Сидя на вершине холма, укрытые густыми зарослями, мы с Фиалкой почти не дышали. Ветер слегка покачивал листву деревьев, а мы старались не издавать ни звука, чтобы ни один хруст под ногами не выдал нашего присутствия. Маленький город внизу, застывший в тишине предрассветных сумерек, еще не знал о том, что произойдет в ближайшие часы. Фиалка пристально смотрела в бинокль, направленный на центральные кварталы города. Мы ждали начала перезагрузки.

И вот началось. Город со всех сторон начал окутывать густой туман. Я ощутил его кисловатый запах, который пронзил воздух.

— Как думаешь, сколько это продлится? — спросила Фиалка, не отрываясь от наблюдения.

— В методичке написано, что перезагрузка быстрых кластеров происходит в течение нескольких часов. Наблюдаем и ждем гостей. Пойдем в город только после их захода, а лучше вообще после выхода, — ответил я.

Как только туман начал понемногу рассеиваться, на горизонте, с противоположной стороны города, возникло движение. Я прищурился.

— Фиалка, посмотри на другой край, там вроде какое-то движение.

— Да, вижу. Топтун, пара лотеров и восемь бегунов.

— Смысла сейчас заходить в город нет. Пока зараженные в городе, там ловить нечего, даже если никто из них не выскочит навстречу. Эти твари всё чуют, нюх у них как у собаки, и всё слышат, так что любой звук, даже шаг на бетон загонит нас в капкан. Ждём пока твари насытятся. Как только уйдут, ждем еще минут десять на случай, если кто-то из них задержится или вернётся.

— А если кто-то из них останется?

— Поэтому и ждём. Следим за их маршрутами, считаем, сколько вошло — сколько вышло, всё на глаз. Когда останется один-два зараженных, выдвигаемся, обходим город стороной, по мелкой дуге, мимо ангаров и водонапорки. Если город чист — двигаем через ту же южную улицу, ближе к магазину, там вход в подвал.

Слышу, как в городе начались крики, пока еще не частые. Стрельбы не слышно, значит сопротивление минимальное или монстры всех застали врасплох.

Смотрю в бинокль, зараженные разбегаются между домами, ни один не оборачивается, все заняты делом. Через минут двадцать топтун возвращается к окраине, стоит на месте, ждет остальных.

— Скоро уйдут, — говорю, больше для себя, чем для неё. — Городок мизерный, уже почти все наелись. К топтуну подтягиваются остальные. Девять особей в сборе, не вижу еще двух. Ладно, их ждать не будем, выдвигаемся.

Переглядываемся ещё раз, молча. Раз, два, три — и поползли. Я впереди, Фиалка следом, мы как тени друг за другом, максимально низко, кромка травы и кустарник до первого забора за оврагом. Всё время держу глазами дорогу, потом взгляд на левую сторону. Никого. Тишина. На востоке солнце медленно поднимается всё выше, окрашивает крыши малоэтажных домов ржавчиной, всё выглядит будто под фильтром фотошопа.

Мы у забора. Осторожно выпрямляюсь, крадусь. Воздух сырой, трава как будто маслом натёрта после росы. Скользко, чуть не падаю, ловлю равновесие руками. Фиалка молчит, только дыхание чуть тише. Осторожно идем вдоль забора, выходим к дороге, заходим в городок. Передвигаемся вдоль домов. Фиалка держится на дистанции метра два позади.

По дороге рассыпаны вещи — плюшевый мишка, детский ботинок, бутылка минералки. У гостиницы валяется труп. Обхожу, не смотрю лишний раз.

Мы идем к центру. Слева за углом слышен хруст. Не видно, но понятно, что там пирует зараженный. Идем дальше, только медленнее, пригибаемся ниже. Я поднимаю кулак — значит стоп, максимум внимания. Слышим тяжёлое дыхание, потом смачный чавкающий звук. Держимся правой стороны, вдоль кирпичной стены. Шаги медленные, сердце колотится, пот по спине под бронежилетом горячий, мерзкий.

Дальше пересекаем аллею. У кафе «Вдохновение» разбито окно. Я заглядываю внутрь — пусто, столы и стулья опрокинуты. Окно на противоположной стене — удобный сквозной маршрут, если вдруг нападут. Запоминаю.

Двигаемся дальше, центр близко. Дом с тайником только через одну улицу. Двухэтажный жилой дом, рядом мусор вперемешку со стёклами, на деревьях остатки одежды болтаются. В воздухе звенит тишина, вдалеке на востоке слышится вой, но это может быть просто ветер. Улицы пусты, но опасность может быть за каждым поворотом.

Фиалка вздыхает негромко, переводит взгляд на меня. Я киваю — держись, мол. Слева, в тени лестницы, вижу силуэт: бегун, щурится, ловит носом воздух. Нас не заметил — мы в тени, а ветер дует от него. Протискиваемся между машинами, сгибаемся в три погибели. Сердце выскакивает наружу, когда он вдруг делает шаг в нашу сторону, начинает водить красными глазами по сторонам.

Мы замираем, задерживаем дыхание. Вдруг вдали раздается то ли вой, то ли хрип. Бегун поворачивается и убегает на звук. Наверное хозяин свиту собирает таким кличем. Пронесло, добираемся до дома с тайником.

Перед домом куча тел. Судя по тому, что все стены в брызгах крови, здесь тварям оказали сопротивление. Проверяю дверь — не заперта, замок выбит. Захожу внутрь, проверяю комнату. Пусто. Фиалка за мной, усмехается — сама не ожидала, что так быстро доберемся. Мы внутри.

На улице утро в разгаре. Лучи солнца пробиваются сквозь занавески. Все комнаты внутри хорошо освещены светом с улицы. Но нам в подвал. Достаем фонарики, спускаемся медленно, по очереди, я первый. Пахнет плесенью, старыми консервами. Фиалка спускается за мной, ствол держит наготове. Где-то тут тайник. Теперь главное найти, забрать и выдвигаться назад до того, как в городе появится следующая голодная смена.

Иду медленно, фонарь хорошо освещает пространство передо мной. Первая дверь приоткрыта, внутри стеллажи доверху набиты банками. За банками ничего. Вторая комната мастерская: верстак, тиски, ящики с инструментами. Тоже ничего интересного. Третья дверь закрыта. Толкаю ее плечом — поддается. За ней — пустая комната. Фонарь освещает у дальней стены силуэт железной двери. Добротная сварка, толстое ребро, петли смазаны совсем недавно. Замочная скважина как у сейфовой двери. Понимаю, что это то, что нам нужно.

Я подергал ручку — закрыто. Фиалка приложила ухо, затаив дыхание — тишина. Но взламывать замки мы не умеем и даров на взлом у нас тоже нет.

— Ключ надо искать, — сказал я.

— Думаешь он в подвале? — спросила Фиалка.

— Не знаю, давай начнем с первого этажа.

Начали с кухни. Я проверил все ящики кухонного гарнитура — пусто. Фиалка тем временем залезла под стол, осмотрела его снизу, проверила отдельно стоящий шкаф, цветочные горшки, тоже пусто.

Потом была комната справа. Это был кабинет. Вытряхнули все книги, стоящие на стеллажах — ничего. Фиалка заметила выступающую от пола половицу — под ней оказались какие-то документы. Сунулись во вторую комнату — шкаф, весь забит одеждой, ключей нет.

Время поджимало. Я уже не думал где искать, просто машинально двигался: открывал, выдвигал, щупал, снова и снова, раз за разом оглядываясь на Фиалку — она такая же упрямая, как и я, тоже обшаривала все вокруг.

Вдруг, проходя по коридору в очередной раз, я заметил странность — вроде бы обычное прямоугольное зеркало на стене, но оно состояло из двух половинок, и левая половинка немного выступала над правой.

— Посвети сюда! — тихо позвал Фиалку.

— Думаешь? — прошептала она.

— Да, тут или тайник, или дефект установки.

Проверил края, нащупал пальцами за зеркалом небольшую выемку. Странно. Зацепился ногтем — зеркало немного поддалось. Отодвинул сильнее — раздался негромкий хруст. Да, это не просто зеркало, это дверца.

Фиалка посветила фонариком. В стене была вырезана неглубокая ниша. В нише лежит большой железный ключ. Я беру ключ и мы бежим в подвал.

Сбегаю по лестнице вниз, вдруг резкий щелчок. В затылок прилетает чем-то тяжёлым, сразу резкая боль, хлопок в ушах и темнота.

Очнулся от пронзительной боли в руках. Попытался повернуться, но что-то жёстко тянет руки назад. Наручники впились в запястья, я почувствовал, как пальцы затекают. Пошевелил ногами — связаны пластиковым хомутом. Голова гудит, все плывет перед глазами, сразу толком и не понял где я. Воняет соляркой, ржавым железом. Тусклый свет пробивается через маленькое мутное зарешеченное окошко. Дополз до стенки кузова машины, принял сидячее положение. Фиалка прислоинлась к противоположной стене, тоже связана, глаза открыты. Она молчит, только губы дрожат — видно, что злость ее душит, а не страх. Двигатель гремит где-то спереди, от вибрации кузова зубы вибрируют в такт. Похоже нас загрузили в автозак.

— Саша, ты как? — спрашивает Фиалка шепотом, словно боится, что её услышат.

— Букварь! Забыла, что в Стиксе другие имена? — прошипел я.

— Букварь, как думаешь, есть шанс вырваться?

— Шанс есть всегда, как бы банально это не звучало.

Фиалка хмыкает. Слышу, как она пробует освободить ноги, скрипя по полу хомутом на ногах.

— Нет тут ничего, ну ничего вообще. Даже пол гладкий, не зацепиться.

— Ага, всё предусмотрели. Но когда дверь откроют, будет шанс. За нами ведь придут в любом случае. Так понимаю муры нас подловили на нашей же невнимательности. А если это муры, то повезут на продажу внешникам, или сначала в стаб, а потом все равно на продажу.

— Думаешь попробовать сбежать?

— Конечно. Дверь откроется, они полезут внутрь. Допустим первую схватят тебя. Скорее всего вдвоём схватят под руки. Попробуй ударить ногами им по ногам, резко, внезапно. Если вдруг сработает, один пошатнется, а то и падать начнет, потянет вас со вторым муром за собой. Я буду за вами, попробую оглушить кого-нибудь из них. Если повезет, выпадет оружие или ключи от наручников, или нож, чтобы хомут срезать. Если все очень удачно сложится, то сможем выпрыгнуть из машины и побежим. Неважно куда — лес, поле, главное отбежать от машины.

Вдруг автозак затормозил так резко, что нас обоих швырнуло в сторону. Я чуть не кувыркаюсь, в голове гудит от удара. Слышу приближающиеся голоса, топот ботинок, кто-то хлопает ладонью по кузову.

Задняя дверь открывается с лязгом, в глаза бьет яркий дневной свет. В салон залазят бандюки-муры, двое, амбалы под два метра.

— Ну что, голубки, приехали, — рычит первый детина под два метра ростом, ухмыляясь заросшим щетиной лицом.

Он сразу же без лишних разговоров хватает Фиалку двумя ручищами, как курицу на убой, приподнимает, чтобы передать её вниз. Но она изворачивается, и связанными ногами с силой ударяет в живот второму муру. Но для громилы фиалкин удар, как слабый тычок. Он хватает её за ноги. Все происходит быстро. Снаружи уже стоят, подставив руки, еще две гориллы. Они подхватили девушку под руки и колени, и не оглядываясь, понесли прочь от машины.

В это время я пытаюсь ударить связанными ногами по ноге первого амбала, но бесполезно, это как пинать бетонный столб, вкопанный глубоко в землю. Громила молча поворачивается, все с той же дебильной ухмылкой, поднимает меня сзади под руки и тупо выкидывает в дверной проем автозака вниз на землю. Затем двое муров спрыгивают вниз за мной. Меня берут под мышки и волокут вслед за Фиалкой.

Оглядываюсь по сторонам, вокруг нас еще около десяти муров. Стволы автоматов направлены на нас, все напрежены, видимо ждут внезапного применения даров, глушилка скорее всего берет недалеко.

Двое конвойных жестко вывернули мне плечи и волокут вперед. Остальные муры разделились на две подгрупы, организовали своеобразный коридор. Таким построением мы движемся вперед. Впереди, метров через сто, стоят еще люди, все в футуристичных боевых скафандрах. На всех шлемы, забрала затонированы. Ну все понятно, я не ошибся, муры поймали нас и привезли на продажу внешникам.

Через несколько минут нас дотащили до покупателей. Внешников я раньше еще не встречал. Покупателей было в два раза меньше, чем муров. Но разглядев внешников вблизи понял, что мощь их вооружения в разы больше наших обалдуев. На всех вроде бы камуфляжные костюмы, но две трети поверхности занимает не ткань, а матовые пластины похожие на броню. Открытых участков кожи нет. Футуристичные высокие берцы, похожие на мотоботинки, перчатки в таком же стиле. Сама ткань костюмов была не простая, она меняла узор под разными углами, как хамелеон. На головах — бронешлемы с выступающими воздушными фильтрами в районе подбородка. На месте лица — глухое тёмное забрало, во внутреннем слое мерцает голубой узор, но не видно ни черт лица, ни глаз.

Трое из шести внешников в руках держали какие-то гибридные пушки. То ли ружья, то ли автоматы, ствол короткий, патроны или батареи в прикладе, не понятно. У каждого за плечом и на поясе было какое-то оборудование, скорее всего боевое. У половины из них светилась голубая подсветка внутри шлемов. Голосов не было слышно, но было понятно, что они общаются между собой по своему каналу связи.

Позади этих гостей стояло две бронемашины, внешне похожих на БТРы. Размер кузова был примерно такой же, колес тоже было восемь. Но на этом сходство заканчивалось. Двигатели работали практически бесшумно; не было ни запаха масла, ни копоти. Форма кузова была монолитной, без каких-либо выступов. Защитный камуфляж на кузове переливался, как на их костюмах. На крыше турели — три ствола вкруговую, лазеры или рельсы, непонятно. Двигались плавно под управлением искина, сканирующего все вокруг.

Главарь муров вышел вперед к внешникам.

— Сегодня только двое, — начал он сиплым голосом. — Зато свежее мясо, без вредных привычек. Парень и девка — оба свежаки, молодые, тридцати еще нет. Смотри как похожи, это брат с сестрой. С вас шесть черных жемчужин.

Навстречу муру вышел внешник.

— Максимум две черных, — зазвучал искаженный голос из динамика шлема, — Цена снижена, рынок перенасыщен. Спрос уменьшился, предложение увеличилось, качество среднее. Полная стоимость — две черных жемчужины за два тела.

— Какие две черных, вообще товар видишь? Два молодых тела, кровь с молоком! Это я еще мало прошу, за таких родственников и красную не стремно просить. Для вас разве не лучше родственников дербанить?

— Кстати, насчет крови, вот сейчас и проверим, — последовал ответ из динамика. — Проверьте иммунных, может они вообще не иммунные!

— А надбавка за срочность? Вы вчера сказали, что вам сегодня нужно, — продолжал торговаться мур.

— Сегодня утром нам уже привезли тела, конкуренты ваши, — ответил внешник.

— Это Хромой что ли мой конкурент? Он свежаков ловит на только что перезагрузившихся кластерах. Они и дня в Стиксе обычно у него не проживают; доходяги, алкаши, пенсионеры, без даров.

Пока шел торг, к нам с Фиалкой подошли двое внешников с оборудованием.

Первый вытащил из кобуры белый металлический цилиндр, мигающий синими светодиодами. Взял меня за руку — аккуратно, машинально даже, и этим самым устройством быстро, без боли, сделал прокол в вену. Кровь моментально всосалась внутрь. Тот же трюк повторил с Фиалкой.

Второй достал другое устройство, похожее на сканер. Лазер пробежался полосками по нашим телам. Щелчки, переборы, до мурашек по коже. Наверное проверил синяки, переломы, гематомы, и тому подобное.

Пока второй сканировал Фиалку, первый вставил пробирки в специальную консоль. Из нее выдвинулся экран, на котором посыпались какие-то цифры, графики, линии, все по-быстрому.

— Анализ — чисто. Оба годны к изъятию, — через несколько минут отчитался первый внешник, бравший кровь.

— Идентификация совпадает. Показатели органов удовлетворительные у обоих, — отчитался второй внешник со сканером.

У муров сразу лица расплылись в ухмылках, уже про себя делят оплату. Но на меня и Фиалку даже не смотрят — для них мы не люди, а просто товар.

— Берем обоих, — скрипучим голосом из рации подвел итог главный внешник.

— С вас четыре жемчужины! — главарь муров не собирался заканчивать торг.

— Вам мурам, чтобы получить два черных жемчуга надо завалить минимум одного элитника. Как часто вы элиту валите? А свежаков на органы таскаете два-три раза в неделю. Ладно, за хороший товар дам вам три жемчуга! — назвал окончательную цену внешник.

— Договорились командир! — ответил главарь. По его интонации было понятно, что он примерно на такую цену и рассчитывал.

Вдруг резкая вспышка и темнота. Очнулся в полугоризонтальном положении пристегнутый ремнями к креслу на запястьях и щиколотках. Осмотрелся по сторонам. Рядом, параллельно мне, на расстоянии примерно метра, в таком же кресле была пристегнута Фиалка.

Воздух был свежий, вентиляция работала бесшумно, слегка тянуло озоном, сухостью и каким-то незнакомым медицинским запахом. Периметр отсека был подсвечен приглушенным светом. Время текло вязко. Казалось, прошёл час, а на самом деле минут десять. Иногда казалось, что за нами наблюдают. Я рассмотрел на потолке и в стенах несколько черных поблескивающих точек, похожих на глазки камер наблюдения.

То что мы ехали, а не стояли, было понятно по едва слышному гулу за бортом. Но транспорт внешников ехал очень мягко, подвеска проглатывала все неровности дороги. Шумоизоляция тоже была на высоком уровне, внешних звуков почти не было слышно. Вообще все было сделано так, чтобы убаюкивать будущих доноров. В нашем отсеке даже играла успокаивающая музыка

— Сколько, думаешь, ещё трястись? — спрашиваю Фиалку, смешивая в голосе усталость с равнодушием. Для камер просто разговор, ничего выдающегося, а для неё — пусть читает между строк.

— Не знаю, — отвечает она, тоже между делом смотрит равнодушно вперёд, будто скучает. — Там, куда мы едем, говорят, климат мягкий и сервис отличный.

— Ну, сервис — это хорошо. Главное, вон туалет недалеко есть, а то знаешь, как бывает: затянут ремнями, и сиди, как дурак, три часа про себя считай.

— Всё предусмотрено, — ухмыляется Фиалка, ковыряя ногтем край подлокотника. — Тут просто так ничего не бывает, каждая кнопка по делу.

— Вот бы узнать, что где включается, — киваю на панель в стене передо мной. Изучено уже всё, до царапины: прямоугольные клавиши, пару раз светились, но сейчас погасли. — Помнишь, говорили, что у них всё на сенсорах?

— Мне кажется, мы для них — просто багаж. Доставят куда велено, и всё. Думаешь, сможем освоиться на новом месте? — спрашивает Фиалка.

— Освоиться можно где угодно, — отвечаю. — Даже если кресла не дают сразу встать. У меня, например, правый замок чаще скрипит, чем левый. Как твои ощущения?

— Есть такое, — усмехается. — Особенности конструкции. Интересно, почему так?

— Может, местные не рассчитывали, что кто-то станет дёргать лишний раз, — отвечаю.

— Главное вовремя увидеть, как тут всё устроено. Привыкаешь быстро, иначе нельзя, — говорит Фиалка, скользя взглядом по креплениям на ногах.

— Я вот, к примеру, могу одним движением снять тряпку с обуви, — говорю вполголоса, а сам сгибаю пальцы, немного приподнимая запястье над подлокотником, делая вид, будто разминаю затекшую руку.

Оказалось, что если руку поднимать очень медленно вверх, то ремень тоже поднимается с рукой. А если поднять руку чуть быстрее, то он сразу фиксируется на месте, по типу ремней безопасности в машине.

— Всё верно, — соглашается Фиалка, видя краем глаза мою приподнятую кисть. — Оправдываться тут никто не даст.

— Да, а ещё надо понимать, что все прописано. На стене точка, наверху три точки. Шаг влево, шаг вправо, сама понимаешь.

— Ну, зато скучно тут не будет, — с усмешкой отвечает Фиалка.

— А я вот думаю, сколько времени займёт адаптация, — смотрю на стену перед собой, будто в раздумьях. — Если получится освоиться, можно смотреть на перспективу дальше, да и личные навыки подтянуть.

— Главное, чтобы не выгнали с курса, — отвечает она. — Экзаменаторы тут строгие.

— Да, но если подготовишься, то пройдешь дальше, — задумчиво отвечаю.

Попробовал так же аккуратно приподнять ногу, но не сработало, ремни на ногах никак не среагировали.

Вдруг я почувствовал резкий укол в шею, после которого сразу отключился.

Я очнулся резко — как после удара током: не было постепенного возвращения, просто в одно мгновение понял, что больше не сплю. В висках стучало, рот был ватный, но прежде всего я почувствовал боль. Не острую, а тянущую, как после сильного ушиба или отходящей заморозки. Боль была глубоко внутри, ниже рёбер. Я нащупал под тканью больничной пижамы полосу на коже — шов, ещё один сбоку внизу спины. Подреберье ныло, словно внутри меня кто-то водил ножом по кругу.

Палата, если её вообще можно было так назвать, выглядела как декорация из фильма про будущее. Ни одного привычного монитора: везде голографические экраны, прозрачные, светящиеся мягким светом. Даже капельницы — это не пластиковые пакеты на штанге, а какие-то кристаллы, словно вросшие в стену и пульсирующие. Из них прозрачные трубки, по которым текла и капала жидкость, подходили к нашим венам на руках.

Я попробовал сесть, но тело тут же дало понять — не стоит рыпаться. Боль тут же откликнулась вспышкой в боку и под ложечкой. Справа, в метре от меня, заметил знакомые русые волосы, Фиалка. Она лежала, повернув голову ко мне, дышала часто, на лбу выступили испарина и мелкие морщины от боли. Глаза закрыты, но губы чуть шевелятся, будто пытается сообразить, где мы и что с нами сделали.

Слева — ещё одна койка. Там лежал мужик — лет под сорок на вид, жёсткие скулы, глаза синие, тяжёлый взгляд. Он тоже был под капельницей, рука прикована к койке каким-то светящимся браслетом. Грудная клетка вздымается — живой, не мёртвый. Над его койкой голографический экран — там мелькали красные линии, похожие на кардиограмму, только по-моему и не кардиограмму вовсе. Было тихо, очень тихо. Ни писка, ни шума, только негромкое жужжание где-то внизу, под полом, будто работает огромный энергоблок.

Я наконец набрал воздух в лёгкие. Голос мой прозвучал сипло:

— Привет, ты иммунный? Знаешь, что тут творится?

Мужик открыл глаза, посмотрел на меня, прищурился, будто решал, стоит ли отвечать.

— Ты первый раз, да? — наконец хрипло спросил он. — А то здесь палат много, бывает подселяют из соседних.

Я глянул на Фиалку — она приоткрыла глаза, посмотрела на мужика, на меня, снова на мужика.

Я машинально дотронулся до шрама, ощупал себя.

— Тут… — забормотал я, чувствуя, как по спине пополз холодок. — Тут что-то вынули из меня… Похоже какие-то органы…

Мужик коротко кивнул:

— Если есть шрамы, значит вынули. Полежишь недельку под капельницами, органы отрастут, еще что-нибудь вынут повторно, а может не повторно. Ты ведь в курсе, что находишься у внешников. Их тут много, работают быстро, чисто, будто в мясном цеху по разделке элитного скота. Здесь донорский блок, господа иммунные. Если есть шрам — значит элитный покупатель нуждался в новой почке, может печени, может легком. Не парьтесь — без части органов жить можно долго, особенно иммунным, да еще и под капельницами с их передовыми препаратами, сделанными на основе споранов и прочих продуктов Стикса.

Фиалка, не выдержав, тихо спросила:

— Ты давно здесь?

— Недели две, или три. Тут со временем всё странно: солнца нет, часов нет. Отметки рисовать на стене нечем, да и после очередной операции не сразу в себя приходишь после наркоза.

Посмотрел на сестру — в глазах у неё застыл страх. Но я знал одно — мы живы, нас снова разыграли в чью-то чужую игру. И если есть хоть какой-то шанс выбраться отсюда, хоть мельчайшая лазейка, мы должны её найти.

— Имена хоть помним? — спросил я, чтобы разрядить гнетущую обстановку в этой тишине под лабораторным освещением.

Фиалка кивнула: — Фиалка.

Я: — Букварь.

Незнакомец ухмыльнулся: — Сервис.

— Сервис, будем знакомы, а что за браслет у тебя на руке, у нас нет таких.

— А это наручник с сигнализацией. Я пытался сбежать, вот меня и приковали к койке.

— Подожди, разве здесь глушилки нет, которая дары глушит?

— Кроме даров бывает ловкость рук. У меня в своем мире был легальный сервис по взлому замков, так что опыт имеется.

— Есть вариант, — Сервис понизил голос. — Один я не смогу, но втроем вполне возможно провернуть. Санитар приходит менять утку каждый день. У него на руке тоже есть браслет, но он срабатывает на резкие движения, потерю пульса и прочие нестандартные ситуации. Это сделано для того, чтобы оповестить охрану комплекса на случай, если на санитара нападут доноры, но втроем мы сможем обмануть систему. Сестра твоя оглушит санитара сзади. Ты, Букварь, спереди подхватишь его, чтобы не упал, подтащишь ко мне, а я поменяю браслеты местами.

— А как же камера. Разве мы не находимся под постоянным наблюдением?

— Камеры здесь две штуки, под потолком, на двух противоположных стенах. Кусок простыни оторвёте, в утку мою промокнете и глазки камер залепите.

— Фууу! — скривилась Фиалка.

— Ну клея здесь нет, — усмехнулся Сервис. — Хочешь лежать дальше, чтобы раз в неделю у тебя органы вырезали, не могу запретить.

— После замены браслетов выбегаем в коридор и бежим к двери, ближайшей к выходу из коридора. У санитара есть бейджик, он же ключ-карта, подходит для всех дверей на этом этаже. Заходим в комнату, в которой они переодеваются, надеваем халаты и обязательно медицинские маски. Затем выходим из донорского отсека и сворачиваем в правый коридор. В конце коридора — грузовой лифт. Грузовой лифт поднимет нас на первый этаж. Сейчас мы на минус третьем этаже. Доноры — самый ценный товар, поэтому нас запрятали поглубже. На первом этаже находится пост охраны. В халатах и с бейджем мы должны пройти охрану без подозрений, но это не точно, — излагает свой план сосед.

Сервис не успел договорить, как сработал электронный замок на двери в нашу палату, и вошел санитар. Не смотря на меня с Фиалкой, привычной походкой он сразу направился к койке Сервиса. Как только санитар подошел к койке, я бесшумно опустился с койки на кафельный пол босиком. Между моей койкой и санитаром метра два, у Фиалки чуть больше. Я осторожно подался вперед, держась за его спиной. Почти одновременно босая Фиалка поднялась с кровати прихватив с прикроватной тумбочки графин с водой. Он пластиковый, но полный, тяжелый, силы удара должно хватить.

Санитар наклонился перед койкой, доставая утку из-под кровати. Я уже позади него, Фиалка тоже, с графином в руках. Всё делаем в одно движение. Фиалка замахивается графином по дуге и резко опускает его точно на затылок санитара. Тело начинает сгибаться. Я ловлю его за подмышки, моментально подхватываю, чтобы не грохнулся на пол и не выдал нас раньше времени.

Весит он немало, тяжелый слоняра, но адреналин делает своё дело — подхватываю, удерживаю, сдвигаю его тело боком в сторону койки. Тяжело, но что такое эта тяжесть по сравнению с перспективой второй раз попасть на стол к внешникам? Да ничто! Фиалка помогает — ловко придерживает его голову, чтобы не стукнулся.

Сервис уже готов. С помощью какой-то шпильки он свободной рукой одним быстрым движением снимает браслет со своей руки. Затем нащупывает на браслете санитара клипсу, щёлк — и браслет меняет владельца. Движения уверенные, быстрые; видно, что отработанные многократно. Всего полминуты — и браслеты поменялись местами. Санитар, повисший у меня на руках, уже прикован к койке другим браслетом, а Сервис торопливо застёгивает на себе санитарский браслет.

Втроем мы подняли оглушённого на койку. Обмотали простынями санитара вокруг койки, чтобы не смог быстро освободиться, если рано очухается. Так же не забыли вставить в рот санитару кляп из куска простыни.

Сервис уже у двери — его браслет синхронизируется с замком. Щёлк, дверь послушно открывается, сосед выходит первым. Я подхватываю Фиалку за руку, тихонько выходим следом. Коридор пуст, и только мерзкий белый свет освещает пространство.

Спина мокрая — но кажется, впервые за два дня моя жизнь наконец-то движется в сторону, которая зависит от меня, а не от тех, кто привык резать людей на опыты, как подопытных крыс.

Быстрым шагом дошли до нужной комнаты, дверь в которую открылась без проблем при использовании браслета.

Первым делом сняли с вешалок белые халаты, надели медицинские маски, перчатки. Обувь не нашли, но были бахилы, надели их. Пока мы с Фиалкой одевались в медработников, Сервис, порывшись в ящиках шкафов, нашел там бейджики. Их нацепили на халаты. Так как лица персонала в масках, камеры сканируют бейджики на одежде.

Полностью одевшись, вышли в коридор, освещенный холодным белым светом. Выйдя из донорского отсека, свернули вправо в коридор, ведший к грузовому лифту. Добрались до массивных дверей грузового лифта. По пути чуть не наткнулись на пару санитаров, но им было не до нас, они спешили по своим делам.

Сервис подошел к блестящей панели вызова лифта, прислонил к ней браслет. Секунда, две — двери с тихим шипением разъехались в стороны. Мы вошли в лифт, стараясь не смотреть по сторонам, чтобы не выдать себя лишний раз. Встали ближе к стенкам, повернулись к выходу, ожидая, когда двери закроются.

Сервис нажал на кнопку, двери закрылись с тихим шлепком, лифт тронулся, мы уткнулись взглядами кто куда.

Наш товарищ стал рассматривать какую-то инструкцию на панели лифта. Фиалка прислонилась к стене, равнодушно смотря на двери. Я направил взгляд на зеркальную панель в потолке: трое в масках, халатах, с ногами в бахилах, с бейджиками — вроде бы всё как у сотрудников комплекса, только сквозь бахилы просвечивают пальцы на ногах. Надеюсь, что камеры это не заметят.

Первый этаж нас встретил всё тем же вездесущим холодным светом. Вышли из грузового лифта чётко, без лишних суетливых движений. Сервис первый, за ним я, Фиалка последняя. Взломщик шёл уверенно, даже чуть нагловато; было видно, что здесь он не первый раз и понимает куда идти.

По единственному коридору быстро дошли до пункта охраны. Одна стойка с многочисленными экранами от камер наблюдения. За ней два охранника, без шлемов, значит воздух здесь еще фильтруется. Обернулся на Фиалку, она держалась максимально спокойно. Хотя маска скрывала большую часть лица, но только не глаза, бегающие по сторонам.

При нашем приближении один из охранников вышел из-за стойки и встал в проходе за рамкой металлодектора. Сервис подошел к стойке охраны, показал бейджик второму охраннику, шагнул в рамку. И тут я заметил взгляд, стоявшего за рамкой первого охранника, который сверху вниз скользнул на бахилы взломщика.

В следующую секунду Сервис уже стоял согнувшись с заломленной охранником рукой за спину.

— Фиалка, назад! — крикнул я, поворачиваясь к сестре и толкая ее обратно в сторону лифта.

Побежали к лифту, шурша и проскальзывая по скользкому кафельному полу бахилами. Сзади было слышно, как за нами топает второй охранник.

Подбегаю к лифту, ударяю по кнопке вызова, двери мгновенно открываются. Тогда я даже не задумался, что кнопка сработала на простое нажатие без ключ-карты. Забегаем в кабину, створки закрываются прямо перед лицом охранника. Фиалка уже успела нажать на какую-то кнопку.

Через несколько минут лифт замедляется, двери раздвигаются, выбегаем в ярко-освещенный коридор. Мыслей в голове нет, есть только желание побыстрее где-нибудь спрятаться.

Дергаю одну дверную ручку — не идет, вторую — не поддается, третью настолько гладкую, что пальцы скользят — закрыто. Наконец в самом конце коридора, уже ни на что не надеясь, нахожу открытую дверь. Влетаем внутрь. Щелчок за спиной — дверь захлопнулась сама собой.

Перед нами предстало неожиданно большое пространство, словно заводской ангар или огромное серверное помещение. Лампы на потолке светят каким-то странным синюшным светом, всё вокруг переливается, мигает огнями. Тонкие панели с текущим в них мутным, непонятным веществом стоят вперемешку с серверными шкафами, стеллажами.

Не успеваем отдышаться, как снаружи взвывает сирена, такая противная, что закладывает уши. Фиалка молча дергает меня за рукав, показывая взглядом вглубь ангара. Бежим вперед между многочисленными стеллажами. Внезапно стеллажи сменяются пустым пространством с широкой и высокой металлической аркой. Пробегаем через неё дальше.

В момент, когда прошли арку, синий свет сзади моргнул и погас — одним коротким импульсом, как-будто кто-то дернул за рубильник. Мы замерли, прислушиваясь. Ни шагов за спиной, ни голосов, ни визга жуткой сирены, будто вся погоня осталась не просто в другой комнате, а вообще на другой стороне мира. Слышно было только собственное тяжелое дыхание и биение громко бьющегося в груди сердца.

Пару секунд мы с Фиалкой тупо таращимся на стены — что-то не так. Звуки исчезли полностью, мир за аркой отключился, остались только темнота и тишина.

Решили спрятаться у дальней стены, где громоздились ящики. Огромные, квадратные, набитые внутри неизвестно чем. Среди них были пустые карманы, где можно было укрыться.

Расположившись за баррикадой из ящиков, я начал осматриваться по сторонам. На преследование не было и намека, свет на потолке начал слабо мерцать (возможно включился аварийный источник питания). Здесь за аркой что-то было не так — воздух был чуть плотнее, немного тянуло озоном. В голове крутилось: а если нас затянуло в другое помещение? Может так сработала система безопасности, переместив нас в ловушку?

Я понимал, что пока мы не выйдем наружу, нельзя расслабляться. Можно только ждать: охрана может опоздать, может догадаться где мы, может устроить облаву с другой стороны. Я приоткрыл крышку ближайшего ящика. Аппаратура? Детали? Вскользь, на ощупь обнаружил непонятные гладкие панели. Закрыл ящик. Лезть глубже не стал.

Фиалка тихо выдохнула, посмотрела на меня.

— Ты слышишь что-нибудь? — прошептала она.

Я ненадолго задумался. А что я слышу? Только биение сердца. Только собственные мысли, сводящие с ума от неизвестности.

— Ждём, — шепнул я. — Не дёргаемся. Пока всё тихо — шанс есть.

Она кивнула, даже не усмехнулась, не отшутилась по привычке. Приняла тактику сдержанности, как и я. Мы оба сидели и чувствовали эту странную невозможность, в которой тишина могла значить не спасение — а нахождение в ловушке.

Время тянулось вязко, как резина, минута — как час. Прятаться, наблюдать, не шуметь и ждать — это всё, что мы могли сделать в данной ситуации. Стена сзади, впереди арка, и я ещё не понявший, что за её дугой — совсем другой мир.

Ещё раз проверив трос электролебедки, я вошел в слаговский туннель. Якорь вонзился в стену с глухим влажным звуком, словно пробил плотную оболочку живого организма. Материал, который поначалу показался твердым, поддался со странной легкостью, почти как резина, что вызвало легкое опасение.

Полумрак и зловещая тишина накрыли меня плотным покрывалом. Даже через фильтры спецкостюма ощущался странный запах — смесь органических летучих соединений, будто смесь аромата разлагающейся флоры и металла. Стены туннелей выглядели прямо-таки живыми. Под слоем чего-то, напоминающего как хитиновую оболочку, так и плотные ткани, происходили явные биохимические процессы.

Я осветил туннель мощным фонарем, и его луч разбился о пульсирующие структуры стен. В некоторых местах они были покрыты сосудистой сеткой, которая повторяла схемы капиллярного кровообращения известных нам существ. При каждом шаге мое оборудование фиксировало температурные изменения, словно я находился внутри гигантского организма, который дышал и жил собственной жизнью.

Тяжелые ботинки защитного бронированного костюма Крот-22 осторожно ступали по биомеханическому полу. Хлюпающие звуки сопровождали каждый мой шаг, проникая в мозг и вызывая неподдельное отвращение.

Свет фонаря, встроенного в шлем, то и дело натыкался на необычные биомеханические конструкции, которые проживали свою собственную жизнь. Казалось, что я нахожусь внутри существа грандиозного размера, а не в туннеле. Причудливые формы стен и потолка чётко напоминали органы и сосуды — они пульсировали, перекачивали неведомые жидкости и мерно вибрировали. Я не понимал, какие процессы здесь протекают, но ощущал их чуждость и опасность.

Нужно всегда помнить, что трос электролебедки — это моя линия жизни, возвращение к нормальному миру. Никогда не отпускать его и просчитывать заранее каждое действие.

В наушниках герметичного шлема донесся шорох, я замер. Экран тепловизора на стекле шлема показывал медленно движущуюся точку в ближайшем ответвлении туннеля. Я выключил фонарь и прижался к одной из стен, стараясь не шевелиться. Неожиданно из-за поворота высунулась голова ящерицы-мутанта, её глаза ярко сверкали в темноте.

Монстр замер, обнюхивая воздух. Я медленно поднял правую руку с дротикометом и прицелился. Дротик вылетел с тихим шипящим звуком, вонзившись в глазное яблоко существа. Оно дернулось в предсмертных судорогах, ища последнюю цель, прежде чем рухнуть на землю. Я медленно обошел мёртвую тушу, стараясь не наступать на лужу густой жидкости, вытекающей из раны.

Слабое пятно света на ближайшем выступе стены привлекло моё внимание. Биомеханические процессы двигались, как бы реагируя на мое присутствие. Я подошел ближе, разглядывая причудливые устройства, встроенные в сами стены. Внезапно я понял, что они изменяются, подстраиваясь под меня, анализируя мои действия.

На мгновение я буквально замер, загипнотизированный калейдоскопом биомеханических сплетений, артерий и проводов, пульсирующих жизнью, и не заметил, как ко мне почти подкрался новый монстр. Я обернулся, когда слаг уже вышел из бокового туннеля.

Это был гибрид молодого бычка с когтистыми лапами и какой-то инопланетной твари, покрытый серой, шершавой кожей. Монстр двигался медленно, взвешивая каждый шаг. Он чуть наклонил голову, готовясь к смертельному прыжку. В самый последний момент я успел направить руку с дротикометом на слага-охранника и выстрелить.

Первый дротик вонзился в бок бычка, но это лишь разозлило его. Монстр взревел, наполняя туннель оглушительным ревом. Я успел отшагнуть назад и уклониться от стремительного прыжка. Быстро прицелившись, я выпустил второй дротик уже более точно, метя в голову мутанта. Дротик попал в шею, но не остановил монстра. Мутант продолжал наступление, я отпрыгивал назад, иногда успевая выстрелить.

Через несколько минут таких шахмат гибриду удалось боднуть меня и повалить на пол узкого туннеля. Я чудом успел выхватить плазменный резак из кобуры на поясе, активировать его и полоснуть по шее мутанта. Резак заискрил, разрезая плотные ткани, на мой защитный костюм брызнула струя кислотной жижи, не нанося урона. Я успел откатиться в сторону за секунду до падения монстра. Тяжелая туша осела на пол туннеля, обреченно замерев.

Поднявшись на ноги, я отдышался и медленно пошел вперед. Через несколько минут туннель начал сужаться, стены покачиваясь, стали приближаться ко мне. Внезапно странный звук раздался из-под ног — пол затрещал и заходил ходуном. Я затаил дыхание, готовясь к худшему, как вдруг с потолка начали сползать длинные, извивающиеся формы, мокрые и плотные, похожие на огромных слизней.

Странных тварей было много. Мои выстрелы болтами пронзали их, но они снова собирались, сцепляясь и сжимаясь, охватывая меня всё плотнее и плотнее. Взмахи резаком давались с трудом и тоже не имели эффекта.

Огнемет! Это моя последняя надежда. Я поднял левую руку скафандра со встроенным соплом огнемета, обдавая слизней горящей волной. Мерзкие стоны тварей заполнили туннель, и они сгинули в адских муках.

Когда последние языки пламени погасли, воздух вокруг меня всё ещё пах горящей плотью. Сердце колотилось в бешеном темпе, а пот тёк вдоль спины. Я передохнул несколько минут, дольше оставаться на одном месте было нельзя, и продолжил путь по зачистке туннелей. Теперь передо мной был узкий вход в еще более узкий змеиный туннель.

Поверхность коридора слабо подсвеченного тусклым багровым сиянием, напоминала сросшиеся ребра какого-то чудовищного существа. Стоило сделать пару шагов вглубь коридора, как пространство вокруг ожило. Пол начал подрагивать, как мышечная ткань под кожей, стены задрожали, и ритмичное пульсирование пробежало по стенкам. Коридор начал предательски сужаться. Шаг за шагом стены сдвигались всё сильнее, и несмотря на массивный бронекостюм, я начинал чувствовать, как пространство пытается меня втянуть. Я вытащил плазменный резак, активировал его со злым шипящим звуком и направил горячий луч на одну из стен. Инструмент прорезАл стену с предупреждающим треском, капли расплавленной субстанции с шипением падали на пол, но организм быстро реагировал. Стена словно кричала безмолвным воплем, разрезанные ткани стремительно срастались, склеиваясь под напором неизвестных процессов. Материя будто перерабатывала любой нанесённый удар.

Я увеличил мощность резака, переводя его в критический режим. Яркая дуга света вспорола поверхность, из разреза моментально вырвался пар и пузырящаяся масса. Восстановление происходило быстрее, чем я мог прорезАть материал.

Вдруг силовой импульс биоматерии захватил мою руку, давившую на резак и стена сомкнулась вокруг моего запястья. Я с силой попытался вырвать руку, но стена лишь сильнее подалась вперёд, захватывая ещё плотнее. Резак застрял. Каждая попытка высвободить его приводила к новым, более плотным хваткам биологического туннеля. Наконец резак замер бесполезным металлом, впаянным в стену.

Змеиный туннель не остановился на этом. Он обхватил меня с такой силой, что стало трудно дышать. Пульсация теперь проносилась по поверхности стен, как сердцебиение чудовищной сущности. Тяжёлый трос лебёдки, прикреплённый сзади к моему бронекостюму, был последней надеждой. Я активировал мотор лебедки — гулкий рёв механизма раздался позади, трос начал натягиваться, но силы биомеханического коридора оказались непреодолимы, трос лопнул. В этот момент стены туннеля замерли на короткий миг, а я со всей силой дернулся назад, выпал из объятий стен, отскочил дальше и выскочил из узкого туннеля. По технике безопасности при обрыве троса нужно было покинуть туннели слагов, что я и сделал незамедлительно.

Выйдя на поверхность, завел квадроцикл и добрался до КБ-3 (капсула бытовая), находившейся на расстоянии около трех километров от входа в туннели.

Подъезжая к капсуле, просканировал округу на предмет подозрительных организмов, ничего не обнаружил, дистанционно открыл широкую бронированную дверь и неостанавливаясь заехал внутрь. Герметичная бронедверь с тихим шорохом опустилась за мной.

Теперь предстояло пройти дезинфекцию. Работа на планете, где воздух сам по себе является основным источником угрозы из-за вируса, требует соблюдения строгих мер по очистке. Из гаража я вошел в специальный отсек и был моментально обдут потоком дезинфицирующей жидкости. Процесс прошёл в привычной рутине — я стоял как статуя и пытался не двигаться. Струи жидкости скользили по скафандру, поглощая разрушающие элементы планеты, которые могли осесть на мне в ходе недавнего контакта со слагами. После завершения обязательной процедуры снял скафандр. Освободившись от громоздкой оболочки, ощутил своё тело более привычным и легким.

Пройдя в жилой отсек, первым делом принял душ, чтобы наконец смыть с себя пот после опасной работы в туннелях. Горячая вода смыла остатки недавнего стресса, оставляя только расслабляющее ощущение покоя.

Первым делом я должен был связаться с маяком. Мне нужно было починить лебедку и получить новый резак взамен утерянного. В целях безопасности в бытовых капсулах не хранилось запасное оружие и оборудование. Мое задание — полная зачистка туннеля, не было выполнено. Не зачистив весь туннель, я не мог вернуться обратно на Землю.

Сев за металлический стол в дальнем углу комнаты, включил терминал связи. Голубое свечение монитора разрезало темноту, заполняя помещение мягким светом. Я ввел пароль для входа в систему, включил микрофон.

— Маяк-17 это Термит, приём.

— Маяк-17 на связи, слушаю вас Термит. Судя по координатам, вы в десяти километрах от расположения маяка. Всё в порядке?

— Я только что выбрался из тоннелей, эти твари пытались разорвать меня на куски. В процессе оставил плазменный резак в туннеле, где он временно помог мне прорваться. А мой страховочный трос порвался, когда я пытался вытащить себя с нижнего уровня. Я в бытовой капсуле, но мне срочно нужно новое оборудование. Резак, трос и помощь в починке лебёдки. Мне нужно продолжить зачистку тоннелей. Что у вас есть для меня?

— Ваше положение зафиксировано, я понял вашу просьбу. Но должен предупредить, что в ближайшие часы в вашей локации начнется ураган. Если планируете отправляться ко мне по поверхности, могу гарантировать, что ураган либо вас похоронит, либо отправит в долгий полёт. Считаю, что вам нужно переждать в бытовой капсуле. Завтра, когда всё утихнет, сможете выехать в сторону маяка.

— Завтра? Завтра эти твари могут перестроить туннели так, что придется зачищать все заново, а от вас я слышу только слова о погоде. Вы можете передать мне оборудование сегодня, послать дрона или еще каким-нибудь способом?

— Вы явно недооцениваете масштаб надвигающегося урагана. Он не просто затрудняет передвижение или коммуникацию — он выводит из строя всё вокруг. Дрон не доберётся до вас. Вы находитесь всего в десяти километрах, но даже такая дистанция станет непреодолимым препятствием когда начнётся шторм.

— Понял, похоже у меня нет выбора, пережду до завтра.

— Примерно через десять часов можете выдвигаться Термит. Удачи завтра. Конец связи.

Вот и поговорили. Теперь можно было расслабиться. Надеюсь ураган не сломает мою капсулу.

Одна из стен капсулы была видео панелью. Я активировал ее и передо мной развернулась мозаика из далеких галактик. Единственный минус — здесь не было земных телеканалов. Никаких новостей, ток шоу, кричащих ведущих, репортажей с мест аварий, биржевых прогнозов и прочего. Была только коллекция записанных заранее видео. Каждое такое видео было пропитано спокойствием — от девственных лесов и необъятных земных океанов до захватывающих дух полётов сквозь космические туманности. Каждый эпизод было тщательно отобран и подан с таким мастерством, что я чувствовал себя частью этих путешествий, ассоциируя себя с каждым кадром фильма.

Когда визуальные образы окончательно увлекли меня, я почувствовал, что мой организм все же требует питания. Открыв холодильник, я нашел ряды тюбиков с синтетической едой напоминавшей гель космонавтов. Это была не та пища, которая бы стала достойной частью сюжета о роскошном застолье, но свой долг поддерживать меня в трезвом уме и светлой памяти она выполняла исправно.

Я взял несколько тюбиков, придвинул к себе металлический стул и уселся за такой же металлический стол. Простота этой обстановки успокаивала меня. Я открыл первый тюбик и принялся медленно вытягивать из него густое содержимое.

Панель между тем переключилась на кадры с Земли. Там всё казалось таким знакомым и одновременно настолько странным, словно кадры показывали не Землю, а видение о том, какой она могла бы быть. Омытые дождём леса, цветущие поля, горы, притаившиеся в роскошной туманной дымке. Птицы, чьи крики не прорезают небо этой планеты; реки, тихо извивающиеся где-то далеко. Та планета, по которой я когда-то ходил, теперь становилась больше миражом, чем реальностью.

Я продолжал есть, пока уровень геля в тюбиках не упал почти до нуля. По телу разошлись удивительная лёгкость и спокойствие. Земля казалась такой же далёкой и недосягаемой, как звезды за пределами этой капсулы. И всё же каждая сцена на экране придавала мне уверенности в том, что впереди меня ждёт нечто великое и неизвестное. За просмотром видео, я не заметил как уснул.

Проснулся через несколько часов от сильного шума, гула, гудения за стенами капсулы. Казалось что еще немного и ураган вырвет капсулу из земли. За неделю пребывания на Марсиате мне еще не приходилось сталкиваться с капризами местной погоды. Смотритель маяка действительно не преувеличивал. Ураганы здесь были очень серьезные. От мощнейшего шума за стенами уснуть было совершенно невозможно. На соседней от видео-стены панели я нашел встроенный шкаф, в котором были бируши, видимо на такой случай. Но, как оказалось, бируши мало помогали. Вибрация всей капсулы передавалась через пол и уснуть уже не представлялось возможным. Я включил видео природы, заварил себе чай и начал смотреть увлекательные фильмы. Ураган закончился через несколько часов. Посмотрел на часы — можно было выдвигаться в путь.

Времени прошло достаточно, чтобы понять, что нас никто не ищет. Ни сигнала тревоги, ни топота ботинок, только тишина. Мы переглянулись, не говоря ни слова, и решились — двинулись обратно к двери, из-за которой ждали погони. Странное было ощущение — вроде тот же ангар, тот же металлический запах, но что-то было не так. Вышли осторожно, едва приоткрыв дверь, чтобы не выдать себя.

Коридор встретил нас глухим полумраком. Светильники под самым потолком светили слабым, грязно-жёлтым светом, похожим на дежурное освещение. Хотя совсем недавно все коридоры комплекса были залиты резким белым светом. Мы двинулись вперёд, переглянулись ещё раз — в её взгляде читалась напряжённость, но ни капли паники; молодец, держится.

Прошли мимо нескольких дверей — большинство закрыты, как и раньше. Только непривычный гул вентиляции, будто в центре комплекса нечто огромное медленно дышит. Вдруг впереди в полумраке коридора я увидел пятно света, падающее на пол из открытого дверного проема.

Мы переглянулись, я осторожно двинулся первым — мало ли, какая ловушка там внутри. Замерли в проёме, осмотрелись. Комната, на первый взгляд, стандартная для комплекса: металлические шкафы, пара кушеток вдоль стен и странная футуристичная аппаратура.

— Ты не замечаешь, что везде пусто? Минут двадцать назад тут носились санитары, охранники, выла сирена, камеры на каждом шагу, — тихо спросила меня Фиалка. — Я вот думаю, а мы точно вернулись туда же? Может, мы вообще вышли не в том комплексе. Когда через арку проходила, тянуло от неё чем-то чужим, инопланетным, холод прямо к сердцу подступил.

— Да Фиалка, согласен с тобой. И еще когда по коридорам бежали, аж глаза резало от яркого света, а тут везде полумрак — лампы еле светят. Да и запах совсем другой, не чувствуется стерильность, — поддержал сестру.

— Я думаю — это не та станция, — согласилась Фиалка. — Не тот комплекс. Тут и контейнеры другие — вон смотри, номера на них все потертые, а на наших четкие, новые были. Тут же всё не так, даже звук эха от шагов не такой.

— Если это не наш комплекс, то где мы тогда? Здесь всё не так. Даже проводка по стенам снаружи идет, а там её не было, видишь? Тут панели на стенах окислились, а на наших были все новенькие. Как будто мы шагнули в прошлое этого комплекса, или в какой-то его призрачный двойник, — начал развивать я теорию.

— Думаешь, арка — это телепорт? — озвучила догадку Фиалка.

— Думаю да.

Мы переглядываемся, молча. Кажется, даже лампы впервые за последние минуты перестают мигать, словно слушают, что мы выберем: вернуться или шагнуть навстречу неизвестному.

— Назад идти точно не вариант, будем искать выход. Так понимаю, что это база внешников в их мире, идём, — я выдыхаю, беру сестру за руку. — Если это новый дом, то лучше он, чем донорский отсек.

Фиалка кивает, и мы, почти не дыша, выходим в тёмный коридор.

Пройдя по изгибающемуся коридору метров сто, нашли еще одну открытую дверь. В этот раз похоже повезло. У дальней стены за толстым стеклом висело шесть футуристичных скафандров серого цвета.

На стекле слева — панель управления, сенсорная. Филка провела пальцем по панели. Та засветилась мягким голубым светом, и с шипением стеклянная дверца ушла в бок в стену.

Я снял ближайший костюм с вешалки, тяжелый. Материал гладкий, почти как кожа; податливый, как ткань, и в тоже время прочный. Я покосился на сестру — та уже держала второй, осматривала. Серьёзно так, не как девчонка с модным шмотом, а как специалист, перед которым непонятная, но потенциально полезная вещь.

— Думаешь, стоит? — спросил Фиалку, сомневаясь в затее.

— Думаю, да! — Она уже запрыгнула в костюм, точнее, сунула ногу внутрь. Он сам начал подстраиваться, обволакивая тело с тихим звуком — как будто вакуум запечатывался.

Я не стал тянуть, тоже влез в скафандр. Первое ощущение — тепло, костюм буквально обтянул тело, и я почувствовал, как он сканирует меня: импульсы по коже, легкое покалывание. В голове что-то щёлкнуло, и перед глазами возникли индикаторы — прозрачные, ненавязчивые, но чёткие. Температура. Давление. Анализ окружающей среды.

— Это нейроинтерфейс, — раздался в моём шлеме голос Фиалки. — Он цепляется за нервную систему.

— Откуда ты все занешь? — удивился я.

— В фильмах видела, — последовал ответ.

— А как ты со мной связалась?

— Наверное связь в скафандрах автоматически привязана друг к другу.

— Понял, тоже в фантастических фильмах видел, — усмехнулся я.

Костюм подогнался окончательно. Я сделал пару движений — полная свобода. Сзади что-то щёлкнуло, в шлеме загорелась внутренняя подсветка.

— Костюм готов к эксплуатации, — проговорил приятный женский голос внутри шлема.

Я посмотрел на Фиалку. Она глянула на меня через легко тонированное забрало шлема. Кивнула. Без слов стало ясно — теперь мы в игре. И если эти костюмы — не ловушка, а подарок… значит, Стиксу очень надо, чтобы мы выжили.

Скафандр сидел как влитой. Не давил, не мешал двигаться, и вообще ощущался скорее как вторая кожа, только гораздо прочнее и технологичнее. Внутри — сухо, комфортно, воздух свежий, с каким-то ненавязчивым металлическим привкусом.

На Фиалке костюм тоже смотрелся органично. Мы оба теперь выглядели, мягко говоря, не как бедолаги-доноры, а как профессионалы своего дела. Высокотехнологичный костюм с защитой от агрессивной среды, интерфейс в шлеме с многочисленными опциями. Фантастика, одним словом. Ну да, если тебя закинуло на другую планету с технологиями внешников, то фантастика — это уже бытовуха.

Активировал интерфейс — на внутреннем дисплее появилось множество иконок. Все иконки интуитивно понятны. Активировал иконку с изображением карты. Что интересно — на карте были отмечены две фигурки, похоже наши. Значит, костюм не просто активировал интерфейс, а интегрировал нас в систему. Видит нас как техперсонал. Отлично.

Судя по карте, ближайший выход через главный шлюз. Но перед ним — пост охраны. Идти туда напрямую — самоубийство. Но у нас теперь козырь: костюмы не простые, рабочие, технические, с доступом, возможно с идентификацией. Надо проверить.

Пошли по тоннелю медленно, но уверенно. Линия на карте подсвечивалась зелёным — значит допуск имеется. В стенах по бокам вспыхивали сенсоры — датчики движения, контроля доступа, тепла. Ни один не сработал на тревогу. Сканеры реагировали, принимали.

Минут через пятнадцать перед нами появился вход — широкий, высокий, с ребристыми колоннами по бокам, как будто портал. Вверху над ним бежал ряд символов. Женский голос ИИ тут же озвучил: Контроль допуска. Безопасность уровня три. Автоматический надзор активен.

— Приехали, — пробормотал я. — Идём аккуратно.

Мы шагнули внутрь.

С обеих сторон ниши, в них турели — тонкие, похожие на хищные жала конструкции, слабо вибрирующие в воздухе, наведённые на нас.

— Стой, — сказал я, и мы замерли.

В этот момент панель на стене загорелась. Зеленовато-жёлтая вспышка прошлась по нам. Женский голос внутри шлема шепнул: Синхронизация данных разрешена. Доступ — Техник второй категории. Проход разрешён. Следуйте по коридору.

И в этот момент турели заехали внутрь ниш.

— Он нас пустил, — сказала Фиалка, тихо, словно боялась спугнуть.

Я кивнул. Проход открылся. Створки почти бесшумно задвинулись в стены. За ними — ещё один коридор, шире, выше. В конце — свечение, не электрическое, естественное, солнечное.

Мы шагнули дальше. Я ощутил, как скафандр плотнее облегает ноги, подстраивается, готовится к переходу.

Вдруг слева — движение. Я рефлекторно повернулся. Там был дрон, не военный, рабочий. Тонкий, трёхлапый, как паук. Он скользнул по стене и остановился рядом, подняв один из манипуляторов. Направил его на нас. Секунда — и вспышка света.

— Сканирует, — сказала Фиалка. — Проверяет костюмы, нас.

Я застыл. Хотел сказать беги, но сдержался. Это был рефлекс старого мира. А здесь — другие законы.

Скан завершился. Дрон повис в воздухе, слегка покачиваясь. И… передал сигнал. Я его не услышал, но скафандр отозвался вибрацией.

— Идентификация подтверждена. Перемещение зарегистрировано. Маршрут авторизован. Пожалуйста, соблюдайте протокол безопасности, — сообщил мне приятный женский голос в шлеме.

Мы прошли не спеша. Как будто так и надо. Как будто всю жизнь тут работали, техниками, инопланетными.

В конце коридора был шлюз. Огромный, двойной. Когда подошли, скафандр подал команду сам. Створки разошлись.

Я сделал шаг вперёд. Ветер встретил нас сразу, как только мы вышли из шлюза. Воздух снаружи был серый, с подвешенной в нём пылью или песком; с мелкими, колючими частицами, бьющими в стекло шлема.

Посмотрел вперед. Горизонт размытый. Пасмурно. Два светила в небе пробивались сквозь пелену облаков. Одно больше, тусклее. Второе — меньше, но белее и злее. Оба не греют. Ветер дует с юго-востока, 126 градусов, сильный. Скорость — тридцать пять метров в секунду. Порывы — до пятидесяти. Показывал индикатор в шлеме.

Я опустил глаза на внутренний дисплей. В верхнем левом углу — доступ к картографической системе, базам данных и навигации. Удобно. Нажал пару команд взглядом — интерфейс реагировал на направление взгляда и моргание. Не сразу привык, но работало точно.

Появилась карта. Радиус — пятьдесят километров. Населённых пунктов нет, баз нет. Только один крупный маркер. Иконка круглая, светится мягко-голубым. Навёл взгляд — всплыло описание: МАЯК. Тип: Транспортно-навигационный узел. Статус: активен. Обслуживание: периодическое.

— Есть точка, — сказал я в микрофон. — Маяк. В тридцати километрах.

Фиалка кивнула. Я почувствовал это, даже не оборачиваясь.

Я снова обратился к ИИ скафандра:

— Построить маршрут до маяка.

— Маршрут построен. Дистанция: 30,3 км. Рельеф: преимущественно ровный. Влияние погодных условий: неблагоприятное. Прогнозируемое время в пути: 11 часов 42 минуты при пешем передвижении. Рекомендуется использование транспорта.

Логично. Одиннадцать часов по пыли, песку и ветру — при условии, что никто не нападёт, не сорвёт шлем, не упадёт давление, не сядет аккумулятор.

— Какие варианты транспорта?

ИИ не замедлила с ответом:

— В Комплексе-206 имеется отсек наземной технической логистики. Модель: квадроциклы Вектор-12. Местоположение: справа от основного шлюза, за внешней перегородкой. Количество доступных единиц: 6 штук.

— Там есть квадроциклы, — сказал я в канал. — Пойдём обратно. Не хочется, но других вариантов у нас нет.

Мы обошли ворота главного шлюза и через метров пятьдесят нашли небольшие ворота транспортного отсека. Панель управления была справа в углублении стены под защитным козырьком, полузанесённая серым песком. Я приложил руку. Щелчок. Сигнал — скафандр авторизован как технический. Повезло. Дверь с шипением поднялась вверх.

Внутри — четыре квадроцикла. Черные, обтекаемые, массивные.

— Работают? — спросила Фиалка, подойдя к ближайшему.

Я подошел к соседнему, активировал бортовой интерфейс.

— Заряд 87 процентов — высветилось на дисплее.

— Нажми на большую красную кнопку, — сказал ей.

— Заряд 90 процентов, — последовал ответ в шлеме.

— Поехали, — сказал я. — Пока погода не стала ещё хуже.

Мы выкатились из ангара и сильный ветер сразу встретил нас.

— Построить маршрут до маяка, — дал указание ИИ.

— Маршрут построен, — тут же последовал ответ женским голосом и перед моими глазами началась прорисовка маршрута.

Мы ехали по маршруту, держась в пяти метрах друг от друга. Даже ближе. Я иногда поглядывал назад — Фиалка держалась крепко, сосредоточенно.

Тридцать километров, кажется немного, но на этой планете это были тридцать километров ада. Песчаные воронки, странные остовы на горизонте, тени — не от облаков, а от каких-то летящих тварей, или дронов.

Разок пришлось остановиться — под нами начинал вибрировать грунт. Что-то под землёй. Мы замерли, не двигаясь, минут на десять, потом утихло. Я не стал предполагать, что это было, на это не было времени.

Счётчик километров отсчитывал последние метры, когда ветер с песком сменил угол, и я увидел впереди очертания чего-то большого.

Маяк представлял собой монолитное здание из темного, почти чёрного материала без единого окна. Поверхность рельефная, покрытая массивными бронепластинами, каждая из которых перекрывала другую. Трапециевидное основание скошено под углом — видимо, чтобы отклонять воздушные потоки. Верхняя часть уходила вверх под углом — метров на двадцать, а то и больше. Никакой эстетики — только функционал. На вершине маяка мигали огни. Наверное, все-таки на этой планете был еще и летающий транспорт.

Мы заехали на ровную площадку перед входными воротами. Я дал команду ИИ установить контакт с маяком. Повисла долгая пауза. Вдруг по позвоночнику пробежала то ли пульсация, то ли вибрация.

В шлеме прозвучал мужской голос ИИ маяка: Авторизация предварительная. Персонал технического обеспечения. Приветствие. Вход возможен. Подтвердите биометрический шаблон.

ИИ моего костюма отработал молча. Автоматически. Без команды. Через секунду над воротами вспыхнула треугольная метка и сразу погасла. Ворота медленно начали расходиться в стороны. Мы заехали внутрь.

Хлопок герметичного замка и створки закрылись за нашими спинами, окончательно отрезав нас от серого ада за воротами. Пыльная буря осталась по ту сторону толстенных стен, а внутри воцарилась гнетущая тишина, даже не тишина — вакуум.

Свет в гараже был ровным, искусственным, с бледно-синим оттенком. Где-то под потолком загудели вентиляторы, прогоняя остатки внешней атмосферы.

Мы остановились, переглянулись. В шлеме щелкнул микрофон, заговорил голос местного ИИ:

— Снимите защитные скафандры. Пройдите в боковую дверь справа.

Я бросил взгляд на Фиалку, она кивнула, не говоря ни слова. Мы оба устали. Физически. Психологически. Хотелось уже быстрее попасть внутрь.

Скафандры с шипением расстегнулись, мы освободились от них и остались в больничной одежде. В нос ударил странный, чуть сладковатый запах — стерильный, чужеродный, слишком чистый, словно дезинфицированный настолько, насколько это вообще возможно.

Дверь справа отъехала в сторону, открывая проход в освещённый тоннель. Стены гладкие, без швов, металл с полупрозрачным напылением.

В помещении, куда нас привёл ИИ, было пусто. Просто комната с гладкими стенами, потолком и круглым подиумом в центре. В потолке над подиумом какие-то линзы, глазки камер, датчики.

Голос раздался снова:

— Разденьтесь. Встаньте в центр для сканирования.

— Ты уверен, что нам это надо? — прошептала Фиалка.

Я кивнул. Выбора не было.

Мы сняли остатки одежды, зашли на платформу. Свет погас, а затем — вспышка. Лучи пошли по периметру, сканируя нас сантиметр за сантиметром. В теле дрожь — не от холода, от ожидания. Что найдёт эта адская машина?

Потом — тишина.

— Завершено, — сказал ИИ. — Обнаружены признаки заражения. Вирус активен в обеих особях. Доступ к объекту Маяк-17 заблокирован. Вам необходимо покинуть помещение. Немедленно.

— Чего? — выдохнул я.

— Это какая-то ошибка, — возмутилась Фиалка.

— Сканирование подтверждено. Вы носители. Параметры несовместимы с протоколами безопасности.

— А лечение? — спросил я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Ты можешь вылечить?

— Недостаточно данных. Удаление заражения невозможно в условиях текущей локации. Повторяю: доступ заблокирован.

В центре потолка загорелся красный индикатор. Пол под нашими ногами начал вибрировать. Комната буквально выталкивала нас из себя.

Мы молча оделись и вернулись в гараж.

— Что теперь? — Фиалка смотрела на меня.

— Выходить обратно в песчаную бурю — не вариант. ИИ выгнать нас из гаража не может. Если бы мог, то уже бы выгнал. В любом случае ураган надо переждать. Я видел сигнальные огни на вершине маяка, думаю им пользуются местные работники и рано или поздно кто-то кроме нас сюда заявится. Попробуем у них узнать куда еще можно податься.

Хрустнул болт. Глухо, почти не слышно, но я это почувствовал через перчатку. Осторожно вывернул остатки, проверил корпус привода — цел. Открутил, заменил, закрепил. Почти всё. Осталось проверить напряжение на приводе, и можно будет наконец-то вернуть лебёдку в строй. Без неё в следующий рейд никак нельзя. Спускаться в узкие, противные туннели, где тебя может схватить одна из местных тварей… Нет уж, увольте. Я, конечно, зачистчик, но не самоубийца.

Гудение из-под пола слегка изменилось — это система жизнеобеспечения маяка перешла в экстренный режим. Значит, снаружи опять шторм. Может, третий за последние сутки. Климат тут, мягко говоря, не для пляжного отдыха. Песок, пыль и ветер, от которого гудят плиты корпуса, как дьявольский орган. Хорошо, что я внутри.

— Термит. Внимание! — предупреждающе прозвучал голос ИИ маяка. Чёткий, с синтетической вежливостью, которую сразу же начинаешь ненавидеть, как услышишь. — В тамбуре первого уровня обнаружены два человека. Скафандры обслуживающего персонала. Идентификация не подтверждена. Проведён медицинский скан. Результат: заражение нестабильным вирусным агентом неизвестного происхождения. Пропуск на территорию маяка запрещён. Повторяю — запрещён.

Я застыл, не выключая паяльник.

— Что за персонал? — спросил я вслух, не особо надеясь, что ИИ мне ответит по-человечески.

— Сигнатуры жизнедеятельности соответствуют биологическим параметрам человека. ДНК-маркер: частичное совпадение с видом Homo sapiens. Нарушение структуры на молекулярном уровне. Вирус. Вход запрещён.

Я выругался про себя. Смысла переубеждать маячный ИИ не было. Если он поставил запрет, значит не сдвинешь его с места. Алгоритм жёсткий. Защита маяка от заражения стоит на первом месте, все остальное на втором.

Поднялся, отложил инструменты, подошел к стене с мониторами.

— Смотритель, покажи изображение из тамбура, — попросил я ИИ.

Перед глазами появилось зернистое изображение с камеры. Два человека — парень и девушка. Обе фигуры в серых скафандрах, с чужой символикой — не нашей, не зачистки. Модель костюмов я узнал — их использовали на обслуживании внешних антенн ретрансляторов. Но лица… Лица уставшие. Не новички. Не туристы.

— Система ошиблась? — спросил я вслух, хотя уже знал ответ.

— Вероятность сбоя анализа: менее 0.002 процента, — парировал ИИ. — Запрет на вход остаётся в силе. Угроза заражения — критическая.

Сел на кресло перед панелью управления. Закрыл глаза. Надо подумать.

Если они заражены, то их надо изолировать. Таков протокол. Таков закон. Даже если они не виноваты. Даже если просто попали в зону заражения и не знали об этом. Мы все знали, на какую планету подписались, когда проходили инструктаж на Земле. Каждый. Я знал, они знали.

— Термит, — вновь вмешался ИИ. — Предупреждение. Открытие внешней гермодвери будет расценено как нарушение протокола безопасности. Наказание — отзыв допуска и изоляция.

Прекрасно. Вот и выбор.

Сделать по-человечески — или по инструкции?

Я посмотрел на монитор с изображением из тамбура. Парень поднял голову. Словно чувствовал, что я смотрю. Встал ближе к камере и жестом показал на себя, потом на девушку. Сложил руки в молитвенном жесте.

— Термит, — снова заговорил ИИ. — Повторяю: не открывайте гермодверь. Запрещено.

Я молчал. Решение было моим. И никто, кроме меня, за него не ответит.

Вдруг мои мысли прервал грубый мужской командный голос из динамика:

— Маяк-17, говорит группа зачистки Копьё-2. Мы у внешних ворот. Четыре человека, уровень доступа — Первый. Запрашиваем вход.

ИИ ответил не сразу. Знаю я этот его приём — считывает параметры, проверяет логи, разгоняет симуляции. Потом голос, ровный и холодный, как консервированный труп в морозильнике:

— Доступ отклонён. Внешние ворота заблокированы. Обнаружено биологическое заражение вирусом E-78 у двух человеческих особей в санитарном тамбуре. Протокол Блокада-РК активирован. Вход внутрь запрещён.

— Повторяю, у нас Первый уровень доступа! — настаивал тот же голос. — Ты не имеешь права отказать!

ИИ выдержал паузу.

— Протокол аварийной изоляции имеет приоритет над служебным доступом. Маяк-17 перешёл в автономный режим. Все шлюзы закрыты. Все системы наружной связи ограничены. Доступ невозможен.

— Твою мать… — прошипел кто-то в эфире. — Мы тут не туристы. У нас, в конце концов, максимальный допуск. Какая ещё нахрен изоляция?

Я молчал, прислушиваясь. Не вмешивался. Мне было интересно, как долго протянется этот диалог.

— ИИ, — голос сменился, теперь говорил кто-то другой. Голос спокойный, даже слишком. Холодный, как у хирурга. — Мы знаем о двух техниках в тамбуре. Подтверди.

— Подтверждаю, — ответил ИИ. — Один мужчина, одна женщина. Идентификаторы не зарегистрированы. Биоскан выявил признаки вирусного патогена. Внутренние двери заблокированы. Контакт невозможен.

