Эта книга посвящена не только киевскому князю Владимиру Всеволодовичу Мономаху (1053–1125), но и его ближайшим потомкам, составившим один из наиболее влиятельных княжеских кланов династии Рюриковичей в XII веке — клан Мономашичей (наряду с кланами чернигово-северских князей Ольговичей и Давыдовичей, которые вели происхождение от двоюродных братьев Владимира Мономаха — Олега Святославича и Давыда Святославича — и являлись их соперниками в борьбе за власть в Киеве. См. генеалогическую таблицу на с. 8–9).

Здесь рассматривается начальный период этой борьбы, ограниченный деятельностью представителей первых поколений князей, но ее хронологические рамки охватывают значительный промежуток истории Древней Руси, начиная с середины XI века, когда дед Владимира Мономаха киевский князь Ярослав I (Мудрый) произвел раздел городов между своими сыновьями, послуживший основой для последующего формирования «отчин», или наследственных владений, которые должны были переходить от отца к сыну. Основное внимание сосредоточено на фактах, относящихся к установлению монополии Мономаха и Мономашичей на власть в Киеве и попыткам сохранения общерусской гегемонии во второй трети XII века, которую литературовед евразийского направления князь Д. П. Святополк-Мирский охарактеризовал как Pax Monomochico[1].

В соответствии с этой задачей книга подразделяется на две главы: в первой главе рассказывается о политической деятельности Владимира Мономаха; во второй главе фокус исследования сосредоточен, с одной стороны, на появлении партикуляристских тенденций в клане Мономашичей из-за так называемого «ряда» (завещания) Мономаха, который был призван реформировать порядок наследования киевского стола, а с другой стороны — на проявлениях политических амбиций представителей конкурирующих кланов Ольговичей и Давыдовичей, которые оспаривали право Мономашичей на княжение в Киеве вопреки «отчинному» принципу наследования княжеских владений и пытались положить конец их гегемонии.

По свидетельству древнейшей русской летописи, «Повести временных лет», киевский князь Ярослав I незадолго до своей кончины 20 февраля 1054 года произвел раздел городов между своими сыновьями. «Еще при жизни дал он наставление сыновьям своим, сказав им: «Вот я покидаю мир этот, сыновья мои; имейте любовь между собой, потому что все вы братья, от одного отца и от одной матери. И если будете жить в любви между собой, Бог будет в вас и покорит вам врагов. И будете мирно жить. Если же будете в ненависти жить, в распрях и ссорах, то погибнете сами и погубите землю отцов своих и дедов своих, которые добыли ее трудом своим великим; но живите мирно, слушаясь брат брата. Вот я поручаю стол мой в Киеве старшему сыну моему и брату вашему Изяславу; слушайтесь его, как слушались меня, пусть будет он вам вместо меня; а Святославу даю Чернигов, а Всеволоду Переяславль, а Игорю Владимир, а Вячеславу Смоленск». И так разделил между ними города, запретив им переступать пределы других братьев и изгонять их, и сказал Изяславу: «Если кто захочет обидеть брата своего, ты помогай тому, кого обижают». И так наставлял сыновей своих жить в любви. Сам уже он был болен тогда и, приехав в Вышгород, сильно расхворался. Изяслав тогда был... а Святослав во Владимире. Всеволод же был тогда при отце, ибо любил его отец больше всех братьев и держал его всегда при себе. И приспел конец жизни Ярослава, и отдал душу свою Богу в первую субботу поста святого Федора»[2].

Из Комиссионного списка Новгородской I летописи младшего извода известно, что помимо Киева Изяслав получил Новгород и «многие иные города»; Святослав взял «всю страну восточную» до Мурома, а Всеволоду достались Ростов, Суздаль, Белоозеро и Поволжье[3]. К владениям Святослава также принадлежала Тмуторокань на Таманском полуострове, а в конце 1060-х годов к ним добавился Новгород — после того как его сын Глеб занял новгородский стол и сумел отразить нападение полоцкого князя Всеслава Брячиславича.

О том, что Всеслав начал войну, в «Повести временных лет» говорится под 6573 годом (1065/66 мартовским годом). Новгородская IV летопись под этим же годом уточняет, что «Всеслав был у Пскова и бил укрепления стенобитными орудиями»[4]. Можно предполагать, что осадой Пскова дело не ограничилось, поскольку в списке новгородских князей, включенном в Новгородскую I летопись младшего извода, сохранилась информация о том, что княживший в Новгороде Мстислав Изя-славич бежал, потерпев поражение в битве на реке Черехе[5], протекающей по территории Псковской области. Год сражения в летописи не указан, но можно предполагать, что поражение Мстислава Изяслави-ча совпало с военной экспедицией Всесла-ва. После бегства князя Всеслав пошел на оставшийся без защиты Новгород. О масштабах постигшей город катастрофы известно из Новгородской IV летописи. Всеслав занял и сжег Новгород до Неревского конца и, «взяв все у Святой Софии, и паникадила, и колокола, отступил»[6].

Зимой 1066/67 года, по свидетельству «Повести временных лет», Ярославичи, «собрав воинов, пошли на Всеслава в сильный мороз. И подошли к Минску, и минчане затворились в городе». Братья же «взяли Минск и перебили всех мужей, а жен и детей захватили в плен и пошли к Немиге, и Всеслав пошел против них. И встретились противники на Немиге месяца марта в 3-й день; и был снег велик, и пошли друг на друга. И была сеча жестокая, и многие пали в ней, и одолели Изяслав, Святослав, Всеволод, Всеслав же бежал. Затем месяца июля в 10-й день Изяслав, Святослав и Всеволод, поцеловав крест честной Всеславу, сказали ему: «Приди к нам, не сотворим тебе зла». Он же, надеясь на их крестоцелование, переехал к ним в ладье через Днепр. Когда же Изяслав первым вошел в шатер, схватили тут Всеслава, на Рши у Смоленска, преступив крестоцелование. Изяслав же, приведя Всеслава в Киев, посадил его в темницу с двумя сыновьями». Это решение, как показали дальнейшие события, оказалось для киевского князя роковым.

В «Повести временных лет» сохранилось лаконичное описание первого акта трагедии, которая разыгралась на реке Альте в 1068 году. «Пришли иноплеменники на Русскую землю, половцев множество. Изяслав же, и Святослав, и Всеволод вышли против них на Альту. И ночью пошли друг на друга. Навел на нас Бог поганых за грехи наши, и побежали русские князья, и победили половцы». Позднее к этим скупым строкам был добавлен более пространный комментарий, известный в исторической литературе как «Рассуждение о казнях Божьих», составитель которого постарался объяснить разгром русских войск на Альте как результат отступничества Русской земли[7] от христианских канонов.

Однако больший интерес представляет первоначальный текст летописной статьи, касающийся событий, которые произошли в Киеве. Его автор, бывший, по-видимому, очевидцем произошедшего, рассказывает следующее: «Когда Изяслав со Всеволодом бежали в Киев, а Святослав — в Чернигов, то киевляне прибежали в Киев, и собрали вече на торгу, и послали к князю сказать: «Вот, половцы рассеялись по всей земле, дай, княже, оружие и коней, и мы еще раз сразимся с ними». Изяслав же того не послушал. И стали люди роптать на воеводу Коснячка; пошли на гору с веча, и пришли на двор Коснячков, и, не найдя его, стали у двора Брячислава, и сказали: «Пойдем освободим дружину свою из темницы»». Данное предложение является одним из наиболее дискуссионных фрагментов летописного рассказа. С одной стороны, не вполне ясно, чего именно добивались восставшие от Коснячка. Так, в историографии распространено мнение, что люди искали воеводу «не с добрыми намерениями»[8] и даже разграбили его двор[9], однако летопись не содержит столь красочных подробностей, которые в действительности являются догадками ученых.

С другой стороны, является загадкой, что за «дружину» мятежники собрались освободить из темницы. Ход событий свидетельствует в пользу того, что отношения князя с горожанами оставляли желать лучшего, так что речь здесь могла идти о какой-то части городского населения (может быть, об участниках ополчения), которая по приказанию Изяслава была заключена под стражу.

Восставшие разделились на две группы: одна пошла к темнице, а другая — по мосту на княжеский двор. «Изяслав в это время на сенях совет держал с дружиной своей, и заспорили с князем те, кто стоял внизу. Когда же князь смотрел из оконца, а дружина стояла возле него, сказал Тукы, брат Чудина, Изяславу: «Видишь, князь, люди расшумелись; пошли, пусть постерегут Всеслава». И пока он это говорил, другая половина людей пришла от темницы, отворив ее. И сказала дружина князю: «Злое содеялось; пошли ко Всеславу, пусть, подозвав его обманом к оконцу, пронзят мечом». И не послушал того князь. Люди же закричали и пошли к темнице Всесла-ва. Изяслав же, видя это, побежал со Всеволодом со двора, люди же освободили Всеслава из поруба — в 15-й день сентября — и прославили его среди княжеского двора. Двор же княжий разграбили — бесчисленное множество золота и серебра, в монетах и слитках. Изяслав же бежал в Польшу»[10]. В противном случае старший и младший Ярославичи рисковали поменяться местами с Всеславом.

Киевские события 15 сентября 1068 года стали первым известным случаем социально-политического конфликта княжеской власти и городского населения в Южной Руси, который в XIX веке характеризовался как «революция» Н. И. Хлебниковым, а в XX веке — М. С. Грушевским и М. Н. Покровским[11]. На первый взгляд, подобное определение следовало бы рассматривать как модернизацию событий, но, поскольку их результатом стали изменения на киевском столе, который занял ставленник восставших горожан, его можно признать соответствующим ситуации, хотя вряд ли стоит уподоблять «сентябрьскую революцию» 1068 года революциям Нового времени, следствием которых являлась радикальная трансформация социально-политического строя.

В 1069 году Изяслав Ярославич вернулся на Русь при поддержке своего племянника, польского князя Болеслава II. «И пришел к Белгороду Всеслав, и с наступлением ночи тайно от киевлян бежал из Белгорода в Полоцк. Наутро же люди, увидев, что князь бежал, возвратились в Киев, и устроили вече, и обратились к Святославу и Всеволоду, говоря: «Мы уже дурное сделали, князя своего прогнав, а он ведет на нас Польскую землю: идите же в город отца своего; если не хотите, то поневоле придется поджечь город свой и уйти в Греческую землю». И сказал им Святослав: «Мы пошлем к брату своему; если пойдет с поляками погубить вас, то мы пойдем на него войною, ибо не дадим губить города отца своего; если же хочет идти с миром, то пусть придет с небольшой дружиной». И утешили киевлян, Святослав же и Всеволод послали к Изяславу, говоря: «Всеслав бежал, не веди поляков на Киев, здесь ведь врагов у тебя нет; если хочешь дать волю гневу и погубить город, то знай, что нам жаль отцовского стола». Слышав то, Изяслав оставил поляков и пошел с Болеславом, взяв немного поляков, а вперед себя послал к Киеву сына своего Мстислава. И, придя в Киев, Мстислав перебил киевлян, освободивших Всеслава, числом 70 человек, а других ослепил, а иных без вины умертвил, без следствия. Когда же Изяслав шел к городу, вышли к нему люди с поклоном, и приняли князя своего киевляне; и сел Изяслав на столе своем, месяца мая во 2-й день. И распустил поляков на покорм, и избивали их тайно; и возвратился Болеслав в Польшу, в землю свою. Изяслав же перегнал торг на гору и, выгнав Всеслава из Полоцка, посадил сына своего Мстислава в Полоцке».

Несмотря на то, что Изяслав Ярославич вновь вокняжился в Киеве и временно установил контроль над Полоцком, пока в 1071 году туда не вернулся на княжение Всеслав Брячиславич, в целом его положение на Руси пошатнулось, чем не замедлил воспользоваться его брат Святослав, заключивший с Всеволодом союз против Изяслава, из-за того, что он якобы вел переговоры с полоцким князем о заключении брака между представителями двух княжеских ветвей и замышлял против них интриги. «Воздвиг дьявол распрю в братии этой — в Ярославичах. И были в той распре Святослав со Всеволодом заодно против Изяслава. Ушел Изяслав из Киева, Святослав же и Всеволод вошли в Киев месяца марта 22-го и сели на столе в Берестовом, преступив отцовское завещание. Святослав же был виновником изгнания брата, так как стремился к еще большей власти; Всеволода же он прельстил, говоря, что «Изяслав сговорился со Всеславом, замышляя против нас; и если его не опередим, то нас прогонит». И так восстановил Всеволода против Изяслава. Изяслав же ушел в Польшу со многим богатством, говоря, что «этим найду воинов». Все это поляки отняли у него и выгнали его. А Святослав сел в Киеве, прогнав брата своего, преступив заповедь отца, а больше всего Божью», — говорится в «Повести временных лет» под 6581 (1073) годом[12].

Святослав княжил в Киеве до своей смерти 27 декабря 1076 года в результате неудачной операции по удалению опухоли («резанья желве»). 1 января 1077 года его сменил на киевском столе Всеволод, а летом того же года на Русь в сопровождении польских войск вернулся Изяслав. «Повесть временных лет» сообщает об этих событиях лаконично: Всеволод выступил против брата на Волынь, где они «сотворили мир», вследствие чего Изяслав «сел в Киеве, месяца июля в 15-й день». Ряд исследователей, начиная с В. И. Сергеевича, предполагали, что отношения между Изяславом и Всеволодом были урегулированы на основании договора[13], что представляется весьма вероятным, учитывая тот факт, что оба князя находились в шаге от открытия военных действий. Конечно, это был не первый случай междукняжеского соглашения на Руси, однако от предыдущего прецедента — Городецкого соглашения 1026 года между Ярославом и его братом Мстиславом — он отличался тем, что был достигнут бескровным путем. По сути дела, это был уникальный политический компромисс, когда младший брат без сопротивления уступил место старшему, что привело к оформлению такого принципа, как приоритет «брата старейшего».

В историографии этот принцип связывается с последней волей Ярослава, с чем нельзя согласиться хотя бы потому, что воплощение в политической практике он получил почти через четверть века после его кончины, тем более, после того как эта последняя воля была нарушена и Святославом, и Всеволодом. Поэтому вероятнее другое: представление о приоритете «брата старейшего» начало формироваться в Киево-Печерском монастыре после того, как в 1073 году Изяслав был изгнан братьями из Киева. Из «Жития» Феодосия Печерского известно, что настоятель монастыря публично осуждал изгнание Изя-слава и долго отказывался от контактов с его преемником Святославом, настаивая на том, чтобы он вернул киевский стол старшему брату[14]. Известно, что Всеволод Ярославич также посещал в этот период Печерский монастырь, и весьма вероятно, в конце концов монахи сумели повлиять на него в духе идей Феодосия, тем самым подготовив почву для мирного урегулирования отношений между братьями. Тем более, у старшего и младшего Ярославича в этот момент имелись общие стратегические интересы — борьба с Всеславом Полоцким, о чем свидетельствует утверждение старшего сына Всеволода Ярославича, Владимира Мономаха, в автобиографической части написанного им «Поучения», что он ходил на Полоцк летом 1077 года с отцом и зимой 1077/78 годов с двоюродным братом Святополком Изяславичем, вместе с которым они «выжгли Полоцк»[15]. Все это способствовало тому, что Всеволод Ярославич добровольно сменил киевский стол на черниговский.

После «Волынского компромисса» он сохранил в подчинении левобережье Днепра, составлявшее единый территориальный комплекс (Северскую землю), раздробленный в 1054 году по «ряду» Ярослава. За Мономахом старшие Ярославичи, по-видимому, оставили Смоленск, где он находился весной 1078 года после возвращения из похода на Полоцк. В Киевской земле фактически установилось двоевластие. Изяслав Ярославич посадил на княжение в Вышгороде своего сына Ярополка, но для упрочения своего положения и поддержания стратегического баланса сил киевскому князю было необходимо вернуть под контроль те городские центры, где на княжении находились Святославичи.

Весной 1078 года Олег Святославич лишился княжения во Владимире на Волыни. Его брат Глеб Святославич примерно в это же время был изгнан из Новгорода и вскоре погиб в Заволочье. Новгородская и, вероятно, Волынская земля попали под контроль Изяслава, а в Чернигове, где княжеский стол также сделался вакантным после смерти Святослава, сел на княжение Всеволод.

Как предположил М. П. Погодин, Изяслав и Всеволод могли заключить между собой соглашение, чтобы лишить сыновей Святослава княжений в Русской земле за его выступление против старшего брата в 1073 году[16]. Хотя доказательств подобному предположению в летописях нет, политическая практика и Изяслава, и Всеволода на протяжении следующих 15 лет свидетельствовала о том, что дискриминационное соглашение было вполне возможно. В руках сыновей Святослава после 1078 года осталась только Тмуторокань, откуда они при поддержке половцев трижды совершали вторжения на юг Руси. Первое вторжение в конце лета 1078 года предпринял Олег Святославич вместе с двоюродным братом Борисом Вячеславичем. Князьям удалось нанести поражение Всеволоду и занять Чернигов, в то время как Всеволод был вынужден бежать в Киев и обратиться за помощью к Изяславу.

В «Повести временных лет» рассказывается, что Всеволод пришел к брату, они поздоровались и сели, после чего Всеволод стал рассказывать о своих злоключениях. «И сказал ему Изяслав: «Брат, не тужи. Видишь ли, сколько всего со мной приключилось: не выгнали ли меня сначала и не разграбили ли мое имущество? А затем в чем провинился я во второй раз? Не был ли я изгнан вами, братьями моими? Не скитался ли я по чужим землям, лишенный имения, не сделав никакого зла? И ныне, брат, не будем тужить. Если будет нам удел в Русской земле, то обоим; если будем лишены его, то оба. Я сложу голову свою за тебя». И, так сказав, утешил Всеволода, и повелел собирать воинов от мала до велика»[17].

Изяслав и Всеволод вместе с Владимиром Мономахом отправились осаждать Чернигов, жители которого решили поддержать Олега и Бориса и заперлись в городе, ожидая молодых князей, которые вели с собою войска, вступившие в сражение с войсками Ярославичей на Нежатиной ниве 3 октября 1078 года. В ходе сражения Борис был убит, а Олег с остатками дружины бежал в Тмуторокань. Погиб и Изяслав, которому в Киеве наследовал Всеволод, посадивший одного из сыновей Изяслава, Ярополка, князем во Владимире-Волынском и Турове, а другого — Святополка — оставивший князем в Новгороде, где он провел на княжении 10 лет.

В «Повести временных лет» под тем же 1078 годом помещен некролог Изяславу Ярославичу: «Был же Изяслав муж красив видом и телом велик, незлобив нравом, ложь ненавидел, любя правду. Ибо не было в нем хитрости, но был прост умом, не воздавал злом за зло. Сколько ведь зла сотворили ему киевляне: самого выгнали, а дом его разграбили, — и не воздал им злом за зло. Если же кто скажет вам: «Воинов порубил», то не он это сделал, а сын его. Наконец, братья прогнали его, и ходил он по чужой земле, скитаясь. И когда вновь сидел на столе своем, а Всеволод побежденный пришел к нему, не сказал ему: «Сколько от вас натерпелся?», не воздал злом на зло, но утешил, сказав: «Так как ты, брат мой, показал мне любовь свою, возвел меня на стол мой и нарек меня старейшим себя, то не припомню тебе прежнего зла: ты мне брат, а я тебе, и положу голову свою за тебя», — как и было. Не сказал ведь ему: «Сколько зла сотворили мне, и вот теперь с тобою случилось то же», не сказал: «Это не мое дело», но взял на себя горе брата, показав любовь великую, следуя словам апостола: «Утешайте печальных» Поистине, если и сотворил он на свете этом какое прегрешение, простится ему, потому что положил голову свою за брата своего, не стремясь ни к большему владению, ни к большему богатству, но за братню обиду»[18].

Понятно, что этот текст панегирического содержания был призван не только воздать хвалу погибшему князю, но и реабилитировать его, сняв моральную ответственность за киевские казни 1069 года. В фактическом отношении текст панегирика, казалось бы, повторяет первую часть летописной статьи 1078 года, но если присмотреться, в нем можно обнаружить принципиально новые элементы.

Если взять фразу, которая сказана Изяславом Всеволоду: «Так как ты, брат мой, показал мне любовь свою, возвел меня на стол мой и нарек меня старейшим себя, то не припомню тебе прежнего зла: ты мне брат, а я тебе, и положу голову свою за тебя», мы увидим, что в тексте представлена попытка представить отношения между братьями в соответствии с представлениями о приоритете «старейшинства», хотя ни в первой части статьи 1078 года, где помещен рассказ о переговорах Изяслава с Всеволодом в Киеве, ни в статье 1077 года, где рассказывается о заключении мира между братьями на Волыни, ни о чем подобном не говорится. Зато эта фраза как бы является иллюстрацией к «ряду» Ярослава, что позволяет приурочить ее ко времени появления «Начального свода», существование которого было установлено А. А. Шахматовым в конце XIX века.

Считается, что работа над этим сводом началась вскоре после вокняжения в Киеве в 1093 года сына Изяслава Святополка, который после гибели своего брата Ярополка в 1086 году являлся старшим из внуков Ярослава и с 1088 года княжил в Турове. В его интересах было подчеркнуть приоритет перед остальными князьями и прежде всего перед Владимиром Мономахом, для чего в качестве прецедента подходил «Волынский компромисс» 1077 года, которому была придана определенная тенденция, несмотря на то, что его интерпретация в летописи первоначально была нейтральной.

Летом 1079 года второе нашествие на киевского князя из Тмуторокани при содействии половцев предпринял брат Олега Роман Святославич, однако Всеволоду удалось вступить в переговоры с кочевниками и предотвратить вторжение. Возвращаясь в степь, половцы убили Романа. Олег, видимо, не без ведома киевского князя был захвачен в Тмуторокани хазарами и на несколько лет выслан в Византию, где женился на византийской аристократке Феофано Музалон. В 1083 году, возможно, не без помощи византийцев он вернулся в Тмуторокань, организовал расправу над хазарами и правил здесь 11 лет, в то время как с 1078 года черниговский стол занимал Владимир Мономах.

В 1093 году Всеволод Ярославич скончался в возрасте 63 лет. В «Повести временных лет» сохранился пространный некролог почившему князю, который, как заметил еще М. П. Погодин, имеет сходство с летописной статьей 1054 года о завещании Ярослава I[19]. «Сей благоверный князь Всеволод был с детства боголюбив, любил правду, оделял убогих, воздавал честь епископам и пресвитерам, особенно же любил черноризцев и давал им все, что они просили. Он и сам воздерживался от пьянства и похоти, за то и любим был отцом своим, так что говорил ему отец его: «Сын мой! Благо тебе, что слышу о твоей кротости, и радуюсь, что ты покоишь старость мою. Если Бог даст тебе получить стол мой после братьев своих по праву, а не насильем, то, когда Бог пошлет тебе смерть, ложись, где я лягу, у гроба моего, потому что люблю тебя больше братьев твоих». И сбылось слово отца его, сказанное ему. Получил он после всех своих братьев стол отца своего, по смерти брата своего, и сел княжить в Киеве. Было у него огорчений больше, чем тогда, когда он сидел в Переяславле. Когда княжил в Киеве, горе было ему от племянников его, так как начали они ему досаждать, один желая одной волости, а тот другой; он же, чтобы замирить их, раздавал им волости. В этих огорчениях появились и недуги, а за ними приспела и старость. И стал он любить образ мыслей младших, устраивая совет с ними; они же стали наущать его, чтобы он отверг дружину свою старшую, и люди не могли добиться правды княжой, начали эти молодые грабить и продавать людей, а князь того не знал из-за болезней своих. Когда же он совсем разболелся, послал он за сыном своим Владимиром в Чернигов. Владимир, приехав к нему и увидев его совсем больного, заплакал. В присутствии Владимира и Ростислава, сына своего меньшего, когда пришел час, Всеволод преставился тихо и кротко и присоединился к предкам своим, княжив в Киеве 15 лет, а в Переяславле год и в Чернигове год»[20].

Составитель некролога оценивал результаты правления Всеволода скептично, представив его слабым правителем, который едва справлялся с грузом ответственности, свалившимся на его плечи с вокняжением на киевском столе. В качестве главного достижения Всеволода, помимо его образцового поведения как христианина, автор выдвигал на первый план легитимный характер его вокняжения в Киеве. По-видимому, это была своеобразная дань «духу времени», тем веяниям, которые распространились в Печерском монастыре и за его пределами. Но, рассказывая о тех «досадах», которые из-за волостей причиняли ему племянники, летописец не упоминает о том, что в отношении них Всеволод руководствовался политикой двойных стандартов, последовательно игнорируя интересы Святославичей.

Когда в дальнейшем возникла необходимость более четко охарактеризовать политическую позицию Владимира Мономаха после смерти отца, то в качестве продолжения некролога в летопись был включен рассказ о том, что Мономах, взвешивая политические альтернативы, стал размышлять: «Если сяду на столе отца своего, то буду воевать со Святополком, так как стол этот был его отца»[21].

Как иронически писал по поводу этих «размышлений» В. И. Сергеевич, «Владимир оказался в положении сказочного путника, очутившегося на перекрестке двух дорог. Можно пойти и направо, и налево, только везде будет плохо»[22]. Но из двух зол, как известно, выбирают меньшее, а хуже всего Мономаху было бы в том случае, если бы он попытался занять киевский стол в обход княжившего в Турове Свято-полка, который являлся старшим из внуков Ярослава. Тогда под угрозой оказались бы результаты «Волынского компромисса» 1077 года, которые гарантировали Всеволоду и его семье гегемонию на левом берегу Днепра. Поэтому после погребения отца в храме Св. Софии 14 апреля 1093 года Владимир Мономах отправил посланцев в Туров к Святополку, а сам ушел в Чернигов.

По сути дела, он признал приоритет «отчинных» прав на Киев двоюродного брата, однако казус заключается в том, что официально принцип наследования князьями стольных городов «по отчине» был провозглашен четырьмя годами позже — на Любечском съезде 1097 года, где было принято правило «каждый да держит отчину свою». Разумеется, применение этого принципа эпизодически можно выявить и в предшествующий период, однако Ярославичи злоупотребляли исключениями из этого правила с целью расширения собственной власти. В этой связи следует упомянуть остроумное наблюдение Б. А. Романова, отмечавшего: «у Мономаха вся политическая система русская зиждется полностью на договоре; совсем по В. И. Сергеевичу с его «договорной» теорией древнерусского строя»[23].

Можно предположить, что сюжет о «размышлениях» Мономаха был внесен в летопись задним числом для того, чтобы заранее представить его поборником «Любечской доктрины», причем конструкция сюжета, оформленного в форме «размышлений», подразумевает, что его мог внести в летопись человек, близкий к самому князю. Именно таким человеком был Сильвестр — игумен основанного Всеволодом Ярославичем Выдубицкого монастыря Св. Михаила, который, по свидетельству летописной записи, датированной 1116 годом и сохранившейся в конце Лаврентьевского и сходных с ним списков «Повести временных лет», написал «книгу эту, Летописец»[24].

Хотя перспективы занятия Владимиром Мономахом киевского стола, как мы можем заключить из его «размышлений», в этот момент были весьма призрачны, в исторической литературе широко обсуждалось предположение о том, что Мономах имел возможность получить киевский стол в 1093 году. Автором этой гипотезы стал В. Н. Татищев, который в первой редакции «Истории Российской» ограничился воспроизведением процитированного нами рассказа «Повести временных лет», во второй редакции своего труда писал, что «Владимир после смерти отца своего, хотя киевлянами прошен был приять престол, но, рассудив, что то весьма многотрудно, мимо более старейших Святополка и Святославичев приять, поскольку те по старшинству отцов их имеют причину того требовать, и без войны междоусобной миновать не может, послал к Святополку Изяславичу в Туров объявить о смерти отца своего, дабы он, яко старейший из братии, пришед, престол русский принял; а сам поехал в Чернигов»[25].

