Начинаю я свои записи по доброй воле, а не по принуждению.

Не от баловства праздного, а по потребности. Надеюсь я, что в час трудный пригодятся мои заметки, уберегут кого от беды.

Минуло немало лет, пройдено немало верст, а все каждый раз, как достаю я свои заметки, встает все ясно перед очами, будто вчера было.

Молод я был тогда, полон сил и веры в правое свое дело. Силы теперь, конечно, поубавилось, да и годы давят валуном неподъемным. Только веры, как и прежде, во мне вдосталь.

Сии заметки составлены были мной, юным ведуном Нежданом, в годы странствий моих по землям Руси Сказочной. По поручению старших из Ведающих должен был отправиться я в дорогу, дабы нести людям и нелюдям добро и правду. Много лет я, как и прочие мои други, постигал таинства знаний по старым, помнящим еще руки древних, манускриптам. До последней лучины вглядывался я в мудрость веков с тусклых страниц, дабы после идти в мир, нести знания о том, как жить в согласии Были и Небыли. Где оберег подсказать, совет аль борение.

Каждый ведун, что достиг предела знаний, заложенных в письменах, уходил из капища Ведающих. Многие отправлялись в Путь, мало кто возвращался. Кого настигала беда, а кого и люди забирали: оседали ведуны, детьми обзаводились, хозяйством. Все лучше, чем сгинуть в болотах тайных или в степях от зазубренной стрелы псоглавца-кочевника. Те же немногие, кто возвращался в капище спустя годы, становились старцами, Ведающими. Учили следующие поколения ладить с нечистью да с людьми. А заодно и новый опыт приносили, где какая диковинная жуть появилась, где нужное борение удалось выведать.

Вот и я, подпоясанный знанием, должен был пойти по миру, глазами своими те чудеса увидеть. А посему с полным коробом старых манускриптов, нехитрым припасом снеди, посохом да очельем ведунским отправился я от капища, что служило мне домом несколько лет, в путь-дорогу…

Сейчас я, шурша и перебирая разномастные свои заметки, вчитываясь в полустертые записи и силясь разглядеть зарисовки, понимаю, какой сложный путь ждал меня впереди. Огромный мир, одновременно чуждый и родной. Где испокон веков соседствовали люди и нечисть.

Помню, в ночь перед дорогой грезил я, как и все юнцы, борением со змеями нечистыми, хитрыми босорками, беспощадными ератниками… Как буду помогать людям жить в ладу с нечистью или же оберегать духов от лихих людей. Жар молодости горел во мне.

Оно и понятно. Это сейчас я, уже почти поравнявшись годами с мудрым моим наставником Баяном, повидав немало из того, о чем не писано да не сказано, понимаю, о чем иногда баял старик. И зрю, что тот молодой я ничего бы из завещанного не осознал. Пора не пришла.

И подумал я, что коли был бы еще жив старый Баян да подслушал бы мои размышления, то одобрительно хмыкнул бы мудрый ведун.

Всему своя пора.

А тогда, в то туманное весеннее утро, я, молодой да пылкий, покидал капище, бывшее мне с младых ногтей домом.

Меня никто не провожал. Не принято, да и чай не событие праздничное.

Ложится передо мной первый лист моих заметок, раздвигая череду прошлых лет.

Я медленно шел между домов, ступая аккуратно, на ощупь.

Дело было даже не в том, что не очень сподручно бродить темной ночью по деревне, норовя то и дело либо врезаться в плетень, либо налететь на оставленную кем-то колоду. А в том, что я смотрел на мир сквозь узкую, кривую щель, наспех прорубленную в полусгнившем полене. Приставив почти к лицу пахнущую сыростью и тленом деревяшку, я внимательно вглядывался в темноту.

Со стороны я вполне мог бы сойти за блаженного дурачка, у которого на уме невесть что. Если бы кому-то взбрело в голову набраться смелости выйти в ночь, дабы поглядеть на такое диво. А как заприметил бы случайный заброда на мне ведунское очелье, так мигом бы поменялся в лице да поспешил в дом, тщательно заперев засовы. Уразумел бы, что коли ведун так делает – значит, надо.

А оно было действительно надо.

Только так, сквозь прореху, вырубленную в куске погребальной домовины, мог увидеть я незримое, то, что даже ведуну не почуять, не призвать. Заглянуть в мир мертвого.

В этой безмолвной ночи на пустынных деревенских улочках я искал нечистого духа, который вышел на свой пагубный промысел. Знал я, что бродит он где-то здесь, направляемый злой волей хозяйки-подельницы. Знал я и то, что в какой-то потаенной избе лежит сейчас без памяти старуха Босорка, отправившая свою вторую нечистую душу губить людей.

И пока я продолжал идти от хаты к хате, внимательно заглядывая в самые темные уголки меж амбаров и овинов, дабы успокоить себя, перебирал в памяти события последних дней.

Мимо этой деревеньки я шел проходом, вовсе не собираясь задерживаться в такой глуши. Селение притулилось на далеком отшибе даже от полузаброшенных старых дорог, и, честно сказать, если бы не разгул разбойничков в лесах южнее, то я бы не делал такой крюк и не оказался бы в этих краях. Но связываться с лихими людьми лишний раз было в тягость, а потому в одно прекрасное утро я с первыми лучами солнца уже входил за околицу селения.

Впрочем, одного взгляда хватило, дабы понять, что здесь утро далеко не доброе. Да и когда в последний раз оно было таким – одним пращурам известно. Идя по головному пролету, я оглядывал людей, выбиравшихся из домов. Хмурые серые лица. Не сонные, когда стоит лишь окатить себя свежей водой из колодца – и разом сбивается дрема, а именно серые. Безучастные, обреченные. Приметил я, что нет привычного гомона детворы, шумных перебранок да сплетен баб у колодцев, окриков мужиков, выгоняющих скот, иль лая собак.

Лишь хмурые лица.

Перебросятся по-соседски еле слышно короткой фразой – и вновь глаза в землю.

На меня даже не смотрели, что было особо странно. Новый человек в селе всегда событие, а уж ведун и подавно. Частенько случалось, что стоит нашему брату забрести в какое село, так и ребятня сбегается посмотреть на диковинного человека, который с Небылью слад находит, и бабье да мужички торопятся: кто на кикимору грешит за кислое молоко, кому овинника угомонить надо, чтоб девок за зады не щупал. Как-никак и подмога с нечистью всегда, да и событие, дабы рассеять череду однообразных трудовых дней, полных забот.

Оттого я встревожился сразу. Неладно тут было, ох неладно.

Моим странствиям только пошел второй год, а потому пылал я искренним задором молодости и отчаянного желания помочь всему миру. Разом отказавшись от планов по возможности живо пройти через деревню и продолжить свой путь к Ишем-граду, я быстрой походкой направился к дому местного головы.

Немного рассказал мне неприветливый староста – седой дядька с почти черным от солнца лицом, изрезанным частыми морщинами. Лишь то, что в деревне уж полгода как все наперекосяк идет. И вроде винить некого, да только беда одна к другой лепится. Началось то с малого вроде как, да дальше – больше. То на посеве кому обмолотом ногу раздробит, то лошади какую дрянь подхватят и в хворую, то коровы да козы удой кислый дают.

Местные, знамо, быстро смекнули, что дело нечисто: таким промышлять горазды колдуны да ведьмы. В деревне все свои, друг дружку давно знают, а заброд сызвеку не было. Да и леса в этих краях дикие, не каждому ворожею схорониться там возможность будет. Но всё ж пошли к местной знахарке Испешке. Покивала она, говорит, сама чую силу дурную, да только не горазда я супротив такого. Но уболтали ее селяне хотя бы выпытать, где окаянное зло обитается, а дальше они уж сами топорами да кольями дело сладят. Найдут укорот на лиходея.

Согласилась знахарка. Долго бродила, шептала, след высматривала. Увел ее след в лесок ближайший. Да и сгинула. Кинулись искать ее на следующий день… Нашли в овраге. Палой гнилой березой прибило несчастную.

Думали, как весточку дать в ближайший острог, чтобы местный князь ведуна какого прислал или какой еще укорот. Да только очень далече от жизни шумной деревня. Мальчонку-гонца конного не послать: лютые волки в лесах, а ходу до проезда не меньше трех дней пути. Сгрызут. Прикинули, что на торжище можно съездить, пообменять шкуры с охотничьих промыслов, а заодно и поискать подмогу. Стали обоз собирать, а тут, как назло, гроза. Да буйная. Молнией аккурат в телегу… В общем, погорел обоз.

Вот теперь и живут люди, да всё больше доживают. Ни надежды, ни радости не осталось. Каждый новый день беду сулит.

Смекнул я сразу, что прав староста: тут явно дело черное. Не сильный злодей, конечно, потому как не с руки еретнику какому или умруну такими мелочами озоровать – те бы сразу всю деревню повымели-сгубили. Но очень похоже на начинающего чернокнижника или босорку. Эти как раз пакость любят.

А еще, сидя у головы в доме да слушая грустный тот рассказ, приметил я за печкой кикимору. Староста, понятно, на еле слышное шебуршание внимания не обратил, а я, учуяв нечисть, стал «смотреть». Миг-другой – и проявилась супружница домового. Выглядела она жалко. Будто тоже хворала. Обычно яркие юбки, которыми любят щеголять домашние кикиморы, висели блеклым неухоженным тряпьем. Вся она еще больше скукожилась, ссутулилась сильнее обычного, стала совсем махонькой. На востроносом старушечьем личике мне почудилась даже какая-то растерянность, испуг. Зыркнув на меня, поняв, что ведун ее обнаружил, кикимора пискнула и скрылась за печкой. Даже не обругала, как обычно, что было уж совсем странно. Зная скверный характер кикимор…

Да! Видать, злая волшба даже нечисть допекла.

Распрощавшись со стариком да пообещав подсобить по возможности (кажется, тот вовсе не воспринял мои слова всерьез, лишь пробормотал что-то невнятное), я уже вышел на крыльцо дома головы, как заприметил неподалеку, прямо на ближайшем перекрестке, старуху.

Стояла она, плотно закутавшись в целый ворох платков, несмотря на жаркую уже погоду. Широкий конус юбок тяжело падал прямо в дорожную пыль, казался неподъемным. Что было особенно странно – голову старухи поверх всего тряпья украшали височные кольца, высокий изукрашенный чепец и множество бус. Будто не в простой день вышла она, а разрядилась на праздник. Вся в цацках да в убранстве.

Но все это мигом забылось, когда увидел я узкое потемневшее лицо старухи. Она вертела головой, разглядывая бредущих мимо понурых людей, и под клювастым хищным носом ее блуждала такая довольная ухмылка, будто сосватала она удачно всех детей, да еще и клад сыскала. И мог бы я сослаться на действительно радостное событие в ее жизни (мало ли, может, и правда какое счастье приключилось), если бы по мне не резанули два ледяных осколка ее глаз. Махнули наискосок по мне, будто нож кривой, лязгнули по лицу… по ведунскому очелью…

И в двух льдистых омутах полыхнул страх.

Я быстро развернулся, отворив дверь в дом, и крикнул старосте:

– А не знаешь ли ты, мил человек, вон ту старушку?

Но когда я повернулся назад, чтобы указать вышедшему голове на нарядную бабку, перекресток был пуст.

Староста чесал нос и недоуменно глядел на меня…

Вынырнув из воспоминаний, я приоткрыл еле скрипнувшую калитку одного из подворий и, стараясь не угодить ногой в корыто, двинулся по двору. Мир, видимый сквозь щель доски, ничем не отличался от обычного. Та же ночь, та же игривая луна, порой выскакивающая из вяло плывущих облаков, те же черные силуэты домов, пристроек, скотников.

Даже как-то спокойнее стало, обыденнее, что ли. Сердце, конечно, продолжало колотиться от возбуждения, но умом я успокоился и был хладен. Пусть это и была моя первая встреча с босоркой, я помнил наставления Баяна. Память цепко хранила заветы Ведающих, а перевязь оберегов, надежно припрятанная на груди, вселяла уверенность. Такую защиту никакая волшба не одолеет.

Шаг. Еще шаг. Из-за угла избы виднеется силуэт колодезного «журавля».

Качается едва-едва.

Я готовился к этой ночи тщательно.

То, что в деревне орудовала босорка, я понял почти сразу. Хотя я еще был зелен в практическом борении, чутье ведуна меня не подводило. Побродив по подворьям, я почти сразу стал ощущать то там, то здесь легкие следы нечистой волшбы. И не той волшбы, которой могли промышлять домовые небыльники или же дикая лесная нечисть, а гиблой.

Колдуны же другими методами орудуют, у них все больше на волшбу Пагубы завязано, да к тому же предпочитают они творить наговоры. А значит, по всему, видать, все невзгоды в деревне – дело рук босорки-двоедушницы.

Ведьмы, которая добровольно впустила в себя вторую душу. Да не просто душу человека умершего… Нет, впустила-приманила она намеренно дух нечисти.

Всякое случается в мире нашем. Порой, бывает, и нечисть гибнет. Да только нет у нее смерти, как у людей. Не приходит за ними Яга, не провожает в Лес.

По-разному бывает. Например, жил леший в своей чаще, да повыгорела та; стал он приблудой, силу черпать неоткуда, а в другой лес не податься. Там свой леший сидит, не пускает. Вот и мается он, пока не теряет себя, не становится неразумным духом, утратившим саму свою суть. И мечется он, стараясь найти себе хоть какое пристанище. И кидается, будто в омут, в первое, что попадется. Кто в камень кинется и веками в нем сидит, кто в корягу.

А порой и в человека… Коль подвернется несчастный на пути.

Не разбирает дух нечистый, куда врываться. Не страшится он души человечьей в теле людском, чужда она его миру.

И живут теперь в одном доме двое: хозяин и гость-приживала.

Те бедняги, кого дух нечистый настиг, становятся двоедушниками. И нет печальней участи, чем у них. Борются внутри одного тела две сущности, то первая верх одерживает, то вторая. Мечется человек от себя самого до неразумного небыльника. Недолго способно тело-дом выносить постоянные свары обитателей.

Быстро «сгорает» двоедушник, но страшна недолгая его жизнь.

Но есть и те, кто ищет встречи с погибающими безумными духами нечистыми, кто ведет на них охоту. Мечтает любая ведьма заполучить себе такую душу, приютить у себя. Обрядом страшным связывает воедино она свою человеческую сущность с сущностью нечисти – неразрывны они отныне, как сестрицы. И становится ведьма босоркой-двоедушницей. Силу она получает – теперь дух нечистый способен по ее велению творить любые бесчинства.

С такими думами и сел я копаться в заметках Ведающих.

Прям под одним из заборов и сел, разложил котомку, стал перебирать заветные листки-берестки.

Сказано было в них, что не убить босорку-старуху, даже если выискать ее обиталище да кликнуть селян, чтобы изрубили злодейку. Не даст ей уйти в Лес привязанный дух нечисти. Убережет, воротит. Один лишь способ борения – прогнать душу нечисти. Подловить, когда будет та вне тела ведьминого по поручению хозяйки промышлять. Утащит тогда дух нечистый душу-сестрицу с собой: неразлучны они теперь. Связаны. А где-то в схроне потаенном, обиталище ведьмином, останется мертвое тело.

Пустой дом.

Долго перечитывал я последние строки из записей:

«…а чтоб увидеть ту душу, что есть ни живое ни мертвое, надобно такое, что позволит сквозь пелену в чужой мир заглянуть…»

Я перевел дух. Пару раз глубоко вздохнув, поправил котомку, утер со лба выступивший даже в ночной свежести пот и протиснулся между баней и плетнем. От прелого запаха гнилой древесины немного мутило. Невольно я тронул грудь, пощупал обереги. Для успокоения.

Когда на следующий день я стал выспрашивать у головы, в какой окраине леса есть старые, древние домовины, то думал, что погонит он меня в шею. Но нет, несмотря на мою безбородую юность, ведунское очелье все же давало достаточно уважения, чтобы он лишь крякнул, почесал нос и буркнул про дальний ельник за речкой.

Не стал он перечить, даже когда я попросил топор. Хотя все его темное лицо выражало такое недоумение и подозрение, что я поспешил распрощаться.

Долго думал я над словами Ведающих. Что сказать хотели, на что намекали? Ломал голову, размышлял, пока не осенила одна дикая задумка. Как стена домовины отделяет покойника от живых, так она же и умершего отгораживает от родни. Не высекают окон в домовинах, отворачивают вход «последней избы» от селения, чтобы не тосковал по близким мертвец, не рвался назад. Но что, если такое «оконце» соорудить? Подглядеть в щелку иного мира.

Оттого и провел я полдня следующие в поисках указанной старостой домовины. А как нашел, первым делом вознес наговоры Ягам, дабы прощения попросить за то, что покой мертвеца нарушаю. А после срубил одним махом с крайнего бревна древней домовины широкий кусок дерева.

Вдоль, будто дрова поколол.

Легко отщепилась уже трухлявая, изрядно истлевшая деревяшка. Упала в густой мох.

Присел я над деревяшкой, в несколько быстрых движений проковырял посреди волокон щель пошире. Полюбовался работой – вышло ладно.

Прежде чем уйти от тихого пристанища покойника, влез я через подпол внутрь. Оставил гостинцев покойнику: сухарики да ягод горсть, что при себе было. Посидел в затхлой, душной темноте немного, почтил мертвеца молчанием. И вынырнул прочь. Уходил, как водится, спиной вперед, не отводя взгляда от домовины, пока не скрылась та за частоколом леса. В любом обращении с покойниками важно обряд свершать тщательно: где чуть забудешься, ошибешься – беды не миновать. Тому любого мальца с детства учат. Потому и уходил я так, дабы мертвяка за собой по следам не привести.

До самой ночи готовился я.

Оставив пожитки у все того же старосты, а заодно вернув отмытый-отговоренный заранее топор, я в десятый раз проверил обереги, котомку с «приветом» да сучковатую увесистую осиновую палку, что срубил по дороге от домовины. Смотрел на медленно заваливающийся за кромку леса закат.

Наказав селянам сидеть по домам да плотно ставни-двери затворить, я дождался приближения полуночи и двинулся от крайних хат по широкой дуге вкруг деревни.

Сердце бешено колотилось…

Немного задумавшись, я не сразу приметил, что в узкой прорехе могильной доски что-то мелькнуло.

Показалось?

По спине пробежала целая ватага мурашей. Рубаха мигом намокла холодной испариной и неприятно стала липнуть к телу.

Буквально вдавив деревяшку в лицо, осторожно ступая с пятки на носок, я выглянул из-за края бани.

По широкому двору в свете так удачно выглянувшей луны сновала старуха.

Сначала мне даже показалось, что это была та самая, что я видел на перекрестке: тот же ворох платков, те же цацки-побрякушки. Но стоило ей в какой-то миг поворотиться – все сходство разом исчезло: заместо узкого довольного лица с крючковатым носом под чепцом плыло невнятное месиво. Не лицо, а жижа. Сама же старуха была почти прозрачная. Я легко мог разглядеть сквозь ее тело дальний овин, плетни с насаженными на них крынками, просевшую завалинку и колодец.

Именно колодец и был целью духа. Призрачная бабка сновала по двору вокруг деревянного сруба, проныривала под жердью «журавля», металась то ближе, то дальше. Юбки ее при этом почти не двигались, будто не шагала она, а плыла, парила туманом.

Даже сквозь домовиную щель я с трудом не упускал духа: то и дело призрак пропадал, становился прозрачнее, растворялся. Невольно завороженный видом нечисти, я лишь тихо наблюдал за таинственным действом. Было что-то в этом ужасное, затягивающее: ночное безмолвие, бледный свет луны и почти невидимая старуха, пляшущая посреди двора.

В полной тишине.

Ни звука шагов, ни дыхания. Я лишь слышал, как бьется мое сердце.

Тем временем призрак стал ускоряться, метания его становились чаще, резче. Старуха вскидывала руки, расплескивая тряпками платков, часто перебирала пальцами, тыча на колодец. Не надо было быть ведуном, чтобы догадаться: нечисть волшбовала порчу на воду.

Пора!

Я резко выскочил из своего укрытия. Не останавливаясь, не давая времени призраку опомниться, сообразить, в чем дело, и улизнуть, я в три длинных прыжка уже был на середине двора. Рука моя, свободная, та, что не прижимала деревяшку к лицу, за эти короткие мгновения успела нырнуть в котомку, выхватить обильный пучок плакун-травы и швырнуть под ноги растерянному духу.

А пока летела жухлая трава, невозможно закручиваясь небольшим смерчем под ногами нечисти, я уже выкрикивал сцепляющий наговор. Голос мой дрожал, руки тряслись, а колени подгибались от страха, но я твердо знал, что делаю.

Если позволить духу уйти, то не сыскать потом босорку: сбежит старуха, найдет себе другое пристанище, будет там людям вред чинить. А потому не должен я был дать слабину, не должен был сплоховать! С детства меня к такому готовили, силу-душу наставники вкладывали – не подведи, ведун!

Плакун-трава, подхваченная силой наговора, засияла зеленоватым светом, закрутила сильнее смерч, поднявший столб пыли.

Опомнившийся было дух рванул в сторону, в другую, попытался взвиться.

Поздно!

Крепко держит наговор ведунский, цепко скрепляет тот наговор плакун-трава – верный помощник каждого ведуна.

Дух продолжал метаться, но я не терял времени даром. Невесть сколько могут удержать нечистую силу силки, а потому не следовало мешкать.

– Вот ты и попалась, старуха! – не удержавшись, выкрикнул я и вытащил из-за пояса осиновую палку.

Внезапно дух рванул на меня, яростно, мгновенно, хищно. Потянулись к моей шее призрачные старушечьи пальцы, норовя вцепиться, разорвать.

Невольно я отшатнулся, отступил на шаг, чтобы не оказаться в кругу действия плакун-травы, где призрак мог бы дотянуться. Дух же, будто налетев на крепкую стену, отскочил назад, схватился за замотанную в платки голову. Я мог бы поклясться, что он выл, если бы не давящая тишина.

Ну конечно! Обереги! Не дадут в обиду охранки нательные!

Придя в себя, я медленно двинулся к скрюченному духу, занося над головой палку…

Не знаю, долго ли я лупцевал нечистую душу, припечатывая каждый свой удар заговором, добавляя укорот да мат. Кажется, долго.

В какой-то момент сквозь прореху в покойницкой деревяшке я увидел, будто призрак стал двоиться, делиться. Думал, показалось сначала от трудов праведных да усталости, но нет.

Теперь я ясно видел, что старухи стало две, и вторая была уже со памятным лицом. Только теперь на нем не осталось ни следа прежнего довольства. Лишь неподдельный ужас.

Призрачная старуха рванула было прочь, норовя сбежать, но цепкие пальцы нечисти крепко вцепились в нее, тянули к себе, прижимали. Я видел, как рот дряхлой ведьмы распахивается в беззвучном крике, как тянет она в мольбе ко мне старушечьи руки, хватает воздух, как в ее широко распахнутых глазах плещется страх обреченного.

Краткий миг бесполезной борьбы, нечисть почти ласково обнимает душу босорки, крепко-крепко…

И вот возле колодца уже пусто. Лишь медленно оседает смерчик плакун-травы, затухая волшебным сиянием.

– Как сестрицы, вы теперь неразлучны, – тихо сказал я.

У дальних дворов вдруг заорали петухи.

Впервые за ночь убрав опостылевшую деревяшку от лица, я поднял взгляд на бледнеющую луну, спешно светлеющее небо.

Занимался рассвет.

Где-то начали хлопать ставни, тяжко лязгать отпираемые засовы. Начинался новый день.

И вдруг вдали раздался резкий, истеричный девичий крик – кажется, от дома старосты:

– Померла! Баба Яря, жена головы-то, померла! Во сне, видать. Горе, горе-то какое!

– Эвона как, – задумчиво пробормотал я, растерянно вертя в руках кусок домовины.

Под ногами ломко хрустнула спаленная волшбой плакун-трава.

«Надо было остаться на ночлег», – повторял я себе в который раз, спешно топая по узкой, поросшей невысокой травой колее. Вокруг стелилось бескрайнее поле. Всего час назад золотистое в лучах солнца, сейчас оно приобретало зловещие ржавые оттенки. Еще чуть-чуть – и длинные крадущиеся тени поползут холодным покрывалом, погребая под собой последние остатки дня.

Я с тревогой глянул на небо. На вечернем небосклоне робко пробивалась луна. Пока бледная, застенчивая, она послушно ожидала, когда солнце наконец свалится за край далекого леса.

Изрядно уставший, я все же постарался ускорить шаг. До заветной чащи по ту сторону пашни было никак не меньше часа пути. И надо было успеть.

Поле, днем полное птичьим гомоном, людским шумом с покоса, смехом ребятни у развозных телег, сейчас наводило жуть. Недвижное, без малейшего ветерка, тихое. Душное.

В голове тревожно прозвучал голос наставника Баяна: «Ночью в поле остаться – хуже смерти. Не просто гибель водится там, а тот, кому лучшее лакомство – ведогонь, душа людская!»

Выругавшись на себя в очередной раз, я перешел на бег. Коробок с заметками больно застучал по ногам.

Надо было остаться на ночлег…

Телегу в низине я увидел сразу, как только преодолел верхушку подъема. Она стояла у самой дороги, немного накренившись вбок. Сердце радостно екнуло: неужто домчим с ветерком? Но я тут же одернул себя: любой селянин знает, что как только тень от косы длиннее роста стала, то срочно к дому собираться. А потому никто по доброй воле посреди поля вечером не встанет.

Закат все никак не сдавался подпирающим сумеркам, а потому там, внизу, можно было разглядеть некоторое шевеление. Чуть помедлив, я решительно двинулся вперед. Даже если это лихие люди, не так страшно, как то, что может застать меня ночью в поле. Уж лучше получить кистенем по темечку.

Чем ближе я подходил к телеге, тем отчетливее слышалось злобное ворчание. Прислушавшись, с облегчением понял, что угрозы ждать не стоит. Возле вывернутого колеса, треснутого и покореженного, возился немолодой уже дядька, поминутно сплевывая, ругаясь и пыхтя. Одет он был просто: широкие бесформенные штаны, рубаха, подпоясанная бечевкой, на которой висел кисет, да сбитые лапти. Встопорщенные и торчащие в разные стороны от ушей волосы лоснились от пота, а лысина томилась испариной. Скорее всего, селянин из ближайших постоев или же малый купчишко.

Занимался мужичок откровенно бесполезным делом: подступался к сломанному колесу то с одной, то с другой стороны в надежде, видимо, что сии действа каким-то чудом починят злосчастную телегу, вытащат ее на дорогу и домчат до дому.

Тяжело вздохнув, я остановился. Не везет тебе, ведун. Но делать нечего: никак нельзя было оставлять в беде непутевого мужика. Да и не поздороваться с встреченным – дурная примета.

Я кашлянул, окликнул дядьку:

– Здрав будь, друже. Что ж ты тут возишься? Негоже к ночи тут оставаться. Бросай скарб, уходить надо!

У меня не было времени на объяснения и задушевные беседы.

Мужичок вздрогнул. Увлеченный, он не услышал моего приближения, а потому резко развернулся с явным намерением обложить на чем свет стоит нежданного советчика, но вовремя осекся, приметив мое очелье. На лице его хороводом пронеслась череда самых противоречивых чувств. Он потупился, что-то промямлил и выдавил из себя, кивая на повозку:

– Лошадь, падлюка, понесла. Порвала поводу и ушла полем. Уйти, говоришь, ведун? А телега? Пожитки! Товар…

Я резко осек его:

– Еще полчаса, мужик, и от тебя рожки да ножки останутся. Сам знаешь, что в поле ночном приключиться может. Идем, живо!

С моей стороны было непочтительно так резко обрывать старшего, но носиться с несчастным купцом я никак не мог. Я очень надеялся, что авторитет очелья ведуна перевесит впечатление от моей безбородой молодости и мужичок не станет упираться.

И правда.

То ли купчишко и сам уже смирился с потерей имущества, то ли уважение к моему ремеслу, то ли просто страх сделали свое дело. А потому лишь поворчав больше для виду, он шустро перекинул через узкое плечо котомку, еще раз грустно поглядел на останки телеги и торопливо засеменил следом за мной.

А я уже спешно вышагивал по колее.

В давящей, звенящей тишине не было слышно ни обычной стрекотни сверчков, ни шелеста травы, ни суматошного порхания ночных тварей. Только глухой стук моего посоха об утоптанную землю и тяжелое сопение нового спутника.

– Меня это, Хватом кличут, – вдруг сказал мужик, чуть обгоняя и заглядывая мне в лицо.

– Неждан, – буркнул я, всматриваясь во все еще такой далекий частокол леса.

Купец меленько закивал, будто получив важный ответ, и продолжил семенить рядом.

Ночь упала на поле внезапно.

Буквально мгновение назад мы шли в сумерках, как вдруг все разом ухнуло в темноту. Луна, моментально набрав силу, залила мир серебряным светом. Все вокруг изменилось до неузнаваемости. Поле превратилось в черное озеро, уходящее вдаль, во тьму. Дорога напоминала теперь блеклые мостки, утопающие в омуте. Виделось все ненастоящим, выдуманным. Я взглянул на белый блин над нашими головами – маленькая, но радость: небо было почти чистым. В безлунную ночь в кромешной тьме выбраться с поля нам было бы невозможно.

– Быстро, – просипел я, непроизвольно переходя на шепот, – нам надо во что бы то ни стало добраться до леса. Делай, что я скажу, без колебаний!

Хват только молча сглотнул. В его припухших глазах плескался ужас. Даже встопорщенные редкие волосы как будто грустно опали.

И мы прибавили шагу.

До леса оставалось не больше трех сотен саженей, и я уже было подумал, что обошлось, когда за нашими спинами раздалось тихое:

– Хват.

Пара мгновений кошмарной тишины.

– Хва-а-ат!

И снова.

Вкрадчивый молодой женский голос, тоскливый, зовущий:

– Хва-а-атушка…

И почти сразу ему вторил детский голосок:

– Хват… Хва-а-а-ат!

Кровь моя застыла в жилах. Ужас ледяным комом подступил к горлу, сдавил нутро. Редко кто мог даже из Ведающих похвастать встречей с ыркой. По крайней мере, из тех, кто был в состоянии что-то рассказать. Уж очень не хотелось мне такой сомнительной чести. До последнего я отчаянно верил, что или мы с Хватом поспеем к лесу, или нечисть нас не учует. Наивны верующие. Страшный обитатель ночных полей нашел нас, и сейчас сквозь пелену страха пробивалась только одна мысль: «Успеть!»

Иначе конец!

Я резко повернулся к своему спутнику, стараясь схватить его за плечо и при этом не обернуться самому туда, откуда мы шли.

Нельзя было ни в коем случае дать Хвату глянуть назад.

Развернуть. Удержать!

И я успел.

Купец только начал поворот (благо он оказался тугодумом и не кинулся сразу вертеть головой по сторонам), а я уже крепко схватил его за плечи, притянул к себе чуть ли не вплотную, стараясь сузить обзор до границ моего лица. Зацепить его взгляд, приковать к себе.

– На меня! На меня смотри, дурень! – зашипел я ему прямо в лицо.

Купец растерянно, очумело глядел на меня. Чуть повел головой неуверенно.

– Но… Алена, Добранка… Они ж откуда? – Он медленно отводил от меня взор.

Туда, в ночь.

Я понимал, что еще мгновение, и купец нырнет взглядом в темноту, поддавшись на зовущие оклики. Ырка, ночной обитатель полей, старательно продолжал звать, подражая женскому и детскому голосам – видимо, близким Хвата. И стоило селянину встретиться взглядом с той нечистью, что заискивающе звала из мрака, и сроку нашей жизни не насчиталось бы и мига.

Не придумав ничего лучшего, я хлестнул завороженного мужика по лицу ладонью наотмашь. Со всей возможной силы.

Это подействовало. Он вернул ко мне мутный взгляд, в котором марево сменялось недоумением.

– На меня смотри! – вновь гаркнул я.

Мой крик, который должен был разнестись по безмолвию поля, просто утонул в душной ночи. Был – и нет.

– На меня, – еще раз медленно и с нажимом произнес я, – смотри!

И он повиновался.

Почти вплотную прижавшись друг к другу, мы застыли недвижно. Мужичок был ниже меня на добрый локоть, а потому, чтобы смотреть ему прямо в лицо, я изрядно скособочился, но сейчас это неудобство меня мало заботило.

Так мы и стояли посреди безграничной ночи, в страшном, мертвом серебре света луны. А вокруг нас, казалось, со всех сторон в поле исходил зовом мрак.

Силясь одолеть панику и желание рвануть очертя голову, я держался только на том, что я в ответе за этого случайно встреченного мужичка. Я хоть и молодой, но ведун. Мы за тем и посланы, чтобы оберегать да наставлять.

Мысленно отчитав себя за минутную слабость, я собрал волю в кулак и постарался сказать как можно весомее:

– Ни в коем случае не смотри по сторонам, Хват! Угораздило нас ночью в поле задержаться, вот и нагнал нас ырка. И теперь одно у нас спасение – до ближайшего леска добраться. Лешие никакую полевую погань к себе не пропустят. Меня слушай внимательно. Делай, как говорю. Тогда спасение будет. Понял?

Хоть голос мой и дал трещину, но Хват, молодчина, только судорожно кивнул.

Я убедился, что купец больше не порывается вертеть головой, рывком выдохнул и сказал:

– Сейчас пойдем. Закроешь глаза. Ни в коем случае не открывай! Кто бы тебя ни звал, кто бы ни молил! Я поведу. Благо луна дорогу освещает, до леса не заплутаем в поле.

И, глубоко вдохнув, я собрался с силами, закончил на выдохе:

– В путь!

Я подождал немного, пока мужичок осознает сказанное и плотно закроет глаза. После этого, продолжая глядеть прямо в обветренное лицо Хвата, взял того под руку. Крепко. И разом развернувшись на дорогу да поворотив за собой мужичка, я вскинул голову к бледному диску луны.

Мы шли.

Со стороны могло показаться, что двое юродивых слепых идут по ночному полю, осторожно ступая, не глядя, неестественно запрокинув головы и выпрямив спины. Медленно брели мы средь темного розлива трав. А вокруг нас не унимался ырка, перебирая голоса, меняя зов на плач.

Он звал то меня, то купца. Нас будто окружил хоровод наших знакомых, родных, близких или просто когда-то встреченных людей. Из темноты меня то порицал старый Баян, то с насмешкой и вызовом окликал друг детства, нахал и задира Вячко, чтобы почти сразу смениться на череду зовов Хвата. Мы словно оказались в густой шумной толпе, и каждый в ней звал, обещал, угрожал. Лишь с одной целью – заставить оглянуться, посмотреть.

Мы шли.

Потеряв счет времени, выбросив из головы все сейчас ненужное, дурное, я лишь переступал ногами, вцепившись в локоть Хвата.

Шаг.

Еще шаг.

Я не боялся сбиться с дороги: уйди мы с колеи, кочки и густая, по пояс, трава сразу бы дали о себе знать. Не отводя взгляда от луны, я краем глаза уже видел верхушки леса.

Еще чуток – и спаслись!

– Мы почти дошли! Смотри!

Слыша свой собственный голос, я с запоздалым ужасом понял, что говорю не я.

Не мог знать этого и Хват, а потому исполнил «мою» команду.

И послушно открыл глаза.

Того, что коварная нежить сможет провернуть такую хитрую штуку, я никак не ожидал. Подлый ырка заговорил с купцом моим голосом. Я настолько опешил, что сам опустил взгляд: сначала на Хвата, а после и туда, куда остолбенело и непонимающе-завороженно смотрел мой попутчик.

Чуть влево от залитой лунным светом кривой дороги…

И в то же мгновение там, в серебристом мраке, зажглись два ядовито-желтых буркала.

Ырка поймал наши взгляды.

Не знаю, каким чудом я смог сообразить так быстро, но в тот же момент я толкнул купца в сторону леса, а сам рванул следом. Хват даже и не думал сопротивляться.

Переходя на бег, нещадно толкая в спину мужичка, я уже драл горло, выкрикивая страшные, какие только мог вспомнить, ругательства. А уж вспомнить было что – наговор бранью обязан знать каждый даже самый начинающий ведун.

Возможно, нам повезло, и ырка, не ожидав такой прыти от своих жертв, чуть растерялся, подарив нам драгоценные мгновения. В то, что мы могли бы обогнать эту нечисть, я не верил. Помнил я поучения старого Баяна: «Ухватив же взгляд добычи своей, ырка движется подобно молнии, и нет спасения от него ни пешему, ни конному…»

Тягучие доли секунд.

Мы только начинали наш суматошный бег, а нужные бранные слова уже слетали с моих губ. И попадали точно в цель.

Бранные слова, стократ усиленные волшбой наговора, словно стрелы, устремились в темноту. Прямо промеж двух светящихся бельм.

Такого жуткого рева я не слышал никогда.

Мертвая, неестественная, чуждая ярость раскатилась по полю хриплым, переходящим в визг криком ырки.

И это дало нам шанс.

Несколько десятков локтей рвущего легкие панического бега, казалось, длились вечность. И пока мы медленно, будто сквозь воду, прорывались к уже близким спасительным первым деревьям, за нашими спинами все еще неистово и яростно кричал ырка.

И это было хорошо, в этом был наш шанс на спасение. Я знал, что, как только смолкнет жуткий вой, мы мертвецы.

«Не обманул Целимир, – подумал я, буквально пиная перед собой низкорослого купца. – Ырку брань хорошо тормозит. Выберемся, отмечу в записях!»

Эта разумная отстраненная мысль будто перенесла меня за много верст в родные капища Ведающих, и оттого внутри стало вдруг спокойно. Это твое ремесло, Неждан: с нечистью с глазу на глаз встречаться, борение да уговор искать. Судьбина такая.

И я с новой силой припустил, прорываясь сквозь темное марево.

Мы рухнули в первые лесные кусты одновременно с тем, как за нашими спинами наступила тишина.

Упали в заросли, покатились, обдирая лица и руки сотнями черных невидимых веток. В падении меня крутнуло вполоборота, и я, оказавшись вдруг лицом к полю, усмотрел перед собой искаженное полусгнившее лицо ырки. Два желтых огонька беззрачковых глаз жадно вцепились в меня, жадно протянулись кривые мертвые руки… Но мертвец опоздал!

Отовсюду из чащи к полевому чудищу уже устремились кривые колючие ветви, разом превращаясь в острые шипы. Норовили проткнуть нечисть, порвать гниющую плоть, навеки скрутить в корнях и утащить в землю.

Ырка отшатнулся, ощерив ряды страшных мелких и острых как иглы зубов. Клацнул челюстью, не отводя от меня взгляда, будто все еще надеялся схватить, вытянуть меня из защиты леса.

Миг постоял он, застыв на безопасном для себя расстоянии от грозных ветвей. И вот нет его.

Исчез.

А я, обвиснув без сил между кустарником и молодыми деревцами-годенками, запоздало ужаснулся: с какой же скоростью могла двигаться эта тварь! Между смолкшим криком и появлением ырки прямо за нашими спинами не прошло и мгновения.

Чудом ушли, чудом.

Я так и лежал, вдруг растеряв все мысли, ощутив жуткую усталость и опустошение.

Где-то за моей спиной шумно и неуклюже пытался выбраться из чащобника улетевший туда Хват.

– Спасибо, батюшка леший, – одними губами произнес я.

А поле уже робко начинало бледнеть. Летние ночи коротки.

В лесу защебетали, проснувшись, первые птахи.

Было уже темно, когда мы вышли из корчмы, пышущей теплом, по́том, чесноком и терпким испаром браги.

Зима в этом году выдалась мягкая, пушистая, щедрая на снег. Добрая была зима. Даже немного было жаль, что холодная гостья уже шла на излет, нехотя, но готовясь уступить место весне-красавице.

На улице было прохладно, но без зябкого мороза. Даже после жара корчмы не бросало в колотун. Или этому помогали несколько кружек хмельного, которое сейчас острым жаром растекалось где-то внутри.

Я скорее по привычке, нежели от холода, приподнял широкий ворот своего кожушка, искоса глянул на спутника и весело сказал:

– Веди, Молчан, знакомиться со своей зазнобой.

Тот громко расхохотался, лихо сбил шапку на затылок и гаркнул мне прямо в лицо:

– А пошли, друже!

И бахнул костяшками пальцев в медный подносик, который последний час служил ему аккомпанементом для громких песен, а теперь был прихвачен с собой просто от молодецкой дурости. Благо корчмарь поостерегся устраивать бучу знакомцу ведуна (а может, и буйный нрав Молчана был известен хозяину заведения). Да и вещица была пустяковая. К тому же изрядно мятая неугомонным молодчиком.

Продолжая гоготать, спотыкаясь, мы чуть ли не кубарем спустились по дровням корчмы на дорогу.

Тот, кого я назвал Молчаном, был моим давним знакомцем. И это имя подходило ему меньше всего. Был он шумный, буйный, даже излишне бойкий. Вечно куда-то стремящийся, влезающий в самые мутные дела незадачливый рубаха-парень. Крепкий и не дурак подраться, мог он позволить себе ошибки, за которые порой могли надавать изрядных тумаков. Уж и не упомню, где впервые свела нас судьба. То ли на гиблых болотах дело было, когда от кикиморы уходили, то ли в полоне у псоглавцев… Нет, не вспоминалось толком. Видать, совсем хмель память отшиб. Да только с тех пор натыкались мы друг на друга совершенно случайно и в самых разных местах. Воистину: тесен мир, а для нас с Молчаном так совсем с дворик узкий – куда ни поверни, все одно встретимся.

Так случилось и в этот раз.

Путь мой пролегал через земли восточные, хотел я наведаться в славный град Сартополь. Шла молва, что у одного купца вместо сына любимого завелся вежом-подменыш. Вот и гнал меня туда долг мой ведуний да интерес ремесленный: редкая нечисть – вежом, давно упоминаний о таких делах не было. То ли поменялось что в людских обычаях, то ли подменыши стали менее осторожными. Проверить было надобно. А вела меня тропа-дорога в тот град через мелкие деревушки, что приютились под защитой острога Пущий, куда я и решил заглянуть: отдохнуть, припасы пополнить, да и посмотреть на людей, послушать.

Куда ж идти за сплетнями да разговорами, как не к корчмарю? Вот там-то, не успел я даже словом обмолвиться с хозяином, и настиг меня громовой оклик: «Неждан! Гой, Неждан!» После чего я был моментально сгребен в булатные объятия, увлечен на ближайшую скамью к длинному столу и знатно напоен. Шумный Молчан тут и поведал мне, что остепениться он собирается. Вот и осел в сем остроге, завел небольшое дело да и влюбился заодно в красавицу местную, дочку кожемяки одного. Свататься, говорил, собирается.

И вот теперь мы, изрядно набравшись хмельного, на ночь глядя шли знакомить лучшего друга, то бишь меня, с лучшей девицей на свете.

Перекидываясь легкими, ничего не значащими фразами, мы колобродили по главной улице Пущего.

Надо сказать, что еще днем, идя к корчме, я с восторгом разглядывал этот отрог. В кольце высоких стен частокола, разделенного деревянными дозорными башнями, раскинулась широкая слобода. Еще не город, конечно, но уже и не село. Дома богатые, ладно собранные, ставни резные да разноцветные на них, у каждого двора ворота дубовые. Кое-где даже палаты о два или три этажа. Улицы широкие и почти все выложены доской. Челядь местная проходы да мостки чистит от снега, воздвигая сугробы вдоль заборов. А за третьим кольцом улиц, дальше главного соборного места, на холме возвышается крепость дружинная. Красив острог Пущий, растет, богатеет. Скоро быть ему градом.

Я редкий гость в таких больших селениях, а потому с удовольствием любовался тем, как растет мастерство людское. Только как бы тесно не стало на одной земле.

За своими пьяными мыслями я и не глядел, куда мы забрели.

Уже свернув с широкой главной улицы, ведущей большой дугой к внутренним стенам острога, мы двигались по неприметному закоулку. Задние заборы дворов нависали с двух сторон, создавая длинный узкий коридор. Свет оконцев и сторожьих факелов от многочисленных дворов главной улицы сюда уже не доставал, а потому освещен был закоулок лишь сиянием луны.

Я вопросительно посмотрел на Молчана.

– Срежем! – икнул он, размашисто указав направление рукой и чуть не зашибив меня. – До дома Красимирки это самый короткий путь.

– А не поздно ли мы гостями идем? – На морозе хмель отпускал, и в моей голове начинали рождаться здравые мысли. – А то еще кожемяка оглоблями погонит.

– Да я сам его погоню, – совсем уже раздухарился гораздо более хмельной Молчан. – Идем, Нежданчик, не трусь!

Понимая, что спорить с бражным другом бесполезно, я послушно побрел следом. Подхватил только с ближайшего сугроба снежную горсть и протер ею лицо.

Когда мы выбрались из неприятного переулка, Молчан вдруг резко остановился, завертел головой. Будто искал кого взглядом.

Мы оказались на развилке, состоящей из задников нескольких верховных улиц. Махонькая площадка в обрамлении заборов и разбегающихся в стороны темных улочек, не больше сажени в ширину. Здесь все было в снегу, лишь редкие, уже припорошенные следы намекали на чьи-то дневные хождения.

Пустырь.

Пока я оглядывал мрачный закуток, мой друг продолжал озираться, что-то бормоча себе под нос.

– Дорогу забыл до любавы? – хохотнул я и почти сразу осекся, разобрав наконец, что бормочет Молчан.

– Краса? Ты где? Не прячься! – Он все быстрее мотал головой по сторонам, топтался на месте, вглядываясь то в один, то в другой закоулок. Нервно хихикал. – Играешь? От отца убежала, лиса?

Мне это очень не понравилось. Много дурного бродит по ночам, много беды прячет в себе тьма. Много у лиха разных способов одурманить жертву. И сейчас суматошное поведение моего друга не заставляло сомневаться: Молчана крутят мороком.

Но не успел я даже попытаться образумить своего спутника, как тот рванул вепрем в одну из подворотней, вздымая комья снега и мерзлую землю.

Лихо рванул, как на поводе.

Окончательно протрезвев, я выругался, поправил заплечный кузовок с притороченным к нему посохом (не хватало еще зацепиться за что) и рванул что есть мочи следом за исчезающим уже в темном проулке Молчаном.

Ночная погоня завертелась чехардой улиц.

Мимо мелькали дома, широкие улицы сменялись проулками или совсем уж узкими щелями, сквозь которые можно было с трудом протиснуться (что, впрочем, никак не тормозило Молчана), чтобы снова смениться улицами, колодезными площадями. Я изо всех сил старался не упустить из виду друга, поскальзываясь на резких поворотах, больно цепляясь плечами за углы заборов и жилищ, спотыкаясь на неровных дровнях, но не сводя взгляда с преследуемого.

Молчан же будто и не замечал никаких препятствий. Несся он легко, быстро, шустро перемахивая через невысокие стойки, коновязи, каменные укладни. Ведомый чужим зовом, он не знал усталости.

А вот я уже изрядно заходился, чувствуя в груди обжигающий хрип при каждом вдохе. Но когда я из последних сил вывалился из-за очередного поворота, то чуть ли не налетел на спину Молчана, который остановился как вкопанный.

Я бегло огляделся.

Мы оказались на самой окраине острога. Здесь уже почти не было богатых жилых домов, всё больше хозяйственные амбары, ремесленные схроны. По правую руку от нас шагах в тридцати возвышался темной громадой частокол внешней стены.

Стояли мы на небольшой площадке, скорее всего, предназначенной для сушки кож или выделанных тканей в сухие погоды. В лунном широком кругу были только я и Молчан. Я хотел было тронуть друга за плечо, но тот вдруг шагнул вперед, приветственно раскидывая руки. Будто старого знакомца увидал.

Или любимую.

Стоя сбоку, я узрел, как Молчан шаг за шагом двигался вперед, расставив руки и широко улыбаясь. Неестественно, как завороженный. Будто отведал отвара дурман-травы и сейчас видел чудесные видения.

– Красимирка! – ласково заговорил он, делая еще шаг вперед. – Лапа. Что ж ты по морозу-то бегаешь от своего суженого? Догнал!

Я рванул к Молчану, дернул за рукав дубляка.

– Кого? – крикнул я. – Кого ты видишь?

Он даже не повернул ко мне голову, продолжая очарованно смотреть куда-то перед собой.

– Да как это кого, Неждан? – В голосе его искрилась радость. – Любу мою, Красимиру. Шли знакомиться, а вот она сама нас нашла, озорница.

Я похолодел.

Знал я уже, кого на самом деле видел Молчан, кто прятался под личиной возлюбленной его. И понимал, что не вытащить мне сейчас друга из морока, никак не вытащить.

А одержимый лишенец продолжал неотвратимо идти.

Вдруг шальная, дурная задумка вспыхнула в моей голове. Авось сладится, все одно других путей нет!

Я резко присвистнул и крикнул Молчану в спину:

– А знакомь-ка ты, друже, меня со своей возлюбленной. Знакомь с Красимиркой, говорю!

Друг остановился и впервые за все это время, за всю лихую гонку глянул в мою сторону. Улыбнулся еще шире, топорща рыжеватые, покрытые инеем усы и бородку.

– А то как же, – захохотал он, искренне веря, что все происходит наяву. – Рада будь знаться с моим добрым другом Нежданом, Краса! Не стесняйся, будет он тебе братом названым.

И Молчан приглашающе повел рукой в сторону дальнего плетня, туда, где на границе лунного круга и густой тени от частокола вдруг стала проявляться хрупкая женская фигурка.

На ней был когда-то белый, но уже изрядно траченный рванью и грязью погребальный сарафан. Босые ноги без боязни стояли в снегу. Замершее тело, тонкое, девичье, не двигалось, не исходило паром тепла. Не вздымалась от дыхания грудь. Когда-то русые, а теперь свалявшиеся грязные волосы, ломкие и неживые, обрамляли темное, почти почерневшее лицо, на пятне которого страшно белели два глаза без зрачков. В одной руке девушка сжимала совсем небольшой серпик, в другой же держала срезанную длинную прядь волос, переходящую в косу, такую же грязную, как и волосы на голове. Стояла она, неестественно склонив голову набок, смотрела перед собой невидящим взором.

Мертвячка.

Миг-другой она не двигалась, подобно истукану, но вдруг конвульсивно дернулась и повернула голову ко мне. Хотя нас разделяли расстояние локтей в двадцать и неверный свет ночи, но я готов был поклясться, что ее бельма смотрят на меня.

Теперь, насильно представленная мне Молчаном, она видела меня, так же как и я ее. Впрочем, я понимал, что интересую ее мало: не было у меня зазнобы, не было в сердце той самой любавы. А потому и на роль очередного суженого я никак не подходил.

Но вот помехой, тем, кто может встать между мертвячкой и ее жертвой, я стал. А потому, чуть помедлив, она двинулась в мою сторону.

Шла покойница неестественно. Движения ее были вялые, неуверенные, при этом мышцы ее сводила мелкая судорога. Короткие припадочные подергивания.

Я знал, что мертвячки могут быть очень быстрыми. Доказательством тому служила наша недавняя погоня через весь острог. Но сейчас она явно выбилась из своего привычного ритуала, вышла из границ обычной охоты, и я, ненужный, лишний кусок в ее миропорядке, вызывал изломы поведения.

Она уже сделала шагов десять, выйдя почти на центр пустыря. Не отрывая от меня невидящего взгляда. А я все стоял на месте, искренне пытаясь придумать хоть что-то.

«Молодец, ведун, зазнакомился с мертвячкой, притянул? Отличный план! Простой, вящий! Надежный аки чудьские часы!» – отругал я себя, больше чтобы заглушить страх, нежели от пустого укора. Я не только получил драгоценное время, но и заставил мертвячку перевести внимание со своей жертвы.

Молчан же, видимо, попускаясь, мотал головой, озирался. Приходил в себя. Я не знал, сможет ли покойница вновь так же быстро вернуть контроль над другом, и рисковать не хотел.

Шагнув вбок от Молчана и продолжавшей приближаться мертвячки, я громко и надсадно закричал:

– Доброй тебе ночи, девица! Не боязно ли гулять в такой поздний час? Не заругает ли тятя за ослушание? Может, проводить тебя до дома родного? Много лихих людей может скрываться в темных закутках – печаль будет, коли такую красоту поругают.

Я нес несусветную чушь скороговоркой, стараясь отманить мертвячку, попутно в голове панически перебирая наставления Ведающих, вспоминая древние манускрипты старцев, борения. Покойница послушно шла на меня, а я продолжал баять все, что попадет на язык. Мне уже показалось, что удастся заморочить ее, когда, на беду, вскинулся Молчан.

Не умел молчать мой друг. А потому, как немного пришел в себя и вышел из пелены морока, сразу заголосил:

– Что за дичь? Куда мы прибились, Неждан? А где… Красимирка? – Он растерянно переводил взгляд с меня на покойницу, уже стоявшую к нему лицом. – И что за девка красная? Тю, сестрица, да ты босая померзнешь!

Его раскатистый голос моментально воротил мертвячку в русло. Ее жертва терялась, любимый-суженый уходил из ее власти.

Увлечь! Забрать!

Она, моментально забыв про мое существование, резко развернулась, в длинный прыжок оказалась у не успевшего даже шелохнуться Молчана, открыла ссохшийся, полуистлевший рот:

– Любый мой! – Я невольно вздрогнул, когда она заговорила. Это был живой, ласковый, нежный голос молодой девушки. Никак он не вязался с почерневшей покойницей. – Пойдем со мной. Любить тебя буду, укрывать тебя буду, обнимать тебя буду. Буду ласковая. Идем, суженый!

Молчан моментально одеревенел, впав во власть чарующего голоса. А я, наконец-то выцепив из памяти нужные знания, как наяву видел буквицы, бегущие по пятнистому листу манускрипта:

«…только влюбленных. Зовет она голосом возлюбленной, манит. Тащит в темноту, где серпом…»

Недолго думая, я рванул вперед.

Я не был бойцом-ратником, не был драчуном. Даже на празднествах в кулачных боях да борьбе не участвовал. Я не знал, смогу ли что-то сделать покойнице. Но, видя, как, продолжая говорить, мертвячка неспешно поднимает руку с серпиком, примеряясь к горлу Молчана, я не медлил.

Было такое чувство, словно я с разбега влетел плечом в городскую стену. Что-то больно рвануло в теле, изломало. Но я смог опрокинуть мертвячку – та тяжелым кулем упала в паре локтей от нас. Сбей я так обычную девушку, она кубарем укатилась бы на добрых три сажени, но покойница была твердая и тяжелая, как…

Как мертвец, подумал я, пытаясь собрать путающиеся мысли.

В голове стучали молотки, но сквозь них продолжали проступать буквицы памятных учений:

«…учинив же смерть несчастному, снесет она его в свою домовину. Ляжет с ним в обнимку и упокоится в объятиях суженого мертвеца. А как истлеет несчастный, то вновь выйдет она искать себе жениха. Вновь искать будет влюбленных молодцев…»

Мертвячка медленно вставала. Ворочалась грязным сугробом в снегу.

Я тоже силился подняться, судорожно цепляясь за кушак так и стоявшего в оцепенении Молчана. Срывался, пытался удержаться на неверных ногах.

А мертвячка вставала.

В отличие от меня, она не чувствовала боли, усталости, страха.

Я еще только стоял на коленях, а покойница уже была на ногах. И казалось, что медленно, неотвратимо она разворачивается.

Буквицы продолжали плясать перед глазами, словно веселая мошкара, невозможная в эту зимнюю ночь:

«…не увидеть, не одолеть. А коли довелось вытащить ее с охоты, заставить явиться люду, то отпугнуть ее может лишь облик ее отражения в зеркальце начищенном. Увидев истинный взор свой, ужаснется мертвячка, унесется на погост – забыться, уйти в мертвенный сон, чтобы…»

Я простонал от бессильного гнева и обиды. Ну конечно! А чего ты ждал, глупый ведун? Что борение – кинуть в нее снегом?

Ругаясь, понимая обреченное наше положение, я тем не менее с упорством калбея продолжал свои попытки встать. Хватался за одежду Молчана, тянул на себя, потягиваясь.

Где ж я возьму зеркало посреди ночного острога? Да еще и так, чтобы сразу под рукой?

Продолжая цепляться за друга, я схватил его за руку. Что-то глухо звякнуло.

Я скосил взгляд.

За все это время Молчан, потерявший контроль над собой, оказывается, так и не выпустил из рук глупый медный подносик. Бубен свой импровизированный.

Я только начал соображать, еще только забрезжила во мне радость и надежда, когда мертвячка рванула вперед.

Не знаю, не смогу я описать точно, что случилось дальше. Просто в испуге я рванул руку Молчана с втиснутым в нее медным, начищенным до блеска сотнями ладоней подносиком. Постарался закрыться, спастись. Выставил щитом, ведя безвольную руку друга.

Лунный свет хищно блеснул в диске подноса, давая отражение. Позволяя прыгнувшей уже мертвячке на миг увидеть себя.

Тоскливый, полный ужаса крик буквально оглушил меня, сбил с ног.

Кажется, я повалился в обморок.

Когда я стал приходить в себя, то первое, что увидел, – это встревоженное лицо Молчана. Он немилосердно тряс меня так, что взлетавшие комки снега засыпались мне за ворот.

– Неждан! Эй, друже! Ты чего? Перебрал?

Кряхтя, я поднялся, не без помощи своего спутника.

Отряхнулся. Поежился, чувствуя холодное прикосновение снежинок за шиворотом.

И рассмеялся. Звонко и нервно.

На меня смотрел совершенно ничего не понимающий Молчан, явно полагая, что его знакомец повредился рассудком.

– И что бы она сделала? – Мой друг был непривычно тих и, как мне показалось, немного поник.

Пока мы выбирались из малознакомых даже Молчану окраин, я рассказал ему о ночном мороке, о погоне, о том, как мертвячка пыталась утащить себе суженого.

– Ведающие писали, что убила б. – Я не хотел смотреть в лицо другу при этих словах, а потому разглядывал леденелые дровни под ногами. – А после снесла бы к себе в могилу. «Спать» рядом уложила б тело бездыханное, чтобы любимый подле нее был.

Я помолчал, раздумывая. И чуть погодя добавил:

– Она себе в смерти любимого ищет. Скорее всего, не осознает даже, что мертва. Чувствует чужую любовь, себе забрать хочет. Многая нечисть даже не со зла зло творит, а по своим остаткам разумения. Где-то при жизни ушла девица от несчастной любви или же руки на себя наложила – и вот последнее, что при ней осталось, силится вернуть. Неразумная она. Оттого, возможно, и борение против нее – отражение показать, чтобы на миг хоть поняла мертвячка свою страшную участь.

Молчан кивнул. Само собой, он не сомневался в моих словах: ведуну не верить никакого не было резона, но что-то теперь давило обычно веселого друга.

Мы уже почти дошли до главной улицы, когда Молчан вдруг сказал тихо:

– Жалко ее, Неждан. Несчастная.

Я кивнул.

Мы попрощались скупо, хлопнув друг друга по рукам. Разошлись. Молчан побрел к себе (думаю, что сейчас он бы даже под страхом расправы не пошел бы к Красимире), а я пошагал обратно в корчму. Переночевать.

С рассветом мне предстояло идти на погост, искать могилу мертвячки.

Упокоить.

Чтобы не таскала себе женихов из мира живых.

В заплечном коробке между рукописей, скарба и походного хлама уютно пристроился маленький медный поднос.

Позвякивал.

Сколько себя помнил, жил я и рос в капище ведунов, под присмотром наставников. С младых ногтей не знал отца своего и матери, неизвестно было, откуда я родом. Про то Ведающие крохам говорили без утайки – все мы, маленькие, были сиротами.

Нелегка судьба людская, не всегда солнечно да ласково под небосводом на Руси Сказочной, а потому полнится земля родная дитятями без родительской любви и ласки. Где набег басурман разорит окрестности, где болезнь страшная да лютая проредит людей, а где и Небыль рубеж теряет да пускается во все тяжкие. И остаются на пепелищах да в опустевших селах сироты, кому выпало в живых остаться. Вот и приносят их люди сердобольные в капища ведунские – на воспитание. Себе-то приживалку оставлять – лишний рот кормить, а так дело доброе. Да и перед ведунами отметиться хорошим. Зачтется, глядишь.