— Они живы?

— Пока — да.

— Тогда открой наружные ворота. Мы займёмся зараженными. У нас с собой автономный модуль дезинфекции. Мы можем полностью зачистить тамбур.

ИИ замолчал.

— Повторяю запрос, — сказал голос хирурга. — Открой наружные ворота. Код авторизации: Омега-Семь-Прайм-Ноль. Передаю ключ шифрования.

Секунда. Другая.

— Доступ отклонён. Шифр недействителен. Протокол Блокада-РК не может быть отменён вручную до завершения карантинного цикла или подтверждённой ликвидации заражённых.

— Сука, — выдохнул мужик в динамике. — Он нас динамит.

— Я вас слышу, — отозвался ИИ.

— Да пошёл ты, — отрезал он. — Думаешь, мы сюда просто так приперлись в такую бурю?

Я почувствовал, как по позвоночнику ползёт тревога. Эти ребята были серьезно настроены. Если ИИ не пустит их, они могут начать ломиться силой. А у них, судя по голосу, были с собой и средства, и намерения.

Я включил личный канал с ИИ.

— Смотритель, — сказал я тихо, — ты уверен, что они тоже заражены?

— Не могу подтвердить. Протокол действует на основе угрозы от уже установленных заражённых.

— А если они попытаются прорваться?

— Я могу только заблокировать все двери и подать сигнал тревоги на главную станцию. На маяке нет боевых турелей. Так же у меня нет прав причинять людям вред.

— Отлично… — пробормотал я, отключая связь.

Что ж. Маяк стал клеткой. Кто-то внутри. Кто-то снаружи. ИИ параноик. Люди злятся. А я стою посреди всего этого дерьма с наполовину разобранной лебёдкой.

Хреновый день. Даже по местным меркам.

Буря усиливалась, видимость становилась хуже с каждой минутой. Я посмотрел на мониторы внешних камер, приблизил изображение.

Перед маяком стояли два багги. Первый припарковался на площадке у самых ворот. Второй стоял чуть поодаль, развернувшись в противоположную сторону от маяка, освещая округу мощными фарами на крыше.

Это были явно не туристические багги. Армейские, усиленные, бронированные. Обвешаны, как новогодние ёлки, только вместо мишуры — стволы, антенны, контейнеры с дронами и оборудованием.

В каждой багги — по два бойца в чёрных матовых бронескафандрах. Ни каких опознавательных знаков, ни эмблем, ни шевронов.

Вдруг из первого багги наружу вылез один боец. Не торопясь. Без спешки. Как человек, который точно знает, что ему никто не помешает, или не осмелится, он подошёл к задней части машины, открыл боковой контейнер. Достал из него плазменный резак. Крупный. Промышленный. Подключил его силовым кабелем к блоку питания, находящемуся там же, и пошел к воротам маяка.

— Визуально подтверждено: плазменный резак модели Вектор-29, — сообщил ИИ. — Потенциальное нарушение целостности шлюза через восемь минут.

И тут я вспомнил, что хотел освободить пленников из тамбура первого этажа. Парень и девушка. Не солдаты. Гражданские или что-то вроде того. Техники? Учёные? Да и пофиг. Главное — ИИ просканировал их и нашёл вирус. Не сказал, какой. Просто — вирус обнаружен, угроза заражения, двери заблокированы. Всё.

Теперь я знал, что надо делать. Никаких сомнений. Если ликвидаторы, или кто они, зайдут внутрь — всё. Сейчас ИИ их не пускает, но это временно.

И я двинулся вниз. Миновал узкий коридор, почти бегом спустился по лестнице, пролетая ступени. На каждом пролёте — тусклый свет, металлический скрежет, вибрации маяка. Снизу доносились глухие удары — парень из шлюза, видимо, пытался сигнализировать. Или просто не выдержал. Неважно.

Подошёл к аварийной панели. Открыл крышку. Внутри — кнопка. Красная. Экстренное открытие. Одноразовая штука. Как пуск ракеты. Раз — и назад дороги нет.

Внезапно в динамиках заговорил ИИ. Тихо. Без эмоций.

— Зафиксирована попытка нарушить протокол изоляции. Предупреждение: вирус идентифицирован как потенциально агрессивный. Контакт с заражёнными запрещён. Ваши действия приведут к блокировке всех внутренних систем управления.

Внезапно меня осенило:

— Смотритель, мой скафандр оснащен системой фильтрации воздуха. А если я его надену и только после этого открою дверь?

— Если бы снаружи не было попытки проникновения внутрь, наличие надетого скафандра не являлось бы уважительной причиной, но сейчас ситуация не такая. Можете надеть костюм. После активации вашего скафандра я сам открою зараженным дверь. Ожидайте у входа.

Двери разошлись в стороны. Из тамбура вышли двое в скафандрах техников.

— На второй этаж, живо! — скомандовал я и побежал по ступеням первый.

Они даже не спросили кто я или почему, просто рванули за мной вверх по лестнице.

На втором этаже компактно: диспетчерская, выход на техбалкон, две консоли, доступ к вентиляции, лестница и резервный отсек с оборудованием. Чуть тесновато для троих, но выбора нет.

— Сюда они полезут, как только прорежут вход в нижнем шлюзе, — я показал зараженным на лестницу.

Открыл дверь в резервный отсек. Взял один из запасных лебедочных тросов. Натянули с парнем быстро, примерно на уровне голеней у входной арки. Надёжно закрепили. Кто пойдёт первым — запнётся. Второй — потеряет темп. В этот момент и бить.

Залез в шкаф с запасным оборудованием, взял второй плазменный резак. Проверил блок питания — половина заряда, хватит.

— Держи, — передал парню. — Жать на рукоятку только когда видишь цель. Батарея быстро расходуется.

Он кивнул. Девушка всё это время молчала. Потом вдруг рванула к одной из панелей и спряталась за ней. Я только кивнул. Грамотная. Угол хороший. Обзор — почти весь сектор у входа. Если что — прикроет. Она держала в руках газовый ключ. Не супер оружие, но лучше, чем с голыми руками.

— Смотритель, глуши всё. Свет, экраны, вспомогательные системы. Полный мрак. — приказал ИИ.

— Подтверждено, — последовал ответ.

Погасло всё. Маяк будто умер. Остался только слабый свет интерфейса внутри моего шлема. Сердце стучало где-то в районе ушей.

Снаружи треснул металл. Пошли. Я глубоко вдохнул через воздушный фильтр. Внизу послышались шаги. Я поднял резак, активировал. Тусклый свет прошёл по корпусу. И сразу же выключил, чтобы не выдать себя в темноте раньше времени. Сильнее сжал рукоятку инструмента.

Тишина была мёртвой. Освещение я отключил полностью. Не просто приглушил — обесточил сеть. Внутри маяка теперь только темнота, как в пасти мёртвого кита. Я знал, что у них ночники, возможно и тепловизоры. Значит, обычный полумрак нас не спас бы. А так максимум, что они видят, очертания, контуры, динамику. Этого мало, очень мало, когда у тебя всего несколько секунд и правильное место.

Мы затаились у входа на второй этаж. Я с левой стороны, чуть в углублении за переборкой. Справа парень, которого я впустил вместе с девушкой.

Между нами, в проёме у входа на второй этаж — трос. Стальной. Натянутый низко, чуть ниже колена, его почти не видно в полной темноте. Трос даёт нам маленькое преимущество. Иногда и этого достаточно.

Подружка парня затаилась за консолью внутри комнаты. Газовый ключ в руке. Главное — внимание. Секунда замешательства может стоить жизни. Их или нашей.

Звуки шагов приближались. Тяжёлые, с металлическим эхом. Они поднимались. Первый уже был у входа. Поднял винтовку, но не выстрелил — осторожничал. Правильно делал. Только это его и сгубило.

Он не заметил трос. Запнулся. Сначала замедлился, потом полетел вперёд. Массивный, тяжёлый, как кусок бронированного мяса.

Я рванул из-за стены, включая резак на ходу. Плазменный клинок вылетел с коротким шипением. Сверху вниз, прицельно. В каску. Соприкосновение — моментальное свечение, разрез, запах расплавленного композита. Не броня — масло. Шлем треснул, как скорлупа. Он дёрнулся, задрожал — потом рухнул окончательно.

Сзади второй. Реакция молниеносная. Взмах винтовкой. Но вместо выстрела — преграда. Тело напарника. Он споткнулся, удержался, но этого оказалось достаточно.

Тут же — движение сзади. Я краем глаза увидел, как что-то летит. Звонкий звук удара металла по полу. Газовый ключ. Мелочь. Но второй ликвидатор дёрнулся на этот звук, перевёл внимание. И это было всё, что требовалось.

Парень вышел из тени с правой стороны. Просто шаг вперёд — и рубящий удар. Плазма прошла по каске, как по вате. Визг расплавленного металла, всплеск огня — и всё. Второй ликвидатор обмяк, завалился назад, распластавшись рядом с первым.

Я сделал шаг назад, глядя на два тела. В темноте это были всего лишь черные безликие силуэты. Только оружие у них было слишком хорошее. Последние модели винтовок, принятых на вооружение космодесантных войск.

— Чисто, — сказал я.

Молчание. Потом — звук дыхания. Парень тяжело выдохнул. Девушка вышла из укрытия.

— Мы это сделали, — прошептала она. Словно боялась спугнуть удачу.

— Пока да, — кивнул я. — Но сомневаюсь, что их будет только двое. Скоро подоспеет подмога.

— Смотритель, включить полное освещение. Станцию — в стандартный режим работы, — скомандовал я ИИ.

— Принято, — сухо ответил ИИ.

Лучи от светильников, встроенных в потолок, хлынули в помещение, заливая пространство ярким светом. Плазменные ожоги на стенах, капли крови на полу — всё в деталях, как на патологоанатомическом столе. Мониторы засветились, панель управления ожила. Всё в норме.

Я стоял, тяжело дышал. Адреналин медленно, как кисель, отступал из крови. Это нормально. Боевая фаза прошла, теперь осмотр трофеев.

Подошёл к первому поверженному ликвидатору. Чёрный скафандр Аспис-5, армейская модификация. Мой резак сделал своё дело. Шлем срезан сбоку, внутрь залетели куски оплавленного металла. Внутри — месиво.

— Проверь второго, — бросил я через плечо. Парень кивнул. Он уже был рядом со вторым.

Скафандры хороши. Очень хороши. Полнокомплектные, с внешними генераторами поля, раздельной подачей кислорода, запасом на сутки минимум. Но смысла в них теперь не было. Пробитый шлем — это приговор. На поверхности этой планеты серый песок, мелкий, как пыль, проникает везде. Один вдох — и лёгкие станут как наждак. Кровавый кашель, судороги — и через минуту ты уже корм для хищных бактерий, если ветер не унесёт тебя раньше.

Без шлемов скафандры бесполезны, зато есть еще винтовки.

Плазменные винтовки последней серии ОЦ-23ПП Гефест. Автономный мини реактор, регулировка мощности импульса, встроенная стабилизация. Приклад подстраивается под плечо стрелка, прицельная система совмещается с любым интерфейсом. Такой у меня ещё не было. Таких и у большей части колониальной гвардии не было. Это оружие космодесанта. Ликвидаторы. Последний аргумент корпораций.

Проверил обе винтовки на работоспособность. Одну взял себе, вторую протянул парню. Он удивлённо поднял брови.

— Пользоваться умеешь?

— Нет, но попробую, — коротко ответил он.

— Только не сожги мне спину, — буркнул я. Он усмехнулся, еле заметно.

В одном из карманов скафандра ликвидатора я обнаружил герметичный пенал. На вид — ничего особенного. Ударопрочный корпус, композит, защёлка. Я открыл его. Внутри — не документы, не импланты, не флешки. А… шарики. Разных цветов, разных размеров. Некоторые размером с жемчужину, некоторые похожи на виноградины.

— Не выбрасывай, — вдруг сказал парень. Я поднял взгляд. Он смотрел на содержимое пенала, как на святыню. — Отдай их мне. Это важно.

— Ты знаешь что это? — я поднял одну на просвет, — Боеприпасы? Биокапсулы?

— Да. Это основа для противовирусного коктейля, — выдохнул он и на секунду закрыл глаза, будто решая, говорить или нет. — Мы с сестрой… с другой планеты. Мы сбежали из донорской лаборатории. Эти ликвидаторы гонятся за нами. А мы, если не будем пить антидот от вируса, то постепенно начнем перерождаться в зомби.

Я молчал, но в мозгу уже начали складываться кусочки пазла.

— Вирус называется Стикс, — продолжил он. — Ты о нём не слышал? Значит, ты не заражён. И тебе нельзя снимать шлем. Ни при каких обстоятельствах. Мы… носители. Нам повезло. Пока. Но вирус работает изнутри. Медленно. Он переписывает клетки. Делает… другими. Если не пить коктейль — превращаемся. Постепенно. Сначала повышается температура тела, потом начинаются изменения тканей. Потеря речи, агрессия, потом — всё. Сознание гаснет. Остатки разума уходят, остаётся только мясо, которое жаждет крови и плоти.

— Зомби? — я усмехнулся, нервно. Вариант, конечно, стрёмный, но уж слишком похоже на сюжет фильма про зомби апокалипсис.

— Хуже, — хрипло сказал он. — Если вирус Стикса попадает на другую планету, то в итоге захватывает её всю. На этой планете не в помещениях ты ходил без шлема с фильтрующей системой?

— Нет. Нам по уставу нельзя выходить на поверхность Марсиата без скафандра.

— Ну всё понятно, это планета внешников, на которую занесли вирус Стикса, — сказал мой новый знакомец своей сестре.

— Тебя хоть как зовут то? — спросил я у парня. — Так и не познакомились ещё.

— Меня — Букварь, её — Фиалка, — ответил пришелец.

— Лёха, — представился я.

— Странные у вас имена, — удивился я. — Больше на клички похожи.

— А это наши имена в Стиксе. Все кто попадает в Стикс и имеет иммунитет, получают новые имена от других обитателей Стикса, уже поживших в Улье. То есть проходят своеобразный обряд крещения. Иметь в Стиксе своё имя из прошлого мира — плохая примета. Но крестить тебя я не буду, потому что в тебе нет вируса Стикса, хотя формально ты находишься в Стиксе. И еще не факт, что ты вообще иммунный. Кстати, Стикс ещё называют Ульем. Потому что в него попадают куски из других миров, как соты, называемые кластерами.

— Это все конечно интересно, но у нас мало времени, думаю сюда скоро нагрянет подмога ликвидаторов. Давай позднее об этом поговорим, — прервал я Букваря.

— Как скажешь, просто хотел, чтобы ты понимал с чем имеешь дело, — согласился он.

Я перевёл взгляд на открытый пенал. Шарики тихо катались по дну. С виду ничего особенного. Но если хоть половина того, что он сказал правда, значит, это может быть ключ к их жизни. А может и к моей, если вирус доберётся и до меня.

— Ладно, — я передал ему пенал. — Но если вы начнете мутировать, я не буду ждать пока вы переродитесь. Понял?

Он кивнул.

— Мне нужен спирт, — добавил Букварь. — Или любой крепкий алкоголь. Без него живец не сделать. Живец или живчик — так называется коктейль, который пьют иммунные в Стиксе.

— В медицинском шкафу есть медицинский спирт. Думаешь, подойдёт? — спросил Букваря.

— Лучше, чем ничего, — ответил он.

Я встал, пошёл за спиртом. Теперь всё поменялось. Теперь это не просто отбиться и выжить. Теперь на мне ответственность. За этих двоих. За себя. За ту дрянь, которая проникла на маяк.

— Марлю и какую-нибудь бутылку и стакан еще захвати с собой, если есть, — попросил Букварь вдогонку.

Через пять минут я принес беглецам всё, что им было нужно для приготовления антидота, или живца.

Букварь налил в пол-литровую бутылку спирта, разбавил его водой, затем кинул туда серую виноградину. Немного подождав, он процедил через марлю в стакан получившуюся жидкость. После чего они с Фиалкой выпили коктейль, скорчив лица так, будто выпили мочу буйвола. Но через несколько минут их лица засияли, словно они выпили мощный энергетик. Было явно видно, что они взбодрились, как после чашки утреннего кофе.

Но тут я вспомнил. Ликвидаторов было четверо на двух багги. В каждой машине — по двое. Я их видел на мониторе с внешней камеры. А сюда прорвались только два. А где ещё двое?

Что-то кольнуло в груди, резко, неприятно. Инстинкт подсказал: не расслабляйся. На этой планете расслабление — роскошь, за неё платят жизнью.

— Смотритель, — сказал я. — Включи камеру наблюдения за площадкой перед главным входом. И сразу — полный обзор.

ИИ маяка отозвался своим безэмоциональным голосом:

— Камера активна. Вывожу изображение.

На одном из мониторов появилась картинка. Пыль, скопившаяся на линзах, слегка размывала дальние контуры, но центр был чёткий. Один багги стоял на площадке перед воротами. Один. Только один.

Секунду я просто смотрел. Потом щёлкнул пальцами.

— А второй где? Смотритель, отмотай запись камеры назад, на момент прибытия обеих машин.

— Хорошо, начинаю воспроизведение с отметки минус двадцать семь минут.

Изображение дрогнуло, потекло назад. Вот горизонт. Вот силуэты багги. Буря тогда только усиливалась. Одна машина, вторая… Да. Чётко видно. Два багги, оба ползут сквозь пылевую завесу, почти рядом. Первая доезжает до входа, останавливается. Выходит один ликвидатор, пропиливает отверстие. Выходит его напарник. Вдвоем пролазят в прорезанный проход в воротах. Теперь они лежат мертвыми.

Вторая машина задерживается. Почему? Камера с трудом ловит детали, ветер гонит столбы пыли. Потом — вспышка. Порыв. Резкий.

Я едва успел моргнуть, как второй багги словно подхватывает гигантская рука и срывает с места. Машину поднимает и уносит, как сухой лист. Колёса вращаются в воздухе, один из ящиков снаряжения срывается и исчезает в пыльной каше. Через пару секунд всё исчезает. Пустота. Пыль. Только одна машина остаётся на месте. Всё.

— Зафиксировано, — прокомментировал ИИ. — Второй транспорт уничтожен либо унесён порывом ветра в неизвестном направлении. Последняя отметка координат: сектор 4-Б, девятьсот двадцать метров на юго-запад от маяка.

Я хмыкнул. Юго-запад. Там ничего нет. Только каньон и пустошь, усеянная кристаллическими отложениями и радиоактивным песком. Если они выжили, если каким-то чудом не переломали себе хребты и не задохнулись в разгерметизированных скафах — им теперь не подняться. А если поднялись, то могут вернуться. Это уже плохо.

— Смотритель, — сказал я, — настрой сенсоры движения на внешний периметр маяка. Радиус сто метров. Включи тепловизор, акустические микрофоны, детекторы биологических признаков. Если кто-то появится, я должен знать заранее.

— Принято, выполняю.

Вдруг из динамиков центрального канала громкой связи раздался голос. Резкий, формализованный, лишённый всякой эмоциональной окраски, как команда, записанная на диктофон старой модели:

— Внимание. Идентификация: Маяк-17, смотритель ИИ — узел 2268. Получена директива уровня три от Центрального управления навигации и безопасности. Содержимое команды: немедленно блокировать все внешние и внутренние шлюзы, приостановить любую локальную автономию, приостановить подчинение голосовым командам зарегистрированного оператора Термит. Объекты, находящиеся внутри периметра, подлежат изоляции до прибытия группы СКПЗ. Время ожидания — двенадцать часов земного стандарта.

Я замер. Мелькнула первая мысль — глюк. Но повтор прозвучал уже в режиме громкой трансляции по всей станции. Это был не глюк.

Я поднял голову и посмотрел в потолок — туда, где под защитной решёткой светился красный глаз центрального сенсора. Голос больше не повторялся. Просто тишина и монотонный гул вентиляции, теперь как будто тише, чем раньше.

— Смотритель, — сказал я. — Протокол подтверждения. Расшифруй команду. Кто отправил?

Ответ был мгновенным, чётким, лишённым ноток прежнего почтения, которым он обычно сопровождал мои распоряжения.

— Указ подписан начальником Центрального сектора управления маяками. Приоритет — первый. Ведомственная печать, ключ кодировки — Буревестник-Три. Видео подтверждение атаки, полученное с регистраторов ликвидаторов, подтверждает участие оператора Термит в выведении из карантинного тамбура двух субъектов, инфицированных вирусом Стикс.

— Я не знал, — бросил я резко. — Я хотел спасти людей от нападения непонятных бойцов в скафах без опознавательных знаков. Смотритель, ты сам дал выход.

Пауза. Длинная. ИИ, похоже, переваривал конфликт системных приоритетов.

— Анализ завершён. Ваша оценка не имеет значения. Согласно директиве, доступ к управляющим функциям аннулирован. Режим — карантин. До прибытия команды зачистки. Выход невозможен.

Букварь, стоявший у стены, медленно осел на пол. Девушка неподвижно застыла в кресле у панели.

— Чёрт, — выдохнул я. — Надо что-то срочно соображать.

Я повернулся к терминалу и врезал по нему кулаком. Монитор не треснул — промышленная бронестеклопанель выдержала, как и положено. Я вздохнул, пот катился по вискам, и уже хотел снять шлем, но опомнился в последний момент.

— Смотритель, статус замков?

— Все шлюзы заблокированы. Механические и магнитные защёлки приведены в действие. Открытие невозможно без мастер-ключа уровня один или отмены директивы командованием.

— Чёрт бы вас побрал, — выдохнул я.

Я знал, как действует команда зачистки. СКПЗ — Специальная Контрпатогенная Зачистка. Они не разговаривают. Не предъявляют ордер. Просто приходят, штурмуют, заливают всё напалмом, а потом оставляют факел маяка гореть ровно столько, сколько нужно, чтобы весь внутренний объём прогрелся до температуры, при которой даже вирусы начинают молиться о пощаде.

А я, выходит, стал пособником. Чёртов героический сторож маяка. Нянька двух беглых лабораторных подопытных.

И тогда я вспомнил.

Это было в прошлом году, на другом маяке, в другом секторе. Погодные условия там были ещё жестче, чем здесь, но и техника была поновее. Из-за бури тогда накрылась система распределения питания. Вся станция осталась без связи, без света, без отопления. Погода начала жрать нас живьём. Серый песок засыпал половину высоты маяка, подмял под себя выездной шлюз. Заблокировало всё, включая грузовой ангар. Только на маяке нас было трое, я и двое техников, проводивших плановое ТО. Мы были как в могиле. Тогда старший техник — Сомов, кажется, — вспомнил про аварийный люк.

В каждом маяке независимо от конфигурации, модели или локации был аварийный выход. Неофициальный, сделанный, скорее всего, по настоянию первых колонистов. Он не упоминался в публичной документации. Даже на чертежах не был отмечен. Тоннель экстренного выхода. Проложенный под фундаментом, узкий, душный, порой частично заваленный, но ведущий к выходу.

Попасть в туннель можно на первом этаже. Люк в полу, под фальш-плиткой, ведущий в узкий туннель. Тогда мы с Сомовым и ещё одним техником срезали замок резаком и ушли через туннель. Долго ползли, примерно полкилометра под землёй, в духоте и пыли, но выбрались. Именно это спасло нас тогда. Может, спасёт и сейчас.

— Есть способ, — сказал я тихо, себе и вслух. — Есть чёртов способ…

Беглецы посмотрели на меня. Взгляд девушки — с надеждой, парня — с недоверием. Но у меня не было времени уговаривать.

— На первом этаже, в санузле. Там в полу должен быть люк, старый, с обычным механическим замком, без электронного блокиратора. Он предназначен на тот случай, когда всё остальное уже пошло по звезде. И я знаю, как его открыть.

Я поднялся, проверяя плазменный резак на бедре. Половина заряда еще есть. Запасные фильры в герметичном кармане на плече. Всё с собой. Я был готов. В подземных туннелях я бывал чаще, чем в жилой капсуле, это был мой второй дом.

На маяке запас еды для временных постояльцев хранился в оборудованном для этого холодильнике. Я открыл холодильник, выгреб из него все продукты, сложил в рюкзак, который передал Букварю. Продуктов должно было хватить на несколько перекусов.

На первый этаж спустились быстро. ИИ не препятствовал. Он действовал строго по протоколу. Запер — и ждёт. Не убивает, не швыряет в ловушки. Он не убийца. Просто слепой исполнитель, слушающий центр.

Дверь в санузел обычная, механика. Я распахнул её плечом. Внутри — два умывальника, сушилка, унитаз, аптечный ящик. У дальнего угла, между плитами — нужный мне сегмент. Я опустился, провёл пальцами по шву. Есть. Неровный, слегка приподнятый. Под ним — люк.

Приподняв одну из плит, я увидел стальную крышку. Ручка. Следы коррозии. И главное — замок. Старый, с заусенцами, как в том маяке. Значит, я не ошибся. Это он.

Я включил резак.

Металл зашипел. Запахло раскалённой сталью, дымом. Замок повело, он прогнулся. И тут — щелчок. Подцепил крышку. Под ней — тьма. Влажная, зловонная.

— Вниз, осторожно, — сказал я и спустился первым. Мои новые друзья полезли следом.

Лестница старая, металлическая. Ржавая, но крепкая. Глубина — метров пять. Потом — горизонтальный тоннель. Узкий, как кишка.

В шлемах включились фонари — тонкие снопы белого света разрезали темноту. Низкий потолок, бетонные стены, кабели на крепежах, кое-где оборванные, кое-где с потеками ржавчины. Запах даже сквозь фильтры чувствуется. Влажный, затхлый.

Я двинулся первым. Шаг медленный, уверенный. Левая — правая — пауза — осмотр — вперёд. Выработанная привычка зачистчика — сначала смотришь, потом наступаешь. Особенно если не знаешь, что тебя ждёт. А мы не знали. Этот туннель вне штатных протоколов. Старый, аварийный.

— Не отставать, шаг в шаг, — буркнул я.

Молчание — лучший ответ. Вниз, вверх, снова вниз. Пол то поднимается, то проваливается волнами. Каждый шаг отдаётся в ногах, как будто бетон жалуется на давление. Под нами — полость. Может, коммуникации, может просто пустота.

Трещина на стене. Останавливаюсь. Осматриваю. Ничего опасного. Пока.

На двухстах метрах первая остановка. Пауза. Дышим. Слушаем. Свет — на минимум.

— Тихо тут. Слишком тихо, — Букварь сказал это почти шёпотом, но в замкнутом туннеле слова казались выстрелом.

— Лучше чтобы шумело? — спросил я, не оборачиваясь.

Ответа не последовало.

Свет в фонарях подрагивает.

На потолке — старая маркировка. Линия Т-2, 480 м. Почти у цели. Если память не врёт, дальше будет технический шлюз, а за ним — старый техотсек. Из него можно выбраться на поверхность.

— Осталось чуть больше сотни метров. Собрались, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал жёстко.

Пошли дальше. На стенах появились пятна. Вроде не кровь. Может, смазка, или что-то техническое. Но внутри засел холодок. Такие пятна я уже видел на одном маяке, где твари научились пролезать через вентиляцию.

Шаг, ещё шаг. Звук воды под ногами. Капает где-то спереди.

Я поднял руку. Стоп. Все замерли.

— Что это? — шёпотом спросил Букварь.

— Не знаю, — честно признался я. — Но мне это не нравится.

Направил фонарь вперед на потолок. Капли падали из разрыва в трубе.

И тут… звук. Где-то позади. Далеко, но чётко. Царапанье. Протяжное. Как будто кто-то провёл когтем по металлу.

Мы обернулись одновременно. Слишком резко. Фиалка ударилась шлемом о кабель, он качнулся, ударившись в стену.

— Тихо! — скомандовал я.

Царапанье повторилось. Уже ближе.

— Идём быстро, но без шума, — скомандовал я.

Последние сто метров прошли как сквозь сон. Ноги вязнут. В ушах — гул. Позади — шорох. Оно приближается. Медленно, настойчиво. Кто-то или что-то не спешит. Оно знает, что мы не выйдем. Думает, что знает.

Шлюз! Да! Впереди старая дверь, проржавевшая, но не замурованная. Я бросился к ней. Толкнул плечом, еще раз, поддалась. Забежали внутрь.

Я закрыл за собой дверь и навалился на нее всем телом в скафандре. На секунду полная тишина. Даже дыхание остановилось.

А потом… по ту сторону двери — удар. Сильный. Металлический скрежет. Что-то заскребло по двери.

— Оно знает, что мы здесь, — прошептала Фиалка.

Я кивнул. Букварь тоже навалился на дверь, помогая мне сдерживать натиск.

Я огляделся.

Комната не больше пятнадцати квадратов. Бетон, плесень, старая электропроводка, ржавые крепежи. Воздух густой, тяжёлый, с примесью затхлости.

В центре железная лестница. Ведёт вверх, к потолку. Там — железный люк. Не автоматический. Надо открывать вручную, ломом, силой. Но сначала — дверь. Надо её заблокировать, иначе всё это бессмысленно.

— Осмотри комнату! — буквально приказываю Букварю. — Всё, что может быть тяжёлым, тащи к двери!

Он кивает, отскакивает, оставляя меня одного. Тут же удар — почти в живот, через металл. Меня отрывает на пару сантиметров от двери, скафандр скрипит, позвоночник жалуется. Черт бы тебя побрал, тварь.

— Нашёл трубу! — доносится из темноты голос парня. — Толстая, металлическая! Ещё пару баллонов.

Букварь подносит трубу, вбивает её под дверную ручку одним концом, другим концом упирает в потрескавшийся бетонный пол. То что пол весь в трещинах играет нам на руку.

Скрежет. Ещё один удар с той стороны, который вбивает трубу в пол еще сильнее. Это хорошо.

Парень волокёт металлический баллон, подпирает им низ двери. Затем второй подтаскивает к первому. Пирамида, честно говоря, не внушает доверия, но выбора нет.

— Страхуй! — говорю Букварю и снимаю плазменный резак с пояса, активирую его. Заряд еще есть.

Букварь уперся в дверь. Я сунул резак в щель между дверью и косяком, на уровне верхней петли. Нажал. Пошёл луч. Металл зашипел. Прожёг. Потом вторую. Потом низ. Пятна сварки, конечно, убогие, но соединение держит. На пару минут хватит.

— Наверх! — крикнул я всем. — Быстро!

Фиалка полезла первая. Букварь следом. Я — последним.

Подъём — метров пять, шесть. Люк сверху — круглый, с ручкой.

— Открывай! — крикнул я, когда Фиалка дополозла до люка.

Она вцепилась в ручку, попыталась приподнять люк — ничего. Еще раз. Сил не хватает.

Тогда Букварь поднялся к люку, упёрся плечом, люк поддался. Они вдвоем смогли приоткрыть люк. Сверху посыпался серый песок, пыль.

— Быстро! Быстро! — рявкнул я в микрофон шлема.

Один. Второй. Я — следом. Вылез. Люк захлопнул. Втроем сразу же навалились на него. Но ударов не последовало. Подождали минут пять — ноль реакции.

— Надо уходить, — сказал я. — Бегом.

Я поднял голову. Небо — тьма, серое, мутное, в нём крутится мелкая фракция пыли, серая, почти пепельная. Видимость — метров двадцать, не больше. Всё, что дальше — бурлящая завеса из мельчайших частиц. Бьёт в забрало шлема, в грудь, в ноги — но скафандры держат.

— За мной! — я указал рукой направление, ориентируясь по карте на экране шлема. — До маяка триста метров! Багги возле восточного шлюза! Бежим!

Они кивнули, и мы пошли. Потому что бежать — это в теории. На практике — шаг в бурю требует силы, как будто ломишься через поток воды. Только вместо воды — воздух, напичканный песком и пылью.

Я шёл впереди, чуть пригибаясь, прикрывая забрало шлема рукой, хотя это бессмысленно. Просто рефлекс. Каждые пару шагов оглядывался. Беглецы были рядом. Мы двигались цепью, как по минному полю.

Через две минуты я уже задыхался. Не от недостатка воздуха — системы подачи справлялись — а от напряжения. Ноги вязли в песке, ветер сбивал с траектории. Один шаг вперёд — полшага вбок. Главное — не падать. Встать будет непросто.

У маяка я увидел очертания багги. Песком его уже слегка припорошило, но кабина цела. Двухместка. Расчитана на пару бойцов и груз. Сейчас будет трое. Разместимся. Как-нибудь.

Я сел за руль. От пыли приборка не просматривалась, но пальцы уже всё нащупали — включение, система запуска, диагностика — всё в порядке, пока что.

— Быстрее! — крикнул я.

Букварь помог Фиалке забраться на пассажирское сиденье. Сам забрался сзади, между сидений, полусогнувшись. Неудобно, но терпимо. Он зацепился руками за крепления спинок, прижался. Нормально.

— Все? — спросил я.

— Да, — одновременно отозвались оба.

— Держитесь.

Машина рванула вперёд — рывком, как дикий зверь с поводка. Нас тряхнуло, я выровнял направление. Система стабилизации глотала рытвины. Слева замелькали обломки металлоконструкций — старый генераторный узел, врытый в песок. Это хорошо. Это ориентир. Мы движемся правильно.

Цель — старая горнодобывающая шахта. Она на другой стороне хребта, километрах в трёх. На картах значится как объект 7К-С. Шахта брошена лет семь назад. Там можно укрыться. В зеркале заднего вида только буря, больше ничего.

Мы стояли перед заблокированными воротами заброшенной шахты, втроем, думая как попасть внутрь. Ворота в шахту были не просто закрыты — запечатаны, сварены, оплавлены, завалены обломками, будто кто-то очень не хотел, чтобы туда кто-нибудь вошёл. Или чтобы оттуда кто-нибудь вышел. Песок бил по шлемам, будто тысячи крошечных кулаков пытались пробить стекло и добраться до мозга. Он шуршал по броне скафандров, лез в сочленения, царапал стекла шлемов.

Метрах в двадцати слева от ворот я заметил неровность. Часть стены шла под углом, из-под песка торчал квадратный выступ. Что-то подсказало, что это не просто так.

Я пошел в направлении подозрительного холма, позвав беглецов за собой:

— Сюда. Быстро. Помогите расчистить.

Руки в скафандрах были неуклюжи, но справились. Через минут пять мы разгребли песок. Под песком оказался металлический люк, заблокированный механическим замком.

— Букварь, твоя очередь, — сказал я, указывая на плазменный резак на поясе его скафандра.

Не без труда конечно, но парень с замком справился. Вдвоем с ним мы открыли тяжелый люк.

— Я первый, — сказал я.

Спустился по вбитым скобам — явно самодельный спуск, похоже, кто-то уже пользовался. Может, раньше, может, недавно.

Внизу — тьма. Сухо. Не холодно. Шахта жила. Или… гнила. Главное — мы внутри.

Поднял голову:

— Чисто. Спускайтесь.

Они последовали за мной. Сначала Фиалка, за ней Букварь, предусмотрительно закрывший за собой люк. Всё, мы под землей, по крайней мере теперь буря не страшна.

Быстро прошли по узкому коридору. И вдруг свет фонарей на шлемах разорвал тьму, обнажив огромный зал. Старый лифт шахты. Колонны поддержки. Кабельные трассы.

Рудник был давно заброшен. Это чувствовалось по ржавчине, по толстому слою пыли. Здесь когда-то кипела работа. Шахтеры ходили в синих комбинезонах, ругались, смеялись, грузили породу, раскручивали кабели. А потом всё… оборвалось. И осталась только тень — пыльная, мёртвая, беззвучная.

— Нужно найти комнату. Один вход, целые стены. Иначе нас быстро ликвидируют, если найдут, — сказал я, уже шагнув к одной из арок по правой стороне. За ней — лестница вниз. Возможно, к техблокам или складу.

А они найдут. Ликвидаторы не бросают задачи. Они, как вирус. Их не интересует ни кто ты, ни зачем. Увидели цель — преследуют до конца. Пока не получат подтверждение уничтожения. А мы оставили слишком много улик: багги, тела, сигнал с маяка. Этот зал — временная передышка, не более.

— Есть шанс, что шахта уходит глубже. Может, найдём проход, который не на схемах. Или тупик, который можно забаррикадировать. Ну или хотя бы комнату с запором, — продолжил я излагать мысли вслух.

Мы шли вдоль стены. Тени плясали от фонарей. Иногда из темноты выныривала старая техника, частично заваленная каким-то барахлом, иногда — пустые шкафы, местами — сгнившие ящики с непонятным содержимым. Больше всего мне не нравилось, что везде была тишина. Нигде ничего не капало, не скрежетала вентиляция, не шумела система фильтрации. Всё давно умерло.

Старую диспетчерскую мы нашли почти случайно. Ржавая табличка ЦУП Ш-4, едва читаемая под слоем пыли, висела над дверью, которая, к нашему счастью, не была завалена. Толкнули, с трудом распахнули, по скрежету поняли — давно не открывали. Внутри всё было покрыто толстым слоем пыли. Но самое главное — внутри было сухо, просторно, и можно было закрыться. Что мы и сделали, втащив с собой массивную железную балку, найденную в коридоре, и вогнав её под ручку. Дверь должна была выдержать если не штурм, то хотя бы первое давление.

— Это оно, — сказал я. — Остановимся здесь. Больше мы не можем бежать. Теперь нужно действовать на упреждение.

— А если буря утихнет? — спросила Фиалка, присаживаясь на старую панель.

— Если утихнет — у них появятся дроны. Тогда нас точно найдут, — ответил я. — Надеяться можно только на то, что мы у них пока не в приоритете. Может, у них другие цели. Может, они считают, что мы не выбрались, но расслабляться нельзя.

— Я видела на стене карту, — тихо подала голос Фиалка. — Рядом с пожарным щитом, метрах в десяти. Там что-то вроде схемы комплекса.

— Отлично, — я встал. — Пошли смотреть.

Пошли обратно в зал, где мы впервые оказались. Тёмный, пустой. Пыль витает в воздухе, но вентиляция всё же вытягивает — слабо, вяло, но воздух не стоит. Двигаемся вдоль стены. Да, вот он — щит, а рядом план эвакуации при пожаре. Пыль смахнули, подсветили.

— Мы здесь, — я ткнул пальцем. — Вот диспетчерская, здесь проход в техтоннель. Дальше — секция переработки, потом блок насосных станций, и вот — аварийный выход. Точнее, старый вентиляционный люк.

— Это может быть шанс. Даже если он завален, там есть ответвления. Шахт много. Главное — выбраться дальше, туда, где нас не будут искать.

— А если там твари, как та, что гналась за нами в туннеле под маяком? — спросила Фиалка.

У нас теперь есть винтовки, будем отстреливаться, — обнадежил я её.

Вернулись обратно. Заблокировали балкой дверь диспетчерской. Я достал из рюкзака тюбики с космической едой, раздал моим новым друзьям. Сам есть не стал, потому что помнил, что шлем снимать нельзя.

Перед трапезой Букварь достал бутылку с их коктейлем, они выпили из нее по очереди немного живца, только затем начали употреблять космическую еду.

— А что это за планета? — спросил Букварь.

— Марсиат-207, — ответил я ему. — Эта планета используется полностью под добычу полезных ископаемых. Здесь нет городов, дорог и прочих составляющих урбанизации.

— А какой вообще год? — продолжил интересоваться Букварь.

— Две тысячи сто десятый, — буднично ответил я.

— Какой? — он аж поперхнулся.

— Две тысячи сто десятый по земному летоисчислению, — я не понял его удивления.

— А у нас был 1998. Ну, то есть девяносто восьмой до попадания в Стикс.

— Не знаю, что за планета Стикс такая, сейчас вы на Марсиате. Сектор пятый, восточный. Закреплён за Российской Федерацией. Сектор большой по площади.

Он поднял брови. Я продолжил, не торопясь, будто рассказываю старую сказку.

— Планета давно используется под добычу полезных ископаемых — редких, дорогих, нужных. На Земле за них войны ведутся, а тут, в шахтах и рудниках, всё решается проще. Тот, кто добыл, тот и отгрузил. Весь Марсиат поделен между странами — у кого больше влияния, у того и сектор жирнее. У нас — суровый, пыльный, но богатый. Здесь копают, бурят, режут пласт породы — всё ради того, чтобы обеспечивать тех, кто живет на Земле.

Я встал, прошёлся вдоль стены, проведя пальцами по облупившейся краске.

— Но лет двадцать назад всё пошло не по плану, — сказал я, остановившись. — На одном из научно-исследовательских полигонов начали проводить эксперименты. Генные модификации, нейроинтерфейсы, усилители. Хотели создать идеального рабочего, биоробота — неустающего, не жалующегося, не требующего еды. И сделали. Только вышло, как всегда.

— Вирус. Сложный, агрессивный, адаптирующийся. Его не заметили сразу, а потом было уже поздно. Началась вспышка. Вирус атакует мозг, изменяет структуру ДНК, делает из человека… не человека. На первой стадии — это обычный зомби, как из фильмов. И эти зомби питаются такими же как они, не обязательно людьми. Но по истечении определенного времени, зомби мутируют в более агрессивных тварей, а те твари в еще более злых тварей. В итоге может вырасти такой монстр, которого никто даже и не представлял.

— С тех пор Марсиат закрыт для гражданских. Только военные, шахтёры, ликвидаторы и зачистка. Я отношусь к зачистке. Но зачистка не от людей, а от тварей, населяющих подземные туннели этой планеты. Этих тварей здесь называют Слагами. Иногда они прорывают свои туннели в горнодобывающие шахты, тогда шахте конец. Когда слаговский туннель приближается к шахте, то вызывают нас, чтобы пресечь продвижение слагов. Откуда слаги здесь появились, или может быть они всегда населяли Марсиат, я не знаю. А может, они вообще результат очередного эксперимента…

Я сел, прислонившись к стене.

— Перед отправкой на Марсиат все проходят инструктаж. Выход на поверхность — только в герметичном скафандре. Реальность такая: без шлема — ты труп. Без фильтра — два вдоха, и ты уже не ты. Поверхность — вечно в пыли, бури — каждый день. А ещё — нападения. Твари чуют. Слышат. Иногда поджидают.

— Я понял! — оживился Букварь. — Мы попали на планету, куда внешник занес вирус Стикса. Это не последствия неудачных экспериментов. Как всегда обычных смертных в такие дела не посвещают. Вам сказали, что вирус — результат эксперимента. Но то, что ты описал, с пищевой цепочкой, начинающейся с зомби и заканчивающейся гораздо более сильными монстрами — это очень похоже на бестиарий Стикса. Сколько уже прошло времени с момента, как ИИ маяка определил в нас наличие вируса? Наверное сутки. За это время у нас с Фиалкой уже должны были проявиться начальные видимые признаки заражения. Но как видишь, мы в порядке. Потому что мы иммунные. Теперь моя очередь рассказать тебе про Стикс. Не хочу накаркать, но ты должен знать хотя бы первоначальную информацию.

— Как уже говорил ранее, мы перенеслись на эту планету из Стикса. Стикс — это не другая планета, это мир, состоящий из кластеров. Кластеры делятся на стабильные и перезагружающиеся. Перезагружающиеся кластеры — это такие кубические участки, как бы вырезанные из другой планеты. Причем подгружаться могут такие кластеры из разных временных отрезков. Могут из девятнадцатого, а могут и из двадцать второго века. И все кластеры пристыкованы друг к другу. То есть можно ехать по дороге, вдруг дорога резко оборвется и упрешься в непаханную землю, лес или промышленное здание.

— В Стикс попадают разные люди из разных времен и разных миров, с разных планет, и не только люди. Те, у кого есть иммунитет к вирусу этого мира, они остаются людьми. Их называют иммунными. Остальные мутируют сначала в похожих на зомби полулюдей, а затем мутируют дальше в разные стадии монстров. Чем дольше монстр живет, тем он становится сильнее, переходит на новые уровни их монстриного развития.

— У монстров на затылке находится споровый мешок. Из него добывают спораны, горох, жемчуг, янтарь.

— То что ты нашел у ликвидаторов в пеналах — это спораны, горох и жемчуг. При тебе я сделал специальный напиток, который называется живец. Иммунным, таким как я и Фиалка, нужно постоянно пить живец, чтобы не начать перерождаться в зомби, по вашему, или в пустышей, по классификации Стикса. Просто быть иммуннум в Стиксе — этого мало. Нужно постоянно поддерживать иммунитет, употребляя живчик.

— В Стиксе есть внешники. Если сравнивать с компьютерной игрой, в которой есть разные фракции, то это одна из фракций. Еще есть другие фракции: муры, стронги, килдинги, атомиты, просто рейдеры. Но сейчас не об этом.

— И еще, пока не забыл, Стикс еще называют Ульем, потому что состоит из кластеров, которые как соты примыкают друг к другу.

— Внешники каким-то образом нашли путь в Стикс, и попадают в Улей сами, когда захотят. Но они постоянно ходят в специальных костюмах-скафандрах, чтобы не дышать воздухом Стикса, и чтобы не занести вирус Стикса на свою планету. Теперь я вижу, что происходит, когда вирус Стикса все-таки попадает на планету внешников. Так понимаю, на этой планете внешники сделали телепорт, перемещающий их в Стикс и обратно. А общественности сказали, что планета заражена вследствии утечки вируса из научной лаборатории.

— Внешники в Улье обнаружили, что иммунные имеют способность к очень быстрой регенерации поврежденных органов. И вообще иммунные с Стиксе молодеют. Можно попасть в Улей стариком и через несколько лет стать уже мужчиной в расцвете лет. Поэтому внешники охотятся за иммуннуми. Так же покупают пойманных иммунных у других иммуных, называемых в Стиксе мурами. Изымают у иммунных органы, и продают уже в своем мире. Думаю на данный момент такая опция доступна только очень богатым влиятельным людям на Земле.

— Мы с Фиалкой сбежали из донорского центра, построенного для этих целей. И вот мы здесь.

— Еще в Стиксе есть традиция — крестить встреченного свежака. Но ты не дышал воздухом Стикса, поэтому крестить тебя я не могу. Еще не известно, иммуный ты или нет.

— Вот это поворот, — ответил я, дослушав монолог Букваря, и не зная что сказать по этому поводу. Но в одном я был уверен точно — шлем нельзя снимать ни при каких обстоятельствах.

— Нам на этой планете точно делать нечего, за нами устроена охота и рано или поздно ликвидаторы доберутся до нас. Нужно искать способ вернуться обратно в Стикс, — сказал Букварь.

— Согласен с тобой. Но сначала нам нужно выбраться из этой шахты в таком месте, чтобы нас не засекли. Предлагаю выдвигаться в сторону вентиляционных шахт, — ответил я, поднимаясь с пола и направляясь на выход из диспетчерской.

Мы прошли через главный зал и зашли в один из коридоров.

— Сюда! — позвал я беглецов. Луч света моего фонаря выхватил проход, заваленный частично, но по краям виднелись трубы. Крупные. Похоже, старый вентиляционный рукав.

Я подошёл ближе, осветил. Да, похоже на узел распределения воздуха. Вниз в темноту уходила железная лестница.

— Букварь, прикрывай. Фиалка — за мной, — бросил я и полез первым. Сначала осторожно, потом чуть быстрее, когда понял, что железные крепления держат.

Ниже было теснее. Туннель оказался длинным, узким, без ответвлений.

Мы спускались долго. Потом — развилка. Влево — узкий ход, наклон вниз. Вправо — технический тоннель, шире, но с признаками обрушений.

— Спускаемся вниз, — сказал я. — Если пройдем ниже, есть шанс, что найдём магистральный туннель.

Спуск был несложный, но опасный. Железные перемычки постоянно скользили под ногами.

— Стой. Тихо, — сказал я, когда впереди услышал эхо.

Мы остановились. И снова — только тишина. Или… нет. Повторилось. Едва уловимо. Шорох. Где-то впереди. Не механический. И не ветер.

— Кто-то есть? — шепнул Букварь. Его голос был еле слышен в канале.

— Или что-то, — ответил я.

Мы замерли. Я прицелился вперёд, включил режим сканирования. Прямо — пусто. Справа — завал. Слева… движение.

— Похоже люди, — сказал я. — Осторожно, в обход, левее. Тихо.

Обошли. Медленно. Один шаг — пауза. Второй. Без разговоров. Без звуков. Лучше не шуметь. Слишком глубоко, слишком близко к центру комплекса. Если обнаружим себя — побег может закончиться здесь.

Прошли ещё сто метров. Коридор расширился. Я увидел перед собой массивную дверь. На ней — маркировка: Магистральный канал Б-4.

Я включил сканер. Сигналы неясные, смазанные, как будто интерференция, или кто-то специально экранирует себя. Но они есть. Два слабых тепловых пятна.

Дверь перед нами была приоткрыта. Не распахнута, не сломана, а аккуратно приоткрыта, так, чтобы не лязгнула защёлка.

Я подошёл первым. Винтовка наготове, палец на спуске. Внутри скафандра жарко, хотя система охлаждения работает в штатном режиме. Это не перегрев. Это инстинкт. Тот самый, звериный, старый как сам человек. Когда понимаешь — за дверью что-то есть. Что-то чужое.

Осторожно, медленно, я нажал на край полотна, и оно послушно отъехало внутрь. Скрежет металла по металлу, как по нервам. Слишком громко, но уже поздно.

Мы втроём медленно вошли внутрь. Комната оказалась больше, чем я ожидал. Пол — бетонный, с разводами старого машинного масла. Потолок — запылённый, с торчащими кусками проводки. Отличное место для засады.

Я сделал знак — рассредоточиться. Фиалка пошла вдоль стены, Букварь двинулся вглубь. Я остался в центре, держа под прицелом левый и правый фланги. Шаг, ещё шаг. Сканер пикнул. Тепло всё ближе. Они — не в вентиляции. Они — здесь.

Скрежет, лёгкий, как будто кто-то сдвинул пустую канистру. Слева. Я перевёл винтовку. Букварь уже рядом. Указал на железный шкаф. Подал знак Фиалке — обходить справа.

Я кивнул. Снял предохранитель.

— Выходите! Медленно! Без глупостей!

Пауза. Долгая. Я уже готов был стрелять. Но затем они вышли.

Парень и девушка. В таких же скафандрах техников, как и у моих новых друзей. Без оружия. Без снаряжения.

Они подняли руки. Медленно. Спокойно.

— Кто вы? — спросил я, направив винтовку на новых техников.

— Мы из донорского центра. Мы сбежали через портал. Случайно, да, но всё равно сбежали. Телепорт сработал, нас перебросило на другую базу, — начал объяснять парень.

Я внимательно слушал. Донорский центр… Где-то я уже это слышал.

— На новой базе нашли скафандры, — продолжал он. — Технический отсек. Пусто. Ни охраны, ни камер. Странно всё было. Там же нашли квадроциклы — два штуки. Заправленные, ключи в замках. Как будто кто-то ушёл в спешке. Мы поехали.

— Куда именно? — спросил я.

— На карте внутри шлема нашли ориентир — промышленное здание. Доехали до него. Потом в нем нашли какой-то технический туннель. Залезли в него. Шли долго. Пока не оказались здесь.

Я кивнул. Всё звучало логично. И очень похоже на нашу ситуацию.

— Радио слышали, — добавила девушка, её голос был чуть глуше, словно фильтры не до конца пропускали звук. — На той базе, откуда квадроциклы, в одной из комнат работала радиостанция. Кто-то забыл выключить, или нарочно оставил.

— И что там?

— Говорили: Сафари началось. Повторяли. И ещё: Группа Клык-1 выдвинулась. Цели в секторе Д. Потом: Поиск через шахты, сектор Б-4. Это — здесь, да? — спросила беглянка.

— Похоже они знали, куда мы направились, — продолжил парень. — Наверное в багги маячок. Или в скафандрах. Или и там, и там.

Ну конечно. Откуда им знать, что эти скафандры техников передают координаты онлайн. А у моих то друзей тоже такие же скафандры. И что я раньше об этом не подумал. Но с другой стороны без скафандров на Марсиате никак.

— Где багги? — спросил у парня.

— Оставили перед зданием, — последовал ответ.

Я тяжело вздохнул. Всё хуже, чем хотелось. Но ещё не безнадёжно.

— Теперь до меня дошло, что не мы такие везучие и неуловимые, а мы участники сафари со стороны дичи, которую загоняют по флажкам, — вмешалась в диалог Фиалка.

— Так понимаю вы из Стикса, — спросил беглецов Букварь. — Представьтесь тогда.

— Я Хмурый, это Изольда, — ответил парень. — Крестил нас Гвоздь из стаба Мирный.

— Я Букварь, это Фиалка и Лёха, — представил всех Букварь. — Лёха местный, не крещеный, но на этой планете вирус Стикса уже разошелся. Это планета внешников, как вы уже поняли.

— План меняется, — пришла моя очередь говорить. — Смысла искать другой выход уже нет. Если мы участвуем в сафари как звери, то нужно выработать план обороны от загонщиков.

— Подождите! — прервал меня Букварь. — Мы же все из Стикса, кроме Лёхи. И здесь тоже Стикс. Значит мы можем использовать свои дары.

— Мой дар — Боевая эмпатия. Чувствую ощущения в теле цели на момент прицеливания. Знаю, где у неё напряжены мышцы, куда она хочет двинуться, и стреляю на упреждение, — продолжил Букварь.

— Я могу останавливать кровотечение, — сказала Фиалка. — В атаке я не помощница, но если что, могу подлечить раненых.

— Я клокстопер, — сказал Хмурый. — Все знаете о таком даре?

— Резкое ускорение, как-будто всё вокруг замирает, верно? — спросил Букварь.

— Да, — подтвердил хмурый. — Но я прокачал дар пока только на несколько секунд.

— Ну уже что-то, — кивнул Букварь.

Я могу вытягивать влагу, — произнесла тихо Изольда, будто сомневалась в полезности своего дара. — Из воздуха, из поверхности. Мгновенно сушу всё, в том числе слизистые. Если враг не в защите, могу за несколько секунд высушить его.

— Это больно? — поинтересовался я.

— Больнее, чем можно представить, — усмехнулась Изольда.

— Получается вокруг меня одни маги и волшебники, — присвистнул я. — О чём вы вообще говорите? Что это за шоу экстрасенсов?

— Это бонус Стикса иммунным. Каждому иммунному Стикс даёт суперспособность, как у супергероя, которая называется дар. Эту способность можно развивать, употребляя горох, жемчуг.

— Хмурый, покажи свой дар, — произнёс Букварь, — у остальных дары просто так не продемонстрировать.

Вторая секунда — и Хмурый исчез. Без дыма, без вспышки. Просто исчез. Как кадр, вырезанный из плёнки.

Щелчок. Вспышка сбоку. Он стоял в трёх метрах, у стены.

— Умею прыгать, — сказал он просто. — На несколько метров. Быстро. Мгновенно. Бесшумно.

— Да, теперь верю, — присвистнул я от удивления.

Но времени на бурное проявление удивления не было, и мы выдвинулись на поиски другого туннеля, ведущего к третьему выходу, если такой вообще существовал.

Я шёл впереди, все остальные за мной, друг за другом. Только я был экипирован настоящим боевым скафандром, предназначенным специально для защиты от агрессивных представителей местной флоры и фауны. У остальных были обычные технические скафандры, защищавшие только от враждебного климата планеты.

Идя впереди колонны, я чувствовал ответственность за всех остальных. Если бы кто-нибудь допустил промашку или попал в ловушку, шансов выжить оставалось мало. Поэтому я старался вести группу осторожно, обходя любые подозрительные повороты стороной.

Мы углублялись всё дальше, шаг за шагом. Под ногами хрустели мелкие камни и обломки старого оборудования, что придавало нашим движениям дополнительный шум. По бокам встречались старые трубы и металлические конструкции, ржавеющие в темноте. Некоторые стенки покрывали странные грибковые образования, похожие на плесень, слегка фосфоресцировавшие в свете наших фонарей.

Этот уровень давно перестал использоваться людьми, поэтому я ожидал встретить нечто необычное или даже враждебное. Однако ничего страшнее небольших грызунообразных существ, стремглав разбегавшихся прочь в свете наших фонарей, не попадалось.

Ещё один поворот, и мы очутились перед большим перекрестком. Три возможных направления были перед нами: первое — прямо, второе — резко поворачивающий вправо туннель, третье было чуть левее, уходя глубоко вниз по наклонному участку.

— Что думаешь? — тихо спросил Букварь, стоящий рядом.

— Надо спуститься ниже, — ответил я, уверенно шагнув вперёд к третьему направлению.

Остальные молча последовали за мной. Мы шли, постепенно спускаясь по извилистым ходам, ведущим вниз. Туннель становился всё круче, ступени — острее. Индикаторы на внутреннем мониторе шлема показывали, что воздух стал заметно холоднее и влажнее. Кромешная тьма заполнила всё пространство вокруг. Казалось, будто сам камень поглощает свет.

Примерно через полчаса медленного продвижения вниз мы уперлись в препятствие. Силуэт широких металлических ворот, испещрённых следами коррозии, возник из полутьмы.

Вытащив плазменную винтовку, я аккуратно толкнул створку ворот. Металл издал протяжный скрежет, вибрация пошла по полу, но ворота наконец распахнулись, открыв доступ в следующую секцию подземного комплекса.

Теперь дорога вела ещё глубже, вдаль от поверхности, в сердце древних горных пород, и я ощущал, как растут напряжение и надежда одновременно. Возможно, именно там лежит спасение.

Новый подземный уровень сильно отличался от того, с которого мы спустились. На предыдущем уровне везде были видны многочисленные коммуникации, трубы, толстые электрические кабели, вентиляционные шахты. Тогда атмосфера ещё не давила так сильно, не создавала чувства необратимой изоляции.

Сейчас же, продвигаясь по новому нижнему уровню, мы попали в совсем иную обстановку. Этот уровень представлял собой безликий бетонный лабиринт, лишённый какой-либо индивидуальности. Монолитные плиты и панели повторялись регулярно, точно геометрическая сетка, лишённая эмоций и чувств.

Группа беглецов следовала за мной. Они смотрели на меня как на последнюю надежду, убеждённые в моей способности вывести их из смертельной ловушки.

После минут двадцати бесплотных поисков, я решил остановиться, предложив группе передохнуть и обсудить варианты дальнейшего продвижения.

Пока соратники предлагали идеи, я немного отошел от импровизированного лагеря и вдруг заметил у дальней стены странную деталь: небольшой выступающий кусок бетона неправильной формы.

Решив изучить необычный элемент подробней, я осторожно пошел к нему. Свет фонаря освещал пространство передо мной, не выявляя ничего необычного.

Пройдя несколько шагов, я вдруг почувствовал, как земля под моей ногой сильно промялась. Следующий шаг стал роковым: земля буквально разверзлась подо мной чёрной дырой, поглощая ногу целиком, а за ней и всё моё тело. Реакция организма была мгновенной — руки схватились за край пролома, стремясь удержать баланс и избежать полного падения. Моё сознание мгновенно охватила волна адреналина, смешанная с испугом и негодованием. Привычная реакция тела включила режим повышенной готовности, мобилизовав весь потенциал физического состояния. Но, к сожалению, попытка спасти положение закончилась неудачей. Я провалился в полную темноту.

Падение было недолгим — может, четыре метра, может, пять. Но вместо сухого удара о дно шахты я почувствовал, как меня что-то подхватило. Как будто упал на мускул, мышцу. Что-то мягкое, эластичное. Я даже не успел толком испугаться. Потом было ещё два метра падения — и вот я стою на чём-то, вполне напоминающем пол, но не бетонный, а из мягких, пульсирующих, как бы живых тканей.

— Неужели Слаги? — подумал я. — Дак вот почему шахта заброшена. Слаги подобрались к шахте совсем близко, зачистить их не успели, соответственно хана всему производству в этой локации.

В новом узком туннеле слышался ритм — тяжёлый, низкочастотный, как биение сердца. Где-то вдали эхом отдавались удары, пульсация гигантских вен, по которым перегонялась густая тёмная жидкость, похожая на кровь, но не человеческую. Цвет у неё был фиолетово-чернильный.

Нужно было выбираться. Наверху, в шахте, остались четверо из Стикса, у которых в крови вирус, делающий из людей кого-то ещё. За ними охотятся ликвидаторы, я должен помочь беглецам убежать от погони.

Пошёл вперёд. Сначала пригнувшись. Потом в полный рост. Стены шевелились от прикосновений. Один раз одна из вен резко выступила из стены, будто собиралась обхватить мне шею, я отпрянул, успел. Плоть, что образовывала потолок, местами светилась — свет мягкий, голубой, похожий на рассвет в дымке. А местами всё погружалось в непроглядную тьму. Где-то там, в темноте, что-то скреблось. Тихо. Едва слышно. Как будто когтем по железу. Я не останавливался. Шёл, пока туннель не вывел меня в небольшую пещеру высотой метров пять.

Биомеханическая плоть на стенах образовывала структуры, похожие на ребра и артерии. На полу были сгустки слизи, где-то булькала чёрная жидкость. Я замер, не двигаясь.

И тут показался один из туннельных обитателей.

Сначала я думал, что это просто часть стенки, узор. Но когда он начал двигаться, понял, что это ящерица. Чёртова слаговская тварь. Почти два метра длиной, с телом как у саламандры, и глазами, которые светились в такт пульсации стен. Она мимикрировала под биоструктуру. Я только сейчас различил её очертания — и понял, что не один. Она уже готовилась прыгнуть.

— Ну давай… — прошептал я, поднимая винтовку.

Раньше на зачистках у меня был только резак, дротикомёт, да огнемёт. Всё это эффективно, но не так, как плазменная винтовка в моих руках, снятая с трупа ликвидатора.

Она прыгнула. Сверху. Как знал — со стены, в ту же секунду, когда я нажал на курок. Первым выстрелом попал в брюхо. Взрыв — ящерицу отбросило вбок, но она не сдохла. Встала. Зашипела. Плазма прожгла ей бок, но тварь полезла опять. Я дал второй залп — прямо в морду. Голова лопнула. Остатки скользнули вниз по стене.

Времени рассматривать дохлую ящерицу не было, нужно было срочно искать выход.

Биомасса, из которой сделан этот организм, глушила всё. На карту на экране шлема надеяться не приходилось. Оставался только я, винтовка, скафандр и чуть-чуть везения.

Двигался вперёд медленно, останавливаясь каждые несколько шагов. Биомеханические структуры не просто хаотичны — они чертовски сложны. Один проход мог закончиться тупиком, через полминуты открыться снова. Вены отходили в стороны, как кабели, а некоторые двери приходилось открывать вручную, вдавливая в слизистую оболочку пальцы в перчатках скафандра и нажимая что-то вроде нервных узлов. Да, мерзко. Но работало.

Прошёл так, по ощущениям, примерно километр. Местами приходилось ползти по узким, скользким проходам, где потолок опускался почти до пола. Стены шептали. Серьёзно. Как будто кто-то тянул звуки сквозь десятки слоёв мяса и металла. Низкое, ритмичное бормотание, в котором ничего нельзя было разобрать. Один раз, мне показалось, как кто-то произнёс моё имя. Еле не выронил винтовку. Потом понял — перегрузка слухового фильтра, от переизбытка органики. Ну или уже крыша едет.

Один туннель вывел в большую пещеру. Там было нечто вроде капсулы — похожее на желудок, но с жёсткими рёбрами.

Шёл дальше. Второй час пошёл. В скафандре становилось душно, внутренний конденсат собирался на забрале шлема. Хотелось пить. Но главное — держать курс, хоть какой-то. Ориентировался по венам — шёл вдоль самых толстых. Где транспорт — там движение, где движение — там выход.

А потом я наткнулся на биомеханический лифт.

Сначала подумал, что галлюцинация. Но нет. Это была полусфера, чуть выше моего роста, с мясистыми лепестками по бокам, которые то открывались, то закрывались. В центре — углубление с костяными пластинами, сложенными, как лепестки лилии. Я аккуратно подошёл, сунул руку в управляющий узел — похожий на сгусток нервов. И — сработало.

Пол слегка дрогнул. Потом медленно, мягко начал подниматься. Без шума, без вибрации. Просто движение вверх, как будто меня проглатывало и выбрасывало обратно. Лифт вёл по вертикальному каналу, в котором пульсировали световые волны биолюминесценции, синяя и фиолетовая. Выглядело как интерьер в ночном кошмаре, но я был рад такой находке.

Сколько прошло — не знаю. Минут пять? Семь? Потом лепестки наверху начали расходиться. Яркий свет. Кирпичные стены. Арки. Полуразрушенные конструкции.

Я ожидал увидеть темный туннель шахты, знакомые угловатые коридоры, а вместо этого оказался внутри красно‑кирпичного здания. Полуразрушенного, с обвалившимися арками и разбитыми окнами. Кирпич? На Марсиате? Да ещё такого типа? На Марсиате я таких зданий ни разу не встречал.

Проверил интерфейс шлема, ожидая увидеть привычную голограмму карты: коридоры шахты и прочее. Но ничего. Вместо этого — пустота. Локация — неизвестна и координаты не показаны. Совсем не то.

Я вышел из здания.

Передо мной раскинулся квартал, самый настоящий городской квартал, как будто вырезанный из старой фотографии, из архива прошлого. Пятиэтажки, четырехэтажки, облезлый кирпич, бетонные панели, разбитые подъездные двери. Все здания однотипные, типичные, банальные.

Замер. Замолчал. Дал себе секунду. Только тогда заметил — над головой светло, но не ярко. Небо заволокло странным туманом.

Сделал шаг. Второй. Дорога старая, трещинами исполосована, куски асфальта кое-где отслоились. Я шёл вдоль улицы, будто плыл по воспоминаниям, которых у меня не было. Всё выглядело чересчур знакомо, но так, как если бы я видел это не своими глазами, а глазами другого — через кинохронику, сканированную память, виртуальный симулятор.

И тут вспомнились беглецы. Их слова. Они из Стикса, но не с Марсиата. Они ведь говорили, что у них 1998 год. Я тогда ещё подумал — глюк, бред, посттравматическая галлюцинация, или вирус какой. Но сейчас… Сейчас я стоял посреди их мира.

Посмотрел на обшарпанный подъезд. Рядом на стене висела табличка: ул. Ленина, д. 12. Выцвела, но читаема. Ленин. Блин. Да ведь это же из истории, из фильмов! Из того времени, когда ещё были мобильники с кнопками.

Прошёл мимо детской площадки — ржавые качели, перекошенные горки, облезлый турник. Всё заросло бурьяном. Никаких следов жизни, только шорох ветра и редкие щелчки в наушнике шлема — сигнал шёл, но глушился, как будто пространство само не хотело меня отпускать.

Я оглянулся на здание, откуда вышел. Обшарпанные кирпичные стены, выбитые окна, куски проводки торчат наружу. И всё бы ничего, да только не было здесь никакого возврата. Портал исчез, точка выхода закрыта. Я оказался там, куда слаговские туннели вели по своим, только им ведомым путям. Они всегда были странными, эти туннели. Полубиологические, полумашинные. И к ним еще добавился Стикс. Кто вообще знает, как работает перезагрузка кластеров? Так понимаю это ведь она произошла…

Иду дальше. Осторожно, неспешно. Рука на спусковом крючке — винтовка при мне, та самая, что снял с ликвидатора. В этом мире она всё ещё работает. Только заряд бы не закончился.

Свернул за угол, попал во двор. Песочница. Сломаный детский велосипед на земле. Обрывки проволоки. Чёрт, это не декорации. Это не имитация. Это реальность. Тот самый 1998, которого я никогда не знал, но который почему-то стал частью моего пути.

Рёв вырвался внезапно, хриплый, звериный, с такой яростью, что у меня на секунду перехватило дыхание. Он прозвучал близко — за домами. Я, не раздумывая, перевёл винтовку в боевой режим, прижал приклад к плечу, и, пригнувшись, побежал к углу дома.

Выглянул из-за угла. Увидел троих парней в легких куртках и джинсах, бегущих в мою сторону. Им на пятки буквально наступал монстр.

Огромный мускулистый силуэт. Уродливо-массивные плечи. Голова с тяжелыми увеличенными челюстями. Руки, длинные, мощные, с пальцами, заканчивающимися когтями, что вспарывали воздух с каждым шагом.

Я прицелился и выстрелил.

Плазменный сгусток пробил плечо монстра с шипением — мясо вспухло, потемнело, зашипело. Монстр издал нечеловеческий вопль, полный боли и злобы. Он замер и резко посмотрел на меня. Как будто в душу мне заглянул. Я — новый раздражитель, новая цель. И я слишком близко.

Второй и третий выстрелы я дал на автопилоте, но не попал в жизненно важные точки. Один ушёл в бок, второй — в грудную мышцу. Этого было недостаточно. Монстр взревел, рванулся вперёд. Я увидел, как его массивное тело рассекает воздух, быстро приближаясь ко мне, и понял, что увернуться не успею.

Удар пришёлся в лобовую пластину шлема.

Забрало треснуло, как лёд под сапогом. Хруст, боль, вспышка. Меня отбросило назад. Я рухнул, чувствуя, как через трещину начинает просачиваться воздух, чужой воздух Стикса, быстро наполняющий мои легкие.

Горло сжалось, я выдохнул, закашлялся, но это была уже не паника — а злость. Я перекатился в сторону, чувствуя, как очередной удар монстра прорезал воздух в сантиметрах от моей головы. После резкого переката я оказался у него за спиной.

Я выстрелил в затылок твари.

Сгусток энергии прожёг плоть. Монстр издал глухой хрип и замер на долю секунды. А потом рухнул, как поваленный столб на асфальт, в мёртвую тишину квартала.

Я остался стоять, тяжело дыша, трещина в забрале перед глазами плыла, как трещина между двумя реальностями.

Подошли те трое.

— Спасибо, вы нас спасли, — сказал один из парней, менее запыхавшийся.

— Кто вы? — выдавил я, немного отдышавшись.

— Мы студенты, — ответил другой парень. — Мы думали, что уже всё… нам не выжить.

Я кивнул. Потом медленно снял шлем. Треснувший — он уже не спасал. И так было понятно: теперь я часть этого мира. Вдохнул снова этот воздух. И он уже не казался мне враждебным.

Стою над монстром, в памяти всплывают слова Букваря:

Спораны в Стиксе добывают из таких вот тварей, потом растворяют их в алкоголе. Живец спасает от вируса.

Я вспомнил, как тогда на маяке на Марсиате вытащил пенал из скафандра ликвидатора. Там были странные шарики, из которых Букварь сделал коктейль.

Смотрю на монстра и вспоминаю, как я стрелял по нему из-за угла, как мои выстрелы не наносили ему сильного урона. Но стоило мне попасть ему в затылок, как невидимая нитка словно натянулась и оборвалась в тот же момент.

Присаживаюсь рядом с головой твари, смотрю на нарост на затылке. В центре — отверстие от выстрела плазмой. Достаю резак, активирую, плавно провожу лезвием по наросту. Он поддаётся. Резкое щелканье — и кожа расходится под давлением. Аккуратно раздвигаю створки нароста — вижу внутри странную паутину и в ней несколько шариков. Они слабо поблёскивают, серые, размером с виноградину, чуть влажные. Осторожно достаю каждый и кладу в нагрудный карман скафандра.

Всего получилось достать восем шариков. По описанию, это вроде как спораны.

— Парни, за мной! — буквально командую студентам и направляюсь к первому подъезду соседнего дома.

