одновременно.

Мы шли дальше вдоль набережной, и вдруг музыка потянула нас к небольшой площадке, где выступала группа уличных музыкантов. Саксофон, гитара, мягкий ритм барабанов — всё звучало удивительно гармонично. Люди вокруг смеялись, хлопали, кто-то танцевал прямо под открытым небом. Воздух пах кофе и морем, и всё казалось таким лёгким, будто весь мир на минуту перестал спешить.

Я невольно улыбнулась, слушая мелодию. Вокруг столько радости, движения, жизни. Волков стоял чуть позади, и вдруг я почувствовала, как его руки осторожно легли мне на плечи, потом скользнули вниз, будто сомневаясь, и мягко обвили талию. Не крепко — скорее просто чтобы быть рядом. Возможно, поддался атмосфере. А может, понимал, что девочкам нравятся такие моменты.

Я не стала отстраняться, просто стояла, слушала музыку и ловила себя на мысли, что с ним почему-то спокойно. И всё же где-то внутри зудело воспоминание — как он тогда, в самом начале, язвительно высказался о театре, о разговорах «ни о чём». Хотелось спросить, почему он так, зачем — ведь он ведь может быть и мягким, и внимательным, когда захочет.

Когда мы двинулись дальше по набережной, я, не удержавшись, всё-таки спросила:

— Мне показалось или ты... в целом несколько пренебрежительно относишься к женщинам?

Он бросил на меня взгляд из-под ресниц, в котором мелькнуло что-то вроде удивления, но потом спокойно ответил:

— Только к определённой категории. К тем, кто хочет устроить жизнь за счёт мужчины, не представляя при этом из себя ничего.

Я промолчала. Идти рядом стало как-то тише, серьёзнее. Феликс, видимо, понял мой молчаливый вопрос по-своему — скользнул по мне взглядом, чуть усмехнулся и добавил:

— Ты не в этой категории, если ты об этом.

Я хмыкнула.

— И на том спасибо.

Он улыбнулся — едва заметно, почти по краю губ.

— Не благодари, просто констатирую факт.

И мы пошли дальше — под свет гирлянд, под шум воды, под тихую музыку, доносившуюся со стороны площадки, где всё ещё кто-то пел о свободе и любви.

Мы шли молча, и тишина между нами казалась не неловкой, а какой-то мягкой, живой. Люди вокруг смеялись, парочки останавливались сфотографироваться у фонарей, дети ели сладкую вату, ветер приносил запах карамели и жареных орешков. Всё это было словно из другой жизни — спокойной, тёплой, где нет ни сложных разговоров, ни утомительных мыслей.

Феликс вдруг сказал, не глядя на меня:

— Знаешь, я не всегда был таким.

— Каким — «таким»? — спросила я, чуть сбавив шаг.

Он пожал плечами.

— Прямолинейным. Жёстким. Я просто понял, что если не идти вперёд, тебя затопчут. Люди любят слабость только на словах.

— А ты любишь силу? — спросила я тихо.

Феликс усмехнулся уголком губ:

— В других — уважаю. В себе — требую.

— Звучит как манифест, — заметила я.

— Возможно. Но у каждого своя броня.

Он на секунду повернул ко мне голову — в его глазах отражались огни фонарей и что-то ещё, чуть грустное, почти человеческое. И, кажется, именно в этот миг я впервые увидела в нём не только самоуверенность и силу, но и усталость. Настоящую.

Мы остановились у самой воды, где огни города рассыпались на ряби, словно кто-то уронил пригоршню звёзд.

— Знаешь, — сказала я тихо, — может, иногда броню можно снять. Хотя бы ненадолго.

Он усмехнулся, но взгляд у него стал странно мягким.

— Опасный совет, ягодка. С тобой я и так теряю осторожность.

Я не знала, что ответить, просто смотрела на отражение в воде и чувствовала, как ветер треплет волосы. Мир будто сузился до этих нескольких метров набережной, до шороха волн, до тихого его дыхания рядом.

— Пойдём? — спросил он наконец.

Я кивнула, и мы пошли обратно — не спеша, почти в такт шагам. И впервые за долгое время мне было не страшно идти рядом с ним.

День пролетел незаметно. Впрочем, как и неделя. Лекции шли своим чередом — насыщенные, сложные, требующие сосредоточенности, но от этого только интереснее. Я чувствовала, что наконец учусь по-настоящему — не ради отметок, не из страха, а из желания понять, впитать, стать лучше. В этих аудиториях, среди шелеста страниц и скрипа ручек, было ощущение, будто я возвращаю себе ту часть жизни, которую когда-то потеряла.

В обед мы с Феликсом встретились в кафетерии. Он уже ждал меня, как обычно, за маленьким столиком у окна. На столе — два стаканчика кофе и печенье, словно случайная забота, но я знала, что это не случайность. Волков выглядел немного уставшим — под глазами легкие тени, плечи напряжены, но в движениях всё та же уверенность. Видимо, подготовка к соревнованиям отнимала немало сил.

— Ты плохо спал? — спросила я, осторожно делая глоток кофе.

— Нормально, — отозвался он, чуть улыбнувшись. — Просто тренировки с утра до вечера. Скоро соревнования, нельзя халтурить.

Я кивнула. Мы сидели молча, наслаждаясь коротким перерывом между суматохой дня.

— Утренние пробежки тебе на пользу, — сказал он, изучающе посмотрев на меня. — Уже не отстаёшь.

— Это потому что ты сбавляешь темп, — парировала я.

— Ошибаешься. Это ты стала быстрее.

Я усмехнулась, но где-то внутри стало приятно. И правда, я замечала, как за последние недели стало легче дышать, ноги больше не ныли, а сердце билось ровно. Странно, но эти совместные пробежки будто вычищали голову, помогали начать день с силы, а не с усталости.

После лекций я поспешила в салон. Сегодня занятия закончились позже обычного — преподаватель задержал нас, а потом пришлось стоять в очереди за подписью. Кирилл, разумеется, был недоволен. Его взгляд стал ещё колючее, чем обычно.

— Опаздываем, Терентьева? — процедил он, едва я зашла.

Я лишь спокойно кивнула, не желая вступать в спор. Сегодня у меня было два клиента — небольшие татуировки, зато яркие, с интересными деталями. И, как только включился аппарат и я взяла в руки машинку, всё вокруг будто растворилось.

Сердце отбивало ритм, линии ложились ровно, краска мягко уходила в кожу. В этот момент я чувствовала, что живу. Что несмотря на всё — на усталость, раздражение Кирилла, на собственные сомнения — у меня есть то, что я умею, люблю и могу делать хорошо. Пожалуй, это было бы лучшим окончанием дня, но как всегда начальник не дал расслабиться.

Кирилл, похоже, сегодня решил испытать границы моего терпения. Сначала — полунамёки, фразы с «двойным дном», от которых хотелось вымыть уши. Потом — нарочито близкие движения, когда он наклонялся через моё плечо, чтобы «проверить эскиз». Я несколько раз отодвинулась, стараясь сохранить профессиональный тон, но он будто нарочно не понимал.

— Кирилл, — сказала я ровно, не поднимая головы от тату-машинки, — если вы не прекратите, я просто уйду.

Он усмехнулся, глядя на меня с таким видом, будто я сказала что-то забавное.

— Не горячись, Терентьева. Ты ведь взрослая девочка. Знаешь, как это работает.

— И как же? — я приподняла бровь, но голос дрогнул от злости.

— Работа, премии, клиенты... Всё ведь от меня зависит. И зарплата тоже. — Он чуть наклонился ближе, почти шепотом добавил: — Стоит ли так изображать из себя недотрогу, если можно просто быть покладистой?

Отвращение подкатило к горлу.

— Вы переходите границы, — процедила я. — И я не собираюсь терпеть подобное.

Кирилл фыркнул.

— Не делай вид, что ты не понимаешь, как устроен этот мир. Все женщины чего-то хотят — внимания, выгоды, защиты. Вопрос лишь в том, сколько они за это готовы заплатить.

Я уже хотела ответить, но в этот момент дверь салона открылась, и внутрь шагнул Феликс. Всё пространство словно сжалось — даже гул машинок будто стих.

Он стоял в проёме, высокий, спокойный, но от его взгляда Кирилл заметно побледнел. В глазах Волкова не было злости — только холод и непроницаемая сталь. Он не сказал ни слова. Просто перевёл взгляд на меня и коротко кивнул:

— Пора.

Я сняла перчатки, выключила машинку и быстро убрала инструменты. Слова застревали где-то в горле — слишком многое хотелось сказать, но лучше было просто уйти. Кирилл не произнёс больше ни звука, лишь нервно потёр шею, пока я проходила мимо.

На улице было прохладно, ветер пах рекой и бензином. Феликс шагал рядом молча, не задавая вопросов. Только когда мы отошли подальше, он тихо сказал:

— Если он ещё раз к тебе прикоснётся — я снесу ему челюсть.

Я кивнула. Никаких лишних слов не требовалось. Он теперь всегда встречал меня после работы — и в этот вечер я особенно ясно поняла, что за этим спокойствием Волкова стояла сила, с которой не хотелось спорить.

Неделя пролетела незаметно — как-то тихо, размеренно, без ссор, без вспышек и без чрезмерного внимания со стороны Волкова. Он стал… спокойным. Даже слишком.

На лекциях он сидел обычно в паре с кем-то из ребят, лишь иногда бросая в мою сторону короткий, лениво-оценочный взгляд — будто просто проверял, всё ли со мной в порядке, позволял полностью сконцентрироваться на учёбе. И мне везло с соседкой — Смирнова Оксана была очень умной студенткой из семьи актеров. Оксанка же была помешана на учёбе и мы быстро нашли общий язык. Нас часто ставили в пару на различные проекты и нас это устраивало.

Я сначала ждала, что это затишье перед бурей, но нет — буря не приходила. И, возможно, впервые за долгое время я почувствовала, что дышу свободнее.

Учёбы было много. Материал сложный, насыщенный, требующий концентрации. Я ловила себя на том, что возвращаюсь к конспектам даже ночью, делаю схемы, зубрю формулы, проверяю себя тестами. Утомительно, но приятно — ощущение, что расту, что двигаюсь вперёд, не стою на месте.

А ещё… у меня начали появляться приятели. Не друзья, нет — пока, наверное, рано так говорить. Но несколько ребят из потока всегда здоровались первыми, звали присесть рядом на переменах, делились шпаргалками или смешными историями из жизни.

— Карина, ты же работаешь в тату-салоне, да? — однажды спросил Ратмир, когда мы пили кофе между парами. — Мне давно хотелось кое-что набить.

Так и началось. Сначала один, потом ещё пара студентов. Кто-то хотел маленькую надпись на ключице, кто-то символ на лопатке. Я аккуратно, но с удовольствием принимала их — после универа, по записи, без всякой суеты.

Я ловила себя на мысли, что мне действительно хорошо. Жизнь, шаг за шагом, медленно, но всё же начинает выстраиваться в правильную сторону.

На перемене мы с Оксаной устроились у окна в коридоре — солнце било в стекло, воздух пах кофе и свежими булочками из буфета. Она, как всегда, выглядела безупречно: короткие тёмные волосы мягко обрамляли лицо, на губах лёгкая помада, глаза прятались за красными очками в золотой оправе. На ней был строгий чёрный пиджак поверх белой рубашки, пара золотых цепочек на шее и уверенность — такая, какая даётся не макияжем, а внутренним спокойствием.

— У меня проблема с материалом, — призналась я, листая конспекты. — В интернете пусто, ссылки ведут в никуда. Такое ощущение, что по этой теме просто ничего нет.

— Я помню один учебник, — спокойно ответила Оксана, забирая мой блокнот. — Вот название, не знаю насколько поможет, но хотя бы поймёшь от чего отталкиваться.

Она быстро набросала строчки красивым, ровным почерком, потом достала телефон и пробила название.

— Есть только в одном магазине, — сказала она, поворачивая экран ко мне. — На Ленинском проспекте.

— Это ж переться через весь город… — я вздохнула. — Придётся ехать в выходные. Или лучше в пятницу, сразу после пар.

— В пятницу, — кивнула Оксана. — Меньше людей, да и ты не будешь весь выходной тратить на дорогу.

Мы еще немного обсудили курсовую. Оксана объяснила, как она строит теоретическую часть, показала план — всё у неё чётко, логично, будто заранее продумано до мелочей. И что удивительно — при всей её «глянцевости» и родителях, известных на весь мир, в ней не было ни тени снобизма. Она слушала, советовала, смеялась, иногда брала для меня кофе в знак поддержки.

— Главное, не переживай, — сказала она напоследок. — Найдёшь материал, напишешь лучше всех. Ты ведь всегда всё доводишь до конца.

И в этот момент я подумала, что, пожалуй, хорошо, что у меня появились такие люди рядом.

С Оксаной было удивительно легко — редкое ощущение, когда рядом с человеком не нужно подбирать слова или притворяться. Мы часто обсуждали лекции, спорили о методах преподавания, делились конспектами и даже смеялись над тем, как некоторые преподаватели путаются в собственных презентациях. Мы были в чем-то похожи — педантичные, усидчивые, внимательные к деталям. Как бы сказал Волков, «собрались две заучки».

Кстати, о Волкове. Попрощавшись с Оксаной у входа в корпус, я поспешила в спортзал. Там, за стеклянной перегородкой, кипела жизнь: глухие удары по груше, шлепки тел о маты, выкрики тренера. Воздух пропитан потом, адреналином и звоном спортивной злости.

Я поднялась на балкончик и склонилась к перилам. Внизу, у стенки, стоял Феликс. Он наносил удары по груше — точные, сильные, будто отмеренные секундомером. Мышцы под футболкой играли, движения были отточены до совершенства. Какая мощь… какой контроль.

Мне нужно было его предупредить — всего лишь сказать, что в пятницу он может не приезжать за мной после работы. Маленькая деталь, но почему-то именно она сейчас казалась важной.

Я стояла, не решаясь позвать его, и вдруг один из парней, проходя мимо, что-то сказал Феликсу и махнул рукой в мою сторону. Волков повернул голову, заметил меня. Тренировка словно перестала для него существовать: он снял перчатки, вытер лицо полотенцем и направился наверх.

Каждый его шаг звучал отчетливо, будто отзываясь где-то под сердцем.

— Извини, что отвлекаю, — почему-то стало неловко.

— Тебе можно, ягодка.

— Я хотела просто сказать, что… в пятницу отпрошусь с работы. Мне нужно в магазин будет съездить, поэтому можешь больше времени потратить на тренировки, не придется меня встречать с работы.

— В магазин, значит? — Волков облокотился на перила, полотенце висело на его шее, капля пота скатилась по виску. — Решила потратить выходной на шопинг?

— Не совсем, — ответила я, стараясь не смотреть прямо в его глаза. — Учебник нужен, для курсовой. Мы с Оксанкой нашли его только в одном магазине.

Он чуть приподнял бровь, уголки губ дрогнули.

— Образцовая студентка. Даже в свободное время о науке и учёбе думает.

— Кто-то же должен поддерживать репутацию нашей кафедры, — ответила я с лёгкой иронией.

Феликс усмехнулся — коротко, почти беззвучно.

— Хорошо. Тогда я тебя не встречаю.

Я кивнула, чувствуя, как странно легко становится от этого простого согласия, будто между нами установилось некое негласное равновесие.

— Только будь осторожна, — добавил он, чуть посерьёзнев. — Если поедешь одна — не задерживайся. Давай я вызову тебе такси?

— Не переживай, — улыбнулась я. — Это просто книжный магазин, не поле боя.

— С тобой, ягодка, я уже ничему не удивляюсь, — бросил он, и в его голосе прозвучала насмешливая теплота.

На секунду между нами повисла пауза — ни неловкая, ни напряжённая, просто тёплая. Он стоял совсем близко, удивительно, но пахло чем-то свежим, чуть мятным, и, возможно, чем-то ещё — вниманием.

— Ладно, иди, пока не забыла, что у тебя лекции, — сказал Волков, и мягко кивнул в сторону выхода.

— А ты не забудь, что у тебя соревнования, — ответила я, пряча улыбку.

Он хмыкнул, и когда я уже спускалась вниз, услышала за спиной его негромкое:

— Удачи, ботаничка.

В этом прозвище не было ни капли насмешки — только привычная забота, скрытая за колючим словом.

После учебы в пятницу я шла на остановку, наслаждаясь редким чувством легкости — без лекций, без работы, впереди два выходных. Феликс в последние дни почти не появлялся — все больше времени проводил в зале. У него на носу важные соревнования, и, может, именно поэтому он перестал меня контролировать так, как раньше. Даже странно: от его спокойствия стало… тоже спокойно.

Автобус пришёл быстро, я устроилась у окна и уехала на другой конец города. Дорога заняла почти час, но погода стоила того — воздух тёплый, чистый, осенний. Ветки деревьев тянулись над дорогой, фонари мягко подсвечивали листву, создавая ощущение, будто город дышит ровно и размеренно.

Магазин оказался небольшим, но внутри — сокровищница: запах бумаги, шелест страниц, ровные ряды учебников и научных изданий. Я нашла тот самый редкий том, нужный для курсовой, и, как водится, не удержалась — купила ещё пару красивых тетрадей, с золотистыми обложками. Когда продавщица вручила мне пакет, я поняла, что книга весит, наверное, как половина моей сумки.

На улице уже сгущались сумерки. Я направилась к остановке, довольная, усталая, с лёгкой улыбкой на лице. Автобуса всё не было. Минут десять, потом пятнадцать. Проехала пустая маршрутка, но не моя.

Ветер стал прохладнее, огни витрин разгорались один за другим. Я вздохнула, поправила рюкзак — казалось, он стал ещё тяжелее — и решила идти пешком, до следующей остановки, а там уж точно что-нибудь поймаю.

Асфальт словно гудел под подошвой, город постепенно темнел, и в этой тишине я вдруг почувствовала себя странно спокойно — будто всё в жизни идёт правильно. Пусть даже приходится идти по ночному городу с тяжеленным учебником за спиной.

Я уже почти добралась до остановки — впереди мелькнула знакомая синяя будка, — когда за спиной послышались громкие голоса. Смех, свист, чей-то протяжный выкрик. Я обернулась на ходу — человек шесть или семь, парни в спортивных костюмах, кто-то с капюшоном, кто-то с бутылкой в руке. Глаза сразу отметили их походку — хмельную, размашистую, самоуверенную.

— Эй, красотка, куда такая красивая спешишь? — донеслось вслед.

Я не ответила. Просто ускорила шаг, опустив голову и вцепившись в лямки рюкзака. Сердце застучало быстрее, но я старалась дышать ровно. Оставалось всего ничего — метров двести до освещённого перекрёстка. Там люди, там машины.

Позади послышался хохот, потом кто-то громко сказал:

— Да не бойся ты, не кусаемся!

Судя по звукам шагов, они шли быстрее. Уже не просто шли — перешли на лёгкий бег. И смех стал ближе. Паника подступила волной, ледяной и обжигающей одновременно. Рюкзак больно бил по спине, тянул вниз, мешал. На секунду мелькнула мысль бросить его, но тут же отмела — там учебник, документы, кошелёк. Не время думать о вещах, нужно думать о пути.

Я свернула в переулок, надеясь сократить дорогу к освещённой улице, но фонари здесь горели тускло. Тени стали гуще, звук шагов позади усилился. Я бежала, стараясь не споткнуться. Сердце колотилось в висках, дыхание стало хриплым, неровным.

Где-то впереди мелькнули огни — может, дорога, может, магазин, неважно. Главное — туда, к свету, к людям.

— Эй, стой! — крикнули позади, и теперь шаги были уже совсем близко.

Я сжала зубы, изо всех сил прибавила, не думая ни о боли в ногах, ни о дыхании. Нужно только добежать. Ещё чуть-чуть. Ещё немного.

Я бежала из последних сил. Воздух обжигал лёгкие, ноги сводило от напряжения, а сердце било так громко, что я почти не слышала, как за спиной хохочут и кричат. Шаги становились всё ближе — они нагоняли. Я уже чувствовала их дыхание, почти слышала, как кто-то сказал:

— Да стой ты, чего дергаешься, красотка!

И вдруг — голос, хрипловатый, женский:

— Сюда, милая! Быстрее!

Дверь старого газетного ларька приоткрылась, и из полумрака показалась женщина в вязаной шали, с сединой, выбившейся из-под платка. Она махала руками, торопливо, почти панически. Я не раздумывала — просто рванула к ней, спотыкаясь, влетела внутрь, едва не сбив её с ног. Женщина сразу захлопнула дверь и с глухим звуком задвинула тяжёлую щеколду.

Снаружи послышался удар. Потом ещё один. Деревянная дверь задрожала, кто-то крикнул:

— Эй, бабка, выпускай!

— Пусть только сунутся! — зло бросила женщина, хватая с прилавка тяжёлую подставку из металла.

Я стояла, задыхаясь, руки дрожали. Нервный ик сорвался сам собой. Женщина уже набирала 112, пальцы дрожали, но голос был уверенный:

— Нападение, убивают! Да, толпа... адрес… да, очень ждём. Быстрее!

Я, не думая, достала телефон и набрала единственного, кто мог помочь.

— Феликс… — голос дрожал, дыхание сбивалось.

Он ответил почти сразу, но в его голосе слышалось лёгкое раздражение:

— Что случилось, ягодка? Я немного занят.

— На меня… — я судорожно сглотнула, — на меня напала толпа. Я в ларьке. Они ломятся!

На другом конце — короткая пауза. Потом короткий, резкий свист — словно он звал кого-то.

— Ты можешь спрятаться? — спросил он уже совсем другим голосом: глухим, холодным.

Я хотела ответить, но не успела договорить, как раздался треск — кто-то ударил по стеклу сбоку, и куски витрины посыпались внутрь. Я вскрикнула, отскочила, прижимая к груди телефон.

— Они разбили окно! — выдохнула я.

Сквозь шум я услышала его спокойное, но твёрдое:

— Скоро буду.

Мы с женщиной вдвоём, с трудом, опустили металлические жалюзи. Они скрежетнули, накрыв разбитое окно, но парни не сдавались — били ногами по железу, смеялись, что-то выкрикивали. Женщина держала в руке кочергу, будто готовая защищаться. Я стояла рядом, удивляясь что у неё вообще есть здесь кочерга, прижавшись спиной к стенке, и слушала, как снаружи бьют и матерятся.

Главное — дождаться. Он едет. Феликс едет.

Дверь дрогнула. Она сотрясалась — словно кто-то снаружи кулаками и ногами молотил по металлу, но удар пришёл снаружи. Тонкий лист железа жалобно скрипнул, пошёл волной, и я отпрянула, но почти сразу снова бросилась к двери, вцепилась в холодный металл, будто могла удержать. Сердце стучало где-то в горле, руки дрожали, дыхание сбивалось на нервные короткие вдохи.

Жалюзи затряслись. Низ выгнулся наружу, и между сталью и асфальтом показались грязные пальцы — сразу несколько рук.

— Лезут! — вскрикнула женщина.

Она замахнулась кочергой и со всей силы ударила по рукам. Раздались ругательства, чей-то крик, потом злое рычание. Её руки дрожали, но она не останавливалась, отбивалась с неожиданной яростью.

— Пошли вон, ироды! — выкрикнула она, вновь стукнув по жалюзи.

Но это их только раззадорило. Металл снова прогнулся, снаружи — крики, шаги, кто-то орал:

— Вытащим её, слышишь, вытащим!

Я чувствовала, как воздух стал тяжелее, липкий от страха. Слёзы сами собой выступили на глазах, но я моргала, сдерживала — сейчас нельзя. И вдруг — визг шин. Резкий, рвущий тишину. Потом — короткий вскрик, чей-то глухой удар. Раздался вой — не звериный, но человеческий, панический, и сразу за ним — гулкие звуки борьбы: удары, хрипы, падения тел на асфальт.

Я опустилась на пол, прижимая колени к груди, всё ещё держа телефон в руке. Дрожь не проходила, икота срывалась, губы кусала до боли, чтобы не заплакать.

Женщина выпрямилась, кочергу держала уже без надобности.

— Вот это да, — пробормотала она. — Полиция-то нынче быстро сработала. Даже гордость берет, — добавила с облегчённым смешком.

Снаружи стало тихо. Ни шагов, ни криков, ни смеха — только вечерний ветер шелестел по асфальту и глухой гул далёких машин.

Потом — лёгкий стук. Не угрожающий, уверенный.

— Ягодка, — знакомый голос, низкий, спокойный, но с металлической ноткой. — Выходи. Ты в безопасности.

Я поднялась, ноги дрожали. Попробовала отодвинуть щеколду, но дверь заело. Металл был деформирован, замок повело.

— Не открывается, — выдохнула я, опершись на створку.

Снаружи — шаги, короткое шипение, скрежет железа. И через мгновение дверь с глухим стоном поддалась — не от моих усилий, а от того, что кто-то сильный снаружи аккуратно потянул её на себя. Феликс стоял в проёме. В уличном свете его лицо казалось почти неузнаваемым — взгляд холодный, напряжённый, скулы резко очерчены. На рукаве куртки — кровь, но не его.

— Пойдём, — сказал он негромко, и в этом спокойствии было что-то гораздо страшнее любого крика.

Я обернулась к женщине, всё ещё дрожа, и нервно, сбивчиво начала благодарить:

— Спасибо… спасибо вам огромное… — икота всё ещё не отпускала, голос срывался.

Женщина устало улыбнулась, сжимая в руках ту самую кочергу, теперь погнутую.

— Иди, милая, иди. Главное — цела, — сказала она тихо, но голос дрожал не меньше моего.

Феликс не дал мне договорить — его ладонь уверенно легла на моё плечо, и он мягко, но настойчиво вывел меня из ларька. На улице я едва не остолбенела. У тротуара стояли несколько чёрных тонированных иномарок, их фары прорезали сумерки белыми лучами. Возле машин — ребята из спортсекции: крепкие, широкоплечие, кто-то держал в руках биты, кто-то просто стоял, опершись о капот. На асфальте валялись те самые отморозки — кто-то стонал, кто-то пытался отползти, но быстро получал короткий удар ногой. Среди бойцов я узнала Ратмира, Алекса — тот держал разбитую губу, но улыбался, как будто после хорошей тренировки. Всё это выглядело одновременно дико и пугающе спокойно.

Феликс, не оборачиваясь, открыл дверь своей машины.

— Садись, — коротко сказал он.

Я подчинилась, чувствуя, как дрожат пальцы, и сразу опустила взгляд в колени. Он захлопнул дверь, звук гулко отдался в груди. Через лобовое стекло я видела, как он снова направился к ларьку. Говорил с женщиной — спокойно, почти мягко, она, кажется, объясняла что-то, всё ещё прижимая к груди кочергу. Феликс достал кошелёк, вынул несколько купюр и протянул ей. Женщина замотала головой, отказывалась, но он что-то сказал — коротко, твёрдо, так, что спорить стало невозможно. Она всё-таки приняла деньги, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

Волков повернулся к одному из ребят — его я знала по прозвищу Доберман, высокий, темноволосый, с тяжёлым взглядом. Феликс коротко бросил ему несколько слов, тот кивнул, взял женщину под локоть и проводил к одной из машин. Доберман открыл перед ней дверь, помог сесть, что-то сказал — наверное, чтобы не боялась, — и машина мягко тронулась с места, растворяясь в дорожном потоке.