Здесь мы имеем творческую интерпретацию историком летописного сообщения: оно концептуализировано таким образом, чтобы представить Мономаха поборником иерархического принципа наследования в княжеском роду, который в XIX столетии стал одной из составных частей родовой теории. Однако если судить по «Повести временных лет», «легитимизм» Мономаха имел свои пределы. По существу, он ограничивался только персоной Святополка Изяславича, тогда как упоминания о правах Святославичей, которые по-прежнему исключены из политической жизни «Русской земли» в Среднем Поднепровье, в летописи нет. Напротив, древнейшие списки «Повести временных лет» (Лаврентьевский и Ипатьевский), которые были неизвестны историку, по меньшей мере позволяют предполагать, что киевляне приветствовали вокняжение в Киеве Святополка, хотя эта летописная формула выглядит «этикетной» при сравнении ее с аналогичной формулой под 1069 годом, использованной в описании вторичного вокняжения в Киеве Изяслава Ярославича.

Тем не менее, «избыточная информация» Татищева — то есть историографический факт, а не материал источника, — получила дальнейшее развитие в трудах исследователей. Например, С. М. Соловьёв считал, что «по смерти отца Мономах не встретил бы никакого препятствия со стороны граждан, если бы захотел тотчас занять престол отцовский»[26]. Д. И. Иловайский писал, что киевляне «выражали желание иметь князем мужественного Владимира Мономаха»[27]. Эту же мысль повторил М. К. Любавский, отметивший, что киевляне «стали было приглашать его сесть на великом княжестве», но «Мономах наотрез отказался»[28]. Как видим, с течением времени мнения становились все категоричнее, однако источники не дают оснований для утверждений подобного рода, как, впрочем, и для предположений о том, что Мономах, чья личность якобы ассоциировалась с непопулярной политикой Всеволода Ярославича, не пользовался поддержкой киевской аристократии, которая предпочла ему Святополка[29].

Если бы Мономах действительно захотел остаться в 1093 году на княжении в Киеве, то он сумел бы и найти сторонников, и устранить недовольных, а если бы у него не было такой возможности, то помещать в летописи его «рассуждение» на эту тему и вовсе было бессмысленно. Скорее всего, князь выбрал иную политическую альтернативу, предпочтя обзавестись не потенциальным врагом, а потенциальным союзником, который мог бы помочь ему противостоять и половецкой экспансии, и враждебным действиям Святославичей.

После смерти Всеволода Ярославича Олег Святославич не преминул заявить свои права на Чернигов. Летом 1094 года набранное им половецкое войско появилось под стенами Чернигова. По свидетельству «Повести временных лет», «в тот же год пришел Олег с половцами из Тмуторокани и подошел к Чернигову, Владимир же затворился в городе. Олег же, подступив к городу, пожег вокруг города и монастыри пожег. Владимир же сотворил мир с Олегом и пошел из города на стол отцовский в Переяславль, а Олег вошел в город отца своего. Половцы же стали воевать около Чернигова, а Олег не препятствовал им, ибо сам повелел им воевать»[30].

Владимир Мономах в «Поучении» сообщает детали этих событий, из которых выясняется, что он не сразу уступил тмуторо-канскому князю его «отчину». «...Олег на меня пришел со всею Половецкою землею к Чернигову, и билась дружина моя с ними 8 дней за малый вал и не дала им войти в острог; пожалел я христианских душ, и сел горящих, и монастырей и сказал: «Пусть не похваляются язычники». И отдал брату отца его стол, а сам пошел на стол отца своего в Переяславль. И вышли мы на святого Бориса день из Чернигова, и ехали сквозь полки половецкие, около 100 человек, с детьми и женами. И облизывались на нас половцы, точно волки, стоя у перевоза и на горах — Бог и святой Борис не выдали меня им на поживу, невредимы дошли мы до Переяславля»[31].

Строго говоря, Чернигов являлся «отчиной» как для Олега, так и для Владимира Мономаха, но с точки зрения «старейшинства» этих прав приоритет, безусловно, был за тмутороканским князем. Но почему Мономах без сопротивления признал приоритетные права одного брата на Киев в 1093 году, а в 1094 году на протяжении восьми дней сопротивлялся признанию прав на Чернигов другого?

Ответ на этот вопрос заключается в том, что в первом случае Мономах стремился сохранить в неприкосновенности раздел «Русской земли» в Среднем Поднепровье от 1077 года, к которому представители старшей и младшей ветви потомков Ярослава вернулись в 1093 году, а во втором препятствовал его нарушению, поэтому применение им «отчинного» принципа на практике было избирательным, как и у Всеволода Ярославича, который наделял волостями одних племянников, игнорируя при этом других и предпочитая решать насущные проблемы за счет волостей на правобережье Днепра, которые в 1077–1078 годах перешли сначала под контроль Изяслава, а затем его сына Ярополка, что позволяло ему сохранять неделимыми территории по левому берегу реки. Однако вынужденный отказ от Чернигова ознаменовал изменение отношения к этой проблеме.

Вокняжившись в Чернигове, Олег был больше заинтересован в сотрудничестве со степняками, чем в содействии той борьбе, которую вели против них Владимир Мономах в Переяславле и Святополк Изяславич в Киеве. Весной 1096 года они вступили на территорию черниговского княжества, осадив Олега в Стародубе и заставив капитулировать после 33 дней осады. Заключенный ими мир, по условиям которого Олег вместе со своим братом Давыдом Святославичем, который ненадолго стал князем в Новгороде, сменив на новгородском столе старшего сына Владимира Мономаха Мстислава Владимировича[32], обязался принять участие в совете князей в Киеве, где должно было обсуждаться положение Русской земли, оказался недолгим. Олег предпочел продолжить борьбу в землях, ранее принадлежавших его отцу на северо-востоке Руси, часть которых была захвачена Изяславом, вторым сыном Мономаха и крестником Олега, изгнавшим его посадника из Мурома. На требование Олега освободить Муром Изяслав ответил отказом и погиб в сражении под стенами города. Восстановив свою власть в Муроме, Олег захватил принадлежавшие Мономаху Суздаль и Ростов. Но Мстислав Владимирович, к тому времени вновь ставший новгородским князем, сумел вернуть все захваченные территории и нанести Олегу поражение, вынудив его заключить мир и согласиться на участие в княжеском съезде, состоявшемся в Любече осенью 1097 года, на котором было решено, что каждый из потомков Ярослава I «держит отчину свою». Но если Владимир Мономах и Святополк Изяславич сохранили свои «отчины» неделимыми, то Олегу и его братьям Давыду и Ярославу Святославичам пришлось разделить свою «отчину» на три части. О том, как именно три брата поделили владения Святослава Ярославича, в «Повести временных лет» не сообщается. По всей видимости, раздел был произведен в ущерб интересам Олега, который не вернулся в Чернигов, где сел на княжение его брат Давыд, вплоть до своей смерти в 1123 году демонстрировавший лояльность Святополку и Мономаху. Со времени С. М. Соловьёва считалось, что он получил черниговский стол по праву старшинства[33], однако в последнее время получила распространение гипотеза П. В. Голубовского, согласно которой старшинство среди сыновей Святослава принадлежало не Давыду, а Олегу, но он был лишен Чернигова по общему решению князей[34]. Еще одна гипотеза, сформулированная А. В. Назаренко, предполагает, что на Любечском съезде Святославичи, получив волости своего отца, были лишены права наследования киевского стола, в качестве компенсации за который Мономах передал под управление Олега Курск[35].

Вопрос о принадлежности Курска обсуждался в ходе полемики М. П. Погодина, считавшего Курск частью переяславского княжества (то есть городом клана Всеволода Ярославича), с C. М. Соловьёвым, относившим его к территории черниговского княжества (то есть считавшим Курск городом клана Святослава Ярославича)[36]. Информация из автобиографической части «Поучения» Мономаха о том, что Всеволод Ярославич, отправив его в первый поход в Ростов, сам отправился к Курску, равно как и свидетельство «Повести временных лет» о том, что сын Мономаха Изяслав в 1096 году отправился в поход на Муром из Курска, позволяют согласиться с первым предположением. Более поздние сообщения позволяют предполагать, что в дальнейшем Курск мог перейти из рук Мономаха в руки Олега. Так, в 1135 году сыновья Олега потребовали у сына Мономаха Ярополка, занимавшего в то время киевский стол, те волости, которые их отец держал при отце Ярополка, что и получили в 1136 году. Младший сын Олега Святослав, по утверждению Ипатьевской летописи под 1149 годом, назвал своей «отчиной» Курск с Посемьем. Из этого следует, что Курск был передан Владимиром Мономахом Олегу Святославичу, но при его преемниках периодически возвращался под контроль Киева[37].

Если сам факт передачи Курска от переяславского князя к черниговским может рассматриваться как доказанный, то ответ на вопрос о том, за что именно этот город с «тянувшей» к нему территорией был передан Олегу, может быть не столь однозначным, как кажется на первый взгляд. Во-первых, нельзя исключать того, что Курск являлся компенсацией за отказ не только от киевского, но и от черниговского стола, который Олег занимал с 1094 по 1096 год, а во-вторых, Владимир Мономах являлся отнюдь не единственным, кто отдал Олегу часть своих владений.

Что получил Олег на Любечском съезде вместо Чернигова, «Повесть временных лет» также не сообщает, но, судя по тому, что в 1149 году Святослав Ольгович называл своей «отчиной» помимо По-семья с Курском еще и земли «Сновской тысячи» — территорию между реками Сновь и Десна, на северо-восток от Чернигова, и земли дреговичей, расположенные на правом берегу Днепра, между Минском и Туровом, можно предположить, что для умиротворения Олега, видимо, получившего из «наследства» Святослава Ярославича территорию собственно Северской земли[38], его двоюродные братья добавили по «куску» из своих «отчин». Посемье принадлежало переяславской волости Владимира Мономаха, а земли дреговичей — туровской волости Святополка Изясла-вича. Столь обширные территориальные уступки могли быть продиктованы стремлением компенсировать Олегу отказ как от Киева, так и от Чернигова, чтобы обеспечить возможность конструктивного сотрудничества с Давыдом в качестве черниговского князя. Младший из Святославичей, Ярослав, по всей видимости, получил на Любечском съезде Муромскую землю. Подобное распределение земель Святослава Ярославича отвечало интересам Мономаха и Святополка, не давая возможности усиливаться ни одному из их бывших политических противников.

И хотя Олег и Давыд вместе с Владимиром Мономахом в 1098 году выступили против Святополка Изяславича после того, как он оказался причастен к ослеплению теребовльского князя Василька Ростиславича (правнука Ярослава I), в вопросах обороны границ Руси такого единодушия по-прежнему не наблюдалось. Если Давыд Святославич в начале XII века принимал активное участие в наступательных действиях против кочевников, которые организовывались Святополком и Владимиром Мономахом, то Олег Святославич старался устраниться от них. Так, в 1103 году он отказался принять участие в походе против половцев, сказавшись нездоровым. Трудно сказать, действительно ли он принял подобное решение по состоянию здоровья, или использовал этот предлог потому, что продолжал поддерживать тесные связи со степняками. Вторым браком Олег женился на дочери половецкого хана Осу-лука, а в январе 1108 года один из его сыновей взял в жены дочь половецкого хана Аепы, сына Гиргенева.

После смерти Святополка Изяславича Святославичи были обойдены в наследовании киевского стола. По свидетельству Ипатьевского списка «Повести временных лет», киевский князь заболел весной 1113 года, после Пасхи: «А скончался благоверный князь Михаил, которого звали Святополком, месяца апреля в 16 день за Вышгородом, привезли его в ладье в Киев, и привели в надлежащий вид тело его, и возложили на сани. И плакали по нему бояре и дружина его вся; отпев над ним полагающиеся песни, похоронили в церкви Святого Михаила, которую он сам построил. Княгиня же его щедро разделила богатство его по монастырям, и попам, и убогим, так что дивились люди, ибо такой щедрой милостыни никто не может сотворить. После того на десятый день устроили киевляне совет, послали к Владимиру, говоря: «Пойди, князь, на стол отчий и дедов». Услышав это, Владимир много плакал и не пошел, горюя по брате. Киевляне же разграбили двор Путяты тысяцкого, напали на евреев, разграбили их имущество. И послали вновь киевляне к Владимиру, говоря: «Пойди, князь, в Киев; если же не пойдешь, то знай, что много зла произойдет, что не только Путятин двор или сотских, но и евреев пограбят, а еще нападут на невестку твою, и на бояр, и на монастыри, и будешь ты ответ держать, князь, если разграбят и монастыри» Услышав это, Владимир пошел в Киев»[39].

Еще одна репрезентация событий дана в «Сказании о чудесах» князей-мучеников Бориса и Глеба, составленном не ранее 1115 года, где говорилось, что после смерти Святополка «наступил раздор, и среди людей началась крамола, и поднялся ропот. Тогда собрались все люди, в первую очередь самые старшие и знатные мужи, и, пойдя от собрания всех людей, просили Владимира, чтобы он пришел и утишил крамолу. И придя в Киев, усмирил он мятеж и людское волнение и принял княжение над Русской землей»[40].

Некоторые исследователи склонялись к тому, чтобы, противопоставляя эти тексты, приписывать инициативу призвания Мономаха тому или иному слою киевского общества. М. С. Грушевский первоначально полагал, что инициатива приглашения Мономаха исходила от киевлян, а позднее приписал эту инициативу аристократии[41]. Эволюцию в обратном направлении претерпели взгляды И. Я. Фроянова, который сначала трактовал призвание Мономаха как совместную акцию аристократии и городской общины[42], а позднее — только как волеизъявление горожан[43].

М. Д. Присёлков, следуя за второй точкой зрения Грушевского, высказал предположение, что летописное свидетельство о приглашении Владимира на княжение всеми киевлянами малодостоверно, и счел, что действительности соответствует информация «Сказания о чудесах», где инициаторами приглашения Владимира выступают представители киевской знати[44]. Эта тенденция была подхвачена советскими историками, под пером которых Владимир Мономах превратился в ставленника киевского боярства (С. В. Юшков, И. И. Смирнов, Б. А. Рыбаков, П. П. Толочко и др.)[45].

Существовала и альтернативная интерпретация событий, базирующаяся на рассказе Ипатьевской летописи, сторонники которой (Н. М. Карамзин, С. М. Соловьёв, Н. И. Костомаров, В. И. Сергеевич и др.)[46] предполагали, что призвание на княжение Мономаха было организовано киевскими горожанами. Наконец, была предложена и третья точка зрения, вокруг которой консолидировались исследователи, рассматривавшие факт призвания в Киев Мономаха как совместную акцию знати и горожан (А. Е. Пресняков, Б. Д. Греков, Л. В. Черепнин и др.)[47].

Характеристика киевского восстания 1113 года как «революции» (по аналогии с событиями 1068 года), восходящая к М. С. Грушевскому и М. Н. Покровскому[48], способствовала появлению гипотез о том, что инициаторами приглашения в Киев Мономаха являлись «демократические элементы», наполненные «революционным духом», к которым перед лицом беспорядков примкнули «церковные чины» и «представители высших классов», — самое удивительное заключалось в том, что автором этой репрезентации событий, наполненной марксистской риторикой, являлся преподававший в Йельском университете Г. В. Вернадский[49].

В столь широком диапазоне исследовательских оценок киевских событий 1113 года трудно понять, какие политические силы привели Владимира Мономаха на киевский стол. Вряд ли стоит противопоставлять информацию из Ипатьевского списка «Повести временных лет» и «Сказания о чудесах», поскольку оба памятника сложились в княжение Мономаха и в любом случае отражают «промономаховскую» интерпретацию событий. В «Повести временных лет», с одной стороны, фигурирует политически пассивное окружение Свято-полка («бояре» и «дружина»), оплакивавшее его кончину, а с другой стороны — политически активное городское население (киевляне), которые на «совете» решают отправить делегацию в Переяславль к Мономаху, дабы призвать его на стол «отца и деда».

Мономах, по-видимому, не сразу решился принять предложение делегатов, а в тот момент, когда киевская делегация находилась в пути, ситуация в Киеве внезапно обострилась: был разграблен двор тысяцкого Путяты и начались грабежи дворов, принадлежавших евреям. Так как переяславский князь не спешил прибыть в Киев, киевляне отправили к нему новую делегацию, которая стала запугивать Мономаха усилением беспорядков. Решающим аргументом, заставившим его поторопиться, стала угроза возложения на него ответственности за возможное разграбление монастырей. В «Сказании о чудесах» внимание акцентируется на том, что во-княжения Владимира в Киеве желали «все люди», но более всего «самые старшие и знатные» или (согласно оригинальному тексту) «большие и нарочитые мужи». Это позволяет предположить, что интересы городских масс совпадали с интересами «нарочитых мужей», поскольку и те и другие рассматривали Владимира Мономаха как гаранта социальной стабильности в Киеве. Но если и «люди», и «нарочитые мужи», по сути дела, желали одного и того же, кто же начал устраивать грабежи в городе?

Надо думать, что к восстанию, возникшему в сложившемся вакууме власти, оказались причастны не все киевляне, а только те, которые были недовольны экономической политикой Святополка, который попустительствовал закабалению малоимущих слоев населения ростовщиками. Этим радикально настроенным элементам киевского социума противостояли более умеренные слои населения, использовавшие обострение ситуации для воздействия на переяславского князя, которого с политической точки зрения можно назвать ставленником «консервативного лагеря», стремившегося к сохранению общественного порядка, хотя трудно сказать, насколько он был социально дифференцирован, поскольку под определением «киевляне» на страницах «Повести временных лет» в большинстве случаев подразумевалась совокупность городского населения в целом.

Но это далеко не единственный вопрос, вытекающий из анализа киевского восстания 1113 года, так как для полноты картины предстоит решить вопрос о правомерности действий киевлян с точки зрения междукняжеских отношений. Здесь также существует несколько конкурирующих точек зрения. Сторонники одной из них (В. Н. Татищев, Н. М. Карамзин, С. М. Соловьёв, М. К. Любавский, И. И. Смирнов, Б. А. Рыбаков, П. П. Толочко и др.)[50] предполагают, что приоритетные права на киевский стол (по так называемому принципу родового старшинства) принадлежали одному из Святославичей. Сторонники другой (М. М. Щербатов, В. И. Сергеевич, М. С. Грушевский, И. У. Будовниц, А. П. Толочко и др.)[51] считают, что эти права (в соответствии с «отчинным» принципом замещения столов) должны были принадлежать старшему из оставшихся в живых сыновей Святополка Ярославу, который с 1099 года княжил во Владимире-Волынском. И в том и в другом случае Владимира Мономаха следовало бы рассматривать как узурпатора киевского стола, однако источники не дают оснований усомниться в легитимности его вокняжения. Напротив, в Ипатьевском списке «Повести временных лет» читаем: «Владимир Мономах сел в Киеве в воскресенье. Встречали же его митрополит Никифор с епископами и со всеми киевлянами с честью великой. Сел он на столе отца своего и дедов своих, и все люди были рады, и мятеж утих»[52].

В историографии обсуждался вопрос о существовании в Киеве «прочернигов-ской» партии, во главе которой якобы стоял тысяцкий Святополка Путята, однако подобное предположение восходит к авторской интерпретации событий 1113 года В. Н. Татищевым во второй редакции «Истории Российской».

«Киевляне по всеобщем избрании на великое княжение Владимира немедля послали к нему знатнейших людей просить, чтоб, пришед, приял престол отца и деда своего. Владимир же, уведав о смерти Святополка, вельми опечалися и горько о нем плакал, зане имели между собою любовь, яко родные братья; но в Киев идти не хотел, рассуждая, что Святославичи Давид и Олег, яко старейшего брата дети, могут войну противу его начать, и потому к ним послал, желая о том договор бесспорный учинить. Киевляне же, не желая иметь Святославичев, возмутилися и разграбили домы тех, которые о Святославичах старались: первее дом Путяты тысяцкого, потом жидов многих побили и домы их разграбили за то, что сии многие обиды и в торгах христианам вред чинили. Множество же их, собравшись к их синагоге, отгородясь, оборонялись, елико могли, прося времени до прихода Владимирова. Вельможи же киевские, видя такое великое смятение и большего опасаясь, едва уговоря народ, послали второе ко Владимиру, прося, чтоб немедля пришел и народ мятущийся успокоил, объявляя, если не ускорит пришествием, то будет опасность, как бы невестку твою великую княгиню, бояр, церкви и монастыри не разграбили, и ежели то учинится, то никто, кроме тебя, ответа пред Богом дать не должен. Владимир, услышав сие, вель-ми ужаснулся и вскоре послал обо всем возвестить Святославичам, сам же пошел в Киев, и когда приблизился в воскресенье, апреля 20, встретили его за градом народ многочисленный, потом бояре тоже у врат града; митрополит Никифор с епископами и причтом церковным прияли его с честию и радостию великою и проводили до дому княжеского»[53].

Отдельные элементы реконструкции, созданной Татищевым, получили дальнейшее развитие. С. М. Соловьёв писал: «Мономах, узнав о смерти Святополка, много плакал и не пошел в Киев: если по смерти Всеволода он не пошел туда, уважая старшинство Святополка, то ясно, что и теперь он поступал по тем же побуждениям, уважая старшинство Святославичей. Но у киевлян были свои расчеты: они разграбили двор Путяты тысяцкого за то, как говорит одно известие, что Путята держал сторону Святославичей, потом разграбили дворы сотских и жидов»[54]. Ему вторил П. В. Голубовский, считавший, что «между киевскими боярами были сторонники Ольговичей, между которыми известен Путята; но под влиянием недавней борьбы с Черниговом партия, противная ему, была гораздо сильнее. Она ограбила двор Путяты и призвала Мономаха»[55]. Позднее эту идею воспроизвели И. И. Смирнов и И. Я. Фроянов[56], невзирая на то, что летописным материалом она не подтверждается.

Комментируя участь Путяты, чей двор был разграблен восставшими в первую очередь, приходится ограничиваться предположением о том, что тысяцкий стал жертвой близости к князю Свято-полку, а не к Святославичам. Отсутствуют в текстах и указания на то, чтобы после смерти Святополка в какие-нибудь переговоры со Святославичами вступал Мономах.

Учитывая то, что источники не содержат информации о реакции представителей старших ветвей потомства Ярослава, часть исследователей пыталась найти объяснение этому феномену. Как считал Д. Я. Самоквасов, «в 1113 г., по смерти Святополка, Киев должен был перейти к старшему из Святославичей, если бы Святослав, вопреки завещанию Ярослава I, не захватил великокняжеский стол силой и не скончался прежде старшего брата Изяслава, которому законно, по праву, наследовал Всеволод; сын Всеволода, Владимир Мономах, является таким образом законным наследником Святополка»[57]. Сходные рассуждения можно найти у Д. И. Иловайского, который писал: «Ближайшее право на великокняжеский стол имели Святославичи, Давыд или Олег; впрочем, старшинство их было спорное, так как их отец Святослав насильно отнял Киевский стол у своего брата Изяслава и умер при его жизни. Вопрос был решен голосом народным, который единодушно указывал на Владимира Мономаха, в действительности уже давно стоявшего во главе русских князей; а Святославичи были нелюбимы, особенно за свою дружбу с Половцами и многие разорения, причиненные ими Русской земле»[58]. Эта тенденция получила наиболее законченное оформление в предположениях А. В. Назаренко об устранении Святославичей от наследования киевского стола, которое исследователь приурочивает к Любечскому съезду, и о том, что порядок наследования киевского стола мог быть предварительно урегулирован соглашением между Мономахом и Святополком[59].

Итак, аргумент об устранении Святославичей от реализации наследственных прав на Киев основывается лишь на молчании источников. А вот аргумент о достижении предварительного соглашения между Мономахом и Святополком имеет чуть больше оснований, если принять во внимание, что в 1112 году был заключен брак между волынским князем Ярославом Святополчичем и дочерью новгородского князя Мстислава. По свидетельству Ипатьевского списка «Повести временных лет», в тот год «Ярослав, сын Святополка, ходил на ятвягов и победил их; и, возвратясь с войны, послал в Новгород, и взял себе в жены дочь Мстиславову, внучку Владимирову, мая 12, а приведена была июня 29»[60].

Бракосочетание Ярослава Святополчича с внучкой Мономаха, являвшееся неприемлемым по церковным канонам из-за близкой степени родства между новобрачными, могло быть необходимо для урегулирования вопроса о преемстве киевского стола. Этот брачный союз являлся одним из первых среди потомков Ярослава I, у которых с этого момента начинает развиваться тенденция к заключению внутридинастических браков при активном участии представителей клана Мономаха, получившая продолжение после его утверждения на киевском столе.

Так упроченное династическим браком сотрудничество киевского и переяславского князей накануне 1113 года позволяет отчасти объяснить отсутствие свидетельств о реакции Ярослава Святополчича на тот факт, что не он, а Владимир Мономах был призван на киевский стол. К подобному предположению подталкивает и то, что киевляне, решив обратиться к Владимиру после смерти Святополка, кажется, не обсуждали другие кандидатуры на освободившуюся «вакансию».

На первый взгляд, их поступок может казаться беспрецедентным, но если допустить, что Мономаху удалось предварительно урегулировать вопрос реализации своих прав на киевский стол с представителями старших ветвей, на который он так же, как Изяславичи и Святославичи, имел «отчинное» право, его вокняжение можно считать вполне законным. Косвенно это подтверждает участие митрополита Никифора в церемонии встречи переяславского князя в Киеве, хотя в историографии взаимодействие первосвятителя с Мономахом оценивается по-разному. Если М. Д. Присёлков полагал, что еще во время княжения Святополка Мономах поддерживал с Никифором дружественные отношения, то позднейшие исследователи пришли к выводу о том, что между ними существовали разногласия, заставившие предстоятеля русской церкви в послании о посте заступиться за людей, изгнанных и осужденных им «наказания ради» по навету слуг, «служащих орудием твоим и приносящим ти вспоминаниа», за которыми князь не мог уследить лично[61].

Несмотря на стремление Мономаха к лидерству среди русских князей, из письменной традиции в период его киевского княжения исчезает упоминание о приоритете «старейшинства», актуальное для памятников агиографического и летописного историописания конца XI — начала XII века («Чтение о житии и погублении Бориса и Глеба»; «Житие Феодосия Печерского»; фрагменты «Повести временных лет», относимые к «Начальному своду»), которое вновь появится в летописях в середине XII века.

Заняв «стол отца и деда», Владимир Всеволодович, видимо, не мог претендовать на генеалогическое «старейшинство» среди внуков Ярослава и использовать его в политических целях. Но после смерти Мономаха в 1125 году генеалогический приоритет становится основанием для последовательной передачи киевского стола на протяжении четырнадцати лет в его собственной семье, так что, по-видимому, можно говорить лишь о временном кризисе доктрины в его княжение. Тем не менее, как заметил С. М. Соловьёв, «он своим правлением показал, каковы долженствовали быть на самом деле отношения младших членов рода к старшему и как, при общем владении, мог быть сохранен наряд»[62]. А. Е. Пресняков считал возможным утверждать, что Мономах «впервые осуществил на деле идею старейшинства в земле русской»[63]

Об отношении к этой идее самого Владимира Мономаха мы можем догадываться по цитате из Василия Великого, которую он приводит, наставляя своих читателей в «Поучении»: «Ибо как Василий учил, собрав юношей: иметь душу чистую и непорочную, тело худое, беседу кроткую и соблюдать слово Господне: «Есть и пить без шума великого, при старых молчать, премудрых слушать, старшим покоряться, с равными и младшими любовь иметь, без лукавства беседуя, а побольше разуметь...»[64]. Однако трудно сказать, выступает ли здесь Мономах поборником идеи христианского смирения, или же «подсознательно» скрывает за этими строками свое отношение к доктрине о приоритете «старейшинства».