Решил не задерживаться на первом этаже, поднялся по бетонным ступеням на третий этаж.

Нужен был алкоголь, и не для пьянки. Надо было растворить спораны. Те самые, что я добыл из затылка убитого монстра. Студенты смотрели, как я копался в теле твари, и не понимали, зачем. Я бы тоже не понял, если бы не разговор с Букварём в шахте на Марсиате. Новый знакомый тогда говорил: В Стиксе, если наткнёшься на спораны, не выкидывай. Раствори в спирте, только через марлю процеживай, или тряпку на крайняк. Получается коктейль — реально дерьмовый на вкус, но организму помогает. Не будет слабости, похмельного синдрома.

Остановился у очередной двери. Пнул — дверь с треском открылась внутрь, вошёл первым. Квартира — как будто покинута вчера. Кухня — направо. Захожу. Все старое, облезлое. Шкафы навесные, посуда на столе. Начал рыться.

Первая секция — пусто. Вторая — пачка соли, макароны, каши, специи. Третья — бинго. Бутылка водки, закупоренная. Открываю. Запах — характерный. То, что надо.

Дальше — искать марлю. Проверил остальные верхние ящики — пусто. Шкаф под раковиной — опять пусто. Уже хотел плюнуть, но заметил что-то белое в нижнем ящике. Дёрнул — кусок марли. Сунул в карман.

На подоконике стоит литровая стеклянная банка — беру.

Открываю бутылку водки. Достаю из кармана скафандра один споран. Выливаю водку из бутылки в банку. Кидаю туда же споран. Растворяется. Реакция пошла. Жду несколько минут.

Так, нужна еще одна ёмкость, чтобы процедить в нее. Нахожу в нижнем ящике кухонного гарнитура еще стеклянные банки. Наматываю марлю на вторую банку, процеживаю из первой банки раствор, не до конца, чтобы не перелить осадок.

Пробую получившийся коктейль. Осторожно — один глоток. Проглотил. Вкус — будто старые ношеные носки замочили в воде и не стирали. Глотка хватило, чтобы вызвать рвотный рефлекс. Я сдержался. Сплюнул в сторону, вытер рукой губы.

Сердце билось ровно. Лёгкие не горели. Значит, пока всё в норме.

Запечатал бутылку, сунул в нагрудный отсек скафандра. Пусть будет. Мало ли, вдруг понадобится — не мне, так кому-то из этих троих. Или еще кому.

Пока я готовил живец, студенты ждали меня в зале. Я зашел в зал, присел у стены, мой скафандр с хрустом скользнул по обоям. Было видно, что студенты побаиваются меня. И причиной тому был мой внешний вид.

— Ну что, рассказывайте, как докатились до жизни такой, — будничным тоном сказал я студентам.

Парень, тот что покрупнее, начал говорить:

— Меня Паша зовут.

— Леха, — представился я в ответ.

Мы стояли у университета, — начал он. — Ждали начала пары.

— Сначала всё было тихо. Мы просто стояли, болтали. Погода была хорошая, поэтому ну улице много студентов прохлаждалось. И вдруг из-за домов прозвучал рёв. Такой, как будто Кинг Конг приближается.

— Из-за соседних домов выбежала группа тварей, штук десять-пятнадцать. Мы не сразу поняли, что произошло. Сначала казалось — люди. Но потом я подумал, что это зомби, как из фильмов. Потом — нет. Ну то есть часть была похожа на зомби, а часть на каких-то мутантов. Они не шли — они неслись. Вдоль стен домов, через дорогу, прыгали через лавки.

Он замолчал, вспоминая.

— Мы были дальше всех от входа в универ. Ближе к дороге. Раньше остальных разглядели, что за твари к нам приближаются. Поэтому быстрее всех рванули прочь, в сторону жилых домов.

Но один из монстров стоял на той стороне дороги и смотрел. Он был в два раза выше и шире остальных тварей и просто наблюдал за всем происходящим с высоты своего роста. Когда мы отбежали, он заметил это и погнался за нами. Не спеша. Уверенно. Как будто знал, что мы никуда не денемся.

— А потом, — парень замолчал на секунду, подбирая слова. — Мы выбежали на соседнюю улицу. И вдруг увидели яркие лучи, летящие из-за угла дома в нашу сторону. Один, второй, третий. Мы поняли, что кто-то стреляет в нашего преследователя. Это был ты. Ты начал стрелять по нему. Он взвыл. Мы побежали в твою сторону. А дальше ты знаешь.

— Теперь моя очередь рассказать вам что знаю, — начал я свой ликбез. — Я не специалист по этому миру, но знаю одно — вы и я попали в мир, называемый Стикс. Попали сюда ваши копии. А вы настоящие так и стоите у своего универа и ждете начала пары. Подробностей, как все устроено, я не знаю. Я сам тоже не из Стикса. И даже не из этого времени. Я из будущего, можете себе представить такое? Да в будущем люди осваивают другие планеты, кроме Земли. Но сейчас не об этом. У меня очень мало информации об Улье, Стикс еще так называют, потому что он состоит из кластеров, что-то типа сот в пчелином улье. Некоторые кластеры перезагружаются, то есть переносят копии всего, что на них находится в Стикс. На данный момент наша задача — найти старожилов Стикса. И уже у них все подробно разузнать.

Мой короткий рассказ прервал звук выстрела на улице.

— Ниже! — рыкнул я, поднявшись вдоль стены. — На пол! Быстро!

Студенты пригнулись, поползли к стене. Кто-то из них шепнул что-то, но я уже не слушал. Медленно шагнул к окну вдоль стены. Отодвинул занавеску на пару сантиметров. Затем аккуратно выглянул в окно одним глазом.

Улица под нами была видна, как на ладони. Ветер носил обрывки мусора, куски пластика, газеты. И на этом фоне — движение.

Мужики. Шесть человек. Камуфляж — армейский. Снаряга. Всё по делу. Бронежилеты, автоматы, рюкзаки. Все с калашами. Видел такие модели автоматов в фильмах про двадцатый век. Работают парами. Один прикрывает, второй двигается.

Против них — зомби, штук десять. Стандартный набор: рваная одежда, дерганные движения. Все в той или иной степени разложившиеся.

Судя по поведению бойцов — не в первый раз с такими встречаются. Выстрелы чёткие, все в голову. Подавили зомби быстро, минуты за три. Один зомби пытался обойти сбоку, но его быстро заметили и нейтрализовали. Группа шла грамотно. Без суеты. Видно было — не новички.

Но дальше началось самое интересное. Один из бойцов подошёл к мертвецам. Начал осматривать трупы и что-то вытаскивать из затылков. Что вытаскивал — догадаться несложно. Спораны. Я тоже освоил эту часть выживания в Стиксе.

Закончив сбор трофеев, рейдер подошел к своим и вся группа двинулась дальше, пригибаясь. Профи. Шли не спеша, по дуге, обходя пустые машины и мусор. Направление — к западной окраине квартала.

Я повернулся к студентам, лежащим на полу. Они смотрели на меня с немым вопросом в глазах.

— Нет, это не за нами. Работают по зомби. Что-то собирали. Наверное, спораны. Двум мертвякам головы ковыряли. Значит, что-то нашли.

— Это плохо? — прошептал один из студентов.

— Это значит, что нам лучше не высовываться. У них калаши, у нас одна винтовка на четверых. С таким раскладом встреча ни к чему хорошему не приведёт.

Я замолчал. Тишина — липкая, тягучая. Где-то скрипнула рама. За окном снова взвыл ветер. Я прислушался, но выстрелов больше не было. Тех шестерых уже и след простыл. Но осадок остался. От того, как они двигались. От того, что искали. Здесь, в Стиксе, каждый выходит за добычей. И плевать, что ты когда-то был врачом, инженером или студентом — сейчас ты охотник. Или дичь.

Я сел на пол. И только сейчас почувствовал, что у меня гудит голова, сушняк во рту, как будто после похмелья.

Достал бутылку с живцом, сделал глоток. Через несколько минут внезапно полегчало. Вспомнил Букваря, говорившего, что иммунным в Стиксе нужно принимать живец. Дак вот как всё устроено.

— Ждём час. Потом выдвигаемся в сторону, куда ушли бойцы, — сказал я студентам. — Они зачистят путь, а мы за ними. Будем стараться не выдавать себя, идя по проторенному пути.

Расположились на полу, прислонившись к стенам. Я отслеживал улицу из окна, остальные просто сидели. Разговаривать особо не хотелось — слишком уж хрупким казалось это временное затишье. Но, как всегда, оно оказалось слишком коротким.

Минут через тридцать я заметил неладное.

Сначала один из студентов стал теребить ворот своей куртки, словно его что-то душило. Он закашлялся. Потом резко замолчал, вскинул голову. Лицо вытянутое, губы пересохли, кожа начала бледнеть на глазах. Второй парень, наоборот, вдруг заёрзал, задышал часто, как будто в комнате стало нечем дышать. Я посмотрел на них внимательнее.

И понял. Глаза. Глаза мутнели, стекленели, а потом зрачки будто переставали быть нужными.

Первый студент застонал, и я, не раздумывая, поднялся. Быстро скользнул к нему и вмазал кулаком в висок. Тот завалился на бок, как подкошенный, даже не пикнул.

Второй перерождающийся тут же взвизгнул и попытался встать — и тут его вовремя уложил третий студент, тот самый, который рассказывал мне о погоне за ними и вожаке монстров.

— Что это с ними? — Паша отшатнулся, тяжело дыша.

— Начинается, — буркнул я. — Вирус Стикса в действии. Твои друзья оказались не иммунными. Последи пока за ними.

Я метнулся вглубь квартиры. Нашел маленькую кладовку. В ней обнаружил бухту хозяйственного шпагата. Вернулся обратно. Паша уже держал товарища за плечи, не давая тому дергаться.

— Связываем, быстро. Пока не очухались.

Связал сначала одного — руки за спину, потом ноги. Туго, до хруста. Проверил — не вырвется. Потом второго. Тот уже начал издавать странный звук — не стон, но и не хрип, а что-то среднее между рёвом и шепотом. Его глаза становились всё менее человеческими. Но он был связан.

Уложили их на пол, чуть поодаль друг от друга.

— Это что, это всё? Они обречены? — Паша стоял рядом, белый как мел.

— Не знаю. Может, и да. Может, есть способ. Но развязывать их точно нельзя.

Он молча кивнул. Я проверил винтовку. Заряд еще есть. Затем встал у окна, слушая тишину.

Двое лежат, связаны. Сколько времени до их полного превращения — неизвестно. Но их придется убить, это уже точно.

Повернулся к Пашке. Он сидел напротив, бледный, сжав зубы. Смотрел на своих друзей, как на покойников. Впрочем, они уже ими были.

— Ну что, Паш, как сам? — спросил я, стараясь сделать интонацию более уверенной.

Он моргнул, тяжело вздохнул, потом потряс головой, как будто пытался вытряхнуть оттуда боль.

— Мутит, голова как в тисках, слабость, как будто температура под сорок, только без жара, — голос у него был глухой, срывающийся.

Я присмотрелся. Зрачки на месте, вены не проступили. Ни судорог, ни подёргивания. Нет — не зараженный.

Я достал бутылку с коктейлем, протянул Пашке.

— На. Пей. Живец. Я сам хлебнул — помогло.

Паша взял бутылку, понюхал и сразу скривился. Запах был далеко не из приятных.

— Чего ждешь? Давай. Пока у тебя глаза не начали мутнеть, как у этих двоих, — кивнул я на связанных. Один уже головой начал мотать, слюна капала на пол. Второй задышал рывками.

Паша скривился и отпил. Сначала глоток, потом ещё один. На третьем его скрутило, он чуть не выплюнул всё обратно, но сдержался.

Сидим. Молча. Минут пять.

Один из студентов застонал, завыл. Перерождение идет полным ходом.

— Ну, полегчало? — посмотрел я Пашу.

— Странно, но да. Как будто пелена с глаз ушла, и шум из ушей пропал, — выдохнул Паша.

— Всё, Паш, их не вернуть, — тихо сказал я, смотря на студентов.

Он не ответил. Только поморщился, будто услышал что-то неприятное, противное, словно кто-то в ухо змеёй зашипел. Понимал, но принимать не хотел.

— Если их развязать — тебя загрызут первым.

— Они мои друзья, — буркнул он.

— Были, — ответил я. — Посмотри на них. Тебе правда кажется, что там ещё осталось что-то человеческое?

Минутная тишина. Только хрип второго, того что справа, усиливался.

— Они всё. Их больше нет, — жёстко отрезал я. — Они уже не вернутся. Это не болезнь. Это переход. С одной стороны — ты, с другой — они, а посередине Стикс.

Паша молча кивнул.

— Выдвигаемся, — сказал я, поднимаясь. — Пора уходить. Оставаться в этом доме опасно. Главное живец есть, а дальше видно будет.

Подошел к зараженным и закончил их мучения, вогнав плазменный резак каждому в затылок.

Медленно движемся по улице старого города.

Вдруг тишину разрывает пронзительный рык. Из-за угла выпрыгивают четыре зомби. Не ползут, не идут, перемещаются прыжками. Большими резкими прыжками преодолевают расстояние между нами за секунд десять.

Я уже готов к бою. Стою с резаком наизготовку.

Первый прыгун всё ближе. Прыжок. Я чуть подседаю, отправляю резак вправо, плазменный клинок проходит через его грудь. Пахнуло жаром, запах оплавленного мяса — зомбак падает замертво.

В это время другой прыгает со стороны, когтистая рука зацепилась за плечо скафандра. Резко стряхиваю корпусом. В ответ — звук растяжения мяса и хриплый взрык. Снова резак — дуга света, зомби падает, утонув в собственных кишках.

Прыжок третьего. Недопрыгнул. Ударил в колено скафа. Бью сверху. Резак ломает ключицу, рассечённая ткань, треск кости. Тварь сваливается боком.

Четвёртый — резвый. Летит на меня, кривая морда, только голод внутри. Мощным шагом отбрасываю его боком, тот скребет когтями по асфальту. Резкий удар резака сверху по голове твари — конец.

Паша тем временем схватил обломок ржавой арматуры. Покосился на меня, затем пошёл по дуге в обход четырех зомбаков, медленно ковыляющих позади кавалерии из прыгунов.

Четыре зомби шли медленно, что-то ворча и никуда не торопясь. Паша не терял времени, пока я сражался с прыгунами. Он оббежал медляков сзади и быстрыми ударами по затылкам тварей нейтрализовал их всех.

Всего за несколько минут улица заполнилась трупами зомбаков.

Тишина вернулась на улицу города. Мы стоим тяжело дыша, восстанавливая дыхание.

Немного отдышавшись, достаю живец, делаю несколько глотков, передаю Пашке. Живец как всегда помогает, дает заряд бодрости. Теперь нужно проверить затылки тварей. Начинаю с ближайшего ко мне прыгуна.

Я работал быстро: разрез, выдавить, собрать. Две трети споровых мешков были пустые. Удалось добыть пару серых виноградин, это вроде спораны. Не густо.

На третьем трупе почувствовал лёгкое покалывание в пальцах. Подумал — устал, бывает. Но тут же всё тело потянуло вниз. Как будто меня медленно и уверенно что-то тянуло в болото. Ноги отнялись первыми. Затем пальцы, потом спина. Я рухнул на бок, лицом в пыльный асфальт, хрипло пытаясь позвать Пашку.

Перед глазами заплясали чёрные мушки. И тут прямо передо мной из воздуха возник человек. Фигура. В полном армейском камуфляже, на голове — маска, непрозрачная. Лица не видно. Он стоял надо мной неподвижно, будто знал, что я даже не дёрнусь. Второй подошёл сзади — я не слышал шагов, только ощутил, как руки и ноги поддались чужому усилию. Меня связали, как куклу, толстыми пластиковыми хомутами. Щёлк, щёлк — и всё. Конечности перестали быть моими. Сдвинули мне ноги, как будто я тряпичный манекен.

Я лежал на спине. Шлем защёлкнут, но трещина в забрале зияет, открывая часть лица. Тень от фигуры рейдера заслонила мне свет. Он наклонился, медленно. Глянул прямо в эту трещину. И я что-то почувствовал. Как будто холодок скользнул по позвоночнику. Затем наступила темнота и я вырубился.

Я очнулся внезапно, словно кто‑то переключил тумблер. Открыл глаза — и первое, что увидел, — бетонные стены маленькой камеры, освещенные тусклым светом лампы накаливания под потолком. На мне нет моего скафандра, только грубая рубаха и штаны, не по размеру. Я просто лежу, как кукла, и смотрю в пустоту. Воздух кажется таким тяжелым, что каждый вдох дается с большим трудом.

Тело, словно предатель, не слушается: пытаюсь пошевелить пальцами — не получается. Мышцы ватные, немного ноют.

Прошло, кажется, бесконечно много времени. Минут пять, десять, час — не знаю. Функция мозга по отсчету длительности времени отключена. Через онемение до меня доходит скрип замка — металл против металла, чёткие щелчки. Дверь открывается с приглушённым скрежетом, и в камеру входят двое в камуфляже.

Я их впервые вижу, но они уже знают меня: их взгляды пробегают по моему лицу, пытаются определить, жив ли я, сплю ли я. Они медленно приближаются. Как только они подходят к кровати, снова — паралич. Все мышцы отказывают, работает только мозг.

— Он живой? — спрашивает первый.

— Живее всех живых. Всё под контролем, — спокойно отвечает второй.

Первый рейдер сводит мои безвольные руки вместе, второй защелкивает на моих запястьях металлические наручники. Затем они подхватывают меня под мышки и выводят из камеры. Самостоятельно передвигаться я не могу.

Мы идем по тускло освещенному бетонному коридору мимо закрытых железных дверей. Единственное, что я ощущаю — это холодный металл наручников. Телом управлять я не могу, даже зубы сжать не удаётся. Шаги глухо стучат в тишине. Где-то гудит генератор. Вентиляция работает. Запах — смесь железа, масла и человеческого пота. Всё говорит о том, что база не новая, но ухоженная.

Мы проходим несколько поворотов, я запоминаю маршрут — привычка. Не знаю, зачем. Может, сбежать? Пока в моей ситуации это звучит как шутка. Но у меня ещё есть мозг, и пока он работает.

Мимо нас проходят ещё двое. Такие же, камуфляжные. Один несёт ящик, второй держит винтовку. Глянули на меня — без интереса. Видели и не такое. Значит, у них поток.

Через минуту мы вошли в более просторное помещение. Слева — терминалы. Несколько человек за ними. Справа — стеклянная перегородка и дверь в неё, видно медицинский отсек. Кровати, приборы, капельницы. И люди. Кто-то в халате. Кто-то на кровати. Кто-то стонет.

Меня же ведут дальше. Снова коридор. Потом спуск. Лестница бетонная, скользкая. Запах сырости становится резче.

И вот — снова дверь. Один из конвоиров открывает дверь. Внутри — лаборатория? Нет. Что-то между техническим отсеком и коптеркой. Стены в пятнах, пол металлический. Есть стол, три железных стула, камеру наблюдения в углу я тоже замечаю.

— Садим, — командует первый.

Меня опускают на стул. Отстегивают наручники. Пристёгивают руки ремнями к подлокотникам стула.

— Ментата зови, — говорит первый. Второй выходит.

Я сидел на железном стуле с прижатой к металлической спинке спиной. Голова тяжела, будто залита свинцом. Руки, пристегнутые ремнями, затекли. За спиной нависала фигура рейдера, отбрасывающая гипертрофированную тень в свете тусклой лампы над столом.

Вдруг дверь в допросную открылась. Вошли двое. Они сели на железные стулья напротив меня. Первый начал всматриваться в мое лицо, внимательно, изучающе. Второй просто сидел молча.

— Ты мур? — начал допрос первый рейдер.

— Нет.

— Килдинг?

— Нет.

— Нимфа?

— Нет.

— Ты внешник?

— Я не знаю, кто такие внешники, — спокойно продолжил я отвечать на вопросы из непонятных мне слов.

Он наклонился вперед. Взгляд, словно прожигал:

— Внешники — это те, кто через портал попадает сюда из своего мира. Они охотятся на жителей Стикса, чтобы забрать их органы. Потому что наши органы сами заживают, омолаживаются.

— Я из другого мира. Из будущего — 2110 года. С другой планеты. Но я не из тех, кого вы называете внешниками, — сухо выдавил я. — Это было случайно. Через портал я попал сюда. Но на людей я не охочусь. Донорские органы не добываю.

Первый рейдер посмотрел на второго. Второй медленно кивнул.

— Мы нашли в твоем скафандре живец. Это атрибут Стикса. Если ты случайно залетел в Стикс, то откуда знаешь про живец? — продолжил допрос первый рейдер.

— В своем мире я встретил людей из вашего мира. Они научили меня делать этот коктейль. — ответил я.

— Как тебя зовут?

— Леха.

— Если ты встретил людей из Стикса, почему они тебя не крестили?

— Потому что в своем мире я был в скафандре. Мне сказали, что еще не известно иммунный я или нет. Поэтому не крестили. Попав в Стикс я понял, что иммунный, потому что до сих пор не превратился в зомби.

— Гладко стелет, — пробасил из-за спины здоровяк.

— Леху увести обратно в люкс. Живец вернуть и выдать обед. — вдруг прервал допрос рейдер, общавшийся со мной.

Я снова сидел в своей маленькой бетонной камере. Мне вернули живец, только перелитый в термос. После нескольких глотков противного пойла стало легче: мышцы расслабились, а голова пришла в порядок. Тепло распространилось по организму, будто вновь обрёл тело, своё тело.

Через пару минут ко мне заглянул суровый охранник. Он оставил поднос с едой: миска с густым куриным супом, разваренная гречка с тушёнкой и тёплый компот из сухофруктов.

Запахи, исходящие от куриного бульона, каши и терпкого фруктового напитка мгновенно перенёсли меня в прошлое, в полевой лагерь новобранцев, где мы учились зачистке туннелей слагов. Там в столовой подавали такую же еду после изнуряющих тренировок, и сегодня этот суп чувствовался родным.

Я медленно погрузился в первое: ложка за ложкой, бульон мягко шёл по горлу. Затем жирная гречневая каша с тушёнкой. Зерна разварились, но так было еще вкуснее. Запил все это компотом, заев сладкими сухофруктами.

Тяжесть из головы ушла, появилась сытая тяжесть в желудке. После еды и живца сон окутал меня мягко, почти ласково. Уютная дремота отправила меня в океан воспоминаний, и я провалился в сон.

Во сне я снова стоял среди новобранцев в антислаговских скафандрах. Мы вошли в эмуляционные туннели слагов — пластиково-металлические коридоры с движущимися стенами, между которыми ползают роботы-слаги: резкие движения, стальные когти, слабое жужжание.

Я размахиваю тренинговым резаком, стараясь не подпускать близко робослагов. Рядом такие же как и я новобранцы. Кто-то запнулся, кто-то обернулся на странный звук, но шаг за шагом мы проходим вглубь. Мы учимся чувствовать пространство, ощущать лёгкий ритм механики, видеть, где скрывается очередной робослаг, готовящийся выпрыгнуть из биомеханоиды.

Вдруг из стены на меня резко выпрыгивает робоящерица. Я наотмашь бью резаком, отрезаю конечность робота — искры, запах горячего металла, отблеск на стене. Рядом парень падает, кряхтит, но я помогаю ему подняться — и снова резак перед собой. Ещё один коридор, ещё один механический червь с зубчатыми ножами. Мы слажены, двигаемся как единый организм, блок за блоком мы очищаем туннель.

Вот в углу ловушка, лазер сканирует нас. Я быстро двигаюсь, уклоняюсь, и ударом ноги сбиваю активатор — свет меркнет, система глохнет, и вместе с ней гаснут лампы над головой. Нас окутывает темнота, но мы знаем — останавливаться нельзя.

— Надевай! — оборвал мой сон голос сурового рейдера.

Я открываю глаза и вижу нависающую над моей кроватью фигуру верзилы, который стоял сзади меня на допросе. Рядом с ним стоит еще один суровый бородач.

— Поднимайся и надевай скафандр! — не дает мне время толком проснуться громила, держа в руках перед собой скафандр.

Я встаю, ловлю себя на мысли, что тело ещё не отошло ото сна, но разум уже собран. Мой взгляд скользнул по шлему, по треснувшему забралу, я забираю скафандр. Расстегиваю молнию скафандра, медленно, ощущая каждую деталь: холод металла, тихие щелчки защёлок, шуршание наноткани.

Облачаюсь в антислагоскаф, чувствуя, как ткань и металл ложатся по плечам. Слышу как защёлкнулась утяжелённая застежка на груди. Компрессия, небольшое ограничение движения — готово. Выпрямляюсь, перевожу дух — ладони моих рук ощущают высокотехнологичный материал скафандра. Я экипирован.

Смотрю на рейдеров. Второй кивает первому и волна слабости накрывает меня, ноги подкашиваются. Они быстро подхватывают меня под руки и выводят из камеры. Мои ноги как ватные, еле передвигаю ими в такт шагам конвоиров.

Похоже периодическая слабость не только результат спорового голодания, но еще и результат воздействия на меня специального дара, чтобы я не выкинул чего неожиданно.

Сегодня шли в другом направлении.

Шли быстро. Молча. Было слышно только дыхание конвоиров и шарканье подошв. На этот раз маршрут не совпадал с тем, по которому меня вели в первый раз. Тогда был длинный коридор с решёткой на потолке, через которую виднелся свет люминесцентных ламп, и один из поворотов вел мимо склада, дверь в который была открыта и виднелись стеллажи с какими-то коробками. Сейчас было всё иначе.

Примерно через минут пять ходьбы по коридорам мы вышли к массивным железным воротам. Перед ними уже стояли несколько человек. Тоже в камуфляже. Тоже молчаливые. В полной боевой экипировке.

Ворота глухо скрипнули и медленно пошли вверх. Группой из десяти человек мы вошли в небольшой ангар, где нас ждали два массивных бронированных армейских внедорожника камуфляжного цвета. Такие машины не используют для обычных поездок. Сразу было понятно, что это серьёзные аппараты, способные выдержать попадания из крупнокалиберного пулемета и взрыв мины под днищем.

Меня подвели к задней двери второго внедорожника. Усадили на задние сидения посередине между моих кураторов. Захлопнули дверь. Без слов.

Тут же завелся мощный мотор бронемашины. Первый внедорожник тронулся, за ним наш второй. Я попытался спросить:

— Куда едем?

Ответа не последовало. Громилы даже не повернули головы. В скафандре было жарко, я даже вспотел. Но больше угнетали неизвестность и молчание пассажиров. За тонированными окнами быстро мелькали деревья. Мы явно куда-то спешили.

Пыль клубится в лучах полуденного солнца. Двигатель внедорожника глухо рычит. Я сижу между двумя охранниками. Молчат. Даже не смотрят на меня. Я тоже молчу. Спрашивать бесполезно. Я это уже понял. Да и не в моём сейчас положении забалтывать их разговорами.

Мы примерно час ехали по извилистой лесной дороге. Дорога была разбитой, и хоть машины у нас были серьёзные, всё равно трясло хорошо. Где-то на середине пути меня даже немного укачало, хотя я всегда считал, что у меня с вестибуляркой всё в порядке. Видимо, нервы сдали. Это не удивительно после камеры, допроса и постоянного ощущения, что ты игрушка в чужих руках.

Потом мы резко остановились. Без предупреждения. Просто тормоза взвизгнули, и мотор затих. Я посмотрел в окно — мы на краю поля. Простор, открытая местность. Всё просматривается в обе стороны. Стратегически отличное место. Засады не устроишь, но и сбежать тоже некуда. Нас окружает поле со всех сторон — трава почти по пояс, кое-где растут одинокие деревья.

Из первой машины, что ехала впереди нашей, вышли двое. Встали на дороге. Стоят спокойно, оружие наготове не держат, но и расслабленными не выглядят. Ждут. Они знают, кто должен появиться.

Я смотрю вперед. Проходит минут пять. Вдали на горизонте, со стороны, противоположной той, откуда мы приехали, возникает пыльное облако. Потом слышится глухой рокот — сначала слабый, почти неразличимый, потом всё громче. И вот они появляются.

Два здоровенных внедорожника, настоящие монстры на колёсах. Сверху, по бокам, на части лобового стекла наварена броня — толстые стальные листы, частично перекрывающие обзор пассажирам. Спереди отвалы, как у бульдозеров. Видимо, чтобы таранить зараженных.

Машины подъезжают и останавливаются метрах в тридцати. Секундное молчание, потом из первой выходит пара человек, тоже все в камуфляже. Из второй машины появляются ещё двое, и с ними третий. Сам не идёт — его ведут под руки. Судя по движениям, он ослаблен. Может быть, ранен. Или под действием препаратов. Но одет тоже в камуфляж.

Меня дёргают за руку. Пора. Конвоиры открывают дверь, коротко кивают — выходи. Я поднимаюсь, ноги ватные, но слушаются. Меня берут под руки — и ведут к месту встречи. Впереди уже стоят обе группы. Все напряжены, хоть и делают вид, что всё в порядке. Воздух вибрирует от скрытого напряжения. Такое ощущение, что достаточно одного неверного движения — и всё полетит к чертям: загрохочет стрельба, начнёт кто-то орать, машины дадут заднюю, а по нам ударит шквал огня.

Я понимаю, что происходит. Теперь понимаю ясно. Меня привезли не просто так. Не для допроса, не для зачистки, и не для вербовки. Меня привезли сюда на обмен. А тот парень, которого тащат сейчас по пыльной дороге, — он моя цена. Может, он у них кто-то важный. Может, командир, связной, или просто ценный пленный. Но факт остаётся фактом — меня сейчас обменяют на него.

Ощущение странное. Я думал, что привык ко всему, но вот это — новое. Быть монетой в чужой сделке. Быть грузом, который можно сдать и забыть. Не спасённым, не освобождённым, а просто товаром. И в голове гудит только одна мысль: а что дальше? Что будет после обмена? Кто те люди в тех машинах? Не факт, что лучше, чем те, что сейчас со мной.

Ноги ступают по пыльной дороге, и я ловлю взгляд другого пленника. Он тоже провожает меня взглядом.

Меня быстро ведут под руки — уже ко второй машине, моей новой клетке. Эти машины другие — суровее, агрессивнее. Военные внедорожники, обшитые толстыми металлическими листами, будто готические танки. На отвалах, приделанных спереди, видны засохшие пятна крови. Они не мытые, в отличие от тех, что привезли меня сюда. Тот блеск чистоты, что сопровождал мою первую транспортировку, здесь отсутствует целиком — здесь запах ржавчины, запах железа, запах разбоя.

— Давай, пошевеливайся, внешник! — говоря с насмешкой, толкает меня в спину один из рейдеров.

Меня впихнули во вторую машину, на заднее сиденье. Сижу между двумя новыми конвоирами, и сразу замечаю отличие от прошлых сопровождающих. Эти не воспитанные базовые вояки, эти другие. Бандитские рожи, татуировки на шеях; пахнет от них не потом, а больше смесью машинного масла, металла и алкоголя. Один хмыкнул, другой поправил автомат. Ствол чуть качнулся в мою сторону. Я непроизвольно напрягся, но виду не подал. Лучше не показывать страха. Здесь, в Стиксе, это как кровь в воде для акул.

Замки в дверях защелкнулись. Подвеска скрипнула, мотор взвыл. Внедорожник резко рванул с места. Облако пыли поднялось за прорезями боевой обшивки. Колонна из двух зомби мобилей помчалась вперед. Грязно, быстро, уверенно.

— Вы кто такие? — спросил я конвоиров. — И куда меня везёте?

Они переглянулись, ухмыльнулись, как будто я задал вопрос, ответ на который известен всем, кроме меня. И один, тот, что справа, буркнул:

— К землякам твоим. К коллегам твоим, внешник. Скоро встретишься.

Вот так. Просто. Без объяснений, без имен, без мест. Мол, потерпи, узнаешь. Может, радуйся. А может — бойся. И я не знал, к чему готовиться. К спасению или к новому допросу, или очередному обмену.

Но внутри у меня уже всё бурлило. Потому что в этом мире, в Стиксе, никто просто так ничего не делает. Если тебя обменяли — значит, ты кому-то нужен. А если нужен — значит, есть шанс. Или возможность. Или это ловушка.

Дорога казалась бесконечной. Лес обступал с обеих сторон. Колонна из двух броневиков бодро преодолевала пыльную извилистую просёлочную дорогу, с кое-где выступающими корнями деревьев. Машины шли тяжело, но уверенно — моторы ревели, широкие колёса проезжали грязь и камни. Каждый из этих бронированных внедорожников был похож на древний утюг на колёсах — весь в листовой броне, в заклепках, на сварке, со следами ремонта, перекрасов и крови. Отвалы на мордах были явно не декоративные — на одном чётко виднелась запёкшаяся тёмная кромка — похоже, пробивали заражённых, и делали это регулярно.

Ехали около часа. Без остановок, без разговоров. Только гул мотора, скрип подвески, да хруст веток под колесами. Один раз чуть не сели — правое колесо провалилось в размокшую колею, и машина опасно накренилась. Но водитель опытный — дал газу, и тяжёлый броневик вылез, расплёскивая грязь в стороны. Потом дорога пошла вверх, и я понял — мы близко. Лес начал редеть, появились просветы. Через пару минут мы выехали на поляну.

На поляне нас уже ждали. Четверо. Внешники.

Герметичные шлемы с тонированным забралом, за которым ничего не видно. На всех — штурмовые бронекостюмы нового поколения, разработанные для ведения боевых действий в агрессивной среде. Такие же были у ликвидаторов на Марсиате. Все с плазменными штурмовыми винтовками Гефест. Я снял такую же с убитого ликвидатора на маяке. Но потом оказался в камере стронгов уже без неё.

Четверо внешников держат Гефесты на готове, но не направляют. Не боятся. Уверены в себе. Позади них военный внедорожник, похожий на стронговский и БТР‑980. Новейшая модель. Я управлял таким на учениях на Марсиате. Тогда их только начали принимать на вооружение. Полноприводная платформа, активная броня, автономная система позиционирования. На крыше спрятана выезжающая плазменная турель, сбоку — пусковые модули под дроны и гранаты. Внутри — комфорт, насколько это возможно в боевой бронемашине. Защита от химии, биологии, радиации.

Бандиты, те что привезли меня, начали торговаться. Я стоял в стороне, между двух уродов, что сопровождали меня, и смотрел на тех, кто, возможно, станет моими следующими надзирателями. Или, может быть, билетом обратно на Марсиат или Землю.

— Майор, вот как и говорил, привезли вам вашего. С вас три черные жемчужины, — начал торг главарь бандитов.

— Кабан, с чего ты взял, что он наш? Если вы его одели в наш скафандр — это еще ничего не значит. Тем более, я так понимаю, что он иммунный. Куда нам такого инфицированного? На базе он находится не сможет с остальными, — прозвучал искаженный динамиком шлема голос Майора.

— А нам он зачем? — продолжил торговаться Кабан. — Если вы его не возьмете, у меня еще есть варианты кому его сбагрить. Думай Майор быстрее, некогда мне с тобой рассусоливать.

— Боец, ты откуда здесь взялся? — Майор обратился ко мне.

— С Марсиата. ЧОП Антислаг. Зачищал туннели, вдруг вылез на этой планете, или это не планета, я пока не разбираюсь в вашей терминологии, — ответил я спокойным голосом. В подробности, что за туннели, из которых я вылез, вдаваться не стал, чтобы не вспугнуть покупателя.

— Кабан, нам нужно его проверить, — проскрипел голос из динамика внешника.

— Проверяйте, — согласился главарь бандитов.

— Буржуй, подведите залетного поближе, — скомандовал Кабан моему охраннику.

Меня подвели к месту, где стояли Кабан и Майор. Ко мне подошел один из внешников, в руке он держал какое-то устройство. Он направил устройство на меня, красный луч пробежался по мне сверху-вниз. Затем внешник подождал минуту, что-то посмотрел на маленьком мониторе гаджета, кивнул Майору и отошел обратно.

— Два черных жемчуга и мы его забираем, — прозвучал голос из динамика. — Сам понимаешь, обратно в свой мир мы его отправить не можем, поэтому больше не дам.

— Добро! — не стал продолжать торг Кабан и кивнул Буржую.

Буржуй пнул меня под колено:

— Давай, внешник. К своим шагай.

Я пошёл. Медленно. Не оглядываясь. Спиной чувствовал — смотрят. И бандиты, и внешники. Один шаг. Второй. Десятый.

Я подошел к внешникам. Один из них рукой указал мне направление в сторону БТРа. Я пошел к БТРу, двое внешников за мной. В этот раз меня никто не вел насильно, никто под локти не хватал. Уже прогресс.

Они вели меня молча, но я всё равно чувствовал спиной взгляды. Эти внешники с лицами, закрытыми гермошлемами с тонированными забралами, с плазменными гефестами наперевес, смотрели на меня, как на занозу под ногтем. Вроде бы не смертельно, но раздражает и лучше бы поскорее вытащить.

Я шёл, не отводя взгляда от бронетранспортёра, что стоял на краю поляны. БТР-980, новейшая модификация. На полевых сборах мне довелось им управлять. И не только управлять, но и пострелять из его орудий. И пройти курс по обслуживанию боевой машины.

Боковая дверь БТРа отъехала бесшумно в сторону. Механизм сработал безупречно. Это было контрастом с обычной техникой Стикса, где все залатано, заварено.

Внутри всё оказалось не так, как я ожидал. Задняя часть бэтэра была переоборудована под какой-то чиловый отсек. Два кресла — мягкие, полулежачие. Пахло ничем. Абсолютно. Вот прямо стерильно ничем. Даже дышать стало как-то не по себе — будто и воздух здесь не настоящий.

Следом зашёл один из внешников. Тот, что шёл рядом весь путь. Он молча кивнул на мой скафандр.

— Сними, — сказал безэмоциональный голос из динамика шлема.

Я стянул антислагоскаф. Под ним — простая рубаха и мятые штаны. Всё просто. Всё по-настоящему. А вокруг — странный мед отсек.

Внешник кивнул, показывая на кресло.

Я сел, осторожно. Плечи расслабились. Спина приняла правильное положение. Голова легла на мягкий подголовник. Почти кайф. Слишком кайф. Подозрительно приятный кайф.

Как только мои запястья легли на подлокотники, с тихим щелчком сомкнулись браслеты. Мягкие, но крепкие. Я даже дёрнуться не успел. Раз — и всё. Через секунду ремни сжались на лодыжках. Не больно, но понятно: выскочить не получится.

Внешник, после того как увидел, что меня прижало ремнями к креслу, вышел из отсека. Дверь так же плавно и бесшумно закрылась за ним. Я остался один в этой странной футуристичной камере.

И тут включилась музыка. Спокойная. Ненавязчивая. Заполняющая собой все пространство. Снимающая напряжение, усыпляющая волю, но не меня.

Я сразу всё понял. Усыпляют. Готовят, чтобы не сопротивлялся. Чтобы не думал. Чтобы не задавал вопросов. И всё же я лежу. Не дёргаюсь. Дышу. Спокойно. Ровно.

Сосредотачиваюсь. Думаю. Они могли просто застрелить, но везут. Значит, нужен. Кому? Зачем? Земляки, говорили они? Или это просто прикрытие?

Меня качнуло. Не сильно, но достаточно, чтобы почувствовать, как затянутые на запястьях мягкие браслеты чуть врезаются в кожу. Ткань кресла под спиной казалась почти живой — словно оно пыталось убаюкать меня, пригладить, сказать: Не бойся, всё хорошо.

Я не заметил, как уснул. Может, музыка повлияла, а может, накопившаяся усталость, а может всё вместе. Но сон подкрался незаметно. А во сне я снова оказался на Марсиате.

Жарко настолько, что ткань боевого костюма под броней можно выжимать, натечёт целое ведро воды. В горле першит от сухого воздуха, в ушах — механическое бормотание вентиляции БТРа.

Мы были курсантами. Молодыми, зелёными, но уже прошедшими первые ступени обучения. Это значило, что нас допустили к полевым учениям. К управлению техникой.

Мы проходили курс вождения и навигации на БТР‑980. Самой последней версии. С дополненным ИИ‑блоком, резервным ручным управлением, автоматизированным модулем ведения боя, несколькими уровнями защиты и возможностью трансформации второго отсека в медблок, грузовой отсек или десантный отсек.

Мы шли по маршруту сквозь долину Песчаных Близнецов — два параллельных хребта, изрезанные оврагами и карстами. Проклятье всех навигационных систем.

Я тогда был в составе четвёртой группы. Нас было шестеро. Один за рулём, один — на штурманском, остальные — в десантном отсеке. Всё шло нормально. До тех пор, пока не началась буря. Не просто пылевая, а с выбросом магнитных импульсов. А это значит — прощай электроника. Всё. Экраны, датчики, стабилизаторы — умерли мгновенно. Только глухой щелчок по колонке связи, и тишина. Свет мигнул и тоже вырубился.

Мы перешли на ручное управление.

Пыль была такой густой, что фары пробивали не больше чем на полметра. Видимость — нулевая. В таких условиях, как нас учили, ориентироваться можно было только по приборам. Но приборов не было. Мы шли почти вслепую. И через несколько минут — удар.

Мы врезались в огромный скальный выступ. Боком. Металл наружной обшивки глухо застонал. Снаружи — буря. Внутри — тишина. И напряжение.

Когда буря стихла — а это заняло больше сорока минут — мы попытались выйти. Привычным движением — открыть дверь. И… ничего. Металл повело, замок заклинило. Всё.

Мы сгрудились у люка. Кто-то предложил выстрелить в петли. Кто-то — выломать ломом. Но ломов не было, оружие было учебное.

И тут я вспомнил инструктаж перед первой поездкой на БТРе.

— Запомните, — гремел майор Климов, стуча костяшками по борту новенького БТРа, — эта штука вас спасёт, если вы не будете ею пренебрегать. Или убьёт. Всё зависит от того, как вы с ней подружитесь.

Он провёл нас через водительский отсек, показал панель управления, аварийную систему переключения на ручное управление. Потом переместились в десантный отсек. Тот самый, похожий на этот.

— Вот тут, — показал он, открывая маленькую металлическую дверку в обшивке, — находится экстренный разблокиратор перегородки. Если задняя дверь заблокирована, бойцы могут открыть эту дверку, нажать кнопку, раздвинуть перегородку и пробраться в водительский отсек. Доступ к ней скрыт, чтоб никто не дёргал просто так. Но если знаешь, где она — найдёшь.

Он несколько раз пальцем провёл по обшивке, нащупывая стык. Нашёл. Нажал. Щелчок. И створка на пару сантиметров отъехала в сторону.

— Одна секунда — и вы можете выйти или захватить управление. Главное — знать, куда нажимать.

Проснулся резко, как от подзатыльника. Глаза открылись, зрачки сразу ловят свет. Никакой дремоты, никакой плавной раскачки — быстрое включение сознания. Адреналин пробежал по позвоночнику, будто током шарахнуло. Сон был яркий, подробный. Учения, Марсиат-207, проклятая буря, заклинивший люк и панель экстренного выхода. И сейчас я знал точно — она где-то здесь. В этом отсеке. Только сначала — выбраться из кресла.

Дёрнул рукой — браслет не шелохнулся. Мягкий, вроде тканевый, но внутри явно что-то синтетическое, может, волокно с памятью формы. Попробовал дёрнуть с усилием — ошибка. Ремень прижался сильнее. Другой рукой — то же самое. Ноги? Аналогично. Ремни не просто удерживают, они умные. Сканируют давление и усилие. И если понимают, что ты пытаешься вырваться — сжимают сильнее. Хорошая технология. Очень плохая для меня, прямо сейчас.

Закрыл глаза, выдохнул. Главное не паниковать. Спокойно начал заново. Так. Кисть. Угол натяжения. Подавил инстинкт дёрнуться, вместо этого поджал большой палец. Не помогло. Ремень не дал даже миллиметра. Сжал ладонь в трубочку, поджал пальцы, насколько возможно. Кожа натянулась, суставы скрипнули. Медленно начал тянуть руку на себя. Не рывком. Не силой. Медленно, как будто уговаривал браслет, как будто усыплял змею.

И — сработало.

Браслет чуть ослаб. Не отпустил, но дал полмиллиметра. Потом ещё. Вот оно. Браслет реагирует на резкие движения. Против грубой силы сопротивляется. А если аккуратно, по миллиметру — можно обмануть. Вдохнул, выдохнул, расслабил мышцы, и начал медленно, очень медленно тянуть руку, поджимая пальцы. Секунда. Другая. Чувствую, как ткань поддаётся, как скользит по коже. Ещё немного. Рука вышла.

Почувствовал, как по спине начал стекать пот. Всё тело напряжено до предела, как пружина. Перевел дыхание. Вторая рука — по той же схеме. Медленно. Без рывков. Поджим пальцев, миллиметр за миллиметром. И снова — вышла. Теперь — ноги.

Гораздо сложнее. Ремни затянуты плотнее, и подвижность меньше. Но принцип тот же. Не спешить. Не ломиться, как дурак. Контроль. Самодисциплина. Я не на тренировке, здесь ставка — моя шкура. И не только она, может быть. Кто знает, что у внешников на уме. Вытянул одну ногу. Потом вторую.

Свобода.

Встал осторожно, как раненый зверь, готовый снова драться. Пот заливает глаза, мышцы сводит от напряжения, не от страха. Мозг работает на пределе, всё слышу, всё вижу. Внутри — тишина. БТР идёт ровно, без рывков. Значит, пока всё спокойно. Пока.

Но я теперь не просто пассажир. Я — угроза. Внутри чужой техники. Свободный. И мне срочно нужно найти ту самую панель. Если кабина пилота существует — через неё можно либо выбраться, либо перехватить управление.

Смотрю на стену. Обивка — гладкая, звукопоглощающая, серо-синяя. На первый взгляд — никакой панели. Но я знаю, как это устроено. Сверху — шумка, под ней — композитная дверка. А под дверкой, если повезёт — блок управления аварийной перегородкой.

Пробежался пальцами по обивке. Медленно. Ищу аномалии — трещины, выпуклости, швы. Есть. Стык. Едва нащупываемый. На глаз — не видно. Но на ощупь — чувствуется. Поднёс ухо, постучал фалангой пальца. Пустота за стенкой.

Теперь — открыть.

Пальцами нащупал едва заметное углубление. Квадратное. Нажал — тихий щелчок. Лючок под обивкой отъехал в сторону. Пальцами, аккуратно, толкаю лючок в направлении открытия под обивкой.

Готово. Ударяю кулаком по обивке в месте, где должна быть механическая кнопка. Ничего. Бью еще раз в то же место, но уже сильнее. Глухой, смачный удар кулаком — не в кость, а в мозг этой чертовой махины. И вот оно, сработало. С едва различимым щелчком что-то клацнуло внутри стены, и перегородка между моим комфортным, но по сути тюремным, отсеком и водительской кабиной пошла вбок. Медленно, с рывками, как будто удивлялась, что вообще должна двигаться.

Твою мать. Работает. Я даже на секунду замер — мозг, похоже, не ожидал, что теория окажется практикой. Но действовать нужно было быстро. Секундное промедление — и водитель бы уже нажимал тревожную кнопку или кричал в рацию. Но он не успел. Он даже не обернулся. Просто ехал себе, расслабленный. Броня под задом, маршрут известен, пассажир обезврежен.

Первый прыжок — с места, через проем, второй — прямо на него. Мои руки сжались вокруг его шеи, перехватывая горло и сонную артерию. Тот начал было дёргаться, но поздно. Я сильно поджал локти на сколько смог, сжимал до последнего, пока тело не обмякло.

Вырубился. Надолго? Не знаю. Но достаточно, чтобы устроить маленькую революцию на колёсах.

Стащил водилу с кресла, сам сел за руль. Привычные очертания панели управления, всё как на учениях на Марсиате. Вот модуль управления турели, вот монитор энерго снабжения, вот мониторы с внешних камер по периметру.

Активирую турель на сенсорном экране. Смотрю на монитор камеры турели. Впереди, метрах в пятидесяти, едут внешники на внедорожнике. Едут уверенно, не торопясь, не зная, что позади уже не их БТР.

— На посошок, твари, — бормочу, и активирую автоматическую стрельбу турели с автонаведением.

Длинная очередь пробивает стекло задней двери машины. Бронированное стекло не спасает, сразу лопается.

Вижу, как водитель дергается — и все. Внедорожник вихляет, теряет управление, зарывается носом в край дороги, встаёт. Кончено. На всякий случай — ещё короткая очередь по задним колесам. Для надёжности.

Не останавливаясь, кручу руль. Тяжёлый БТР разворачивается почти на месте. Теперь — обратно. Туда, откуда меня везли. По той же лесной дороге. Я не знал, сколько у меня времени, но точно знал — оно теперь моё. У меня броня, орудие, навыки. А у них — шок и потери.

В монитор задней камеры вижу, как один из пассажиров внедорожника выбирается наружу, стоит покачиваясь, и смотрит мне вслед. Но я уже далеко. А если начнут преследовать, хотя уже не на чем, у меня турель всё ещё наготове.

Двигатель БТРа работал ровно, будто железный зверь еще не проснулся окончательно и недовольно ворчал себе под нос. Я гнал машину по извилистой лесной дороге. Мир вокруг казался безжизненным, хотя я знал — это обман. В Стиксе пустота всегда что-то скрывает.

Я отъехал километров на пять, может шесть, прежде чем вспомнил про нейтрализованного водилу. Он до сих пор валялся без сознания рядом со своим бывшим креслом, а это — не порядок. И потому, когда первая адреналиновая волна схлынула, я дал по тормозам, остановив БТР у лесной развилки.

Открыл створку в пассажирский отсек. Водила был еще в отключке. Поднял его под мышки, перетащил в соседний отсек. Тот самый, где еще недавно сам сидел, прикованный браслетами к креслу, будто в салоне роскошного, но слегка безумного массажного салона, сделанного для заключенных. Скинул его в кресло.

Браслеты — фигня. Я то знал. Они срабатывают на рывок. Делаешь резкое движение — и они зажимают. Медленно — и ты можешь выскользнуть. Потому надеяться на них бесполезно. Очнется, поймет принцип — и через пару минут будет у меня за спиной. Нет. Я так делать не буду.

Вернулся в водительский отсек. Огляделся. Обнаружил дверки со встроенными ящиками. Долго возиться не пришлось. В одном из ящиков нашел моток толстого, уже местами потрескавшегося, но все еще крепкого троса. То ли для буксировки, то ли для крепления грузов. В любом случае подойдет.

Снова во второй отсек. Водила еще в отключке. Отлично. Я быстро и туго обмотал его руки, прижав к подлокотникам. Потом ноги, пройдя петлей по лодыжкам и закрепив конец троса за металлический крюк под креслом. Затянул, проверил. Не вырвется. Даже если очень постарается.

Он дернулся. Я посмотрел ему в лицо — глаза уже приоткрылись. Взгляд мутный, но уже понял, что с ним произошло. Понял, что связан, затих. Правильно. Лучше не дергайся. БТР теперь мой. И если хочешь жить, лучше не пытайся геройствовать.

Я не стал говорить с ним. Все равно бессмысленно. Он мне не друг. Он — доказательство. Трофей. Козырь. Может быть, единственный шанс доказать стронгам, что я не тот, кем они меня считают. А может — просто возможность выторговать пару минут перед смертью. Но в любом случае — с ним у меня шансов больше, чем без него.

Я вернулся в кабину. Закрыл за собой перегородку. На секунду, только на секунду, позволил себе расслабиться. Затем — запуск двигателя, педаль в пол, и бронемашина снова пошла вперед по узкой лесной дороге. К базе, которая могла стать моим домом. Или последним приютом. Но выбора у меня пока не было.

Лесная дорога была не убитая, а даже в относительно нормальном состоянии. Когда меня везли сначала стронги, затем внешники, я старался наблюдать за тем, где мы едем. Развилок по пути почти не было, одну я уже проехал, оставалась еще одна. Пока я ехал в правильном направлении.

Густой лес тянулся сплошной стеной по обе стороны дороги. Ветви деревьев царапали броню, шины катились по кое-где выступающим корням, по сырой глине, по прошлогодним листьям. На данный момент моя задача была ехать без остановок, без лишних мыслей.

Наконец я выехал на опушку леса. Тормознул БТР, заглушил двигатель. Метрах в двухстах передо мной стояла база стронгов. Та самая, в которой я успел побывать в роли не самого уважаемого гостя. Когда в прошлый раз меня выводили с базы, у меня не было времени что-то рассмотреть. Но сейчас база стронгов предстала передо мной во всём своем величии, иначе не сказать.

Это была бывшая ТЭЦ. Две трубы — огромные. Наверное, раньше там проходил выброс тепла. Сейчас они были укреплены, местами обшиты железными листами.

Вокруг труб по периметру забор. Бетонный, не меньше шести метров в высоту. Местами стену усилили металлическими листами, где-то прикрутили прожектора, колючку. По углам периметра вышки из массивных бетонных блоков. На каждой — по пулемёту крупного калибра.

Перед стеной ров, но без воды. Что на дне рва — мне видно не было, наверное колья.

Через ров — мост. Опущен не был. Сейчас он был поднят, как в тех самых крепостях средневековья. Цепи, лебёдки, шестерни — всё было собрано с толком. Сталь, сварка, болты — никакого хлама, никакой халтуры. Стронги знали, что делают.

Я откинулся на спинку сиденья и вздохнул.

— Ну, Лёха, твою мать… приехал. Сам напросился.

Резко двигаться не стоило. Понятно было, что меня уже давно заметили. Открыл боковой ящик, в котором валялась всякая хрень — инструменты, какие-то детали. Нашёл там тряпку — когда-то белая, теперь серая, вся в разводах и пятнах.

Поднялся, встал на сиденье, открыл люк в крыше, высунул руку с тряпкой наружу. Начал махать тряпкой. Медленно. Ровно. Я с миром. Без обмана. Без трюков.

Махал долго — секунд двадцать. Потом остановился. Посмотрел вверх — над БТРом завис дрон.

В этот момент где-то справа, со стороны ворот, заговорил мегафон. Громко, чётко, с хрипотцой.

— Без резких движений! — прогремело над полем. — Стоять на месте. Сейчас к тебе выйдут.

Сижу, не двигаюсь. Как и велели. Смотрю в мониторы.

Прошло минут десять. Может, чуть больше. Время тянется, как резина на морозе. Лес вокруг неподвижен. База — тоже. Только на одной из вышек заметил движение — силуэт. Прицелился, что ли? Или просто наблюдает? У них тут с дисциплиной строго, так что, скорее всего, навел прицел и ждёт приказа.

Вдруг, с тихим скрежетом и гулом начали опускаться цепи. Те самые, что держали подвесной мост над рвом. Кто-то запустил механизм. Через монитор видно, как полотно моста, сверкнув металлическими пластинами, плавно пошло вниз.

Спустя несколько секунд за мостом начинают раздвигаться ворота. Массивные, железные, двухстворчатые. Двигаются медленно, с натугой, но мощно, как пасть какой-то железной твари. За воротами темнота — не видно, что внутри, но из этого мрака начинают выходить люди. Пять человек. Пять фигур в одинаковых темных доспехах. Шлемы с забралами, неизвестные мне винтовки на груди. Похоже специальная группа по встрече таких как я.

Над группой — два дрона. Летят почти беззвучно. Чёрные, обтекаемые, с мигающими красными огоньками. И еще один, третий, висит над моим БТРом — похоже разведчик, с линзами и сенсорами. Он сканирует сверху меня и местность. Наверняка в реальном времени передаёт картинку кому-то в штабе. На БТРе сетка, которая блокирует часть сигналов, но дроны всё равно видят достаточно.

Группа идёт размеренным шагом, не спешит, готовая в любой момент рассредоточиться.

Дроны опередили группу метров на двадцать. Медленно подлетают к БТРу. Я не двигаюсь. В камерах вижу — оба висят на расстоянии не больше трёх метров от машины. Не поворачиваются, не дергаются — висят в ожидании. Красные огоньки медленно мигают. Наверняка уже пробивают состав воздуха в кабине, анализируют моё тепло, дыхание, оружие. Может, даже уже знают, что у меня в правом кармане лежит обёртка от шоколадки, а в левом — заначка с патронами.

Вот один из стронгов поднимает руку. Чёткий жест — направо, в сторону боковой двери. Без лишних слов, без суеты. Типа: Открывай.

Тянусь к панели управления, активирую открытие двери. Пневматика вздрагивает, короткое шипение — и массивная боковая дверь сдвигается в сторону.

Я встаю. Прохожу через переборку, отделяющую водительский отсек от заднего. Бывший водитель сидит привязанный в кресле. Вижу напрягся при виде незванных гостей.

Двое заходят. Остальные стоят у БТРа на стрёме. Смотрят молча. Оценивают.

Я, недожидаясь вопросов, говорю первым, спокойно, громко и чётко:

— Он — водитель, — показываю на тело в кресле. — Из внешников. Я сбежал. Увёл у них БТР. Вторую машину обездвижил, на хвосте никого не привел. Мне нечего скрывать. Я не один из них.

Молчание. Только гудение дронов доносится снаружи в открытую дверь.

Один из стронгов поворачивает голову к напарнику. Короткий кивок. Второй подходит ближе, осматривает пленника.

— Это моё доказательство, что я не внешник, — киваю я на привязанного водителя. — Я знал, что просто так не поверите, потому и взял его с собой. Выкидывать из машины не стал.

Первый всё ещё молчит. Смотрит.

— Я не прошу убежища на халяву, — говорю чуть тише. — Не прошу еды, патронов. Мне нужен только один шанс. Я хочу доказать, что я не внешник.

Первый стронг подошёл ближе к креслу. Голос — ровный, спокойный, почти без интонаций.

— Имя? — коротко спросил водилу первый, — звание, где служишь?

Вид у водителя был потрёпанный, глаза бегали, но язык работал чётко.

— Я… просто водитель. Зовут меня Саныч. Работаю у внешников. Не в боевом составе. Машины вожу, ремонтирую. Ну, если поломка в дороге, знаю, что где подшаманить. Но стрелять… не, не умею. Разве что на базу сгонять, или с базы кого перевезти.

Стронг не перебивал. Молчал. Только смотрел, как будто насквозь. Я понял — он не просто слушает. Он анализирует.

— Кто тебе отдал приказ везти пленного?

— Командир. Майор — позывной. Приказали — я поехал. Он сам меня выбрал. Сказал: ты, Саныч, опытный. Довезёшь без шуму. Вот и вёз.

Первый стронг кивнул слегка, но больше никак не отреагировал. А вот второй, что всё это время стоял сбоку, у двери, внимательно вслушиваясь в каждое слово, кивнул первому чуть заметно. Только тогда первый продолжил.

— Ты знаешь этого человека? — Он ткнул пальцем в мою сторону, даже не обернувшись. — Видел его до того рейса?

Саныч посмотрел на меня. Плечи его дрогнули.

— Нет. В первый раз увидел, когда он уже в кресло сел. Я все время в кабине сидел. Погрузили, велели ехать. Всё.

И снова лёгкий кивок от второго. Молчаливый, уверенный. Не согласие — констатация. Я вдруг понял. Этот второй… он — как живой детектор лжи.

Первый стронг отступил на шаг назад, не сводя глаз с водителя. Саныч сглотнул. Видно было, что он не врёт. Просто боится. И не без причин. Любой бы на его месте не чувствовал себя уверенным.

— Значит, первый раз видишь, не знаешь, кто он, не участвовал в обмене?

— Нет. Клянусь, не знаю. Мне приказали, я поехал.

— Есть ли скрытые входы-выходы в стабе? — задал стронг следующий вопрос. — Подземные, инженерные, резервные? Всё, что не указано в стандартном плане эвакуации. Всё, чем можно воспользоваться в случае аварии или угрозы полного уничтожения.

Водила сглотнул. Губы у него треснули, он шмыгнул носом.

— Я не знаю, — прохрипел он сиплым голосом. — Мне не положено знать. Я просто вожу. Маршруты, станции, логистика. Меня не допускают к протоколам безопасности. Я же не спецназ, я даже не инженер.

Допрашивающий не шелохнулся. Даже не моргнул. Только взгляд стал жёстче. Напряжение в отсеке можно было резать ножом. Кто-то снаружи чихнул — я даже вздрогнул.

— Не положено — это не значит, что не видел, — продолжил стронг. — Ты работаешь в техническом секторе. Ты ездишь. Ты обслуживаешь базу. Знаешь, куда и зачем возят грузы, откуда идут трубы, где проходят туннели. Вспоминай.

Водила зажмурился. На лбу выступил пот, капли покатились по вискам.

— Там всё сложно. Инженерные планы закрыты. Даже диспетчера не знают всех входов-выходов. Я к ним не имею доступа. Клянусь.

Стронг не стал повторять. Просто ждал. А водила… видно было — у него в голове лихорадочно что-то крутится. Вспоминал. Мелькал взглядом из стороны в сторону, будто искал за что зацепиться.

Стронг медленно повернул голову. Второй стронг, тот, что всё это время стоял в стороне и молча смотрел, снова кивнул. Значит — правда. Или правдоподобно. Эти двое играли как часы: один допрашивает, другой сверяет показания по какой-то своей внутренней шкале. Может у него там нейросенсор какой вживлён. Или психоанализатор. Кто их разберёт, этих стронгов.

Казалось, разговор закончен, но тут водила вдруг дёрнулся.

— Постойте! — прохрипел он, будто вспомнив что-то важное. — Я… может, это не то, но… Один раз, пару месяцев назад, был засор. В трубе. Канализационной. Я тогда был на откачке. Ну, дежурство, и машина моя свободна была. Спецтехника, с баком и шлангами. Ну, фекалии качать, вы понимаете… — он сглотнул. — Засор случился на выходе трубы из стаба. В том месте, где вода из станции очистки сливается в ров. Вокруг базы ров, знаете? С водой. Не радиоактивной, не заражённой, специально отфильтрованной. Типа как охранный контур. Так вот, эта труба — она выходит прямо в ров ниже уровня воды, снаружи не видно, и там на выходе решётка стоит. Металлическая, толстая, вроде как фильтр или что-то вроде того, чтоб мусор не попадал.

Он запнулся, перевёл дух, и продолжил.

— Очистная тогда сломалась, и фекалии пошли прямо в трубу. Засорилась. Мы с напарником расчехлили насос, пробивали. Ну, обычная работа, ничего такого. Но я тогда подумал, если сломать решётку — а она хоть и сварная, но ржавая, можно проползти через трубу прямо на станцию очистки. Она не так глубоко. Там только один изгиб. Ползти неудобно, но возможно. Особенно если ты мелкий. А дальше — доступ к техническим коридорам. Я не в курсе всей схемы, но может, это и есть потайной путь.

Допрашивающий молчал. Недолго. Потом повернул голову. Второй ответил коротким движением головы. И всё. Как будто пара байтов прошла между двумя машинами. Значит, это правда. Или почти.

Я слушал, не двигаясь. Запоминал. В голове уже рисовалась схема. Выход в ров. Засор. Решётка. Труба. Очистная. Технический коридор. База внешников. Значит, у них всё-таки есть дырка в обороне.

На время допроса я отошел к перегородке между отсеками. Пока стронгам было не до меня, я мог со стороны наблюдать как допрашивают пленного.

Первый стронг задавал вопросы. Второй слушал, смотрел на допрашиваемого, кивал первому.

Водила отвечал. Голос дрожал, но не как у истерички. Нет. Он старался держаться. Только сейчас я заметил, что с ним что-то не так. Причем что-то не так было с начала допроса. И с каждой минутой странности только усиливались.

Липкий блеск на лбу водилы — не пот, нет. Что-то жирное, сероватое. Кожа на шее побледнела. Лицо стало будто восковым, неестественно гладким. Морщины разгладились. Челюсть задвигалась, будто он хотел что-то сказать, но не мог. Зубы стиснуты. Дыхание сбилось — сначала тяжёлое, потом слишком быстрое. Хриплое, рваное.

Он начал дёргаться. Сперва едва заметно. Мелкой дрожью. Потом — сильнее. Плечи заходили ходуном, пальцы скребли по обивке кресла. Я увидел, как ногти на правой руке посинели, потом почернели. Один из них просто отвалился. Плоть под ним будто разъело изнутри.

Глаза вообще стали другими. Они стали мутными. Зрачки расползлись, съедая радужку. Он моргал всё реже.

— Он… — начал водитель, но язык у него уже не слушался. Речь стала сдавленной, как будто через набитый рот. — Я… не…

Вдруг первый стронг достал пистолет и — бах! Выстрел прямо в голову. Мозги разлетелись по отсеку. Всё. Без крика. Без финального вздоха. Конец. Как будто выключили лампочку. Тело дёрнулось пару раз. И застыло.

Теперь у меня в голове всё разложилось по полочкам.

Я тогда, когда освободился от фиксирующих браслетов в своем кресле и открыл дверь между отсеками, впустил заражённый воздух в водительский отсек. Водитель был без шлема со спец фильтром, в которых были внешники, забирающие меня. Вот тогда, в ту секунду и началось заражение.

Медленно. Изнутри. Как капля яда, попавшая в стакан. И теперь — результат. Начало перерождения. Не просто зомби, нет. Это мутация активная, умная. Та, что делает из человека не простого зомби, а особь, развивающуюся в прогрессе по пищевой цепочке зараженных в Стиксе.

— Водила говорит правду, — громкий голос второго стронга вывел меня из размышлений. — Он действительно не знал залетного. Он просто водитель.

Я посмотрел на стронгов. Первый молча кивнул. Потом перевёл взгляд на меня.

— Пока пойдёшь в подсобники. Малейший косяк — вылетишь из стаба.

Я молча кивнул. Вариантов у меня не было. Затем перевёл взгляд на мертвого водителя. И мне его даже стало немного жаль.

— Ты, Лёха, на пол! — последовала команда от стронга, не требующая повторений.

Я не стал тянуть. Аккуратно опустился на ребристый металлический пол отсека. Спина к броне, ноги подобрал, руки перед собой.

— Дизель! Давай за руль! — следующая команда от главного.

Один из стронгов, стоявших снаружи, быстро зашел внутрь БТРа, прошел в водительский отсек, сел на водительское кресло. Включил систему. По его уверенным действиям было видно, что он умеет управлять этой машиной.

За новым водителем зашли оставшиеся два стронга. Все уселись на пол второго отсека, потому что никаких сидений, кроме двух полулежачих для перевоза доноров, не было. В первом донорском был убитый водила внешников. Второе было пустое, но даже старший стронг не стал в него садиться.

Тихий басовитый гул двигателя заполнил тишину отсека. Потом — лёгкий щелчок, и боковая дверь почти бесшумно задвинулась, закрыв нас в стерильной тишине бронированной утробы.

Я сидел ближе всех к водительскому отсеку и мог видеть, что происходит на мониторах.

Поле перед базой тянулось метров на пятьсот. Очищено до идеала. Ни одного куста, ни одного камня, обломка. Земля утрамбована, как на полигоне. Это не просто поле. Это — зона контроля, полностью простреливаемая. Заминировано? Скорее всего.

Едем. Скорость — ниже средней. Мы не спешим, но и не тянем время. Они уверены. Им тут не угрожает ничего. Никто внезапно не появится из ниоткуда. Всё под контролем.

Я смотрел на дисплеи перед Дизелем. У меня был хороший угол — почти всё видел. Сначала чистое поле. Потом — ближе к базе — мост. Подъёмный. Сейчас — опущен. Ждёт нас. Уже перекинут через ров. Настоящая крепость.

Заехали на мост. Металл скрипнул, но не прогнулся. Прочная конструкция. Армированная. Видно, что мост рассчитан на нагрузку в десятки тонн. БТР весит немало, особенно гружёный. Но проехал легко, уверенно.

По обе стороны от моста — ров. Не с водой, как у внешников, как говорил водила, а пустой. Дно утрамбовано, забито кольями. Острые, кованные, вбиты под углом. Явно не для красоты.

Я посмотрел на верхний монитор — на камере был виден периметр базы. Стены. Высокие. Форт. Металл, бетон. Сторожевые вышки. На каждой — пулеметы. Ни одного пустого сектора. Каждый угол простреливается перекрёстным огнём. Люди наверху — наблюдатели. Не болтаются. Стоят, как надо. Выстрелят — не промахнутся.

Проехали мост. БТР завез нас внутрь базы. Поле позади. Мост позади. Как только задние колеса проехали платформу — мост начал подниматься. Медленно, без рывков. Гидравлика работала идеально. Металл дрожал, стонал, но подчинялся. Минута — и сзади осталась только вертикальная плита стали.

Заехали в ворота — стальные, сдвижные. Они медленно с глухим гулом задвинулись за нами. Фиксаторы защёлкнулись. Всё. Мы внутри.

Из БТРа выбрался последним. Снаружи меня ждал всё тот же стронг. При ярком полуденном солнце я смог его рассмотреть получше. Высокий, плотный, глаза холодные. На вид лет сорок. Взгляд пронизывающий, много повидавшего в жизни человека. Такое ощущение, что на самом деле ему реально больше лет. Просто выглядит он намного моложе. Я таких встречал. Обычно они долго живут. И не потому, что удачливы. Потому что умные. И осторожные.

Он подошёл ко мне и остановился в двух шагах. Внимательно посмотрел в глаза, будто решал что-то внутри себя.

— Тебя надо покрестить, — сказал он спокойно, будто говорил о заурядной процедуре, вроде приёма пищи или замены фильтра вентиляции.

Я приподнял бровь. Ну, отлично, думаю. Сейчас начнётся местная религиозная байда. Или ритуал с ножами и кровью, как у сектантов.

Но он, кажется, уловил мой взгляд и пояснил.

— Не бойся, без ножей и без крови. Просто так принято в Стиксе. Кто попадает сюда — получает новое имя. Старое забудь. Здесь ты уже не тот, кем был.

Он замолчал на пару секунд, как бы давая переварить. Я кивнул.

— Зовут меня Сыщик, — добавил он. — Так что, если что — сразу ко мне. Я отвечаю за безопасность стаба. Тут всё просто — порядок, охрана, фильтрация новеньких, работа с данными. Всё, чтобы стаб, — он окинул взглядом территорию вокруг нас, — и все, кто в нем, могли спокойно работать. Стаб — это стабильный кластер в Стиксе, который не перезагружается, или перезагружается очень редко, например, раз в сто лет. Понял?

— Да, — коротко ответил я.

Он пригляделся снова. Будто в голове у него прокручивался список имён. Сопоставлял. Потом снова заговорил:

— Раз ты угнал БТР, значит имел с ним дело раньше. Где-то учился, служил?

— Земля. Российская Федерация. Мотострелковые войска. Сейчас работаю в ЧОПе Антислаг. Зачищаю туннели от слагов, это инопланетные твари. У меня позывной Термит.

— Тогда и останешься Термитом, — сказал он. — С этого дня так всем и говори. Имя твоё — Термит, крестил тебя Сыщик. Про Лёху забудь, здесь его никто не знает, и не должен.

Он сделал шаг назад и посмотрел на меня, словно ставил последнюю точку. Я почувствовал, как воздух стал другим. Чуть плотнее, будто я прошёл невидимую линию. Был чужаком — стал своим. Почти. Пока на периферии. Пока под наблюдением. Но уже внутри.