В этот момент где-то совсем рядом завыли сирены. Красно-синие отблески заплясали на стенах домов. Феликс мгновенно сел за руль, пристегнулся и, не сказав ни слова, резко вывернул руль. Шины коротко визгнули, и мы сорвались с места, оставляя позади гул полицейских машин, звуки шагов и крики.

Я сидела, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как сердце всё ещё бьётся в горле. Феликс — спокойный, собранный, будто это просто очередная тренировка, — смотрел вперёд, пальцы крепко сжимали руль. Ни одной лишней эмоции на лице. Только в челюсти ходили напряжённые мышцы.

Я несколько раз нервно икнула, чувствуя, как горло будто сводит судорогой от перенапряжения. Феликс, не отрывая взгляда от дороги, спросил глухо, почти без интонации:

— Тебя не тронули?

Я поспешно замотала головой, не в силах вымолвить ни слова, пытаясь сдержать новую волну икоты. Он кивнул, будто отметил это для себя, и снова замолчал.

За окном мелькали огни ночного города. Я наконец немного пришла в себя и заметила, что дорога совсем не та, по которой обычно возвращалась в общагу. Машина свернула на широкую улицу с ровным асфальтом и аллеей кленов, а потом — к высоким, хорошо освещённым зданиям.

— Это… — начала я, но голос предательски дрогнул.

Феликс не ответил. Через минуту мы подъехали к дому — стекло, металл, у подъезда охранник и шлагбаум. Волков коротко махнул рукой, и охрана, узнав его, без лишних вопросов подняла шлагбаум. Мы въехали на подземную парковку. Я ощущала, как внутри всё ещё дрожит — адреналин не отпускал. Когда двигатель стих, тишина показалась оглушительной.

Феликс обошёл машину, открыл мою дверь. Я попыталась встать, но ноги предательски подогнулись, и я, по сути, просто вывалилась на него, успев только неловко икнуть.

— Осторожнее, — коротко сказал он, и прежде чем я успела возразить, его руки крепко подхватили меня под колени.

Меня прижало к его груди, и я ощутила ту самую знакомую теплоту — опасную, надёжную и слишком близкую.

Он открыл ногой тяжёлую стеклянную дверь подъезда — охранник молча отвёл взгляд, будто не удивлялся ничему. Лифт мы ждали молча. Я слышала только своё учащённое дыхание и редкие звуки ночного города за окном. Когда двери лифта закрылись, и кабина мягко пошла вверх, я заметила, что Феликс всё ещё держит меня, не пытаясь поставить на ноги.

Я не знала, куда смотреть, и снова тихо икнула.

— Нервная реакция, — пробормотал он себе под нос, и угол его губ чуть дрогнул.

Мы поднялись на последний этаж. Он достал электронный ключ, потом — обычный, провернул замок с привычной уверенностью и толкнул дверь плечом. Тёплый свет встретил нас. Квартира была просторной, с панорамными окнами и запахом кофе и чего-то древесного.

Он посадил меня на мягкий пуфик у входа, присел на корточки, заглядывая мне в глаза. В голосе не было ни злости, ни раздражения — только твёрдость и усталость:

— Теперь ты будешь жить со мной, ягодка.

Я моргнула, не сразу осознав смысл сказанного.

— Что?.. — едва выдохнула я и тут же снова икнула, будто в ответ на собственное удивление.

Феликс выдохнул, покачал головой и, встав, прошёл вглубь квартиры, бросив через плечо:

— И не спорь. Ты едва стоишь на ногах.

Феликс вернулся почти бесшумно. В руках у него был стакан воды — прозрачной, с тонкой рябью на поверхности. Он протянул его мне, глядя прямо, спокойно, как всегда.

— Пей, — сказал коротко, но голос был не жёсткий, а какой-то тихий, почти домашний.

Я не спорила. Просто взяла стакан и сделала несколько глотков. Вода была прохладной, и, кажется, только тогда я поняла, как пересохло горло. Руки дрожали, плечи тоже. Я всё ещё вздрагивала, словно за спиной вот-вот снова послышатся шаги или смех тех уродов.

Феликс опустился рядом, на одно колено, чуть наклонился, заглядывая в глаза. Его пальцы осторожно убрали прядь с моего лица, и от этого простого движения внутри стало как-то теплее и больнее одновременно.

— Ну чего ты, ягодка, — сказал он почти шёпотом. — Я не дам тебя в обиду. Никогда.

Слова сорвали что-то внутри. Я поставила стакан на столик, не глядя — вода едва не расплескалась. Потом всхлипнула — тихо, но звук вышел каким-то сдавленным, как будто из глубины груди. И вдруг всё прорвало. Слёзы хлынули, как лавина, горячие, беспорядочные. Меня трясло. Всё — страх, усталость, облегчение — вылилось в рыдания. Я подалась вперёд и, не думая, обхватила Феликса за шею, уткнувшись лицом в его плечо. Рыдающая, без сил, как ребёнок.

Он не отстранился. Просто обнял в ответ — крепко, но бережно, ладонью поглаживая меня по голове.

— Тише… всё уже позади, — шептал он, почти неразличимо. — Я рядом. Всё хорошо, слышишь?

И я верила ему, что действительно — всё хорошо, что я в безопасности.

Я продолжала тихо плакать, пока дыхание не стало ровнее. Слёзы иссякли, и в объятиях Феликса стало по-настоящему спокойно — почти безопасно. Его грудь под моей щекой поднималась размеренно, и этот ритм как будто убаюкивал.

— Как ты меня нашёл? — спросила я едва слышно, всхлипнув.

Феликс не стал юлить.

— Отслеживаю твой смартфон, — просто сказал он.

Я даже не удивилась. Возможно, в другой день это вызвало бы бурю возмущения, но не сейчас. Сегодня я была благодарна. Просто кивнула.

Чуть отстранившись, вытерла ладонью слёзы. Феликс, заметив, как дрожат пальцы, хмыкнул, потянулся и чуть взъерошил мне волосы — будто нарочно, чтобы разрядить атмосферу. Я фыркнула и, к собственному удивлению, улыбнулась.

Только теперь я по-настоящему огляделась вокруг. Интерьер поражал: просторная гостиная утопала в мягком, приглушённом свете. Тёплые золотисто-янтарные отблески ложились на стены, отделанные под тёмный камень, и отражались от чёрного глянца кухни. Ступени лестницы, словно парящие в воздухе, вели на второй уровень, освещённые подвесными светильниками — тонкими, будто струны света. Всё здесь выглядело дорого, но не вычурно — продуманно, минималистично, со вкусом.

Низкий деревянный столик, массивный диван, ковёр цвета пепла, огромный экран на стене и мягкое, золотистое свечение из-под панелей. Даже воздух казался пропитанным спокойствием и силой — как сам хозяин этого места.

— У тебя… красиво, — сказала я наконец, всё ещё шмыгая носом.

Феликс чуть усмехнулся, садясь рядом:

— Знала бы ты, как я не люблю, когда это место пустое.

— Не удивительно, дом выглядит… большим.

— Пойдём, — спокойно сказал Феликс, поднимаясь. — Покажу тебе твою комнату.

Я кивнула и попыталась встать. Но стоило сделать шаг, как отозвалась боль — неприятная, резкая, где-то в колене. Я чуть повела ногой, стараясь не хромать, но Волков заметил сразу. Его взгляд стал холоднее, черты лица заострились.

— Ты же сказала, что тебя не тронули? — спросил он тихо, но в этом тоне прозвучало куда больше, чем просто беспокойство.

Я сглотнула.

— Я и правда... Никто не трогал. Я просто ударилась, когда влетала в ларёк. Неудачно.

Он смотрел на меня ещё пару секунд — пристально, с недоверием, будто взвешивая мои слова. Потом коротко кивнул, не сказав ничего, и первым направился к лестнице.

Я шла следом, держась за перила. Шаг за шагом, и вдруг — я замерла. Комната, в которую мы вошли, казалась из другого мира.

Тёмные стены, глянцево-черная мебель, сложный дизайн — строгий и при этом какой-то завораживающий. Мягкий свет ложился на поверхности, выделяя чёткие линии, кровать с высоким изголовьем, место для отдыха с низким креслом и пледом, стол с идеально ровной поверхностью и ноутбуком. Даже шторы здесь выглядели дорого — плотные, тёмно-графитовые, будто поглощали свет.

— Твои вещи скоро привезут, — сказал Феликс, открывая дверь в соседнее помещение. — А пока... Прими душ. Это поможет расслабиться.

Он задержался взглядом на мне, будто проверяя, хватит ли у меня сил возражать.

— Я дам тебе свою рубашку и брюки.

Возражать и правда не было сил. Я лишь кивнула. Наверное, впервые мне хотелось просто… чтобы кто-то другой всё решил. Хоть сегодня.

Я закрылась в ванной. Она была невероятная — в красных тонах, с глянцевыми стенами, зеркалами и чёрной сантехникой. Всё дорогое, стильное, как в журнале. Даже свет здесь казался мягким, обволакивающим. Мне стало немного неловко. Как будто я случайно попала в чужую жизнь — слишком роскошную, слишком далёкую от моей.

Я повернула кран, и горячая вода с шипением залила душевую. Пар мгновенно наполнил красную ванную, сглаживая острые углы пространства, делая всё вокруг мягче, уютнее. Я выдавила немного прозрачного геля, с приятным, дорогим ароматом — смесь кедра и чего-то цитрусового — и начала намыливать тело, будто стирая с кожи не просто пыль и грязь, а весь ужас последних часов.

Когда пальцы запутались в волосах, я добавила шампунь и тщательно вымыла голову, чувствуя, как под горячими струями постепенно растворяется тревога. Вода стекала по плечам, смывая остатки страха, тяжести, и будто возвращала способность дышать.

Закончив, я вытерлась пушистым полотенцем — белоснежным, с запахом свежести. Села на край ванны и заметила, что колено припухло и покраснело, а на коже расползался синяк — не слишком страшный, но болезненный. Я хмыкнула про себя, проводя пальцем рядом.

— До свадьбы заживёт, — пробормотала, сама себе улыбнувшись.

На крючке висели оставленные Феликсом вещи — его брюки и футболка. Брюки, конечно, оказались мне велики, но я завязала шнурок потуже, и они сели почти идеально. Футболка — мягкая, чуть пахнущая его парфюмом — оказалась длиннее, чем я ожидала, и почти доставала до колен. Я посмотрела на себя в зеркало: лохматая, в мужской одежде, босиком.

— Ну... оверсайз нынче в моде, — усмехнулась я, подмигнув своему отражению.

Собрав волосы в небрежный хвост, я глубоко вдохнула и вышла из ванной.

Феликс сидел в гостиной, на низком диване, держа телефон у уха. Его голос звучал ровно, уверенно, но когда он заметил меня, коротко закончил разговор и бросил телефон на стол. Хлопок ладони по дивану — короткий, уверенный.

— Иди ко мне.

Не было в этом приказа — только спокойствие, уверенность, от которой вдруг захотелось подойти, просто потому что рядом с ним не нужно было ничего доказывать, не нужно было держаться. Я пошла, тихо, босиком по мягкому ковру, и впервые за этот день почувствовала — безопасно.

Феликс молча потянул меня ближе, и прежде чем я успела что-то сказать, аккуратно взял мои ноги и уложил их себе на колени. Я чуть дёрнулась — неожиданно, неловко, — но он уже закатывал штанину. Его движения были точными, уверенными, как будто он делал это сотни раз, — и в то же время в них было что-то удивительно бережное.

Он провёл ладонью по коже, нахмурился, глядя на расползающийся синяк.

— А то завтра ходить не сможешь, — пробормотал он, потянувшись за тюбиком со столика.

Я сглотнула, облизала пересохшие губы. Мазь пахла чем-то мятным, прохладным. Его пальцы, тёплые и сильные, осторожно растирали её по коже круговыми движениями. От прикосновений пробегали мурашки — не от боли, а от какой-то тихой, непрошеной нежности.

— Я ведь даже не поблагодарила тебя, — прошептала я, глядя, как он сосредоточенно работает.

Он отмахнулся, даже не подняв взгляда:

— Пустяки.

— Нет, — я замотала головой. — Я… правда не знала, что делать. Думала, что всё… что не успею. А ты… — я выдохнула, — ты так быстро приехал.

Феликс поднял глаза — долгий, внимательный взгляд, в котором было больше, чем просто беспокойство. Что-то тёплое, притягательное, но скрытое под внешним спокойствием. Он поставил тюбик на стол, аккуратно поправил штанину и вдруг потянул меня к себе.

Я едва не уронила подушку, но он уже уложил меня к себе на грудь, будто так и должно быть. Его рука легла мне на плечо, другая — на спину, поглаживая, уверенно и мягко.

— Ты всё сделала правильно, — сказал он тихо, прямо в мои волосы. — И помни, ягодка: в любой момент можешь звонить мне. Я приеду. Всегда.

Я молчала, слушая ровное биение его сердца, чувствуя, как напряжение уходит. Пальцы сами собой скользнули к его шее, к тонкой линии татуировки, выбивающейся из-под воротника. Я кончиком пальца обвела узор — тёплую, живую кожу под чернилами — и задумчиво прошептала:

— У тебя такие… странные татуировки. Почему ты выбрал этот дизайн? Будто собрано из нескольких эскизов в один узор.

Феликс чуть усмехнулся, не открывая глаз.

— Каждый — за что-то отвечает. Но об этом — не сегодня.

А я только кивнула, не поднимая головы, и позволила себе просто... быть рядом.

Я прикрыла глаза, чувствуя, как усталость мягко накрывает, будто теплая волна.

— Спасибо, — прошептала я едва слышно.

Феликс не ответил сразу. Только чуть сильнее прижал к себе и легко, почти невесомо, чмокнул меня в макушку. Это движение было настолько естественным, что я на секунду задержала дыхание.

— Почему ты решил, что я должна переехать к тебе? — спросила я тихо, не открывая глаз, будто боялась, что он подумает, что я против.

Он на секунду задумался, и в его голосе, когда он заговорил, не было ни тени сомнения:

— Потому что мне так спокойнее.

Я приподняла голову, взглянула на него. В его лице не было ни мягкости, ни улыбки — просто железобетонная уверенность.

— Я больше не допущу, чтобы ты возвращалась одна, — добавил он спокойно, почти буднично, будто речь шла не о моей жизни, а о чьей-то тренировке. — Если не смогу сам — попрошу кого-то из ребят.

Я вздохнула, не зная, что ответить. Да, в его голосе чувствовалась власть, непререкаемая, тяжёлая… но под ней — забота. Странная, немного пугающая, местами чрезмерная, но всё-таки настоящая.

— Ты… заботливый, — тихо сказала я, глядя на него. — Только по-своему.

Он усмехнулся, чуть приподнял уголок губ.

— По-другому не умею, ягодка.

— А я не буду тебе мешать? — спросила я неуверенно, поправляя футболку, явно великоватую для меня.

Феликс покачал головой, посмотрел прямо в глаза, серьёзно, без тени улыбки:

— Ягодка, ты не можешь мешать.

И сказал это так, что возразить было невозможно. В его голосе слышалась не просто уверенность — там было что-то вроде права собственности, но в то же время… в этом звучала нежность, от которой в груди стало тепло. Я кивнула, снова устроилась поудобнее, прислушиваясь к его ровному дыханию, и впервые за весь вечер почувствовала, что действительно в безопасности.

— Всё это, знаешь ли, непохоже на компромисс, — сказала я чуть насмешливо, глядя на него из-под ресниц.

Феликс тяжело вздохнул, опустил взгляд, будто внутренне досчитал до трёх, прежде чем коротко бросить:

— Проси.

Я на секунду замялась, потом, облизнув пересохшие губы, решилась:

— Только не пойми неправильно… но я очень не люблю драки. Они меня пугают. — Голос немного дрогнул, я отвела взгляд. — И если ты не обидишься, я бы не хотела быть на соревнованиях. Не потому что не хочу поддержать… просто мне тяжело и больно смотреть бои, особенно когда дерутся знакомые.

Некоторое время он молчал. В тишине было слышно, как тикают часы где-то в другой комнате. Я уже приготовилась услышать возражения или насмешку, но Феликс спокойно произнёс:

— Хорошо. Можешь не идти.

Я удивлённо подняла глаза — без злости, без упрёков, просто принял.

— Но, — добавил он тихо, — тогда я хочу, чтобы ты ждала меня дома.

В голосе не было приказа — просто просьба, но с тем самым оттенком, от которого невозможно отказаться. Я улыбнулась, чувствуя, как с души словно спадает груз.

— Договорились, — прошептала я.

Такой компромисс меня устраивал. Кажется, и его тоже.

Я устроилась поудобнее, уткнувшись лбом в его плечо. Тепло, запах чего-то пряного и немного табачного, ровное биение сердца под щекой — всё это действовало убаюкивающе.

Тело постепенно расслаблялось, веки тяжелели. Последнее, что я почувствовала перед тем, как провалиться в сон, — его ладонь, осторожно накрывающая мои волосы.

Оксана поправила очки, прищурилась, глядя на меня поверх линз, и тихо сказала, будто подводя итог:

— Ну да, в стиле Волкова. Всё под контролем, всё по его правилам, и даже хаос у него работает на порядок.

Я молча обвела ложкой дно чашки, смотря, как на поверхности кофе расползаются тонкие радужные круги. Казалось, даже от этого движения пахло вчерашним страхом, шумом, криками, адреналином.

— Это был какой-то ужас, — выдохнула я наконец. Голос всё ещё дрожал. — Я бежала, думала, не успею. Там этих... их было много. И если бы не женщина с ларьком…

Я рассказала всё — сбивчиво, торопясь, перескакивая с фразы на фразу, будто сама снова переживала тот вечер. Как в какой-то момент за спиной послышались тяжелые шаги, как ларек стал спасением, как дверь дрожала под ударами. Как Волков появился, будто из ниоткуда, и за считанные секунды всё закончилось. Оксана слушала, не перебивая. Только сдвигала брови и постукивала ногтем по чашке, когда я замолкала, чтобы перевести дыхание.

— Поверить не могу, — наконец сказала она. — Это всё звучит… как из фильма. Но, зная Волкова… да, вполне похоже. У него всегда всё — по-настоящему, без полутонов. И, главное, ты цела.

Я кивнула, чувствуя, как неприятно ломит виски. Казалось, голова до сих пор полна звуками — визг шин, удары, крики. Хотелось просто забыть.

В этот момент в столовой стало шумнее: за соседним столом кто-то громко смеялся, звякнула ложка о блюдце. К нам подошли Ратмир и Алекс. Ратмир, как обычно, улыбался во весь рот, растрепав волосы, а Алекс держался чуть в стороне, с той самой холодной, собранной уверенностью, которая всегда напоминала о Волкове.

— Ну что, девчонки, — с бодрой интонацией начал Ратмир, — придёте на вечеринку?

Я вздрогнула — слово «вечеринка» отозвалось неприятным воспоминанием о посвящении. Перед глазами на миг мелькнул тот вечер: громкая музыка, чьи-то выкрики, напитки вылитые на меня и взгляд Волкова из темноты зала, прямой и пронзающий. Я невольно поморщилась. Алекс заметил это, чуть склонил голову и, сдержанно, будто из вежливости, добавил:

— Волков лично список утверждал. Так что вечеринка закрытая, без лишних гостей.

— Хм, — протянула Оксана, задумчиво крутя ручку. — Пока не знаю. У меня курсач на подходе, да и настроение... как-то не до веселья.

Ратмир перевёл взгляд на меня. Глаза прищурены, в них мелькала искорка — как будто знал, что мой ответ связан не с настроением, а с кем-то конкретным.

— А ты, ягодка? — спросил он, чуть наклонив голову.

Я пожала плечами, стараясь скрыть смущение.

— Не знаю. Думаю, всё зависит от самого Волкова.

Ратмир прыснул от смеха, хлопнул ладонью по столу так, что подскочили чашки.

— Вот это правильно! — сказал он весело. — Уж если Волков решит, значит, так и будет.

Он уже собирался встать, но вдруг остановился, глянул на меня и добавил с лукавой усмешкой:

— Кстати, вчера мы жару дали. Покруче любой тренировки. Волков сам сказал — «слаженная работа». Тех гопарей передали из рук в руки правоохранителям. Те были в восторге, а то кошмарили весь район.

Оксана приподняла брови.

— «Слаженная»? Ну конечно. Решалы, тоже мне. Сначала сами запугиваете, а потом другим носы разбиваете, потому что обижать можете только сами, другим нельзя.

Я закатила глаза, но на губах всё же появилась тень улыбки.

— Очень смешно, — пробормотала я, отпивая кофе.

Оксана мягко улыбнулась, но в её взгляде мелькнуло что-то вроде тревоги.

— Только будь осторожна, ладно? У него… всё слишком серьёзно. Такие, как он, не умеют наполовину. Если берёт под защиту — то это уже не просто «забота». Это территория.

— Да-да, — подтвердил Ратмир.

Я опустила взгляд в чашку, где кофе уже остыл и горчил. Да, Оксана была права. Но вчера, когда он держал меня в объятиях и я почувствовала себя в безопасности — мне казалось, что никакой другой территории и не существует.

Алекс, как всегда, говорил спокойно, будто сообщал прогноз погоды, а не новости, от которых у всех замирало сердце:

— Соревнования перенесли. Уже на этой неделе. Так что, похоже, можно сразу вызывать две кареты скорой помощи. Лишь бы катафалк не понадобился.

Оксана покачала головой, цокнув языком, как учительница, видящая, что любимый ученик опять ввязался в неприятности.

— В прошлый раз, если я не путаю, всё закончилось двойным нокаутом. — Она сняла очки, протёрла линзы салфеткой и хмыкнула. — Значит, этот бой может всё решить. Судьбу бойцов, репутацию клуба, может, даже стипендии.

Я моргнула, не сразу поняв.

— Подожди... — тихо сказала я. — Хочешь сказать, что Волков тогда не победил?

Ратмир перестал улыбаться. На лице — серьёзность, какой я у него прежде не видела. Он откинулся на спинку стула, сцепив руки в замок.

— У него очень серьёзный соперник, — произнёс он после короткой паузы. — Возможно, даже сильнее, чем сам Феликс. Тогда просто... повезло обоим. Концовка была быстрой, и судьи решили — ничья. Но на этот раз... — он покачал головой, — на этот раз всё решат. Без вариантов.

Меня будто обдало холодом.

— Решат? — переспросила я, чувствуя, как где-то внутри всё сжимается. — То есть, кто останется на ринге, тот и прав?

Алекс кивнул, глаза его оставались спокойными, но в этом спокойствии была какая-то тревожная уверенность.

— Примерно так. — Он подался чуть вперёд. — Весь поток собирается пойти. Поддержать своих. Такие поединки редко бывают дважды.

Я машинально провела пальцем по краю чашки, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Картина, нарисованная их словами, стояла перед глазами — Феликс, бьющийся изо всех сил, удары, кровь, пот, крики трибун.

Тот самый человек, который вчера держал меня на руках, гладил по голове, шептал, что не даст в обиду — теперь снова пойдёт туда, где боль, удары и риск.

— Он... — голос чуть дрогнул, — он готов к этому бою?

— Он всегда готов, — тихо ответил Алекс. — Только вот... этот бой — не просто спорт. Это личное.

Я перевела взгляд на Оксану. Она чуть нахмурилась, но ничего не сказала. В её глазах мелькнуло сочувствие — будто она понимала, что теперь я буду ждать этот день не с азартом, как все остальные, а с холодной тревогой под рёбрами.

Глеб появился внезапно, словно вырос из воздуха — высокий, чуть сутулый, с привычкой говорить спокойно, но смотреть так, будто видит больше, чем говорит.

— Нам нужно поговорить, — произнёс он негромко, но достаточно твёрдо, чтобы за столом на мгновение повисла тишина.

Я машинально перевела взгляд на Алекса и Ратмира — и тут же заметила, как их позы едва уловимо изменились. Никаких слов, никаких лишних движений — но в их взглядах промелькнуло что-то острое, хищное, предупреждающее. Стоило Глебу сказать лишнее — и они, кажется, уже знали, что сделают.

Я поднялась, стараясь не выдать напряжения, и сказала тихо:

— Хорошо. Только недолго.

Мы отошли к окну, где тёплый свет осеннего дня ложился на стекло, и в отражении я всё ещё видела ребят — их внимательные, настороженные взгляды. Инстинктивно понимала: они нас не оставили. Если что-то пойдёт не так, они будут здесь через секунду.

— О чём ты хотел поговорить? — спросила я ровно, хотя внутри всё было как натянутая струна.

Глеб немного замялся, сцепив руки.

— Просто... хотел понять. — Он вздохнул, взглянул мне прямо в глаза. — Это правда? Ты... встречаешься с Волковым? Весь универ об этом гудит.

Я моргнула. Вот теперь и дошло, почему в последнее время кто-то шептался за моей спиной, а кое-кто смотрел с каким-то странным уважением или завистью. В голове отозвались слова Феликса — «Какая разница, что они говорят?» И правда, какая? Если мне спокойно, если я в безопасности. Если рядом человек, который без лишних слов просто действует. Я чуть отвела взгляд, разглядывая линию оконных рам. Наверное, единственный раз в жизни почувствовала, что нет желания оправдываться.

Глеб, не дождавшись ответа, неловко переминался с ноги на ногу.

— Я просто... — он опустил голос, — я могу помочь тебе, если... если он давит, если заставляет.

Я медленно повернулась к нему.

— Помочь?

— Да, — быстро сказал он, — я же разбираюсь в системах, в сетях, могу... ну, если он следит, я могу убрать, отследить, защитить...

— Защитить? — я чуть прищурилась. — Это как с ноутбуком?

Он вздрогнул — будто я его ударила. Мгновенно отвёл взгляд, губы дрогнули.

— Ты... — прошептал он, но не договорил.

— Так это правда, — тихо сказала я. — Ты действительно подключился к моему ноутбуку.

Глеб выдохнул, шагнул назад, нервно провёл рукой по волосам. В отражении окна я видела, как напряглись Ратмир и Алекс — будто почувствовали перемену в воздухе. А я стояла молча, чувствуя, как что-то ледяное поднимается внутри — не злость, даже не страх, а странное осознание: после всего, что случилось, я больше не собираюсь быть той, кто молчит.

Глеб взъерошил волосы, будто хотел стереть с себя тревогу, и шумно выдохнул, собираясь с духом. Взгляд метался, дыхание сбивалось — и наконец он признался, глухо, будто слова давались с трудом:

— Да, я подключился к твоему ноутбуку.

Он запнулся, будто ожидал, что я сразу вспыхну, но, видя моё молчание, продолжил:

— Я... хотел собрать компромат на Волкова. Понимаешь, он удерживал тебя силой, я думал… если найду доказательства, смогу заставить его отстать.

Я покачала головой, не зная, то ли рассмеяться, то ли пожалеть его.

— Что была за история со сливом, Глеб? — спросила я спокойно, без обвинений, но с таким холодом, что он заметно дёрнулся.

Он сглотнул, отвёл глаза и, глядя в сторону, сказал:

— Это… глупость. Я тогда приревновал. Она играла мной, смеялась, а я... решил отомстить. Выложил её переписку и… меня занесло. Думал, так станет легче. А потом понял, что просто повёлся на эмоции. Поступил не по-мужски.

Слова срывались с его губ рваными, неровными кусками — будто он сам ненавидел себя за то, что говорит.

Я выдохнула и сказала тихо, но твёрдо:

— Не нужно за мной следить. У меня всё нормально.