Быт ведунов нелегок. Всё своими силами. И поле засеять, и кафтан залатать, и хату покосившуюся поправить. А промеж этого обучение строгое.

Наше-то капище было совсем небольшое – считай, с десяток дворов с низкими землянками-скатками, почти вросшими в мшистые нагорья, да несколько улочек, паутиной сходившихся к соборной площади, под хмурые незрячие очи деревянных истуканов. Высились над капищем три дядьки-пращура. Следили, чтобы отроки заветы ведунские исполняли. Из угодий лишь пара полей куцых, под засев, да с десяток живности. Конечно, не брезговали и тем, что окрест природа дает: где рыбку поудить у ближайшей заводи, где ягод да грибов из лесу натаскать. Тем и живут ведуны, а большего и не надо.

Говорил порой старый Баян, что есть и другие капища, раскиданные по землям родным. А где-то на севере возвышается острог чудесный, в котором самые мудрые Ведающие обитают. Подзуживал наверняка нас старик: какой еще острог, зачем ведуну от мира кольями отгораживаться?

Часто вспоминаю я свои юные годы.

Как росли мы, как озоровали, как заветы постигали.

Кроме знаний древних, что втолковывали нам наставники, учились мы в ладу жить с нечистью, общаться учились, видеть!

Ведь Быль и Небыль вроде и в одном мире, а все своими дорожками ходят. Трудно напрямую простому человеку выйти на разговор честный с нечистью. Разное у них бытие. Оттого веками ведуны ищут обряды, пробуют новые тропки найти, людям да нечисти эти советы передают.

А для того сам ведун должен уметь, когда надо, Увидеть, нащупать.

Помнится, часто заставляли нас, маленьких еще, садиться в хате какой в потемках и глядеть. Рассядемся мы стайкой, таращимся незнамо куда, пытаемся увидеть невидимое.

Ох, не сразу приходит это умение да нелегко дается. Навсегда запомнил я, как в один из многочисленных часов такого бдения увидел, как в углу вдруг проступать стало шевеление, ворочался будто кто. Я, не веря своим глазам, начал всматриваться до рези под веками, пока не разобрал в сумерках: старушка. Востроносая, в перепачканном передничке, натянутом на многочисленные юбки. Юркая, вертлявая. И ма-а-а-ахонькая. Не больше курицы, наверное. И ноги! Ноги-то тоже куриные.

Кикимора!

Шустро засуетилась старушка, что-то стала ворчать, копаться в юбках, семеня лапками, и враз замерла. На меня уставилась.

С миг постояла, застыв, как испуганный зверек. И вдруг с бессвязной руганью юркнула за печку, исчезла.

Тогда я, еще малец годов пяти от роду, впервые Увидел нечисть.

Радостно заверещал я тогда, напугав других детей, стал тыкать пальцем в сторону печки, глядел на наставника Стояна, переполненный гордостью. Получилось!

Улыбнулся одними глазами Стоян, следивший за нами, дабы нечисть какая бед не натворила малышам, кивнул коротко: верю, мол.

И я остаток дня ходил, обуянный гордостью: одному мне тогда далось сие.

Уже ведуном стал, думал.

Мальчишка, что взять.

Позже рассказал нам Баян, что не каждую нечисть так Углядеть можно. Те, кто на свой ритуал завязан, в чей путь ты не входишь, просто так не явятся. Хотя многие из Небыли любят и сами показываться людям. Те, что из мелкой да добронравной нечисти, так вообще тянутся к людям, а порой и подражают. Кто сарафанчиком щеголяет, кто кушачок подвяжет на мохнатое пузо.

Много нам за годы обучения рассказывали наставники. То, что практикой веков собрано. За что вдоволь жизнями плачено. Про приход людей в земли русские, про великие Споры, про появление первой нежити – нечисти гадкой, смертью людской порожденной. Много тайн и сказаний передавали в молодые головы.

И мы росли, ума да умения набирались.

Со временем поняли, что в капище живем мы рука об руку с многочисленной нечистью домашней, хозяйственной. В ладу да почтении. Шастали меж домов юркие хлевники, гоняя полевок; довольно ухал и поддавал жару в парной день закопченный банник, заставляя ведунов кряхтеть; строго следили домовые, чтобы не озоровали отроки, готовясь к трапезе, посуду не побили да кашу не пожгли; гаркал на непослушных гусей дворовой, силясь образумить наглых птиц. Да и в окрестных лесах и речках, как я со временем уяснил, были мы на короткой ноге с нечистью. Ладно жили, в мире.

Хотя порой, помню, случалось всякое.

Летом это было.

Жаркая, зеленая пора.

Золотое теплое солнце, казалось, проникало в любую щель.

Вот и сейчас оно любопытными лучиками-подглядками пыталось пробиться сквозь густую листву чащи, в которой обосновались мы – группа молодняка с наставником.

В такую пору сущим мучением было сидеть в темных землянках, а потому обучения наши часто переносили сюда, под своды ближайшего перелеска, что раскинулся недалеко от капища.

Мы давно уже рассыпались по полянке, облюбовав кто накрененный ствол дерева, растущий почти вдоль земли, кто странного вида могучий валун, незнамо как оказавшийся здесь, а кто и просто на траве, подмяв под себя сочную зелень.

Наставник Стоян, уже немолодой, но еще полный сил плечистый мужчина, чье угловатое строгое лицо было обрамлено копной прямых, до плеч, темных волос, спокойно и размеренно вещал:

– …и они могут быть подняты из могил силою чернокнижниками и ератниками для темного служения. Силы они невеликой, но коли множество их, то опасность представляют серьезную.

Мы слушали сказания Ведающего, уже изрядно разморенные и впадающие в полудрему. Кто-то клевал носом, кто-то с силой растирал щеки ладонями, борясь со сном. Жаркий, знойный день мог разморить даже самого крепкого воспитанника.

Только наставник, бодрый и твердый в вещании, продолжал:

– Если же подняты они в подчинение колдуну, то самый верный способ – это уничтожить хозяина. Без злой воли сия нежить не способна к существованию…

Вдруг Стоян осекся, внимательно прислушался, глядя перед собой. Брови его поползли к переносице, а лицо стало еще более угловатым.

Мы, вырванные из сонного морока такой внезапной остановкой речи ведуна, встревоженно озирались, тоже силясь услышать неведомое.

И услышали, хотя и гораздо позже, нежели обошедший всю Русь Стоян.

Из глубины чащи, со стороны глухих лесов, сквозь густой кустарник к нам кто-то продирался. Спешно, торопливо.

Опасности лично я не чувствовал: зверь ломится по-другому, а лихие люди десятой дорогой обходят капища ведунов. Но в воздухе ощутимо повеяло тревогой.

Бедой повеяло.

Мы уже все смотрели в сторону ближайших кустов можжевельника, когда оттуда буквально вывалился Тихомир, молодой ведун. Он был на несколько годов старше меня и скоро собирался отправляться в Путь.

Был он всклокочен и изрядно помят. Легкая рубаха его и весьма ободранные штаны открывали вид на множество ссадин и царапин по всему телу. Он был бос. Светлые, цвета соломы, волосы налипли на мокрое от пота лицо. В серых глазах плескался страх. Поведя безумным взглядом по молодым, он остановился на Стояне, шумно сглотнул пересохшим горлом и хрипло выдавил:

– Святорад… Русалка!

Как-то вдруг стало на поляне оживленно, суетно. Все загомонили.

– Лобаста?

– Откуда?

– Неужто цицоха?

– Дурень, откуда днем-то?

– Сам дурень! Вот я тебе…

– Мавка?

Все разом смолкло от тихого, но властного голоса Стояна. Водилось за опытным ведуном такое: как расшумимся мы молодой ватагой, потеряем почтение – скажет негромко, но так, что даже трава перестанет шелестеть.

– Тихо! – И, обращаясь к так же присмиревшему Тихомиру, он молвил: – Говори!

И молодой ведун рассказал.

Пошел он рыбу удить, к вечерней трапезе чтоб ушица была, порадовать другов да наставников. С рассветом пошел. Да с ним увязался младший, из совсем отроков, Святорад. Само собой, гнать Тихомир малого не стал: к доброму делу пусть приучается, да и подмога будет брату по ремеслу. Пошли они на речку, за дальние овраги, что у горелого дуба старого. Хорошие там места, рыбные. Да и нечисть местная веселая да шустрая – с ними всегда споро рыбалка шла. Добрались они, устроились на привычных насестах недалеко от затоки да пошли лесу метать.

Хороший улов вышел, к высокому солнцу уже полный садок набрали. Утомились, да и путь до капища был неблизкий. Решили в теньке у воды отобедать. Благо припасов с собой Тихомир взял вдосталь. Расположились под раскидистыми ветвями корявого дерева, разложили снедь нехитрую, стали с голоду напавшего кушать. Аж за ушами трещит.

Уминают двое рыбаков припасы, плещется сонная рыба в садке, в воду надежно приспущена, шумит ветерок в кронах, играет да журчит протокой речушка.

Вдруг прямо от соседнего дерева – смех.

Заливистый, звонкий, заразительный.

Девичий смех.

Замерли Тихомир и маленький Святорад прямо с набитыми ртами, дожевать забыли. Озираются. И видят: неподалеку на одной из массивных ветвей кряжистого клена сидит девушка. Хрупкая, тоненькая. Сарафанчик белый к телу липнет, будто купалась только.

Даже неловко стало Тихомиру, потупил слегка взгляд.

А Святорад так и уставился. Мал еще, не понимает.

А девчушка смеется. Глазищами черными зыркает.

Сразу смекнул молодой ведун, что русалка то была. Тут и самый тугоумный бы понял: бледная она была, будто прозрачная. Чужеродно смотрелась эта молочная, даже зеленоватая, холодная бледность среди солнечного, яркого дня. И длинные, почти в рост девушки, вольно распущенные иссиня-черные волосы. Только не лежали они на плечах тяжелым грузом, а медленно вились вокруг русалки, будто плыли по неторопливому течению.

Немного придя в себя, Тихомир все же проглотил вставшую комом еду, прокашлялся и крикнул, стараясь придать голосу взрослости:

– Тш-ш, дурная. Чего резвишься?

Ответа он не ждал.

Я, помню, тогда еще про себя хмыкнул.

Русалки умишка невеликого, словно дети малые. Им бы играть да шалить. Едва ли что остается в них разумного, как и у многой нежити, злою судьбой в нечисть обреченною. Но «дети» эти опасные. Потому как не ведают они, что такое жизнь и смерть, что губительными для человека могут быть их забавы.

А Тихомир между тем продолжал.

Русалка та только еще больше развеселилась и упорхнула в крону дерева. Быстро, почти неразличимо для глаза. Была – и нет.

– Пошли! – настороженно буркнул Тихомир. Оставаться теперь здесь с русалкой было сомнительной радостью. А если неподалеку ее подруги-товарки, да без присмотра маупуна или водяного, то быть беде.

Не указ безумным девкам ни близость капища, ни очелья ведунские, что каждый в обиталище Ведающих не снимая носит.

Замотают, защекочут. Еще в речку вздумают утащить, женишка себе на дне оставить.

Явно перепуганный Святорад, невесть когда успевший прижаться к боку старшего ведуна, только кивнул.

Собирались молча, спешно.

Солнечный день, распалившийся в самый разгар, вдруг перестал быть ласковым, добрым. Тихомир, быстро складывая в котомку остатки припасов и лесу, коротко сказал малому:

– Дерни садок на берег. И пойдем.

И только спустя миг осознал, что совершил ошибку, дав маленькому Святораду приблизиться к самой границе реки.

Не успел он обернуться, а от воды уже раздался все тот же заливистый смех.

Шумный всплеск. Тишина.

Стоя один на берегу, Тихомир с ужасом смотрел на гладь воды, по которой расходились чередой круги.

– Я много нырял, искал! – уже успокоив от бега дыхание, но не успокоившись сам, пробормотал Тихомир. – Там неглубоко, чистая вода. Обычно ж на дно тянут. Не нашел… не нашел.

Тяжелое молчание повисло над поляной.

Казалось, даже обычный гомон птиц вдруг откатился куда-то далеко, за границу этой душной угрюмой тишины.

Каждый думал о своем.

А я думал, что помню, как лет пять назад привели к нам Святорада. Совсем еще кроху. Годика три ему было. Какие-то путники обнаружили изголодавшегося, почти умирающего малыша посреди погибшего подворья. Похоже было, что лихие люди порезвились, перебили все семейство, да только на мальца, видать, не поднялась рука. Странники не побрезговали, привели в капище. Сделали добро.

И он, как и многие до него, остался с нами. Сразу сжился, своим стал, очельем ведунским окаймился. Хороший малец.

Был?

Мысль эта была кислой и пахла землей.

– Времени сколько прошло? – сухо кинул Стоян. Он был уже на ногах, в руках посох, в глазах мрачная решимость.

– Я, как отыскать малого надежду потерял, сразу рванул к капищу, – виновато пробормотал молодой ведун и зачем-то уточнил: – Все там бросил: котомку… рыбу.

– Веди! – только кинул наставник, уже проламываясь мимо Тихомира в кусты. И указал нам, присмиревшим, через плечо: – Вы – домой!

Когда мы, вернувшись в капище, наперебой рассказали все наставникам, то поначалу поднялся большой гвалт. Кто-то предлагал идти на подмогу, кто-то вопрошал непонятно у кого, с каких это пор нечисть нападает на ведунов, кто-то просто метался по селению, требуя непонятного. В основном, конечно, это были молодые ведуны.

Наставники, на удивление, сохраняли спокойствие. Даже, как мне тогда с обидой показалось, безразличие. Только старый Баян хмуро сказал:

– Стоян – ведун опытный. Он разберется.

До глубокой ночи капище прогудело в тревоге и неопределенности. Распаляя самих себя, отроки с недоумением поглядывали на старших. Почему не ринутся спасать толпой, гуртом? Обрядами да наговорами поставить всю окрестную нечисть на уши. А если что дурное, то… чтоб неповадно было!

В этих волнениях как-то прекратилась вся повседневная работа, даже ужин толком не состряпали, не сели за единый стол. Так, каждый перебивался куском по углам.

Давило ожидание. Бездействие.

А когда вечер сменился ночью, подорожные огни в медных плашках осветили кривые улочки капища, а на черном покрывале неба рассыпались самоцветы звезд, в селение со стороны рощи из темноты вышли трое.

Плечистый стареющий мужчина, нескладный юноша с соломенными волосами и мальчишка лет восьми.

Прошли по улицам как-то обыденно, спокойно. Сели за летний стол, разбитый прямо под открытым небом, у амбарной землянки. Есть спросили.

Как ни в чем не бывало.

И вот тут-то в капище начался настоящий гвалт.

Много ходило болтовни да слухов. Что, мол, Стоян самого главного водяного гонял. Что суровым наговором заставил малыша Святорада чуть ли не с того света выводить, всю нечисть побудил. Что поменял свой ведогонь на молодую жизнь.

Ох, много болтали.

Сочиняли, привирали. Завирались.

И я сочинял, что уж таить. И терялся в догадках. Как и многие.

Стал тот случай потом местной сказкой капища, обрастал год от года подробностями диковинными, наделяя Стояна силами волшебными, небывалыми.

Все любят сказки.

Даже ведуны.

Спустя несколько лет, почти перед самым уходом в Путь, я не выдержал, спросил у Стояна, до того всегда на подобные расспросы только хмыкавшего, как мальца удалось выручить.

Внимательно посмотрел на меня тогда наставник. Может, увидел что одному ему ведомое, а может, просто уходящему – вдруг навсегда? – решил открыться. Ответил:

– Ничего не было. Проплутали мы тогда с Тихомиром почти до сумерек вдоль реки. И воду мутили, и палками дно пробирали. Глухо. Ни русалки, ни мальца. И только когда уже совсем отчаялись да руки опустили, заприметили в темнеющих кустах Святорада. Дремал он спокойно себе у валуна. Живой. Только мокрый весь, будто прямо с купания – и сразу в сон. А когда мы его растрясли да от объятий радостных он немного смог продохнуть, сказал нам, что ничего та русалка ему не сделала дурного. Сначала утащила по течению далеко (тогда, конечно, говорит, страшно было), а потом они играли. Плескались, озоровали. Говорит, что у шишиги местной камыши разворошили и потом прятались, пока разгневанная бабка вовсю руганью исходила. А к вечеру русалка малого отпустила. Бусинку блестящую на прощанье подарила. – Стоян долго молчал, потом добавил: – А я, дурак старый, понесся. Годы и опыт уступили место чувствам. А сядь, подумай: ни к чему русалке малец, еще даже в юную пору не вошедший. Разве что поиграть.

Тогда я впервые увидел, как суровый наставник Стоян улыбается.

Гроза гнала меня через лес.

Поздняя осень в этих краях богата на дожди. Почти все время небо затянуто серым низким покрывалом туч. Мелкая докучливая морось почти без устали сыплет сверху, постепенно пропитывая все влажностью – хоть выжимай. Но нет-нет да и скопит небо сил, соберутся орды дождевых облаков, стянутся хмурые грозовые тучи, да и вдарят со всей мочи о землю. Хлещут нещадно тугими струями, заливают все окрест.

Вот и сейчас я ломился через густой хвойник, спеша найти хоть какое укрытие.

Я не питал детских надежд обогнать стихию: уж больно резко все вокруг почернело, взвыли в верхушках хвои гулкие ветра и очень близко глухо зарычало небо.

Уйти далеко вряд ли было возможно: до ближайших селений еще несколько верст, да и река Полушка, что разрезала эти леса впереди, по осени сильно разлилась, и просто так преодолеть ее вряд ли бы получилось. В планах моих до того было идти до переправы на этом берегу вверх по течению, но теперь я лишь продирался через колючие ветки, судорожно ища укрытие.

Уже третье лето шло с моих странствий, и каждую осень я порывался осесть где-то на пору ненастья, переждать распутицу и продолжать свой путь лишь с первыми морозами. Но, как любил говаривать мой хороший знакомец Молчан, зарекалась ворона помет не клевать! Вот так и я, как та птица, все свои обещания забывал, гонимый неведомой жаждой пути.

И ведь ничего не было б зазорного в том – обжиться пару месяцев в каком селе или даже городе, харчеваться в тепле и почете. Любое селение сочтет за честь приютить ведуна, чтоб помог в уговоре с нечистью домовой, а если свезет, то через это дело и какую выгоду себе можно выторговать. Кому с овинником сговориться подобру, кому кикимору осадить, а кому и новую нечисть в хозяйство позвать. Бывало, что просили люди какую дивость из Небыли пригласить, дабы обживаться вместе к взаимной выгоде. Толковый небыльник на подворье очень нелишнее.

Все вроде хорошо, можно примоститься на осеннюю пору, а все одно не мог я себя заставить, не мог остаться. А потому, как обычно, в моменте костеря себя на чем свет стоит за непоседство, я ломился раненым лосем вперед. Прав друг Молчан, ох прав.

Когда первые крупные капли уже начали с шумом бить по моей макушке, я вдруг вывалился к громадному то ли камню, то ли уже горе. Глыба спряталась прямо посреди ельника, не отделенная от леса ни полянкой, ни прогалинкой. Я, протискиваясь между хвойных лап, буквально уперся в мшелую холодную стену. Гора изрядно просела, сверху щедро уже поросшая мхом, укрывшись местами землей, из которой пробились молодые деревца. Мне подумалось, что эта скала, как могучий великан-волот или кто из древних богатырей навроде Святогора, постепенно уходит под землю. Век-другой – и совсем скроется в недрах каменная громада, уйдет от людских взглядов, от света белого. В покой.

Ну а пока я двигался вдоль скальной стены, быстро перешагивая через коряги и мелкие камни.

Мне повезло: совсем скоро я наткнулся на большую расселину в монолите валуна. Достаточно широкий проем позволял мне влезть туда без труда. Надеясь, что не стану незваным гостем в логове рыси или волков, я пробрался вглубь.

Не стал наговаривать огонь, а просто достал трут, огниво и запалил факелок. К моему немалому удивлению, внутри оказалось довольно просторно. Хорошая пологая площадка локтей в двадцать от стены до стены, пол, густо усеянный хвоей. Тут можно было с легкостью даже развалиться поспать, и я еще раз удивился, почему такую удобную берлогу не облюбовал зверь. Но я не приметил ни валяной шерсти в углах, ни помета снаружи, ни звериного духа, а потому спокойно скинул поклажу и сел, привалившись к стене.

Факелок докоптил и с тихим треском погас, оставив легкую печаль тепла. Я не захотел подпаливать новый, вполне довольный светом дня, что проникал сквозь скальную щель входа. Полумрак убаюкивал, после быстрой тяжелой ходьбы мышцы ныли, и я блаженно прикрыл глаза, радуясь своей удаче, сухости пещеры и временному покою.

Кажется, я чуть задремал, а потому вздрогнул и вскинулся, когда снаружи раскатисто громыхнуло.

Миг-другой – и лес погрузился в монотонный плотный гул ливня.

Успокоив захонолувшееся сердце, я расслабился и бездумно уставился на водяную пелену…

Завороженный, будто погрузившись в морок, я не сразу обратил внимание на какой-то шорох у дальней стены пещеры.

Резко подобравшись, невольно схватившись за поясной нож, я стал вглядываться в сумрак. Зверь? Не похоже. Может, какая нечисть озорует?

Я с интересом чуть подался вперед. На моей памяти по пещерам любило таиться не так много небыльников. В наших краях все больше лесных да водных тварей, но чтобы здесь… А вот кое-кто из древних племен часто обитался в недрах. Увидать редких ныне представителей чуди или дивьих людей было моим заветным желанием. Тайны великие таили в себе эти странные народцы, обитавшие на Руси задолго до прихода людей.

Напрягая до рези глаза, я в конце концов разобрал возле стены шевеление. Там, кажется, была яма или углубление, и в ней возилось непонятное существо. Я тихо произнес:

– Ау?

Только теперь мне пришла в голову мысль, что это мог быть такой же путник, как и я, укрывшийся от непогоды или просто оставшийся переночевать. До ближайших селений далеко, охотничьи тропы тоже неблизко, а потому рассчитывать страннику отогреться в домовине или же лесном схроне не приходилось. Вот и прибился сюда какой бедолага. А я-то сразу стал перебирать всякое. Одним словом – ведун. Везде Небыль узрить норовит.

– Эй, – чуть громче сказал я. – Прости, коль помешал тебе, добрый человек. От непогоды таюсь я. Не потревожу я тебя, друже. Пережду ливень, да и пойду своей дорогой.

Возня у стены продолжалась.

Кажется, мой сосед что-то копал или разрывал. Увлечен он был этим делом целиком, на меня не обращал никакого внимания, а потому я уже решил было не тревожить более странного человека и почти отвел взгляд, когда он вдруг повернул голову.

Зыркнул на меня.

Я чуть не сплюнул с досады.

Угораздило же!

Теперь стало понятно, почему такую хорошую нору не облюбовал никакой зверь. Надо было и мне, дурню, обойти стороной, конечно, но уж больно прижала нагоняющая гроза.

Тем временем хозяин пещеры продолжал пялиться. Горящие желтые глаза не отпускали меня ни на мгновение, следили за каждым движением.

Снаружи вновь громыхнуло, и почти сразу пещеру озарил яркий всполох от молнии. Этого хватило, чтобы я мог разглядеть существо у стены. Серая, изрядно измазанная грязью и землей кожа была покрыта застарелыми, уже сухими язвами, трупные пятна чернели на руках, шее, лице. Грязные свалявшиеся, когда-то русые волосы и борода свисали липкими сосульками. Совершенно непонятная уже мешанина из одежды превратилась в лохмотья, лишь ржавые остатки кольчуги, местами свисавшие из-под наростов грязи, да когда-то цветастый кушак угадывались из общего месива. Босые ноги и руки, сплошь покрытые коростой грязи, нервно подрагивали в тревоге.

Теперь мне было понятно, над чем копошилось существо.

Клад.

И довелось мне коротать непогоду в одной пещере с охранителем сокровищ, сиречь кладовиком. Люди часто называют их еще заложными покойниками. Помнится, очень мы спорили в капище с другими молодыми ведунами, есть ли отличия меж кладовиков в зависимости от их появления. Кто-то говорил, что разницы нет, кладовик и есть кладовик, и суть его одинакова всегда, да и нет упоминаний у Ведающих в различиях. Я же настаивал на том, что коли заложного покойника создают люди насильно, убивая какого несчастного и хороня его вместе с сокровищем, дабы сторожил мертвец, то у той нежити одна цель – защищать назначенную долю. В том его «кружение». А коли заложный покойник сам появился (всякое бывает: например, спрятал разбойник или прижимистый купец клад, днями да ночами о нем думал, да судьба повернулась другим боком и помер владелец), становится он над своим хозяйством, и его «кружение» – не только другим сокровище свое не отдать, но и борьба с собой: и хочет забрать он свое богатство, и не может. Вечная мука – под боком клад заветный, а не взять.

Долго спорили, до хрипа, да так каждый со своей правдой и пошел. Не рассудили нас старейшины, лишь сказал Баян тогда: «В мир пойдете – мир вас и рассудит». И уселся хрустеть яблоком.

В любом случае приятного было мало. Тварь была злобная, но обычно не смертельная, коли клад ее не трогать. А потому я медленно повернулся к проему, но все же держа нежить в поле зрения.

Теперь надо было лишь дождаться ослабления дождя – и прочь. Сильные ливни с грозой обычно не затягивают, а потому был шанс разойтись с заложным покойником миром. Упокаивать такую завязанную на клад нежить дело было опасное; коль над невзятым сокровищем борение свершать, то велик шанс получить неприкаянного мертвеца – гоняйся за ним потом по всей округе. А за то время он может много народу положить. Уж лучше оставить кладовика при своем деле. Простые люди сюда не сунутся, а охотники за сокровищами сами свою судьбу пусть ищут.

Я поймал себя на мысли, что я совсем не ощутил присутствия этой нечисти. Любопытно. Обычно ведуны натасканы выискивать любую Небыль, в том числе и нежить, но кладовиков, видимо, не чуют? О том не упоминалось в заметках, но было очень интересно. По всему видать, что это общее для заложных покойников, иначе уже по всей Руси носились бы банды разбойников с пленными ведунами в поисках сокровищ или же где-то объявились бы очень богатые, но нечистые на совесть ведуны.

Увлекшись своими открытиями и умозаключениями, я не сразу сообразил, что покойник какое-то время что-то бормочет. С легким интересом я прислушался.

– Ждет! Забрать хочет! Ж-ж-ждет! – Кладовик быстро бубнил, повторяя как заговоренный одно и то же. При этом он продолжал перебирать землю, видимо, получше прикапывая клад, с каждым разом это его не устраивало, и он начинал по новой. Иногда он злобно зыркал в мою сторону, после чего вновь возвращался к своему занятию. – Ждет! Хочет! Ж-ж-ждет!

Понимая, что мертвец не угомонится, пока я не покину пещеру, я решил не дразнить нервное существо. Меня больше интересовало мое маленькое открытие, в нетерпении я ожидал возможности скорее записать свои мысли в заметки.

Лишь на миг отвлекся от бормочущего покойника, потерял бдительность.

Я даже не понял, что произошло.

В затылок с силой ударила твердая земля, хрустнув сухой хвоей. Стало трудно дышать, горло рвануло болью. Спустя миг я осознал, что на моей шее железным обручем медленно сжимаются ледяные грязные пальцы. Я жадно хватал ртом воздух, но он не проходил внутрь. Судорожно я впился в руки покойника, силясь разорвать цепкую хватку. Куда там! Мертвецкие мышцы, движимые гибельной волшбой заложного заговора, были как камень. Легче было бы разогнуть кованые петли ворот Гавран-града. Силы очень быстро оставляли меня. В последней надежде выхватив ножик, я пырнул мертвяка в бок, да так и оставил клинок торчать между ребер. Кладовик даже не дернулся от удара.

Перед глазами поплыли алые пятна, в наваливающейся тьме я видел нависшее надо мной лицо кладовика, одержимую улыбку на сухих губах и желтые светящиеся глаза.

Сознание мое угасало…

Сквозь марево беспамятства я отчетливо слышал непонятную то ли скороговорку, то ли считалочку. Насмешливый голос повторял ее раз за разом, слова пульсировали в голове, с каждым толчком крови набирая силу, гулкость. Толчки крови все медленнее, тяжелее. Вот-вот остановится, перестанет течь по жилам, останется в пещере мертвый ведун.

Чет и нечет, нечет-чет…

Тишина. Толчок крови, еще один. Будто отдаленный раскат грома. И вдруг в полную силу завыл вновь насмешливый голос, повторяя раз за разом стишок, заражая шальным весельем. Чтоб шапку под ноги, сапогом оземь, чтоб до боли в пятке.

В пляс! Без памяти, без раздумий. Здесь и сейчас гуляй как в последний раз!

Я открыл глаза резко, легко. Будто и не я только что проваливался в глубокий колодец беспамятства, уже отправляясь к Ягам. Руки мои, бессильно лежавшие на земле еще миг назад, взметнувшись, чертили корявые закорючки. Пальцы немилосердно жгло.

Кладовик, кажется, даже немного растерялся, ослабил хватку.

Воздух с хриплым шумом вторгся в судорожно заходившиеся легкие.

Между тем мои пальцы, жившие своей жизнью, будто доиграли на невидимых гуслях и довольно щелкнули.

Мгновение бездействия.

Лежу я, не в силах двинуться. Замер на мне мертвец, так и не убрав корявые пальцы с моей шеи.

Очнулся покойник, захрипел глухо:

– Забрать хочет. Х-хочет!

Вновь цепкие пальцы стали сжиматься мертвой хваткой, однако что-то у заложного покойника теперь не заладилось. Ржавые кольца кольчуги на рукаве неудачно зацепились за лохмотья остатков рубахи, намертво запутавшись. Покойник недоуменно уставился на непослушное тряпье, разомкнув хватку, тупо дергая раз за разом рукой, силясь избавиться от нежданных оков. Пока я жадно хватал ртом спасительный воздух, будто пытался надышаться впрок, у нежити дела стали идти все хуже.

Распрямившись, чтобы удобнее было справиться с досаждающей помехой, кладовик с силой врезался виском в торчащий острый выступ стены (я мог поклясться славой предков, что никакого выступа там не было). Что-то смачно хрустнуло, из-под пробитой сухой кожи густой черной жижей тягуче потекла кровь. Измарала смолой щеку и шею покойника. Боли он, само собой, не чувствовал, но такая травма обескуражила его еще больше. В недоумении мотнув головой, кладовик неудачно развернулся, потерял равновесие и, попутно оскользнувшись коленом на сухой хвое, неуклюже рухнул с меня.

Упал рядом, почти вплотную.

Я, все еще слабый, с натугой, сквозь боль в шее повернул голову на мертвеца.

Несчастный покойник ворочался в локте от меня, с провальным упорством пытаясь подняться. Но то кисть у него, которой он упирался в землю, подворачивалась, то путались лохмотья, то с хрустом уезжала вбок нога.

Он напоминал очень пьяного, пытавшегося совладать с собой.

Или же очень неудачливого, мелькнула у меня мысль.

Беда за бедой, беда за бедой…

Вновь раздался в голове насмешливый голос. И вновь внутри меня разгорелось пламя безудержного веселья, искры заплясали в глазах, вновь в пальцах остро полыхнуло жаром.

Улыбнулся я зло, лихо прямо в лицо продолжавшему ворочаться мертвяку. Тот глупо пырился на меня желтыми глазами, ничего не понимая, желая, но не в состоянии достичь своей заветной цели – защитить клад.

Вновь щелкнули пальцы.

Совсем рядом снова громыхнула гроза. Очень сильно, раскатисто. Жахнуло так, что даже содрогнулись своды пещеры. Не выдержала, видать, глыба такой встряски. Загудела потаенным треском скала, будто прокатилась по камню дрожь. Грозилась громада древняя обвалом погрести под собой мертвеца заложного и несчастного ведуна?

Нет, обошлось.

Только чуть треснул потолок под сводами пещеры да откололся валун.

Рухнул вниз тяжким грузом да и раздавил так и не вставшего кладовика. Почти полностью погреб под собой. Лишь продолжали судорожно дергаться руки-ноги из-под глыбы.

Буквально в локте от меня.

Я с трудом встал сначала на четвереньки, долго кашлял, сплевывал тугую слюну и порой искоса поглядывал на затихшего уже покойника под камнем. Шальной кураж постепенно оставлял меня, уступая место страху и растерянности.

Когда я уходил из пещеры, ливень уже кончился. Небо просветлело. В тихом безветрии после буйства стихии лес был безмятежен и спокоен.

Собрав свои пожитки, я постарался покинуть страшную пещеру как можно быстрее. Думать о том, что же произошло, я не хотел. Гнал эти мысли. Одно я знал точно: в тот момент, когда покойник оставил меня и был погребен под каменным надгробием, я остро ощущал след волшбы Небыли. И если бы я был достаточно потерявшим рассудок, то с уверенностью сказал бы, что эту волшбу творил я…

– Следующей осень только на постой! – проворчал я и перехватил поудобнее посох, чтобы раздвигать им мокрые лапы елей.

«Зарекалась ворона…»

Я с удовольствием развалился на траве, прислонив ноющую от тяжести короба спину к мшелому пню.

На эту лесную полянку я набрел случайно. Поблагодарив батюшку лешего за гостеприимство, разложил свою поклажу. Я давно хотел сделать привал, а потому эта уютная, залитая солнцем полянка, пристроившаяся неведомо как в густом частоколе елей, подвернулась очень удачно.

По этим местам я бродил совершенно без цели. После малоприятных приключений в Рубежных землях я был сильно измотан, а потому последние недели просто брел вперед, доверившись дорогам. Честно говоря, я наслаждался этим покоем, упивался разгоревшейся уже поздней весной, почти взявшей за руку сестрицу-лето. Я выбирал развилки наугад, не обращая внимания на наставления дорожных камней (но не забывая отдать поклон уважения неподвижным указателям: не хватало вслед сглаз получить – плутай потом вокруг перекрестка). Мерно шагая вперед, радовался пению птиц, звону мелкой мошкары, заливистому посвисту ветра.

Рубежные степи постепенно сменялись зелеными полями, полными сочной травы. Стали появляться перелески, речушки и даже глубокие озера. Дальше местность пошла больше холмистая, лесная. Все больше непролазная, лишь посеченная разрезами малоезженных дорог. Везде человек путь проложит. А последние пару дней я, слушая внутренний зов, свернул с тракта и углубился в мохнатые лесные чащи.

И вот теперь я полулежал с закрытыми от удовольствия глазами, чувствуя даже через плотную рубаху влажность мха, и вслушивался в лес.

Эта часть ельника была уже более густая, темная. Земля под ногами, изрытая корягами корней, была сплошь засеяна палой хвоей. Неугомонные птицы и тут щебетали без умолку, но, как мне показалось, уже немного сторонились правого плеча.

Шумно потянув воздух носом, я, кажется, понял осторожность пичуг. Здесь пока еще очень зыбко, почти на краю ощущения, но уже тянуло болотом. Аромат стоячей прелой влажности, гниющих растений и склизких тварей вплетался в хвойные запахи леса. Топью пахло.

Опасностью.

Я прикинул, что болота начинаются к северу, где-то в полуверсте отсюда. А это значит, что в ту сторону идти точно не следует и надо будет забрать чуть правее, туда, где щебетание птиц набирает силу. Идти даже по окраинам болот не хотелось: земля там уже начиналась зыбкая, влажная, тропки сбивались, путались. Трудно было даже по звериному следу прокрасться. А уж если занесет ближе к топям или не выбраться до темноты…

О таком даже думать не хотелось.

Я недовольно поморщился. Вот же нагнал себе мыслей на ровном полу. С болот еле-еле сквозит, а здесь солнышко, самый разгар дня, красотища вокруг. Чудеса!

Отогнав дурные шепотки в голове, я вскинулся от пня, пододвинул к себе короб, предварительно аккуратно переложив посох к поваленному дереву неподалеку. Стал копаться внутри своей поклажи, размышляя, чем бы перекусить.

Разводить костер я не думал: не собирался задерживаться тут надолго, да и лишний раз тревожить лесных жителей страшным, чуждым им огнем не хотелось.

Я бережно отодвинул вглубь короба толстенную кипу манускриптов Ведающих, которую уже немало разбавляли мои записки и зарисовки. Хранил я эту самую главную свою ценность тщательно завернутой в промасленную, трижды укутавшую записи холстину. Как говаривал старый Баян, все, что есть у ведуна, – это его знания и доброта!

Вспомнив мудрого наставника, я мягко улыбнулся и продолжил копаться в поклаже, размещаясь прямо на траве.

Миру явились завернутые в тряпицу вяленые рыбки, мешочек сухарей, ломоть сала и россыпь ягод, которые я собирал походя. Немного поразмыслив, все же достал небольшой сверток. В нем томился кусок невероятно жесткого, жгучего высушенного мяса. Подарок рубежников. Они сказывали, что научились такому у бесермен-кочевников, мол, мясо такое не пропадет, не погниет, да паразиты не заведутся. И не слукавили, действительно: все эти недели пути я на отдыхе потчевал себя пожалованной диковиной, а она так и оставалась вкусной и питательной.

И хорошим делиться доводится, а не только сечи устраивать.

Пока я с усилием среза́л тонкий шмат ароматного мяса, рот мой наполнила кислая слюна, и я понял, что был гораздо голоднее, чем думал. А потому не колеблясь я стал жевать еду прямо с кривого ножа (тоже подарок рубежников, щедрые ребята оказались). Я ел с удовольствием, чавкая, фыркая, добавляя то одно, то другое из своих припасов в рот, обильно запивая все из походного бурдюка. И так я ушел в это занятие, что не сразу понял, что в гомон леса добавились посторонние звуки.

Чуждые звуки.

Голоса.

Приглушенные – не разобрать пока, о чем говорят. Но ясно было, что мужские.

Я пожал плечами и продолжил трапезу.

Будь то лесорубы аль заплутавшие странники – да даже если лихие люди, – до ведуна им дела нет. Надо будет – помогу, а беды не жду.

С тем и закончил я обедничать. Не спеша сложил все в короб, тщательно затянул тесемки и стал вытирать о траву нож.

Тем временем голоса были уже гораздо отчетливее, быстро приближались.

Минута-другая – и на поляне вдруг стало тесно. Наполнилась она разномастными шумными, пахнущими по́том и опасностью людьми.

Разбойники.

Вся ватага буквально вывалилась к моему обиталищу, буйно продираясь сквозь пушистые еловые ветки, ругаясь на лес и между собой.

Я разглядывал внезапных соседей.

Были это типичные представители своего ремесла – измазанные, крикливые и злые. Одежда на разбойниках была часто не по размеру, состояла из разных тряпок, непонятных кушаков, ремней. Кто чем разживался в набеге, тот тем и был богат. Все свое носил при себе. Так, к примеру, кто-то в такую теплынь жарился в меховой безрукавке; кто-то потел в щегольских, явно снятых с зажиточной жертвы, зимних войлочных сапогах, в то время как рядом топтался босой подельник; кто-то был гол по пояс, отливал мокрым с ходу мускулистым торсом, но носил плотные кожаные штаны степняка, в которых можно было хоть на снегу спать. Вооружены они были соответствующе: самые разнообразные ножи, кистени, дубины, даже пара стареньких палашей имелась.

Лиходеи галдели, что-то активно обсуждая между собой. По их тону я понял, что между ними назревает если не открытая ссора, то недовольство. Кто-то махал рукой в сторону правого края леса, кто-то крутил дулю собеседнику, кто-то даже нервно трогал рукоять ножа. Тревожно было.

Не сразу они приметили меня. Каждый из разбойников уставился на случайного попутника. Гомон постепенно смолкал, пока на поляне не воцарилась полная тишина.

Изрядно запыхавшиеся, возбужденные перепалкой и дорогой, люди смотрели на меня. Изучали.

Их было человек семь-восемь. Очень злых и умеющих убивать.

Я не буду врать ни себе, ни другим, что ведуны не боятся смерти. Очень боятся. Как и всякие люди. Но мы знаем, что наша гибель не останется непрощенной. Не люди – так нечисть запомнит, вернет должок тому бедолаге, кто посягнул на жизнь обладателя отличимого очелья. Знают это все! А потому трижды подумает хоть бандит-лиходей, хоть знатный княжий отпрыск, прежде чем обнажать нож против ведуна.

Я спокойно склонил голову, прижав руку к груди, улыбнулся и мягко сказал:

– Доброй дороги, путники.

Лиходеи зашептались.

– Ведун.

– Точно, ведун!

– Какой ведун? Смотри, в руках нож. Всякий знает, что им нельзя оружия касаться!

– Это тебе кто набрехал?

– Сестра твоя, вчера за амбаром!

– Ля ты…

– Тихо!

Гомон ватаги моментально смолк, как сдуло, когда из ельника протиснулись два запоздавших разбойника. В первом я сразу определил главаря, а во втором, длиннющем как жердь, по всему видать, его помощника.

Атаман был среднего роста, плотный. Повадки у него были хозяйские, жесткие. С первого взгляда было понятно, что он умеет подчинять, управлять даже самыми отъявленными головорезами. А если надо – докажет это силой. Мир разбойников суров, и серьезного надо быть нрава, чтобы пробиться в главари. И остаться в живых. Судя по возрасту атамана, ему это удавалось довольно давно: в его черных волосах и свисающих до подбородка усах уже изрядно прибавилось пепла, а когда-то красивое лицо посеклось морщинами, шрамами и ветром. Одет он был гораздо богаче своих помощников и как-то цельнее. Поверх легкой, изукрашенной узорами рубахи покоился бахтерец, хоть местами прохудившийся, но вполне еще способный сослужить добрую службу. Голову перетягивал простой кожаный ремешочек – для послушания волос. Грубые штаны были заправлены в тяжелые сапоги с кольчужным напуском. Явно сняты с какого-то степняка. Богатое, с золотыми бляхами опоясье несло на себе тяжесть ножен с широким мечом, пары ножей и плотного походного кисета. А из-за спины выглядывала обмотка рукояти – то ли кистеня, то ли дубинки. Богато одет был атаман, но все портила измазанная в грязи и бурых пятнах драная повязка через шею, в кольце которой он баюкал безвольно обвисшую руку, да темно-красные, почти коричневые разводы, испортившие красоту рубахи.

Ранен был главарь.

Не так серьезно, чтобы ватага сговорилась его бросить. А если эта мысль и посещала их, то горячие головы очень быстро остывали, стоило им бросить взгляд на спутника вожака.

Не надо было быть знатоком людских сердец, чтобы догадаться, что сопровождавший атамана дылда был верным псом хозяина. Такие служат до самой смерти, беззаветно, клятвенно.

Одет помощник был просто, почти ничем не отличался от своих подельников, разве что имел при себе шикарно украшенные ножны, кривые, словно коготь рыси. А в них ждала своей поры бесерменская сабля, любимое оружие кочевников. Да не простая – я сразу приметил манеру вязи и узоры на ножнах и рукояти. Видел я такие сабли не так давно в Рубежных землях, и видел близко.

Носил верный помощник главаря саблю псоглавцев. Я невольно поежился: заполучить в бою у собакоголового кочевника такой трофей? Надо быть воистину бесстрашным воином. Хотя, может, украл у кого или выторговал? Но одна встреча с тусклыми, ничего не выражающими рыбьими глазами детины сразу развеяла любые сомнения. Забрал в бою. И, скорее всего, не только саблю.

Пока я рассматривал новоприбывших, к вожаку уже подоспела на помощь пара разбойников (хватило одного короткого взгляда дылды, чтобы сорвать их с места). Усадили его на траву, стали шептать что-то на ухо, иногда тыча в меня пальцами.

Главарь слушал. Кивал устало.

Помолчал. Облизнул пересохшие бледнеющие губы и сказал тягуче:

– Ведун. – Голос сиплый, явно сорванный недавним криком. – Что ты тут делаешь, ведун?

Я еще раз коротко поклонился, не вставая со своего места.

– На привал остановился, отдохнуть да сил набраться. Теперь дальше идти собираюсь, чтобы до ночи к окраине леса выйти…

Он поднял здоровую руку, перебивая меня.

– Ясно. Ты молодой, смотрю. Борода только расти начала. – Атаман молвил серьезно, без тени насмешки. – Говорят, ведуны всякое могут. Глаза отвести, морок напустить. Могут, ведун?

Детина, который во время нашей странной беседы вслушивался и вглядывался в чащу леса, коротко кинул через плечо:

– Дальше надо идти, Алан. Если нагонят – порубят нас. – Буднично сказал, без чувств. Мертвый, тусклый голос был у дылды. Как глаза.

Главарь, которого назвали Аланом, только нервно дернул щекой, отмахиваясь. Без тебя, мол, знаю. И не отвел от меня взгляда, ожидая ответа.

Я не стал таиться:

– Не могут. А кто говорит так – врут или домысливают. Мы только знаниями помочь можем. Как нечисть укоротить, как людей вразумить.

Вожак слушал меня. Молчал. Крепко о чем-то думал.

– Тебя нам на путь будто ваши ведунские боги послали, – наконец заговорил он. – Небольшой шанс встретить кого в глухих лесах непролазных, а особенно ведуна. Как мыслишь, прав я?

Я пожал плечами. Что тут сказать? Шанс ровно такой же, как наткнуться на бегущих от погони (а это было понятно чуть ли не с первых мгновений) ватажников посреди весеннего леса.

Алан меж тем продолжал свои размышления вслух:

– А значит, судьбина такая нам. Как ты мог понять, – он кивнул на свою искалеченную руку, – мы попали в небольшие неприятности. Дело не совсем выгорело, и мы крупно насолили князю местному. Вот теперь родные леса чужими стали, ноги уносим. Крепкая за нами дружина идет. Становища наши пожгли, два раза бой беглый давали. Из моих другов меньше дюжины осталось. Нам теперь один путь: по нутряной кромке леса, вдоль болот гиблых. И княжьи псы про то смекают, там нас и будут ждать у овражьих выбоин. Я уж думал последнюю сечу давать, с боем прорываться или на погибель достойную. А тут ты.

Он снова замолчал. То ли собираясь с силами от донимающей раны, то ли продолжая размышлять.

Никто из ватажников не торопил главаря. Видать, очень верили они чутью и смекалке атамана. Только птицы-дурехи, не соблюдая разбойничье чинование, продолжали голосить в зарослях.

– Так. – Алан вскинул голову, взглядом приказывая подручным поднять себя на ноги. – Затея дерзкая, но выбора у нас два: назад, на копья витязей, или…

Он обвел свою банду взглядом.

– Или напрямки через болота.

Ватажники было зашумели, но вожак чуть повысил голос:

– Обманем княжьих псов, уйдем по топям. По ту сторону трясин, дальше за леса, уже выйдем вдоль тракта и доберемся до острогов ближайших, разделимся, потеряемся. Такой ход даст нам время уйти.

Один из разбойников, весь перекошенный дядька плутоватого вида, брякнул:

– То ж гиблые места. Нечисти там лютой полно! – И уже совсем тихо, с ужасом в голосе добавил: – В лапы болотнику попасть?

Атаман хитро прищурился:

– А вот тут нам недаром повстречался ведун. Он нас через болота проведет, тварей Небыли отвадит да ублажит. Впрочем, кто желает, может вертать взад. Кому повезет – сразу порубят, а кого живым возьмут… сами знаете, как князь Белозар с нашим братом любит тешиться клещами да прутами раскаленными. – Он подмигнул мне. – Проведешь, ведун?

И, не дожидаясь ответа, дал команду выдвигаться.

Ватага уже спешно собиралась в путь. Проходя мимо меня, так и оставшегося сидеть в остолбенении, Алан на миг остановился рядом, кинул как бы в сторону:

– А если думаешь хитрить, ведун, в сговор там с дрянью болотной вступить, то Цдрэвко близко будет. – Он кивнул на мгновенно оказавшегося рядом детину. – Не понравится моему другу верному что-то, почует неладное… больно умирать будешь, ведун. Больно и долго.

Я машинально перевел взгляд на дылду.

Тот только коротко кивнул: убью, мол, страшно убью. И не помешкаю.

Кивнул и вскинул меня за шиворот на ноги. Одной рукой.

Как котенка.

Отряд, невольным участником которого я стал, уже пару часов продвигался вглубь болот.

Я с тревогой поглядывал на неумолимо стремящееся к закату светило и крепче прижимал к себе перевязь заплечного короба. Поначалу разбойники хотели бросить мою поклажу, чтобы идти налегке, но я встал намертво, указав, что им придется меня или тащить волоком, или убить, но без своих вещей я не пойду. Утратить заветные записи для меня хуже лютой гибели. С минуту помешкав, лиходеи плюнули и дозволили мне взять скарб. Ведунский посох трогать не стали, побоялись, но вот кривой нож отобрали. Для убере́гу.

Кроме атамана, в ватаге почти не было сильно раненных, да и тот держался бодро, а потому шли мы бойко, уже давно миновав преддверия болот, пограничную зону, когда лес переходил в топи. Сейчас мы продвигались среди лабиринта кочек, заросших дурными травами, чавкающих мутной жижей заводей и покрытых скользким мхом камней. То там, то тут среди всего этого унылого однообразия торчали исковерканные коряги мертвых гнилых деревьев. Хотя до сумерек оставалось никак не менее часов четырех (поздняя весна давала солнцу вволю нагуляться по небу), здесь было мутно. Все вокруг было застлано влажным туманом смердящих испарений. Гниение трав, деревьев и тех несчастных животных, что угодили в топкие места и теперь разлагались на дне, высвобождали дурные газы. То и дело где-то сквозь тягучие стоячие воды прорывались пузыри, натужно лопались с мерзким шлепком и разносили по округе новую порцию смрада.

Плохие места, дурные.

Поначалу я пытался убедить своих захватчиков, что я не знаток болотных троп, а уж тем более не борец со злобными тварями, но Алан только хмыкал в усы, Цдрэвко толкал меня в спину, и мы шли дальше. Теперь же я, осознав всю тщету своих разъяснений, молча шагал в цепочке разбойников, внимательно глядя под ноги и тыча посохом перед собой.

Не хватало еще ухнуть в водную слизь.

До действительно топких мест еще далеко, сердце болота много глубже, но промокнуть и перемазаться в вонючей ряске не хотелось. Я очень надеялся, что мы обойдем болото краем, а не полезем напролом. Судя по всему, ватажники были местные и в окрестностях ориентир ведали.

Замороченный монотонным движением своих ног, я не сразу сообразил, что меня дернули за короб, заставляя пригнуться.

Разбойники тотчас же примолкли, притаились, засев между болотных кочек.

Вытянув шею и посмотрев вперед, я понял причину внезапной тревоги.

Впереди, в еще более сгустившемся белесом тумане, медленно покачиваясь, дрожали бледно-голубые блики. Как будто свет лучины в оконце, только бледного, чуждого цвета.

Болотные огоньки.

В горле у меня пересохло. Это означало, что обитатели топей приметили гостей и с нетерпением их ждали.

Я знал, что нечто подобное начнется – пройти незамеченным по владениям болотника невозможно, – но надеялся, что день и то, что мы двигаемся по краю гиблых мест, даст нам если не шанс избежать встречи, то хотя бы больше времени.

Надеждой ведомы болваны, как любил говаривать мой друг Молчан.

Впрочем, реакция разбойников на огоньки была совершенно противоположной той, на которую рассчитывала нечисть. Там, где заплутавший в топях селянин уже завороженно стремился бы к призрачному свету, полагая это свечением окошек лесного домика или же костерком охотника, ватажники, наоборот, насторожились и шарахнулись. Знамо дело: им, лихим людям, любой сторонний огонь – сигнал. Может, то факелы преследователей или же князь послал вперед встречную засаду. А потому матерые душегубцы не двинулись с места.

– Аркуда, – шепнул сидевший неподалеку атаман, обращаясь к одному из ватажников – кажется, к хилому кривому дядьке, – ну-ка шмальни, попотчуем знакомцев.

Тот, чье прозвище – видимо, шутки ради – значило «медведь», невесть откуда достал небольшой кривой лук, наложил стрелу (в широких штанах он, что ли, все это прятал до поры?) и, резво вскинувшись, пустил ее в цель.

Прямо под один из огоньков, туда, где, по идее, должна была находиться грудь несшего факел.

Стрела ушла в туман и пропала.

Все прислушались.

Тишина.

Ни падения тела, ни крика, даже огонек не дернулся.

Все вопросительно посмотрели на главаря, ожидая приказа.

– Это, – я хриплым шепотом окрикнул Алана, – огоньки. Не люди. Это приманка болотника. Или болотницы. Их зазывалы.

Главарь неразборчиво выругался, буркнул через плечо:

– И что делать?

– Обходить надо, не поддаваться на мороки. Прямо в огоньки идти нельзя: там уже поджидают, сгинем. Коли повезет – пройдем мимо там, справа.

– Ну смотри, ведун! – услышал я прямо в ухо безразличный, холодный голос Цдрэвко. – Не подведи!

Алан махнул, и ватага, все еще пригибаясь, двинулась вперед, большой дугой обходя сборище болотных огоньков.

Нам еще несколько раз расставляли силки из манящих светляков, но ватажники, поняв, что прямой угрозы от этого нет, просто меняли направление. Мы шлепали по топким, еле заметным тропкам.

– Глянь, Алан, что это там блестит? – Один из ватажников указал на торчащую из воды кривую ветку.

Все присмотрелись. И действительно: на ней что-то тускло поблескивало. Не огонек, нет.

– Какая-то цацка? – с сомнением спросил Цдрэвко. – Аркуда, глянь!

– Чуть что – сразу Аркуда, – заворчал, но тем не менее полез к краю кочки дядька. Вынул стрелу, протянул к ветке, ловко подцепил блестяшку. Перекинул себе в ладонь.

Все собрались поглазеть.

В руках у лучника, болтаясь на тонкой цепке, кружился плоский блестящий блин. С кругляша на смотрящих дико скалилась то ли волчья, то ли собачья пасть.

– Серебро? – с сомнением протянул Аркуда. – Кто ж такую ценность-то потерял?

– Сдается мне, кто потерял, тот неподалеку. – Цдрэвко многозначительно кивнул на ближайшую трясину. – Но она хозяину уже без надобности.

Алан осторожно взял в пальцы амулет, повертел, посмотрел на волчью морду. Кинул глумливо:

– Цдрэвко, не бывшего хозяина твоей сабельки безделица-то?

Ватажники негромко, но захохотали. Видимо, это была какая-то их забавная история.

Дылда только скрежетнул зубами, рванул амулет себе, осмотрел и брезгливо цыкнул:

– Вот еще! Какой-то собачий оберег. Ведун подтвердит.

И ткнул мне почти в лицо цацкой.

Я посмотрел внимательнее. Украшение как украшение. Подумал, брякнул наугад:

– Может быть что угодно. Или дорогая безделица, или медальон чернокнижника. Без обряда не скажешь.

Глаза ватажников, разгоревшиеся при слове «дорогая», мигом погасли при упоминании о чернокнижниках. Цдрэвко с опаской отстранил цепочку от себя, лиходеи расступились.

– Эту пакость надо бы вернуть хозяину! – натужно хохотнул детина, размахнулся и с силой швырнул блестяшку в топь. Миг – и только тихий всплеск.

Разбойники с явным облегчением вздохнули, двинулись дальше. Аркуда тайком сплевывал на стрелу, бормоча отворот.

– Или клановый знак… – задумчиво пробурчал я и двинулся вслед за всеми, окликнутый бдительным Цдрэвко.

Время неумолимо шло к закату, а потому тут, на болотах, уже царили густые, сдобренные туманом сумерки. Мы шли цепью. Передние ватажники проверяли путь подобранными длинными корягами, чтобы не угодить в зыбь. И я очень надеялся до ночи вылезти хотя бы к пограничью леса, а там уж не везде власть болотника.

– Где Воня? – вдруг спохватился один из ватажников. – Он последним шел.

Все остановились, озираясь вокруг, ропща и переглядываясь.

Вони нигде не было.

Кто-то собрался было начать кликать подельника, но атаман, разом оказавшись рядом с этим недотепой, коротко и умело ткнул тому кулаком в брюхо, вколотив готовый вырваться крик обратно.

– Тихо, башка твоя дурная, – зло прошипел он. – Сдурел посреди болота орать? Не нечисть, так княжьих псов накликаешь.

И быстро посмотрел на стоявшего вплотную ко мне Цдрэвко. Тот лишь раз отрицательно махнул головой. И я понял: возникни у дылды хоть тень подозрения, что я причастен к пропаже ватажника, я б уже медленно проседал в вонючей жиже с перерезанным горлом.

Алан скривился и хмуро бросил:

– Двигаем дальше. Семеро одного не ждут.

И разбойники, мрачные и изрядно притихшие, двинулись дальше.

За следующие пару часов мы потеряли еще троих.

Сумерки уже совсем заволокли болота, туман сгустился так, что даже шагающий передо мной широкоплечий ватажник казался расплывчатым, а голос невидимого уже Алана, хотя тот и был впереди от силы локтях в десяти, звучал глухо и будто со всех сторон.

Никто не мог понять, как это происходило. Не было ни нападения каких-либо тварей, ни плеска воды, ни чавканья трясины, засасывающей жертву. Просто в какой-то момент в живой цепочке образовывалась прореха, и идущий следом, ничего не замечая, смыкал брешь.

Несколько раз разбойники в запале набрасывались на меня, хватали за грудки, кричали, шипели, чтобы я договорился с нечистью, наколдовал, наворожил чудо. Угрозы сменялись посулами. Но я лишь разводил руками, в который раз поясняя, что такой власти у ведунов нет. Душегубы зло шипели, но без отмашки главаря причинять мне вред остерегались.

И поредевший отряд двигался дальше.

Порой возникающие болотные огоньки, более яркие и назойливые в потемках, будто вели нас, заставляли обходить их в нужном направлении. Я поймал себя на мысли, что мы уже окончательно потеряли направление, просто идем, чтобы идти, в надежде выбраться из проклятых топей.

Мы просто пробивались сквозь темный смрадный туман.

Кажется, без цели.

Когда мы перелезали через очередное полузатопленное дерево, Аркуда соскользнул с мшелого ствола, нога его поехала, и он с влажным чавканьем скатился вбок, в черную жижу.

Негромко бранясь, он попытался ухватиться за торчащие коряги, но гнилая труха обламывалась, крошилась в руках. Он цеплялся за траву, но пропитанная влагой земля уступчиво выкорчевывалась, не давая опоры.

Цдрэвко и еще один разбойник с шумом полезли вытаскивать неуклюжего подельника, схватили его за перепачканную грязью рубаху, стали тянуть. Дело шло туго, но шло. Постепенно Аркуда выбирался из жидкого плена, моля, подбадривая ватажников. Вот показался его пояс с притороченным кожухом колчана, вот появилось грязное влажное месиво, когда-то бывшее его штанами, вот…

Кажется, все, кроме Аркуды, увидели это разом.

В глубине, прямо за спиной лучника, в бездонном провале вдруг загорелось два бледно-желтых глаза. Зыбкие, дрожащие из-за волнения растревоженной Аркудой воды, они смотрели на нас.

Никто не успел даже испугаться, а из трясины уже вынырнули две черные склизкие руки с длиннющими, тонкими и иссушенными, будто коряги, пальцами. Устремились к несчастному ватажнику, вцепились в одежду, в кожу, в плоть.

Рванули на себя.

Аркуда истошно завопил.

К чести разбойников, они не выпустили друга, а, несмотря на ужас, потянули его к себе. Что есть мочи. Упираясь в склизкую грязь кочек, оскальзываясь, суча уезжающими в жижу ногами.

Они кричали от натуги, от ярости. Как не раз кричали в запале набега. Стараясь вытащить, помочь, спасти.

Но силы были неравны.

Борьба с глубинной тварью была совсем короткой. Черные лапищи сделали резкий рывок – и несчастный Аркуда, даже не успев набрать еще раз воздуха для крика, мгновенно скрылся под водой. Через мгновение на густой поверхности болота не осталось ни следа.

Только чуть колыхалась потревоженная и разогнанная к берегу ряска.