— Спасибо, — сказал я просто.

— Не за что, — он махнул рукой. — Теперь ты первым делом должен сходить к знахарю, чтобы он посмотрел твои дары. Ты ведь иммунный, а у каждого иммунного есть дар, а то и два. Ничего странного в последнее время за собой не замечал? Например, проявление суперспособностей как у супергероев?

— Не замечал, — удивленно ответил я. — Да и не до этого совсем было.

— Ну, к знахарю сходишь, может найдет у тебя что интересное. После знахаря поступаешь в распроряжение Дизеля. Его ты уже знаешь, он старого водилу БТРа заменял. Будешь выполнять все его приказы. Сейчас заходишь в первую трубу, там по коридору прямо — направо, затем налево. Увидишь дверь, она подписана — знахарь, — дал указание Сыщик и, развернувшись, пошёл прочь, не оборачиваясь.

Теперь я — Термит. И что-то мне подсказывает, что это только начало.

Зашел в первую трубу. Пол — грубый бетон, шершавый, местами с вкраплениями щебня. Никаких кафелей и досок. Просто, надёжно, эффективно. Видно, что его не заливали заново — нет, скорее шлифовали старый промышленный пол, а потом просто адаптировали под текущие нужды.

Стены из бетонных блоков, аккуратно подогнанных. Некоторые были армированы стальными полосами, прочно врезанными в массив стены. Местами выступали несущие колонны, дополнительно укреплённые металлическими рёбрами. Проводка — в кабель-каналах, прикрепленных к потолку и стенам. Свет — диодный, экономный, но достаточный. Светильники холодного белого света в металлических решётках. Всё сделано с умом, на совесть, без изысков.

Прошёл прямо. Шаги отдавались глухо. По пути — металлические двери, все с маркировками. Склад-1, КТП-4, Комната отдыха-2 — всё пронумеровано, понятно, читаемо. Никаких Берлог, Уютных нор или Комнат для медитаций. Только функционал.

Справа — лестница вверх. Бетонная, монолитная, с металлическим поручнем, отполированным до блеска человеческими руками. Края ступеней лестницы немного затерты — видно по ним ходят часто. Это значит, что наверху есть что-то важное. Жилой отсек? Командование? Посты наблюдения? Узнаю позже.

Через двадцать метров — поворот направо. Прошёл. Ещё один коридор. Здесь скорее служебные помещения. Слева — лестница вниз. Крутая, с уклоном. Воздух оттуда тянет холодом и влажностью. Подвал. Может, резервные запасы. Может, технические отсеки.

Пошел дальше по коридору. Некоторые двери были открыты. Через открытые двери мельком видел стронгов. Кто-то точил нож, кто-то сидел в броне и перебирал патроны. В одной из комнат увидел раму с закреплённым на ней экзокостюмом — серьёзная штука. Даже визуально — мощь. Не меньше трёхсот килограмм живого металла, серво-приводов, элементов брони. Кто-то здесь явно готовится к серьёзным вылазкам.

И вот в самой глубине коридора — дверь. Металлическая, добротная, с табличкой. Надпись сделана гравером прямо на поверхности, без изысков — Знахарь.

Я остановился.

Знахарь. Слово вроде бы простое. Но здесь, в Стиксе, всё простое — обманчиво. Это может быть медик. Может — колдун. Может — инженер, умеющий из кусков железа и трупа сделать боевую единицу.

Я постоял. Прислушался. За дверью было тихо. Совсем. Ни скрипа, ни голосов, ни шума оборудования. Либо звукоизоляция, либо знахарь просто сидел в тишине.

Постучал. Несильно, но уверенно. Три раза. Потом пауза. Потом ещё два удара. Привычка, ещё с моей родной планеты — дробный ритм не бесит людей, в отличие от яростного тарахтения. Ответа не последовало, но замок щёлкнул с глухим металлическим звуком. Без слов. Значит, можно.

Открыл и шагнул внутрь. Осторожно, но без суеты.

В нос ударил резкий, характерный запах — смесь медицинского спирта, озона и чего-то едва уловимо сладкого. Типичный запах химии, в котором ты не до конца уверен — лечит она или убивает. Пахло хим лабораторией.

Помещение оказалось просторнее, чем я ожидал. Стены — опять бетон, но чистый, ошкуренный, словно шлифовали вручную. Пол — металлический, решётчатый, видимо для слива какой-нибудь химии. На потолке система вентиляции. Воздух гоняет быстро, охлаждает — и уносит всякую дрянь. Грамотно. Еще над головой — трубы, кабели, лампы дневного света.

Вдоль стен — металлические стеллажи, заставленные всем, что только можно представить в химической лаборатории. Колбы, реторты, мензурки, большие бутыли, пластиковые ёмкости, стеклянные ёмкости с мутной или подозрительно прозрачной жидкостью. Табличек нет. Никаких: Яд, Реактив, Не трогай — взорвёшься.

В центре помещения — стол. Широкий, массивный, железный. На нём — ноутбук, какие-то приборы. И ещё — жёлтая кружка с надписью: Отрава — не значит плохо. Из неё поднимается пар. Чай? Кофе? А может оба, и с добавлением живца? Не известно чего ожидать от такого персонажа.

За столом сидит мужчина. На вид лет сорок, может чуть больше. Крупный. Плечи широкие, шея — как у быка, лицо — квадратное, с тяжёлой челюстью. Волосы коротко пострижены, щетина трехдневная, глаза внимательные, прищуренные. Смотрит на меня как сканер. Внимательно. Не агрессивно, но холодно.

На знахаре медицинский халат. Поверх армейского камуфляжа. Ствол в кобуре на поясе. Только броника под халатом не хватает для комичности ситуации.

Честно? Я ожидал кого угодно. Щуплого очкарика с грязными руками и дурной привычкой бормотать себе под нос. Или лысого химика с пробиркой и тремором. Или старика-сумасшедшего, который знает двести рецептов ядов и ни одного способа вылечить простуду. Но не вот этого. Передо мной сидел стронг. Такой же, как охрана у ворот. Только в халате.

— Заходи, не стесняйся, — голос оказался низким, спокойным, и даже не раздраженным.

Я вошёл, прикрыл за собой дверь.

— Сыщик прислал? — спросил он, глядя не на меня, а в монитор ноутбука.

— Ага, — кивнул я. — Сказал, чтобы я отметился у тебя.

Он посмотрел. И улыбнулся. Улыбка — без сарказма, но не фальшивая. Сдержанная.

— Значит, свежак. Наслышан. БТР угнал, да? Это большая редкость. Тут, знаешь ли, далеко не у всех руки откуда надо растут.

Он отодвинул кружку, встал.

— Присаживайся, — указал на табурет перед столом. Я сел. Без вопросов.

Знахарь подошёл. Встал сбоку от меня. Закрыл глаза и начал водить ладонями над моей головой — медленно, с какой-то ленивой, но точной мерой. Не дотронулся, но ощущение, что кожу щекочет холодный сквозняк, только этот сквозняк шёл не со стороны двери, а сверху.

— Не шевелись, — тихо сказал он, — и не думай.

Не думать. Ага. Конечно. Скажи ещё — перестань дышать. Мозг сразу же начинает лезть куда не надо. Сразу подумал про дар. Вот если бы он у меня был, может, это бы был дар невидимости или чтения мыслей, или еще что покруче…

Минут пять он колдовал. Или делал вид. Я уже перестал верить, что из этого что-то выйдет, когда он вдруг убрал руки, вздохнул и отошёл к столу. Сел, кашлянул, подвинул к себе свою желтую кружку. Сделал глоток, будто мне назло — вот тебе, Лёха, а ты только слюну глоти.

— Ничего у тебя, — сказал он наконец. — Пусто. Ни искры, ни тени зарождающегося дара.

Я уже открыл рот, чтобы сказать, что и сам знаю, но он поднял палец.

— Не расстраивайся. Это не значит, что дара нет. Он есть. У каждого в Стиксе он есть. Только спит. Чтобы проснулся, нужна встряска. Сильная. Когда жизнь твоя на волоске окажется, вот тогда и узнаешь, какой у тебя дар.

— И когда это случится? — спросил я, хотя ответ был очевиден.

— Рано или поздно, — он чуть усмехнулся. — Тут все рано или поздно оказываются в такой ситуации.

— Свободен, — кивает знахарь. — Можешь идти.

Я встал, отодвинул табуретку, стараясь не скрипеть ножками по полу. Хотелось спросить, а если эта самая встряска меня угробит до того, как дар проснётся? Но сдержался. Не потому, что постеснялся, а просто знал — ответа толкового всё равно не будет.

Вышел наружу. Воздух пах гарью и сыростью. Где-то на территории стаба стучало что-то металлическое. А я шёл и думал: если для дара нужна смертельная ситуация, то мне нужно напроситься в какой-нибудь рейд по отстрелу зараженных.

До гаража дошел минут за пять. Территория стаба была не такая уж и обширная.

Дверь в гараж открылась с тихим скрипом, и мне сразу в нос ударил тяжёлый запах машинного масла, солидола и чего-то железного, почти металлического на вкус. Где-то в глубине кто-то бил кувалдой по металлу, визжала болгарка, а из-под одного из БТРов выглядывали ноги в замасленных штанах.

Почти сразу как я вошел в гараж, меня встретил Дизель с сигаретой, болтающейся в углу рта. В гараже он, по словам крестного, был главным, а его слово было для меня закон. Без лишних приветствий он окинул меня взглядом, будто прикидывал, на что годен этот свежий кусок мяса, и кивнул в сторону угнанного мной БТРа внешников.

— Видишь красавца? — спросил он, вытаскивая сигарету изо рта и сплёвывая на бетонный пол.

Я молча кивнул.

— Теперь твоя очередь себя показать в качестве не угонщика, а работника клиниг-сервиса! — сказал Дизель, и в его голосе прозвучало что-то вроде сарказма, хотя лицо оставалось каменным. — Второй отсек после встречи с твоим крестным требует генеральной уборки. Ведро — там, тряпки и химия — на полке. Сделаешь — получишь следующий наряд.

Вот так. Без раскачки и без добро пожаловать.

Я нашёл тряпки, губки, бутылку с каким-то моющим средством, которое пахло так, что нос заложило. В ведро налил воды из крана, мутной, ржавой. Весь найденный инвентарь захватил с собой и полез в БТР.

Второй отсек встретил меня тяжёлым, вязким запахом, который ударил в нос и заставил скривиться. Обшивка стен была покрыта темными пятнами запёкшейся крови, и кое-где кусками серо-розовой массы, которую можно было не трогать, чтобы понять, что это мозги.

Я присел на корточки, обмакнул тряпку в воду, немного отжал, и пошёл по стенам. Вода тут же стала розовой, тряпка прилипала к засохшим пятнам, а губка цеплялась за неровности, где куски плоти слиплись с обшивкой. Каждый раз, когда я соскребал очередной комок, казалось, что в отсеке становится тяжелее дышать. Снаружи доносился гул — кто-то завёл дизель, где-то у стены звенела цепь, но внутри БТРа мир сузился до ржавого ведра, вонючей химии и бесконечного соскабливания.

Через какое-то время я уже не считал минуты, просто работал. Когда закончил, вода в ведре стала тёмно-бурой, тряпка — серо-черной, а стены БТРа блестели чистой обшивкой.

Я вылез наружу, выпрямился, потянул спину, и поймал взгляд Дизеля. Он молча осмотрел отсек, медленно кивнул и сказал:

— Ладно. Не ссы, жить, может, будешь. Если руки у тебя так же быстро будут работать, как сегодня, может, и останешься.

И всё. Ни похвалы, ни улыбки. Только сигарета в зубах и снова сплёвывание на бетон. Но теперь я знал — в Стиксе, особенно среди таких, как стронги, это уже немало.

— На сегодня свободен, иди на склад к Коптеру, получай вещи. Завтра с утра жду тебя здесь, — сказал Дизель, развернулся и пошел к машинам, стоящим дальше в глубине гаража.

Коптерка находилась в первой трубе на первом этаже, нашел без проблем. В тишине за стойкой стоял Коптёр -

коренастый, жилистый мужик в затёртой до блеска камуфляжной безрукавке. Он глянул на меня с таким выражением, будто сразу прикинул, сколько я тут протяну.

— Это ты крестник Сыщика? — спросил он ровно, без эмоций.

— Да, — ответил я, понимая, что шутки сейчас не уместны.

— Понятно, — кивнул он и отвёл взгляд. Больше вопросов не последовало.

Тишина снова заполнила помещение. Коптёр не стал спрашивать, зачем пришёл, откуда, как добрался. Таких, как я, он, наверное, видел десятки — новички, пришедшие в стаб, думающие, что всё только начинается, а на деле уже оказавшиеся в середине конца.

Он отвернулся, пошёл к стеллажам, двигался неспешно, как человек, которому спешить некуда — всё равно все дороги ведут туда, куда ведут. С полки снял аккуратно сложенный камуфляж, положил на стойку. Снизу достал новые берцы, толстые, чёрные, жёсткие — видно новые, подошва ещё пахнет резиной, а не болотом.

А потом достал молоток. Хотя нет — назвать это просто молотком язык не поворачивался. Длинная прорезиненная рукоять. С одной стороны — массивный боёк, а с другой — носок, заточенный под конус, вытянутый, отполированный, блестящий так, что при свете лампы казался каплей ртути, застывшей в момент падения.

— А это что за хреновина? — спросил я, беря в руки странный молоток. Вес чувствовался сразу, рукоять удобная, с насечками под хват, чтоб не скользило.

— Клевец, — ответил Коптёр, даже не глядя на меня, перекладывая какие-то коробки. — Средневековое оружие так называлось. Им доспехи хорошо пробивались.

— И зачем он мне? — я приподнял бровь.

Он посмотрел на меня как на идиота:

— Чтобы пробивать заражённым затылки. Там у них споровый мешок. Чем быстрее его пробьешь, тем лучше. Клевцом — самое надёжное. Мешок лопается, тварь дохнет сразу, а ты ещё жив. И нет громкого звука, как от выстрела из оружия, на который сбежится вся округа.

Я кивнул, повертел оружие в руках. Стальной конус на конце — серьёзный аргумент в любом разговоре с заражённым. Теперь понятно, почему тут ценят такое старое, вроде бы архаичное оружие — в Стиксе всё, что работает, не устаревает.

Пока я рассматривал свое новое оружие ближнего боя, Коптёр сходил к дальним стеллажам за еще одним пунктом моего снаряжения. Вернулся он с тюком, аккуратно стянутым бечевкой: матрас, одеяло, простынь и подушка. Всё свёрнуто в плотную трубу, чтобы можно было подхватить одной рукой. Я машинально вспомнил казарму в армии: такой же стандартный комплект. Сколько лет прошло, а некоторые вещи не меняются.

— Второй этаж, первая труба, двадцать четвёртая, — сказал он коротко, перекладывая свёрток через стойку.

— Ключ возьми, — Коптёр достал из под стойки ключ с металлическим брелоком и положил на столешницу.

Я кивнул, взял ключ, подхватил тюк, удивившись, что он не такой уж и тяжёлый.

Коптёр, не говоря больше ни слова, отодвинул ко мне всю выданную амуницию. Жестом показал — забирай и вали, дел у него и без меня хватает. Я подхватил свёрток формы, берцы, клевец, и вышел из коптёрки

Лестницу на второй этаж заметил ещё раньше — когда шёл к знахарю, глаз зацепился за металлические ступени, потёртые до блеска в середине и местами покоцанные. Перила тоже были отполированы частыми прикасаниями. Тогда я просто отметил это мимоходом, а теперь знал, куда она ведёт.

Подъём оказался коротким, но каким-то бесконечным по ощущениям: на каждой ступени стук моих ботинок отдавался в трубы, откуда-то сверху тянуло прохладой, а снизу — масляным запахом. Второй этаж встретил меня тусклым светом ламп под потолком и узким коридором, уходящим в обе стороны. Двери с номерами, нанесенными чёрной краской, выглядели одинаково, но за каждой чувствовалась своя жизнь — то приглушённые голоса, то глухой смех, то шорохи. Где-то звякнула кружка, кто-то в другой комнате выругался тихо, но смачно.

Двадцать четвёртая. Я сложил выданную мне амуницию на пол, достал ключ из кармана, открыл дверь. Комнатка оказалась маленькой, две железные кровати с сеткой, между ними узкий проход. У каждой кровати — тумбочка. У стены — табуретка, под соседней кроватью — аккуратно поставленные берцы. Постель соседа уже была застелена, на одеяле валялась сложенная куртка. Сам он, похоже, где-то шлялся.

Я развернул свёрток. Положил на сетку матрас. Постелил простынь, сверху одеяло, подушка у подголовника — руки делали это машинально, будто я снова попал в казарму. Сел на край — железная сетка заскрипела, прогнулась, но в целом норм.

Сидел и прислушивался. Где-то внизу гудел генератор. В коридоре хлопнула дверь, прошли шаги. Я поймал себя на мысли, что теперь наконец-то есть место, куда можно просто вернуться. Закрыть за собой дверь. Положить вещи. Лечь спать.

Я прилег на кровать и позволил себе на несколько минут расслабиться, глядя в потолок и слушая далёкий гул трубы, в которой теперь мне предстояло жить. Машинально посмотрел по сторонам. Вокруг — только четыре стены, нет ни одного окна. Это немного испортило мое расслабленное настроение, но не ухудшило.

Я лёг на железную сетку своей новой кровати, даже не снимая с себя старую, пропахшую потом и гарью одежду. Матрас хоть и новый, но тонкий, пружины чувствовались сразу, зато после всего дня на ногах мне и каменная плита показалась бы периной. Сначала собирался просто пару минут полежать, подумать, что дальше, но усталость подкралась незаметно, глаза сами закрылись, и я вырубился почти мгновенно.

Проснулся от того, что кто-то трясёт меня за плечо. Рефлекс сработал моментально: дёрнулся, готовый вскочить, рука уже почти потянулась к клевцу, стоящему у у изголовья, но остановился. Передо мной стоял знакомый парень, и я тут же узнал его.

— Паша? — удивление в моем голосе, наверное, было слышно слишком явно.

Тот самый студент, которого я пару дней назад вытащил из передряги, прямо перед тем как нас нашли стронги. Тогда он выглядел как потерянный щенок, а сейчас — ну, чуть получше, но всё тот же Паша.

— Лёха! — заулыбался он. — Вот так встреча!

Я сел на кровати, потёр лицо ладонями, пытаясь согнать остатки сна.

— А ты-то как здесь оказался? В стронги не каждого берут, а ты далеко не спецназовец. Ты же ни с автоматом не родился, ни километры не бегаешь, как спринтер.

Паша пожал плечами, но в глазах мелькнула тень гордости.

— Теперь я не Паша, а Студент. Меня тут так назвали. Типа, крестили. Тут же у всех клички. Сказали, раз я студентом был там, в своем мире, то пусть и здесь буду.

Я хмыкнул. Логика у стронгов простая — кем был, тем и останешься, пока не докажешь, что можешь быть кем-то ещё.

— Хотели меня в Ракетный отправить, — продолжил он, — но там сказали, что свежаки им пока не нужны. Так что я пока здесь, в ТЭЦ. Временно.

— Значит, пока в ТЭЦ, — сказал я, устраиваясь поудобнее. — Ну, может, это и к лучшему. Тут, по крайней мере, жратва есть, стены крепкие.

Паша усмехнулся, сел на край моей кровати.

— А я рад. В Стиксе, сам знаешь, каждый день — игра на выживание. А тут хоть кто-то есть, кому можно доверять.

Я спустился по лестнице быстрее, чем собирался. Студент прав — на ужин ещё можно успеть, и это было единственное, что сейчас имело значение. После его слов внутри меня что-то щёлкнуло — словно включили аварийную сигнализацию голода. Желудок тут же напомнил, что нормальной еды я не видел с того самого дня, когда меня сюда занесло.

Коридор на первом этаже пах бетоном и металлом, но чем ближе я подходил к столовой, тем сильнее пробивался запах еды. Только что сваренной, жареной, сытной. Не сухой паёк, не кусок непонятно чего, а горячее, приготовленное здесь и сейчас.

Свернул в коридор, прошёл мимо какой-то комнаты, откуда доносился звон металла и чей-то мат, и наконец дошёл до массивной двери с табличкой Столовая. Открыл, шагнул внутрь — и запахи ударили в нос, как пощёчина. Горячее, жирное, с дымком.

Зал оказался простым, без всяких украшений: голые стены, длинные деревянные столы с лавками, свет от ламп дневного света. Всё строго, практично и без лишних деталей. Здесь ели, а не отдыхали.

Берусь за первый попавшийся металлический поднос — тяжёлый, с вмятинами. Перехватываю его поудобнее и двигаюсь к раздаче. И тут у меня челюсть чуть не падает.

За стойкой стоит… ну, в фэнтезийном мире я бы сказал, что это орк. Ростом под два метра, плечи шире дверного проёма, шея как у быка. Морда — не совсем человеческая: массивная челюсть, широкий лоб, кожа с зеленоватым отливом, маленькие уши прижаты к голове. Но глаза — человеческие, умные, внимательные. И говорит он тоже по-людски, густым басом, от которого вибрируют даже столы.

— Поднос сюда, — рыкнул он, но без злости, скорее, привычно.

И, что добило картину, на нём был белоснежный поварской китель. Не магазинный, а явно сшитый на заказ с учётом его габаритов. На кармашке чётко вышито красными буквами — Мясик. Огромная гора мышц, завернутая в аккуратную поварскую униформу.

Я, наверное, секунду просто пялился, но вовремя опомнился, подал поднос. Орк то есть Мясик, действовал быстро и уверенно: шлёпнул в глубокую миску густой суп, поставил рядом здоровенный кусок хлеба, а на отдельную тарелку — порцию тушёного мяса с кашей.

— Следующий! — рыкнул он уже куда-то за моё плечо.

Я отошёл, стараясь не улыбаться, хотя внутри вертелась мысль: Вот уж чего-чего, а повара-орка в Стиксе я точно не ожидал.

Поднос звякнул о железную поверхность стола, когда я его поставил. Есть хотелось так, что казалось, ещё чуть-чуть — и начну грызть ложку. Каша, суп, мутноватый компот — всё это сейчас выглядело как деликатесы с парадного стола в космопорту. Не успел я отхлебать и несколько ложек похлебки, как на край стола опустилась тень, и напротив меня плюхнулся Мясик.

— Значит, это ты, парень из будущего? — низкий бас едва не сдвинул тарелку с кашей на моём подносе.

— Уже слухи дошли? — хмыкнул я с набитым ртом.

— Весь стаб уже знает, — Марк чуть усмехнулся своей орковской пастью.

— Я — Мясник, — прогудел он. — Повар этого стаба. В Стикс попал из девяностых. С Земли.

— Девяностых? — уточнил я, скорее чтобы выиграть пару секунд.

— Девяностых, двадцатого века, — повторил он. — Россия. Небольшой провинциальный городок. Работал там, а потом один вечер оказался последним. Вышел покурить, и всё. Кислый туман. Оказался тут, в Стиксе. Сначала думал — сон, потом — что спятил, а потом встретил заражённого. Сон быстро прошёл.

Девяностые — время, о котором у нас в будущем говорили как о чём-то диком и одновременно романтизированном. Без дронов, без антигравов, зато с автоматами, которые стреляют пулей, а не плазмой.

— А я Термит, из десятых двадцать второго века, — ответил я.

— А у тебя там что, в твоём двадцать втором веке? — Мясик прищурился и чуть наклонился вперёд. — Говорят, у вас там космические корабли бороздят просторы вселенной?

Я быстро дохлебал суп и, подбирая слова, начал рассказывать. Не станешь же тут хвалиться перед Мясиком рассказами о комфортабельных купольных городах и ресторанах на орбитальных станциях — да и не всё он воспримет правильно.

— Летают, — сказал я. — На другие планеты, добывают руду, редкие металлы. Потом всё это везут обратно на Землю. Полезных ископаемых на Земле почти не осталось. Люди живут дольше, лечат многое из того, от чего в твоё время умирали. Но… — я замолчал на секунду. — Но вот Стикс всё равно нашёл способ загрести к себе людей и оттуда.

Мясик хмыкнул, глухо и коротко, словно согласился с чем-то своим.

— Значит, и там не сахар, — сказал он, делая глоток компота из большой железной кружки. — А я думал, может, у вас уже рай на Земле. Роботы пашут, люди отдыхают.

— Роботы пашут, — признал я. — Но люди, всё те же люди. Жадность, власть, ошибки. Рай на Земле так и не построили.

Он усмехнулся, но без веселья.

— Вот и я думаю, что Стикс специально разных тянет. Из любого времени, любой эпохи. Чтобы не заскучали, — он откинулся на спинку железного стула, китель скрипнул швами. — Девяностые, двадцать первый, двадцать второй… тут всем одно меню — драться, жрать и пытаться выжить.

Я молча кивнул. Есть что-то общее у нас с Мясиком. Да, мы из разных эпох, но мыслим одинаково.

Повар допил компот залпом, как последний глоток воды из фляги, и поставил кружку обратно.

— Ладно, парень из будущего, — сказал он, вставая. — Если выживешь и не свихнёшься, заходи ко мне на кухню. Интересно послушать как там у вас в будущем люди живут.

Он ушёл, а я неспеша доедал ужин, думая, что, пожалуй, однажды так и сделаю.

После ужина я почувствовал, как меня отпустило. Тепло от еды разлилось по всему телу, уняло внутреннее волнение, но вместе с этим пришла тяжесть, клонившая в сон. Поднялся неторопливо на второй этаж. В комнате застал Студента, лежащего на кровати. Он развалился на кровати, как тюлень на льдине. Глаза в потолок, руки за головой.

— Ну как, кормёжка? — спросил он, не поворачивая головы.

— Просто, но вкусно, — коротко ответил я и сразу почувствовал, что от насыщения желудка тело вдруг стало ещё тяжелее. — Теперь бы ещё отмыться…

Подошёл к койке, где положил до этого свернутый камуфляж. Развернул — внутри мыло, зубная щётка, зубная паста, мочалка. Всё в пакете, чистое. Даже мыло новое, с таким запахом, что у меня в голове тут же всплыло что-то из прошлого, ещё земного.

— Где у вас тут помыться можно? И зубы почистить, — спросил у Студента.

— На этом же этаже, в конце коридора налево, — ответил он. — Душевые. Только смотри — воду долго не лей. У нас тут экономия.

— Понял, — кивнул я.

Вышел, дошёл до конца коридора, повернул налево. Дверь тяжёлая, металлическая, но открывается легко. Внутри — влажный тёплый воздух, запах дешёвого мыла и ржавчины. Кабинки с занавесками из толстой непрозрачной пленки. Пол бетонный, местами с тёмными пятнами, которые отмыть уже никто не пытался.

Скинул одежду, сложил на лавку. Залез под воду. Поток тёплый, но не обжигающий. И, блин, вот это кайф — смываешь слой грязи, пыли и пота, и сразу чувствуешь, как кожа дышать начинает. Намылился до скрипа, чуть ли не сдирая с себя корку, что накопилась за эти дни. Мочалка работала как наждачка, но именно это и было нужно.

Почистил зубы — прямо под душем, чтобы сразу всё смыть. Паста, конечно, не из будущего — никакой там наноформулы или самопенообразования, обычная, с привкусом мяты и чего-то химического. Но в Стиксе это почти роскошь.

Выключил воду, вытерся старым, но чистым полотенцем, одел свежий камуфляж. Ткань плотная, приятная. Наконец то почувствовал себя человеком.

Вернулся в комнату. Студент всё так же лежал, только теперь читал какой-то журнал с картинками. Глянул на меня, хмыкнул:

— Ну, теперь точно как новенький.

— Осталось только не умереть в ближайшие пару дней, — хмыкнул я и сел на свою кровать.

Внутри было странное спокойствие. Сыт, чист, в нормальной одежде. Почти как дома. Но я знал — в Стиксе такие минуты долго не длятся.

Сел на свою койку. Пружины скрипнули. Камуфляж аккуратно сложил на тумбочку рядом, оставшись в чистой футболке. Напротив, на другой койке, Студент полулежал, подложив под спину подушку, и читал журнал. Он листал медленно, иногда задерживая взгляд на очередной строчке, как будто запоминал её навсегда.

Я устроился поудобнее, спина к холодной стене, и вспомнил повара из столовой. Морда как у орка в компьютерных игрушках — широкая, грубая, челюсти тяжёлые, клыки на всю пасть. И при этом белый поварской китель, чистый, начищенные пуговицы, с вышитым на груди именем Мясик. Смешно, если бы не было так странно. Говорит басом, уверенно, слова правильные, речь человеческая. Только размеры и физиономия — чистый монстр, причём из тех, что я уже видел в деле.

— Слушай, — говорю Студенту, — а этот Мясик… ты в курсе, что он на заражённого похож? И не просто похож, а прямо один в один на того, что я завалил, когда вас из передряги вытаскивал. Разве что тот молчал и пытался откусить мне голову, а этот — похлёбку разливает и разговаривает, как нормальный человек. Это вообще как?

Студент поднял глаза, посмотрел на меня с интересом, но без удивления. Закрыл чтиво, аккуратно вложив между страниц кусок бумажки-закладки.

— Это кваз, — ответил он с видом долгожителя Улья. — Квази-заражённый, если полностью.

— Квази… — я повторил, пробуя слово на вкус. — И чем он отличается от обычного заражённого?

Студент пожал плечами.

— Когда человек в Стиксе съедает чёрную жемчужину…

— Чёрную что? — перебил я.

— Жемчужину, — он кивнул, как будто я должен был знать. — Она в споровом мешке, на затылке у некоторых заражённых. Если убить такого и достать — получишь штуковину, которая стоит дорого. Её можно продать, а можно проглотить. После её проглатывания, можно заиметь новый дар. Но плюс к дару иногда можно еще и мутировать. Проглотивший её становится сильным, быстрым, вырастает в габаритах, как заражённый. Снаружи почти не отличишь от высокоуровневого заражённого. Но при этом он сохраняет разум.

Я нахмурился.

— Иногда?

— Не всегда срабатывает, — пояснил Студент. — Кому-то не везёт, он становится Квазом.

Я представил, как кто-то решает рискнуть, съедает эту жемчужину и получает новый дар и плюсом к нему внешность и габариты орка. Не самая приятная лотерея.

— Масик съел такую значит? — задаю я риторический вопрос.

— Не повезло, — ответил Студент. — Мутировал в кваза. Зато теперь никто не спорит, что он кладёт в котёл и какую накладывает порцию.

Я усмехнулся, представив, как этот шкаф раздаёт похлёбку, и самый наглый рейдер молча берёт то, что дают.

— Таких много? — уточнил я.

Студент покачал головой.

— Нет. Но встречаются. И лучше не нарываться. Они хоть и люди в голове, но по силе и скорости — почти как те, кого ты уже валил.

— А что это ты так с интересом читаешь? — спросил я.

— А это методичка по Стиксу с картинками. Тебе разве такую не дали? — удивился он.

— Нет. Можешь мне дать почитать?

— Да, без проблем. У меня еще пара книг есть.

Студент передал мне журнал — иллюстрированную методичку с картинками. И я сразу начал читать. Да, интересное чтиво для новичка в Стиксе. Из методички я узнал, что все, кто попадает в Улей, и не переродились в зараженных в самом начале, имеют не только так называемый иммунитет, но еще обязательно имеют дар, а в последствии два дара. Причем дары могут быть вообще очень разные. От умения нагревать воду в стакане, до телекинеза, пирокинеза и тому подобного. Зараженные имеют много стадий мутации, там целая пищевая цепочка. Начиная с пустыша и заканчивая элитой. Элита — это вообще супер монстры, могут вырастать чуть ли не до размеров годзиллы. То что достается из спорового мешка на затылке убитого зараженного, называется спораны, горох, жемчуг. В общем тоже своя классификация, в зависимости от даваемого эфекта после употребления внутрь и из какого зараженного достается.

Всю методу я за раз не осилил. Усталость все-таки победила и я провалился в крепкий сон.

Утром проснулся от звука будильника. Оказывается Студент где-то достал будильник и теперь использовал его по назначению.

Я, не думая, машинально надел камуфляж. Включился армейский рефлекс — быстро одеваться на подъеме. Напротив Студент молча медленно одевался, волосы у него топорщились в разные стороны, и он выглядел так, будто встал только потому, что будильник его заставил. Мы вышли и пошли в сторону столовой.

В столовой с утра было оживленно: шум, грохот посуды, и повар-кваз за раздачей. Мясик стоял за котлом каши, накладывал порции и сверлил взглядом каждого, кто задерживался у раздачи дольше пары секунд. Вид у него был такой, что спорить с количеством наложенного в железную миску я бы точно не стал.

На завтрак — перловка с тушёнкой, ломоть серого хлеба и крепкий чай. Я ел молча, чувствуя, как в желудке разливается тепло и приходит бодрость, побеждающая утреннюю сонливость.

Поев, мы двинули в гараж. У Студента, как оказалось, было то же задание, что и у меня — поступить в распоряжение Дизеля. Дизель встретил нас молчаливым кивком. Он был в замасленной робе, с закатанными рукавами, и выглядел так, будто в гараже спит, ест и живёт.

— Значит так, — сказал он, глухо, без эмоций. — Сегодня не тут, снаружи поработаете.

Он кивнул нам на стол, где лежало снаряжение: верёвки, карабины, две лопаты, резиновые перчатки и резиновые сапоги. Рядом стояла большая железная тележка на больших колёсах.

— Что делать? — спросил Студент.

— Ров чистить от зараженных, — коротко бросил Дизель, как будто речь шла про уборку двора, а не про возню с трупами.

Ров… До этого момента я видел его только с высоты перекидного моста. Глубокий, метров шесть, с вбитыми в землю железными кольями. Ловушка для заражённых. Те, кто прорываются к стенам, часто падают в ров, и колья делают своё дело. А потом всё это лежит там, гниёт, и если не вытащить, то запах начнёт привлекать ещё больше тварей.

Мы подошли к краю рва. Запах ударил в нос так, что я чуть не закашлялся. Гнилое мясо, сладковатая вонь разложения, смешанная с железным привкусом крови. Внизу, на кольях, висели тела. Одни уже почти разложились, другие выглядели так, будто умерли час назад.

Спустились на верёвках. Дно рва встретило нас чавканьем грязи под сапогами. Снимали мертвяков молча — тянули за руки, аккуратно освобождая от кольев, потом закрепляли верёвкой и подавали наверх. Перчатки спасали от прямого контакта, но запах пробивался через всё. Иногда попадались такие, что при попытке поднять разваливались, и тогда приходилось работать по частям.

Затем наверху складывали всё в тележку. Дизель машину нам не дал, и я понимал, почему. Машина шумит, а шум в Стиксе — это приглашение для всего, что бродит поблизости. Тем более мы со Студентом здесь пока никто. На испытательном сроке. Нам ещё доказывать и доказывать, что стоим чего-то.

Когда тележка была загружена, мы взялись за ручки. Я за одну, Студент за вторую. И начали толкать её задом вперед. Тележка, набитая мертвяками до верха с горкой, казалась тяжелее слона. Я уже не чувствовал пальцев на руках — словно чужие, деревянные, не мои. Спину ломило, пот стекал ручьями по лицу и за воротник, превращая одежду в мокрую тряпку, и всё же я не отпускал ручку. Нельзя было отпускать. Студент тоже держался, хоть я краем глаза видел — губы побелели, шаги неровные, дыхание рваное. Но упёрся, толкает. Не каждый студентик такое выдержит.

Поле, через которое тянули эту адскую повозку, было ровным, да только от этого легче не стало. Пустое, голое, открытое. Как на ладони. Если вдруг зараженные выйдут из леса — заметим сразу. Но и они нас тоже увидят. Потому глаз я от кромки леса не отводил, всё щурился, выискивал тени между стволами. Студент тоже напрягся, тоже всматривался в приближающийся лес.

Трупы смердели так, что даже ветер не спасал. Вонь их липкая, сладковато-гнилая, вцепилась в ноздри и не отпускала. Я чувствовал, как этот запах въедается в кожу, в волосы, в каждую складку одежды. Даже если вымоюсь потом, всё равно будет казаться, что смердит. И хуже всего то, что эта вонь давила на сознание. Словно напоминала: они мертвы, но не до конца. Они ведь возвращаются. Не эти — другие. Всегда другие. Накатывало тошнотой. Я пару раз сглатывал, чтоб не вывернуло прямо на дорогу. И только думал: в следующий раз надо что-то придумать, тряпку намочить, на лицо натянуть, иначе кишки наружу вывернет.

Время тянулось очень медленно. Казалось, что мы идём целую вечность. А на самом деле минут двадцать. Но ноги уже гудели, как будто пробежали марш бросок.

В итоге добрались. Лес встретил нас влажным дыханием. Воздух был другой — тяжелее, сырые листья, прелая трава, мох. И эта вонь от тел, смешавшись с запахом земли, стала ещё гуще. Я выпрямился, с трудом разжал пальцы, чуть ли не отдирая их от железной ручки. Пару минут стоял, переводя дыхание. Отдышавшись сплюнул, размял плечи.

— Ну что, — выдавил я хриплым голосом, — за работу?

Студент молча кивнул, полез в тележку за лопатой. Я взял свою, вогнал её в землю. Грунт оказался мягким, влажным. Лопата вошла легко, с хлюпающим звуком, и на секунду показалось, будто копаю не землю, а старую плоть. Я глянул на первый ком, поднятый наверх, — тёмный, мокрый, с кусками корней, и почему-то подумал: вон, как в них, в заражённых. Всё переплетено, пронизано, ни конца ни края.

Мы копали молча. Вонзали лопаты, поднимали, отбрасывали. Время перестало существовать. Яма постепенно росла, сначала по щиколотку, потом по колено, потом уже по пояс. Мы скидывали землю кучами по краям, и мне всё время мерещилось, что я уже в могиле, а Студент рядом — тоже. Только ещё шевелимся, потому что кто-то дал команду копать самим себе.

Когда яма стала достаточно глубокой, я остановился, упёрся на лопату и перевёл дыхание. Пот стекал по лицу, глаза щипало. Я посмотрел на телегу. На груду тел, переломанных, изломанных, застывших в кривых позах. Белые пустые глаза, разинутые рты, в которых уже кишели черви. Казалось, они смотрят. Ждут.

— Скидываем, — сказал я и вылез из ямы, Студент вылез за мной.

Первого мертвяка подцепил за руку. Рука была мягкой, как тряпка, и кожа съехала с костей, будто перчатка. Я едва не выругался, но сдержался. Подтащил к краю ямы и толкнул вниз. Тело упало с чавкающим звуком, словно сырое тесто.

За ним пошёл второй. Третий. Мы тянули, толкали, сбрасывали. Один за другим. Телега медленно пустела, яма наполнялась. Куча тел лежала внизу, и запах стоял такой, что желудок скрутило узлом. Я зажал рот рукавом, но толку мало. Эта вонь пробирала насквозь, будто в мозг заливалась.

Студент рядом тоже устал, но не останавливался. Бросал тела вниз, тяжело дыша. На лбу у него вены вздулись, губы пересохли. Но ни одного жалобного слова.

И вот настал момент, когда мы скинули в яму почти все трупы и уже собрались закончить работу. Казалось, что весь этот смрад, липкая грязь и мертвечина позади. Но именно в такие минуты Стикс подбрасывает самое мерзкое. Когда ты расслаблен и думаешь, что всё под контролем — вот тогда и начинается.

Мы копали, скидывали трупы в яму, руки гудели от усталости, спина ныла. И в этот момент мы забыли главное правило — держать уши и глаза открытыми. Когда с тележкой через поле тащились, я всё время лес просматривал, ждал подвоха, был собран, а тут расслабился.

Первый звук — треск ветки. Я даже не сразу понял, что это значит. В голове будто застыло: лес стоит, поле пустое, мы вдвоём, всё спокойно. Но когда из-за деревьев вывалились первые силуэты, по спине прошёл холодок. Медляки. Их было пятеро. Тащились, как сонные, руки вперёд, рты раскрыты. В другое время я бы даже усмехнулся: ну что эти дохляки могут сделать? Но когда ты устал, когда дыхание сбито, когда мышцы еле слушаются — даже такие кажутся угрозой.

Клевец в руке будто ожил сам. Первый удар — и череп первого лопнул, как переспелый арбуз. Второй — и медляка развернуло, он свалился прямо в яму, захлебнувшись собственным бормотанием. Студент рядом тоже работал молча, сосредоточенно, но видно было — ему тяжело. У него удары не такие чёткие, замах медленнее, но всё же двоих он уложил. Последний дёргался, пытался обойти сбоку, но я ткнул его острием клевца прямо в висок, и тот рухнул вниз в яму.

Мы переглянулись. Хотелось выдохнуть, сказать — ну и всё. Но вдруг из кустов донеслось резкое шуршание. Прыгуны, двое, быстрые, жилистые, лица изуродованные, суставы выгнуты неестественно. Двигаются рывками, будто пружины. Один сразу прыгнул на меня. Я успел выставить клевец, ткнул в бок, но он всё равно снёс меня с ног. Мы рухнули на землю, зубы его щёлкнули рядом с моим лицом, из гнилого рта пахнуло так, что желудок скрутило. Я изо всех сил вогнал острие ему в шею, провернул. Хрип, судорога — и готов.

Студент в это время отбивался от второго. Видел, как он едва успевает уворачиваться, как клевец его чиркает воздух, но не достаёт. Я вскочил и ударил тварь сзади в затылок. Хруст. Она согнулась, и тут Студент добил её ударом в голову. Всё.

Но затем всё пошло совсем плохо. Из леса вывалился жрач. Огромная туша, широченные плечи, когти длинные, лицо уже не человеческое, а что-то промежуточное между монстром и человеком. Рычащий, слюнявый, шрамами весь покрытый. Я только успел сказать: Твою мать.

Он сразу пошёл на нас, неспеша, зная, что мы никуда не денемся. Мы встали рядом, плечом к плечу. Он резко рванул вперед. Я даже не понял, как это случилось. Когти — и Студент орёт, падает. Кровь брызнула из ноги, ткань штанины в клочья, мясо разодрано, будто серпом прошлись. Я заорал, не слыша себя, вогнал клевец в бок жрачу. Тот рыкнул, как зверь, и ударил меня лапой. Меня откинуло за спину монстра, дыхание вышибло, в глазах потемнело. Но я поднялся. Надо было подняться.

Ситуация, когда смерть уже дышит в лицо, а мозг отчётливо понимает, что вот сейчас — последний вдох, последний звук, последний взгляд, — и всё. Именно так выглядело то мгновение. Студент лежал на земле, корчась от боли, кровь из ноги пропитывала землю, а жрач уже поднимал лапу, чтобы закончить начатое. Я знал, что в одиночку его вряд ли остановлю. Честно — у меня даже мысли мелькнули: Вот и конец.

Но вдруг справа лес загудел. Не просто треск веток или падение какого-нибудь трухлявого дерева. Нет. Это было так, будто через чащу ломился медведь. Скрипели стволы, ломались толстые сучья, хруст стоял на весь лес.

Жрач тоже услышал. Замер, поднятая лапа повисла в воздухе. Морда перекошена в недоумении. Повернул башку, глядя в ту сторону, словно сам не мог поверить. И это стало моим шансом.

Я уже почти не чувствовал боли в груди и боку после того, как он меня приложил. Мозг работал быстро и чётко. В голове одно: Споровый мешок. Только туда. Я рванулся вперёд, перехватил клевец обеими руками и вложил в удар всю злость и ярость, всё до последней капли.

Острие вошло в затылок жрача с хрустом, как топор в трухлявое полено. Глухой удар, чавкающий звук и я буквально почувствовал, как под моим ударом лопнул мешок со спорами. Хрип, судорога, тело качнулось, лапы дернулись в стороны, когти полоснули воздух в сантиметрах от лица Студента. А потом — всё. Огромная туша обмякла и рухнула на землю.

Я стоял, тяжело дыша, руки дрожали так, что клевец чуть не выпал. Сердце колотилось, как бешеное. Глаза жгло от пота. Но я смотрел на это чудовище и не верил, что оно повержено.

Студент, бледный как полотно, поднял голову и прохрипел:

— Лёха… ты его… реально… завалил?

Я только кивнул, не находя слов. Но внутри всё орало: Живы! Пока что живы!

Я рванул ремень из своих камуфляжных штанов. Склонившись над Студентом, затянул на его ноге выше раны. Парень дёрнулся, глаза закатил, заскрипел зубами, но я только сильнее перетянул. Кровь всё равно просачивалась, но уже не хлестала, а это было главным.

— Потерпи, брат, — выдавил я, чувствуя, как липкая потная капля скатывается по щеке. — Лучше боль, чем смерть.

Он кивнул еле заметно, лицо белое, губы дрожат. Живой — и уже спасибо на этом.

И вот тут я понял, что не так. Тишина. Слишком уж резкая. До этого казалось, что сам лес трещит и грохочет, как будто через него продирается что-то огромное. Но стоило мне перетянуть ремень, и всё словно выключили. Ни треска, ни гула, ни скрежета. Только ветер по верхушкам деревьев, да моё собственное дыхание.

Я замер, сжал клевец так, что костяшки пальцев побелели. По всем раскладам из чащи должен был вывалиться какой-то новый мутант, минимум размером с дом. Но никто не появился.

Дар.

Рано или поздно у каждого иммунного он проявляется. У кого-то — телекинез, у кого-то — чутьё, у кого-то какая-нибудь ерунда, вроде умения нагревать воду в стакане. Но проявляется обязательно. Вопрос только — у кого из нас? У меня или у Студента? И проверить это можно было только одним способом.

Я резко дёрнулся, развернувшись так, будто услышал за спиной топот. Поднял клевец, сделал вид, что готов рубануть первым. И для пущей правдоподобности гаркнул:

— Прыгуны! Слева, из-за деревьев, целая стая!

И лес отозвался. В точности так же, как в первый раз. Хруст, скрежет, треск ломаемых веток — будто кто-то тараном прёт сквозь чащу. Гул настоящий, живой, такой, что кровь в жилах похолодела.

Студент попытался приподняться, глаза округлились, он дышал рвано, коротко, будто уже видел, как на нас бегут эти твари.

Я дал ему пару секунд, потом спокойно развернулся к нему и сказал:

— Показалось.

И всё стихло. Абсолютная тишина. Как будто и не было никакого шума.

Я вытер пот со лба и посмотрел на него сверху вниз.

— Ну, теперь точно ясно. Это у тебя прорезалось. Дар, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Реальные звуки, Студент. Ты можешь вызывать их. И не просто шорохи, а такие, что я сам поверил.

Он сглотнул, губы дрогнули. Похоже, сам ещё не понимал, что это значит.

— Да ладно, — хлопнул его по плечу. — Повезло тебе. Тут каждый лишний козырь на вес жизни. Главное — научись контролировать его.

Подхватил Студента, закинул его руку себе на плечо и мы мелкими шагами похромали в сторону поля. Не сказать, чтобы он был тяжёлый, но когда человек еле держится на ногах, вся его масса превращается в камень, тянущий вниз. Каждый его шаг отзывался болью в моей спине и плечах, но бросить его я не мог. Мы в Стиксе, тут всё просто: либо держимся друг за друга, либо дохнем в одиночку.

Хорошо ещё, что в лес мы далеко не зашли. До поляны — метров пятьдесят, может чуть больше. Но эти метры растянулись, как вечность. Ветки цепляли одежду, корни лезли под ноги, и каждое движение давалось с трудом. Я слышал его хриплое дыхание, чувствовал, как он временами почти обвисает на моём плече, и только стиснув зубы тащил дальше.

И тут я услышал шорох, едва уловимый. Сначала подумал — дар. Новый, сырой, неконтролируемый. Может Студент невольно снова включил свою дар. Но нет, звук был другой. Там не ломилось нечто огромное, как в прошлый раз, там было что-то… упорное, небольшое. Ветки тихо трещали, кусты сминались, и звук шёл за нами, шаг в шаг.

Я резко обернулся. И сразу стало ясно: за нами идут. Пустыши. Тени между деревьями, неровные силуэты, дергающиеся движения. Не жрачи, а самые обычные тупые заражённые. Но их было штук десять, не меньше, и они шли прямо по следу, упрямо, не торопясь.

— Дерьмо… — прошипел я.

И сразу ускорился. На сколько мог, на сколько позволяла рана Студента. Я почти волоком тащил его вперёд, стараясь хотя бы выйти из леса. Там, на открытом пространстве, будет шанс. В лесу — только смерть. Он стонал, но шагал. До опушки оставалось метров десять, не больше. Я чувствовал, как ноги налились свинцом, как забилась каждая мышца, но всё равно тащил.

И вот наконец — свет. Поле. Мы вывалились из леса, будто прорвались сквозь стену. Я втянул воздух всей грудью, потащил его ещё быстрее, насколько возможно. Ему было тяжело, мне было тяжело, но выбора не было.

И вдруг — выстрел. Один. Потом второй. Сухой треск. Я обернулся и увидел, как из леса вываливаются пустыши. Но стоило им только выйти на открытое пространство, как они тут же падали. Каждого встречала пуля. Одного, второго, третьего. Они падали, дёргались, и оставались лежать.

Я поднял голову и увидел силуэты на вышках. Дозорные. Значит, нас заметили. Значит, живём.

Я выдохнул, но не замедлился. Пули били всё чаще, пустыши падали один за другим, а мы со Студентом уходили дальше от леса. До стены ТЭЦ было еще далеко, но главное — нас прикрывали.

Я чувствовал, как внутри меня медленно разжимается пружина, но расслабляться нельзя. Я подгонял его, поддерживал, почти тащил. Главное — добраться. Добраться живыми.

Наконец доковыляли до рва. Силы были на исходе, плечо ломило, руки гудели от напряжения. Единственное что успокаивало — тишина сзади. Пустышей, что вывалились из леса, положили быстро. Работа стрелков на вышках безупречна: ни одного лишнего звука, только сухие хлопки выстрелов и падение тел.

Когда подошли ко рву, подъемный мост уже был опущен, ворота открыты. Перешли мост, зашли за ворота, и сразу навстречу два стронга. Тут же разложили легкие складные носилки, уложили на них Студента.

Не успел я и слова сказать, как один присел рядом со Студентом и вогнал ему в ногу шприц. Работает быстро, профессионально, видно, что много раз уже так делал.

И тут же вижу — лицо у Студента меняется. Ещё секунду назад он был весь белый, губы синие, глаза мутные, зубы от боли стиснуты так, что казалось — раскрошатся. А теперь — раз! — и отпустило. Мышцы расслабились, дыхание ровное, даже слабая улыбка прорезалась.

Я, естественно, сразу спрашиваю:

— Ты ему чё вколол?

Стронг, не поднимая головы, коротко бросает:

— Спек.

Я нахмурился:

— Чё за спек такой?

Он поднял глаза, посмотрел прямо на меня, и в этом взгляде было явное — заткнись и не мешай работать. Но всё-таки ответил:

— Почитаешь методичку. Не до лекций сейчас.

И дальше без слов: они синхронно подхватили носилки, уложили туда Студента, подняли и потащили внутрь первой трубы ТЭЦ.

Да, хреново у нас вышло в лесу. Студент на носилках непонятно в каком состоянии. Трупы не закопаны. С таким депрессивным настроем я пошел к Дизелю докладывать о недоделанной работе.

Гараж встретил привычным запахом металла, мазута, резины. Дизель сидел на табурете, сигарета болталась в уголке губ, в руке — большой гаечный ключ.

— Студент в больничке, — сказал я, стараясь не встречаться глазами с Дизелем. — Трупы заражённых остались в лесу, в яме, закопать не успели, еле убежали от зараженных.

Дизель медленно повернул голову, глаза его блеснули, как два стальных сверла. Он выдохнул дым и спросил тихо, но так, что я поёжился:

— А живец где у вас был? Или решили сэкономить и сдохнуть героями?

Я замер. Секунда, две. Потом сказал:

— Живца у нас не было.

Он фыркнул, резко поднялся, роняя со звоном железный ключ на бетонный пол.

— Не было? Ты что, издеваешься? Живец должен быть всегда. Выпил — и можешь ещё километр хромать, даже с большой дырой в ноге.

Я стоял, не зная что ответить. Потом спросил:

— А где его взять-то?

Он посмотрел на меня с такой смесью презрения и усталости, что я почувствовал себя школьником на ковре у директора.

— У Коптёра на складе. Но тебе просто так его никто не даст. Запомни, парень, живец — это не вода из-под крана. Это напиток на основе спор заражённых. Чтобы получить его, сначала спораны добыть надо. Понял?

Я кивнул.

— Значит, без живца мы были.

— Значит, без мозгов вы были, — отрезал он. — Но я спишу это на то, что вы зелёные ещё. Ладно. Так уж и быть, дам тебе аванс. Завтра пойдёшь утилизировать тех тварей, что вы бросили в лесу. А сегодня авансом Коптёр выдаст тебе живец. Я ему позвоню, скажу, что ты зайдешь.

Я вдохнул, выдохнул. Хоть что-то. Хоть шанс не облажаться в следующий раз.

— Понял, — сказал я.

Дизель развернулся к мотору, поднял ключ с пола. Для него разговор был окончен.

Вышел я от Дизеля, злой, но собранный. В голове всё ещё крутились его слова про живец и про аванс. В кармане пусто, клевец на поясе, а в душе гадкое ощущение, что только что получил подзатыльник, да ещё заслуженный.

Дошёл до склада быстро, ноги сами несли. У Коптёра была движуха — кто за патронами, кто за консервами, кто за амуницией. Но внутри порядок, как в армейской оружейке.

За стойкой стоял Коптёр. Лицо суровое, глаза прищуренные, руками по-хозяйски уперся в столешницу. Настоящий прапор. В прошлой жизни, наверное, и был им. Таких сразу видно: всё под замком, всё по списку, каждый гвоздь под роспись.

— Коптёр, Дизель не звонил? — сразу перешёл я к делу.

Тот даже не повёл бровью. Просто молча достал из-под стойки пузатую фляжку и поставил её на край стойки. Металлическая, с царапинами, с номером на боку. Живец.

— Звонил, — коротко буркнул он.

Я потянулся за фляжкой, и в этот момент вспомнил, как со Студентом вытаскивали вонючие туши из рва. Вонь стояла такая, что желудок выворачивало, глаза слезились. Решил сразу спросить:

— Слушай, Коптёр, а респиратор у тебя есть? Выдать можешь?

Обычно за такие слова кладовщики начинают шипеть: Не положено, списывай через старшего, приходи завтра. Но этот даже бровью не повёл. Молча нырнул под стойку, достал матерчатый мешок, а из него вытащил респиратор. Не новый, конечно, ремни потрескались, пластик покоцаный, но на вид рабочий. Протянул через стойку.

— Держи, — коротко сказал, будто ничего особенного.

Я опешил. Взял, осмотрел, кивнул, поблагодарил. А про себя думаю: Вот так просто? Без журнала, без вопросов? Непривычно. Коптёр же ещё тот жмот, каждую гайку под замком держит, каждый патрон через три расписки выдает. А тут — на, бери. Для себя сделал вывод, что надо быть с ним понаглее. Всегда спрашивать что нужно, иначе никогда ничего лишнего не выдаст, и тем более сам не предложит.

Вышел я со склада, фляжка с живцом холодит бок под курткой, респиратор болтается на ремне, а в голове только одна мысль: надо Студента навестить. Хрен его знает, что там с ним, может уже окочурился. Cовесть, как ни крути, давит. Всё-таки мы с ним сражались с тварями плечом к плечу.

Вернулся к дежурке у выхода, где сидел боец. Лицо молодое, но по взгляду ему явно за сорок. Такие лица здесь у многих. В Стиксе иммунные молодеют внешне, а в глазах остается опыт прожитых лет. Я подошёл, спросил:

— Слышь, дружище, санчасть где?

Он лениво поднял глаза, явно без охоты разговаривать. Потом махнул рукой куда-то в сторону, сказал хриплым голосом:

— Прямо по коридору, потом налево. Увидишь дверь с красным крестом. Там.

Благодарить не стал, просто кивнул и пошёл.

Нашёл санчасть без проблем. Помещение было небольшим. Труба ТЭЦ хоть внешне и была большой, но чтобы вместить в нее множество помещений, нужно было их делать скромной площади. Не комфортабельная палата, а так — комната на шесть коек, поставленных в два ряда. Койки железные, серые, матрасы тонкие. Тумбочка у каждой койки. Всё чисто, лаконично. И пусто.

Койки никем не заняты, только один Студент устроился на дальней, ближе к углу. На удивление, не спит, не мучается, а книжку читает. Бумажную. Я аж завис. Бумажная книга в моем веке и моем мире — это вообще роскошь. Везде всё цифровое, электронное. Он в неё носом уткнулся, листает.

Подошёл, встал рядом, гляжу на него сверху. Спрашиваю:

— Ну как самочувствие, живой?

Он голову поднял, улыбнулся криво:

— Лучше, чем ожидал. Думал, хуже будет. Тут медицина… ну, скажем так, своеобразная. Но работает.

— В смысле своеобразная? — спрашиваю.

— А в прямом. — он книжку на грудь положил, чуть приподнялся на локтях. — На Земле бы я с такой дыркой в ноге полгода валялся. А здесь — рукой показал на перебинтованную ногу. — Через несколько дней уже вставать смогу. Спораны, горох, вытяжки из этих мерзких споровых мешков, внутренности заражённых — вот тебе и лекарства. Они тут из этого такие микстуры варганят, что за голову хватаешься. Но, чёрт возьми, работает же!

Я присел рядом на край койки, посмотрел на повязку. Видно было, что свежая, аккуратно перевязанная. Вспомнил, как ему в лесу жрач лапой ногу раскроил. Насквозь почти прошёлся когтями, мясо на костях болталось. Я тогда подумал — всё, хана ноге. Даже если дотащим, придется ампутировать. А он вот лежит, улыбается, книжку читает.

— Ну ты везучий, — подбодрил я.

— Да, — согласился он. — Я тоже удивляюсь. Сам до сих пор не понимаю, как вообще дохромал. Каждый шаг думал — последний. И если бы не стрелки на вышках, если бы пустыши нас тогда догнали… А их было больше десятка, может даже два, и кто за ними ещё шел неизвестно.

Я кивнул.

Посидели так немного в тишине. Он книжку снова открыл, но я видел, что читает уже не всерьёз, а просто чтобы глаза занять. Я же думал о том, что завтра — утилизация. Трупы эти вонючие, смрад. И что теперь у меня фляжка живца есть, и респиратор. А значит, деваться некуда. Придётся пахать. Но, глядя на Студента, я поймал себя на мысли: может, не так уж всё плохо. Раз он выжил с такой дырой в ноге, то мне тем более нет повода унывать.

Резко встал, сказал:

— Ладно, отдыхай, завтра зайду. А, совсем забыл, меня же крестили, я теперь Термит. Лехой меня больше не называй, примета говорят плохая, в Стиксе старым именем называть.

— Как скажешь Термит, а я Студент! — усмехнулся Студент в ответ.

Я вышел в коридор и направился в свою комнату.

Следующий день начался с сытного завтрака в столовой, после которого сразу же направился в гараж к Дизелю. Вчерашняя работа недоделана: трупы заражённых так и остались в яме незакопанными, тележка с лопатами брошена.

Дизель ждал внутри. В этот раз он был не один. Рядом стоял парень, которого я раньше не видел.

— А, Термит, вот и ты, — Дизель кивнул, прищурившись. — Знакомься, это Воробей. Воробей — это Термит.

Парень слегка качнул головой, вежливость через силу, взгляд острый, как у птицы, впрочем, имя говорящее. Лет тридцать на вид, но только на вид. Не новичок, и это чувствовалось сразу.

— Работа у вас на сегодня одна, — продолжил Дизель. — Вчерашнюю яму доделаете, тележку и инструмент заберёте.

Я кивнул. Парень промолчал, но из его выражения было ясно: понял и согласен.

Вышли за ворота и сразу перешли на легкий бег. На поле перед стабом лучше долго не задерживаться, чтобы не привлечь никого из леса. Неизвестно кто сейчас смотрит на нас из-за деревьев. Будем надеяться — что никто.

Бежали мы легко, ровно, в темпе, который позволяет и дыхание не сбить, и расстояние до леса покрыть без напряга. Воробей рядом держался уверенно, шаг в шаг, дыхание ровное, будто каждое утро так наматывает километры.

Я думал, что Воробей молчун. В гараже у Дизеля он стоял молча, только глазами водил да кивал. Но стоило нам выйти за ворота стаба и перейти на прогулочный бег, как он оживился.

— Давно в Стиксе? — спросил Воробей, будто невзначай.

Я пожал плечами.

— Не так чтоб очень. Меньше месяца.

— Вчера с заражёнными впервые схлестнулся? — продолжил он без паузы.

— Нет.

— А кто крестил тебя? — не сбавлял он темпа.

Я назвал имя, без подробностей. Но внутри уже что-то щелкнуло: уж больно разговорчивым стал напарник. Сначала я отвечал спокойно, не напрягаясь. Но когда он задавал пятый вопрос подряд, я уже понял: это не разговор, это допрос в прогулочном темпе. Только форма мягкая, будто непринуждённая. Я даже ухмыльнулся про себя. Ещё недавно прикидывался в гараже немым, а как выбрались — оказался балаболом еще тем. Я виду, конечно, не подал. Наоборот, сделал вид, что мне по кайфу такое общение.

— А сам-то давно здесь? — спросил я так, будто между делом. — Бывал в других стабах? Или всё время в ТЭЦ сидишь?

Он усмехнулся.

— Хватало и других мест. Тут, пожалуй, спокойнее, чем где-нибудь ещё. В других стабах не такая строгая дисциплина и иерархия.

— А крестил тебя кто? — продолжил я тем же дружелюбно — любознательным тоном.

Он назвал имя, от ответа не уклонился. Всё вроде бы гладко, но я всё равно чувствовал: гладко бывает только на бумаге, а Стикс всегда оставляет кривые следы.

Мы говорили так, перебрасываясь короткими вопросами-ответами, пока ноги сами не довели до лесной опушки. Яма ждала нас, и работа — тоже. Трупы заражённых уже начинали вонять сильнее. Солнце поднималось, и воздух нагревался, вытаскивая из мертвых тел всё самое мерзкое.

Но в этот раз я был готов противостоять этой вони. Достал из накладного кармана штанов респиратор и надел. Затем увидел удивленный взгляд моего напарника. Воробей явно был не готов к этому запаху разложения, похоже не отправляли его раньше на такую работу.

Воробей поднял с земли лопату и начал сталкивать трупы в яму. Я же сперва решил доделать другое незавершенное дело. Подошёл к туше убитого мной вчера жрача, лежавшей подаль от ямы. Труп лежал на животе. Споровый мешок на затылке был надорван ударом клевца. Достал нож и разрезал споровик. Засунул руку — достал один споран и одну горошину. Пока я не понимал насколько ценна моя добыча, но упускать такую возможность точно не стоило.

Воробей остановился, держа лопату на весу, и уставился на меня. В его глазах мелькнуло удивление, даже что-то вроде уважения, но почти сразу он спрятал эмоции за привычной маской безразличия. Он явно не ожидал, что свежак вроде меня полезет ковыряться в жраче и ещё что-то оттуда достанет.

— Вчера было не до потрошения споровика, сам понимаешь, — сказал я, убирая находку в подсумок. — Не пропадать же добру.

Он чуть прищурился, и уголок губ дёрнулся, будто он усмехнулся.

— Молодец, — произнёс он спокойно. — Так и надо. Тем более далеко не всегда есть возможность жрача завалить.

В его голосе прозвучала похвала, но я уловил за ней и другое — оценку. Он словно не просто отмечал мою смекалку, а делал пометку у себя в голове. Слишком уж внимательно на меня смотрел.

Я достал лопату и не спеша начал сталкивать трупы в яму. Воробей помогал без лишних слов. Тут он снова стал молчаливым, будто его язык остался на поле. Работали быстро и чётко, в таких делах лучше не тянуть.

Когда всё было в куче, яма выглядела по-настоящему отвратительно. Сырая земля, чёрные дыры глаз, остатки одежды, запах разложения. Закидали всё землёй, разровняли, чтобы следов не осталось. Сделали всё по уму, чтобы никто сюда больше не сунулся и не начал копаться.

Тележка гремела пустыми бортами, хоть в ней уже и не было зловонных трупов, тянулась она всё равно неудобно. Громоздкая, неуклюжая конструкция, один бы я её по полю задолбался катить, а вдвоём ещё терпимо. Взялись за ручки, шагаем нога в ногу. До ворот ТЭЦ ещё далеко, но после того как закидали яму землёй, на душе стало спокойнее. Работа сделана — значит, меньше претензий. Но только стоило выйти в поле и перейти на шаг, как Воробья прорвало.

— Слушай, — начал он спокойно, как бы между делом, — когда вы тогда со Студентом обратно добирались, снайперы с какой вышки палили? С одной или с нескольких сразу?

Я пожал плечами, сделал вид, что вспоминаю, потом махнул рукой:

— Не знаю. Не заметил. Мне не до того было, я на себе Студента тащил, он кровью истекал, думал только как до ворот добраться. Какие вышки, какие выстрелы, слышал хлопки и всё.

Воробей кивнул, но глаза чуть прищурил. Не просто слушал — запоминал, раскладывал по полочкам.

Через десяток шагов задал новый вопрос, всё тем же спокойным голосом, будто болтал о пустяках:

— А когда мост опускали, там много стронгов стояли на охране?

Я хмыкнул, покачал головой:

— Я не считал. Всё перед глазами плыло, сердце бухало так, что в ушах звенело. Видел только, как мост опускается вниз, и всё. Студента тащил, остальное мимо прошло.

Воробей снова кивнул, но губы его дрогнули, будто хотел ещё что-то уточнить. Тележка гремела, поле тянулось серой равниной, до ворот оставалось ещё прилично.

— Ты живец на складе взял? — пошел он на новый заход. — У Коптёра? Он вообще что, всё в одном месте держит, или где-то ещё есть запасники?

Тут я едва заметно усмехнулся. Вопрос прозвучал слишком нагло. Как будто ему мало того, что я сам чудом получил фляжку — он хочет знать ещё и где кладовщик свои нычки держит.

— У Коптёра взял, — сказал я спокойно. — Он сам выдал, без разговоров. А где хранит — мне знать не положено. У меня к складу допуска нет.

Воробей кивнул снова, но было понятно — не нравились ему мои ответы. Не знаю, не положено — его не устраивают, ему нужны детали.

Через пару шагов Воробей спросил ещё:

— А вы когда зашли в стаб, подъемный мост быстро поднялся? Я вот думал, если заражённые толпой прижмут, успеют его закрыть или нет?

Я пожал плечами, голос сделал безразличным, даже слегка раздражённым:

— Без понятия. Мост подняли — и ладно. Как быстро, не засекал. Не до того было, когда я Студента втаскивал.

После этого замолчал, сделал вид, что общаться больше не хочу. Воробей не настаивал. Наступила тишина. Шаги тяжёлые, тележка скрипит и позвякивает на кочках, а я уже окончательно понял: он не просто так языком чешет.

Когда подошли ко рву, как по команде заскрипели блоки и загрохотали цепи. Лязгнули замки, где-то наверху клацнуло железо. Подъёмный мост начал опускаться, тяжёлый, массивный.

Я прищурился, посмотрел на Воробья и сказал, не удержавшись:

— Дак вот сейчас смотри, сколько там стронгов-то стоит за воротами. Считай.

Он сразу понял издёвку. Даже не отводя глаз, я заметил, как уголки его губ дрогнули, но не в улыбке — он сжал их, будто проглотил что-то горькое. На мгновение в глазах мелькнула тень — досада, обида, может злость. Но парень среагировал быстро, лицо расслабилось, он вскинул брови, сделал вид, будто ничего не случилось.

— Ага, — сказал он, будто подхватывая шутку. — Считаю: два, три, четыре, пять. Вот, выходит, если после пьянки решишь ночью через ров девку на свидание провести, то как раз столько стволов будет на тебя направлено. Шансов никаких. Так что лучше вообще не бухать.

Сказал — и хмыкнул, будто только что сам себя рассмешил.

Мост с грохотом ударил о землю, поднялась пыль. Мы закатили тележку внутрь. За воротами действительно стояли стронги. Глаза холодные, лица каменные. Явно никому из них и в голову не придёт шутить. Мы молча прошли под их взглядами, только стук колёс по бетонным плитам и гул в ушах.

В гараже нас встретил Дизель. Как обычно в масле по локоть, с кепкой на затылке. Он окинул взглядом тележку, проверил лопаты, кивнул.

— Ну, сделали дело. Свободны, — сказал он так, будто мы не яму с трупами закапывали, а просто гвозди в стену забивали.

Я только плечами пожал, протёр ладони о штаны и двинул к себе. Хотелось умыться, хлебнуть чистой воды, избавиться от этой трупной вони. Куда подался Воробей, я даже не глянул. Честно — и знать не хотелось.

Я уже дошел до лестницы, ведущей на второй этаж трубы, но как только нога ступила на первую ступеньку, меня осенило — у меня же есть споран и горошина! Совсем вылетело из головы за всеми этими тележками, ямами и Воробьями с их дурацкими вопросами. А ведь это не просто мусор или сувенир — это ресурс.

Фляжка с живцом, что выдал Коптёр, конечно, хороша, но я прекрасно понимал — она не резиновая. А когда на руках есть ингридиенты, то грех ими не воспользоваться. Только была одна загвоздка — второй компонент для живца. А именно — спирт или что-то хотя бы приближенное по крепости. С этим у меня было туго. Ноль. Ни спирта, ни самогона, ни даже дешёвой бурды. Я постоял секунду, обдумывая, потом развернулся и вместо лестницы пошел по направлению к складу.

Коптёр сидел за стойкой, как всегда, хмурый и с видом такого человека, которого лучше не отвлекать по пустякам.

Достал из кармана споран и горошину, положил перед ним. Глаза у него чуть сузились, прикинул в уме, а потом сказал:

— Горошину могу взять. Один к десяти.

— Это как? — спросил я.

— Обычный курс, — буркнул он. — Одна горошина — десять споранов.

Я кивнул. Горошина исчезла в его ладони, а вместо неё на стойке появилась кучка — десять споранов. В сумме у меня стало одиннадцать.

— Теперь насчёт второго ингридиента, — сказал я. — Алкоголь нужен. Крепкий.

Коптёр посмотрел, как будто я попросил у него крыло от самолёта. Но потом всё же полез под стойку и вытащил бутылку водки. Пузырь невзрачный, этикетка облезлая.

— Из крепкого только это, — сказал он. — Водка. Нормальная, не паленка.

— Сколько? — спросил я.

— Три спорана.

Я помялся. Три — это не мало. Но выбирать не приходилось. Плюнул про себя и согласился.

— Добро, — сказал он и тут же выложил на стойку комплект: бутылку водки, сложенный кусок марли, и пустую бутылку, чистую, с завинчивающейся крышкой. — Всё, что надо, чтобы замешать живец. Смешаешь, дашь настояться, процедишь через марлю.

Забрал комплект и пошёл к себе. Лестница уже не казалась такой крутой, шаги стали легче. Теперь у меня была возможность самому обеспечить себя живцом.

На следующее утро после завтрака я подошел к Мясику, сказал, что меня сегодня направили в его распоряжение.