Он поднял глаза, полные беспомощности и чего-то почти искреннего страха:

— Ты не знаешь Волкова, — сказал он, сжимая кулаки. — Если Феликсу что-то не понравится — он тебя в бетон закатает.

Я смотрела на него, и откуда-то изнутри поднималось странное спокойствие. Ни страха, ни удивления — только усталость.

— Это уже моя проблема, Глеб, — ответила я тихо. — Только моя.

Я медленно развернулась и вернулась к столу, чувствуя, как в груди ещё долго стучит чужая исповедь. Ратмир уселся поудобнее, хищная усмешка так и висела на лице; он отбросил волосы и лениво спросил:

— Ну что, чего хотел наш компьютерный гений?

Я только чуть хмуро ответила, откидывая чашку на блюдце:

— Анекдот несмешной рассказал.

Слова прозвучали коротко, почти сухо, но в них не было ни защиты, ни паники — лишь ледяная дистанция, которую я сама себе нарисовала.

Мы вернулись к разговору о повседневном: курсовая, дедлайн, пара открытых тем, но в голове всё равно вертелась одна мысль — Волков. Он не солгал; в этом я убедилась как-то сразу и бесспорно. У него был тот редкий вид правды, который не требует объяснений: либо он говорит — либо молчит; и в обоих случаях в его тишине слышится больше, чем в словах многих. Это вызывало одновременно раздражение и какую-то странную уверенность — будто мир вокруг наконец получил опору.

Оксана глянула на меня через очки, мягко и по-дружески, и спросила, всё ли в порядке. Я улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка была правдоподобной:

— Просто устала, — ответила я.

Она кивнула, в её взгляде — понимание, без вопросов, без советов, только тихая поддержка. Это было важно. Я сделала глубокий вдох, выпрямилась в кресле и, глядя на своих новых — ещё не совсем проверенных — спутников жизни в университете, почувствовала, что, несмотря на шум слухов и угроз, у меня появляется пространство, где можно дышать и выбирать.

— Ты сегодня какая-то задумчивая. Что-то случилось? — голос Волкова прозвучал спокойно, но с тем лёгким оттенком настороженности, который я уже научилась различать. Он сидел напротив, освещённый мягким светом лампы над столом, лениво вертел в руках вилку, будто прислушивался не столько к моим словам, сколько к паузам между ними.

Я покачала головой, отодвигая тарелку и стараясь говорить ровно:

— Тебе же уже всё известно.

— Не всё, — ответил он, чуть прищурив глаза. — Я не знаю, о чём ты думаешь и что тебя беспокоит.

Пальцы непроизвольно сжались в кулак. Он снова был спокоен, а я — нет. Может, поэтому и вырвалось:

— А ты когда-нибудь меня обманывал?

Феликс не отвёл взгляда, не отшутился, не стал уходить от ответа. Просто произнёс, коротко и без раздумий:

— Нет.

И я верила. Слишком прямой, слишком твёрдый взгляд, слишком чистый тон — не было в нём места лжи. Это и раздражало, и притягивало одновременно. Ответ был ожидаемым, и потому — обезоруживающим.

Молча потянувшись за стаканом, я сделала глоток воды, потом тихо спросила:

— А твой соперник… он действительно настолько серьёзен?

Феликс чуть нахмурился, будто решая, говорить ли мне правду. Но всё же сказал:

— В прошлый раз я едва не проиграл. Повезло, что закончилось нокаутом.

Я нахмурилась.

— Не понимаю, зачем тебе всё это, — голос сорвался тише, чем я хотела. — Этот мордобой. Ты ведь и так знаешь, что ты сильный. Неужели тебе нужно это первенство?

Он чуть склонил голову, и в уголках губ появилась улыбка — спокойная, почти теплая, как у человека, которого больше умиляет чужое возмущение, чем задевает.

— Приятно, что ты волнуешься, ягодка.

Я напряглась. Эта лёгкая усмешка, мягкость в голосе — всё это будто обесценивало тревогу, превращало в каприз.

— Я серьёзно, Феликс! — выдохнула я, не выдержав. — Зачем всё это? Неужели тебе чего-то не хватает? Неужели обязательно всегда и во всём быть первым? Разве здоровья не жалко?!

Молчание, что повисло между нами, было густым, почти ощутимым, как дым после поединка. Волков медленно положил вилку, чуть склонил голову и, глядя прямо в меня, ответил тихо, но с той силой, от которой по спине прошёл холодок:

— Бывает, что без боя ты теряешь самого себя.

И я вдруг поняла, что для него это не просто соревнование. Это — необходимость дышать. Я не могла скрыть волнения — слова, взгляды, интонации Феликса всё ещё звучали в голове, будто отголосок далёкого грома. Я резко встала из-за стола, стараясь не смотреть в его сторону, и тихо сказала:

— Я... помою посуду.

Вода зашипела в раковине, струя била по фарфору, а руки дрожали так, что я едва не выронила тарелку. Хотелось отвлечься, спрятать растерянность за привычными движениями, за шелестом губки, за звуком падающих капель. Но едва я поставила последнюю тарелку в раковину, как ощутила знакомое тепло за спиной.

Феликс подошёл бесшумно. Его руки легли мне на талию, и я почувствовала, как он мягко прижал меня к себе. От его дыхания по коже пробежала дрожь, сердце сбилось с ритма. Он наклонился, и его губы почти коснулись моего уха, когда шепнул, низко, хрипло, с какой-то неожиданной теплотой:

— Знаешь, мне нравится, что ты стала увереннее. Что говоришь то, что думаешь.

Я зажмурилась, будто от этих слов стало слишком тесно внутри.

— Я не понимаю тебя, — выдохнула тихо, почти шёпотом. — Пытаюсь понять, но не понимаю. Всё это... за гранью.

Он рассмеялся — коротко, мягко, так, будто ему действительно было весело.

— Так ты же сама сказала, — напомнил он, касаясь губами виска. — Мы жили и воспитывались в разных мирах.

Я медленно облизнула пересохшие губы и обернулась, не выдержав. Наши взгляды встретились. Серые глаза Волкова — обычно холодные, непроницаемые — сейчас были удивительно мягкими. В них не было ни железа, ни угрозы, только странная, тихая нежность. Та, что обезоруживает сильнее любого давления.

И где-то в глубине памяти всплыло его обещание — «Я сделаю всё, чтобы ты меня полюбила». Он ведь и тогда не лгал.

— Мне нужно учиться, — выдохнула я, не выдержав, делая шаг назад.

Феликс чуть улыбнулся, едва заметно кивнув, и отступил, будто понимая — ещё чуть-чуть, и я перестану дышать.

А я, воспользовавшись этим мгновением, поспешно сбежала в комнату, стараясь не смотреть назад, не слушать, как тихо закрывается за мной дверь. Сердце билось так громко, будто стучало прямо в висках.

И вот только, опустившись на край кровати, я наконец позволила себе признаться — всё.

Пропала.

Я влюбилась.

Я провела ладонью по лицу, чувствуя, как щеки всё ещё горят, будто кожа впитала его взгляд, его голос, его прикосновение. Вдох — выдох. Нужно собраться. Но мысли всё равно разбегаются, как испуганные птицы. Я сажусь на кровать, поджимаю ноги, опускаю голову в ладони и, словно разговаривая сама с собой, шепчу:

— В какой момент всё стало иначе?..

Наверное, после того поцелуя в раздевалке. Того самого, первого — неожиданного, почти украденного, грубого, но при этом… настоящего. Тогда я злилась, была растеряна, обижена, но где-то глубоко внутри что-то щёлкнуло, будто сердце впервые вспомнило, как биться не ради страха, а ради чувства.

А потом — пробежка. Он рядом, я слышу его дыхание, неровное, живое. Тот вечер, когда он, не спрашивая, оплатил ужин, просто потому что «нужно нормально питаться». Цветы, стоявшие потом на подоконнике и пахнувшие чем-то тёплым, летним. Новое кресло, купленное «для учебы».

Феликс заботился. По-своему. Иногда слишком властно, иногда так, что хотелось кричать — «Не решай за меня!» — но в итоге я всё равно понимала: он не давил, он защищал. Так, как умел.

Он помог перевестись на третий курс, хотя я даже не подозревала, сколько за этим стояло усилий. Предотвратил возможный слив от Глеба, о котором я узнала уже после. И когда я позвонила, дрожащим голосом, в тот роковой вечер, — приехал. Без раздумий. Без «позже» и «не могу». Он просто приехал. Спас.

Я закрыла глаза, вспоминая, как он тогда вывел меня из ларька, как дрожал мой голос, как звучал его — спокойный, хрипловатый, уверенный. Он был стеной между мной и всем миром.

Да, он пугал меня. Да, он поступал порой неправильно… или же… Иногда казалось, будто он строит клетку, только мягкую, с окнами и видом на небо. И всё же… даже тогда он никогда не лгал. Не обещал невозможного. Не притворялся.

Он разрушил мой покой, но потом — почему-то — спас. И как это понимать? Что это — искупление? Власть? Или… чувство?

Я провела рукой по волосам, чувствуя, как сердце снова сбивается с ритма. Может, я и правда не понимаю его, но сейчас всё меньше понимаю себя.

Я стояла, будто загнанная в угол собственными чувствами, не зная, куда деваться от самой себя. Всё перепуталось — страх, нежность, благодарность, волнение. Не понимаю, как теперь к нему относиться. Разум шепчет, что всё это неправильно, что нельзя — он слишком опасен, слишком сильный, слишком властный. Но сердце… сердце будто само ищет его присутствия, тянется к нему, хочет слышать этот ровный голос, ощущать уверенность, которой он дышит. Это так странно, противоречиво, будто две половины меня дерутся за право существовать.

В дверь постучали, и я от неожиданности вскрикнула, сердце сбилось с ритма, руки дрогнули.

— Всё в порядке? — голос Феликса прозвучал глухо, но спокойно, как всегда.

Он вошёл, остановился на пороге, внимательно разглядывая меня. Свет из коридора очерчивал его силуэт, делая фигуру почти нереальной — сильной, собранной, чужой и своей одновременно.

— Что с тобой сегодня происходит, а? — тихо, но с ноткой напряжения в голосе.

Я не знала, что ответить. Чувствовала себя мышью, загнанной в угол — хочется бежать, но некуда. Хочется спрятаться, но он всегда найдёт. Я не должна в него влюбляться. Не должна. И всё же... влюбилась.

В груди всё сжалось, дыхание стало коротким. Феликс нахмурился, взгляд стал тяжелее. Он шагнул ближе — один, второй, медленно, будто проверяя, не испугаюсь ли.

— Посмотри на меня, — сказал он негромко.

Я подняла голову, послушно, словно под гипнозом. Его глаза — стальные, внимательные, будто видят всё насквозь. Он долго, почти мучительно долго смотрел, и я чувствовала, как под этим взглядом сгораю, будто мои мысли становятся ему известны.

Он вдруг усмехнулся краем губ, тихо, почти беззвучно.

— Всё понял, — сказал он просто, и в этих словах прозвучала уверенность, от которой стало жарко и стыдно одновременно.

— Так не должно быть, — прошептала я, чувствуя, как дрожат пальцы. — Этого не должно было случиться…

Феликс молча наклонился ближе, тень от его плеч скользнула по стене, и вдруг, почти шепотом, он сказал:

— Закрой глаза.

Всё вокруг будто замерло. Я смотрела на него, не в силах понять, что он собирается сделать, но голос его звучал мягко, почти нежно — без приказа, без нажима. Только просьба. И я, сама не понимая почему, послушалась.

Я послушно закрыла глаза. Воздух вокруг будто стал плотнее, гуще, а сердце забилось так громко, что казалось — Феликс наверняка слышит каждый удар.

— Не открывай, пока я не скажу, — его голос был тихим, спокойным, но в нем звучала та особенная интонация, от которой внутри всё дрожало. Не приказ, но сила, от которой не хотелось спорить.

По телу прошла нервная дрожь, кожа чувствовала каждое движение воздуха, каждый звук. Я не представляла, что он собирается делать, но в груди уже разгоралось странное, неосознанное ожидание.

Я услышала, как он медленно обошёл меня, шаги мягко касались ковра, будто хищник кружит вокруг добычи. Потом — короткий вдох, сильные руки обвили талию, и я сдавленно вскрикнула, когда он без усилия приподнял меня над полом. Легкость его движения поражала — будто я ничего не весила.

Он нёс меня недолго, шаги глухо отзывались в пространстве, потом я почувствовала мягкость под спиной — кровать. Феликс улёгся рядом, но мгновение спустя утянул меня за собой, прижимая к себе, будто не желая отпускать. Моя щека прижалась к его груди, а дыхание сбилось, горячее, неровное.

Я чувствовала его запах — немного сандала, металла, чего-то свежего и очень мужского. Старалась не двигаться, не дышать, но сердце, казалось, вот-вот выскочит.

Он прижал мою голову к своему плечу, ладонь уверенно легла на спину, и тихо, почти шепотом, спросил:

— Что именно тебя беспокоит в твоих чувствах, ягодка?

Голос был слишком близко, слишком мягко. От него невозможно было защититься.

— Никаких чувств, — выдохнула я, чувствуя, что вру и он это знает. — Я просто... вся в учебе.

Феликс не ответил сразу. Молчание между нами стало густым, как ночь. А потом вдруг — движение, быстрое, ловкое: мир перевернулся, и я уже лежала на спине, а он — надо мной, сидел, упершись коленями по обе стороны от моих бедер.

Он смотрел сверху вниз, глаза хищно блестели, но губы тронула насмешливая улыбка.

— Лгунья, — сказал он тихо, почти ласково, и это прозвучало куда сильнее, чем если бы он закричал.

Сердце ухнуло куда-то вниз. Я знала, что он прав.

— И что мне с тобой сделать, чтобы услышать правду?

— Хочешь, расскажу, что с тобой происходит? — тихо спросил он, и я почувствовала, как голос Феликса будто вибрацией прошёл по коже.

Сердце забилось так, что казалось — ещё немного, и оно просто не выдержит. Воздуха не хватало, будто кто-то стянул грудь невидимой лентой. Волков чуть подался вперёд, и расстояние между нами сократилось до смешного — я чувствовала тепло его дыхания, ощущала каждое движение его груди, каждую частицу силы, исходившую от него.

Я дышала громко, рвано, почти судорожно, и не знала, чего боюсь сильнее — его или себя. Эмоции нахлынули волной, накрыв с головой. Всё смешалось — страх, растерянность, желание, благодарность, то самое странное притяжение, от которого невозможно было отвернуться.

Он почти не касался, но я чувствовала его всем телом. Дыхание Феликса скользнуло по моей щеке, горячее, уверенное, заставив кожу покрыться мурашками.

— Я знаю, что тебя беспокоит, — произнёс он тихо, и в голосе не было насмешки — только спокойная уверенность.

— Нет… — я замотала головой, будто отмахиваясь, будто могла остановить то, что происходило между нами.

Феликс не отстранился. Его взгляд стал серьёзным, глубоким, слишком честным.

— Ты привыкла быть слабой, — сказал он почти шепотом, но каждое слово резало воздух. — Прятаться за учебой, за правильностью, за тем, что безопасно. А теперь тебе непривычно, что кто-то рядом. Что кто-то сильнее тебя. Что кто-то взял ответственность за твою жизнь и держит слово.

Он наклонился ближе, до опасной черты, и я не смогла отвести взгляда.

— Я сказал, что ты полюбишь меня, — его голос стал ниже, тише, почти хриплым. — И ты уже чувствуешь это. Но не можешь смириться. Лёд тронулся, и ты пугаешься тепла.

Он говорил спокойно, без тени торжества — будто просто констатировал факт. А я сидела, застыв, чувствуя, как сердце бьётся под его рукой, и впервые не знала, хочу ли, чтобы он был прав.

Тёплые пальцы Феликса коснулись моей щеки, скользнули вниз, едва задевая кожу — осторожно, как будто он боялся разрушить то хрупкое равновесие, что держало нас на грани. Большой палец на мгновение коснулся уголка губ, и дыхание сбилось, застряв где-то между вдохом и выдохом.

— Знаешь, что тебя пугает сильнее всего? — произнёс он тихо, почти ласково, но в этих словах слышалась сталь. — То, что ты начала менять мнение обо мне.

Я не ответила. Не могла. Все слова будто исчезли — остались только звуки сердца и его дыхание, слишком близкое, слишком ощутимое. Я пыталась взять себя в руки, прижать обратно этот хаос, не дать чувствам вырваться наружу. Но чем сильнее старалась, тем явственнее ощущала — хочу прикоснуться к нему, прижаться, спрятаться в этих сильных, тёплых руках, где всё кажется простым и безопасным.

Но я не имела права. Не могла позволить себе этого — не после всего.

— А ещё, — продолжил он, чуть склонив голову, его пальцы теперь лежали на моей шее, чувствуя пульс, — ты боишься, что твои чувства не взаимны.

Я вздрогнула.

— Боишься, что до сих пор не знаешь, кто мы друг для друга, — он говорил спокойно, глядя прямо в меня. — Что не знаешь, чувствую ли я то же самое, что и ты.

Эти слова пронзили, будто гром ударил в самое сердце. Воздух из комнаты будто вышел, а я — просто не выдержала. Резко открыла глаза и посмотрела на него.

Феликс, как всегда, внешне был безмятежен — спокоен, собран, почти холоден. Но глаза… Его глаза потемнели, стали глубже, тяжелее, и в их глубине бушевало что-то опасное, неконтролируемое, будто он сдерживал внутри целую бурю, не позволяя ей вырваться наружу.

И именно это спокойствие — хрупкое, как стекло, — оказалось страшнее всего.

Я делаю нервный, сбивчивый вдох — будто только сейчас позволила себе дышать. Сердце колотится где-то под горлом, мысли путаются, но слова сами слетают с губ:

— В твоей власти, Феликс, избавить меня от этой неопределённости.

Он не сразу отвечает. Лёгкий, почти ленивый изгиб губ — и тень улыбки мелькает на его лице.

— Заставь меня, ягодка, — произносит он с той спокойной, раздражающе уверенной усмешкой, от которой хочется то ли рассмеяться, то ли закричать.

Я хмурюсь. Всё возвращается в привычное русло — где он ведёт игру, а я стараюсь не поддаться. В груди всё ещё шумит сердце, но я заставляю себя выпрямиться, упираюсь ладонями ему в грудь, чувствуя под пальцами тепло его тела и стук его сердца.

— Слезь с меня, — выдыхаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Феликс смеётся — тихо, хрипло, и послушно перекатывается в сторону, одним толчком вставая с кровати. В движениях — лёгкость хищника, которому забавно играть с добычей, но убивать он пока не собирается.

— Ты очень милая, когда злишься, — говорит он, бросив на меня взгляд из-под ресниц, и в этом взгляде — столько тепла и иронии, что мне хочется одновременно и закричать, и спрятаться.

Не знаю, что на меня находит, но я хватаю подушку и с каким-то отчаянным раздражением швыряю в него. Феликс, конечно же, ловит её на лету — легко, будто заранее знал, что я это сделаю. Смеётся — этот смех эхом отзывается где-то под рёбрами, будоражит, но и ранит.

— Остынь, — усмехается он и, не оборачиваясь больше, уходит из комнаты, оставляя меня среди растрёпанных простыней и собственного хаоса.

Дверь тихо закрывается. Комната будто выдыхает вместе со мной.

Пустота расползается по груди, липкая и тихая. Может быть, я — всего лишь очередная одержимость, вспышка, которую он переживёт, как прожигает бумагу до пепла. Может быть, однажды он просто выберет другую. И мысль эта жжёт изнутри. Так больно, что даже воздух кажется тяжелее.

Чувствуя раздражение, я резко сажусь за стол — стул жалобно скрипит подо мной, как будто разделяя моё состояние. Открываю крышку ноутбука, и резкий свет экрана больно режет глаза. Плевать. Я упрямо начинаю стучать по клавиатуре, гулко, быстро, будто каждая буква — способ вытолкнуть из себя всё, что накопилось.

Пальцы летают по клавишам с каким-то садистским остервенением. Щёлк-щёлк-щёлк — и звук этот заполняет комнату, словно заменяя дыхание, мысли, жизнь. Я не думаю о Феликсе, не думаю о его словах, о взгляде, о его «заставь меня»… Просто пишу. Страницы растут, текст набухает цифрами, формулировками, схемами.

Сон не идёт. Да я и не зову его — зачем, если стоит закрыть глаза, и передо мной возникает он, его рука, его усмешка, этот тихий, опасный голос. Поэтому я продолжаю — дописываю костяк курсовой, сохраняю документ и тут же тянусь к учебнику, словно к спасительному якорю.

Листы шелестят, страницы шуршат под пальцами. Чёрные буквы бегут перед глазами, смысл ускользает, но я упрямо возвращаюсь, перечитываю снова, цепляюсь за каждое слово, как будто от этого зависит что-то большее, чем оценка.

Минуты растягиваются, тишина густеет, только лампа гудит и клавиши щёлкают время от времени. Постепенно веки становятся тяжелыми. Глаза предательски слипаются, буквы начинают расплываться, строки плывут, превращаясь в серую вязь. Но я упрямо читаю дальше. Читать — значит не думать. Не чувствовать. Не вспоминать.

Я читаю. До тех пор, пока голова не клонится вперёд, а рука с зажатой ручкой не сползает со стола.

— Эй, спящая красавица, — голос Феликса звучит мягко, почти ласково, и я вздрагиваю, открывая глаза. Свет уже пробивается сквозь шторы, комната наполняется утренним теплом. Я моргаю, пытаясь сфокусировать взгляд, и вижу, как Волков стоит у кровати, опершись рукой о спинку, с привычной лёгкой усмешкой.

— Решила сегодня пары прогулять?

Я рывком сажусь, но тело будто ватное. Мозг в панике выдает одну мысль — проспала! Я хватаю телефон, смотрю на часы — действительно, через пятнадцать минут пары! Рефлекторно пытаюсь встать, но сильная ладонь Волкова мягко, но настойчиво прижимает меня обратно к подушке.

— Не дергайся, — хмыкает он. — Сегодня остаешься дома.

— Мне нужно... реферат сдать, — запинаюсь, чувствуя, как щеки заливает краска.

Феликс чуть склоняет голову, будто изучает, а потом говорит спокойно, как что-то само собой разумеющееся:

— Я передам. Преподавателю. А ты сегодня на удаленке.

Я колеблюсь. Во мне борется чувство долга и какая-то растерянная благодарность.

— Но… это неправильно.

— Все нормально, — перебивает он. — Ты не прогуливаешь. Просто работаешь из дома.

Он говорит уверенно, спокойно, и с ним всегда так — невозможно спорить, потому что в его голосе нет сомнений. Лишь уверенность, будто он знает, как будет лучше не только для себя, но и для меня.

Я вздыхаю, опускаю взгляд, потом все же киваю. Волков довольно приподнимает уголок губ.

— Вот и правильно.

Он надевает куртку, бросает короткий взгляд в зеркало, проверяя что-то в телефоне.

— Сегодня задержусь, — говорит между делом. — Соревнования перенесли на вечер.

— Странно, — я поднимаю брови. — Такие переносы обычно заранее согласовывают.

Феликс ненадолго задерживает на мне взгляд. В его глазах — что-то неуловимое, будто он хочет что-то сказать, но решает не стоит.

— Есть причины, — коротко отвечает он и, будто ставя точку, добавляет: — Кофе на кухне.

Он забирает со стола папку с распечатанным рефератом и уходит, запах его парфюма ещё какое-то время витает в воздухе, оставляя после себя ощущение тепла и чего-то тревожного.

Я подхожу к окну и, отодвинув штору, смотрю, как его машина стремительно выезжает со двора. Чёрный внедорожник медленно исчезает за поворотом. Тихо выдыхаю. Почему-то пустая комната кажется еще тише, чем раньше.

Иду в душ — горячая вода немного смывает остатки сна и тревоги. Волосы прилипают к коже, мысли постепенно собираются в порядок. Когда выхожу, на кухне действительно стоит чашка — дымящаяся, с ароматным кофе. На блюдце лежит ложка и аккуратно сложенная салфетка. Я невольно улыбаюсь. В его стиле — лаконично, продуманно, без слов.

Беру кружку, возвращаюсь в комнату. Включаю ноутбук, и мягкий гул техники возвращает привычное ощущение контроля. На экране вспыхивает знакомый рабочий стол, и я машинально открываю папку с курсовой. День только начинается.

Дистанционно учиться оказалось удивительно удобно. Я пью кофе, делаю пометки в тетради, пишу конспект, иногда отвлекаясь на окно, где лениво кружат листья. Всё кажется таким спокойным и размеренным — впервые за долгое время я не чувствую спешки.

На обеденной перемене, откинувшись на спинку стула, я задумываюсь о Феликсе и его соревнованиях. Как бы странно он порой себя ни вёл — в нём всегда было что-то надёжное. Он заботился обо мне, защищал, оберегал, даже когда я пыталась от него отстраниться. И теперь… теперь я чувствую, что должна быть рядом. Поддержать.

Последняя лекция пролетает почти незаметно. Сохранив файлы, я иду к шкафу, достаю одежду. На мне — короткий чёрный топ, подчёркивающий талию, светло-серые джинсы с прорезами на коленях, широкий ремень, объёмный серый кардиган, который уютно спадает с плеч. Белые кроссовки завершают образ — просто, удобно, но… немного вызывающе, как для меня.

Я смотрюсь в зеркало, наклоняю голову, оцениваю отражение. Волосы мягко ложатся на плечи волнами, кардиган будто специально создан для того, чтобы спрятать в нём руки.

— Ну… пойдёт, — тихо шепчу, чувствуя лёгкую неуверенность. — Пусть будет так.

Такси приезжает быстро. На улице прохладно, я кутаюсь в кардиган и спускаюсь вниз. Водитель — пожилой мужчина, с мягкими чертами лица и вязаной шапкой — приветливо кивает, но не заводит разговор. Едем молча.

На проспекте упираемся в пробку. Машины тянутся, словно бесконечная змея из фар. Я нервно посматриваю на часы, потом в окно — серый город будто растягивается, время идёт слишком медленно.

Мне нельзя опаздывать. Волков говорил, что хочет, чтобы я пришла. Может быть, для него это действительно важно.

Я прикусываю губу, чувствуя, как внутри всё перемешалось — волнение, ожидание, воспоминания. И вдруг перед глазами всплывает наш первый поцелуй — короткий, почти неловкий, но такой яркий, будто время тогда остановилось. По телу пробегает тепло, щеки вспыхивают, сердце снова начинает биться чаще.

Феликс… что ты со мной делаешь?

Через полчаса я уже бегу по пустому коридору факультета — звук моих шагов отдаётся гулким эхом, будто стены подпевают моему волнению. Воздух пропитан запахом пыли и спортзала, где-то впереди слышатся приглушённые выкрики, топот, скандирование. Сердце бьётся быстро, в груди поднимается волнение. Я должна успеть.

Наконец, впереди показалась дверь с приглушённым светом из-под порога. Я почти добегаю, но вдруг двое парней преграждают дорогу. Один, высокий, с коротко остриженными волосами, лениво улыбается:

— Куда такая красивая спешит?

Второй, пониже, но наглее, добавляет:

— Может, останешься? Вместе время проведём, а там и бой посмотрим.

Я хмурюсь, стараюсь говорить спокойно, но твёрдо:

— Мне нужно пройти.