С минуту все потрясенно молчали.

А потом раздался вой.

На все окрестные болота. Не таясь, не скрываясь. Вой отчаяния и бессильной злобы. Стоя на коленях, весь перемазанный в грязи, страшно завывал Цдрэвко.

Стальные цепи бесстрастия лопнули, высвобождая животные, древние страхи. Даже матерые душегубы порой боятся. Нет, не смерти. Но вот бессилия перед участью, ожидания – да.

Он быстро смолк. Глядел в стоячий мрак болота.

– Алан! – зашипел вдруг дылда. – Давай им ведуна сдадим. Будут они с ним потешаться пока, мы и уйдем. Вон, смотри, как замер, гадина, выжидает небось, пока мы все по одному сгинем! К кочке ножичком его же приколем, не намертво, а так, чтоб звал-выл, а сами – бего́м.

И поднял взгляд на атамана. В мою сторону он не смотрел, будто не было меня вовсе.

– Дурень ты, Цдрэвко. – Алан только покачал головой, поджав губы и глядя в черноту трясины. – Такой проступок брать на себя. Всякий знает, что ведуна прикончить аль в беде оставить – тебя со свету и Быль, и Небыль сживут. Не отбрехаешься.

– Да кто узнает? – рявкнул мой надсмотрщик. – Да и побасенки, может, все это. Народ сдуру придумывает.

– Может, и придумывает, – тихо проговорил атаман. – Да только много я по миру хаживал. Много лютых людей встречал, что таким хвалились, что даже у тебя, зверюги, кишки бы узлом завязались. Многим страшным. Да только никого, кто бы убийством ведуна бахвалился. Разумеешь?

Цдрэвко не нашелся, что ответить.

Алан глухо вздохнул, повернулся к возглавлявшему цепочку ватажнику и, обнаружив, что того нет, как-то неестественно спокойно и отстраненно пробормотал:

– Гудец тоже сгинул.

Ночь уже полноправно вступила в свои права, расплескав черную беззвездную смолу над болотом.

Мы сидели на небольшом островке мшелой кочки, перемазанные, промокшие, полностью выбившиеся из сил.

Втроем среди гиблой тишины болот.

Последний из ватажников, тот, что помогал тащить Аркуду, сгинул пару часов назад. Тихо, незаметно. А мы, гонимые диким ужасом, блуждали по бескрайним болотам.

Порой, желая успокоить то ли своих спутников, то ли самого себя, я бормотал, что нет здесь моей воли – нет укорота и борения против хозяина мест. А болотник – это не леший-вожь или водяной-батюшка, с ним договора никакого нет.

Я не знаю, почему разбойники меня не убили. Вполне могли, чтобы спустить пар, отвести душеньку. Но отвело беду.

И вот теперь мы молча сидели на громадной вонючей кочке, а вокруг нас, освещая в темноте дальние заводи, плясали, словно издеваясь, белесые огоньки.

Тишина, туман и призрачное сияние десятков манков-светляков.

Мне стало чудиться, что внутри каждого болотного огонька смеется маленький бледный череп. Резвится, радуется скорой поживе хозяев.

Сморгнул: померещилось.

Мы сидели, и казалось, что болото играет с нами, потешается, как изрядно сытый кот балуется с очередной мышкой. Тронет лапкой, дернет за хвост – живи, глупая пискля.

Пока что.

– Алан, – вдруг заговорил Цдрэвко, вновь вернув себе отстраненную бесстрастность, – давай все же оставим ведуна здесь. Пока эти твари будут резвиться с ним, мы рванем напрямки. Авось прорвемся. Все равно плутаем тут с этим дурнем бесполезным. А так хоть на что-то сгодится, харя. Терять нам уже нечего.

Главарь (хотя главарь чего он теперь был-то?) молча кивнул и с трудом поднялся. Он выглядел худо. Видать, растряс рану в блужданиях по топям, да и грязь с влагой были явно не на пользу. Встал на ноги, выпрямился, чуть пошатнулся.

Верный детина подставил руку, придержал хозяина. После тоже поднялся.

– Тут сиди! – разлепил губы Алан. На меня он не смотрел, но глаза его в отсветах болотных огоньков чудно блестели. У него начиналась лихорадка. – За нами пойдешь – Цдрэвко тебе сухожилия подрежет. Так что лучше подобру оставайся. Лишней крови на себя брать не хочу: и так вдоволь ее на мне.

Он слегка оперся о руку помощника, и они неверным шагом побрели прочь, в черный проем между будто бы расступившихся группок огоньков.

Минута-другая – и я остался один.

Честно говоря, я был настолько вымотан и опустошен, что меня одолела абсолютная апатия. Смирившись со своей участью, я желал только того, чтобы гибель моя была быстрая и легкая.

Так и сидел я, бездумно глядя на черную жижу перед собой.

Долго.

Не обратил я внимания, когда эта густая смолянистая смесь начала расступаться, как из нее медленно, будто натужно, стало подниматься грузное, громадное, почти бесформенное тело. Нависло надо мной дурно пахнущей глыбой.

Я безучастно разглядывал владыку топей.

Среди тумана, но в свете огоньков эта мрачная махина была хорошо видна. Темно-зеленая, почти черная, влажная кожа проступала кое-где между корявых зарослей бороды, закрывавшей чуть ли не все тело. Гнилые ветки, сучья и куски тины образовывали всклокоченную прическу, больше напоминавшую рога. В одной руке болотник сжимал массивный гарпун, а в другой болталась, покачиваясь в потревоженной глади, сеть. Кажется, в ней, почти скрытые водой, лежали трупы. И как будто шевелились.

Сегодняшний «улов»?

Он возвышался надо мной, точно ждал, пока с него с шумом стечет вся вода.

Потом подался вперед.

Громадная, мерзко пахнущая гнилью и тиной уродливая башка приблизилась к моему лицу почти вплотную. Загородила весь обзор.

Но краем глаза я видел, как поодаль по обе стороны от хозяина топи неслышно, без единого всплеска, вынырнули из глубины две тощие длинные фигуры.

Повисли в паре локтей над водной гладью.

Угловатые, с искаженными человеческими формами, длиннющие тонкие руки с цепкими черными пальцами. Жабьи рты беззвучно раззевались, будто хватая воздух; то ли волосы, то ли спутанные водоросли парили над головой. Куриные лапы ног взбрыкивали в воздухе. Бездушные бледно-желтые глазищи смотрели в упор.

И свита пришла.

Надо же, впервые вижу, что у хозяина сразу две болотницы.

Надо будет записать.

Эта мысль очень развеселила меня, но воли даже на улыбку не оставалось.

Я из последних сил плотнее прижал к себе короб и перекинутый на колени посох и глянул прямо в глаза болотнику. В глаза своей смерти.

Тот изучал меня, кривил подобие носа, будто принюхивался. Жевал вывернутыми рыбьими губами. И вдруг глухо булькнул-чавкнул:

– В-веду-ун.

Мне показалось или в его голосе прозвучали нотки удивления?

В то, что мое ремесло способно как-то помочь против крайне злобных тварей, я не верил. Еще смолоду наставники втолковывали нам, что с нечистью, которая живет только тем, что губит людей, не может быть ни сладу, ни уговору. И уж тем более очелье ведунское им не указ. Такие чудища не чтят традиций, не чтут уговора между Былью и Небылью, а потому и ведун для них просто такая же жертва.

Но сейчас удивление мое было настолько велико, что на миг я даже перестал ощущать дикую усталость. Болотник говорил, общался?

А между тем хозяин топи повел головой в сторону одной из своих жен и повторил:

– Ве-дун?

Обе болотницы часто закивали и вдруг загомонили невпопад:

– Лихо!

– Не буди!

– Лихо не буди!

Болотник грузно стал распрямляться. Меня вновь обдало вонью прелой влаги и гниющей плоти. Я смотрел на него, ничего не понимая, глупо переводя взгляд с черной громады владыки трясин на продолжавших еле слышно гомонить болотниц.

Смрадная глыба дернулась, колыхнулась, подалась назад. Стала медленно оседать, уходить в черную глубину. Вот уже над колышущейся гладью осталась только уродливая голова, но и она стала уходить под воду.

Может, мне показалось, но, когда болотник почти исчез в глубине своих владений, он еще раз невнятно ухнул:

– Н-на-до же… В-ведун…

Болотницы еще с миг поверещали и вдруг так же неслышно, не всколыхнув воду, будто провалившись сквозь нее, исчезли вслед за хозяином.

Я посидел еще, продолжая ошалело глядеть на черную гладь.

Встал, чувствуя, как начинает пробирать предрассветный холод сквозь мокрую одежду, закинул короб за плечо, собрал последние силы и пошел.

Не буди лихо.

Уже начало изрядно светать, сквозь туман стали робко пробиваться бледные солнечные лучи. Мне показалось, что где-то за спиной послышалось далекое кваканье.

Я брел сквозь болота, все еще боясь поверить в свою удачу. Сердце отчаянно хотело верить, забиться птахой надежды в груди, но я с ледяным страхом прислушивался с каждым шагом к звукам за спиной. Вдруг злобная нечисть решила просто потешиться над несчастным ведуном?

Через полчаса у одной из кочек я увидел, как что-то блеснуло.

«Неужто еще один волчий оберег? – удивленно подумал я. – Засевали ими, что ли, тут?»

Приблизившись, я остановился, покачал головой.

И пошел дальше.

Вся в ряске, из воды торчала рукоять богатой сабли, с навершия в небо скалилась зубастая пасть. Сабля псоглавцев. А на коряге неподалеку висели обрывки грязной тряпицы с уже давно засохшей кровью.

Я, мокрый, замерзший и опустошенный, выбирался к границе болот. И мне было жаль только, что пропал мой кривой нож.

Хороший был ножик.

Конного я приметил издали.

Маленькая, едва различимая фигурка всадника появилась на самом краю холма. Он медленно, словно нехотя, приближался, нарастал, поднимая за собой клубы пыли. Уже можно было разглядеть, что он ехал споро, торопился, подхлестывая коня. Следом за всадником поспешала сменная кобыла.

По всему видать, гонец, прикинул я без особого интереса. Мало ли с какими вестями послали конного. Не зашиб бы второпях – и ладно.

Я продолжал идти по дороге, что текла через бескрайние поля, изредка поглядывая на одинокого всадника впереди. Места здесь были не глухие, конный шел резво, а значит, лошади были еще свежи, да и у наездника сил доставало. Скорее всего, из ближайшего острога путь держит.

Я сдвинулся от беды подальше к краю дороги.

Давно я не бывал в здешних местах. Красна наша земля, всем лепа, да везде по-своему. Бескрайни дороги Руси Сказочной. Столь обильны места: горные неприступные хребты Ур-горы и тайны Дивьих племен; болотистые топи Дали, где прячутся легенды о чуди белоглазой; необъятные, выжженные солнцем, разметанные ветром степи Крайни, где наши граничники стойко держат набеги псоглавцев; холодные и неприветливые снежные пороги северных Олов, где еще можно встретить (по слухам) следы волотов-гигантов. Много, много верст лежит по землям родным. Говорят, на восток аж до самого Бескрайнего моря, где заморская нечисть, чужие племена, другие обряды да обычаи.

Я мечтательно улыбнулся: побывать бы там, пополнить записи новыми, никем не виданными чудесами. Но это все грезы, а пока что путь мой лежал через земли под крылом Гавран-града.

Сильны были здешние князья, богаты угодья, обильны пашни. Да только интересу мне с людского достатка было мало, гнал меня вперед свой расчет: слух шел, что в окрестных деревнях у Ворожьей стойки, что на северных окраинах княжьих земель, лихо завелось. И вроде как слухи шли смутные – то ли мор, то ли беды разные, а только проведать надо было. Шанс такой упускать никак нельзя. Лихо нечисть редкая да дюже сильная. Много бед приписывают ей, когда просто падеж, когда неурожай, да только если и на самом деле лихая беда пришла, то времени терять было нельзя – коли не унять в пору волну несчастий, все земли захлестнуть может. Рассказывал как-то старый Баян, что было пару раз такое, что все земли Руси Сказочной лихо накрывало, темные времена наступали. Брат шел на брата, друг другу ворогом становился, злоба в сердцах селилась беспричинная, злоба да зависть. Уходила радость с земель родных, беда за бедой чередом шли, друг за дружку цеплялись. Немало тогда ведуны сил тратили, пытаясь образумить людей, изгнать зло лихое. Немало голов было сложено. А потому долг мой был – убедиться, может, бают нечистики-балаболы, может, к случайной беде лепят недолю.

За своими размышлениями я как-то не приметил, что всадник оказался уже близко.

Увидав меня, он саданул коня сильнее. А как только поравнялся, рванул поводья и затормозил. Скрылся в столбе сухой пыли и лошадиного ржания.

Закашлявшись и утирая запорошенные глаза, остановился, силясь разглядеть наглого всадника. Негоже с ведунами так озорничать. Но не успел я разразиться гневной тирадой, как из клубов на меня буквально выпал парень-гонец.

Только сейчас я смог его разглядеть.

Еще молодой, лет шестнадцати от роду. Обычный разъездной на посылках. Высокий, загорелый до меди, с копной взъерошенных, не видавших гребня выцветших волос. Бешеные глаза радостно смотрели на меня.

– Гой еси, ведун! – звонко крикнул мне парень прямо в лицо, соскочив с коня и отвесив скорый поклон. – Благость какая – встретить тебя. Ты-то нам и нужен!

Я недоуменно пробормотал что-то невнятное, вопросительно уставившись на гонца. Отказать в просьбе о помощи я, конечно, не мог, но редко когда люди сами выискивали ведунов. Обычно куда ведун приходит, там и смотрит, как Быль и Небыль живут вместе. А коли какая беда, то уж нечисть сама разносит слухи, полнится земля говором да пересудами. Слушает ведун байки нечистиков, на ус мотает, где кому помощь нужна – туда и идет. Я так про лихо-то и прознал – с неделю назад один разговорчивый аука поведал, мол, ему рассказал леший из соседнего ельника, что одна обдериха болтала знакомому попутнику, будто ей говорил знакомец баламутень, что… и так по всей земле. Вот и шел проверять слухи. А чтобы вот так, конными искали? То, видать, острая нужда.

Да и позволить себе мог такое не каждый.

А парень между тем затараторил:

– Князь наш из Гавран-града гонцов во все стороны разослал, по всем землям. Мол, ищите ведунов, кого найдете – зовите. Мы на коней да помчали волю князя исполнять. Вот я тебя приметил, радость-то какая! Свезло: и полдня пути не проделал, тут ты, ведун. Едем, держи сменную клячу, еще свежие – быстро назад домчим. То-то князь порадуется.

Ошеломленный таким напором парня, я послушно взял поводья. Стал взгромождаться на недовольно фыркающую кобылу. Кое-как забравшись, стукнув пару раз себе по затылку коробом и примостив посох к ноге, с опаской глянул на косящую на меня лошадь. Мало того что наездник я был плохой, так еще и кони меня, мягко говоря, не жаловали. Хотя ведунов живность обычно любит, да и я со всякой птичкой, зверушкой общий язык найду. Но вот лошадям я не нравился наотрез. Впрочем, на этот раз мне повезло, и кобыла решила не артачиться. То ли ей хотелось поскорее домой в стойло, то ли побаивалась гонца, но она лишь всхрапнула и потрусила следом за вскочившим уже на своего жеребца парнем.

Немного придя в себя, я крикнул впереди трусящему гонцу:

– Что за беда-то у князя?

Он пожал плечами, отозвался через плечо:

– То мне неведомо, ведун. Князь передо мной ответ не держит. Сказано было найти – нашел. – Он лихо повернулся, оскалился в добродушной подростковой улыбке. – К ночи будем в граде, там все и узнаешь, да?

Я кивнул.

Значит, узнаю.

Если князю такая острая нужда, что по всем сторонам разослал гонцов, то дело может быть серьезное.

Ветер весело затрепетал под рубахой, выдувая пот. Бодрый перестук копыт разбавил погожий теплый денек. Я, доверив своей кобыле следовать за неугомонным парнем, просто пытался удержаться в седле.

Уже почти стемнело, когда мы подъехали под самые стены Гавран-града. Высоченный частокол громадой нависал над двумя всадниками. Из узких бойниц за нами пристально следили стражники. Ворота уже наглухо были закрыты, и ночевать нам на дороге у проезда, коли б не мой шустрый провожатый. Парень удало свистнул, гаркнул с силой не по годам мощным голосом:

– Эй, выжлецы башенные, отворяй ворота. По княжьему поручению ведуна привез! Шустрее, бедоносцы!

Я с легкой опаской подумал, что вот сейчас уставшие охранцы как саданут звонкой стрелой наглому служке прямо в горло, вколотят слова дерзкие обратно. Ну ладно, стрелу не пустят, но хотя бы древком копейным отходят.

Не успел я допридумывать, как и каким образом разберутся стражники с гонцом, а ворота уже споро отворялись. Воистину срочное дело у князя – обычно ленивых сторожевых с полчаса докричаться, докликаться. Еще только тяжелые громадины отворялись, а мы уже прогарцевали в город. Я поглядел на стражников, благодарно поклонился за службу. Хмурые бородатые дядьки в одинаковых кольчугах и шлемах, с одинаковыми копьями и узкими топориками за одинаковыми боевыми кушаками одинаково кивнули в ответ. Почтительно приложили руки к одинаковым широченным плечам.

Гавран-град встретил нас лишь собачьим лаем и приглушенной возней служек внутри дворов. Все подворья уже захлопнули свои ворота и ставни, и теперь там творилась уединенная вечерняя жизнь, не касающаяся посторонних и соседей. Мы покружили минут с двадцать по широким, мощенным бревном улицам, пересекли главную площадь, обогнули идолище и въехали в красивые, богато изукрашенные, но все же явно сделанные под бой княжьи ворота.

Терем князя был без преувеличения прекрасен. Обилье изразцов, узорчатой резьбы, пестрых красок. Широкие ступени круто уводили под своды приемных. Чешуйчатые крыши острыми пиками грозили темному небу. По всему широкому подворью горели огни смоляных чадил, прилаженных к массивным резным столбам. Меня сложно назвать частым гостем в княжьих хоромах, но расположение палат было типичным: вокруг главного терема, обрамляя широкий двор, раскинулись конюшни, женские покои, братина дружинников и схорон. Скорее всего, за теремом находились еще подворья служек, погреба с припасами и прочие хозяйственные помещения. Право, не выставлять же их перед гостями.

Когда мы спешились, провожатый мигом подхватил у меня поводья кобылки, что-то шепнул подоспевшему стражнику лично из дружины князя, судя по знатным доспехам, и исчез вместе с лошадьми.

Дружинник коротко, но почтительно кивнул мне и сделал приглашающий жест. Пройдем, мол, в палаты.

Сначала я подумал было предложить обождать утра – негоже тревожить князя в поздний час, – но передумал. Если владыке позарез занадобился ведун, то вопрос учтивости не берется в расчет.

И я послушно проследовал в указанном направлении.

Мы порядочно поплутали по полутемным коридорам, но все же вышли в светлую залу. Я шагнул через порог и услышал, как за мной тут же затворилась массивная дверь. Оказавшись в приемном княжеском покое, я с легким интересом оглядывался, осматривая убранство стен, богатые паласы на полах и множество резных лавок в круг. В зале не было никого, кроме мужчины средних лет, сидящего на костяном низком троне.

Князь.

Даже без верной охраны, обязательной при любых приемах.

На вид ему было лет сорок. Сдающий уже, слегка оплывающий, но еще крепкий мужчина, широкоплечий, закаленный в боях. В темных, спадающих на уши и прижатых золотым княжеским обручем волосах уже пробивалась седина. Лицо его было строгое, хмурое, обрамленное холеной бородой. Я бы сказал, что лицо шло его статусу – наверное, такое примерно лицо и приходило б на ум при упоминании слова «князь». Темные глаза смотрели на меня. Одна рука, могучая, сильная, упиралась кулаком в колено, другая же барабанила по подлокотнику трона.

Это нервное повторяющееся движение было здесь чуждым, лишним. Оно портило весь образ владыки.

Князь явно был взволнован.

Он еще с минуту разглядывал меня, после чего встал, прошел через всю залу (при этом тени князя, отбрасываемые от многочисленных лучин, развешанных вдоль лавок, тряско заплясали по стенам и полу). Остановился напротив меня.

Князь был могуч. Я не мог пожаловаться на свой рост, но владыка был на добрую голову выше. Про размах плеч я уж вообще молчу. На его фоне я, наверное, выглядел как воробушек.

Он немного постоял, помедлил и слегка поклонился, приветствуя меня. Забасил:

– Добра тебе, ведун! Благодарю, что откликнулся на зов мой и прибыл не мешкая. – Он пожевал губами, словно выискивая во рту нужные слова. – Прости, что, пренебрегая обычаями гостеприимства, не приглашаю сначала отдохнуть, потрапезничать, попариться, да только неспокойно сердце мое. Беду я чую, а потому спешу с ведающим человеком поделиться. Утешь меня, скажи, что торопиться не след, и будем решать все по уму. Ты первый, кто явился. К тебе и спрос.

Я также поклонился, как того требовал обычай. И хотя изначальным моим желанием было скинуть с плеч тяжелый короб да потянуться после долгой езды, я все же перешел сразу к делу. Видно было, что пора такая.

– Ведун всегда откликнется на зов о помощи, князь. Ты звал, и я пришел. Имя мое Неждан. В пути гонец мне сказал, что величать тебя князь Межемир. Впрочем, на том мои знания и заканчиваются. Ты прав, коли срочно тебе ведун занадобился, то обойдем обряды приветственные – говори беду свою.

Князь сверху вниз разглядывал меня:

– Ты, конечно, молод, ведун… – Он вновь помялся. – Впрочем, выбора у меня нет.

Я не обиделся.

Разумно всегда искать крепкого, умудренного годами знатока. В любом деле это работает. Возраст добавляет авторитета. Будь у меня с проседью борода, испещренное морщинами лицо и пара шрамов, то не елозил бы князь. Но, как верно подметил Межемир, выбирать не приходится.

Из угла, оттуда, где не доставал свет ни одной из лучин, двинулась стройная женская фигура. Проплыла к князю, еле шелестя длинными, до пола, платьями. Застыла рядом.

Княгиня.

Жена.

Красивое молодое лицо. Властные черты породы, большие глаза. Припухшие и заплаканные.

А ведь я ее и не заметил, и не почувствовал.

– Брось, Межа. – Она обратилась к мужу по-домашнему, давая понять, что теперь никаких границ нет. – Ты просил помощи. Она явилась. Негоже плевать в протянутую ладонь.

Князь понуро кивнул. Буркнул что-то похожее на «ты уж извини, ведун» и изложил беду.

Считай, с полгода, зимой, под самые срединные морозы, одарила благость княжий дом дочкой.

Малютка Дара, третий ребенок, родилась здоровой, хорошей девочкой. Мамки повитухи только радостно кивали да сплевывали, опасаясь накликать сглаз. Дитятко росло, крепло, набиралось сил, обласканное любовью родных и всей дворни. Даже князь, мужчина хмурый, суровый, от лапоньки дочки растаял, нянчился с ней чаще обычного. Средний дитятя, Милад, двух лет от роду, был еще мал, а вот старшая дочка, Верейка, тоже привязалась к сестренке, дневала с ней, помогала матушке.

Все ладно было, все хорошо.

Да, видать, накликали.

Недели с две назад стала жена княжья, Драга, все больше в тревоге смутной ходить, таиться. Тень печали легла на лицо ее. Сторониться она начала мужа, а после уже и к Даре все реже заглядывать стала, все больше на попечение нянек ее оставляя. Долго допытывался князь, что стряслось с женой любимой, что кручинится она. Долго отнекивалась супруга, долго боролась, да только не такие крепости брал Межемир, а потому сломалась Драга, выпалила все. Боялась она с дочкой младшей наедине оставаться, стало от младенчика веять чем-то чужим. Порой бывало агукает малютка, играет с мякишем молочным и вдруг замрет, зыркнет на мать, рядом рукодельем занимавшуюся, и глядит.

Пристально. Страшно.

Не детский взгляд.

Хищный.

Дальше больше.

Стали и няньки одна за одной больными сказываться, пытаться увиливать от трудов. Княжна прикрикнула на них, пригрозила погнать, а одна из нянек возьми да ляпни: «Лучше уж со двора пойдем, чем с Дарой оставаться, матушка!»

Делать нечего, не силой же под бердышами нянек загонять. Осталась Драга сама с дочкой. Днем вроде хорошо все, ладно, но стоит чуть солнышку закатиться, так вновь странно да чуждо становится.

А пару ночей назад всех служек княжьих крик Драги перебудил. Нашли ее простоволосую, встрепанную. В углу покоев женских забилась, рыдая. Все кричала, причитала, плакала. Ничего путного не смог князь добиться от жены, кроме того, что дочка любимая в колыбельке своей вдруг хохотать стала.

Дико. Взахлеб.

Не смеется так дитятко полугодовалое.

А как Драга к кроватке с замиранием сердца подошла, как глянула на растянутый хищный рот… Большего от княжны добиться не удалось, лишь под утро отпоили настоями, успокоили.

С тех пор к ребенку заходили только сменить да покормить.

Ночью, думали, будет худо: плакать начнет, да идти боязно. Но нет. Молчит по ночам Дара. То ли спит, то ли…

Межемир закончил. Приобнял за плечи тихо вздыхающую, сдерживающую слезы Драгу.

– Я недолго думал, сразу отправил гонцов на поиски ведунов. Дело ясное, что дело нечистое. Может, сглазил кто, может, подменыш какой али еще что. – Он грустно помолчал. – Ты, ведун, посмотри. Вы умеете. Что за напасть с дочуркой, как снять? Я не поскуплюсь, озолочу!

Я нахмурился. Рассказ князя мне не понравился. Беда была явная, а вот путей к ней множество, и некоторые либо срочные, либо запоздалые. О чем я даже думать не хотел.

– Золотом да посулами богатыми не обижай меня, князь. Я не наемник, кто за барыш дело свое знает. Обо всем другом потом. Со смеха жуткого две ночи прошло?

Драга еще раз всхлипнула и кивнула.

– Тогда теряться не будем. Пока не знаю, что с чадом сделалось, медлить нельзя. Всяко может быть. – Я все же скинул с плеч короб. Добавил твердо: – Может быть и поздно.

Княгиня зарыдала, заслонив лицо руками.

Я не обратил на это внимания. Сейчас нужно было действовать жестко.

– Где светлица ребенка? Я иду туда!

За окном уже вовсю властвовала ночь.

Малышку последние дни держали отдельно, в небольшой светлице в дальней стороне женских покоев.

Я вошел в комнатку, темную и тихую. Лучину здесь не жгли, без присмотра за огнем не рисковали, а потому в комнату проникал лишь лунный свет через узкое, забранное узорчатой решеткой оконце.

Князь, лично проводивший меня до покоев, входить не стал, закрыл следом дверь. И правильно. Нечего тут ему делать. Надо будет – кликну.

Я, стараясь не шуметь, двинулся вперед, к колыбельке, стоявшей возле окна. С каждым шагом в меня все больше и больше начинало проникать смутное ощущение тревоги, переходящее в страх.

Не должно быть так в детской. Даже в самую страшную ночь.

Чуть расставив в стороны руки, чтобы не зацепить что в темноте, я шел вперед. Посох и короб я оставил прямо в приемной зале, без церемоний сгрудив их на одну из лавок.

Шаг.

Другой.

Крутой бортик колыбельки все ближе.

Еще шаг, и я заглядываю под прозрачную вуаль навеса, силясь рассмотреть детское личико среди пеленок и покрывал.

Бревно.

Я настолько опешил, что все страхи и чувство опасности улетучились. А я стоял с разинутым ртом и смотрел на корявое, чуть мшелое, покрытое буграми коры полено, бережно завернутое в детские простынки.

Вряд ли это была очень забавная шутка от бесившихся с жиру князя с княгиней, уж больно реальными были тревога Межемира и слезы Драги. А потому я начал перебирать другие догадки. То, что я видел бревно вместо ребенка в колыбели, сужало версии и означало, что в действии был мощный морок. На меня как на ведуна он не распространялся, а значит, был, скорее всего, не наведенным сознательно. Значит, злые колдуны и босорки отметались. А значит…

Погруженный в свои размышления, я не сразу сообразил, что полено смотрело на меня.

Разлепило два набрякших нароста коры, моргнуло ими раз, другой и уставилось на меня зеленоватым круглым глазом, внутри которого плавало три черных зрачка.

Я остолбенел.

Глядел на чудовищное бревно, а оно, в свой черед, смотрело на меня единственным своим глазом. И вдруг из-под пеленок, прикрывавших то место, где мог находиться рот, раздалось тихое хихиканье.

Что-то было во всем этом дикое, безумное.

Смоль комнатки, колыбель, выхваченная из мрака лунным лучом, застывший мужчина и невозможное, не должное быть бревно, лежащее в люльке вместо младенца.

И издевательское игривое хихиканье.

Постепенно заполняющее все пространство светлицы. Завораживающее монотонностью.

И, как ответ ночи на все это безумие, из мрака в дальнем углу дернулась фигура.

Как не так давно из угла тронного зала дернулась и двинулась княгиня-мать.

Только эта фигура, в отличие от Драги, была одета в черные страшные лохмотья, плетущиеся по полу, ползущие следом за каждым ее движением.

Эта рвань служила ночной гостье и покрывалом, и платьем, и капюшоном, превращая ее в бесформенную груду тряпья, из которой торчали две длинные когтистые ручищи, изрезанные ссохшимися сухожилиями.

«Загребущие», – почему-то пришло мне в голову сравнение, пока я, не смея пошевелиться, следил за плавными движениями чудовищной гостьи.

Ног у нее не было, она просто проплыла мимо меня, склонилась над колыбелькой, подставив под свет луны страшное серо-бурое лицо. Хотя лицом назвать это уже было трудно: полуистлевшая маска, провал носа, ссохшиеся жгуты кожи неверно натянуты на желто-коричневые куски черепа. Белые, нет, белесые, как паутина, жидкие пряди выбиваются из-под капюшона. Два зеленых огня маленьких глазок жадно смотрят на продолжающее хихикать бревно.

Меня чудище не замечало, увлекшись возней с поленом.

– Х-хор-ошо! – проскрипела темная тварь, карябая кривым когтем резвившееся бревно. Будто с ребенком играла. – М-мать. Н-нельзя. В-всех! Всех з-забрать! П-плохая!

Я следил за тем, как страшная гостья продолжает увлеченно сюсюкаться с бревном-нечистью в колыбельке, и медленно шагал назад. В сторону двери. Я узнал даже больше, чем надо, больше, чем хотел.

Честно говоря, я бы совсем не хотел этого знать – все самые страшные мои опасения стали явью.

Я осторожно вышел из детской, прикрыв за собой даже не скрипнувшую дверь.

Быстро, почти бегом, миновав все коридоры, я буквально бросился в приемную залу, заставив вздрогнуть сидевших в ожидании супругов.

Не совладал с собой, ткнул в Драгу пальцем, заорал, сорвавшись на хрип:

– Когда ты прокляла свою дочку?

Вскочивший князь кинулся ко мне, сгреб за шиворот, с силой приложил к стене. Ребра хрустнули, в затылке отдалось болью, а рот наполнился соленым вкусом крови, но я не отрываясь глядел на княгиню. Не сводил с нее взора.

Гнев на ее лице сменялся недоумением, на место которого неотвратимо приходило осознание.

Драга побледнела, еле слышно охнула и повалилась на пол.

Только тогда Межемир отпустил меня.

– Крикса? – спросил Межемир, бездумно глядя перед собой.

Драга, которую удалось привести в чувство, теперь сидела на лавке безучастной бледной тенью. Я порой косился на нее, всерьез опасаясь за разум княгини.

– Крикса, – кивнул я, – ее еще называют полуночницей. Нечисть, ведьма, умершая бездетной. Обычно ничего опасного собой не представляет, порой докучает младенцам, пугая их, заставляя кричать. Отсюда, собственно, и название. Но иногда…

Я замялся. Князь махнул лапищей: продолжай, мол, чего уж.

– Иногда мать может проклясть своего ребенка. – Глядя, как кулаки Межемира сжимаются, белеют, я тут же добавил: – Часто это происходит случайно, очень редко когда намеренно. Плачет ребенок, устала мать, измоталась, ну она и ляпни: «Да провались ты» или «Ох, проклятье мое». И этого достаточно, чтобы дать дорогу криксе. Является она тогда за ребенком, похищает его и утаскивает к себе в иной мир. А вместо него подкладывает в колыбель нечисть-деревяшку. И замороченные домочадцы видят не злобное полено, а свое дитя, растят его, заботятся, пока настоящий младенчик где-то там, у криксы. Что с тем ребенком происходит, я не знаю. Никто не знает.

Межемир молчал.

Драга дернулась, разлепила пересохшие губы.

– Я… – Совладать с голосом у нее получилось не сразу, он дал трещину. – Дара тогда очень капризничала, не спали ночей, няньки с ног сбились, я тоже… Я просто сказала…

Запнулась, сглотнула.

Молчали.

Князь молвил чуть погодя:

– Если, как ты говоришь, там деревяшка эта, то можно… – Он вскинул горячечный, полный надежды взгляд. – Можно как-то вернуть дочу?

Я ждал этого вопроса. Ждал и боялся.

Но тут юлить было никак нельзя. Потому как только хуже.

– Нет, князь. – Я выдержал взгляд Межемира. – По крайней мере, я таких случаев не знаю. Но сейчас надо крепко думать о другом…

Следующую фразу я постарался произнести с максимальным нажимом, чтобы дошло сразу и быстро:

– Сейчас нам крепко надо думать, как уберечь остальных ваших детей!

Супруги уставились на меня. Удивление в их глазах сменялось тревогой и ужасом.

– Беда в том, что для криксы мать, проклявшая ребенка, – плохая мать. – Я вспомнил скрипучий голос чудища в ночной комнатке: «М-мать! П-плохая!» – и поежился. – И она не успокоится, пока не заберет всех детей у недостойной, по ее мнению, матери.

Я встал.

За окном начинало бледнеть небо.

– Постарайтесь хоть как-то отдохнуть. Я пока буду думать. Нынче ночью попробую отвадить криксу. – Я постоял. Добавил: – Мои слова могут быть жестокими, но сейчас нам надо понять, как защитить оставшихся детей. Обещать я ничего не могу… но попробую.

И двинулся к выходу из залы, прихватив с лавки короб.

Спиной я ощущал весь ужас и горе этих людей.

Целый день я провел, разворошив свой короб и копаясь в записях Ведающих. Память не подвела меня: конкретных упоминаний об удачном возвращении ребенка нигде не было. По крайней мере, в нашем капище об этом не слыхивали. Но удалось найти и восстановить в памяти моменты по борению с криксой, дабы отпугнуть тварь от еще оставшихся детей. Никак нельзя было дать полуночнице утащить все потомство князя.

К вечеру я уже вовсю готовился к предстоящей ночи. Истребовал у нянек какие-нибудь вещи, игрушки детей. Долго пришлось уговаривать бабку-сиделку, дабы срезать прядь волос у старшей девочки: старуха упиралась, плевалась и бормотала отвороты. Даже слово ведуна было ей не указ. Я понимал ее: попади волосы княжны в дурные руки, и беды можно будет хлебать черпаком. Я осознавал риск такого шага, но прядь мне была нужна позарез, а потому пришлось привлекать влияние самого Межемира. Князь только коротко кивнул, и верная бабка отступила.

Укрывшись от любопытных взоров дворни в дальнем закутке подворья, я несколько часов со всем вниманием и тщанием мастерил куклу-манок. По моим подсчетам, крикса, если малышка Дара пропала примерно месяц назад, явилась бы за следующим ребенком через несколько дней. Так долго я ждать не мог, а потому решил выманить криксу, вырвать из ее привычного «кружения». Бормоча заветные наговоры, я не спеша, дабы не нарушить тонкий, единственно верный порядок, мастерил куклу. С тщанием вдевал в тряпичную голову настоящие волосы старшей дочки; протерев игрушечные ручки-ножки можжевельником и капун-травой, что достал из припасов, я одел манок в распашонку среднего ребенка, перевязал крест-накрест тесемки пояска и плотно запеленал в одеяльце. Голова немного гудела от напряжения, все же длительные наговоры требуют больших сил и средоточения, но я был доволен сделанной обманкой.

Собрав и подготовив все, я велел перенести кроватку ребенка в ту же светлицу, где последние дни обитал младший, точнее, его нечистая подмена. Княжьей чете приказал взять детей и ждать моих указаний.

Оставалось совсем немного.

Я дожидался ночи, сидя на почти вросшей в землю скамье возле внешнего забора подворья владыки. Ее, видимо, когда-то вбили здесь служки, чтобы отдыхать, не мозоля глаза князю и дружине. Я тронул ладонью теплое, нагретое за день дерево скамьи, повел туда-сюда. Хорошая лавка.

И продолжил глядеть вниз, на раскинувшийся окрест княжьего холма Гавран-град. В домах уже зажигали огни, город постепенно серел, мрачнел, густели тени вдоль улочек, слышался лязг засовов, окрики расходящихся с рынка торговцев и последних зевак. А над угоманивающимся от дневной суеты градом темнело летнее небо, нехотя отпуская багряно-желтое светило за далекие холмы.

Я всегда, сколько себя помню, любил смотреть на закат.

Чудилась мне в этом какая-то переходная пора, пограничье. То время, когда зыбкая связь между Былью и Небылью особенно видна. Протяни руку – тронешь.

Где-то зашлась истошным лаем собака.

Одна. Другая.

Перелив брехания разошелся волной по ближайшим дворам, понесся по городу, как жадный пожар в сухую погоду.

Растрезвонились. Угомонились.

Я проводил взглядом последние темные оттенки умирающего солнца, подождал, отлавливая тот миг, когда все краски в мире вдруг исчезают. Немного посидел, прислушиваясь к нутру, после чего хлопнул себя по коленям, резко поднялся.

Пора.

– Спать детям не давай, княгиня, пока я не вернусь! – В приемном зале были только мы: я и вся княжья семья. Как и в прошлую ночь, чадили лучины, плясали на стенах дрожащие тени. Я помолчал немного, посмотрел на сосредоточенного, слегка отчужденного Межемира, на бледную, тихую, крепко прижимающую к себе детей Драгу. Повернулся к дверям. – Сделаю что смогу.

И быстро зашагал прочь.

Ночь.

Такая же лунная, чистая и тихая.

Та же комнатка.

Я уже давно сидел на скамье неподалеку от принесенной кроватки, застеленной, прикрытой. Ждал.

Возле окна в колыбели копошилось полено, что-то невнятно бормотало.

За этот день, кажется, к ребенку никто так и не осмелился подойти. Нянькам строго наказали дитятко не трогать, а сама княгиня, зная теперь, что агукает в люльке вместо ее пропавшего чада, не могла даже помыслить о том, чтобы приблизиться к нечисти. Впрочем, полено это вполне устраивало: в отличие от настоящего ребенка, тваринка была неприхотлива.

Я ждал.

Все было готово. По крайней мере, я хотел верить, что готов. По моему повелению еще днем прислуга выставила в светлице детскую кровать, куда я поместил куклу. Наряженную в одежды детей, с заложенными остригами волос, тщательно запеленутую в детские простыни. Приманка!

Мне никогда еще не доводилось бороться с криксой за ребенка. Пару раз я гонял полуночниц от детей, но то было безвинное докучательство. Сейчас же речь шла о проклятье, а значит, тварь имела большую силу и власть. Можно сказать, ее саму позвали, пригласили и дали всю дозволенность.

…Я не сразу уловил невнятное движение в темноте.

Крикса опять пришла из того же угла, плавно поплыла мимо колыбельки, карябнув когтистой лапой по дереву подставки. Казалось, будто она наполовину состоит из густого черного тумана, клубящегося под лохмотьями.

Проплыла через лунный луч, двинулась по дуге вокруг комнаты.

Застыла у противоположной стены, повернула голову, тряхнув паутиной белесых волос. Блеснула страшной зеленью глаз.

– П-плохая! – заскрипела полуночница. Мне показалось, в голосе этом проскользнуло какое-то удовлетворение. – Ос-став-вила! П-плохая!

Она как-то плавно, незаметно вдруг развернулась и двинулась к кроватке.

При этом продолжала со скрипом бормотать:

– П-плохая! Заб-беру! Сб-берег-гу!

Ближе.

Еще ближе.

Крикса парила по комнате от стены к стене, с каждым разом неуловимо становясь все ближе к заветной кроватке. Теперь колыбель с поленом ее совсем не интересовала – все внимание ведьмы было сосредоточено на накрытом пологом спящем ребенке.

По крайней мере, она так считала.

Еще ближе.

Вот полуночница оказалась уже у самого бортика кроватки. Нависла над покрывалом, застыла. Склонилась, мягко отводя длинными узловатыми пальцами край полупрозрачной ткани.

Запустила руки.

Мгновение – и уже качает страшная старуха на руках закутанное одеяльце.

Бережно, ласково.

Бормочет.

– П-плохая! Сб-берегу!

Я сидел, не двигаясь, ждал. Я знал, что, поглощенная своим «кружением», своим стремлением, крикса не замечает меня. Многая нечисть обитает в замкнутом узком мирке, выбираться из которого не хочет и не любит. Впрочем, сегодня ей придется это сделать.

С минуту полуночница качала сверток, ласковым скрипом голоса баюкая его, но постепенно в ее движениях стало что-то меняться. Она задергалась, закривлялась. Какая-то неуверенность сквозила в каждом рваном приступе. Она, до того склонившаяся над ребенком, вдруг вскинула голову. Зеленые глазки заметались по комнате.

Спаленку наполнил гневный скрежет:

– Об-бманула! П-плохая! Нету, н-нету реб-беночка! – Она продолжала зыркать, кривые когтистые пальцы начали впиваться в одеяльце. – П-плохая! Кук-кла!

Полуночница уже металась. Руки ее выпустили покрывала, из которых выпала взятая и спеленутая мной с вечера приманка. Кукла мягко упала на доски пола, застыла, глядя безразличными угольками нарисованных глазок на лунный след.

– Кук-ла! – бесновалась крикса, мотая страшной головой. – Кук-ла!

И вдруг застыла. Замерла.

Глядя прямо на меня.

Почуяла. Теперь я вошел в ее «кружение» и стал его частью.

Я медленно встал и сделал шаг вперед.

Мы стояли друг напротив друга по разные стороны пустой кровати.

Первая часть обряда сработала прекрасно: удалось обмануть криксу, подманив ее запахом ребенка. Долго сооружал я куклу, прилаживал к ней волосы, кутал в родные вещи. Как были правы Ведающие: полуночница не особо может распознать дитя, влекомая лишь запахом родства. А наговор лишь усилил обманное ощущение.

И теперь предстояло самое сложное – убедить криксу.

Я знал, что в любой момент могу изгнать нечисть, заперев ей путь, – к этому я подготовился: под рубахой грели мягким теплом обереги, а за отворотом рукава, намотанная на руку, таилась заговоренная и омоченная в меду игла. Но это было на крайний случай. Потому что днем, пока перелистывал тертые страницы пергаментов, я поймал себя на простой и четкой мысли, что не прощу себе никогда, если хотя бы не попробую вернуть малютку Дару.

Я не знал, чего ожидать от жуткой криксы, одолевал страх, но был обязан попытаться! Если что пойдет не так – сразу втыкаю заговоренный гребень в изголовье кроватки, закрывая все.

Отмахнулся от настырного голоса наставника Стояна, забубнившего в голове: «Помнить должен каждый ведун – всех спасти нельзя! Не уяснишь это – сам себя поедом съешь, сгоришь в метаниях!»

Положил руку на край кроватки, глянул прямо в глазки криксы.

– Ошиблась ты! – Голос мой был тверд, хотя меня изрядно потряхивало. – Нет тебе здесь до́стали!

Полуночница продолжала поедать меня взглядом, жамкала полной гнилых зубов пастью. Высунула черный язык, провела по сухим остаткам губ.

– П-плохая! – уверенно заскрипела она. – С-слово с-сказан-но!

Нечисть шла на диалог, она понимала меня. Хотя и крыть ее довод мне было нечем. Я еще днем прикидывал варианты, как можно перебаять полуночницу. Ведь, по сути, она была абсолютно в своем праве, и это я сейчас влезал в чужое «кружение», в чужой обряд. Хотя по-хорошему мне следовало лишь поставить князя с княгиней перед фактом и оградить остальных детей. Но нет! Значит, будем выкручиваться.

– Отдай младшую! – рубанул я.

– П-плохая! – не слушая меня, повторяла крикса. – В-всех сб-берегу!

– Отдай!

– П-плохая!

– Отдай младшую!

– В-всех! П-плохая!

– Что хочешь?

Слова сами собой сорвались с моих уст. Нет, договариваться с нечистью о чем-то – дело для ведуна обыденное, часто в мире и уговоре бытуем мы с Небылью. Но чтобы попробовать поладить с нежитью, с порождениями, искаженными смертью? О том я не помышлял и даже не знал, возможно ли такое.

Полуночница замерла, перестала нудно скрипеть. Зыркнула бегло в сторону забытой всеми колыбельки. Едва заметно.

Я тоже не удержался, перевел взгляд.

С минуту ничего не происходило, но вдруг за край колыбельки уцепились темные тонкие пальчики. Дернулись, перебирая. И через мгновение из-под простынок вынырнуло маленькое деревянное тельце. Шустро пронеслось через комнату, бодро вскарабкалось к подножью кровати, уселось, свесив сучковатые ножки в ложе. Стало зыркать единственным многозрачковым глазищем то на меня, то на молчавшую криксу.

И потом затараторило.

Я не смог понять ничего, но страшное поленце что-то усердно втолковывало полуночнице, иногда тыча в мою сторону лапкой. После продолжительной речи полено повернулось ко мне и вдруг заговорило понятным языком:

– Хороший ты. – Голосишко у бревна был насмешливый, глумливый. – Нужный. Полезный! Хоть и ведун. Прав, прав.

Он вскочил, с ломким скрипом рассохшегося дерева потянулся. Крикса все это время парила напротив, глядя на мелкую нечисть. Даже бормотать перестала.

– Жалко, – между тем продолжало тараторить бревно, поводя лапками. – Жалко отдавать. Девочка хорошая. А мы в своем праве. Но! Хороший ты. Нужный!

Он посмотрел на криксу, хихикнул.

– Хоть и ведун!

Слушая непонятные размышления чудовищного полена, я никак не мог собраться с мыслями. Какой нужный? О чем помышляет эта деревяшка? Получается, что он принимает решения? Дурость какая-то.

Бревно, видимо, угадав мое смущение, шлепнуло себя по куску коры, служившему лбом.

– Да, непонятно! Полуночница, с ней не договоришься. Она одержима. У нее есть проклятье, она за ним идет, оберегать ребенка. Спасти. Ты не договоришься. Я договорюсь! Почему? Потому что ты нужный! Сам сказал: «Что хочешь?»

Он подпрыгнул ближе ко мне, зеленоватый глазище зыркнул в упор влажными зрачками.

– Сам сказал, ведун! Идет? Идет? Что хочу. Я сам найду, с тебя взыщу. Что хочу. Идет? А с ней я договорюсь.

И он кивнул на продолжавшую парить, словно в дреме, криксу.

Эта сумбурная, сбивчивая речь полена отдавала чем-то плохим, непонятным, но у меня сейчас появилась робкая надежда на спасение ребенка. Уговор с нечистью, взыскать с меня «что хочешь»? Я прикинул, что взять с меня можно лишь жизнь. А что моя собственная жизнь взамен жизни невинного младенца, маленькой девочки, спрятанной неизвестно в каких тайниках Небыли? А не для того ли меня и готовили, чтобы помогать миру? Даже ценой собственной жизни.

Я шумно сглотнул, выдавил из себя:

– Ты… вы возвращаете целой и невредимой девочку Дару, оставляете в покое остальное потомство князя. Уговор?

Полено хитро прищурилось, скрипнуло корой, ударило лапкой-сучком о бортик кровати.

– Уговор, ведун! Помни: слово дал!

Он метнулся к криксе, что-то пробормотал, и та послушно молча поплыла в темный угол. Откуда не так давно внезапно появилась.

Полено чуток посидело на краю кровати, после шустро спрыгнуло и засеменило, перебирая веточками, как паук, следом за полуночницей. Уже почти растворившись во мраке, крикнуло:

– Помни, ведун!

И комната окончательно опустела.

Я остался стоять, силясь понять, осмыслить все произошедшее. Не хотелось думать, что же такое могут затребовать нечистые, взамен расставшись со своей законной жертвой. Ощущение, что я только что ввязался в какую-то мерзость, было полным. Но все мои мысли улетучились, когда вдруг в колыбельке у окна я услыхал легкое шебуршание.

На ватных ногах осторожно я подошел к окну. Заглянул в белые, озаренные лунным светом простыни.

Среди разметанных пеленок лежала маленькая хорошенькая девочка.

Хлопала длиннющими ресницами, тихо агукала и пыталась поймать ртом пальчик левой ноги.

Дара.

Оставаться на празднование я наотрез отказался. Несмотря на уговоры не помнящих себя от счастья Межемира и Драги. Уж князь грозился и обидеться, но я был непреклонен.

Когда я вошел в тронную залу с уже начинающей засыпать малюткой на руках, началось нечто невообразимое. Крики, слезы. Через полчаса не спало уже все княжье подворье, а там и все окрестные дома. Полетели слухи, сплетни, стрелы иносказаний засвистели над городом. В итоге к утру уже самые проворные судачили, что, дескать, у князя сам Кощей похитил младшую дочу, но явился ведун-богатырь, три дня боролись они со злодеем в царстве Мары, да вырвал ведун из лап злодея дитятку, спас и вернул любящим родителям. В общем, история стала легендой, легенда – глумом, а там, глядишь, и баек насочиняют.

А я был измотан и растерян. Вместо пиров хлебосольных попросил лишь отоспаться да в путь припасов.

Распрощавшись с княжьей четой, я только вышел за ворота подворья, как чуть не столкнулся лбами с молодой девушкой, соскочившей с лошади. Следом за ней еле поспевал мальчишка на гнедом жеребчике.

Гонец.

А девица, судя по очелью, ведунка.

Спешила. Глянула на меня быстро, обдала искрами зеленых глаз. Сразу поняла все.

– Опоздала, – грустно сказала она, – уж мы спешили, всю ночь гнали.

Голос у нее был мягкий, текучий, не свойственный обычно звонким молодухам. А легкая обида добавляла нотки ласковой тоски.

Я стоял, разглядывал ее, невысокую, ладную. Одета она была в простую походную раскидку, когда-то черную, но теперь почти до ворота пыльную. На бедре сума, в руке легкий ведунский посох. Милое лицо, простое, приятное. Русые, по плечо резанные волосы. Обычная девушка.

Друг по ремеслу.

– Опоздала, – виновато развел я руками. – Все обошлось, сестричка.

Я запнулся, смутился, представив, как выгляжу: мятый, уставший, измотанный и растерянный. Буркнул:

– Неждан.

Протянул руку.

– Лада.

Ведунка пожала протянутую ладонь, улыбнулась. От былого расстройства мигом не осталось и следа. В зеленых глазищах блеснул живой интерес:

– А расскажи, что было? Пока ехали по граду, от каждой лавки баяли, что какой-то ведун чуть не войско нежити поразил, громы-молнии над покоями княжьими полыхали.

Она непринужденно взяла меня под руку, пошла рядом, мимоходом отвадив гонца, ойкнувшего было про возмещение от князя за хлопоты, – пустое, мол. И мы пошли вниз по улице.

Следом за случайным знакомством с Ладой у ворот княжьего подворья в Гавран-граде я провел с ней еще пару дней. Весь первый вечер мы просидели в одном из городских подворий у корчмаря, куда шустрая ведунка потащила меня сразу после встречи. За кувшином меда я сначала нехотя, а далее с большей охоткой рассказывал ей про приключения у князя (умолчав, впрочем, о странном уговоре с деревяшкой-небыльником и о некоторых вещах, способных кинуть тень на княжье семейство). Видимо, накопившиеся тревоги требовали выхода, а потому я болтал без умолку, пока не отключился прямо за столом: усталость и бессонные ночи последних дней не прошли даром, и силы оставили меня внезапно и разом.

Утром я очнулся в небольших, но уютных сенях. Видимо, Лада сговорилась с кем-то из местных, чтобы приютить при пороге беспамятного ведуна. Прислушавшись к себе, я с удовлетворением почуял прилив бодрости, силы вновь вернулись ко мне, молодость давала о себе знать, и я вновь был свеж.

Собрав аккуратно примощенные на лавке пожитки, я выкарабкался через низкий проход во двор.

К моему удивлению, снаружи полыхал день, а не заревное утро. Привыкши просыпаться еще до зари, я теперь находился в растерянности, смутившись. Так и стоял глупо посреди подворья, хлопая глазами и щурясь от яркого света.

Я не сразу приметил ведунку, которая сидела возле плетня и игралась с парой местной детворы, заговорщически с ними перешептываясь и хихикая. Увидав, что я изволил пробудиться, она махнула рукой, легко вскочила и двинулась ко мне, мимоходом отправив мальцов играть.

Пока она пересекала двор, я глупо таращился, так как только теперь смог разглядеть свою нежданную знакомицу со свежей головой. Шла она прытко, мягко ступая с пятки на носок. Было в ее движениях что-то текучее, но быстрое. Хорошо шла ведунка, умело. Невысокая девушка. Ее нельзя было назвать хрупкой, но и до купеческих дочек-пышек она сильно не дотягивала ни статью, ни формами. Обычная девчушка, хорошая, ладная. Тому, что волосы ее были резаны на мужской манер, причем явно ей же самой, я не удивился: ведунам мирские обычаи не указ, не найдется того смельчака, что вослед ведунке осуждающе языком цокнет. А коль найдется, тому старосты да цеховики быстро крепким кулаком объяснят, кого чтить надо.

Я невольно залюбовался Ладой, одернул себя, осадил. Экий прыткий ты, Неждан. Смутившись, я потупился в землю.

Девушка была уже рядом, широко и искренне улыбнулась.

– Хорошо поспал, Неждан. Это правильно, после трудного дела сон – оно самое важное!

– Ты прости, – пробурчал я невнятно. – Я, видать, сильно притомился. Вот и разомлел.

Она засмеялась.

– Тю! Чего извиняешься, будто на сеновале от волнения оконфузился? Право, ведун, не тебе мне втолковывать, как после дела нужного бывает.

Лада прихватила меня под руку, как вчера у княжьего подворья, и потащила прочь со двора. У ворот заговорщически обернулась, прищурилась лисой:

– Пора нам. Дядька-хозяин, у кого вышло столковаться о ночлеге, гнусный тип. Плату стребовать хотел, представляешь? Кое-как сторговались, что я ему злыдней повыведу. – Она хихикнула. – Ну, ты тех злыдней видел, я с ними только что болтала. Дала им наказ проказы не чинить… почти. Но на прощание сапоги хозяйские в свинарнике схоронили.

Я, сам себя не узнавая, наставительно загундел:

– Вред учинять людям ведьмакам никак нельзя…

Лада только еще больше развеселилась.

– Ой, да какой вред! Дурака не учить – лишь портить. Ты прямо как наш наставник Пеша. Тот тоже возденет очи к небу и занудит монотонно. То нельзя, это нельзя. С кикиморой не дружи, с попутником грибников не пугай…

Она больно толкнула меня локотком прямо под ребра, подмигнула.

– Веселее будь, духота!

Я невольно улыбнулся, кивнул.

Мы покинули Гавран-град ближе к вечеру.

Выяснилось, что какое-то время нам по пути.

Честно говоря, я радовался этому. Нечасто доводится поболтать с кем-то в скитаниях, а уж чтобы разговориться с соратником по ремеслу. Нет, я встречал, конечно, других ведунов, но то были сплошь хмурые зрелые дядьки, молчаливые и повидавшие жизнь. Очевидно, что тяготы уже изрядно поломали их, а потому трепать языком с молодым им было без охоты.

Лада же обладала той редкой чертой натуры, когда человек мог расположить к себе кого угодно, легко и непринужденно. Умела она хорошо слушать и хорошо рассказывать, а потому весь наш путь проходил в обсуждениях да беседах. Баяли друг другу про странствия, про приключения. Время пролетало незаметно, оставаясь за нашими спинами.

Так за беседами мы добрались до заветной развилки, где нам суждено было разойтись.

– Мне направо, – сказал я, глядя мимо редкого леска на алый сочный закат. – Путь мой лежит к Ночевьим заводям. Говорят, тамошние деревни то ли лихоманки одолевают, то ли еще какая гиблая напасть. Надо бы разведать. Собственно, я туда и шел, да вот в Гавран к князю заглянуть пришлось…

Лада кивнула. Она тоже смотрела куда-то вдаль.

Почему-то в груди стала нарастать тягучая, давящая грусть. Тоска расставания? Так не с чего бы. Часто доводилось расходиться разными дорогами со знакомцами, порой навсегда, да и знакомы с девчушкой мы чуть, а все равно давит.

Мне хотелось думать, что не у меня одного так.

– А мне налево. Когда меня гонец нагнал, я к Росписням южным шла, давно хотела погостить у местных берегинь. Душевно они поют по осени, заслушаешься. – Лада говорила тихо, спокойно, прикрыв глаза. Будто вспоминая те самые песни.

Вдруг она резко повернулась, чуть не крикнула:

– Так я ж тебе про тех-то берегинь и не рассказала. Был случай в речных краях, ты не поверишь, я тогда маупуна повстречала!

Я вскинул брови в притворном удивлении.

– Маупуна?

– Да!

И мы оба поняли, что искали повод еще чуть-чуть не расставаться.

Костерок решили разбить на опушке, поодаль от развилки. Негоже по ночам у перекрестка ошиваться. А наутро и разойтись. На том и порешили.

– Ты зря смеешься. – Лада с притворством скорчила обиженное лицо. – Это тебе, мужичине, с русалками встречаться дело обычное, а нашу бабскую породу они ой как не любят. Ревнуют.

Она подкинула веточку в костерок. Быстро зыркнула на меня огнем хитрых зеленых глаз.

– Ладно уж, расскажу тебе про маупуна. – Она с подковыркой хихикнула. – Все же как родной ты мне стал!

Теплая ночь, тишина леса, две темные фигуры около костра.

Женский голос тихо звучал, нараспев. Будто сказку баял:

– Было это пару лет назад. Занесли меня любопытство и дурость в леса под Росписями. Места странные, дикие. Мало кто даже рядом из людей селится. Я поначалу у тамошних поспрашивала в деревнях окольных, мол, что за земли такие диковинные. Да никто толком ничего и не знал, слыхи, байки да страшилки. Вот я и пошла сама посмотреть. Думала, что леса там непролазные, чащи, но так-то не впервой, не напугать таким ведуна – с лесными всегда можно уговор найти. Думать-то думала, да только на третий день плутаний поняла, что нет там нечисти чащобной – весь лес, вся эта громада – паутина рек, речушек, ручейков, меж которых торчат островки зеленые. Да такие мелкие, дробленые, что ни один завалящий лешачок там не поселится. Так, разве что мелочь совсем, коль моховика встретишь – уже радость. Зато воды там хоть отбавляй. Как понимаешь, со всеми вытекающими.

Почему я не развернулась тогда, не пошла в оборот, не знаю. Точнее, знаю – я упрямая, любопытная дуреха. И все мое чутье ведунское, все знания Ведающих разбиваются об это. Но ничего не могу с собой поделать. Вела меня моя дурость все глубже в путы Росписные. Вымокла вся, понятно, каждые сто саженей через какую речуху перебираться. Добро б по пояс, а то порой и по шею. Конечно же, приметили меня местные дурехи водяные. Уже на второй день началось: шипят в спину, сквернословят из каждой заводи или с веток шишками да грязью кидаются. Я, конечно, внимания не обращаю – что с них взять. Да и вреда они мне не причинят особо, и потому как ведунка, и потому как девица. Не в их я цикле, не сманить меня в женихи.

Вот так с невидимыми провожатыми я и выбрела третьего дня к островку одному. Ничем не приметен вроде. Да только округ него жухлое все да место тихое.

Недоброе.