Мясик посмотрел на меня своим тяжёлым орковским взглядом, будто прикидывал, не надорвусь ли я от его поручений. Потом хмыкнул и отдал команду:

— Картошку чистить умеешь, гость из будущего? — пробасил он.

— Ну чистил пару раз, — пожал я равнодушно плечами напоказ. Хотя чистил я в своей жизни всего пару картошек и то в детстве. В моем времени еда печаталась на три-дэ принтере, любая, в зависимости от подписки. Начиная от простого картофельного пюре и заканчивая шедеврами мишленовских ресторанов.

— Ну и хорошо. Идешь в ту комнату, там уже всё тебя ждет, и чистишь картошку, морковку, лук. Складываешь в пустые чаны, стоят там же. Понял?

— Понял, — ответил я, мысленно представляя далеко не маленький фронт работ.

Пошёл в комнату за раздачей, где и стояли эти самые чаны — огромные, металлические, блестящие. Фронт работ оказался гораздо больше, чем я ожидал. Гора картошки на пол комнаты и две горки поменьше с луком и морковкой. Сел на табуретку, взял нож и начал работать.

Чистка картошки дело вроде простое, но когда её столько, быстро понимаешь, что это каторга. Через полчаса пальцы уже ныли, руку сводило от однообразных движений, а под ногами расползалась куча грязной кожуры. Минут через сорок я осилил только треть картофельной горы. Ну и морковка с луком из-за нее выглядывали.

Примерно через час дверь скрипнула, и вошёл Мясик, заполнив собой весь проход. Глянул на мою картофельную эпопею и рыкнул:

— Хватит с картошкой возиться. Иди на раздачу. Там наряд в патруль выходит, помогай.

Я только кивнул, положил нож и, вытирая ладонью пот со лба, поднялся.

На раздаче было оживлённо. Один из поваров махнул мне, показывая на стол с котелками. Задача простая: накладывать порции — гречневая каша с тушёнкой. Горячая, плотная, с ароматом сливочного масла. Запах такой, что желудок запросил еды, хотя ел буквально час назад. Стронги подходили один за другим, каждый со своим железным котелком. Я работал половником: порция за порцией в железные котелки, чтобы никто не ушёл обиженным.

Параллельно наливал чай — огромный чан стоял сбоку, и из него половником заливал тёмный кипяток в термосы, которые стронги подставляли с другой стороны. Очередь двигалась быстро, многие отпускали шутки, что-то бурчали себе под нос. Кто-то благодарил, кто-то просто кивал. Я молча делал работу, стараясь не облажаться.

Я так увлёкся, что даже не заметил, как очередь из стронгов рассосалась. В очередной раз опустив половник в кашу, понял — передо мной больше никого нет. Остался один человек. И он был не как остальные. Не в броне, не в полной экипировке. Передо мной стоял среднего роста мужик в обычном спортивном костюме. Кружку протянул — огромную, железную, такой хоть гвозди забивай. Я машинально плеснул ему чаю.

— Свежак? — спросил он неожиданно.

— Да, — ответил я машинально

— Почему в зал не заходишь? — голос бодрый, уверенный, словно речь о чём-то само собой разумеющемся.

Я пожал плечами:

— Дак как-то времени не было.

— Ну ты заходи, — сказал он коротко, отхлебнул из кружки горячего чая, словно тот был прохладной водой, подмигнул мне, развернулся и пошёл прочь быстрой пружинистой походкой.

И всё. Как появился — так и исчез. Я остался с половником в руке, с чаном гречневой каши и пустой линией раздачи перед собой.

В голове только и крутилось: зал. Какой зал? Где он? Здесь, в стабе? Тренажёрка? Или какой-то закрытый угол, куда свежаков не пускают? И главное — зачем мне туда? С чего этот стронг вообще решил, что я должен там быть?

Я выдохнул, положил половник, вытер ладони о фартук, и пошел к Мясику докладывать о выполненной работе.

Тот посмотрел на меня так, будто я у него банку тушёнки украл, и сказал спокойно не принимающим возражений тоном:

— Молодец, а теперь дуй обратно и доделывай картофан. Основное задание никто не отменял.

Вернулся в комнату за раздачей, к этому чёртову чану, и продолжил чистить картошку. Сначала вроде ничего, рука уже привыкла, мозг отключился, работа шла на автомате. Но через час понял — пальцы немеют, кисть забилась так, что еле поворачивается. Держу нож — а ощущение, будто держу кувалду, тяжелее и тяжелее становится с каждым движением. Нож скользит, кожура летит, гора чищеной картошки растёт, а я всё думаю: вот бы сейчас не картошку, а автомат в руках, или хотя бы грушу бить, чтоб мышцы работали по делу.

Ещё пару часов, и я наконец добил эту овощную гору. Вчера заражённых в яму сгружать было легче, чем сегодня вот так сидеть и в одиночку чистить тонну овощей. Спина затекла, глаза режет от лука, а в пальцах будто ток прошёл — не слушаются.

Закончил, вытер пот со лба, руки совсем онемели, позвал Мясика на приёмку. И пока он хмуро осматривал мою работу, я все-таки решил спросить про того стронга в спортивном костюме, что за чаем приходил.

— Слушай, Мясик, — говорю, — а что за мужик на раздачу за чаем подходил в спортивном костюме?

Мясик прищурился, будто решал, стоит ли мне вообще отвечать. Потом махнул рукой:

— Это Тренак. Тренер местный. Спортзалом заведует.

Я не сразу понял:

— Спортзалом?

— А что, удивлён? — ухмыльнулся Мясик. — Думаешь, только заражённых валить да картошку чистить? У нас порядок, дисциплина, спорт. У кого время есть, идёт в зал. Там груша, ринг, тренажёры, даже дорожки беговые.

Сказал это и отвернулся, будто ничего особенного. А у меня внутри будто что-то щёлкнуло. Зал… чёрт возьми, этого мне и не хватало. Не только бегать с тележкой по полю или махать лопатой, а нормально нагрузить мышцы, вспомнить, что значит тренировка по-человечески.

Затем я пошел обедать. Обед был сытный — щи наваристые, каша с тушенкой, кусок свежеиспеченного хлеба, компот из сухофруктов. Ел молча, медленно, чувствуя, как усталость растворяется вместе с поглощением пищи. А в голове вертелась только одна мысль: вот закончу с кухонной повинностью, и надо будет заглянуть в спортзал. После обеда Мясик отпустил меня, сказав, чтобы приходил завтра. На сегодня у него для меня работы больше не было.

После плотного обеда меня разморило так, что сопротивляться этому было глупо. Думал, лягу на койку, полежу минут десять, соберусь с мыслями, может, даже книжку какую полистаю. Но организм решил иначе. Едва коснулся спиной матраса — и будто выключили. Никаких снов, никаких картинок, просто провал в темноту. Когда глаза открылись, первое ощущение было странным: как будто я пару секунд не понимал, где нахожусь. Потом взгляд упал на часы на тумбочке. Пять вечера. Чёрт. Вырубился часа на три, не меньше.

Первой мыслью было — а не облажался ли я? Может, кто-то искал, может, работа какая появилась? Но потом вспомнил слова Мясика: На сегодня свободен. Значит, свободен.

Потянулся, сел на койке. Рука, которой орудовал ножом, ныла так, будто я гири тягал или на турнике висел весь день, а не клубнеплоды строгал. Сжал пальцы в кулак, разжал, хрустнул суставами. Вроде норм, но спортом заниматься уже расхотелось. И усталость в теле не прошла, и настроение не то.

Однако любопытство всё равно грызло. Раз уж мне намекнули про этот зал, почему бы хотя бы одним глазком не глянуть? Кто там тренируется, что за место. Спортом я всегда интересовался, ещё до Стикса, так что желание хотя бы посмотреть было.

Достал из тумбочки фляжку, сделал пару глотков живца — взбодрился. Вышел в коридор, спустился вниз. У дежурного спросил, где тут спортзал. Тот посмотрел на меня с интересом, но не сказал ничего лишнего, только махнул рукой: мол, иди прямо до конца коридора, потом налево, а там найдёшь.

Долго идти не пришлось, пара минут, и вот я у нужной двери. Открыл, шагнул внутрь — и завис.

Зал оказался небольшим, метров десять на двадцать, не больше. Но обставлен был как надо.

Зал встретил меня тихим звоном металла и ритмичным гулом ударов по груше. Воздух здесь был другой, не такой, как во всём стабе — без запаха хлорки, мазута или бетона. Тут пахло потом, кожей, резиной, чуть железом — нормальной жизнью, если так вообще можно назвать в Стиксе хоть что-то нормальным. Я стоял у входа, крутил головой, и на секунду забылся. Не заметил, как слева появился Тренак.

— Ещё раз приветствую! — бодро, как будто мы давние знакомые, сказал тот самый стронг из столовой. На нём всё тот же спортивный костюм, и улыбка какая-то… настоящая, что ли. Не натянутая, а искренняя. — Давай проведу для тебя небольшую экскурсию по нашему залу.

Не успел я рот открыть, как он уже повёл меня по залу. Говорил быстро, уверенно, всё показывал.

Сначала тренажёрная зона. Старые, видавшие виды тренажеры, кое-что кустарное, сварное, но всё рабочее, смазанное, ухоженное. Пара лавок для жима, тренажёры на ноги, тяга, блоки.

Потом зона свободных весов. Гантели — от маленьких до здоровенных, гири, блины, грифы.

Кардио: две беговые дорожки, два велотренажёра. Одна дорожка гудит — какой-то парень бежит на ней, пот ручьями льёт, запыхался уже, но не сдаётся.

Дальше — зона единоборств. Две груши, одна старая, в трещинах, другая поновее, блестит кожей. И ринг, небольшой, метра четыре на четыре, но полноценный. На нём двое спарингуются. Движения быстрые, удары хлесткие, в полсилы, техника чувствуется.

Я осмотрелся и хмыкнул.

— Это всё, конечно, хорошо, но смысл? Мы ж в Стиксе. Каждый иммунный даром обладает. Есть ли толк кулаками махать против монстров? Ну пустыши ещё ладно, а вот серьёзных тварей, их из автомата-то не всегда завалишь.

Тренак посмотрел на меня спокойно.

— В здоровом теле — здоровый дух. Слыхал такую поговорку?

— Слыхал, — кивнул я.

— Вот и всё объяснение, — продолжил он. — Тут люди не только мышцы качают. Тут голову разгружают. Чтобы злость не копилась, чтобы тело помнило, как двигаться. Чтобы рефлексы работали. В рейде, когда на тебя лотер выскакивает, некогда думать — тело само должно действовать. И это не дар. Это привычка. Тренировка.

— Логично, — согласился я.

Тренак хлопнул меня по плечу тяжёлой ладонью.

— Вот и заглядывай сюда. Попробуешь сам — поймёшь лучше любых слов.

Я уже почти развернулся, собрался идти в сторону столовой — в животе урчало, и мысли крутились вокруг ужина, — но что-то заставило меня обернуться ещё раз. Взгляд зацепился за ринг. До этого особо не присматривался, думал, обычная разминка, очередные два стронга машут кулаками. Но, присмотревшись, понял, что один из бойцов вовсе не парень, а девушка.

Одеты они были одинаково — камуфляжные брюки, просторные футболки, и поначалу я не обратил внимания. Но теперь сомнений не было: её движения отличались от мужских, легче, точнее, и в них чувствовалась какая-то особая пластика. Она не просто спаринговалась для галочки, а работала по полной программе. Удары — резкие, быстрые, прицельные. Она то ныряла под руку, то уходила в сторону, и каждый раз в ответ влетал короткий и злой хук или апперкот.

Её партнер, был крупнее, массивнее, но всё чаще промахивался, его дыхалка сбивалась. Пот выступил на его лице, шаги стали тяжелее. Девчонка же будто только входила в раж — глаза горят, губы сжаты, и каждое её движение было словно заранее просчитано. Минут через пять стало ясно: она его дожимает. В зале тихо посмеивались, переглядывались, а я поймал себя на том, что уставился в упор и оторваться не могу.

И внутри вдруг что-то кольнуло. Не зависть, нет. Скорее желание. Азарт. Выйти туда и проверить себя. Сможет ли она меня так же загонять? Или я устою? Мысли крутились как заведённые, и с каждой секундой всё сильнее зудело под рёбрами.

Я повернулся к Тренаку, который стоял рядом, скрестив руки на груди, и спросил:

— А с ней можно поспаринговаться?

Тот посмотрел на меня прищуром, словно оценивая, не дурак ли я, и ухмыльнулся:

— Конечно можно. Здесь все для этого и выходят на ринг.

Его слова будто подлили масла в огонь. Я сразу почувствовал, как руки сами собой задвигались. Снял камуфляжную куртку, бросил её на ближайшую скамейку. Расшнуровал и скинул тяжёлые берцы. Остался в одной футболке и штанах. Размял плечи, прокрутил кисти. Сердце стучало всё сильнее, но не от страха — от предвкушения. Чужие взгляды я почти не замечал. Внутри звучала только одна мысль: Ну что, посмотрим, кто кого.

Зашёл босиком в ринг. Партнерша по спаррингу стояла напротив. На вид — ничего особенного: рост средний, фигура сухая, жилистая, волосы собраны в пучок на затылке. Но я видел, как она до этого работала с парнем на ринге. Шустрая, как черт. Подныривания, выпады, резкие удары. Видел, как тот здоровяк запыхался, от такого быстрого темпа. Так что в атаку я не пошел.

Встал в блок, поднял перчатки к лицу. Смотрю, как она двигается, жду подвоха. Девчонка слегка улыбается, но глаза цепкие, холодные. Точно не из тех, кто пришел сюда просто поиграться.

Она делает пару резких выпадов — я успеваю уйти корпусом. Минуты идут, начинаю разведку боем. Левой джеб, правой с короткого замаха, потом шаг вперед. Она отскакивает назад, будто знает мои движения наперед.

Я не выкладываюсь на всю катушку, держу темп. Снова серия — джеб, апперкот, боковой. Всё в пустоту. Резко ухожу в блок, жду ответки. И тут она оказывается рядом. Слишком близко. Легкое касание — её перчатка ложится мне на плечо. Не удар, нет. Просто прикоснулась. И в тот же миг моя рука, правая, которой я только что собирался ударить сбоку, как будто выключилась. Упала вниз, безжизненной плетью. Паническая мысль в голове — что за хрень?!

Но времени на раздумья нет. В то же мгновение она вбивает левой прямо в челюсть. Не сильно, сдержанно, но достаточно, чтобы я качнулся назад. И тут же отпрыгивает, словно дразнит.

Я вскидываю глаза. Рука снова слушается, поднимается в блок, мышцы работают. Всё нормально. Ни боли, ни судороги. Будто и не было ничего. Я стою, потряхиваю кистью, не веря. Что за чертовщина только что произошла?

На губах вкус крови — прикусил язык. В груди закипает злость. Она что, дар у неё такой? Парализовать на миг прикосновением? Да ну…

Шельма чуть склонила голову, глаза насмешливо блестят. Мол, понял, новичок, с кем связался?

А я — стою, тяжело дышу и понимаю, что пропустил удар не потому что расслабился или недооценил. А потому что у этой девчонки есть нечто, чего я не просчитал.

С этого момента всё, что я делал — это следил за её руками. За каждым мельчайшим движением. Мне нельзя было допустить ещё одного касания. В блоке держался аккуратнее, чем когда-либо. Но чёртова девчонка была меньше, легче и двигалась так быстро, что я невольно начал переходить на её темп. А это была ловушка. С каждой секундой дыхание становилось тяжелее, мышцы забивались, а шаги отдавались в коленях свинцом. И тут до меня дошло, почему её предыдущий противник так быстро выдохся. Она просто гоняет тебя по площадке, пока не начнёшь хватать ртом воздух, а потом добивает.

И я тоже начал уставать. Сначала незначительно, потом всё сильнее. Секунда на блок — и уже кажется, что руки становятся тяжёлыми, как железные болванки. Она проскальзывала рядом, щёлкала по мне ударами — лёгкими, но точными. Пару раз снова прошла комбинация: лёгкое касание, короткая доля секунды, когда рука или нога отключается, и тут же удар в челюсть или корпус. Не в полную, сдержанный, но от этого только хуже. Беспомощность бесила.

Я разозлился. Сильно. В какой-то момент меня накрыло. Не хотелось больше играть в кошки-мышки, ловить её касания. Решил: если не получится переиграть в технику, то попробую задавить напором. И пошёл в атаку.

Чаще бил, жёстче, не экономя силы. Да, большинство ударов уходило в пустоту, она ускользала, как дым, но всё же пару раз я её достал. Почувствовал костяшками под перчаткой, как кулак угодил в корпус. Раз, другой. Она отступила, прикрылась, а на футболке под моими ударами ткань разорвалась. Ещё серия — и ещё хлопок разрыва. Я даже удивился, когда увидел темный бюстгальтер под рвущейся тканью и полоску девичьей кожи. Она дёрнулась, но тут же собралась, глаза сверкнули.

Я отступил на шаг, встал в блок, переводя дыхание. Понимал, что загнал себя — слишком часто бил, слишком много сил потратил. Но и она теперь не казалась такой неуязвимой.

Вдруг воздух разрезал командный голос Тренака:

— Хватит на сегодня!

Мы оба замерли. Я, с поднятыми руками, тяжело дыша. Она — уже готовая снова рвануться вперёд. Несколько секунд стояли, глядя друг на друга, а потом я опустил руки. В зале стало слышно только моё тяжёлое дыхание и где-то в углу стук гантелей.

— Термит, познакомься, это Шельма. Шельма — это Термит! — веселым тоном произнес Тренак.

После того как Тренак нас познакомил, я сразу собрался кивнуть и разойтись, а он вдруг сказал:

— Слушай, Термит, похоже у тебя дар прорезался.

Я аж поперхнулся. Какой к чёрту дар? Дар — это про кого-то другого, про тех, у кого огонь из рук или скорость, как у электрички. А я-то что? Чистильщик картошки, свежак.

— Да какой там, — говорю. — Я ж у знахаря недавно был. Он сказал: дара нет.

Тренак только ухмыльнулся, чуть покачал головой, будто я ему старую шутку рассказал.

— Знахарь своё дело знает, не спорю, но ты учти: дар часто в экстремальных ситуациях просыпается. Когда прижмёт, когда организм уже не может обычным способом выкрутиться. Вот твой спарринг с Шельмой как раз подходящий пример.

Я уже собирался возразить, но тут влезла Шельма. Ну куда же без неё:

— И какой у него дар? Рвать одежду на мне? Да он, по-моему, извращенец просто.

В зале несколько человек прыснули в кулаки. Я почувствовал, как кровь приливает к лицу. Чёртова баба!

— А использовать свой дар в спарринге — это вообще законно? — выпалил я, глядя на неё.

Она хмыкнула, фыркнула, и глаза её сверкнули остро, как лезвия.

— А спаринговаться с девушкой, которая меньше тебя на две головы, здоровый лоб, — это законно?

Я уже набрал воздух, чтоб выдать что-нибудь в ответ, но тут Тренак резко хлопнул в ладоши — звук по залу пошёл такой, что все обернулись.

— Всё, хватит! — отрезал он голосом, который не оставлял места спорам. — Свободны оба.

Пауза. Он повернулся сперва к ней:

— Шельма, не задирай свежака.

Потом ко мне:

— А ты, Термит, не ведись на её поддёвки. Тут таких зубастых полно.

Я только кивнул, хотя внутри всё кипело.

А Шельма, зараза, только улыбнулась и, проходя мимо меня, шепнула:

— Тер-ми-тишка…

Я сжал кулаки так, что костяшки побелели. Хотелось выдохнуть сквозь зубы что-то ядреное, но сдержался.

Наступило следующее утро и я пошел в наряд по кухне. Хмурый Мясик встретил молча, сунул нож в руки и уже собирался загнать меня на картошку. Но тут в дверях появилась Шельма. Улыбка — лёгкая, даже приветливая. Будто и не было вчерашнего поединка, будто она не гоняла меня по рингу, как щенка.

Мясик скосил взгляд на нас обоих и, ухмыльнувшись, сказал:

— Ага, вот и напарники. Отлично. Значит, сегодня вместе работаете.

Я только рот открыл возразить, но уже поздно. Приговор прозвучал.

Первое задание — раздача. Она — суп, я — каша. Казалось бы, что тут сложного? Стоишь себе, черпаешь, накладываешь. Но у нас с Шельмой даже это в дуэль превратилось. Она лихо плеснула половником в миску очередному стронгу — и брызги кипятка долетели до меня. Я поморщился, обжёгся, но виду не подал. В ответ подцепил лишний половник каши и с глухим чпоком шмякнул в тарелку следующему, так что чуть не перелетело через край и капнуло ей на ботинок.

— Ты чё, криворукий? — прищурилась она.

— А ты поаккуратней плескай, — огрызнулся я.

Первые минут десять это было похоже на обмен уколами. Потом всё переросло в откровенное соперничество: кто быстрее обслужит очередь, кто точнее отмерит порцию, кто меньше накосячит. Конечно, долго мирно это не длилось.

В какой-то момент она резко разворачивается, чтобы отдать миску следующему, и половник с супом задевает мой рукав. Обжигающая волна, я дёрнулся и, не думая, черпнул кашу и шлёпнул ей прямо на локоть. Она взвизгнула, но не от боли — скорее от неожиданности, и посмотрела на меня с таким видом, будто только этого и ждала.

— Ага, значит, война? — сказала сквозь зубы.

— Да хоть сейчас, — буркнул я.

Мясик, наблюдавший из угла, только головой качал. Вид у него был такой, будто он заранее знал, что нас вместе ставить — идея плохая, но решил проверить.

А дальше пошло веселее. Вместе нас отправили мыть посуду — и мы устроили соревнование, кто быстрее справится с горой тарелок. Потом поставили чистить овощи — и каждый клубень картошки превратился в маленькую дуэль. Я чистил быстрее, она ровнее. Я скинул очистки в ведро, она ухмыльнулась и добавила сверху свои, как будто ставила точку.

К обеду мы оба были вымотаны, мокрые от пара, грязные от овощной шелухи, но ни один не сдался. Она всё так же с улыбкой смотрела, а я понимал — вот чёрт, втянулся. Нужно было не вестись на её выходки, а монотонно выполнять все задания.

После обеда Мясик сказал, что на сегодня работы для нас нет. Я сразу же пошел к знахарю. Куда пошла Шельма — не знаю и не спрашивал. Мысль о том, что у меня прорезался дар не давала мне покоя со вчерашнего вечера.

Знахарь встретил меня уже привычным тяжёлым взглядом.

— Чего тебе, Термит? — хрипло спросил он.

— Дар, — ответил я коротко. — Вроде появился. Разрываю ткань прикосновением.

Сказал и сам усмехнулся — как-то дико это звучало. Но знахарь не усмехнулся. Не моргнул даже. Только кивнул.

— Садись, — указал на табурет у стола.

В прошлый раз он меня долго мурыжил: водил руками над головой, что-то бормотал себе под нос, словно прислушивался к чему-то, что только он слышал. Сейчас всё пошло быстрее. Подошёл, махнул руками над моей макушкой, чуть задержался, как будто что-то ухватил невидимое, и тут же отошёл обратно. Сел за стол, сцепил пальцы, поднял на меня взгляд.

— Есть, — наконец сказал он. — Прорезался. Хрупкость.

— Что за хрупкость?

— В месте, где прикасаешься ладонью, материал становится ломким. В разы повышается вероятность разрушения. Металл, дерево, камень, даже кости. Со временем сможешь расширить пятно воздействия, увеличить силу.

Я молчал, слушал и в голове прокручивал сцены. Моё прикосновение — и броня противника лопается, как сухарь. Или каменная стена, ещё недавно неприступная, вдруг трескается. Но какой-то подвох ощущался в словах знахаря.

— Кристаллическая решётка меняется, — продолжил он читать лекцию. — Становится слишком жёсткой. Жёсткой настолько, что ломается при малейшем усилии. Ты не разрушаешь материал сам — ты делаешь так, что он разрушается сам по себе.

Я посмотрел на ладонь. Та же самая рука, что резала картошку, что дралась с Шельмой, что носила котелки. Ничего особенного. Только теперь она — инструмент. Оружие.

— А люди? — спросил я тихо.

— Если дотронешься до кости — да. Но мясо, кожа, мышцы держат. Против живых сразу не выйдет. Но броня, оружие, панцирь зараженных — там твой дар будет решающим.

— Помни, — знахарь наклонился вперёд, голос стал глухим и тяжёлым. — Дар — это не подарок. Это бремя. Сегодня ты его получил, завтра он начнёт тебя жрать изнутри. Если не научишься управлять — сам станешь крошевом.

Я кивнул, хотя по спине холодок пробежал.

Он махнул рукой, как отрезал:

— Испытывай. Камни, металл, дерево. Но не люди. Понял? На людях не тренируйся. Сначала разберись, что у тебя в руках. Хрупкость — штука обманчивая.

— Чтобы дар развить, мне нужно только его постоянно использовать? Чем чаще — тем лучше? — спросил я воодушевленно.

— Нет конечно, — чуть не рассмеялся знахарь. — Нужно горох пить на протяжении долгого времени. Если залпом выпьешь пачку гороха — это тебе не даст мгновенного усиления дара.

Я поднялся с табуретки, ноги будто ватные. Повернулся к двери, рука сама собой легла на косяк. На мгновение представил, как дерево под пальцами покрывается трещинами, как осыпается трухой. Передёрнуло.

Вышел. Дверь захлопнулась за спиной, отрезав запахи и взгляд знахаря. Коридор показался пустым и холодным. Долго стоял, глядя на ладонь. Всё та же. Но теперь — уже не моя. Теперь — его. Дара.

И вот что страшнее всего: мне захотелось проверить. Прямо сейчас. На камне, на железке, хоть на кирпиче в стене. Хотелось увидеть — получится или нет.

Я быстро поднялся в свою комнату. Решил попробовать на прикроватной тумбочке. Это был самый мягкий предмет в комнате. Я медленно поднес открытую ладонь к стенке тумбочки, зажмурился, сосредоточился, представляя как трескается деревянная стенка. Но ничего не произошло. Попытался еще несколько раз — ничего. Ладно, решил, что на сегодня хватит. Через минут десять вырубился как убитый.

На следующий день после завтрака, как обычно, подошёл к Мясику. Мой ежедневный распорядок тут уже устаканился — сначала жратва, потом наряд. Но сегодня Мясик встретил меня совсем не по распорядку.

— Для тебя работы нет, — отрезал он. — Топай к Дизелю, может у него найдётся.

Секунды три стоял, тупо моргая, потом пожал плечами. Работа в Стиксе всегда есть, главное знать где искать. Бодрым шагом пошел в гараж к Дизелю.

И вот тут меня ожидал сюрприз. Вхожу, а там стоит Дизель, как всегда в масле по локоть, и рядом, на секунду подумал, что привиделось, Шельма.

— А вот и напарник подоспел! — довольно заявил Дизель, хлопнув ладонями, будто это была хорошая новость.

— В смысле напарник? — спросил я, хотя и так уже всё понял. Никаких сомнений: опять придётся торчать рядом с этой психованной.

— Сегодня прочищаете вентиляцию в первой трубе, — продолжил он, будто не слышал меня. — Работа грязная, узкая. Шельма у нас девица стройная, пролезет куда надо. А ты, Термит, будешь её страховать сверху, держать на тросе, чтоб не застряла и не навернулась.

Я прикусил язык, чтобы не сказать всё, что думаю. Лазить по грязной вентиляции конечно то ещё удовольствие, никому не пожелаешь. Но мне то выходит, достанется роль лебёдки для принцессы.

— На твоём месте любой бы радовался такому напарнику! — ухмыльнулся Дизель и даже подмигнул. — В Стиксе баб дефицит, а тебе, свежаку, сразу такая красотка в напарники досталась. Повезло!

Я фыркнул. Красотка она, конечно, спору нет, но после ринга и кухняка я прекрасно понимал — язык у неё острее ножа, характер хуже ржавой пилы. С такой напарницей или работу сделаешь, или застрянешь где-нибудь насмерть, пока она тролит.

— Я тебе не мешаюсь? — не удержался я от комментария, глядя прямо на неё.

— Ой, мамочки, только не урони меня, здоровяк, — протянула она театральным тоном и сделала вид, что падает. — А то вдруг твоя лапа опять всё порвёт.

Всё. Я понял, день будет весёлым.

Дизель провел короткий инструктаж по технике безопасности, сунул мне бухту троса, перчатки и старый промышленный фонарь с проводом, который цепляется к поясу. Шельме достался респиратор и налобный фонарик — в трубе без света делать нечего.

Заржавевшую крышку в вентиляционный канал отковыряли ломом, и в нос ударило затхлым запахом. Сажа, плесень, и что-то ещё, явно уже давно гниющее.

— Ну, дамочка, вперёд! — сказал я и продемонстрировал трос. — А я тебя подстрахую, как обещал.

— Не захлебнись от счастья, — буркнула она, цепляя карабин к поясу. — Смотри не урони.

Она юркнула в трубу, и я сразу почувствовал, как трос натянулся. Двигалась быстро, ловко, будто всю жизнь только и лазила по трубам. А я стоял снаружи, держал её, и всё равно напряжение в руках чувствовалось — труба узкая, местами острые рёбра металла, цепляют одежду, трос, всё подряд.

Минут через пять она начала комментировать.

— Тут гнездо крыс, — донёсся её голос из глубины трубы. — Вроде дохлые… Фу, ну и вонь!

— Зато натурально, — крикнул я в ответ. — Аромат Стикса, бесплатный бонус!

Она что-то буркнула, потом трос резко дёрнулся. Я едва не рванул его обратно, но услышал её голос:

— Спокойно! Просто тут завал. Сажа, мусор, я разбираю.

Минуты шли, пот катился по спине, ладони горели. Работёнка, прямо скажем, никому не пожелаешь.

И тут резкий вопль:

— Ай! Твою мать!

Я вцепился в трос и дёрнул, думая, что она застряла или её чем-то придавило.

— Ты там как?!

— Да нормально я! — выкрикнула Шельма, но голос дрогнул. — Тут, кажется, когти… или кости.

— Тяни осторожно назад, — предложил я. — Если завал, хрен мы его сегодня расчистим.

— Не учи меня, умник, — отрезала она и снова двинулась вперёд.

Минут через десять трос ослаб, я понял — она добралась до нужной развилки.

— Всё, — донёсся её голос. — Прочистила, вентиль открыла. Воздух пошёл.

И тут раздался глухой шорох, будто кто-то внутри трубы зашевелился. У меня всё внутри похолодело.

— Шельма, назад! Быстро!

Она не ответила. Зато трос дёрнулся так, что я едва удержал. Что-то рвануло её обратно.

— Да чтоб вас… — прорычал я, обмотал трос вокруг предплечья и дёрнул что есть силы. Металл звякнул, пальцы горели, а изнутри донеслось её злое:

— Термит, тяни, твою мать! Тут что-то шевелится!

Я рванул так, что аж спина хрустнула. И когда она выскочила из трубы, я сразу увидел на её одежде полосы свежих царапин. Не просто мусор — там реально кто-то был. Или что-то.

Она упала рядом со мной, отряхнулась и выругалась так, что даже я бы не смог лучше.

Я только хмыкнул и проверил трос. На концах были пятна тёмной слизи. Ни сажа, ни ржавчина — что-то свежее.

— Похоже, вентиляцию мы почистили, — сказал я, глядя на чёрный лаз. — Только теперь туда полезет уже кто-то другой.

Шельма посмотрела на меня, и впервые за всё время я заметил в её глазах не издёвку, а настоящее напряжение.

Затем, немного отдышавшись, мы спустились вниз, дошли до гаража и доложили Дизелю, что вентиляция прочищена, но есть нюанс. На что Дизель кивнул, сказал, что разберется с живностью в вентиляции и отпустил нас.

Зашел в палату к Студенту без всякого стука, просто несильно толкнул дверь. За пару дней соседей у него не добавилось. Студент уже не лежал, а сидел на койке с книгой в руках. Он поднял голову, увидел меня и сразу заулыбался.

— О, Термит! — сказал он. — Ну что, как жизнь?

— Да как… — я махнул рукой и присел на соседнюю койку. — Жизнь идёт. Задание закончил, которое вместе с тобой начинали, с другим напарником. Трупы эти, заражённых, в яму скинули и закопали.

Он помрачнел на секунду, видимо, вспомнив, как его там чуть не угробило, а потом снова выпрямился, кивнул:

— Ну хоть кто-то закончил.

— Да ладно, — сказал я. — Ты ещё пригодишься. У меня для тебя новость получше.

И я рассказал, как вытащил из споровика жрача спораны и горох, как обменял горошину на спораны у Коптёра, а потом уже на комплект для изготовления живца. Всё это звучало как мелочь, но для нас — настоящее сокровище. Теперь у нас свой живец. Это значило, что при желании можем охотиться сами, а не выпрашивать подачки у старших.

Студент слушал, и с каждой моей фразой лицо у него светлело.

— Вот это да! — сказал он наконец. — Молодец!

— А то, — сказал я. — В следующий раз вместе пойдем на охоту.

Он рассмеялся, но смех получился кривой: видно было, что боль ещё даёт о себе знать.

— Да, пока я тут как в одиночке, — признался он. — Честное слово, если б не книги, я бы с ума сошёл.

Я повернул голову и увидел на тумбочке стопку. Разные обложки: старые бумажные, пожелтевшие, затёртые. В моём времени бумажных книг уже почти не осталось, только в библиотеке. Все тексты уже давно оцифрованы, древесина не переводится на изготовление бумаги для книг.

— Что читаешь? — спросил я.

— Всё подряд, что принесли. Фантастика, история, даже любовные романы дурацкие. Это гораздо лучше, чем трещины на потолке разглядывать. Читаю до тех пор, пока глаза не начинают слипаться.

— Ну и отлично, — сказал я, вставая. — Ладно, отдыхай. На днях выпишут — и сразу за работу.

Следующие несколько дней я провел в гараже у Дизеля. Мне поручали самую простую работу, которая обычно заключалась в том, чтобы держать, крутить или тянуть. И еще мыть пол от пролитой солярки и масла. Но, странным образом, эта рутина была для меня в радость. Тело работало, мозги отдыхали, которые никто не выносил. Шельму на гаражные работы не назначали, это совсем не женское дело.

И я даже был этому рад. На кой хрен рядом психованная девка, которая половником по башке зарядить может только потому, что настроение у неё сегодня не то? Здесь же всё просто: Дизель командует — я делаю. Никто не спорит, никто не юлит. Мужская работа, мужской разговор. Да и народ вокруг был понятный: мужики, которые с железом возятся с утра до ночи, молчат больше, чем говорят, но если уж открыли рот, то по делу.

Так прошло несколько дней. Я втянулся в ритм. Подъём, завтрак, гараж, работа, обед, снова гараж, потом ужин и койка. Вечером валился в кровать как подкошенный, с таким чувством, будто и правда отработал день на благо чего-то большего. Впервые за долгое время чувствовал себя частью процесса, пусть и грязного, тяжёлого, но нужного.

И вот в один из таких вечеров, когда я вернулся в комнату, меня ждал сюрприз. На своей койке сидел Студент. Не лежал, как раньше, и не смотрел в потолок стеклянными глазами, а именно сидел. Спокойно, ровно, будто всё в порядке. Я даже на секунду подумал, что ошибся комнатой.

— Ну ты глянь на него, — сказал я, усмехнувшись. — И откуда такой бодрячок?

Он встал, прошёлся по комнате туда-сюда, даже несколько приседаний сделал, как будто демонстрировал: смотри, мол, всё работает.

— Почти как новенький, — сказал он. — Ногу ещё тянет, но жить можно. Через пару дней вообще бегать начну.

Я присвистнул. Ещё неделю назад он лежал в санчасти, как будто в морг готовился, а теперь вот уже скачет. Чудеса, да и только.

— Ну, рад за тебя, — ответил я. — Одному тут совсем скучно было. Даже поговорить не с кем.

Очередное утро в Стиксе началось как обычно. Подъём, быстрое умывание, завтрак в столовке, затем в гараж к Дизелю.

Я посмотрел на Студента. Он сидел на койке, глядел в пол, всё ещё слабый после лечения. Его не назначили в наряд. Дали несколько свободных дней, чтобы прийти в норму. Перед самым выходом сказал Студенту:

— Ты к знахарю загляни. Тебя пока не гоняют в наряды, время есть. Пусть посмотрит, может чего новое скажет.

День у Дизеля прошёл как обычно: таскать железо, чистить фильтры, мазут до локтей, запах бензина и масла.

Вечером, когда вернулся в нашу со Студентом комнату, он сидел на кровати и выглядел, как будто только что с ним случилось что-то важное. Улыбка у него была странная, напряжённая.

— Ну что, к знахарю ходил? — спросил я, бросая на стул засаленную куртку.

— Ходил, — сказал он. — И знаешь что… У меня дар.

— Серьёзно?

— Серьёзно. Знахарь сказал: появился дар. Называется… — он замялся и скривился, — Шептун.

Я не выдержал и расхохотался.

— Шептун? Ты прикалываешься? Да это ж позорное кличко, а не дар.

— Сам знаю, — буркнул он, — звучит идиотски. Но сам дар нормальный.

— Ну и? В чём фокус? — спросил я, садясь напротив и вытягивая ноги.

— Я могу воспроизводить разные звуки. В радиусе от десяти до сотни метров. Любые, какие нужны по ситуации. В помещении — щелчок, голос, скрип, капли воды. В лесу — треск ветки, скрип дерева. У дороги — шум машин, визг тормозов, гудок клаксона.

Я присвистнул.

— Так это ж не просто нормальный дар, а отличный. Для разведки, для засады — вообще подарок.

— Вот, — сказал он, немного приободрившись. — Сначала я думал — ерунда. Не боевой, типа ни огонь, ни молнии. Но потом вспомнил, как в лесу нас этот дар спас.

Я кивнул. Воспоминание было ещё слишком живое.

— Так что дар нормальный, — сказал он уже увереннее. — Только название дурацкое.

— Название — фигня, — ответил я. — Тренируйся, пока есть свободное время. Это тебе не пук в подворотне, как название намекает. Если с головой использовать, то можно любого врага дезориентировать.

Студент кивнул. В глазах у него мелькнул тот самый огонёк, которого давно не было. Чувак оживал. И я понял, что вдвоём мы теперь стали куда опаснее. У него — обман слуха. У меня — хрупкость. Он заставит врага обернуться, а я в это время приложу ладонь — и готово.

Следующие несколько дней для меня прошли в гараже у Дизеля. С утра до вечера одно и то же: железяки, грязь, масло, дым и руки, которые не отмываются уже ничем.

А вот у Студента всё было гораздо интереснее. Работами его не грузили — нога ещё не зажила полностью. Зато занялись им плотно. Его дар, этот самый Шептун, привлёк внимание не абы кого, а самого Гренадера, правой руки Волкодава — командира ТЭЦ.

Гренадер велел Студенту тренироваться. Мол, случайно шуметь он научился, а теперь надо научиться делать это специально, по своему желанию, быстро и в любых условиях. А тренироваться велел у Коптёра. Под складом у того, оказывается, есть большой подвал, переделанный под тир. Там и проверяют свежаков, тренируют дары, тренируют стрельбу.

И вот каждый вечер, когда я возвращался в комнату после гаража, Студент сидел на своей койке и рассказывал, как над ним издевается Коптёр. Я слушал, и чем больше он рассказывал, тем больше понимал, что его тренировки — это та ещё школа выживания.

Например, один из вариантов. Студент встает лицом к стене в дальнем конце подвала. Света нет, вокруг кромешная темень. Коптёр тихо ходит за его спиной и в какой-то момент внезапно палит холостым из пистолета. От неожиданности у любого кишки узлом свяжутся. А Студенту нужно в этот момент не присесть от страха, не упасть на пол, а наоборот — выдать звук, как будто где-то сбоку рухнул шкаф или по бетону проскрежетал когтями монстр.

Или другой вариант. Коптёр кидает рядом с ним железную болванку. В темноте не видно, откуда летит, только слышно, как свистит воздух. Ударяется о пол, звон стоит. Задача — в ту же секунду воспроизвести шум, который должен дезориентировать противника. Не просто эхо, а что-то осмысленное: треск падающего ящика, голос из соседнего угла или звук шагов, что приближается ещё кто-то.

Третий вариант: включается яркий свет в подвале. Слепит в глаза так, что ничего не видно. А потом Коптёр неожиданно роняет металлическую трубу где-то позади. И тут нужно выдать звук с другой стороны, чтобы сбить с толку.

Четвёртый вариант. Полная темнота. Коптёр берет пейнтбольный маркер. Идёт медленно, целится в темноте по звуку шагов Студента. А тот в это время должен имитировать такие звуки, чтобы казалось, будто он перемещается по помещению в другом месте. Если уметь — противник будет стрелять по пустоте. Если не уметь — получишь краску из маркера прямо в лоб. А попадания из пейнтбольного маркера на короткой дистанции тоже мало приятного.

Пятый вариант: Коптёр сам устраивает спектакли. Берёт железный лом, проводит им по стене, как будто когти монстра. Или неожиданно орёт прямо за ухом. Задача Студента — не сдрейфить, а среагировать правильно, заставить самого Коптёра оглянуться.

Каждый день становился для Студента новым испытанием. Он пробовал напрягаться, задерживать дыхание, даже закрывать уши руками — всё, чтобы поймать момент, когда звук рождается в его голове и выходит наружу. Он понял, что эмоции играют ключевую роль: страх, напряжение, злость. Когда он злится — появляется резкий металлический звон, когда боится — треск веток и шаги.

В общем, Студента гоняли так, что он по вечерам был выжатый, как лимон. Но я по глазам видел — рад. Потому что теперь у него было что-то своё, настоящее, что-то, за что его ценят. Дар этот, может, и не боевой напрямую, но грамотные люди понимают: в бою дезориентация врага — половина победы. А если враг не понимает, где ты, и слышит шаги не там, где ты на самом деле — у него нет шансов.

Так прошла неделя. Я — в гараже, студент — в подвале. Но в один из дней меня к себе вызвал Гренадер, зам командира стаба.

Я зашел в кабинет. Как и в любом из помещений ТЭЦ убранство здесь было лаконичное: стол, шкаф, сейф, несколько стульев. Я присел на стул напротив стола, за которым сидел суровый стронг.

В общем так, Термит, — начал инструктаж Гренадер.

— Завтра выезд на кластер, в супермаркет. Задача — забрать самое нужное. Ты и Студент едете в составе команды грузчиков. Берёшь товар — несёшь в кузов — возвращаешься. И так по кругу.

— Периметр держит команда защиты, вы туда не суетесь. — продолжил он. — Ваша зона — внутри, между стеллажами и кузовом. Вы не спецназ и не разведка. Вы — руки, которые делают работу. Быстро. Тихо. Без разговоров.

— Если вдруг часть зараженных прорвётся или кто-то из враждебных рейдеров незаметно проскользнёт в супермаркет, — сказал он и его лицо стало ещё серьезнее, — у тебя будет винторез. Не для понта, не для бездумной пальбы. Для защиты. Ты должен прикрыть коллег, чтобы люди с грузом успели уйти.

— Коптёр выдаст винторез, — продолжал он, — пойдешь к нему и возьмешь ствол. Он отведёт тебя в тир под складом, пристреляешься там. Ты боец служивший, опыт есть. Это конечно не твоя межгалактическая винтовка, но тоже оружие хорошее для Стикса. И бонус тебе за то, что подогнал винтовку внешников. Студенту оружие не положено — зеленый еще, опыта никакого.

— Так, дальше. У вас будут рации. Канал Альфа, короткие сообщения. Зебра — тревога, коридор — отход, мост — усиление огня. Лишнего не болтай. Одно слово — одно действие. Если зебра, все отрабатывают отбой. Коротко, чётко, без паники.

— Правила стрельбы. Если рейдер то, сначала команда — стой, если не реагирует — огонь по ногам или по корпусу. Возможно это иммунный свежак, спрятавшийся после перезагрузки. А в Стиксе мы помогаем свежакам. Если зараженный — стреляешь в уязвимое место: шея, глаза, затылок, сочленения между костяными пластинами. Патроны экономь.

— Если кто-то ранен — не пытайся оказывать помощь на месте, тащи к машине. Если слышишь по рации коридор — отходишь к машине.

— И последнее, — сказал он уже тише, — если понадобится сделать выбор между грузом и человеком — выбираешь человека. Это не философия, это правило. В Стиксе вещи можно найти ещё, людей иммунных — редко.

— Иди к Коптёру. Забирай винторез. Пристреляйся. И помни: ты — не одиночка, — немного пафосно закончил свою речь Гренадер.

Выехали рано, когда туман ещё держался в низинах, а воздух был влажный, холодный. Солнце вроде вставало, но светило как-то неохотно. Небо серое, рваное, с тяжёлыми облаками. Колонна небольшая: два бронированных внедорожника, впереди и сзади, и наш грузовик посередине. В кузове, нас грузчиков, пятеро: я, Студент, Шельма, и ещё двое, их я видел впервые.

Едем молча. Мотор урчит неровно, дорога ухабистая, кузов трясёт, сидим, держимся, чтобы не приложиться об борт. Вцепившись в край лавки, Студент сидит рядом, белый, как мел. Ну, ничего, пусть привыкает. Шельма сидит напротив, спокойная, как удав, похоже у нее это не первый выезд.

Едем минут тридцать. Колеса хрустят по гравию, потом асфальт, потом снова хруст. И вдруг торможение — резкое, с хрипом тормозов. Машину качнуло, все инстинктивно напряглись.

Я открыл заднюю дверь, выглянул. Снаружи стронг, в полной боевой, автомат через плечо, невозмутимый, как танк.

— Можно вылезать, — сказал он коротко. — Пока ждем.

Мы со Студентом выбрались наружу. Свежий утренний воздух ударил в ноздри. Солнце уже поднимается, но всё ещё тусклое, блеклое, будто кто-то экономит свет.

Машины стоят на холме. С него открывается вид на ещё не проснувшийся небольшой городок. Вдалеке маячит яркими рекламными щитами супермаркет — цель сегодняшнего рейда.

— Ждём перезагрузку, — повторил стронг, стоявший рядом. Он даже не посмотрел на нас, просто произнёс привычно, как констатацию факта.

Остальные стронги тоже выбрались из машин. Опытные. По ним видно — бывалые. Один отошёл в сторону, отлить под куст. Второй что-то негромко рассказывет двум другим — судя по тихим смешкам, очередной тупой анекдот про зараженных и иммунного. Похоже у них это традиция — шутить перед рейдом.

А я стою, смотрю на городок и чувствую, как внутри начинает возникать та самая знакомая дрожь. Не страх, не совсем. Скорее — предвкушение. Мандраж, как перед боем. Как будто тело помнит, что дальше может быть всё: пули, когти, кровь, взрывы. И нужно быть готовым ко всему сразу.

Студент стоит рядом, бледный, поджав губы. Я хлопнул его по плечу:

— Дыши. Всё нормально. Главное — не суетись. Делай, что скажут.

Он кивнул, слишком быстро, как будто хотел убедить не меня, а себя.

— Стикс не любит торопливых, — добавил я уже тише. — И тех, кто паникует, тоже.

В это время сбоку подошла Шельма. Встала рядом, руки в карманы комбеза. Глаза щурятся, смотрит на город, будто вглядывается в туман. Улыбнулась — еле заметно.

— Ну что, свежак, — сказала она, не поворачивась, — готов?

— А у меня есть выбор? — ответил я.

— Нет, но надо же подбодрить первоходов.

И тут — начинается.

Сначала я подумал, что мне кажется. Просто лёгкая дымка по улицам поползла, как бывает по утрам. Но буквально через минуту туман стал густеть — нереально быстро. Он растекался по улицам, заползал в переулки, затекал в окна зданий, и через пару минут окутал весь город.

Туман был не обычный. Он жил, двигался, словно дышал. Внутри вспыхивали короткие электрические всполохи. Воздух вокруг стал густым, с кислым привкусом. Даже волосы на руках встали дыбом. Кисляк, вспомнил я термин из методички.

— Перезагрузка, — сказал кто-то из грузчиков позади меня.

— Похоже, — ответил другой. — Только уж больно мощная.

Минут пять, может десять, всё это длилось. Мы стояли, не двигаясь. Город внизу кипел туманной массой, в которой мелькали бесшумные молнии.

Потом — всё.

Без звука, без предупреждения. Просто в один момент туман начал рассеиваться. Как будто кто-то закрыл вентиль. Пелена растворялась быстро, исчезала с улиц, поднималась вверх, оставляя после себя кислый запах.

— По машинам! — рявкнул старший из стронгов.

Сразу все засуетились. Двигатели загудели один за другим. Я заскочил в кузов грузовика последний, хлопнул дверью. Рядом сидит Студент, глаза большие, руки сжаты в кулаки. Шельма, как всегда спокойная, лениво жует жвачку.

Колонна тронулась.

Всё ещё раннее утро — солнце только вылезло из-за горизонта, заливая улицы слабым светом. На асфальте блестят лужи, и на секунду кажется, будто город снова живой. Но это не так.

— Не тормозим, — слышится из рации голос стронга. — Пока чисто.

Двигатели рычат, колёса гремят по разбитому асфальту.

— Есть контакт, — говорит голос по рации. — Магазин на месте, вход чистый.

— Отлично, — отвечает старший. — Грузчики — приготовиться! Работать быстро, без суеты.

Я сжал винторез, вдохнул поглубже.

Колонна тормозит. Открываю двери грузовика, спрыгиваю на асфальт. Ноги пружинят, колени чуть подламываются — не от усталости, от напряжения. Стронги рассредотачиваются, занимают позиции.

Мы идём к загрузочным воротам супермаркета. Один из грузчиков, немного повозившись, открывает ворота. Внутри — темнота.

Я стоял пол минуты, приглядываясь, пока глаза хоть немного привыкнут, потом сообразил. Это же супермаркет, мать его! А значит — фонарики, батарейки, всё это должно быть. Нечего стоять, ждать, пока кто-то включит свет.

— Я быстро, — сказал остальным и пошёл в торговый зал.

Электротовары обычно ближе к кассам. Двигаюсь туда. Стеллаж с фонариками нашел быстро. Батарейки — рядом. Пока везет.

Сразу один фонарь вскрыл, батарейки вставил, щёлк — есть! Луч от фонаря прорезал тьму, в воздухе на свету закружилась пыль. Теперь другое дело. Взял еще несколько фонарей с батарейками. Пошёл назад, к разгрузке.

— Свет есть! — сказал я, когда вошёл обратно.

Парни задвигались, глаза сощурили.

— Работаем быстро, — сказал я, раздавая команде фонари. — Никакой ерунды. Только нужное — электрика, медицина, консервы, крупы.

Мы двинулись в зал. Фонарь в руке, глаза бегают по полкам. Молча, без разговоров. Только шаги и дыхание в тишине.

Сначала пошли в электротовары. Провода, фонари, зарядки, удлинители, аккумуляторы. Складываем в ящики, таскаем к машине. Потом — лекарства, бинты, антисептики, обезбол, шприцы, йод. Всё берем с собой.

Когда всё это выгребли, переключились на еду. Крупы, макароны, тушёнка, консервы. Всё, что не протухнет через неделю. Работаем в темпе. Никто не тормозит, никто не нудит.

Через полчаса машина уже наполовину забита. Пот льёт градом, спину ломит. Но никто не останавливается. Всё идёт как по маслу.

И вдруг — бах! Снаружи короткая очередь. Потом ещё. И ещё. Все замерли. Несколько секунд — тишина. Потом снова выстрелы.

Мы переглянулись.

— Работаем, — сказал я коротко. — Быстрее. Таскаем пока не будет команды.

И мы снова в работе. Только теперь темп другой — бешеный. Бросаем коробки прямо в кузов, не сортируя. Главное — успеть.

Пули снаружи опять затрещали. Только теперь еще добавился рёв. Похоже зараженные активизировались.

Рация на поясе ожила. Треск, шум, помехи:

— …ру… аза… сем… по… нам…

Ни хрена не понял. И не до того, чтобы вспоминать, какие там команды Гренадер давал на инструктаже. Всё вылетело из головы напрочь.

Выстрелы не утихают, наоборот — усиливаются. Рация трещит, но слова тонут в грохоте. По рации опять только помехи, обрывки слов.

Вдруг стекло центрального входа разбилось вдребезги. Звук резанул по ушам, будто кто-то ударил по нервам внутри черепа.

Я обернулся — и увидел, как через главный вход, ломая витрины, в супермаркет врываются тени. Три, может, четыре. Потом разглядел — три. Первые две — худые, вытянутые, с руками, длиннее, чем у человека. Суставы выгнуты под неестественными углами, кожа серая, будто натянутая на проволочный каркас. Прыгуны.

Третий — массивный. Двигается медленнее, короткими шагами, но каждый удар его копыт о бетон отзывается глухим цоканьем. Топтун. Вот черт…

— К машине! — вырвалось у меня.

Сам не услышал свой голос — заглушил грохот, вой, звон. Пальцы уже легли на спуск, плечо напряглось. Винторез — надёжный, тихий. Ствол короткий, отдача мягкая, почти ласковая. В такие моменты думаешь не головой — руками.

Первый прыгун метнулся между стеллажами, зацепился за край одного из них, оттолкнулся и полетел. Я выстрелил, не целясь, на автомате. Пуля вошла в грудь, тварь дёрнулась, взвыла, но не остановилась. Второй выстрел — в голову. Она рванулась, упала, и затихла.

Второй прыгун уже был выше — прыгал с полки на полку, стремительно, будто какой-то безумный примат. Я ждал, пока он зависнет на миг, когда тело вытянется в прыжке, и в этот миг выстрелил. Сноп искр, удар о железный стеллаж, и он рухнул вниз, ломая всё под собой.

Где-то рядом кто-то закричал — один из грузчиков, наверное, увидел слишком близко. Остальные уже рванули к заднему выходу. Я видел, как мелькают спины, слышал грохот ящиков и крики.

— Быстро! К машине! — крикнул ещё раз и отступил.

Топот приближался. Не тот, лёгкий, рваный, а тяжёлый, размеренный. Цок. Цок. Цок.

Я повернулся — и он вышел. Топтун. Здоровенный, будто сделан из камня. Кожа — толстая, серая, плотная. Мышцы перекатываются под ней, каждая жила — как трос. Голова большая, лысая, с впалыми глазами. Он шёл медленно, но уверенно.

Я поднял винтовку. Прицелился. Выстрелил. Пуля вошла в плечо, он качнулся. Второй выстрел — в грудь. Ещё шаг. Третий — в голову. Попал, но пуля, кажется, просто вскользь царапнула. Он только зарычал, и этот рык прошёл сквозь пол, через подошвы, прямо в кости.

Я отступал. Стеллажи вокруг валились, падали, банки, коробки — всё летело на пол, звенело, катилось. В ушах пропал звук — только глухой звон, как после взрыва.

— Термит! — донёсся крик. Далёкий, будто из-под воды. — Быстрее!

Я обернулся. Весь груз уже в кузове, кто-то машет рукой. Ещё шаг назад — и Топтун выходит совсем близко. Выстрел. Один. Второй. Третий. Он всё идёт.

Отступаю медленно, чувствуя, как по спине катится холодный пот. Винторез держу наготове, но палец не давит на спуск — нельзя, слишком рано. А этот шкаф, судя по всему, не из тех, кого кладут с одного выстрела. Топтун стоит напротив, тяжело дышит, грудная клетка ходит ходуном, будто кузнечные меха. Глаза — мутные, но с каким-то звериным разумом внутри, настороженные. Он знает, что я опасен. И я знаю, что он — тоже.

Отступаю сантиметр за сантиметром. Под ногами хрустит битое стекло. Где-то позади жалобно скрипнули двери супермаркета, ветер гоняет по полу упаковку из-под чипсов, словно издевается. Я краем глаз вижу, как за моей спиной маячит свет фар — наш грузовик, в кузове уже копошатся парни. Кто-то орёт, машет руками, зовёт. Но я не двигаюсь. Стою, держу винторез, смотрю в глаза топтуну. Если сейчас рвану — он меня порвёт на месте. Эти твари быстрые, когда надо.

Он шагнул. Тяжёлый, уверенный шаг, пол под ним дрогнул. Я сделал шаг назад. Дистанция — метров десять. Много это или мало? Для винтореза — в самый раз. Для того, чтобы выжить, — чертовски мало.

И тут из глубины зала, откуда только что таскали ящики, раздался низкий, вибрирующий рык. Такой, что внутри всё сжалось. Топтун дёрнул ухом, повернул голову. Я не стал ждать — просто побежал.

Винторез повис на ремне, я рванул через разбросанные коробки, стеллажи. Слышу, как за спиной топтун издал гортанный рёв. Ноги скользят по плитке, но я не останавливаюсь. Впереди — кузов. Ребята ждут, кто-то протянул руку. Я прыгнул, повис, зацепился.

— Давай, Термит! — заорал Шельма, хватая меня за разгрузку.

Студент вцепился в руку, едва не выдернул. Ноги болтаются в воздухе. Сзади тяжёлые цокающие шаги — топтун бежит.

Я успел увидеть, как его тень падает на асфальт. Он подбежал, замахнулся лапой, будто хотел сорвать меня с борта. В тот же момент друзья дёрнули сильнее — и втащили меня внутрь.

Развернулся, не целясь, дал короткую очередь. Винторез ответил отдачей мягко, уже привычно. Топтун дернулся — пули вошли в грудь, но он не упал. Только остановился, замер, будто не поверил, что в него стреляли. Этого замешательства хватило.

Грузовик рванул с места, двигатель взвыл. Машина дёрнулась, потом пошла быстрее, потом ещё. Через пол минуты мы уже вылетали с парковки, оставляя позади разбитые двери и растерзанные полки.

Сижу на полу кузова, дышу рвано, руки дрожат.

— Чуть не остался там, — пробурчала Шельма, протягивая флягу с живцом. — На фига ты тянул?

— А что, бросить винтовку и бежать? — буркнул я, делая глоток. Алкогольно-спорановый коктейль обжёг горло, вернул ясность. — Он бы всё равно догнал.

Шельма фыркнула, но промолчала. Сидели молча. Двигатель урчал, за бортом мелькали серые улицы, пустые витрины, рекламные щиты.

— Это топтун был? — нарушил тишину Студент.

— Он самый, — ответил я. — Видал, какой здоровый? Если бы не тот рык сзади, сейчас бы я с вами не ехал. Твоих рук дело?

— А то! — Студент гордо выпрямился, отвечая на мой вопрос.

— Дак это был глюк, а не реальный второй монстр в магазине? — удивилась Шельма

— Ага, — кивнул я.

— Ну вы ребята сегодня меня удивили, — продолжила Шельма. — Один оказывается стрелок неплохой, второй фокусник.

Я только улыбнулся на её фразу, сил поддерживать диалог совсем не осталось.

Машина тряслась на выбоинах, полный кузов провизии поскрипывал. Все живы здоровы. Мы ехали обратно в стаб.

До стаба доехали без проблем. Трасса была пуста. Дорога гудела под колесами, мотор работал ровно. Я сидел на своем месте, рядом — Студент, напротив — Шельма.

После короткой проверки на КПП нас впустили, и всё пошло по заведённому порядку — разгрузка, отчет, сдача снаряги. Гренадер мелькнул в проходе, махнул рукой — мол, живы, молодцы — и пропал. С него станется потом вызвать на ковер, но сейчас ему было не до нас. Рейд прошёл успешно, а значит, начальство довольно.

Первым делом я пошел в общий душ на этаже. Без этого — никак. Вода текла ржавая, чуть теплая, но после рейда — всё равно кайф. Студент задержался на первом этаже, общался с каким-то стронгом.

До обеда оставалось минут двадцать. Желудок уже начинал возмущаться. Решил не тянуть, пошёл сразу в столовую. Там, как обычно, шум, пар, запахи еды, кто-то хохочет, кто-то спорит, кто-то просто ест, уткнувшись в тарелку.

Взял поднос, стандартную пайку — и уже собирался идти к привычному столу, где обычно садимся со Студентом, как вдруг заметил Шельму.

Она сидела за дальним столом и сосредоченно поглощала пищу. На ней был серый комбез, волосы убраны в хвост, лицо спокойное. Без оружия и бронежилета она выглядела иначе — не как жёсткая бойчиха, а почти… нормальная.

Я колебался секунду. Потом махнул мысленно рукой и направился к ней. Хотелось просто поблагодарить. Да и сидеть одному не хотелось.

— Не занято? — спросил я, подходя к её столу.

Шельма подняла глаза, кивнула, жуя.

— Нет, — промычала она с набитым ртом.

Я сел напротив. Тишина повисла на пару секунд, пока я устраивался с подносом. Потом сказал:

— Спасибо тебе. За то, что сегодня подстраховала, когда я повис на борту. Если бы не ты и Студент — не забрался бы.

— Не за что, — она пожала плечами, продолжая жевать.

Ответила просто, без пафоса. Но в голосе не было холодка, который обычно присутствовал. В этот раз — теплее, спокойнее.

— Всё равно, — сказал я. — Помню, как ты ухватила меня за разгрузку. Уже почти сорвался, а потом бах — ты и Студент меня тянете. Если бы топтун на метр ближе подскочил — не помогли бы никакие дары.

Шельма чуть усмехнулась, ковыряя ложкой гречку.

— Повезло тебе. Ещё пару секунд — и не стало бы Термита.

Я кивнул. Она, кажется, тоже понимала, насколько всё было близко к финишу.

Мы ели молча какое-то время. Слышался гул голосов, стук ложек о металлическую посуду, бряцание подносов. Казалось, что этот шум — как защитный купол. Пока он есть, всё нормально.

— Слушай, — сказала она вдруг, не поднимая глаз, — ты метко стреляешь. Для свежака это редкость.

Я чуть усмехнулся.

— Не из офиса в Стикс попал.

— А топтуна чего не добил? — спросила она, без издёвки, просто по-деловому.

— Как-то времени не было думать куда стрелять. Главное его затормозил, и у нас мотор завёлся уже.

На обеде она была в хорошем, непривычном для неё настроении. Может, просто отлегло после рейда. Может, просто день такой. Даже улыбнулась один раз — коротко, как вспышка. Я ел и думал, что, наверное, не зря подошёл.

В столовой стоял гул голосов и звяканье алюминиевых ложек, но для нас троих всё это ушло куда-то на второй план. Мы сидели втроём — я, Шельма и Студент — и уже почти доели свои порции, когда всё вокруг вдруг перестало казаться серым. После рейда просто сидеть за столом и пить сладкий компот казалось почти праздником.

— Ну, — сказал я, поднимая стакан, — за первый совместный рейд! Пусть дальше всё будет хотя бы не хуже!

Студент молча кивнул, даже чуть улыбнулся. Шельма хмыкнула, но тоже подняла стакан. Стекло тихо звякнуло о стекло, и я вдруг понял, что, пожалуй, впервые за долгое время чувствую себя частью какой-то команды.

Пока пили компот, я решил немного разговорить Шельму.

— Слушай, Шельма, — начал я небрежно, — а где ты вообще обитаешь в стабе? Я тебя ни разу на втором этаже не видел.

Она чуть прищурилась, будто оценивая, стоит ли отвечать, потом пожала плечами и неожиданно спокойно сказала:

— На первом живу. Комната рядом с санчастью.

— Ааа… — протянул я. — Ну всё понятно. Я-то думал, ты вообще где-то на складе ночуешь.

Шельма усмехнулась, коротко, почти беззвучно, но всё же усмехнулась. Видно было, что компот, хоть и без градуса, но разогрел.

— Женщин в стабе мало, — сказала она, не глядя на меня. — Только я, повариха с кухни и медсестра. Нас поселили отдельно. Меньше будет глупостей от тех, кто давно женщин не видел.

Я кивнул. Тут спорить было не с чем, народ в Стиксе нервный. Лучше уж пусть будут стены потолще и двери с засовом, чем потом искать виновных в очередной глупости.

— Ладно, — сказал я, чувствуя, что настроение действительно поднимается. — Тогда за знакомство! Вы ведь, по сути, только сейчас друг друга узнали. Студент, не молчи, поднимай стакан!

— За знакомство! — ответил Студент, поднимая стакан.

Мы чокнулись ещё раз, и я добавил, глотнув компота:

— Знаете, я бы не против продолжить банкет, только с чем-нибудь покрепче.

Шельма посмотрела на меня в упор, в глазах мелькнуло что-то вроде искорки.

— Покрепче, говоришь? — она отставила стакан и чуть склонила голову. — У меня в комнате есть медспирт, настоящий. Не то пойло, что Коптёр продает за спораны на складе.

Я присвистнул:

— Серьёзно? А я думал, медспирт есть только в санчасти и для медицинских нужд.

— Всё верно, — спокойно ответила она. — Но я же рядом живу, тем более с медсестрой.

— Тут не поспоришь, — сказал я, уже чувствуя, как внутри зашевелилось что-то вроде предвкушения. Настроение после рейда было странное: смесь усталости, облегчения и тихого, приглушённого адреналина.

Я посмотрел на Студента:

— Ну что, пошли?

Тот пожал плечами, но по глазам было видно — не против.

Мы встали из-за стола, убрали подносы, как положено, и направились к выходу из столовой.

Дошли до Санчасти быстро. Шельма открыла ключом соседнюю дверь. Комната оказалась маленькой, но ухоженной. Четыре койки, по две у противоположных стен. Тумбочка у каждой койки. У третьей стены несколько железных шкафчиков.

— А где твои сожительницы? — спросил Шельму.

— Дак еще рабочий день, работают. Это у нас уже свободное время.

— Точно, совсем с этим рейдом счет времени потерял.

Мы сели со Студентом на одну койку. Она подошла к шкафу, достала оттуда бутыль с надписью спирт и три железные кружки. Потом подошла к койке напротив, достала из прикроватной тумбочки пустой графин. Весь этот набор она поставила на тубаретку межу кроватями. И уже собралась разливать спирт, как Студент возмутился:

— Чистоганом чтоли собралась?

— Да, шучу! — рассмеялась Шельма. — Сейчас за водой схожу.

Шельма вышла из комнаты и через несколько минут вернулась с графином с водой. Затем долила в графин одну треть спирта.

— Студента-химика не проведешь! — рассмеялся я.

Когда в кружках блеснул разведенный спирт, я поднял свою:

— Ну что, за удачу, за рейд и за то, чтобы дальше было не хуже!

Металл кружек звякнул друг о друга. Мы выпили. Спирт обжёг горло, но сразу разлил по телу приятное тепло. Я выдохнул и понял, что, пожалуй, впервые за последние дни просто живу — без тревоги, без мыслей, просто здесь и сейчас.

Мы выпили несколько раз, затем Студент сказал, что его клонит в сон. Задерживать его не стал. И мы остались с Шельмой вдвоем.

Спирт оказался крепче, чем я ожидал. Горло жгло, глаза слезились, но внутри стало легче. Мы сидели вдвоём, напротив друг друга.

— Как ты вообще сюда попала? — спросил я, лениво, больше чтобы что-то сказать, чем из любопытства.

Шельма пожала плечами.

— Как и все, — ответила она. — Туман, головная боль, потом меня нашли рейдеры. Забрали.

Сказано было спокойно, без эмоций. Как будто про погоду. Но в глазах мелькнуло что-то, что не успел уловить. Может, просто отблеск лампы.

Шельма вдруг встала, подошла к двери, повернула защелку. Металл коротко лязгнул, отрезая нас от остального стаба. Затем обернулась и посмотрела прямо в глаза. Она подошла ближе. Между нами повисло молчание — густое, вязкое, будто воздух стал плотнее. Я почувствовал, как страсть рвется из груди наружу. А дальше — всё слилось в одну вспышку.

Близость, тепло, запах пота и спирта, тяжелое дыхание. Не было слов, не было мыслей, только жесткий животный секс.

И вдруг — всё оборвалось.

Щёлкнул металл. Кто-то снаружи пытался открыть замок. Звук короткий, настойчивый. Сердце ухнуло вниз, как камень.

— Быстро, — прошептал я.

Шельма отстранилась, мгновенно. Мы оделись быстро на автомате, без слов, словно тренировались сто раз до этого. Шельма подошла к двери, открыла.

На пороге стояла женщина — темные волосы, уставший взгляд. Её глаза скользнули по мне, по кровати, по бутылке. Ничего не сказала. Просто кивнула Шельме, мол, пройду? Шельма ответила тем же холодным кивком.

Я не стал ждать. Вышел, даже не глядя в их сторону. Коридор встретил тишиной и тусклым светом. Воздух был спертый, пах гарью и металлом. Каждый шаг отдавался в висках. В своей каморке я рухнул на койку. Голова гудела. Выпитый спирт сделал свое дело, сработал как снотворное. Через минуту я провалился в сон.

Проснулся я неожиданно легко — будто и не было вчера спирта, разговоров, всего этого странного вечера. Голова чистая, тело бодрое, во рту, правда, пересохло, но это мелочи. Я потянулся, сел на койке и пару секунд тупо смотрел в стену, пока память не включилась и не подбросила картинку: глаза Шельмы, запах спирта, щёлкнувший замок, соседка в дверях.

Сразу стало как-то неловко. Не в том смысле, что стыдно — просто странное ощущение, будто сделал шаг туда, куда не стоило. В Стиксе вообще мало что стоит делать по зову сердца. Здесь за всё платишь. Иногда — очень дорого. Я выдохнул, заставил себя встать, потянулся, обулся, вышел в коридор, и направился в общую душевую на этаже.

В душевой встретил Студента. Он стоял у раковины, с плеском поливал себе голову ледяной водой. Капли с волос летели на бетонный пол. Увидев меня, он чуть ухмыльнулся, но промолчал.

Я тоже заговорил не сразу. Подошёл, открыл кран — вода брызнула струёй, холодная до дрожи.

— Ну что, как самочувствие? — наконец спросил я, вытирая лицо полотенцем.

— Лучше некуда, — ответил Студент. — Хотя после вчерашнего ожидал хуже.

— Ага, тут похмелья нет, — усмехнулся я. — Мир, где можно бухать без похмелья. Сказка.

Он посмотрел на меня с прищуром, и в его взгляде мелькнула такая улыбка — хитрая, знающая.

— Ага, — ответил он тихо. — У кого-то вчера точно сказка была.

Я рассмеялся. Беззлобно, чуть хрипло, и махнул рукой.

— Будет и на твоей улице праздник.

Он хмыкнул, отводя взгляд.

Мы перекинулись ещё парой фраз, потом пошли на завтрак. В столовой, как всегда, шум, гул голосов, запах каши, хлеба, масла. Шельма на завтраке не появилась. И, наверное, это даже к лучшему. Я старался не думать о вчерашнем вечере и дать себе время остыть. Сел за стол, механически ел, смотрел, как по стенам пляшут тени от ламп. И всё никак не мог отделаться от ощущения, что день начинается не просто как обычно. Будто что-то назревает.

После завтрака мы со Студентом направились в кабинет к Гренадеру. Он вчера сказал: Зайди утром. И если Гренадер что-то говорит — лучше не опаздывать.

Гренадер сидел за столом, как всегда — аккуратный, выбритый, всё по линеечке. Стол чистый, только пачка бумаг, металлическая кружка и его пистолет сбоку.