В исторической литературе встречаются утверждения о том, что из-за приверженности этому принципу Владимир Мономах сначала отказался от предложения занять киевский стол, почему потребовалось посылать к нему делегацию из Киева во второй раз. Эти утверждения восходят к уже известной нам реконструкции В. Н. Татищева, которую поддержали некоторые исследователи, начиная с Н. М. Карамзина[65] (В. И. Сергеевич даже полагал, что отказ Мономаха от Киева был «решительный»)[66].

Более близким к истине оказался М. П. Погодин, который, комментируя реконструкцию событий, данную Карамзиным, справедливо замечал: «Из летописи не видим, чтоб Владимир отказывался: он только не шел немедленно; следовательно, кажется, нет нужды и объяснять его отказ»[67]. С. М. Соловьёв, в «Истории отношений между русскими князьями Рюрикова дома» писавший, что Мономах от предложения киевлян отказался, во втором томе «Истории России с древнейших времен» занял более осторожную позицию, написав, что «Мономах, узнав о смерти Святополка, много плакал и не пошел в Киев»[68]. В современной историографии точка зрения М. П. Погодина актуализирована И. Я. Фрояновым, который писал, что из слов летописца о скорби Владимира Мономаха по брату «никак не вытекает, будто он напрочь отказывался ехать в Киев»[69].

Максимум, о чем позволяет говорить текст Ипатьевского списка «Повести временных лет», так это о том, что Мономах не торопился прибыть в Киев, но было ли подобное промедление сознательным или нет, насколько оно являлось продолжительным, точно установить невозможно, принимая во внимание, что следующий спорный момент заключается в определении даты вокняжения Мономаха на киевском столе.

В так называемой Суздальской летописи, которая является продолжением «Повести временных лет» по Лаврентьевскому и сходным с ним спискам, сообщается, что Мономах вокняжился на «столе отца и деда» в «день недельный» (то есть воскресенье), 20 апреля[70]. Эта дата принимается большинством исследователей. Однако в Ипатьевской летописи, как мы могли убедиться выше, говорится, что первое посольство киевлян к Мономаху было отправлено на десятый день после смерти Святополка (то есть 26 апреля), а так как вскоре произошли волнения в Киеве, вызвавшие отправку второго посольства к Мономаху, то, следуя этому «сценарию», вокняжение Мономаха на киевском столе (которое здесь также относится к воскресенью), должно было состояться не ранее 4 мая.

Учитывая то, что вакантный период был насыщен событиями, следовало бы предпочесть «сценарий» Ипатьевской летописи, в рамках которого можно предположить, что киевляне обратились к Мономаху только по истечении девятидневного траура, во время которого тело Святополка было доставлено в Киев из Вышгоро-да и погребено в церкви архангела Михаила, а в течение следующих пяти или шести дней сначала одна, а затем другая киевская делегация добирались до Мономаха и вели с ним переговоры, убеждая как можно скорее прибыть в Киев. Однако безоговорочному принятию такого «сценария» событий препятствует тот факт, что в поздних копиях Ипатьевского списка (Хлебниковском списке XVI века и Погодинском списке XVII века) говорится, что «совет» киевлян состоялся не на «десятый день» после смерти Святополка, а «в 17-й день» апреля месяца, так что гипотетически нельзя исключать вероятность того, что в данном случае мы можем иметь дело с опиской переписчика, допустить которую не составляло труда, учитывая тот факт, что цифры обозначались в древнерусских текстах буквенными комбинациями.

В исторической литературе встречаются утверждения о том, что «став великим князем и, очевидно, пользуясь полной поддержкой боярства, Владимир II прочно держал всю Русь в своих руках» (Б. А. Рыбаков)[71], и что «уже первые шаги Мономаха в качестве великого князя киевского обнаруживают его стремление к неограниченной власти, т. е. к восстановлению единовластной и централизованной монархии его деда Ярослава Мудрого» (Н. Ф. Котляр)[72]. С подобными утверждениями, воспроизводящими сложившийся в советской историографии стереотип о том, что раннефеодальное древнерусское государство являлось политически централизованным до первой трети XII столетия, вряд ли можно согласиться. В источниковедческом плане они могут опираться лишь на фразу из «Сказания о чудесах» о том, что после вокняжения в Киеве «Владимир начал княжить над всей Русской землей», но и оно является преувеличением, поскольку власть Владимира непосредственно распространялась лишь на два из трех «политических субъектов», составлявших «Русскую землю» в Среднем Поднепровье — Киевскую и Переяславскую волости, где в 1113 году он посадил на княжение своего сына Святослава, а после его смерти в 1114 году — его брата Ярополка.

Тот факт, что Черниговская волость оставалась под управлением Давыда Святославича, свидетельствует о том, что политическое положение Владимира Мономаха не могло быть аналогично политическому положению его деда Ярослава и отца Всеволода, под властью которых находились все три главных города Южной Руси. Так что о единовластии Мономаха — даже в узких географических рамках «Русской земли» — говорить не приходится, ибо важные политические решения он должен был принимать на основе компромисса со Святославичами. Трудно согласиться и с тем, что он «с первых шагов» стал стремиться к единовластию. Во-первых, потому что в это время попытки установления единовластного правления осуждались древнерусскими интеллектуалами, доказательством чего могут служить тексты Борисоглебского цикла или «Рассуждение о князьях» в «Повести временных лет» под 1015 годом, по А. А. Шахматову, принадлежащее составителю «Начального свода». Мономах не мог поставить перед собой такой задачи без риска уподобиться убийце Бориса и Глеба Святополку Окаянному, которому летописцы и агиографы инкриминировали стремление к единовластию. Во-вторых, потому что первые шаги Мономаха были направлены на стабилизацию политического положения в Киеве и «Русской земле» в целом после восстания 1113 года, результатом которых стало появление «Устава» Владимира Всеволодовича, гарантировавшего защиту княжеской власти социально незащищенным слоям населения.

В политике Мономаха периода киевского княжения отчетливо просматриваются два этапа: в 1113–1115 годах он занимает умеренную позицию, но в 1116–1125 годах его действия приобретают более жесткий характер, направленный на упрочение политического авторитета, следствием которых явилось устранение нелояльных князей и переход вакантных волостей в руки членов его семьи. Тот факт, что Мономах не сразу лишал своих политических оппонентов стольных городов, свидетельствует о том, что он изначально не стремился утвердить монополию на владение волостями за членами своего клана, которая сложилась в определенной степени случайно. Нельзя не заметить, что отношение Мономаха к родственникам являлось двойственным, поскольку он стремился только к подчинению князей правого берега Днепра, тогда как князья левого берега были для него равноправными партнерами.

Причины этого могут заключаться как в том, что решения Любечского съезда по вопросу о «наследстве» Святослава Ярославича способствовали переориентации геополитических интересов правителей Киева на западный берег Днепра, так и в том, что Святославичи, удовлетворившись получением в 1097 году своей «отчины», демонстрировали лояльность Мономаху, который использовал их как союзников.

После смерти Святополка Изяславича Мономах, по всей видимости, распространил свою власть не только на Киевскую, но и на Туровскую землю. Через некоторое время после вокняжения Мономаха в Киеве испортились его отношения с Ярославом Святополковичем, против которого он предпринял в 1117 году военный поход вместе с Давыдом Святославичем и его племянниками, сыновьями скончавшегося в 1115 году Олега Святославича, известными в летописях как «Ольговичи». Мономах два месяца осаждал Ярослава во Владимире, прежде чем заставил его изъявить покорность. Впрочем, в 1118 году Ярослав бежал из Владимира, а местные бояре отступились от него и приняли на княжение одного из сыновей Мономаха — Романа, после кончины которого в 1119 году на княжение во Владимир был отправлен его младший брат Андрей.

Для клана Святополка этот шаг Мономаха имел печальные последствия, так как его потомки оказались на долгое время исключены из политической жизни Руси. Их «отчины» — Киев, Туров и Владимир на Волыни — остались за Мономашичами. Лишь во второй половине XII века Юрию Ярославичу, сыну Ярослава Святополчича, безуспешно пытавшегося отвоевать Владимир при поддержке международной коалиции и в конце концов погибшего под стенами города в 1123 году, удалось вернуть Туровское княжество, но это не вернуло потомкам Изяслава Ярославича прежнего политического значения.

После кончины 73-летнего Мономаха на киевском столе 20 мая 1125 года вокняжился его старший сын Мстислав, с 1117 года фактически являвшийся соправителем Киевской земли в качестве князя Белгорода, которому уже через два года пришлось столкнуться с новыми проблемами в княжеском роду. В 1127 году глава клана Ольговичей Всеволод, женатый на одной из дочерей Мстислава, отнял Чернигов у своего дяди Ярослава Святославича, а «дружину его посёк и разграбил». Мстислав и его брат, переяславский князь Ярополк, хотели наказать возмутителя спокойствия. Всеволод, готовясь отразить нападение, нанял половцев, а когда соединение с половцами сорвалось, вступил в переговоры с киевским князем и попытался подкупить его бояр. Так как против вмешательства Мстислава выступило киевское духовенство, освободившее его от данной ранее клятвы помогать Ярославу, Мстислав отказался содействовать ему в возвращении черниговского стола. Ярослав был вынужден довольствоваться Муромом, где и скончался в 1129 году.

Всеволоду Ольговичу удалось утвердиться в Чернигове, однако он утратил контроль над Курском и территориями по течению реки Семь. В Лаврентьевской летописи под 1127 годом сообщалось: «Ярополковы посадники были по всей Семи и Мстиславича Изяслава [он] посадил в Курске»[73]. Так как через несколько месяцев после этого Всеволод вместе с новым курским князем принимал участие в войне, начатой Мстиславом Владимировичем против полоцких князей, а в 1130 году в походе на литовцев, исследователи полагают, что примирение стало возможным благодаря передаче Мономашичам Курска и Посемья[74].

Изначальное условие уступки этой территории Мономахом Олегу в 1097 году, возможно, заключалось в его отказе от притязаний на Чернигов, а когда они были возобновлены Всеволодом Ольговичем, сын Мономаха получил право забрать Посемье назад.

После смерти Мстислава Владимировича в апреле 1132 года клан Мономаши-чей раскололся. Причиной этого раскола послужила воля его основателя, известная в историографии как «ряд Мономаха». Как сообщалось в Лаврентьевской летописи, Ярополк Владимирович, севший на киевском столе по приглашению киевлян, решил посадить в Переяславле своего племянника Всеволода Мстиславича, княжившего с 1117 года в Новгороде, «по крестному целованию, которое он урядил с братом своим Мстиславом, согласно повелению отца, который дал им Переяславль вместе с Мстиславом»[75].

Буквально этот текст можно было бы интерпретировать таким образом, что Мономах установил над Переяславлем коллективное совладение старших сыновей. Именно так трактовал этот текст С. М. Соловьёв в «Истории отношений между русскими князьями Рюрикова дома», но поскольку факты противоречили развиваемой им гипотезе о передвижении князей по городам в соответствии с порядком родового старшинства, он предположил, что Мстислав завещал Ярополку передать его своему старшему сыну Всеволоду. При этом Соловьёву пришлось допустить, что Мстислав «перешел в Киев из Переяславля»[76], хотя, по свидетельству «Повести временных лет», при жизни Мономаха он с 1117 года княжил в Белгороде, а в Переяславле сидел на княжении Ярополк. Чтобы обойти это противоречие, исследователь в конце концов заявил, что Мстислав, сидя на княжении в Белгороде, считался князем переяславским. В «Истории России с древнейших времен» он дал более взвешенную трактовку этим событиям, написав, что историк не имеет права говорить утвердительно о том, хотели ли старшие Мономахови-чи переводом Всеволода в Переяславль дать ему преимущество перед дядьями и возможность наследовать Ярополку в Киеве[77]. На натянутость предположения Соловьёва позже указал В. И. Сергеевич[78]. М. С. Грушевский, комментируя летописное известие, писал, что проект, который могли разработать как старшие Мономашичи, так и сам Мономах, предусматривал, что после смерти Мстислава Киев должен был перейти к Ярополку, а после вернуться к сыну Мстислава, переведенному в Переяславль из Новгорода, так как «только за этим Всеволод мог сменить новгородский стол на переяславский». Грушевский считал, что нет причин сомневаться в достоверности рассказа о «ряде», так как «Ярополку или Мстиславичам ничего не помогло бы выдумывать эти апокрифические распоряжения Мономаха, ибо князья были люди рассудительные и знали, что добрый дружинный полк окажется лучшим документом, нежели всякие договоры и завещания», но затруднялся сказать, было ли обусловлено это решение стремлением отстранить от киевского стола следующего по старшинству брата, Вячеслава Владимировича, или необходимостью урегулировать порядок наследования между младшими дядьями и старшими племянниками[79]. А. Е. Пресняков вернулся к сформулированному Соловьёвым представлению о кондоминиуме, считая, что это решение Мономаха «могло иметь лишь смысл предоставления Мстиславу права распорядиться переяславским столом и утвердить на него отчинные права Мстиславичей». Мстислав после смерти отца «урядился крестным целованием с Ярополком о передаче по отню повеленью Переяславля Мстиславичу Всеволоду, точнее вообще Мстиславичам, как их отчину», так что вся «совокупность известий дает представление о последовательно проводимой династической реформе, вполне согласной с общим характером деятельности Мономаха»[80]. Эти представления были актуализированы А. В. Назаренко, рассматривающим «ряд Мономаха» как династическую реформу[81]. Однако реализация этого «ряда», какой бы ни была его первоначальная цель, оказалась сорвана усилиями младших сыновей Мономаха, послужив предпосылкой не для укрепления позиций Мономашичей, а для их ослабления.

Княжение Всеволода Мстиславича в Переяславле продолжалось лишь несколько часов. По свидетельству летописцев, он сел в Переяславле с утра, а до обеда его выгнал дядя Юрий Владимирович, явившийся в город «с полком», и «сидел по нем 8 дней, и вывел его брат Ярополк из Переяславля крестного целования ради»[82]. Киевский князь был тверд в своем решении передать Переяславль Мстиславичам в лице младшего брата Всеволода, Изя-слава, княжившего в Полоцке, который в 1129 году был захвачен Мстиславом Владимировичем, выславшим все семейство полоцких князей в Царьград (Константинополь). Преемником Изяслава в Полоцке стал его брат Святополк Мстиславич, однако полочане вскоре выгнали его из города, пригласив на вакантный стол одного из внуков Всеслава Брячиславича — Василько. «Видев же то, Ярополк уладился с братией и дал Переяславль Вячеславу, а Изяслава вывел с нуждою. И той же зимой дал Изяславу Туров и Пинск к Минску, то были оставшиеся передние волости его»[83].

Таким образом, ради консолидации клана к концу 1132 года Ярополк был вынужден вернуться к передаче переяславского стола по старшинству.

Следует обратить внимание на то, что решение Ярополка ущемляло права сыновей Мономаха от его второго брака, а вовсе не Вячеслава, матерью которого была первая жена Мономаха Гида, дочь англосаксонского короля Гарольда II[84]. Не Вячеслав, а его младшие братья Юрий и Андрей, если верить новгородскому летописцу, выступили против новой политической конфигурации в Русской земле. Это обстоятельство позволяет сделать вывод о том, что «ряд Мономаха» ограничивал перспективу занятия киевского стола именно в отношении них, в то время как инертность Вячеслава в этом конфликте позволяет предполагать, что решение Ярополка о передаче Переяславля Всеволоду Мстиславичу не угрожало его интересам. Однако уже под 1133 годом в Лаврентьевской летописи говорится: «начал лишаться Вячеслав Переяславля и, дойдя до Городца, возвратился опять», а под следующим 1134 годом та же летопись сообщает: «В ту же зиму вышел Вячеслав из Переяславля и пошел опять к Турову, не послушав брата своего Ярополка». В свою очередь, Изяслав Мстиславич зимой 1134/35 года был вынужден уйти из Турова в Минск, по-видимому, входивший в состав владений Мономашичей с тех пор как в 1118 году Владимир Мономах одержал победу над минским князем Глебом Всеславичем, скончавшимся в заключении в Киеве. С другой стороны, под 1134 годом мы находим как в Лаврентьевской, так и в Ипатьевской летописи сообщение о том, что «Юрий испросил у брата своего Ярополка Переяславль, а Ярополку дал Суздаль и Ростов и прочую волость свою, но не всю»[85].

Для чего Юрий мог добиваться изгнания Вячеслава из Переяславля? Если посмотреть на эти усилия в контексте предположения о том, что «ряд» был призван устранить от наследования киевского стола сыновей Мономаха от второго брака, ответ становится очевиден. Компромиссное решение, предложенное Ярополком в 1132 году, отнюдь не снимало с повестки дня эту проблему, а вокняжение Юрия в Переяславле, который он попытался добыть не оружием, а ценой территориальных уступок, гарантировало его право на наследование киевского стола. Существовала и еще одна причина, по которой Юрий принял решение отказаться от Ростова и Суздаля: обострение отношений с вернувшимся на княжение в Новгород Всеволодом Мстиславичем, который открыл военные действия в Северо-Восточной Руси, продолжавшиеся до начала 1135 года. В этих условиях Изяслав и Свя-тополк Мстиславичи, отстаивавшие права своего клана на юге Руси, решили обратиться за помощью к мужу своей сестры Всеволоду Ольговичу, спровоцировав конфликт между черниговским и киевским князьями.

Как рассказывается под 1134/35 годом в Ипатьевской летописи, «пошел Яро-полк с братией своей, Юрием и Андреем, на Всеволода, на Ольговича, и взял около города Чернигова сёла. Всеволод же не вышел биться против, потому что половцы еще не пришли к нему. Ярополк же постоял несколько дней у Чернигова и возвратился в Киев, распустив воинов своих, а с Всеволодом никак не уладился, ни мира с ним [не] сотворил. И половцы пришли к Всеволоду. Всеволод же с братией своей и с Изяславом и Святополком Мстиславичами пошел, воюя, по сёлам и городам Переяславской волости, и людей убивая. И даже до Киева пришел, и Городец зажег на святого Андрея день». Если Мстиславичи хотели с помощью Ольговичей отстоять права на Переяславль, полагавшиеся им по «ряду Мономаха», то Ольговичи в этом конфликте преследовали собственную цель, предъявив Яро-полку требование: «Что наш отец держал при вашем отце, того же и мы хотим»[86]. По мнению историков, сыновья Олега Святославича требовали у киевского князя возвращения территорий, которые были утрачены ими в 1127 году, то есть Курска с Посемьем[87], после перехода Изяслава Мстиславича на полоцкий стол, по всей видимости, присоединенных к Переяславскому княжеству. Заодно Ольговичи обвинили Мономашичей в том, что те первыми начали между собою «распрю великую». «Той же зимой [Ярополк] собрал воинов киевских, а Юрий — переяславских, и стояли у Киева 8 дней, и замирился Ярополк со Всеволодом и дал Переяславль Андрею, брату своему, а Владимир — Изяславу Мстиславичу»[88]. Таким образом, был достигнут очередной компромисс: Юрия убрали из Переяславля, но так как город перешел к его брату Андрею, права младших Мономашичей были соблюдены, в то время как Изяслав Мсти-славич взял Волынь. Этот компромисс, по всей видимости, касался только переяславского княжения и не затрагивал проблемы возврата «отчины», поставленной на повестку дня Ольговичами, которые вновь открыли военные действия против сыновей Мономаха.

Всеволод Ольгович, придя со своими братьями к Переяславлю, три дня пытался взять город, а затем отступил в верховья реки Супы, где дождался прихода Яро-полка и его братьев. Попытка примирить противников, которую предпринял новгородский посадник Мирослав Гюрятинич, не принесла результата, так как «Ярополк к себе звал новгородцев, а черниговский князь к себе» и «сильно взволновалась земля Русская» — написал новгородский летописец[89]. Состоявшееся 8 августа 1135 года сражение закончилось для Мономашичей катастрофой. После того как союзные Ольговичам половцы обратились в бегство, преследуемые «лучшей дружиной Владимировичей», Ярополк с братьями покинул поле битвы, а возвратившаяся назад дружина оказалась в руках

Всеволода. Всеволод перешел реку Десну и встал напротив Вышгорода, но когда Ярополк стал собирать против него войско, ушел к Чернигову. Переговоры между ними ни к чему не привели, поэтому в декабре того же года Ольговичи вместе с половцами переправились через Днепр и стали опустошать города Киевской земли.

Несмотря на то, что Ярополк «собрал множество воинов на них из всех земель», конфликт удалось уладить мирным путем: «и сотворил [он] с ними мир в 12-й [день] января, и целовали крест между собой, ходил между ними митрополит Михаил с крестом, и дал Ярополк Ольговичам отчину свою, чего и хотели» — говорится в Ипатьевской летописи[90]. В Новгородской I летописи упоминается, что одним из посредников в урегулировании конфликта являлся глава новгородской епархии: «В тот же год, на зиму, пошел в Русь архиепископ новгородский Нифонт с лучшими мужами и застал киевлян с черниговцами стоявшими друг против друга со множеством воинов, и Божьей волей они замирились»[91]. По всей вероятности, выступление Всеволода Ольговича сначала против Юрия, а затем против Андрея было обусловлено тем, что при вокняжении в Переяславле они отказывались уступать ему Курск и Посемье, которое в начале 1136 года был вынужден вернуть Ярополк. Курским князем стал брат Всеволода Глеб Ольгович.

Несколько месяцев спустя их ждало более существенное укрепление позиций, ставшее следствием выступления части новгородцев против Всеволода Мстисла-вича, в результате чего 19 июля 1136 года новгородский стол занял Святослав Ольгович. Однако в городе на Волхове он столкнулся с оппозицией, державшей сторону его предшественника. На жизнь Святослава было совершено покушение: «стреляли в князя милостники (слуги. — Д. Б.) Всеволода, но жив остался» — писал новгородский летописец. В марте 1137 года к Всеволоду бежал новгородский посадник Константин Микулинич и «иных добрых мужей несколько». Затем Всеволод пришел из Вышгорода в Псков, так как «был позван тайно новгородскими мужами», в то время как псковичи — по выражению летописца, «приятели его» — дали знать князю, что его вновь хотят видеть на новгородском столе. Его появление привело к обострению ситуации в Новгороде. «Когда стало слышно, что Всеволод в Пскове с братом Святополком, был великий мятеж в Новгороде: не захотели люди Всеволода, а другие [люди] побежали к Всеволоду в Псков и взяли на разграбление дома их». Между тем Святослав Ольгович «собрал всю землю Новгородскую, и брата своего Глеба, жителей Курска и половцев, и они пошли на Псков прогонять Всеволода», но «не покорились псковичи им, не выгнали от себя князя»[92]. Вскоре Всеволод Мстиславич скончался, и его место в Пскове занял брат Святополк.

В апреле 1138 года Святослав Ольгович был изгнан из Новгорода и по пути на юг попал в заключение в Смоленске, принадлежавшем брату Всеволода — Ростиславу Мстиславичу. Его супругу, на которой Святослав женился во время княжения в Новгороде вопреки воле новгородского владыки Нифонта, заточили в новгородском монастыре Св. Варвары в ожидании того, чем завершится возобновившаяся на юге война Ярополка с Всеволодом Ольговичем. Вокруг киевского князя, возглавившего коалицию братьев и племянников, объединились войска из Суздаля, Ростова, Смоленска, Турова, Полоцка и даже от венгерского короля Белы II (всего 30 000 человек). Всеволод собирался бежать к половцам, но под давлением черниговских «людей», призвавших его «не погубить волость свою», а «оставить высокоумие свое» и попросить у Ярополка мира, как говорится в Ипатьевской летописи, вступил с Ярополком в переговоры, завершившиеся заключением мирного соглашения у Моравийска[93], следствием которого стало освобождение Святослава Ольговича, содержавшегося в Борисоглебском монастыре на Смядыни. Уже в начале следующего года Святослав принимал участие в новой политической авантюре Всеволода, на которую его подвигла кончина киевского князя, последовавшая 17 февраля 1139 года.

Через неделю после смерти Ярополка «вошел Вячеслав, брат его, в Киев, и люди с митрополитом встретили его и посадили на столе его прадеда Ярослава, месяца февраля в 24-й день» — сообщается в Лаврентьевской летописи. Всеволод Ольго-вич, «узнав, что Ярополк умер, а Вячеслав сидит в Киеве, собрав немного дружины, с братом своим Святославом и с [двоюродным братом] Владимиром Давыдовичем пришел в Вышгород и, встав тут, вошел в город». Из Вышгорода черниговский князь отправился к Киеву и, придя, «встал у города в Копыревом конце и начал сжигать дворы, которые были перед городом, в Копыревом конце, месяца марта в 4-й день» — говорится в Ипатьевской летописи. Далее описания событий в источниках расходятся. По Лаврентьевской летописи, Всеволод предложил Вячеславу «уйти добром из города». По Ипатьевской летописи, Вячеслав, не захотев проливать кровь, послал к нему митрополита Михаила и они договорились о том, что Всеволод отведет войска в Вышгород, а Вячеслав уйдет в Туров, оставив Киев Всеволоду. На следующий день, 5 марта, после того как Вячеслав покинул город, Всеволод, как говорится в Ипатьевской летописи, вступил в Киев «с честью и славою великою»[94].

Однако с правовой точки зрения действия Всеволода Ольговича были еще менее законны, чем действия его деда Святослава Ярославича в 1073 году. Если Святослав Ярославич после Изяслава Ярославича из Киева в 1073 году мог занять киевский стол по «отчинному» праву (как и Владимир Мономах в 1113 году), то Всеволод Ольгович такой возможности не имел. Это обстоятельство отметил составитель «Московского летописного свода» 1479 года, пользовавшийся более полным южнорусским источником[95], чем Ипатьевская летопись, сообщавшим о том, что, послав к Всеволоду для переговоров митрополита, Вячеслав велел передать ему: «Я, брат, пришел сюда по братии своей, Мстиславе и Ярополке, по завещанию отцов наших. Если ты захотел сего стола, оставив свою отчину, то я буду менее тебя...»[96]. В этом летописном известии подчеркивается «отчинное» право Вячеслава на Киев, которое противопоставляется «отчине» Всеволода, то есть Чернигову. Его действия противоречили «Любечской доктрине» 1097 года, являясь узурпацией киевского стола, с которой новый лидер Мономашичей был вынужден согласиться, чтобы избежать кровопролития.

Летописные свидетельства о действиях Всеволода Ольговича в отношении Мономашичей после вокняжения в Киеве противоречат друг другу. В Ипатьевской летописи сообщается, что он «начал посылать к Владимировичам и к Мстиславичам, хотя мира с ними, и пригласил князя Изяслава Мстиславича из Владимира, и не захотели они устроить того Всеволоду, и начали сами пересылаться между собой, хотя пойти к Киеву». Иная версия событий приведена в Лаврентьевской летописи, где говорится о том, что «сел Ольгович в Киеве и начал замышлять на Владимировичей и на Мстиславичей, надеясь на свои силы и захотев сам всю землю держать со своей братией, искав под Ростиславом Смоленска и под Изяславом — Владимира, и послал воинов на Изяслава к Владимиру, говоря: «Иди из Владимира»». В Ипатьевской летописи эта же информация дана после сообщения о том, что Всеволод вместе с братом Святославом пошел к Переяславлю на Андрея Владимировича, а на Вячеслава и Изяслава послал своих союзников (двоюродного брата Изяслава Давыдовича, теребовльского князя Ивана Васильковича и галицкого князя Владимирко Володаревича — праправнуков Ярослава I)[97]. В первом случае мы имеем дело с точкой зрения летописца, благожелательно настроенного к Ольговичам. Во втором случае — с интерпретацией этих событий в интересах Мономашичей, которая должна была оправдать их выступление против нового киевского князя (как полагал А. Н. Насонов, она отражала летопись Изяслава Мстиславича)[98]. В результате подобной контаминации фактов, характерной для киевского летописания середины и второй половины XII века, получалась очень интересная картина: «одно и тоже событие описано с разных точек зрения, один и тот же поступок описывался одним летописцем как внушенное богом доброе дело, а другим — как козни «вселукавого дьявола»», — писал Б. А. Рыбаков[99].