Даже дурехи-русалки притаились, попрятались, видать.

Если бы не была я уверена, что посреди проточных рек и лесов, то даю слово, подумала б, что забрела прямиком в Глушь Болот. Помню, еще совсем малехой была, Ведающие про такие места баяли. Редко какому ведуну даже доводилось видеть то обиталище Болотника, там его силы, там он хранит весь свой Улов.

Тут только меня чуйка уже силком потащила – обойти, унести ноги.

Да куда там, поздно спохватилась.

Пошла рябь по речкам, буквально закипела водица. Почернело небо посреди белого дня, завыл ветер в кронах деревьев чахлых. Я уже рванула было прочь, да куда там – оказалась в кольце буйства стихий.

Попалась.

Зажала я уши ладонями, такой посвист ветра бил, да повалилась на мох. Думаю, ну вот и пришла твоя погибель, любопытная ты ведунка. Глаза то ли от страха, то ли от ветра слезятся, смотрю – а в середине острова на огромную корягу, что прям посередке торчит, выбирается громадина жуткая.

Старуха.

Омерзительная, страшная.

Жирное тело незнамо как на тонких ножках держится, ручищи до земли, гнездо нечесаных седых волос вокруг мерзкой хари и титьки до колен. В глазках алых огонь злобный горит.

Вскарабкалась на корягу, уселась кое-как враскоряку. На меня смотрит с трона своего, улыбается.

Дернула она рукой, подхватил меня ветер, поволок как лист жухлый прямо к корням коряги, протащил над водой.

Я, честно говоря, с такого перепугу даже бояться забыла. Все во мне обмерло. Только и могла, что ртом воздух глотать да во все глаза смотреть на лобасту.

Я сразу поняла, что попала во владения древней русалки, как только грозы да ветра пошли: лишь таким страшным тварям погода подвластна. А как сама она показалась, так и сомнения пропали все.

А еще поняла я, что точно конец. Нет договора никакого с лобастой, не щадит она людей. Схватит меня ручищей своей, прижмет к титьке старческой, напоит ядовитым молоком, да и белеть моим косточкам среди корней коряги дряхлой.

Шумит ветер вокруг, бьет меня наотмашь по лицу, по плечам. Мелкие, острые капли с реки секут щеки. А сквозь этот грай, этот вихрь в меня впиваются все пристальнее красные глазки. В тот момент я чувствовала, как близится мой конец.

Но вдруг стихло все.

Разом.

Как не бывало.

Пробивается сквозь листву солнышко робкое, журчит водица, бежит вдаль по руслам рек. Даже где-то дудочка-долбленка заиграла. Или мне показалось уже со страху.

Оторвала взгляд от меня лобаста, смотрит куда-то вдаль, туда, где я когда-то повалилась на землю. Внимательно смотрит, зло. А я уж и повернуться боюсь, что там за чудище, что древнюю русалку осекло да внимание отвлекло.

Разве что богатырь какой – правда, перевелись они давно.

Я хоть и ведунка, да только чудо от бреда отличить могу.

А потому сижу, раскинувшись под корягой замшелой, и шелохнуться боюсь.

А лобаста все смотрит куда-то не отрываясь.

Вдруг разомкнулись сморщенные губы, раскрылся беззубый рот:

– М-моя!

Тишина в ответ.

Зло зыркает русалка. Щерится. Скрежетнули длинные когтистые пальцы, в гнилую щепу дробя кору коряги-трона. Подалась вперед, зашипела хрипло, с надрывом:

– М-моя!!!

Нет ответа. Молчит невидимый собеседник где-то за моей спиной.

Заелозила нервно лобаста, грузное тело задрожало от злобы, пошла мелкая дрожь по жирным складкам. Гулко зарычала старуха, но уже звучали в этом реве больше обида да досада, нежели злость. Зыркнула на меня лобаста, жамкнула беззубой пастью, будто добычу упустила, и принялась неуклюже слезать со своего трона. Скорчилась, заползла под коренья, растворилась где-то в острове.

И нет ее.

Только тогда набралась я смелости обернуться.

То ли спасителя благодарить, то ли новую напасть встречать.

Проморгалась, вгляделась.

На том островке, откуда меня старуха приволокла, на мшелом камне сидел…

Мальчик.

Лет шести, если не меньше.

В просторной, явно не по размеру рубахе. На голове к мокрым волосам прилип листок кувшинки. В руках вертит дудочку, шустрыми пальчиками перебирая дырочки. Мальчишка как мальчишка. Какие сотнями гасают по деревням.

Только сразу видать, что утопчик. Кожа иссиня-белая, местами пятна и глаза белые, стеклянные, как у мертвой рыбы.

Глянул на меня малыш. Улыбнулся уголками губ.

– Дура старая! – раздался мальчишеский голос прямо у меня в голове. Будто мысль звучала. – Сколько раз ей говорил: смотри, кого ловишь! С вами, ведунами, хлопот потом не оберешься. Мы уговор чтим!

Он приложил дудочку к губам, тронул, но не заиграл.

– А я думаю, что мои девоньки взбудоражились? Помчали куда-то. Да злятся, ярятся. Когда мальчишечка заблудает, то радости амбар, прихорашиваются, наряжаются, гребешки покойницкие достают. А тут сразу смекнул я: если русалоньки мои вызверились, то ясно дело – баба забрела. – Мальчик помахал в воздухе пальцами, видимо, так неопределенно показывая бабу или свое понимание дела. – Секнул я, надо смотреть самому. И не ошибся.

Он вдруг соскочил с камня, повиснув на мгновение в воздухе. Потом, будто опомнившись, встал ножками на землю.

Я продолжала сидеть у коряги и глядела на странного мертвого мальчишку, который одним своим появлением смог отогнать древнюю русалку. Без боя, волшбы и споров.

Редко кому доводилось видеть маупуна, пастыря русалок.

Только сейчас меня начала колотить крупная дрожь. То ли от промокшей окончательно одежды, то ли от запоздалого ужаса.

Лада разворошила угли уже потухающего костра, дунула на них, заставив сноп искр взметнуться вверх.

– Мне очень повезло. Маупун проводил меня до окраин Росписней. Точнее, как сказать, проводил. Тот путь, что у меня три дня занял, мы за пару минут прошли. Странно так, чудно. Тут за елочку повернули, там березку обошли, вот и выбрались. Дивны умения Небыли, столького мы не знаем, не разумеем. – Она задумчиво качнула головой, глядя на тлеющие огарки. Сейчас я увидел ее не веселой, шустрой девушкой. Она была серьезна, даже немного грустна, как мне показалось. – А чуть позже я и попала на слет берегинь да подслушала их песни. Древние и очень красивые.

Лада глянула на меня, блеснули глаза.

– Тебе обязательно надо их послушать, Неждан. Есть в них что-то… У нас, у людей, отголоски такого можно уловить разве что в колыбельных, что матери поют в ночи. Но мы все сироты, ведуны, мы того древнего тепла не знали.

– Я обязательно послушаю, Лада.

Просидели так до рассвета. Разговаривали о разном. Я сам себе боялся признаться, что за короткий промежуток времени очень привязался к ведунке. Что-то всколыхнула во мне эта шустрая девушка с опасной долей. Про такое говорят гусляры-бродяжки в своих повестях.

Когда мы расставались, я все мялся, не решаясь обнять ее. В конце концов Лада сама шагнула ближе, встала на цыпочки, прижалась лбом к моему лбу так, что наши очелья коснулись. Я видел так близко ее зеленые глаза, чувствовал дыхание…

– Береги себя, ведун, – шепнула она. И весело добавила: – Как родной ты мне стал!

Я смотрел вслед удаляющейся ведунке. В груди, где-то возле сердца, томился теплый комочек радости…

Все вокруг вдруг стало сжиматься. Молодая заря, только выглянувшая из-за еще черных пиков леса, испуганно вжалась обратно. Навалилась теснота, духота. Мир будто съеживался, собирался в одну узкую тропку, по которой удалялась девушка.

В голове глухо заухала кровь, а где-то вдалеке, на самом краю восприятия, я еле расслышал насмешливый голос. Тихо, почти не разобрать. Вновь эта странная сила? Так с чего, нет же беды.

А голос все набирал мощь, нарастал, приближался. Уже долетели до меня обрывки строк:

…Чет и нечет. Небыль-Быль.Край-дорога, ноги в пыль.

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение.

Исчезла давящая духота, развеял разом утренний ветерок тесноту. Вернулись в мир краски, звуки. И вновь расплескалась чаровница-заря над молодым днем.

С непонятным испугом смотрел я на продолжавшую беззаботно брести по дороге девицу.

Идет, будто течет, плавно, размеренно, зная цену долгому пути. Но легко, в охотку, словно вся жизнь ей в радость, весь мир у ее ног.

Споткнулась.

Чуть не упала.

Повернулась на меня, точно знала, что провожаю взглядом. Развела руками и крикнула весело, распугав пичуг в ближайших кустах:

– Видать, к беде.

Засмеялась звонко. Помахала мне рукой, широко, искренне. Да и пошла дальше.

«…к беде!» — глумливо повторил эхом голос в голове.

Погода баловала.

Солнышко, жаловавшее последние дни, не сильно припекало, лишь мягко прогревало мир. Будто напоследок. Еще не скоро пойдут жухлые травы, подуют стылые ветра, но ночи уже становились холоднее, уже зябко было в предрассветных сумерках. Но то лишь с наступлением темноты, а пока дни добрые радовали теплом.

Я шел широкой тропой, в скором времени ожидая выйти к селениям. Сначала леса да овраги сменились перелесками, позже пошли поля густого разнотравья, что теперь уступили места ухоженным посевам. Тяжелым золотом клонились колосья к земле, ожидая своего сбора. Пойдут в обмолот, станут хлебами. Понесутся песни обрядовые над печами, наговоры на запекание.

Вскоре впереди замаячили верхушки прутов с растянутыми меж ними тряпицами полевых навесов. Послышался людской гомон. По всему видать, как раз к полудню селяне на отдых от полевых работ под пологи попрятались. Обманчиво солнце полуденное, коварно.

Проходя мимо выездной стоянки, я невольно залюбовался. В голубой тени навесов расположилось несколько семейств. Суетились бабы, раскладывая снедь на тряпицах, мельтешила разномастная ребятня, шумным вихрем роясь вокруг телег, агукали в люльках младенчики, увлеченно обсасывая «куклы», набитые хлебом и пропитанные молоком. Отдельным важным сборищем развалились поодаль мужики, лениво перекидываясь редкими фразами да отдыхая от утренних работ. Ждали трапезы. Ржали лошади, окрикивал кого-то невидимого веселый мальчонка, дремал под одной из телег притомившийся старичок. Простая жизнь, нелегкий труд людей.

«Что, ведун, тоже хочешь?» – спросил я себя, сам уже давно зная ответ.

Когда-нибудь… которое так и останется навсегда там, за вечным рассветом «завтра».

Впрочем, мимолетная тоска мигом улетучилась. Не достиг я, видать, еще того зрелого возраста долгой кручины и упущенных возможностей. А потому лишь приветственно помахал полевым постояльцам и двинулся далее. За пологим холмом уже виднелись верхушки угловатых крыш деревни.

Я почти дошел до первых плетней, когда из кустов на меня буквально выпал какой-то парень. Всклокоченный, весь перемазанный в пыли, с травой и сеном в нечесаной копне волос, он походил на пугало. На вид он был младше меня на пару годков, но притом в плечах значительно шире. Да и весьма внушительного вида кулаки давали понять, что незнакомец был из крепких. Чуть не сбитый с ног, я поймал парня за плечи, хотел было сказать пару ласковых, как налетать на добрых людей, но натолкнулся на его взгляд.

И сразу остыл.

Отряхнул бедолагу, улыбнулся мягко. И невольно потупился.

Из серых глаз молодца на меня смотрел туман безумия.

Парень был умалишенным.

Я сразу это понял, потому как порой доводилось мне вглядываться в такие глаза – часто путали люди безумие простое с двоедушием, просили распознать, отвадить дух злой, спасти человека. И каждый раз, не чуя нечисти внутри, а лишь натыкаясь на этот туман во взгляде, я бессильно разводил руками. Не имелось тут власти ведунской.

Дурачок, скорее всего, был не буйным, иначе селяне давно бы прогнали несчастного. Не любит люд подле себя такого, везде подвох да злобу чует. Порой за лишний зуб да кривизну побить могут, везде лихо мерещится.

Парень взирал на меня какое-то время, улыбался, пока не скользнул взглядом по очелью ведуна. Разом нахмурился, серьезным стал, детская непосредственность безумца слетела мигом. На мгновение я даже увидел перед собой взрослого сурового юношу.

Пока тот не заговорил:

– Ты! Ты колдунец! Ты мне и нужен. – Он потянул меня за рукав, увлекая за собой. – Колдунец! Ты помогай. Мне никто не верит, а я говорю: они тут! Кругом! Под землей лазы делают, козни плетут! Хотят землю нашу сгубить, захватить. Нас изживут! Помогай, колдунец!

Невольно поддавшись порыву паренька, я спросил:

– Кто?

– Как кто? – Изумлению юноши, казалось, не было предела. – Змеи! Змеевичи! Полозы поганые, ждут, как ослабеет народ. Так они сразу повылазят да сгубят всех! А мне не верят, колдунец!

Он продолжал тащить меня куда-то к угловому овину, к пустырю. Бормотал часто:

– Полозы! Богатырей-то уж нет. Не осталось! Кроме меня. Я! Я богатырь! – Он гордо ухнул себя кулаком в грудь так, что гулкий удар разнесся по округе. – Змеи клятые, хотят попрать землю русскую! А я богатырь!

Я уже понял, что парень одержим какой-то своей мыслью, а потому теперь размышлял, как бы помягче отвадить безумца. Не в силах помочь, я не хотел и потакать его затеям.

– А они не верят! – продолжал меж тем парень, все сильнее возбуждаясь. – Говорят, мол, дурак! А я богатырь! Только это… Я один остался. Нет больше богатырей! Помогай, колдунец. Мне тятя рассказывал, колдунцы-ведунцы любую беду отвадят! Да? Мы с тобой их мигом, ух! Да?

И не успел я ответить, как безумец выхватил откуда-то из-за спины весьма внушительный нож. Даже, скорее, меч. Только уже изрядно истесавшийся, древний, он был чуть ли не вдвое короче обычного. Что никак не умаляло его опасности.

Аккуратно высвободив рукав и на всякий случай выставив посох перед собой, я отшагнул назад и мягко сказал:

– Так, богатырь, нечего без толку саблей махать. Сначала надо ворога сыскать, а уж потом к сече готовиться. – Я старался говорить медленно, убаюкивающе, чтобы унять взбудораженного парня. – Убери-ка меч, богатырь, да расскажи спокойно, в чем беда…

– Какой ты глупый, колдунец! – с досадой вскрикнул распалившийся окончательно безумец, размахивая в запале обрубком. – Говорю ж, змии! Землю сгубят нашу. Я по селу клич: вставайте, мол, русы супротив змиев. А они смеются…

Он поник и погас так же внезапно, как и загорелся. Будто водой окатили. Упали вдоль тела ручищи, поникла голова. Повис в безвольной руке старый меч. Сейчас он вдруг действительно стал похож на богатыря, оборенного кручиной.

– Не верят! – чуть не всхлипнул он.

Очень жалко мне стало парня, но стоял я в смятении, не зная, чем помочь. Не было тут волшбы злой или козней нечисти.

Я уж было раскрыл рот, чтобы сказать хоть что-то, когда из-за овина вдруг выскочил мальчишка. Годков десяти, не больше. Присвистнул и кинулся к нам.

– У-у-у, Тютеха! – набросился малец на умалишенного. – Ты чего добрым людям светлы головы забиваешь своими змиями? Утащил дядю ведуна невесть куда, заглумил совсем. А мы с ног сбились, ищем. Ярчик прибежал от поля, кричит: ведун идет. Ну, батя нас мигом кликнул искать-привечать дорогого гостя. А его нет. От поля как пропал. А это все ты, лишенец!

Атака мальца была столь яростной и внезапной, что не только парень-здоровяк стоял виноватым истуканом, но и я как-то почувствовал себя неуютно. Меня важные люди ищут, а я тут с дурнем в русы-змеи играю. Пока не сообразил, что, оказывается, действительно ищут. Видать, с того привала в поле как приметили, так шустрика послали в село доложиться.

Значит, у кого-то есть дело.

Нет, гостя ведуна в каждом селении были рады привечать, но чтоб наперед гонца слать… Значит, серьезное что. Впрочем, почти в каждом людском стойбище нет-нет да и найдется работа для нашего брата.

Малец, закончивший отчитывать совсем уничтоженного Тютеху, обратился ко мне, мигом поменяв тон на медово-елейный:

– Гой еси, дяденька ведун. Вас-то мы и ищем! Тятя моя, первый плевальщик в окрестных селениях до самой Охлад-реки, в гости вас зовет. С дороги отдохнуть, в баньке попариться, потрапезничать. Большая честь – ведуна у себя принять.

Я про себя усмехнулся: как распелся мальчишка. Не такая уж честь, как говорится. Доводилось и в хлеву ночи коротать да краюхой хлеба сытиться с подачки хозяйской. Народ у нас добрый, без крова не оставят, но и как князя ведуна не встречают. А тут вон аж как хорохорится. Видать, и впрямь у тяти серьезный разговор ко мне имеется. Плевальщики на селе люди уважаемые, почетные, к плодородию близкие, а потому не след нос воротить.

Да и чего перед чурами лукавить, уже не отказался бы я от упомянутой трапезы. А потому принял игру мальчишки, манерно подбоченился и звонко заявил:

– Веди, отрок, к хоромам тяти своего! Рад принять я такое приглашение!

Зардевшийся от гордости, что его записали в отроки, мальчишка засуетился, мигом растеряв всю важность, и поскакал вперед, указывая дорогу.

Я загашал было следом, но на миг остановился в нерешительности. Позабытый нами парень будто совсем впал в дурман, был недвижим и тих.

Малец, обернувшись еще раз на меня и разом считав мой немой вопрос, махнул рукой:

– Не тревожьтесь, дядь ведун! У него всегда после буйства потом стоячка случается. Побудет мальца и дальше побежит змеев забарывать.

– Может, хоть меч забрать? Поранится еще, – неуверенно сказал я.

– А вот меч, дядя, не трогай. Мой тебе совет. Не буди беду, – вдруг мрачно и серьезно сказал малец. Но спустя мгновение уже вновь скакнул и помчал по улочке, поднимая босыми пятками столбы пыли.

Подворье плевальщика было действительно богато. Высокие бревенчатые заборы, а не плетни, окружали его со всех сторон. Внутрь вели резные широкие ворота, в какие спокойно могли въехать две телеги разом. Тут было все, что отличало уважаемого в округе человека от обычного селюка: и завозня, и амбар, и даже небольшая конюшенка. Сам же дом аж в два этажа, почти как княжий, поражал сочетанием массивной добротности, чудной резьбы и яркой росписи.

Да, не приврал малец, не из последних в округе был его тятя.

Несколько помешкав во дворе, я под ненавязчивое поторапливание мальчишки проследовал в дом.

Внутри хоромы ничуть не уступали внешнему убранству. Резные лавки шире принятого окаймляли всю просторную светлицу. Громадная печь, вся сплошь в ярких, опять же, изразцах, будто вросла в часть дома. Я сразу приметил, что ее не пользовали для готовки: не было тут ни утвари домашней, ни посуды, а сам притулок был узкий, неприметный. На таком ни хлеб не обкатать, ни кадку не поставить. В красном углу же был водружен целый частокол из деревянных фигурок чуров-пращуров. Такой не стыдно было б поставить и на площади любой деревни. А в оконцах не пузырь даже, а слюда? Ох и богато жил плевальщик!

За столом на одной из придвижных скамей восседал, по всему видать, сам глава дома. Даже по сидящему явно было, что роста высоченного, но худой, жилистый. С грубой темной кожей, свойственной любому рабочему мужику, с выцветшими длинными усами и бородой, изрядно полысевший уже, сильно смахивал он на истуканов в углу. Хоть в один ряд ставь.

Обругав себя за неподобающие мысли и испросив прощения у предков, я скинул у двери поклажу, отряхнулся как мог от походной пыли и двинулся прямо к столу.

Поклонился красному углу, пращурам неподвижным, после хозяину дома, молвив принятые обычно слова благодарности.

Да и уселся напротив, придвинув скамью. Стал глядеть в серые внимательные глаза плевальщика.

– И тебе здравия, ведун! Я Драгорад. – Хозяин не стал томить молчанием. – Рады тебе в моем доме. Изволь разделить трапезу скромную с хозяином!

И с этими словами он негромко стукнул ладонью по столу.

В тот же миг из неприметной низкой дверки в дальнем углу светлицы потекла река людей. Дворня, тихая и услужливая, в каких-то пару мгновений заставила перед нами стол самой разной снедью, ладьями с брагой, закусками и тут же скрылась обратно за дверцей.

Хозяин приглашающим жестом указал на яства и первым, по традиции, ухватил кусок жаркого с одного из блюд.

Я не стал отказываться, кивнул благодарно и принялся за еду.

Трапезничали в полной тишине. Только слышно было, как работают челюсти, скрежещут ножи, булькает наливаемая брага. Я еще подивился, отчего это за столом только мы вдвоем, – не знаю, была ли у плевальщика жена, но уж дети точно были. Опять же, в большом доме большой род, так что за столом должны были быть сестры, дядья, побратимы, да мало ли кто.

Но нет – только мы за столом посреди светлицы.

Впрочем, у каждого свои причуды и причины, а потому я не отвлекался особо от еды.

Когда же с трапезой было покончено, хозяин отодвинул от себя чарку и, утерев усы, сказал хрипло:

– Отдохни с дороги, гость дорогой! А пока укажу я баньку истопить да веничков разварить…

– Не прими в обиду, хозяин радушный, – оборвал я плевальщика, – да только давай перейдем к сути сразу. За прием спасибо, уважил, вот все же вижу я, что интерес у тебя ко мне имеется. К делу моему ведунскому. Давай не будем веткой по воде бить, а сразу поговорим по-свойски?

Хозяин прищурился и глянул на меня уже малость по-другому:

– Экий ты. А по возрасту и не скажешь. – Он чуть задумался, но после хлопнул себя по колену. – Твоя правда, ведун. Есть о чем потолковать. Вопрос, конечно, очень… не для сплетен.

Я про себя вздохнул. Небось жену в чем подозревает или дочка в подоле дитятю принесла да набрехала, что от черта, а мне с этим возиться. Потому никого и при трапезе не было. Про себя-то я вздохнул, но виду не подал. Молчал.

Плевальщик принял это за понимание и продолжил:

– С месяц назад стали по селу у нас бабы себя странно вести. И бабы, и девки-молодухи. Все время ходят как обухом ударенные, будто витают где. Глаза блестят, рассеянные, словно дурманенные. Порой окликнешь – не слышат. На гуляния силой не затащишь, женихов не ждут, не гадают. Даже мух не хоронят! – понизил голос хозяин. – Но зато как к реке идти стираться или по воду, так чуть не наперегонки мчат. Будто намазано им там. Мужики уж и следить пытались, и вызнать, да все без толку. Молчат, хоть колоти.

Я слушал не перебивая. Странное дело выходило, чтоб вся деревня баб – и под дурманом? Да и с чего вдруг плевальщику так печься о чужих семьях?

– Слухи разные шли. Мы и на водяного грешили, и на русалок. Послали в соседнее село к знахарке. Да оказалось, что померла та недавно. А у них, как водится, смерть завязанная – так что не до того соседям было. Они все по лесам прятались, пока старуха свою силу преемнице не передала. Ну а молодая знахарка, понятно, еще совсем дуреха, пока не впиталась в нее наука бабкина. В общем, ни с чем селяне вернулись. – Хозяин помолчал. Хлебнул шумно из чарки. – А вот с неделю как и мои три дочи все дурману поддались. По дому ходят будто тени, а к вечерней идти по воду за коромысло чуть не дерутся.

Я сдержался, чтобы не усмехнуться. Вот с чего вдруг такая забота. Как месяц по всему селу бабы вянут, так можно и не спешить, а как дочек-роднулек припекло, так выручайте, люди добрые. И ведуна-заброду не зазорно обхаживать. Ох, хитер ты, плевальщик…

Впрочем, это не отменяло странности дела. Пока Драгорад рассказывал, я попутно прикидывал возможные пути. Колдуны да босорки сразу отметались, те не по дурману больше, а по вредительству. Тут же прямой порчи не было, а значит, Пагубе в зачет злое дело не пойдет – потому нет резону для лиходеев. Водяного тоже сразу можно было отмести – нечисть хоть и сильная, а все больше о своем царстве заботится. Коль кто обидит, то утопит без лишних разбирательств аль покалечит. Не в их привычках мороки наводить. Всякая мелкая водяная погань тоже не годилась. Конечно, зародилось у меня одно неприятное подозрение, но без убежденности судить было рано. А потому решился я на дерзость. Перебив что-то продолжавшего вещать плевальщика, я сказал:

– А кликни, хозяин, дочерей своих!

Драгорад нахмурился. Оно и понятно, чтоб чужому мужику да под родными сводами дочек будто на выданье показывать? Покряхтел, но спорить не стал. Кликнул дядьку дворничьего, чтоб велел лапушкам своим приготовиться да явиться пред очи отцовские.

Ждать пришлось долго. То ли блаженных от дурмана девок отлавливали по всем окрестностям, то ли те решительно противились являться, но все же в конце концов дверь (не та, маленькая, а через которую в светлицу проходил я) отворилась, и пред нами предстали три красавицы.

Кивком испросив у хозяина дозволения приблизиться и заговорить с дочерями, я поднялся и подошел к девицам.

Меня мало интересовали богатые сарафаны, изящные чепцы и румяна. Я смотрел в глаза. Смотрел и прислушивался к своему чутью.

В блестящих темных очах девиц (чай, в мать пошли, не серые, отцовские) блуждал некий затухающий огонек, проходящая пелена. Я видел это ясно. Но не чуял никакой волшбы. Ни злой людской, ни чар Небыли. Но и безумными, как давешний дурачок Тютеха, дочки не были. Что-то иное…

Решив проверить свою догадку, я вдруг резко и громко спросил:

– А что, красавицы, вчера у речки жарко было?

И с удовлетворением стал наблюдать, как все три девки зарделись румянцем пуще заката.

Повернувшись к ничего не понимающему плевальщику, я бросил:

– Я узнал что хотел. – И, подождав, когда девицы выбегут из светлицы, добавил: – Вечером к реке пойду. Убедиться надо.

– Что-то лихое? – только выдохнул Драгорад, весь как-то став еще суше, походя на палку с усами.

– Рано говорить, – уклончиво ответил я.

– Спаси дочек, ведун! Все отдам, дедами клянусь! Спаси! – Он подался вперед, так что перевернул ладью.

Я кивнул.

Поклажу свою я оставил в доме плевальщика. Если мои подозрения были верны, то в подручных средствах я не нуждался, а вероятность носиться по реке с котомкой и посохом не вызывала у меня теплых чувств.

Вызнав у все того же мальчишки провожатого, к каким протокам обычно ходят по воду да стираться местные (а заодно разузнав, где вообще эта река бежит), я двинулся туда с вечерней зарей. Впрочем, очень быстро решил не идти напрямки, а сделать крюк. Причиной было то, что с начала пути меня обгоняло множество женщин и девиц, явно спешивших к берегу. Они шумно и весело перешептывались, что-то бурно обсуждали и меньше всего сейчас походили на оборенных мороком или дурманом несчастных, описанных плевальщиком. Но стоило им завидеть меня, как они умолкали, неприветливо и хмуро косились, стараясь обойти боком. Для селянок, обычно очень благоволивших ведунам, как помощникам во многих вопросах от усмирения кикиморы и до отгона лихоманок, такие повадки были тем более странными. А потому, решив, что, заявившись гоголем к мосткам, лишь спугну бабье и не обнаружу искомое, я направился через небольшую рощицу.

Благо длинны еще дни – не пришлось плутать в сумерках, и скоро я выбрался через жиденький перелесок к обозначенным сорванцом мосткам. Теперь оставалось ждать и внимательно следить. Сейчас я напоминал себе юнца, который украдкой высматривает купающихся девиц, – тоже прятался под схроном листвы и высоких кустов, силясь выглядеть интересное.

Вырвав травинку из ближайшего пучка, я закусил хрусткий стебелек и стал наблюдать за шумной ватагой женщин у реки.

Долгое время не происходило ничего хоть мало-мальски подозрительного. Бабы полоскали и отбивали тряпки, перекрикивались, смеялись, пели песни, жали скрученные платья. В общем, обычное дело. Понемногу я даже стал впадать в дрему, привалившись к стволу молодой березки, но услужливое комарье, налетевшее от вечерней воды, исправно держало меня в бодрости. То и дело шлепая себя ладонями по самым разным местам, я отмахивался от назойливого жужжания.

В какой-то миг мне почудилось, что в воде что-то плеснуло. Щучка мелочь гоняет?

Нет!

Хоть я и был от мостков в добрых ста локтях, но сумел увидеть, как под одной из опор мелькнула мокрая рука с длинными, приплюснутыми, как у жабы, пальцами. Рука чуть подождала и вдруг резко рванула полотнище, которое в тот момент полоскала в реке одна из девушек. От неожиданности девица выпустила тряпку, и та понеслась вниз по течению.

Помчала даже слишком резво, обгоняя ход реки.

Девчушка ойкнула, подобрала подол и, сбежав с мостков, припустила вдоль берега в надежде догнать утерю. Миг, и она скрылась в высоких камышах под оханье и причитание оставшихся баб.

– Попался! – шепнул я, разом вываливаясь из кустов. Я бегом пронесся мимо места стирки, не обращая внимания на поднявшийся крик ужаса и грянувшую истерику. Мне надо было успеть нагнать убежавшую девицу.

Проламываясь через высокую, выше меня, траву, то и дело оскальзываясь и проваливаясь в воду, я старался учуять хоть какую-то волшбу Небыли. Ходящие про нас слухи, что мы любую нечисть можем вмиг почуять да на свет вытащить, сильно преувеличены. Да, ведуны часто умеют «видеть» небыльников, но когда те входят в деятельную пору, если можно так сказать. Или сами хотят, чтобы их увидели. Если бы ведуны чуяли нечисть всегда, то мы бы быстро сошли с ума, став не лучше того же Тютехи. Ведь нечисть – она ж под каждым кустом, почитай, в каждой избе разная, в каждой реке, что та рыба. Так что даже к лучшему, что углядеть мы могли их лишь в пору проявления. И вот как раз сейчас, плутая в частоколе камышей, я всем нутром старался почуять волшбу Небыли. Я знал, что сейчас она должна быть!

Но раз за разом я не мог ухватить хоть малейшего знака.

И уже почти отчаялся, когда вдруг уловил еле заметный след чар.

Вот оно!

Будто бешеный полкан, я рванул вперед с новыми силами. Поймав, уже не упустил чутье.

Не прошло и пяти минут, как я выскочил на небольшую полянку на берегу реки. Удобная заводь излучины создавала здесь укромное местечко, окруженное со всех сторон забором трав. Самое то, чтоб миловаться.

Поиски мои были окончены, а подозрения подтвердились полностью: у берега сидела та самая девушка. Совсем молодая, с русой тугой косой, спадавшей в траву, мокрый от стирки и бега сарафан плотно облегал ее тело. В руках она держала кончик той самой уплывшей тряпицы, другой конец которой уходил к воде, в руки…

Те самые мокрые руки с приплюснутыми пальцами, чей обладатель, наполовину торча из воды, смотрел на девицу. Страшное чудище недвижно взирало на девушку, но та совершенно не пугалась ни громадной башки, покрытой склизкой лягушачьей кожей, ни выпученных страшных буркал, ни раззявленного сомьего рта, в котором, казалось, могла поместиться добрая свинья, ни перепончатых розовых ушей. Нет, ничего не внушало ужаса девице, потому что она была, по всему видать, под чарами баламутня.

Редко доводилось мне даже читать про эту нечисть, не говоря уже о личных встречах. Много приписывали им проказ и озорства, но чаще все это оказывалось байками или же брехней неверных жен. Но одно было доподлинно известно, что любит безмерно баламутень водить шашни с девицами, и хоть видом он страшен, но обладает волшбой такой, что любую вмиг может очаровать, охмурить. Часто проказничают они, утаскивая белье молодок со стирки, дабы заманить в глухое место и чарами своими одурманить. Никакого, впрочем, зла от них нет, а баловство то с девицами безвинно.

Внимание женское нужно баламутню.

Я мысленно поздравил себя. Значит, я был прав.

Смутило меня только одно: волшбу Небыли я чувствовал, но лишь очень легкую, на грани. А морок любовный – чары сильные, тут разить должно было так, что от самых мостков почуять впору.

Впрочем, рассуждать я не владел ни временем, ни желанием. И намеренно громко шагнул вперед, переполошив милующихся.

Девушка резко обернулась, охнула и, вскочив на ноги, пустилась наутек, мигом исчезнув в зарослях травы. Даже тряпку свою не захватила. А я еще раз удивился – не могла девица под мороком так резво встрепенуться. Дурманенная, сидела б дуреха на берегу, улыбаясь, пока мы с баламутнем разговоры разговаривали. А тут, поди ж ты, какая егоза. Ну то ладно, сейчас больше укорот на нечисть искать надо.

Видя, что баламутень норовит погрузиться в воду и исчезнуть, я коротко крикнул:

– Стой, похитник! – Для пущей серьезности я топнул ногой и выставил руку вперед. – Не вздумай даже! Коль сгинешь, мое тебе слово: всех водяных переполошу, а тебя найду, потому как крепко ты тут набедокурил!

Баламутень замер, облизнул вывороченные губищи длинным синюшным языком. «Уходить» он явно передумал, не улыбалась ему доля бегать от разъяренных водяных да держать ответ, почто ведун на него зуб точит.

Я подошел к краю берега, почти на то место, где еще недавно сидела девица. Упер руки в боки, спросил строго:

– Тебе зачем, пройдохе, все бабы селения понадобились? Ну ладно, питаешь ты слабость к этому делу, умеешь расположить к себе волшбой девиц, но все-то тебе зачем? – Я немного сменил тон, добавив теперь участливые нотки: – Ну, побаловался с двумя-тремя, но дурманить голову всему бабью-то негоже. Мужики местные уже тревогу бьют, не ровен час пойдут к реке зло искать. Мало ли какой беде быть. Благо я мимо проходил, решил подсобить. Ты это дело заканчивай, отпускай баб!

Баламутень таращился на меня желтыми выпученными глазами, слушал и вдруг заклокотал, надул зоб.

– Ты белены объелся, что ли, ведун? – Говор у него неожиданно оказался внятный и ровный, лишь порой он пробулькивал гласные. – Пошто мне такая толпа девок-то? Да и нет у меня таких сил, чтобы долго держать столько. Ты разве баб не знаешь: две – подружки-сестрички, а три – кубло змеиное. Не взял бы я на себя такую мороку!

Я присел, глянул внимательно в харю нечисти.

– Брешешь! Сам видел девок в селении, будто мороком ведомые! К реке их так и тянет.

– То не моя заслуга, – продолжал упираться баламутень.

– А та девица, что отсюда припустила только что, тоже не твоих рук дело? – колко подметил я, понимая, что такой удар трудно парировать.

Монстр смутился, насколько вообще это было возможно изобразить на его жабьей морде. Забулькал что-то невнятное, но вдруг будто взорвался. Затараторил быстро и гневно:

– Тоже не моя! Точнее, сначала моя, но потом… Белава. Она… мил я ей стал. Не из-за чар, а по душе. И она мне. Я ж больше-то никого и не трогал, как с ней повстречался. Никто не нужен. Никто совсем. А ты сразу в крик, водяными грозиться.

Сказать, что я опешил, было все равно, что ничего не сказать. Если верить баламутню, то даже не знаю, что было чуднее: что он пошел против своей натуры вечного соблазнителя девиц или что маленькая хрупкая Белава разглядела в чудище что-то ей одной милое…

С трудом придя в себя, я опомнился и спросил с каверзой:

– А остальные бабы чьих рук дело?

Нечисть задумалась крепко, но вдруг хохотнула:

– Оп-па. А я и не сообразил-то, ведун! Сдается мне, знаю я тот «морок». С пару месяцев назад, сказывал мне один луговичок, в лесу неподалеку стали лагерем ватажники какие-то. То ли от погони уходили, то ли с чужих земель пришли, да только крепко они здесь осели-затаились. Ну и сначала одна баба в лесу на них наткнулась, пока по ягоды ходила… да, видать, нашли они общий язык. А что одна баба знает, то и все. И стали девки в лагерь ватажников, что за рекой, шастать. Молодые горячие разбойники-то выгодно отличаются от унылых увальней да пахарей деревни. – Бламутень еще раз хохотнул. – Так что понятно, с чего бабы на постирушки спешат: лагерь-то аккурат за рекой у поворота.

Я призадумался. В словах нечисти был смысл. Вспомнились мне глаза дочек плевальщика, не было в них волшбы дурмана, вспомнился и их румянец, как только речь о реке зашла. Да подумал я на то, что мне по делу ближе, на нечисть. А вдруг все гораздо проще?

– Может, ты и прав, – задумчиво проворчал я. – Только оттого совсем не легче. Даже совсем не легче. Коль твои проделки были б, потолковали бы с тобой, и ладно. А тут… Вот скажу местным, что ватажники пришлые их девок портят, так ринутся селяне с дубьем да кольями поруганную честь отстаивать. А в лагере парни тоже, по всему видать, горячие. И быть крови большой. С другой стороны, коль сказать, что нечисть, то так бабы и будут нечистью прикрываться. И пойдут селяне воду мутить. Как итог, доведут водяного, и тоже мало не покажется.

– Да-а, беда, – пробормотал баламутень.

– И не говори, – вторил я. – Выходит, в сказках у нас тайны волшебные с нечистью невиданной, а наяву полная деревня блудных баб.

Чудище кивнуло, как мне показалось, даже с сочувствием.

Распрощавшись с баламутнем и строго пообещав проверить его рассказ про ватажников, я отправился в обратный путь.

Уже почти стемнело, когда я выбрался из прибрежных зарослей. Ругаясь на чем свет стоит, весь перемазанный грязью и порядком промокший, я добрался наконец до двора плевальщика. Дабы избежать лишних расспросов от хозяина, залег на ночлег в хлеву. Стянув онучи, превратившиеся в сплошную земляную корку, распластался на сене и почти тут же уснул. Сказались и вечерние плутания, и долгая дорога.

С утра же самого я был уже на ногах и провел порядком времени, бродя неподалеку от реки и высматривая, куда и как девицы да бабы ходят по воду. Старался я оставаться незамеченным, а потому бродил у окраинных изб, вел пустые разговоры с ребятней и стариками, болтался по округе. Думал я крепко, коль прав был баламутень, как решить эту проблему. Не к ватажникам же идти. Ведуны, конечно, вес слова имеют, но нет управы на лихих людей. Пока следил я за берегом, пришла вдруг мне одна мысль шальная. Как и люд уберечь, и бесчинства бабьи пресечь.

Приметил я, что нет-нет да и шмыгнет то одна, то другая девка бродом через речку под хихиканье остальных, да и скроется в чаще густой на той стороне. А спустя время возвращается раскрасневшаяся. Так и продолжалось, пока не потянулись девки обратно к селу.

К тому времени присмотрел я одну из девок, что последней из леска возвращалась. К удобству моему, чуть отстала она, белье складывая. Быстрым шагом спустившись с пригорка к берегу, я прямо направился к ней. Завидев ведуна, та насторожилась, набычилась и поспешила было пройти мимо, но я преградил ей путь. Посмотрел в глаза, в упор.

– Здрава будь, красна девица. – В голосе моем не было добродушия, поскольку план мой хитрый требовал уверенности и суровости.

– И тебе добра, ведун, – буркнула она и вновь попыталась меня обойти. Но я тронул ее за руку, не сильно, но настойчиво придержав. Девка недобро воззрилась на меня.

– Не ходи больше к ватажникам на тот берег! – рубанул я наотмашь. Сам не будучи уверенным до конца, решил играть на обманку. Важно тут было показать, что знаю я все и даже больше. – Не ходи сама и другим бабам передай!

На мгновение девица залилась краской, и я понял, что попал в цель. Но уже через миг она фыркнула, неумело сделала вид, что не понимает, о чем я баю, да собралась гордо рвануть вверх по тропке, но я был неумолим:

– Смотри, девка! Коль продолжите блудить, то рано или поздно прознают ваши мужики, и тогда быть большой крови. А мне того не надо, я поставлен мир блюсти. Не потерплю я такого! – Я повысил голос, постарался громыхнуть как можно грознее. – Словом образумливать не буду, не болтун-староста какой. Я делом укороты знаю. Потому говорю: запомни сама и другим передай! Нынче провел я обряд ведунский, словом да узлом крепким наложил завет!

Я шагнул к ней вплотную. Заставил посмотреть мне прямо в глаза.

На мгновение мне показалось, что мир посерел. Облетели краски, потрескалось сухой корой небо, душно и тускло стало вокруг. А внутри меня где-то вспыхнула шальная удаль. Но то лишь на миг. Пропало, сгинуло.

– Коль будете и дальше ходить за реку – окривеете все одна за одной! Запомни, девка, я не людям служу, я за покой. И средства у меня могут быть любые, коль вам, дурехам, слова не впрок! Уясни!

Если и испугалась девица, то виду не подала. Да, крепко ей по душе ватажники были. Хмыкнула, отстранилась было и собралась идти себе, как вдруг заметила, что с холма к нам несется мальчишка.

Уже хорошо знакомый мне малец.

Кричит что-то, не разобрать.

Подбежал к нам, запыхался весь, горит, но силится вытолкнуть слова:

– Дядька ведун, дядька ведун! Скорее! Старшая сестрица моя, Верейка, захворала! Падучая случилась, пол-лица перекосило от припадка! За тобой тятя послал, подсоби, а!

Я слушал мальца, а сам смотрел на бледнеющую будто полотно девицу. Все, видать, поняла и теперь таращилась на меня глазами, полными неподдельного ужаса.

Коротко кивнув ей, вот так, мол, я поспешил за мальчонкой.

У той самой Верейки действительно случилась падучая, но, деды миловали, все обошлось, отпоили, отходили девку. Пока я помогал плевальщику, все не мог надивиться, как же так удачно совпало, что этот приступ пришелся ровно впору моему лукавству. Кстати было поверить в большую удачу. Конечно же, никаких тайных обрядов у ведунов не имелось, дабы наложить укорот такой. Нет у нас таких сил, да и права вред чинить. Но припугнуть местных баб – самый простой способ разрешить дело. И действительно, все те дни, что я еще оставался в селении, девки к реке теперь ходили лишь по делу, да и то торопясь и озираясь с испугом на страшный им теперь другой берег. Плевальщику же я сообщил, что проказил то баламутень (притом почти не слукавил), но все разрешилось безвинно и впредь будет спокойно.

Спустя пару дней я уже покидал село. Впереди меня ждала дальняя дорога.

Нет, ну все же как удачно сложилось с Верейкой.

Лихо.

В том, что я приближался к Ночевьим заводям, где, как шла молва, обосновались лихоманки, не было никаких сомнений. На это намекали и бредущие мне навстречу путники, и кряхтящие, чуть не разваливающиеся под тяжестью скарба телеги, и целые семейства, шумные и встревоженные, волоком тянущие свои пожитки.

Народ бежал от беды.

И чем ближе я подходил к цели своего пути, тем чаще встречались несчастные, вынужденные оставить свои дома, хозяйства и быт.

Но не эти бедняги давали мне уверенность в том, что молва, похоже, не лжет. Опасения мои подтверждались самой сутью. Вокруг все становилось мрачнее, гулче. Гомона птиц, привычного для этого времени года, почти не было. Зверь же чащобный, обычно стороной обходивший людские тракты, теперь лез из зарослей. Полубезумные волки то и дело буквально вываливались предо мной, но не норовили напасть, шарахались по сторонам, шумно вдыхая воздух, качая сухими, обветренными языками, свисавшими из пастей. Лисы грязно рыжими всполохами сновали меж кустов, без цели, будто заплутав в своей непонятной погоне. А раз как-то ближе к вечеру я наткнулся у распутного столба на медведя. Косолапый был совсем плох: обняв несчастный покосившийся путевой истукан, буквально порвав его могучими лапами в щепу, он протяжно и страшно выл. И был тот вой так жалобен, так тосклив, что я с испугу подумал, уж не оборотень ли Берендей плачет по своей судьбе. Впрочем, выяснять это я не горел желанием, а потому поспешил дальше.

На третий день с первых встреченных мной беженцев стала меняться и окрестность. Все чаще среди молодой зелени разнотравья проявлялась жухлая, колючая погань. С деревьев, только недавно разродившихся сочной листвой, уже срывало свежий покров, а на стволах образовались страшные сочащиеся слизью трещины. Даже земля, казалось, поддалась порче: несмотря на сухую погоду последних дней, тот тут, то там мне попадались большие грязные, дурно пахнущие лужи. Тягучая жижа в них, казалось, движется, исходит рябью в полном душном безветрии.

Что, мечтал, дурак, повстречать великое зло, дабы бороться с ним? Получите, князь! Воистину: бойтесь своих желаний.

Вызнав у очередного встречника, перекошенного нервного дядьки, куда держать путь, я к вечеру пятого дня добрался до деревни. Как молвил мой последний собеседник, то было селение Вялка, крайнее от бедоносных Ночевьих заводей.

Солнце еще не склонилось, а потому я мог разглядеть опустевшее селение во всей красе. В яговой тишине страшно и тоскливо поскрипывали оставленные настежь ворота и калитки подворий. На земле, на укладях, плетнях – да везде – валялись одежды, домашнее тряпье. Кое-где попадались черепки кувшинов и горшков, видимо, побитые в спешке сборов. Люд отсюда бежал, по всему видать, торопливо.

Впрочем, я приметил, что кое-где в хатах еще оставались обитальцы. Жильцы уже запалили лучины, и в паре оконцев задребезжали теплые живые огоньки.

Немало удивляясь тому, я направился прямиком к ближайшему жилому подворью. Немного погодя в раздумьях, стоит ли соблюдать обрядовые приличия и окликать хозяина, я все же шагнул за ворота и быстро прошел к самой хате. Не то время сейчас, чтобы вежливость блюсти. Да и мало ли – сочтут, что лиходеи решили поживиться добром в оставленной деревне, да угостят стрелой. Хотя какой лиходей будет звать…

Вот именно с такими шальными мыслями я и вошел в сени.

Теперь уж кликнул хозяина. Раз, другой.

Тишина.

Решив, что уж отходить некуда, я протолкался через нагроможденные тюки в главную горницу.

На удивление, тут оказалось людно. За семейным столом, в тесноте толкаясь локтями, пытались усидеть человек с десять коренастых мужиков. По их виду было сразу понятно, что это местные ремесленники, землепашцы, старшины. Вдоль стен, чуть поодаль от суровых мужчин, притаились женщины, девицы да пара малышни босоногой. А у печи напротив красного угла в древнем истертом кресле восседал старик. Судя по очелью, плотному, богатому плащу и дорогому даже на первый взгляд мечу – старейшина края. Мощный старик, надо сказать. Плечистый, суровый. Наверняка по молодости в дружине ходил ушкуйничать по рекам Руси. Даже годы не согнули воинственную стать, не погасили огонь взгляда.

Молчал старик. Молчала вся хата.

По всему видать, застал я их за каким-то тяжким раздумьем. И так они были увлечены им, что не приметили меня вовсе.

Я негромко пристукнул посохом по половицам, кашлянул.

Только теперь один за одним ко мне стали обращаться взоры. Сначала непонимающие, будто сонные, в пелене, а после все более осмысленные. Сменилась тишина ропотом, гомоном гулким.

Поглядел на меня и старейшина. Ткнул очами, будто в грудь толкнул.

Не дожидаясь, пока селяне между собой дообсуждают гостя дорогого, я начал:

– Гой еси, люди добрые! Вы пошто ж тут сидите? По всей округе уж молва идет, что беда в сих землях. Много встречал я с ближайших деревень беглецов – их бы примеру вам следовать, а не грудиться вечерами по хатам.

С лавки встал один из мужиков – красноносый, испаленный солнцем дядька. Зыркнул коротко на старца в кресле, дозволь, мол. Короткий, еле заметный кивок в ответ, и дядька заговорил:

– И тебе добра, ведун. Коли ты здесь, значит, услышали предки наши просьбы, направили тебя в наши края. Что беда у нас, ты и сам понял, сам знал. Уж два месяца округи под гнетом лихоманок. Нет житья от них, нет спасения. Мы уж и надежду потеряли, что хоть кто сюда из вашего брата явится. Писали князю, гонцов засылали местным острожным ставленникам, да только не было ответа.

Я перебил словоохотливого мужика:

– Вы-то здесь что делаете, селяне? Смерть свою ждете-ищете?

Дядька нахмурился.

– Кто хотел – уехал, ведун. А мы свое не бросим. Все мы тут родня, и край наш родной. Да и… – Он запнулся, вновь украдкой глянул на главу, получил кивок. Продолжил: – Идет все от Ночевьих заводей. Там и началось. Мы, выходит, к ним крайние остались. Вот и решаем, кому идти туда.

– Зачем? – оторопело вопросил я. Чуть не выкрикнул, так удивила меня озвученная дядькой затея.

– Как зачем? – в свою очередь поразился мужик. – Знамо дело, спалить заразу. Коли попалим деревню, то и рассадник погорит. Так что мы придумали…

Я выслушал и невольно по-новому, с уважением глянул на смелых селян. Мало того что остались (то, конечно, дело безрассудное), так еще и сами решили с худом бороться. Про то, почему не спохватились за столь длинный период ни князь, ни острожники, я даже и не знал, что подумать. Уж если селяне потеряли надежду и решили своими руками лихо бороть… За тем и застал их любопытный ведун. Зерно здравое в их затее было: много кого из лихоманок можно было огнем изводить, а уж моровую, болезную нечисть так и подавно. Да и мертвых пожечь надо обязательно, болезни – они трупы любят. Не такие простые мужики тут, ох не простые.

– …вот и решали, кому выпадет идти, – закончил свою речь дядька. Крякнул, сел обратно, подтолкнув уже занявших его место землячков.

Я вышел ближе к центру комнаты, чтобы не стоять робким гостем на пороге. Вышел широко, громко грохая посохом, поворотился, чтобы даже в самом дальнем углу разглядели мое очелье. Сейчас надо было донести суть ясно и властно. Теперь в их глазах я был тем, кто избавит их даже не столько от лихой беды, сколько от страшного выбора – кому идти в мертвые Ночевьи заводи. Добровольцев, судя по повисшей тишине, когда я вошел, не было, а потому явился я прямо за миг либо до жребия, либо до назначения старостой. И все понимали, что это для простого человека билет в один конец.

Если лихоманки не стравят, то уж болезни положат.

И это еще неизвестно, какая за это время там пакость могла завестись средь свежих-то неупокоенных. Яги неохотно моровую жатву собирают, да и тела бесхозные всякой дряни приглянуться могут.

Я обвел собравшихся тяжелым взглядом.

– Избавлю вас я от спора кручинного. Сам пойду по воле и ремеслу своему в моровую деревню. За тем сюда и явился. – По избе прокатился облегченный вздох, робкий радостный шепоток пробежал в женских рядах. – В ночь я пойду, прямо от вас. Вы же запритесь в хатах своих. Чего бы вы ни слышали, будь то от заводей или же с вашего двора, – за порог ни шагу, ставни не отворять! Иначе станет одной мертвой деревней больше. Я ясно выражаюсь?

И, безошибочно поняв, кто тут принимает любые, даже самые малые, решения, я резко повернулся к молчавшему все это время старцу. Толкнул его взглядом в ответ. Пристально смотрел я в морщинистое угловатое лицо: все ли понял староста, верно ли уразумел, что хотел сказать безбородый ведун.

Все правильно уяснил древний старик.

Заиграли желваки под бородой густой.

Кивнул.

– Вот и славно, – буркнул я. – Мне нужна будет тряпица и факел.

Я погодил и добавил:

– Не с ночничком же дорожным мне супротив беды идти.

И тут старец вдруг хохотнул.

Уже совсем стемнело, когда я, вооруженный факелом, двинул по широкой ездовой дороге от Вялки к Ночевьим заводям. Как мне пояснили местные – ходу тут было с час. Прямо по дороге, мимо пашен, по правую руку от полей диких. Злобной нечисти типа ырки или улишицы я не опасался: когда творят беду лихоманки, все остальные бегут с тех мест, себя не помня. Встать на пути у сестер-бедоносиц даже самой кровожадной твари в голову не взбредет. А жертву можно найти и в других местах.

Ночь, неестественная, обволакивающая, давила пудом на плечи. Прижимала к земле. С каждым шагом приближаясь к злой деревне, я все явственнее ощущал, как все вокруг пропитывается бедой. Земля, воздух, каждая жухлая травинка, каждый камень несли на себе отпечаток этой напасти. Я будто шел сквозь тягучий кисель. Темнота вокруг изменилась – теперь это не было простым мраком ночи, пугающим, но привычным. Сейчас она напоминала смесь дыма и копоти, будто продирался я чрез кумар черной бани. Разве что вместо хорошего, несущего здоровье жара вокруг тянулся стылый студень.

Факел чадил, мелко дрожал (хотя ветра не было совсем) и нещадно коптил. Свет его совершенно не пробивал чехарду копоти, я почти ничего не видел, а потому буквально наугад дошел до Ночевьих заводей.

Кое-как разглядев неподалеку черные силуэты крайних изб, я понял, что добрался.

Шагнув через распахнутые настежь широкие ворота, я готовился двигаться буквально на ощупь, так силен был мрак. Но в одно мгновение тьма отступила, и я словно вывалился из густого киселя, оказавшись в мертвой тишине деревни. Но, в отличие от былого беззвучия Вялок, от молчаливости покинутых домов, покоя после недавней суеты, здесь царила аура неживая, не оставленная после вчерашней жизни пустота, а полное, абсолютное безмолвие страшной погибели.

Я медленно брел по серой дороге, косясь на темные махины подворий. Странно, но в такой тиши я не слышал ни своих шагов, ни биения сердца. Хотя оно-то как раз заходилось в груди плененной птахой.

Спохватившись, я, притулив факел к ближайшему плетню, спешно повязал тряпицу на лицо. Ведун не ведун, а коли зараза какая водится моровая, ей не указ любые уговоры Были с Небылью. Болезни не различают бродяжку аль князя.

Удостоверившись, что моя самодельная маска держится крепко, я выхватил факел и двинулся дальше.

Первые тела я приметил через пару десятков шагов.

Лежали они прям на земле, в скрюченных позах, исковерканные последней судорогой. То тут, то там я видел их черные силуэты. Несколько мужских тел у ближайшей каменной клади, две женщины прямо посреди дороги, одна у плетня, у соборного столба, и еще, еще… Их было много, очень много.

Умирали, как я видел по позам, в мучениях. В несколько волн – пара нагромождений тел говорила о том, что еще живые пытались сгрести, собрать своих сородичей. Я впервые видел моровую деревню, а потому был поражен. Нет, я много раз видел смерть: ремесло ведуна и суровый мир Руси Сказочной не единожды сталкивали меня с ней. Но столь массовую гибель мне доводилось созерцать либо на ратных полях, либо в селениях после набегов лихих людей или степняков. И тогда все было понятно и… по-другому, что ли. Раскиданные, свободные позы быстрой внезапной гибели. Жестокие, но очевидные раны. Привычная смерть. Здесь же эта незримая неотвратимая напасть казалась мне нечестной. Нельзя было выстоять против нее отвагой и силой. Подло пробиралась она через воду, землю, сам воздух внутрь, медленно убивая.

В сих мрачных мыслях я брел все дальше, к центру поселения.

То и дело мне чудилось, будто то тут, то там шевельнулся труп.

Я гнал панику прочь и двигался дальше.

Так среди серой мертвой тиши я добрался до главной хаты. По всему видать, что жил тут когда-то богатый староста. Не изба уже, а хоромы. В два этажа, резные ступени, широкий скотный двор.

Только сейчас я приметил, что главная изба, как и все подворья, мимо которых я проходил, выглядят уже очень ветхими. Покосились остовы, рассохлись бревна, покрылись влажным мхом ставни и проемы. А ведь с начала мора прошло всего-то пару месяцев, не успела б в такой упадок прийти деревня.

Видать, очень сильны лихоманки, раз губят все вокруг, подобную порчу возводят.

Я остановился у соборного становища, скинул суму прям под ноги и глянул на мрачные махины истуканов пращуров.

«Не уберегли предки, получается».

Свободной рукой я покопался в поклаже, достал припасенный пук соломы. Поднеся его к самым губам, стал нашептывать-наговаривать заветные слова.

Не каждый ведун может уговориться с лешим или уболтать разбушевавшегося банника, да только каждый обучен, как лихой беде противостоять, как зло-горе отводить. Тем борениям с младых ногтей учат. За тем сюда и шел я, чтобы укорот найти для мора.

Правы были селяне из Вялок: огонь супротив лихоманок лучшее борение, да только не простой. Не возьмется жар в таком море: почадит, «покашляет», да и затухнет. А потому зашептывал я сейчас сушняк, приговаривал слова заветные, чтобы жгло нещадно пламя, выжигало болезни-заразы, поглотило в себе тела несчастных жителей Ночевьих заводей.

Посмотри кто со стороны – ужаснулся бы: посреди мертвой деревни, полной тел когда-то живших здесь людей, среди серого безмолвия, в робком огоньке факела замер одинокий путник, бормочет страшно, творит волшбу-наговор. Да только некому было посмотреть…

Некому ли?

Хоть и увлечен я был своим делом, да все же чувства, обостренные страхом, мгновенно выдернули движение у забора подворья старейшины. На этот раз не оторопь играла со мной злую шутку – движение там было отчетливое, не происки воображения, не видение.

Дернулся силуэт непонятный, качнулся вбок неверно.

Один.

И тут же за ним второй, чуть правее от коновязи.

Третий, четвертый.

Неясные пока, размытые в сумраке очертания становились все отчетливее, понятнее. Вот уже проступали формы, различимо вырисовывались сухие руки существ, крались вперед, грязные, босые, часто покрытые кровоточащими язвами ноги, измаранное, кажется, влажное тряпье раскачивалось в такт резким движениям. Свисали липкими патлами свалявшиеся редкие волосы. Бледные больные глаза пялились с искаженных кривых морд.

Лихоманки явились защищать свою обитель.

Не дожидаясь, когда твари, пока еще с опаской косящиеся на ведунский посох, осмелеют, я быстрее зашептал последние слова наговора.

Новые хозяйки деревни уже заводили хоровод вокруг того места, где застыл я. Сухие фигурки двигались супротив друг друга по кругу, постепенно ускоряясь. Я старался следить за этой суматохой, но быстро сбился, не в силах понять, сколько же их было.

Не зная, чего ожидать от моровых девок, да и не желая это выяснять, я добормотал наговор, зло плюнул в пучок пакли и резким движением сунул в нее факел.

Пламя занялось мгновенно.

Яркое, слепящее. В отличие от почти бессильного прежде светоча в моих руках, оно моментально озарило площадь, забилось жарко, нетерпеливо. Будто ждало, искало свою добычу.

Наговоренный огонь не припекал руку, а потому я неспешно поворачивался, примериваясь, где лучше начать сжигать. Самих лихоманок, конечно, я не мог одолеть, но, спалив дотла заветным огнем всю деревню, лишил бы девок обиталища и силы, чем и изгнал бы их с окрестных земель.

Ведающие учили, что коли спалить верно, то заразе не будет ходу дальше. Судя по тому, что в тех же Вялках я не приметил признаков заразы, не почуял нечистую злыдь, была велика надежда закончить мор здесь и сейчас.

Лихоманки, увидев пламя в моей руке, с ужасом шарахнулись кто куда, силясь спрятаться от нестерпимого света. Разорвав хоровод, нарушив свое кружение, они пытались забиться каждая в какой-нибудь укромный темный угол, заползти в гнилую щель.

Зло усмехнувшись, я шагнул к дому старосты, решив начать с самой большой постройки. Занес руку, чтобы ткнуть наговоренным огнем.