Парни переглядываются, и один ухмыляется шире:

— А, так ты, наверное, ринг-герл? Ну тогда точно не проходи мимо. Покажешь шпагат? Или что поинтереснее придумаем?

Во мне закипает раздражение. Я уже готова ответить резко, но вдруг замечаю в толпе знакомое лицо — Доберман, один из ребят из команды Волкова. Не раздумывая, кричу, привлекая его внимание:

— Доберман!

Он оглядывается, мгновенно узнаёт меня и, не теряя ни секунды, подходит. В его взгляде появляется холодный металл:

— Какие-то проблемы? — спрашивает он глухо, глядя прямо на парней.

Те тут же пятятся, оправдываясь:

— Да нет, просто познакомиться хотели, без обид.

— Познакомились, — роняет Доберман, даже не моргнув.

Парни исчезают так же быстро, как появились. Я проскальзываю в зал за Доберманом, тихо говорю:

— Спасибо.

Он кивает, не отвечая, и растворяется в толпе. В зале стоит гул — тяжёлый, живой, как раскат грома. Толпа ревёт, кто-то стучит ногами, кто-то свистит, кто-то выкрикивает фамилии. Я торопливо пробираюсь ближе к октагону, стараясь не растеряться. Запах пота, адреналина и металлических перил сливается в один резкий, до боли знакомый коктейль.

Свет прожекторов выхватывает из полумрака бойцов. И я вижу — два лагеря. Половина зала скандирует фамилию Волкова, другая — Амирова. Их голоса сталкиваются, словно волны, и от этой звуковой бури по коже пробегает дрожь.

Вот он, этот мир Феликса. Мир, где бьются не только кулаками, но и характером. Я встаю на цыпочки, пытаясь разглядеть октагон, и сердце снова начинает стучать быстрее.

Я вздрагиваю, когда кто-то вдруг наклоняется к самому моему уху, и сквозь гул толпы доносится низкий голос:

— Что ты тут делаешь?

Резко оборачиваюсь. Рядом стоит Алекс, высокий, спокойный, с привычным холодком в глазах. Его взгляд скользит по моему лицу, по толпе, потом снова возвращается ко мне.

— Я пришла поддержать Феликса, — торопливо отвечаю. — Мне нужно как-то пройти, встать ближе.

Алекс ничего не говорит — просто берёт меня под локоть. Его пальцы крепкие, но не грубые. Он движется уверенно, будто прорезает людской поток, и я еле поспеваю за ним. Толпа расступается, кто-то недовольно ворчит, но Алексу будто всё равно. Он идёт вперёд, прямо, точно ледокол в шумном океане.

И вдруг — крик. Я поднимаю глаза. В тот же миг Амиров делает подножку, и Феликс падает на настил. В следующую секунду мощный удар по корпусу — сухой звук, будто хруст ломающегося дерева, и Волков сжимается от боли. У меня перехватывает дыхание. Всё внутри будто обрывается, холод и ужас смешиваются с бешеным стуком сердца.

Часть толпы ревёт, ликует, скандирует имя Амирова. Кто-то рядом свистит, кто-то вскакивает с мест — но я ничего не слышу, кроме тяжёлого дыхания и стука собственного сердца.

Рефери поднимает руку, давая Волкову время встать. Тот, опершись на колено, тяжело дышит, поднимает голову. Я стою уже у самой сетки, пальцы судорожно сжимаются.

И вдруг — он смотрит прямо на меня. Серые глаза, обычно холодные и собранные, теперь распахнуты, в них блеск… удивления. Он будто не верит, что я здесь. На секунду всё вокруг замирает: гул толпы, свет прожекторов, даже дыхание. Только этот взгляд — прямой, обжигающий, словно удар током.

Он видел меня. Он меня видел!

Рефери делает короткое движение рукой, громко выкрикивает команду — и бой продолжается. Секунда тишины, натянутой, как струна, и Волков, словно срывается с цепи. Он идёт вперед — быстро, мощно, без колебаний. Толпа взрывается ревом, теперь уже кричат его имя, подхватывают ритм, будто единое живое существо дышит с ним в такт.

Феликс наносит серию ударов — коротко, быстро, отточено. Амиров пытается защититься, но мгновение — и хлёсткий боковой. Резкий звук, падение. Тело соперника валится на настил, не поднимается. Судья бросается между ними, разводит руки.

— Нокаут!

Зал ревёт. Кто-то аплодирует, кто-то свистит, но я вижу только Волкова. Он дышит тяжело, грудь вздымается. Пот блестит на коже, но взгляд не победный — пристальный, острый, направленный прямо на меня.

Он делает шаг к краю октагона, опирается рукой в сетку.

— Ты должна была быть дома, — хрипло, с усмешкой говорит он.

— Я должна была быть здесь, — отвечаю, не узнавая свой голос — тихий, но твёрдый.

Феликс качает головой, губы тронуты тенью улыбки.

— Жди возле машины.

Я киваю, даже не пытаясь спорить, и отхожу, чувствуя, как сердце грохочет где-то под горлом. Выхожу из спортзала, коридор кажется слишком тихим после того грохота. Воздух снаружи прохладный, хлёсткий. Добираюсь до парковки, нахожу его черный внедорожник. Встаю рядом, обхватываю себя руками, пытаясь согреться.

Листья кружатся в воздухе — желтые, красные, чуть влажные от мороси. Сладковатый запах осени — прелой листвы и холодного ветра. Я смотрю, как они падают, и думаю: нужна ли ему была моя поддержка? Или я пришла потому, что не могла иначе? Наверное, да. Может, это было нужно не ему. Мне.

Я вздыхаю. Сердце всё ещё бьётся слишком быстро. Осень прекрасна — в своём хрупком, пронзительном умирании. Как будто и я сейчас стою на грани чего-то нового, страшного… и прекрасного.

Мы вошли в квартиру, и я невольно выдохнула, будто только теперь позволила себе расслабиться. Всё время в машине Феликс молчал — не хмурился, не проявлял раздражения, просто был странно сосредоточен. И я не решалась его тревожить. Лишь слушала, как шуршит дождь по крыше, как ровно работает двигатель, как стучит моё собственное сердце.

В квартире царил мягкий полумрак. Слабая светодиодная подсветка давала едва заметное сияние, словно растворяла нас в приглушённом свете. Я машинально скинула кеды, собиралась пройти в комнату, но вдруг ощутила горячую ладонь на талии.

Феликс ничего не сказал — просто повёл меня вперёд, уверенно, спокойно, но без возможности сопротивления. Мы остановились в гостиной. Он слегка подтолкнул меня, и я, ойкнув, упала на диван. Воздух вокруг будто стал плотнее.

Он снял куртку, бросил её небрежно на стул, а потом медленно подошёл ко мне. Шаг, ещё шаг — и я слышу, как неровно начинаю дышать.

Феликс опускается передо мной на одно колено, потом на оба. Его ладони ложатся на мои колени, медленно скользят вверх, до бедра, и обратно — неспешно, почти задумчиво, будто он изучает не тело, а саму дрожь, что проходит по нему. От прикосновений жар поднимается к лицу, дыхание сбивается.

И вдруг он просто замирает, склоняя голову мне на колени. Тяжёлое дыхание касается кожи сквозь ткань, а его руки остаются там же — горячие, крепкие, живые.

Я не двигаюсь. Не знаю, что сказать. Только чувствую — мир словно растворился до этого касания, до его головы на моих коленях, до этого молчания, где есть только мы.

Медленно, почти нерешительно я подняла руку и коснулась его волос — мягких, чуть тёплых от жара тела. Пальцы на мгновение застыли, а потом начали двигаться сами, будто в этом было нечто необходимое, естественное. Волков выдохнул — коротко, хрипло, и этот едва слышный стон заставил меня задержать дыхание.

— Давай поговорим, — тихо сказал он, не поднимая головы.

— О чём? — голос предательски дрогнул.

— О нас.

Я не ответила. Слова будто застряли где-то между горлом и сердцем. Только продолжала водить пальцами по его волосам, чувствуя, как он расслабляется, как его дыхание становится глубже.

Выдержав паузу Феликс чуть повернул голову, прикрыл глаза и спросил:

— Почему ты всё-таки пришла на соревнования?

Я сглотнула. В горле пересохло.

— Хотела поддержать тебя, — выдохнула я хрипло.

Он приподнял голову, посмотрел снизу вверх и едва заметно улыбнулся. В уголках губ мелькнула тень иронии, но в глазах — только тепло.

— Странно… ты ведь не любишь бои, — негромко сказал он, почти ласково.

Я отвела взгляд, взяла короткую паузу, чтобы не выдать смятение, и всё же тихо произнесла:

— Я слышала, что этот бой важен. Что сложный. Подумала… может, стоит прийти.

Феликс чуть качнул головой, будто удивляясь моим словам, и его ладонь снова легла мне на бедро. Пальцы медленно, осторожно погладили кожу сквозь ткань. От этого движения будто сотни крошечных искр пробежали по всему телу.

— Это было неожиданно, — сказал он вполголоса. — Но… приятно.

Я машинально прикусила нижнюю губу — привычка, которая всегда выдавала волнение. Волков чуть подался вперёд, как будто специально подставляя голову под мои пальцы, снова ища этих прикосновений. Его дыхание было тихим, но каким-то тяжёлым, будто в нём пряталось слишком много сдержанных слов.

— Что тебе нужно, чтобы начать отношения? — спросил он внезапно, без привычной усмешки, почти серьёзно.

Я вспыхнула мгновенно, чувствуя, как жар поднимается от шеи к щекам.

— Почему я должна это обсуждать с тобой? — выдохнула, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но он всё равно дрогнул.

Феликс улыбнулся краем губ — той своей опасной, чуть ленивой улыбкой, от которой внутри всё сжималось.

— Потому что я всё равно найду способ заставить тебя, — сказал он тихо, уверенно, будто просто констатировал факт. — Рано или поздно.

— Зачем? — спросила я почти шёпотом, не отводя взгляда.

Он на секунду задержал дыхание, уголки его губ дрогнули.

— Разве это не очевидно? — произнёс он.

Я чуть наклонилась к нему, пытаясь удержать взгляд, и тихо сказала:

— Если ты видишь меня насквозь… тогда должен был понять.

Феликс отвёл глаза в сторону, медленно, будто не хотел, чтобы я видела, как в них что-то меняется.

— Ты ведь тоже можешь спросить, — негромко сказал он.

— Не буду, — буркнула я, сложив руки на груди и чуть надувшись, как в детстве, когда хотела скрыть возмущение. Мне было важно, чтобы он сказал, что я хоть что-то значу в его жизни, что нужна, что… что он что-то ко мне испытывает.

Он повернул голову, внимательно посмотрел на меня и усмехнулся.

— Вот за это ты мне и нравишься, — сказал почти шепотом, потом добавил с легкой насмешкой: — Вредная. Упрямая. Но моя. Ягодка.

Сердце пропустило удар.

Феликс медленно выпрямился, движение было хищно-спокойным, будто кошка, лениво тянущаяся перед прыжком. Он смотрел прямо мне в глаза — с тем самым насмешливым выражением, от которого у меня всегда сбивалось дыхание. Его ладони снова скользнули по моим ногам — медленно, с выверенной, почти мучительной уверенностью. От прикосновений внутри всё вспыхнуло. Это странное, неправдоподобное сочетание — сила и нежность в одном движении, власть и забота, будто он и хозяин, и защитник одновременно.

Он по-прежнему стоял на коленях передо мной, но ощущение власти исходило от него, как жар от пламени. Я чувствовала — он сдерживается, словно внутри борется с чем-то. Потемневшие глаза завораживали, притягивали, лишали способности думать. Сердце колотилось где-то в горле, а я, кажется, забыла, как дышать.

— Ты так и не ответила на вопрос, — негромко напомнил он.

Я судорожно вдохнула.

— Ты тоже увильнул, — ответила едва слышно.

Феликс тихо рассмеялся, звук был низкий, почти ласковый, но с лёгкой иронией.

— Женщинам всегда нужно всё выяснить, всё обсудить, — сказал он с улыбкой. — Понять, назвать, решить.

Я вскинула на него взгляд, чувствуя, как упрямство и растерянность смешались внутри.

— Тогда скажи, — выдохнула я. — Зачем тебе со мной отношения?

Он будто оживился, уголки губ дрогнули в довольной улыбке.

— Наконец-то, — произнёс он тихо. — Наконец-то ты спросила о главном.

Я прикрыла глаза, пытаясь справиться с дыханием. Этот человек… он сводил с ума. Не выносим, опасен, непредсказуем — и всё же рядом с ним было удивительно спокойно, будто весь мир переставал существовать. Мне было хорошо. Опасно, неправильно — но хорошо.

Он подался вперёд — медленно, будто боялся спугнуть. Его ладони вновь легли мне на бёдра, чуть сильнее надавили, потом начали двигаться, мягко массируя, вызывая во мне дрожь, от которой невозможно было спрятаться. Голос Феликса стал хриплым, низким, будто каждая нота отдавалась где-то в груди:

— Мы должны быть вместе, — сказал он, и эти слова прозвучали не как признание, а как приговор.

Я открыла рот, чтобы ответить — не знала, что именно скажу, но знала, что скажу. Только не успела — раздался дверной звонок. Звук будто разорвал ткань момента, впуская в него холод.

Феликс выдохнул резко, холодно, и голос его стал ледяным:

— Кто бы это ни был — он труп.

Он поднялся, одним движением сбросил с себя остатки прежней мягкости, и пошёл в прихожую. Я, не совсем соображая зачем, поднялась следом. В воздухе ещё витала его сила, густая, как электричество после грозы.

Феликс открыл дверь — и в квартиру ввалился шум. Голоса, смех, запах осеннего воздуха и пива. На пороге стояли Ратмир, Алекс, Доберман и ещё один парень, которого я раньше не видела. С ними — три девушки, яркие, смеющиеся, с глянцевыми волосами и слишком звонкими голосами.

— Вот он где! — громко, радостно воскликнул Ратмир. — Феликс, не увильнёшь! Едем веселиться, победу надо отметить!

Алекс, стоящий позади, выглядел уставшим и чуть раздражённым:

— Девчонки уже забронировали караоке, — произнёс он с обречённой интонацией.

Доберман усмехнулся, глядя на Волкова:

— Мы пытались сбежать от этого ужаса, но, кажется, безуспешно.

— У вас нет выбора! — звонко сказала одна из девушек, та, что в алом платье, и подмигнула Феликсу.

Только в этот момент они заметили меня, стоящую чуть поодаль, босиком, с распущенными волосами и покрасневшими щеками. Наступила секунда неловкости. Потом одна из девушек — миниатюрная блондинка с кудрями — с любопытной улыбкой спросила:

— Феликс, а может, познакомишь нас?

Воздух будто застыл. Волков бросил на меня взгляд — короткий, оценивающий, в котором промелькнуло предупреждение, притяжение и что-то ещё… слишком личное, чтобы его можно было прочитать.

— Так что, — лениво протянул Доберман, обводя всех взглядом, — знакомиться будем сегодня или уже в машине? Пора ехать, народ! Веселиться — дело срочное.

Ратмир поддержал его громким смешком, а одна из девушек уже начинала напевать что-то из караоке-репертуара. Казалось, атмосфера вот-вот сорвётся в шумный хаос.

Феликс, не меняясь в лице, спокойно сказал:

— Вы, конечно, молодцы. Только есть нюанс. Вы нас прервали на очень важном моменте.

В его голосе прозвучало то особое спокойствие, после которого обычно становилось тревожно. Алекс с усмешкой поднял брови, но ничего не сказал.

— Мы сейчас вернёмся, — бросил Волков, словно речь шла о самом естественном в мире.

Прежде чем кто-то успел что-то возразить, его ладонь обхватила мою талию, и я, ахнув, почувствовала, как он легко поднимает меня над полом. Мир качнулся — комната, друзья, приглушённый смех — и в следующий миг я уже оказалась в его руках, а потом — в спальне. Дверь за нами закрылась мягким, но решительным щелчком.

Феликс посадил меня на высокую тумбочку у стены, и холод под гладкой поверхностью контрастировал с жаром, который шёл от него. Он наклонился, уперев ладони по обе стороны от моих бёдер, отрезая пути к бегству. От него пахло кожей, воздухом с улицы и чем-то опасно притягательным.

— Шутки в сторону, — произнёс он тихо, но в голосе прозвучала та стальная уверенность, которая не оставляла места для игры. — Я хочу отношений с тобой. Хочу, чтобы мы были вместе.

Он смотрел прямо в глаза, и я почувствовала, как внутри всё переворачивается, будто земля ушла из-под ног.

— У меня есть к тебе чувства, — добавил он после короткой паузы, медленно, будто каждое слово имело вес. — Но теперь хочу понять — чего хочешь ты.

От этой прямоты перехватило дыхание. Я вздрогнула, пальцы невольно вцепились в край тумбочки. Он был слишком близко — настолько, что я чувствовала тепло его тела, слышала, как неровно выдыхает.

Я смотрела в его лицо, в эти серые глаза, в которых теперь не было ни иронии, ни маски. Только ожидание. Но слова не шли. Ни одно. Я просто молчала, зная, что любое из них может стать точкой невозврата.

Некоторое время я просто молчу. Слышу, как за стеной смеются его друзья, как кто-то зовёт из коридора, но здесь — будто другой мир, отделённый от всего остального. Только он и я. И тишина, наполненная чем-то невыносимо напряжённым.

Я обдумываю всё — слова, взгляды, страхи, ту странную теплоту, что теперь живёт где-то глубоко внутри. Всё уже решено. Я просто осознаю это.

— Закрой глаза, — прошу я тихо.

На удивление, Феликс даже не задаёт вопросов. Медленно, без тени улыбки, он опускает ресницы. Сердце гулко бьётся где-то в горле.

Я смотрю на него. На резкую линию скул, чуть нахмуренные брови, лёгкий шрам у губ — еле заметный, но будто подчёркивающий его суть. Он красивый. Не книжным, правильным совершенством, а каким-то хищным, живым. Сильный. Властный. И, несмотря на всё, — терпеливый.

Медленно, почти не веря, что решаюсь, я подаюсь вперёд, соскальзываю чуть ближе к самому краю тумбочки и, не давая себе времени передумать, касаюсь его губ. Робко, несмело — как будто боюсь дотронуться до чего-то запретного.

Он удивленно замирает. Мгновение — вечность. А потом... словно лавина.

Его губы отвечают на поцелуй — настойчиво, властно, глубоко. Время перестаёт существовать. Ничего, кроме него — его дыхания, его губ, его близости. Мир рушится, растворяется, и я падаю в это чувство, не зная, где начало, где конец.

Он не трогает меня — ни грубо, ни настойчиво. Единственная точка соприкосновения — наши губы. Но этого достаточно, чтобы внутри всё вспыхнуло, перевернулось, ожило.

Когда он отстраняется, я всё ещё не могу выровнять дыхание. Его глаза — тяжёлые, потемневшие, будто в них пульсирует огонь.

Я нервно сглатываю и, прежде чем снова потеряю способность мыслить, тихо говорю:

— Я готова попробовать. Отношения. С тобой.

Феликс слегка подаётся вперёд, будто хочет что-то сказать, но я поднимаю руку, останавливаю.

— Только при одном условии, — добавляю я, заставляя голос звучать ровно. — Если у нас ничего не получится... если я решу уйти, ты отпустишь. Не будешь преследовать, не будешь возвращать силой.

Мгновение — он просто смотрит. Глаза напряжённые, дыхание чуть сбившееся. Потом коротко кивает.

— Принимаю, — тихо произносит Волков, и в его голосе нет привычной насмешки. Только спокойная, почти бережная уверенность. И я понимаю — теперь всё действительно изменилось.

Мы возвращаемся в прихожую — я всё ещё чувствую лёгкое дрожание внутри, будто после грозы. Волков идёт впереди, уверенной, чуть хищной походкой, и, когда мы выходим к гостям, в его взгляде мелькает что-то новое — спокойная гордость, собственническая, но при этом тёплая.

— Ну что, — произносит он, обращаясь к компании, — знакомьтесь. Это — моя девушка, Карина.

Слово звучит просто, почти буднично, но у меня внутри всё переворачивается. Его девушка. Мир на мгновение будто перестаёт шуметь — я ловлю на себе удивлённые взгляды, а потом Ратмир, шумный и неугомонный, радостно свистит:

— Вот это поворот! Волков, да ты, оказывается, романтик!

Все смеются, и напряжение исчезает, как по волшебству. Феликс, всё с той же спокойной уверенностью, начинает представлять друзей:

— Этого балбеса ты знаешь, — кивает в сторону Ратмира с задорной улыбкой и растрёпанными волосами, — наш главный балагур и генератор катастроф.

Коротко кивает на высокого, немного уставшего на вид мужчину с внимательным взглядом — Алекс.

— Доберман, — тот лениво поднимает руку, усмехаясь краешком губ.

— И Егор, — новый, незнакомый парень с ясными глазами и чуть застенчивой улыбкой.

— А это, — продолжает Феликс, поворачиваясь к девушкам, — Вера, Надежда и Любовь. Удивительное совпадение, правда?

Девушки смеются. Вера оказывается бойкой и весёлой — тут же берёт Ратмира под руку, подтверждая, что она его. Надя — спокойная, сдержанная, с мягкой улыбкой, стоит рядом с Алексом, а Любовь — яркая, чуть дерзкая, обнимает Егора за талию.

Я понимаю, что все они — простые, открытые, не из богатых семей, без надменности и фальши. Это почему-то придаёт мне уверенности. С ними легко, спокойно, будто я среди своих. Для меня в какой-то мере даже странно, что такие крутые парни выбрали себе в пары девушек не по «статусу».

— Ну что, поехали, — говорит Ратмир, уже натягивая куртку. — Караоке ждёт!

— Только если не заставите меня петь, — бурчит Алекс.

— Без вариантов, — смеётся Вера. — Сегодня все отдыхаем.

Мы спускаемся вниз всей компанией — шумной, разноцветной, живой. Осенний воздух обдаёт прохладой, где-то наверху светятся окна дома, а я всё ещё ощущаю тепло руки Феликса, сжимающей мою ладонь.

У подъезда гудят машины, кто-то спорит, кто куда сядет. В итоге Феликс открывает передо мной дверь своей, помогая устроиться, и сам садится за руль.

Мотор мягко рычит, и колонна из трёх машин выезжает с парковки. Огни улиц отражаются в стекле, вдалеке мерцает неон, и я ловлю себя на том, что улыбаюсь. Всё вокруг кажется новым. Даже ночь — будто другая.

Мы сидели в уютном вип-зале — приглушённый свет, мягкие диваны, на столиках разноцветные коктейли и тарелки с фруктами. Вера и Любовь спорили, какую песню выбрать первой: Вера тянула к весёлой попсе, Любовь настаивала на балладе с надрывом.

— Девочки, давайте проще, — вмешался Алекс, лениво помешивая лёд в стакане. — Комнату нам на весь вечер забронировали, даже очередь ждать не придётся. Так что споём всё, что захотим — хоть гимн студенчества, хоть «Владимирский централ».

Все засмеялись, даже Феликс, который до этого сидел с привычно хмурым видом.

— Тогда я за мороженым, — бодро объявила Надя. — А вы, девочки, пойдём вниз? Пошепчемся о нашем, о девичьем, о тракторах.

Смех, перешёптывания — и мы действительно поднимаемся, оставляя мужчин на балконе. Но даже спускаясь по лестнице, я чувствую на себе их взгляды, особенно один — тяжёлый, пристальный, будто обещающий, что не выпустит из виду ни на секунду.

В баре уютно и чуть прохладно. Мы усаживаемся за высокий столик, официантка приносит по порции мороженого, и всё постепенно переходит в привычную девичью болтовню.

— Ну что, поздравляю, — первой заговорила Надя, улыбаясь. — Феликс слишком долго был один. Даже не верится, что кто-то смог его приручить.

Я краснею и отвожу взгляд, делая вид, что слишком увлечена своей ложкой.

— Получается, из всей компании только Доберман одиночка? — как бы между делом спрашиваю я.

Вера тут же качает головой:

— У него есть девушка. Только… всё сложно. Она вроде писала на него заявление, за преследование.

— Ого, — я поднимаю брови. — Какие страсти.

— Ага, — хмыкает Любовь. — У них вообще история с огоньком. Но, знаешь, — она делает паузу, глядя на нас поверх стакана, — парни у нас хорошие. И правда. Иногда перегибают, конечно — особенно когда речь идёт о контроле. Но друг за друга горой. Как будто у них собственное братство.

— И бизнес, и бои, и общие тайны, — добавляет Вера, — всё переплетено.

Я слушаю их, делая вид, что просто улыбаюсь, но внутри чувствую странное тепло — и тревогу. С одной стороны, я горжусь тем, что теперь как будто «в кругу». А с другой — понимаю, что этот круг тесный, плотный. В нём нет случайных людей.

Надя вдруг тихо говорит:

— Просто будь с ним настоящей. Он это ценит.

Я киваю, но взгляд сам собой поднимается на стеклянную перегородку балкона, где виден силуэт Феликса. Он стоит, опершись на перила, и, кажется, всё это время не сводил с меня глаз.

Рядом с Волковым стоял Доберман — оба опирались на перила балкона, разговаривали негромко, но по выражению лиц было ясно, что обсуждают что-то серьёзное. Отсюда я не слышала ни слова, только видела, как Феликс иногда коротко кивал, а Доберман с усмешкой отводил взгляд, словно что-то знал, но не собирался рассказывать.

Девчонки же болтали без умолку. Вера, упершись локтями в стол, рассказывала, как у неё случилась история с потерянным кошельком и подозрительным типом во дворе, а Ратмир тогда был в командировке.

— Представляете, — говорила она, — я даже не успела никому позвонить. Через двадцать минут приехал Алекс. Серьёзно! Я потом только узнала, что он от Феликса узнал, а тот всех поднял на уши. Решили всё быстро.

Надя тоже делилась, кидая на меня короткие взгляды:

— У меня была похожая ситуация. Я поехала к подруге на дачу, а там сосед какой-то липкий, назойливый. Феликс тогда сам за мной примчался, ночью, представляешь? Даже не позвонил, просто приехал. — Она улыбнулась. — Вот поэтому мы и говорим — ребята у нас хоть и командиры, зато настоящие защитники.

Любовь тихо поддакнула, добавив с лёгкой грустью:

— Они как стая. Если одному плохо — остальные рядом. Пусть и со своими заскоками. Контроль, ревность, доминирование — всё у них через силу, но зато если ты в круге, ты в безопасности.

Я слушала, улыбалась, делала вид, что спокойно ем мороженое, но мысли были далеко. Где-то там, на балконе, возле Феликса.

Он стоял немного в стороне от света, и от этого его фигура казалась почти силуэтом — мощные плечи, привычная уверенность в осанке, ленивый поворот головы, когда Доберман что-то сказал.

Контроль — да, это было видно сразу. И у Феликса, и у всех его друзей. В этом братстве, как я поняла, не существовало полутонов — если уж они кого-то приняли, то целиком. А если оттолкнули… дороги назад не было.

Я слушала девчонок, смеялась, подыгрывала их историям, но внутри всё теснило ощущение чего-то большего — границы, за которую я уже шагнула, не до конца понимая, во что ввязываюсь.

И пусть сейчас речь шла о пустяках, о песнях, мороженом и девичьих секретах, я знала — в их мире случайностей не бывает.