На вторичность сюжета об умысле против Мономашичей в тексте Ипатьевской летописи указывает то, что о походе Всеволода и Святослава к Переяславлю здесь говорится два раза. Рассматриваемый сюжет предваряет второе упоминание о походе. Таким образом, изначальным следует признать первый сценарий действий Всеволода, автор которого представил их как реакцию на приготовления Мономашичей, не собиравшихся уступать свои права на Киев без боя. Б. А. Рыбаков назвал его «Летописцем Всеволода Ольговича»[100], но поскольку исследователь не отрицал предположения о том, что это мог быть «Летописец Святослава Ольговича», работа которого была продолжена при его сыновьях Олеге и Игоре, сформулированного М. Д. Присёлковым и Д. С. Лихачёвым[101], мы будем именовать его «Летописцем Ольговичей», подразумевая под этим определением не приверженца конкретного князя, а совокупность всех составителей Киевского летописного свода во второй половине XII века, благожелательно настроенных к представителям этого княжеского клана.

Выявление первоначального текста в летописной статье 1139 года позволяет объяснить ход действий Всеволода. После капитуляции Вячеслава Владимировича он хотел договориться с братом своей жены Изяславом Мстиславичем и тем самым упрочить свое положение в Киеве. Но против него сложилась коалиция, участниками которой кроме Вячеслава Владимировича и Изяслава Мстиславича были Андрей Владимирович и Ростислав Мстиславич. Это позволяет объяснить, почему Всеволод «начал замышлять на Владимировичей и на Мстиславичей», как говорится во «вторичном» летописном тексте. Причина заключалась не в том, что Всеволод захотел «сам всю землю держать со своей братией» и искал «под Ростиславом Смоленска и под Изяславом — Владимира», а в том, что он был вынужден реагировать на действия потомков Мономаха, лично развернув военные действия против княжившего в Переяславле Андрея Владимировича, чья волость располагалась на левом берегу Днепра. Приоритетность этого направления была обусловлена тем, что если бы Всеволоду удалось установить контроль над Переяславлем, где он планировал посадить на княжение своего брата Святослава, три важнейших городских центра Южной Руси сконцентрировались бы в руках потомков Святослава Ярославича.

Сначала Всеволод попытался решить дело мирным путем и предложил Андрею обменять Переяславль на Курск[102], где осенью 1138 года скончался Глеб Ольгович, после чего его место занял Святослав Ольгович. Посовещавшись со своими дружинниками, Андрей заявил киевскому князю: «Лучше мне смерть с дружиной на своей отчине и дедине принять, нежели курское княжение; отец мой в Курске не сидел, но в Переяславле, хочу на своей отчине смерть принять. Если тебе, брат, не довольно волости всей земли Русской держать, а хочешь этой волости, то убей меня [и будет] тебе волость, а живым не уйду из своей волости, что не удивительно для нашего рода, также и прежде было». После этого Андрей (а скорее всего, враждебный Всеволоду переяславский летописец, которого Б. А. Рыбаков характеризовал как летописца «Володимирова племени», то есть потомков Мономаха, которого мы будем именовать «Летописцем Мономашичей») привел в пример Святополка Окаянного: «Разве не за волость Святополк убил Бориса и Глеба? А сам разве долго жил? Но и здесь жизни лишен, и там мучим вечно». Заявление Андрея не возымело действия на стоявшего на побережье Днепра Всеволода, который отправил к Переяславлю полки со Святославом: дружинники Андрея нанесли ему поражение и обратили в бегство, так что на следующее утро Всеволод был вынужден вступить в переговоры. Правда, в этот момент он мог бы захватить Переяславль без всякого труда, поскольку в городе вспыхнул пожар, в то время как Всеволод еще не успел утвердить условия мира присягой. Однако он не решился воспользоваться ситуацией и по заключении мира вернулся в Киев. Что касается действий его союзников против Изяслава Мстиславича на правом берегу Днепра, то, по словам «Летописца Мономашичей», дойдя до Горыни, притока реки Припять, они впали в панику и возвратились назад. По утверждению «Летописца Ольговичей», изложение которого в Ипатьевской летописи возобновляется после рассказа о заключении мира между киевским и переяславским князьями, действовавшие против Изяслава Мстиславича Иван Василькович и Владимирко Володаревич попытались вступить с ним в переговоры, но вернулись, не заключив договора («не урядившись»). Изяславу Давыдовичу было поручено опустошение туровской волости Вячеслава Владимировича. Эти действия привели к тому, что Вячеслав и Изяслав сами отправили послов к Всеволоду с предложением о заключении договора. «Всеволод же не хотел сделать по воле их, и после подумал, что ему без них нельзя быть, и дал прошение их, и крест им целовал»[103].

Внезапную перемену в настроении Всеволода можно объяснить тем, что его главная цель — признание осуществленного им захвата киевского стола — была достигнута. Соглашение с Мономашичами могло легитимировать этот акт и обеспечить ему безопасность в Киеве. Тем более, что в его клане наметился раскол из-за того, что, пообещав черниговский стол родному брату Игорю Ольговичу, Всеволод передал его двоюродному брату Владимиру Давыдовичу. Это обусловило военную поддержку, которую оказал Всеволоду брат Владимира Изяслав Давыдович в Туровской земле.

В то же время Ольговичам удалось восстановить контроль над Новгородом после того, как оттуда сбежал преемник Святослава Ольговича, старший сын ростово-суздальского князя Ростислав Юрьевич.

Из Новгородской I летописи известно, что «в год 6647 (1139/40) пришел князь Юрий из Суздаля к Смоленску и позвал новгородцев на Киев, на Всеволода, и не слушали его. И тогда бежал Ростислав в Смоленск, к отцу, из Новгорода месяца сентября в 1-й день». Попытка привлечь Новгород к борьбе против Всеволода не только провалилась, но и привела к противоположному результату. Новгородцы «послали в Киев за Святославом Ольговичем взять клятву, и был мятеж в Новгороде, а Святослава долго не было» (он сел на новгородском столе лишь 25 декабря 1139 года)[104]. Юрий довольствовался тем, что по дороге из Смоленска в Суздаль захватил Новый Торг (Торжок), через который в город на Волхове шли товары из Северо-Восточной Руси, и устроил Новгороду экономическую блокаду, что и вызвало «мятеж» в городе. После вокняжения Святослав стал разбираться с приверженцами Всеволода Мстиславича, из-за чего «начали восставать новгородцы на вече на Святослава за его злобу», а он, послав к брату, заявил, что ему «тягостно у людей этих» и он не хочет быть у них, прося, чтобы Всеволод послал на его место человека по своему усмотрению. Из Киева к новгородцам был отправлен воевода Иван Войтишич, который «просил у них мужей лучших и, поймав их, привел к Всеволоду»[105]. В Новгородской I летописи уточняется, что в 1140 году в заточение в Киев сослали Константина Микулинича, затем в оковы были посажены еще шесть «мужей». Вместо Святослава Ольговича киевский князь предложил своего сына от брака с дочерью Мстислава Владимировича — Святослава Всеволодовича, для согласования кандидатуры которого в Киев была отправлена делегация «многих лучших людей» во главе с новгородским первоиерархом Нифонтом[106].

После того как, по утверждению «Летописца Ольговичей», в Новгороде начались беспорядки, жертвами которых на вече стали «приятели» Святослава Ольговича, напуганный своим кумом, тысяцким, князь обратился в бегство «с женою и дружиною своею»[107]. В Новгородской I летописи говорится, что со Святославом бежал и посадник Якун Мирославич, который, однако, был пойман вместе со своим братом, избит едва ли не до смерти и возвращен в Новгород, где его, согласно принятой в то время практике, сбросили с моста в Волхов, а когда он выжил после экзекуции, сослали в Чудскую землю[108]. Эти инциденты окончательно дискредитировали Ольговичей, поэтому новгородцы отказались как от кандидатуры Святослава Ольговича, так и от кандидатуры Святослава Всеволодовича. Тем временем делегация Нифонта успела не только получить согласие киевского князя, но и доехать с его сыном до Чернигова, откуда по приказу Всеволода была возвращена в Киев, где оставалась в качестве заложников «зиму и лето». В качестве компромисса делегаты предлагали киевскому князю отправить в Новгород Святополка Мстиславича, но Всеволод не захотел уступить Новгород «Володиме-рю племени»[109]. Новгородцы провели без князя девять месяцев, до тех пор, пока в ноябре 1141 года вакантный стол вновь не занял Ростислав Юрьевич. Это спровоцировало столкновение его отца Юрия с киевским князем, в результате которого «взял Всеволод города Юрьевы, коней, скот, овец и где что чей обоз». Разрешить конфликт помогло вмешательство Изяслава Мстиславича, который послал к своей сестре со словами: ««Испроси нам у зятя Новгород Великий брату своему Святополку», она же так сделала»[110]. Святополк прибыл в Новгород 19 апреля 1142 года, после чего его предшественник Ростислав Юрьевич, вследствие изменения политической конъюнктуры четыре месяца содержавшийся под стражей на епископском дворе, был отпущен восвояси[111].

Таким образом, «новгородский вопрос» удалось урегулировать благодаря близким родственным связям Всеволода Ольговича с кланом Мстиславичей. На уступки клану Мономашичей киевского князя подвигло не только это, но и ухудшающиеся отношения с собственными братьями. Игорь Ольгович не оставил попыток утвердиться в Чернигове и в 1142 году предпринял поход на Владимира Давыдовича, но примирился с ним. Святослав Ольгович, встретившись со старшим братом после бегства из Новгорода, «не уладился с ним о волостях» и в 1141 году отправился княжить в Новгород-Северский, к которому Всеволод прибавил Белгород. Однако стабильность внутри клана Ольговичей сохранялась недолго. После того как в январе 1142 года скончался Андрей Владимирович, киевский князь отдал Переяславль его брату Вячеславу, а своего сына Святослава послал на княжение в Туров. Это решение должно было укрепить позиции Всеволода на правом берегу Днепра, вернув киевскому князю контроль над туровской волостью, которым располагали Святополк Изяславич и Владимир Мономах. «И было братьям его, Игорю и Святославу, тяжко на сердце, ибо волости дает сыну, а братьев не наделил ничем», отмечал «Летописец Ольговичей». Это привело к тому, что против него объединились не только родные, но и двоюродные братья (Давыдовичи), собравшие войска на левом берегу Днепра и отказавшиеся прибыть на обед в Киев. Попытка киевского князя отделаться уступкой незначительных городов (Бе-рестья, Дорогичина, Черторыйска и Клечска) потерпела провал, так как младшие Ольговичи заявили, что просят у него «черниговской и новгородской (Новгород-Северской. — Д. Б.) волости, а киевской не хотят»[112]. Так как Всеволод отказывался отдать им «отчину» в земле вятичей, они двинулись к Переяславлю, где начали войну с Вячеславом, на помощь которому пришли киевские отряды воеводы Лазаря Саковского вместе с половцами, а также войска Изяслава Мстиславича из Волыни.

Конфликт вокруг Переяславля привел к тому, что коалиция, сформированная Всеволодом в 1139 году, распалась и на ее обломках возникла княжеская «фронда». Всеволод был вынужден встать на сторону князей, которые прежде являлись его противниками, и защищать интересы Мономашичей против интересов Ольговичей. В Лаврентьевской летописи инициатива нападения на Переяславль приписывается Игорю Ольговичу[113], однако остается не вполне ясным, почему, решив «поискать» себе волостей в обход старшего брата, Ольговичи и Давыдовичи выбрали для нападения город, не являвшийся их «отчиной», хотя перед этим просили у Всеволода «отчинных» земель. Опустошение окрестностей Переяславля продолжалось три месяца. По всей видимости, участники «фронды» пытались вынудить Вячеслава уйти из города. Не имея возможности добиться «отчинных» земель, младшие Ольговичи последовали примеру самого Всеволода, устроившего нападение на подконтрольный Мономашичам Переяславль в 1139 году. Ответом стало выступление Изяслава Мстиславича, который нанес возмутителям спокойствия поражение под Переяславлем, а затем напал на волость Владимира Давыдовича, в то время как его брат Ростислав Мстиславич захватил волость Ольговичей у Гомеля. Попытка Игоря Ольговича отомстить за это Мономашичам повторной осадой Переяславля не увенчалась успехом. Примириться с братьями Всеволоду удалось лишь при содействии Святослава (Святоши) Давыдовича, брата черниговского князя, с 1106 года бывшего монахом в Киево-Печерском монастыре и пользовавшегося большим авторитетом. Всеволод уговорил Давыдовичей перейти на его сторону в обмен на уступку Берестья, Дорогичина, Вшижа и Ормины. Игорю Ольговичу пришлось взять Городец и Рогачёв, а Святославу Ольговичу — Клечьск и Черторыйск.

Определенного результата участники «фронды» все же добились. В 1142 году Вячеслав Владимирович по соглашению с Всеволодом вернулся на княжение в Туров, в Переяславле его сменил Изяслав Мстиславич, на место которого во Владимир на Волыни перешел из Турова Святослав Всеволодович. Этот обмен волостями тоже вызвал недовольство братьев Всеволода, которые «возроптали на него за то, что он имеет любовь с шурьями своими, с Мстиславичами, а с нашими — вражду, и окружил себя ими со всех сторон, а нам на безглавие и безместье, и себе». Иначе говоря, младшие Ольговичи упрекнули Всеволода в том, что он нанес ущерб интересам своего клана и предложили ему «пойти на Мстиславичей», но киевский князь «не сделал по воле их»[114]. Лояльность Всеволода Ольговича недавним соперникам можно объяснить тем, что сотрудничество с «Володимировым племенем» позволяло ему укрепиться на правом берегу Днепра, следуя практике своих предшественников. С другой стороны, уступка родным и двоюродным братьям «отчин» или вновь приобретенных земель могла ослабить его положение, тогда как Святослав Всеволодович, находясь на княжении в Турове, а затем во Владимире, являлся проводником внешней политики отца, активизировавшего контакты с польскими князьями.

После смерти в октябре 1138 года князя Болеслава III Кривоустого польские земли по его завещанию были разделены между четырьмя из пяти его сыновей. Главным среди них стал его сын от первого брака с дочерью киевского князя Святополка Изяславича Сбыславой — Владислав II, получивший Краковскую, Серадзскую, Ленчицкую, Силезскую и Поморскую земли. На протяжении всех лет своего княжения он выступал в качестве союзника Всеволода Ольговича. Сотрудничество началось в 1139 году, когда поляки приняли участие в опустошении Волыни. В Ипатьевской летописи в конце летописной статьи 6650 (1142/43) года упоминалось: «тем же летом отдал Всеволод дочь свою Звениславу в Ляхи за Болеслава»[115], то есть, за Болеслава Высокого, сына Владислава II.

В польских источниках конфликт между Болеславичами приписывается влиянию супруги Владислава II Агнессы Австрийской, которая «мужа своего называла полуправителем, дерзко утверждая, что он владеет только четвертой частью королевства», и склоняла его «забыть о дружбе с братьями, относиться к ним враждебно и их, его братьев, радующихся достижению возмужалости, лишить управления своими частями королевства и занять их города, т. е. совершенно оставить их без наследства» — писал составитель «Великопольской хроники» конца XIII века, добавляя, что младшие братья умоляли жену Владислава «смирить жестокость их брата», хотя «легче усмирить ярость льва, чем жестокость одной женщины»[116]. В дополнении к хронике Ортлиба Цвифальтен-ского, составленной около 1141 года, говорится, что младшие сыновья Болеслава III от второго брака с Саломеей фон Берг, Болеслав IV (князь Мазовии и Куявии) и Мешко III (князь Гнезно и Познани), опасаясь, что их брат, «родившийся от другой матери и старший по возрасту, князь Владислав, опередит их в любви народа», решили на съезде в Ленчице ради заключения союза отдать свою младшую сестру Агнессу, едва достигшую трехлетнего возраста, замуж «за некоего сына короля Руси»[117]. Исследователи расходятся во мнениях о том, с представителем какого именно русского княжеского клана Болеслав и Мешко рассчитывали породниться для укрепления своих позиций на внешнеполитической арене — с представителем Мономашичей или Ольговичей[118]. В любом случае положить конец сотрудничеству киевского князя с краковским младшим Болеславичам не удалось. В 1142 году Всеволод Ольгович отправил против них войско во главе со своим сыном Святославом, Изяславом Давыдовичем и Владимирко Володаревичем, которые, дойдя до Чернечьска, «взяли более мирных, нежели ратных [людей]». В 1145 году на помощь Владиславу II было отправлено войско во главе с Игорем Ольговичем, который «пошел с братом своим Святославом и с Владимиром [Давыдовичем], а Изяслав Мстиславич разболелся, не пошел, из Владимира Святослав Всеволодович пошел. И пришли на середину Ляшской земли, нашли двух братьев Владислава, Болеслава и Мешко, стоявших за болотом. И они переехали на эту сторону и поклонились Игорю с братией его, и целовали крест между собою, и так говорили: «Если кто преступит крестное целование, на того быть всем». И дали брату своему Владиславу 5 городов, а Игорю с братией — Визну, и так возвратились восвояси, взяв многих в плен»[119].

В 1143 году представители краковского князя присутствовали на свадебных торжествах по случаю заключения брака Святослава Всеволодовича с дочерью полоцкого князя Василька, о котором в Ипатьевской летописи говорится следующее: «В тот же год привел Всеволод за сына своего Святослава Васильковну, [дочь] Полоцкого князя, и собралась вся братия и безбожные ляхи, и пили у Всеволода, и так разошлись»[120]. Этот брак вписывался в общую стратегию киевского князя по укреплению позиций на северо-западе, предусматривавшей вовлечение в сферу своего влияния ключевого правителя Полоцкой земли, стоявшей особняком от остальных волостей Рюриковичей. Его примеру последовал Изяслав Мстиславич, который в том же году выдал свою дочь замуж за Рогволода Борисовича, позже сменившего Василько на княжении в Полоцке. В летописях уточняется, что Всеволод прибыл на эту свадьбу, состоявшуюся в Переяславле, «с женой, и всеми боярами, и с киевлянами»[121].

Укрепление позиций киевского князя на юго-западе привело к конфликту с князем Галича Владимирко Володаревичем, который в результате вокняжения Святослава Всеволодовича на Волыни и сближения Киева с Краковом, как отметил Н. Ф. Котляр, попал в «стратегические клещи»[122]. Под 1144 годом в Ипатьевской летописи говорится: «В тот год рассорился Всеволод с Владимирком из-за сына, потому что сел сын его во Владимире и начал искать на него вину, и Владимирко вернул ему крестовую грамоту», то есть разорвал заключенный между ними договор, «Всеволод же с братьями пошел на него». Подробный рассказ о походе, часть которого приводится и в Лаврентьевской летописи, видимо, принадлежит другому летописцу, который сообщает: «В том же году ходили Ольговичи на Владимирка: Всеволод с братьями, Игорем, Святославом, Владимир Давыдович и Вячеслав Владимирович, два Мстиславича — Изяслав и Ростислав, и Святослав Всеволодович, два Всеволодовича — Борис и Глеб, и Ростислав Глебович, и Владислав, польский князь, пошли на многословного Владимирка и [доброй] волей вынуждали его приехать к Всеволоду, поклониться ему». Галицкий князь обратился за помощью к венграм (по Лаврентьевской летописи, он получил подкрепление под командованием дяди венгерского короля) и приготовился оказать сопротивление, но после того, как был окружен войсками Всеволода на невыгодной позиции под Звенигородом Галицким, обратился к Игорю Ольговичу с просьбой о помощи в заключении мира, пообещав, в свою очередь, после смерти Всеволода содействовать ему в получении киевского стола. «Игорь же начал говорить Всеволоду с мольбою и разгневался, сказав: «Ты не хочешь мне добра: зачем обрёк мне Киев, а приятелей мне не даешь принять». И послушал его Всеволод, в тот же день сотворив мир к вечеру. И выехал Владимир и поклонился Всеволоду. Всеволод же встретил его со всей братией и дал Всеволоду Владимирко за труд 1400 (по Лаврентьевской летописи, 1200) гривен серебра, прежде много говорив, а после много заплатив, и тем был умолен», говорится в Ипатьевской летописи[123]. Эти колоссальные средства (около 230 кг серебра)[124] Всеволод разделил между союзными князьями, возвратив противнику Ушицу и Микулин, захваченные Изяславом Давыдовичем в союзе с половцами[125].

В 1146 году в ответ на взятие Владимирком Прилука Всеволод предпринял еще один поход к Галичу, в котором приняли участие Игорь Ольгович, Владимир и Изяслав Давыдовичи, Вячеслав Владимирович, Изяслав и Ростислав Мстиславичи, Святослав Всеволодович и Болеслав Высокий, отец которого Владислав II был изгнан из Польши после того, как попытался отобрать уделы у своих братьев. Войска киевского князя на протяжении нескольких дней осаждали город, а затем вернулись назад. По возвращении в Киев Всеволод заболел, и на повестке дня оказался вопрос о передаче власти. Как можно заключить из летописной статьи 1144 года, еще до первого похода на Галич Всеволод планировал сделать своим преемником Игоря, чем и объясняется лояльное отношение младших Ольговичей к старшему после 1142 года. Воплощение этого решения началось в 1145 году, когда Всеволод заставил Святослава Ольговича, Владимира Давыдовича и Изяслава Мстиславича принести в Киеве присягу Игорю как своему будущему преемнику. Свои действия киевский князь мотивировал прецедентом, созданным Мономахом и его сыновьями: «Владимир посадил Мстислава, сына своего, по себе в Киеве, а Мстислав — Ярополка, брата своего, а я говорю: «Если меня Бог возьмет, то я по себе даю брату своему Игорю Киев»»[126]. Летописец не скрывает, что Изяслав Мстиславич был противником этого решения, но, как и другие участники переговоров, согласился с волей Всеволода, подтвердив согласие под присягой. Затем Игорь на правах наследника киевского князя возглавил уже упоминавшуюся экспедицию в Польшу. Год спустя, находясь при смерти в Острове, под Вышгородом, Всеволод «призвал к себе киевлян и начал говорить: «Я очень болен, а вот вам брат мой Игорь, возьмите его». Они же сказали: «Княже, ради себя возьмем». И взяв Игоря в Киеве, пошли с ним под Угорское и созвали киевлян всех. Они же все целовали ему крест, говоря: «Ты нам князь», и взяли его лестью. На следующий же день поехал Игорь к Вышгороду и целовали ему крест вышгородцы». К сожалению, летописец не конкретизировал социальное положение киевлян, с которыми вел переговоры Всеволод[127]. Утверждать можно лишь то, что в Острове князь договорился о кандидатуре своего преемника с узким кругом лиц, а затем эти договоренности были санкционированы широкими слоями населения, собравшимся под урочищем Угорским. Не довольствуясь этим, Всеволод послал Изяславу Мстиславичу и Давыдовичам напоминание о принесенной Игорю присяге, и скончался вскоре после того как получил ее подтверждение: 30 июля по Лаврентьевской летописи или 1 августа 1146 года — по Ипатьевской.

После смерти брата Игорь Ольгович прибыл в Киев и позвал «всех киян» на «Ярославов двор» в верхней части Киева («на гору»), где они еще раз принесли ему присягу («целовали крест»). Потом «все кияне» собрались у «Туровой божницы» и позвали князя. Приехавший с дружиной Игорь отправил на «вече» Святослава Ольговича, перед которым собравшиеся потребовали правосудия, обвинив администраторов Всеволода, киевского тиуна Ратшу и вышгородского тиуна Тудора в том, что «Ратша погубил Киев, а Тудор — Вышгород». Святослав под присягой дал киевлянам гарантии того, что над ними не будет совершаться никакого насилия, а тиун останется в их воле. В свою очередь киевляне, спешившись с коней, поклялись не замышлять интриг («не льстити») против Ольговичей и признали князем не только Игоря, но и Святослава, который с «лучшими мужами» из числа участников веча отправился сообщить князю о выдвинутых требованиях. О содержании их известно из речи Святослава Игорю, переданной в «Московском летописном своде» 1479 года по киевскому источнику[128], отличавшемуся от Ипатьевской летописи: «Я, брат, целовал крест на том киевлянам, чтобы быть тебе князем по правде, а людей, кому до кого будет обида, то тебе их судить по правде самому или мне, а тиуну их не судить, не продавать. А что были тиунами брата нашего Ратша и Тудор, тем не быть, а кому быть, пусть привлекают к суду по уроку, а по своей воле им людей не продавать»[129]. Как писал М. Н. Тихомиров, «Смысл этих требований заключается в установлении княжеского суда над горожанами, передоверенного раньше тиунам», а «тиунский суд должен производиться по «урокам», т. е. по постановлениям, правилам, ограничивающим самоуправство и устанавливающим высоту судебных пошлин»[130]. В. Т. Пашуто предполагал, что речь шла о признании Игорем городских вольностей, так как «Киев потребовал соблюдения своей Правды, которой здесь (как подобными документами в Новгороде и других городах) регулировались отношения с князьями»[131]. То, что вокняжение Игоря сопровождалось созывом двух народных собраний, исследователи, разделявшие феодальную парадигму социально-политического развития Руси, объясняли тем, что на «дворе Ярослава» новый князь принял присягу от представителей феодального боярства, в то время как у «Туровой божницы» собрались противостоявшие им горожане[132].

И. Я. Фроянов, отрицавший классовый антагонизм участников этих собраний, утверждал, что на «Ярославовом дворе» состоялась присяга киевлян на верность Игорю, а у «Туровой божницы» Игорь должен был присягнуть киевской общине, поскольку «обычай требовал обоюдной клятвы»[133]. Правда, исследователь затруднился сказать, почему Игорь не был приведен к присяге на «Ярославовом дворе». Но это затруднение легко разрешить, предположив, что первое собрание созывалось для принесения представителями киевлян клятвы верности новому князю, а второе собрание понадобилось для того, чтобы изложить претензии к тиунам Всеволода Ольговича и потребовать их наказания. Выполнение этого требования, переданного Игорю участниками собрания через своих представителей («лучших мужей»), могло бы обеспечить их лояльность в дальнейшем.

В Ипатьевской летописи говорится, что после того как Игорь утвердил достигнутое соглашение присягой перед «лучшими мужами» и уехал обедать, участники веча бросились грабить двор Ратши и мечников, по всей видимости, буквально истолковав слова о том, что киевский тиун отдан на их волю. Игорь не ожидал столь радикального поворота событий и отправил Святослава утихомирить возмутителей спокойствия, но тот едва смог сделать это. Игорь допустил ошибку, попытавшись спасти от разграбления двор Ратши. Это действие было расценено как нарушение достигнутого соглашения, лишив его поддержки киевлян, которые «послали в Переяславль к Изяславу, говоря: «Пойди к нам, князь, хотим тебя»[134].