— Присаживайтесь, — сказал он, не поднимая взгляда.

Мы сели.

— Значит, так, — продолжил он, переворачивая лист. — Вчерашнее задание вы выполнили чисто. Без потерь, без глупостей. Молодцы.

Я коротко кивнул.

— Поэтому, — Гренадер поднял глаза, — с сегодняшнего дня вы не просто свежаки. Ваш уровень повышен. Теперь задания будете получать от меня лично.

— А теперь к делу. Ваше следующее задание: добыча информации. Вам нужно узнать, куда муры собираются в следующем рейде — какой кластер на прицеле.

— Локация — Тортуга, — продолжил Гренадер. — Стаб Тортуга — это не обычный кластер. Это пещера на острове посреди реки. Чтобы туда попасть, нужны местные деньги, и не маленькие — вход платный. Там куча рейдеров: наемники, торговцы, скупщики, воры. В Тортуге не действуют дары. Хозяин стаба имеет дар Глушилка, который гасит все дары в радиусе расположения пещеры. Оружие сдается на входе. Поэтому внутри на вас могу напасть только с кулаками, но и то, если охрана не заметит, а это почти не реально. Но за пределами пещеры уже никто не застрахован ни от даров, ни от выстрелов.

— Там периодически бывает Кабан со своей бандой муров. Узнать его не сложно: здоровый амбал с бандитской физиономией и с ним еще двое-трое таких же как он мордоворотов.

— Рядом с Тортугой, находится быстрый кластер, перезагружающийся каждые несколько часов. Поэтому рейдеры часто не пересекаются друг с другом на самом острове снаружи. А зайдешь в пещеру — там кипит подземная жизнь.

— Быстрый кластер находится на реке, захватывает часть деревни на берегу реки, и захватывает небольшую часть острова. Когда происходит перезагрузка, то край острова осыпается и открывается вход в пещеру. В этот момент вам нужно находится либо на острове, причем в центре, чтобы не попасть под перезагрузку, либо наблюдать с берега реки. Когда край острова обвалится при перезагрузке — сразу плыть на лодке к обрыву и искать там вход.

— Как уже говорил ранее, вход платный: 30 споранов с человека. Возьмете у Коптёра 60 споранов на расходы, он в курсе.

— Никто не знает вас в Тортуге. В Стиксе вы недавно. И тем более не знает, что вы обитаете в стабе стронгов. Поэтому и отправляю вас туда на разведку. Ваша цель — подслушать, подсмотреть кто и что предлагает Кабану. Кто из рейдеров к нему подходит с продажей информации.

— Если увидите рейдера, который подойдёт к Кабану и что-то ему передаст — это ваш шанс. Попробуйте перехватить его после: на воде, на берегу. Если перехватите продавца — узнайте у него, что он ему продал. Например, названия кластеров, ориентиры, координаты, время перезагрузки. Но в последствии Кабан не должен узнать от того же продавца, что инфа ушла не в одни руки. Поэтому или незаметно добываете инфу — флешки, карты и тому подобное, или если спалитесь, то не оставляйте свидетелей.

Кроме Коптёра еще зайдёте к Дизелю. Он выдаст вам уазик, чтобы не привлекать внимания других рейдеров на просторах Стикса.

— И вот вам карта, — Гренадер протянул мне бумажную карту, на которой карандашом были сделаны пометки маршрута. — По ней без проблем доберетесь до Тортуги.

— У Коптёра возьмете второй винторез — для Студента. Он же и будет наградой за выполнение задания. Вдобавок к винторезу получите 60 споранов за добытую инфу по возвращению. Еще Коптёр выдаст вам по шприцу со спеком. Надеюсь, читали в методичке, что такое лайт-спек, дорогое удовольствие. Применять только в экстренном случае при тяжелом ранении. Спрячьте шприцы в берцы, например, чтобы никто не видел.

— Если кто спросит, кто вас крестил, скажете: Лис из стаба Ракетный. Даже если произойдет так, что вас спросит ментат не стронги ли вы — скажете, что не стронги. В дороге вы можете повстречать разных рейдров, среди них может оказаться ментат, но он не представится. Такой ответ будет правдой, потому что вы не стронги на данный момент. Вы живете в стабе стронгов, но в стронги вас пока никто не принял. О вашей связи с нами никто не должен знать. Можете приступать к выполнению задания.

Сразу после инструктажа получили инвентарь и выехали. Дорога была узкая, разбитая, в колеях стояла вода, уазик прыгал на кочках. Руль бился в руках, подвеска скрипела, но ехал — упрямо, с рычанием. Машина простая, грубая, без электроники — то, что надо в Стиксе. Ни тебе автопилота, ни систем стабилизации, ни голосовых интерфейсов. Только железо, бензин и человек за рулём. И это, как ни странно, нравилось.

Руль держу крепко, дорога петляет между еловыми стволами, сырая колея блестит, ветки чешут кузов, а в салоне пахнет бензином, старой кожей и потом. Студент — за штурмана. На коленях у него карта, та самая, что дал нам Гренадер.

Я уже привык к этому времени. Не скажу, что чувствую себя как дома, но если не вспоминать, что когда-то я жил среди неоновых витрин, ховеркаров и электронных имплантов — то жить можно. Здесь всё просто. Нет сетей, нет корпораций, нет постоянного фона из рекламы и звуков дронов. Есть грязь, пыль, оружие, и те, кто хочет тебя сожрать.

До места добрались без проблем. Гренадер карту дал точную. Река — широкая, темная, лениво переливается под лучами закатного солнца. Берега топкие, поросли камышом. Вдалеке виднеется остров — небольшой, весь заросший соснами.

— Приехали, — сказал я, заглушая мотор.

Уазик фыркнул, кашлянул и замолк. Мы переглянулись со Студентом. Решили не рисковать — загнали машину под сосны, накрыли маскировочной сетью. Дальше — пешком.

Дорога к поселку шла вдоль воды. Студент все вертел головой — искал людей. Да и я сам чувствовал, что что-то не так.

Поселок выглядел мертвым. В домах не горел свет. На улицах не было ни души. Лодки на берегу перевернуты. Ни дыма, ни звука. Даже птицы молчали. Только ветер гонял по улице придорожную пыль.

— Похоже, недавно тут кто-то был, — сказал я, показывая на следы в грязи. — Но куда-то все подевались.

— Может, кластер перезагрузился, — предположил Студент.

— Может, — ответил я.

Мы не стали тянуть. Нашли лодку — деревянную, старую. Спустили её в реку, проверили весла. Вода холодная, под нами мутная глубина, а вокруг всё тихо, будто сам мир замер.

Плывём. Лодка поскрипывает, вода плещется о борта. Я гребу, Студент смотрит по сторонам. Напряжение растет — место какое-то неправильное. Не знаю, то ли из-за тишины, то ли из-за того, что тут воздух тяжелый, как перед грозой.

До острова добрались быстро. С виду — обычный клочок земли: сосны, кусты, мох. Вроде бы ничего необычного, если не знать, что именно здесь проходит граница кластера.

Мы обошли его кругом. С севера — каменистый берег, с востока — обрыв, но не тот, про который говорил Гренадер. Просто склон, уходящий в воду. С юга — старые корни, торчащие из земли.

Когда убедились, что вроде всё чисто, отошли чуть вглубь, метров на пятьдесят от берега. Сели на старое поваленное между сосен дерево. Место выбрали удобное — просматривается весь остров, и вода, и тот берег с деревней, где нашли лодку. Главное — видим всё и нас не видно.

Солнце уже клонилось к закату. Начинало смеркаться. Костёр разводить не стали. Не то место и не то время. Огонь в Стиксе — как флаг: мы тут, приходите все, кому не лень. А тут и муры могут быть, и рейдеры, и зараженные. Так что сидели тихо, без разговоров, только изредка переглядывались.

Час тянулся бесконечно. Потом ещё минут сорок. Я чувствовал, как напряжение в теле превращается в усталость, но расслабляться было нельзя. Каждый звук казался подозрительным. Треснет ветка — сердце сразу бьётся быстрее. Даже ветер, когда начинал дуть порывами, казался чем-то живым, будто кто-то дышит тебе в затылок.

И тут началось.

Справа от нас, где русло реки изгибалось, в сотне метров — будто кто-то разлил дым по воздуху. Появился туман. Сначала лёгкий, как дыхание. Потом всё плотнее и плотнее. Он стелился по воде, шёл вдоль берега, накрывая собой всё, как морская волна. Через пару минут он уже окутал деревню. Сначала скрылись дома, потом кроны деревьев, потом сама вода исчезла под белой пеленой.

Туман двигался, как живой. Он шевелился, переливался, будто внутри кто-то медленно мешал густое варево. Потом пошёл вверх — ровной стеной, без звука. Метров на десять, не меньше. И в нём, как живые искры, вспыхивали молнии. Но не обычные, не небесные. Эти молнии не гремели. Просто светились и гасли. Без звука, без предупреждения.

Я уже видел перезагрузку. Мы оба видели. Но каждый раз, когда наблюдаешь это, внутри что-то сжимается. Потому что понимаешь — сейчас Стикс пишет мир заново. Кусок реальности исчезает, а на его месте рождается вроде такой же, но другой. Мы молчали. Просто смотрели, как зачарованные.

Минут через десять всё прекратилось. Молнии угасли, туман осел и исчез, словно его всосало обратно. Над рекой повисла тишина.

Когда туман схлопнулся и воздух снова стал прозрачным, мы со Студентом почти сразу поднялись и пошли к правому краю острова. Там, судя по появлению кисляка, и должен был открыться проход. Остров был небольшой, так что через минут пять мы уже вышли к нужному участку.

Раньше здесь был плавный спуск к воде, мягкий песчаный берег, а теперь — резкий обрыв метров пять высотой, будто Стикс огромным ножом срезал кусок земли. Я скатился по осыпающемуся песку вниз. Мягко, без звука. Студент следом — тихо, без суеты.

Перед нами предстала почти вертикальная стена из спрессованного песка и глины. Никаких следов входа. Просто глухая стена. Подошел вплотную, засунул руки в рыхлый слой. Холодный песок осыпался между пальцами.

Студент сразу понял, что я делаю. Без слов встал рядом, начал разгребать чуть левее, на уровне груди. Мы работали в темпе, без разговоров. Песок сыпался под ноги. Через несколько минут стало жарко, хотя ветер с реки дул прохладный.

Пять минут копания — ноль результата. Только рукава забились песком, пальцы саднили. Я сплюнул.

— Ни хрена.

Отошел чуть вправо, Студент — влево. Снова начали. Песок чуть плотнее, влажнее. Я копал упорно, не думая. И тут рука провалилась. Не просто в рыхлый слой, а прямо в пустоту. Воздух. Холодный.

— Есть! — рявкнул я.

Начал быстро разгребать, уже обеими руками. Песок посыпался вниз, я видел, как провал увеличивается. Студент подскочил помогать. Вдвоем мы работали быстро — песок уходил, обнажая черноту.

Через минуту уже был виден четкий контур — вход, почти правильной формы. Узкий, но проходимый. Внутри — тьма. Я достал фонарик, щёлкнул — слабый белый луч выхватил из темноты неровные стены. Глина, песок, кое-где торчат камни. Узкий коридор метра два в высоту, чуть меньше в ширину. Уходит вглубь. Я оглянулся. Река за спиной шумела, небо уже совсем потемнело. Назад идти смысла не было — да и некуда.

— Заходим, — сказал я. — Только аккуратно. Не спешим.

Мы шагнули в проход.

Сразу пахнуло холодом, влажным, гнилым. Воздух будто тяжелел с каждым шагом. Луч фонарика выхватывал стены с потеками, где-то блеснул металл, будто арматура. Коридор шел вниз, плавно, потом чуть влево. Я шел первым, медленно, держа руку на рукояти клевца. Студент — позади, полшага, тихо, как тень. Через несколько метров звук снаружи исчез. Полностью. Только наше дыхание и шуршание шагов по песку.

Туннель тянулся метров на пятьдесят, может чуть больше. Воздух спертый, влажный, дышать тяжело. Каждый шаг отдавался глухо. Вдруг в пятне света от фонаря показалась черная стена. Нет, не стена — дверь, железная, массивная, с заклепками. Я подошел ближе, провел рукой — холодная, шершавая. Постучал кулаком — звук глухой. Ничего не произошло. Я постучал еще раз, чуть сильнее.

Прошло секунд тридцать. Внутри что-то заскрежетало, потом металлический звук — задвижку отодвинули. В двери, на уровне глаз, открылось узкое зарешеченое окошко, за решеткой — темнота. Потом в ней мелькнул свет — и глаз. Желтый, нечеловеческий, с вертикальным зрачком.

— Кто? — прогремел изнутри низкий квазовский голос.

— Вольные рейдеры, — ответил я, стараясь говорить спокойно, уверенно.

Молчание. Потом — скрип замков, щелчки, короткий удар по металлу. Дверь дрогнула и медленно пошла внутрь. За ней — маленькая комната, тускло освещенная лампой под потолком. Свет желтоватый, слабый, но хватает, чтобы рассмотреть — стены бетонные, пол бетонный, в центре стоят два огромных кваза.

— Оружие сдаем! — прогудел один низким басом.

Я молча отдал винторез и клевец, Студент тоже отдал такой же комплект. Второй кваз принял наше оружие и положил его в железный шкаф у стены.

— С вас шестьдесят споранов, — продолжил первый.

Я достал заранее приготовленный мешочек. Первый кваз высыпал на железный стол спораны и начал пересчитывать.

Второй кваз шагнул ко мне и начал меня ощупывать. Без особой нежности. По бокам, по ногам, подмышками, вдоль пояса, воротник, рукава. Всё тщательно, но спокойно. Потом кивнул, подошел к Студенту.

Через минуту оба закончили. Второй кваз коротко кивнул первому:

— Чисто.

Первый подошел ко второй двери тамбура — тоже железная, только поменьше. Постучал три раза — коротко, с паузами. В ответ щелкнули замки, дверь открылась.

На пороге стоял еще один кваз — пониже, но не менее внушительный. Он скользнул по нам взглядом и сказал:

— Проходите.

Мы переглянулись со Студентом. Я коротко кивнул, сделал шаг вперед. За дверью был коридор — чуть шире, ярче освещенный, из глубины доносился гул голосов, звон металла, смех. Воздух здесь был другой — насыщенный запахом дыма, пота, жареного мяса и чего-то ещё, трудноописуемого.

Студент шагнул следом, дверь за нами с лязгом закрылась. Замки щелкнули, отсекая нас от внешнего мира.

Коридор вывел нас в большой пещерный зал, где света стало больше от ламп, висящих под потолком.

Перед нами открылась огромная пещера. Своды уходили высоко вверх, в темноту. По стенам тянулись кабели, кое-где торчали трубы и металлические балки, врезанные прямо в породу. Пахло перегаром, потом, дымом, жареным мясом.

Рейдеры всех мастей общались, спорили, смеялись. За грубыми деревянными столами шли разговоры, местами громкие, местами почти шепотом. Где-то гремели кружки, где-то ругались из-за ставки или долга, где-то кто-то рассказывал байку, а вокруг слушали, переглядываясь.

Я шагнул внутрь, и гул зала окутал нас плотной волной. Где-то вдали, в углу, над толпой проблескивали огни — там казино. Карточные столы, рулетки, автоматы — все старое, но работающее. Играли на спораны, на патроны. Вокруг казино — плотная толпа, азарт, шум, ругань, и металлический треск механизмов.

А в центре зала — бар. Большая стойка, полукруглая, будто вырезанная из черного камня. За стойкой — кваз. Огромный, в кожаном фартуке. Он двигался неторопливо, ставил кружки, наливал, мыл стекло. Вдоль стен прохаживались охранники — квазы. Глаза внимательные, лица каменные. Вообще, я сразу заметил, что в Тортуге весь персонал — квазы. С такими точно никто из рейдеров не полезет в драку без даров.

Мы со Студентом двинулись вглубь. Я чувствовал, как он рядом напряжен, хоть виду не подает. Не место для расслабления. Тортуга — нейтральная зона, но слово нейтральная тут относительное. Если сунулся не туда, где не надо быть — никто за тебя не вступится. Пробирались между столов, никто на нас не обращал внимания. Это хорошо.

Подошли к барной стойке. Я кивнул бармену:

— По кружке. Светлого.

Кваз молча поставил перед нами две кружки, налил из бочки. Пена густая, запах хлебный, крепкий. Я взял, сделал глоток. Горьковато, но терпимо.

— План такой, — сказал я негромко, наклоняясь к Студенту. Гул зала позволял говорить без риска, что кто-то услышит. — Ты идешь вправо, я — влево. Смотри на людей. Нам нужен Кабан. По описанию — здоровый, лысый, морда широкая, нос сбит, глаза мелкие, как у быка. Одет обычно в камуфляж, без показухи, но видно, что не нищий. С ним еще два таких же амбала, всегда, типа и подельники, и охрана одновременно.

Студент кивнул, отпил пива, поставил кружку.

— Как только найдешь — не суетись, возвращайся к стойке. Через десять минут — встречаемся здесь. Затем идем вместе в сторону того, кто нашел Кабана.

Он снова кивнул, коротко, без слов.

Я обвел взглядом зал. Толпа, гул, дым. Где-то вдалеке кто-то выкрикнул тост, засмеялись, послышался звон разбитой кружки. Все шло своим чередом.

— Ну, — я допил пиво, поставил кружку и бросил споран на стойку. — Пошли.

Я двинулся по внешнему кругу зала, стараясь идти неторопливо, расслабленно, чтобы не вызывать подозрения. Проходя между столов, старался не задерживать взгляд слишком долго ни на ком, чтобы не подумали, что я кого-то выслеживаю. Прошел вдоль стены, где стояли грубо сколоченные лавки, перешел через пространство перед рулетками, где толпа шумела громче всего. Несколько человек азартно кричали, кто-то хлопнул ладонью по столу, кто-то ругнулся — проиграл, видимо. Я не задерживался.

В дальнем конце зала, ближе к импровизированному подиуму, заметил мужика. Здоровый бычара, лысый, шея перекаченая, рубаха нараспашку. Сидел за столом, спиной к стене. Рядом — еще трое, по виду обычные рейдеры. Смеялись, спорили, кто-то бросал кости, а сам здоровяк больше слушал, чем говорил. Вроде и подходит под описание Кабана — только странно, что без охраны. Я остановился, сделал вид, что смотрю в сторону игрового зала, а сам краем глаза наблюдаю. Ничего особенного. Похоже, просто очередной бугай с самодовольной физиономией. Не наш клиент.

Вдруг затылком почувствовал взгляд. Медленно обернулся. Один из охранников-квазов — тот, что стоял у противоположной стены, — явно следил за мной. Стоял неподвижно, как статуя, но глаза… глаза у него работали. Смотрел, не мигая. Я сделал вид, что просто оглядываю зал, будто турист на экскурсии, и повернулся обратно, не спеша. Пора было уходить.

Возвращался к барной стойке тем же неторопливым шагом, делая остановки. С виду — обычный любопытный тип, впервые в Тортуге.

Барман посмотрел на меня. Я положил споран на стойку:

— Ещё пива.

— Приятного! — пробасил кваз, окинув меня хитрым взглядом.

Я взял кружку, уселся на высокий табурет и сделал глоток. Холодное, с легкой кислинкой. Главное — выглядеть расслабленно.

Минут через пять подошел Студент. Выглядел он спокойно, но я по глазам понял — есть что сказать. Он наклонился, сделал вид, что просто заказывает пиво, и тихо сказал:

— Кажется, нашел. У стены, ближе к выходу, сидит. По описанию — точно Кабан. С ним трое, все громилы.

Я кивнул.

— Тогда идем. Спокойно. Без суеты. Ищем стол поближе к ним.

Мы поднялись, взяли пиво и двинулись сквозь толпу, лавируя между столами.

Сели за стол, через один от того, где обосновался Кабан со своими. Сидим, делаем вид, что просто отдыхаем, пьем пиво, болтаем про ерунду. Но краем глаза наблюдаем за столом Кабана.

Первым к нему подошёл щуплый тип в плаще. Что-то сказал, коротко, нервно. Кабан не ответил, просто посмотрел. Тот отступил, как будто получил приказ, и ушёл. Следом подошёл второй. Кабан снова молча посмотрел, покачал головой, и тот тоже ушёл. Третий выглядел поувереннее, но продержался недолго. Три минуты, не больше.

Минут через десять подошёл четвёртый. Вроде обычный — рейдер, как рейдер. Подошел уверенно, сразу сел за стол. Начал что-то говорить Кабану. Кабан его не выгонял, слушал внимательно, затем начал что-то спрашивать рейдера.

В этот момент я понял, что настал подходящий момент. Медленно встал, будто спина затекла, будто просто хотел размять ноги. Шагнул в сторону, потом ещё, и направился к столу Кабана. Сделал вид, что кого-то ищу, смотря по сторонам, а сам в это время медленно подходил к нужному столу.

Подойдя ближе, я начал озираться по сторонам, словно кого-то выискивал взглядом, а сам в это время ловил обрывки их разговора, перемешанные с шумом зала.

— Кластер… стронги лутали… — донёсся кусок фразы, будто кто-то прошептал мне прямо под ухо.

— Военная часть… — еще фраза.

Я сделал пару шагов.

— Отдел полиции… — обрывок третьей фразы.

Время вышло. Я сделал вид, что просто зеваю, и двинулся в сторону барной стойки. Купил у бармена еще стакан пива и вернулся к Студенту.

Посмотрел на стол Кабана. В это время рейдер наклонился ближе к Кабану, что-то сказал, и достал из внутреннего кармана маленькую черную флешку. Положил на стол. Кабан сразу взял её, сунул в нагрудный карман куртки. Рейдер поднялся, попрощался коротким кивком и пошёл к выходу. Не торопясь, не оглядываясь.

— Встаём, — тихо сказал я. — За ним. Только не сразу.

Подождали минут пять: пока тот дойдет до выхода из зала, пока пройдет тамбур с квазами. Затем поднялись и тоже пошли на выход, неспеша, будто просто решили проветриться. В тамбуре квазы нас быстро обшмонали, никаких церемоний, просто работа.

— Всё, идите, — сказал второй кваз, отступая.

Мы забрали винторезы, клевцы и вышли в темный туннель. Как только железная дверь захлопнулась — мы перешли на быстрый шаг.

Когда выбрались на поверхность — на небе уже светила луна, освещая тёмную реку, огибающую остров. Подбежали к пологому берегу — увидели лодку. Небольшая, низкая, чёрная, почти бесшумная. В ней — один человек. Похоже тот самый рейдер. Он неторопливо грёб веслами, уплывая в сторону моста через реку.

— Он, — сказал Студент.

— Он, — подтвердил я. — И, похоже, не спешит.

— Ну что, — выдохнул я, — поплыли следом.

Мы бесшумно залезли в лодку. Я мягко опустил весла в воду, чтобы не выдать себя лишним всплеском воды. Начал аккуратно грести. План дальнейших действий появился в голове почти сам собой.

— Сможешь сымитировать звуки ударов по днищу лодки, чтобы рейдер подумал, что напоролся на корягу? — шёпотом спросил я.

Студент кивнул. Я продолжил грести. Через минут пять тихой гребли мы начали приближаться к рейдерской лодке. Студент сосредоточенно замер, закрыл глаза, будто настраивая внутренний метроном. Я начал внимательно наблюдать за рейдером. Вдруг рейдер перестал грести, достал фонарик, и начал светить им за борта лодки. Я ускорил работу веслами.

Рейдер так увлекся поиском причины стуков по днищу лодки, что не заметил, как мы тихо подплыли к его лодке. Я бесшумно достал весло и резко ударил мужика по затылку. Не ожидающий такого удара рейдер сразу же обмяк и рухнул на дно лодки. Я тут же перепрыгнул в его лодку, подтянул обмякшее тело к борту, и мы вдвоем со студентом перетащили оглушенного рейдера на наш борт.

Затем быстро доплыли до берега с деревней. Выгрузили рейдера, дотащили до ближайшего леса, усадили оглушенное тело у дерева, завели руки за дерево, прочно привязали, отошли к берегу реки.

Я повернулся к Студенту.

— Так, слушай сюда внимательно, — начал я тихо, чтобы звук не дошел до связанного. — Сейчас будет допрос. Но не обычный. Сделаем вид, что ты ментат.

— А он должен знать, что я ментат? — уточнил Студент шепотом.

— Нет, — я покачал головой. — Он сам всё дорисует. Ты просто стой, смотри на него, молча. Он скажет — ты кивай. Один раз, медленно, как будто подтверждаешь: да, мол, правда. Второй раз скажет — снова кивай. Но только после того, как я задам вопрос. Понял?

— То есть я молчу всё время?

— Именно. Ни слова. Ни полслова. Ни гримасы. Просто смотри, будто видишь его насквозь.

Студент чуть прищурился, но кивнул.

— И зачем это?

Я усмехнулся, ткнул пальцем в сторону рейдера.

— Этот тип продал инфу Кабану. Я слышал, что он сказал, но хочу, чтобы он сам это повторил и нарисовал локацию. На словах были только названия без координат. И чтобы не догадался, что я подслушивал. Мы его допрашиваем, как будто впервые слышим про сделку. И если он поверит, что ты чувствуешь ложь — он не рискнёт врать.

— Что спрашивать будешь?

— Три вопроса, — ответил я, поднимая три пальца. — Первый — про кластер супермаркета, где вчера с тобой грузчиками были. Второй — про тот, что он продал Кабану, где можно хорошо полутать. Третий — про третий кластер. Это уже вопрос от меня. Вдруг прокатит. Там ты просто киваешь, будто знаешь, что он говорит правду. Не важно, что он скажет — главное, чтобы выглядело убедительно.

— Психологический приём, значит, — усмехнулся Студент.

— Ага, — подтвердил я. — Простая психология и немного страха. Люди не боятся боли, если думают, что смогут её пережить. Но если верят, что ты знаешь, о чём они думают, — тогда они сами всё выложат. Главное, не ломай атмосферу. Не ерзай, не вздыхай, не таращи глаза. Просто холод, спокойствие и уверенность. Как будто ты действительно слышишь его ложь.

— Сделаю, — Студент кивнул.

— И ещё, — добавил я, — если он начнёт юлить, просто наклони голову чуть вбок. Типа — я чувствую, что ты что-то скрываешь. Только не переигрывай.

— Понял, — коротко ответил он.

— Ладно, — сказал я. — Сейчас приведу его в чувство. Ты встань сбоку, чтобы он тебя видел, но не прямо. Смотри на него. Не отводи взгляд.

Я дал несколько пощечин привязанному к дереву рейдеру. Тот очнулся.

— Кто вы? — спросил пленный рейдер.

— Сейчас это не важно, — спокойно ответил я. — Ты говоришь, какую инфу продал Кабану — мы тебя отпускаем. Не говоришь — оставляем здесь, привязанным. Сам знаешь, что это быстрый кластер. Через пару часов начнется перезагрузка, а иммунным в сам процесс перезагрузки попадать нельзя. А если выживешь после кисляка, то тебя найдут зараженные и сожрут. Так что выбор у тебя простой. Сливаешь инфу — остаешься жить. Не сливаешь — прощаешься со Стиксом.

— Если ты знаешь Кабана, то знаешь, что он мур. А что мурам нужно — иммунные на мат для внешников. Продал инфу, где есть кластер с деревушкой типа этой, где можно свежаками разжиться, — рейдер быстро сообразил что к чему.

Я посмотрел на Студента. Студент отрицательно покачал головой на ответ рейдера. Я подумал про себя: ладно Студент сообразил, что это не верный ответ.

Рейдер увидел, что Студент подал Лехе отрицательный знак.

— Спрошу еще раз, — сказал я серьезным тоном. — Какую инфу ты продал Кабану? Время идет, перезагрузка ждать не будет пока ты раздуплишься. Мы на лодку прыгнем, отплывем сто метров, и вне зоны перезагрузки. А ты то так и останешься сидеть на берегу.

Похоже до рейдера начало доходить, что я не шучу.

— Кластер, где стронги затариваются, — ответил рейдер.

Я посмотрел на Студента, тот утвердительно кивнул.

— Ну вот, а говоришь деревня. Продолжай.

— Кластер с военной базой.

Кивок от Студента.

— Еще? — я угрожающе посмотрел на рейдера.

— Ну еще один кластер, там полицейский участок. Не военная база конечно, но есть чем поживиться.

Я достал блокнот и ручку. Бросил их на землю перед пленником. Студенту показал жестом, чтобы тот развязал руки рейдеру. Сам направил винторез на него.

— Сейчас мой товарищ развяжет тебе руки, нарисуешь схему расположения твоих кластеров. Даже не думай ничего выкинуть. — сказал я рейдеру.

Студент медленно подошёл, встал сзади, одной рукой придержал того за плечо, другой развязал ремень, что держал запястья. Рейдер шевельнул запястьями, разминая их, и взял блокнот. Студент встал чуть сбоку позади пленника и направил луч фонарика на блокнот.

Рейдер рисовал быстро, схематично. Рука у него ходила уверенно — знал, где что. Кружки, линии, стрелки. Подписал какие-то слова, потом черканул крестики.

Когда закончил, посмотрел на меня, спрашивая взглядом: Ну что, хватит?. Я кивнул.

— Клади блокнот, — сказал я спокойно.

Он задержался. Момент. Едва уловимый. Я уже тогда почувствовал, как воздух вокруг будто завибрировал. Я успел среагировать только, когда он дёрнулся. Рука с блокнотом рванулась вверх, вспышка, короткий синий импульс — и моя нога вспыхнула болью.

Я рухнул на одно колено, горизонт качнулся. Винторез не выпал — спасибо привычке держать оружие в любой ситуации. Сработал почти на автомате. Даже не думал. Палец нажал курок. Щёлкнул короткий сухой звук, и всё закончилось.

Пуля вошла ему в лоб чуть выше переносицы. Без звука. Просто — щёлк, и всё. Рейдер качнулся, будто не понял, что произошло, потом обмяк и свалился на песок, лицом вниз. В воздухе ещё плясали искры — остатки его трюка. Я сжал зубы, боль в ноге не проходила.

— Всё нормально, — сказал я хрипло Студенту, перекатываясь на другую ногу. — Убери оружие.

Он кивнул. Судя по выражению лица, еще не понял до конца, что произошло.

Я поднялся, прихрамывая, подошёл к телу, перевернул. Труп. Поднял блокнот, отряхнул. Боль в ноге уходила, но оставалась тупая пульсация, обожгло мышцу. Ничего страшного, жить буду.

Время тянуть не стали, сразу же пошли к уазику, спрятанному неподалеку в лесу. Машина оказалась на месте. Выдвинулись в сторону ТЭЦ.

Следующие несколько дней в стабе прошли в очередной рутине в гараже у Дизеля. Но как уже повелось, внезапно в один из дней меня вызвал к себе Гренадер.

— Проверили твою инфу, — перешёл он сразу к делу. — Локация, которую твой рейдер нарисовал, подтвердилась. Военная часть на месте. Наши разведчики проверили. Есть там чем поживиться.

Я молча кивнул.

— А кластер с отделом полиции проверяли? — спросил я как бы невзначай.

Он нахмурился, откинулся на спинку стула.

— Ещё нет. Людей на всё не хватает.

— Тогда, может, мы со Студентом сгоняем? Глянем, что там. Разведаем.

— Со Студентом, — повторил медленно Гренадер, — вдвоём, ты в своём уме?

— Да, в своём, — ответил я всё тем же нарочито спокойным тоном.

— Думаешь, если ты скатался в Тортугу, языка там взял, вернулся без проблем, то всегда так будет? Ты ехал по известному маршруту. А дорогу в кластер с полицейским участком мы не знаем. В ту сторону никто из наших не совался.

— Всё понимаю, — ответил я. — Но сидеть в стабе и гайки крутить у Дизеля — это тоже не жизнь. Уже крышу сносит.

Он чуть усмехнулся.

— Вдвоём — не вариант. Вас любой мало мальски сработанный отряд рейдеров завалит, в лучшем случае. А в худшем муры на органы увезут. Или зараженные матёрые схавают, что даже лучше, чем к мурам попасть.

— А если втроём? — не унимался я, чувствуя некоторую слабину в диалоге от Гренадера. Он не говорил сразу нет, значит была надежда выторговать себе следующий рейд.

— Кто третий? — он чуть приподнял бровь.

— Шельма! — выпалил я первое, что пришло в голову. Тем более кроме неё я больше никого не знал из рядовых рейдеров.

— Ха, — выдохнул он, — с бабой, значит?

— Баба не баба, а постоять за себя она точно может, сам проверял.

Гренадер почесал подбородок, затем замолчал, глядя в стол. По выражению его лица было видно, что он перебирает варианты.

— Ладно, — наконец сказал он. — Уже лучше. Но трое — всё равно мало. Я вам четвертого добавлю. Воробья. Тем более вы уже знакомы.

Я внутренне поморщился, но виду не подал.

— Снаряжение — у Коптёра, транспорт — у Дизеля, больше не задерживаю, — сказал Гренадер, протягивая мне листок с картой.

Я поднялся, забрал листок и вышел в коридор. С одной стороны я был рад тому, что не придется сидеть в стабе. Но с другой — иметь в попутчиках мутного Воробья и непредсказуемую Шельму. Рейд обещал быть непредсказуемым.

По выданной Гренадером карте до нужного кластера доехали за полдня без происшествий.

Когда въехали в город, было ощущение, что попали не на кластер после перезагрузки, а в какие-то декорации для съёмок фильма. Всё слишком целое и чистое. Никаких выбитых витрин, разбитых машин. Асфальт чистый, недавно помытый. Деревья аккуратно подстрижены, мусорные урны стоят на своих местах. Только нет людской суеты, движения машин по дорогам.

УАЗик катил по улице медленно, едва гудя мотором. И наконец я увидел первого зараженного.

Медляк стоял у витрины продуктового, в форме охранника. Мятая кепка, глаза мутные. Он не сразу повернулся на звук, будто мозг у него ещё не успел понять, что приближается машина. Потом всё же зашевелился, обернулся.

— Недавняя перезагрузка, — сказал я, глядя вперёд.

— Сутки, максимум двое, — ответил Воробей с заднего сидения.

— Главное, чтобы не начали собираться на шум машины, — сказал я, поворачиая налево.

На перекрёстке стояла маршрутка. Внутри — трое медляков, сидели, как пассажиры, уставившись в никуда.

— Отдел полиции — через три квартала, потом направо, — тихо сказал Студент, сидевший рядом на месте штурмана.

Я кивнул и прибавил газ.

На повороте чуть не наехал на трёх пустышей, плетущихся к киоску с мороженым. Они медленно повернули головы, но бегать ещё не могли.

Через пару минут выехал на небольшую площадь. За деревьями стояло здание полиции. Окна целы, двери не выбиты. Пока еще некому было бушевать и громить всё на своем пути.

— Прибыли, — сказал я, заглушая двигатель.

Подошли ко входу — не заперто, тихо зашли внутрь.

В далеке в коридоре послышалось бормотание, шаркание подошв. Медляк вывалился из бокового кабинета. В форме, с пистолетом в кобуре, глаза мутные, челюсть болтается. Я не дал ему и секунды, резко ударив клевцом в висок. Тело рухнуло на пол. Мы шли по коридору, проверяя комнаты. На стенах — доски с розыском, фотографии пропавших.

В одном из кабинетов услышали возню. Шельма заглянула первой — сразу короткая очередь из винтореза. Хлюпанье, брызги крови на стены. Двое полицейских-зомби упали, как подкошенные.

— Всё чисто, — громко прошептала Шельма.

— Красиво, — буркнул Воробей.

Пошли дальше. На первом этаже больше никого не встретили. Нашли оружейку. Дверь закрыта на замок. Воробей глянул на меня и, не дожидаясь ответа, достал из разгрузки отмычки. Минутная возня — щелчок.

Внутри — стойки с калашами, ящики с патронами. Аккуратно сложенные на полках каски, броники.

— Ух ты, — присвистнул Студент. — Это ж сколько тут добра.

— Времени мало, работаем быстро, — скомандовал я.

С собой у нас были большие сумки, в которые начали складывать оружие и боеприпасы. Кроме калашей еще нашли ПМы, дымовые и светошумовые гранаты. Всё пошло в сумки. После того, как вытащили оружие и боеприпасы, вернулись за брониками и касками.

Я уже собирался закрывать заднюю дверь УАЗика, как услышал гул моторов. Обернулся в сторону площади. Из-за домов вылетели три внедорожника. Черные, большие, дополнительно бронированные железными листами по кругу. На лобовухах — металлические решётки.

— В машину! — рявкнул я, запрыгивая за руль.

Резко врубил зажигание. Старый, верный УАЗ рыкнул. Газ в пол, и мы стартанули с места, поднимая столб пыли. Я вывернул руль, не глядя на карту. Главное — уйти. Куда — разберёмся потом.

Городок маленький, улицы прямые, но узкие. Дома мелькают по сторонам. Медляки шарахаются, падают под колеса, но я не торможу. Лобовое стекло заляпано брызгами крови, дворники скрипят, но делают свое дело.

Через несколько минут выскочили на трассу. Асфальт гладкий, серый, по обочинам трава в человеческий рост. Я выжал максимум. Но УАЗ — не гоночный болид. Мотор ревёт, стрелка тахометра прыгает, кузов трясёт, руль норовит вырваться из рук. А эти сволочи позади не отстают. Я глянул в зеркало — три тени за нами, идут цепочкой, ровно. Не шарахаются, не маневрируют — значит, опытные. Идут на скорости, спокойно, как охотники на раненого зверя.

Через минут пять такой езды я увидел впереди поворот с трассы. Неброский, почти заросший кустами, за ним — дорога. Грунтовка. Лесная.

— Держитесь! — рыкнул я и крутанул руль вправо.

УАЗ подпрыгнул, вильнул, чуть не завалился на бок, но удержался. Колёса заорали по гравию, подняв пыль. Мы вылетели на грунтовку, и мир вокруг резко потемнел — кроны деревьев сомкнулись над дорогой. Трясёт, скачем на ухабах, всё гремит и лязгает в кузове. Бронежилеты, ящики, каски — всё летает. Мотор воет, выжимая последние силы. Позади — шум всё ближе. Они свернули следом.

— Догоняют, — перекривая шум, сообщает Воробей.

— Пусмотрим кто кого, — выкрикиваю я в ответ, сильнее сжимая руль.

Лесная дорога пошла в горку, потом вниз, потом снова вверх. Колеи глубокие, грязь свежая — недавно дождь прошёл. Вода стоит в лужах.

И тут меня осенило.

— Держитесь крепче. Есть шанс!

Я добавил газу. УАЗ прыгнул в первую лужу — фонтан грязи в стороны, брызги по капоту. Машину мотает, но идёт. Двигатель рычит, но тянет. Вторая лужа — ещё глубже. Вода поднимается до фар, но мы прорываемся.

В зеркало вижу: преследователи заехали в тот же участок. Первые два внедорожника идут по следу, но медленно. Их тяжеленные бронелисты и решётки дают о себе знать — оседают в грязь по самые двери. Третий, похоже, пытался обойти, но забуксовал, разбрасывая грязь колесами.

— Вот и всё, ребятки, — говорю я, ухмыляясь. — Тут ваши понты и утонули.

А я не сбавляю газ. Пусть мотор ревёт, пусть колёса буксуют — главное, чтобы не заглох. УАЗ трясёт, но он идёт.

Через минут пять выехал на более твёрдую поверхность. Остановился, посмотрел назад в стекло задней двери. Позади — тишина. Я обернулся к своим. Все сидят молча. Тоже смотрят назад.

— Ну что, — бодро сказал я, — похоже, сегодня повезло. Но надо ехать дальше, неизвестно насколько упертые рейдеры за нами гонятся.

Наверное, шёл уже второй час, как мы ехали по лесной дороге. Прошёл дождь и дорога стала похожа на кашу из глины, веток и опавших листьев. Где-то хлюпало, где-то хрустело, где-то шипело, когда горячее железо касалось воды. Лес вокруг стоял плотно, тяжело, словно не желая, чтобы его тревожили. Иногда колёса буксовали, вылетали комья грязи. Раз-два — и снова зацеп.

Когда колёса, наконец, коснулись твёрдого — я даже не поверил. Машина перестала прыгать, буксовать. Вижу — асфальт. Старый, в трещинах, в ямах. Выезжаю на него, даю газу. УАЗик идёт мягче, гулко. По бокам лес редеет, вместо него — вырубки, бурьян, кусты. Когда-то здесь, видно, работали люди: ровные полосы земли, заросшие канавы, остатки старых опор. Но давно. Сейчас всё заброшено.

Солнце уже ложится на верхушки деревьев, всё вокруг окрашено багровым цветом. Красиво — и тревожно. Я глянул на приборку — стрелка топлива почти уткнулась в ноль. Ещё километров пять — и встанем. Ночевать в лесу — не лучшая идея. Против зараженных никаких шансов.

И вдруг — справа, за кустами, поворот. Дорога уходит к чему-то большому, серому. Я притормозил, чтобы посмотреть. В конце дороги — железные ворота, массивные, с облупившейся краской. Слева и справа от них — железный забор, высокий, вросший в землю. Над воротами ржавая вывеска. На ней осталось только одно слово: Завод.

Я постоял минуту, глядя на вывеску. Небо темнело. Бензина почти нет. Ночь вот-вот наступит. Выбор был очевиден.

— Поедем на Завод? — повернувшись к команде, спросил я.

В ответ тишина. По лицам было понятно, что все сомневаются. Я тоже сомневался, но выбора особо не было. Или ночевать в лесу или ночевать хотя бы в здании.

После молчаливого согласия пассажиров я медленного подъехал к воротам.

— Я выйду, проверю. Сидите в машине, — вдруг тихо сказал Воробей, похлопав меня сзади по плечу.

— Может, вместе? — спросил я.

— Не надо. Я быстро. Если что — я бегу, ты сразу газ в пол. Мотор не глуши.

Воробей вылез из машины, тихо прикрыв дверь. Подошёл к воротам — огромным, заклёпанным, — потянул створку, попробовал дверь сбоку. Всё закрыто наглухо. Он уже развернулся и сделал пару шагов обратно, когда за воротами кто-то кашлянул.

— Что надо? — тихо спросил голос.

Воробей остановился, повернул голову.

— Заночевать, — ответил он так же тихо.

Пауза.

— Тридцать споранов с человека.

— У нас столько нет, — сказал Воробей. — Оружием возьмёте? Калашами?

С той стороны замолчали. Минута. Две. Три.

— Возьмём, — наконец последовал ответ.

И ворота пришли в движение. Вот тут я немного напрягся. Такие ржавые массивные воротины должны были издать жуткий скрежет. Но эти ушли в стороны мягко, как будто их вчера смазывали и чистили: ни скрежета, ни скрипа, ни металлического эха.

— Ладно, — пробормотал я себе под нос. — Поехали, куда ж мы теперь денемся.

Переключил передачу и немного добавил газу, направляя УАЗик в раскрытую пасть завода. Воробей шёл рядом. Ворота закрылись за нами так же тихо, как открылись.

Я въехал на территорию завода уже в сумерках. Дождь накрапывал редкими, тяжёлыми каплями, будто кто-то наверху не решил, стоит ли открывать все шлюзы или подождать до ночи. Лобовое стекло сразу покрылось жирными разводами, дворники лениво размазывали влагу туда-сюда, и дорога впереди превращалась в мутную серую полосу. Но я ехал медленно, не спеша — внутри завода лучше не спешить.

Когда я проехал за ворота и чуть поддал газу, увидел, что территория завода — огромная. Настоящий промышленный гигант: корпуса, трубы, полуразрушенные здания, бетонные площади, заросшие травой, и всё это — в глубокой тени.

Нас встречали шесть человек. Все — в чёрных костюмах, чем-то похожих на тактические комбезы или форму спецподразделений. Я сразу отметил, что ни кого в камуфляже нет. Ни болотного, ни пиксельного, ни вообще чего-то похожего на обычные комки.

Один из них поднял руку, показывая направление — туда, прямо, к ангару с открытыми створками, чернеющими впереди.

Я чуть кивнул, показывая, что понял, и повёл УАЗик дальше. Колёса шуршали по мокрому бетону, подвеска вздрагивала на выбоинах. Территория казалась безразмерной: едешь, едешь, а этот ангар всё не приближается. Мне даже показалось, что я снова еду по лесной дороге, только вместо деревьев — мёртвые корпуса цехов, пустые проёмы окон, чёрные провалы дверей.

Заехал в ангар. Внутри — ещё люди, в таких же черных костюмах. Свет от ламп бил в глаза, пахло машинным маслом и металлом. Я заглушил двигатель, вылез, захлопнул дверь. Мои спутники тоже вылезли из машины. На секунду ощутил, как тихо стало после остановки мотора — и как много глаз на нас смотрит.

Один из рейдеров, который стоял ближе всех, чуть шагнул вперёд. Голос у него был низкий, грубый, но не агрессивный — просто деловой.

— Ну и откуда вы тут взялись на ночь глядя?

Я выдохнул, сделал вид, что мне всё это до лампочки, хотя на самом деле нервы у меня давно играли чечётку.

— Заплутали немного, — сказал я, пожав плечами. — Ездили на перезагрузку кластера, за хабаром. Вот и заблудились.

Он смотрел на меня внимательно, почти изучающе.

— А с какого стаба будете? — спросил он, прищурившись. — Чем вообще живёте?

И вот тут самое главное — не моргнуть. Не дернуться. Не выдать себя ни словом, ни интонацией.

— С Ракетного мы, — ответил я спокойно, будто так и есть.

Спасибо Гренадеру. Он говорил про Ракетный стаб на инструктаже перед поездкой в Тортугу. Я тогда запомнил. А теперь пригодилось.

— Далековато вас занесло, — прищурился рейдер. — Ладно, сдайте оружие и вас проводят в столовую.

И на этом всё. Вопросы закончились так же внезапно, как и начались. Он развернулся и дал команду одному из рейдеров, чтобы проводил нас.

Мы сдали оружие и вышли в боковую дверь ангара. В этом стабе мы находились на птичьих правах, пришлось подчиниться. На улице ливень хлестал так, что казалось — мир превратился в бесконечную серую завесу. Вместе с Воробьём, Студентом и Шельмой, ссутулившись под дождем, побежали за рейдером, гулко цокая подошвами по мокрому бетону. Сзади нас сопровождали двое рейдеров с оружием.

Влетели в кирпичное здание, за нашими спинами глухо хлопнула железная дверь. Узкий коридор, стены в серой облупившейся краске, лампы дневного света с тусклым голубым оттенком — будто всё это с прошлого века законсервировали.

Коридор вывел нас в помещение бывшей заводской столовой. Просторно, высокие потолки, ряды столов. Пусто. Людей нет. Ни шума, ни голосов, только гул дождя за окнами.

Мы подошли к длинному столу, что стоял рядом с раздачей. Рейдер — тот, что был старшим, махнул рукой:

— Садитесь. Сейчас повар подойдет, разогреет еду.

Мы расселись за столом. Я со Студентом с одной стороны — Шельма и Воробей с другой напротив. Двое вооруженных сопровождающих встали чуть позади нас.

Через пару минут появился повар — невысокий, плотный, в выцветшем фартуке. Включил две здоровенные электроплиты, начал ставить на них котлы.

И тут на стол перед нами аккуратно поставили стаканы с горячим дымящимся чаем. Их молча быстро принесла скромного вида женщина, и так же быстро ушла в подсобные помещения.

Чай горячий, чёрный, с крепким, терпким запахом. Я взял стакан. Ощутил жар сквозь стекло. Ощутил, как ребята рядом чуть напряглись. Проводник улыбнулся. На лице — улыбка. В глазах — ровный холод.

— Наверное, в горле пересохло с дороги, — произнёс он мягким, почти дружелюбным голосом, который никак не вязался с его стойкой, его взглядом, его тенью, растекающейся по полу. — Пока чаю попейте, сейчас повар ужин разогреет.

Лёха поднял стакан, повертел его в пальцах. Я видел, как он слегка напрягся, но старался виду не подавать. И видел, как Воробей краем глаза скосил взгляд на провожатых, потом на чай. Но никто из нас ничего не сказал, чтобы не привлекать лишнего внимания. Только Шельма внешне не подавала виду, но это было обманчивое состояние для тех, кто её не знал.

Я сделал первый глоток — маленький, осторожный. Обычный крепкий чай, ничего особенного. Горячий, насыщенный, с той самой горчинкой, которая после долгой дороги кажется почти блаженством. Сделал второй глоток — уже смелее. И тут до меня дошло, насколько же я устал после длинного дня.

Горячий чай будто попал прямо в какой-то выключатель внутри. Меня пробрало расслабление — мягкое, густое, тягучее. Такое, которое не появляется просто так. Но я не обратил на это внимания. Потому что после второго глотка — сделал третий. И четвёртый.

Забыл про осторожность. Про то, что за спиной двое конвоиров молча дышат в затылок. Про то, что мы вообще-то на заброшенном заводе, в неизвестном стабе. В голове щёлкнул какой-то переключатель: тепло, еда, крыша… можно выдохнуть. Почти полстакана пролетело незаметно. И вот тогда меня накрыло.

Не просто потянуло в сон — нет. Повалило. Как будто кто-то навалил на веки свинца. Глаза резало, они закрывались сами собой, без малейшей возможности сопротивления. Я моргнул — вроде секундная слабость. Моргнул ещё — и мир стал будто в лёгкой дымке.

В этот момент наконец дошло: это чай.

Я рывком поднял голову, пытаясь удержаться в сознании. Посмотрел на ребят.

Шельма уже складывалась пополам: голова клонится вниз, волосы закрывают лицо. Она боролась секунд десять, может пятнадцать — и всё, провалилась, челюсть расслабилась, глаза закрыты.

Воробей ещё держался дольше всех, хитрый был, осторожный. Полстакана не осилил — только пригубил. Но даже ему хватило. Он поставил стакан на стол перед собой, аккуратно, чтобы не пролить, и опустил голову на руки, как школьник на перемене.

Студента я уже не видел — потому что просто не смог повернуть голову. Мышцы ватные, затылок будто налился цементом. Я попытался встать. Податься вперёд. Но тело меня уже не слушалось, с каждой секундой становилось всё тяжелее.

В ушах загудело. Сначала тихо, потом громче. Вдохи стали поверхностными. Мир уплыл куда-то в сторону. Я понял, что нас усыпляют.

Хотел крикнуть, хотя бы шепнуть ребятам, попытаться предупредить, но язык уже не слушался. Мысли расплывались, цепляясь друг за друга.

Последнее, что я увидел — силуэт чёрного рейдера, который сделал шаг к столу. Медленно. Спокойно.

А дальше… Дальше всё выключилось. Темнота, как будто кто-то щёлкнул тумблером внутри моей черепной коробки.

Сознание возвращалось медленно, как будто меня вытягивали со дна мутного пруда. Первым был запах — тяжёлый, влажный, с примесью плесени и ржавчины. Потом — боль в затылке, пульсирующая, будто кто-то долбит молотком.

Открыл глаза — темнота, кирпичная кладка рядом, резкая вспышка боли в запястьях, когда попытался шевельнуться. Кандалы. Настоящие, толстые, ржавые. Я непроизвольно одернул руки в стороны, отчего получил отдачу в шею. Ошейник, который сначала не почувствовал.

— Подъём! — раздалось резко, и кто-то ткнул ботинком в бок.

Я вскинулся, но тут же опять получил удар — короткий, выверенный. Били не ради злости. Били ради дисциплины.

В тусклом свете фонаря надсмотрщиков было видно, что мы лежим в каком-то подвале: низкий потолок, вентиляционные трубы, бетон, сырость, капли воды с редким стуком падают с металлорукавов. Пахнет так, что хочется кашлять — смесь старой химии и мокрой земли.

Воробей уже сидел, держась за голову. Шельма материлась вполголоса. Студент выглядел хуже всех — глаза мутные, губы побледнели, ещё не отошёл от чая. На всех — железные ошейники, как у рабов. Снотворное значит, не случайность. Но тогда кто они? И зачем?

Размышлять долго не дали.

— На выход. Живо.

Нас подняли рывками, цепи звякнули. Толкнули к лестнице, ведущей наверх.

Мы вышли наружу — дневной свет резанул по глазам. Небо затянуто тучами, дождь мелкий, холодный. Вокруг — корпуса завода, огромные, чёрные. Металлические лестницы висят, трубы скручены в узлы, где-то торчит проржавевшая арматура.

Вдоль стен — вывески, облезлые, но кое-что можно прочитать:

Цех № 2, Газовый цех, Склад хранения кислот.

А перед нами — длинное здание с железобетонным фасадом и выцветшей надписью: ЦЕХ № 4. ХЛОРНОЕ ОТДЕЛЕНИЕ.

Надсмотрщики подгоняли нас вперёд, и мы вошли внутрь.

Внутри был настоящий кошмар. В первый момент я ощутил, как от едкого запаха хлора и старой химии защипало глаза. Воздух сухой, будто выжженный, и в горле сразу заскребло.

Цех огромный, потолка не видно. Слева — целая батарея ржавых бочек, некоторые выгнуты от коррозии, будто их поливали кислотой. Справа — резервуар высотой метров в десять, на котором жёлтыми потёками стекает неизвестная дрянь. На полу — трещины, местами забитые крошкой бетона и зелёными лужами. Из труб что-то капает.

Свет — только от переносных ламп, поставленных в круг вокруг железного стола. И этот свет давал жёлтый туман, будто тут не лампы, а свечи горят. Всё это вместе напоминало какое-то старое святилище, только побольше и намного опаснее.

За лампами в темноте стояло несколько фигур в балахонах. Лиц было не разглядеть.

— Подводите, по одному! — повелительно прозвучал низкий мужской голос из темноты.

У стола стояла женщина в сером балахоне. Лицо закрыто капюшоном. Движения плавные, руки тонкие, но не слабые. В руках — керамическая чаша и кисточка. Запах от чаши был такой, что хотелось попятиться: химия, горечь, гниль. Как будто намешали всё самое ядовитое, что нашли в подвалах.

Первым подтащили Шельму. Она сопротивлялась, но всё бесполезно. Надсмотрщик с силой припечатал её руку к столу, чтобы даже не шелохнулась.

Женщина в балахоне наклонилась, окунула кисть в чашу и быстрым, уверенным движением провела по коже Шельмы. Шельма взвыла так, будто ей ножом прошлись по руке.

Смесь зашипела, как кислота, выделив едкий дымок. Запах прожёг ноздри. На коже моментально выступила красно-буро-жёлтая фигура — символ, который я не узнал, но запомнил сразу: три пересекающихся в треугольник линии и уходящие дальше.

— Свечу забирайте! — скомандовал главарь, и тут же из темноты вышли трое женщин в балахонах, которые взяли Шельму под руки и повели куда-то из ангара.

Потом Студент. Он попытался прикрыть руку, но получил резкий удар в живот, от которого согнулся, и руку положили силой. Его крик был короче и гораздо тише. Он только дёрнулся и стиснул зубы.

Воробей вообще молчал, но по глазам было видно — лучше бы орал.

А потом — моя очередь.

Меня прижали так, что кандалы звякнули. Рука легла на стол, холодный, влажный. Женщина наклонилась. Я почувствовал кислотный запах смеси, и сердце забилось быстрее. Кисточка коснулась кожи. И будто раскалённый гвоздь всадили под кожу.

Боль была мгновенная, хищная. Она не просто жгла — она как будто пыталась прорваться внутрь, вгрызалась в плоть. Я стиснул зубы, но всё равно застонал, не удержался.

Символ вспыхнул огненно-жёлтой полосой, тут же покраснел, потом почернел. Ожог такой формы я бы нарочно не нарисовал.

— Теперь вы отмечены, — констатировал тот же повелительный голос из тени.

И добавил:

— Добро пожаловать на Завод!

После клеймения охранники молча повели нас в сторону соседнего здания, только прикладами автоматов иногда подталкивали в спину, чтобы шли быстрее. Нас завели на первый этаж какого-то цеха. Потом лестница вниз. Минус первый этаж. Большое прямоугольное помещение, низкий потолок, лампы дневного света под решетками. Вдоль стен — двухъярусные железные кровати, приваренные к полу. Матрасы тонкие, серые.

— Ваши! — надсмотрщик указал рукой в сторону кроватей у входа справа и вышел. Дверь лязгнула, глухо щелкнул засов.

Я присел на нижнюю койку, осмотрелся вокруг. В казарме было еще человек десять. Мужики разного возраста. Кто-то сидел, уставившись перед собой, кто-то лежал, отвернувшись к стене. Ни разговоров, ни суеты. Только взгляды — тяжелые, цепкие, оценивающие. И никаких кандалов, кроме наших.

— Долго здесь? — спросил я тихо у худого мужика с короткой бородкой, лежащего на соседней кровати.

Он хмыкнул.

— Достаточно.

— Термит, — я подвинулся на кровати, сел напротив мужика, протянул руку для рукопожатия.

— Сторож, — пожал он мою руку. — Новенькие?

Я кивнул.

— А почему все кроме нас без кандалов? — спросил я.

— У вас еще сил много, чтобы не сбежали. Снимут через недельку, когда без живца ослабнете. Живца почти не дают. Тут все на минималках. Чтобы не сдох, но и не жил по-настоящему.

Студент нахмурился:

— Совсем не дают?

Тот усмехнулся криво.

— Когда уже совсем плохо становится, когда трясти начинает, тогда вызывают, по одному. Пару глотков. Чисто чтобы не начал перерождаться. Им зараженные тут не нужны, но и чтобы далеко не убежал.

Он посмотрел на мою метку, потом на свою — такую же, только старую, потемневшую.

— Видите? С этим вас найдут везде. У них не только сенс. Есть еще… как бы это сказать… нюх на метки, далеко берёт. Лес, туннель подземный, вода — без разницы. Хоть на дерево залезь, хоть в яму закопайся. Все равно найдут.

Я хотел спросить, были ли попытки… удачные попытки. Но договорить мы не успели. Дверь распахнулась, в казарму вошли надсмотрщики. Черные костюмы, оружие наготове, лица каменные.

— Подъем. На завтрак! — скомандовал один из них.

Нас погнали наверх. Та же столовая, где нас уже однажды угостили. Те же столы, тот же запах дешевой похлебки и чего-то химического, едва уловимого. Мы ели быстро, молча. Никто не разговаривал — за это здесь, похоже, наказывали. Надсмотрщики стояли вдоль стен, автоматы наизготовку.

После завтрака нас троих — меня, Студента и Воробья — охранники вывели отдельно. Повели к зданию у самого забора по периметру Завода. Старый корпус. Лестница вниз, потом ещё одна, и вот мы уже под землёй.

Туннель начинался прямо из подвала. Низкий, узкий, укреплённый кое-как: старые балки, ржавые металлические дуги, местами просто голая земля. Лопаты, кирки, пара тачек. И больше ничего.

— Копаете туда, — надсмотрщик ткнул пальцем в стену.

Я взял лопату, вогнал её в плотную глину и вдруг поймал себя на мысли, от которой внутри неприятно кольнуло: нас отправили копать выход за периметр. Не канализацию, не котлован, не могилу. Туннель. Наружу. Сектанты, выходит, настолько уверены в своих метках и своих дарах, что позволяют рабам рыть себе дорогу к свободе.

Я работал лопатой, но мысль уже не отпускала. Земля шла тяжело, лопата звенела о камни, спина ныла. Мы копали весь день, делая короткие перерывы, чтобы отдышаться и глотнуть воды из одной фляги на троих.

И всё это время я думал. Если они разрешают копать туда — значит, побега они не боятся. Значит, рассчитывают на метки. На то, что куда бы ты ни вылез — тебя найдут. Не сегодня, так завтра. Но любой контроль имеет предел. Любая система даёт сбой. Вопрос только — где.

Вечером нас вывели наверх. Ужин прошёл, как всегда, — быстро, без разговоров, под взглядами вооружённых надсмотрщиков. Потом обратно в казарму.

В казарме я продолжил утренний диалог со Сторожем.

— Сторож, — тихо сказал я, присев рядом. — Нас сегодня в туннель отправили. Роем в сторону выхода за периметр.

Он даже не удивился. Только усмехнулся уголком рта.

— И что?

— А то, что можно ведь… — я понизил голос ещё сильнее. — Не только прямо копать. Можно ответвление сделать. Уйти в сторону. Выйти в лес.

Сторож посмотрел на меня внимательно, потом медленно покачал головой.

— Думаешь, они этого не понимают?

— Но шанс же есть.

— Есть, — согласился он. — Только не там, где ты его ищешь.

Он наклонился ближе.

— Метки, — сказал он почти шёпотом. — Всё упирается в них. Ты хоть под землю залезь, хоть на верхушку дерева — тебя всё равно почувствуют. У них не только сенс. Есть те, кто метки чует за километры.

— Значит, вообще без вариантов?

— Без снятия метки — да, — ответил Сторож спокойно. — Побег — это не про ноги и не про туннели. Это про голову. И про то, как убрать клеймо.

Я понял, что дальше спорить бесполезно. Лёг на свою койку, глядя в потолок, где лампа тускло мигала. Тело начинало болеть от дневной работы, но мысли не давали покоя.

Туннель есть. Время есть. Но есть и проблема — клеймо. И надо искать способ устранить проблему — стать для них невидимым. И я уже знал: просто копать землю — это лишь прикрытие. Настоящая работа начиналась у меня в голове.

Мы копали туннель уже несколько дней, но работа шла медленно. Однажды надсмотрщики подняли меня среди ночи. Я даже не сразу понял чего от меня хотят. В казарме все спали вповалку, кто-то стонал во сне, кто-то кашлял. Студент на верхнем ярусе дернулся, Воробей что-то пробормотал, но никто не проснулся.

Мне дали минуту — обуться, накинуть грязную куртку. Вывели на поверхность и отвели в административное здание на второй этаж, где меня ждал Лектор. Он как и в первую нашу встречу был в маске.

— Садись, — сказал он, сидя за столом, и кивнул на стул.

Я сел. Ноги сами напряглись, спина вспотела. Метка на коже будто заныла — или мне так показалось.

— Ты знаешь, кто я? — спросил он.

— Знаю, — ответил я.

Он помолчал, разглядывая меня, будто подбирая слова. Потом сказал:

— У меня к тебе предложение, Леха, — продолжил он. — Не приказ. Именно предложение.

Он знал моё настоящее имя, вот тут я реально напрягся.

— Ты живешь в казарме, — продолжил Лектор. — Ты слышишь, о чем говорят коллеги. Кто на грани, кто думает о побеге, кто ненавидит, кто готов резать глотки охране.

Он наклонился вперед, сцепил пальцы.

— Мне это интересно. Ты будешь слушать. Запоминать. Иногда — рассказывать мне. Настроения. Мысли. Шепот по ночам. Паника. Заговоры.

Он сделал паузу и добавил, будто между прочим:

— За это ты будешь пить живец чаще остальных.

Он посмотрел прямо мне в глаза.

— Если согласишься — будешь жить дольше. Если нет — ничего не изменится, просто продолжишь гнить вместе с остальными. Я не прошу ответа сейчас, — сказал Лектор, вставая. — Подумай. Я умею ждать.

Он кивнул охраннику.

— Отведите его обратно.

Когда меня вели назад, я чувствовал, как метка под кожей будто пульсирует. Или это просто сердце билось от волнения.

Я лег на свою койку, уставился в темноту потолка и понял одну простую вещь. Если я соглашусь — то не для того, чтобы стучать, или чаще пить живец, а чтобы получше узнать врага изнутри. И придумать, как выбраться из этой западни.

Следующие несколько дней прошли на рытье туннеля. Работа шла тяжело. Земля здесь была плотная, с каменными прожилками. Лопаты тупились, руки гудели так, что по ночам пальцы сводило судорогой.

Я копал и всё время думал: сектанты уверены. Уверены в метках, в своих дарах, в том, что мы никуда не денемся. Настолько уверены, что дают нам рыть дорогу наружу. Парадокс, но именно это и давало надежду.

Вечером — ужин, потом казарма. И вот там начиналась моя вторая работа.

Я лежал на своей койке и слушал. Кто ворочается, кто тихо матерится, кто шепчется с соседом. Иногда кто-то начинал говорить громче, но тут же осекался. Я не собирался стучать. Ни на кого. Но Лектору надо было что-то говорить.

Люди здесь были сломаны. Живец рабам давали очень редко, дозированно. Мысли у всех были простые: дожить до вечера, дотянуть до сна, не упасть на работе. Ни о каких бунтах, побегах или заговорах речи не шло. И это я мог честно сказать Лектору.

Через несколько дней за мной пришли ночью.

Я проснулся не сразу — сначала почувствовал движение воздуха, потом тихий металлический звук. Открыл глаза — над койкой стоял силуэт в тёмной одежде. Один из охранников приложил палец к губам. Я молча поднялся.

На первом этаже я ещё раз огляделся. Свет дежурный, горело несколько светильников. Охраны не видно. Завод ночью словно вымирал, уходил в спячку, оставляя только ключевые точки под присмотром.

На улице было темно. Ночью территория завода совсем не освещалась. Охраны на территории я не заметил.

Лектор сидел за столом. Как всегда — в маске. Свет падал так, что лица не было видно вовсе, только глаза. Они и в прошлый раз не давали мне покоя, а сейчас — тем более. Взгляд цепкий, спокойный, будто он не на меня смотрит, а сквозь.

— Говори, — сказал он негромко.

— В казарме спокойно, — начал я. — Люди вымотаны. Живца почти не дают, сил ни на что не хватает. Разговоры — только про сон и еду. Никто ничего не планирует.

Он молчал. Просто смотрел. Я кожей чувствовал, как он меня сканирует, будто лезет внутрь, перебирает мысли. И тогда у меня мелькнула мысль: ментат. Или какой-то похожий дар. Но я не подал виду, я говорил правду.

— Бегство сейчас никому в голову не приходит, — добавил я. — Все понимают, что далеко не уйдут.

Ещё пауза. Долгая. Потом Лектор чуть наклонил голову.

— Хорошо, — сказал он. — Продолжай наблюдать.

Он махнул рукой. Охранник шагнул вперёд и протянул мне флягу. Я взял её, открутил крышку, сделал несколько глотков. Горький, жгучий, как всегда. Тепло разлилось по телу, голова прояснилась, сонливость сразу пропала. Я закрыл флягу и вернул охраннику.

Меня вывели так же тихо, как и привели. По дороге обратно я уже не смотрел по сторонам. В голове крутились мысли: он мне не верит до конца. Но живец он дал. Значит, игра продолжается.

В казарме я лёг на койку и долго смотрел в темноту. Тело отдыхало, разум — нет. Я знал одно: если Лектор играет со мной, значит, и у меня есть шанс сыграть с ним. Главное — не торопиться.

Меня вывели из ангара три женщины в балахонах. Рука всё ещё пульсировала тупой, тяжёлой болью — не как от ожога, а как от укуса какого-то тропического паразита, который вцепился и теперь сидит под кожей и ждёт.

Пророчицы шли рядом молча, размеренно. Их балахоны почти не шуршали. Сектантки ступали легко, будто не по бетонке шли, а по толстому слою мха. Я же — бряцала. Ошейник тёрся о горло, кандалы на руках тянули цепи, и каждый шаг отзывался железным лязгом.

Вывели на открытую площадку между цехами. Сверху давило серое небо. Воздух — кислый, вонючий, как будто в нём смешали пары от химикатов, тухлую воду и запах старого дизеля. Тут этим пропитано всё. Даже тени. Справа возвышались какие-то производственные здания. Слева стояли ряды старых контейнеров, покосившихся, ржавых.

Я шла, и туман словно оживал под кожей — липкий, с привкусом металла. В какой-то момент на секунду закружилась голова, и я машинально выдохнула порывисто, чтобы прогнать дурноту. Пророчица, шедшая впереди, бросила через плечо:

— Не падай. Не здесь.

Я выровняла дыхание и пошла дальше.

Когда мы свернули за угол, я заметила, что охранников здесь нет. И тогда я решила проверить, насколько сектантки меня контролируют.

Первая ведущая шла близко — на расстоянии вытянутой руки. Я слегка подалась вперёд, выдвигая плечо. Цепь тихо звякнула — я мгновенно остановилась, дала ей зависнуть, чуть ослабнуть, и только тогда медленно подставила ладонь. Не хватало, чтобы они заметили. Осторожно, как вор-карманник, снимающий кошелёк, я провела пальцами по её рукаву. Контакт был. А реакции — нет.

Ни дёрганья, ни напряжения мышцы под тканью, ни микроспазма — ничего. Как будто поверхность мёртвая. Как будто я трогаю холодный камень. Дар внутри меня тоже не шевельнулся. Даже не не попытался проявиться. Я едва не оступилась.

Так не бывает, чтобы дар не сработал совсем. Что-то да проявляется всегда — даже если у кого-то защита, даже если человек сильнее. Есть отдача. Есть сопротивление. А тут — словно провела по пустоте.

Я уже хотела повторить попытку, но пророчица передо мной сказала:

— Не напрягайся.

Она даже не обернулась. Просто сказала. И я поняла — да, они что-то знают. Или чувствуют. Или видят меня так, как я не вижу сама себя. Дар — не пророчицы глушат. Что-то другое.

И только позже, когда мы дошли до старого грузового лифта, и цепи врезались мне в запястья так, что согнуть пальцы стало тяжело, я догадалась: ошейник. Железная дрянь на шее. Как только мысль проскочила, ошейник будто сжал горло — или мне показалось.

Лифт был древний, огромный, с вмятинами по бокам и ржавыми полосами, будто его раньше тащили боком по земле. Пророчица нажала кнопку, и кабина дернулась, заскрипела, начала подниматься на пару миллиметров, потом — резко упала вниз. Мы поехали. Вибрация через ноги пробирала всё тело.

Ехали недолго. Через пару минут лифт дёрнулся, замер на месте, и металлические створки разошлись. Первой шагнула одна из пророчиц — та, что стояла справа. Она двигалась плавно, беззвучно. Я пошла за ней, цепи на руках звякнули лениво.

Коридор встретил нас влажным воздухом, пахнущим ржавчиной и старой проводкой. Свет — белый, холодный, от моргающих люминесцентных ламп на потолке. Стены гладкие, серые, с тянущимися по ним электрическими проводами. И тишина такая, что даже шаги пророчиц звучали приглушённо, как будто землю накрыли плотным войлоком.

Мы двинулись вперёд. Справа — дверь. Слева — ещё. Некоторые приоткрыты, словно кто-то вышел, да не до конца закрыл. Я бросала взгляды в приоткрытые дверные проемы. Маленькие комнаты. Метров по пять, не больше. Узкая кровать, железная, у стены. Тумбочки нет. И пустота. Я поняла — это кельи. Пророчицы вели меня прямо по коридору. Я же — лишь шагала и считала двери.

Мы остановились у одной из приоткрытых дверей.

— Входи, — сказала тихо одна из пророчиц.

Голос был мягкий, но мёртвый. В нём не было ни угрозы, ни сочувствия — ничего.

Я вошла.

Пророчицы молча сделали шаг назад. Дверь закрылась. Короткий щелчок замка, и после него — тишина. Я осталась одна.

Комната была выше, чем я ожидала. Подняла голову. Потолок уходил вверх метра на четыре, может, больше. Лампа вмурована прямо в потолок, закрыта частой решёткой, словно клетка для светляка, за которого заранее решили, что жить он будет недолго.