– Ох, ох, ведун. Да что ж это ты сотворить надумал, а? – Скрипучий голосок, раздавшийся за спиной, показался мне знакомым. Хотя услышать живой голос в таком месте в такое время само по себе было диковинным. – А мы думали, что ты хороший. Что нужный, а? Хоть и ведун!

Я резко всем телом развернулся.

Возле моей сумы, так и оставшейся лежать на дороге, стояло знакомое полено. Не узнать или спутать его я не мог, не так давно уже слышал эту тараторящую болтовню, когда у князя Межемира «гостил».

Бревно между тем оперлось тонкой рукой-веточкой на мою поклажу, перебрало шустрыми пальцами завязки котомки, походя с любопытством заглянуло внутрь. Потом зыркнуло на меня, потопталось на сучковатых ножках. Будто просто оказалось здесь случайно. Мне сейчас было совершенно не до этой болтливой деревяшки. Зло проворчав, я стал разворачиваться обратно к дому.

– Тц-тц-тц, – вновь раздалось за спиной. – Нет, нет, ведун. Этого делать тебе не надо, ой не надо. Зачем тебе такое делать? Ты разве не знаешь, что будет?

Я стиснул зубы и спросил через плечо с вызовом:

– И что же будет?

– Как что будет? – Полено аж подпрыгнуло от удивления, поражаясь несообразительности своего собеседника. – Пожар будет!

Я даже застыл, оторопев. Было ясно, что бревно попросту глумится надо мной.

– Шло бы ты отсюда! – Деревяшка уже порядком начала меня раздражать. Я не был из тех могучих гигантов, кто мог бы спокойно остановиться поболтать посреди вымершей деревни в окружении лихоманок. А потому главным моим желанием было отбрехаться от назойливого полена и закончить дело. – Нет у меня с тобой здесь общих дел.

Бревно прошлось туда-сюда, с деревянным стуком цокая по земле. Почесало кривой сучок, служивший ему носом. Задумчиво проскрипело:

– А вот тут ты неправ, ведун. Нет, никак не прав. Совсем, совсем.

Оно какое-то время пырилось на меня своим многозрачковым страшным глазом – видимо, в ожидании, что я догадаюсь, о чем идет речь. Но, уразумев, что до меня не дойдет, продолжило:

– Помнишь же, да, как мы с тобой уговаривались у колыбельки младшей княжны? Сам сказал. Сам. Что хочу! За то и отдали тебе с полуночницей дитятко, да? Прав, прав! Вижу: вспомнил, ведун. Вот и свиделись, недолго ходить тебе в должниках. – Бревно скакнуло с ножки на ножку, будто вдруг потеряв ко мне интерес. Я стоял, застыв, с ужасом понимая уже, куда клонит злонравная деревяха.

Внезапно прекратив свои попрыгушки, оно резко закончило:

– Что хочу. Отступись! Гаси огонек волшбячий, бери коробок, палочку – и топ-топ прочь. Наша это земля.

Я не мог поверить своим ушам. Во рту пересохло. Вот какую страшную шутку решило сыграть бревно, взыскав с меня клятву дикой, огромной ценой. Я еле выдавил:

– Если я не остановлю лихоманок сейчас, то мор пойдет дальше, много дальше по землям. Губить деревни, остроги, города. Великая печаль пойти может по Руси. И ты, злобная деревяшка, предлагаешь мне отступить, чтобы с обещанием расквитаться? – Я уже шипел, медленно двигаясь к попятившемуся бревну. Во мне пылал гнев, чистая багровая злость. В плотно сжатом кулаке полыхал наговоренный огонь. – Ты предлагаешь мне за княжью дочку разменять сотни, тысячи жизней? Не бывать тому, а коли для того я слово свое нарушу, то так тому и быть!

– Так… тому… и быть. – Полено вдруг перестало пятиться, ощерилось ртом-дуплом. Будто сказанные мной слова сорвали сдерживающие оковы.

Сначала я думал, что мне показалось, но нет: деревяшка стала расти, увеличиваться в размерах. Вот она уже доходила мне сначала до пояса, а спустя миг и до плеча. Оглянуться не успел я, как надо мной возвышалась громадная коряга, зло сверля гигантским зеленоватым буркалом.

Огонь в моей руке будто сжался, стал сиять меньше, превратившись из яркого пламени в робкую лучину. Я невольно подался назад в ужасе.

Коряга меж тем стала напирать. Лишь все так же говорила скрипучим высоким голоском:

– Раз не хозяин ты слову своему, то и себе не хозяин. Уговор нарушил, а значит, быть тебе нашим. Заместо дочки княжьей пойдешь. Плохой, плохой, хоть и ведун!

Ко мне потянулись корявые коряги, когда-то бывшие тонкими ручками-сучками. Краем глаза я видел, как со всех сторон уже торопились попрятавшиеся до поры, но теперь вновь осмелевшие лихоманки.

Я шагал назад, невольно выставив вперед руку с жалкими остатками наговоренного пламени. Шагал, пока не уперся в забор подворья старейшины.

Дальше было идти некуда.

Невольно я зажмурился.

Это был конец.

– Не горячись, Алчба! – послышался насмешливый, слегка игривый голос. Мелодичный, но таящий в себе тень смутной беды.

Он показался мне таким знакомым. Бывает, что услышишь в толпе чье-то слово, даже самого человека не видишь, а будто знаешь его. Ворошишь в памяти образы, силясь вспомнить, но нет. Подводит память.

Я не сразу решился размежить веки, прячась в уютной темноте закрытых глаз. Там было хорошо и совсем не страшно. Не было разъяренной коряги, лихоманок, вымершей деревни и скорой гибели. Детское, наивное ощущение спасения почему-то успокаивало. Последний оплот надежды, что все это дурной сон.

Так и стоял я с плотно зажмуренными глазами. Слушал чей-то незнакомый голос.

Кажется, эта моровая деревня гораздо более обитаемая, чем я думал. По крайней мере, шарахаются тут все кто ни попадя. Поняв, что опять пускаюсь в дурные размышления, я все же отважно открыл глаза.

Нет, ни гигантское бревно, ни лихоманки никуда не делись. Но теперь моровые девки, тихо повизгивая, жались к земле, покорно глядя куда-то в темноту. Туда же глазело и полено, поскрипывая рассохшейся корой, недовольно ворочаясь.

Миг, и бревно стало быстро ссыхаться, уменьшаться. И вот передо мной опять топталась давешняя небольшая, по колено мне, деревяшка.

– Явилась! – зло, но негромко буркнуло бревно. Оно зримо было раздосадовано, но, по всему видать, опасалось новой гостьи… или гостя. И уже громко добавило: – Пошто пришла, красавица? Здесь все у нас с девчушками твоими в ладу. Как уговаривались.

– А ведун-заброда тоже в ладу? – В голосе невидимой собеседницы Алчбы плескалась нескрываемая насмешка. – Ты всегда был скор на дело.

В темноте, там, куда продолжали пялиться небыльники, что-то двинулось.

Что-то большое, высокое, бесформенное.

– Ты же сразу почуял, что у ведуна за душой. Как ты говорил? Потому что нужный. – В голосе за насмешкой мне почудилась скрытая угроза, будто далекий раскат грома. Этого хватило, чтобы бревно засуетилось, сжалось еще больше, подалось назад, чуть не спрятавшись за мою ногу. – И теперь ты собираешься его уволочь к себе?

И вновь насмешка плескалась среди мертвой тишины мертвой деревни:

– Уж не супротив ли меня ты вознамерился пойти, Алчба? Удачу попытать решил?

Заливистый искренний смех страшной, невозможной здесь трелью разлетелся между искореженных домов.

Я покосился на бревно. Теперь на него было жалко смотреть. От недавней злобной, смертельно опасной коряги не осталось и следа. Унылый сучок, мелкая ссохшаяся ветка, мечтающая лишь о том, чтобы исчезнуть, оказаться как можно дальше отсюда, вернуться к своей безумной подруге-криксе.

Бревно что-то невнятно блеяло, скрипело, нервно жестикулировало в воздухе дрожащими пальчиками.

– Но… я…

– Сгинь! – В голосе из темноты прозвучали нотки усталого раздражения. Было в этом одном слове что-то настолько властное, что не хватало воли противиться. Лишь покорно принять. Иначе мало ли что.

Полено, как мне показалось, с облегчением выдохнуло, внезапно подмигнуло мне, крутнулось и… исчезло.

Будто и не было.

Даже следов не осталось на сухой земле там, где оно еще миг назад топталось у моей ноги.

– Так-то лучше. – Голос из темноты вновь наполнился звенящей насмешкой. Я замер в недоумении, не решаясь даже предположить, кого же принесла нелегкая в Ночевьи заводи. Такого, что и лихоманки-бедоноски трусят, и злобное полено, явно не самая слабая нечисть, послушным рабом подчиняется.

А между тем незваная гостья (судя по голосу, все же девица) решила покинуть свой темный полог. Шагнула в серый неверный свет у круга истуканов.

И чем больше я мог разглядеть ночную нечисть, тем крепче ледяные пальцы ужаса сжимали мое нутро.

Сначала мне показалось, что из-за дальней избы стал вываливаться большой стог сена, невесть откуда взявшийся здесь, но почти сразу я понял, что это просто копны свалявшегося сена служили чудищу неким подобием сарафана. Громадная женская фигура, выше меня на добрых четыре головы, плавно, чуть пританцовывая, шла ко мне. Ее сухие длинные руки, оканчивающиеся тонкими пальцами, перебирали несколько коровьих колокольцев, развешанных на поясных ремнях. Позвякивали колокольцы, фальшивили нещадно, раздражали тем, что голосили не в такт движениям. Лобастую голову украшали острые, торчащие пиками вверх рога. Плешивые редкие волосы были заплетены в неаккуратные косички. Под мелким носом в хищной улыбке растягивался рот, являя миру ряд мелких кривых зубов. А в темных впалых глазницах светился луной глаз.

Один.

Вторая глазница пустовала.

Приметив, что на руках и ногах нечисти по шесть пальцев, я непроизвольно сплюнул через плечо. Это не укрылось от чудища. Она еще шире улыбнулась, так что уголки губ съехали к самым ушам.

В два широких шага она оказалась рядом со мной.

Согнулась так, будто била поклон. Лицо прямо передо мной застыло, разглядывая глумливо.

– Ну, вот и довелось нам встретиться, ведун!

Я молчал, потрясенный и буквально вдавленный диким ужасом в многострадальный забор за спиной. Не первый год ходил я по землям Руси и хоть и был еще молод, но никак не считал себя юнцом. Всякое довелось повидать, из разных передряг выбираться, но чтобы встретиться с такой нечистью…

Судорожно роясь в памяти, силился я вспомнить, а были ли у Ведающих упоминания о встречах с сим горем-несчастьем.

Нет, не мог припомнить. То ли со страху, то ли и впрямь не было такого.

Между тем, не дождавшись ответа, гостья продолжала:

– Вижу, чую, узнал ты меня. – Улыбалась нечисть вроде дружелюбно, но веяло от всего этого гибельным притворством. – Вас и признавать такое учат, да и описания любите вы. Зарисовки всякие, записочки. Уж про меня там пару строчек накарябано.

Она указала в сторону сумы, где валялись заметки.

Собрав всю волю в кулак, я судорожно кивнул.

Как было не узнать лихо – одну из самых гибельных небыльников, верховодницу всех бед и лихоманок, влекущую горе и несчастье.

Она задумчиво кивнула в ответ.

– Да, да. Что тебя сюда занесло – спрашивать не буду. Даже нам судьбу коверкать не с руки. Да то и неважно. Что Алчба полез со своими клятвами, конечно, досадно, но дурачка осадить надо было давно. Не впервой он к тебе присматривался. – Лихо с удовлетворением изучала мое ничего не понимающее, ошарашенное лицо. Махнула лапищей. – Ой, да не смотри ты так. Интерес у нас к тебе есть. И интерес не меньший, чем у твоих Ведающих. Как вы там говорите? Есть Быль, есть Небыль, а ведуны между ними мостик. Хах, верно сказано как: ты – мостик, родной мой ведун, самый всамделишний. Оба берега следят, что из этого выйдет.

Я слушал лихо как в тумане. С чего это одной из самых могучих небыльников было вступаться за меня перед Алчбой-корягой, с чего болтать, загадками донимать? Я ничего не понимал, кроме того, что чуть ли не все вокруг знают больше меня. Толкают вперед слепым котенком, наблюдают.

– Здравия желать тебе не буду. – Я наконец смог выдавить из себя пару слов. Голос мой был хриплым, ломким. – Не желают добра зло творящим. О чем говоришь ты, я не разумею. Но коль решила лично помешать простому ведуну остановить мор, значит…

Лихо резко распрямилась. Отшагнула назад в притворном испуге.

– Ой, да брось ты! Неужто не знаешь? И ничего тебе старики-наставники не говорили? Ни Баян, ни Стоян? – Чудище с минуту глядело на меня, задумчиво перебирая колокольцы. – Ни про уговор наш, ни про затею хитрую… Вслепую решили играть, хитрецы. Ну что ж, тогда считай, что явилась я просто познакомиться, лично повидать одного из самых могучих ведунов.

Я пропустил мимо ушей издевку, насупился. Сжал крепче кулак, заставляя наговоренный огонь, что уже почти угас, вновь разгореться ярким пламенем.

– Не знаю я, о чем ты баешь. И на твои коварные разговоры не поведусь. Не посеешь ты зерно сомнения к наставникам, не сломишь мою решимость! Не отступлюсь я! Остановлю мор…

Лихо долго, очень долго смотрела на меня одним своим глазом. Теребила колокольцы. Будто размышляла о чем.

– Ладно. До поры пусть так. Придет время – сам все узнаешь. – И глянула с удивлением, будто только заметив полыхающий огонь в моей руке. – А насчет деревни… Ой, да остановим эту твою беду. Делов-то!

Чудище в один момент вновь оказалось возле меня, вновь лицо нависло надо мной.

– Только огонек притушим. А то спалишь еще что!

С этими словами лихо послюнявила пальцы длинным языком, протянула руку и с легкостью притушила наговоренное пламя.

Будто свечку загасила.

Я подавленно, с глупым видом смотрел на ошметки спаленной пакли в своей руке, единственное мое жалкое оружие против лихоманок.

– Оставим мы эти земли, уйдут девчушки мои отсюда. Навсегда уйдут. Что упокоили, то уж не вернем, сам понимаешь, не в нашей то власти. Но дальше не пойдет мор. Да и ты иди себе дальше, добро твори.

– С чего я тебе должен верить, что сдержишь слово?

Казалось, лихо искренне и до глубины души оскорбилась:

– Да как же не верить? Все ж не чужие мы с тобой!

Я совершенно ничего не мог понять. Но выбора у меня не было: не одолеть мне никак было лихоманок, а уж лихо и подавно. Придется сделать вид, что я согласен на уговор. Уговор, в котором мне дали поучаствовать, от какой-то прихоти или же таинственной приязни. Не знаю.

Я лишь кивнул.

Что-то часто я стал заключать разные договоры с нечистью.

Не к добру, ох не к добру.

Лихо довольно ощерилась, распрямилась, коротко свистнула, и лихоманки, что все это время сидели по углам, не смея даже шевельнуться, юркими ужами растворились в темноте.

Чудище же развернулось, двинулось прочь.

Почти уже дойдя до порога тьмы, откуда не так давно появилось, оно чуть обернулось. Кинуло с усмешкой:

– Знаешь, Неждан, мне самой интересно, к чему это все придет. Много веков не было так интересно. Знали Ведающие, на что поймать старое наивное лихо. Ох, хитрецы!

И окончательно пропало во мраке.

Как не бывало.

Только тогда я, совершенно обессиленный, позволил себе рухнуть в беспамятство.

Заря едва занималась над лесом, когда я подходил к Вялкам от несчастных Ночевьих заводей. Тяжело было на душе, не знал я, как смотреть в глаза селянам, чувствовал себя обманщиком. Вроде и мор прогнал, да только не я. Соврать? Так себе не прощу. Правду сказать – не поверят, а коль поверят, то камнями забьют как чернокнижника.

Довеском терзали меня речи-загадки лиха. Вопросы роились в голове. Соврал я – поселила гнусная нечисть сомнения. Ох, поселила.

Уже входя в полупустую спящую деревню, глядя на послушно плотно закрытые ставни, я решил.

Промолчу.

Кивну, мол, мор не пойдет дальше, и уйду поскорее.

Прочь, прочь отсюда!

Будто за спиной раздался шепоток-эхо:

– Все ж не чужие мы…

Даже не могу сказать, что занесло меня в земли Рубежа. Бед накликано не было, никакого подозрительно мора, злодейств. Во всяком случае, ничего необычного для тех суровых мест. А так-то жестокости и печалей на Рубеже было с лихвой. Оно и понятно – самый край наших владений. Там, где сочные луга и густые леса сначала робко, а потом все больше сменяются выжженными степями, стоят наши сторожевые разъезды. Несут непрерывную службу, защищают нас от постоянных набегов степняков. Или от кого похуже.

Много зла хранит в себе палящая рыжая степь.

В пути я прибился к походному обозу, который выдвигался от ближайшего торжища из Емшан-острога к дальним заставам. Что-то дернуло меня, то ли интерес праздный, то ли жажда путешествий, да только напросился я попутчиком. Главный по обозу – Ростих, дядька крайне хмурый, битый солнцем и ветром – нехотя принял нежданную обузу. Не был бы я ведуном – идти бы по степи своим ходом. А так, принял, указал место на одной из повозок и как забыл про меня.

И вот третий день мы тряслись по ухабистым неверным то ли дорогам, то ли тропкам. Солнце, обычно ласковое в привычных мне краях, здесь жгло нещадно, и встретиться бы мне с полудницей, коль не сжалились бы погонщики, не одарили непутевого ведуна широкополой соломенной шляпой.

Жаркое лето палило здесь особенно яро. А ведь мы только выезжали к пограничным верстам: еще попадались небольшие, но сочные перелески, дубравки и чащи. До настоящей степи, бескрайнего ржавого моря, было еще пару дней пути.

Порой, когда обоз становился привалом, словоохотливые после сытного ужина купцы травили байки у костра, вспоминали походные приключения, пугали страшилками. Уютно и весело бывало в те часы у трескотни огня в неверной прохладе среди непроглядной черноты южной ночи.

Как я скоро выяснил по отъезде, Ростих со своими соратниками держали путь к самым дальним заставам, к диким местам, что звались Желявы степняки. Там, среди жухлого половодья трав, стоял твердыней Керста-острог. Как поведал мне один из наиболее разговорчивых попутчиков, острогом то место можно было назвать с натяжкой. Так, крепостца на пять башенок и десять дворов. Однако у местных заставщики пользовались заслуженным уважением, а потому к мрачному названию непременно добавляли «острог». Для почету ратникам.

Путь тот был рисковый, но делать нечего: кто-то должен свезти в дальние земли и товары новые, и свежие вести. За риск тот князь Самовлад, местный владыка, втрое платил.

Шел четвертый день пути. Дело близилось к полудню, солнце вновь распалилось не на шутку, расхлестывая лучи по выгоревшей коже тюков, по мокрым от пота рубахам путников, по лоснящимся крупам лошадей. Я сидел в одной из телег, развалившись между товарами и с тоской поглядывая на видневшийся неподалеку лес, непривычно густой и древний для этих краев. Мне казалось, что даже отсюда я ощущаю влажную прохладу, плещущую под теневой сенью могучих дубов, дуновение ветерка, блуждающего меж стройных осинок, далекий гул ручейка.

Чтобы отогнать одолевавшую дрему, я вновь пристал с расспросами к вознице, щуплому хитрому старичку Храбряте:

– И часто ты до степи ходишь?

Старичок, клевавший носом, только рад был почесать языком, чтобы не свалиться под колеса телеги.

– Так, считай, сколько себя помню, отец. Еще мальцом голозадым брали меня с собой братья. А как пришел их черед под руку с ягой к лесу вертаться, так уж сам ездил. С разными купцами. За разъезд к степям хорошо платят, отец!

Он усмехнулся и причмокнул на понуро шагающую лошадку. Я тоже хмыкнул, то ли подражая Храбряте, то ли от этого «отец», которым постоянно обращался ко мне с первого дня пути старичок, годящийся мне в прадеды.

– Копишь на что аль просто кладину схоронишь? – чуть погодя лениво спросил я. Обычно не лезу в дела других, да и не мог назвать себя никогда разговорчивым, но с полуденной дремой надо было как-то бороться.

Храбрятя повернулся, глянул на меня хитро, с прищуром:

– Поначалу копил, отец. Все думал, вот придет срок, осяду. Да в том же Емшане и осяду. Хозяйство заведу, лавку открою. Буду пряниками торговать. Жену в дом приведу, детишек сделаем. – Он хохотнул, по-молодому, лихо. – Из всего, отец, только детишек сладилось заделать. Понял я, что дорога мне мила, что в пути мне самое место. А потому детишкам и отдаю весь навар. Мне-то самому многого не надо: сапог подлатать да краюху хлеба. Ну и нож острый, без того никак.

– А нож тебе зачем? – брякнул я больше от пустой болтовни, чем ради интереса.

Старичок вновь глянул на меня, повернулся на облучке, оставив лошадь саму мерно вышагивать по дороге.

– А как же в степи без ножика-то, отец? – Он сидел, повернувшись ко мне, но смотрел куда-то вдаль. Блестели маленькие глазки на сморщенном, загорелом дочерна лице. – Старую подпругу править, мясо в котел порезать, от степняков случайных отбиться или…

Он нахмурился и закончил:

– Или в грудь себе воткнуть, коль на разъезд псоглавцев нарвался.

Я ошалело глянул на старика. Дрему как рукой сняло. То, с какой легкостью Храбрятя рассуждал о страшном деянии, о котором подумать зазорно, меня окатило испугом.

– Типун тебе на язык, старый дурень! – раздалось у меня за спиной. Ростих, подъехавший к нашей телеге конным, злобно проворчал: – Не поминай беды!

Он коротко свистнул, подозвав к себе двух всадников, молодых ребят Яря и Клемату. Парни промышляли охранцами обоза, а потому выполняли роль и дозорных, и, если надо, воинов. От лихих людей сгодится. Ростих махнул рукой туда, где впереди дорога, извиваясь, уходила за тот самый лес.

Проведать надо, мол.

Парни кивнули, поддали в бока своим скакунам и устремились в дозор, оставив нас в душном облаке пыли.

Хрустя на зубах мелкими крупинками песка, я все же решился спросить, повернувшись к Ростиху:

– Неужто правду говорят про них, что никого в живых не оставляют?

Про странный древний народ полулюдей-полусобак, что веками промышляют где-то там, в глубинах степей, я много слышал в капище, читал скудные упоминания в записях, но все больше склонялся к тому, что это байки людские. Мало знаний было про то. Дивно. Не оборотни, не колдуны, чрез нож скачущие, а племя. Крохи остались нам от древних народов, былины да сказки.

Ростих только зыркнул на меня, нахмурился еще больше, хотя, казалось, дальше некуда и брови его вот-вот вонзятся друг в друга. Но все же ответил негромко:

– Правду. – Он смотрел вдаль, следя за удаляющимися дозорными. – Пару раз мы видали разоренные псами селения и обозы. Не просто убивают они, а с потехой, долго глумятся над жертвами, прежде чем отпустить несчастных к ягам. Потому и ножик всегда при себе и у Храбряти, и у меня, и даже у младшего из нас, Прози.

Я невольно поглядел на идущую следом телегу, которой правил мальчонка лет семи от роду. На щуплой загорелой шее Прози болталась длинная кожаная тесемка с ножом.

– А одолеть их нельзя? В селениях и мужики есть, и ратники, – пробормотал я, не в силах отвести взгляда от раскачивающегося перед грудью мальчишки ножа. – С обозами, опять же, всегда охранцы едут.

Купец презрительно хмыкнул:

– Экий ты бойкий – «одолеть». Очень бойцы они умелые, бешеные, яростные. Один псоглавец трех опытных ратников стоит. А разъезды их обычно голов в десять – двадцать. Где ж ты на каждое подворье или обоз наберешь пять дюжин бойцов, чтобы отбиться? Да и на заставу ближайшую весть пока пошлешь – они как раз к подсчету покойных и приедут. Унесутся в степь уже псы. Одним словом, скарядие.

Ростих зло сплюнул под копыта коня, вновь пригляделся к дальней кромке леса, туда, где уже скрылись Яря и Клемат.

Я, заинтересовавшись, тоже выпрямился в телеге, стал вглядываться, пытаясь уловить хоть какое движение.

Нет, ничего.

Мерно топают лошадки, тянут по дороге телеги. Трясется на ухабах поклажа, брякает, шуршит. Сонно погоняют попутники, лениво цокают. Небольшой наш обоз, в три телеги, да с десяток людей тянется неспешно меж полей прямиком к диким границам степей.

Жарко.

Поначалу я даже ничего не приметил, но опытные глаза Храбряти и Ростиха уже угадали возле края леса движение. Привстал в стременах купец, подался вперед в козлах старичок, невольно хватаясь за нож.

Теперь разглядел и я.

От крайних кустарников, служивших пограничьем между полями и лесом, отделилась сначала одна фигура. Через мгновенье – другая. Лошади. Без всадников? Нет, только сейчас я увидел, что наездники вжались в шеи своих скакунов, пригнулись почти к самым седлам. Гнали нещадно вперед.

Наши дозорные мчали к обозу спеша. Силясь уйти от неведомой напасти. Передний всадник, кажется, это был Яря, на миг выпрямился, махнул рукой. Жест отчаянный, понятный сразу. Враги!

Махнул и тут же соскользнул с коня, будто толкнули его в спину. Рухнул в сухую траву, покатился, поднимая пыль. Понесла дальше обезумевшая кобыла, не чуя хозяина.

Я не понимал, что происходит, пока загнанная хрипевшая лошадь второго дозорного не домчала до нас. Только тогда я увидел, что наездник, Клемат, уже никуда не спешит. Прижался плотно к гриве коня молодой воин, вцепился мертвой хваткой в черный волос, не разжал поводья, не оплыл. Так и остался в седле.

А из спины охранца торчала толстая черная стрела.

Мы все ошалело замерли, провожая взглядом коня, уносящего страшную поклажу, но через секунду звенящую тишину разорвал многочисленный лай.

Там, откуда несколько минут назад выскочили лошади дозорных.

– Помяни лихо… – прошипел Ростих и, развернувшись в седле, крикнул так, что его конь испуганно заплясал: – Вертай! Гони сколько можем!

Погонщики, надо отдать им должное, матерые ходоки, действовали без суеты. Споро разворачивали телеги, скидывали лишнюю поклажу, начинали гнать лошадей. Но что-то в этой деловитости отдавало суровой, мрачной обреченностью.

Я только успел рухнуть назад в телегу, на оставшиеся пару тюков, когда Храбрятя лихо свистнул, ожег нашу лошадь вожжами, и мы рванули вперед.

Еле удерживаясь за борт, я глянул назад.

Никого.

Сердце, жавшееся до того в безумном испуге, радостно стукнуло.

Чтобы снова ухнуть от ужаса.

Из-за края леса показалась фигура.

Сутулый всадник на низкорослой лошадке.

Один. Другой. Они выезжали не спеша, выстраивались. Никуда не торопились.

Они нашли свою добычу.

То ли обострившееся от страха зрение, то ли воображение дали мне разглядеть узкие собачьи морды страшных всадников, торчащие вверх уши, жадно втягивающие воздух носы, довольные оскалы желтых острых зубов.

Псоглавцы вышли на гон, почуяли запах.

И теперь не отпустят.

Я бы очень хотел крикнуть, что их здесь быть не может, что до ржавых степей Рубежа еще два дня пути и псы так далеко заходить не станут. Но жгучему солнцу и белесому небу было плевать на мирскую справедливость.

Может – молчало небо.

Может – лязгнуло солнце по кривым саблям кочевников.

Может – замер в степи мертвый Яря, уставясь в синеву стеклянным взглядом, и вторила ему черная стрела в спине Клемата.

Телеги дребезжали на ухабах, а я вжался в доски, дрожа от дикого ужаса.

Мы мчали уже с полчаса. Безумная гонка, смесь тряски, натужного скрипа досок, ржания и хрипа бедных лошадей. Каждый из нас порой оборачивался, силясь за столбами пыли разглядеть хоть что-то. И неизменно в редких просветах мы видели цепочку всадников, следующих за нами. Они шли неспешной рысцой, выжидая, пока мы сами загоним своих лошадей.

Наш обоз уже добрался до изгиба дороги, локтях в пятистах от того самого места, где я мечтательно вглядывался в лес (я приметил чащу из-за громадного корявого дуба, застывшего погранцом у самой кромки поля). И в этот момент у передней телеги переломилась ось. Колесо с гулким взвизгом подлетело на добрый локоть, прыгнуло и покатилось в поле. Короб телеги накренился и рухнул, увлекая за собой истошно ржущую лошадку. Люди, возница и три попутника кубарем покатились по дороге. Следующая телега и мы еле сумели притормозить, увести поводья вбок, чтобы не потоптать несчастных.

Обоз встал.

Ростих, гарцуя на хрипящем скакуне, подъехал к останкам повозки. Спрыгнул на землю, стал помогать подняться вывалившимся. Махнул рукой, зовя на помощь.

Мы все поспешили вперед.

Теперь я увидел, что слом телеги не прошел без беды. Возница, белокурый дядька Орек, и толстый усатый купец по прозвищу Кмаря так и остались лежать в пыли. Одного подмяла под себя кобыла, а второго погребло под обломками телеги. Здоровяку Сильнику повезло больше, хотя он, судя по всему, повредил руку. И только Смыка, ворчливый мужичок с вислыми усами, отделался рваной одежей и ссадинами. Мы помогли встать выжившим, сгрудились в кучку, и все, не сговариваясь, посмотрели на Ростиха.

Молчали. Понимали все.

Не уйти на двух телегах.

Да и раньше не уйти было, но жажда жизни гнала в отчаянной попытке бегства.

Купец хмуро потянул из ножен меч.

– Значит, тут, братцы, доведется остаться. Хорошо с вами походили по дорогам, много вместе повидали. Пора и честь знать! – Он обвел всех тяжелым взглядом. – Если кто хочет счастья попытать, держать не буду. Лошадь мою брать можете. Остальные тягловые, на них точно не уйти.

Все молчали.

Никто не двинулся с места.

Стали доставать кто кистень, кто топорик.

Мальчонка Прозя тихо всхлипнул и сдернул с шеи ножик.

Я двинулся к телеге, взять посох. Вот и закончились твои странствия, ведун.

Умирать очень не хотелось. Было страшно.

Я взял верную истертую палку, перекинул через спину короб (почему-то желал, чтобы даже в момент гибели заветные Записи были со мной) и с тоской посмотрел в лес, в тенек.

В это время от поля вновь раздался лай. Я повернул голову и увидел.

Теперь наши преследователи перешли в галоп, разгоняя атаку.

Смять, раздавить, разорвать в клочья.

Я переводил взгляд со скачущей лавины на наш небольшой отряд, сбившийся возле телег в неумелый строй, и вдруг подумал. Была не была!

И заорал так, что ожег криком горло:

– Все к лесу!!! – заканчивал кричать я уже на бегу.

Не медля ни минуты, остатки отряда рванули за мной.

Позади нас нарастал тяжелый гул погони.

Мы ввалились в чащу бешеными вепрями, ломая сучья, топча молодые деревца и кусты. С шумом дышали после горячего бега.

Я быстро оглянулся на поле, где кочевники уже кружили у телег. Нам повезло, что псоглавцы, излишне уверенные в себе, взяли крюк на разгон и не сразу приметили, что мы помчали к лесу. Теперь же они в ярости правили коней к нам.

Добыча в телегах их интересовала мало – главной целью были мы.

Люди.

Прикинув, что до кромки леса скакать им не более пары минут, я не мешкая выдавил:

– В чащу! Уходим! – и рванул на подгибающихся от страха и бега ногах сквозь колючий кустарник.

Я слышал, как остальные устремились за мной.

Когда я перебирался через очередной поваленный ствол (лес оказался на удивление густым, с буреломом и оврагами), меня нагнал Ростих, тронул за локоть.

– Есть мысли, ведун? – бросил он коротко, по-деловому.

Я кивнул и принялся проламываться дальше, глубже в заросли.

То, что лес был плотный, нам только на руку, но я понимал, что в нем не скрыться даже от простых кочевников-следопытов, а уж чтобы уйти от псоглавцев с их звериным чутьем… О том даже помышлять было нечего. Но моя безумная затея была в другом.

Надо только добраться до какой-нибудь тропинки.

На наше счастье, уже локтей через сто нам попалось некое подобие звериной тропы или же протоптыша охотников. Куцая, еле различимая в высокой сочной траве пропутка. Все лучше, чем ничего.

Я быстро огляделся по сторонам, прислушался к птицам, шелесту листвы, дыханию леса. Да, наше наглое вторжение явно не осталось незамеченным. И это сейчас было на руку.

Окончательно измотанные обозники повалились в траву, затравленно и сипло дыша. Сил у них не то что давать бой, а просто пропихиваться дальше в чащу уже не было. На ногах остались только Ростих и двужильный Храбрятя, который, казалось, даже не сбил дыхание. Крякнул:

– Ну что, отец?

Я только приложил ладонь ко рту, тише, мол. И продолжил внимать звукам.

И услышал.

Среди скрипа стволов, перебора листвы, блуждания ветерка в кронах, шелеста беличьих лапок по коре, хруста травы под тяжелой поступью оленя я уловил надсадный гулкий вопрос:

– Кто? – Это нельзя было назвать людской речью или голосом в голове. Нет. Это было вплетено в шум леса, отдавалось в каждом его рокоте. И вопрос, интонация не сулили ничего хорошего ответчику.

Я еле стукнул посохом по земле, как бы представляясь. Поклонился в пояс, заговорил, очень стараясь придать голосу максимальное почтение и успокаивая дыхание:

– Гой еси, батюшка леший. Прости нас за столь неучтивый визит к тебе, да только гонятся за нами злые степняки. Да не простые, а самые лютые сыны жгучих полей – псоглавцы. Побили наших другов, нас сгубить хотят. Просим мы, батюшка, схорони нас от беды!

Тишина.

Подпритих лес, задумался.

Стоим мы с Ростихом и Храбрятей, озираемся на кроны могучие. Замерли в почтенном страхе обозники, даже дышать боятся. Все они слышали вопрос леса, все ждут ответа на просьбу.

Вздохнули тяжко почвы под корнями, всколыхнулись листья. Послушал хозяин, посмотрел свои владения, вернулся с ответом:

– Стар народ псов, много веков ходят они под своими повелителями степей. Стар, да мудрости не набрался. Живут злом да огнем. Без справедливости и правды. – Мы терпеливо внимали, не смея оборвать речь лешего. – Чужды они нашим землям. И вы чужды, пришлые. Но с вами можно жить в согласии, договариваться можно, ладить.

Треснула кора на старой коряге неподалеку, взметнулись потревоженные стаи птиц в кронах.

– Помогу вам, – наконец продолжил владыка леса. – Схороню. Наведу на вас морок да отворот. Обернетесь вы деревьями да пнями, где были, там и останетесь. Обождете, пока устанут искать псы.

– Учуют они их, батя! – От внезапного насмешливого голоска я вздрогнул. Развернулся.

Прямо меж обозников, которые тоже ошалело глядели на гостя, стоял мальчишка. Возрастом не старше Прози. Потешный. Курносый, со спутанными рыжими волосами, щербатой улыбкой, одетый в обрывки коры, березовые срезки да листву. На голове у странного парня красовалась громадная шляпка мухомора. Шляпище! Поля наших соломенных покровов, которые мы уж давно растеряли в погоне, обзавидовались бы таким краям.

Малец подмигнул мне, юркнул к ближайшему дереву, уперся локтем в ствол и стал с ленцой ковырять пальцем в оттопыренном ухе:

– То ж псы, батя, – погодя сказал он, увлеченно разглядывая только что извлеченный палец. Видимо, что-то попалось в ухе очень занимательное. – Они их запах не упустят. Я от кромки видел, они вокруг обозов покрутились, уцепили нюхом. По лесу уже рыщут. Ну, раз они мимо морока пройдут, другой. А потом все одно встанут тут. Не вечно ж этих горемык пнями держать, а?

Он хихикнул, вдруг прыгнул к испуганно застывшим Ростиху и Храбряте, скорчил рожицу.

Лес молчал. Ждал, пока странный мальчишка накривляется?

– Ладно. Тоже помогу вам, люди. – Малец лихо ударил себя по бедру. – Помню от вас добро. А добро оно за добро и быть добру, а, батя?

Владыка согласно зашумел.

А малец мгновенно исчез.

И я даже не успел испугаться, когда увидел, как Ростих и Храбрятя покрываются корой, руки их изменяют форму, вытягиваются, молодая сочная листва начинает расплескиваться с ветвей, еще миг назад бывших пальцами. Не успел я опомниться, как обнаружил, что и сам уже и не человек вовсе.

Миг, и вдоль тропки появилось несколько новых деревьев да пней.

– Что происходит? – качнулась крона кривой осины, еще недавно бывшей Смыкой.

– Тише! – С удивлением я понял, что вот хотел сказать и вроде сказал, а только вместо слов накренилась ветка, скрипнул ствол. Произнес, мол, языком леса.

Стоим, значит. Заговорил нас леший, укрыл.

Ждать пришлось недолго.

Через несколько минут к нашей тропе уже проламывались первые всадники.

Надо сказать, появились они совершенно с другой стороны, и пытайся мы сбежать, попали бы прямиком на них. Ох и матерые были охотники. Мы все замерли в тихом ужасе, не смея пошевелиться, двинуться. Первым желанием было рвануться прочь сквозь чащу, бурелом, подальше от злых кочевников. Все мы забыли про наваждение, скованные страхом. Кажется, Прозя, обернувшийся мелким куцым кустом бурятника, даже в панике рванул прочь, но куда там: крепко держали корни, крепок морок лешего.

Так и стояли мы, замерев в лесном обличье, разглядывали прибывающих на тропку псоглавцев.

Одеты псы были, как и прочие степняки, в длинные кафтаны, подбитые мехом да обшитые пластинами доспехов; широкие сапоги мягкой кожи; к седлам низкорослых, крепко сбитых коняшек приторочен скарб походный, сайдаки да тулы. Честно говоря, в какой-то момент страх мой уступил место ремесленному интересу, и я с неподдельным восхищением разглядывал диковинный народ. Мало кому из ведунов доводилось быть так близко. Они полностью оправдывали свое название: на плечах вместо человеческих голов красовались собачьи морды. Разве что более лобастые и крупные, нежели у простых псов или волков. Большие торчащие уши, клыки, пасти. Но языки не высовывали, крепко сжаты челюсти, сосредоточенно. Я смотрел на их простые человечьи руки, на то, как короткая собачья шерсть на шее переходит вдруг в человеческую кожу груди (у некоторых рукава были закатаны по локоть, а вороты кафтанов развязаны), и пребывал в тихом восторге. Не оборотни точно! Те обрастают полностью, обширно и даже излишне, чужеродно. У псоглавцев же все выглядело абсолютно естественно.

А еще меня поразили сабли кочевников. У кого в ножнах на поясе, у кого в руках, но все они были похожи. Похожи тем, что невиданные были мной доселе, совершенно другое искусство, совершенно другой стиль. Сабли обычных степняков я встречал не раз – и на торжищах, и у разного люда, – но были они свои… человеческие, что ли. Здесь же при всем обычном хвате и форме невозможно было спутать саблю псоглавца с любым людским оружием. Рукоятки украшены собачьими головами, гарда в виде разверзнутой пасти, язык обрамляет лезвие, которое все испещрено мелкими, совершенно незнакомыми символами. Искусная работа.

Пока я любовался оружием, которое буквально болталось у меня перед носом (или что там у меня было сейчас вместо него), на тропке набралось уже с десяток кочевников. Видимо, разделились, прочесывая лес, или же часть отправилась в объезд.

Один из них – видимо, главный – долго втягивал воздух, нюхал, водил лобастой башкой по сторонам, явно в смятении. Что-то коротко гавкнул своим. Или все же сказал? Но не успел он двинуть лошадь вперед, как у края тропки, где она уже скрывалась между пары елок, возник…

Храбрятя!

Стоял, с ленцой скособочась, разглядывал степняков.

– Эй, собачка! – с издевкой брякнул старикан, смешно поморщив шелушащийся нос. – Нюх потерял? Ну, что смотришь, отец, ловить-то будешь?

И Храбрятя, будто полностью утратив интерес к происходящему, с упоением полез ковырять пальцем в ухе.

Видать, что-то важное искал.

Я не знаю, понимают ли псоглавцы нашу речь, но то ли слова, то ли просто появление старичка привели кочевников в ярость. Главный несколько раз что-то обрывисто гавкнул, выхватил саблю из ножен (при этом чуть не отрубив мне пару веток) и рванул с места. Кони взрыли копытами влажную землю, ломанули вперед, толкая крупами друг друга. И помчали…

Но как-то вяло, неуклюже.

До Храбряти было не больше десяти саженей, но проезжали их степняки так долго, что хитрый старикан успел доковырять в ухе, рассмотреть результат, разочарованно прицокнуть и, вразвалку развернувшись, исчезнуть в лесных закоулках.

И только теперь невидимый кисель схлынул, и разъезд псоглавцев вломился следом в чащу.

Через мгновенье тропка, порядочно вытоптанная, опустела.

Мы шли через лес, следуя указаниям лешего, в надежде скоро выбраться к телегам. Не для того, чтобы проверить остатки груза, – надо было упокоить своих да почести воздать. Правильный обряд – истинный путь к ягам. Да и оставить мертвеца в поле не к добру. Ырка не уродится, конечно, но вот какой-нибудь встречник или иной вредный дух вполне себе.

Шли молча, потрясенно. Даже я, ведун, мягко говоря, ошалел от такого оборота, а уж что говорить про простых селян.

Уходили с благодарностями, крепко обещали помнить такую доброту леса, мужики клялись при каждом своем пути мимо обязательно почитать лешего, гостинцы привозить. Искренне кланялись за спасение. И только Прозя тихо спросил то, что злой змеей клубком засело у всех на душе:

– А они, псы, не вернутся?

Скрипнули коряги, застучал где-то дробно дятел, залилась песней пичуга – засмеялся лес:

– Если попутник взялся за дело, не вернутся. К вам так точно. А там уже как разгуляется малец. Захочет – через три дня выползут псы злые да голодные от дальней окраины леса, а захочет… – Ухнул в чаще филин, налетел резкий порыв холодного ветра, чуждый в жаркий день. – Захочет, и никто не выйдет.

Спас нас леший от зла степняков, от гибели. Уходили мы из спасительной чащи с благодарностью в сердцах.

Топая по широкой тропе (леший и тут расстарался – все кусты да колючки будто расступались, корни из-под ног уходили), я не сразу заметил, что рядом со мной вышагивает гигантский мухомор. Точнее, это с высоты своего роста я видел только шляпку гриба, но под ней, несомненно, был мальчишка.

Попутник.

– Хитро ты их, – шепнул я мальцу, чтобы не потревожить и так изрядно обалдевших путников. – Обернулся в Храбрятю, даже говорил, как он.

– Пф-ф, делов-то, – явно польщенный моими словами, «мухомор» махнул неопределенно хворостинкой в руке. – Эти дня четыре гнаться будут за стариком. Я и не такое могу! Помнится, лет триста назад забрели в наши чащи с десяток болванов заезжих… не, девять. Да, как сейчас помню, девять. Наглые, что твой порось. Хамить начали, в лесу безобразничать. И такое нас веселье с батей взяло, что мы им морок наслали один на всех. Соорудили общее видение. Честно тебе скажу, я тогда крепко соком березовым баловался, не разбавлял, поэтому такой дичи насочинял. В общем, намороковали им, что они идут побороть зло великое, а для этого надо перстень кинуть в недра земные, в лаву. Перстень, представляешь? А обратно на орлах! Ха-ха! Так и сгинули они в видениях, плутая вокруг березы…

Малец, который уже вовсю резвился, все же привлек внимание моих спутников, и теперь они с тихим почтением косились через плечи.

Я улыбнулся браваде малыша (хотя какой малыш, если несколько веков назад уже развлекался так). Но все же решил спросить о другом:

– Скажи, а второй разъезд псоглавцев куда делся?

Попутник глянул на меня из-под шапки-грибочка, прищурился:

– А то тебе, ведун, знать не обязательно.

На миг слетела личина веселого ребенка, проступило что-то древнее, мудрое, мощное. Моргнул, пропало. Вновь передо мной щербатая ухмылка, растопыренные уши и вздернутый нос.

Когда наши уже шли по вечернему полю к телегам, я на секунду задержался, повернулся на границе леса. Не спросил, сказал:

– Вы могли и не помогать.

– Могли, – кивнул попутник и вновь полез в ухо. – А могли и помочь. Повезло, значит, вам. Добрые мы сегодня, да, батя?

Качнул ветвями громадный старый дуб у самого края леса, подмигнул мне странный малец.

И исчез.

Как не было.

Я невольно тронул ведунское очелье, улыбнулся своим мыслям и заспешил на подмогу обозникам.

А через несколько дней мы добрались до Желявьих степей. Не знал я еще, что ждет меня осада Кертсы, черный покос и хороший ножик в подарок.

Но это уже совсем другая история.

Шум корчмы, полной в этот вечерний час, обволакивал.

Честно сказать, люблю я такие места. Приютившиеся ли у торговых дорог, развалившиеся ли сытым котом меж подворий городищ иль хищно мерцающие дробящимся светом среди темной чащи. Питейные, корчмы, бражные дома. Не за хмель люблю, конечно, а за людскую суету, пустую болтовню, споры важные.

Полюбился мне этот гул, надо сказать, давно. Чуть не с тех пор, когда я, только покинув капище, попал в свою первую корчму. Стоял молодым дурнем в дверях, разинув рот. Само собой, у нас тоже были свои вечерние ведунские посиделки для отдохновения, но все лица были знакомы, повадки известны, речи понятны. А здесь же, в странствиях, я купался в череде лиц, жизней, эмоций. Мне нравилось быть если не участником, то хотя бы свидетелем чьих-то деяний и помыслов. Жизни, манящей своей обыденностью.

В такие моменты, сидя за столом очередной корчмы, я прекрасно понимал тех из ведунов, кто оставил промысел, осел в какой-нибудь деревушке или граде, передав скитания другим.

Что таить, и я порой в тяжкие моменты, замерзая где-нибудь в ночной чаще или же продираясь через топкие болота, помышлял о таком пути. Найти любаву, обзавестись хозяйством да трудом жить, порой помогать местным уживаться с нечистью. Каждый раз помышлял, но откладывал за пазуху эту мысль. На потом.

Потом, я знал, не наступит никогда.

Но лишь одна возможность таких мечтаний грела даже в самые лютые холода и ветра.

Я махнул хозяину, жестом прося поднести еще кувшинчик, а сам продолжил разглядывать посетителей да подслушивать.

Рядом со мной вяло переговаривались несколько ремесленников. Как я успел понять из их беседы, два кожемяки и дегтекур. Сидели они уже порядком, пили тоже, а потому разговор давно скакал с одной темы на другую. От кумовства в дружине князя Пелеги до драки местных плевальщиков. Сейчас болтовня плавно, соразмерно выпитому перетекала в мистическое русло.

– А я тебе говорю, Ляша, что не брешут люди, – бубнил один из кожемяк, массивный дядька с тяжелым, нависшим над маленькими глазками лбом и куцей, навечно измазанной выкраской бородищей. – Как есть тебе говорю. В том селе поголовно все повымерло, даже куры и мыши! Ни одной живой души! Говорят, что лихоманки бушевали, а кто говорит, что и лихо самолично явилось.

– Ага, – хохотнул тот, кого звали Ляшей, длинный и сутулый дегтекур с изрядной проплешиной. – Лихо само явилось и тебе доложилось. Сам посуди, Путя, коль в той деревне никого не осталось, то кто про лихо-то рассказал?

– Тебе, дураку, дослушать бы сначала, а потом уже хайло раззявливать, – обиделся кожемяка. – То ж как было! Село-то все полегло от лихоманок, пойти могло далече – мор большой был бы, – да только явился в те края ведун! Кто говорит, мимо шел, кто говорит, что прямо навстречу горю и двигал. Кто ж их, бесоборцев, разберет. Да только храбрости ему, конечно, не занимать: один в мертвое село пошел.

Кожемяка шумно отхлебнул из чаши, утер рукавом мокрющие усы. Продолжил:

– Так вот. Вошел с закатом и пропал. Ночь не было. День не было. Ну, народ уже помыслил – сгинул ведун. Как есть сгинул.

– Ага, – вновь встрял недоверчивый Ляша. – А народ, значит, на окраине морового села стоял, выжидал ведуна да от хворей лопухами отмахивался.

– Тьфу, чтоб тебе! – вызверился кожемяка. – Ну понятно, что шел ведун через ближайшее селенье, дорогу там к гиблой деревне выспрашивал. Там и сказал, куда да зачем идет. Так вот! Пропал ведун, да и с концами вроде как. Народ в тревоге, созвали старост, думают, может, уже и самим надо ехать к моровому месту, пожечь дома да тела, чтобы зараза в землю да воду не ушла. Дело-то оно важное, да только кто ж добром к лихоманкам в пасть сунется. Спорили, кричали, соломинки тянули. Пока спорили в доме головы деревенского до ночи, туда и ведун пришел. Тихо, незаметно. Присел в уголочке, слушал. А потом…

– Да хватит тебе на ночь брехать, – вдруг оборвал словоохотливого Путю третий мужик, до того сонно клевавший носом. – Уж и лихо помянул, и мор. Не накликай, пустомеля! Давай лучше еще выпьем.

С этими словами он стал шумно выбираться через скамью.

– Да возьми еще рыбки, рыбки возьми! – крикнул ему Ляша. – А у князя Межемира, слыхивал, жена…

Мне подали новый кувшинчик, и я перестал слушать треп соседей. Просто блаженно окунулся в гомон вечерней корчмы, растворяясь в гуле, бражном аромате.

Совсем расслабившись, не сразу заметил, что прямо напротив меня образовался новый посетитель. Ловко уселся на лавку, откинул длинные, до пола, отвороты походного черного кафтана. Уставился на меня в упор.

Поначалу я не обращал на соседа никакого внимания. Мало ли меняется случайных посидельцев в корчме. А коль надо что – так спросит, обратится. Но время шло, незнакомец молчал и продолжал таращиться, и мне становилось неловко.

В итоге, озлившись, я хлебнул из кувшина, брякнул им о столешницу и спросил:

– Гой еси, путник. Тебе надобно что от меня или просто решил ведуном полюбоваться на ночь глядя?

Вышло грубо, но я был обескуражен и раздражен странным поведением незнакомца. А потому, умолкнув, тоже уставился на него.

Помимо черного кафтана, одет был этот странный человек в такую же черную рубаху. Через плечо перекинут ремень громадной походной сумы, явно тяжелой и полной – вон как в плечо впилась лямка, вдавилась. Лицо гостя было узкое, горбоносое. Из-под черных густых бровей блестели насмешливые серые глаза, разглядывали меня оценивающе. В угольной лохматой бороде пряталась ухмылка. Или показалось? Не разобрать из-за топорщащихся усов. Голова гостя была не покрыта, являя миру уже изрядные залысины, которые, впрочем, вполне уживались с длинными до плеч волосами. Человек как человек, каких много. Разве что странная тряпица-перевязка разделяла лоб надвое. Нет, не очелье, а просто кусок рванины. Зачем только повязал?

Что-то было в этом незнакомце чужое, отталкивающее. Отчего хотелось поежиться и запахнуться в теплый кожушок даже среди натопленной жаркой корчмы.

Человек напротив еще немного поразглядывал меня, после чего протянул руку, нагло, без стеснения взял мой кувшин. Приложился к нему надолго, смачно глотая, обливая брагой бороду. А после поставил почти пустой сосуд передо мной. Я настолько опешил, что даже не двинулся. Не знал, что и сказать. Только ошарашенно и глупо моргал.

Чужак меж тем довольно крякнул, отер пальцами углы губ.

– Диву я даюсь с вас, ведунов. – Голос чужака был неприятный, раздражающий. Странная смесь скуки и издевки. – Ходите без цели, живете без цели. Помощь опять-таки… кому помогаете – неясно. Ни корысти в вас нет, ни жажды власти. Даже сметки торговой и то нет. Чтоб умение свое продать. Мол, избавлю от русалок за мешок муки или найду укорот на озорства домового за пригоршню монет.

– Ведуны в наем не идут и за мзду добра не делают. – Я старался говорить спокойно, хотя где-то и дал нервную трещину в голосе. – Коль кто захочет отблагодарить, не откажемся, а цену ставить – не дело. Ты, добрый человек, коль поболтать о деле ведунском решил, так и скажи. Только уж будь мил, кувшинчик новый мне закажи, что у меня без спросу попотчевал.

– Добрый. Человек, – задумчиво произнес незнакомец. Будто пробовал на вкус слова. Катал на языке, к нёбу прикладывал. – Добрый. Тут ты, ведун, неправ.

Я внимательнее пригляделся к чужаку. На лихого человека он похож не был, не та стать для разбойника-душегуба. Щуплый, узкоплечий. Тогда чего ж не добрый-то? Может, беда какая на сердце, оттого и хамит напускно, за бахвальством боль прячет, да не знает, как поделиться?

Гость внимательно прищурился, усмехнулся зло.

– А вот ты добрый. Оттого и в других прежде всего добро ищешь, – будто читая мысли, прошипел он. Махнул неопределенно рукой, видимо, пытаясь изобразить добро. – А зря!

Он опустил на стол руку ладонью вверх. Странно так, неестественно. И я не сразу увидел, что в широком рукаве чужака началось какое-то шевеление. Будто копошился кто под черной тканью, силился выбраться на волю.

Я невольно отстранился – змея у него там, что ли? Не то чтобы я боялся гадов, но и быть укушенным ядовитой тварью не хотелось. А между тем копошение добралось уже до края рукава, тряпица вздыбилась, и по руке незнакомца стал выкарабкиваться маленький человечек. Нет, не человечек – чертик.

Кузутик!

Мелкий, не больше ладони росточку. Лохматая голова, незнамо как державшаяся на тоненькой шее, была украшена двумя рожками. В больших глазищах плескалось озорство, чертик зыркал по сторонам, оттряхивал мохнатые бедра и смешно взбрыкивал копытцами.

Я разглядывал чертика, а сам уже ясно понимал, что за гость подсел ко мне в путевой корчме. Только чернокнижникам подвластно подчинять без сильного вреда для себя мелких злобных кузутиков. Нет, конечно, и им достается от своих волшебных подопечных – чертики существа такие, хоть волшбой и связаны, да всегда норовят пакость сделать. Но там, где неосторожную сельскую ведьму, рискнувшую вызвать и приручить мелких тварюшек, ждет страшная, затейливая гибель, чернокнижнику чертики не нанесут сильного вреда. Разве что навоз в сапоги натащат или в кувшин помочатся, но не более. Мощна волшба черная у колдунов.

Оторвав взгляд от продолжавшего чесаться и отряхиваться чертенка, я недобро глянул на чужака:

– Зачем явился, злодей?

Чернокнижник скорчил расстроенную гримасу:

– Нельзя так, ведун, с людьми. Сам же миг назад добрым меня назвал. А теперь шипишь змеей подколодной.

Я промолчал. Вступать в словесную перепалку с колдуном я не собирался, но надо было выяснить, отчего заявился он в людное место. Чернокнижники – отшельники, людей сторонятся, дабы гибель на себя не накликать. Уж если прознают люди, что где рядом обитает такой, – или сами с кольями к схрону темному пойдут, или дружину кликнут. А уж витязям милое дело копьями да мечами черного колдуна истыкать. Оттого и обходят обычно черные люди деревни да села, потому как погибнуть им раньше срока, пока силу черную не скопят поступками злыми, хуже смерти самой лютой. Отдавшие свой дух темному служению не идут в Пограничье, не ведет их яга в Лес. Не пускает Чернота их из мира. А потому творят зло колдуны, чтобы заслужить себе в посмертии силу колдовскую немалую да память сохранить. Тогда станет он вечным колдуном-умруном. А коль умрет черный до того, как вдосталь зла натворит, то забудет он себя, сгинет его дух в Черноте, а тело его обречено стать безумным колдуном-мертвецом, себя не помнящим. Страшна, говорят, та участь.

Я отодвинул в сторону свой кувшин, подался вперед и спросил:

– А не боязно тебе, что я сейчас крикну народу, кто ты? Ведунскому слову без оглядки поверят. А ты явно силушки еще не набрал, зла вдосталь не натворил, раз живой тут сидишь. Иначе б уже на первый нож нарвался да обернулся умруном. Значит, слаб еще. Оттого я тебя и не учуял, потому как простой ты человек. Злой, да обычный. Как любой тут мужик!

Очень я хотел его вывести из себя, уколоть похлеще. А потому и бил в самое больное место чернокнижников – в их самолюбие. Но лукавил, конечно. Не кликнул бы я мужиков, потому как не показался бы колдун сам ведуну, не открылся бы, да еще так нагло. Значит, вызнать надобно было.

– Обидеть хочешь! – Чернокнижник старался быть спокойным, но я заметил, как дернулось его веко, свело мелкой судорогой уголок рта. Попала в цель обида. – Да только не кликнешь ты мужиков. Во-первых, потому что интересно тебе, отчего черный сам с тобой разговор завел. А во‐вторых…

Он уже овладел собой, усмехнулся.

– Я ж рискую сильно. Жизнью своей рискую. А потому заготовил я себе обережек. – Он потрепал пальцем по лохматой голове копошащегося кузутика. Почти ласково. – Небольшой такой. Лет пяти-шести. И коль со мной что случится, то обережек этот домой не вернется. Нет, никак не вернется. Я-то сгину, ладно, а ты на себя такую тяжесть возьмешь?

Чернокнижник тряхнул рукавами, и из них с неразборчивым ворчанием вывалилось еще два чертика. Покатились кубарем, смешно распластались на досках стола.

– А потому давай поболтаем.

Я сжал зубы и только коротко кивнул. Гад хитрый, видать, из ближайшего села дитятку выкрал да где-то спрятал, чтобы себя обезопасить. Небось и сторожить какую пакость оставил, чтобы в случае чего… Думать о таком не тянуло.

– Хорошо, – вновь усмехнулся колдун. – Это хорошо. Я давно хотел на тебя посмотреть. Долго искал!

Гнев невольно уступил место удивлению. С какой такой надобности за мной гонялся чернокнижник, да еще и посмотреть-поговорить? Нет, я слышал, конечно, о ведунах-отступниках, которых темные силы сманили на свою сторону, или же просто о тех, кого обуяла упомянутая чернокнижником жадность и корысть. Все люди разные, и ведуны соблазнам поддаются. Но он искал конкретно меня, выслеживал, получается.

Приметив мое недоумение, колдун вдруг громко и заливисто захохотал. Вздрогнувшие было кузутики мигом начали вторить хозяину, гнусно хихикая.

– Да я смотрю, ты и не ведаешь, ведун? – От такой удачной игры слов чернокнижник окончательно развеселился, махнул корчмарю, показав два пальца, и повернулся вновь ко мне. Походя он шлепнул одного из кузутиков по затылку и коротко свистнул. Мелкие чертята мигом сорвались с места, шустро спрыгнули со стола на скамью и скрылись из виду, юрко засновав между ног постояльцев корчмы.

– Если им не давать заданий пакостных, то на тебя ж и кинутся, – как-то даже виновато развел руками колдун. – Издержки содержания таких озорников. Но в остальном – прекрасные служки.

Он откровенничал со мной, как со старым знакомцем. Будто вот сейчас нам принесут по кувшину бражки, мы вспомним общие истории, обнимемся… Это могло бы подкупить. Он ждал, что я улыбнусь или хотя бы согласно кивну, но я был само неподвижное молчание.