Заговор против Игоря зрел не только «снизу», но и «сверху». Тысяцкий Улеб и воевода Иван Войтишич, получив утверждение на прежних должностях, устроили с киевлянами «совет злой» и также вступили в переговоры с Изяславом. Проигнорировав требование Игоря признать его киевским князем согласно принесенной присяге, он задержал его посла и переправился с войсками через Днепр у Заруба.

Опираясь на поддержку жителей Поросья, Белгорода и Василева, а также группы кочевников, известной под названием «черных клобуков», Изяслав заявил, что Всеволода Ольговича «имел в качестве брата старейшего, поскольку он мне брат и зять, старше меня, как отец, а с этими как мне Бог даст и сила животворящего креста: либо голову свою положу перед вами, либо обрету престол деда своего и отца своего»[135].

В заявлении Изяслава показателен момент, когда он говорит о том, что был лоялен Всеволоду как «брату старейшему», но не собирается быть лоялен его преемникам, из чего можно заключить, что лояльность была обусловлена не генеалогическим приоритетом, а тем, что покойный князь был женат на его сестре. Хотя Всеволод и Игорь Ольговичи (принадлежавшие к третьему поколению потомков Ярослава Мудрого) приходились Изяславу Мстиславичу троюродными дядями, из слов Изяслава можно заключить, что Игорь по возрасту был младше него. Мотивируя притязания на киевский стол старшинством лет, Изяслав проигнорировал приоритет «старейшинства» в клане Мономашичей, принадлежавшего Вячеславу Владимировичу[136]. Видимо, двусмысленность положения заставила Изяслава апеллировать к «отчинному» праву на «престол отца и деда», которого не было у Ольговичей.

Одновременно Игорь обратился к Владимиру и Изяславу Давыдовичам, которые потребовали от него «волостей много» и в присутствии черниговского епископа Онуфия поклялись прийти к нему на помощь, но отнюдь не спешили выполнять клятву. К моменту встречи с войсками Изяслава Мстиславича 13 августа 1146 года под Киевом, к чему подстрекали Игоря заговорщики (среди которых летописец называет Лазаря Саковского и Мирослава, внука Хилича), тайно пообещавшие переяславскому князю сложить перед ним знамёна, Игорь мог рассчитывать лишь на отряды своего брата Святослава Ольговича и племянника Святослава Всеволодовича. Когда войска приготовились к битве, киевское ополчение приняло к себе тысяцкого от Изяслава, к которому затем присоединились полки Улеба и Ивана Войтишича, сложившие знамёна перед переяславским князем. Берендеи (союзники Изяслава из числа «черных клобуков») напали на обоз Игоря, а затем ударили в тыл полкам его брата и племянника, занявшим неудачную стратегическую позицию у Надова озера, которое нужно было обойти, чтобы вступить в сражение с войсками Изяслава. Сам Изяслав с дружиной нанес удар по флангу противника, в результате чего Игорь, его брат и племянник обратились в бегство. Игорь увяз с конем в болоте под Дорогожичем, где и был взят в плен на четвертый день после битвы и заключен в Выдубицком монастыре. Святослав Ольгович бежал за Днепр в Чернигов. Святослав Всеволодович бежал в Киев и был схвачен в монастыре Св. Ирины, но так как по матери он был племянником («сестричем») Изясла-ва Мстиславича, то вскоре обрел свободу, получив во владение вместо Владимира на Волыни пять городов на юго-западной окраине киевского княжества, в том числе Божск, Межибожье и Котельницу. Куда хуже оказалась участь бояр, видимо, поддерживавших Ольговичей, которых Изяслав посадил под арест, согласившись вернуть им свободу за выкуп, в то время как села, дома и имущество дружинников Ольговичей были разграблены приверженцами нового киевского князя.

По сути дела, переход Киева в руки представителя клана Мстиславичей явился запоздалым осуществлением «ряда Мономаха» с той разницей, что вместо Всеволода Мстиславича с переяславского на киевский стол пересел Изяслав Мстиславич и что легитимность этого акта, подготовленного и осуществленного киевскими воеводами, находилась под вопросом. Если принять во внимание, что одним из лидеров заговора, приведшего Изяслава к власти в Киеве, являлся Иван Войтишич, в 1116 году по приказу Владимира Мономаха посадивший русских наместников в городах на Дунае, захваченных русскими войсками у византийцев, а в 1128 году командовавший киевскими полками во время похода на Полоцк, предпринятого по распоряжению Мстислава Владимировича, то можно предположить, что этот ветеран военного дела мог знать о планах передачи киевского стола Мстиславичам, который привел в исполнение, воспользовавшись первыми подходящими обстоятельствами. Подобное предположение позволяет объяснить, почему Изяслав, узнав о поддержке киевлян, заявил о правах на «престол деда своего и отца своего», что в том же 1146 году привело к столкновению с Вячеславом Владимировичем.

По утверждению летописца, Вячеслав «надеялся на старейшинство и, послушав бояр своих, не оказал чести Изяславу, отняв у него города, что у него отнял Всеволод». Заодно туровский князь занял Владимир, оставшийся вакантным в отсутствие Святослава Всеволодовича, и посадил княжить на Волыни своего племянника Владимира Андреевича. Изяслав, услышав об этом, «послал брата своего Ростислава и Святослава Всеволодовича на дядю своего Вячеслава, и отнял у него Туров, и епископа Туровского Акима, и посадника его Жирослава Иванковича [захватил], и посадил сына своего Ярослава в Турове»[137]. Так как реставрация Мономашичей в Киеве произошла в обход Вячеслава, он, видимо, решил воспользоваться сложившейся ситуацией для решения территориальных споров в интересах туровского княжества, но не достиг своей цели и был вынужден довольствоваться княжением в Пересопнице — городе за рекой Горынь на рубеже Киевской и Волынской земли. Поведение Изяслава по отношению к Вячеславу демонстрирует, что «старейшинство» последнего не принималось в расчет (как и в случае с Игорем Ольговичем), несмотря на более близкую степень родства между ними. Изяслав не только не уступил Вячеславу Киев, но и отнял туровскую волость.

Конечно, подобное поведение можно рассматривать и как реакцию на самоуправство Вячеслава, тем более что контроль над Волынской землей, установленный из Киева в 1099 году Святополком Изяславичем, в 1118 году — Владимиром Мономахом, а в 1142 году — Всеволодом Ольговичем, обеспечивал прочность положения киевских князей на правобережье Днепра, да и Туровская земля с момента вокняжения в Киеве Святополка Изяславича до смерти Владимира Мономаха, видимо, входила в состав владений киевских князей. Таким образом, Вячеслав покусился на сферу влияния нового киевского князя, и Изяслав не преминул дать ему отпор, посадив одного из своих сыновей князем в Туров. Тот факт, что Изяслав решил конфликт силой, а не путем переговоров с Вячеславом, позволяет считать его узурпатором, подобно Всеволоду Ольговичу, и порождает сомнения в политической эффективности доктрины о приоритете «старейшинства», которое, по всей видимости, являлось аргументом лишь для старших членов княжеского рода. Впрочем, из дальнейшего изложения событий летописцами следует, что Изяслав мог использовать эту доктрину и для прикрытия собственных политических интересов, тем более что борьба с Вячеславом была не единственной его проблемой.

Бежавший после поражения от Мономашичей с небольшой дружиной в Чернигов, а затем в Курск Святослав Ольгович оставил в Чернигове для переговоров с Владимиром Давыдовичем и его братом Изяславом, на словах подтверждавшим верность принесенной Игорю присяге, своего «мужа» Коснятко, который выяснил, что под предлогом проведения встречи со Святославом Давыдовичи планируют схватить его, о чем и предупредил князя. Вступив в переговоры с Изяславом Мстиславичем, Давыдовичи посоветовали ему не отпускать Игоря из заключения и, встретившись с Изяславом на совете, приняли решение при поддержке сына киевского князя Мстислава Изяславича и берендеев открыть военные действия против Святослава Ольговича. Святослав отказался оставить дело Игоря на произвол судьбы ради сохранения своей волости и не подчинился ультиматуму Давыдовичей оставить Новгород-Северский и уйти в Путивль. Для освобождения Игоря, находившегося в заключении в порубе переяславского монастыря Св. Иоанна, а 5 января 1147 года из-за тяжелой болезни принявшего от переяславского епископа Евфимия монашеский постриг, Святослав заключил союз с Юрием Владимировичем. Союзником Изяслава Мстиславича кроме Владимира и Изяслава Давыдовичей стал их двоюродный брат Ростислав Ярославич из семьи муромо-рязанских князей, который совершил нападение на земли Юрия, к тому времени дошедшего до Козельска. Таким образом, военные действия были открыты и в Северо-Восточной Руси, а к коалиции Юрия и Святослава присоединился не имевший удела племянник муромского князя Владимир Святославич.

Вместо Юрия на помощь Святославу отправился один из его сыновей Иван Юрьевич, которому Святослав передал Курск и Посемье. Давыдовичи и Мстислав Изяславич осадили Новгород-Северский, нанесли поражение городскому ополчению, но не смогли взять город и ограничились опустошением владений Святослава и Игоря, а затем направились к Путивлю, жители которого сдались подошедшим войскам Изяслава Мстиславича, раздавшего имущество Святослава своим людям и посадившего в Путивле посадника. Святослав с семьей бежал из Новгорода-Северского в Карачев, обратившись за помощью к Ивану Юрьевичу, племяннику Владимирко Володаревича Ивану Ростиславичу, Владимиру Святославичу и к своим дядьям, половецким ханам Тюнраку, Осолуку и Камосе. Следом за Святославом в Карачев из Путивля отправился с дружиной Изяслав Давыдович, но 16 января 1147 года был разбит войсками Святослава в пути. На помощь ему выступили Владимир Давыдович и Изяслав Мстиславич, который «был весьма храбр, крепок на рать». При приближении союзников Святослав бежал из Карачева через лес в землю вятичей, последовательно побывав в Козельске, Дедославле и Колтеске (то есть у северо-восточных пределов Чернигово-Северской земли). После этого, по свидетельству киевского летописца, Изяслав Мстиславич «сказал братьям своим Владимиру и Изяславу Давыдовичам: «Чего вы хотели из волостей, то я вам изыскал, что Новгород [Северский], что Святославовы волости, то вам», а сам возвратился к Киеву и сказал: «Что будет Игорево в той волости, челядь ли, обоз ли, то мое, а что будет Святославово, челядь и обоз, то разделим на части»»[138]. Из этих слов становится ясна цена союза между Давыдовичами, отказавшимися помогать Святославу Ольговичу ради того, чтобы объединить под своей властью Черниговскую и Северскую землю, и Изяславом Мстиславичем, который поручил руководство военными действиями младшему брату Ростиславу Мстиславичу. По возвращении в Киев Изяслав обратился от светских дел к церковным, назначив на остававшуюся два года вакантной после отъезда митрополита Михаила в Византию киевскую митрополию монаха-схимника из Зарубского монастыря Климента Смолятича — «книжника и философа, какого не бывало в Русской земле»[139].

Воспользовавшись отсутствием Изяслава Мстиславича на театре военных действий, его племянник Святослав Всеволодович вступил в переговоры со Святославом Ольговичем, сообщив ему о передвижениях и планах противной стороны, а Иван Ростиславич, взяв у Святослава Ольговича 100 гривен серебра и 12 гривен золота, перешел на сторону Ростислава Мстиславича. Владимир и Изяслав Давыдовичи вступили в переговоры с вятичами, чтобы убедить их убить Святослава Ольговича, но сами не решились напасть на него, узнав, что Юрий Владимирович прислал ему на помощь свои войска («Белозерскую тысячу»). С этими войсками Святослав Ольгович планировал начать наступление на Дедославль, к тому времени занятый войсками Давыдовичей, но этот план пришлось отложить из-за того, что находившийся в его лагере сын Юрия Иван тяжело заболел и скончался 24 февраля 1147 года; его братья Борис и Глеб отвезли тело в Суздаль.

Тем временем другие сыновья Юрия, Андрей и Ростислав, действовавшие в Северо-Восточной Руси, изгнали из Рязани Ростислава Ярославича, который бежал к половцам. Юрий, опустошивший новгородские волости у Торжка, поскольку новгородский князь Святополк Мстиславич безуспешно планировал устроить поход на Суздаль[140], захватил новгородские земли по реке Мсте и, побуждая Святослава Ольговича разорять Смоленскую землю, отправил ему приглашение на личную встречу: «Приди ко мне, брате, в Москов!» Встреча, в которой участвовали Владимир Святославич и сын Святослава Ольговича Олег, подаривший Юрию барса, состоялась 4 апреля 1147 года. «На следующий же день повелел Юрий устроить обед силен, и оказал им великую честь, и дал Святославу дары многие с любовью, и сыновьям его, Олегу и Владимиру Святославичу, и мужей Святославовых одарил и так отпустил его, и обещал Юрий сына своего отпустить к нему, и сделал так»[141]. Через некоторое время Святославу Ольговичу удалось получить помощь от союзников (в том числе от сына Юрия Глеба) и изгнать посадников Давыдовичей из оккупированных городов и волостей в земле вятичей, а затем перейти в контрнаступление на территории Чернигово-Северской земли, в то время как другая часть войск Святослава при поддержке половцев совершила нападение на Смоленскую землю, опустошив верховья реки Угры. В этой ситуации Давыдовичи прибегли к двойственной тактике. С одной стороны, они заключили перемирие со Святославом, возвратив ему волости и награбленное имущество, а с другой — вступили в переговоры с Изяславом Мстиславичем, чтобы побудить его к выступлению против Святослава, а после победы над ним и освобождения земли вятичей обещали пойти на Суздаль против Юрия. Предложение Давыдовичей выглядело заманчивым для Изяслава, поскольку киевляне отказались поддержать его действия против Юрия как представителя «Володимире племени» и были готовы оказать содействие лишь против Ольговичей, предостерегая князя от контактов с ними. Однако такое положение дел не могло продолжаться долго. Вероломство стало очевидно, когда Изяслав Мстиславич прибыл в окрестности Чернигова с войсками из добровольцев и, отправив в город Улеба (вероятно, боярина, а возможно, и бывшего киевского тысяцкого)[142], узнал о том, что Владимир и Изяслав Давыдовичи (равно как и сын Всеволода Ольговича Святослав, несколько месяцев назад с разрешения киевского князя перешедший в лагерь Давыдовичей ради получения волостей в Черниговской земле) заключили перемирие со Святославом Ольговичем. Получив это известие от бежавшего из Чернигова Улеба, а затем и подтверждение от своих доверенных лиц в Чернигове («приятелей», по выражению летописца)[143], сообщивших, что Давыдовичи, вступив в переговоры со Святославом Ольговичем и Юрием Владимировичем, замышляли обманом убить его или посадить в темницу вместо Игоря Ольговича, Изяслав Мстиславич отправил посла за разъяснениями к Давыдовичам. Будучи застигнуты врасплох, они попытались объяснить свои действия желанием добиться освобождения Игоря и потребовали отпустить его на свободу в обмен на сохранение союза с ними. В ответ Изяслав Мстиславич разорвал заключенный с Давыдовичами договор, отправив им с новым послом «крестные грамоты» и упрекнув их в нарушении присяги, несмотря на то, что он выполнил свою ее часть, дав им «волости Святослава и Игоря»[144].

Политика Давыдовичей имела трагические последствия для бывшего киевского князя, который, приняв схиму, к тому времени уже несколько месяцев жил в киевском монастыре Св. Федора и, по всей видимости, не был сколько-нибудь причастен к этой интриге. Изяслав Мстиславич поручил младшему брату Владимиру Мстиславичу, митрополиту Клименту и новому тысяцкому Лазарю, оставшимся в Киеве, созвать вече перед храмом Святой Софии, где его «мужи» Добрынко и Радила (чьи имена приводятся в Лаврентьевской и некоторых других летописях)[145] 19 сентября 1147 года рассказали киевлянам о вероломстве черниговских князей и планах убийства князя. Однако ситуация вышла из-под контроля, когда некий киевлянин («един человек»), вспомнив о событиях 1068 года, в результате которых был свергнут Изяслав Ярославич, а на киевский стол «злыми людьми» возведен сидевший в заключении в порубе Всеслав Брячиславич, что едва не привело к «гибели града», предложил убить Игоря Ольговича, мотивируя это тем, что он «враг князя нашего и наш, [находится] не в порубе, но в святом Федоре, а убив его, пойдем к Чернигову со своим князем, покончим же с ними!» Как рассказывает далее летописец, «услышав же это, народ оттуда пошел на Игоря к святому Федору. И сказал им Владимир [Мстиславич]: «Того вам брат мой не велел. Игоря стерегут сторожа, а мы пойдем к брату, он нам велел». Ответили киевляне: «Мы знаем, что не кончим добром с тем племенем [Ольговичей] ни вы, ни мы». Митрополит и Лазарь тысяцкий и Рагуил, тысяцкий Владимира, запретили им убивать Игоря. Они же закричали и пошли убивать Игоря. И Владимир, сев на коня, поскакал, и народ пошел по мосту, и он не мог миновать их и повернул коня вправо, мимо двора Глебова. И опередили киевляне Владимира»[146]. Узнав о направленном против него восстании киевлян, князь-схимник Игорь укрылся в монастырской церкви, однако это не спасло его от разъяренной толпы, которая ворвалась в церковь во время обедни и выволокла его наружу, разорвав монашескую мантию. В монастырских воротах его встретил Владимир Мстиславич, который отбил Игоря у киевлян и, укрыв плащом, довел до двора своей матери Любавы Дмитриевны, вдовы Мстислава Владимировича (называемого в Ипатьевской летописи «Мстиславлим двором»). Однако киевляне не только не оставили попыток расправиться с бывшим князем, но и нанесли побои защищавшему его Владимиру, выломали запертые ворота и поволокли еще живого Игоря за ноги от «Мстиславля двора» через Бабин торжок на княжеский двор, и там прикончили. В Лаврентьевской летописи говорится, что Игоря убили на дворе матери Владимира Мстиславича, а в Ипатьевской летописи уточняется, что тело Игоря было подвергнуто поруганию на торговище на Подоле. Киевляне, по всей видимости, не испытывали раскаяния за свои действия, заявив представителям княжеской администрации (тысяцкому Изяслава и тысяцкому Владимира): «Не мы его убили, но Ольгович, Давыдовичи и Всеволодович, что замыслили на нашего князя зло, хотя погубить обманом, но Бог за нашего князя и святая София». По приказу тысяцкого Изяслава Мстиславича останки Игоря перенесли в церковь святого Михаила, а несколько дней спустя по распоряжению митрополита Климента игумен монастыря Св. Федора Анания перевез их на окраину Киева в монастырь Св. Симеона, который был родовым монастырем Ольговичей[147].

Второй акт восстания киевлян против Ольговичей историки вслед за летописцами объясняют проявлением античерниговских настроений[148]. Особняком как две концептуальные крайности стоят мнения, с одной стороны, М. Н. Тихомирова, подчеркивавшего сугубо антифеодальный характер восстания 1147 года[149], а с другой стороны — И. Я. Фроянова, видевшего в расправе киевлян над Игорем Ольговичем пережиток архаичного языческого обряда ритуального убийства[150].

Несмотря на критику фрояновской гипотезы[151], некоторые наблюдения ее автора заслуживают внимания, по крайней мере, в части, касающейся источниковедческой критики конструирования сюжета. Так, если В. И. Сергеевич, комментируя летописную статью 1147 года о беспорядках в Киеве в конце XIX века, писал: «Несмотря на историческую справку, приводимую неизвестным нам вечевым оратором XII века и восходящую ровно за восемьдесят лет до его времени, мы не видим основания заподозрить летописца в сочинительстве», поскольку «упоминаемое возведение Всеслава на киевский стол должно быть очень памятно киевлянам»[152], то столетие спустя И. Я. Фроянов не менее обоснованно заметил: «Речь «единого человека» в той части, где говорится о зле, содеянном киевлянами в 1068 году, нам кажется изобретением самого летописца, отражающим его собственный взгляд на происшествие 1068 года»[153].

Действительно, трудно представить, что киевлян в 1147 году можно было увлечь на мятеж примером событий 80-летней давности. Тем более что в 1068 году (в отличие от 1147 года), Киеву угрожала непосредственная опасность от половецких орд, а в 1069 году — от польских войск Болеслава II, явившихся под стены Киева для восстановления власти Изясла-ва Ярославича. Сопоставление киевских восстаний 1068 и 1147 годов походит на книжные рассуждения летописца, сделанные post factum, каких немало и в других местах статьи 1147 года в связи с мученической кончиной Игоря Ольговича. Логично предположить, что катализатором восстания 1147 года являлся актуальный в тех политических условиях «античерниговский триггер», спровоцированный неудавшимся заговором Давыдовичей против Изяслава Мстиславича, который позднее был модифицирован за счет исторических параллелей между событиями 1068 и 1147 годов. Тем более, как мы говорили выше, киевское летописание XII столетия — это компиляция противоречивших друг другу работ летописцев, выражавших интересы представителей разных княжеских кланов. Описание восстания 1147 года, по всей видимости, дошло до нас в трактовке «Летописца Мономашичей», а благочестивые рассуждения насчет Игоря были сделаны «Летописцем Ольговичей».

Сопоставление одним из летописцев восстаний 1068 и 1147 годов наводит на другие исторические параллели. Выше упоминалось, что некоторые исследователи конца XIX — начала XX века характеризовали и киевское восстание 1068 года, и киевское восстание 1113 года как «революцию», и, хотя подобная характеристика является социологической модернизацией, возникает вопрос: можно ли экстраполировать ее на киевские восстания 1146 и 1147 годов? С одной стороны, эти восстания привели сначала к смене власти, а затем и к насильственной смерти свергнутого правителя. С другой стороны, в результате этих восстаний форма правления не претерпела изменений, поэтому наименование их, как и предшествующих восстаний 1068 и 1113 годов, революциями, может использоваться весьма условно.

«Летописец Мономашичей» зафиксировал реакцию Изяслава Мстиславича на трагические события, произошедшие в Киеве, о которых он узнал от посланцев своего брата Владимира, когда находился с дружиной в верховьях Супы. Он подробно описал расстройство князя из-за того, что он не сумел уберечь Игоря от расправы и теперь опасался, что молва могла приписать ему организацию его убийства, так что боярам пришлось успокаивать его волнения на этот счет. «Летописец Ольговичей» зафиксировал реакцию Святослава Ольговича, который, получив скорбную весть от Владимира Давыдовича, «созвал дружину свою старейшую и горько плакался по брате своем»[154]. Его племянник Святослав Всеволодович, действовавший в районе Посемья, безуспешно пытался отвоевать у Изяслава Мстиславича Вырь и Вьяхань, пока наконец при помощи войск Изяслава Давыдовича ему не удалось захватить Попаш. Их союзник Глеб Юрьевич вместе с суздальскими войсками начал успешное наступление на Курск, управлявшийся Мстиславом Изяславичем, которому пришлось покинуть город после того, как жители выразили готовность поддержать его против войск Святослава Ольговича, но отказались сражаться с войсками Юрия Владимировича, как в свое время киевляне из-за лояльности к «Володимире племени» (данная формулировка свидетельствует, что этот фрагмент летописного рассказа также принадлежал «Летописцу Мономашичей»).

На помощь Изяславу Мстиславичу пришли войска дяди Вячеслава и брата Ростислава, соединившиеся с его войсками у кургана Черная могила. Ольговичи и Давыдовичи, после того как их покинула большая часть половцев, отступили к Чернигову. От войск Изяслава Мстиславича, штурмом взявших городок Всеволож, бежали жители многих других городков, которые были частью захвачены, частью сожжены. Ожесточенное сопротивление оказали лишь жители Глебля, вынудившие войска Мономашичей вернуться в Киев. Когда Ростислав ушел в Смоленскую землю, чтобы оборонять ее от Юрия Владимировича, Изяслав продолжил борьбу с его сыном Глебом Юрьевичем при содействии берендеев.

Глеб взял Городец Остерский, принадлежавший его отцу, но в 1141 году в числе других городов захваченный Всеволодом Ольговичем, а затем, вместо того чтобы отправиться на переговоры к Изяславу Мстиславичу по совету своего приближенного Жирослава, начал наступление на находившийся под властью Мстислава Изяславича Переяславль, так как надеялся на помощь местных жителей. Впрочем, под стенами города Глеб простоял лишь несколько часов и вернулся в Городец, потеряв на обратном пути под натиском войск Мстислава часть дружины. Несколько позже Изяслав Мстиславич призвал на помощь берендеев и осадил Глеба в Городце. Через несколько дней Глеб сдал город, не получив подкреплений от Ольговичей и Давыдовичей. Тогда Изяслав с войсками своего дяди Вячеслава и венгров предпринял поход к Чернигову, а затем к Любечу, который незадолго перед тем был сожжен войсками его брата Ростислава. Давыдовичи, Ольговичи и союзные им рязанские князья, собрав войска, выступили ему навстречу и остановились на реке под Любечем, но дело ограничилось перестрелкой, так как оттепель, начавшаяся весной 1148 года, помешала кому-либо из противников переправиться через реку по тающему льду. Изяслав, занимавший невыгодную позицию между двух рек, предпочел отступить за Днепр.

Тем не менее, действия Изяслава привели к тому, что союз Давыдовичей и Ольговичей с Юрием Владимировичем распался: они обвинили его в том, что он не предоставил им обещанной помощи против киевского князя, вследствие этого их земля подверглась разорению. Правда, сын Юрия Глеб пытался еще раз отвоевать Переяславль у Мстислава Изяславича, но, потерпев неудачу, бежал в Суздаль через Городец Остерский и Чернигов, после того как Изяслав отказался наделить его волостью и посоветовал обратиться за нею к Ольговичам. Иначе повел себя другой сын, Ростислав, бывший князь новгородский, находившийся в натянутых отношениях с отцом, который отказывался наделить его волостью в Суздальской земле. Отправленный Юрием на юг, Ростислав, вместо того чтобы оказать помощь Ольговичам, примкнул с дружиной к Изяславу Мстиславичу как к «старейшему из Владимировых внуков», получив от него бывший удел Святослава Всеволодовича — Божск, Межибожье, Котельницу и два других города. При этом Изяслав, по свидетельству, сохранившемуся в Ипатьевской летописи, признался Ростиславу: «Всех нас старее отец твой, но не умеет с нами жить», однако не преминул объявить себя конкурентом Юрия как главы княжеского рода («а мне, дай Бог, вас, братью свою, всю держать, и весь род свой в правде, как и душу свою»), взяв на себя обязанность по распределению волостей: «Ныне же, раз отец тебе волости не дал, я тебе даю»[155].

В том же 1148 году Ольговичи и Давыдовичи были вынуждены вступить в мирные переговоры с Изяславом Мстиславичем, который, посоветовавшись с братом Ростиславом, принял предложение о заключении мира. Однако на встречу с Изяславом, состоявшуюся в Городце Остерском, прибыли только Владимир и Изяслав Давыдовичи, которые обещали вместе с киевским князем устроить поход на Ростов. Святослав Ольгович и Святослав Всеволодович не присутствовали на встрече, хотя прежде были готовы «примириться ради христиан и всей Русской земли и оставить вражду за Игоря», в чем поклялись возле черниговской церкви Св. Спаса[156].

Таким образом, династическая война за киевский стол, продемонстрировавшая утопичность политических планов Всеволода Ольговича, стоивших жизни его брату Игорю, на первом этапе, продолжавшимся с 1146 по 1148 год, завершилась в пользу Мономашичей. Святослава, неожиданно ставшего главой клана Ольговичей, не слишком волновали проблемы наследования киевского стола, поскольку, как заметил еще П. В. Голубовский, он фактически уступил право на Киев своему союзнику Юрию Владимировичу[157], из-за чего вопрос о проблеме наследования Киева на некоторое время стал внутренним делом Мономашичей.