Я повернулась в комнате. Стены — ровные, гладкие. Келья казалась выхолощенной — будто её только что выдраили и выжгли огнём. Ни пылинки, ни царапины. Вот что меня всегда пугало больше всего: не грязь, не вонь, не кровь. А такие места — где люди ходили, жили, умирали, но следов нет. Никаких.

Я шагнула к кровати. Кровать узкая. Покрывало — грубое, будто из мешковины. Матрас — тонкий. Присела, и он почти не промялся. Цепи на кандалах снова зазвенели. Этот звук в таких местах — враг. Он отражается от стен, заполняет комнату так, что кажется, будто здесь не одна я, а целая толпа тех, кто не может выбраться.

Осмотрелась ещё раз. Мой взгляд устремился на лампу под потолком. Высоко. Даже если залезть на кровать — не достать. А темнота была бы моим преимуществом.

Ещё в углу рядом с дверью я увидела санузел. Железная раковина и рядом железный унитаз. Да это не келья, а какая-то одиночка. Но тут я заметила в стене рядом с собой выключатель. Нажала. В стене рядом со мной загорелся встроенный в светильник. Свет от него упал на кровать. Теперь стало немного посветлее, и чуть поодаль от кровати я заметила табуретку, на которой лежало несколько книг. Ну хоть так.

Я откинулась спиной к холодной стене. И тут, в этой глухой камере, под тусклым светом решётчатой лампы, я впервые ощутила не отчаяние, не страх, а злость.

Меня сюда загнали. Одели ошейник. Отключили дар. Решили, что теперь я — вещь. Трофей. Материал для их сектантских дел. И вот эта злость — именно она, а не дар — всегда спасала меня раньше.

— Ну что, — сказала я тихо, почти шёпотом. — Посмотрим, кто кого.

И начала думать дальше.

Не знаю, сколько времени я уже сидела в келье — часы здесь превращались в пластилин: тянулись, меняли форму, и совершенно невозможно было понять, сколько прошло. Может, два часа. Может, шесть. Может, и вовсе сорок минут.

Сначала я была заряжена как пружина: думала про побег, перебирала варианты, прикидывала, что можно сделать с единственной кроватью, с решёткой на лампе, со стеной — хоть с чем угодно. Но энтузиазм начал улетучиваться, как будто где-то в вентиляции стоял невидимый насос, высасывающий силы.

Свет тусклый, ровный, усыпляющий. Тишина такая, что слышно, как стучит сердце. И от всего этого меня начало аккуратно, мягко, но неотвратимо заваливать в сон. Я прилегла. Не потому что решила отдохнуть, а потому что организм сказал: Хватит, дура, ляг уже. И я послушалась. А что ещё оставалось?

Почти провалилась в сон. Почти. Уже начинало растворяться напряжение, уже тело проваливалось в эту густую, вязкую пустоту, когда дверь дёрнулась, замок щёлкнул так громко, будто по металлу ударили молотком. У меня сердце прыгнуло к горлу. Я рывком поднялась, даже закашлялась от резкого движения.

В дверях — сектантка. Как всегда, бесшумная. Лицо под капюшоном — тень. Голос — ровный, без эмоций:

— Выходи.

Я вышла. Тут же — другая, вторая. Встала сбоку, перекрыв возможность шагнуть куда захочу. Не хватала, не угрожала — просто встала. Оглянулась. Коридор длинный, светлый, чистый. Люминесцентные лампы залили всё белым светом.

И я сразу заметила — мы не одни. Вдоль коридора, у других дверей — девушки. Такие же сонные, такие же потерянные или наоборот — собранные в комок, напряжённые.

Одна из надсмотрщиц шла от двери к двери, и из очередной кельи выходила новая пленница. Механика. Поток. Конвейер. Сравнение неприятное, но подходящее.

Через пять минут всё закончилось.

Колонна собралась сама собой — никто не отдавал команд, но всем было понятно: идти надо за той, кто первая двинулась к лифту. Я оказалась примерно в середине колонны. И тут же заметила, что на остальных пленницах не было кандалов. Ни цепей, ни стальных браслетов, ничего.

Колонна двигалась медленно, но уверенно. И вот мы дошли до грузового лифта, который доставил меня вниз. Мы зашли внутрь. Девушки — вперёд, надсмотрщицы — последними, перекрывая выход. Лифт дёрнулся и поехал вверх. Медленно, размеренно, скрипя пружинами.

Через минуту лифт остановился, двери разошлись, и нас, как стадо, выпустили на первый этаж. Здесь пахло холодом, бетонной пылью и улицей. Сектантка впереди сразу махнула рукой, и колонна сама собой тронулась вперёд.

Я не успела и шагнуть, как поняла: остальные уже знают маршрут. Идут в нужном направлении ровно, спокойно, будто каждое утро у них так начинается. Меня пробило лёгким холодком. Слишком дисциплинированные. Слишком послушные.

Маршрут был знаком наполовину. Сейчас нас вели прямым путём к столовой — той самой, где напоили чаем дружбы.

Я всматривалась в спины впереди: ни одного ошейника, ни одного браслета; ни цепей, ни зажимов, ни блокираторов. Руки у всех свободные. Плечи голые. Никаких следов на запястьях. Всё будто нормально, словно это не пленницы, а обычные работницы, которые идут на завтрак по расписанию. Только глаза у всех одинаковые — выгоревшие. А у меня в голове стучало одно: почему они не сопротивляются?

Пленниц около десятка. Десять иммунных, каждая минимум с одним даром. Пусть у некоторых дар вроде заживления ран или разогрева воды: всё равно десять человек с дарами могут организовать совместно очень сильную атаку. Так почему никто даже не пытается?

Я мысленно перебирала варианты, стараясь не поворачивать голову. Лишних движений здесь лучше не делать. Мой ошейник звенит при каждом шаге, цепь тянет плечи назад — а у них ничего. Чистые шеи. Чистые ключицы. Сектантки идут рядом, смотрят чуть поверх голов — даже не опасаются. Значит, опасность устранена каким-то другим способом. Ответа у меня не было. Только неприятный комок под рёбрами.

Мы дошли до столовой. Девушки шагнули внутрь, как по команде. Одновременно сели за длинный деревянный стол у раздачи, за которым сидели вчера мы.

Я тоже села одновременно со всеми. Через несколько минут две женщины в фартуках, похоже кухонные работницы, принесли всем железные миски с кашей, стаканы с компотом и хлеб. Вся еда была свежая, даже вкусная. Похоже сектанты заботились о том, чтобы рабы не голодали.

И ещё одна вещь бросалась в глаза — кроме нас в столовой не было других рабов мужчин. Из мужчин были только надсмотрщики в черных костюмах. Неужели кормёжка разделена по полу? Женщин держат отдельно. Скорее всего — и используют отдельно.

Одну мысль я гнала от себя, но она возвращалась снова и снова: эти пленницы сломаны. Не сломаны физически — сломаны внутри. Что-то в них отключили. Выжгли. Забрали возможность сопротивляться, принимать решения, проявлять инициативу. И чем дольше я смотрела на них, тем холоднее становилось мне внутри. Потому что я не знала, как именно это сделали — и могут ли сделать так же со мной.

Сектантка хлопнула входной дверью.

— Ешьте.

Голос, как всегда, ровный. Не угрожающий. Не злой. Просто ставящий точку.

Все вокруг синхронно наклонились над мисками. Я тоже. Привлекать к себе лишнее внимание точно не стоило.

После быстрого завтрака нас отвели в цех по производству пасты, которой сектанты наносили метки новоприбывшим.

Цех встретил нас сильным химическим запахом. Помещение было с высоким потолком. Вдоль стен тянулись ряды длинных столов, за которыми стояли пленницы, каждая на своём участке. Сектантки-надсмотрщицы ходили между рядами, внимательно наблюдая за работницами, чтобы те не умыкнули реагенты.

Меня поставили в самое начало, где начиналась цепочка всего производства — первая стадия. На столе стояли металлические ванночки, мерные стаканы, две прозрачные банки с порошком разного цвета — один серо-белый, другой слегка зеленоватый — и пластиковый контейнер с вязкой мутной жижей.

Рядом со мной поставили худую девушку лет двадцати. Волосы коротко обрезаны, под глазами синяки — не от ударов, от усталости. Склонилась ко мне, кивнула на инструменты:

— Я покажу. Смотри внимательно.

Голос тихий, ровный. Руки работают быстро.

— Берёшь две мерки вот этого, — она показала на сероватый порошок. — Потом одну мерку зелёного. Смешиваешь всухую. Только не быстро, иначе пылить начинает.

Я повторяю её движения. Порошок хрустит под пестиком в ступке. Она кивает.

— Теперь шесть миллилитров жижи. Не пять, не семь. Шесть. Эти твари любят точность.

Жижа плюхается в смесь, и она почти сразу начинает подниматься — не пениться, а расти как тесто.

— Мешай медленно, — шепчет она.

Я мешаю. Получается паста — плотная, тугая, словно размятый резиновый клей.

— Затем эту пасту отдаешь на следующий стол, когда накопится целый ковшик, — говорит девушка и переливает готовую пасту из ступки в металлический ковшик.

Я заправила следующую партию и повторила движения. Уловила момент, когда надсмотрщица отошла к другому столу, и наклонилась к напарнице ближе.

— Слушай, — я тихо спросила. — Почему никто не пытается сбежать? Нас тут больше десяти заложниц. И дары у всех есть. Никаких ошейников, никаких кандалов у остальных, кроме меня, нет. Что мешает раскидать эту шваль и уйти?

Она ещё раз оглянулась.

— Они подмешивают что-то в еду.

— Что?

— Не знаю. Никто не знает. Но после пары дней тут — ты как ватная. Дар будто… — она поджала губы, — он есть, но слабый, очень слабый.

— Насколько слабый? — я продолжаю шептать, перемешивая очередную порцию смеси, чтобы не вызывать подозрений.

— Пирокинетики могут разжечь огонёк размером… — она сложила пальцы, оставив маленькую щель, — меньше, чем в дешёвой зажигалке. Клокстоперы один раз прыгнут на метр — и в обморок. Кожа леденеет, мышцы слабнут. Не сбежать. Даже если применить дары получится, далеко не уйдёшь — падаешь через три минуты обессиленная.

Надсмотрщица прошла мимо. Мы синхронно уткнулись в стол. Я размешивать пасту, напарница тоже.

— С тебя ошейник снимут, когда их зелье будет в твоём организме в достаточном количестве, — прошептала напарница, когда сектантка отошла.

— Получается просто надо не есть еду, — констатировала я.

— Не получится, — ответила девушка, — сектантки следят за тем, чтобы все доедали свои порции. А если устроишь голодовку, то тебя посадят в карцер, откуда живой уже не выйдешь. Они готовят нас, чтобы сделать из нас Свечей. Грубо говоря Свечи — это сенсы. И говорят, что когда пленницы получают дар сенса, то они уже и не хотят покидать завод. Специальными химическими составами с добавлением жемчуга сектанты как-то научились вызывать именно нужный им дар. Но вместе с даром сенса приходит и чрезмерная покорность. Свечи становятся как зомби — делают что им говорят.

После этих слов я точно поняла, что отсюда нужно выбираться. Перспектива стать Свечой вообще не прельщала.

Глава 17: Шельма

Несколько дней пролетели так однообразно, что я уже не была уверена, сколько именно прошло. Подъём — столовая — цех — столовая — келья — сон. И снова. И снова. Все эти дни я наблюдала, выстраивая в голове кусочки пазла, который никак не складывался.

После завтрака — цех. Этот пропахший химикатами и какой-то сладковатой вонью ангар, где каждая делает своё. Кто-то толчёт порошки, кто-то размешивает пасту, кто-то смешивает её еще с чем-то. Меня поставили в начало цепочки — первая стадия, работа тупого робота: бери банку, отсыпай порошок, перемешивай, передавай дальше. И всё это под взглядом надсмотрщиц. Ни шага в сторону.

Я присматривалась к каждой мелочи: где трубы ржавеют, где люк приподнят миллиметров на пять — значит кто-то недавно открывал. Искала слабые места. Я буквально жила этим поиском, как зверь, который в клетке скребёт когтями сетку, проверяя, не ослабла ли где-то проволока. Но дни тянулись, и никаких зацепок я не находила. Ничего, что можно использовать. Сектанты были пугающе дисциплинированы. И вот так — завтрак, цех, ужин, келья, день за днём. Словно кто-то зарядил меня в механизм, и он теперь монотонно тикал.

На четвёртый день вечером, когда я уже почти уснула — просто от усталости, от накатывающей слабости после их еды, — замок щёлкнул. Я открыла глаза, инстинктивно напряглась, ожидая чего угодно. Дверь медленно распахнулась — на пороге стояла одна из сектанток. Лицо под капюшоном, глаза — две щели.

— Встать. Ты сегодня дежурная по этажу, — произнесла она сухим приказным тоном.

Я поднялась. Кандалы привычно звякнули. Сектантка отступила в сторону, давая мне выйти из кельи. Коридор — тот же ровный свет ламп, тот же запах сырости и пыли. Мы пошли по коридору. Сектантка впереди, я за ней. Я шагала след в след, считая двери.

В конце коридора впервые увидела поворот и за ним несколько запертых дверей. До этого меня сюда никогда не водили — всё было ограничено кельей, столовой, лифтом и их чёртовым цехом.

Она повела меня к одной из дверей. Металл, облезлая краска, замок с двойным оборотом. Открыла ключом. Внутри — подсобка. Самая обычная, как в любом заводском корпусе: тряпки, швабры, металлическое ведро с отбитой ручкой, бутылки с чистящим средством.

— Вот, — сказала надсмотрщица. — Ведро наполняешь из крана. Моешь коридор от лифта до конца. Кельи не трогаешь. Быстро и тихо. После — возвращаешься в свою келью. Приду проверю.

Она смотрела на меня, как смотрят на инструмент — без эмоций, без оценок, просто фиксируя, годна ли я для задачи. Затем отступила на шаг.

— Поняла?

— Поняла, — ответила я показным равнодушным тоном.

Сектантка кивнула едва заметно, развернулась и ушла обратно по коридору. Её шаги стихли за поворотом.

Я осталась одна. Тишина давила на барабанные перепонки. Взяла ведро. Наполнила водой. Набросила тряпку на швабру, слегка выжала — и вышла обратно в коридор. Он был пустой. Лампы освещали пол, отражаясь тусклыми бликами. Начала мыть. Швабра оставляла за собой влажную дорожку. Движения однообразные, механические — как весь мой график последние дни.

И всё равно это было что-то новое. Новое пространство. Новая точка обзора. Новые детали, которые я могла замечать краем глаза, даже не подавая виду.

Трубы под потолком. Пучок кабелей, уходящих куда-то в темноту. Решётка вентиляционного люка чуть выше человеческого роста. Все детали отложились в памяти.

Я мыла дальше. Равномерно. Тихо. Так, как и требовалось. Но внутри уже включался тот самый механизм, который всегда спасал меня раньше: анализ, фиксация, досканальный анализ фактов. Потому что даже самая простая работа вроде мытья полов может стать началом чего-то важного. Если знать, что искать.

На следующий день в цеху я снова стояла на своём рабочем месте. Руки работали сами, я давно приспособилась к ритму, а вот мозг отказывался расслабляться хоть на минуту. Всё время прокручивала в голове коридор, подсобку, лифт. Пазл всё ещё не складывался, пока не всплыла вчерашняя мысль.

Я наклонилась к своей напарнице.

— Слушай, — шепнула я, двигая ковш так, будто просто уточняю густоту смеси, — тут в цеху есть кто с огненным даром?

— Есть, — ответила она едва слышно. — Одна маленькая, тёмненькая такая.

— Где ночует? — я делала вид, что пересыпаю порошок в мерную ёмкость.

— Во второй келье слева от лифта.

Ещё напарница сказала, что дежурства идут по кругу: каждый вечер одна из пленниц моет коридор. Они не в кандалах, и не бренчат железками, потому я и не знала. А я сама в это время спала, быстро отрубаясь после ужина. Ладно. Значит буду ждать, пока выпадет моё следующее дежурство.

Неделя прошла быстро. Работы однообразные, дни монотонные, как под копирку. Я внимательно следила за всем вокруг, смотрела, кто куда ходит, кто насколько задерживается. И вот в один из вечеров, когда после ужина надсмотрщица появилась в проёме двери и сказала:

— Шельма. Дежурная.

Я уже была готова. Не взволнована. Нет. Скорее собранная, как хищник, который неделю сидел в засаде.

Меня подвели к подсобке, как в тот раз. Та же швабра, те же тряпки, то же ржавое ведро. Я кивнула, взяла инвентарь, начала наливать воду в ведро. Надсмотрщица, как и в прошлый раз, дождалась, пока я начну, затем пошла к лифту. Через пять минут я осталась одна в коридоре.

Вода мне была не нужна. Тряпки мочить я и не собиралась — наоборот, забрала все сухие, какие нашла, взяла в охапку, прижимая к груди. Вышла в коридор. Вторая дверь слева от лифта — вот она. Тихо присела на корточки и наклонилась к щели внизу.

— Эй, — тихо прошептала я. — Пирокинез. Нужна помощь.

Тень внутри шевельнулась, подошла к двери.

— Дай огня. Совсем чуть-чуть. Конец тряпки подожги.

Пауза длилась секунд пять. Потом — слабый, едва заметный отблеск. Как будто спичку чиркнули без спички. Кончик тряпки начал тлеть.

Я почти бегом подалась к дальней стене — там была вентиляционная решётка, которую давно заприметила. В первый же день заметила: два винта сорваны, держится только на нижних. Тогда не придала значения, но теперь — это был мой шанс.

Оторвала решётку. Внутри — тёмный короб, где гулял чуть тёплый воздух, едва ощутимо тянущий вверх. Набила короб сухими тряпками. Затем приложила тлеющий конец тряпки к тряпкам внутри короба. Сухая ткань начала тлеть, затем неохотно разгораться. Через полминуты в коробе уже был небольшой костёр. Запах дыма ударил в нос. Жар пошёл. Где-то сверху тихо затянуло воздух. Я подошла к дверям лифта и спряталась справа в небольшом неосвещенном закутке.

Первый звук прозвучал внезапно — металлическое дребезжание тросов. Лифт где-то вверху дёрнулся и начал опускаться. Через пол минуты двери лифта разъехались. Из кабины на полном ходу вылетели две сектантки — обе в своих балахонах, но теперь без привычного вида благостных овечек. Эти — нервные, дерганые, бледные. Они даже не огляделись, сразу рванули в сторону дыма, туда, где из вентиляционной решётки хлестал сизый поток. И в этот момент я поняла, что боятся они гораздо сильнее, чем заставляют бояться нас. Приятная мысль.

И в тот же миг рванула из закутка. Почти влетела в лифт, ткнула в ближайшую кнопку — вверх, и тут же встала к стенке, прижимаясь, будто собиралась слиться с металлом. Двери захлопнулись. Через секунду меня тряхнуло, и кабина поползла, тихо подвывая мотором. Всё, назад пути нет.

На поверхности оказалось темнее, чем я ожидала. Прожекторы не горят, сектанты тщательно скрывают это место, на поверхности никаких признаков жизнедеятельности. Луны на небе нет. Звезд тоже почти нет. Я двигалась осторожно, почти прижавшись к земле. Короткими перебежками, стараясь не бряцать кандалами.

Минут пять спустя упёрлась в забор. И не просто забор — стена. Железные листы высотой метра три, может четыре, гладкие. Выступов нет, за которые можно зацепиться.

Пошла вдоль. Сначала медленно, потом быстрее, пальцами ведя по металлу. И ничего, вообще ничего: никаких зацепок. Только звук моих шагов и редкое позвякивание кандалов, которые я тщетно пыталась приподнять, чтобы не шумели.

Пять минут такой ходьбы — и вдруг удар. Просто вспышка боли где-то в районе основания черепа, как будто кто-то с размаху ударил ломом — и всё. Мир сложился пополам. Ноги сами подкосились, земля пошла вверх, небо вниз, и я провалилась в темноту так стремительно, что даже испугаться не успела.

Очнулась я резко от водного удара. Ледяная вода стекала по лицу, за шиворот, собиралась струйками под воротником, и от этого всё нутро невольно сводило. Потом поняла: меня не просто облили. Меня привели в чувство.

Голова мотается, шея упирается в деревянную дугу. И руки — тоже там же. Колодки. Добротные, деревянные, как в средневековье. Так меня ещё никогда не заковывали. Спина согнута так, что поясницу тянет. Ещё почувствовала, что ягодицам холодно, поддувает. Походу штаны мои приспущены.

Я попыталась поднять взгляд. Получилось. Свет тусклый, комната узкая, без окон, серые бетонные стены. Пахнет сыростью.

Передо мной стояла женщина. Не послушница — на таких я уже насмотрелась за эти дни. Эта была другая, властная. Кожаные штаны — чёрные, плотные. Чёрный плащ — длинный, почти до пола. На лице — маска, кошачья, с узкими прорезями для глаз.

Она играла в руке плетью. Толстой, кожаной, прошитой. Щёлкнув ею пару раз, она зашла за мою спину. И тут я услышала свист, а боль догнала мгновением позже. Резкая, рваная, такая, что дыхание сбило. Потом — второй удар. Третий.

От боли в глазах темнело, но я всё равно слышала её голос — спокойный, мерзко самодовольный, почти весёлый:

— Будешь знать, как от меня убегать.

Ещё удар.

— Ещё раз попытаешься — я почувствую.

Я выдохнула сквозь зубы, стараясь не застонать.

— Из любого угла вытащу.

Удар.

С каждым разом плётка будто вырывала кусок кожи, оставляя оголённую плоть на месте прожжённой плетью кожи. Колодки держали надёжно, и всё, что я могла — это пытаться не закричать между взмахами.

Когда порка наконец прекратилась, я почти сразу услышала шаги. Надсмотрщики подошли, кто-то щёлкнул замком, и деревянный хомут с треском откинулся. Я рухнула на пол, едва удержав стон во рту.

Сектантка обошла меня спереди, наклонилась, рассматривая как сломанную вещь.

— Её вниз нельзя, — произнесла она спокойно. — Она не Свеча. В прачки её определите.

Надсмотрщики рядом кивнули почти синхронно.

Садистка развернулась резким движением плаща и вышла из пыточной.

Когда меня приволокли в прачечный цех, я сперва даже не поняла, куда попала. Воздух стоял такой густой, влажный и горячий, будто кто-то открыл дверь в огромную баню.

Надсмотрщик показал на свободное место возле огромного чёрного чана, где вода бурлила почти как котёл на ведьминой кухне. Я подошла, руки сами сжались в кулаки. Не от страха — от предчувствия. Я уже поняла, что назад дороги нет, только вперёд, через это.

Вокруг пыхтели женщины — четверо. Тоже в кандалах, с уставшими лицами. У кого-то волосы слиплись грязными верёвками, у кого-то руки были настолько опухшие, что пальцы казались одним большим красным комом. И никто даже не жаловался. Только работали — быстро, монотонно, как машины.

— Давай, новенькая, — буркнула коренастая сухощёкая женщина, даже не глядя на меня. — Ставь сюда. Сортируй. Замачивай. Не тупи.

Типичные наставления работницы, которая давно перешла на автопилот. Я вовсе не собиралась тупить. Я собиралась выжить. Раз уж другого выхода нет.

Я подошла к корзине с грязными вещами. Внутри — гора тряпья: накидки послушниц, пропитанные дешёвыми благовониями и то ли пеплом, то ли землёй; костюмы охранников — тяжёлые, с въевшейся грязью, пятнами, которые можно тереть до посинения — всё равно не уйдут; простыни и пододеяльники, местами жёсткие, как картон, местами влажные и пахнущие сыростью.

Выбрала верхнюю накидку, скривилась, но делать нечего. Поднесла к кипятку. И тут же отдёрнула руки — пар обжёг сильнее, чем я ожидала.

— Засовывай уже, — фыркнула соседка справа. — Оно всё равно хуже не станет.

Я шмыгнула носом, проверила цепи на ногах, чтобы не споткнуться, и всё-таки опустила накидку в кипящий чан.

И меня будто током ударило.

Горячая вода окутала руки моментально, обожгла до костей. Я чуть не выругалась вслух — от рефлекса. Казалось, кожа сдерётся ошмётками, и всё — конец. Но терпимо. Через пять секунд терпимо. Через десять — просто больновато. Тело, как всегда, адаптировалось.

И я начала мешать ткань. Медленно, тщательно. Грязь вылезала волокнами, вода мутнела. Пар бил в лицо, заставляя глаза слезиться.

Следующий этап — вытащить мокрую горячую тряпку и перенести на доску. Я уцепилась за ткань, вытянула её, подняла, переложила.

Взяла деревянную щетку. Упёрлась коленом в край стола, наклонилась и начала тереть быстрыми короткими движениями.

— Не тормози, — возглас сбоку.

Я ускорилась. Руки ныли. Кожа на пальцах распухла почти сразу — от горячего, от воды, от постоянного напряжения. Но я стирала. Потому что если остановлюсь — придёт надсмотрщик.

Когда ткань наконец побелела до состояния приемлемо, я взяла её, тяжёлую и мокрую, и понесла в холодный чан. Контраст оказался хуже кипятка. Пальцы свело так, что я чуть не уронила вещь обратно в грязь. Я выдохнула сквозь зубы и окунула.

Ледяная вода хлестнула по рукам, словно удар плёткой. Суставы кольнуло, дыхание сбилось. Но надо было полоскать, переворачивать, отжимать. Я делала, и каждая секунда казалась маленькой казнью. Когда отжала — руки просто дрожали.

— Вешай, — сказала сухощёкая.

И я повесила. С трудом, но дотянулась. Кандалы мешали, металл тянул вниз, но я вытянула плечи, подняла руки, цепанула верёвку и накинула ткань.

Жара в прачечном цехе стояла будь здоров. Пар под потолком висел плотным слоем, каплями собирался на ржавых балках и иногда срывался вниз, падая на плечи или шею. Вода в чанах кипела почти постоянно. Химикаты воняли так, что поначалу слёзы сами текли из глаз, а потом нос просто сдавался и переставал различать запахи — оставалось только мерзкое ощущение на языке, как будто лизнул ржавое железо. Надсмотрщиков внутри с нами не было. Они стояли снаружи.

Работали мы молча. Я тёрла щёткой накидки послушниц. Руки болели уже через час. Кожа на пальцах побелела, сморщилась, как у утопленника, а потом начала трескаться. В горячей воде это чувствуется особенно — будто в эти трещины кто-то аккуратно, но настойчиво сыплет соль. Потом — полоскание в прохладной воде, и резкая боль от перепада температуры. И снова горячая. И так по кругу. Простыни, наволочки, пододеяльники. Костюмы охраны — тяжёлые, плотные, которые набирали воду и становились неподъёмными.

Я не сразу заговорила с остальными. Ждала, что в любой момент может зайти сектант, стороживший нас. Но время шло, и никто не заходил. Тогда решила заговорить со старшей. Старшей была Гречка. Сухая, жилистая, с коротко стриженными волосами и взглядом человека, который видел слишком много, чтобы удивляться. Цепи на её ногах были затёрты сильнее, чем у остальных — сразу видно, давно тут.

— Новенькая, — сказала она, не глядя на меня, когда мы вместе вытаскивали из чана очередную партию белья. — Долго не протянешь, если будешь молчать и делать вид, что вокруг никого нет.

— Я думала, что вертухаи за нами следят, зайдут резко, увидят неположенное общение, — хмыкнула я.

— Пей, — Гречка достала откуда-то из-за котла фляжку и протянула мне.

Я сначала насторожилась. Понюхала горлышко фляжки, запах узнала сразу. Живец. Грубый, резкий, с привкусом спирта и старых портянок.

— Откуда? — спросила я.

— Не твоё дело, — усмехнулась она. — Хочешь — пей. Не хочешь — не пей.

Я сделала глоток. Горло обожгло, желудок скрутило, но через несколько секунд по телу разлилось тепло. Усталость чуть отступила, в голове прояснилось, а где-то глубоко шевельнулся мой дар.

— Давно не пила, — пробормотала я.

— Ага, — кивнула Гречка. — Видно.

Я посмотрела на неё, потом на остальных женщин. У всех глаза были одинаковые — уставшие, но цепкие.

— Слушай, — начала я. — А вам не кажется странным, что силы уходят? Как будто подмешивают что-то в еду, ослабляющее.

Гречка фыркнулаи и сухо рассмеялась.

— Ничего не подмешивают. Чем дольше не пьёшь живец, тем слабее становишься. А потом… — она провела пальцем по горлу. — Или сходишь с ума, или начинаешь перерождаться.

— Но нам же его не дают, — возразила я.

— Дают, — спокойно ответила Гречка. — Просто не так, как бы ты хотела.

Она наклонилась ко мне ближе.

— Когда у кого-то совсем край. Когда пленница уже не может работать, падает, глаза мутнеют. Тогда к ней ночью приходят. В келью. Лично. Под присмотром сектанток. Дают живец — ровно столько, чтобы снова могла работать. И всё.

Я молчала, переваривая услышанное.

— Поэтому все думают, что их медленно травят, — добавила она. — Каждая думает, что её травят. А на самом деле — держат на коротком поводке.

Я сделала ещё глоток из фляжки и вернула её.

— Спасибо, — сказала тихо.

Гречка кивнула.

— Привыкай, Шельма. Прачка — это надолго. Тут не убивают быстро. Тут стирают. Медленно. Пока от тебя не останется только тряпка.

После ужина нас, пятерых прачек, надсмотрщики-сектанты вывели из столовой строем. Привели в отдельное помещение на минус первом этаже, похожее на казарму. Железные кровати, в два ряда, скрипучие, с тонкими матрасами, но после одиночной каморки здесь дышалось гораздо легче. Охранник молча закрыл дверь, провернул ключ в замке — щёлкнуло сухо. Шаги удалились. Мы остались одни.

Я уже знала Гречку. Она здесь была старшей негласно. Остальные к ней прислушивались. Я подошла к её кровати, села на край соседней.

— Гречка, — тихо сказала я, чтобы не привлекать внимания остальных. — Можно вопрос?

Она повернула голову.

— Спрашивай, Шельма. Всё равно ночь длинная.

— Меня перед прачечным цехом выпорола какая-то байкерша в кожаных штанах, плаще и маске. Это кто такая?

— Багира, — ответила Гречка. — Правая рука Лектора.

— Правая рука, — повторила я. — Значит, не просто надсмотрщица.

— Совсем не просто, — кивнула Гречка. — Если Лектор — голова, то Багира — глаза, когти и клыки.

Я нахмурилась.

Она сенс. Говорят чувствует до полукилометра. И не просто чувствует, а различает: кто свой, кто чужой, кто беглый. С клеймом на Заводе ты для неё, как лампочка в темноте.

— И это не всё, — продолжила она. — У Багиры ещё и пирокинез прокаченный. Она может поджарить человека заживо, если захочет.

— Случаи были, — добавила Гречка. — Когда кто-то слишком дерзил. Или пытался сыграть в героя. Поджигала одежду. Иногда — сразу кожу. Лектору это не всегда нравится, но он ей многое прощает.

Я опустила взгляд на свои руки в кандалах. Металл тёплый от тела, привычный уже.

— Значит лучше не нарываться, — сказала я.

— Вот именно, — кивнула Гречка. — С Багирой не играют. Не дерзят. Не смотрят слишком долго. И уж точно не пытаются сбежать так, чтобы она это почувствовала.

Я легла на кровать, уставившись в потолок. Железо тихо скрипнуло подо мной. Где-то за стенами Завода гудели механизмы, жила своей ночной жизнью эта бетонная тварь.

Я начала замечать это не сразу. Сначала казалось — обычная усталость, обычные взгляды, обычная тишина после отбоя. Прачечный цех выматывал так, что по вечерам хотелось только упасть на железную койку и не думать вообще ни о чём. Руки гудели, кожа на пальцах растрескалась и шелушилась, суставы ныли. Но потом я стала ловить моменты. Обрывки фраз. Взгляды, которыми женщины переглядывались, когда рядом проходил охранник. Они явно что-то замышляли.

И чем дольше я работала в прачечной, тем очевиднее это становилось. Иногда две из них оказывались рядом чуть дольше, чем требовала работа. Иногда Гречка могла внезапно изменить порядок задач, словно подстраивая людей так, чтобы кто-то оказался рядом с кем-то другим. Это не было хаосом. Это была система. Я поняла: либо я узнаю, что происходит, либо однажды окажусь лишней.

В один из вечеров в казарме я заметила, как три женщины собрались в дальнему углу. Они сели почти вплотную, наклонив головы друг к другу, и начали шептаться. Я встала не сразу. Медленно поднялась и пошла к ним не спеша, без резких движений, чтобы не бряцать кандалами.

Как только я подошла ближе, разговор оборвался. Мгновенно. Они подняли головы и уставились на меня. В их глазах читался немой вопрос: тебе чего?

Я остановилась, оперлась бедром о край кровати и спокойно спросила:

— Может, вы меня тоже посвятите в свою тайну?

Секунда тишины показалась вечностью. Я уже приготовилась к тому, что меня пошлют. Или хуже — решат, что я опасна.

Но тут за моей спиной раздался знакомый голос:

— Ладно. Расскажите ей.

Это Гречка неслышно подошла ко мне сзади.

Женщины переглянулись. Потом одна из них медленно кивнула.

— Мы уходим, — сказала она едва слышно. — С Завода.

Они поведали план побега в двух словах. У них есть живец. Они прячут его в прачечном цеху — там, где постоянно влажно и воняет химией, куда надсмотрщики заходят редко и ненадолго. Каждый день пьют живец, чтобы силы возвращались.

— Через пару дней будем готовы, — сказала Гречка. — Тогда и пойдём.

— Я с вами, — кивнула я. — Если не против.

Никто не возразил.

— Дар какой? — спросила одна из них.

— Паралич, — ответила я честно. — Контактный. Через кожу.

Несколько секунд они молчали, оценивая.

— Не самый удобный, — наконец сказала Гречка. — Но если догонят — сгодится. Главное — не лезь первой.

Со следующего дня мне начали давать живец пару раз в день во время работы в цеху.

Прошло тря дня, как я отпивалась живцом. Я чувствовала, как в тело возвращает упругость, как мышцы снова слушаются, как внутри появляется та самая холодная собранность. Дар мой дремал, но был рядом — тяжёлый, вязкий, готовый проснуться.

Мы не переглядывались, не кивали друг другу. Всё было проговорено и пережёвано за эти дни столько раз, что слова стали лишними. В цеху химчистки стояла привычная духота, влажный пар ел глаза, в горле першило от химии, руки ныли от постоянной работы. Я механически выполняла движения, но внутри всё было натянуто, как проволока.

Когда дверь цеха закрылась за последним надсмотрщиком, Гречка бросила короткий взгляд. Всё. Начали.

Линка шагнула ближе. Я даже не увидела, как именно она это сделала. Просто — сухой хруст, будто ломают старую доску. Потом ещё один. И ещё. Кандалы, которые мы уже считали частью собственного тела, рассыпались, как гнилая кора. Металл не выдержал её прикосновений.

Затем настал черед Гречки. Она шагнула к двери, положила ладонь на дверь. Сначала — треск краски, потом — язык пламени, один, второй. Дверь начала чернеть, дым пошёл плотной волной.

Через минуту охранники ворвались внутрь — и тут же получили кипяток в лицо. Пар, ошпаренные лица, оружие падает на пол. Мы не смотрели. Мы бежали.

Территория Завода раскрылась перед нами лабиринтом: трубы, бетон, здания, тени. Нас заметили почти сразу. Крики, мат, команды. Первые выстрелы — и тут вторая из наших включила Глушь.

Звук будто умер. Не исчез — именно умер. Выстрелы стали глухими, ватными, словно кто-то накрыл весь мир толстым одеялом. Я видела, как охранники орут, как дёргают затворы, но всё это происходило в странной, почти нереальной тишине. Только моё дыхание и топот ног.

Третья работала почти незаметно. Искажение зрения — дар коварный. Я видела, как пули уходят мимо, как стволы следят за нами и каждый раз промахиваются на какие-то смешные полметра. Будто мы были призраками, смещёнными относительно реальности. Охранники стреляли зло, истерично, но без толку.

Я бежала и всё время ждала удара — в спину, в бок. Но по мне не стреляли. Про меня вообще будто забыли. Может, повезло. Может, просто в хаосе меня потеряли. Я свой дар так и не использовала.

КПП вспыхнул, как факел. Гречка не сдерживалась — пламя рвануло широко, ярко. Охрана там даже не успела толком среагировать. Кто-то бросился бежать, кто-то катался по земле, сбивая огонь. Мы проскочили мимо, сквозь дым, сквозь крики.

Выбежав через КПП, сразу нырнули в лес. Мы бежали, спотыкаясь о корни, цепляясь одеждой за ветки. Лес встретил нас глухо и равнодушно: темный, влажный, пахнущий гнилью и прошлогодней листвой. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу и бежать впереди меня, показывая дорогу.

Я бежала рядом с Гречкой, стараясь держать темп. Она была крепче нас всех — жилистая, упрямая, привыкшая выживать.

— Какой план? — выдохнула я на бегу, когда легкие уже начинали гореть.

Гречка даже головы не повернула, только чуть сбавила шаг.

— Через лес — река, — ответила она на бегу. — Километра три, может четыре. Выйдем к воде, вдоль берега направо. Там рыбацкая деревня. Лодки. Уйдем по реке. Дальше — стаб, я там людей знаю. Сектанты туда не сунутся.

Мы бежали. Лес тянулся бесконечной полосой. Ноги подкашивались от усталости, в висках стучало. Когда впереди показалась река, я едва не засмеялась от облегчения. Черная лента воды блеснула в темноте, отражая редкие звезды. Мы выскочили на берег, перешли на быстрый шаг. Мы держались вдоль воды, как и сказала Гречка. Я уже начинала верить, что нам повезло. Что в этот раз Улей решил дать шанс.

И тут я услышала низкий, тянущийся гул моторов. Внедорожники, несколько. Я остановилась как вкопанная, повернулась, вглядываясь в темноту за нами.

— Машины, — глухо сказала я.

Из темноты, вдоль реки, показались фары. Сначала одна пара, потом еще. Внедорожники. Они ехали быстро и уверенно, будто знали, где мы будем бежать. Конечно, знали. Мы были слишком предсказуемы.

— Бегом! — крикнула Гречка, и мы рванули снова.

Но это была уже не гонка, а агония. Машины легко держали темп. Фары резали ночь, высвечивая наши спины, превращая нас в мишени.

Хлопок. Не выстрел — что-то другое. И тут же воздух передо мной словно ожил. Сеть.

Я даже не успела толком понять, что происходит, когда меня сбило с ног. Грубые нити стянули руки и ноги, врезались в тело. Я упала, ударилась боком о камень, выбив из легких воздух.

Еще хлопки. Еще сети.

Мир сузился до дерганых теней и яркого света фар. Сектанты действовали молча и слаженно. Подбежали, перевернули, проверили, связали дополнительно. Кто-то пнул меня под ребра — не со злости, а просто для порядка.

— Живая, — сказал мужской голос где-то сверху. — Грузи.

Меня подняли, как мешок, и закинули в кузов пикапа. Металл был холодный, пах соляркой и старой кровью. Рядом швырнули еще одну из наших. Она застонала, потом затихла.

Машина дернулась и поехала. Я лежала, уткнувшись лицом в сетку, и смотрела, как лес уходит назад, растворяясь в темноте. Река исчезла, будто ее и не было. План рассыпался, как пепел.

Дар мой так и остался неиспользованным. Не потому что я не хотела — просто не успела. Или потому что Улей снова напомнил: в этом мире удача — вещь временная.

Когда впереди показались знакомые очертания Завода, я уже не чувствовала злости. Только пустоту и тяжелое, вязкое понимание: нас ждали. И теперь за побег придется платить.

Нас привезли обратно молча. Без криков, без показательной злобы, без привычного ритуала унижений. И именно это пугало больше всего.

Машины въехали на территорию Завода, ворота сомкнулись за нами с металлическим лязгом. Я ждала, что нас сразу потащат вниз, в подвалы. Или закинут обратно в казарму, чтобы утром устроить показательный разбор полётов. Или сразу к Багире — а это вообще был худший вариант из возможных. Но нас повезли не туда.

Пикапы проехали вглубь территории и остановились на открытой площадке между цехами.

Кресты. Я увидела их не сразу. Сначала — просто вертикальные металлические конструкции, торчащие из земли. Потом взгляд сфокусировался. Железные. Грубые, сваренные из балок и уголков, высотой метра три, а то и четыре. Потемневшие от времени, с пятнами ржавчины.

Нас вытащили из кузовов по одной. Нас не били. Делали всё быстро, деловито, как рабочие, выполняющие неприятную, но привычную работу.

Меня первой подтащили к кресту.

Металл был холодный, несмотря на тёплый воздух. Спину прижали к вертикальной балке, руки развели в стороны. Запястья обхватили железными скобами и затянули. Металл врезался в кожу, я стиснула зубы, но крик не вырвался — в рот тут же вдавили кляп. Мир сузился до вкуса старой тряпки и звона крови в ушах.

Ноги тоже закрепили. Теперь я висела, чуть согнув колени, опираясь на узкую перекладину. Вес тела тянул вниз, и я сразу поняла — долго так не простоишь. Это не казнь. Это ожидание.

Я повернула голову, насколько позволяли скобы.

Рядом распинали остальных. Одну за другой. Без слов. Без комментариев. Просто закрепляли и отходили. Когда последняя беглянка была зафиксирована, надсмотрщики проверили кляпы, осмотрели нас, и начали уходить.

Один из них, уже отходя, бросил через плечо:

— До утра.

И всё.

Я осталась одна. Мы остались одни.

Время потекло иначе. Минуты растягивались, тело быстро начало ныть. Руки затекали, плечи горели, спину ломило так, будто в позвоночник вбили лом. Я старалась дышать ровно, экономить силы.

На следующий день после ночного разговора с Лектором всё пошло не так, как обычно. В этот раз нас погнали не по привычному маршруту, а в другую сторону — вглубь территории Завода, туда, где здания стояли плотнее, и их было больше. Похоже Лектор все-таки прочитал мои мысли или что-то заподозрил на ночной встрече. Нас троих построили в колонну по одному и неожиданно четвертым добавили Сторожа.

Здание, к которому нас привели, было широкое, приземистое, без окон на первом уровне. Бетон, потёки ржавчины, толстые металлические двери. Над входом — облупившаяся табличка без надписей.

— Стоять, — сказал надсмотрщик.

Еще двое сектантов с автоматами наизготовку встали по бокам.

Мы простояли минут пятнадцать. Может, двадцать. Время тянулось медленно, как смола. Я успел подумать обо всём — и о туннеле, и о Лекторе, и о фляге с живцом, которую мне дали ночью. Живец ещё работал в моём организме, давал ясность голове, и от этого было ещё хуже — рой депрессивных мыслей крутился в моих мозгах.

Вдруг из-за соседнего здания раздался гул моторов. Затем появились три пикапа.

Когда они подъехали ближе, я увидел, чем они загружены. Кузова были забиты телами зараженных, наваленными, как дрова.

— Выгружаем, — скомандовал надсмотрщик.

Мы полезли в кузов. Мерзкий запах сразу ударил в нос. Тухлятина, гниль, химия, кровь, что-то сладковатое и металлическое одновременно. Руки скользили по коже, по засохшей крови, по чему-то, что уже перестало быть человеком. И это были не медляки. Бегуны. Третья стадия эволюции стиксовской пищевой цепочки.

Бегуны были тяжёлые. Мышцы плотные, тела массивные. Мы брали тела вдвоем, за руки и за ноги. Дверь в цех открыли, и мы сразу заносили трупы внутрь.

А внутри… внутри был ад.

Огромные металлические чаны, врытые в пол. Над ними — трубы, клапаны, шланги. Воздух щипал глаза и горло. Я сразу понял — кислота. Много кислоты. Серьёзной. Запах был такой, что хотелось отступить. Не резкий, не как уксус. Он был тяжёлый, густой, будто сам воздух стал опасным.

Когда мы занесли последний труп, пикапы тут же уехали. Дверь за нами закрылась. Мы остались внутри.

— Вот теперь смотрите внимательно, — сказал Сторож.

Голос у него был ровный, без эмоций. Как у инструктора, который объясняет технику безопасности.

— Кислота — серная. Концентрированная. Если попадёт на кожу — считайте, что кожи больше нет. Если вдохнёте пары — лёгкие сожжёт. Работаете аккуратно. Медленно. Трупы опускать полностью. Не бросать.

Мы надели специальные защитные фартуки, перчатки, респираторы, сапоги.

— Всё как на спец предприятии, — отметил я про себя.

Он взял длинный металлический крюк, подцепил бегуна за плечо, подтащил к чану, и с усилием начал сдвигать его в кислоту. Как только тело коснулось поверхности, кислота зашипела. Кожа начала темнеть и сходить слоями. Мышцы обнажались, потом начинали расползаться.

После пары часов этой новой работы Сторож поднял руку и сипло сказал:

— Перекур.

Мы подтащили очередной труп бегуна к краю чана, опустили его вниз. Кислота внизу булькала лениво, как густой суп, и от неё шёл такой запах, что глаза начинали слезиться сами собой. Мы отошли к стене, где воздух был немного чище. Там стояли пустые металлические бочки, и мы просто опёрлись на них спинами.

И вот тогда я окончательно понял одну вещь: на этой работе старшим стал Сторож. Его сюда поставили специально. Сектанты не просто так привели его с нами. И это случилось сразу после моего ночного разговора с Лектором.

Я смотрел на Студента. Тот стоял, опустив голову, и тяжело дышал. Руки у него дрожали. Воробей выглядел не лучше — осунулся, глаза запали, губы побелели. Он пытался держаться бодрячком, но движения выдавали — сил у него осталось до вечера, не больше. Им живец не давали.

Неделя без живца — и это уже не просто усталость. Это когда тело начинает тянуть изнутри, будто кто-то медленно выкручивает кости. Я это прочувствовал на себе.

А вот Сторож… Сторож стоял ровно. Спина прямая, дыхание спокойное. Он вытер руки тряпкой, аккуратно, без суеты, и даже позволил себе глоток воды из общей фляги — не жадно, а как человек, у которого всё под контролем. И я понял одну вещь. Он пил живец. Не сегодня, так вчера. Или позавчера. Но он был подпитан. Это было видно сразу. Движения не усталые, взгляд ясный, реакция быстрая. Он работал так же бодро, как и я. А я ночью пил живец.

И вот тут в голове у меня щёлкнуло. Я вспомнил слова Лектора. Его спокойный, холодный голос. Его предложение. Его условия. Смотри за настроениями. Говори, если что-то назревает. За это будешь пить живец чаще. Я тогда решил, что просто совру. Скажу, что всё спокойно. Возьму живец и буду делать своё. Но Лектор — не дурак. И я это прекрасно понимал.

Я смотрел на Сторожа и ловил себя на неприятной мысли. А вдруг у него точно такое же задание? А вдруг он не просто старый раб, который всё повидал и смирился, а такой же доверенный, как теперь и я? Только с большим стажем. И с более чётким пониманием, как тут всё устроено.

Я вспомнил, как он спокойно отнёсся к разговору о побеге. Как не стал отговаривать слишком активно, но и не поддержал.

А потом вспомнил другое. Я сам рассказал ему про туннель. Сам поделился мыслью, что нужно рыть ответвление. Что можно попробовать. Что есть шанс.

И теперь вариантов оставалось два.

Первый — Лектор действительно умеет читать мысли. Не полностью, не всё подряд, но ключевые вещи. Намерения. Планы. И он, уловив мои мысли о побеге, просто поставил рядом человека, который будет следить и при необходимости корректировать.

Второй — куда более простой и, если честно, более реалистичный. Сторож стуканул. Не из злобы. Не из подлости. А потому что это выживание. Потому что он тут давно. Потому что он знает, чем заканчиваются попытки побега. Потому что лишний глоток живца — это жизнь. А продолжение жизни — это аргумент сильнее любых моральных принципов.

— Слушай, Сторож, — спросил я как можно более будничным тоном, — а ты не в курсе, где они столько бегунов набрали? Не похоже, чтобы это был случайный улов.

Сторож медленно снял перчатки, аккуратно сложил их на край ящика, сел на перевёрнутую бочку и посмотрел на меня так, будто прикидывал — стоит ли вообще что-то рассказывать. Потом всё-таки заговорил.

— Это не улов, Термит. Это отходы производства. У Лектора есть приближённый, — продолжил Сторож негромко. — Зовут Костыль. Он тут главный по химии и всяким… экспериментам. У него своя лаборатория, отдельный цех, туда даже надсмотрщики без разрешения не суются. Костыль разрабатывает новый состав пасты для меток, чтобы метка работала на более дальнюю дистанцию.

— И при чём тут бегуны? — спросил я.

Сторож усмехнулся.

— А при том, что тестировать на людях — это слишком накладно. Люди слабые, далеко не бегут, их мало. А заражённые — идеальный материал. Выносливые, быстрые, мозгов почти нет. Им всё равно, что у них на коже.

— Берут заражённого, — продолжил он. — Ставят клеймо. Потом выпускают в лес. Но просто так он может начать кружить рядом с Заводом. Поэтому его стимулируют. Перед ним пускают людей, пойманных на перезагрузившихся кластерах, не иммуных. Их всё равно не жалко. Заражённый чует добычу и ломится за ней, подальше от Завода.

На выходе из периметра Завода стоит Свеча, которая чувствует эту метку. Рядом с ней сектант с рацией. Как только Свеча говорит, что не чувствует метку, сектант по рации сообщает другому, который в лесу. Так они и меряют дальность. И соотвественно зараженного валят. Потом труп грузят в пикап и везут сюда.

— А мы, значит финальный этап, — прокомментировал я.

— Утилизация, — подтвердил Сторож. — Чтобы в лесу не валялись трупы и не привлекали других заражённых.

— А что за Свечи такие? — не унимался я.

— Если сектанты ловят иммуных свежачек, то из них делают Свечей. Сектанты научились каким-то образом вызывать у свежачек дар, нужный им, а не какой захочет Стикс. Они опаивают девушек специальными зельями, затем скармливают им черный жемчуг. В половине случаев девушка приобретает дар типа Сенс, но не совсем. Она чувствует только тех людей или тварей, на которых нанесена метка. В другой половине случаев, если свежачка мутирует в кваза, то её приносят в жертву Стиксу.

— Сторож, чем дольше тебя слушаю, тем больше понимаю, что ничего не знаю об Улье, — решил я закончить диалог такой фразой. А про себя подумал: слишком много ты знаешь для обычного раба.

На следующий день нас опять назначили на растворение трупов. Дверь в цех закрылась с металлическим лязгом и мы остались наедине с кучей тел зараженных. Уже привычно надели перчатки, фартуки, сапоги, респираторы. Но в этот раз Сторож не взял багор, а сначала подошел к куче трупов.

Он откинул голову одному из бегунов, пальцами раздвинул слипшиеся волосы на затылке и начал внимательно ощупывать нарост. Медленно, вдумчиво, будто проверял замок на сейфе. Я подошёл ближе и посмотрел. Сторож работал аккуратно, почти бережно.

— Ты чего там? — спросил я тихо, хотя понимал, что он делает.

Он повернулся в мою сторону.

— Присоединяйся, — сказал он спокойно.

— Подожди, — я кивнул в сторону двери. — Разве сектанты не проверяют споровые мешки сразу, там, в лесу, после отстрела? Разве они отдадут рабам такую халяву?

Сторож хмыкнул, снова уставился на затылок бегуна и пальцем надавил на нарост, проверяя его плотность.

— Проверяют, — сказал он. — Но не всегда и не всех. Те, кто ниже лотера по развитию, им неинтересны. В бегуне бывает один-два спорана, причем вероятность их наличия максимум процентов десять, не больше. Поэтому сектанты с трупами особо не возятся.

Он аккуратно отодвинул голову бегуна в сторону и перешёл к следующему.

— Иногда они пропускают, даже чаще, чем иногда, — добавил он. — Особенно если партия большая.

Я посмотрел на кучу тел уже по-новому. Не как на мусор, который нужно утилизировать, а как на ресурс. Присел рядом и начал помогать Сторожу в поисках.

Руками рыться было неприятно. Кожа у бегунов уже начала остывать, стала липкой, местами скользкой от засохшей крови. Я откинул голову первому попавшемуся, раздвинул волосы. Нарост был. Большой, плотный, но на ощупь — пустой. Я это понял почти сразу. Слишком мягкий.

— Здесь пусто, — сказал я.

— Идём дальше, — ответил Сторож.

Он выпрямился, подошёл к одному из железных шкафов, стоящих у стены, и вытащил из-за него маленькую железную пластинку. Неровную, ржавую, но с острым краем.

— Держи, — он протянул железяку мне. — Только осторожно.

Я взял железку. Холодная, шершавая. Самодельный инструмент для вспарывания.

Мы работали молча. Я — с одной стороны кучи, Сторож — с другой. Через пару минут я подумал, что с помощью еще четырех рук справимся быстрее.

— Студент! Воробей! — позвал я негромко. — Идите сюда.

Они подошли, настороженные.

— Что делаем? — спросил Воробей.

— Ищем спораны, — ответил я. — Инструменты нужны.

Сторож кивнул в сторону дальнего угла цеха.

— Там, — сказал он. — Куча металлолома. Поройтесь. Найдите что-нибудь острое. Любая заострённая железка сойдёт.

Они ушли. Я снова склонился над трупами. Один за другим. Пусто. Пусто. Пусто. На пятом бегуне мне повезло. Я вскрыл нарост аккуратно, и внутри что-то блеснуло. Маленькое, мутноватое.

— Есть, — выдохнул я.

Сторож подошёл, посмотрел, кивнул.

— Один.

К концу проверки мы нашли четыре. Всего четыре спорана на тридцать трупов. Мало. Почти ничего. И в то же время — слишком много, чтобы просто выкинуть.

Студент с Воробьем вернулись, каждый с куском металла в руках. Поздно. Но они всё равно смотрели на находки так, будто это бесценные артефакты.

Сторож аккуратно собрал спораны, завернул их в кусок грязной ткани, потом отошёл к шкафам. Он нагнулся, пошарил за ними и вытащил бутылку. Стеклянную. Прозрачную. С жидкостью внутри.

— Спирт, — сказал он, будто между делом.

— Слушай, — спросил я тихо, — а ты зачем нам всё это показываешь?

Сторож ответил не сразу. Он аккуратно поставил бутылку на бетонный пол, рядом с кучей трупов, сел на корточки, упёрся локтями в колени и посмотрел сначала на Студента, потом на Воробья. Те стояли, тяжело дыша, будто только что разгрузили вагон угля.

— А ты сам не видишь? — наконец сказал он. — Посмотри на них. Ещё день-два без живца — и они будут не работать, а просто существовать. А трупы сами в кислоту не прыгнут.

Он поднялся, подошёл ко мне ближе и тихо сказал:

— Если они будут такими, как сейчас, мы с тобой вдвоём тут задолбаемся. А сектанты не любят, когда работа стоит. Очень не любят.

Я промолчал. Возразить было нечего — он всё говорил по делу. Я сам видел, как Воробей вчера тащил труп, будто это не дохлый бегун, а бетонная плита. Видел, как у Студента руки дрожат, когда он пытается перевернуть тело.

Сторож тем временем действовал дальше, как человек, который делает привычное дело. Из-за шкафа он вытащил кусок тряпки и ещё одну бутылку, пустую. Поставил всё это на ящик, использованный как импровизированный стол.

Спокойно высыпал четыре спорана в бутылку, будто это не редчайшая ценность в данных условиях, а просто ингредиенты для супа. Потом взял первую бутылку со спиртом, и налил примерно одну треть во вторую пустую. Затем слегка покачал бутылку, подождал. Спораны начали растворяться, превращая прозрачную жидкость в мутноватую, со слабым желтоватым оттенком. Через пару минут он взял тряпку, аккуратно процедил всё это в железную кружку. Кружка тоже явно была не случайной — старая, помятая, но чистая.

— По паре глотков, — сказал Сторож и протянул кружку мне.

Я взял. Посмотрел на жидкость. В голове мелькнула мысль: если сейчас зайдут надсмотрщики — всем конец. Но дверь была закрыта, кислота тихо булькала в чанах, цех жил своей обычной жизнью.

Я отпил.

Спирт был неразбавленный. Горло обожгло так, что на секунду показалось — сейчас задохнусь. Глаза заслезились, внутри всё вспыхнуло. Но почти сразу пришло другое чувство. Тёплое. Живое. Как будто внутри щёлкнул переключатель. Я сделал второй глоток, затем передал кружку Студенту.

Он отпил осторожнее, но эффект был тем же. Потом Воробей. Тот даже поморщиться не успел — просто выдохнул и вдруг выпрямился. Спина распрямилась, взгляд стал осмысленным. Через пару минут они уже двигались иначе — быстрее, увереннее, будто кто-то убрал с них невидимые гири.

— Много нельзя, — сказал Сторож жёстко и сразу убрал кружку. — Иначе заметят.

Он быстро спрятал бутылки, тряпку и кружку обратно за шкаф.

— За день вы всё равно устанете, — продолжил он. — С виду будет казаться, что просто хорошо поработали. Главное — не светиться. Не улыбаться. Не бодрствовать. И особенно — не показывать это другим рабам.

На следующее утро всё началось как обычно — подъём, завтрак. После завтрака построили и повели нас четверых в направлении кислотного цеха.

Те же серые корпуса вокруг, облезлые стены, запах химии, который чувствовался уже издалека. Я даже успел машинально подумать, в каком порядке сегодня будем загружать чаны и сколько трупов нам опять выгружать. Но у кислотного цеха колонна не остановилась. Мы прошли мимо.

Вот тут я напрягся. Нас повели дальше, между зданиями, по узкому проходу. Когда мы вышли за угол очередного корпуса, я сначала не понял, что именно вижу. А потом понял.

Площадка между цехами. Открытая, продуваемая ветром. Старый потрескавшийся асфальт. В центре площади — вбитые в грунт железные кресты метра три-четыре высотой. Сварные, грубые, из ржавых труб. На крестах висели люди. Живые.

Нас подвели ближе. И тогда я разглядел, кто висит на крестах. Девушки. А на одном из крестов — Шельма. Но пока ничего не происходило. Мы просто стояли в шеренге напротив крестов. Надсмотрщики стояли чуть позади по периметру.

Через некоторое время начали приводить других рабов. Из нашей казармы. Из других казарм. Колонны подходили одна за другой, заполняя площадку.

Когда площадь заполнилась людьми, из-за одного из зданий вышла женщина в черном плаще и черной маске на лице. В руке — длинный кожаный хлыст, свернутый кольцами. Она шла медленно, не торопясь. Сапоги чётко стучали по камню, и этот звук разносился по всей площадке.

Она прошла перед строем, останавливаясь, глядя на нас по очереди. Потом остановилась.

— Смотрите внимательно, — сказала сектантка спокойным, почти будничным голосом. — Это урок.

Она обвела рукой кресты.

— Урок для тех, кто думает о побеге. Урок для тех, кто считает себя умнее Завода. Урок для тех, кто ещё верит, что отсюда можно уйти просто так.

Она сделала паузу, давая словам впитаться.

— Запомните, — продолжила Багира. — Это судьба беглецов. Чтобы у вас даже не возникало мыслей о побеге.

Затем Багира шагнула к первому кресту и, не говоря ни слова, взмахнула хлыстом. Он рассёк воздух резко, сухо, со свистом. Кожаная плеть легла на тело девушки с чётким, мясным хлопком. Крик вырвался сразу. И снова свист. И снова удар.

Площадь замерла. Никто не шевелился. Даже надсмотрщики стояли неподвижно, словно это был не их спектакль, а нечто большее — ритуал, в котором они тоже были всего лишь зрителями. Я стоял и чувствовал, как по спине ползёт холодный пот, а челюсти сами собой сжимаются до хруста.

Багира работала хлыстом умело, без суеты. Удары были короткие, резкие, выверенные. По спине, по бокам, по ногам. Одежда беглянок рвалась, оставляя тёмные, быстро наливающиеся полосы. Крики накладывались друг на друга, срывались в хрип, переходили в сдавленное мычание. У одной из девушек ноги начали подгибаться, ремни на руках натянулись, удерживая тело на кресте, и от этого зрелища стало совсем мерзко.

Я поймал себя на том, что считаю удары. Не специально — просто мозг цеплялся за любую мелочь, лишь бы не думать об увиденном. Пять. Семь. Десять. Потом сбился. Потом плюнул и перестал считать.

Очередь дошла до Шельмы. Она держалась. Сжимала зубы, пока могла. Потом всё равно закричала. Не сразу, не с первого удара — позже.

Экзекуция длилась минут десять. Может, дольше. Когда Багира наконец опустила хлыст, девушки висели на крестах обмякшие, некоторые без сознания.

— Снять, — коротко сказала Багира.

Несколько надсмотрщиков подошли к крестам. Грубо, без всякой осторожности начали освобождать ремни, поддерживая тела, чтобы те не рухнули сразу на землю. Кто-то всё-таки упал. Надсмотрщик просто поднял беглянку вверх, как мешок, и поставил на ноги.

Багира отошла на шаг, осматривая результат своей работы.

— Эту, — она ткнула хлыстом в сторону Шельмы.

— И эту, — хлыст сместился на соседний крест, на ещё одну женщину. — Растворить.

В этот момент ко мне подошёл надсмотрщик. Я даже не заметил, как он оказался рядом — просто вдруг чья-то рука легла на плечо.

— Пошёл, — коротко бросил он.

Нас начали выводить с площади. Быстро, без задержек. Никто ничего не объяснял — и так всё было понятно. Мы пошли тем же узким проходом между цехами в сторону уже знакомого кислотного цеха.

Проходя мимо крестов, я бросил взгляд налево. Краем глаза увидел, как четверо надсмотрщиков подхватили Шельму и вторую беглянку под руки. Их ноги волочились по земле. Они почти не шли — их тащили. Вслед за нашей колонной. В ту же сторону.

Когда мы вышли к нашему цеху, то перед воротами уже стояли пикапы с кузовами, забитыми трупами заражённых.

Надсмотрщики, которые тащили беглянок за нами, не стали ничего объяснять, просто скинули их у стены цеха. Шельма ударилась плечом о бетон, тихо застонала, но даже не попыталась отодвинуться. Вторая — сползла рядом, уткнувшись лбом в колени. Обе полулежали, прислонившись к холодной стене. Было видно сразу — ходить они не могут. Надсмотрщики развернулись и ушли, будто их тут и не было.

Оставшиеся — четверо, с автоматами — заняли позиции у ворот. Старший сектант оглядел нас, потом пикапы, потом пленниц.

— Сначала трупы, — приказал он, ткнув пальцем в сторону машин. — Разгружайте. Машины и так уже долго стоят.

За Шельмой и второй женщиной никто особо не следил. Надсмотрщики даже не смотрели в их сторону. После такой порки бежать они не могли. Да и куда? Метки, забор, охрана.

Мы взялись за работу. Вытаскивали трупы из кузовов, волочили по асфальту, оставляя тёмные разводы, затаскивали внутрь цеха.

Работали молча. Только хриплое дыхание, шорох тел по земле и редкие команды надсмотрщиков. Я старался не смотреть в сторону стены, где лежали женщины, но взгляд всё равно срывался. Шельма подняла голову, когда мы в очередной раз выходили за трупом. Наши взгляды встретились на секунду. В её глазах не было паники. Только усталость и какое-то спокойное понимание.

Когда последний заражённый оказался внутри, старший сектант махнул рукой водилам. Пикапы завелись один за другим и укатили прочь.

— Теперь их, — коротко сказал надсмотрщик, указывая в сторону женщин.

Мы подошли к беглянкам. Я со Сторожем взял Шельму под руки. Вторую женщину подхватили Студент с Воробьём. Та тихо застонала. Мы занесли их внутрь цеха и положили на бетонный пол, чуть в стороне от чанoв.

После того как мы затащили Шельму и вторую женщину внутрь и дверь за нами захлопнулась, я ещё надеялся, что что-нибудь придумаем, чтобы не растворять беглянок. Но тут же дверь за нами открылась и старший надсмотрщик зашёл следом.

Он окинул взглядом цех — чаны, трупы зараженных, нас. Потом посмотрел на женщин. Взгляд был деловой, холодный, без тени эмоций.

— Значит так, — сказал он спокойно. — Сейчас, при мне, сначала растворяете беглянок, затем всех остальных.

Слова дошли не сразу. Я понял смысл, но мозг отказался принимать его как команду, которую можно выполнить. Всё внутри как будто остановилось. Я стоял и смотрел на него, не двигаясь, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжёлое, липкое, парализующее. Это были не заражённые. Не безымянные куски мяса. Это были живые люди.

Я застыл. Реально застыл. Не потому что хотел возразить — возразить здесь означало умереть быстро и бесполезно. Я просто не мог сделать шаг.

И тут Сторож вышел вперёд. Спокойно, уверенно, так, будто именно этого и ждал. Он даже не посмотрел на меня — только бросил короткий взгляд на Воробья и негромко сказал:

— Воробей. Помоги.

Воробей сообразил мгновенно. Ни слова, ни секунды колебаний. Он шагнул к женщине, что полулежала у стены, привалившись к куче трупов бегунов.

Сторож с Воробьём взяли её под руки. Она не сопротивлялась. Даже не попыталась. Тело было настолько истощено после порки, что в нём, кажется, не осталось сил даже на страх. Она подняла голову, открыла рот, будто хотела что-то сказать — может, попросить, может, просто вдохнуть — но не смогла выдавить ни звука.

Они потащили её к ближайшему чану. Сторож и Воробей довели её до края чана. И толкнули.

Женщина упала вниз, даже не вскрикнув. Кислота вспенилась, зашипела, воздух наполнился резким, едким запахом. Тело исчезало слишком быстро. Сначала одежда, потом кожа, потом всё остальное. Через пол минуты на поверхности осталось только мутное бурление.

— Вторую! — скомандовал сектант.

И именно в этот момент снаружи кто-то крикнул:

— Старшой! К тебе!

Надсмотрщик резко обернулся. Недовольно цокнул языком. Дверь захлопнулась за ним, но засов ещё не закрыли.

Сторож повернулся ко мне.

— Лёха, — прошипел он. — Быстрее.

Он показал на Шельму.

Я очнулся, как от удара. Мы подхватили её под руки. Она была почти без сознания, но всё же открыла глаза, когда мы подняли её с пола. Взгляд был мутный, но осмысленный. Она поняла, что происходит.

Мы потащили её вглубь цеха, в полумрак, за старые металлические шкафы и груду хлама. Уложили её между шкафами, прикрыли кусками линолеума.

— Тихо, — шепнул я, хотя она и так не могла кричать.

Она моргнула. Один раз. Это было всё.

Мы бросились обратно к чанам, стараясь не шуметь. Я схватил багор, зацепил ближайший труп бегуна, Сторож уже зацепил его за другое плечо. Мы работали быстро, нервно, боясь не успеть.

В этот момент дверь в цех открылась. Старшой вошёл, оглядываясь, явно раздражённый тем, что его отвлекли.

Сторож выпрямился и шагнул вперёд.

— Всё готово, начальник! — бодро, почти весело отрапортовал он. — Нет больше хабалок. Можем продолжать работу?

Надсмотрщик посмотрел по сторонам. На чаны. На нас. На кучу трупов. Ничего подозрительного не увидел.

— Да, — сказал он равнодушно. — Работайте.

И вышел.

Дверь за ним закрылась. Глухо лязгнул засов снаружи.

Работали часа два, больше никто нас проверить не заходил. Затем сделали перекур. Я сразу же пошел в дальний угол цеха.

Шельма лежала там же, где мы её оставили. Между шкафами и пустыми бочками, на грязном бетонном полу. Дышала часто, неглубоко, но дышала. Глаза были закрыты, губы пересохли, кожа горячая, озноб.

Я присел рядом, осторожно положил руку ей на плечо.

— Шельма, — шепнул. — Слышишь?

Она не ответила. Только слегка дёрнулись пальцы.

И тут меня будто током ударило — воспоминание всплыло само собой, резко, как вспышка. Тортуга. Задание. Шприц со спеком. Тогда, на всякий случай, я пришил внутрь штанины маленький кармашек. На крайний случай. Но так тогда его и не использовал. Аккуратно задрал штанину, нащупал шов. Достал шприц. Проверил — цел, не вытек, игла на месте. Подтащил Шельму чуть ближе к свету, осторожно нашёл вену. Руки дрожали от волнения.

Игла вошла легко. Я медленно надавил на поршень, чувствуя, как внутри всё сжимается. Спек ушёл полностью. Вытащил шприц, прижал место укола пальцем, потом аккуратно спрятал пустой шприц обратно.

И в этот момент сзади послышались шаги. Я резко обернулся, уже готовый к худшему. Но это был Сторож. В руке у него была бутылка живца. Он присел рядом, посмотрел на Шельму оценивающим взглядом.

— Вовремя, — коротко сказал он мне.

Потом наклонился к ней и поставил бутылку рядом с её рукой.

— Как полегчает, вот живец, — сказал он уже ей. — Поняла?

Шельма не открыла глаза, но губы едва заметно шевельнулись.

Мы не стали задерживаться. Вернулись к чанам, снова взяли крюки, снова потащили очередной мешок мяса к кислоте. Работа шла, как по накатанной. Час за часом. Кислота бурлила, разъедала трупы, руки работали автоматически. День прошёл без происшествий.

Вечером нас загнали в казарму. Отбой. Темнота. Храп, кашель, стоны. Я лежал, глядя в потолок, и только когда шаги надсмотрщиков стихли окончательно, подошел ближе к Воробью и Студенту.

— Утром, — прошептал я. — На завтраке. Попробуйте спрятать хлеб. В карман, в рукав, куда угодно.

Оба кивнули, сразу поняли зачем.

На следующий день удалось вынести пару кусков хлеба из столовой. Шельме заметно полегчало. Спек, живец и Стикс реально творят чудеса.

На второй день я проснулась от того, что боль больше не рвало тело на части.

Я сначала даже не поняла этого — просто лежала в темноте, среди запаха кислоты и ржавого железа, и вдруг поняла: мир больше не состоит из одного сплошного огненного комка, в котором я застряла. Боль никуда не делась, нет. Она была — тупая, ноющая, местами острая, особенно в спине и плечах. Но она стала терпимой. Такой, с какой можно дышать. Такой, с какой можно думать.

Живец работал.

Я чувствовала это почти физически: будто внутри кто-то осторожно, методично, слой за слоем, собирал тело обратно. Тело ещё было слабым, ватным, но в голове прояснялось. Исчез липкий туман, исчезла тошнота, ушло ощущение, что вот-вот провалишься в чёрную яму и уже не выберешься.

Я осторожно пошевелилась. Мышцы отозвались болью, но не криком. Это уже было победой.

Днём пришёл Термит. Он ничего не сказал, просто присел рядом и сунул мне в руку что-то твёрдое. Хлеб. Обычный серый хлеб, подсохший, с надломленным краем.

Я посмотрела на него снизу вверх, хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого просто кивнула. Термит понял.