Поняв, что уловка не сработает, чернокнижник резко сменил тон:

– Так вот! Искал я тебя давно. По следам твоих похождений брел, вынюхивал, выискивал. Меж Былью и Небылью выспрашивал да собирал о тебе крупички-зернышки знаний. – Он кинул невесть откуда взявшуюся монетку поднесшему брагу корчмарю и продолжил: – Ты, Неждан, очень мне интересен. Точнее, не сам ты. Не прими в обиду, но на тебя как на человека или ведуна мне плевать. Ты очень любопытен мне как результат.

Он опять внимательно глядел на меня, сунув свой горбатый нос в кувшин.

Глотнул, заговорил вновь:

– Ты, как я понял, и не знаешь ничего. Но ведь умишко-то у тебя какой-никакой есть. Чуйка ваша ведунская, опять же. Неужто совсем ничего? – Взглядом он буквально впился в меня. Я, совершенно ничего не понимая, только подавленно молчал. В голове крутилась мысль, уж не блаженный ли этот колдун? Мало ли что себе напридумывал, коль разума нет.

Он вдруг резко подался вперед, буквально перевалившись через стол, так что лишь его сума, зацепившись за край лавки, тащила его назад, будто сторожевого пса.

– А я поначалу сомневался, – жарко задышал он свежей брагой мне прямо в лицо. – Оно и понятно, диво-то какое. Кто б в это поверил! Но шел за тобой, выспрашивал тех, кто живым остался… Да и с мертвенькими поболтал, что таиться? И все больше убеждался: не врут россказни!

Я не выдержал, тоже придвинулся вплотную к лицу чернокнижника и зло прошипел:

– Тебе чего надо, змей?

Колдун вдруг так же резко откинулся назад, поправил совсем врезавшуюся лямку на плече.

– Так на тебя посмотреть. Воочию!

– Посмотрел? – все так же зло спросил я.

– Посмотрел, – совершенно спокойно ответил злодей. – И теперь убедился окончательно. Что оттого обходили тебя многие беды стороной, где любой другой погибель бы нашел, ты живым выходил… Теперь я увидел, учуял.

– Что? – Волна мутной тревоги вдруг обдала меня, обволокла. Вся корчма сделалась тусклой, мрачной. Гомон толпы отодвинулся, ушел куда-то за край, словно я разом оказался под водой, – лишь приглушенный неразборчивый гул. И в этом пузыре отчетливо прозвучал ответ чернокнижника:

– В тебе кровь лихо.

Давно идут те сказки, наверное, с самого прихода рода людского на земли. И под пылью веков забылось, что все сказки, которыми детей малых пугают да тешат, пошли от суровой правды. Но правды столь страшной, что поверить в нее…

Нет уж, легче спрятать такую правду в короб, закутать в такую небыль, что и сама Небыль ее считать небылью будет.

Знаешь ты, ведун, наверняка знаешь, как люди в земли пришли. Как старые народы изживать стали, дабы себе места оставить. Как с нечистью ладить учились. Знаешь, что вместе с людьми на землю пришла и смерть. О том у ваших Ведающих все расписано.

Уж не скажу, почему так повелось, да только смерть людская – она другая, странная. Порождать она может нежить лютую, не упокаивать может, страшные, искаженные формы нечисти плодить. В чем тайна сия, неведомо мне, да только знаю точно, что не гибнет никакая нечисть живущая, в смерть обращаясь. И ни один из старых народов в смерть не уходит. Умирают, да – всему конец наступает, но все они, как часть вечного пути, растворяются в… В природе, если можно так сказать. Уходят, становясь ее частью. Не встанет волот аль диволюд ыркой или вурдалаком-трупоедом, не обернется леший из чащи вырубленной костомахом, не быть домовому-погорельцу умруном. Только наша, людская, смерть может порождать нежить.

И нет с ней ни сговору, ни сладу доброго.

Много в сказках говорят правды, да много и затерялось, расплескалось от пересказов.

Что я скажу тебе, то вряд ли наставники вам баяли, не для ушей простых отроков те тайны… Когда-то были богатыри. Давно это было. Темные были времена, тяжко стонал род людской от многих напастей, а потому пошли древние мудрецы ваши на тайный, страшный сговор – Быль и Небыль объединить. Взять лучшие, как они думали, качества с двух берегов. Обладает нечисть разная чудесными умениями, дивными, волшебными. Сильны, почти непобедимы в своих стихиях они, да вот только нет в них сил за пределами их мирков, нет в нечисти одного – не может пойти она да взять просто так то, что не ее было. Не от нужды, не от беды, а просто по желанию. Силы полный воз, а телега без колес.

Другое дело люди. Свою слабость, недолговечность, ущербность, в конце концов, по сравнению с нечистью они заменяют агрессивностью, активностью, вечным стремлением: отнять, забрать, своим сделать.

Вот и прикинули мудрецы: а не рискнуть бы да не состряпать этаких защитников удальцов, чтобы Русь защитили от напастей. Что творили да делали те мудрецы, о том я не знаю. Много такого, о чем и не помыслишь, да только долго ли коротко, а затея их увенчалась успехом. Пошли от рода людского и племени волотов-гигантов дети полукровки. Как в кувшине смешалась в них кровь разная и силы разные. Силушка древних волотов да удаль лихая людей.

Так встали на страже земель первые богатыри Волотовичи.

От них и пошла дальше кровь смешанная гулять, молодых удальцов плодить.

На много веков принесли они покой и мир в земли Руси Сказочной, крепко били врагов да супостатов.

Да только как растворяется чудо в рутине, так и кровь нечистая в крови людской разбавлялась. От поколения к поколению жиже навар волшебный, мельче богатыри, слабее становились.

Пока и вовсе не растворились в роду людском.

Да к тому времени не было уже нужды в них, миновали напасти, крепка стала Русь Сказочная, едины князья да владыки.

Так и жили-поживали, добра наживали.

Но вновь поползли слухи, что грянет новая беда, невиданная, страшная. Такая, какую не придумать, не предугадать. Не сдюжить с ней ни удалым ратникам, ни духу людскому.

Пока за горами она, но темные тучи уже грохочут.

А потому, знаю я, собрались в Северном Остроге Ведающие, стали думать, как беду отвадить. Долго спорили, головы седые чесали, да только нашелся один умник.

Проведал он в старых записях пращуров про тайный тот опыт, что богатырей породил, да и сказал, мол, негоже ждать, пока беда придет, – повторим подвиг предков. Сотворим опять диво чудное, племя на крови замешанное. Есть время создать новых богатырей, загодя к беде подготовиться!

О том не знаю, как разговор шел, да только в колья встретили Ведающие такую затею. С позором погнали предлагающего, порицая.

Ушел он, затаил обиду, да помыслы свои не оставил.

Не один он был в своей правде, кое-кто из ведунов разделял тайком его мысли. И пошли ведуны-иноверцы по землям русским искать нечисть, что на затею такую откликнется.

Нашли, получается.

Я, правда, уж совсем не ожидал, что такой дикой помесью дело обернется…

Звук вернулся резко, разом. Чернокнижник цепким взглядом впился в меня, будто ждал чего, старался высмотреть.

Долго, внимательно следил.

Краем глаза я увидел, даже больше почувствовал, как между ножек ближайших скамей юркнуло одно маленькое тельце, затем другое.

Кузутики.

И тут я резко, остро почуял начавшую твориться волшбу нечисти. Сила Небыли заполняла тесное пространство корчмы.

Бедой повеяло.

Медленно, будто в сонном мареве, я видел:

…Вот под одним из давешних кожемяк подломилась ножка скамьи. Да так неудачно, что он, с размаху просев на пол, смачно врезался бородатым подбородком о столешницу. Мерзкому звуку хрустящих зубов вторило «ох» дегтекура Ляши, который вдруг неуклюже завалился назад, потеряв равновесие так, что напоролся на кем-то опрометчиво оставленный и странно торчащий вверх серп. Узкое лезвие багровым ужом выскочило из груди несчастного. Третий их спутник, имени которого я не расслышал, в испуге шатнулся в сторону, запнулся за ножку стола и, как-то неуклюже развернувшись, упал вбок, врезавшись головой в край большой бочки солений. Раздался жуткий хруст, и бездыханное тело со сломанной шеей с грохотом повалилось на пол корчмы…

Это почти случилось. Эта Небыль почти стала Былью.

И я ничего не мог сделать.

Все мои ведунские навыки, все мои знания проигрывали беспощадному времени. Не обучены мы ратным делам да молниеносным движениям. Волшба ведуна – тщательный обряд, долгая подготовка, смекалка да знание, кому какой укорот надобен. И не было сейчас у меня ничего.

Ничего ли?

Я с ужасом ощутил, как внутри меня вновь разгорается пылкое пламя веселья. Сердце заколотилось, зашлось юркой пичугой в груди. Стало трудно дышать. Но не от страха или спертости, а от переполняющего, распирающего задора. В пальцы ткнулся ощутимый не раз жар. Жар чуждой волшбы.

Чуждой ли?

Не впервые я испытывал в минуту смертельной опасности или же чудовищного напряжения подобное. Каждый раз странная, страшная сила давала мне выкрутиться из, казалось бы, безнадежных дел. И каждый раз я потом боялся вспоминать про то, бежал от себя, от своих вопросов.

До следующего случая…

Вот и сейчас я с ужасом тонул в этом приливе, но теперь вдруг, еще видя перед собой свежее наваждение и мертвые изломанные тела несчастных посетителей корчмы, почуял, как во мне робко забрезжила и надежда.

Неужто теперь чужая сила не меня спасать станет, а и людям послужит?

Остро резануло жаром в пальцах, помутилось в голове.

Лихо рядом? Слезы градом.Плачь не плачь – всему конец.Жизнь взаймы? Ликуй, глупец,Упивайся сладким ядом…

Вновь полились в сознании бессвязные стишки-считалочки. Этот насмешливый голос. Приглушенный, смазанный, он тем не менее казался мне таким знакомым.

Я улыбнулся нагло, хищно. Глянул на чернокнижника, не без удовольствия увидев в его глазах неподдельный ужас. Поднес щепоть пальцев к лицу, будто показывая их колдуну.

Щелкнул.

И мир, застывший в тревожном ожидании, вновь рванул дальше.

…Вот под одним из давешних кожемяк подламывается ножка скамьи. Но он, несмотря на изрядное подпитие, успевает упереться ладонью в стол. Зло топает ногой, мол, корчмарь-лентяй не может содержать заведение в порядке, порядочные люди падают. Да так неудачно топает, что из-под скамьи раздается истошный визг. Мышку, что ли, придавил? От смеха Ляша-дегтекур вдруг неуклюже валится назад, потеряв равновесие, так что опрокидывает кем-то опрометчиво оставленную полевую утварь. Звон валящихся на пол кос, битней, молотней наполняет корчму. Среди прочего кривой серп с дребезжанием прыгает под стол, узким лезвием втыкаясь где-то там в половицы. И вновь истошный визг снизу. Ох, пора корчмарю грызунов выводить аль котофея завезти. Третий же спутник, имени которого я не расслышал, в испуге отшатывается в сторону, запинается за ножку стола и, как-то неуклюже развернувшись, падает вбок, очень удачно утыкаясь головой прямо в пышный бюст проходившей мимо молодки. Вскрик, и ошалелый детина хлопает глазами, потирая красную от оплеухи щеку…

Поднялся гогот.

Шум, смех, похлопывания по плечам незадачливых селян.

За всем этим гамом я не сразу заметил, что место напротив опустело.

Я крутил головой, силясь за снующими суетящимися людьми разглядеть выход. В какой-то момент между тел увидел дверной проем, к которому быстро шел щуплый мужчина в длинном черном кафтане. Тяжелая сума с силой била по бедру при каждом шаге. А следом за ним, шустро перекатываясь, невидимые для обычных людей, мчались трое кузутиков.

Потирая ушибленные места и со страхом косясь в мою сторону.

Я вскочил, пытаясь протолкаться к выходу и распихивая людей, давящих отовсюду.

Наконец, спустя пару минут я буквально вывалился из корчмы.

Снаружи уже были плотные сумерки. Шел мелкий нудный дождь.

Шагах в десяти от входа стоял чернокнижник, подставив руки ловко прыгающим на него и залезающим в рукава кузутикам.

Он ждал меня. Он знал, что я выйду.

– Уж не ведаю как, – сказал он, закончив со своими служками и подняв голову, – не ведаю, кем тебе лихо приходится, но то, что я сказал, – правда. А теперь и увидел… Наш брат редко не кривит душой, сам знаешь. Но тут врать тебе нет выгоды. Тут мой интерес тоже есть.

– Какой? – почему-то выкрикнул я, тем самым пытаясь побороть шок.

– Если говорят правду и ваши Ведающие к этому причастны… – Он замолчал, задумался.

И вдруг мечтательно протянул:

– Если узнать, как они это сделали… Узнать обряд… Это какой же простор. Такого можно наворотить!

Он повернулся к дороге, поправил суму.

– Мы еще встретимся, Неждан. Обязательно встретимся. Уж теперь-то мне надобно будет все про тебя знать.

И он зашагал по раскисшей грязи тракта, постепенно растворяясь в сумерках и дожде.

– Ребенка верни! – крикнул я вслед.

– Ведун, а такой наивный, – рассмеялись в ответ сумерки. – Не бойся, не брал я оберега. Знал, что ты добрый человек.

Добрый.

«Добрый человек» – моросил дождь по моей макушке, напоминая хихиканье кузутиков.

Я стоял посреди сумрачного вечера, спину обдавало тепло из корчмы, а я думал.

Врал ли колдун? Что он имел в виду? Хороводы воспоминаний, событий, случайностей, везений вдруг начинали обретать вторые, третьи смыслы. Вокруг меня средь капель дождя кружилась жизнь, распадалось на сцены памяти прошлое. Но больше всего сейчас меня давила одна мысль, упав на плечи вечным укором сомнения: «Случилось бы то, что я видел в наваждении за миг до приступа веселья? Погибли бы те трое несчастных в корчме?»

Что могло бы случиться, «если бы не…»?

Если бы.

Эх, судьба. Правильно говорят: «Знал бы, где упадешь…»

Сыро ночью в лесной чаще. Сыро да зябко.

И не скажешь даже, что уже поздняя весна, – днем солнышко щедрое поливает все окрест, ласкает горячими лучами. Хоть рубаху сдирай да беги к речке плескаться. Кругом зелень сочная, травы благоухают, перезвон мошкары да гомон птичий. Но то днем. Все же не пришла еще пора летняя, не пропеклась-прогрелась Русь, а потому стоит наступить времени ночному, так сразу налетают ветра холодные, гонят дневное тепло прочь.

Вот и теперь не прошло и пары часов с последней зорьки (хоть и поздно темнеет), а я уже дрожал, с головой закутавшись в походный плащ. Благо плотная холстина всегда была при себе: бытие странника – оно такое, запасливости учит.

Зябко.

Или это от близости домовины так могильной стужей тянет?

Я мимоходом глянул на некое подобие избы, срубленной прямо посреди леса и громоздящейся на двух массивных пнях. Обычная покойницкая домовина, последний приют мертвеца. А порой и временное укрытие путнику от непогоды – покойнику-то все равно, а гость и обогреться может, и переночевать. А в благодарность, глядишь, гостинчик оставит, чтобы хозяину домовины в Лесу добром аукнулось.

Срублена домовина была не так давно. Бревна рядок к рядку, не рассохлись еще, не раздались от влаги да времени. Да и крыша ладная, мхом почти не поросла. Хорошее пристанище.

Впрочем, я не был тем самым случайным путником, бегущим от ненастья.

И оказался я здесь с совсем другим интересом.

Стараясь унять мелкий перестук зубов, глянул вверх. Сквозь густую путаницу листвы виднелись медленно плывущие по черному небу облака. Большие, разбухшие. Да порой проглядывала сквозь это течение полная любопытная луна. Зыркала вниз на небольшую поляну со старым гнилым пнем посередке, домовину с одного краю да странного ведуна, примостившегося у ветхой сосны.

Глядела и тут же пряталась игриво.

Усмехнувшись бледной дурехе, я вытащил руку из-под плаща, разжал ладонь и еще раз глянул на блеснувшую в ней серебряную бляху. С тусклого кругляша на меня глядело криво выбитое каким-то горе-мастером хмурое бородатое лицо. Чем-то оно походило на наставника Баяна. Только более суровое, что ли, грозное.

Символ предков.

– Надеюсь, сработает! – пробормотал я, пряча руку под плащ, и вновь глянул наверх.

До нужной поры оставалось не больше двух часов.

Странные дела в этих края случаться стали пару месяцев назад.

Точнее, сперва-то они никому странными не казались: ну, стал излишне озоровать дикий зверь в лесах. Не в диковинку такое: северные края Руси Сказочной лютые, глухие, много мест непролазных да опасностей. Так что жители разумно думали либо на волков, либо на медведя неугомонного. То скотину в поле порвет, то собаку из села утащит да удавит. Обычное дело, казалось.

До тех пор, пока не напал зверь на обоз. Мужички с торжища возвращались с Глума, уже почти до развилки добрались, где прощаться надо да по своим селам-деревням разъезжаться, как в окраинной чаще налетело на них нечто. Кобыл двух разом задрал, да так споро и люто, что лошадки ничего и понять не успели. Остальные кони-то с испугу понесли, разметали телеги по окрестностям. Мужики ж, кто на землю послетал, в ужасе диком бежать кинулись, да так и неслись кто куда не в силах обернуться, пока не попадали от усталости. Еле ушли.

Долго отпаивали потом бедолаг в корчме окружной деревни. Мужички дрожали мелкой дрожью и только мед прихлебывали. Но, как захмелели да поняли, что миновала доля страшная, стали баять, что напал, мол, на них дивный зверь – вроде волка он был, но громадный. Волчище! Не меньше медведя в холке. Да передвигался на двух ногах, будто человек разумный. А еще был на волке этом сарафан девичий, в каких молодки замуж выходят. Когда-то нарядный, по всему видать, да теперь лишь рванина грязная осталась. Тут мужичков-то, конечно, на смех и подняли. Хоть и клялись предками бедолаги да готовы были хоть сейчас клятву пред капищем принести, а все одно не поверили. Видать, крепко бражка на страх наложилась, что такое напридумывали.

И вроде как отсмеялись местные, отхлопали бедолаг-обозников по плечам да разошлись. А осадочек остался.

И пошли по ближайшим деревням шепотки да пересуды. Где у крайних выпасов снова теленка задрали, где ночью в хлев вломились да перегрызли всю птицу, где лошадку выпотрошили прям на пастбище. Пастушонок Емча из дальних Чеброт, говорят, видел волка в лохмотьях, что нес в зубах поросенка. А Федор-бродник, тот, что вдовец Яськи, он…

Ползли слухи, плелись сплетни.

В конце концов собрались старосты с окрестных деревень, стали думу думать, как зверя изводить. Потому как ни силки, ни капканы ту погань не брали, да и охотники-удальцы, что вызвались тварь выискать, так и вернулись ни с чем. Думали, да ничего путного не сообразили, кроме как идти к знахарке местной.

Всем собранием и пошли.

Знахарка Агнеша хоть и молодая была, а у всей округи славу добрую уже сыскала. Многих на ноги хворых да увечных ставила. Немало болезных детишек в печках припекла. А потому мужики со всем почтением к ней на поклон и явились, мол, помоги ты нам, укороти напасть. И скотину жалко, и, не ровен час, задерет зверюга кого из людей.

Покивала знахарка. Выпроводила селян на двор, наказала ждать.

А сама к лесу пошла.

Долго стояла у края поля перед частоколом деревьев, будто говорила с кем. А как вернулась, была бледна и понура.

– Я ничем помочь не могу, – негромко кинула. – Я лешему гостинцев давала, просила зверя дикого укоротить. Да только шепнул мне хозяин рощи, что не в силах он пособить… Ведуна вам надо.

Поднялась по ступеням своей избы, обернулась:

– Волкодлак это!

Тут мужики и ахнули.

Я как раз обретался в тех краях. Гонялся вдоль всей речки Полушки за одним хухликом. Водяной черт никак не желал угомониться и оставить в покое несчастного мельника. Пришлось наябедничать местному водяному, и только тот (за небольшую мзду) нашел слад с мелким пакостником. И потому, как прослышал о горе селян неподалеку, направился я туда. Тем более что это был отличный повод избавиться от бурной благодарности любящего излишне принять на грудь мельника и его не в меру расположенной ко мне дочки.

А потому уже через несколько дней я слушал сбивчивые и шумные рассказы всех старост округи, которых, видимо, хлебом не корми, а дай собраться на совет.

В том, что это был волкодлак, я почти не сомневался. Верил я даже не сколько словам селян, а рассказу знахарки. Девушка была явно умелая, пояснила все весомо и разумно. А чтобы быть полностью уверенным, поболтал я также с местной мелкой нечистью.

И оставалось теперь мне выяснить главное – волкодлак этот принужденный или же колдун. От этого зависело сильно борение с ним.

* * *

Холодный порыв ветра налетел внезапно, зашуршал листвой в кронах деревьев, мигом забрался под плащ, разогнав крохи тепла, что я так тщательно пытался сохранить.

Я кинул ветру наговор-пугалку, приправив парой слов крепкой брани для ясности, закутался еще плотнее.

Как сейчас вспомнилось мне родное капище. Вечер. Мы, молодняк безусый, рассевшиеся по скамьям, и мудрый Баян напротив. Вещает негромко.

Много нам рассказывали наставники про волкодлаков да прочих оборотней. Немало такой нечисти обреталось на просторах Руси. Разнообразны сии твари были как по природе своей, так и по сущности.

Рассказывали нам про берендеев – сказочных волшебников-оборотней, что обитали в зачарованных потаенных чащах. Не было в их владения ходу без приглашения, а коли кто забредал к ним да вел себя непочтительно – того обращали они в зверя неразумного. Сами же берендеи могли оборачиваться в могучих медведей. Были то великие колдуны, по силам волшбы почти не имелось им равных. Кто-то причислял этих оборотней к древним народам наподобие волотов или чуди, кто-то – к племени лесному. Неизвестно сие, да только нелюдимы были берендеи, не любили являться из своих заветных чащ.

Сказывали нам и про черных приспешников пагубы, что ради силы и славы выменивали свою душу-ведогонь на умения тайные. Некоторые из тех колдунов обретали силу оборотничества – могли они по собственной воле превращаться в волка или медведя. Для того втыкали в землю или пень нож. Коль с нужным наговором перекинешься-перекувыркнешься через нож тот, станешь тут же зверем. Творили они в обличье таком дела свои темные, кровавые, а после вновь человеком оборачивались.

Но были и оборотни, что против своей воли таковыми становились…

* * *

Немало истоптал я дорог, обошел деревень да обстучал дверей, вызнавая по крупицам слухов и пересудов детали. Выспрашивал я заодно у баб-сплетниц, коими полна каждая округа, не было ли с полгода-год свадеб шумных да с невестами-женихами завидными. Бабы любят посудачить, стали охотно болтать, что по весне было несколько свадеб. Одна в Верхних Плавунах, где кривой Пронька на вдове Апраксии женился… Потом была пышная свадьба у купеческого сынка среднего Тошки. Кажется, к нему из соседнего села сосватали дочку зажиточного бондаря Велеоку… Ах да, и была еще…

Замолчали болтушки, потупились.

Еще была свадьба молодого дружинника Любомира и местной красавицы Оляны. С детства они друг к дружке прикипели, да только молодца отец отравил в острог службу нести в дружине. Оляна-то хоть и завидная невеста, а всем отворот давала. Ждала любимого. И дождалась – вернулся Любомир, окрепший, возмужавший. Богатырь. Чего тянуть – сразу свадьбу и решили играть.

Пышны были гуляния, звонки были песни, горьки были слезы наемных плакальщиц, пенны были бочки да вкусны яства. Вся округа на той свадьбе гуляла. Явился на пир странный незнакомец. Хмурый, молчаливый. Глазищами куда зыркнет – там смех затихает, веселье гаснет. Но не гнать же гостя, для всех открыт дом в радостный день. Молча он сидел за столом. Не пил, не ел, здравицу молодым не возносил. А как молодые перед холмом предков над огнем руки переплели лентой, вдруг вышел вперед и крикнул что-то. Не понял никто, что за слова то были, но злом повеяло. Да и дурная примета во время переплетения прерывать обряд.

Старшие, само собой, кто за мечи, кто за ножи. Глядь, а того незнакомца и след простыл. Как не бывало. Поискали, конечно, поспрашивали друг друга, кто знал его. Да плюнули и забыли. Не портить же веселье…

Бабы-судачки перешли на шепот, переглянулись.

Да только говорили, что ровно через месяц в доме молодых нашли поутру Любомира с разорванным горлом. Будто псы или волки порвали. А жены его, красавицы Оляны, нигде не было. Думали, что в беспамятстве от страха бежала. По лесам поискали, но та как в воду канула. Сгинула, видать, в чащах непролазных.

Мужа в домовину снесли ягам на милость.

Погоревали. Да время идет, все лечит.

Внимательно слушал я баб, складывал в уме черепки разбитых событий. По всему выходило, что бродит по лесам заложный оборотень. Человек в обличье зверя, проклятьем заточенный.

Конечно, окажись это колдун-оборотник, то делов бы было раз плюнуть – выследить, где воткнут нож заветный, да навести туда дружину из ближайшего острога. А уж они знают, как с почитателями пагубы разговор вести.

Завороженный оборотень сильно усложнял дело. Но обороть зверя надо было, и, судя по всему, скоро. Не пройдет и года от наложения волшбы, как вновь захочет он крови человечьей испробовать. И тогда уж назад ему хода не будет.

По всему видать, тот незнакомец на свадьбе – злой колдун. Наложил он заклятье на невесту, уж чем-то не угодили молодые. Или же просто решил зло свершить – сгубить молодую семью – это милое дело для лиходеев.

Долго выискивал я ходки оборотня. Будто охотник матерый, выглядывал зацепки, учуять пытался нечисть. Путал следы зверь, большими кругами бродил. Промышлял волкодлак по всей округе, а потому куда мне пешему за чудищем угнаться. Но все же смекнул я, что в прошлом след искать надо. Выследил.

В луну полную зверь ходил к одной домовине. Была она возле села, где жили когда-то молодые. В самой глухой чаще стоит, подальше от любопытных глаз. Оно и понятно – странная смерть Любомира заставила срубить пристанище для покойника на отшибе. Мало ли. Чтобы не вернулся нежитью в село.

Вот туда и приходил волкодлак, выл всю ночь напролет жалобно. Да не подобраться.

Не поймать зверя по лесам. А потому стал я выжидать да готовиться, чтобы до следующей луны поспеть…

Первым делом заявился я к той самой знахарке, что мужиков ведуна искать и надоумила. Каждый знает, что у таких хозяек всегда запас трав да настоев огромный. Поколениями передают свои богатства-запасы да секреты. Сердечной оказалась Агнеша, допустила в свои потаенные закрома. Я хоть и считал себя в травничестве весьма искушенным, а все же при виде запасов деревенской ведьмы даже растерялся. Много здесь было таких трав, за которыми я бы годами ползал по всей Руси, если не за перевалы дивьих людей или Большого Камня. А о некоторых вообще только читал.

Знахарка, добрая душа, помогла отварить настой, что чутье звериное сбивал. Не пожалела для дела припасов заветных. Лишь робко потом спросила разрешения записать на бересте секрет сего отвара. Да я противиться не стал – коль знание добру послужит, уже радость.

В леске неподалеку нарезал я молодой березки и мастерил между делом оберегов от укуса лихого, от порчи колдунской. Мои-то охранки заветные тоже могли сработать, но и лишний раз уберечься не мешало. Немало рассказывали наставники про тех ведунов, кто в себя излишне верил, – никто из них до возврата в капище не дожил, все ушли в Лес.

Пока ждал срока лунного да готовился, остановился я в доме старосты при той деревне, откуда знахарка была. И все нужное под боком, и до селения, откуда, предположительно, оборотень родом был, не больше дня ходу.

Покопавшись в заметках Ведающих, стал я прикидывать, как мне сподручнее борение сладить. Самым верным способом было «прижечь» волкодлака серебряным кругляшом наговоренным. Такой благо у каждого ведуна при себе с самого капища – многой нечисти белый металл укорот дает. Да только не лежала у меня душа просто силою изничтожить зверюгу. А коли внутри девка та заложная?

Знал я, что буду искать способ попробовать спасти несчастную. Не первый год по Руси дороги топтал. Себя я знал. А потому копался в заветных записках, выискивал способы.

Да и измыслил один.

Была не была! А коль не получится или же зверь совсем опасным для меня станет, тогда и серебром выжгу.

С тем и пришел я к местному кузнецу. Рассказал свою потребу, мол, нож мне нужен большой, не меньше локтя в длину. И чтоб рукоять из осины.

Пожал плечами кузнец, тряхнул кудрявой головой.

– Сделаем, ведун.

А я, только произнеся вслух свой заказ, понял, что попросил-то, по сути, простой нож, каких он, небось, по семь в неделю кует. Для меня-то это будет заветное оружие супротив волкодлака, а для него железка как железка.

Весело от того мне стало. Надо же, как бывает, одна и та же вещь для кого-то безделица, а кому и важный укорот. Чудно!

Смастерил мне кузнец ладный нож. Не нож, загляденье. Его-то я и сел заговаривать три дня словом нужным.

А там уж и срок пришел на свиданье с оборотнем идти…

* * *

Я вновь проверил серебряную бляху. Нож проверять нужды не было – я, непривычный к оружию, всем боком чувствовал прилегающий к бедру металл.

Холодный ветер продолжал то и дело внезапно налетать, но я ему был даже благодарен – хоть немного уносил он нестерпимую вонь отвара, которым я загодя обмазался. Все то время, что я сидел в засаде, меня не покидало ощущение, будто вся округа чует острый запах, напоминающий смесь гниющего торфяника, свежераскопанного могильника и дыхания опивня после недельной попойки. И оставалось только надеяться, что древние ведающие были правы и каким-то невероятным чудом волкодлак меня не учует.

Со следующим порывом ветра я глубоко вдохнул свежего воздуха и тут же замер.

В густых черных зарослях с другого конца поляны послышался треск. Шум ломаемых веток стремительно нарастал, близился, и через мгновение на прогалину возле домовины выскочило чудище.

Надо сказать, я недооценил размеры волкодлака. В неверном ночном свете зверь казался просто громадным, никак не ниже рослого мужчины. Стоял он по-человечьи на задних лапах, весь поросший густой длинной шерстью, топорщащейся грязными клочьями. Из зубастой пасти свисал длинный острый язык. Волкодлак часто дышал, периодически шумно сглатывая. Между тем сразу приметил я на теле оборотня обрывки когда-то белого, видать, свадебного, платья. Которое, впрочем, уже давно превратилось в грязную мешанину рванья. На лобастой волчьей голове криво, через одно ухо, висел венок из жухлых уже трав, переплетенный яркими до сих пор лентами. Эти пестрые тряпки, нервно колышущиеся на ветру, придавали всему образу зверя какой-то нереальный, противоестественный дух.

Оборотень жадно втянул ноздрями воздух, стал принюхиваться. Глаза его полыхнули алым.

Я весь буквально вжался в ствол сосны за спиной, крепко, до боли в ладони, сжимая серебряный амулет.

Спустя неимоверно долгую минуту ожидания оборотень убедился, что никого рядом нет, успокоился.

«Не почуял!» – тихо выдохнул я.

Волкодлак же повел головой по сторонам, клацнул зубами, присел и протяжно завыл на выглянувшую в очередной раз луну.

И показалось мне, что в вое том столько было боли и безысходности, будто человек рыдает о горькой судьбине своей. Не вой – плач.

Я одернул себя – нашел время в тоску впадать.

Пора!

Понимая, что это самый подходящий момент, я рванул вперед.

Луна ярко освещала поляну, а потому я, не опасаясь запнуться о какой-нибудь коварный корень или пенек, бежал к зверю.

Оборотень, полностью поглощенный своим горем и, видимо, практически не различавший меня из-за отвара, не успел даже дернуться, как я был уже подле него.

Растерянности волкодлака мне хватило, чтобы схватить его и с силой вдавить серебряную бляху прямо в морду.

Меня оглушил жуткий вой.

Я вжал голову в плечи, зажмурил глаза, но продолжал прижимать заветный амулет, каждую секунду ожидая мощного удара, который отшвырнул бы меня прочь. Но серебро делало свое дело, волк почти сразу ослаб, повалился на землю и лишь продолжал выть от боли.

Я, осмелев, оседлал зверя, уже двумя руками вдавливая бляху в мохнатую скулу, как вдруг осекся.

Этак и убить можно оборотня. Хватит уже с него!

Я с трудом выдрал буквально впекшуюся в шкуру бляху и медленно встал.

Убедившись, что волкодлак достаточно ослаб и теперь лишь жалобно скулит, я неверной походкой двинулся к дряхлому пню в центре поляны. Опершись руками о влажную труху, постарался выровнять дыхание. После чего вытащил из-за пояса нож и со всей силы вонзил его в податливое дерево.

И вдруг осознал такую простую, но ускользнувшую от меня мелочь:

– Клопов мне за воротник! Все продумал! Отвар сделал, обереги смастерил, нож заговорил… – Я ругался уже в голос. – А кто эту зверюгу будет кубарем через нож перекидывать, подумал? В нем весу пудов шесть, а я ну совсем не богатырь!

Продолжая ругать себя на чем свет стоит, я не сразу сообразил, что за моей спиной мгновенье назад замолк скулеж.

Я со всей возможной скоростью развернулся, чтобы кинуться обратно, вновь придавить серебром волкодлака, но успел сделать лишь шаг.

Навстречу мне уже летела мохнатая, клацающая зубами ярость.

В грудь больно ударило. Меня одним махом ухнуло оземь. В глазах моментально поплыли алые круги. Я понимал, что будь зверь не так ослаблен амулетом и моими оберегами, лежать бы мне уже с разорванным брюхом, но оборотень, сбив меня с ног, теперь застыл, покачиваясь, в каком-то шаге. Хрипло дышал.

Собирался с силами.

И прыгнул вновь.

Каким-то внутренним чутьем я выставил вперед две ноги, вбил свои сапоги в брюхо уже навалившегося на меня волкодлака и со всей возможной мочи толкнул его, направляя всю мощь прыжка зверя через себя.

Совершенно истощенный, глядя на мир вверх ногами, я будто в мареве видел, как лохматая рычащая громадина перелетает через пень.

Через нож.

И за этот кувырок происходило чудо. Шерсть отваливалась со зверя крупными неровными пластами, тело оборотня стремительно уменьшалось, исчезали животные угловатые черты, бугристые мышцы сменялись на гладкую покатость кожи, плеснула по воздуху длинная волна русых волос.

Миг – и то, что только что было оборотнем, исчезло по ту сторону пня.

Охая и потирая ушибленную грудь, я кое-как поднялся. Долго-долго пытался удержаться на ногах – перед глазами все плыло, а в затылке ныло от удара о землю.

Наконец, собравшись с силами, я медленно побрел к трухлявой махине. Второй раз за эту ночь опершись о влажную древесину, заглянул за пень, на всякий случай держа перед собой серебряную бляху.

На земле, освещенная совсем потерявшей страх луной, лежала девушка.

В остатках разодранного когда-то белого платья.

Человек.

Я дал ей свой плащ.

Пока выбирались из леса, я пытался разговорить ее.

Она почти ничего не помнила из поры волкодлака, лишь обрывки кровавых всполохов жажды охоты. Последним ее осознанным воспоминанием было лицо любимого, искаженное ужасом и болью.

И кровь, пульсирующая из разодранной шеи кровь.

А дальше лес, лес, лес.

И лишь полная луна возвращала этот страшный обрывок памяти, и выл оборотень от горя и отчаяния возле домовины суженого.

Говорила она мало, отстраненно, все еще не осознав себя.

Я не давил.

Я оставил девушку у Агнешки.

Добрая знахарка приняла несчастную, выслушала мои наказания, обещала позаботиться об Оляне. Думали, может, отвести к родне ее, да только девушка воспротивилась наотрез: не сможет она в глаза смотреть селянам после того, что с любимым сотворила. Пусть и по чужой злой воле, а все ж своими руками. Уж лучше на отшибе сельской ведьме помогать, коль та приютит.

Агнеша кивнула: живи уж. Да и в ремесле лишние руки будут.

Уже почти распрощавшись, я вдруг вспомнил. Повернулся к Оляне, показал неумело на ее лицо, пробормотал:

– Ты теперь человек. Значит, это… через пару дней пройдет.

Девушка осторожно коснулась щеки, где густо алел круглый кровоподтек с явно различимым силуэтом хмурого бородатого дядьки.

Поморщилась от боли.

Я совершенно не мог припомнить близлежащих поселений, а потому стало большой удачей, когда я буквально вывалился с лесной дороги к этому подворью, одиноко застывшему у окраины заснеженного поля. Я без раздумья заспешил к манящим теплым огонькам в окнах.

Комья снега нехотя таяли, пропитывая полы жупана.

Я немного помялся в сенях, неуверенно переступая с ноги на ногу. Ледяная короста, плотно покрывавшая штаны и поршни, уже образовала подо мной немалую лужицу. Это еще больше смутило меня, но я все же шагнул вперед, протискиваясь под низкой притолокой в общую хату.

Убранство и быт этого жилища ничем не отличались от многих других, обширно раскиданных по великим нашим землям. Белесой глыбой в углу громоздилась печь, исходя жаром, и я, изрядно околевший в дороге, всем нутром потянулся к пышущему теплом камню. Однако не двинулся с места. Вдоль бревенчатых стен длинными рядами ютились лавки да скамьи, а в центре распластался широкий, грубо сработанный стол. Стол был древний, потемневший и обтертый не одним годом пользования. Невольно я подумал, что, возможно, хату срубили не вокруг печи, как водится, а вокруг стола. Эта вольная мысль меня немного взбодрила.

За деревянным исполином сидел могучий дед. Такой же потемневший, грубо сбитый и отесанный годами. Глава семейства, сразу видать. По обе стороны от него замерли остальные домочадцы: средних лет миловидная еще женщина да две девицы-молодухи. Все смотрели на нежданного гостя, то бишь на меня.

По-разному смотрели.

Хозяин глядел спокойно, хмуро, но без злобы. Женщина – видать, невестка деда – устало и чуть сонно, а девицы – с озорством. Впрочем, хихикать не решались: явно опасались строгого старика.

Я с трудом и скрипом поклонился (заиндевевший жупан все никак не желал оттаивать), стянув с себя шапку.

– Добра вашему дому, хозяева! – Зубы уже почти не стучали, но голос был еще глухой, мерзлый. – Дозвольте обогреться в дороге дальней.

Напрашиваться на ночлег я посчитал наглостью, хотя за порогом уже вовсю искрились звезды, перемигиваясь серебряными блестками с сугробами. Но отогреться чутка было необходимо. Путь мой был неблизкий, да все по снежным тропам. И хоть удалось изрядную долю проделать по раскатанным санным трактам, да все же и по непролазным оврагам пришлось поплутать. Благо погода все два дня пути была морозная да солнечная, без ветра. Попутно все шло. Но есть пределы сил человеческих.

Видимо, я, разомлевший от тепла, слегка ушел в свои мысли, а потому не сразу понял, что хата наполнилась тяжелым монотонным гудением – хозяин дома уже какое-то время говорил:

– …можешь располагаться, коль пришел. Только плохой человек погонит путника. А уж прогнать ведуна – накликать на себя бед.

Дед немного помолчал. Мне показалось, что он замялся. Будто прислушивался к чему.

– Оставайся до утра, – помедлив, прогудел он, – не след в ночь уходить.

Я еще раз поклонился, с благодарностью прижав ладонь к груди.

Ну конечно, он бы не отказал в обогреве и краюхе хлеба ведуну. Небось сразу приметил посох, а как я шапку стянул, так и очелье ведунское распознал. Да только не похож был дед на радушного хозяина, что каждого бродяжку ночевать оставляет. За девицами услед, опять же, когда молодой незнакомец в хате. Пусть и трижды ведун. Чай ведуны не какие-то острижники заморские, что баб сторонятся да сами в сарафанах ходят (слыхал я, что и такие есть). Так что явно далось это предложение ему поперек ведогоня.

Впрочем, меня это вполне устраивало. Честно говоря, я очень устал, а ночевать где попало в случайном овине не хотелось.

Я прошел к красному углу, шепнул благость дому, после протопал поближе к печке. Стянул уже согревшимися руками с себя жупан, расплел поршни, разложил одежду сохнуть, да и сам разместился, с блаженством наслаждаясь уютной теплотой и гудением печи. Тело сладко заныло.

А домочадцы, кажется, про меня забыли. Впадая в полудрему, я слышал, как шелестит платьями хозяйка, укрывая горшки да крынки, как ворочается и тяжело сопит дед, видимо, возится с каким инструментом, да о чем-то шушукаются девушки.

Под этот убаюкивающий гул, под мягкий свет лучин и наполнявшее меня тепло я окончательно разомлел и моргал все медленнее…

И сам не заметил, как провалился в тяжелый сон.

Очнулся я оттого, что меня будто кто-то теребил за плечо.

Зевая, не совсем придя в себя, я озирался по сторонам.

В хате было темно, черные тени клубились по углам. Уловить хоть какие-то очертания можно было только благодаря звездному свету, что силился пробиться сквозь небольшие мутные оконца. Холодное неверное сияние выхватывало из темноты силуэты лавок, лилось серебристым потоком на паласы, густо застилавшие полы, с опаской огибало мрачную громаду исполинского стола и украдкой, уже изрядно ослабевшее, прокрадывалось мимо моих ног к печке.

Спросонья дом показался мне каким-то опустевшим, диким. Не было в нем тепла людского обиталища. Я непроизвольно тронул теплую печь, словно ища защиты у сердца дома. Наверху, под сводом потолка, где-то на самом спальнике печи что-то невнятно заворочалось.

Этот жилой, живой шум мигом заставил ледяные когти страха отпустить мое нутро. Что только ночью дурной не почудится. Вон же, спят хозяева на печи, сопят, переворачиваются с боку на бок.

Я хмыкнул, облизнул пересохшие, обмороженные губы и собрался вновь заснуть. На этот раз поудобнее приспособив свой кожушок под голову. Но вдруг поймал на себе пристальный взгляд.

По левую руку от меня, прислонившись плечом к углу печи, стоял невысокий, очень плотного вида коренастый дядька. Скорее даже, он был коротыш, не выше отрока лет восьми. Мне едва доходил бы до пояса. Хотя, приглядевшись, я понял, что скорее до груди – роста ему изрядно придавал громадный домашний горшок, плотно натянутый на лобастую голову. То ли корчага, то ли кисельник. Честно говоря, я не силен в тонкостях названий утвари – быт бродяги скуден, да и в капище мы столовались скромно.

Дядечка этот был мордат, с хитрым, но добрым прищуром блестящих глазок, от которых рассекались по лицу частые морщинки, огибали громадный алый носище и прятались в густой окладистой бороде. Борода, видимо, была гордостью дядьки: седая, пышная, аккуратно разглажена и разложена по пукам. Может быть, даже смазана сальцем для поддержания формы. Знатная была борода. По самый пуп. Так что я смог в неверном ночном освещении разглядеть только низ штанов, онучи да громадные лапти. Мал дядька, да ножищей не обделен.

Ошалело разглядывая коротышку, я поймал себя на мысли, что готов биться о заклад на собственное очелье, что минуту назад у печки никого не было. Робкая попытка предположить, что это кто-то из родни хозяев, до поры обитавший в дальних пристройках, а теперь от бессонницы решивший пошастать по дому, провалилась почти сразу. Эту мысль я придумал скорее для порядку, тут же поняв, что передо мной домовой.

Выдавали его длинные, торчащие в стороны уши и хищные, не по-человечьи заостренные ногти на пальцах, которыми он поигрывал в бороде. Да и горшок на голове не каждый носить умом дойдет.

Я приложил руку к груди, чуть поклонился:

– Гой еси, батюшка! – Я всегда старался обращаться к разумным представителям Небыли почтительно, подчеркивая их старшинство. Нечисти это зачастую льстило, да и было недалеко от правды – практически все духи мест относились к древним народам, обитавшим на землях задолго до прихода людей. – Прими и ты гостя. Прости, что без гостинца, – с дороги я, без краюхи прибился. Не серчай!

Дядечка медленно закивал, продолжая по-хозяйски меня разглядывать.

Ничего не сказал.

Я немного смутился. Сильного зла ждать от домового не приходилось – от лютой обиды разве что в поршни напрудил бы или жупан изорвал. Да и не нарушил я обычаев гостя, не за что меня корить было.

Но молчание дядьки давило.

На печи снова заворочались, и я с опаской подумал, что вот проснутся хозяева, сунутся посмотреть, а тут гость с нечистью домовой заговоры творит. Хоть и ведун, а все страшно. Еще погонят с перепугу в ночь.

А на мороз не хотелось.

На печке за трубой что-то громыхнуло, зазвенело, и вдруг раздался тоненький, но ужасно скрипучий противный голосок:

– Спроси, что ты жмешься!

Говорящую (голос явно был женский, но никак не мог принадлежать ни одной из домочадцев) я не видел, но почему-то представил себе что-то маленькое, юркое и очень… ворчливое.

Эта болтовня заставила домового оживиться. Он спрятал ручищи под бороду, судя по всему, заложив их за кушак, катнулся с пятки на носок и буркнул:

– Цыть, дура!

Голосище у него неожиданно оказался почти таким же густым и тяжелым, как у давешнего деда-хозяина.

Он зыркнул наверх, туда, где скрывалась его собеседница. Там еще немного недовольно поворочались, однако замолкли. И спорить не стали. А дядька вновь перевел взгляд на меня.

– И тебе здорова, ведун! – С него вдруг сошла хозяйская бравада, он ссутулился и уже тише добавил: – Помоги, а?

Я очень серьезно кивнул.

Не просто так нечисть ведуну явится.

Мы говорили уже пару часов.

Точнее, говорил больше домовой. Сидел рядом со мной на лавке, болтая здоровенными ногами в воздухе и понуро глядя в пол. Всякое рассказывал.

Про то, как навел меня с дороги на дом (ох и силен, видать, дядька), как зазвал.

Только теперь я понял, что не могу вспомнить толком ни лая собак, которые уж точно бы не пропустили чужого, ни того, как звал хозяев, прося разрешения войти. А без дозволения в дом войти плохой знак, да и крепкие засовы на ночь сами собой не отпираются. Дядька продолжал.

Про то, как прошлым прикрылся, заставив поверить, что обжита хата, что хозяева дома. Воистину силен был дядька! Такое навести, да на ведуна?! Дому годов триста должно быть, чтобы домовой сил и умений набрался.

Я слушал и понимал, что все это был морок. Не было никакого могучего деда, миловидной тетушки да сестричек-хохотушек. Точнее, может, и были, да только когда… Слушал я рассказ дядьки, бродил взглядом по пустому заброшенному дому, и то там, то тут вспыхивали среди темноты яркие пятна былых воспоминаний тепла человечьего.

Вот в углу качает колыбельку молодая женщина, тихо и устало улыбается, свет лучины пляшет на пухлых щеках. Ласково льется баюкающая песня.

Тает…

Вот у стола, того самого, только гораздо более свежего, еще хранящего запах дерева, стоит молодой крепкий юноша в ратной одежде. Упер руки в громадный щит, склонил голову послушно. Ждет благословения. А напротив женщина. Те же пухлые щеки, усталая улыбка. Только теперь она сильно старше, и в глазах тревога. Тянется к юноше рукой, гладит щеку. Еле дотягивается – рослый сын чуть подается вперед, ищет ласки матери.

Тает…

Вот сидит громадный мужчина на скамье, катает на колене малютку. Заливисто хохочет ребенок, в притворном испуге при каждом скачке норовит схватить здоровяка за темную бороду. Мужчина смеется и ласково треплет копну волос крохи. Аккуратно, робко. Привыкла рука не к играм детским, а к кистеню да топору. И в глазах сурового воина такая теплота, что…

Тает…

Говорит домовой, плывут мимо меня чужие воспоминания, чужие жизни, поколения. Радость рождения, тоска расставания, горечь утраты. Лица, лица, лица.

Память дома. Жизнь дома.

Показывает мне домовой всю свою жизнь прошлую. Ради чего существует. Ведь он и есть этот самый дом. А дом должен быть обитаем.

– Много лет, много веков жили хорошо, крепла семья, ширилась. – Дядька бубнил низким басом, видно, давно жаждал выговориться, выплеснуть тоску. – А потом разом собрались и уехали. Как старый Судиша помер, так почти сразу. Решили, мол, на новом месте, в новых землях обосноваться. Без главы семьи тяжело, думали перебраться к родне дальней в Славгород. Сложились в обозы, утварь погрузили и отправились в путь. Дом-то по старому обычаю решили на волю оставить, авось добрым людям пригодится. Да только кто тут ходить-то будет, в глуши такой, у границы леса да бескрайних полей. А я ж что сделаю? Погремел забором, поискрил, да только ж будет разве дом силой удерживать жильцов? Так и остались мы одни тут. Я да эта вон… дура.

Он беззлобно кивнул в сторону печи. Оттуда донеслось невнятное ворчание. Ругань была между ними скорее как привычное общение, нежели вражда. Так бранятся старики, прожившие вместе под сотню лет.

– Остальная нечисть-то разбрелась, само собой, – продолжил меж тем домовой. – Что им тут делать было? Одна эта осталась. Я уж ее и гнал, и бранил. Нет, уперлась. Плюнул теперь уж.

– Я тут еще прадедов Судиши пугала, – заскрипели от печки. – И тебя, старый, одного не оставлю. Мое это место тоже.

Я молчал. И так странно было мне видеть в нечисти столь обычные человеческие черты. Ведь кикимора (а это она и была, сразу признал гнусную мелочь) могла, как и прочие вольные небыльники, уйти. Но осталась. Верна дому. Только домовой никуда не мог уйти… от себя не уйдешь.

Теперь я понял, что после сна мне не привиделось – дом действительно был пуст. Причем очень давно. Заброшенный был дом, покинутый. Густая многолетняя пыль плотным покрывалом укутала все убранство. Безмолвная, чуть не гробовая неподвижность. Пустые углы, куски сломанных, подгнивших фрагментов мебели. Печальные силуэты забытых, ставших ненужными домочадцам предметов.

Дом медленно умирал, прогнивая, врастая в землю, проседая без человеческой заботы и трудов.

А с ним уже много лет умирал домовой.

– Можно чем-то помочь? – вдруг тихо, почти не скрипя, пропищала кикимора. – Ты же ведун. Тебя для того и приметили еще от околицы, заманили.

Она так и не решалась показаться, шебурша за трубой.

Я покачал головой:

– Нет. Как я понимаю, уехали домашние давно, а чем больше дом стоит без хозяина, тем труднее. Со временем даже лихие люди начинают стороной обходить пустое жилище, обрастает мрачный дом легендами да страшными сказаниями, еще больше отпугивая людей. Путники сторониться начинают, зарастают тропки. – Я тяжко вздохнул, понимая, что домовой и сам прекрасно знает свою участь, но должен был услышать это из уст ведуна. – Со временем озлобляется дух дома, лишается рассудка без людей, дичает. И тогда дом становится опасным. Заманивает безумный хозяин путников в свои владения, жаждет хоть на миг вернуть себе тепло жилого обиталища, да только губительны для несчастных жертв его заботы.

Я помолчал, помялся. Трудно было говорить.

– Нет доброго решения для такого дома. Или сожгут его озлобленные на лихие дела люди, или веками будет он догнивать с безумным хозяином внутри.

Долго молчали. Каждый о своем.

– Может, – домовой глянул на меня, отвел быстро взгляд, – уходя, спалишь хату? Не хочу я в безумии растворяться, пропадать, себя не помня! Чего страшный миг оттягивать…

– Не смогу, – честно сказал я, чувствуя в груди щемящую, тяжелую тоску. – Знаю, что страшное тебя ждет, но и навредить так не могу.

Еще посидели, слушая легкие призрачные подвывания морозного ветра в щелях.

– Благодарю, ведун, – прогудел домовой погодя, – за правду. Я и сам понимаю, всякие байки слышал. Да больше думал, что страшилки это для мелких духов. А вот довелось самому в таком силке оказаться. Знал, но все равно надеялся, что, может, ты, знающий человек, чем пособишь.

Он уже таял в воздухе, расплываясь дымкой, а его низкий голос все звучал у меня в ушах:

– Добра тебе, ведун.

Совсем исчез. Только топоток лаптей проухал по полатям. Да едва слышно завозилась на печке кикимора.

За пыльным оконцем робко намечалась ранняя тусклая заря. Розовая и холодная.

Еще не до конца рассвело. Утро больше походило на ранние сумерки, а я уже топал по мерзлой дороге, громко скрипя снегом, порой поскальзываясь на ледяных катышах.

Уходил я с тяжелым сердцем, коря себя за то, что ничем не смог помочь.

За моей спиной черной громадой оставался покосившийся старый заброшенный дом. Глядел мне вслед давно изгрязненными окошками, скрипел тоскливо на прощание скособоченной калиткой. Упирался в низкое небо давно нетопленными трубами, торчащими из снежных завалов крыш.

Молчал.

Уже дойдя до развилки, шагов через двести, я не выдержал – обернулся.

В рассветном мареве мне показалось, что стоит у порога главной хаты крепкий низкий мужичок с громадным горшком-кисельником на голове, а рядом с ним, ласково прижавшись к плечу, замерла маленькая, скрюченная и сухая старушка в драном цветастом сарафане.

Моргнул я раз-другой, смахивая вдруг набежавшую от ветра слезу, и нет никого.

Мы шли по следу третий час.

Вечер уже полностью вступил в свои права, и теперь вокруг нас возвышались темные мрачные деревья. С трудом верилось, что еще совсем недавно эти страшные исполины, тянущие к нам острые ветви, весело шелестели сочной листвой.

Я взглянул наверх, туда, где алело истыканное черными пиками макушек небо. Надо было выйти на ребенка до ночи. В темноте по лесу блуждать – никакое чутье ведунское не поможет.

Перескочив через очередную корягу, я мельком кинул взор на споро вышагивавшую впереди Ладу. Маленькая, юркая, она ловко уворачивалась от веток, ныряла под раскидистые лапы елей, в последний момент перемахивала через коварные корни. Сейчас она походила на молодую рысь – сосредоточенная, опасная.

Ведунка цепко держала след. Да это было и нетрудно. Я, даже не особо прислушиваясь к чутью, остро ощущал стезю, по которой мы, как по нитке, пробирались через чащобу.

След детского ужаса.

– Сюда, – коротко бросила Лада и нырнула на неприметную, укрывшуюся между корявыми дубами тропку.

С Ладой я встретился случайно.

Так бывало уже не раз. Иногда нам доводилось вместе оказаться в крупных городах на богатых торжищах, куда стекалось много люда. Порой мы сталкивались в шумных корчмах, изрядно разбросанных по Руси. Или же натыкались друг на друга, влекомые слухами о проделках нечисти. Так приключилось и теперь.

Я бродил в окрестностях Опашь-острога, изнывая в местных болотах от поисков обезумевшей по весне кикиморы, когда до меня дошли недобрые слухи. Где-то под Орью в одной из деревень стали пропадать дети. Поначалу, конечно, думали на лес – мало ли несет в себе бед дикая чаща. Полна земля наша лютыми тварями, волками да рысями. Ходили мужички местные в буераки ближайшие, да только не нашли ни косточек, ни одежек. Волчищ, конечно, окрест повывели для порядку, да только детишки и дальше исчезали. Раз в месяц-два по ребенку. Ясно было, что дело недоброе. То ли стрига душежорка завелась, то ли бука…

В любом случае надо было двигать туда, к тому же от болот, где я сейчас томился, до Ори было не более недели спорого ходу. А потому, усмирив наконец разбушевавшуюся болотную дуреху, я первым делом направился к той злосчастной деревне.

Когда добрался до села, что носило гордое название Вересы, не очень удивился, застав у местного головы Ладу. Ведуны часто спешат на помощь, коли поблизости оказались, не оставляем мы в беде люд простой. Да и свой интерес имеем, конечно, мало ли какая Небыль попадется, что узнать нового.

Лада, увидав меня, кинулась обниматься, не скрывая радости. Я и сам, чего таиться, был счастлив вновь встретить эту веселую девицу. Наши случайные встречи, хоть и недолгие, полнились светлой тишиной близких сердец, беседами родных людей и молчаливой печалью расставания. Мне всегда приятно было провести с ней пару дней после окончания ведунского дела, отвлечься от мрачных, одиноких будней отшельника. Под недоуменным взглядом старосты, тучного коренастого мужика с нездоровым красным лицом, мы обхлопали друг друга по плечам, выбили из кафтанов изрядно пыли да и порешили разобраться с делом вместе.

Одна голова хорошо, а две лучше.

Пару дней мы с Ладой провозились в поисках хоть каких-то следов. Ставили манки-капканы, допытывались до домовой нечисти по подворьям, обрядили дворы да дороги, засекая ножами пороги и сыпля золу за печи. Ничего! Деревня, как назло, оказалась широкой, десятка три дворов, а потому искать хоть малейший признак можно было долго. Само собой, первым делом кинулись мы по домам пропавших детей. Тяжко на сердце, когда выспрашиваешь серого молчаливого отца да заплаканную мать, бередишь по новой свежую рану. Тяжко, да надо. Но ничего путного не могли сказать убитые горем родичи, ничего внятного не могла поведать и нечисть запечная. Да и само наличие мелких домашних небыльников служило ясным сигналом, что никакая пакость тут не обреталась. Коли дрянь вроде стриги или буки повадится, то подворная нечисть от нее сторонится, прячется. Потом никакими наговорами кикимору из-за трубы не вытащить.

Дело встало намертво.

В тот день сидели мы с Ладой на завалинке возле одного из дальних подворий, близких к лесу. Понуро молчали. Я бездумно выписывал в пыльной земле знаки кончиком посоха, ведунка же долго уже смотрела на веселящихся неподалеку от речушки детей.

Шумная ватага ребятни самого разного возраста беззаботно веселилась, играя в какие-то свои неведомые взрослым игры. Бегали, орали, топали босыми ногами по мосткам, шлепали по воде хворостинками. И не было им дела до злобы и ужасов этого мира.

Хорошо быть дитятей.

– Смотри! – Лада вдруг больно толкнула меня локтем вбок. Вздрогнув, я дернул посохом, чем испортил красиво нарисованный значок, недовольно и вопросительно воззрился на девицу. Она же, не сводя взгляда с ребятни, лишь выразительно кивнула в их сторону. Смотри, мол.

Я проследил за ее взглядом.

Долго смотрел, пытаясь найти что-то таинственное. Нет, дети как дети. Каких валом в любом селе носится по окрестностям. Играют, кричат, дерутся шутливо, озоруют.

Не сразу, ох не сразу, но что-то стало мешаться в этой беспорядочной возне. Будто соринка в глазу. И не понять же попервой, не уловить. Пытаешься ухватить взглядом, а ускользает. Раз, другой. И лишь после изрядных усилий удалось.

Малец.

Один из всей этой детской толпы. Такой же, как и остальные. Лет десяти, наверное. Одет лишь в изорванную рубаху не по размеру, подпоясан старой веревкой, босой, как и все. Русая копна нечесаных волос торчит соломой. А ниже…

Глаза мальца.

Смотрит он на безумную ватагу детворы, что хороводом обволакивает его, укрывает от чужого интереса. Внимательно наблюдает за ребятней. Взгляд даже не взрослый, а скорее холодный. Рыбий, бесчувственный. И со стороны кажется ведь, что и в играх участвует, и беснуется, а нет: приглядишься – и ясно. То тут ногой топнет, то там ручкой махнет, но так, лишь чтобы создать видимость.

А сам глядит.

– Странный малец, – глухо проговорил я, разом забыв про обиду за испорченные закорючки и стараясь не упустить из вида подозрительного ребенка. – Не нежить точно, те днем ходить не смеют. Оборотень?

Лада лишь отрицательно покачала головой. Нахмурилась еще больше.

– Нет. Они к людям боятся ходить так близко. Сам знаешь, Неждан, им железо заказано, а в любом селении оно на каждом шагу.

Она насторожилась, хлопнула себя по лбу. Тут же поправила съехавшее от удара очелье:

– Дурни мы с тобой, бредни тугоумные. Сидим у окраинного дома и ничего не чуем!