Из-за противостояния Изяслава и Юрия театр военных действий переместился в Северо-Восточную Русь, где продолжалась война Юрия с новгородцами. Даже визит новгородского первоиерарха Нифонта в Суздаль не привел к заключению мира. Изяславу пришлось отправить на Волынь младшего брата Святополка (как писал новгородский летописец, «злобы его ради») и послать вместо него на княжение в Новгород своего сына Ярослава. Зимой 1148/49 года Изяслав из Киева через Смоленск отправился с войсками в город на Волхове, чтобы подготовить военную экспедицию против дяди, «и пошел на Юрия к Ростову с новгородцами, и много повоевал людей Юрия, и по Волге взял 6 городов, даже до Ярославля опустошил, а пленных взял 7000, и возвратился из-за распутья», говорится в Новгородской I летописи[158]. В Ипатьевской летописи события этой военной кампании изложены более подробно: в частности, говорится об участии в военных действиях против Юрия войск Ростислава Мстиславича и о безуспешной попытке Изяслава и Ростислава накануне открытия военных действий начать с Юрием переговоры[159].

После возвращения Изяслава на юг неприятности Юрия не закончились. На сей раз они были связаны с его сыном Ростиславом, которому киевский князь, отправляясь в Новгород, велел сидеть в Божске и «стеречь Русскую землю». Однако когда Изяслав вернулся в Киев, ему донесли, что в его отсутствие Ростислав в интересах своего отца замышлял интриги среди киевлян и берендеев, чтобы схватить его жену, брата и сына. Несмотря на то, что при личной встрече с Изяславом у Выдубицкого монастыря Св. Михаила Ростислав отверг возведенные на него обвинения, разгневанный киевский князь приказал посадить его в насад вместе с четырьмя «отроками» и отправил к отцу, удержав его дружину и обоз. Этим поступком он нанес оскорбление Юрию и обрел врага в лице Ростислава, который по прибытии в Суздаль уговорил отца идти войной на Изяслава, обещая поддержку жителей Русской земли и «черных клобуков».

Летом 1149 года Юрий со своими войсками совершил нападение на владения Давыдовичей в земле вятичей, вследствие чего Владимир Давыдович был вынужден обратиться за помощью к Изяславу Мстиславичу. Святослав Ольгович через послов решил уточнить у Юрия, «вправду ли он хочет идти на Изяслава?», и получил такой ответ: «Как же не вправду хочу идти, если племянник мой Изяслав на меня пришел, волость мою повоевал и сжег, да еще и сына моего выгнал из Русской земли, и волости ему не дал, и опозорил меня; и либо я смою позор и отомщу за свои земли, либо честь свою найду, а голову свою сложу»[160]. Одновременно Святослав Ольгович задержал направленных к нему послов Владимира Давыдовича и Изяслава Мстиславича, потребовав вернуть захваченное в ходе предшествующей войны имущество Игоря Ольговича. Изяслав отклонил претензии Святослава на том основании, что он заключил с ним мирный договор, оставив имущество Игоря в его распоряжении. Святослав отправился к Юрию и, встретившись с ним на праздник Спаса в Ярышеве, возобновил против Изяслава обвинения в причастности к убийству Игоря. Юрий и Святослав потребовали от Давыдовичей присоединиться к их союзу, но те напомнили Юрию, что он не оказал им помощи, отказавшись нарушить присягу, данную Изяславу Мстиславичу. На реке Супе, где встал лагерем ростово-суздальский князь, к нему присоединились половцы и Святослав Всеволодович, о котором киевский летописец писал: «Святослав не хотел отступать от своего дяди по матери Изяслава, но поневоле поехал ради своего дяди по отцу Святослава Ольговича»[161].

Юрий направился к Переяславлю, где находился Владимир Мстиславич, ибо, по словам летописца, считал, что Изяслав придет сюда изъявить ему покорность. Следует вспомнить, что Переяславль являлся яблоком раздора между старшим и младшим поколением Мономашичей. Изяслав, заявлявший, что если бы Юрий пришел на него с детьми, он дал бы ему любую волость, какая ему понравилась бы, но так как он пришел с его врагами, половцами и Ольговичами, он готов с ним сражаться, также двинулся туда с войсками[162].

После подобных заявлений находившиеся в его войске киевляне не захотели идти против Юрия, и Изяслав убедил их двигаться дальше обещанием примириться с дядей.

По пути в Переяславль к киевскому князю присоединились войска Изяслава Давыдовича и Ростислава Мстиславича. Изяслав Мстиславич отверг предложение об урегулировании конфликта, которое сделал ему Юрий за два дня до сражения, заявив через своих послов: «Ты, брат, на меня приходил, и землю повоевал, и старейшинство с меня снял. Ныне же ради братьев и сыновей Русской земли и ради христиан не пролей крови христианской, но дай мне Переяславль. Я посажу сына своего в Переяславле, а ты сиди, царствуя, в Киеве, а не захочешь сотворить этого — за всем Бог»[163].

Заявление Юрия, во-первых, примечательно тем, что он говорит не только о разорении своей волости, но и о «снятии» с него «старейшинства», а во-вторых, выражает готовность примириться с этим положением в обмен на уступку Переяславля его сыну, которая выражала бы его «причастность» к «Русской земле». Исследователи придавали разное значение этим словам. Так, по мнению В. И. Сергеевича, Изяслав нанес обиду Юрию, презрев старейшинство лет и родства[164]. Сходного мнения придерживался А. Е. Пресняков, считавший, что обида заключалась в том, что Изяслав повоевал землю Юрия и, изгнав его сына Ростислава, счел его «ломтем, отрезанным от Русской земли»[165]. По мнению Н. Ф. Котляра, следовало говорить о нарушении политического приоритета, обусловленного генеалогическим старшинством[166]. С точки зрения А. П. Толочко, речь шла о политическом «старейшинстве» на основе обладания Киевом, независимом от генеалогического «старейшинства»[167].

Противоположного мнения придерживается В. Я. Петрухин, считающий, что киевскому столу, приобретшему в условиях кризиса единства княжеского рода символическое значение, Юрий, несмотря на свое «старейшинство», предпочитал реальное «причастие» в Русской земле[168].

На первый взгляд, компромисс с уступкой Киева в обмен на Переяславль являлся для суздальского князя невыгодным. Однако Переяславль имел для Мономашичей значение такой же наследственной «отчины», так что, посадив туда своего сына в качестве князя-наместника, Юрий рассчитывал восстановить попранное Изяславом «старейшинство» и ограничить его владения правым берегом Днепра, не говоря о том, какие перспективы открывались из Переяславля не только для контактов с кочевниками, но и для захвата Киева. Возможно, именно поэтому мирные предложения Юрия, как и просьбы о мире переяславского епископа Евфимия были отвергнуты Изяславом Мстиславичем, который вместо ответа на предложение Юрия задержал его посла и вывел свое войско в поле. Тем не менее, в ходе битвы на реке Трубеж 23 августа 1149 года из-за измены переяславцев, перешедших на сторону Юрия, войска Изяслава и его союзников были обращены в бегство, что позволило Юрию захватить Переяславль и посадить в нем на княжение своего сына Ростислава. Сам Изяслав с двумя сопровождающими едва переправился через Днепр у Канева и прибыл в Киев. После того как киевляне отказались продолжать сопротивление, хотя и понимали, что им «с Юрием не ужиться», он посовещался с братом Ростиславом и отправился во Владимир на Волыни, куда забрал своего ставленника митрополита Климента. Юрий вошел в Киев и «сел на столе отца своего», а в ключевых городских центрах Киевской земли посадил своих сыновей: Андрея в Вышгороде, Бориса — в Белгороде, Глеба — в Каневе, Суздаль же отдал одному из младших сыновей Василько. После вокняжения Юрий вызвал в Киев Владимира Давыдовича и добился возвращения

Святославу Ольговичу его «отчины» — Курска с Посемьем, Сновской «тысячи», Слуцка, Клечьска и «всех дреговичей»[169]. Политический союз двух княжеских кланов вскоре был скреплен династическим браком. В 1150 году Юрий выдал замуж за сына Святослава Олега одну из своих дочерей, а на другой его дочери женился Ярослав, сын Владимирко Володаревича, союзника Юрия в Юго-Западной Руси, где развернул энергичную дипломатическую деятельность Изяслав Мстиславич, в конце 1149 года отправивший послов к сыновьям Болеслава III Кривоустого: краковскому князю Болеславу IV, великопольскому князю Мешко III, сандомирскому князю Генриху, а также к чешскому князю Владиславу II и венгерскому королю Гезе II[170], чтобы заручиться их военной поддержкой в борьбе за Киев.

На призыв откликнулись краковский князь Болеслав и сандомирский князь Генрих, венгерский король Геза II прислал 10 000 воинов, а сам выступил против Владимирко Володаревича. Это ввергло в панику Вячеслава Владимировича, несмотря на то, что Изяслав, видимо, чтобы придать легитимность своим действиям, готов был признать его «отчинные» права на Киев. Правда, сделанное им предложение о заключении союза в том виде, как его передал Юрию Вячеслав, призывая торопиться к нему на помощь, больше походило на ультиматум: «Угры уже идут, а польские князья уже на коней сели, а Изяслав уже собирается <..>. Либо дай Изяславу, чего он хочет, либо пойди ко мне со своими полками оборонять область мою. Изяслав мне говорит: «Ты мне будешь вместо отца, пойди же, сядь в Киеве, а с Юрием не могу жить. Не захочешь принять меня в дружбу, не пойдешь сидеть в Киев, я захочу волость твою сжечь»»[171].

Юрий отправился на помощь Вячеславу вместе со своими сыновьями Ростиславом и Андреем и встретился с ним в Пересопнице, в то время как польско-венгерские войска прибыли к Изяславу во Владимир на Волыни, оттуда отправившись в Луцк и Черемин. Союзники Изяслава попытались склонить его к миру с дядьями, те в свою очередь потребовали ухода иноземцев, выразив желание договориться о мире самостоятельно. Мир был заключен на следующих условиях: Киев оставался старшим Мономашичам, Юрию или Вячеславу, Изяслав должен был довольствоваться Волынью, но Юрий обязался вернуть ему дань, захваченную в 1147/48 году во время военной кампании против новгородцев. Однако киевский князь по совету Юрия Ярославича Туровского не исполнил этого условия договора, поэтому военные действия возобновились и продолжались до тех пор, пока Изяславу при посредничестве Владимирко Володаревича не удалось договориться сначала с Вячеславом, а затем с Юрием. Несмотря на то, что заключению нового соглашения препятствовал Ростислав Юрьевич, его брат Андрей Юрьевич убедил отца возобновить мир и выполнить условие предыдущего договора касательно новгородских даней. Весной 1150 года Изяслав встретился с Вячеславом и Юрием в Пересопнице, где договорился с дядьями о возврате захваченного имущества, но вскоре между ними произошел новый конфликт из-за противодействия Юрия этому процессу.

Показательно то, каким образом в этой ситуации Мономашичи сумели решить вопрос о Киеве. Как рассказывается в Ипатьевской летописи под 1150 годом, «Князь Юрий захотел посадить Вячеслава на стол в Киеве, бояре же разубедили Юрия, говоря: «Брату твоему не удержать Киева, да не будет его ни тебе, ни ему». Юрий же послушал бояр и вывел из Вышгорода сына своего Андрея и дал Вышгород Вячеславу»[172].

Вышгород на некоторое становился резиденцией «младших» князей, которые получали возможность быть фактическими соправителями Киевской земли. В данном случае новация заключалась в том, что Вышгород сделался резиденцией «старшего» князя. Таким образом, в Киевской земле сложился «дуумвират». Впрочем, подобное положение вещей сохранялось недолго, так как Изяслав захватил в Пересопнице Глеба Юрьевича, а затем обратился за помощью против Юрия к «черным клобукам» и вынудил его вместе с сыновьями бежать за Днепр, оставив Киев, который тотчас занял Вячеслав, прибывший из Вышгорода и севший на «Ярославовом дворе».

Старший из Мономашичей, по-видимому, так же, как и его брат, не пользовался популярностью в городе, ибо киевляне, выйдя навстречу Изяславу, сказали: «Юрий вышел из Киева, а Вячеслав сидит в Киеве, а мы его не хотим». Услышав это, Изя-слав послал к Вячеславу с такими словами: «Я звал тебя в Киев сидеть, а ты не захотел. А ныне для этого дозрел, потому что брат твой выехал, а ты сидишь в Киеве.

Теперь же поезжай в Вышгород свой». Из этих слов видно, что Изяслав был готов признать политическую конфигурацию, которая сложилась в Киевской земле при Юрии. Но Вячеслав на сей раз проявил несвойственное ему упрямство и, послав своих мужей к Изяславу, сказал ему: «Сын, если ты хочешь меня убить на этом месте, то убивай, а я не уеду»[173]. Реакция Вячеслава может быть объяснена тем, что предложение Изяслава было оскорбительно для него как для «старшего» князя, ибо при новом политическом раскладе глава клана Мономашичей из соправителя младшего брата превратился бы в подручного племянника.

Изяслав, войдя в Киев, «въехал на Ярославов двор со своим полком, и киевлян с ним пришло великое множество». Вячеслав же сидел на сенях и многие начали говорить Изяславу, чтобы он схватил его дружинников, в то время как некоторые даже предлагали подсечь под ним сени. Но Изяслав отказался от этого предложения и, «взяв с собой мало дружины, полез на сени к Вячеславу, дяде своему, и поклонился ему. Вячеслав же, встав напротив Изяслава, поцеловал его, и сели оба на место. Изяслав же сказал Вячеславу: «Отец, кланяюсь тебе, нельзя мне договариваться с тобою, видишь ли силу народа, полк людей стоит, много на тебя лиха замышляют, поезжай же в свой Вышгород, оттуда хочу рядиться с тобою». Вячеслав же ответил: «Ты же сам, сын, меня позвал в Киев, я же целовал крест к брату своему Юрию, а раз так случилось, сын, то тебе Киев, а я поеду в свой Вышгород»»[174].

Утвердившись в Киеве, Изяслав поручил своему сыну Мстиславу захватить Переяславль, но княживший там Ростислав Юрьевич получил подкрепление от брата Андрея и отбил нападение. Находившийся в Городце Остерском Юрий призвал на помощь Ольговичей и Давыдовичей. Когда против Изяслава двинулся союзник Юрия Владимирко Володаревич, то киевский князь приехал в Вышгород со своими боярами и заявил Вячеславу: «Ты мне отец, а вот тебе Киев, если эта волость тебе нужна, то возьми, а иную мне дай». Это заявление спровоцировало скандал между дядей и племянником. По утверждению летописца, Вячеслав сказал «с гневом» Изяславу: ««Почему в тот день мне Киев не дал, но с великим позором я поехал из Киева, а когда одна рать идет из Галича, а другая из Чернигова, то ты мне Киев даешь». Изяслав же ответил Вячеславу: «Когда посылал к тебе, и Киев тебе давал, то показывал тебе, что с тобою могу быть, а с братом твоим Юрием не управиться мне. Но тебя люблю, как отца, и ныне говорю тебе, что ты мне отец, а Киев твой, поезжай в него»»[175]. После того как они договорились и принесли клятву у гроба Бориса и Глеба в том, что Изяслав будет держать Вячеслава за отца, а Вячеслав Изяслава — за сына, племянник взял у дяди его дружину и выступил против Владимирка.

Вышгородское соглашение 1150 года интересно тем, что оно раскрывает отношение Изяслава Мстиславича к каждому из дядей. Обратим внимание на то, что он говорил Вячеславу: «Когда посылал к тебе, и Киев тебе давал, то показывал тебе, что с тобою могу быть, а с братом твоим Юрием не управиться мне», хотя Юрий сам предлагал Изяславу компромисс, при котором он мог бы отказаться от претензий на Киев. Можно, конечно, думать, что проблема заключалась в различном характере князей, но если мы вернемся к тому, что камнем преткновения являлся «ряд Мономаха», исключавший из числа наследников киевского стола не Вячеслава, а Юрия, то все встает на свои места.

Становится понятно, что достижение компромисса с Вячеславом позволяло не только узаконить положение Изяслава, который, видя непостоянство киевлян, уже не мог, как в 1146 году, отстаивать свои права, опираясь лишь на поддержку городского населения, но и нейтрализовать претензии на «старейшинство» Юрия в рамках политической конфигурации, предусмотренной «рядом Мономаха». Учитывая политическую пассивность Вячеслава, этот вариант сотрудничества не требовал от Изяслава территориальных уступок. Сотрудничество с Юрием, напротив, подорвало бы его гегемонию в Южной Руси, поскольку предполагало уступку Переяславля, что поставило бы под сомнение одно из положений «ряда Мономаха».

В исторической литературе политический режим, созданный Вячеславом и Изяславом, также известен как «дуумвират»[176], что терминологически не вполне корректно, поскольку это понятие предполагает соправительство двух равноправных носителей власти, тогда как со слов летописца следует, что в данном случае племянник признал генеалогический приоритет дяди. В отличие от соправительства Юрия и Вячеслава, эту форму правления правильнее было бы назвать тандемом, поскольку формально она основывалась на приоритете «старшего» соправителя по отношению к «младшему».

Впрочем, оформление этого режима завершилось лишь в следующем году, ибо, несмотря на поддержку, которую Изяславу оказали Вячеслав и киевляне, собранное им войско потерпело поражение от Владимирко Володаревича у реки Ольшаницы, а когда Изяслав прибыл в Киев, преследуемый дружиной Владимирка, то узнал о переправе Юрия и черниговцев через Днепр. Вследствие этого соправители, едва успев встретиться и отобедать, решили разъехаться по своим волостям: Вячеслав отправился в Вышгород, а Изяслав — во Владимир на Волыни. На следующий день Юрий встретился у «Ольговой могилы» с Владимирко Володаревичем, Владимиром и Изяславом Давыдовичами, Святославом Ольговичем и Святославом Всеволодовичем, которого отправили в погоню за Изяславом, а затем вошел в Киев и встретился с Владимирко, совершавшим объезд киевских церквей, уже в Печерском монастыре.

По пути во Владимир на Волыни Изяслав Мстиславич занял города по реке Горыни, принадлежавшие киевскому княжеству[177], и посадил своего сына Мстислава князем в Дорогобуже. Но когда Владимирко Володаревич возвращался из Киева в Галич вместе с Мстиславом, сыном Юрия, Мстислав, сын Изяслава, бежал в Луцк к своему дяде Святополку Мстиславичу, что позволило Владимирко занять все его города и некоторое время осаждать дядю и племянника в Луцке. Чтобы выиграть время, Изяслав попытался вступить в переговоры с Юрием через его сына Андрея, осенью 1150 года ставшего князем в Турове, Пинске и Пересопнице, и попросил у Юрия земли по реке Горыни. Убедившись, что киевский князь не дает ему волости, так как не хочет видеть его в «Русской земле», Изяслав через посредство своего брата Владимира Мстиславича начал переговоры с венгерским королем Гезой II и убедил его совершить вторжение в земли Владимирка, в результате которого был захвачен город Санок и множество сел у Перемышля. Однако из-за интриг Владимирка, подкупившего королевских советников и епископов, этот поход расстроился. Вскоре Изяслав убедил Гезу II отправить ему 10 000 воинов, с которыми двинулся на Киев, по дороге разорив владения Андрея Юрьевича возле Пересопницы. Этой задержкой воспользовался Владимирко, преследовавший Изяслава с войсками, из-за чего Изяславу пришлось разделить свои силы. Святополка Мстиславича он отправил оборонять Владимир на Волыни, а сам с Владимиром Мстиславичем и Мстиславом Изяславичем занял Дорогобуж. Несмотря на столкновения с войсками Владимирка, объединившегося с Владимиром Андреевичем и Андреем Юрьевичем, Изяславу и его брату Владимиру удалось вступить в пределы Киевской земли. Они застигли врасплох в Белгороде княжившего здесь Бориса Юрьевича, а затем и самого Юрия, который, переправившись через Днепр, бежал из Киева в Городец, бросив свою дружину, захваченную в плен Изяславом. Узнав об этом, Владимирко отказался продолжать наступление на Изяслава и вернулся в Галич, с негодованием отослав Андрея Юрьевича обратно к отцу.

Вскоре после того как Изяслав в третий раз вокняжился в Киеве, он пригласил Вячеслава «сесть на столе отца и деда своего». Вячеслав, прибыв в Киев весной 1151 года, послал к Изяславу со словами о том, что он уже стар и не может «рядить всех рядов», поэтому предложил «быть обоим в Киеве» и передал в его распоряжение свою «дружину» и «полк», для того, чтобы дела «рядил» Изяслав, а при необходимости они могли участвовать в походах вместе. Таким образом, получил завершение компромисс, достигнутый в Вышгороде (Вячеслав устроил резиденцию на Великом (Ярославовом) дворе, а Изяслав — под урочищем Угорским)[178].

Выгода от такой политической конфигурации стала очевидна, когда Юрий в том же году попытался захватить обороняемый Изяславом и Ростиславом Мстиславичами Киев вместе с Владимиром Давыдовичем и Святославом Ольговичем,

которые поспешили прибыть к нему в Го-родец. Накануне открытия военных действий Вячеслав настоял на переговорах с Юрием, в ходе которых сослался на свой генеалогический приоритет, послав сказать ему: «Я тебя старше не малым, но многим [возрастом], я был уже бородат, когда ты родился», и таким образом подчеркнув легитимность своего пребывания в Киеве по праву «старейшинства». Однако с другими аргументами, которые приводит в речи Вячеслава летописец, не все так просто. От имени князя утверждается: «Когда Изяслав поехал биться с Игорем, то говорил так: «Я Киева не себе ищу, но отец мой Вячеслав, брат старейший, ему его и ищу»»[179], в то время как из летописной статьи 1146 года мы знаем, что накануне сражения с Игорем Изяслав всего лишь говорил, что либо «сложит свою голову», либо «добудет престол отца и деда своего»[180].

Нельзя исключать, что это утверждение в летописной статье 1151 года, сделанное задним числом, имело целью противопоставить Изяслава Юрию, который, согласно информации из той же статьи, накануне битвы под Переяславлем в 1149 году утверждал, что борется за Киев для Вячеслава, но затем дал Вячеславу Вышгород, забрав Пересопницу и Дорогобуж для своего сына Андрея. Изяслав, хотя и отнял у дяди в 1146 году Туров и Пинск, все же исполнил обещанное позже, посадив его в Киеве. Таким образом, как бы создавалась иллюзия того, что политический «тандем» Изяслава и Вячеслава задумывался еще в 1146 году. По всей видимости, делалось это ради того, чтобы оправдать действия Изяслава, которые с правовой точки зрения представлялись сомнительными. Как бы то ни было, аргументы Вячеслава не были приняты во внимание Юрием, который, соглашаясь признать его приоритет как отца, в качестве предварительного условия заключения мира потребовал отъезда из Киева Изяслава во Владимир на Волыни, а его брата Ростислава — в Смоленск. Это требование было отвергнуто Вячеславом. В сражении, состоявшемся на следующий день (17 июля 1149 года), союзные Юрию половецкие войска были разбиты на реке Лыбедь: он отступил к Белгороду, жители которого отказались открыть перед ним ворота, заявив, что Юрию не открылись ворота Киева и что они признают своими князьями Вячеслава, Изяслава и Ростислава. Юрию пришлось продолжать отступление в расчете на помощь Владимирка Володаревича, но соединение их войск вновь было сорвано (впрочем, Владимирку на обратном пути в Галич удалось разбить армию венгерского короля, шедшую с Мстиславом Изяславичем на помощь Изяславу Мстиславичу).

Стратегические неудачи Юрия побудили выступить из Киева войска Изяслава, Ростислава и Вячеслава, настигшие Юрия на реке Большая Рута, где он и его союзники планировали дожидаться Владимирка. Киевские войска обратили их в бегство в результате сражения, в ходе которого Изяслав Мстиславич был ранен, а Владимир Давыдович погиб. Чернигов перешел к его брату Изяславу Давыдовичу, вокняжившемуся здесь при содействии племянника киевского князя Романа Ростиславича, благодаря чему удалось предотвратить появление в городе Святослава Ольговича, который после поражения у Большой Руты бежал в Городец Остерский, а затем в Новгород-Северский. Тем временем Юрий переправился через Днепр у Треполя и бежал в Переяславль, где за несколько месяцев до этого скончался его сын Ростислав. Здесь Юрия осадили киевские соправители, которые предложили сохранить Переяславскую волость за одним из его сыновей при условии, что сам он вернется в Суздаль (иначе говоря, это были условия, на которых Юрий предлагал Изяславу Мстиславичу заключить мир в 1149 году). После недолгого противостояния он согласился принять их, поклялся «не искать Киева под Вячеславом и Изяславом» и отказался от союза со Святославом Ольговичем[181]. Оставив в Переяславле сына Глеба, Юрий ушел в Городец Остерский, однако задержался там дольше определенного в мирном договоре срока (союзники разрешили ему задержаться в Городце для отдыха на месяц).

Изяслав Мстиславич осадил его в этом городе и наконец вынудил уйти в СевероВосточную Русь. Из Переяславля, вернувшегося под власть Мстислава Изяславича, в Городец был переведен на княжение Глеб Юрьевич, однако княжил он здесь недолго (в 1152 году город был сожжен Изяславом Мстиславичем). Узнав о заключении мира Изяслава Мстиславича с Юрием, Святослав Ольгович и Святослав Всеволодович поспешили заключить мир с Изяславом Давыдовичем, уговорив его устроить обмен наследственными владениями: они взяли себе «отчину» Олега Святославича, а Изяславу Давыдовичу вернули «отчину» Давыда Святославича. Второй этап династической борьбы, продолжавшийся с 1149 по 1151 год, не привел Ольговичей к более эффективному результату.

Основным противником Изяслава Мстиславича в Южной Руси после ухода Юрия в Северо-Восточную Русь остался Владимирко Володаревич, против которого он решил действовать совместно со своим союзником Гезой II. Объединенные войска венгерского короля и киевского князя в 1152 году нанесли Владимирку поражение под Перемышлем, после чего он, притворившись сильно раненным в битве, при содействии венгерских епископов и вельмож добился заключения мира с королем, а при посредничестве короля — с Изяславом Мстиславичем, который неохотно пошел на этот шаг, подозревая, что галицкий князь не выполнит условия мирного договора. После возвращения Изяслава в Киев Владимирко не только отказался передавать ему захваченные города (Божск, Шумск, Тихомль, Выгошев и Гнойницу)[182], но и вновь выступил против него, узнав, что Юрий в отместку за сожжение Городца Остерского при содействии муромо-рязанских князей и Святослава Ольговича совершил вторжение в землю вятичей и пошел к Чернигову на Изяслава Давыдовича. На помощь ему пришли Ростислав Мстиславич и Святослав Всеволодович, на сей раз примкнувший к Мономашичам, а затем — Изяслав Мстиславич и Вячеслав Владимирович. Они заставили

Юрия отступить от города, предместья которого были сожжены его половецкими союзниками, и уйти сначала в Новгород-Северский, а затем в Суздаль, оставив Святославу Ольговичу дружину под командованием своего сына Василька. В феврале 1153 года Изяслав Мстиславич, Роман Ростиславич и Святослав Всеволодович осадили Святослава Ольговича и Василька в Новгороде-Северском, взяли острог и принудили Святослава Ольговича заключить мир. Таким образом, третья его война с Мономашичами также завершилась безрезультатно.