Я кивнула на какой-то шутливый комментарий Веры, но в голове вертелась лишь одна мысль: «Да, контроль — у них у всех в крови. Но и защита — тоже». Я снова взглянула наверх — Феликс стоял там же. И даже на расстоянии я чувствовала его взгляд — цепкий, уверенный, тёплый и опасный одновременно. Я вздохнула, пряча улыбку, и усмехнулась мысли, что, кажется, я так и не подумала о тракторах.

К нашему столику подошла компания мужчин — шумные, навеселе, с самодовольными улыбками и взглядами, от которых хотелось отодвинуться подальше. Один из них, высокий, с всклокоченными волосами, склонился ближе, почти касаясь стола:

— Девушки, ну чего вы тут скучаете? Давайте к нам, у нас весело.

Надежда, не теряя спокойствия, подняла глаза от стакана и холодно ответила:

— Мы не одни.

Но это их не остановило. Другой, помоложе, хмыкнул, облокотился на спинку моего стула:

— Так где же ваши кавалеры? Что-то не видно.

Я уже чувствовала, как по коже пробегает неприятная дрожь — не от страха, а от раздражения. Девчонки тоже напряглись: Вера скрестила руки на груди, Любовь скользнула взглядом по мужчинам, оценивающе, почти без эмоций, будто прикидывая, сколько ударов кому потребуется, чтобы их утихомирить.

И тут словно волна холода прошла по воздуху — Волков с друзьями спускался из випки.

Он шел спокойно, не торопясь, но в его походке читалась та самая уверенность, от которой люди невольно отступают. Рядом — Алекс, Доберман и Ратмир. Все четверо — собранные, сосредоточенные, будто в одно мгновение переключились с беззаботного вечера на режим охраны.

Шум за столом стих, но мужчины не заметили опасности. Один из них даже усмехнулся, глядя прямо на Волкова:

— Что, ревнивый, да? Мы просто болтаем.

Доберман медленно усмехнулся, взгляд его стал острым, как лезвие.

— Болтать можно и на улице. Выйдем, поговорим.

— Ну выйдем, — с вызовом отозвался тот.

Всё случилось быстро: мужчины двинулись к выходу, а за ними — Доберман и Алекс. Ратмир пожал плечами, бросил через плечо Вере:

— Минут пять.

Когда дверь за ними закрылась, Вера обречённо выдохнула и закатила глаза:

— Мужики зря нарвались.

Любовь, откинувшись на спинку кресла, спокойно сказала:

— Зато спокойно. Рядом всегда защитники.

Я молчала. Не знала, что сказать. Внутри всё перемешалось — облегчение, напряжение, и странное чувство гордости, будто в этих людях действительно было что-то первобытное, что-то не поддающееся логике, но дающее чувство безопасности.

Через несколько секунд я поймала себя на мысли: я ведь больше не просто наблюдатель. Я — часть этого мира, их круга, их братства и силы. И, возможно, это страшнее всего.

Я закашлялась — горло будто царапали мелкие осколки стекла. Нос не дышал, глаза слезились, а голова пульсировала, будто кто-то зажал её в тиски. Я тяжело выдохнула и опустила лоб на холодную поверхность парты, чувствуя, как горячая кожа почти прилипает к дереву. Осталось всего две пары. Всего две. И можно будет уехать домой, лечь, укутаться в одеяло и просто не двигаться.

Новый приступ кашля согнул меня пополам — грудь болела, воздух будто не хотел заходить в лёгкие. Оксана посмотрела с тревогой, нахмурилась:

— Карина, тебе надо домой. Немедленно.

— Я… — голос осип, я шмыгнула носом. — Чувствую себя так, будто не доберусь.

— Так скажи Феликсу, — просто ответила она.

Я мотнула головой, слабо усмехнувшись:

— Не хватало ещё по такой фигне его беспокоить.

Прозвенел звонок, и в аудиторию вошёл профессор. Я попыталась выпрямиться, сосредоточиться, но слова лились мимо сознания. Каждая минута тянулась, как в тумане. Буквы в конспекте прыгали, строчки расплывались. Мне казалось, что температура поднимается всё выше и выше, и вот-вот мозг закипит.

Когда наконец прозвучал долгожданный звонок на перемену, я вышла в коридор, опираясь о стену. Хотела дойти до медпункта, но ноги были ватными, а голова кружилась. «Может, вызвать такси и реально ехать домой?» — мелькнула мысль. Но я не успела её додумать.

— Ну-ка, стоять, — раздался за спиной знакомый, низкий голос.

Я даже не успела обернуться — Феликс легко подхватил меня и совершенно не обращая внимания на удивлённые взгляды студентов, закинул на плечо.

— Волков! — прохрипела я, упираясь в его спину. — Поставь меня!

— Ага, щас, — спокойно отозвался он, заходя в кабинет, где лежал мой рюкзак. — Ещё скажи спасибо, что сам тебя искать пришёл.

Он взял мои вещи одной рукой, как будто это был пакет с булками, и направился к выходу, не обращая внимания на возмущённые взгляды окружающих.

— Феликс… — я снова попыталась возразить, но очередной приступ кашля оборвал слова.

— Тихо, — сказал он негромко, почти ласково, но в тоне не было места возражениям. — Сейчас домой.

Я бессильно прижалась лбом к его спине. Он был тёплый, надёжный, и откуда-то из глубины сознания пришла нелепая, но отчётливая мысль — если он рядом, всё будет хорошо. Даже если голова горит и дышать тяжело. Даже если ты не в силах идти сама.

Феликс нёс меня с той лёгкостью, будто я вовсе не человек, а просто лёгкий плед, который случайно прихватил в дорогу. Его шаги были уверенные, широкие, спокойные — и именно эта его невозмутимость почему-то успокаивала нервы. В коридоре слышались приглушённые смешки и перешёптывания студентов.

О нас говорили постоянно. Каждый день, в каждой аудитории, в каждой беседке рождались новые слухи — один нелепее другого. Кто-то уверял, что я живу у Волкова, кто-то — что он мне платит за то, чтобы я не жаловалась. Плодились сплетни, множились, как грибы после дождя. Раньше меня это ранило, теперь — только утомляло.

На улице дул пронизывающий осенний ветер, и я зябко поёжилась. Феликс даже не стал останавливаться — прямиком направился к парковке, где стоял его чёрный внедорожник. Движения уверенные, быстрые. Он открыл дверцу, аккуратно посадил меня внутрь, пристегнул ремень безопасности, проверил, чтобы застёжка защёлкнулась.

Я только моргнула, глядя, как он обходит капот. Сел за руль, включил подогрев сидений, мотор загудел, и машина плавно выехала с парковки.

— Я ведь говорил, — устало, но с лёгкой усмешкой произнёс Волков, бросив на меня короткий взгляд. — Тебе нужно было теплее одеваться.

— Я… могла подхватить вирус, — хрипло выдавила я, откидываясь на спинку сиденья. — От кого-нибудь.

— От кого-нибудь, — повторил он с усмешкой. — Конечно. Но ничего, я тебя вылечу.

Я слабо приподняла брови, глядя на него из-под ресниц.

— Звучит как угроза.

— Возможно, — он засмеялся тихо, искренне, и это, как ни странно, чуть успокоило. — Но ты же знаешь, я угрозы обычно выполняю.

— Вот именно, — пробурчала я, натягивая рукава свитера до самых пальцев.

Феликс покачал головой, не отрывая взгляда от дороги.

— Тихо, ягодка. Доверься мне хоть раз без оговорок.

Я хотела ответить что-то колкое, но голос предательски осип, и остался только сиплый вздох. За окном мелькали улицы, сливавшиеся в осенний калейдоскоп — рыжее, серое, золотое. А в машине пахло кофе, кожей и чем-то родным, чем-то, что вызывало странное ощущение безопасности, несмотря на ворох слухов, кашель и разбитое состояние.

Вскоре Феликс внёс меня в квартиру уверенно. Я почти не сопротивлялась — горячая, обессиленная, с гулом в голове и хрипом в горле. Только когда он свернул не к моей комнате, а к своей, я попыталась что-то сказать, но лишь сипло кашлянула. Хотелось повозмущаться, но в глубине души я понимала — мне самой спокойнее рядом с ним.

Он аккуратно уложил меня на кровать, а я, будто ведомая чем-то внутренним, обвила его шею руками, прижалась, уткнулась щекой в его плечо. Ткань футболки чуть шершавила кожу, от него пахло кофе, мятой и чем-то тёплым, будто пряным. Феликс тихо рыкнул, низко, почти звериным тоном:

— Ты иногда по краю ходишь.

Я улыбнулась, чувствуя, как губы слегка дрожат.

— Ты же меня не тронешь.

Он посмотрел прямо в глаза, чеканно, коротко сказал:

— Пока да. Не трону.

Почувствовав, как его руки чуть напряглись, я нехотя ослабила хватку. Феликс поднялся, провёл пальцами по моим волосам, будто проверяя температуру, и сказал:

— Сейчас принесу лекарства.

Он вышел, дверь за ним тихо закрылась, и я осталась одна.

Комната… я раньше не была здесь. Это был совершенно другой мир — холодный, технологичный и… притягательный. Стены и пол отливали металлическим блеском, всё выглядело будто из будущего: хромированные поверхности, гладкие линии, ни лишней детали.

Огромная кровать, на которой я лежала, выглядела как произведение искусства — металлическое основание отражало мягкий свет, а серое постельное бельё казалось безупречно ровным. Огромное панорамное окно изогнутой формы открывало вид на ночной город — сотни огней, огни башен, магистрали, словно реки света.

В углу виднелся рабочий стол с несколькими мониторами, где на одном экране что-то мерцало — возможно, графики или камеры. Рядом — высокое кресло, идеально вписанное в минималистичный интерьер. На полке — несколько книг, пара металлических фигур, и ни одной личной детали, будто хозяин комнаты не позволял себе сентиментальности.

Я провела ладонью по прохладной простыне и подумала, что это место удивительно точно отражает Феликса. Строгое. Контролирующее. Безупречное. Но с каким-то глубинным теплом, которое чувствуется только, если задержаться здесь подольше.

Вскоре послышались шаги — ровные, уверенные. Волков возвращался.

Феликс вернулся тихо, но я почувствовала его ещё до того, как он вошёл — будто воздух сам стал плотнее, спокойнее. В руках у него был стакан воды и блистер с таблетками. Он присел на край кровати, протянул мне воду и сказал низким, спокойным голосом:

— Выпей.

Я послушно приняла стакан, глотнула. Таблетки прилипали к языку, но он не отводил взгляда, пока я не допила всё до дна. Поставил стакан на прикроватную тумбу и убрал выбившуюся из моих волос прядь, пальцы его были прохладными, чуть шершавыми, с лёгкой привычной силой.

— Скоро станет легче, — сказал он тихо, почти ласково.

Я лишь кивнула и опустилась на подушки, чувствуя, как будто тело стало ватным, голова кружится, а сознание плывёт где-то на границе сна. Сквозь хрип я шепнула:

— Побудь со мной…

Он не ответил. Просто молча снял свитер, лёг рядом, притянул к себе. Его рука легла мне на талию, другая — на плечо, и он чуть прижал меня ближе, как будто защищая от всего мира.

Грудь Феликса медленно поднималась и опускалась, дыхание ровное, тёплое, почти гипнотическое. Я слышала биение его сердца и чувствовала, как мой собственный ритм постепенно подстраивается под него. В его объятиях исчезали и жар, и боль, и усталость.

Так спокойно, так тепло… будто всё остальное больше не имеет значения.

И прежде чем успела осознать, что хочу ещё хоть немного послушать его дыхание, я уже проваливалась в спасительный, глубокий сон.

Мне снилась какая-то ерунда — обрывки разговоров, какие-то странные образы, будто я стою на перроне и вокруг всё тает, расплывается в дымке. Голоса звучат, как из-под воды, и вдруг я резко открываю глаза. Темно.

На стене пляшет слабое отражение света — монитор. Феликс сидит за столом, сосредоточенно что-то печатает, экран отражается в его лице, придавая ему чуть отстранённый, холодный вид.

Я ворочалась, стонала — жарко, будто в комнате плюс сорок. Простыня сбилась комком, дыхание тяжёлое. Я ворчу:

— Мне… жарко…

Голос сиплый, почти чужой. Феликс мгновенно отвлекается от работы, отодвигает кресло и подходит. Свет от монитора скользит по его силуэту, по напряжённым плечам. Он смотрит на меня внимательно, чуть склоняясь. Только сейчас замечаю — на мне свободная футболка, явно не моя. Наверное, он сам переодел, когда я спала, но в этот момент мне всё равно — так плохо, что ни сил, ни мыслей не осталось.

— Померяем температуру, — спокойно говорит он, доставая электронный градусник.

Я послушно киваю, чуть сажусь. Через минуту слышится короткий писк. Феликс смотрит на экранчик, хмурится, потом коротко выдыхает сквозь зубы и уходит, не говоря ни слова.

Возвращается почти сразу — с таблетками и холодным компрессом.

— Выпей.

Я глотаю, не споря. Холодное прикосновение ко лбу вызывает вздох облегчения. Тело словно постепенно отпускает.

Феликс поправляет одеяло, тихо шепчет:

— Спи. Я рядом.

Я проваливаюсь обратно в сон, но на границе сознания успеваю заметить, как он возвращается к компьютеру. На экране — какие-то графики, цифры, схемы. Он сидит, опершись локтем о стол, подбородок на руке, взгляд сосредоточенный и усталый.

Последняя мысль перед тем, как снова заснуть — вот ведь, даже ночью он всё держит под контролем… даже мой сон.

Я просыпаюсь от того, что пытаюсь закинуть ногу на одеяло — тщетно. Оно какое-то слишком твёрдое, неподатливое. Ворчу сквозь сон, с усилием переворачиваюсь, но холод пробирает до костей. А сверху, наоборот, странно тепло, уютно. Тепло не от пледа — живое, тёплое, ровное дыхание рядом.

С усилием приоткрываю один глаз и… понимаю. Это не одеяло. Феликс. Он лежит рядом, одет, видимо, так и уснул, сидя, а потом лёг. Его рука крепко, но осторожно держит меня, не давая скатиться с кровати. И я всё это время пыталась закинуть ногу не на одеяло, а прямо на него.

Щёки тут же вспыхивают. Хочу отодвинуться, но не могу — тело само ищет это тепло. Мне холодно, и рядом с ним становится не просто уютно — будто мир перестаёт шататься, дыхание выравнивается, боль и жар отступают.

Я осторожно двигаюсь ближе, утыкаюсь носом в его шею. От него пахнет свежестью, чем-то спокойным, надёжным, совсем не лекарственным. Сердце бьётся где-то рядом с моим виском — ровно, мощно, уверенно. Он будто чувствует, что я пришла в себя, чуть сильнее сжимает объятия, но не просыпается.

И в тот момент мне кажется, что именно так должно быть. Никаких слов, никаких обещаний — просто тепло, покой, дыхание рядом.

Где-то на границе сна я улыбаюсь. На этот раз сны приходят другие — мягкие, как шелк. Никаких кошмаров, только что-то светлое и нежное: солнечные блики, звонкий смех, чьи-то сильные руки, которые не отпускают.

Просыпаюсь ближе к полудню — медленно, будто выныриваю из вязкого, но наконец-то спокойного сна. Первое, что чувствую — мягкое, ровное дыхание под ухом и что-то твёрдое, но при этом удивительно удобное под щекой.

Моргнув, понимаю: я лежу прямо на Феликсе. Он не спит. Смотрит в потолок, чуть улыбаясь — тихо, как будто боится спугнуть утро. И не двигается. Даже дышит осторожно, словно любое движение может меня разбудить. Его ладонь всё ещё на моей талии, теплая, уверенная, и от этого почему-то становится спокойно до абсурда.

Я хрипло, сипло, почти шёпотом произношу:

— С добрым утром.

Голос звучит, будто я проглотила наждачку. Феликс сразу переводит взгляд на меня, в глазах мелькает что-то — облегчение, забота, лёгкая тень усталости. Но он улыбается. Я пробую приподняться, соскользнуть с него, но он только чуть сильнее прижимает меня, не давая встать.

— Куда собралась? — его голос низкий, спокойный, и я чувствую, как вибрация от него передаётся мне в грудь.

— Просто... неудобно, наверное, — бормочу, но он качает головой.

— Тебе удобно — и мне тоже. Так что не дергайся. — Пауза. — Как ты себя чувствуешь?

Я делаю вдох, оцениваю своё состояние. Голова больше не горит, но тело ломит, а в груди покалывает от кашля.

— Нормально, — выдыхаю. — Лучше.

— Поедем к врачу, — спокойно, но безапелляционно говорит он.

Я зажмуриваюсь и хрипло возражаю:

— Не хочу. Мне просто нужно выспаться, отлежаться, и всё пройдёт. Я буду как новенькая.

Он молчит. Смотрит на меня долго — слишком долго, будто проверяет, не вру ли. Потом мягко выдыхает и чуть кивает:

— Хорошо. Никуда не поедем.

Я улыбаюсь, утыкаюсь ему в грудь и чувствую, как он осторожно проводит рукой по моим волосам, запутываясь в прядях. Мир снова будто сужается до одного дыхания — его. И впервые за долгое время мне хочется, чтобы это утро не кончалось.

— Тебе чего-нибудь хочется? — лениво спрашивает Феликс, все еще не убирая руки с моей талии. Голос низкий, чуть хрипловатый, будто он только что проснулся, хотя, кажется, он уже давно не спит.

Я задумываюсь. Голова всё ещё немного ватная, но желудок напоминает о себе тихим урчанием.

— Какао, — наконец выдыхаю я, — и картошку фри. И... чего-нибудь острого.

Феликс тихо усмехается.

— Интересное сочетание.

Он вытягивается, тянется к тумбочке, берет смартфон, несколько быстрых движений — и заказ оформлен.

— Готово, — сообщает он, мельком глянув в экран. — У нас с тобой есть полчаса понежиться.

Я поднимаю бровь.

— Мы?

— Конечно, — ухмыляется он, — ты же не думаешь, что я оставлю тебя без присмотра?

Я чуть переворачиваюсь на бок, смотрю на него.

— Кстати, — говорю, — а почему я вообще у тебя в комнате, а не у себя?

Феликс откидывается на подушки, глядя прямо в глаза.

— Потому что мне так проще за тобой следить, — отвечает спокойно, будто это очевидно. — И если вдруг тебе станет хуже — я рядом.

Я молчу, глядя на него, и не знаю, что ответить. С одной стороны — звучит логично. С другой... чересчур естественно, будто он не сомневался, что это его право — держать меня возле себя.

Он замечает мой взгляд, чуть усмехается:

— Не переживай, я вел себя прилично. Хотя... ты сама была довольно ласковой ночью.

Я вспыхиваю, отворачиваюсь, натягиваю одеяло до подбородка.

— Молчи уже, Волков.

— А я ничего не сказал, — он смеётся тихо, довольный, — просто констатирую факт.

А потом просто ложится обратно, обнимает меня одной рукой, и в комнате снова становится тихо. Только мерное дыхание, тепло и ощущение странного, спокойного счастья — такого, от которого не хочется вставать.

— Всё, я здорова! — смеюсь я, босиком пробегая по коридору, уворачиваясь от протянутых рук Волкова.

— Ты уверена? — его голос тянется за мной, ленивый, насмешливый, но в нём слышится усталое терпение врача, которому пациент объявил войну.

— Абсолютно! — выкрикиваю я, забегая на кухню и прячась за столом, — никаких лекарств, никаких постелей, никаких градусников!

Феликс появляется в дверном проёме, облокачивается на косяк, скрещивает руки на груди. Его губы тронула улыбка, но в глазах мелькает хищный блеск.

— Значит, ты решила устроить побег из карантина?

— Именно! — с вызовом говорю я, показывая язык.

— Хм, — он медленно делает шаг вперёд, потом ещё один, и я чувствую, как сердце начинает биться быстрее.

Он нарочно двигается неторопливо, почти лениво, но в каждом его движении чувствуется сила, точность, уверенность — стоит ему захотеть, и я окажусь в его объятиях мгновенно.

— Ты не поймаешь, — смеюсь я, проскальзывая мимо него, но он резко поворачивается, ловит мой взгляд и хищно прищуривается.

— Проверим?

Я визжу от смеха и бегу в гостиную, а он — за мной, делая вид, что вот-вот догонит. Воздух звенит от игры, от лёгкости, от какой-то смешной, домашней радости, которой так давно не было.

Наконец я останавливаюсь, запыхавшаяся, с растрёпанными волосами.

— Феликс, я больше не могу! — смеюсь, хватаясь за живот. — Всё, сдаюсь!

Он подходит ближе, но вместо того чтобы поймать, просто останавливается напротив и качает головой.

— А я ведь говорил, что тебе ещё лечиться надо.

— Я устала лежать, — капризничаю я, обиженно поджимая губы. — Хочу съездить в магазин. Начало декабря, Волков! Хочу ёлку. Красивую, пушистую. Хочу украсить её, заварить какао, ждать Новый год…

Он поднимает бровь.

— А как же здоровье?

— А за ним ты следишь лучше меня, — ухмыляюсь я. — Так зачем вмешиваться в твою работу?

На лице Феликса появляется та самая улыбка — опасная, медленная. Он делает резкое движение вперёд, и прежде чем я успеваю отреагировать, его руки уже сомкнулись вокруг моей талии.

— Хитрая, — шепчет он, притягивая ближе. — Ладно, договоримся.

— На каких условиях? — спрашиваю с притворной осторожностью.

Он прижимается лбом к моему, смотрит прямо в глаза.

— Как только выпьешь витамины — поедем за ёлкой.

— Ты издеваешься, да? — вздыхаю я, но уже смеюсь.

Феликс протягивает баночку.

— Совсем немного самоотверженности.

Витамины проглочены в ту же секунду — без воды, без жалоб.

— Молодец, — усмехается он. — Теперь — собирайся. У нас миссия: найти самую красивую ёлку в городе.

И, черт возьми, с ним даже лекарство становится весёлым приключением. Я оделась, кажется, за рекордные две минуты — джинсы, свитер, пальто, шарф, ботинки, и волосы — в порядок, просто завязала в небрежный хвост. Пока Феликс возился с телефоном, я уже подпрыгивала рядом, как ребёнок, не в силах скрыть восторг.

— Готова, — сообщаю я, сияя.

— Вижу, — усмехается он, глядя, как я подскакиваю на месте. — Ты точно выздоровела.

Он берёт ключи со стола, привычным движением проверяет — кошелёк, телефон, всё на месте, и мы спускаемся в подземный гараж. Воздух там прохладный, пахнет бензином и металлом. Наши шаги отдаются эхом между бетонных колонн.

Когда Феликс открывает дверь машины, я плюхаюсь на пассажирское сиденье, сую руки в карманы и довольно улыбаюсь. В салоне тепло, пахнет чем-то знакомым — кожей, кофе и чуть-чуть его духами. Он садится за руль, поворачивает ключ, и двигатель мягко зарычал.

— Не помню, когда последний раз праздновал Новый год, — вдруг говорит Волков, глядя перед собой, будто просто делится случайной мыслью. — Всё это осталось где-то в детстве.

Я поворачиваюсь к нему, удивлённо моргаю:

— Совсем? То есть… ты даже ёлку не ставил?

Он чуть улыбается краем губ:

— Не было желания. Да и повода.

— Феликс, — говорю я с лёгким упрёком, — ты слишком серьёзен. Так нельзя. Надо уметь отдыхать, праздновать, радоваться.

Он бросает короткий взгляд в мою сторону, и в уголках его губ появляется тёплая усмешка:

— Значит, ты научишь меня? Поможешь найти этот баланс?

— Конечно, — уверенно отвечаю я. — Для этого же и нужны отношения — чтобы кто-то напоминал, что жизнь не только работа и бои.

Он тихо хмыкает, поворачивает руль.

— Тогда, ягодка, учти: если уж учить, то с полной отдачей.

Я улыбаюсь, глядя в окно, где за стеклом мелькают уличные огни и падают первые редкие снежинки. Мне кажется, что всё наконец стало на свои места. Мы смеёмся, можем спорить, упрямиться, но будто нашли свой ритм. Он — сдержанный, я — импульсивная, но вместе… получается удивительно гармонично. И я ловлю себя на мысли, что теперь, когда он рядом, всё и правда кажется идеальным.

— Будем кого-нибудь звать на праздники? — спрашивает Волков, когда машина уже катится по проспекту, залитому зимним солнцем.

Я поворачиваю голову, смотрю на него:

— А ты как хочешь?

Он на секунду задумывается, взгляд его становится мягче, спокойнее:

— Хочу провести это время с тобой.

Я улыбаюсь. Просто, тихо, но откуда-то изнутри, от самого сердца. Наши желания совпадают. Как будто всё действительно становится правильно.

Когда мы приезжаем в торговый центр, нас встречает поток людей — у всех в руках пакеты, сверкают гирлянды, витрины переливаются золотом и серебром, играет рождественская музыка. Всё кажется живым, теплом и шумным.

Мы идём в сторону отдела с ёлками, и я почти сразу замираю перед одной — не слишком высокой, но густой, пушистой, с маленькими светящимися кисточками на концах ветвей. Она выглядит как из сказки.

— Вот она, — говорю я уверенно. — Идеальная.

Феликс наклоняет голову, оценивает:

— Если ты так считаешь, значит, берём.

— А ты что скажешь? — я сужаю глаза. — Это же наша ёлка, между прочим.

Он усмехается, поддаваясь:

— Наша — значит, твоя. В смысле, я в этих вещах ничего не понимаю.

Я смеюсь, качаю головой:

— Нет, сегодня этот аргумент не пройдёт. Будем выбирать вместе.

Он вздыхает с видом человека, готового покорно идти на любую пытку, и идёт за мной в отдел с игрушками. Я подолгу выбираю между наборами — красный или золотой, матовые шары или блестящие, и чувствую на себе его взгляд.

— Ты вообще не смотришь на игрушки, — упрекаю я. — Тебя, похоже, больше интересует, как я выбираю, а не что.

Он не отрицает, слегка усмехается:

— Ну, я ведь говорил, в красоте не разбираюсь.

Я фыркаю и протягиваю ему коробку с игрушками:

— Тогда разбирайся срочно. Это важно.

И, к моему удивлению, он принимает игру всерьёз — начинает рассматривать шары, ленты, гирлянды, что-то примеряет к веткам, даже предлагает взять набор с маленькими фигурками белых медвежат. И в какой-то момент я ловлю себя на мысли, что говорю «наша ёлка», «мы повесим», «нам нужно ещё гирлянду». Мы. Как легко это получилось. Как будто оно всегда было так — не «я» и «он», а мы, вместе, естественно, просто и правильно.

— Слушай, — говорю я как бы между прочим, когда мы идём с пакетами мимо сверкающих витрин, — ты как вообще всё успеваешь? И учишься, и бизнес ведёшь, и со мной вот это вот всё — сюсюкаешься, — я нарочно протягиваю слово, глядя на него с прищуром.

Феликс усмехается, бросает на меня короткий взгляд:

— Было бы желание.

— Да ну? — я качаю головой. — Всё равно не понимаю, как ты умудряешься.

Он пожимает плечами, будто и правда не видит в этом ничего особенного, потом добавляет:

— Кстати, я посмотрел твою зачётку. Впечатлён. Почти по всем предметам — автомат.

Я гордо вскидываю подбородок:

— Конечно. Я вообще всегда хорошо учусь.