Я кивнул. Ну да, мол, не чуем.

И только спустя миг понял. Не чуем.

Ничего.

Нет в доме за нашими спинами нечисти. Вообще никакой. Живут в доме люди, обитают, а никакой самой завалящей кикиморы при них нет. Ни хлевничка, ни овинника.

Пусто.

– Вежом! – одними губами прошептал я.

Лада кивнула.

Гнусная нечисть поселилась в этом доме. Вежом-подменыш. Тварь, которая убивала ребенка, принимала его облик и обустраивалась под родительским покровом. Обиталась там, кормилась сыто, постепенно высасывая жизненные силы из отца с матерью. До тех пор, пока не становилось подозрительно, отчего дитятко не растет, не крепнет, в одной поре обитает годами. Или же пока несчастных родителей не сносили в домовину на краю леса, ягам на поживу. Иная нечисть бежала от вежома, не могли они жить под одной крышей с изводящим род существом. Даже домовые в подпол уходили, не способные вынести присутствия подменыша. Потому и не почуяли мы ничего – не было нечисти поблизости.

– Но… – Я озадаченно почесал щеку. – Вежом не похищает детей. Эта тварь таится, дабы себя не выдать. Даже про гибель ребенка, которым он прикинулся, никто не ведает – потому как для остальных и не пропадало чадо.

– Правду говоришь, ведун, – задумчиво кивнула Лада. – Да только он один из немногих небыльников, кто в Были может спокойно годами обитаться за счет своей личины человеческой. А так… может, он…

Она не успела договорить, осеклась, потому как странный малец не терял времени даром. Сейчас он, чуть отойдя от общей ватаги, уже о чем-то заговорщически шептался с одним из малышей, белокурым лопоухим мальчонкой лет шести. Очень активно и увлеченно что-то втолковывал ему. Спустя миг малец радостно кивнул, и оба они двинулись по мосткам на другой берег реки.

В сторону леса.

Никто из ребятни даже не обратил на них внимания.

Я крепко сжал посох, не сводя глаз с удаляющейся пары детей.

– Идем! – кивнул я.

Но Лада уже была на ногах, жадно втягивала носом воздух, будто принюхиваясь.

Детей мы нагнали через полчаса, выскочив следом на небольшую поляну. Ох и быстр был подменыш, шустро уводил жертву. Так шустро, что мы еле поспевали почти бегом.

Когда мы с Ладой вышли из кустов на залитую ярким, слепящим солнцем опушку, вежом со своей жертвой был уже почти на другом ее конце. Собирался нырнуть в чащу. Не успел.

Я резко окрикнул детей. Громко, больше чтобы привлечь внимание лопоухого малыша. Нет у подменыша власти морока, а потому, скорее всего, вел он мальца, наобещав вкусные ягоды да интересное приключение. Чем угодно можно затащить ребенка куда надобно, хоть в Пограничье. Посему надежда моя была, что дитя, увидав взрослых, да еще и ведунов, осадится, забоится ослушаться.

– А ну, детвора, куда это вы собрались? Не знаете, что одним в лес ходить не след? Старших не слушаете?

Малыш обернулся, остановился, испуганно и виновато потупился, разглядывая сочную траву под ногами. Развернулся и вежом. Зорко, хищно. Зло уставился на внезапных преследователей, но, увидав ведунские очелья, чуть присел, попятился. Что-то подсказывало мне, что будь на нашем месте простые люди-заброды, случайно наткнувшиеся на детей, остаться им на этой полянке бездыханными.

Смятение подменыша, впрочем, было недолгим. Взяв себя в руки, он решил играть роль до конца в надежде запутать нас или хотя бы оттянуть время.

– Ой, дядечка, тетечка, напужали как вы нас. Кто ж так подкрадывается? Я уж со страху подумал, что лихие люди, разбойники, про каких мне матушка сказывала, на нас напасть хотят. Сгубить хотят. А то не душегубцы, то добрые ведуны. А то мы с Нятей напугались, ох, напугались…

Все то время, что хитрый небыльник стрекотал, будто молодая сорока, он медленно пятился в сторону дальнего края полянки, потихоньку, но настойчиво утягивая за рукав продолжавшего понуро молчать малыша. Шажок за шажком.

Еще чуть – и нырнет в густой кустарник, утянет туда мальчонку, не сыскать.

Лада успела раньше.

Все то время, пока болтал коварный вежом, ведунка не медлила. Незаметно вытащив из походной сумы сухие листья смородины, сгребла их в кулак и шептала на них наговор. Волшба ведунская небыстра, требует подготовки, обряда правильного, но сейчас хватило и пары минут да излишней словоохотливости подменыша, чтобы накинуть обличающий наговор.

Не успел вежом дойти до спасительных кустов. Выбросила Лада вперед руку, выкидывая вперед сухие, ломкие листки. Крикнула последние слова наговора, скрепила отборной бранью. Полыхнула в воздухе смородина, кинувшись яркими даже при свете дня искрами к сжавшемуся небыльнику.

Я мельком позавидовал сноровке молодой ведунки – так быстро и умело сотворить снимающий личину наговор, любо-дорого было смотреть. Вежом меж тем страшно зарычал, завыл.

На наших глазах образ ребенка стал оплывать, меняться. Уходил загар детской кожи, сползала с босых ног пыль, выцветало путаное сено волос. Даже длинная, по колено, рубаха и веревка оказались мороком, дрожали, искривлялись. Вот уже пальцы ребенка стали удлиняться, заостряясь кривыми черными когтями. Кожа обретала неестественную бледность, даже синеву, такую чуждую под лучами солнца. Глаза заблестели желтыми влажными блюдцами, а из покрытого струпьями лба пробились сначала робко, но потом резко, разом две сухие, похожие на рожки ветки.

Лопоухий малыш, вместе с нами с ужасом наблюдавший за преображением подменыша, с испуганным вскриком отшатнулся от недавнего друга.

Обычно нечисть, не обладающая великой силой, при своем разоблачении старается улизнуть, а уж тем более против пары ведунов. На это и был расчет Лады – показать мальцу истинное лицо подменыша, дабы не мог он дальше заманить того посулами. Испуганный ребенок никогда за таким страхом добром не пойдет. Но то ли вежом сдуру решил рискнуть, то ли действительно чья-то злая воля была властна над ним, но небыльник вдруг резко схватил заоравшего от ужаса мальца, легко, будто куклу, закинул на плечо и рванул в чащу.

С миг мы стояли, оцепенев и слушая удаляющийся детский крик, после чего рванули следом.

На ходу Лада уже вышептывала следящий наговор, наматывая на палец невесть откуда взявшуюся красную веревочку.

– Не упусти! – выкрикнул я.

Ведунка лишь кивнула, и мы вломились в дикий лес.

Мы шли по следу третий час.

Внезапно я ощутил, что нить детского ужаса разом оборвалась. Скорее всего, ребенок или лишился чувств, или был одурманен (о другом, гораздо худшем варианте, я думать себе запретил). След стал быстро таять, растворяться, теряясь в бесконечных зарослях.

Я одним прыжком опередил замешкавшуюся Ладу, напряг все свое чутье. Хотя след малыша почти испарился, оставался шанс найти самого подменыша, коли он не ушел далеко. Да, ведуны не способны ощущать присутствие активной Небыли на большом расстоянии, но, если вежом хоть чуть задержался, у нас был шанс.

Я ринулся дальше сквозь бурелом. Скорее наугад, совсем не уверенный в верности направления, но нам повезло. Не прошло и минуты, как среди иссиня-черных веток в прорехах мелькнул сначала робко, а потом все ярче желтый огонек.

Костер?

Но нечисти ни к чему огонь, а кое-кто его даже и сторонится. В целом, небыльникам людские блага без надобности. Хоть часто они и подражают в одеждах и повадках нам, но такие вещи, как тепло, еда или сон, им зачастую просто чужды. А потому…

Я мельком глянул на ведунку. Лада лишь кивнула, соглашаясь. Будто прочитала мои мысли.

Значит, подменыш исполнял чью-то волю, когда похищал детей. И это была воля человека. Того, кому нужно тепло и свет огня темной ночью. Чернокнижник? Босорка?

Сбавив быстрый шаг, тихо, стараясь не шуметь, мы стали пробираться дальше. В груди колотило то ли от недавнего быстрого бега, то ли от волнения.

Я ошибся, когда подумал, что впереди маячил костер. Скоро мы вышли к небольшому холму, древнему, просевшему, сплошь изрытому мшелыми кривыми корнями. Сию лесную прогалину окружал редкий покосившийся заборчик, сделанный неумело и уже не выполнявший своего прямого назначения. Впрочем, этого было и не нужно – почти на каждый колышек были насажены белеющие в сумраке черепа. Много, очень много. Вереница чудовищных украшений улыбалась на нас десятками зубастых оскалов. А потому как, увидав его, только безумец мог бы подумать перемахнуть через страшное препятствие и пройти дальше, к низкой хижине, из окошка которой брезжил свет. Сама хибара, которую нельзя было назвать ни полноценной избой, ни землянкой, наполовину уходила краями скатов крыши в землю, но верх ее резко устремлялся к небу. Вся небрежная, заросшая кустарником, то здесь, то там приваленная сухими корягами, палыми еловыми ветками, она напоминала больше берлогу, чем жилище. Но одного взгляда на густую поросль жухлых, болезненных на вид лопухов хватило, чтобы понять, что мы у дома колдуна. Верный признак.

Прислушались.

Нет, ничего. Лишь тихое перешептывание леса от гуляющего меж деревьев ветерка да далекое уханье филина.

Я шагнул было вперед, но Лада схватила меня за рукав. Шепнула:

– Негоже соваться к лиходеям без гостинца!

С этими словами она полезла в свою котомку.

Я невольно тронул рубаху на груди. Там, где у сердца таились заветные обереги, часто нанизанные на крепкий шнур. На все случаи жизни носит при себе любой ведун такое – от серьезной напасти не спасет, тут уж средства посильнее нужны, но злое слово или волшбу отбить может.

Лада же долго копошилась в поклаже, тихо ругаясь, видать, в сгустившейся темноте непросто было найти заветное. Но спустя пару минут с гордостью извлекла наружу свой «гостинец» – махонький, не больше ладони, туго сплетенный из волос венок, пронизанный несколькими длинными иглами. Я сразу признал «Венец ворожея» – простенький оберег, который при должном наговоре тем не менее какое-то время мог защитить от почти любой волшбы.

«А ведунка молодец, запасливая, эвона сколько таскает с собой», – подумал я с легкой завистью. Сам то я, несмотря на все понукательства старых ведунов, так и не приучил себя заготавливать в странствиях подручные обереги.

Лада поднесла волосяной обруч к губам, быстро-быстро зашептала над ним нужные слова, тронула им меня и себя, после чего запрятала сзади под отворот пояска. И подмигнула мне.

Пошли, мол.

Осторожно, поминутно прислушиваясь к тишине дома, прощупывая бережным словом, нет ли силков или злых чар-ловушек, мы отыскали наконец в покосившемся заборе не менее корявую калитку. С каждым шагом приближаясь к хибаре, я все сильнее ощущал присутствие подменыша, теперь я был точно уверен, что вежом внутри.

Продравшись через чахлые, дурно пахнущие, будто гниющие, лопухи, мы притаились у самой двери. Тяжелой, массивной, потемневшей от влаги леса и времени.

Кивнули друг другу и вошли внутрь, разом отворив жутко заскрипевшую дверь.

Внутри хижина была такой, как я и ожидал. Типичный схрон колдуна. Доводилось мне видеть пару подобных обиталищ за время странствий. Один раз в сопровождении княжьей дружины при облаве на местного чернокнижника в лесах близ Ишем-града. Другой же раз наткнулся я на заброшенную избу в глухом ельнике, заплутав возле перевалов у Силяжь-острога, видать, черный колдун давно сгинул и пустое жилище просто постепенно пропадало в глуши.

Кое-как сложенные бревна стен почти полностью были скрыты за самого разного рода пучками трав, черепов скота и птиц, связок грибов, смрадных кусков содранного меха и самых разных колдунских завязок и амулетов, котелков и крынок. Заместо привычного дощатого пола стелилось густое покрывало мха, кое-где по углам торчали группки бледных грибов. Убранства домового почти не было – лишь пара гнилых бревен-палышей, служивших скамьями; кое-как сложенная, закопченная до черноты печь, уходящая трубой под резкие своды крыши; несколько массивных древних сундуков по углам да тут же лежанка, заваленная шкурами. Вот и все.

Ах да, и, конечно же, посреди хижины возвышался громадный серо-зеленый пень, раскидавший по сторонам корни, будто паук лапы. Главное место – алтарь чернокнижника. Тут колдун приносил жертвы, творил свои черные обряды, варил зелья да готовил волшбу.

А на пне-алтаре лежал в беспамятстве давешний лопоухий малыш. Над ним возвышалась сухая фигура в черных одеждах, подле которой суетился взволнованный подменыш.

Колдун вздрогнул, явно не ожидая гостей. Поднял голову.

Мы узнали друг друга сразу.

В хижине напротив нас стоял тот самый любитель кузутиков, встреченный мной в одной из питейных, казалось, вечность назад. Узкое горбоносое лицо, серые глаза, угольная взлохмаченная борода. Тот самый излишне осведомленный колдун, знающий про тайные замыслы Ведающих, родство лихо и много чего такого, что простому чернокнижнику знать не положено.

Испуг на лице лиходея почти мгновенно прошел, сменившись привычной глумливостью. Отвлекшись от своих дел, он в притворной радости раскинул руки, заорал:

– А, Неждан! Вот уж не ждал. – Он хохотнул от своей прибаутки. – Не думал я тебя так рано встретить. Смотрю, и ведунку молодую привел. Ах, краса! Здравия тебе, любава.

И вдруг разом повернулся к прячущемуся за его полами вежому, внезапно страшно изменившись в лице. Прошипел:

– Привел выследков, керасть!

Мы даже не успели спохватиться, как колдун резким движением руки махнул перед подменышем, взметнулись черные крылья рукавов, блеснул кривой нож, на миг явив миру медное лезвие. Мелькнули на острие отблески чадящих лампадок, страшно взвыл вежом, скорчился. Повалился на пол, забившись в диких судорогах, будто обуянный, царапая себе голову, извиваясь.

Стоял над ним чернокнижник, спокойно наблюдая, как все тише скулит подменыш, все реже содрогается его тело, истончается, проседает сквозь мох, исчезает. Совсем пропал вежом, не осталось ничего, кроме двух рожек-веточек, обрубленных одним махом. Мы с Ладой невольно переглянулись, разом приметив такую деталь борения против подменыша. Что поделать, ремесло ведуна накладывает свои отпечатки.

Колдун же, вернув себе самообладание, обернулся к нам. Он вновь был радушен и приветлив.

– Трудно найти хороших услужников. – Я с опаской теперь следил за его руками, где в рукавах прятался кинжал.

– Верни ребенка, – хрипло сказал я, хмурясь. – Верни добром! Не будет тебе теперь покоя. Ясно, что ты детей сгубил, не скинуть уже это на нечисть. Будут за тобой по пятам идти, везде по земле Руси искать будут. Но сейчас уходи, коль отдашь малыша!

– Хорошее предложение, ведун, – беззаботно улыбнулся колдун, медленно двигаясь вокруг пня. Тронул мимоходом плечо тихого, недвижного ребенка. Мы с Ладой разом подались вперед. Одна мысль сейчас была у нас – уберечь дитя. Незнамо, что на уме у чернокнижника, а потому первым делом забрать малыша. А там уж посмотрим, как повернется судьба. Судя по ехидной ухмылке лиходея, он прекрасно понимал это. – Хорошее. Но у меня свои планы.

Он уперся руками в пень, склонился над ребенком, будто прислушиваясь к мерному детскому дыханию.

– Времени у меня немного, ведун. А планов громадье! Величие! – Голос его стал меняться, набирать силу. – Величие ждет меня! Вечное!

Раскатисто прогрохотали его слова под сводами хижины. Дрогнули языки пламени в лампадках, зашумел ветер в печной трубе.

Я же, не особо обращая внимания на постепенно впадавшего в экстаз собственных мечтаний колдуна, мельком глянул на Ладу. Она коротко кивнула, показывая глазами перед собой. Ее план был предельно понятен и прост: грубой силой кинуться на лиходея, повалить, прибить к земле. Наши наговоры и волшбы против нечисти тут были бесполезны, но и колдун, коль решит остановить нас своей ворожбой, тоже разобьется о заготовленный гостинец Лады. А потому оставалось лишь, как в молодецком бою, решать все скоростью, сноровкой да силушкой. Хоть я и не отличался богатырским станом, а Лада и вовсе была не больше подростка, но и чернокнижник выглядел щуплым, сухим.

Чуть выждав, когда увлекшийся рисованием своих великих планов колдун отвлечется, мы рванули вперед…

И не смогли сдвинуться с места.

Поначалу я с недоумением подумал, что чернокнижник все же умудрился накинуть на нас чары, пробив обереги, но спустя миг понял, что все гораздо проще. Почти мгновенно перехватило дыхание, грудь сковали крепкие объятья чьих-то рук. Намертво держали, не разорвать.

Я дернулся раз-другой и перевел взгляд на Ладу. Она тоже была в плену – обоих нас цепко держали два мертвяка. Пустые глазницы, ввалившиеся щеки с сухой пергаментной кожей, безвольно обвисшие рты и железная хватка. Какая бывает только у нежити – чуждая, искаженная сила. В нос резко ударил запах сухого тлена.

– Ах да, – вдруг прервав свой величественный монолог, спокойно обратился к нам колдун. – Сейчас у меня небольшая… затея с этим дитятком. А чтобы у вас, горячие головы, не возникло желания со мной раз на раз выходить силушкой меряться – мои подручные вас чуток попридержат.

Он вновь замер перед пнем, широко расставив ноги и явно готовясь к какому-то обряду.

– Это ненадолго, гости дорогие. А после уже подумаем, что делать с вами, ведуны. Сгубить вас, конечно, нельзя: Уговор между Былью и Небылью и нам до поры чтить надобно, – а вот на каком на погосте оставить, чтобы случайная нежить потерзала, то вполне. Хотя тебя, Неждан, трогать не буду. Все же лихий сын… – Колдун уже больше бормотал. Он сосредотачивался, уходил в себя, в ритуал. – А девку… девка не нужна…

В бессильной ярости мы с Ладой тщились вырваться из хватки мертвяков-умранов. Куда там – не под силу простому человеку разомкнуть такие путы. В злом порыве Лада крикнула пару матерных укоротов на нежить, державшую меня, но впустую. Мертвяк даже не шелохнулся – явно лиходей защитил своих рабов. Да и вообще Слово плохо действовало на примитивную нежить из покойников.

Так мы и стояли, почти обвиснув на руках умранов, с отчаянием взирая, как колдун готовится к чему-то страшному.

А чернокнижник уже читал свои наговоры.

Губы его быстро шевелились, шепча череду нужных слов, вплетая силу, единственный смысл. Глаза его широко открылись, впился он взглядом в ребенка, не отрываясь от тела малыша. Руки чернокнижника жили своей жизнью: из широких рукавов возникли сначала куски бересты, испещренные угольными каракулями знаков, легли на пень; следом оттуда явились свету три пучка сухих трав, невиданных даже мне, упали поверх бересты; а за ними…

Колдун продолжал доставать и раскладывать из недр рукавов (бездонные они у него, что ли, будто зоб у Коловертыша?) самые разные предметы для обряда, составлял их в единственно нужном положении на пне, не прекращая ни на миг плести узор слов наговора. Вспыхнули трескучими искрами воткнутые в щели пня лучины. Вылезла мягко из-под ткани на запястье тусклая кривая змея.

Нож.

Бормотание колдуна становилось быстрее, громче, превращаясь из бессвязного потока в осмысленную речь. Голос его вновь нарастал, как при недавнем запале. Уже можно было разобрать обрывки наговора.

Черным светилом, пустой домовиной,Данью бери птичий грай.Чаяньем отроков, памятью пращуров!Силы и власти мнеДай!

Со стороны, рискни приютиться в ночной страшной хижине простой путник, могло показаться, что колдун перебирает разрозненные нелепые слова. Но мы с Ладой сразу почувствовали знакомый ритм наговора. Здесь не имели значения сами слова, их порядок и смысл, главное в волшбе – чарующая, уводящая в беспамятный транс ритмичность. Она вгоняет говорящего и слышащих в пограничное состояние между Былью и Небылью, чтобы сказанное, пусть даже и внешне пустое, обрело силу. Как-то старый Баян, находясь в добром расположении духа, рассказывал нам, что где-то колдуны придумали свое черное наречие, с помощью которого творили злую волшбу. Поведал старик про то, усмехнулся, пожевал ус и добавил: «Неважно, дитятки мои, каким словом вы творите волшбу наговорную, хоть псом войте. Да только верный ритм взовет к силам, нужно подобранная мощь или шепот голоса отзовутся правильно. А что получится у вас… то от человека зависит. Нет ни злой волшбы, ни доброй. Нет в природе тех сил таких понятий. И самые лютые чернокнижники простое русское слово пользуют в делах своих… и мы. Что на сердце – тем и обернется».

Пока я, уже даже не пытаясь высвободиться, вслушивался в отголоски памяти, заодно судорожно стараясь вспомнить хоть какое борение, чернокнижник уже набрал полную силу. Голос его то громыхал, то резко падал в хриплый шепот. Он брызгал слюной, глаза его закатились. Воздев к закопченному потолку клочковатую бороду, он выплевывал фразы, раскачиваясь в такт наговору.

Черной дорогой, сгоревшим острогом,Пусть разнесет лисий лай —Словом заветным, схроном секретнымСилы и власти мнеДай!

Я не сразу сообразил, что в этот ритм вдруг исподволь, вкрадчиво, еле слышно стал вплетаться второй голос. Тот, который я теперь узнал без промедления. Голос-насмешка, голос-власть. Принадлежавший одноглазой рогатой твари из далеких Ночевьих заводей.

Это стороннее шуршание ненавязчиво вплеталось в моей голове в наговор колдуна, ложась стройно и плавно:

Все, что хотелось, – в прах разлетелось.И вот – ни кола, ни двора.Скорбь вместо силы…

И я вдруг решился! А почему нет? Не раз эта дурная сила приходила мне на помощь, незваная, выручала меня. Пусть дареная, пусть чужая, но она была. Хоть от лиха, хоть от самого Кощея, а чего добру пропадать?! Все одно уже хуже не быть, и сейчас я готов был отдать что угодно, лишь бы спасти этого малыша, распластанного на пне. Невинного ребенка, приговоренного прихотью безумного колдуна к участи жертвы. Если есть во мне дар чужой, так пусть поработает во благо! А иначе пропади все пропадом!

Я не знал, как призвать мне эту силу, – обычно она накатывала внезапно, без предупреждения. Ее суть отличалась от привычных мне обрядов и наговоров ведунов, где важны были подготовка, внимание к порядку обряда и ритуал. Я не знал, что делать, а потому просто стиснул зубы и страстно, отчаянно возжелал того, чтобы она явилась. Чтобы накатила гулкая теснота, мир схлопнулся до узкой прорехи события и зашептал насмешливый голос.

Ну!

Давай же, клятый дар! Иначе и не нужен ты мне!

И вдруг нашло. Так легко, что я, не ожидая подобного, готовый к превозмоганию и борьбе, даже растерялся. Просто мир, громадный, бескрайний наш мир, собрался вокруг лесной хижины колдуна, замер в ожидании, навалился всем своим могучим весом на мои плечи.

Не разумея, что делать дальше, я смотрел на почти беззвучно бормотавшего свои наговоры чернокнижника. Я едва слышал его, будто из-под воды.

Ждал, когда насмешливый голос вновь начнет свои скороговорки, но давящая тишина внутри оставалась безмолвной. Отчаявшись, я глухо зарычал от бессилия, но тут в голове раздался знакомый голос:

– И чего ты ждешь? За тебя все делать? Э, нет, дроля, сам вызывался – сам и ворожи!

Хихикнул, и нет его.

«Сам, говоришь?» – зло подумал я. И тут же почувствовал, как во мне распаляется жар безудержного веселья. Сердце радостно заколотилось, захватило дух. В пальцах запылал невидимый огонь.

Я засмеялся, звонко и искренне, не обращая внимания на испуганную Ладу, на безучастных мертвяков, на продолжавшего волшбу колдуна.

И крикнул:

– Все, что хотелось, – в прах разлетелось.И вот – ни кола, ни двора.Скорбь вместо силы, смрад домовины,И даже в котомкеДыра!

Чернокнижник осекся, запнулся. Стал недоуменно моргать, выпадая из своего ритма, из ворожейного дурмана. Поводил непонимающе взглядом по хижине, пока не уперся в меня.

– Ты что это? – сипло гаркнул он.

Но я не слушал. Обуянный лихим задором, выкрикивал несусветную чушь, переплетая ритм черной волшбы под себя, меняя суть, переворачивая так, как нужно мне:

Испили водицы, подъели крупицы,Пожили. Пора на покой.И в Лес за ягою, ногой костяною,И в спину поминочныйВой!

– Ты что творишь? – вновь закричал чернокнижник, но теперь истерично, испуганно. Он совсем забыл про свой обряд, про малыша, про все вокруг. В глазах его плескался ужас.

Растеряв все свое недавнее величие и игривость, он рванулся ко мне и зло зашипел:

– Прирежу! Лучше уж снова искать другого выкормыша Ведающих-отступников, нежели ты сейчас нас всех погубишь!

Он уже перебрался через пень и теперь быстро приближался ко мне. В руке крепко сжимал все тот же кривой нож. Нас уже разделяло с десяток локтей. Вот сейчас он дойдет и деловито сунет мне медное лезвие в живот.

Но мне было совершенно плевать. Я продолжал выкрикивать последние слова наговора, чувствуя, как меня почти полностью уже поглотил кураж, а резь в пальцах от огня стала нестерпимой.

Я улыбнулся колдуну и тихо щелкнул пальцами.

Непонятно откуда вдруг на мшелом полу взялся корешок. Совсем небольшой, выбрался из-под зеленого влажного покрывала, показал свету древесный, измазанный землей бочок. Да так невовремя, что чернокнижник разом налетел на него ногой, споткнулся, стал заваливаться вперед. И вроде не сильно – упади на колени, прими удар на руки о землю, побранись на содранные ладони, да и делов-то. Но тут, как на беду, обе веревки-подпояски от кушака запутались вокруг ног, плотно обмотали полы черного кафтана. Будто спеленали. А вторая рука, та, что пустая, без ножа, возьми да и отстранись в сторону. И вроде как равновесие ловит, а будто, наоборот, вбок тянет.

И нож кривой так неудачно вверх лезвием стал задираться.

Прям беда.

Я смотрел, как колдун падает. Медленно, будто в киселе.

Вот он валится мешком прямо на пол, прямо всем весом, не в силах сгладить удар. Вот рука с ножом хитрым ужом проскальзывает вниз под телом.

Прямо к горлу.

И я уже понимал, что еще миг, и медная полоска войдет по рукоять под куцую черную бородку.

Я очень этого хотел. Жаждал. Представлял пропавших, загубленных чернокнижником детей из Верес. Наверняка он совершил очень много зла. Наверняка.

Но я не смог. Не смог пересилить себя и убить человека.

Зная, что буду корить себя за это, но не в силах поступить иначе.

Легкое движение горячих пальцев, и лезвие ножа чуть уходит плашмя, мимо горла.

Рассекая до кости щеку колдуна.

Страшный крик, и мир тут же возвращается в привычную свою колею. Потеряв интерес к происходящему, он расступается от хижины. Исчезает духота.

Молчит внутри голос, но мне кажется, что я чувствую его довольное присутствие.

Корчится от боли на полу колдун, схватившись за лицо, заливая кровью мох.

Корчится.

Живой.

Почти сразу я осознал, что не ощущаю прежней стальной хватки. И действительно, умраны, потеряв веление хозяина, мигом освободили нас и теперь стояли безучастными истуканами, все так же бездумно таращась пустотой глазниц куда-то вдаль.

Не обращая внимания на чернокнижника, мы с Ладой кинулись в мальчишке на пне.

Убедившись, что малыш не пострадал от обряда, мы аккуратно снесли его с пня. Он все еще был без сознания, а потому я подхватил легкое детское тельце и быстро направился к выходу. Прочь из страшной хижины.

Когда мы были уже на пороге, в спину мне раздалось хриплое:

– Ты даже не знаешь, ведун, с чем играешь. Думаешь, раз сын лиха, то, как и оно, можешь играть с Былью и Небылью? Только лихо такое может, потому как чуждо ей все человеческое. Ты же запомни, Неждан. За все надо платить! И не всегда цена равнозначна будет…

Я не обернулся. Крепче сжал зубы и шагнул прочь.

Мы шли по лесу долго. Не было спешки теперь, да и до рассвета оставалось никак не меньше часа, а потому легко могли заплутать, оступиться или же вообще ухнуть в овраг.

Малыш у меня на руках, кажется, уже просто спал. Идя вперед, стараясь плечом придерживать ветки, чтоб не посекли мальчишку, я думал обо всем произошедшем. Когда лихое наваждение окончательно отступило, на смену ему пришло похмелье тяжких раздумий. Вопросы и сомнения теперь раздирали мою голову, норовя расколоть ее изнутри.

– А я сразу в тебе почуяла что-то… нечистое.

Не вмиг я сообразил, что Лада заговорила со мной. Ошалело глянул на нее. Моргнул. Она улыбнулась, подмигнула.

И мы тихо, чтобы не потревожить малыша, рассмеялись.

– Если то, что сказал колдун, правда, – чуть погодя уже серьезно добавила она, – если у тебя с нечистью родство, то не сторонись меня, Неждан. Я чем смогу – помогу.

И, потупившись, добавила свое любимое:

– Все же как родной ты мне стал.

Почему-то даже в предрассветных сумерках я был уверен, что она покраснела.

Постепенно лес редел, и вскоре мы уже различали меж стволов алые отблески. Светало.

Я вдруг встревожился, глянул вбок, на небо. Туда, где бледно-розовое зарево гнало прочь покрывало мрака. Никак не могло быть два рассвета.

Мы с Ладой переглянулись и, несмотря на усталость, ускорили шаг.

Чем ближе подходили к окраинам леса у Верес, тем яснее приходило понимание, что произошло что-то ужасное. Кругом уже разнесся запах гари, душный, едкий, а дым, как туман, плавал меж стволов деревьев. А когда мы вышли на опушку невысокого холма, с которого открывался вид на деревню, все стало окончательно ясно.

Верес больше не было. Лишь догорающее пожарище. Селение выжгли полностью. Острый запах гари резал горло, лез в глаза. Мы долго вглядывались, вслушивались, надеясь разобрать хоть крик, хоть плач, хоть зов помощи или суету тушения пожара.

Тишина.

Только гул затухающего жара.

– За все надо платить, – глухим, бесцветным голосом сказал я.

Лада промолчала.

Лишь положила мне на руку ладонь.

У меня на плече заворочался, просыпаясь, малыш.

Человек уже не первый час шел вдоль озера.

Порой он останавливался у самого берега, приставлял ладонь к глазам, закрываясь от закатного, но все еще слепящего летнего солнца. Долго всматривался вдаль, куда-то в середину, казалось, бескрайней водной глади. Ладью выискивал? Ждал лодку?

Широко было озеро Онь, много рек в себя вбирало, да много и выпускало. Немало по нему ходило и дружинников на горбатых княжьих ладьях, и торговцев на доверху груженых широких шняках, и лихих людей на кривых карбасах. Много водных путей есть на Руси, часто ходят по ним. Может, оттого и бродил у воды одинокий человек.

Сумерки уже окрасили прибрежные леса в густые темные тона, тем более кажущиеся мрачными на фоне яркого, почти рыжего закатного неба. Человек еще раз остановился, поглядел вдаль и вдруг шагнул в воду. Разом до колен. Как был, в одежде, не скинув походные ичиги, кафтан. Даже тяжелую суму и истертый посох на берегу не оставил.

Встал и вдруг с силой, зло ударил ладонью по водной глади.

Раз. Другой.

Брызги плеснули в стороны.

Увидь кто этого безумца, то бежал бы прочь скорее, чтобы не попасть под горячую руку оскорбленного владыки озера. Всякий знает, что страшен в гневе водяной озера Онь. Широко озеро, велика сила озерного князя.

Человека же это нисколько не смущало.

Он еще раз приложился по едва успокоившейся воде и хрипло закричал:

– Вылазь, рыбий князек лупоглазый! Сколько тебя дожи…

Не успел он договорить, как внезапно ушел под воду с головой.

Разом.

Будто и не было.

Даже кругов по воде не пошло.

Широко озеро Онь, много людей здесь сгинуло, навсегда оставшись во владениях водяного.

– Каждый раз не успеваю тебя заметить! – Я рассмеялся, сматывая с ноги и выжимая вторую онучу. Первая ее подруга уже болталась на ветке ближайшего чахлого кустика, безнадежно тщась просохнуть среди ночной влаги. Лето хоть и выдалось теплое, а потому, даже промокнув до нитки, я не озяб, но скинуть мокрые одежды стоило.

Щелкнув перекрученной онучей и отправив ее тоже сушиться, я с притворным гневом глянул на виновника моего купания.

Водяной выглядел очень довольным. Вся его широкая, похожая на жабью морда выражала крайнее удовлетворение. Громадные навыкате глазищи были чуть прикрыты полупрозрачными рыбьими веками, а сомьи усы чуть подрагивали от удовольствия. Растянув рот в улыбке, так что в эту пасть легко могла бы влезть добрая бочка, озерный владыка сложил перепончатые лапы на объемном пузе и вальяжно покачивался на воде. Иногда он почесывал перепончатые красные уши и раскатисто булькал. Так он смеялся.

– Ты, веду-у-ун, – протяжно сказал водяной после очередного приступа пузырящегося смеха, – у-у-умный, знаю-у-ущий, а все же люу-у-удь. Ты все ду-у-умаешь, что в озере, под водой, появлю-ю-юсь я и у-у-успе-ешь у-у-убежать. А я тебе много раз говорил – не так у нас, как вы говорите, нечисти, это у-у-устроено. Пойми, я и есть вода.

– Да-да, вода, – передразнил я водяного, пытаясь справиться с мокрым и разбухшим кушаком. – Ты и вода, и каждая рыбка, и каждый камушек на дне. Помню.

– Именно, – важно надулся владыка, став похожим на шар. – А потому я тебя сразу-у держал, как ты воды косну-у-улся.

Я все же одолел коварную тряпку, распоясался и теперь, скинув всю одежду, развалился у самого берега. Оперся на локоть, исколовшись паленой от дневного солнца травой.

Это была наша обычная забава – каждый раз, как наведывался в гости к озеру Онь, я заходил в воду и пытался угадать момент, когда знакомец водяной утянет меня на дно. Каждый раз я был предельно сосредоточен, ведунское чутье полностью напряжено, силы на пределе… И каждый раз не успевал даже моргнуть, как над моей головой уже смыкались бурные воды озера. А через несколько минут я, мокрый до нитки, сидел на берегу, наблюдая за довольной мордой друга.

Я притворно зевнул.

– Ты же знаешь, не понять нам этого. Мы люди, у нас все – мое. Вот есть я, а что вокруг – мое. Или не мое. А вот так, чтобы это я, а это не я… Нет, даже стараться не буду!

– Потому-у-у что вы быстрые. Быстро живете, быстро у-у-умираете. Я здесь уж давно. Помню и живность дивну-у-ую, и холода затяжные, и как чу-у-уть не иссыхал до донышка. Проносятся годы-века мимо, не трогаю-у-ут. Я здесь, леший вон там в лесу-у, ворчу-у-ун старый. Я тут, он там. Мы каждый по себе, мы часть мира. Нику-уда нам не надо. А вы бежите, плывете ку-у-уда-то, что-то ищете. Люу-уди, одним словом.

Я глянул на водяного и не удержался, скорчил ему гримасу, надув щеки и вытаращив глаза.

Мы познакомились с этим водяным бочонком давно, еще в первый год моего выхода из капища. Я тогда был вообще дикий, мира не видел, дальше родных домишек да окрестных лесов не хаживал, а потому попервой старался бродить самыми дикими землями. В людские поселения заходить опасался, дорог сторонился. Все больше лесами да полями кочевал. Не знал я тогда, если честно, чего мне от Были ждать. В капище все-то свои были, такие же ведуны, братья. А там, в мире, как? Только по рассказам и знавал. А уж с мелкой нечистью я слад находил быстро. Потому и бродил бирюком нелюдимым.

И вот как-то занесла меня судьба-тропа к берегам озера Онь. К одной из излучин речных. Пекло в тот год стояло, как сейчас помню, немыслимое. Взмокший и изрядно утомленный, решил я окунуться.

Пока плескался да жар с головы сбивал свежей водой, и не заметил, как на берегу появился гость. Выбрался невесть откуда, бочком-бочком стал подкрадываться к моим скромным пожиткам. Приметил я его вовремя – когда наглец уже вовсю копался в котомке. Зарылся туда по самый хвост. Только копытца по песку прибрежному елозят от любопытства и нетерпения.

Как сообразил я, что сейчас эта пакость мои заметки заветные раздербанит да изомнет, – кинулся на берег. С криком да бранью гневной:

– Ах ты чертяка окаянный! – орал я, пытаясь как можно скорее вырваться из воды. Брызги летели во все стороны, я размахивал руками, стараясь отогнать наглого воришку от поклажи. – А ну, прочь!

Моя ругань была услышана, и из глубин котомки показалась зеленоватая толстая мордочка, украшенная маленькими рожками и шикарной гривой волос. Морской чертик сначала встревоженно, а потом глумливо окинул меня взглядом и пробасил неожиданно низким и хриплым голосом:

– Не гомони, человече! Озерцо пользуешь? Плати оброк! – Он вновь сунул морду в сумку, кинув мне: – Экий ты нищий. Кроме бересты да тряпок старых ничего толком и нет. Да и те каракулями и рисульками испорчены!

Я даже остановился на полпути, ошалев от такой наглости хухлика. То, что это был водный чертик, я понял почти сразу – память услужливо подкинула втолкованные годами учения. Наглые обитатели глубин из свиты водяного обычно промышляли на речках и под мостами, докучая путникам, поэтому здесь, у озера, было немного странно видеть этого небыльника. Впрочем, вот вода, а значит, почему бы не быть и хухлику.

Оторопь моя быстро прошла – горячая молодость взяла свое, а потому без лишних рассуждений я швырнул в хамоватого чертенка Наговор. Не сильный, а так – спесь сбить. Но мелкому хватило и этого – тельце его будто толкнуло в бок, выкинуло из котомки и кубарем протащило по песку, земле и мелким острым камням. Из поднявшегося облака сухой пыли раздался плаксивый бас:

– Ты чего бьешься? Я вот все батьке расскажу, он тебя, лиходея, вмиг на дно утащит!

С этими словами чертик вскочил на копытца, утер лапкой обиженную и порядком исцарапанную физиономию и, подпрыгнув, исчез.

Как не бывало.

Проворчав разные малоприятные слова про всякую мелкую нечисть, я наконец-то выбрался на берег. Первым делом проверив сохранность заметок и убедившись, что чертик не натворил бед, я стал одеваться. Купание было испорчено. Но не успел я натянуть штаны, рубаху да подпоясаться, как спокойное до того озеро вдруг пошло рябью, забурлило. Казалось, что до самого дальнего края, где еле виднелся противоположный берег, вся поверхность кипела. Там и тут кружили водовороты, играли буруны, вода плескалась и пенилась, будто сотни нерестящихся рыб бились в ней. Поднялся ветер, всколыхнув кроны ближайших к берегу деревьев.

Я встал, крепко уперевшись босыми ногами в песок, и набычился.

«Наябедничал, мелкий пакостник!» – подумал я.

Разбираться с водяным я не боялся. Не раз даже мальцом доводилось мне общаться с водными владыками ближайших к капищу рек и озер. В большинстве своем эта Нечисть была благодушной, с расположением относящейся к людям. В отличие от своих ближайших родственников болотников, попусту люд не губили, всегда были за лад да мир. Силой они обладали громадной, в родной стихии одолеть их или найти какой укорот было невозможно, а в облике от своих мест они старались не отходить далеко, а потому слад с водяным был лишь в беседе доброй.

Коль уважишь его да по справедливости все будет, то миром уйдешь. Про то каждый знает.

– Хватит стращать, владыка! – заорал я, силясь перекричать вой ветра и шум ярящегося озера. – За своего служку явился извиниться? Это правильно. Князь за холопа в ответе!

Конечно, было нагло и рискованно с моей стороны, но я чувствовал за собой правду. К тому же мой выпад сработал.

Из пучины вскинулся густой сноп брызг, завихрился смерчем, и через миг из него выскочил взбешенный хухлик. Весь его вид выражал воинственность и негодование. Глазки горели ярым огнем, все волосы встопорщились, как у бешеного кота.

– Кто холоп? Холоп кто? – заголосил он хрипло, грозя мне кулаком.

Впрочем, близко лезть не стал. Приплясывал в гневе, топая копытцами и косясь на беснующееся озеро.

Я молчал.

С наглым чертиком у меня был разговор окончен, и теперь предстояло держать слово с владыкой.

Ждать долго не пришлось. Вскоре волны стали собираться в некое подобие широкого столба. В водяных вихрях проступал пузатый силуэт, наполовину уходивший в пучину. Через мгновение струи опали, и миру явился водяной озера Онь во плоти. Плоть представляла из себя обильное тело с кожей, покрытой влажной, блестящей на солнце чешуей, и полупрозрачного пуза, внутри которого, казалось, плавали рыбки. Над тушей покоилась широченная жабовидная голова, с которой на меня гневно таращилось два рыбьих глаза.

– Ты смеешь обижать моих подданных, человек? – раздался булькающий голос из рыбьей пасти водного владыки. – Не проявляешь почтения!

Я поклонился, приложив руку к груди. Взгляда, впрочем, не опустил. Смотрел в упор на водяного.

– Добра тебе, озерный князь! Полных вод! – крикнул я. Хоть ветер и волны изрядно утихли, но сам водяной, придав себе для важности росточку, сейчас возвышался на добрых три моих роста. – Не хотел гневить я тебя и без нужды не собирался лупцевать подданного твоего. Да только он первый нарушил обычаи радушия и полез в пожитках моих копаться, пока я от жары окунулся в воды твои. За что и был бит для порядку. Нет вины за мной, владыка!

Водяной нахмурился, сомьи усы его часто затрепетали. Я видел, что взглядом он мазнул по оставленным на берегу вещам: раскрытой котомке, скатанному кафтанчику, очелью и посоху. На очелье взгляд его задержался, моргнули рыбьи веки.

Испуганно ойкнул хухлик.

– Вот оно как! – немного погодя пробулькал водяной.

Было видно, что ему неловко, и находился он теперь в затруднительном положении. Ясно, что ведун, даже молодой, не поругал бы себя ложью или наветом. Да и о нраве и повадках хухликов знал каждый селянин, и вряд ли владыка был несведущ в этом вопросе. Но в то же время не мог властелин озерный пойти на попятную перед человеком, хоть и ведуном.

Смягчившись, я решил пособить совсем уж озадаченному небыльнику. Еще раз поклонившись, мягко сказал:

– Не серчай, владыка. Коль переусердствовал я, то прости меня. Урону моим пожиткам нет, да и чертик твой в порядке. Вон как сопит! Разойдемся миром да дружбой.

Водяной с видимым облегчением кивнул, но для порядку важно надулся и пробулькал:

– Так и быть, веду-ун! Зла не держу, а с ху-ухликом мы на дне потом побеседу-уем, чтобы глаза разу-увал, прежде чем соваться ку-у-уда не след! – При этих словах чертик ойкнул и мигом исчез в брызгах. Водяной же ухмыльнулся и добавил: – А не сбрызну-уть ли нам по чарке за такой оборот дела? Прошлой весной потону-ула ладья торговая с бочками вина заморского, да там и не с кем испробовать. Не с подчиненными же кру-у-ужками биться.

Видимо, водяной был не дурак хлебнуть. Сам я лишь пару раз пробовал брагу в капище, но отказывать владыке в момент шаткого перемирия было рискованно, а потому я кивнул.

До утра мы распивали утопленное вино и горланили песни купцов и морских разбойников.

С тех пор и пошла наша дружба-приязнь, и с каждой оказией, как бывал я близ озера Онь, наведывался к закадыке-небыльнику.

– Ну-у что, Неждан? – заговорщически подмигнул водяной и выудил из темной глубины кувшин, изрядно покрытый уже ракушками, водорослями и тиной. – Сбрызнем встречу-у-у?

– Куда ж без этого, – усмехнулся я. – Ты будто меня и выжидаешь все это время.

Пока владыка возился с прикипевшей пробкой да посылал рыбешек отыскать на дне какие-нибудь чарки на потопленных ладьях, я любовался гладью ночного озера, слушал треск разведенного костерка, тихий шелест леса.

Наконец все было готово, вино плеснуло в мокрые еще от воды чарки. Водяной, залпом опрокинув в пасть свою, поморщился с удовольствием и громко почавкал губищами. Глаза его заблестели.

– Рассказывай, веду-у-ун, что в мире творится, где хаживал, что видел? – Он блаженно растекся по воде, чуть утонув, так что на поверхности оставалась лишь громадная голова.

Я вздохнул и стал рассказывать.

Все же не просто так я шел к озеру Онь. Нужно мне было выговориться, совета испросить. Со стороны Нечисти на себя глянуть.

За тем к другу и шел.

Вдалеке занималась заря, когда я умолк.

Темные пятна ночи нехотя отступали перед робким еще серым рассветом. Но пройдет немного, и розовая волна накроет мир, загонит остатки мрака в леса. А за ней огненным колесом покатится солнце, понесется по Руси, даря лучи тепла и света.

Мы молчали.

Вокруг нас валялось уже несколько пустых кувшинов и пара бочонков. Костер давно погас и теперь лишь чадил, развевая в свежем утреннем воздухе запах прелой гари.

– Богатыри, – спустя какое-то время тихо булькнул водяной. – Богатыри были ну-у-ужны. Только они смогли спасти наши земли от напасти. Пу-усть поздно, пу-усть спешно, но вы нашли этот пу-уть. Это было правильно. Я их помню-у-у. И первых Волотовичей, и тех, что после были. Тяжело им было. Как Волотам тяжело сту-упать по земле и лишь камень их держит, так и богатырям было тяжело. Жить тяжело было. Лишь в ратном деле им отдых. Но враг был откину-ут, нежить пору-ушена, оплоты Змиев сокру-у-ушены, а разбойники повыведены. Настала мирная жизнь, а в ней им места не было. Первые Волотовичи – те так вообще не смогли даже попробовать, все отшельниками у-ушли в чу-ужие земли, где и пропал их след. Чада их да внуки остались – тем полегче было. Все же крови лю-у-удской больше стало. Но все одно му-учались. У-уходили на старости один за одним. Ку-уда – неведомо. А их у-уже внуки прижились, у-уже почти людьми стали.

Замолчал водяной. Поглядел в пустую чарку, будто искал там что. Продолжил:

– Так было надо. Потому-у как терзал враг Ру-усь много веков. И лишь богатыри смогли дать надежду-у, примирить князей самоду-у-уров, прогнать врага. Ты, Неждан, что мне рассказал, то верно может быть. Знамо дело, чернокнижнику-у лиходею верить не след, да только теперь вижу-у я, что есть в тебе лихая кровь. Значит, правда.

– А раньше? – спросил я хрипло. Горло ожгло сухим воздухом. Я прокашлялся, повторил: – Раньше ты видел?

Водяной глянул на меня, верно считав злость.

– Не могу-у сказать, веду-ун. Мы дру-уг дру-уга совсем иначе чу-у-уем, да и много вокру-уг Небыли. Считай, под каждым ку-устиком моховичок, в каждых камышах шишига, на каждой ветке по ру-усалке. И не различаем мы меж собой дру-уг дру-уга как иное. Вас, людей, остро чу-уем: вы чу-у-ужие. А мы все часть мира. А потому-у как не выследить в озере каплю-у, так и не учу-уять чу-уток крови Небыли в Были. Коль не присматриваться. – Он внимательно посмотрел на меня, сморгнул. – А теперь вижу-у, Неждан.

Я покивал, глядя в землю. Попинал мыском недавно натянутой ичиги пепел костра. Пробормотал:

– Как же с этим жить-то? Делать что?

Водяной подплыл к самому берегу. Ткнул меня длинным пальцем в грудь:

– Ты не о себе ду-умай, веду-у-ун. Правда или нет тот заговор Ведаю-ущих, да только если сделали они это, то, знать, действительно беда на Ру-усь идет снова. Очень хочется мне, чтобы те Ведаю-ущие, что эту-у затею-у затеяли, ошиблись, чтобы неверно знаки прочитали, зря воду-у му-утя. Да только…

Он дернул обвисшими усами.

– Только на моей памяти Ведаю-ущие редко ошибались.

– Не время думать о себе? – спросил я, горько усмехнувшись.

Водяной усмехнулся в ответ:

– Ты веду-ун, Неждан. Вся твоя жизнь – не время ду-умать о себе. А лихо? Не выбрали бы Ведаю-ущие, пу-усть даже отсту-у-упники, то, что Ру-уси бы навредило. Значит, так надо было. Ты, веду-ун, свою недолю в долю оборачивать у-учись. В любом слу-учае от себя-то нику-уда не деться.

Мы вновь надолго замолчали, каждый думая о своем.

– Благодарю тебя, друже! – тихо сказал я. – Правильно ты говоришь, от себя никуда не деться!

Рыжие стрелы солнца залпом выпорхнули из-за частокола леса.

Начался новый день.

Записки Лады, ведунки из капища Ведающих, что близ Замового урочища. Осень. Зоревик… летоисчисление неразборчиво

…медленно шла я меж дворов, косясь на черные провалы избовых окон.

Тихо тут было, ох тихо.

С одной стороны, оно и понятно: неоткуда взяться гомону людскому, лаю-переругиванию собак иль плачу тоскливому в мертвой деревне. Да только и других звуков не было. Не качнет ветер ставни, не зашелестит листва, желтеющая на ветвях понурых деревьев, не ухнет в садах сыч. Давящее безмолвие среди бела дня.

Хотя день и тот казался просто серым, выцветшим. Будто ушла вся жизнь из этих краев, а вместе с ней и краски исчезли, растворились.

Зябко тут было, неуютно. Даже несмотря на теплую еще погоду, хотелось запахнуться в плащ, зарыться в меховые отвороты, укутаться.

Гиблое место.

В эти края привела меня злая молва, что давно кружила черными стаями. Мол, славные когда-то места под Гавран-градом нынче повымерли. Зло моровое поселилось там. Где в прежние времена земля-матушка щедро плодоносила, где леса-дубравы не скупились на ягоды-меха, где полны реки-пучины были рыбой – нынче гибель гуляла необузданная. Уходили отсюда люди, сбегали звери, нечисть, говорят, и та с мест, веками насиженных, снималась да прочь неслась. Кто мог, конечно.

Так, встретился мне по дороге сюда дикий леший, совсем лишившийся разума, порченый. Себя не помнил, уклад свой растерял, владения запущены: зверья нет, деревья все искореженные, чащи непролазными стали. Лишь душегубные твари остались, навроде блуда или пущевика, да и те будто овеянные. Еле ноги унесла от дикого хозяина леса, чудом отплуталась хитростями ведунскими.

И чем ближе к сим краям, тем больше пагубной дряни повылазило.

Это была уже третья деревня на моем пути. И все до одной мертвые, погубленные. Выкашивал мор все нещадно. Оттого и бросил князь Межемир, владыка земель окрестных, клич о помощи. Волновался князь – почти к самим стенам городским подошла зараза. От беженцев из гиблых земель спасу нет, всех не приютишь, не успокоишь. Да и как знать, не войдет ли за градские стены высокие зараза на плечах беглецов. Косятся местные на пришлых уже недобро.

Позвал князь ведунов. Я и откликнулась, неподалеку была.

Негоже ведунам в стороне стоять, когда беда близка. Да и я не так далече была-бродила. Авось кто еще из ведунов на горе откликнется, все веселее будет.

Не хотела я себе врать и не могла – при той мысли сразу подумала я об одном-единственном, кого пуще других встретить бы пожелала. Сводила нас порой судьба с этим молодым ведуном, да все расходились каждый раз, так толком и не объяснившись. Эх, сердце бабье, трепетное.

Я постаралась унять щемящую тоску в груди и двинулась дальше.

Деревня, судя по всему, была брошена давно – вросли уж в землю колеса покосившихся телег, трава поглотила когда-то наезженные дороги, заплелись в тугие объятья хмеля заборы да плетни. У домов и изб кое-где уже порядком прохудились крыши, ставни покосились, а где-то и слетели с петель. Подворья совсем одичали – без доброй косы пробраться до дверей было бы делом непростым.

Продвигаясь к главной площади, я примечала, что нет особо останков мертвых на улицах, лишь пару желтеющих страшных костей довелось мне встретить по пути. Значит, не нечистью лютой вымело деревню.

Добравшись до заросшего, опять же, пустыря, что когда-то служил деревне сходом, я долго стояла у святилища пращуров. Вглядывалась в потемневшие хмурые лица деревянных истуканов. Треснули древние образа, рассохлись по волокнам. Дурной знак.

Помолчав немного, пробралась я к самому подножию истуканов. Достала из походной котомки горсть ягод, положила на блюдо подношение. Пращуров всегда чтить надо, в том сила Руси.

Постояла еще среди давящего безмолвия и двинулась прямиком к дому старосты.

Пасмурный день почти не проникал внутрь светом, а потому в широком тереме головы было темно. Пробираясь на ощупь, я остро ощущала спертый запах… Нет, не гниения или приторного веяния разложения, а тлена. Пыльный запах, сухой. Порой смердит так в заброшенных домовинах, где и от покойного уж прах остался, и охотники-лесники давно не захаживали.

Под ногами негромко хрустел невидимый сор, надламываясь под тяжестью поршней. Этот едва слышный звук казался в тишине громовым ревом трубного рога.

Когда перестало хватать даже робкого отсвета от дверного проема, я достала из поклажи небольшой намоток факелка и запалила его, быстро пробормотав наговор. Чиркать огнивом мне почему-то сейчас казалось неуместным.

Желтый огонек полыхнул сначала робко, но после быстро принялся, озарив почти всю широкую залу дома старосты. Оглядываясь, я не в силах была пошевелиться, отвернуться, закричать.

Мертвые.

Почти вся светлица была наполнена мертвецами. Они были везде: на лавках, на полу, за длинными скамьями вдоль столов, у печи, возле широкого помоста, что обычно служил в деревнях местом разбирательств и судов. Старые, молодые, женщины, мужчины, дети – все они застыли в последних своих позах недвижными вечными изваяниями. Все они давно уж истлели, иссохлись, превратившись в обтянутые кожей скелеты, по чьей-то безумной прихоти разряженные в платья и одежды. Провалы глазниц глядели на меня безучастно.

Неупокоенные.

Я медленно, будто стараясь не потревожить обитателей самовозведенного склепа, пробралась к помосту. Подняла факел повыше, чтобы разглядеть место старосты.

На древнем истертом кресле, откинувшись на невысокую спинку, восседал мертвец-старик. На нем угадывался плотный богатый плащ, хоть и изрядно подернутый пылью и тлением, добротные одежды. На голове, прибирая седые свалявшиеся волосы и чуть уже съехав со лба, болталось очелье старосты. В крепких когда-то руках мертвец сжимал рукоять дорогого меча, упирая острие в доски пола. Даже теперь, истлевший, выглядел он могучим, широкоплечим, статным.

Присмотревшись к лицу старика, я приметила на сухой рваной коже пятна, которые отличались от свойственных трупам при разложении. Похожи они были на следы болезни, заразы. Пройдя вдоль лавок и вглядываясь в лица мертвецов одно за другим, я раз за разом наблюдала подобные пятна. Желая убедиться в догадках, воткнула факелок в ближайшую щель меж бревен и достала припасенную березовую веточку, верную свою помощницу в поисках следов волшбы. Обвязав веревкой основание палочки, зашептала нужный наговор:

– Вервь вокруг коры березыВ дар возьми девичьи слезы,Разгони тенету лжи —Правду Ладе покажи!

С этими словами я со всей силы ущипнула себя за нос, скрутила чуть не до хруста. От боли из глаз брызнули редкие капли, прокатились по щекам одинокими тропинками, упали в подставленную ладонь. И та тут же легла поверх заговоренной ветки.

Сначала ничего не происходило, но я не спешила. Знала, что такая волшба требует времени, но береза всегда откликнется, коль правильно попросить. А потому я стояла, замерев с веточкой в руках среди заполненной мертвецами хаты.

Ждала.

Бегало по страшным лицам пламя факелка, будто силясь заглянуть в глаза мертвецам, разбудить. Текло смолой густой время.

Но вот сначала робко, а потом все явственней палочка задрожала, повела в одну сторону, после – в другую. Задымил еле заметно кончик березовой ветки, заплясала серая струйка. И стали проступать в узорах туманные образы смутные.

Сидят люди в доме. Много их. Очень много. Сбор общинный? Нет. Нет движения обычного, нет разговоров. Сидят люди в доме, лежат. Почти застывшие. Кто-то уже навсегда. Не сбор это. Умирать собрались все в жилище головы деревенского. Некуда бежать, нет сил. И на лицах каждого пятна темные, на шеях, на руках. Кожа цвета землистого, предсмертного. Нет плача, нет стенаний. Все уже поняли люди, приняли долю свою. Вместе жили, вот теперь вместе умирают. Сидит староста в кресле древнем, упер меч в пол, держит его из последних сил. Дрожит рука. Нет, не выронит друга верного. А в тенях… Между людей медленно ползают, бродят, ходят сухие фигуры несуразные. Черные рваные тряпки служат одеждами, грязные косы будто плетья болтаются, глаза голодные смотрят на людей, каждому в лицо заглядывают, жадно всматриваются. Ждут. Всех дождутся…

Лихоманки!

Стал развеиваться дымок, уходило видение.

Ох и нелегкая беда постигла края эти, злая судьба пришла сюда. Болезнь сгубила людей, да не просто болезнь – мор. Часто бродят старухи-лихоманки среди люда, наводят пакости-лихорадки, да только очень редко собираются они вместе. Не любят лихоманки друг друга, жадные они до добычи, друг у друга ее отобрать норовят. Но коли уж собрались, значит, быть мору.

В этих мрачных мыслях я вышла прочь из страшной избы. Двинулась быстрой походкой через площадь. Медлить было нельзя.

Не здесь было «сердце» мора, не чуяла я тут остатков нечистого зла. А значит, путь мой лежал дальше, вниз по тракту. Если верно говорили опрошенные беглецы, то за полями приткнулось еще одно селение.

Ведунский опыт звал меня туда.

В спину мне смотрели деревянные истуканы пращуров.

Сумерки уже неспешно наседали на остатки дня, когда я миновала поля и вышла к повороту от дороги.

Эту деревню я приметила издали. Хоть и непривычно было теперь смотреть на крыши частых изб в полном безмолвии. Все и здесь повымерло. Как сразу стало понятно от самых первых хат и плетней – это место попало под мор раньше других встреченных мной окрест селений. Уж не знаю, действовало ли поветрие на строения (не выпадало еще на мой век таких бед), но выглядела деревня так, будто здесь уж много лет никто не жил. Избы покосились, вросли в грязь на добрых пять локтей, провалились во влажную, странно и смрадно пахнущую землю. Бревна стен сплошь поросли мхом и бледными грибами, а крыши ощетинились пучками молодых берез. Кривых и гнутых, будто противились они росту к небу, корежились в муках.

Заглянув в пару изб, я обнаружила то, что и ожидала, – тела. Давно истлевшие, иссохшиеся, будто высосанные. Хотя вокруг было безветренно и влажно, мертвецы не сгнили. Лишь обрывки сухой кожи на скелетах остались. Точь-в-точь как в прошлых селениях. Разве что, в отличие от давешней деревни, здесь каждый укрывался в своем доме. Лежали теперь они по хатам целыми семьями, в своих домовинах.