После этого Изяслав Мстиславич отправил к галицкому князю Петра Бориславича, который в 1152 году приводил его к присяге в Перемышле, потребовав исполнить условия мирного договора и вернуть захваченные города. Владимирко пренебрежительно отказался выполнить условия присяги и выгнал посла, однако в тот же вечер скончался. Наследовавший ему сын Ярослав возвратил Петра Бориславича в Галич и изъявил покорность Изяславу Мстиславичу. Однако Ярослав также не торопился выполнять условия мирного договора, и уже на следующий год Изя-славу пришлось совершить поход на галицкого князя. Несмотря на частичный успех, одержанный в битве под Теребовлем 16 февраля 1154 года, Изяслав был вынужден, истребив множество пленников, уйти в Киев, после того как галичане обратили в бегство войска союзных ему князей, так как общее количество пленных было больше оставшийся с ним дружины.

Вскоре скончался Святополк Мстиславич. А несколько месяцев спустя, 13 или 14 ноября 1154 года, от болезни умер в Киеве Изяслав Мстиславич. Его место в качестве соправителя Вячеслава Владимировича должен был занять брат Ростислав, находившийся большую часть того года в Новгороде, куда он был призван на княжение после того, как новгородцы изгнали его племянника Ярослава Изяславича. В отсутствие Ростислава судьба «дуумвирата» казалась настолько неопределенной, что Вячеслав даже не пустил в Киев на поминки черниговского князя Изяслава Давыдовича, пригласив в качестве «местоблюстителя» вакантного киевского стола Святослава Всеволодовича.

Его присутствие вероятно, должно было предотвратить провокации со стороны Святослава Ольговича и Изяслава Давыдовича, отправивших гонцов в Суздаль к Юрию, который летом пытался совершить очередной поход в Южную Русь, но из-за мора, открывшегося в его войске, вернулся назад, отправив своего сына Глеба за помощью к половцам.

Ростислав Мстиславич, став соправителем Вячеслава в Киеве на тех же условиях, что и его брат, и заручившись поддержкой Святослава Всеволодовича, которому он передал Турово-Пинскую землю, вскоре был вынужден выступить против Глеба Юрьевича, пришедшего с половцами к Переяславлю. После отражения этого нападения Ростислав Мстиславич, Мстислав Изяславич и Святослав Всеволодович решили продолжить войну против Изяслава Давыдовича в Чернигове. Однако в декабре 1154 года внезапно скончался Вячеслав, обеспечивавший легитимность пребывания Ростислава в Киеве. Как сообщается в Ипатьевской летописи, старый князь «был весел с дружиною и ушел спать здоровым, а как лег, так более и не встал»[183]. Ростислав, вынужденный по этому случаю вернуться в Киев, в конце концов, вступил в переговоры с черниговским князем, пообещав ему не только Киев, но и Переяславль, что привело к разрыву с Мстиславом Изяславичем, который покинул Ростислава, заявив: «Пусть не будет ни мне Переяславля, ни тебе Киева»[184]. Оставшись без поддержки, Ростислав был разбит Изяславом Давыдовичем, Глебом Юрьевичем и половцами, после чего бежал в Смоленск и заключил соглашение с Юрием о признании его «старейшинства», на что Юрий заявил: «С Изяславом я не мог быть, а ты мне есть свой, брат и сын» и попросил племянника не поминать «злобы брата своего»[185]. В то же время сын Ростислава Давыд, ставший князем-наместником отца в Новгороде, был изгнан с новгородского стола, который занял его троюродный брат Мстислав Юрьевич. Между тем Изяслав Давыдович сумел договориться с киевлянами и сел княжить в Киеве, а Глебу Юрьевичу отдал Переяславль. Однако такое положение вещей не устраивало Юрия, пришедшего на юг с войском и по дороге возобновившего союз со Святославом Ольговичем и Святославом Всеволодовичем, вскоре поплатившимся за это решение потерей княжения в Турове, которое получил сын Юрия Борис. Изяслав Давыдович, сначала не хотевший отказываться от киевского стола, несмотря на убеждения Святослава Ольговича, был вынужден оставить Киев после того как сын Мономаха заявил ему: «Мне отчина Киев, а не тебе»[186].

Договор с Ростиславом Мстиславичем и вокняжение Юрия в Киеве 20 марта 1155 года ознаменовали конец борьбы за «Русскую землю», которая вела истоки от «ряда Мономаха». Но, несмотря на то, что Юрию удалось заручиться поддержкой Ростислава и Владимира Мстиславичей, а также их племянника Ярослава Изяславича, его отношения с Мстиславом Изяславичем не сложились. Лишившийся после смерти отца княжения в Переяславле и вынужденный из Луцка вести борьбу за Владимир на Волыни с дядей Владимиром Мстиславичем, которого он изгнал в Венгрию, захватив в плен его семью, Мстислав Изяславич отказался от приглашения посетить Юрия в Киеве. Тогда Юрий в союзе с галицким князем Ярославом предпринял поход на Владимир на Волыни, куда хотел посадить на княжение своего племянника Владимира Андреевича: так как осада города завершилась неудачей, Владимиру Андреевичу пришлось довольствоваться землями по реке Горыни вместе с Дорогобужем. После этого Мстислав Изяславич с Изяславом Давыдовичем и Романом Ростиславичем, представлявшим своего отца Ростислава Мстиславича, сформировали коалицию против Юрия, однако не успели открыть военные действия, так как Юрий скончался 15 мая 1157 года, выпив на пиру чиновника (осменника) Петрилы. Свидетельством того, что князь был очень ненавистен жителям Киева, стали беспорядки, возникшие в городе 16 мая, когда князь был погребен в монастыре Св. Спаса. «И много зла свершилось в тот день, разграбили двор его Красный, и другой двор, за Днепром, разграбили, который он сам называл Раем, и двор Василька, сына его, разграбили в городе. Избивали суздальцев по городам и селам, а имущество их грабили», — говорится в Ипатьевской летописи[187].

Со смертью Юрия, из-за энергичной борьбы за Переяславль и Киев получившего в историографии XVI века прозвище «Долгорукий», под которым он и стал известен в анналах истории, сошел с политической арены последний из сыновей Владимира Мономаха. Старший из оставшихся в живых сыновей Юрия Андрей, в 1155 году посаженный на княжение в Вышгороде, еще при его жизни самовольно отправился в Северо-Восточную Русь, где его резиденцией в 1157 году стал Владимир на Клязьме, основанный Мономахом за полвека до этого. Более десятка лет Андрей не проявлял интереса к южнорусским делам, посвятив усилия тому, чтобы установить контроль над Новгородом (где после изгнания его брата Мстислава Юрьевича сел княжить Святослав Ростиславич, через три года замененный на новгородском столе племянником Андрея Мстиславом Ростиславичем) и стать «самовластцем» Суздальской земли (где, по мнению некоторых историков, создал новый — самодержавный — тип русской государственности, противоположный развивавшимся на юге родовым между-княжеским отношениям).

Изяслав Давыдович был снова приглашен на княжение киевлянами и вступил в город через четыре дня после смерти Юрия, 19 мая 1157 года, оставив Чернигов своему племяннику Святославу (сыну Владимира Давыдовича). Святослав Оль-гович и Святослав Всеволодович не согласились с таким решением и вступили в конфликт со Святославом Владимировичем после того, как он отказался впустить их в Чернигов. Изяславу пришлось спешно возвращаться в Чернигов со своими войсками и улаживать отношения между строптивыми родственниками. В результате достигнутого соглашения в Чернигове сел на княжение Святослав Ольгович, передавший Новгород-Северский Святославу Всеволодовичу. Это решение позволило

Изяславу на некоторое время стабилизировать отношения с главой клана Ольговичей. Впрочем, достигнутый компромисс был выгоден Давыдовичам, а не Ольговичам: как говорится в Ипатьевской летописи под 1158 годом, Святослав Ольгович жаловался своему приближенному Георгию Ивановичу, что его «отчина» — Чернигов с семью пустыми городами, где сидят псари и половцы, а всю черниговскую волость держит Изяслав со своим племянником (Святославом Владимировичем), покушаясь при этом отнять у него Чернигов вопреки принесенной клятве[188]. Причиной жалоб Святослава Ольговича послужило то, что киевский князь, вопреки его советам, вступил в конфликт с галицким князем, начавшим гонения на своего двоюродного брата Ивана Ростиславича, для которого Изяслав попытался добыть волость и столкнулся с коалицией противников, поддержавших Ярослава, среди которых были и представители клана Мономашичей (Владимир Мстиславич и Мстислав Изяславич). В результате войска Мономашичей вторглись в Киевскую землю и осадили Белгород. Изяслава предали его союзники торки и берендеи, вступившие в переговоры с Мстиславом Изяславичем. Изяслав бежал в Гомье под Вышгородом, откуда отправился в землю вятичей опустошать владения Святослава Ольговича за то, что он не оказал ему военной помощи. Святослав взял в заложники жен бояр Изяслава, потребовав за них выкуп, который был ему выплачен, а также разграбил их имущество.

22 декабря 1158 года Мстислав Изяславич вступил в Киев, захватил имущество дружинников Изяслава и отправил приглашение на киевский стол Ростиславу Мстиславичу в Смоленск. Но вскоре Мстислав опять вступил с Ростиславом в конфликт, выдвинув на митрополичий престол кандидатуру Климента Смолятича, который после смерти Изяслава Мстиславича был вынужден в очередной раз оставить киевскую митрополию. Ростислав Мстиславич прибыл в Киев 12 апреля 1159 года и 1 мая встретился в Моравийске со Святославом Ольговичем. В то же лето Изяслав Давыдович в союзе с половцами осаждал Чернигов, оборонять который Святославу Ольговичу помогали Святослав Всеволодович, Ярослав Изяславич, Владимир Андреевич и Рюрик Ростиславич, посланные Ростиславом Мстиславичем. В отместку за это Изяслав Давыдович заключил союз с Андреем Юрьевичем, скрепленный браком его племянника Святослава Владимировича, князя вщижского, с дочерью Андрея, и разорил Смоленскую волость.

В 1160 году по приглашению Ростислава Мстиславича в Киев прибыл сын Святослава Ольговича Олег. Однако вследствие интриг сближение Ольговичей и Мономашичей было сорвано. Один из «мужей» Ростислава ввел Олега в заблуждение, сообщив о намерении киевского князя арестовать его. Княжич под предлогом болезни матери уехал обратно в Чернигов, где попросил у отца послать его в Курск, а затем заключил мир с послами Изяслава Давыдовича, с которым примирились и его двоюродные братья Святослав и Ярослав Всеволодовичи. Святослав Ольгович, фактически оказавшийся в изоляции из-за действий младших князей, был вынужден перейти на сторону Изяслава Давыдовича, узнав, что Ростислав Мстиславич со своим сыном Романом якобы планировал отнять у него Чернигов, чтобы передать его Изяславу.

При поддержке младших Ольговичей и половцев Изяслав Давыдович предпринял поход к Переяславлю, планируя привлечь к созданной им междукняжеской коалиции Глеба Юрьевича. Не добившись этого, он отправился к Киеву, куда вошел 12 февраля 1161 года, одержав победу над войсками Ростислава Мстиславича, который был вынужден отступить к Белгороду. Изяслав отклонил переданный ему через послов совет Святослава Ольговича о заключении мира и три недели осаждал Ростислава в Белгороде, а затем обратился в бегство из-за приближения союзников Ростислава — берендеев, торков и печенегов вместе с Мстиславом Изяславичем, Владимиром Андреевичем и Василько Юрьевичем. Во время бегства Изяслав получил смертельные ранения ударами сабли и по приказу Мстислава Изяславича был перенесен в киевский монастырь Св. Симеона, где и скончался 6 марта 1161 года.

После того как Ростислав Мстиславич в третий раз вернулся на киевский стол, у него случился новый конфликт с Мстиславом Изяславичем, у которого он на некоторое время силами своих сыновей Давыда и Мстислава отобрал принадлежавшие ему в Киевской земле города Торческ и Белгород. Несмотря на это, «монополия» Мономашичей на Киев практически не нарушалась до 1176 года. Однако вскоре после смерти Ростислава Мстиславича 14 марта 1167 года внутри клана началось противостояние между наследовавшим ему в Киеве Мстиславом Изяславичем и владимиро-суздальским князем Андреем Юрьевичем, который в 1169 году организовал поход на Киев, чтобы на некоторое время подчинить его власти своих ставленников. Неурядицы ослабили позиции Мономашичей в Южной Руси, что способствовало возобновлению притязаний клана Ольговичей, который после смерти Святослава Ольговича в феврале 1164 года возглавил его племянник Святослав Всеволодович, вокняжившийся в Чернигове вопреки желанию дружины покойного князя, поддерживавшей его сына Олега Святославича, который был вынужден отправиться на княжение в Новгород-Северский.

Рассмотрев основные факты развития отношений между представителями первых поколений ключевых княжеских кланов в роду Рюриковичей — Мономашичей, Ольговичей и Давыдовичей, — можно заметить, что основным их содержанием была борьба за «отчины», которые оформились в древнерусской политической практике после раздела Ярослава I в 1054 году. Так как последовательному переходу отчин от отца к сыну мешало стремление старших князей к «кооперативному собиранию земель»[189] в ущерб младшим представителям княжеского рода, то в полной мере его удалось осуществить лишь на Любечском съезде 1097 года, участники которого провозгласили «отчинный принцип» наследования волостей: «каждый да держит отчину свою». Несмотря на то, что Владимиру Мономаху удалось реализовать «отчинное» право на Киев в 1113 году, последующий конфликт из-за Переяславля и Киева, развернувшийся внутри клана Мономашичей вследствие попытки реформировать порядок их наследования на основе так называемого ряда Мономаха, поставил под сомнение права младших его сыновей, усугубив кризис представлений о приоритете «старейшинства» при замещении княжеских столов.

На этом фоне произошло нарушение «отчинного» принципа наследования представителями клана Ольговичей, оспаривавшими монополию Мономашичей на власть в Киеве. Нелегитимное с точки зрения «Любечской доктрины» вокняжение в Киеве Всеволода Ольговича в 1139 году создало политический прецедент, которым в 1146 году попытался воспользоваться его родной брат Игорь Ольгович и который в 1155 году послужил примером для их двоюродного брата Изяслава Давыдовича; однако оба князя не сумели удержаться на киевском столе и в конце концов заплатили за возможность княжения в Киеве собственной жизнью, в то время как Мономашичам удавалось удерживаться у власти в Киеве благодаря поддержке киевского населения.

Забегая вперед, следует отметить, что лишь много позже возникшее в результате событий 1139 года «отчинное» право Ольговичей на киевский стол (в 1173, 1176 и 1181 годах) удалось реализовать старшему сыну Всеволода Ольговича Святославу Всеволодовичу в условиях перманентной династической борьбы с сыновьями Ростислава Мстиславича. Однако к тому времени политическое значение Киева среди русских земель упало на фоне усилившегося политического полицентризма, в результате которого на северо-восточной и юго-западной окраинах Руси произошло становление конкурировавших политических центров — Владимира-на-Клязьме и Галича, также управлявшихся представителями клана Мономашичей, которые в разное время пытались установить над Киевом контроль через своих ставленников на киевском столе.

Багалей Д. История Северской земли до половины XIV ст. Киев, 1882.

Боровков Д. А. Завещание Ярослава Мудрого. Реальность или миф? М., 2022.

Будовниц И. У. Общественно-политическая мысль Древней Руси (XI–XIV вв.). М.; Л., 1960.

«Великая хроника» о Польше, Руси и их соседях XI–XIII вв. / Пер. с лат. Л. М. Поповой. М., 1987.

Вернадский Г. В. История России. Киевская Русь. М.; Тверь, 2004.

Головко А. Б. Древняя Русь и Польша в политических взаимоотношениях X — первой трети XIII вв. Киев, 1988.

Голубовский П. История Северской земли до половины XIV столетия. Киев, 1881.

Греков Б. Д. Киевская Русь. М., 1953.

Грушевский М. Очерк истории Киевской земли от смерти Ярослава до конца XIV столетия. Киев, 1891.

Грушевський М. Iсторiя України-Руси: В 10 т. Т. 2–3. Львiв, 1905.

Домбровский Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV века). СПб., 2015.

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия: В 5 т. Т. 4. Западноевропейские источники / Сост., пер. и коммент. А. В. Назаренко. М., 2010.

Житие Феодосия Печерского // Библиотека литературы Древней Руси: В 20 т. / Под ред. Д. С. Лихачева, Л. А. Дмитриева, А. А. Алексеева, Н. В. Понырко. Т. 1. XI–XII века. СПб., 1997.

Зайцев А. К. Черниговское княжество в XXIII веках. М., 2009.

Иловайский Д. Становление Руси. М., 2005.

Карамзин Н. М. История государства Российского: В 3 кн., заключающих в себе 12 т. с приложением «Ключа» П. М. Строева [Репринт издания Н. Эйнерлинга. СПб., 18421844]. Кн. 1. Т. 1–4. М., 1988.

Костомаров Н. И. История Руси Великой. Сочинения в 12 т. Т. 10. Северные республики Руси. М., 2005.

Котляр Н. Ф. Дипломатия Южной Руси. СПб., 2003.

Котляр Н. Ф. Древнерусская государственность. СПб., 1998.

Котляр Н. Ф. Формирование территории и возникновение городов Галицко-Волынской Руси IX–XIII вв. Киев, 1985.

Котышев Д. М. От Русской земли к земле Киевской. Становление государственности в Среднем Поднепровье в IX–XII вв. М., 2019.

Круглова Т. В. О сроках новгородского княжения Мстислава Великого // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2007. № 1 (27).

Лавренченко М. Л. «Быти всем за один брат». Прагматика терминов родства в диалогах Киевской летописи (1146–1154) // Древняя Русь: Вопросы медиевистики. 2014. № 1 (55).

Лавренченко М. Л. «Приятели» русских князей (по текстам летописей за XII век) // Славяноведение. 2015. № 2.

Линниченко И. Вече в Киевской области. Киев, 1881.

Лихачёв Д. С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М.; Л., 1947.

Лукин П. В. Вече: социальный состав // Горский А. А., Кучкин В. А., Лукин П. В., Стефанович П. С. Древняя Русь. Очерки политического и социального строя. М., 2008.

Любавский М. Лекции по древней русской истории до конца XVI века. 4-е изд. СПб., 2000.

Мавродин В. В. Очерки истории Левобережной Украины с древнейших времен до второй половины XIV века. 2-е изд., СПб., 2002.

Мавродин В. В. Очерки истории СССР. Древнерусское государство. М., 1956.

Назаренко А. В. Династический проект Владимира Мономаха: попытка реформы киевского столонаследия в 30-е годы XII века // Назаренко А. В. Древняя Русь и славяне (историко-филологические очерки). М., 2009.

Насонов А. Н. «Русская земля» и образование территории древнерусского государства. Монголы и Русь. 2-е изд. СПб., 2006.

Насонов А. Н. История русского летописания XI — начала XVIII веков. Очерки и исследования. М., 1969.

Насонов А. Н. Московский свод 1479 г. и его южнорусский источник // Проблемы источниковедения. М., 1961. Вып. 9.

Неволин К. А. О преемстве великокняжеского киевского престола // Неволин К. А. Полн. собр. соч. Т. 7. СПб., 1859.

Орлов А. С. Владимир Мономах. М.; Л., 1946.

Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. М., 1968.

Пашуто В. Т. Черты политического строя Древней Руси // Новосельцев А. П., Пашуто В. Т., Черепнин Л. В., Шушарин В. П., Щапов Я. Н. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965.

Петрухин В. Я. Древняя Русь: Народ. Князья. Религия // Из истории русской культуры. Т. I (Древняя Русь). М., 2000.

Повесть временных лет. 2-е изд., испр. и доп. / Подгот. текста, пер. и коммент. Д. С. Лихачёва. СПб., 1999.

Погодин М. Исследования, замечания и лекции о русской истории: В 7 т. Т. 4. М., 1850.

Погодин М. О старшинстве между великими князьями Древней Руси (Статья первая) // Журнал Министерства народного просвещения. 1841. Ч. 29. Отд. 2.

Погодин М. О старшинстве между великими князьями Древней Руси (Статья вторая) // Журнал Министерства народного просвещения. 1844. Ч. 42. Отд. 2.

Покровский М. Н. Избранные произведения: В 4 кн. Кн. 1. М., 1966.

Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 1. Лаврентьевская летопись. М., 2000.

Полное собрание русских летописей. Т. 2. Ипатьевская летопись. 2-е изд. М., 2001.

Полное собрание русских летописей. Т. 3. Новгородская Первая летопись старшего и младшего изводов. М., 2000.

Полное собрание русских летописей. Т. 4. Ч. 1. Новгородская Четвертая летопись. М., 2000.

Полное собрание русских летописей. Т. 8. Летопись по Воскресенскому списку. М., 2001.

Полное собрание русских летописей. Т. 25. Московский летописный свод конца XV века. М., 2004.

Полное собрание русских летописей. Т. 39. Рад-зивиловская летопись. М., 1989.

Полное собрание русских летописей. Т. 41. Летописец Переяславля Суздальского (Летописец русских царей). М., 1995.

Пресняков А. Е. Княжое право в Древней Руси. Очерки по истории X–XII столетий. Лекции по русской истории. Киевская Русь. М., 1993.

Присёлков М. Д. История русского летописания XI–XV вв. 3-е изд. СПб., 1996.

Присёлков М. Д. Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси X–XII веков. 2-е изд. СПб., 2003.

Пузанов В. В. Древнерусская государственность: генезис, этнокультурная среда, идеологические конструкты. Ижевск, 2007.

Романов Б. А. Люди и нравы Древней Руси. Историко-бытовые очерки XI–XIII вв. М., 2002.

Рыбаков Б. А. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. М., 1963.

Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII веков. М., 1982.

Рыбаков Б. А. Русские летописцы и автор «Слова о полку Игореве». М., 1972.

Рычка В. М. Формирование территории Киевской земли (IX — первая треть XII в.). Киев, 1988.

Самоквасов Д. Я. Заметки по истории русского государственного устройства и управления. СПб., 1870.

Свердлов М. Б. Домонгольская Русь. Князь и княжеская власть на Руси VI — первой трети XIII вв. СПб., 2003.

Свердлов М. Б. Латиноязычные источники по истории Древней Руси IX–XIII вв. Германия. «Правда Русская». История текста. Избранные статьи. СПб., 2017.

Святые князья-мученики Борис и Глеб / Исслед. и подгот. текстов Н. И. Милютенко. СПб., 2006.

Сергеевич В. И. Вече и князь. Русское государственное устройство и управление во времена князей Рюриковичей. М., 1867.

Сергеевич В. И. Древности русского права: В 3 т. Т. 2. Вече и князь. Советники князя. М., 2006.

Смирнов И. И. Очерки социально-экономических отношений Руси XII–XIII вв. М.; Л., 1963.

Соловьёв С. М. История отношений между русскими князьями Рюрикова дома // Соловьёв С. М. Древнерусские князья. СПб., 2010.

Соловьёв С. М. О родовых отношениях между князьями Древней Руси // Московский литературный и ученый сборник. М., 1846.

Соловьёв С. М. Сочинения: В 18 кн. Кн. 1. М., 1988.

Татищев В. Н. Собрание сочинений: В 8 т., 5 кн. Т. 2–4. М., 1995.

Тихомиров М. Н. Древнерусские города. 3-е изд. СПб., 2008.

Тихомиров М. Н. Крестьянские и городские восстания на Руси XI–XIII веков // Тихомиров М. Н. Древняя Русь. М., 1975.

Толочко А. П. Князь в Древней Руси: власть, собственность, идеология. Киев, 1992.

Толочко П. П. Власть в Древней Руси X–XIII вв. СПб., 2011.

Толочко П. П. Династические браки на Руси XII–XIII вв. СПб., 2015.

Толочко П. П. Древняя Русь. Очерки социальнополитической истории. Киев, 1987.

Толочко П. П. Киев и Киевская земля в эпоху феодальной раздробленности XII–XIII вв. Киев, 1980.

Фроянов И. Я. Древняя Русь. Опыт исследования социальной и политической борьбы. М., СПб., 1995.

Фроянов И. Я., Дворниченко А. Ю. Города-государства Древней Руси. Л., 1988.

Хлебников Н. Государство и общество в до-мон-гольский период русской истории. СПб., 1872.

Черепнин Л. В. К вопросу о характере и форме древнерусского государства X — первой трети XIII в. // Исторические записки. М., 1972. Т. 89.

Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения в древней Руси и Русская Правда // Новосельцев А. П., Пашуто В. Т., Черепнин Л. В., Шушарин В. П., Щапов Я. Н. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965.

Черепнин Л. В. «Повесть временных лет», ее редакции и предшествующие ей летописные своды // Исторические записки. М., 1948. Т. 25.

Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах // Шахматов А. А. История русского летописания: В 2 т. Т. 1. Кн. 1. СПб., 2002.

Шляков Н. В. Восемьсот пятьдесят лет со дня кончины великого князя Ярослава I Мудрого // Журнал Министерства народного просвещения. 1907. Ч. 9 (июнь). Отд. 2.

Щавелева Н. И. Польки — жены русских князей (XI — середина XIII века) // Древнейшие государства на территории СССР: Материалы и исследования. 1987 год. М., 1989.

Щербатов М. М. История Российская от древнейших времен: В 7 т. Т. 2. СПб., 1771.

Юшков С. В. Общественно-политический строй и право Киевского государства. М.; Л., 1949.

Юшков С. В. Русская правда. Происхождение, источники, ее значение. М., 1950.

Янин В. Л. Новгородские посадники. 2-е изд. М., 2003.

Storia del Mondo Medioevo. Vol. 7. L'autunno mondo medioevo e la nascita del mondo moderno. Milano, 1981.

См.: Storia del Mondo Medioevo. Vol. 7. L'autunno mondo medioevo e la nascita del mondo moderno. Milano, 1981. P. 255.

Повесть временных лет. 2-е изд., испр. и доп. / Подгот. текста, пер. и коммент. Д. С. Лихачёва. СПб., 1999. С. 207–208. В Ипатьевской летописи местом княжения Изяслава при жизни отца был назван Туров (Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 2. Ипатьевская летопись. 2-е изд. М., 2001. Стб. 150). Первые критические наблюдения над текстом летописной статьи 1054 года, позволившие раскрыть содержание рассказа о «ряде» Ярослава I не как «факт несомненный», а как совокупность устойчивых литературных формул, связаны с исследованиями С. М. Соловьёва и М. П. Погодина (Соловьёв С. М. История отношений между русскими князьями Рюрикова дома // Соловьёв С. М. Древнерусские князья. СПб., 2010. С. 142, 143; Погодин М. Исследования, замечания и лекции о русской истории: В 7 т. Т. 4. М., 1850. С. 426). Н. В. Шляков связал появление летописного рассказа под 1054 год с летописной традицией Киево-Печерского монастыря, а в 1908 году А. А. Шахматов атрибутировал ее так называемому Первому Печерскому своду 1073 года, или своду Никона (Шляков Н. В. Восемьсот пятьдесят лет со дня кончины великого князя Ярослава I Мудрого // Журнал Министерства народного просвещения, 1907. Ч. 9 (июнь). Отд. 2. С. 371–375; Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах // Шахматов А. А. История русского летописания: В 2 т. Т. 1. Кн. 1. СПб., 2002. С. 273–274, 297, 303–304, 308). Альтернативная атрибуция летописной статьи была предложена Л. В. Черепниным, связавшим ее появление в печерском летописании с постулировавшемся А. А. Шахматовым «Начальным сводом» 1090-х годов, который предшествовал «Повести временных лет» (Черепнин Л. В. «Повесть временных лет», ее редакции и предшествующие ей летописные своды // Исторические записки. Т. 25. М., 1948. C. 324325). Подробнее об источниковедческих аспектах изучения летописной статьи 1054 года см. в кн.: Боровков Д. А. Завещание Ярослава Мудрого. Реальность или миф? М., 2022.