— Даже не сомневаюсь, — говорит он спокойно, но в уголках губ появляется лёгкая улыбка. — Хотя, знаешь... оценки — штука условная. К сожалению, они не определяют наше будущее.

— Полностью согласна, — отвечаю я, чуть тише. — Иногда стараешься до изнеможения, а всё решает случай или один неправильный шаг.

Он кивает, будто понимает слишком хорошо. Мы продолжаем идти, не торопясь. Торговый центр наполнен запахом кофе, корицы и новой одежды, играют рождественские мелодии. Мы заходим в разные отделы — я задерживаюсь у полок с мягкими пледами и кружками с оленями, Феликс неторопливо идёт за мной, несёт пакеты, время от времени комментируя мои находки.

— Смотри, какая милая гирлянда! — восклицаю я, показывая коробку со снежинками.

— Милая, — подтверждает он с серьёзным видом, но глаза смеются.

Идём дальше. Всё вокруг кажется лёгким, будто в воздухе растворён предвкушением праздника. Настроение — чудесное, тёплое, почти домашнее. И мне кажется, что так и должно быть. Вот именно так.

Пока я рассматривала витрину с елочными шарами — тонкие стеклянные, в форме звезд, сосулек и хрупких сердец, — Феликс вдруг отвлекся на звонок. Я почти не обратила внимания сначала, занятая выбором между золотыми и бордовыми игрушками, но его голос, спокойный и чуть ниже обычного, заставил меня обернуться.

— Да, я со своей девушкой, — произнёс он так естественно, будто это было самым привычным в мире фактом. Потом коротко выслушал ответ и добавил: — Сейчас уточню.

Я вскинула взгляд — девушка. Так просто, уверенно, будто это слово он произносит каждый день. Он поймал мой взгляд и слегка улыбнулся уголком губ.

— Отец просит, чтобы я заехал, — сказал он, отключив вызов.

Я моргнула, не сразу поняв.

— Так езжай. Это же отец, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. — Я могу подождать в машине. Или вызвать такси, доеду домой сама.

Феликс на секунду задумался, а потом посмотрел на меня как-то странно — не строго, не раздражённо, а… оценивающе, будто взвешивая что-то важное. Его глаза потемнели, в них мелькнула какая-то эмоция, которую я не смогла определить. Он вернулся к разговору с кем-то на линии:

— Мы скоро приедем.

Мы?! Я не ослышалась?

Он убрал телефон, шагнул ближе, и в его взгляде уже не было тени сомнения.

— Познакомлю тебя с отцом.

Вокруг шумел торговый центр: елочные мелодии, звон монет, запах кофе и корицы. Всё это вдруг будто растворилось, стало гулом где-то на заднем фоне.

— Что?.. — тихо переспросила я, чувствуя, как по спине пробежала волна жара.

— Познакомлю. — Он сказал это спокойно, уверенно, как факт, который не обсуждается. — Пора.

Я нервно выдохнула и попыталась отшутиться:

— Ты серьёзно? Я вообще не готова. Я выгляжу как человек, который выбирал елку, а не знакомство с родителями.

Он усмехнулся, шагнул ближе, взгляд стал мягче, но в нём по-прежнему было то стальное спокойствие, которое будто ни один ураган не мог поколебать.

— Если бы я предупредил, ты бы устроила панику, поменяла пять нарядов и всё равно осталась недовольна. А сейчас ты настоящая. Такая, какая есть.

Я замолчала, потому что в его словах было слишком много правды. Пальцы машинально перебирали коробку с игрушками, но взгляд не отрывался от него. Он будто заполнял собой всё пространство — уверенный, собранный, немного загадочный, и при этом рядом с ним хотелось быть, как бы глупо это ни звучало, под защитой.

— Феликс… — начинаю я тихо, но он не даёт договорить.

Подходит вплотную, пальцем касается моего подбородка, чуть приподнимает, заставляя встретиться взглядами.

— Почему ты так нервничаешь? — спрашивает негромко, почти шепотом. — Думаешь, не понравишься?

Я глотаю ком в горле, отвожу взгляд, чувствую, как щеки заливает жар.

— Может быть… Он ведь твой отец. А я…

— Моя девушка, — перебивает он. Голос становится тверже, взгляд — прямее. — Этого достаточно.

Секунда — и в груди всё тает. Внутри странно спокойно, будто кто-то развеял все сомнения. Он произнёс это без пафоса, но в его тоне было больше, чем просто слова.

— Ясно, — говорю, стараясь скрыть улыбку. — Тогда поехали знакомиться.

Феликс улыбается краем губ, берет из моих рук коробку с игрушками, другой рукой легко притягивает к себе, наклоняется чуть ближе и тихо говорит:

— Вот и правильно. Только предупреждаю — мой отец очень любопытный, но, думаю, ты справишься.

Я пытаюсь ответить уверенно, но сердце всё равно бьётся где-то в горле. Мы идем к выходу, и его рука скользит по моей спине — просто, привычно, уверенно. И вдруг кажется, что мир действительно меняется.

Еще пару недель назад я не могла представить, что окажусь рядом с ним вот так — естественно, спокойно, без сомнений. А теперь — я еду знакомиться с его отцом. И от этой мысли почему-то становится страшно и восхитительно одновременно.

Отец Феликса, Виктор Андреевич, оказался человеком, с которым сразу становилось спокойно. В нём не было ни тени надменности, только уверенность и врождённая интеллигентность. Когда он открыл дверь, я сразу поняла, в кого Волков унаследовал осанку, привычку смотреть прямо и говорить коротко, без лишних слов. Только глаза у них были разными — у Феликса холодно-серые, пронизывающие, а у Виктора Андреевича тёплые, глубокие карие, словно отражающие внутреннее спокойствие.

Он поприветствовал нас с лёгкой улыбкой, крепко пожал сыну руку, а потом повернулся ко мне.

— Так вот она какая, — сказал он с лёгким интересом в голосе, будто о давно ожидаемом госте. — Очень приятно познакомиться.

Я чуть смутилась, ответила тем же, и он пригласил нас в гостиную. Дом был просторный, со вкусом обставленный: мягкий свет, книги в шкафах, дорогой, но не вычурный интерьер. На стене — несколько фотографий, на одной из них юный Феликс в боксерских перчатках, с отцом рядом.

Мы сели за низкий столик, и Виктор Андреевич, разливая кофе, завёл разговор.

— Расскажите, как вы познакомились?

Я уже открыла рот, чтобы что-то ответить, но Феликс чуть сильнее обнял меня за плечи и сам спокойно начал:

— На соревнованиях. Она пришла болеть, хотя вообще не любит бои.

— Любопытно, — усмехнулся отец. — Значит, ради тебя решилась. Это многое говорит.

Я, чувствуя, как щеки снова заливает жар, сделала вид, что изучаю кружку, а Феликс невозмутимо продолжал беседу, отвечая и на следующий вопрос — сколько мы вместе, как ладим, что у нас за планы. Я почти не вмешивалась: его уверенность, мягкая, но безошибочная, будто отрезала все мои возможные волнения.

В какой-то момент Виктор Андреевич поднялся, подошёл к полке и достал конверт.

— Ты просил эти документы, — сказал он, протягивая сыну.

Феликс кивнул, поблагодарил и убрал конверт в портфель, даже не открывая. В их взгляде промелькнуло что-то неуловимое — короткий обмен пониманием, как между двумя людьми, привыкшими решать вопросы молча.

Мы ещё немного посидели, пили ароматный кофе, говорили о погоде, о планах на праздники. Виктор Андреевич слушал внимательно, но без допроса, задавал вопросы с уважением и тонким любопытством. Я постепенно расслабилась, даже начала улыбаться — он оказался вовсе не тем строгим человеком, которого я себе представляла.

Когда мы собрались уходить, он тепло пожал мне руку:

— Рад, что наконец познакомился. Береги этого упрямца.

— Постараюсь, — ответила я, чуть смущённо усмехнувшись.

Феликс сдержанно поблагодарил отца и вывел меня на улицу. Воздух был холодный, декабрьский, пахло снегом. Мы сели в машину, и, когда мотор загудел, я наконец выдохнула.

— Ну вот, — протянула я, — вроде неплохо прошло.

— Ты справилась отлично, — сказал Волков. — Он доволен.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что не сказал ничего лишнего. У него это лучший комплимент.

Я тихо рассмеялась, и, видимо, вдохнула воздух неудачно — икнула. Один раз. Потом ещё. И снова. Феликс перевёл на меня взгляд, уголок его губ дёрнулся вверх.

— Не смейся, — прошипела я, чувствуя, как лицо краснеет.

— Я не смеюсь, — ответил он с невинным видом, хотя глаза выдавали обратное. — Просто... забавно.

— Очень смешно, — буркнула я, икнув ещё раз.

Он качнул головой, едва заметно улыбаясь, и протянул руку, чуть погладил меня по колену — успокаивающе, тепло.

— Главное, что отец тобой очарован. Остальное мелочи.

Я икнула в ответ и рассмеялась, не выдержав. До дома мы добрались быстро.

Дверь за нами мягко захлопнулась, и привычная тишина квартиры обрушилась на плечи, будто отделяя нас от внешнего мира. Лифт ещё звенел в памяти своим механическим гулом, но теперь всё стихло — только дыхание, только пульс, только мгновение.

Я не успела даже расстегнуть пальто, как Феликс внезапно притянул меня к себе. Моя спина мягко ударилась о стену, и в тот же миг его ладони легли на мою талию, скользнули вверх, поднимаясь вдоль ткани, будто запоминая каждую линию. В следующую секунду — поцелуй. Тихий, нежный, но в нём — буря, сдержанная сила, словно он с самого утра держал это в себе.

От его тепла у меня перехватывает дыхание. Сердце бьётся так, будто пытается вырваться наружу, и я сама тянусь, забывая обо всём — о пальто, о ботинках, о времени. Мир сужается до одной точки — между нашими губами.

Феликс чуть отстраняется, дыхание обжигает мои губы. Его глаза близко, серые, туманные, полные чего-то, от чего невозможно спрятаться.

— Всю прогулку об этом думал, — произносит он негромко, и голос у него хриплый, низкий, будто прошёл через огонь.

Я не отвечаю — слова не нужны. Просто встаю на цыпочки, обнимаю его за шею, тянусь к нему, и на этот раз целую сама. Осторожно, с тем внутренним трепетом, когда страх и счастье идут рука об руку.

Он отвечает сразу, глубже, сильнее, будто боялся, что я исчезну. Его ладони уверенно прижимают меня ближе, и всё — и холодный воздух за спиной, и запах его парфюма, и тихий стук наших сердец — сплетается в одно целое.

Мир снова становится простым. Есть он. Есть я. И то, что растёт между нами — не буря, не случайность. Что-то большее, настоящее.

Он всё ещё держит меня, губы почти касаются моих — дыхание сплетается с моим. Его голос звучит тихо, низко, с той интонацией, от которой мурашки бегут по коже:

— Ты уверена, что тебе нужно идти на работу?

Я прикусываю нижнюю губу, всё ещё чувствуя вкус его поцелуя. Он так близко, что мысли путаются, но я всё же собираю волю в кулак и выдыхаю:

— Мне нужно работать, — голос выходит чуть хриплым, — я же не хочу быть той… меркантильной содержанкой, которая живёт за счёт своего парня.

На лице Феликса появляется лёгкая усмешка — та самая, насмешливая и нежная одновременно. Он чуть наклоняет голову, будто разглядывает меня заново:

— А если я не против? Если я с радостью обеспечивал бы все твои хотелки? — Его пальцы лениво чертят круги на моей талии. — Ты бы могла тратить время на что-то более полезное.

Я смотрю на него, стараюсь не улыбаться, но всё же уголки губ предательски дрожат.

— Не убедил, — спокойно произношу, делая шаг назад.

Феликс вздыхает, почти театрально, но с какой-то искренней теплотой:

— Ладно. Тогда я отвезу тебя на работу. И как всегда — встречу.

Вместо ответа просто тянусь, быстро целую его в щёку. Его кожа горячая, и сердце почему-то делает глупый скачок.

— Спасибо, — шепчу, и, прежде чем он успевает что-то добавить, выскальзываю из его объятий и бегу в комнату переодеваться.

В зеркале я вижу отражение — растрёпанные волосы, румянец на щеках и глаза, которые светятся. И понимаю, что день только начался, а я уже чувствую себя по-настоящему живой.

Я застёгиваю куртку, поправляю волосы и слышу приглушённые, отрывистые фразы из гостиной. Голос Феликса низкий, сосредоточенный — тот самый тон, в котором всегда чувствуется уверенность и чуть-чуть усталости.

— Катя, — говорит он коротко. — Сейчас приеду. Нет, подожди. Не делай глупостей.

Я замираю на мгновение, прислушиваюсь. Внутри что-то едва заметно шевелится — лёгкое, глупое чувство, похожее на укол ревности. Не острую боль, нет. Просто тень, пробежавшая где-то под рёбрами.

Когда я выхожу в прихожую, он уже убирает телефон в карман и поворачивает ко мне голову.

— Отвезу тебя на работу и поеду выручать девушку Добермана, — спокойно говорит Феликс, будто между строк не звучало ничего подозрительного.

Я стараюсь не выдать своих мыслей и чуть улыбаюсь:

— Вы, я смотрю, очень дружные.

Он подходит ближе, берёт ключи со стола, и в его голосе появляется мягкость:

— На том и стоим. Если вдруг что-то случится, я точно знаю, что ребята придут на помощь. И тебе тоже. Моей ягодке.

От неожиданности я смеюсь — тихо, с какой-то нежностью, и чувствую, как та глупая ревность тут же растворяется в тепле его слов.

— Тогда ладно, — говорю я, поднимая взгляд. — Поехали, пока твоя Катя не успела натворить дел.

Феликс усмехается, открывает дверь и жестом приглашает выйти первой.

— Вот видишь, — шепчет он, — уже ревнуешь. А это значит, что всё работает как надо.

Я закатываю глаза, но не удерживаюсь от улыбки. И пока мы спускаемся к машине, чувствую, как между нами снова устанавливается тот самый, тонкий, почти осязаемый ток — смесь привязанности, лёгкого подтрунивания и чего-то большего, что мы оба пока даже не пытаемся назвать.

Я закончила последние штрихи на коже клиента — тонкие, аккуратные линии легли идеально, словно под рукой всё это время танцевала не игла, а кисть. Парень довольно хмыкнул, бросил взгляд в зеркало и, поблагодарив, вышел из кабинета, оставив за собой запах антисептика и лёгкий гул от машинки, который всё ещё стоял в воздухе.

Я сняла перчатки, протёрла стол и уже тянулась к дезинфектору, когда дверь распахнулась. В проёме появился Кирилл — вечно с идеальной укладкой, с прищуром, в котором больше раздражения, чем интереса. Он лениво прислонился плечом к косяку, скрестил руки на груди.

— В последнее время ты меня разочаровываешь, — произнёс он, не утруждая себя приветствием.

Я не оборачиваюсь, продолжаю аккуратно складывать инструменты.

— Клиенты жалуются? — уточняю спокойно.

— Дело не в этом, — тянет он, раздражённо выдыхая. — Ты стала безответственной. Я вынужден сократить тебе зарплату.

Я замираю, потом медленно выпрямляюсь и поворачиваюсь к нему, глядя прямо в глаза.

— Если ты мне сокращаешь зарплату, — произношу тихо, но отчётливо, — я забираю свою клиентскую базу и увольняюсь. Найду другой салон.

Кирилл сжимает челюсти, глаза темнеют.

— Попробуй только, — бросает он, уже не скрывая злости. — Всё, с чем ты работала, принадлежит салону.

— Всё, кроме людей, — отвечаю, закидывая сумку на плечо. — А они приходят не к салону, Кирилл, а ко мне.

Я хватаю куртку, закидываю её на руку и выхожу в коридор. Его шаги звучат за спиной — тяжело, быстро, злые.

— Ты не понимаешь, с кем связываешься! — почти рычит он.

— Понимаю, — бросаю, не оборачиваясь. — С человеком, который привык считать, что ему всё дозволено.

Он что-то ещё говорит, но я уже не слушаю. Лестница, гул шагов, холодный воздух уличного декабря. Я глубоко вдыхаю, стараясь не дрожать — от холода или от злости, уже неважно. Телефон вибрирует в кармане — сообщение от Феликса: «Через пять минут буду».

Я оборачиваюсь, всматриваюсь в дорогу. Когда его машина наконец останавливается у обочины, я быстро сажусь внутрь. Хлопок двери — и будто весь шум, весь яд последних минут остаётся за стеклом.

Феликс бросает короткий взгляд, внимательный, пронизывающий.

— Всё нормально?

Я киваю, глядя вперёд.

— Просто день такой. Не хочу разборок. Не сегодня.

Он молча трогается с места, и машина мягко уносит нас прочь — от Кирилла, от усталости, от злости. Всё, чего я хочу сейчас — просто тишины. И она наконец приходит.

Феликс ведёт машину молча, взгляд сосредоточен на дороге, но я чувствую — он не здесь. Мысли его где-то далеко, в глубине, куда я пока не умею заглядывать. Его пальцы неторопливо постукивают по рулю, будто отсчитывают секунды, и это лёгкое движение звучит громче любой тишины.

— Скажи, — вдруг произношу я, повернувшись к нему, — ты вообще умеешь решать вопросы не кулаками?

Он бросает на меня короткий взгляд, чуть приподнимает уголок губ, и в голосе проскальзывает ледяная усмешка:

— Один удар в челюсть заменяет два часа разговоров.

Я тяжело вздыхаю, отворачиваюсь к окну.

— Если это шутка, то почти забавно, — тихо говорю я, — но если всерьёз…

— А что? — он бросает взгляд на меня уже внимательнее. — Иногда это работает.

— Иногда, — подтверждаю я, — но не всегда.

Он не отвечает, лишь чуть сильнее сжимает руль, и в машине становится ещё тише. Несколько секунд только шум дороги и редкие вспышки света на лобовом стекле.

— Ты можешь уволиться в любой момент, — произносит он спокойно, будто констатирует факт.

— Дело не в этом, — отвечаю устало. — Я не хочу убегать каждый раз, когда кто-то ведёт себя по-свински.

Он кивает — коротко, напряжённо.

— Я решу вопрос с твоим начальником.

— Нет! — я вздрагиваю, оборачиваюсь к нему, хватая за руку. — Не нужно никаких драк!

Феликс хмурится, будто не понимает, откуда во мне этот страх, зачем я так реагирую. Его глаза становятся холоднее, но не злые — скорее растерянные.

— Я не хочу, чтобы ты снова ввязывался в это, — тихо говорю я. — Просто… поговори с ним. Или не надо вообще. Я сама решу. Если не получится — уволюсь и найду другое место. Не конец света.

Феликс молчит. Секунды растягиваются. Потом он слегка наклоняет голову, взгляд становится мягче.

— Хорошо, — наконец произносит он. — Без драк.

Я выдыхаю с облегчением, а он снова смотрит вперёд — но по глазам видно: он всё равно что-то задумал.

На следующий день мы с Оксанкой сидели в нашем любимом углу университетского кафе — у окна, где всегда было чуть теплее, чем в остальном зале, и пахло свежими булочками. Кафе гудело, люди торопились между парами, кто-то смеялся, кто-то залипал в ноутбук. Атмосфера была лёгкой, предновогодней, и впервые за долгое время я чувствовала, что всё вокруг будто на своих местах.

— Ну что, как жизнь семейная? — с прищуром спросила Оксана, подцепляя ложкой пену с капучино.

— Очень даже, — усмехнулась я. — Елку поставили, игрушки повесили, гирлянду натянули. Феликс сказал, что впервые за десять лет у него дома что-то светится, кроме монитора.

— Вот это прогресс! — фыркнула она. — У меня пока только список подарков. Я, между прочим, уже купила маме крем, брату наушники, и теперь ломаю голову, что дарить папе. Он так невовремя купил новую машину.

Мы болтали обо всём и ни о чём, лениво, спокойно. За окном кружился снег, и на миг всё казалось таким нормальным. Только кофе, друзья и зима.

А потом Оксана внезапно огляделась — ловко, будто шпион в фильме, — убедилась, что никто не сидит рядом, и наклонилась ко мне через стол.

— Слушай, — прошептала она с самым заговорщицким видом. — Я тут такое слышала…

Я вскинула бровь, чуть отодвигая чашку.

— Что опять?

— Не «опять», а — новость века, — торжественно произнесла Оксана. — Говорят, Волков кольцо купил.

Я моргнула, не сразу уловив смысл.

— Какое кольцо?

— А ты подумай, какое, — она склонила голову набок, многозначительно. — Его ребята, кажется, обсуждали. Ратмир, Алекс, кто-то из них проболтался.

Я машинально покраснела, чувствуя, как где-то под сердцем пробегает волна тепла и лёгкой паники.

— Это, наверное, не то, что ты думаешь, — выдохнула я, отмахиваясь. — Может, просто подарок кому-то…

— Ага, — хмыкнула она, — подарок кому-то, ага. Только не делай вид, что не понимаешь. Ты лучше маникюр сделай, ладно? Чтобы фоточки потом были — ручка, кольцо, блестит всё красиво.

Я закатила глаза, но улыбка уже пряталась в уголках губ.

— Оксана, прекрати. Это не про нас, правда.

— Конечно, конечно, — протянула она с самой невинной миной на лице, — просто на всякий случай сходи к мастеру. Вдруг пригодится.

Я рассмеялась, а потом уткнулась взглядом в чашку, чувствуя, как мысли начали скакать быстрее. Кольцо? Предложение? Нет. Это ведь просто совпадение. Просто совпадение… правда?

— А если серьёзно, — вдруг сказала Оксана, отставляя чашку и глядя на меня с неожиданной сосредоточенностью, — вот если бы он действительно сделал предложение… ты бы согласилась?

Я растерянно усмехнулась, поводя плечами.

— Не знаю, — призналась я. — Я вообще хочу семью, свою… нормальную, настоящую, где тепло, где можно просто быть собой. Но мы с Феликсом… мы ведь совсем недавно вместе. Всё ещё учимся договариваться, понимать друг друга. Он — человек сложный, я это вижу. Да и я не подарок.

— Возможно, — хмыкнула она, — но если честно, у вас получается. Я же вижу, как он на тебя смотрит. И как носится. Не каждый мужчина так умеет.

Я улыбнулась, но чуть натянуто.

— Может быть… хотя иногда мне кажется, что он просто привык всё держать под контролем. Даже заботу.

Оксана покачала головой.

— Не думаю. Он ведь и правда старается. Действиями. А это куда важнее слов.

Я на секунду замолчала, глядя куда-то за окно, где снег ложился на мокрый асфальт ровными, мягкими пластами.

— А люди вообще меняются, как ты думаешь? — спросила я тихо, не столько у неё, сколько в пустоту.

Оксана чуть улыбнулась, но в её взгляде мелькнула серьёзность.

— Наверное, да. Если есть ради кого.

Я сжала пальцы вокруг чашки, чувствуя, как тепло кофе проникает в ладони.

— Ради кого… — повторила я едва слышно.

Оксана поставила локти на стол, подалась чуть ближе.

— Видимо, ради тебя, — произнесла она мягко. — Он ведь действительно тебя ценит.

Ценит… Это слово застряло у меня в голове, будто заноза. Он и правда заботился — всегда. Мог молча взять на руки, если я болела, принести еду, просто быть рядом. И ни разу не упрекнул. Но… он никогда не говорил, что любит.

Я задумчиво провела пальцем по краю чашки, глядя, как в остывшем кофе качается слабый отблеск ламп.

— Странно, — прошептала я. — Он говорит, что я важна. Что не даст меня в обиду. Что я его. Но никогда… ни разу не сказал, что любит.

Оксана посмотрела на меня внимательно, но ничего не ответила. И в этой тишине я вдруг поняла, как сильно хочу услышать это от него. Пусть один раз. Пусть даже шёпотом.

Клиент довольно щурился, глядя на свежую татуировку — сложный рукав в насыщенных цветах, где каждая деталь будто оживала под кожей. Он благодарил меня, восхищался, говорил, что не ожидал такого результата. Я улыбалась — устало, но искренне. Было приятно видеть, что человек доволен.

Когда он ушёл, я привычно начала приводить рабочее место в порядок: убрала инструменты, протёрла поверхность антисептиком, аккуратно сложила краски и перчатки. В салоне уже становилось тихо — поздний час, почти все мастера разошлись. Я накинула куртку на плечи и направилась к выходу, мысленно предвкушая тёплый чай и мягкий плед.

Но стоило пройти холл, как раздалось знакомое:

— Подожди минутку.

Я вздрогнула. Кирилл стоял у стойки администратора, с телефоном в руке и усталой улыбкой на лице. На первый взгляд — просто разговор, но я уже знала этот его тон.

— Нам нужно поговорить, — сказал он, подходя ближе.

— Я уже закончила, Кирилл Анурович, — спокойно ответила я, стараясь не показывать раздражения.

— Вот именно. Ты закончила, а у меня накопилось. — Он усмехнулся, скользнув взглядом по моему лицу, шее, ниже. — Ты ведь понимаешь, что увольнение тебе не нужно. Я могу всё вернуть, даже прибавить. Мы ведь всегда могли договориться.

— Договориться? — я прищурилась, чуть отступая. — Я уже всё сказала.

— Ну зачем так остро, — он протянул руку, будто хотел взять за локоть, — я же не враг тебе.

Его пальцы скользнули к моему запястью, сжали сильнее, чем следовало.

— Кирилл Анурович, отпустите.

— Не прикидывайся, тебе ведь тоже не всё равно. Я же вижу, — в его голосе послышалась тягучая самоуверенность. — Не нужно строить из себя ледышку, мы можем…

— Хватит, — я дёрнула руку, но он не отпустил.

На мгновение воздух между нами будто сгустился, стал липким, неприятным. Его взгляд скользнул по моему лицу с тем самым выражением, которое я ненавидела — смесь самодовольства и желания.

— Кирилл, вы переходите границы, — холодно сказала я, пытаясь говорить ровно, хотя внутри всё дрожало.

Он хмыкнул, сделал шаг ближе, и я почувствовала его дыхание у виска.

— Границы? Они там, где мы их ставим, малышка.

— Нет, — я резко оттолкнула его, с трудом вырываясь, — не там.

Послышался голос — негромкий, ровный, но в нём был ледяной металл:

— Она сказала «нет».

Я не успела даже обернуться, как раздался глухой удар. Кирилла отбросило назад — он ударился о стену, с глухим звуком осел, но Волков уже был рядом. Второй удар — короткий, точный, хруст. Ещё один — и всё стихло.

Я вскрикнула, прикрывая лицо ладонями, отступила, споткнулась о край коврика. Воздух будто вырвали из лёгких. В голове звенело — от испуга, от резкого всплеска всего сразу.

Феликс выпрямился, бросил короткий взгляд на Кирилла, который сидел на полу, держась за разбитую губу.

— Ты дышишь — уже везёт, — холодно бросил Волков и достал телефон.

— Скорая, тату-салон «INKme». Мужчина, травма лица, сознание сохранено.

Он говорил спокойно, почти буднично, как будто сообщал о поломке машины. Второй звонок — уже кому-то из своих товарищей или друзей.

— Да, закрой завтра «INKme». Полностью. Да, с утра.

Его голос не повышался, но в нём чувствовалась та самая непреклонная сила, которая не оставляла сомнений — всё, что он сказал, будет сделано.