Невольно я задумалась, как же, должно быть, исковеркало домовых да прочих прилюдных духов, кому не оставить было свое место, не сбежать. Вот уж полны окрестные леса теперь дикой нечистью, кидающейся на любую живность. Долго эту погань выводить придется, не одному ведуну работы вдосталь. Но то потом – сначала надо моровую дрянь искоренять, лихоманок прочь гнать. Коль собрались они таким кублом, то сами никак не уймутся.

Я пробиралась через заросли травы, мне доселе неведомой, колючей, так и норовящей ухватить за платье. Вот уже впереди показались столбы пращуров. Здесь они почти изгнили. Часть «дедов» повалились и теперь медленно и обреченно утопали в земле и траве.

Памятуя о том, что мор любит темноту, я собралась было двигаться к погребам или найти заброшенный ледник, как вдруг…

С детства привычный резкий укол внутри.

Чутье!

Где-то рядом была нечисть!

Это тем более остро ощущалось теперь, потому как последние пару дней я совершенно не чувствовала присутствия и волшбы Небыли. И сейчас мое чутье буквально взорвалось.

Первая мысль была страшная и опаляющая: неужто лихоманки? Чем им тут живиться? Или просто владения обходят, любуются плодами трудов своих?

Рука сама уже нащупывала в котомке сухой пучок травы. Наговорить, сделать защитный огонь. Жаль, не было под рукой никакой тряпицы – лицо обмотать. Не доставало еще заразу какую подхватить от моровых девок.

Держа наготове ладонь с сушняком, я медленно двинулась вперед от площади. Туда, откуда шел след нечисти.

Я быстро успокоилась: отклик Небыли еле заметный, слабый. Не походило это на сытых от мора всей округи лихоманок или голодного ырки. Те бы разили от самых полей. И теперь мной двигало любопытство: что ж за нечисть тут умудрилась затеряться?

Завернув за корявый овин, я протолкалась через остовы гнилых бочек, грудой сваленных у стены. Больно стукнулась коленом о скамью, притаившуюся под бурьяном, и шагнула к темному входу в амбар.

Движение я уловила краем глаза, каким-то нутром, и в последний момент отстранилась всем телом. А спустя миг мимо меня пролетело нечто. Врезалось в скат «журавля» у колодца, брызнуло глиняными черепками.

Горшок.

Кто-то в меня запустил горшок!

Не успела я удивиться, как из темноты сеновала раздался бесистый, но при этом тонюсенький голосок. Как бы это странно ни звучало, но именно так и было. Будто принадлежал он суровому бывалому воину, но очень маленького роста.

– Что, еще хочешь? Вылазь, гадина, у меня на всех хватит удали!

Решив не рисковать, я крикнула из-за угла, стараясь придать голосу наиболее дружелюбные нотки:

– Гой еси, хозяин амбарный! Не гневись, воин, и прости меня за дерзость, что явилась без приглашения. Ведунка я из Гавран-града, князем присланная. Беду вашу обороть.

Внутри амбара повисла тишина. Нечисть (а по следу Небыли я понимала, что там пряталась именно она) явно была в сомнениях. А потому я решила рискнуть и шагнула в проем. Показать себя, очелье ведунское.

С минуту я так и стояла на границе между сумерками и темнотой, ожидая решения небыльника. Или нового горшка по лбу.

– Ведунка… – послышалась из глубины горькая насмешка. – Был тут уже один.

Я несколько удивилась. Не говорил Межемир, что предо мной слал кого-то. Схитрил?

Между тем нечисть явно передумала бросаться утварью, и теперь где-то во мраке раздавалось кряхтенье, грохот и топот. А спустя миг на пороге объявился маленький мужичок. Хоть и был он не больше локтя ростом, но вид имел суровый. Жилистое тело его покрывало множество застарелых шрамов, сухое угловатое лицо было будто рублено из камня. Ратные штаны держались на пузе боевым поясом, смастеренным из монеток-рублянок. На голове красовалась башка здоровенной крысы, служившая ему шлемом, а меховая шкура спадала за спину, как плащ. В руках мужичок сжимал обломок древнего меча, и ему он служил двуручным кладенцом.

Вот уж кого не ожидала повстречать.

Хлевник-крысолов.

Мелкая домовая нечисть, охранитель амбаров и припасов.

Мужичок закинул меч на плечо и, нахмурившись, посмотрел на меня исподлобья. Видно было, что он сильно измотан. Глазки его нездорово блестели.

Решив соблюдать обрядовость и расположить к себе небыльника, я медленно полезла в суму и выудила оттуда кусок пряника.

Протянула хлевнику, поклонилась.

– Прими угощение, батюшка.

Мужичок лишь долю секунды мялся. Вид пряника зажег в его взоре хищный огонь. Я и заметить не успела, а лакомство уже перекочевало в руку хлевника, и теперь он жадно чавкал, брызжа слюной.

Я не торопила. Этот маленький воин, коль не сбежал до сих пор, мог рассказать мне много интересного.

Утолив первый голод, мужичок утер узловатой рукой рот и пробурчал:

– Хорошо утощеньице. Может, и испить что будет?

Я усмехнулась. Полезла в котомку-спасительницу. Всякое люблю брать с собой загодя. Никогда не знаешь, что пригодится в моем ремесле. На свет появилась маленькая долбленка. Мой запас-припас на темный день. Вода-живица. Нелегко достается она ведунам, да только часто польза от нее тем, кто не ленится припас такой делать. Вот и сейчас вместо простой воды родниковой (припасенной, конечно, – из местных колодцев даже врагу бы не дала) протянула я небыльнику сей отвар. Вода та полезная: и сил придаст, и разум прояснит…

И мне правду в охотку расскажет хлевник, без утайки.

Напившись, мужичок крякнул, поблагодарил и, явно впервые за много дней расслабившись, затараторил. Не забывая, впрочем, порой покусывать пряник.

– Да что и говорить, дочка. Началась беда давно, пошло от селений, что еще дальше по дороге, к лесам чужим. Да и докатилось до нас. Поначалу думали, хворь какая, мало ли. Бывает, со всеми случается. Но начали люди чахнуть, урожай стал гибнуть, вода в колодцах да реках мертвячиной засмердела. А там уж поняли, что беда. По ночам бродили по дворам лихоманки. Люди-то их не видят, а вот мы отлично рассмотреть можем. Те поначалу робко, боязливо, все по углам темным да по стеночкам. Мы, домовые, их сперва гоняли для острастки. Да толку. Они все смелее становились, с каждым днем их больше было. Я уж и не упомню, когда такое было. Стали они в дома забираться. От них же ни запор, ни засов не поможет. Глядишь порой – спят хозяева на печи да по лавкам, а рядом с ними стоят лихоманки незримые, смотрят жадно, ждут. Оглянуться не успели – пошел мор. Люди, кто еще живы и могли бежать, те бежали – кто в леса, кто к родне в соседние селения. А за ними уж и небыль потянулась. Вымерла почти деревня.

– А ты ж чего не бежал? – не удержалась я.

Хлевник гордо подбоченился, перестал жевать пряник. Зыркнул грозно, по-боевому.

– Я воин! Воин свои земли не бросает! – И продолжил: – Я попервой амбары сторожил, все думал, быстро сгинет хворь, вернутся люди. От крыс отбивал запасы, сторожил добро. Да потом уж не от кого стало сторожить – даже крысы и те сбегли.

Он глубоко вздохнул, видать, тяжко ему было то вспоминать.

– Я уж и надежду потерял. Нет вестей никаких от соседей. У нас лишь мертвецы по хатам да лихоманки резвятся. И непонятно, что им тут делать, пировать уж не над кем. Совсем закручинился я, прятался под амбаром, таился. Но в одну ночь, слышу, – хлевник вдруг дернулся, махнул рукой с пряником, – идет кто-то по деревне. Чую – дух живой! Кинулся я подглядывать, выбрался под крышу. Оттуда вид отличный – почти вся деревня до окраин проглядывается. Смотрю – идет к площади человек. Один. Мне-то темнота не помеха, я в ночи с крысами веками воюю, а потому сразу уразумел – ведун. Идет спокойно, справно. А как дошел до «дедов», так погань лихоманская и полезла. И что тут началось. Ведун тот, видать, из матерых оказался. Боец знатный. Полыхнули у него руки огнем-пламенем, стал он моровых девок гонять, пулять в них искрами да молоньями раскаленными.

Я приметила, что хлевник, увлекшись, начал привирать да приукрашивать, но виду не подала. Надо было выговориться бедняге. Пусть рассказывает.

А мужичок продолжал. Он уже скакал по земле, размахивал обрубком меча, изображая сражение.

– Он их и так, и этак. Ну, думаю, задаст он им жару, наша возьмет. Разгонит тварей. – Хлевник вдруг остановился как вкопанный. Склонил голову понуро. – Я даже и не знаю, откуда появилось это полено треклятое. Коряга сухая. С виду смешная, неуклюжая. Ножки, что твои веточки. Умора. Да только сразу учуял я за этой палкой силу. Страшную силу, великую. Я про такую и не слыхивал. А я уж про многое знавал – у меня Злыдни знакомцы. Так они по Руси много где шастали, пакостили, много видели, про многое баяли. А про такое не говорили даже!

Хлевник куснул пряник. Пожевал задумчиво. Продолжил рассказ:

– В общем, деревяха эта за спиной ведуна объявилась и сразу к нему. Да не напала, а в беседу. Говорит, мол, ты… имя у ведуна еще оказалось забавное такое. Немил… Некрас…

– Неждан! – ахнула я и дальше слушала уже с замиранием сердца.

– Точно! – гоготнул мужичок. – Значит, говорит бревно: «Ты слово давал, что любая моя просьба тобою будет исполнена взамен на то, что мы отдали тебе девку княжью!» В общем, по всему видать, какой-то между ними был уговор. А ведун озлился, кричит, мол, никогда я не поступлю так. Не было такого уговора, одну жизнь на целую округу менять. Лихоманки-то со страху попрятались, скулят под избами. Тут и началось – бревно тоже закусилось, и быть беде бы, да только…

Хлевник внезапно умолк. Глаза его испуганно забегали, затрясся он мелкой дрожью. Будто вспомнил что ужасное, будто вода-живица открыла в памяти то, что давно он забыл по доброй воле, от страха. Забормотал небыльник шепотом:

– Думал я, что хуже и некуда. Сцепится сейчас ведун с дивным бревном. А оказалось, хуже много есть куда… – Он нервно сглотнул. – Я-то небыль мелкая, не знатного роду, мне-то откуда такое видеть? Ох и страху натерпелся. Да только сковало меня так, что дернуться не мог. Только сидел, дрожал, как лист на ветру, и смотрел.

Я ждала, когда мужичок соберется с духом.

– Явилось… лихо! – наконец выдавил он и захлопнул себе ладошкой рот. Будто сам испугался сказанного.

Впервые видела я, чтобы нечисть поминать нечисть опасалась. Хозяйка всех лихоманок явилась сюда? Теперь стало понятно, откуда так много моровых девок скопилось разом. Знала я, что им по доброй воле не собраться, но чтобы такое! Не бывало много веков подобного…

Хлевник меж тем чуть пришел в себя, вновь продолжил:

– Хозяйка-то эту корягу мигом прогнала. Видать, не в ладах они. По всему было видно. И бревно ее не выносит, но боится до поры. И хозяйка явно не дозволит в свои дела чужим лезть. Прогнала она корягу, как мальчишку выставила. – Хлевник вдруг подскочил ко мне, призвал наклониться, будто тайной поделиться хотел. Хотя на много верст вокруг живыми были я да он. – А она… ведуна-то не убила! Не искорежила, не потравила. Говорить с ним стала. Представляешь? И дивные вещи говорила. Будто с ведуном этим они родня кровная. Что в ладу надо быть. Я уж думал, со страху повредился разумом, пойду теперь блаженным духом по лесам в камни вселяться. Ан нет. Слышу, с ведуном они уговорились, что коль так, то отступит хозяйка. Уйдет из окрестностей, уведет своих девок. Уж не знаю, что за ведун такой был, да только лихо ему слово дала, что оставит в покое земли.

– Я знаю, что за ведун такой, – тихо шепнула я, но хлевник, кажется, не расслышал моих слов.

– Условились они. Поверил хозяйке ведун. И ведь действительно пропала, сгинула, как не бывало. И лихоманок след простыл. Ну, думаю, заживем теперь! Сладил ведун беду! А уж вернутся люди. Мертвых отплачем, новых народим. Отживемся как-нибудь! Так небось и ведун подумал. Ушел к утру, работу свою сделанной посчитав.

В этот раз хлевник замолчал надолго. Сумерки уже почти переросли в темный вечер. Впору ухать сычу, да только нет живности окрест. Тишина.

Я ждала, сама погруженная в свои мрачные мысли. Что же получилось так, Неждан?

Медленно заговорил небыльник, тяжко ронял каждое слово:

– Я уж по-всякому, по-доброму вспоминал ведуна того да по утрам забирался на крышу крайнего дома, высматривал – когда обозы с родными селянами в деревню вертаться будут. День глядел, неделю глядел, все глаза проглядел. А как-то пролетал мимо крыжатик, ворон-гибельник. Окрикнул я его: мол, куда летишь, какие вести окрест? Сделал круг надо мной белый ворон, гаркнул – много оплакивать надо неупокоенных да следить, чтоб не разбрелись неприкаянные. Нынче по всем селам окрест мор идет. А путь он держит в Вялки, селение тут неподалеку, за полем. Там нынче лихоманки лютуют. Да и много где… Сделал еще круг белый ворон, да и ушел дугой вдаль.

Понурился хлевник, жевал грустно остаток пряника:

– Обманула хозяйка ведуна. До поры схоронилась, а после пуще прежнего лютовать стала…

И такая тут меня взяла злость. Никогда такого не чувствовала, не доводилось ярости место уступать. В гиблых местах, в страшных странствиях, всегда была я спокойна и рассудительна, дело свое ведала здраво. А тут будто лопнули какие оковы, треснули стены темницы, да и вырвался бабий гнев наружу. Неукротимый, сжигающий.

Неждана моего обманула, тварь нечистая! Доверился он тебе, как родной. Ведь правду тут услышал хлевник, кровь от крови, родня. А ты!..

Отшатнулся от меня мужичок, в страхе шарахнулся, чуть было меч не выронив. Во многих битвах неравных боролся он, а ярости девичьей испугался. Да не стыдно ему того было, потому как страшна я была, наверное, в тот миг.

– Я иду искать лихо! – процедила я сквозь стиснутые зубы. – Хочешь, со мной идем, маленький воин? Все одно тебе на этом погосте больше нечего делать.

Хлевник кивнул и спрятал огрызок пряника куда-то за пазуху, под крысиный плащ.

Уходя, мы сожгли всю деревню, дабы придать гиблое место огню.

Я шла по ночной дороге, рядом семенил хлевник, а за спиной жаром полыхали Ночевьи заводи…

– …Тебе и передаю. Насилу нашел тебя. – Мужичок покосился на увесистую котомку. – Я уж с этой поклажей по всем лесам да болотам от хищного зверя отбивался. А донес.

Мужчина аккуратно свернул только что дочитанный лист. Руки его едва заметно дрожали. С минуту он собирался с мыслями, крепко прикрыв глаза. Позже шепнул чуть хрипло:

– Дальше что было?

Хлевник виновато развел руками.

– Знамо что. Бабе ж когда что втемяшится, не остановить. Долго вела охоту ведунка. Что твой пес по следу мора шла. Лихоманок пожгла… жуть сколько. Порой ни сна, ни отдыха не знала. И нагнала хозяйку. – Мужичок задумался, добавил: – Или это хозяйка позволила себя догнать. Уж не знаю. Явилась одноглазая. Так Лада ей все и выпалила. Как на духу. И что думает про нее, и про кривду ее, про ложь… От души прикладывала, весь ведогонь вложила…

Небыльник замешкался, но мужчине стоило лишь коротко глянуть на него, и хлевник мигом продолжил:

– Хозяйка слушала, а потом и говорит с насмешкой: «Эвона как, красавица. Вижу я, любовью здесь пахнет. А это может быть очень полезно, если так подумать. И знакомец у меня один есть – он как раз по таким делам любовным. И по девицам! Ты ведь знаешь, красавица, поговорку – не буди лихо!»

Хлевник вздохнул:

– Хозяйка сказала то, какую-то скоморошинку прочитала, пальцами щелк! И пропали обе… Только котомка ведунки и осталась. Так я схватил ее – и тебя искать! Уж сколько истоптал, исходил…

Мужчина кивнул еще раз. Он уже не слушал болтовни хлевника. Смотрел на лежащий перед ним лист заметок Лады. Сколько жизней легло на его вину теперь. Сколько еще ляжет.

– Нет, матушка, Ладу тебе не забрать! – одними губами выдохнул мужчина и сжал кулаки.

До побелевших костяшек.

Мужчина стоял и смотрел на серое вечернее небо.

Был он средних лет, кряжист и плотно сбит. И даже в покойной его позе чувствовалась уверенность бывалого воина. Он приложил широкую мозолистую ладонь ко лбу, будто прикрываясь от лучей светила. Хотя вместо яркого солнца теперь уж был лишь размытый бледный шар.

Стоял он так долго, будто ждал чего.

Все вокруг было недвижно, словно вся природа окрест замерла, подражая мужчине. Не колыхнется высокая трава, доходящая почти до пояса, не качнутся лапы елей у кромки недалекой дубравы. Недвижно все.

Мертво.

За спиной мужчины возникла высокая худая фигура. Будто соткалась из воздуха. И чем ближе шла она к одиноко стоящему человеку, тем плотнее становилась. Вот уже можно было различить в ней сухую женскую фигуру, длинную и нескладную, отчего казалась она еще более тонкой. Проступили из марева многочисленные косточки-побрякушки, болтающиеся на веревках почти до самого пола. Стали отчетливыми белесые волосы, старческие, жидкие, но при том сохранила гостья крепость их, позволявшую иметь косу до земли. Длинные, слишком длинные руки, узловатые и страшные, сжимали массивную ступу. Обычную, слегка треснутую у обода. В таких толкут муку в каждом доме. Многообразие невнятных тряпок, свисавших с костлявых углов тела незнакомки, придавало ей неряшливости, дикости. В целом весь вид проявившейся фигуры был мирским, бытовым. Так могла бы выглядеть любая знахарка или наузница-отшельница. Если бы не странные, не людские формы женщины и ее лицо.

Мазня чернильная, не лицо. Только живыми казались те разводы, плыли они, медленно перетекали, как деготь в чане. И в черном этом омуте не разобрать было ни глаз, ни рта, ни хоть каких-то черт человеческих.

Гостья неслышно приблизилась к мужчине. Встала в шаге за его спиной. Тоже молча стала смотреть вдаль. По крайней мере, так могло показаться.

– Ивара работа? – после долгой паузы спросил мужчина. Он кивнул на бездыханное тело, распластанное в высокой траве почти у его ног. Тело со стрелой в спине.

Его тело.

– Какая уж разница? – безучастно произнесла незнакомка за спиной.

– И то верно, – как-то легко согласился мужчина, и оба они вновь надолго замолчали.

Белесое пятно, заменившее солнце, коснулось верхушек далеких деревьев.

– Пойдем. – Высокая женщина слегка тронула воина за плечо.

Тот, чье тело лежало в траве, еще раз кивнул, повернулся и без страха взглянул в черное пятно, заменявшее лицо незнакомке.

Все же он был смелым человеком.

Фигура слегка стукнула пестом, отчего внутри ступы раздался неожиданно утробный и глубокий гул, и собралась уже поворачиваться. Но воин вдруг не выдержал, шагнул ближе и прошептал:

– Каково там, в Лесу?

В голосе его сквозили нотки тревоги.

Фигура плавно повернулась, тряхнула тяжелой белесой косой и чуть склонила голову. Можно было подумать, что она улыбается. Мягко, грустно. Как часто слышала она этот вопрос. Понимая, что за ним всегда скрывался простой человеческий ужас перед невиданным. Она знала, что ответить, как упокоить.

– Не страшно, – даже немного ласково сказала она. Как младенчика баюкала.

Мужчина поджал губы, желваки его заиграли. Он кивнул в третий раз, и они двинулись прочь, уходя в чащу от белесого пятна в сером небе, от недвижной травы, от бездыханного тела со стрелой в спине.

Уходили, постепенно расплываясь туманом, растворяясь.

Вот уже и нет никого.

В Лес увела яга покойного.

– У Мары всегда должен быть Кощей! – Худощавый мужчина в длинной черной хламиде стоял у самой опушки мрачного леса. Он глядел вслед удаляющемуся по наезженной дороге человеку.

Порой мужчина непроизвольно трогал двумя пальцами глубокий шрам, изрезавший лицо. Дергал щекой.

Путник уже давно скрылся за поворотом, а странный человек в черном все стоял, прислонившись к шершавому стволу громадной сосны. Смотрел вдаль, на заваливающийся за частокол леса закат.

– У Мары всегда должен быть Кощей, мой друг, – повторил он. – И если задумка верна, то наш ведун-богатырь убьет нынешнего хранителя иглы, и тогда…

– Тогда следующим Кощеем станете вы! – раздался хриплый тоненький бас откуда-то от корней могучего дерева. Колдун даже не посмотрел вниз. Лишь кивнул.

– Да, мой маленький любитель пряников. Тогда следующим Кощеем стану я! Мой вклад зла в Пагубу уже достаточно велик, и я достоин того, чтобы Мара выбрала меня! Я достоин Бессмертия и Силы!

Человек тихо засмеялся.

Багровый закат медленно резался о частые зубья леса, истекая кровью.

Облик

Выглядят ведьмы обычно как безобразные старухи. Любят наряжаться в богатые убранства. Тело же свое, зачастую обезображенное черной волшбой, прячут плотно под одеждами. Говорят, что сильные босорки имеют навыки оборотничества – могут перекинуться кошкой аль жабой.

Обиталище

Хитры двоедушницы да коварны. В отличие от колдунов-чернокнижников, не всегда сторонятся они людских поселений, не всегда обосновываются в потаенных дубравах. Любит босорка видеть дело рук своих, часто обитает она среди селян, сочувствует горю людскому, охает да причитает. Сама же тихо радуется да наполняется силой от несчастий.

Норов

Бывает так, что простой человек оказывается порой злее, чем самая дикая нечисть. Глубоко проникло зло внутрь ведьмы, так глубоко, что готова она пойти на многое, чтобы чинить горе и страдание людям.

Вняти

В отличие от несчастных двоедушников, кто не по воле своей стал делить тело с нечистью-приживалой, босорка сама идет на роднение с мечущимся духом, сама его в себя впускает. Взамен же обретает она силу дивную, способна повелевать тем духом, посылать того творить черное дело. Но есть в том и слабость ведьмы, ведь пока бродит по поручениям нечистая душа – лежит недвижно беспамятная босорка.

Борение

Нет укорота против ведьмы, когда внутри нее две души. Цепко держит нечистый дух хозяйку, оберегает. Спасет и от гибели случайной, и от участи лихой. Отогнать-то ведьму можно: кто крапиву в щели амбаров набивает, кто косой да серпом жилище по земле очерчивает. Порой помогает то, но лишь до времени. Один способ у ведающего человека есть – изгнать дух нечистый, пока на промысле он своем. Тогда сгинет дух да с собой сволочет и душу ведьмину.

А чтоб увидеть ту душу, что есть ни живое ни мертвое, надобно такое, что позволит сквозь пелену в чужой мир заглянуть. Каждый сам находит то, что позволит посмотреть за край…

Примечание Неждана: отщепить кусок от домовины покойницкой да щель в нем проделать, глядеть сквозь нее – верный способ дух нечистый углядеть!

Облик

Очень худое существо. Сияют глаза его во тьме желтым огнем. Похоже оно на человека, но тело все язвами обезображено да трупными пятнами. В пасти страшной ряды острых зубьев, а длинные пальцы имеют когти хищные.

Обиталище

Охотится оно по ночам и только в поле, так как леший не пускает его в лес. Горе путнику, не поспевшему уйти до темноты.

Норов

Зол сей дух да беспощаден.

Вняти

Великий грех – самоубийство – и человек, который укоротил себе жизнь по собственной воле, обречен скитаться по ночам в облике ырки. Губит он людей и высасывает их дух, стараясь эдак восполнить свои жизненные силы. Быстр он и бесшумен. Подолгу следит за своей жертвой. Звать начинает голосами разными, подражая родным да близким. А коли обернулся путник, встретился взглядом с ыркой, то ждет его мучительная смерть.

Борение

Единственное спасение от страшной гибели – лес, да только до него добраться еще надобно. С закрытыми очами или в небо взирая пробуй дойти до владений лешего. Ну а коли уж встретился взглядом ты с ыркой, начинай браниться. Если произнести наговор бранью, то страшно дух завоет, и чуть времени будет у тебя добежать до леса.

Облик

Мало кто видел эту нечисть. А те немногие, кому счастливая доля дала второй шанс после встречи с мертвячкой, упоминают, что выглядела она всегда как их любимая.

Примечание Неждана: мне как постороннему, попавшему в охоту покойницы, «посчастливилось» видеть ее истинное лицо. Ликом она темна, телом суха. Девица, только усопшая. Глаза страшные, бельмами. Носит с собой серпик, коим и умерщвляет своих жертв. А еще при себе у нее коса срезанная. Ее ли, другой несчастной? О том я не ведаю.

Обиталище

Покоится мертвячка в своей домовине, куда и стаскивает новых женихов. Охотится неподалеку – обычно рядом с погостом своим. Тяжело догадаться, что промышляет мертвячка в селении, потому как нечасто нужен ей новый суженый. Не вызывает подозрений, когда раз в полгода какой юноша пропадает: много кто внезапно едет счастья в мир искать.

Норов

Злонравная нежить.

Вняти

Мертвячка охотится только на влюбленных юношей, жаждет получить себе любовь, но так как сама она усопшая, то и тянет жениха в свой мир. Видеть ее может только жертва, которой она предстает в образе возлюбленной, наводит морок, манит голосом любимой. Заманив же, убивает серпом без жалости и тащит мертвеца к себе в домовину. И до тех пор, пока новый суженый не истлеет, покоится она с ним, жмется к любимому, счастливая. А как обратится в прах бедолага, вновь идет она в ночь, вновь ищет любви.

Борение

Мертвячка относится к очень сильной нечисти. За счет своего навязчивого желания она уже ближе к одержимой нежити, к злому духу. А потому во время поиска суженого мертвячку не увидеть, не одолеть. А коли довелось вытащить ее с охоты, заставить явиться люду, то отпугнуть ее может лишь облик ее отражения в зеркальце начищенном. Увидев истинный взор свой, ужаснется мертвячка, унесется на погост – забыться, уйти в мертвенный сон, чтобы оплакать судьбу свою горькую. Но недолга память покойницы, страшно и неодолимо единственное желание – любви. А потому в следующую ночь вновь идет она, забыв себя, искать суженого.

Облик

Много есть на земле русской русалок. Самые простые, речные проказницы, обычно являются в облике молодых девушек, гибких да хрупких. Видом они как простые девицы, только кожей бледны да простоволосы. Парят их длинные косы в воздухе, будто плывут по течению.

Обиталище

Много где можно встретить русалок. Обитают они в многочисленных речушках и озерцах, сбиваются в шумные стайки. Кто дикими хороводами, а кто под присмотром водяного или маупуна. Днем резвятся они у воды или в ветвях близлежащих деревьев, выискивают себе жениха, а ночью спят тяжелым сном на дне.

Норов

Русалка – как ребенок неразумный, хоть и нежить, но злонравной назвать ее нельзя. Беды причиняет скорее из шалости или желания подражать живым. Оттого и заманивают на дно юношей, тащат к себе. Помнят о тепле из крупиц прошлой жизни.

Вняти

Русалками обычно становились утонувшие девицы, умершие до замужества. Надо внять, что это относится лишь к молодым простым русалкам. Древние же старшие русалки, как лобаста или цицоха, суть имеют другое происхождение. Но то о них другой разговор.

Борение

Несдобровать юноше, кого приметили русалки. Тут уж как повернется: могут и просто защекотать, поиграть, а могут, зарезвившись, и на дно утащить. Говорят, что хорошо иметь при себе иглу аль булавку: коль случилась беда и тянет тебя русалка – кольни ее. Укол железом нежити будет малоприятен, осадит шальную девку. Но не думай даже ножом или мечом полоснуть – вызверится стая русалочья, разорвет в клочья. Повезет путнику, коли над русалками неподалеку будет верховодить маупун, – сей мальчишка спуску девицам не дает, губить людей не позволяет.

Облик

Обычно кладовик выглядит как покойник. Обликом он походит на себя при жизни, разве что от времени, проведенного в схоронении, истлевает порядком, тело его иссыхает да гниет. Силой обладает немалой.

Обиталище

Крепко сторожит свой клад заложный мертвец. Никуда не отходит от заветного сокровища, а потому там, где схоронены богатства, над которым поставлен кладовик, он и будет вечно.

Норов

Злобен беспощадно. Готов разорвать любого, кого заподозрит в покусительстве на клад. Нельзя с ним ни сговориться, ни обмануть. Одержим он одной идеей: при себе оставить заветное сокровище.

Вняти

Кладовики или заложные мертвецы могут отличаться. Известно, что есть принудительно «посаженный» сторож – когда те, кто прячет клад, убивают невинного человека над ямой с сокровищем и кидают с нужным наговором туда тело несчастного. И теперь привязанный к сокровищу мертвец крепко держит злато-серебро, защищает богатство, пока не придут хозяева-губители и не отпустят мятежный дух из тела сторожа. Иной же тип – когда сам хозяин сокровища, закопав клад, погибает где-то. Но, одержимый своей страстью схороненного богатства, не идет он с ягой в Лес к Маре-смерти, а таится возле заветного сокровища. Мятежна и страшна его вечность: разрывается он в постоянной борьбе. Сокровища свои хочет заполучить он, да не может. И другим не дает.

Борение

Очень силен заложный мертвец. Мало он склонен к заговорам да волшбе. Трудно одолеть его. Трудно, но можно. А потому часто лихие люди в поисках кладов собираются в крепкие ватаги да и изрубают кладовика в мелкие куски. Большой кровью всегда дается та победа, но жажда богатства часто толкает на такой риск.

Примечание Неждана: я так и не понял, как удалось одолеть мне заложного покойника. Что за дивная волшба оказалась подвластна мне в той пещере…

Облик

Много разного говорят про болотника, поскольку мало кто остался цел после встречи с сей нечистью, а потому много придумок да сказок. Но что точно известно, что телом он грузен, кожей темен бывает или зелен, в цвет владений своих. Сплошь покрыт путаными водорослями, кореньями гниющими и тиной. Смраден он, страшен. Часто видели его с гнилым гарпуном в руках да с сетью, мертвецов утопших полной. Страшно копошатся там они, зовут волю.

Обиталище

Болотник – дух места. Подобно своему брату, водяному, как тот стоит главным над свежими водами, владыкой стоит он над болотом. У каждой топи свой хозяин, где обладает он полной силой, неограниченной властью.

Норов

Очень зловредный дух. Не найти в нем добра или сострадания, сгубить норовит он всякого случайного путника, что забрел в его владения. Болотник, по сути, как и любой дух места, отражает природу самого места. И топи да трясины всегда опасны и страшны.

Вняти

Опасен болотник, беспощаден к несчастным, оказавшимся в его вотчинах. Заманивает он путников в сердце болот мелкими духами-манками – болотными огоньками, – сбивают те с пути людей, заводят в трясины, в лапы болотника. В том злом деле и другие водятся у него помощники. Верна ему жена-болотница, в подчинении у него кикиморы болотные, утопляки и мертвяки. Всем им он хозяин полноправный.

Примечание Неждана: видел я, что у болотника сразу две болотницы были в женах, обе верно ему служили. Неужто водятся какие другие порядки у сей нечисти?

Борение

Не одолеть духа места в его стихии. Там он в полной своей власти. Смелые на язык говорят, что коль осушить болото, то и сгинет злонравная нечисть, да то ж на словах легко, а попробуй сунься туда. Так что путнику совет лучший – обходить места гиблые стороной, на свет манящий не идти.

Облик

Слухов немало про болотницу, кто ее представляет как деву красивую, а кто и как чудище страшное. Доводилось нашему брату встречать только жутких болотниц. Чудище сие телом худое, изломанное, пасть жабья, глаза пучит, огнем желтым они горят. Длинные жуткие ручищи с корявыми, как коряги, пальцами легко могут утащить на дно даже крепкого воина. Особенность единая у болотниц: ноги у них куриные или гусиные.

Примечание Неждана: могут парить в воздухе, воды не касаясь. То к размышлениям наводит, что ближе они к духам, нежели к телесной нечисти.

Обиталище

Как из прозвища понятно, любят обитать они на болотах да в топях гиблых. Ходят они в женах у болотника, владыки тех мест, но случалось, что и сами по себе вольно в каких болотах обитали.

Норов

Зловредны они да беспощадны. Не чтут ни уговора между Былью и Небылью, ни увещеваний добрых духов-берегинь. Как и болотник, яро охраняют они свои владения, губят любого, кто границы нарушит.

Жуткие твари сии да хитрые. Не только силой утаскивают они в трясину, строя ловушки или хватая путников. Порой прячутся в кувшинках, зовут нежным женским голосом, молят вывести их из болота, показать солнечный свет, плачут, манят. Да только гибельны те призывы: как приблизится глупец – тут ему и кончина безвременная.

Вняти

Кто-то приписывает болотниц к виду русалок, кто-то – к духам места, но все же склоняемся мы к тому, что отдельный это вид нечисти, так как путающие обычно и приписывают болотницам умения и стремления других тварей Небыли. То понимать надо ясно для борения верного!

Борение

В отличие от своего мужа, болотница не всесильна. Одолеть ее можно булатом-сталью, да только ж с кем выйдет она в честный поединок? Отогнать же нечисть сию можно чесноком или полынью-травой.

Облик

Крикса, или же полуночница, чаще всего предстает в облике обезображенной, полуистлевшей старухи, облаченной в черные длинные тряпки. Лицом она страшна, руки ее тонки, сухи, с длинными кривыми пальцами. Неизвестно, что скрывают черные одежды ее, однако она парит над землей, будто дух.

Обиталище

Неизвестно, где обитает полуночница, да только является она к малым детям в любой дом. Проникает сквозь любые стены и запоры.

Норов

Криксу считают злой нечистью. Хотя зачастую они безобидны и промышляют лишь пуганием малых детей по ночам, но в те редкие разы, когда мать в сердцах проклинает свое дитя, обретают они страшную силу. Тогда полуночница приходит за проклятым ребенком и утаскивает его в свой мир Небыли. Взамен же подкладывает она нечистое полено, странное существо-морок. И видится несчастной матери вместо сего полена ее собственное чадо. Кормит она подменную нечисть, растит, не ведая, что ее родное дитя томится в логове криксы. Но не остановится полуночница на том: мать теперь считает она плохой, нерадивой и норовит забрать у нее всех детей.

Вняти

Крикса, как и многая нежить, заключена в своем ограниченном «кружении». В ее узком круге устремлений главным является спасение (по ее мнению) ребенка от злой матери.

Примечание Неждана: размышляя о стремлениях криксы, я теперь не могу сказать, что ведет ее злой умысел. Да, это чуждый, странный, страшный путь, но намерения ее могут казаться ей благими.

Борение

Есть поверье, что отвлечь от детей криксу может смастеренная из одежды и волос нужных ей детей кукла. Упоминается, что ладно смастеренная кукла может даже обмануть старуху – утащит она ее к себе, не заметит подмены.

Но коли не повелась полуночница на обман, то верный способ – воткнуть в изголовье кроватки заговоренный гребень, волосами ребенка перемотанный.

Примечание Неждана: я так и не смог понять, что это за существо, которое подкладывает крикса в люльку. Слишком самостоятельное, слишком разумное. Но самое главное – оно одновременно и внутри, и вне «кружения» полуночницы. О том я нигде не нашел записей и заметок.

Облик

Сия русалка вид имеет громадной дряхлой старухи с длинными отвисшими грудями. Их она перекидывает часто за плечи, когда выползает на сушу. Хоть лобаста и относится к нежити, как и другие русалки, но не является духом. Ближе она к наделенным волшбой созданиям.

Обиталище

Лобасты одиночки. Не любят они ни своих младших товарок, ни кого другого из водного племени. Селятся древние русалки обычно в тихих стоячих заводях, устраивая себе лежбище на топких островках среди коряг, но не брезгуют и речными затонами.

Норов

Злы сии старухи до невозможности. Не любят они, когда тревожат их, а потому путника случайного погубят без пощады. Кто говорит, что любят лобасты защекочивать до смерти своих жертв, кто говорит, что забивают их своими длинными грудями. Ходят слухи, что порой похищают они оставленных без присмотра у воды детей, растят как своих, кормя грудным ядовитым молоком. Доподлинно сие неизвестно, равно как и то, кто же может вырасти под надзором старой русалки-нежити.

Вняти

Лобасты самые древние и опытные из русалок. Наделены они способностью вырастать до размеров громадных, повелевать погодой в пределах своих владений, насылать громы и молнии. Могучая лобаста может даже устроить наводнение, учинив беды в ближайших к ее обиталищу речных селениях людей.

Борение

Почти не имеют слабости. Не страшен им ни чеснок, ни полынь. Касание железа или серебра тоже не действенно. Но все же лобаста не дух, а потому создание плотское – верным булатным мечом можно одолеть ее. Но совет самый лучший – уносить подальше ноги, потому как нерасторопна и медлительна древняя русалка.

Облик

Предстает сей представитель берегинь в образе маленького мальчика. Ликом он бледен, росточком мал. Любит играть на дудочке-долбленке, подобно пастушкам людским.

Обиталище

Маупун всегда обитает неподалеку от рек, озер или лесов, где присматривает за местными русалками да мавками. Малыш сей дух, а потому никаких нор да укрытий себе не сооружает, блуждает, незрим до поры.

Норов

Маупун относится к добрым духам. Он всегда поможет несчастному, попавшему в лапы озорливых русалок, аль распугает злобных мавок. Увы, но не над каждой сворой водных баловниц есть в надзоре маупун. Хоть малыш и не прочь помочь попавшим в беду людям, но не даст в обиду и своих подопечных. Коль кто недобро поведет себя, может и позволить русалкам утащить того на дно.

Вняти

Очень мало мы знаем про этого небыльника. Редко кому из ведунов удавалось повстречать сего духа. Известно только, что, скорее всего, маупуном иногда становится погибший в воде ребенок. Также неизвестно, откуда имеет такую власть он над русалками да мавками, чем может так их укрощать.

Борение

Сий дух относится к берегиням, а потому борения здесь не требуется.

Облик

Обликом баламутень страшен и несуразен. Похож он на громадную жабу. Глазищи навыкате, пасть как у сома, кожа сплошь склизкая да мокрая. Тело же имеет щуплое, руки и ноги будто человечьи, но окончания больше похожие на лягушачьи.

Обиталище

Постоянного места обитания нет, но водятся у водоемов и рек. Чаще всего возле селений людских, там, где ходят девицы по воду или белье полоскать к рекам и озерам.

Норов

Баламутень безобиден, но уж очень охоч до девиц. Пытается он вырвать у них белье из реки да утащить, чем заманивает девку и охмуряет. Имеет он сильные чары на женщин. Ни одна не может устоять пред ним.

Вняти

Особого вреда он не представляет, потому как безвинны его шалости с девицами. Про поругания не было знаний, а коли девица говорит, что понесла от баламутня, то брешет: не способны они приплод сделать людям. Так и знай, что, скорее всего, нагуляла где, а на нечисть свалить решила.

Борение

Баламутень не входит в подчинение водяным, а потому, подобно шишиге, является самостоятельной нечистью. Но через водяного на проказника можно найти укорот, потому как обитает он во владениях речного властителя. Впрочем, можно и добрым словом сладить.

Облик

Много личин у этой нечисти. Кто-то описывает лихо как громадную бабу, рогатую да одноглазую. Кто-то как старуху в одеяньях из жухлого сена. Да только врут, скорее всего, кому ж охота будет поминать мать болезней, если доведется повстречаться. Но знает каждый, что по шесть пальцев на руках у нее, что одним взглядом может смешать она судьбу человека, поменяв местами долю и недолю.

Обиталище

Как нет оков для вольного странника, так нет пристанища у лиха. Бродит она по всему свету. Правда, говорят, что любит особенно она перекрестки, потому как на перепутье дорог встает выбор пути. Только там еще ничего не решено до поры.

Норов

Многие говорили, что поняли замысел лиха. Кто-то утверждал, что распознал суть ее. Были и те, что били себя кулаком в грудь, крича, что обуздали дарительницу горя… Да только где они теперь? Не понять человеку помыслов судьбы, не уложить в добро и зло то, что вне добра и зла. Не пытайтесь понять лихо.

Вняти

Ты, читающий эти строки, помни: никогда и никогда не пытайся объегорить лихо. Не тягаться скворцу с ветром.

Борение

Как одолеть судьбу? Как подчинить долю? Как изменить рок? Нет ответа…

Облик

Одеждой и повадками своими псоглавцы очень похожи на степняков-кочевников. Носят они длинные кафтаны, чешуйчатые доспехи, оторачивают шапки да сапоги мехом. Пользуют тугие кривые луки. Сабли их самой искусной ковки славятся своей прочностью и востротой. Всем схожи они с кочевниками, но вместо головы человечьей от плеч и шеи располагается песья башка с пастью зубастой, глазами хищными.

Обиталище

Никому не ведомо, есть ли у псоглавцев стан или какой оплот. Бродят их разъезды по рыжим степям, наводят страх на людей. Ничего не известно о быте этого древнего племени.

Норов

Беспощадны и жестоки представители псов. Лютой ненавистью пропитаны они ко всему людскому. Норовят истребить все человеческое, не жалеют никого. В отличие от людей степняков, не берут никого в полон [1], всех убивают.

Вняти

Не пытайтесь договориться с псоглавцами, не взывайте к их милосердию, ибо нет в них его. Горе тому, кто не пал в сече с псоголовыми степняками, лютой будет его смерть. Долго и изощренно потешаются дикари над своими жертвами. И врагу того не пожелаешь!

Борение

Силой не обделены псоглавцы, искусные они воины, каждый стоит нескольких опытных ратников. Скорость и маневренность делают их неуловимыми в степях. Звериный нюх и чутье помогают им как выискивать жертву, так и вовремя уходить от опасности. Тяжело забороть в честном бою степняков, да только помогает часто смекалка людская – где не сдюжит сила, там поможет хитрость.

Облик

Лесной дух из свиты лешего. Может принимать разные облики, но чаще всего любит являться людям или в образе старичка, или как веселый мальчишка. Облачен порой бывает в березовые обрывки, листву или же просторную рубаху. На голове носит шляпку гриба.

Обиталище

Разнообразные лесные места, чащобы, перелески.

Норов

Попутник обычно незлобив. Его можно отнести к числу берегинь, добрых духов, помогающих человеку. В отличие от своей злобной родни, блуда и пущевика, он, наоборот, помогает заплутавшим путникам, выводит из леса, провожает. Но коли ему что-то не понравится али обидит чем путник, то может и поиздеваться или же вообще сгубить.

Вняти

Хоть и является попутник родней и свитой лешего, однако своенравен он, любит поозоровать. Силой обладает немалой, способен наводить любые мороки. Этим он весьма схож с лешим, отчего порой считают его молодым лешачком.

Борение

Как и со многими духами места, в лесу с попутником силой и злобой никак не сладить. В родной среде власть его велика. Но веселого духа можно расположить к себе, задобрить, уговорить помочь.

Облик

Ничем не приметен чернокнижник, не выделяется он из толпы. Да и то сказать, нечем ему отличаться, так как до поры не нечисть он, не нежить. Обычный человек. Пройдет мимо – не обратишь внимания. Впрочем, ходят слухи, что режут они себе клеймо черное на лице, вечное, не заживающее, как знак их покорности делам злым. Режут да скрывают, чтоб не изобличить себя, оттого и носят кто повязку, кто капюшон длинный.

Обиталище

Нелюдимы колдуны черные, без нужды не лезут они в селения, дабы не погибнуть от рук честного люда. А потому обитают в темных чащах мертвых лесов, на гиблых опушках, на краях болот. Горе тому путнику, что случайно обойдет охранки и выйдет к логову колдуна.

Норов

Чернокнижники сами выбрали путь зла, сознательно обрекли себя на гнусные поступки, на черные деяния. Творят они злодейства из корысти.

Вняти

Важно помнить, что главной целью любого чернокнижника является обретение могущества и бессмертия. Кровав и черен путь к заветной цели. Чтобы достичь ее, за жизнь свою колдун должен сотворить множество злых дел, мрачных дел, и когда почувствует, что полна чаша сих деяний, найдет он смерть свою сам. Ведь после станет умруном – нежитью-колдуном, способным повелевать мертвецами, но главное, что память свою сохранит он навечно, себя в Лесу не забудет. Но коли случится так, что до времени исполнения всех злодейств умрет чернокнижник, то ждет его страшная участь: нежитью станет он безумной, гниющим мертвяком, себя не помнящим, навечно ухода через Пограничье лишенным.

Борение

Пока человек он, убить его можно обычным способом, но есть в том и заковыка. Ведь обратится он тогда в нежить неразумную, да трудно сладить с ней будет. Ведующие говорят, что есть у чернокнижников их книги заветные, из которых они знания черпают, тайны выведывают. Никому колдун свою книгу не показывает, в нее его ведогонь вложен, туда продан. Говорят, что коль вынести ее на солнце ясное, то сгорит и книга злая, и колдун, не оставив после себя посмертия недоброго.

Облик

Мелкий нечистый дух, разновидность чертиков, а потому обладает свойственными им чертами: мохнатыми ножками, копытцами, рожками, пятачком и хвостиком. Росточку они небольшого, чаще всего не больше ладони. Очень юрки и шустры.

Обиталище

Неизвестно, где обитают и обитают ли вообще кузутики до призыва. Но после того, как колдун или ведьма притянули к себе этих чертиков, находятся они с хозяевами неотрывно, всегда являясь по первому зову.

Норов

Из-за маленьких размеров кузутики могут казаться безобидными, однако не стоит недооценивать их. Это очень злобные и коварные существа, которые маленький росточек компенсируют изуверской изобретательностью, кровожадностью, а умение творить волшбу и невидимость добавляют им опасности.

Вняти

Кузутики почти неуправляемы, а потому только сильные колдуны могут содержать их без вреда для себя. Стоит дать слабину, отвлечься и спустить волшебный поводок, так тут же устроят бывшие прихвостни страшную гибель своему хозяину. Также, дабы чертики не обратили свою разрушительную натуру на колдуна или ведьму, приходится им часто отпускать кузутиков творить пакости. Гибельны они для несчастных, что попадутся на пути чертиков.

Борение

Кто-то говорит, что можно изгнать кузутиков, как и других чертей, наговором. Кто-то утверждает, что это все же существа волшбы, призыва, а потому здесь стоит идти по пути разрыва их сделки с колдуном. Единого мнения по этому поводу нет.

Облик

Чаще всего волкодлаки оборачиваются волками или медведями. В облике зверя выглядят они как громадное животное. Могут передвигаться как на четырех лапах, так и на двух задних, по-человечьи. Всем поведением своим подобны они зверю.

Обиталище

Волкодлак-колдун жить может среди людей, ничем себя не выдавая. В лес же уходит лишь для свершения ритуала «обертывания». Заложный же волкодлак, теряя все человеческое, живет в лесах и чащах подобно дикому зверю.

Норов

Оборотни имеют норов хищника, не сдержаны они в охотничьих стремлениях своих.

Вняти

Колдун обращается по собственной воле. Для того втыкает он нож в землю или пень и в полную луну кувыркается чрез него, становясь зверем. Несчастный же, кого оборотнем зачаровали, не способен по своей воле вернуть тело человечье. Заперт он в звере силой злого заклятия.

Важно помнить, что волкодлак-колдун оборачивается зверем для личных потребностей, дабы вершить злые дела там, где нужна сила и скорость оборотня. Хоть и теряет он часть своего рассудка на время оборота, но все же способен осознавать окружающее как человек. Заложный же волкодлак полностью поглощается животной сущностью. Не найти с ним ни уговора, ни сладу.

Борение

Оборотня-колдуна одолеть в облике зверя трудно без серебра да булата, но коли выискать тайную поляну, где злодей кидается через нож, вычислить лиходея в человечьем облике да кликнуть дружину, можно обороть. Коли нож заветный обломать в земле, навсегда останется колдун заперт в звере.

Супротив заложного оборотня также хорошо действует серебро, коим можно «изжечь» зверя прикосновением. Не выносят волкодлаки касания сего металла.

Примечание Неждана: заложного оборотня можно обернуть обратно. Не обязательно убивать. Нож наговоренный может сработать так же, как и с оборотнем-колдуном. Но помни, читающий: сначала ослабь зверя!

Облик

Видом берендеи как медведи громадные, но с осанкой человечьей. Редко любят они принимать человечий облик, все больше в звере ходят. Носят при этом одежды людские, богатые, яркие.

Обиталище

Живут берендеи общинами в тайных зачарованных чащах на севере Руси. В те места заказан проход случайному путнику, не найти туда тропы, не сыскать лаза.

Норов

Незлобивы, коль не посягать на их покой. Порой могут даже помочь человеку иль одарить.

Вняти

Кто-то относит берендеев к древним народам, кто-то к общинам урожденных колдунов-оборотней. Известно одно, что не волшбой получают они свои способности к оборотничеству – от рождения имеют они ее, как и способность в чаровству.

Помимо огромной силы в облике медведя обладают берендеи могучей волшбой. Легко может превратить лесной ворожбит неугодного ему человека в медведя, навсегда запечатав дух людской в теле зверя. Ходят слухи, что чарами своими могут творить берендеи невиданные чудеса, создавать дворцы великолепные да сокровища.

Борение

Могучи лесные оборотни. Нет против них борения, не берет их ни булат каленый, ни серебро. Не встречалось у Знающих записей, чем одолеть колдунов таких. А потому ищите сладу с берендеями.

Облик

По-разному может являться домовой. Его представляли в облике давно почившего хозяина или хозяйки дома, будто оберег предков. Но присущи были ему и диковинные черты – так, например, часто описывают его с длинными ушами, очень заросшего, с опасными звериными когтями. Одежду он носит человечью: кафтаны, рубахи, кушаком подпоясан.

Обиталище

Домовой – главная нечисть в любом жилище. Он за домом следит, жильцов оберегает, да не дает спуску другим духам. Худо тем, у кого домовой захворал, озлился али вообще сгинул от чужой волшбы недоброй.

Норов

Сей дух домашний оберегает жилище.

Вняти

Домовой – дух места. Как и прочие подобные создания, он воплощение своего обиталища. Домовой и есть дом. Верховодит над всем жильем людей. В подчинении у него как мелкая домашняя, так и дворовая нечисть. Верят люди, что домового своего надо холить и почитать, чтобы был дух сей толст да мохнат – то сулить будет богатство роду. Порой же домовой и вестник печали: коль явился к тебе дядька во всем черном, жди беды.

Борение

Добрый домовой людям подспорье, но коли обозлить его руганью в доме иль непочтительностью, то мог вредить он не меньше, чем злыдни или прокураты.

Спастись от разгневанного домового можно бранью. Хозяин дома может махать длинной липовой палкой, чтобы припугнуть домового, или воткнуть над дверью нож. Но то лишь в крайних случаях, когда не помогают уже гостинцы да задабривания духа.

Облик

Мелкая домовая нечисть сия обычно является в виде востроносой маленькой старушки. Вредная, ворчливая, тем не менее она в ладу со своим мужем домовым. Как и многие из нечисти, обитающей среди людей, любит кикимора подражать им. Так, носит она сарафаны да юбки, кокошники да украшения. Росточку она невеликого, меньше дитяти, а вместо ног у нее куриные лапки. Шустрая и неугомонная старушка.

Обиталище

Почти в каждом доме, в каждом хозяйстве обитает кикимора. На пару с домовым следит она за хозяйством.

Норов

Нравом она зловредна, а потом часто норовит пакостить и озоровать. Порой, когда уж совсем сладу с ней нет, обращаются к батюшке домовому, чтоб нашел укорот на свою супругу. Вреда, впрочем, от нее немного: то пряжу попутает, то посуду побьет.

Вняти

Хоть и вредная старуха, а все же кикимора считается домовым духом, обережным. В отличие от своей болотной сестрицы, смерти и горя людям не несет.

Борение

Самый лучший укорот для кикиморы – это можжевельник. Коль балует старуха – развесить надобно веники по углам хаты. А коли совсем допекла старая, то след подмести во всех местах обиталища ее, за печью да под лавками, заговорами кикимору выпроваживая.

Облик

Неотличим от человека подменыш, когда принимает он облик ребенка. Ни лицом, ни телом. Но порой закрадываются подозрения от родни, потому как поведение любимого чада становится пугающим, подозрительным. Тогда обращаются мать с отцом или к знахарке местной, или к ведуну, коль тот поблизости оказался, дабы обрядом нужным сбил он личину с небыльника. Вот тогда-то спадет морок и увидят все существо, на ребенка лишь росточком похожее. Кожей же бледное, глаза холодные, злые, а во лбу рога аки веточки.

Обиталище

Среди людей обитают вежомы, живут и жируют за счет отца с матерью, чьего ребенка тайком подменили. Притаившись, могут жить так долго, высасывая силы из родителей. А как снесут к Лесу тех, то и пропадает дитя-подменка. Где обитает вежом и чем существует перед тем, как отыщет новую жертву, то неведомо.

Норов

Злые сии существа. Не ведают они жалости к людям, губят детей, дабы подселиться вместо них, личину убиенного приняв. Одно заботит их: собственная выгода да сытое бытие.

Вняти

Внимательно глядеть надо родителям за чадами своими, не оставлять одних в полях да по вечерам близ леса. Там, где подменыш может их утащить. Всегда же наставления попросить у прохожего ведуна или бабки-ведьмы местной, чтобы сплела она обережек дитятке. Всегда носить ребенок его обязан, пока постриг не примет да взрослого имени не получит. Оберег тот из можжевельника да наговоренной крапивы делается.

Борение

Внять должен попервой любой ведун, что коль обнаружил он подменыша, то дело уже скорбное – не принимает вежом облик живых детей. Но отмести до поры надобно скорбь и изгнать пакость эту, дабы хоть родителей уберечь. Верный способ – наговором обличающим на листьях смородины. Раскрытый подменыш мигом спешит улизнуть, ибо нечего ему здесь больше обитаться. Изгнать его дело нехитрое, но не было случаев прознати, чтоб изничтожить сию гадость.

Примечание Неждана: в рогах-веточках жизнь подменыша. Коль изловить да обломать – тут ему и конец. Заверяю: то сам видел.

Облик

Видом умран как покойник. Когда бывают почти как люди, даже порой узнаваемы родней, а когда – уже почти истлевший, изгнивший. Неповоротливы, бездумны, но очень сильны. Верно исполняют волю своего хозяина.

Обиталище

Обитают близ погостов иль глухих лесов, дабы с наступлением дня им было где укрыться от ненавистного светила. В этом большой минус мертвяков, потому как не может далеко за собой увести их поднявший нежить колдун. Проще новых на другом постое раздобыть.

Норов

Умран – самое бездумное создание из нежити. Волей своей не обладает, потому как поднимается из могилы лишь по волшбе злого чаровника. Хоть и не способен он к разумным действиям, но ценится черными людьми за силу свою и беспрекословное подчинение.

Вняти

Важно помнить, что сам по себе умран лишь насильно поднятое тело, а потому все его действия зависят от рассудка и воли хозяина. Коль отвлечешь или оборешь колдуна – потеряет любую активность мертвец. Будет бродить бездумно, а к рассвету заспешит к своему погосту, в спасительной земле укрыться.

Борение

Самое страшное для умрана – это солнце ясное, тогда уберечься можно. Но бывает и такое, что могучие колдуны или еретники-умруны чарами защищают мертвецов от света дневного. В остальном же не боится почти мертвяк ни волшбы, ни зелий, ни слова заветного. Впрочем, крепкий булат всегда победит гнилую мертвую плоть, изрубив в куски.

Облик

Вид его часто меняется. Водяные разных рек, озер, прудов имеют свои уникальные образы, в которых предстают пред людьми. В обычной же своей сути водный владыка – это и есть река или озеро со всем, что находится в воде или на дне.

Обиталище

Водяной есть воплощение водной среды. Неразумно рассуждать об обиталище, так как он и есть обиталище. Скорее, можно говорить о том, что в водяном, то есть под его властью, обитает много водной нечисти от хухликов и ичетиков до русалок. Впрочем, не вся водная нечисть подчиняется водяному.

Норов

Нравом водяной добр, но суров. Не терпит он неуважительного или плохого отношения к себе. Кто прогневит его, того может и утопить. Тех же, кто выкажет уважение, может и одарить. Но чаще любит он просто подшучивать над людьми.

Вняти

Водяной благодушен к людям, а потому можно уважением да почтением найти слад с владыкой.

Борение

В родной стихии водяной практически непобедим. Нет укорота или борения против него. Все равно что воду палкой бить. Впрочем, коль удастся хитростью или коварством отманить водяного от его владений – почти всю мощь теряет он. Но предания не помнят подтвержденных упоминаний о подобных делах.

Облик

Мелкий водяной черт. Росточку невеликого, не больше трех локтей. Оттенков бывает разных, в зависимости от любимых мест обитания. Так, хухлики, что обитают под мостами, чаще серо-бурые, а те, что под мельничным колесом, – зелено-синие. Видом они косматы, всклокочены. Как и многие чертики, имеют рожки, копытца на ногах и ослиный хвост.

Обиталище

Хухлики относятся к младшей свите водяного. Водятся они обычно в реках, водоемах и озерах.

Норов

Незлобивы, но очень любопытны. Также отличаются озорным характером, любят пакостить и разыгрывать людей. Сильного вреда, впрочем, не наносят.

Вняти

Берегите свои пожитки: хухлики любят совать нос везде, а заодно могут прибрать к лапкам, что плохо лежит.

Борение

Отгоняется самыми простыми наговорами, которые используют даже селяне. Так, например, ходят слухи, что бесхитростным «чур» можно отпугнуть надоедливого хухлика.

Облик

Хлевник росточку невеликого. Редко когда бывает больше локтя. Часто любит похваляться своими победами, отчего носит трофеи многочисленные, плащи и шлемы, из побежденных крыс сделанные. В одеждах любит подражать людям, шьет себе штаны и поршни цветастые. Видом суров, хоть и мал.

Обиталище

Сторожат обычно хлевники амбар да хлев. Защищают припасы зерна от вредителей.

Норов

Норовом воинственны, но лишь против крыс и прочих расхитителей припасов. Человеку же верные помощники.

Вняти

Не стоит забывать потчевать хлевника гостинцами. Коль не поленишься снести к амбару краюху или пряник, то пуще прежнего будет исполнять свою службу небыльник.

Борение

Не требуется борения супротив сего небыльника добронравного.

Облик

Разной может быть яга. Как создание Пограничья, она может принимать множество форм, но чаще предстают они как длинные худые старухи, одетые в тряпье и цацки. Волосы их белы да длинны, косой тащатся по самому полу. Оттого и зовут ягу часто старухой с косой. Лица нет у яг, вместо него лишь кожа сажей густо замазана, однако может обращаться она и в прекрасную девицу молодую.

Обиталище

Обитают яги в Пограничье, тут их избы мрачные выстроены. Служат они Маре-деве, дабы забирать упокоенных из домовин свежих да уводить в Лес, в покой. Свои же хоромы строят они по подобию людских домовин, также водружая те на пни высокие, без дверей и окон делая. Отсюда и сказок пошло много да домыслов.

Норов

Яги вне понятия добра и зла. Ведающие веками спорят, можно ли их относить к нечисти, к нежити или же другим вариациям мира Небыли. Норов яги двойственен, как и ее обращение в молодую или старую женщину. Пришедший к ней может найти как ответы на вопросы, так и лютую смерть.

Вняти

Не стоит искать встречи с ягой без острой нужды, не стоит дергать смерть за косу.

Борение

Как нет против судьбы укорота, так и нет с ягой сладу. Коль пришло твое время – уходи. А коль сам пошел до старушечьей избы, то в ее власти все.

В плен.