ПСРЛ. Т. 3. Новгородская Первая летопись старшего и младшего изводов. М., 2000. С. 161, 470.

Там же. Т. 4. Ч. 1. Новгородская Четвертая летопись. М., 2000. С. 122.

Там же. Т. 3. С. 161, 470.

Там же. Т. 4. Ч. 1. С. 123.

Понятие «Русская земля» использовалось в древнерусской историографической традиции в двух значениях: в широком смысле как обозначение совокупности русских княжеств, и в узком смысле как обозначение древнейшего территориального ядра, сложившегося в X — первой половине XI века в Среднем Поднепровье вокруг Киева, Чернигова и Переяславля и разделенного в 1054 году на три княжества по «ряду» Ярослава I (Насонов А. Н. «Русская земля» и образование территории древнерусского государства. Монголы и Русь. 2-е изд. СПб., 2006. С. 24–32 и след.).

Мавродин В. В. Очерки истории СССР. Древнерусское государство. М., 1956. С. 197; Покровский М. Н. Избранные произведения: В 4 кн. Кн. 1. М., 1966. С. 159.

Толочко П. П. Древняя Русь. Очерки социально-политической истории. Киев, 1987. С. 88; Тихомиров М. Н. Древнерусские города. 3-е изд. СПб., 2008. С. 148.

Повесть временных лет. С. 210–212.

Хлебников Н. Государство и общество в домонгольский период русской истории. СПб., 1872. С. 266; Грушевський М. Iсторiя України-Руси: В 10 т. Т. 3. Львiв, 1905. С. 209; Покровский М. Н. Избранные произведения: Кн. 1. С. 159.

Повесть временных лет. С. 212–213, 216.

Сергеевич В. И. Вече и князь. Русское государственное устройство и управление во времена князей Рюриковичей. М., 1867. С. 163; Грушевский М. Очерк истории Киевской земли от смерти Ярослава до конца XIV столетия. Киев, 1891. С. 87–88; Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. М., 1968. С. 43; Свердлов М. Б. Домонгольская Русь. Князь и княжеская власть на Руси VI — первой трети XIII вв. СПб., 2003. С. 463.

Житие Феодосия Печерского // Библиотека литературы Древней Руси: В 20 т. / Под ред. Д. С. Лихачева, Л. А. Дмитриева, А. А. Алексеева, Н. В. Понырко. Т. 1. XI–XII века. СПб., 1997. C. 419, 421. Как заметил А. Н. Насонов, «в Печерском монастыре сложился определенный идеал князя, и представители династии Рюриковичей, признававшейся в Печерском монастыре единственной законной династией, должны были и в отношении друг с другом, и в отношении с населением не нарушать, во всяком случае, прямо и резко, требований этого идеала» (Насонов А. Н. История русского летописания XI — начала XVIII веков. Очерки и исследования. М., 1969. C. 54).

Повесть временных лет. С. 240.

Погодин М. Исследования... Т. 4. С. 370–371.

Повесть временных лет. С. 223.

Там же. С. 224.

Погодин М. О старшинстве между великими князьями Древней Руси (Статья первая) // Журнал Министерства народного просвещения. 1841. Ч. 29. Отд. 2. С. 79–80. С. М. Соловьёв углубил наблюдения Погодина, охарактеризовав эти статьи как «позднейшее сочинение», на которое оказал влияние насильственный захват Киева одним из Ярославичей (Святославом) в 1073 году (Соловьёв С. М. История отношений... C. 144, прим. 2).

Повесть временных лет. С. 229–230.

Там же. С. 230.

Сергеевич В. И. Древности русского права: В 3 т. Т. 2. Вече и князь. Советники князя. М., 2006. С. 231.

Романов Б. А. Люди и нравы Древней Руси. Историко-бытовые очерки XI–XIII вв. М., 2002. С. 135.

Повесть временных лет. С. 259.

Татищев В. Н. Собрание сочинений: В 8 т., 5 кн. Т. 2–3. М., 1995. С. 98; Там же. Т. 4. М., 1995. С. 162.

Соловьёв С. М. История отношений... С. 156.

Иловайский Д. Становление Руси. М., 2005. С. 127.

Любавский М. Лекции по древней русской истории до конца XVI века. 4-е изд. СПб., 2000. С. 169.

Рыбаков Б. А. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. М., 1963. С. 255, 256; Толочко П. П. Древняя Русь. С. 94.

Повесть временных лет. С. 233.

Там же. С. 241.

Давыд Святославич был князем новгородским в 1095/96 годах, а затем ушел из Новгорода в Смоленск, где, по всей видимости, княжил до Любечского съезда 1097 года. Вопрос о так называемом первом княжении Давыда в Новгороде при жизни Всеволода Ярославича в качестве преемника Святопол-ка Изяславича, о котором упоминается в ряде летописей XV–XVI веков (Ермолинской, Львовской и др.), остается дискуссионным, хотя и разделяется некоторыми исследователями (См. Круглова Т. В. О сроках новгородского княжения Мстислава Великого // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2007. № 1 (27)).

Соловьёв С. М. Сочинения: В 18 кн. Кн. 1. М., 1988. С. 389.

Голубовский П. История Северской земли до половины XIV столетия. Киев, 1881. С. 101; Котляр Н. Ф. Древнерусская государственность. СПб., 1998. C. 251–255; Пузанов В. В. Древнерусская государственность: генезис, этнокультурная среда, идеологические конструкты. Ижевск, 2007. С. 383.

Назаренко А. В. Династический проект Владимира Мономаха: попытка реформы киевского столонаследия в 30-е годы XII века // Назаренко А. В. Древняя Русь и славяне (историко-филологические очерки). М., 2009. С. 93–94, 97–98.

Погодин М. Исследования... Т. 4. С. 441444; Соловьёв С. М. Сочинения. Кн. 1. С. 266267, прим. 11.

Зайцев А. К. Черниговское княжество в XXIII веках. М., 2009. С. 66, 73–76.

Некоторые исследователи считали, что после 1097 года Олег княжил в Новгороде-Северском (Голубовский П. История Северской земли... С. 100–101; Багалей Д. История Северской земли до половины XIV ст. Киев, 1882. C. 177, 179, 187; Мавродин В. В. Очерки истории Левобережной Украины с древнейших времен до второй половины XIV века. 2-е изд., СПб., 2002. С. 259; Насонов А. Н. «Русская земля». C. 55; Котляр Н. Ф. Древнерусская государственность. С. 256–258).

Повесть временных лет. С. 264.

Цит. по: Святые князья-мученики Борис и Глеб. Исследование и подготовка текстов Н. И. Милютенко. СПб., 2006. С. 559.

Грушевский М. Очерк истории Киевской земли... С. 121–122; Грушевський М. Iсторiя України-Руси. Т. 2. Львiв, 1905. С. 109–110.

Фроянов И. Я., Дворниченко А. Ю. Города-государства Древней Руси. Л., 1988. С. 59.

Фроянов И. Я. Древняя Русь. Опыт исследования социальной и политической борьбы. М.; СПб., 1995. С. 219.

Присёлков М. Д. Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси X–XII веков. 2-е изд. СПб., 2003. С. 178.

Юшков С. В. Русская правда. Происхождение, источники, ее значение. М., 1950. C. 332; Смирнов И. И. Очерки социально-экономических отношений Руси XII–XIII вв. М.; Л., 1963. С. 240, 241; Рыбаков Б. А. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. С. 282; Он же. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII веков. М., 1982. С. 450; Толочко П. П. Древняя Русь. С. 101.

Карамзин Н. М. История государства Российского. В 3 кн., в 12 т. Кн. 1. Т. 2. М., 1988. Стб. 87; Соловьёв С. М. Сочинения: Кн. 1. С. 389; Линниченко И. Вече в Киевской области. Киев, 1881. С. 29; Костомаров Н. И. История Руси Великой: Соч. в 12 т. Т. 10. Северные республики Руси. М., 2005. С. 34; Сергеевич В. И. Древности русского права. Т. 2. С. 58, 202; Котышев Д. М. От Русской земли к земле Киевской. Становление государственности в Среднем Поднепровье в IX–XII вв. М., 2019. C. 148–150.

Греков Б. Д. Киевская Русь. М., 1953. С. 501502; Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения в древней Руси и Русская Правда // Новосельцев А. П., Пашуто В. Т., Черепнин Л. В., Шушарин В. П., Щапов Я. Н. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 235; Пресняков А. Е. Княжое право в Древней Руси. Очерки по истории X–XII столетий. Лекции по русской истории. Киевская Русь. М., 1993. С. 209.

Грушевський М. Iсторiя України-Руси. Т. 3. С. 210, 321; Покровский М. Н. Избранные произведения: Кн. 1. С. 163.

Вернадский Г. В. История России. Киевская Русь. М.; Тверь, 2004. С. 103–104.

Рыбаков Б. А. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. С. 282; Смирнов И. И. Очерки социально-экономических отношений Руси... С. 262; Толочко П. П. Древняя Русь. С. 101; Карамзин Н. М. История государства Российского. Кн. 1. Т. 2. Стб. 87–88; Соловьёв С. М. Сочинения: Кн. 1. С. 389–390; Татищев В. Н. Собрание сочинений: Т. 2–3. С. 129; Любавский М. Лекции по древней русской истории. С. 170.

Щербатов М. М. История Российская от древнейших времен: В 7 т. Т. 2. СПб., 1771. С. 87; Грушевский М. Очерк истории Киевской земли. С. 122–123; Сергеевич В. И. Древности русского права. Т. 2. С. 232; Будовниц И. У. Общественно-политическая мысль Древней Руси (XI–XIV вв.). М.; Л., 1960. С. 141; Толочко А. П. Князь в Древней Руси: власть, собственность, идеология. Киев, 1992. С. 40.

Повесть временных лет. С. 264–265.

Татищев В. Н. Собрание сочинений: Т. 2–3. С. 129.

Соловьёв С. М. Сочинения: Кн. 1. С. 389.

Голубовский П. Очерк истории Северской земли... С. 106.

Смирнов И. И. Очерки социально-экономических отношений Руси. С. 262–263; Фроянов И. Я. Древняя Русь. С. 216–219.

Самоквасов Д. Я. Заметки по истории русского государственного устройства и управления. СПб., 1870. С. 43.

Иловайский Д. Становление Руси. С. 142.

Назаренко А. В. Династический проект Владимира Мономаха... С. 93–96.

Повесть временных лет. С. 263.

Присёлков М. Д. Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси... С. 178, 179. Ср.: Орлов А. С. Владимир Мономах. М.; Л., 1946. С. 47, 52; Смирнов И. И. Очерки социально-экономических отношений Руси. С. 244, 245; Романов Б. А. Люди и нравы Древней Руси. C. 128; Тихомиров М. Н. Крестьянские и городские восстания на Руси XI–XIII веков // Тихомиров М. Н. Древняя Русь. М., 1975. С. 131–132.

Соловьёв С. М. История отношений... С. 165.

Пресняков А. Е. Княжое право в Древней Руси. С. 69.

Повесть временных лет. С. 237.

Грушевский М. Очерк истории Киевской земли... С. 123; Смирнов И. И. Очерки социально-экономических отношений Руси. С. 261262; Тихомиров М. Н. Древняя Русь. С. 133; Толочко П. П. Древняя Русь. С. 100; Карамзин Н. М. История государства Российского. Кн. 1. Т. 2. Стб. 87; Свердлов М. Б. Домонгольская Русь. С. 490; Вернадский Г В. История России. Киевская Русь. С. 103, 104

Сергеевич В. И. Древности русского права. Т. 2. С. 6.

Погодин М. Исследования, замечания и лекции... Т. 4. С. 372, прим. 105.

Соловьёв С. М. Сочинения: Кн. 1. С. 389; Он же. История отношений. С. 163.

Фроянов И. Я. Древняя Русь. С. 214.

ПСРЛ. Т. 1. Лаврентьевская летопись. М., 2000. Стб. 290.

Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества... С. 462.

Котляр Н. Ф. Древнерусская государственность. С. 240.

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 296.

Грушевський М. Iсторiя України-Руси. Т. 2. С. 123, прим. 2; Пресняков А. Е. Княжое право в Древней Руси. С. 68, прим. 155; Зайцев А. К. Черниговское княжество... С. 75; Назаренко А. В. Династический проект Владимира Мономаха. С. 98, прим. 131.

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 301.

Соловьёв С. М. История отношений... С. 171 (также прим. 1–2). Впрочем, в более ранней статье исследователь писал, что так называемое завещание Мономаха было мнимым и преследовало целью прикрыть сговор между Мстиславом и Ярополком (Соловьёв С. М. О родовых отношениях между князьями Древней Руси // Московский литературный и ученый сборник. М., 1846. C. 207).

Соловьёв С. М. Сочинения. Кн. 1. С. 404.

Сергеевич В. И. Древности русского права. Т. 2. С. 234–235, прим. 1.

Грушевський М. Iсторiя України-Руси. Т. 2. С. 131–132.

Пресняков А. Е. Княжое право в Древней Руси. С. 71, 72.

Назаренко А. В. Династический проект Владимира Мономаха... С. 96–97.

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 301; Там же. Т. 2. Стб. 294295.

Там же. Т. 1. Стб. 301–302.

Толочко А. П. Князь в Древней Руси. С. 41; Назаренко А. В. Династический проект Владимира Мономаха... С. 97.

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 302; Там же. Т. 2. Стб. 295.

Там же. Т. 2. Стб. 296.

Соловьёв С. М. Сочинения. Кн. 1. С. 406; Грушевский М. Очерк истории Киевской земли... С. 147–148; Мавродин В. В. Очерки истории Левобережной Украины. С. 269; Толочко П. П. Древняя Русь. С. 114; Зайцев А. К. Черниговское княжество. С. 76; Назаренко А. В. Династический проект Владимира Мономаха. С. 98–99, и др.

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 303; Там же. Т. 2. Стб. 297.

Там же. Т. 3. С. 23, 208.

Там же. Т. 2. Стб. 299.

Там же. Т. 3. С. 23–24, 208–209.

Там же. С. 24–25, 209–210.

Там же. Т. 1. Стб. 306; Там же. Т. 2. Стб. 301–302.

Там же. Т. 1. Стб. 306–307; Там же. Т. 2. Стб. 302–303.

Насонов А. Н. История русского летописания... C. 278–279.

ПСРЛ. Т. 25. Московский летописный свод конца XV века. М., 2004. C. 34.

Там же. Т. 1. Стб. 307; Там же. Т. 2. Стб. 304.

Насонов А. Н. История русского летописания... С. 89–90. По предположению Б. А. Рыбакова, составителями летописи Изяслава Мстиславича были сначала анонимный переяславский книжник, а с 1146 года — киевский боярин Петр Бориславич, причастность которого к формированию летописной традиции в дореволюционной историографии предполагал И. П. Хрущов (См.: Рыбаков Б. А. Древняя Русь. С. 315; Он же. Русские летописцы и автор «Слова о полку Игореве». М., 1972. C. 310 и след.).

Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества. С. 491.

Рыбаков Б. А. Древняя Русь. С. 306–307.

Лихачёв Д. С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М.; Л., 1947. C. 182–189; Присёлков М. Д. История русского летописания XI–XV вв. 3-е изд. СПб., 1996. C. 89–93. По Б. А. Рыбакову, «Летописцем Святослава Ольговича» был Поликарп — игумен Киево-Печерского монастыря в 1164–1183 годах (Рыбаков Б. А. Русские летописцы и автор «Слова о полку Игореве». C. 36 и след.), которого за скрупулезный стиль изложения исследователь назвал «летописцем-бухгалтером».

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 339.

Там же. Т. 2. Стб. 305, 306.

Там же. Т. 3. С. 25, 26, 211.

Там же. Т. 2. Стб. 307.

Там же. Т. 3. С. 25, 26, 211.

Там же. Т. 2. Стб. 307.

Там же. Т. 3. С. 26, 211; Янин В. Л. Новгородские посадники. 2-е изд. М., 2003. С. 136, 138.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 307–308; Там же. Т. 3. С. 26, 212.

Там же. Т. 2. Стб. 309.

Там же. Т. 3. С. 26, 212.

Там же. Т. 2. Стб. 310, 311.

Там же. Т. 1. Стб. 310.

Там же. Т. 2. Стб. 310, 312–313.

Там же. Стб. 313. Ср.: Головко А. Б. Древняя Русь и Польша в политических взаимоотношениях X — первой трети XIII вв. Киев, 1988. C. 74; Толочко П. П. Династические браки на Руси XII–XIII вв. СПб., 2015. C. 130.

«Великая хроника» о Польше, Руси и их соседях XI–XIII вв. / Пер. с лат. Л. М. Поповой. М., 1987. C. 107.

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия: В 5 т. Т. 4. Западноевропейские источники / Сост., пер. и коммент. А. В. Назаренко. М., 2010. C. 200. Ср. Свердлов М. Б. Латиноязычные источники по истории Древней Руси IX–XIII вв. Германия. «Правда Русская». История текста. Избранные статьи. СПб., 2017. C. 188.

Щавелева Н. И. Польки — жены русских князей (XI — середина XIII века) // Древнейшие государства на территории СССР: Материалы и исследования. 1987 год. М., 1989. C. 56–57; Головко А. Б. Древняя Русь и Польша... C. 75; Толочко П. П. Династические браки на Руси. C. 133134; Домбровский Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV века). СПб., 2015. C. 222 и след.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 313, 318.

Там же. Т. 2. Стб. 313; Там же. Т. 1. Стб. 310.

Там же. Т. 1. Стб. 311; Там же. Т. 2. Стб. 314.

Котляр Н. Ф. Формирование территории и возникновение городов Галицко-Волынской Руси IX–XIII вв. Киев, 1985. C. 82.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 314–316; Там же. Т. 1. Стб. 311–312.

Котляр Н. Ф. Формирование территории... C. 59.

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 311.

Там же. Т. 2. Стб. 317–318.

Исследователи видели в них представителей и городской элиты (Соловьёв С. М. Сочинения. Кн. 1. С. 426; Сергеевич В. И. Древности русского права. Т. 2. C. 11–12; Пашуто В. Т. Черты политического строя Древней Руси // Древнерусское государство и его международное значение. C. 40), и феодальной аристократии (Юшков С. В. Общественно-политический строй и право Киевского государства. М.; Л., 1949. C. 350; Греков Б. Д. Киевская Русь. C. 510; Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения на Руси и Русская правда // Древнерусское государство и его международное значение. C. 254), и городской общины (Грушевский М. Очерк истории Киевской земли... C. 166; Фроянов И. Я. Древняя Русь. C. 266–267).

См. Насонов А. Н. Московский свод 1479 г. и его южнорусский источник // Проблемы источниковедения. Вып. 9. М., 1961. C. 350385; Он же. История русского летописания... С. 279–293.

ПСРЛ. Т. 25. С. 37; Там же. Т. 8. Летопись по Воскресенскому списку. М., 2001. C. 35.

Тихомиров М. Н. Крестьянские и городские восстания на Руси. C. 148.

Пашуто В. Т. Черты политического строя Древней Руси. С. 41.

Мавродин В. В. Очерки истории Левобережной Украины... C. 281–283; Тихомиров М. Н. Крестьянские и городские восстания на Руси. С. 147; Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения. C. 254; Толочко П. П. Киев и Киевская земля в эпоху феодальной раздробленности XII–XIII вв. Киев, 1980. C. 108. Подробный анализ историографии вечевых собраний 1146 года см. в кн.: Лукин П. В. Вече: социальный состав // Горский А. А., Кучкин В. А., Лукин П. В., Стефанович П. С. Древняя Русь. Очерки политического и социального строя. М., 2008. C. 110–116.

Фроянов И. Я. Древняя Русь... С. 270.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 320–322. Как отмечали исследователи, статья Ипатьевской летописи под 1146 годом представляет компиляцию черниговских известий, лояльных Ольговичам, и киевских известий, лояльных Мономаши-чам (Насонов А. Н. История русского летописания... С. 102–103), или летописцев Святослава Ольговича и Изяслава Мстиславича (Рыбаков Б. А. Древняя Русь. С. 307–309).

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 322–323. М. Л. Лавренченко отмечает: «использование четырех терминов родства для определения одной социальной связи в момент, когда после смерти Всеволода Ольговича решался вопрос о Киеве, максимально подчеркивало права Изяслава Мстиславича на киевский стол как его продолжателя и преемника, в обход брата и провозглашенного наследника Всеволода — Игоря, кроме того, актуализировались связи с ближайшими родственниками Всеволода — его сыном Святославом Всеволодовичем и братьями Игорем и Святославом Ольговичами» (Лавренченко М. Л. «Быти всем за один брат». Прагматика терминов родства в диалогах Киевской летописи (1146–1154) // Древняя Русь: Вопросы медиевистики. 2014. № 1 (55). С. 47). То есть сотрудничество базировалось на совокупности родственных связей, подчеркивающих близость Изяслава к Всеволоду, которая в то же время использовалась Изяславом не столько для актуализации связей с Ольговичами, сколько для противопоставления им своих «отчинных» прав.

Это обстоятельство дало исследователям основание утверждать, будто «княжение в Киеве и старейшинство в династии с этого времени рассматриваются уже как достаточно независимые друг от друга понятия» (Толочко А. П. Князь в Древней Руси. С. 90) и что старейшинство в то время рассматривалось уже не как генеалогическое, а как политическое понятие, принадлежавшее не отдельному лицу, а клану (Котляр Н. Ф. Дипломатия Южной Руси. СПб., 2003. С. 194). В этом отношении следует обратить внимание на предположение, сделанное М. П. Погодиным на основании наблюдений над феноменом местничества, согласно которому сын старшего из братьев имел приоритет перед четвертым по счету дядей (Погодин М. О старшинстве между великими князьями Древней Руси (Статья вторая) // Журнал Министерства народного просвещения. Ч. 42. Отд. 2. М., 1844. С. 143). Данное предположение некоторое время употреблялось в историографии (Соловьёв С. М. История отношений... С. 120–124), но позже было отвергнуто (Неволин К. А. О преемстве великокняжеского киевского престола // Неволин К. А. Полн. собр. соч. Т. 7. СПб., 1859. C. 630, прим. 10).

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 330.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 336–337. О локализации владений Святослава Ольговича во время войны 1146–1147 годов см. в кн.: Зайцев А. К. Черниговское княжество... С. 85–94.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 340.

ПСРЛ. Т. 3. С. 27, 214.

Там же. Т. 2. Стб. 339, 340.

Рыбаков Б. А. Древняя Русь. С. 312; Он же. Русские летописцы и автор «Слова о полку Игореве». С. 331; Толочко П. П. Власть в Древней Руси X–XIII вв. СПб., 2011. C. 171, прим. 1.

Подробнее о значении термина см.: Лавренченко М. Л. «Приятели» русских князей (по текстам летописей за XII век) // Славяноведение. 2015. № 2.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 346.

Там же. Т. 1. Стб. 316; Там же. Т. 25. С. 42; Там же. Т. 39. Радзивиловская летопись. М., 1989. C. 114–115; Там же. Т. 41. Летописец Переяславля Суздальского (Летописец русских царей). М., 1995. C. 72–73.

Там же. Т. 2. Стб. 349.

Там же. Стб. 352–354; Там же. Т. 1. Стб. 318. В 1150 году останки Игоря Ольговича были перенесены Святославом Ольговичем в Чернигов и помещены в тереме возле церкви Св. Спаса (Там же. Т. 2. Стб. 408).

См.: Карамзин Н. М. История государства Российского. Кн. 1. Т. 2. Стб. 133–134; Соловьёв С. М. Сочинения: Кн. 1. С. 436–437; Голубовский П. История Северской земли... С. 131–132; Грушевский М. Очерк истории Киевской земли. С. 174–175; Сергеевич В. И. Древности русского права. Т. 2. С. 16; Иловайский Д. Становление Руси. С. 215–217; Мавродин В. В. Очерки истории Левобережной Украины. C. 295; Пашуто В. Т. Черты политического строя Древней Руси. С. 42–43; Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения... C. 256–259; Толочко П. П. Древняя Русь. С. 233; Свердлов М. Б. Домонгольская Русь. С. 512, и др.

Тихомиров М. Н. Крестьянские и городские восстания на Руси. С. 151–152.

Фроянов И. Я. Древняя Русь. С. 289–296.

Лукин П. В. Вече: социальный состав. С. 120; Толочко П. П. Власть в Древней Руси X–XIII вв. C. 172–173.

Сергеевич В. И. Древности русского права. Т. 2. С. 16.

Фроянов И. Я. Древняя Русь. С. 285.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 355.

Там же. Стб. 366–367; Там же. Т. 1. Стб. 319–320.

Там же. Т. 2. Стб. 365, 366.

Голубовский П. Очерк истории Северской земли... С. 125.

ПСРЛ. Т. 3. С. 28, 214.

Там же. Т. 2. Стб. 368–372.

Там же. Т. 2. Стб. 375–376.

Там же. Стб. 377.

Там же. Стб. 378.

Там же. Стб. 380.

Сергеевич В. И. Древности русского права. Т. 2. С. 240.

Пресняков А. Е. Княжое право в Древней Руси. С. 84–85.

Котляр Н. Ф. Дипломатия Южной Руси. С. 184.

Толочко А. П. Князь в Древней Руси. С. 90–91.

Петрухин В. Я. Древняя Русь: Народ. Князья. Религия // Из истории русской культуры. Т. I (Древняя Русь). М., 2000. С. 211.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 383–384. Территорией «Сновской тысячи» владел Изяслав Давыдович (Насонов А. Н. «Русская земля»... С. 55; Зайцев А. К. Черниговское княжество. С. 64–68, 71–73, 96–97).

О родственных связях Изяслава Мстиславича с польскими Пястами, чешскими Пржемысловичами и венгерскими Арпадами см. в кн.: Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. С. 155–157, 168–177, 183–184; Головко А. Б. Древняя Русь и Польша. С. 78–80; Котляр Н. Ф. Дипломатия Южной Руси. С. 72, 76, 111–123; Толочко П. П. Династические браки на Руси. C. 111–114, 131–133, 146–148, и др.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 385–386.

Там же. Стб. 394.

Там же. Стб. 396–397.

Там же. Стб. 397–398.

Там же. Стб. 399.

Черепнин Л. В. К вопросу о характере и форме древнерусского государства X — первой трети XIII в. // Исторические записки. Т. 89. М., 1972. C. 363; Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества... С. 492; Толочко А. П. Князь в Древней Руси. С. 47, 90–91; Котляр Н. Ф. Дипломатия Южной Руси. С. 195.

К числу так называемых погоринских городов принадлежали Шумск, Тихомль, Гнойница, Милеск, Микулин, Пересопница, Зареческ, Корческ и Дорогобуж (См. Рычка В. М. Формирование территории Киевской земли (IX — первая треть XII в.). Киев, 1988. C. 72–73).

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 419.

Там же. Стб. 429–430.

Там же. Стб. 323.

Там же. Стб. 443.

Котляр Н. Ф. Формирование территории... С. 85.

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 473.

Там же. Стб. 475.

Там же. Стб. 477.

Там же. Стб. 478.

Там же. Стб. 489.

Святославу Ольговичу кроме Чернигова принадлежали Моравийск, Любеч. Оргощ и Всеволож, упомянутые в Ипатьевской летописи (Ср. ПСРЛ. Т. 2. Стб. 499–500), а также Уненеж, Белая Вежа и Бахмач (Насонов А. Н. «Русская земля»... С. 56). Так что можно сказать, что в Черниговской земле установился «дуумвират» представителей двух княжеских ветвей.

Грушевский М. Очерк истории Киевской земли... С. 80.