Я стояла, не смея ни двигаться, ни говорить. Только когда он подошёл, я ощутила, как его ладони легли на мои плечи — тёплые, уверенные.

— Пойдём, — тихо сказал он.

Я позволила ему вывести меня наружу. На улице пахло снегом, вечерний воздух щипал щёки, и я чувствовала, как напряжение медленно отпускает. Феликс молчал. Не смотрел на меня, не говорил ни слова, просто держал за руку.

Мы дошли до машины, он открыл переднюю дверь, помог сесть, пристегнул ремень. Сам обошёл, сел за руль и завёл двигатель.

Молчание было вязким, глухим. Дворники скребли по стеклу, за окном медленно падал снег.

Я прикусила губу, попыталась сказать хоть что-то — слова застревали. Где-то внутри всё ещё дрожало. Хотелось заплакать, но я сдержалась.

— Феликс… — начала я.

— Тсс, — он бросил короткий взгляд, — дома поговорим.

Я кивнула, чувствуя, как голос предательски дрогнул. Стиснула пальцы на коленях, стараясь не икнуть, не сорваться. Он повёл машину плавно, без рывков. В его лице не было ярости — только собранность и странная, пугающая тишина. И, глядя на профиль Феликса в отсветах фонарей, я вдруг поняла: да, он способен защитить. Но иногда его защита — как буря, что сметает всё на пути.

Мы добрались до дома быстро — слишком быстро. Всё это время я смотрела в окно, не произнося ни слова, только слушала, как двигатель ровно гудит под мягкий шум снега. В квартире я первой сняла ботинки, пальто соскользнуло с плеч, и воздух в коридоре вдруг показался душным.

Я облизала пересохшие губы, с трудом выдохнула:

— Феликс… ты избил Кирилла.

Он бросил ключи на полку, даже не взглянув на меня.

— Он сам нарвался. — Его голос был спокойный, почти равнодушный. — Давно напрашивался.

— Это не оправдание, — я покачала головой, чувствуя, как внутри всё дрожит от усталости и злости. — Можно было решить всё иначе. Без… — я замялась, подыскивая слово, — без кулаков. Это хулиганство, как минимум.

Он резко повернулся ко мне, глаза потемнели.

— Болтология. Зачем мне с ним разговаривать, если он руки распускает? Я решил вопрос — быстро и эффективно. Всё. Больше этот тип даже не подумает к тебе подойти.

— Но какой ценой? — я сжала ладони, чувствуя, как внутри поднимается обида. — Ты не можешь просто решать всё ударами!

Феликс подошёл ближе, его плечи напряжены, взгляд — холодный, стальной.

— Зато я могу решать, как будет дальше. — Он сделал паузу, будто прицеливаясь. — Больше ты не будешь там работать. Я так решил.

Слова ударили не хуже кулака. Я выдохнула, почти не веря, что услышала это всерьёз.

— Что?

— Ты слышала. — Он говорил тихо, но с нажимом, тем самым тоном, от которого холодеет спина. — Никаких салонов, никаких клиентов. Хватит.

— А мне, значит, сидеть дома и ждать, пока ты решишь, что мне можно делать, а что нет? — голос сорвался, в груди защемило. — Ты хочешь видеть рядом безвольную куклу?

Он сжал челюсть, пальцы нервно дёрнулись.

— Я хочу видеть рядом женщину, которую никто не посмеет тронуть.

— А я — хочу, чтобы меня уважали, а не запирали под стеклянным колпаком! — выдохнула я, чувствуя, как глаза наполняются горячими слезами. — Я не вещь, Феликс. Не твоя собственность.

Он хотел что-то сказать, но я уже отвернулась, прошла в комнату, стараясь не расплакаться. За спиной — глухое молчание, тяжёлое, как камень. И вдруг стало страшно — не за Кирилла, не за работу, а за то, как быстро между нами растёт эта стена.

Через несколько минут дверь комнаты мягко приоткрылась. Феликс стоял в проёме — спокойный, будто ничего не произошло. Только в глазах таилась напряжённая тень. Он сделал шаг внутрь и, не глядя прямо, сказал почти будничным тоном:

— Не понимаю, почему ты так расстроилась. Разве не каждая женщина мечтает сидеть дома, заботиться о себе, ни о чём не думать?

Я медленно подняла голову. От этих слов будто что-то оборвалось внутри.

— Каждая? — переспросила я, едва узнавая свой голос. — То есть я — просто «одна из»? Из тех, кто мечтает, чтобы за них всё решали?

Он нахмурился, как будто я придираюсь к мелочам.

— Ты всё усложняешь. Я просто хочу, чтобы тебе было спокойно.

— Спокойно? — я горько усмехнулась. — Я никогда ничего у тебя не просила, Феликс. Ни подарков, ни денег. И не понимаю, почему теперь должна слушать, будто я какая-то меркантильная содержанка, которой нужен только комфорт.

Каждое слово давалось тяжело, как шаг по тонкому льду, а он всё не останавливался — будто его понесло.

— Я просто хочу лучшего для тебя, — повысил голос Волков, подходя ближе. — Я способен это обеспечить. Почему ты не можешь просто принять это?

Я сделала шаг назад, но он уже оказался рядом, горячее дыхание коснулось кожи. Его ладони сомкнулись у меня на талии, и прежде чем я успела что-то сказать, он поцеловал меня.

Поцелуй был не мягким — властным, требовательным, будто он пытался стереть им все слова, все протесты. На миг я поддалась, но в следующую секунду осознала: этот поцелуй не примиряет, а оголяет наши трещины. Он как зеркало, в котором ясно видно — Феликс не изменится. Тиранические нотки, его желание контролировать, защищать через подавление — всё это останется. Всегда.

Он чуть отстранился, лоб ко лбу, дыхание прерывистое. В его глазах вспыхнуло что-то похожее на сожаление, но слишком поздно. Я всё решила, хоть это и было тяжело. Я выдохнула едва слышно:

— Мы пытались… не получилось.

Пауза. Тишина, от которой звенит воздух.

— Ты обещал, что дашь мне уйти.

Я почувствовала, как его тело напряглось, будто окаменело. На лице — ни тени эмоций. Только холод.

— Я держу своё слово, — произнёс он ровно, и вышел из комнаты.

Я не ждала ни секунды. Схватила сумку, наспех кинула туда вещи, куртку, документы, телефон. Сердце колотилось где-то в горле, но шаги оставались тихими. Дверь захлопнулась за спиной глухо, как финальная точка.

На улице темнело. Снег медленно падал на тротуар, смешиваясь с огнями фар. Такси уже ждало у подъезда. Я села на заднее сиденье, и, когда машина тронулась, я позволила себе расплакаться.

Такси остановилось у знакомого здания. Фонари мерцали, снег тихо падал хлопьями, будто мир нарочно пытался казаться спокойным. Я расплатилась, взяла сумку и выдохнула в холодный воздух.

У входа в общежитие стоял Доберман. Он не прятался, даже не делал вид, что оказался тут случайно — просто выгуливал своих собак, лениво наматывая поводок на руку. Я задержала взгляд, и он чуть кивнул — не приближаясь, не говоря ни слова. Я не удивилась. Конечно, он здесь по просьбе Феликса. Проверяет, что я добралась. Что цела. Что всё под контролем. Какая ирония — даже сейчас Волков не отпускает.

Я прошла мимо, не сказав ни слова. Собаки настороженно проводили меня глазами, потом Доберман тихо свистнул, и они пошли за ним в другую сторону.

Внутри общежития пахло привычно — пылью, кофе и стиральным порошком. Всё было до боли обычным, и от этого хотелось плакать ещё сильнее. Поднялась на свой этаж, вставила ключ в замок. Щёлкнуло.

Комната встретила тишиной. На столе — букет свежих цветов. Слишком свежих, будто их только что принесли. Я замерла, потом усмехнулась сквозь усталость. Конечно. Он и сюда успел. Я прошла мимо, даже не притронувшись. Сегодня цветы раздражали. Слишком контраст между этим красивым, бездушным жестом и тем, что творилось внутри.

Сумка упала у кровати. Я сама следом — прямо поверх покрывала, не раздеваясь. Потолок расплылся в слезах. Я не рыдала вслух — просто позволяла слезам течь, беззвучно, будто сама себе в наказание.

До этого дня я была уверена: он меняется. Хотела верить, что можно договориться, что всё не зря. Что с ним можно говорить, можно любить, не боясь раствориться. Но теперь… теперь я видела всё ясно. Глупо надеяться, что тот, кто привык решать за всех, когда-нибудь позволит быть рядом на равных.

Любил ли он меня? Я не знала. И от этой мысли становилось невыносимо больно.

— На тебе лица нет, — сказала Оксана, едва я опустилась на стул напротив.

Она отставила чашку кофе, изучающе посмотрела, и я лишь устало качнула головой:

— Не выспалась.

Врать было проще, чем пытаться объяснить.

— Вы с Волковым не поссорились? — осторожно спросила она, и я заметила, как в её взгляде мелькнула тревога.

Я вздохнула.

— Всё… сложно. И не только с ним. Работу вчера потеряла. Даже за последний месяц не заплатили.

Смешно, правда? Накануне Нового года искать новое место, пока все нормальные люди выбирают подарки и мандарины.

Оксана нахмурилась, положила ладонь мне на руку.

— Всё наладится, — сказала она, хотя сама не выглядела уверенной.

К нам за столик с размаху плюхнулся Ратмир, весь с сияющими глазами, словно ходячее воплощение хороших новостей.

— А вы знаете, что на Новогоднюю вечеринку приезжает «Эскапизм»? — выдал он с таким восторгом, будто сообщил о падении звезды.

Оксана аж подпрыгнула на месте:

— Да ладно! Они же топовые сейчас!

Я улыбнулась, но где-то очень слабо.

— Классно, — выдохнула я, хотя внутри не чувствовала ничего. Радоваться было некогда и не из чего.

Ратмир вдруг посерьёзнел, посмотрел на меня внимательнее.

— А что у тебя с Волковым? Он сегодня с утра будто с цепи сорвался.

Я отвела взгляд.

— Лучше пусть сам Феликс ответит, — сказала я тихо, собирая тетрадь и ручку.

Звонок спасительно прозвенел, разрезая воздух. Мы с Оксаной поднялись, и я почувствовала лёгкость — не радость, просто усталость, переходящую в притупление. Пока все сдавали зачёты, «хвосты» и метались по аудиториям, мы шли на практику — не обязательную, не входящую в программу, но нужную для нас самих. Своего рода отдушина, когда учеба становится чем-то большим, чем просто оценками. Хотелось верить, что хоть это не развалится.

Учёба была единственным, что сейчас удерживало меня на плаву, единственным островком стабильности среди хаоса. Я цеплялась за расписание, за лекции, за привычные конспекты, будто за спасательный круг — лишь бы не думать, не чувствовать, не возвращаться мыслями туда, где всё рухнуло. В лаборатории пахло кофе из автомата и чернилами, студенты торопливо дописывали курсовые, преподаватели ходили между рядами — обычный день, ничем не примечательный, если не считать того, что внутри всё было выжжено.

На обеденной перемене мы с Оксанкой сидели в маленьком кафе при университете. Снаружи стеклянные стены покрывал морозный узор, внутри — запах шоколадных булочек и гул голосов. Оксана что-то весело рассказывала, вертела в руках бумажный стаканчик с латте.

— Я уже купила половину подарков, — хвасталась она, — и если ты опять забудешь про Новый год, я обижусь.

Я усмехнулась, но без особого энтузиазма.

— Мои планы сорвались, — сказала я тихо. — Придётся встречать Новый год в общаге, под мандарины и «Иронию судьбы».

— Всё ещё лучше, чем одной, — подмигнула она. — Хотя, если Волков позовёт, думаю, ты и без фильма не заскучаешь.

Я отвела взгляд, глядя куда-то в окно, где редкие снежинки плавно опускались на серый асфальт. Сердце болезненно сжалось — имя Феликса отзывалось внутри болью, будто свежим ожогом. Хотелось что-то ответить, но вместо этого я просто сделала глоток кофе.

И вдруг — услышала своё имя. Чётко, громко, через весь холл. Я машинально повернула голову, думая, что это кто-то из ребят с потока. Но в следующую секунду дыхание сбилось. Между двумя студентами, возле лестницы, стоял мужчина в длинном тёмно-сером пальто. Его осанка, походка, взгляд — всё показалось до ужаса знакомым.

Нет. Этого не может быть.

Секунду я даже не верила в происходящее, моргала, будто пыталась стереть видение. Но он не исчезал. Иван. Мой отчим.

Тот, чьё появление всегда предвещало неприятности, чьё имя я старалась не произносить вслух последние пару лет.

Воздух будто стал гуще, тяжелее. Я почувствовала, как по спине пробежал холод.

— Всё в порядке? — настороженно спросила Оксана, заметив, что я побледнела.

— Да… просто показалось, — прошептала я, чувствуя, как губы пересохли.

Но в этот момент он сделал шаг вперёд.

— Карина, — произнёс он.

Его голос — низкий, ровный, чуть глухой — прорезал пространство так, что в кафетерии мгновенно стало тише. Несколько человек повернули головы, и я ощутила себя героиней чужой сцены.

Он приближался спокойно, уверенно, будто знал, что я не убегу.

— Нам нужно поговорить, — сказал Иван, остановившись передо мной. Его лицо было всё таким же — выточенные черты, тень щетины, глаза цвета выцветшего янтаря. Ничего не изменилось. Только я.

Я попыталась говорить спокойно, но голос дрожал:

— Я… сейчас занята.

— Это ненадолго, — его тон был мягким, но в нём чувствовалась та же старая сталь, против которой я не могла ничего. — Выйдем.

Я ощущала на себе десятки любопытных взглядов. Шепот, перешёптывания. «Кто это?», «Отец?», «Нет, мужчина явно не студент…» Всё это било по нервам. Хотелось исчезнуть.

Я бросила короткий взгляд на Оксану.

— Я тебе позвоню, ладно? — произнесла я, стараясь, чтобы звучало естественно.

— Карина, ты уверена?.. — начала она, но я уже поднялась, чувствуя, как в груди всё сжимается.

Иван чуть кивнул — коротко, как всегда. Я пошла первой. Он — рядом, ровно в полшага позади, сохраняя ту же уверенную дистанцию, будто контролируя пространство вокруг нас. Мы прошли мимо столов, через вестибюль, где звуки шагов гулко отражались от плитки. За стеклянной дверью университета царила зима: небо тяжело нависало, сыпал мелкий снег.

Я остановилась на крыльце, глубоко вдохнула морозный воздух — и только теперь поняла, как дрожу. Он стоял рядом, смотрел на меня, чуть прищурившись, и мне показалось, что время снова потекло назад.

— Говори, — выдохнула я, не поворачиваясь. — Только быстро.

— Быстро не получится, — тихо, почти ласково ответил Иван. — У нас слишком много недосказанного.

Его голос звучал ровно, но я чувствовала, как внутри поднимается тревога — знакомая, липкая, парализующая. Я знала этот тон, эти слова. И знала, что дальше всё может пойти совсем не так, как я надеялась.

На крыльце стоял холод — не просто зимний, а тот, что пробирает до костей, будто всё вокруг вымерло. Снег хрустел под ногами, ветер резал щёки. Я обхватила себя руками, но не столько от холода, сколько от внутреннего напряжения. Иван стоял напротив — высокий, собранный, будто не замечал мороза. Его пальто было застёгнуто до воротника, лицо — каменное.

— Карина, — произнёс он наконец, спокойно, почти устало. — Я долго думал, как с тобой поговорить. Но, видимо, иначе нельзя.

— Зря стараешься, — ответила я, стараясь держать голос ровным. — Между нами давно всё сказано.

Он слегка усмехнулся, без веселья, будто что-то в моих словах лишь подтвердило его догадки.

— Знаешь, я был сильно разочарован твоей матерью, — произнёс он с нажимом, — и теперь, чтобы стереть этот позор, я нашёл тебе мужа.

Я моргнула, не сразу поверив в то, что услышала.

— Что? — в голосе вырвался смешок, больше от шока, чем от иронии. — Ты... с ума сошёл?

— Я спасаю твою жизнь, — сказал он так же спокойно. — Или то, что от неё останется, если ты продолжишь позорить нашу фамилию.

Я стиснула зубы.

— Меня больше не касается ничего, что связано с тобой, — прошептала я. — Ни ты, ни твои решения не имеете надо мной власти.

Его взгляд потемнел. На мгновение он просто стоял, а потом — резко, почти без предупреждения — схватил меня за запястье. Пальцы, холодные, сильные, сжались, будто железный обруч.

— Не смей, — прошипел он, склоняясь ближе. — Не смей говорить со мной так. Мать сбежала из-за тебя, Карина! Из-за твоего упрямства, твоей неблагодарности! Она где-то прячется, боится вернуться! А теперь ты — ты примешь свою участь, и точка.

— Пусти! — Я рванулась, пытаясь вырваться, но его хватка только усилилась. Боль полоснула по руке, я пошатнулась, едва не потеряла равновесие. Иван никак не отреагировал.

— Пусти, или я закричу! — предупредила я, чувствуя, как в груди поднимается паника.

Он молча глянул на меня — взгляд тяжёлый, выжидающий. Потом вдруг метнулся рукой к моему карману, выдернул телефон и, прежде чем я успела осознать, что происходит, швырнул его об плитку. Раздался глухой треск — экран покрылся сетью трещин, пластик разлетелся во все стороны.

— Вот и всё, — холодно сказал он. — Никто не услышит.

Я попятилась, но он уже шагнул вперёд, схватил за плечо и резко потянул.

— Отпусти, слышишь?! — вырвалось у меня. Я пыталась упираться, но он был сильнее. Его пальцы врезались в кожу, дыхание вырывалось рывками, а в голове звенело от страха.

— Не усложняй, — выдохнул он, и в этот момент в его голосе не было ничего человеческого.

Я попыталась снова вырваться, ногой ударила по его ботинку или в колено — бесполезно.

Удар был сильным — и резкая боль в щеке. Голова мотнулась в сторону, мир на секунду потемнел. Всё сжалось в один гулкий удар сердца. Звук ветра, скрип снега, глухой стук шагов. Всё слилось в кашу, будто через толстую стену. Я чувствовала, как меня тянут в сторону, почти тащат — тело сопротивляется вяло, ноги подгибаются. Мир расплывается, проваливается в серый туман.

Металл под ладонью, запах бензина, холодный воздух. Потом — хлопок крышки багажника. Темнота. Теснота. В голове гудит, губы обожжены холодом. Где-то далеко слышится шум мотора. Машина трогается, дергается, и я понимаю: меня везут. Неизвестно куда.

Я лежала, прижимаясь щекой к холодному металлу, в темноте, которая будто пульсировала. С каждым поворотом машины тело подбрасывало, ударяло о стенку багажника. Пахло бензином, пылью и чем-то ржавым. Сквозь гул мотора начали прорываться голоса — глухие, мужские. Я прислушалась, затаив дыхание.

— Начальник, — проговорил кто-то с хрипотцой, — может, не стоило так жёстко? Девка всё-таки… —

— Заткнись, — оборвал его Иван. Его голос я узнала сразу. Спокойный, уверенный, мерзко-уверенный. — Я сказал — будет, как я решил. Проблем не будет, ясно?

— Но… — попытался вставить второй.

— Никто её искать не станет, — продолжил Иван с ледяным спокойствием. — У неё никого нет. Ни семьи, ни друзей, только этот сброд в универе, и то — временно. Через день-два все решат, что уехала к матери.

Я почувствовала, как по спине пробежал холод. Он был уверен, что я исчезну бесследно. Что никто даже не дёрнется. Сердце колотилось в висках, руки дрожали, но я заставила себя двигаться. Пальцы нащупали край обивки, металлические изгибы. Где-то здесь… я ведь помнила — должна быть аварийная защёлка.

Слёзы мешали видеть, но я продолжала шарить. Кожа цеплялась за металл, ногти ломались. И вдруг — щелчок. Рычажок поддался. Я замерла. Одно движение — и багажник распахнется.

Машина тряхнулась на ухабе, и крышка чуть приподнялась, впуская ледяной воздух. Сердце ухнуло. Я попыталась подтянуться, но движение оказалось неуклюжим — машина несло по трассе, и удержаться было почти невозможно. Мир качнулся, я глотнула воздуха, почти вывалилась наружу, но сразу ударилась спиной о край и отлетела внутрь.

Снаружи раздался крик:

— Что за…? Она открыла багажник!

Тормоза взвизгнули. Меня швырнуло вперёд, и всё на секунду погасло. Следующее, что я почувствовала, — тяжесть рук. Меня рывком вытянули наружу, грубо, без церемоний.

— Чё удумала! — прошипел кто-то, ударив по щеке. Мир закружился, я потеряла равновесие, ноги скользнули по снегу.

— В салон, быстро! — приказал Иван.

Меня втолкнули на заднее сиденье между двумя мужчинами. Они были массивные, пахли табаком и бензином. Один из них навалился плечом, не давая мне шевелиться.

— Дёрнешься — переломаю руки, поняла? — выдохнул он в ухо.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Слова Ивана доносились спереди, как сквозь воду.

— Без истерик. Осталось немного. В аэропорту всё решим.

Меня мутило. Всё плыло, будто кто-то сжал пространство. Я чувствовала только рваное дыхание, пульс в висках и невыносимую тяжесть в груди. Хотелось кричать, но голос не слушался. Машина замедлилась. Шум двигателей, свет прожекторов — я узнала это место. Аэропорт.

Паника ударила в грудь. Это шанс. Последний. Если не сейчас — потом уже никогда. Дверь распахнулась. Рука Ивана впилась в моё плечо.

— Вставай, — коротко бросил он.

Я попыталась сопротивляться, но меня грубо потащили вперёд. Воздух ударил в лицо — холодный, острый, почти живой. Люди где-то рядом говорили, смеялись, проезжали машины. Так близко... и так далеко.

Меня толкнули — шаг, ещё один. Каждый метр отдавался болью. Я застыла, чувствуя, как внутри всё кипит от ужаса и отчаяния. Ступни будто приросли к земле — дальше я не сделаю и шага.

— Нет! — вырвалось хрипло, сорванным голосом. — Отпустите!

Я рванулась, изо всех сил вцепившись в ближайшую металлическую стойку, ногами упираясь в холодную плитку. Воздух в лёгких превратился в огонь, но я закричала — громко, пронзительно, во всю силу.

— Помогите! — крикнула я, пытаясь перекричать шум двигателей и людской гул. — Он… я его не знаю! Меня похищают!

Несколько человек обернулись. Кто-то замер, кто-то неловко отступил в сторону, не понимая, что происходит. Иван взвыл от ярости, схватил меня за волосы, боль прострелила голову.

— Замолчи, — прошипел он прямо в ухо, сжимая до боли, — сейчас же, слышишь? Думаешь, кто-то тебе поверит?

Я дернулась, но хватка только усилилась. Его дыхание обжигало, слова звучали глухо, как удар.

— Если продолжишь этот спектакль, Карина, — он говорил тихо, но так, что кровь стыла, — ты очень пожалеешь. Вспомни, кто тебе помог, кто дал крышу, кто не выгнал. Без меня тебе не выжить. В общине тебя хоть кто-то защитит — но только если я разрешу.

Я задыхалась от боли и страха. В груди всё сжалось, будто мир сузился до одной точки — его пальцев в моих волосах.

— Поняла? — спросил он с холодным удовлетворением.

Он толкнул меня вперёд. Я споткнулась, но удержалась, и позволила тащить себя. Из последних сил притворялась, что смирилась. Шаг за шагом переставляла ноги, опустив голову, не поднимая глаз. Внутри всё кипело — не от страха, а от ярости. Я ждала. Всего один момент. Одну ошибку.

Холодные залы аэропорта казались бесконечными. Свет бил в глаза, отражаясь от белой плитки, воздух пах керосином и кофе. Мы свернули в боковой коридор, где почти не было людей. Только редкие пассажиры с чемоданами, звук колёс по плитке и приглушённые объявления.

Иван сжимал моё запястье, будто стальную петлю. Двое мужчин шли чуть позади. Я дышала ровно, заставляя сердце замедлиться. Надо успокоиться. Надо дождаться.

И тогда я увидела — новый шанс. Возле стеклянной стены стояла тележка для багажа — чуть в стороне, почти незаметная, но именно она стала спасением. За ней — проход к другой зоне, где виднелась стойка охраны. Свет от больших ламп отражался на кафеле, воздух гудел от голосов, объявлений и звука шагов. Всё сливалось в один монотонный гул, а внутри меня — только бешеный стук сердца.

Я почувствовала, как ладони вспотели, пальцы слегка дрожали. Иван тащил меня вперёд, не замечая, что я замедлила шаг. Ему казалось, что я сдалась, что страх меня подчинил. Отлично. Пусть думает, что выиграл.

Я прикусила губу до крови, сдерживая дрожь, и в следующий миг — резко, изо всей силы, рванулась в сторону. Запястье хрустнуло, но я вырвалась. Металлическая тележка с грохотом упала, зазвенели упавшие чемоданы. Иван коротко выругался, но я уже бежала.

Воздух ударил в лицо, ноги скользили по плитке, и всё, что я слышала — это крики людей, резкий топот за спиной, его яростный голос:

— Карина! Стоять!

Я не оборачивалась. Прорывалась сквозь поток людей, между чемоданами и чужими телами, цепляясь за их плечи, извиняясь сквозь рыдания. Мир превратился в шум, вспышки света, мельтешение лиц. Я видела впереди форму охранника — тёмно-синюю, с блестящей нашивкой.

— Помогите! — выкрикнула я изо всех сил, голос сорвался, но я бежала. — Он меня похитил!

Люди расступались, кто-то тянулся ко мне, кто-то хватал Ивана, пытаясь остановить. Охранник выпрямился, глаза округлились, он уже шёл навстречу.

Иван замер на секунду — впервые растерянный, впервые не контролирующий ситуацию. Но потом, словно очнувшись, он сделал шаг ко мне, пытаясь перекричать общий шум:

— Она больна! Просто испугалась!

Я резко отступила, чувствуя, как трясутся колени, и, едва дыша, прошептала:

— Не верьте ему... пожалуйста.

Голос дрожал, но глаза оставались открытыми, не моргали. Я больше не собиралась быть жертвой. Я едва понимала, куда бегу — просто рвалась прочь, пока хватало дыхания. Мир плыл, расплывался, всё внутри пульсировало болью и страхом. И вдруг — будто сквозь дым и шум — я увидела знакомую фигуру. Ария. Морок.

Она стояла чуть поодаль, среди людей, в длинном пальто, волосы отливали холодным светом. Рядом — двое её телохранителей, напряжённые, как струны. Ария обернулась на крик, и наши взгляды встретились. На миг всё стихло — ни шума, ни паники, только гул крови в ушах.

— Карина? — её голос был едва слышен, но в нём было то, что прорезало панический туман — уверенность.

Иван, тяжело дыша, нагнал нас. Его рука тянулась ко мне, но Морок шагнула вперёд, закрывая меня собой. Телохранители мгновенно сомкнулись вокруг нас, стеной, словно сталь в человеческом облике.

— Уберите руки, — спокойно, почти ледяно сказала Ария, глядя на Ивана.

— Это моя дочь! — рявкнул он, перекошенный, брызгая слюной. — Она больна! У неё приступ, она не понимает, что делает!

Морок смотрела ему прямо в глаза. Взгляд — прожигающий, безжалостный, будто вскрывающий саму суть. Её пальцы медленно разжались, и я ощутила, как дрожь пробегает по моим плечам.

Я открыла рот, чтобы сказать хоть что-то, но не смогла. Горло перехватило, дыхание сбилось. Только беззвучно шевелились губы.

— Всё в порядке, — тихо произнесла она, будто не мне, а миру вокруг.

Но в следующую секунду пространство вокруг нас будто сжалось. Никто из работников аэропорта не шелохнулся. Люди смотрели — и ничего не делали. Не вмешивались. Не звали охрану. Просто... наблюдали. Как в дурном сне.

И тогда Ария резко двинула рукой — и что-то, словно невидимый импульс, с силой пронеслось по воздуху. Я так и не поняла, что именно бросила певица, но этого оказалось достаточно, чтобы привлечь внимание. Огромное панорамное окно дрогнуло, треснуло, и со звоном осыпалось осколками. Поток ледяного воздуха врезался в зал, сирена взвыла так громко, что заложило уши.

Телохранители мгновенно среагировали — один заслонил меня плечом, второй потянулся к оружию. Ария обернулась к ним коротким жестом, и они подчинились, выстраиваясь в живой заслон.

А потом послышались тяжелые шаги — целая группа, приближающаяся со стороны вылетов. Металлический звон, крики, суета. Воздух дрожал от напряжения.

Я стояла за спиной Морока, дрожа, чувствуя на щеках холод из разбитого окна, и только сейчас поверили, что теперь всё не зря. Что теперь меня не смогут утащить в никуда.

Мир качнулся — и будто ушёл из-под ног. Внутри всё скрутило, подступила волна тошноты, и я не удержалась — рухнула на колени, тяжело хватая воздух. Холодный пол ударил в ладони, перед глазами всё плыло, как сквозь мутное стекло.

Шум вокруг стал вязким, словно звуки доносились издалека, через толщу воды. Голоса, крики, глухие удары. Кто-то из группы захвата отдавал короткие приказы, и где-то совсем рядом послышался глухой стук — кого-то повалили на пол. Потом ещё один, ещё. Грубые ругательства Ивана захлебнулись в грохоте и металле наручников.

Я пыталась поднять голову, но тело не слушалось. К горлу подступила новая волна дурноты, всё перед глазами заволокло серым туманом. Из этого тумана прорезался голос Арии — звонкий, резкий:

— Врача! Срочно!

Я едва различала её силуэт — она махнула кому-то рукой, сама бросилась ко мне. Сапоги скользнули по плитке, пальцы коснулись моего плеча. Я покачнулась, падая вперед, но кто-то успел подхватить меня раньше.

Тёплые руки. Сильные, знакомые. Запах — горьковатый, спокойный, будто после дождя. Я с трудом подняла глаза и увидела — Волков. Он стоял на одном колене рядом, удерживая меня одной рукой, другой осторожно убрал волосы с моего лица.

— Тише, ягодка, — сказал он негромко, хрипловато, почти шёпотом.

Я слышала, как Ария что-то быстро объясняет ему, и Феликс коротко кивает, сжимая мои пальцы. Его лицо казалось вырезанным из камня — ни страха, ни паники, только ледяная сосредоточенность.

— Всё хорошо, — он сказал, но голос будто доносился издалека. — Дыши, ягодка.

Я пыталась ответить, но губы не слушались. Мир окончательно расплывался, звук ускользал. Последнее, что я видела — как он слегка наклоняется ко мне, чтобы поймать мой взгляд, и как Ария стоит рядом, напряжённая, будто готовая к чему угодно.

А потом пришла темнота. Тихая, густая, как бархат. И боль — растворилась. Я очнулась от мягкого гудения приборов и слишком яркого света. Воздух пах антисептиком и лекарствами. Пальцы машинально нащупали ткань простыни — грубую, больничную, с характерной стерильной прохладой. На тумбочке стояла пластиковая кружка с водой, а где-то в коридоре негромко катили каталку.

Голова будто наливалась свинцом, но в целом я чувствовала себя... живой. Это уже было достижением.

Когда в палату зашёл врач — мужчина лет сорока с усталым лицом, — я с трудом приподнялась. Он пробежался по карте, проверил показатели и, не поднимая взгляда, сказал:

— Ваше лечение оплачено, можете не беспокоиться. Отдыхайте пару дней, питание и всё необходимое обеспечат.

— А... кем оплачено? — выдавила я.

Врач пожал плечами, словно не впервые слышал подобное:

— Не имею права раскрывать. Главное, что всё улажено.

Сердце больно кольнуло — я почти не сомневалась, кто стоит за этим. Но не стала спрашивать.

— А если я хочу выписаться? — спросила тихо.

Он посмотрел на меня поверх очков:

— Рано.

— Всё равно хочу.

Долгая пауза. Затем тяжёлый вздох, пара пометок в карте, и сухое:

— Ваше право.

Через полчаса я стояла у выхода, в своём старом пальто, слабо заправив волосы под шарф. Тело будто наливалось ватой, каждый шаг отдавался усталостью. Воздух снаружи был холодный, свежий, пах декабрём — смесью снега, бензина и приближающегося праздника.

Я шла по тротуару, медленно, словно через вязкую воду. Хочется только одного — дойти до общаги, упасть на кровать и исчезнуть хотя бы на сутки. Голод саднил под ложечкой, голова кружилась.

Когда рядом плавно притормозила тёмная машина, я даже не сразу повернулась. Окно опустилось, и знакомый голос — уверенный, чуть хрипловатый — спросил:

— Куда это ты рванула в таком виде?

Ария. Я моргнула, чувствуя, как в горле встаёт ком.

— В общагу... — хрипло сказала я. — Телефон отчим разбил, денег нет, вот и иду.

Она какое-то время молча смотрела, потом коротко кивнула и распахнула дверцу:

— Садись. Мы подвезём.

Я не спорила. Просто опустилась на сиденье, чувствуя, как тяжесть наваливается снова, теперь — приятная, тянущая ко сну. В салоне пахло кофе и кожей. Двое охранников впереди переглянулись, но ничего не сказали.

— Спасибо, — прошептала я, закрывая глаза. — И тебе, и им... но я так и не поняла, чем всё закончилось.

Ария усмехнулась, глядя в окно, где мерцали огни города.

— Поверь, тебе повезло, — сказала она негромко. — И вовремя.

Я кивнула, хотя не до конца поняла смысл её слов. Только знала: всё действительно могло закончиться иначе. Намного хуже. Ария бросила короткий взгляд в зеркало заднего вида, проверяя, не слишком ли я бледна. Убедившись, что я держусь, чуть сбавила скорость и сказала мягче, почти с улыбкой:

— Ты, Карина, очень вовремя выбежала. Ещё бы пару минут — и всё. Успели время протянуть. Потом уже приехала группа захвата.

Я моргнула, пытаясь осознать услышанное.

— Группа... захвата?

— Ага, — певица кивнула, словно это было делом привычным. — Оказывается, твой Волков довольно быстро обнаружил, что тебя нет в универе. Подключил всех, кого мог, объявил план-перехват. Чтобы тебя, не дай бог, не вывезли из города.

Сердце болезненно дрогнуло. Перед глазами промелькнуло: темнота багажника, крики, ледяная плитка аэропорта, и вдруг — лицо Волкова, опустившегося передо мной на одно колено.

— То есть... — прошептала я. — Это он?..

— Он, — подтвердила Ария. — Камеры засняли, как ты открыла багажник и пытаешься выбраться. Он, говорят, сразу рванул туда сам, с группой. Так что можешь ему спасибо сказать.

Я выдохнула, чувствуя, как голова вновь заныла, будто кто-то изнутри давил ладонями на виски. Всё происходящее казалось нереальным, как будто я смотрю фильм о себе — только слишком живой, слишком настоящий.

— Голова болит? — спросила Ария, слегка повернувшись ко мне.

— Угу. До сих пор...

Она понимающе усмехнулась, проводя рукой по своим безупречно уложенным волосам.

— Ничего, пройдёт. Я вот недавно тоже в потасовку влезла. Теперь жених мой мне так по мозгам проехался, что, кажется, скоро выйду замуж, лишь бы не ворчал.

Я невольно улыбнулась.

— И ты смеёшься после этого?

— А что остаётся? — Ария фыркнула, лукаво прищурившись. — Мы, женщины, живучие. Даже когда кажется, что мир рушится, — просто красим губы, выпрямляем спину и идём дальше.

В салоне повисла теплая, немного усталая тишина. За окном проплывали огни — витрины, гирлянды, заиндевелые ветви. Я смотрела на них, и в груди впервые за долгое время стало чуть-чуть спокойнее.

— Подожди, — я нахмурилась, повернувшись к ней, — я даже не знала, что ты в отношениях. С кем же?

Ария загадочно улыбнулась, повела плечом, будто и сама до конца не верит в происходящее:

— С лучшим другом. Нейрохирург. Настоящий зануда, но, как оказалось, я люблю именно таких.

Я моргнула, чуть ошарашенная, потом тихо сказала:

— Поздравляю. Правда.

Она кивнула, приняла поздравление с редким для себя спокойствием, без привычного сценического блеска, и вновь сосредоточилась на дороге. В свете уличных фонарей её профиль казался мягче, чем на экранах и афишах, — живой, почти домашний.

— Знаешь, — выдохнула я, опуская взгляд на свои руки, — я ведь понимаю, что Волков опять... спас меня. — Слова давались с трудом, будто застревали где-то в горле. — Но, кажется, мы разрушили всё. То, что было между нами.

Ария чуть скосила глаза в мою сторону, но промолчала, позволив мне договорить.

— Он, наверное, теперь меня ненавидит, — продолжала я шёпотом. — А я… я не знаю, как быть. Может... — я неловко сглотнула, — может, ты могла бы помочь? Как-то. Просто поговорить с ним? Объяснить, что я не...

Я не успела закончить — на её губах появилась улыбка. Лёгкая, чуть насмешливая, как будто я попросила что-то совершенно невозможное.

— Помочь? — переспросила она, протягивая слово, будто пробуя его на вкус. — Ну, в принципе, могу. — Она приподняла бровь, не скрывая иронии. — Только выглядит это всё как-то странно, Карина. Ты просишь того ещё дипломата поговорить с мужчиной, который едва не разнёс аэропорт, когда тебя спасал.

Я покраснела, сжала пальцы, чувствуя себя глупо.

— Я просто... я не знаю что делать. Мне нужно извиниться, чтобы он выслушал меня, но я не знаю станет ли он меня слушать, даст ли эту возможность.

— Хочешь, чтобы он простил, — мягко уточнила Ария. — А может, хочешь, чтобы он вернулся? В любом случае, есть небольшое предложение, заодно это даст тебе возможность сохранить достоинство и дать Феликсу шанс для первого шага. В конце концов, мужчины всегда и во всём виноваты, и Волков не может этого не знать.

Я молчала, не в силах ответить. Где-то внутри всё болело — от усталости, от страха, от любви, которая, как ни старалась я, всё ещё не умирала.

Ария чуть вздохнула, уже без усмешки.

— Не переживай. Попробуем. Но без гарантий, слышишь? Он упрям, как скала. И если решит, что тебя нужно беречь, — не отцепится, но если решит, что нужно отпустить... — она развела руками. — Тогда не вернётся, даже если мир перевернётся. Но думаю, что здесь всё проще. Поверь, мой такой же, так что как вить верёвки я знаю.

Я кивнула, глядя в окно. За стеклом пробегали гирлянды и снег, а в сердце стыло тихое, ломкое чувство — смесь надежды и отчаяния.

План был не слишком надёжным, но всё же был — слабая ниточка, за которую я упрямо держалась, чтобы хоть как-то исправить то, что разрушила. До зимней вечеринки я так и не увиделась с Волковым. Даже сказать «спасибо» не успела. Он исчез из моего поля зрения, будто растворился, оставив после себя только гулкие мысли и щемящую пустоту.

Зато это время я провела рядом с Морок — мы репетировали песню, которую Ария собиралась исполнить в новогоднюю ночь. Она оказалась требовательным, но терпеливым наставником, и, как ни странно, рядом с ней я впервые за долгое время чувствовала себя спокойно.

Тогда же я и познакомилась с Русланом — её женихом.

Он вошёл в зал почти бесшумно, но его присутствие будто сразу изменило воздух — стало тише, внимательнее. Высокий, с выразительными чертами лица и пронизывающим взглядом, от которого хотелось одновременно спрятаться и понять, что он видит. На нём была чёрная рубашка, идеально сидевшая на широких плечах, и такие же чёрные брюки, подчёркивающие собранность и внутреннюю дисциплину. На запястье — часы с тёмным ремешком, блеск металла едва уловим в свете софитов. Его волосы чуть взъерошены, чёрные как смоль, а губы — суровая линия, которая смягчалась лишь тогда, когда он смотрел на Арию.

— Как ты только умудрилась, — с лёгким укором произнёс он, — прилететь и сразу в потасовку угодить?

Ария расхохоталась, обернувшись к нему через плечо:

— Клянусь, я только из самолёта вышла! Это они меня нашли, а не я их.

Я улыбнулась. Было забавно наблюдать, как уверенная в себе Морок вдруг превращается в обычную женщину — смеющуюся, живую, счастливую. И вдвойне странно было осознавать, что всё случилось в тот же день, когда я, побитая и дрожащая от страха, бежала от отчима через весь аэропорт.

Руслан слушал её вполуха, но взгляд его на мгновение задержался на мне. Пронзительный, оценивающий, но не холодный. В нём было что-то от врача — умение видеть больше, чем человек хочет показать. И мне показалось, что он всё понял без слов.

В огромном зале уже собирались студенты — шумно, разноцветно, живо. Кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то с кружкой чая занимал место поближе к сцене, будто пришли на домашние уютные посиделки. Воздух был наполнен ожиданием и легким запахом мандаринов — приближение зимних праздников чувствовалось буквально во всём.

Я стояла за кулисами, сжимая в руках микрофон, чувствуя, как дрожат пальцы. Всё внутри сжималось в тугой узел из волнения и странного предчувствия. Не со всеми здесь у меня были хорошие отношения — некоторые до сих пор шептались за спиной, вспоминая истории первого курса, когда я только училась держать себя в руках и не показывать, что могу быть слабой...слишком слабой. Но старшие курсы относились иначе — уважительно, даже тепло. С ними у меня были хорошие, человеческие отношения, и это немного успокаивало.

Морок стояла рядом — уверенная, собранная, с тем самым чуть насмешливым блеском в глазах, который появлялся у неё всякий раз, когда она знала больше, чем говорила.

— Слушай, — сказала она, поправляя мне прядь волос, — после выступления никуда не уходи, ладно? Будь где-то здесь, в зале, в пределах видимости.

— А зачем? — я удивлённо посмотрела на неё. — Что-то случится?

— Ничего такого, — уклончиво ответила она, губы тронула хитрая улыбка. — Просто… будь рядом.

Я прищурилась, но она уже повернулась к микрофонной стойке, делая вид, что занята настройкой звука. Что-то она задумала, и это что-то явно касалось меня.

Я выглянула из-за кулис, сердце забилось сильнее. В зале уже почти все расселись, свет приглушили, музыка играла тихо, создавая атмосферу ожидания. И вот тогда я увидела его. Феликс. Он сидел за большим столом со своими друзьями, привычно запрокинув голову, смеялся над чем-то. Его глаза сверкали — не тем холодным светом, который я помнила в последние наши встречи, а настоящим, живым. Казалось, он наконец-то расслабился, позволил себе быть просто человеком, а не вечным стальным офицером в броне из принципов. И всё равно — сердце болезненно сжалось.

Я жалела, что мы расстались. Жалела о сказанных в злости словах, о гордости, которая тогда показалась спасением, а теперь была как камень на душе. Да, частичная вина — на мне. Я сама настояла, я сама ушла. А он просто сдержал слово — как всегда, как умеет. Но ведь это не стирает чувства. Мне всё ещё не хватало одного — ответа. Любит ли он меня? Или всё между нами было лишь случайностью, привязанностью, сном на фоне боли.

Я закрыла глаза, вдыхая запах кулис — пыль, свет прожекторов, чуть сладкий аромат духов Морок. Пора выходить. И где-то в глубине — там, где боль и страх сплетаются с надеждой, — я знала: сегодня всё изменится.

Я не была уверена, как Волков отреагирует на мою выходку. Может, просто уйдёт. Может, сделает вид, что не услышал. Или, наоборот, — поймёт всё так, как я бы не хотела. Но Морок оставила для меня лазейку — умную, тонкую, безопасную. Это же всего лишь песня. Всего лишь новогодний концерт. Без имён, без признаний, без конкретики. Только мелодия, только слова, за которыми можно спрятать всё, что не решаешься сказать в лицо.

Когда «Эскапизм» вышли на сцену, зал будто наполнился светом. Музыка их вступительной композиции разлилась по воздуху мягкими волнами, создавая особое ощущение — не официоза, а чего-то родного, домашнего, почти волшебного. Люди улыбались, кто-то ритмично покачивал головой в такт, кто-то снимал на телефон. Всё казалось лёгким, будто зима сама сделала вдох и выдохнула снежное сияние прямо под потолок зала.

Потом — короткая пауза. Ария подошла к микрофону, блеснула глазами, как будто знала, что сейчас произойдёт нечто важное, и с лёгкой улыбкой сказала:

— У нас сегодня маленький сюрприз. Новая песня. И я рада исполнить её вместе со студенткой этого университета.

Вдох. Выдох. Мир качнулся. Как и было отрепетировано, я выскочила на сцену, стараясь не думать, что за кулисами у меня дрожали руки. Свет ударил в глаза, прожекторы сделали зал почти невидимым — и всё же я чувствовала, что он где-то там. Волков. Его взгляд всегда ощущался иначе — не как чей-то, а как весомость самой тишины.

Музыка грянула. И мы запели. Наши голоса с Арией переплелись так естественно, будто с самого начала были частью одной мелодии. Она — ярче, выше, я — мягче, теплее. И в этой разнице мы находили гармонию. Песня была о любви — о той, что не умирает, даже когда всё рушится. О боли, что прячется под кожей, о надежде, которая всегда — вопреки. О том, как трудно быть рядом, как страшно открыться, и как, несмотря на всё, человек тянется к человеку, даже если знает: это больно.

Слова летели в зал, отражались в лицах, в блеске глаз, в тихом внимании. И среди сотен людей я всё равно видела только одного. Феликс. Он смотрел прямо на сцену. Не моргал, не двигался. Только взгляд — такой пристальный, что казалось, он прожигает сквозь прожекторы. И вдруг — поднялся. Без лишних жестов, без слов. Просто встал и покинул зал.

На секунду всё рухнуло. Сердце будто сорвалось с высоты и упало куда-то в пустоту. Не простил. Не понял. Или просто — не захотел больше слышать. Но музыка не остановилась. И я — тоже. Я пела дальше, с той же улыбкой, с тем же ровным дыханием, как будто внутри не гремел шторм. Потому что он имел право. Право злиться, молчать, не слушать. Право уйти.

А я имела только одно — песню. И веру в то, что, может быть, хоть одна нота донесёт до него то, чего я не смогла сказать словами.

Последний аккорд стих, будто оставив в воздухе легкую вибрацию, похожую на послевкусие слез. Несколько секунд тянулась благоговейная тишина — а потом зал взорвался аплодисментами. Я слышала, как кто-то свистнул, кто-то выкрикнул моё имя, а кто-то просто хлопал — долго, искренне, с теплом. Ария чуть наклонилась ко мне, и, будто между делом, шепнула:

— Не уходи далеко, ладно? — и подмигнула, как будто уже знала, что вот-вот что-то случится.

Я кивнула, машинально, не задавая лишних вопросов. Поклонилась залу, улыбнулась, сделала шаг назад и ушла за кулисы.

Воздух за сценой был густым, пахнул пылью, гримом и электричеством. Я остановилась у колонны, прижалась плечом к холодной поверхности, стараясь выровнять дыхание. Сердце колотилось всё ещё, хотя я понимала — всё уже позади. Концерт продолжался, ребята из «Эскапизма» готовились ко второй части, а я… просто стояла, наблюдая.

Обиды на Феликса не было. Ни злости, ни горечи. Всё в порядке. Я извинилась — пусть так, пусть песней, пусть намёком, — а он не принял этого. И имел право. Мы взрослые люди, мы не обязаны прощать или объясняться. Просто разошлись, как в море корабли, каждый на своей волне.

Но сердце… сердце пустело, будто внутри кто-то тихо собрал остатки света и ушёл, не оставив даже отражения. Ничего. Переживу. Я ведь всегда справлялась.

Ария объявила новую песню. Голос её стал мягче, почти серьёзным. На огромном экране за спиной «Эскапизма» вспыхнули кадры видеоряда — сначала светлые, медленные, будто мгновения памяти, потом — знакомые сцены. Слишком знакомые.

Я застыла. На экране — не прямое повторение, но... будто отголоски моей жизни. Девушка и парень. Ссоры, обиды, разговоры в полголоса. Сцены прощания, сцены заботы. Плечо, на котором она засыпает. Его взгляд, в котором боль и любовь сплелись, как узел. Наша история. Только актёры другие. Но чувства — те же.

Ария заметила мой взгляд и чуть улыбнулась — едва, с оттенком лукавства. В её глазах скользнуло что-то вроде «ну вот, держи свой знак».

И именно в этот момент я почувствовала, что он здесь. Ещё не видела, но знала. Узнала по этому странному, почти осязаемому ощущению тепла за спиной. Шаг. Тень легла рядом. И вдруг — знакомое, надёжное, родное.

Феликс стоял позади. Молча. Без слов, без звука. Он просто обнял меня за плечи, аккуратно, будто боялся спугнуть. Его пальцы скользнули по моему плечу, остановились, чуть сильнее сжали. А потом я почувствовала, как он опускает голову и осторожно касается носом моей макушки. И этот жест — не громкий, не показной, не театральный — был сильнее любого «прости». От него по телу разошлась волна тепла, и всё во мне будто дрогнуло.

Я не обернулась. Не могла. Просто стояла, слушая, как где-то далеко поёт Ария, как бьётся под кожей сердце — его или моё, неважно. Главное — он был здесь. И впервые за долгое время мне показалось, что можно просто дышать.

Я глубоко вдохнула, собираясь сказать что-то важное, то самое, что копилось внутри все эти дни, но не успела.

— Прости, — негромко произнёс Феликс.

Я моргнула, растерянно, будто не сразу поверила, что услышала правильно.

— И ты меня, — ответила тихо, глядя в зал, где мерцали огни гирлянд, где музыка будто стала фоном для нашего дыхания.

Феликс покачал головой, его ладонь крепче легла мне на плечо.

— Нет, Карина. Ты не виновата, — сказал он, глухо, почти срываясь на хрип. — Мне просто... было отвратительно плохо без тебя.

Эти слова прозвучали не как признание, не как красивая фраза, а как крик души, прошедший через боль, усталость, бессонные ночи и гордость, которую он, наконец, отпустил.

Я прикусила губу, повернулась к нему. Сердце заколотилось так сильно, что, казалось, оно заглушает всё вокруг. Я посмотрела ему в глаза, ища — нет, жаждая услышать то, что боялась произнести вслух.

Он шагнул ближе, его дыхание коснулось моей щеки.

— Я люблю тебя, — сказал Феликс тихо, но в этом тихом признании было всё: злость, вина, боль, и свет. — И эта ссора… она многое мне показала. Я понял, что не хочу терять тебя, даже если придется учиться меняться.

Слова разрезали воздух, впитывались в кожу, в память, в самую суть меня.

Я не выдержала — потянулась к нему, коснулась губ. Его ладонь легла мне на затылок, осторожно, будто боялся снова причинить боль. Поцелуй вышел мягким, тёплым, без поспешности — как обещание, что всё можно начать заново.

Музыка звучала вокруг, зал сиял гирляндами и светом. Студенты смеялись, кто-то снимал происходящее на телефон, кто-то просто хлопал в такт. На сцене «Эскапизм» снова взяли аккорд — и в этот момент всё казалось правильным, живым, настоящим.

Я стояла в объятиях человека, который спасал меня и сводил с ума, который ломал и собирал, который, наконец, произнёс то, что всегда чувствовала я сама. Он любит меня. И, может, мы не всегда понимаем друг друга, спорим, ссоримся, но… мы учимся. Мы стараемся. Мы живём.

А за окнами медленно кружился снег — белый, чистый, будто сама зима благословляла нас на новую страницу.

— Мам, а как вы с папой познакомились? — голос сына звучал с той серьезностью, с какой только пятилетние умеют задавать самые важные вопросы на свете.

Я улыбнулась, перекладывая салат в миску. На кухне пахло мандаринами, корицей и свежей выпечкой — приближался Новый год.

— Мы с папой встретились в университете, когда я была на первом курсе. Папа был очень заботливым.

— Заботливым? — с дивана насмешливо откликнулся Феликс, приподняв бровь. — Напомнить, кто кому угрожал тату-машинкой на первой встрече?

Я обернулась, не удержавшись от смеха.

— Угрожала, — согласилась я, махнув ложкой в его сторону. — Это сейчас смешно. А тогда ты выглядел… ну, скажем, довольно пугающе.

Феликс усмехнулся, закатив глаза.

— Вот именно, с первого дня ясно было — не даст мне спокойно жить.

Сын, сидящий за столом, хлопнул ладошками.

— А когда папа влюбился в маму?

Феликс посмотрел на него с той же мягкой улыбкой, с какой раньше смотрел на меня, когда думал, что я не вижу.

— С первого взгляда, — просто сказал он. — И я сразу знал, что мы будем вместе.

Сын довольно улыбнулся, а потом, чуть смутившись, добавил:

— Я тоже хочу, чтоб у меня так было.

— Меньше слов — больше дела, — тут же парировал Феликс, подмигнув.

— Феликс! — возмутилась я, хотя улыбка всё равно прорывалась сквозь тон. — Ему всего пять!

— Вот и начнёт готовиться заранее, — невозмутимо ответил он и поднялся, чтобы помочь мне с посудой.

Я вздохнула, расставляя тарелки. В углу кухни мигала гирляндами наша ёлка — та самая, которую мы купили пока учились в универе и каждый декабрь вытаскивали из кладовки, бережно перебирая игрушки. Но на верхушке теперь красовалась звезда, сделанная сыном с Феликсом.

— Я пойду стишок репетировать! — крикнул малыш и умчался в свою комнату, гремя тапками по полу.

Когда стало тихо, Феликс подошёл ближе, обнял меня за талию.

— Так чего ты себе загадала в подарок, а?

Я усмехнулась, поправляя его руку на поясе.

— Выйти на работу из декрета.

Феликс хмыкнул, узнавая в этом старый спор.

— Знакомый разговор. Хочешь — работай. Кто тебе мешает?

— Ну да, конечно, — я рассмеялась тихо. — Никто. Кроме одного маленького человека, который через минуту прибежит с просьбой найти пижаму, книжку, игрушку и «ещё немножко сказки».

Феликс поцеловал меня в висок.

— Значит, не в этом году. Но ты ведь знаешь — всё будет, как ты захочешь. Просто не сразу.

Я кивнула. В окне отражалась ёлка, тёплый свет ламп, мы — вдвоём на фоне кухни, где пахло счастьем и мандаринами.

Иногда всё, о чём мечтала, уже рядом. Только стоит остановиться и заметить.