Я ела медленно, маленькими кусочками, заставляя себя жевать, хотя рот не слушался. Хлеб был сухой, царапал горло, но от него по телу разливалось тепло.

Вечером пришло ещё одно ощущение — неловкое, почти забытое. Мне нужно было в туалет.

Сначала мысль показалась абсурдной. Здесь, в этом аду, среди кислотных чанов и трупов, такие вещи казались чем-то из прошлой жизни. Но тело было упрямым. Оно возвращалось к нормальным, человеческим функциям, и это было одновременно радостью и проблемой.

Я лежала и смотрела в темноту, прислушиваясь к цеху. Ночь. Тишина. Только где-то далеко капала кислота, да скрипел металл, остывая после дневной работы.

Я могла бы… здесь. Просто под себя. Но здравый смысл, вопреки всему, никуда не делся. Это место было укрытием, точкой восстановления. Превращать его в помойку — не вариант.

Я осторожно поднялась на локти, потом — стиснув зубы — на колени. Мир качнулся, но не рухнул. Я замерла, дыша часто и поверхностно, пока голова снова не встала на место.

Потом начала двигаться. Медленно, цепляясь за всё подряд, поползла вглубь тёмной части цеха, туда, где стояли пустые бочки, старые железные шкафы, какие-то ржавые конструкции.

Пролезала между бочками, иногда останавливаясь, когда боль вспыхивала особенно сильно. Пот стекал по вискам, ладони скользили по холодному металлу. Но я упрямо ползла дальше.

И вдруг — пустота.

За шкафом нащупала щель. Не просто щель — лаз. Узкий, низкий, высотой не больше полуметра. Стены — бетонные, с остатками кабелей и труб. Технологический туннель. Старый. Заброшенный.

Сердце забилось быстрее. Я замерла, прислушиваясь. Тишина. Никаких голосов, шагов, звуков. Осторожно просунула голову внутрь. Оттуда тянуло холодом и затхлостью. Стиснув зубы, полезла. Туннель был узким, приходилось ползти почти на животе, цепляясь локтями и коленями.

Через несколько минут вывалилась в соседний цех. Он был пуст. Совсем. Огромное пространство, тёмное, с высокими потолками. Здесь не пахло кислотой — только пылью и старым бетоном. Лунный свет пробивался через грязные окна под потолком, рисуя на полу бледные прямоугольники.

Огляделась, осторожно пошла вперед. Туалет нашла почти сразу — маленькое помещение сбоку, с облупившейся плиткой и металлической дверью. Рабочий.

Когда наконец смогла облегчиться — задрожали руки. Не от боли — от облегчения. От того, что мир вдруг стал чуть более нормальным. Просидела там какое-то время, просто дышала, приходя в себя.

Осмотрелась и заметила кран с водой и раковину. Там же, в углу, валялась пустая банка — из-под какой-то химии, давно высохшая. Тщательно промыла её, набрала воды и, прижимая к груди, вернулась через туннель обратно в кислотный цех.

На третий день боль отступила ещё дальше. Теперь я могла сидеть, осторожно вставать, опираясь на шкаф. В голове прояснилось.

Ночью третьего дня я снова полезла в туннель.

Сил уже было больше, движения — увереннее. Я шла не из любопытства. Мне нужна была вода и нужно было в туалет.

Туннель принял меня так же, как и раньше — холодный, низкий, безмолвный. Я двигалась медленно, останавливаясь, прислушиваясь к каждому звуку. В голове всё время крутилась мысль: один раз прокатило — не значит, что прокатит второй.

Когда я выбралась в соседний цех, там было темно и пусто. Слишком пусто. Это ощущение пришло сразу — как холодок вдоль позвоночника. Не страх даже, а инстинкт. Такое чувство бывает у зверя, когда лес вдруг замолкает.

Я скользнула к туалету, стараясь не шуметь, закрыла за собой дверь кабинки и замерла. Стояла, почти не дыша, считая удары сердца. И тогда я поняла: я здесь не одна.

Это не было звуком. Не шагами. Не дыханием. Это было присутствие. Давящее, тяжёлое, как будто в помещение вошёл кто-то, кто принадлежит этому месту больше, чем ты.

Багира. У неё был дар сенса. Она чувствовала живых. Не видела — чувствовала. И никакие стены, никакая темнота не были для неё преградой.

Я вжалась в стену кабинки, задержала дыхание, хотя понимала — бесполезно. Она уже знала, что я здесь. Вопрос был только в том, когда.

Шаги. Медленные. Уверенные. Они остановились прямо напротив двери. Секунда. Вторая. А потом дверь распахнулась внутрь от удара ноги.

Я не успела даже вскрикнуть. Багира влетела в кабинку, как хищник, нашедший добычу. Маска на лице, чёрная, безликая. В руке — хлыст, но он ей не понадобился.

Она схватила меня за волосы и рванула вверх так, что перед глазами вспыхнули звёзды. Боль была резкой, ослепляющей, но я не закричала. Не от храбрости — от злости.

— Попалась, — сказала она тихо, почти ласково, и потащила меня к выходу из цеха.

Ноги скользили по бетону, руки беспомощно цеплялись за воздух. Я понимала: если она вытащит меня наружу — всё. Площадь. Крест. Хлыст. Кислота. Без вариантов.

И тогда я вспомнила про свой дар. Я извернулась, как смогла, и дотронулась до её ноги. Всего на мгновение — кончиками пальцев, скользко, почти случайно. Этого хватило.

Багира споткнулась и рухнула на бетон с глухим стуком. Хлыст выпал из руки. Я не дала ей времени. Сразу же, судорожно, вцепилась ладонями в её тело — ещё одно касание, ещё. Паралич накрыл её волной. Сначала ноги. Потом руки. Потом шея.

Она пыталась подняться, открыть рот, закричать — и не смогла. Я дотронулась до её лица, до щёк, до губ, фиксируя эффект. Её глаза, единственное, что ещё двигалось, расширились от ярости и ужаса.

— Тихо, — прошептала я. — Теперь тихо.

Тело Багиры было тяжёлым. Слишком тяжёлым для меня, ещё не до конца восстановившейся. Но страх и адреналин творят чудеса. Я тащила её волоком, по метру, обратно — в технологический туннель, в кислотный цех.

Я действовала быстро. Сняла с неё куртку, ремни, броню. Сдёрнула сапоги. Маску отложила в сторону. Подтащила тело к чану.

Кислота тихо плескалась, как будто ждала. Я толкнула.

Тело исчезло в мутной жиже почти без всплеска. Через минуту от Багиры не осталось ничего, кроме пузырей и запаха.

Я сидела рядом на полу, дрожа всем телом. Не от ужаса — от осознания. Я выжила.

Потом надела её одежду. Куртка была мне великовата, но это не имело значения. Натянула сапоги. На лицо — маску. Сверху — плащ. Да, этот маскарад мог реально скрыть мою личность от окружающих.

В отражении мутного металла шкафа на меня смотрела Багира. И никто, абсолютно никто, не должен был узнать, что под этой маской — Шельма.

Я вышла в ночь, на территорию Завода. Пошла уверенно, ровно, как ходила Багира, не суетясь, не оглядываясь, не ускоряя шаг. Я шла так, словно весь этот проклятый Завод был моей собственностью, а все вокруг — моими рабами.

Маска на лице не давала полноценно дышать. Запах — запах её сладковатых духов — ещё держался на одежде, но это даже к лучшему, это помогало в конспирации.

Центр завода вынырнул из темноты массивом бетонных коробок. Административная зона.

Я подошла к первому охраняемому зданию. Охранник поднял голову, узнал силуэт сразу — даже не меня, а её.

— Лектора нет, — сказал он будничным тоном.

Я не остановилась, но внутри всё сжалось. Значит, не сюда. Если бы это было место Багиры — он бы молчал. Или открыл. Или отступил.

Я кивнула — коротко, почти раздражённо — и развернулась, будто именно это и собиралась сделать. Пошла дальше.

Два здания стояли рядом, чуть в стороне от главного корпуса. Одно — совершенно тёмное, не освещенное. Второе — с одиноким охранником у двери и тусклым фонарем над входом. Он стоял, опершись о стену, и когда увидел меня — выпрямился, лениво, не торопясь. Это было важно.

Я подошла к двери. Не глядя на него. Рука легла на холодный металл ручки. Неторопливо открыла дверь, как будто всегда её открывала так. Охранник не сказал ни слова. Даже не кашлянул. Шагнула внутрь — и только тогда позволила себе выдохнуть.

Первый этаж встретил длинным коридором. Узким, вытянутым, как кишка. Двери по обе стороны — одинаковые, без табличек. Свет тусклый, ночной.

Прошла коридор до конца, не задерживаясь. Лестница на второй этаж была в конце, справа. Поднимаясь, я думала просто: она не спит на первом. Не с её положением. Второй этаж — минимум.

На втором этаже был такой же коридор, как и на первом, с дверями по бокам. Я прошла до самого конца. Остановилась у первой двери. Вставила ключ — не тот. Аккуратно, без звука, вытащила. Вторая. Третья. Ни одного резкого движения. Четвёртая дверь. Ключ вошёл — и провернулся.

Я замерла на долю секунды, слушая. Тишина. Ни шагов, ни голосов. Толкнула дверь и скользнула внутрь, закрыв её за собой на внутреннюю задвижку. Только когда щёлкнула внутренняя щеколда, позволила себе прислониться к двери спиной.

Я огляделась. Комната была её. Это было понятно сразу по одежде, висевшей на стуле, на вешалке на стене. Сняла маску и прилегла на кровать, не раздеваясь. Но усталость навалилась так неожиданно, что я не заметила, как провалилась в сон.

Утром проснулась так же неожиданно, как и уснула. Спросони не сразу поняла, где нахожусь. Затем, увидев на себе одежду Багиры, вспомнила о ночном инциденте. Вскочила, осмотрелась при свете утреннего солнца.

Комната Багиры была небольшой: узкая кровать, стол, стул, шкаф, вешалка для одежды. Никаких личных вещей. Ни фотографий. Ни записей. Ни напоминаний о прошлом. Как будто человек, который здесь жил, существовал только для Завода.

Сразу же надела маску, застегнула ремни, накинула плащ. Подошла к двери, прислушалась. За дверью было тихо. Приоткрыла её, выглянула в коридор — никого. Вышла не спеша.

На улице Завод жил своей обычной жизнью. Рабы, надсмотрщики, сектанты — двигались по привычным маршрутам, как муравьи. И когда я вышла, маршруты начали подстраиваться под меня. Кто-то замедлялся. Кто-то останавливался. Кто-то отворачивался, делая вид, что занят. Никто не подходил первым. Я шла медленно, уверенно, не оглядываясь. Просто вперёд — туда, где было больше движения.

Когда подошла к кислотному цеху, подбежал сектант, охранявший его.

— В кислотном всё по плану, — отрапортовал он. — Вчерашние растворили. Утром одну партию разгрузили, и ещё две повозки к полудню подъедут.

— Завтрак уже был? — спросила я сектанта, голод уже сильно меня одолевал. Но после своего вопроса я вспомнила, что я в маске и мне нельзя никому показывать своё лицо. Но слова уже не заберешь обратно.

— Был, но вам же вроде в любое время можно, — ответил тот.

Я кивнула и пошла дальше. Что значит можно в любое время? Ладно, деваться некуда, без еды я долго не проживу в роли засланного казачка. И пошла в столовую. А может попросить еду на вынос? Да, точно, так и сделаю.

Вошла в столовую, столы были пусты, их протирала какая-то женщина. Я прошла к раздаче, спросила насчет еды, осталось ли еще что-то от завтрака. На моё удивление повар протянул мне закрытый горячий котелок и пакет со словами: Для вас всегда есть самое вкусное!

Вот это поворот. Я молча забрала котелок и пакет, вышла из столовой и быстро пошла к себе. Походу те кто в масках, не едят со всеми остальными, чтобы не раскрывать свою личность. Зачем? Этот вопрос меня очень сильно заинтересовал.

Поев, я вышла на территорию и пошла вперед.

День начал складываться сам.

Цех. Площадка. Склад. Везде одно и то же: короткие доклады, вопросы, которые по сути не были вопросами. Сектанты ждали не приказов, а подтверждения, что порядок остаётся прежним.

— Этих куда?

— В работу или сразу?

— Живец давать или не тратить?

Я отвечала одинаково:

— Как обычно.

— По списку.

— Ты старший — решай.

И этого хватало.

Иногда я просто смотрела — и человек сам принимал решение. Иногда проходила мимо — и решение принималось в моё отсутствие. Я не руководила. Я давила фактом своего присутствия. К полудню поняла главное: меня здесь не проверяют, меня здесь боятся.

К вечеру я уже шла не одна. За мной тянулась тень — не физическая, а социальная. Где бы я ни появлялась, рядом возникал кто-то, готовый открыть дверь, отдать приказ, убрать лишних. В итоге мой день закончился там же, где и начался.

Административное здание. Охрана. Молчаливое приветствие.

Сняла маску только когда задвинула задвижку на двери. Села на кровать. Руки дрожали. Я прожила один день, и Завод не заметил подмены. Это хорошо.

Только сейчас поняла, как я устала. А еще, что нужен живец. Пошарилась в ящиках стола — не нашла. Открыла шкаф с одеждой, внизу в ящике нашла бутылку, открыла — в нос ударил сладковатый спиртовой запах. Глотнула — да, живец, сделанный похоже на коньяке. Эта находка меня очень обрадовала.

В этот раз разделась, легла в кровать уже как нормальный человек. Хотела полежать, подумать над планом дальнейших действий, но усталость взяла свое, и я опять вырубилась почти мгновенно.

Я только-только провалилась в глубокий сон, когда в дверь громко постучали.

Я подскочила на кровати так, будто меня током шибануло. Сердце ухнуло вниз, потом взлетело куда-то под горло и забилось часто-часто, сбивая дыхание. На секунду в голове мелькнула паническая мысль — всё, раскрыли, пришли за мной, сейчас вытащат, сорвут маску, и дальше только крест и кислота.

— Планёрка у Лектора, Багира, просыпайтесь, — сказал голос за дверью.

Голос был спокойный, дежурный. Явно не голос палача. Это немного остудило панику, позволило мозгу снова заработать.

Я рывком схватила маску со стола, прижала к лицу, привычно проверила, как ложится, не смещается ли. Маска была холодной, чужой, но именно она сейчас была моей бронёй.

— Уже собираюсь, — ответила я через неё, нарочно глухо, коротко, чтобы не выдать свой голос, отличающийся от багириного.

За дверью ничего не ответили. Послышались удаляющиеся шаги.

Я с облегчением выдохнула. Оделась быстро, без суеты. Руки работали сами, будто я всю жизнь одевалась вот так — молча, в темноте, готовясь к проверке на выживание. Хлыст взяла автоматически, перекинула через плечо. Перед выходом, подумав секунду, достала бутылку, сделала глоток живца. Горло обожгло, внутри сразу потеплело, мышцы будто налились силой. Не панацея, но сейчас — страховка. На всякий случай. Из здания вышла тихо, дверь прикрыла без хлопка. Ночь встретила влажным холодом. Завод спал.

Соседнее административное здание стояло темным прямоугольником. У входа, как и ожидалось, охранник. Он скользнул по мне взглядом, задержался на маске, на хлысте — и тут же отвёл глаза. Ни слова, ни жеста. Я открыла дверь, вошла внутрь.

Коридор оказался почти таким же, как в здании, где я ночевала: длинный, узкий, бетонные стены, тусклые лампы под потолком. Я прошла до конца коридора, стараясь держаться уверенно, не оглядываться, не ускоряться.

Поднялась на второй этаж. Наверху было темнее. Коридор уходил вперёд чёрным тоннелем, и только в самом конце одна дверь была приоткрыта. Из-за неё лился тёплый свет, вырезая из темноты прямоугольник. Поняла, что мне туда.

Кабинет был больше, чем я ожидала. Высокий потолок, массивный стол в центре, вдоль стен — шкафы, сейфы, карты, какие-то схемы, приколотые кнопками. В комнате уже стояли люди. Все в масках.

Лектор сидел за столом.

Я встала у стены, как и остальные. Молча. Маска — на месте. Хлыст — виден.

Минут пять мы просто стояли в тишине, которую никто не пытался нарушить. Потом вошёл ещё один, закрыл за собой дверь. В итоге нас стало шестеро.

Лектор поднял голову в маске.

— Послезавтра днём приедет Кабан за товаром, — сказал он ровным, сухим голосом. — Питон, передашь Багире отработанных из второго барака. Багира, обменяешь доходяг на жемчуг Кабановским, как обычно.

Я утвердительно кивнула. Внутри при этом всё сжалось. Как обычно — самое опасное слово. Потому что для меня тут ничего не было как обычно. Я не знала, как она это делала, какими словами говорила, как смотрела, где стояла, когда считала жемчуг. Но кивок был принят как должное, Лектор уже смотрел дальше.

— Карга, сколько Свечей готово?

— Семь стабильных, две под вопросом, — ответил силуэт в маске женским голосом.

— Отчёт завтра Багире отдашь, — бросил Лектор.

После этого поручения я напряглась. Карга должна прийти ко мне. Или я к ней. Значит, Багира была связующим звеном, контролёром. Не просто надсмотрщицей, а узлом. Это плохо. Чем больше людей завязано на тебе, тем быстрее заметят, что ты не та.

— Костолом, — продолжил Лектор. — Продолжай фармить бегунов.

— Принял, — глухо отозвался массивный силуэт у двери.

— Багира, завтра свежаков привезут. Проконтролируешь их доставку к Костолому.

— Хорошо, — ответила я через маску.

— Костыль, Цепь готова?

— Готова, — хрипло ответил следующий темный силуэт. Голос у него был неприятный, будто через ржавую решётку. — Но надо тестировать!

Лектор повернул голову в мою сторону.

— Багира, завтра проконтролируешь нанесение повторных меток первому бараку.

— Поняла! — отрапортовала я через маску.

— Вопросы есть? — добавил он.

Ответом была тишина.

— Тогда на сегодня всё, — сказал Лектор, и все начали выходить из кабинета.

Я вышла одной из последних, специально выдержав паузу. Багира не спешила.

Ночной воздух во дворе завода был холодный, сырой. Где-то далеко гудел трансформатор, капала вода, и в этом звуке было что-то бесконечное, как сам этот проклятый завод. Я шла к своему зданию размеренно, не ускоряя шаг. Маску снимать нельзя было до самой комнаты — слишком много глаз, даже ночью.

Утро началось так же, как и вчера. Я забрала завтрак в столовой и поела у себя в комнате. Затем, надев маску и плащ, вышла на улицу.

Я была уверена, что если свежаков привезли, то они будут у ворот, в ожидании сортировки. Но у ворот было пусто. Только бетон, большие железные створки, следы шин на утоптанной земле и двое охранников, скучающих у будки. Один сидел на кортах и щелкал семки, второй просто стоял, опираясь плечом о стену, и оба одновременно повернули головы, когда я подошла.

— Багира, — второй сектант отлип от стены и сделал шаг ко мне, — у вас к нам какое-то поручение?

Голос почтительный. Чуть настороженный. Значит, образ работает.

— Свежаков уже привезли? — спросила я резко, будто просто проверяя очевидное.

— Да, — кивнул охранник, — они уже у Капельника.

Вот тут мне пришлось удержаться, чтобы не выдохнуть слишком заметно. В голове мгновенно щёлкнуло: ну конечно. Капельник — знахарь. Проверка на иммунитет. Всё как всегда, в любом стабе, хоть у рейдеров, хоть у стронгов, хоть у этих психов с масками. Но спрашивать где Капельник — нельзя. Ни при каких условиях. Багира не спрашивает дорогу. Багира не нуждается в подсказках от охраны, которая для неё — расходник.

Я повернулась к охраннику всем корпусом, так, чтобы он напрягся.

— Пошли со мной, — сказала я, — поможешь не иммунных отконвоировать.

Это прозвучало не как просьба или пожелание. Это прозвучало как факт.

Он моргнул.

— Ааа… как же… ворота? — замялся он, оглядываясь на напарника.

Я позволила себе секунду молчания. Потом медленно положила ладонь на рукоять хлыста на поясе. Не сжимая. Просто обозначая.

— Ты ещё думать будешь? — голос стал холоднее. — Пошёл!

Он сглотнул. Видно было, как внутри у него что-то быстро сложилось: иерархия, страх, привычка подчиняться. Напарник отвёл взгляд, делая вид, что это его не касается.

— Есть… — пробормотал охранник и развернулся.

Он пошёл первым, быстрым шагом, чуть сутулясь, будто хотел побыстрее оказаться где угодно, только не рядом со мной. Я пошла следом, выдерживая дистанцию в пару метров. Не отставая, но и не приближаясь слишком близко.

Мы углублялись на территорию Завода. Мимо серых корпусов, мимо труб, мимо ржавых конструкций. Я запоминала дорогу. Охранник время от времени оглядывался через плечо, будто хотел убедиться, что я всё ещё здесь. Я молчала. Пусть сам ведёт туда, куда нужно.

Через несколько минут сектант вывел меня к нужному зданию. Перед входом было людно. Человек двадцать, не меньше. Свежаки. Недавно пойманные. Вокруг — охрана. Шесть надсмотрщиков с автоматами.

Я шла спокойно, не ускоряясь и не замедляясь. Маска Багиры сидела на лице привычно, тело уже начало подстраиваться под её походку — чуть тяжёлую, уверенную, без суеты. Охранник, который меня вёл, даже не оглянулся. Просто прошёл мимо толпы свежаков и толкнул дверь цеха. Я вошла следом.

Внутри было пусто и гулко. Просторный зал, высокий потолок, остатки кран-балки под самым верхом. Пол бетонный, местами в пятнах. Посреди зала стоял стол. Перед ним — стул. На стуле сидел человек. Свежак. Молодой, худой, плечи напряжены, руки лежат на коленях, пальцы сжаты. Взгляд направлен в пол.

За его спиной стоял мужчина в белом халате. Я сразу поняла — Капельник. Он водил ладонями над головой свежака, словно считывал что-то из воздуха.

Справа от стола стояли свежаки, выстроенные в неровную шеренгу, человек восемь. Сзади них и по бокам — надсмотрщики с автоматами.

— А, Багира, — сказал знахарь громко, даже не поворачиваясь в мою сторону. — Я почти закончил. Ещё пара свежаков — и всё, можешь их забирать.

Я не стала подходить ближе.

— Я на улице подожду! — ответила ему громко от входа.

Развернулась и сразу вышла. Чем меньше времени он на меня смотрит — тем лучше. Знахаря не проведешь, может почуять подмену.

— А мне куда? — тут же спросил охранник с ворот, оказавшийся рядом, когда я вышла.

— Свободен, — бросила через плечо.

Я вышла из цеха и встала чуть поодаль от толпы свежаков. Поза уверенная, руки расслаблены. Багира ждёт. Багира контролирует процесс.

Стояла я недолго. Минуты через две из двери цеха вышел свежак. За появился надсмотрщик. Он сразу направился ко мне.

— Багира, все готовы!

Я даже не кивнула. Просто чуть повернула голову.

— Ведите, — сказала коротко, командным тоном.

План у меня созрел простой: я не делаю ничего сама. Я приказываю. Пусть они бегают, открывают, строят, тащат. Чем меньше я суечусь — тем меньше шансов спалиться. Багира — не та, кто суетится. Багира — та, под чьим взглядом суетятся другие.

Надсмотрщики сработали чётко. Пара коротких команд — и свежаков выстроили в колонну по двое. Кто-то запнулся, кто-то попытался обернуться, но приклад в спину быстро объяснил, что это плохая идея. Колонна двинулась вглубь территории Завода.

Я пошла следом. Не спеша, на нужной дистанции. Так, чтобы видеть всех и чтобы меня видели. Мы шли недолго. Очередное здание — типовой бетонный короб, без вывесок, без окон. Дверь массивная, металлическая. Колонна остановилась.

— Ну что встали?! — спросила я громко, с раздражением, которое даже не пришлось изображать.

— Закрыто, — ответил один из сектантов и чуть развёл руками, будто это многое объясняло.

Вот тут внутри у меня щёлкнуло. Вспомнилось сразу, как будто кто-то подсказал изнутри: ключи. Я машинально опустила руку в карман. Там действительно была связка. Тяжёлая. Если Багира — правая рука Лектора, то ключи у неё должны быть от всего. Или почти от всего. И сейчас это либо подтвердится, либо мне конец.

Я подошла к двери. Все ждали. Никто не сомневался, что я сейчас просто открою. Достала связку. Ключей было штук восемь. Все похожие: тёмный металл, потёртые бороздки, никаких меток. Отлично. Просто замечательно.

Первый ключ — не пошёл. Замок даже не повернулся. Я не остановилась, не выругалась. Просто спокойно выбрала следующий. Второй ключ — тоже мимо. Слишком свободно, не тот профиль.

Вот тут биение сердца слегка ускорилось. Не паника — ещё нет. Но близко. Я чувствовала, как время начинает тянуться медленнее. Как будто кто-то подкрутил ручку скорости у реальности.

Третий ключ.

Я вставила его в замочную скважину и повернула. Замок щёлкнул — чётко, уверенно, как надо. Металл отозвался знакомым звуком. Я толкнула дверь — она поддалась.

Всё. Я даже не выдохнула. Просто открыла дверь шире и отступила на шаг.

— Загоняйте! — громко скомандовала через плечо.

Надсмотрщики тут же ожили. Колонна двинулась внутрь.

Я вошла последней. Дверь за спиной захлопнулась с глухим стуком. И ровно в этот момент охранники изменились.

Ещё секунду назад — ровные шаги, спокойные движения, почти вальяжная ленца. А сейчас — пинки, резкие толчки, удары прикладами в спины свежаков. Без криков, без лишних эмоций. Свежаков погнали вперёд. Кто-то споткнулся, кто-то закричал, но крики тут же утонули в грохоте и эхе ангара.

Через десяток метров первые начали исчезать. Не падать — именно проваливаться вниз. Пол там обрывался внезапно, без предупреждения. Один шаг — и пустота. Крик резко менялся, уходя вниз, становился глухим, будто его накрывали бетонной плитой. За первым ушёл второй, третий. Паника накрыла остальных, но это было уже не важно. Их просто толкали дальше.

Я подошла ближе и посмотрела вниз. Внизу был бетонный резервуар. Пустой бассейн. Высокие стены, следы крови, грязи, обломки костей. Свежаки валялись там кучей, стонали, пытались подняться, карабкались друг на друга. Некоторые уже не вставали вовсе.

Как я поняла — все эти свежаки не были иммунными. Перерождение начнётся скоро — время шло на часы. И когда оно начнётся, в этом бетонном мешке они будут делать то, что всегда делают заражённые: рвать, жрать, выживать любой ценой. Это был не отстойник. Это был инкубатор. Я пошла дальше, вглубь ангара. Шаги отдавались гулко, звук множился, возвращался эхом. И там я увидела несколько таких бассейнов.

В одном уже были бегуны. Резкие, дёрганые. Они кидались друг на друга, сталкивались, кусали, отскакивали. В другом — медляки стояли поодиночке или небольшими группами, раскачиваясь с носка на пятку, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Иногда кто-то резко вскидывал голову, втягивал воздух, щёлкал челюстями.

Ферма. Самая настоящая. Промышленное производство бегунов. Сырьё — свежаки. Контроль качества — Капельник. Выход — боеспособная тварь. Мне стало по-настоящему мерзко.

Я видела заражённых. Убивала их. Убегала от них. Пряталась. Но здесь всё было иначе. Здесь не было хаоса Стикса, его случайности и дикости. Здесь была система. Холодная, выверенная, поставленная на поток.

Я надолго не задержалась. Сделала вид, что мне всё равно, развернулась и пошла к выходу. За спиной остались рыки, удары тел о бетон, хруст. Дверь ангара закрылась за мной, и шум внутри стал приглушенным, словно всё это происходило где-то очень далеко.

Сделала несколько шагов по территории — и вдруг навстречу мне из-за угла соседнего здания вышел громила в маске.

— Всё, завели уже? — спросил он бодро.

— Да, — ответила я так же бодро.

— А я задержался по делам, — сообщил он, будто оправдываясь.

Я даже не остановилась.

— Закроешь, — бросила через плечо.

И пошла дальше, к центру Завода. Шла ровно, не ускоряясь, держа спину прямо. А внутри крутилась одна мысль — навязчивая, неприятная: сегодня мне повезло. Чертовски повезло. Потому что если бы я замешкалась с ключами, если бы кто-то присмотрелся повнимательнее… я бы сейчас была в одном из этих бассейнов.

— Багира! — вдруг окликнул меня басовитый голос сзади. — Не в службу, а в дружбу, можешь слесаря ко мне отправить?

Я остановилась, развернулась. Из цеха-фермы вышел громила Костолом.

— Мне отскочить надо ненадолго, — добавил он, подходя ближе. — Там механизм заедает, нужно починить его.

— Конечно, сейчас позову, — ответила я на автомате.

И только когда слова уже слетели с губ, я поняла, что есть зацепка. Механизм. На ферме. Значит, там не просто двери и бетон. Значит, есть что-то ещё. И если уж судьба сама подсовывает мне ниточку — глупо было бы за неё не потянуть.

Я кивнула Костолому и пошла к центру Завода. В голове уже крутился проверенный план. Командовать, не объясняя. Приказывать, не оправдываясь.

Увидела первого попавшегося охранника.

— Ты, — бросила коротко. — Слесаря ко мне! Живо! Я здесь жду.

— Есть! — ответил он без вопросов и рванул выполнять.

Я остановилась в центре территории, откуда было видно половину Завода. Встала так, будто именно здесь мне и положено стоять. Руки в боки, подбородок чуть вверх. Стала ждать.

Минут через пять охранник вернулся. За ним шёл раб в кандалах.

— Вот, — сказал охранник. — Слесарь.

Я окинула его быстрым взглядом.

— Идёте за мной, оба, в цехе-ферме механизм барахлит!

Я развернулась и пошла в сторону цеха-фермы. Охранник двинулся следом, слесарь — между нами.

По дороге бросила через плечо, как бы между делом:

— Часто там клинит?

Слесарь сначала напрягся, потом осторожно ответил:

— Бывает… Там нагрузка большая.

— На что именно? — уточнила я, не оборачиваясь.

— На приводы… — он замялся. — Двери, заслонки, иногда цепь тянет.

Вот уже интереснее.

— Значит, без тебя никак, — добавила я. — А то бегуны нервные, ждать не любят.

Слесарь хмыкнул.

Во второй раз в цех-ферму я заходила уже иначе, без того первого шока. Теперь я знала, что именно здесь происходит. Я шагнула внутрь и сразу жестом пропустила слесаря вперёд.

— Иди. Чини, — коротко скомандовала.

Слесарь пошел, охранник двинулся за ним.

Я выдержала паузу. Специально. Дала им уйти вперёд, а сама пошла медленно, не спеша, будто просто совершаю обычный обход. Глаза скользили по бассейнам, и я заставляла себя смотреть внимательно, запоминать.

Последний бассейн был дальше всех от входа. Именно туда направился слесарь. Я подошла к нему, когда он уже стоял у края, а охранник контролировал сзади.

И тут я увидела то, что упустила в первый раз. Рядом с одной из стен бассейна, наверху, крепился большой железный рычаг. Рядом — железный люк, квадратный, с толстой крышкой, утопленный в бетон.

Слесарь откинул крышку люка и полез вниз. Затем из люка донеслись глухие металлические звуки — стук, скрежет. Прошло минут десять. Наконец слесарь вылез. Лицо мокрое от пота, руки в ржавой грязи.

— Всё, — сказал он, тяжело дыша. — Починил.

— Что было? — спросила я, будто из праздного интереса.

— Шестерёнки, — ответил он. — От влаги ржавеют, начинают клинить. Я почистил, смазал, теперь не заедает. Можно открывать-закрывать без проблем.

Я кивнула, как будто ожидала именно этого.

— Хорошо, — сказала я. — Выходим.

Задерживаться здесь мне не хотелось ни минуты дольше.

Мы вышли. Уже снаружи я остановилась, повернулась к охраннику.

— Отведёшь раба обратно, — приказала.

— Есть! — отозвался он.

Они пошли обратно. Я пошла в столовую. Но теперь у меня появилась обнадеживающая идея, эти ворота в бассейне — путь к свободе.

Железный рычаг. Люк. Механизм. Всё просто. Слишком просто. Вот только за этой простотой скрывалась цена побега. Если открою эти двери — побегу не только я, со мной побегут бегуны, а в туннеле от них не убегу. Я шла и думала, как совместить невозможное: уйти самой — и не выпустить ад следом за собой. И пока ответа у меня не было.

Уже привычно забрала обед с собой. Пообедав у себя в комнате, я какое-то время просто сидела на узкой кровати, упершись локтями в колени и глядя в бетонную стену напротив.

Мысли возвращались на ферму, к бассейнам с зараженными. К рычагу. К люку. Я снова и снова прокручивала в голове картину, прикидывала расстояния, время, скорость. И каждый раз упиралась в одно и то же — бегуны. Их нельзя было просто обойти или перехитрить. В туннеле они будут быстрее. Всегда будут быстрее.

Я встала, одёрнула одежду, проверила, как сидит маска. Из отражения в зеркале на меня смотрела Багира — холодная, уверенная.

В центральный цех, где ставили метки, пошла без суеты. Это место я помнила слишком хорошо. Не так давно мне здесь тоже ставили клеймо. Тогда я ещё была никем, очередной фигурой в чужом плане. Сейчас — я здесь как контролёр. Ирония Стикса, как она есть.

Дорогу искать не пришлось. И не пришлось использовать отработанную схему с вызовом охранника: покажи, проводи, свободен. Я быстро дошла до нужного здания. У ворот цеха уже стояли надсмотрщики. Двое. Спокойные, привычно настороженные, с оружием на ремнях.

Ждать пришлось недолго. Вскоре в цех завели группу рабов из первого барака. Того самого, где был Термит и компания. Сердце в груди заколотилось быстрее. Я тут же подавила эту реакцию. Багира не реагирует. Багира наблюдает.

Рабов выстроили. Быстро, жёстко, без лишних слов. Кто-то хромал, кого-то толкнули прикладом, чтобы пошевеливался. В середине строя стоял Термит. Он держался чуть напряжённо, но далеко не был подавлен. Голова приподнята. Взгляд внимательный. Мне нельзя было смотреть на него долго. Нельзя было выдать себя ни взглядом, ни движением. Я встала в стороне, рядом с Костылём. Он был спокоен, сосредоточен на процессе.

Карга работала быстро, уверенно. Она брала руку раба, фиксировала, наносила новую метку на предплечье поверх старой — резкое движение, запах жжёной кожи, короткий вскрик или стиснутые зубы. Один за другим. Без пауз. Без разговоров.

Мне отводилась роль тени. Присутствие. Контроль. Галочка в чужом журнале: Багира была. Всё прошло по плану.

Я стояла и смотрела. И старательно искала хоть малейшую возможность дать знак Термиту. Любой. Взгляд. Жест. Что-нибудь, что Термит мог бы уловить, понять, запомнить. Но возможности не было. Я не могла подойти ближе. Не могла задержать взгляд. Не могла сказать ни слова. Любое отклонение от сценария здесь заметили бы мгновенно.

Карга закончила. Последний раб дёрнулся, когда метка легла на кожу, и его тут же толкнули в спину.

— Уводите, — скомандовал Костыль.

Колонна двинулась к выходу. Я проводила их взглядом — ровно настолько, насколько это позволяла роль. Термит так и не обернулся. Как только колонна рабов и надсмотрщиков вышла, я вышла за ними, стараясь больше не общаться с Костылем. На этом день закончился.

Утро началось так же, как и вчера, и это было хорошо. Я забрала завтрак в столовой и поела у себя в комнате. Затем, надев маску и плащ, вышла на улицу.

Теперь надо было найти второй барак. Спросить напрямую я не могла. Багира не спрашивает дорогу. Багира знает, куда идти. Поэтому я выбрала уже отработанную тактику — идти. Медленно, уверенно, по территории завода, как будто у меня есть цель, но я не спешу.

Я прошла между двумя цехами, свернула на открытую площадку, остановилась, осмотрелась, будто оценивая что-то своё. И почти сразу услышала шаги. Тяжёлые, уверенные. Ко мне подошёл громила в маске.

— Багира, — глухо сказал он. — Сейчас приведу отработку.

Я внутренне выдохнула. Значит, я угадала. Или он нашёл меня сам.

— Хорошо, — ответила я коротко и кивнула. — Подожду здесь.

Он развернулся и быстрым шагом пошёл в сторону здания, стоявшего чуть в стороне от остальных. Второй барак. Я запомнила ориентиры, на случай если придётся возвращаться самой.

Минут через пять он вернулся уже не один. Ко мне подошла колонна из восьми рабов в кандалах. Два надсмотрщика шли по бокам, держа руки на оружии. Я развернулась и пошла в сторону ворот Завода, даже не оборачиваясь. Просто бросила через плечо:

— За мной!

Надсмотрщики без слов подстроились, колонна двинулась следом. Шаги, лязг кандалов, тяжёлое дыхание — всё это слилось в один ритм. Я остановилась у ворот, встала чуть в стороне, как хозяйка процесса.

Ждать пришлось минут пять-десять. За воротами сначала было тихо, потом послышался глухой, низкий гул моторов. Почти одновременно с этим на воротах зашевелились сектанты — тихо заработали механизмы, створки ворот начали медленно расходиться в стороны.

На территорию завода, переваливаясь на неровностях, заехали два внедорожника, переделанные под перевозку людей. Пыль осела, моторы ещё пару секунд поработали на холостых, потом заглохли. Из машин вышли четверо рейдеров в камуфляже — по двое из каждой.

Один из них направился в мою сторону.

Жилец. А ты то здесь откуда? — напряглась я, увидев знакомую физиономию.

Он остановился в паре шагов, и протянул вперед обе руки. В каждой — по увесистому мешочку.

— Четыреста гороха, как договаривались! — весело сказал он.

Я взяла мешочки, взвесила в руке.

— Надо пересчитать, — сказала сухо.

Жилец прищурился.

— Раньше не считала, — заметил он спокойно. — Здесь всё ровно.

Я сделала шаг ближе. Подняла голову и посмотрела на него через маску. Прямо. В упор.

— Нужно пересчитать, — повторила я. — В машине.

Он замер. Всего на секунду. Я увидела в его глазах, что он меня узнал.

— Понял, — сказал он уже другим тоном. — Хочешь считать — пойдём, пересчитаем.

Мы развернулись и пошли к ближайшему внедорожнику. Сели внутрь, я — на заднее пассажирское сиденье, Жилец — на водительское. Дверь закрылась, мир снаружи потускнел за тонировкой. Маску я не сняла.

— Тебя как сюда занесло-то? — спросил Жилец, не поворачиваясь назад. — Ты вроде не здесь должна быть.

— Долго объяснять, — ответила я. — Мне нужна машина. На ходу. Полный бак. Сегодня вечером.

— Где?

— В километре вправо от Завода, у реки.

— Сделаю. Не вопрос.

— К ночи точно успеешь?

— Успею, — кивнул он. — А по твоему заданию что?

— Пока ничего. Работаю.

— Ладно, — сказал он. — Тогда считаем, что я тебя не видел.

— Именно так, — ответила я и вышла из машины.

— Отпускайте бедолаг, — скомандовала властным голосом и для пущего эффекта махнула рукой, как будто закрывала вопрос раз и навсегда.

Надсмотрщики тут же оживились. Рабы, будто не веря, что это про них, сначала замешкались, потом их подтолкнули к машинам. Муры без лишних слов начали загонять людей в кузова, грубо, но без излишней жестокости — товар всё-таки. Цепи звякали, кто-то спотыкался, кто-то тихо стонал, но процесс шёл быстро, отработанно.

Я стояла в стороне, наблюдая, и заставляла себя не думать о том, что будет с этими людьми дальше. Багира об этом не думает. Багира считает жемчуг и закрывает сделки.

После того, как всех рабов загрузили, отправилась в столовую, забрала обед и пошла к себе. На сегодня вроде бы всё, никаких заданий от Лектора больше нет.

Моё здание встретило привычной сыростью и запахом старого бетона. Дверь за спиной глухо хлопнула и я спокойно пошла по коридору первого этажа.

Прошла пол этажа, как входная дверь открылась, кто-то еще зашел внутрь. Я это услышала, но не повернула голову и не замедлила шаг. Дошла до лестницы, поднялась на второй этаж. Шаги сзади не отставали.

Я уже почти дошла до своей комнаты, когда за спиной прозвучал знакомый голос.

— Багира, я тебе отчёт подготовила!

Карга.

Я остановилась, развернулась и посмотрела на неё. Она стояла в коридоре передо мной, держа в руке несколько листков.

— Хорошо, давай, — сказала спокойно и протянула руку, чтобы взять бумаги.

И в этот момент Карга резко дернулась вперёд. Бумаги упали на пол. Одной рукой она вцепилась мне в запястье, а второй быстрым движением задрала рукав моей куртки. Я не успела ни вырваться, ни среагировать. Под курткой, на предплечье, красовалось моё клеймо, чуть потемневшее по краям.

Карга уставилась на него, и лицо её перекосилось. Не от удивления — от подтверждения.

— Я так и знала! — прошипела она с наслаждением. — Я сразу почувствовала метку. Ещё тогда, ночью, у Лектора.

Коридор вдруг стал слишком узким. Воздух — густым. В ушах стучала кровь. Но я не дёрнулась. Не закричала. Не попыталась вырваться.

— Убери руки, Карга, — сказала я тихо.

Она не убрала. Наоборот, сжала ещё сильнее.

— Ты думаешь, я не чувствую такие вещи? — продолжала она, наклоняясь ближе. — Ты слишком аккуратная. Слишком живая. Слишком не на своём месте. А ночью у Лектора — я метку почувствовала сразу.

— Ты сейчас совершаешь ошибку, — сказала я. — И очень большую.

Карга усмехнулась.

— Ошибку? — она почти рассмеялась. — Да ты хоть понимаешь, что я держу тебя за горло, меченая? Мне стоит только крикнуть — и тебя закуют обратно в кандалы!

Я чуть наклонила голову и приблизилась к Карге на такое расстояние, чтобы моя левая рука могла дотянуться до её живота.

— Крикни, — спокойно предложила я. — Только подумай сначала.

— Ты думаешь, Лектор поверит тебе сразу? — продолжила я тихо, а сама осторожно подносила левую руку к телу Карги. — Как ты это вдруг нашла. Почему молчала раньше. Почему не доложила сразу, как почувствовала метку у Лектора.

Её хватка чуть ослабла. Карга на мгновение задумалась. И в этот момент я ударила её в живот, одновременно активируя свой дар. Удар получилися неожиданный, Карга согнулась от самой силы удара и ещё её парализовало. Я сразу же парализовала остальные части тела сектантки. Затем затащила её к себе в комнату, благо до комнаты было несколько метров. Связала Каргу шмотками Багиры по ругам и ногам, в рот вставила кляп. Затем привязала её для надежности к батарее.

И только после этого пообедала, машинально пережевывая еду, не чувствуя вкуса. Жевала, глядя в стену, а в голове крутилась одна и та же мысль: я застряла. Завод с каждым днем всё сильнее превращался в ловушку.

Карга — первый звоночек. Не самый умный, не самый опасный человек на Заводе, но чуткая. Слишком чуткая. Такие не задают вопросов вслух, они просто смотрят и делают выводы.

Знахарь может быть вторым звоночком. Ему вообще достаточно взгляда, пульса, запаха кожи. Если он начнёт проверять — всё, конец. Он не будет разбираться. Он просто скажет Лектору, что что-то не так. А Лектор… Я скривилась.

Лектор был третьим звоночком. Самым громким. Самым последним. Я не знала насколько близкие у Багиры с ним отношения, но догадывалась. Слишком много власти у неё. Слишком свободно она ходит. Слишком мало вопросов ей задают. Такие вещи просто так не бывают. Следующая встреча с Лектором могла стать для меня последней. Не обязательно сразу. Он из тех, кто улыбается, разговаривает, предлагает чай, а потом ты исчезаешь.

Я сидела в комнате, глядя на Каргу, и мысленно перебирала варианты. Медленно. Методично. Как на доске с шахматами, где почти все фигуры уже сбиты.

Убить Каргу? Можно. Тихо. Аккуратно. Потом сказать, что пропала, сбежала, свалилась с лестницы. Но тело — это всегда проблема. Завод — не лес, не закопаешь где попало.

Я сидела, думала, снова думала. Время тянулось, как густая смола. И чем дольше я думала, тем яснее становилось — готового решения нет. Всё плохо. В конце концов я встала и пошла прогуляться на улицу. Может быть на свежем воздухе появится какое-нибудь решение.

Я шла медленно, без цели, между цехами. Старалась смотреть не как Шельма, а как Багира — оценивающе, уверенно, будто мне всё это принадлежит. Прошла вдоль склада. Потом мимо ремонтного бокса. Потом снова к ангару. К воротам. К центру территории. Делала круги, сама не замечая, как проходит время. Наверное, около часа я так бродила. Может, больше. Но ничего нового не увидела. Всё было на своих местах. Мысли не приходили. Только усталость и тяжесть в груди.

В конце концов я вернулась обратно. Комната встретила меня тишиной. Карга сидела на полу, привязанная к батарее. Спина прямая, голова поднята. Глаза — злые, уверенные. Она не мычала через кляп. Не дёргалась. Не просила. Просто смотрела.

Прошло ещё несколько часов. Мы сидели молча. Я — на кровати. Она — у батареи. Два хищника в одной клетке, только один обездвижен.

Так просидели до позднего вечера. Я уже из забыла про ужин из-за Карги. Опомнилась когда уже стемнело. Все-таки решилась оставить сектантку и сходить забрать ужин, если еще столовая не закрылась. Успела. Забрала ужин. Вернулась.

Я пережевывала пищу и смотрела в окно, думая о том, как выпутаться из ситуации с Каргой, когда в дверь постучали.

— Багира, Костыль вызывает в первый барак! — громко, на весь коридор, сказал сектант за дверью.

Я аж подавилась от неожиданности. Карга дёрнулась, но слишком поздно — не успела замычать через кляп, не успела даже вдохнуть как следует. Секунда, другая — и шаги за дверью уже удалялись.

Повезло.

Поставила котелок на стол, вытерла рот рукавом, повернулась к Карге.

— Никуда не уходи, — тихо сказала я, с лёгкой издёвкой.

Она ответила мне злым взглядом.

— Глаза сейчас выкатятся! — ответила на её сверлящий взгляд и вышла, закрыв дверь снаружи на ключ.

Первый барак встретил меня тусклым светом ламп. На входе стоял сектант. Он кивнул и жестом показал следовать за ним. Мы прошли по первому этажу до двери в комнату. Я вошла — и оказалась в БДСМ помещении. Посреди комнаты стояли колодки. Несколько штук. На массивных подставках, вмонтированных в пол. На стенах — плётки. Разные. Короткие, длинные, с узлами, без. Крючья. Ремни. Цепи. Пыточная. Дошло до меня.

Неужели раскрыли? — мелькнула мысль. Я машинально отметила детали: охранник всего один. Если бы меня раскрыли — здесь была бы минимум тройка, а то и пятёрка сектантов. Меня бы не вели спокойно по коридору. Меня бы сразу скрутили. Значит, не всё потеряно.

Я остановилась у порога, скрестила руки на груди, приняла привычную позу Багиры.

— И что это за цирк? — спросила я ровно. — Костыль решил вспомнить молодость?

Сектант ничего не ответил. Просто встал напротив двери.

Я простояла в пыточной несколько минут. Затем в коридоре цеха раздался звук приближающихся шагов. Дверь открылась, и в комнату вошёл Костыль. Осмотрелся, скользнул по мне взглядом, задержался на колодках, на плётках на стенах.

— Так, Багира, — бодро прохрипел он. — Сейчас проверим действие Цепи.

Я поняла, что он говорит про новую метку.

— Сейчас к тебе будут приводить рабов, — продолжил он своим мерзким хрипловатым голосом. — А ты будешь их пороть. Больше от тебя ничего не требуется.

— Супер, — ответила я уверенно из-под маски.

Костыль кивнул, будто подтвердил сам себе, что всё идёт как надо, и вышел. Дверь за ним закрылась, и я снова осталась наедине с охранником.

Ждали недолго. Дверь распахнулась, и двое сектантов ввели Термита. Его подвели к колодкам, грубо развернули, защёлкнули замки. С него стащили штаны, обнажив спину и ягодицы.

Я взяла плётку. Самую простую. Без узлов, без шипов. Первый удар сделала слабым. Формальным. Звук был, но силы — почти никакой. Термит дёрнулся, стиснул зубы. Я видела, как он напряг ягодицы, он явно ожидал более сильного удара. Охранник молча смотрел на экзекуцию. Я ударила ещё раз. Чуть сильнее, но всё равно щадяще, насколько это вообще возможно в таком месте.

— Нравится тебе, раб? — произнесла я вслух, насмешливо. — Это же совсем не сильно, а ты уже весь покраснел.

Голос был чужой. Багирин. Жёсткий, холодный.

Я продолжала говорить, продолжала играть роль, делая шаги, как будто выбирая удобный угол. Подошла сбоку, наклонилась ближе. Сделала вид, что просто издеваюсь. И поймала момент когда охранник отвернулся.

— Это я, — тихо прошептала Термиту на ухо. — Шельма. Сегодня будь готов.

Он не повернул голову, только на мгновение замер. Потом едва заметно кивнул. Один короткий, почти незаметный кивок. Я выпрямилась, сделала ещё пару ударов для вида, после чего отступила.

Через некоторое время завели Студента, потом Воробья. С ними я делала то же самое. Я била ровно настолько, чтобы Цепь сработала, чтобы Костыль остался доволен, чтобы охранник у стены не заподозрил ничего лишнего. Но времени, возможности шепнуть — не было. Слишком редко охранник отвлекался.

Костыль появился неожиданно быстро. Лицо у него было довольное, будто он только что убедился, что новая игрушка работает как надо.

— Всё работает! — прохрипел он, явно смакуя момент. — Я пошёл.

Он даже не стал задерживаться, не задал ни одного лишнего вопроса. Самое главное эксперимент удался. А что там дальше будет с этими рабами — его не интересовало. Дверь за ним закрылась.

И вдруг время словно остановилось. Это был шанс для побега. Все в сборе, ночь, охраны мало. Я резко развернулась в сторону охранника.

— Свободен! — скомандовала я тоном, не терпящим возражений. — Я ещё поработаю. Потом сама их отведу обратно.

Он дёрнулся, явно не ожидая такого поворота. Видно было, как внутри него борются инструкция и страх.

— Но… — начал он, поднимая голову, и тут же осёкся.

— Не обсуждается, — перебила я его холодно, не повышая голос, но делая его жёстким, как сталь. — И халдеям на воротах скажи, что я тут сама всё закрою.

Секунда. Две.

Он смотрел на меня, на плётку в моей руке, на колодки. Взвешивал. Потом кивнул. Быстро, почти облегчённо — будто рад был уйти отсюда. Дверь за ним закрылась, и я осталась одна с Термитом и компанией.

Я уже шагнула к Термиту, уже потянулась к замкам, когда услышала быстрые шаги. Дверь снова открылась. На пороге стоял другой охранник, с улицы.

— Багира, мы должны рабов обратно отвести, — сказал он настойчиво, почти требовательно.

Я медленно повернулась к нему. Медленно — чтобы он успел прочувствовать. Чтобы понял, что сейчас лучше не лезть.

— Свалил отсюда! — рявкнула я и со всей силы ударила хлыстом по бетонному полу.

Звук вышел сухой, хлёсткий. Эхо прокатилось по комнате, ударилось о стены.

— Какое слово тебе не понятно? — продолжила я, делая шаг вперёд. — Думаешь, я этих доходяг обратно в казарму не отведу? Посмотри на них! Они ходить-то не могут нормально, не то чтобы что-то выкинуть!

Я говорила быстро, жёстко, не оставляя пауз. Давила авторитетом, маской, всей репутацией Багиры, которую здесь боялись больше, чем Костыля.

Он замялся. Посмотрел на колодки, на Термита, который стоял, опустив голову, на остальных. Потом снова на меня. И сломался.

— Ладно, — буркнул он и сделал шаг назад. — Понял.

Дверь закрылась.

Я действовала быстро, почти на автомате, стараясь не думать о том, что будет, если сейчас что-то пойдёт не так. Руки сами находили замки, пальцы машинально открывали их. Термит выдохнул сквозь зубы, когда железо отпустило его запястья. Студент и Воробей оживились, растирая онемевшие руки.

Я приложила палец к губам маски — жест был почти театральный, но понятный. Тишина. Сейчас тишина была важнее всего. Любой звук мог стать последним.

Я вышла из пыточной на разведку. Медленно прикрыла дверь, чтобы замок не щёлкнул. Коридор был пуст. Свет тусклый, ночной, дежурный. Я тихо пошла к выходу. У входной двери остановилась, прислушалась. Потом осторожно приоткрыла дверь.

Ночь встретила меня холодным воздухом и пустотой. Ни охранников, ни движения, ни голосов. Только тёмные силуэты цехов. Я ещё раз огляделась и так же тихо закрыла дверь обратно. Вернулась в пыточную и знаками показала термитовским — выходим за мной.

Мы вышли наружу и двинулись по территории Завода. Быстрым шагом, но не бегом. Пригибаясь, прячась в тенях между зданиями, обходя освещённые лунным светом участки. Я шла первой, выбирая путь, вспоминая все свои прогулки, все привычные маршруты охраны. И именно тогда, когда мы проходили мимо одного из зданий, стоящих рядом с тем, где была комната Багиры, я вспомнила: живец. Остановилась резко, подняв руку.

— Ждите здесь, — прошептала я. — Если кто-то пойдет — спрячьтесь. Я быстро.

Почти забежала в свое здание, стараясь держаться в тени. Вошла в комнату, сразу метнулась к столу, где лежал живец. Проверила — на месте. Схватила, не раздумывая. Карга… я даже не посмотрела на неё. Если сбегу — больше не увижу её.

Термит и остальные ждали там же. Двинулись вперед.

Цех-ферма вырос перед нами тёмной громадой. Нащупала ключи, рука дрожала, но замок поддался сразу. Внутри было не так уж и темно. Под потолком — большие окна, через которые лунный свет лился косыми полосами, выхватывая из темноты коробки бассейнов, металлические конструкции. Где-то в глубине послышалось шуршание, приглушённый скрежет — зараженные чувствовали движение. Мы дошли до дальнего бассейна. Я подошла к стене, нашла рычаг.

Внизу, в темноте, тихо шевелились твари. Похоже ночью они все-таки спали.

Я достала бутылку с живцом из кармана плаща. Все сделали по несколько глотков, перевели дух. Эта подпитка была сейчас очень вовремя.

— Если повернуть рычаг, — прошептала я, — внизу откроются ворота. Но вместе с нами побегут бегуны. Видите, сколько их там? Штук десять, а то и все двадцать. Я не знаю как, но мы должны выбежать за пределы Завода так, чтобы они нас не покоцали.

— Не покоцают. Я фантомов сделаю. Они их отвлекут, — вдруг неожиданно шепотом ответил Воробей.

Вот это поворот. Я ожидала от него чего угодно, но не такого дара.

— Фантомы? — уточнила я шепотом.

— Да, — так же тихо ответил Воробей. — Пустышки. Видимость, движение. Они пойдут за ними.

Он помолчал секунду и добавил:

— Но долго не продержатся. Минуту. Может, чуть меньше.

— Минуты хватит из туннеля выбраться, — сказала я. — Если быстро побежим.

— Давай, — прошептал Термит и шагнул к рычагу. — Я открою. На счет три. Раз, два, три.

Он начал медленно поворачивать рычаг, вкладывая в движение весь свой вес. Металл протестующе заскрипел, звук пошел вниз, в бетонное нутро бассейна.

Снизу ответили. Глухо. Зло. Жадно.

Ворота внизу начали расходиться — не сразу, не широко, а буквально на несколько ладоней, на узкую, черную щель, из которой потянуло сырым воздухом.

Я не стала больше ждать. Подошла к краю и аккуратно спрыгнула вниз, сгибая колени, гася звук. За мной — Воробей, почти бесшумно, как тень. Следом Студент — тяжелее, но без грохота.

Мы нырнули в появившуюся щель между створками ворот, прижимаясь к холодному металлу. Последним спрыгнул Термит и протиснулся следом.

Туннель встретил нас сыростью и холодом. И тогда пространство рядом с нами дрогнуло. Не резко — будто воздух сгустился, пошёл волнами. Тени как бы собирались из темноты, наливались формой, вытягивались в рост человека. В нескольких шагах от меня стояла моя же фигура — размытая, нечеткая, словно отражение в мутной воде. Рядом — копии Термита и Студента. Фантомы.

В этот момент из бассейна рванул первый бегун. Он напористо полез в щель. Хриплый рык, булькающее дыхание, слюна на перекошенной морде. Термит сработал быстро. Короткий шаг, удар кулаком в висок. Почти одновременно Студент пнул бегуна в живот. Неуклюже, но со всей силы. Тварь с визгом отлетела назад и с грохотом рухнула на пол бассейна. Но никто из нас не расслаблялся. Мы уже знали — это только начало.

Вторая полезла сразу же за первой. Та же схема: удар, толчок, обратно в бассейн. Там, в бассейне, уже начиналось движение. Слишком много движения. Глухие удары тел, скрежет когтей по бетону, утробный рёв.

Я посмотрела на Воробья. Он стоял неподвижно. Дар забирал все его силы. Через пол минуты ещё четвертая тень оформилась полностью. В бассейне за створками уже не рычали — там выли. Бегуны давили массой, лезли вперёд, напирали, пытаясь проломить выход. Металл скрипел, створки ходили ходуном. Я поняла: ещё немного — и нас просто сметут.

И мы рванули. Бежали быстро, как могли. Дыхание сбилось почти сразу, в груди жгло, ноги наливались тяжестью. И тут фантомы сделали своё дело. Я слышала, как бегуны бросаются на двойников, как щёлкают зубами, рычат, натыкаясь на пустоту. Они видели цель — но не могли её схватить. Это ломало их, сбивало, заставляло метаться. Кто-то разворачивался, кто-то прыгал вбок, теряя скорость.

Как только мы вывалились из тёмного, сырого зева туннеля, ноги сами понесли меня вправо, в лес. Я знала это направление — оно уже было однажды пройдено.

— За мной! — тихо бросила я через плечо, не оборачиваясь.

Лес встретил нас грубо. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за одежду, корни норовили подставить подножку, а влажная земля скользила под ногами. Мы бежали вслепую, по инерции, почти не разбирая дороги. Сердце колотилось так, что казалось — его услышат на Заводе, но я гнала себя вперёд, не сбавляя темпа. И всё время ждала одного — рёва заражённых за спиной, криков охранников, автоматных очередей, лучей фонарей между деревьев. Но ничего этого не было.

За спиной стояла пугающая тишина. Мы ушли чисто. Слишком чисто, чтобы сразу в это поверить. Я всё равно продолжала бежать, потому что знала: останавливаться рано, пока не добежим до воды.

Река показалась внезапно. Лес раздвинулся, и впереди блеснула тёмная, тяжёлая гладь, разрезанная лунной дорожкой. Мы выскочили к берегу почти одновременно и только там позволили себе остановиться. Я согнулась, уперев руки в колени, жадно хватая воздух. Лёгкие горели, ноги дрожали, в горле стоял металлический привкус.

Сразу подняла голову и начала искать глазами то, ради чего всё это было затеяно. Машины не было. Ни силуэта, ни тёмного пятна у воды, ни отражения фар. Только река, ночной ветер и тишина.

— Значит, дальше, — подумала я про себя. — Вдоль реки.

Повернула влево и пошла вдоль берега, стараясь держаться ближе к воде. Если машину и оставили, то не у самого выхода из леса.

После бешеного рывка по лесу идти было тяжело. Мы больше не бежали — просто шли, переставляя ноги, чувствуя, как усталость наваливается всем своим весом. Дыхание постепенно выравнивалось, но мышцы ныли, требуя остановки. Я шла и считала шаги, чтобы не думать ни о чём лишнем.

Минут через семь, может десять такой ходьбы, я заметила впереди неправильный контур. Он выбивался из пейзажа — слишком ровный, слишком геометричный. Лунный свет скользнул по металлу, и я сразу поняла, что это.

— Есть! — обрадовалась я молча.

Остальные тоже увидели. Усталость как рукой сняло — шаги стали быстрее, спины выпрямились. Машина в ночи действовала лучше любого спека. Это был не просто внедорожник — это был выход.

Я намеренно сбавила шаг и чуть отстала, пропуская вперёд Термита. Пусть он будет первым. Чтобы не было лишних вопросов — откуда здесь машина и откуда я узнала, куда нужно идти.

Термит почти побежал, последние метры преодолел рывком. Дёрнул ручку двери — та поддалась. Он сразу запрыгнул внутрь, на водительское место, захлопнул дверь и склонился к рулю, проверяя замок зажигания. Внедорожник завёлся с пол оборота.

Мы залезли следом. Я села на переднее пассажирское. Хорошо, что Жилец догадался не броневик подогнать. Это был обычный внедрожник, не доработанный под реалии Улья.

Мы ехали уже долго. Ночь тянулась медленно, дорога петляла между деревьями, а лес вокруг был одинаковый — чёрный, глухой, без знакомых ориентиров. Я внимательно всматривался в каждый поворот, каждый куст, пытаясь выцепить хоть что-то знакомое. Бесполезно.

Сзади зашевелился Воробей. По характерному кряхтению я понял — спина у него болела знатно.

— Слушай, Шельма, — прохрипел он. — Я всё понять не могу. Как ты вообще Багирой стала?

Я краем уха слушал, но глаз с дороги не сводил.

— А всё просто, — начала, как всегда в своей нагловатой манере, Шельма. — Я в туалет ночью захотела, а гадить там, где сплю, не приучена. Пошла искать угол подальше. В итоге нашла технологический туннель. Пролезла через него в соседний цех. Сижу на горшке, слышу багирин голос. Она же сенс была, запалила, что кто-то ошивается в цехе. Завязалась драка. Ну я её даром и обездвижила. Затащила обратно в кислотный цех, растворила. Всё.

Воробей помолчал недолго, потом добавил:

— Ладно, а пороть-то нас зачем было? У меня до сих пор такое чувство, будто мне задницу молотком отбили.

Я услышал, как Шельма коротко усмехнулась.

— А ты думаешь, у меня выбор был? — огрызнулась она. — Откажись я — и всё. Образ Багиры рассыпался бы сразу. А Багира, если ты не заметил, любила пороть. Это было частью её репутации. Я должна была соответствовать.

Она сделала паузу и добавила уже холодно, почти без эмоций:

— Так что скажи спасибо, что я старалась не усердствовать. Была бы там настоящая Багира — ты бы сейчас не сидел в машине. Ты бы лежал в бараке, пластом, и не то что говорить — дышать нормально не мог бы. И точно бы не ехал прочь от Завода.

В салоне повисла тишина. Я почувствовал, как напряжение чуть спало. Все всё поняли. Без лишних слов.

— И ещё, Воробей, — добавила Шельма. — Не сектанты это, а муры, про которых мы не знали. Они рабов продают другим мурам. Ну или работают в связке, я не поняла. Меня, то есть Багиру, отправляли, чтобы я партию рабов передала другим мурам. Но те рабы совсем замученные были. Тебя Воробей ждала та же участь. Выжали бы из тебя все соки, а потом продали внешникам на органы. Так что ты мне вдвойне благодарен должен быть. Вы сами-то не поняли еще, что это не сектанты. У сектантов нет такой координации и слаженности, как у ЧОПа какого-нибудь. Все в одинаковой форме, караулы, патрули, четкая субординация. Одежда у всех одинаковая, как в военной части.

Ответа не последовало. Все были согласны с её словами.

Мы ехали долго. Лесные дороги путались, дробились, снова сходились. Фары выхватывали из темноты то одинаковые стволы, то знакомые, почти родные повороты — и каждый раз оказывалось, что это обман, очередной клон дороги, ведущий в никуда.

В салоне машины все молчали. Воробей пару раз хотел что-то сказать, но осекался, только смотрел в боковое стекло. Студент дремал урывками, вздрагивая на кочках.

И вот, когда уже начало казаться, что дорожный лабиринт бесконечен, дорога вдруг изменилась. Не резко — наоборот, почти незаметно. Появился знакомый уклон, характерный изгиб, старая знакомая колея. Машина мягко выкатилась из леса, и перед нами раскрылось расчищенное поле, посреди которого — тёмная громада ТЭЦ, с бетонными силуэтами стен и башен.

И в ту же секунду воздух перед внедорожником вспорола пулемётная очередь. Комья земли взметнулись перед самым капотом, трассеры прошили ночь, оставив после себя глухое эхо. Я ударил по тормозам, машина встала как вкопанная.

Точно! — мелькнуло в голове. — Мы же не УАЗике.

Я медленно потянулся к ручке двери. Открыл. Вылез, не делая резких движений. Поднял руки. Сделал пару шагов влево от машины и замер, глядя в сторону тёмных бойниц.

Где-то наверху что-то щёлкнуло, потом в воздухе появился негромкий зудящий звук. Дрон. Он подлетел быстро, уверенно, завис передо мной, потом сместился, описывая круг вокруг машины. Красный огонёк скользнул по корпусу, по колёсам, по салону.

— Выходите, — тихо сказал я, не оборачиваясь. — Все. Медленно. Чтобы нас видели.

Двери открылись одна за другой. Воробей, Студент, Шельма вышли и встали на поле чуть поодаль друг от друга. Дрон ещё несколько минут кружил, сканировал, зависал. Потом поднялся выше и застыл над крышей внедорожника.

И тогда из динамика над стеной раздался голос:

— Проезжайте.

Я сел обратно за руль. Завёл двигатель. Медленно повёл машину вперёд. Перед нами начал опускаться подъёмный мост, перекрывая ров перед бетонной стеной. Я въехал в ворота стаба и только теперь позволил себе выдохнуть. Мы дома.

Машину сразу сдали на осмотр и пошли по своим комнатам. Из комнаты — сразу в душ. Я долго мылся. Смывал с себя запах Завода, кислоты, бегунов, ночного леса. Затем — столовая. В столовой собрались уже все вчетвером, сели за один стол и начали молча поглощать пищу. Только Воробей хмыкал, потирая спину.

— Всё-таки… — начал он и замолчал.

Шельма даже не посмотрела в его сторону.

— Скажи спасибо, что ходишь, — спокойно сказала она. — Была бы настоящая Багира — ты бы сейчас не ел.

Вдруг к нашему столу подошел посыльный.

— Термит, — сказал он. — Гренадер ждёт. Сейчас.

Я быстро доел и пошел к Гренадёру. Его кабинет не изменился. Всё тот же стол, карта кластеров, отметки, железная кружка с чаем. Сам он сидел, откинувшись на спинку кресла, и смотрел на меня внимательно.

— Садись, — сказал он. — Рассказывай.

Я рассказал. Коротко. Без приукрашивания. Про то, как нашли нужый кластер и залутались. Про то, как потеряли УАЗик. Про Завод, про метки.

Гренадер слушал, не перебивая.

— Значит так, — сказал он, когда я закончил рассказ. — УАЗ списан. Трофеев нет. Людей ты привёл обратно. Живых.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Это не провал, Термит. Это опыт. Дорогой, сука, но полезный.

Я кивнул.

— Но, — продолжил он, — в следующий раз так не будет. Ты либо приносишь хабар, либо не идёшь вообще. Стикс не любит романтиков.

— Понял, — ответил я.

— Ты говорил про клеймение, — вспомнил Гренадер. — Покажи.

Я засучил рукав кофты.

— Такое вижу впервые, — задумчиво сказал Гренадер, глядя на моё предплечье. — Сходика-ты к Йоду, пусть посмотрит. Всё, свободен, больше не задерживаю.

Сразу же после разговора с Гренадером я зашел к знахарю и показал клеймо. Тот усадил меня на стул и как в прошлый раз начал водить руками над моей головой. В этот раз водил долго. Затем отшел, сел за стол напротив и сказал:

— Интересный случай. С таким я еще не сталкивался. Но про этот дар знаю. Теперь ты связан невидимой нитью с хозяином дара. Дальность действия связи не знаю, но думаю, что не больше километра.

— А может мне это клеймо прижечь, или кожу срезать? — спросил я у Йода.

— Не поможет, — ответил он. — У тебя клеймо сейчас внутри, как и твой собственный дар. И метка эта активируется, когда ты окажешься на расстоянии срабатывания клейма. Чтобы избавиться от метки — нужно уничтожить хозяина, другого способа нет. Но ты метку срежь, чтобы не маячить, когда неожиданно встретишь хозяина. Стикс такой, он тебе обязательно устроит встречу с ним.

— Тогда другой вопрос. Хозяин клейма сам его должен ставить?

— Нет. Тебе же его рисовали пастой. Вот тот кто пасту зарядил, тот и хозяин.

После разговора со знахарем я сразу обошел всех членов команды и сказал, что клеймо нужно срезать на всякий случай, чтобы не светить им лишний раз. Затем сразу пошёл в санчасть, где меня встретила медсестра в белом халате.

Я узнал её сразу. Комната Шельмы, тот вечер, когда мы остались вдвоём под действием спирта и животных рефлексов. Тогда она зашла в неподходящий момент. Сейчас — ничего. Лицо спокойное. Ни намёка на то, что мы уже знакомы. Будто мы вообще никогда не пересекались.

Я показал руку. Повернул кисть так, чтобы клеймо было хорошо видно.

— Хочу срезать, — сказал я.

— Хорошо, — спокойно ответила медсестра и достала ампулу из шкафчика.

— Лайт-спек, — сказала. — Высшего качества. Счёт Гренадеру предоставлю.

Я раньше такой не колол. Я вообще еще ни разу никакой спек не колол. Дорогое удовольствие. Игла вошла легко. И почти сразу мир изменился. Не резко — мягко, как будто кто-то повернул регулятор насыщенности. Цвета стали ярче, контуры — чётче, мысли — лёгкими. Тело наполнилось тёплой, спокойной эйфорией.

— Теперь ничего не почувствуешь, лучше любого обезбола, — сказала медсестра.

Она положила на стол скальпель. Я взял его и начал срезать кожу. Кожа поддавалась легко и безболезненно, будто это вообще не моя рука, а учебный манекен. Спек делал своё дело. Я аккуратно шёл по периметру выжженного рисунка клейма, снимая верхний слой, как старую наклейку.

В этот момент дверь открылась. Студент застыл на пороге, глаза расширились. Картина, видимо, выглядела жёстко: я спокойно, почти лениво, срезаю кожу со своей руки, а на лице — ни тени боли.

— Подожди минут пять, — сказал я буднично, не поднимая головы.

Он молча кивнул и сел на кушетку боком, отвернувшись.

Я закончил. Положил кусок кожи на лоток. Скальпель положил рядом на стол. Медсестра тут же обработала рану, наложила повязку, забинтовала всё аккуратно.

— Готово, — сказала она.

Я встал, проверил, как сгибается рука. Всё в норме.

— Твоя очередь, — сказал Студенту и вышел.

Когда я вышел из санчасти, коридор показался непривычно длинным и каким-то… мягким. Шаги звучали глухо, будто я шёл не по бетону, а по плотному ковру. Лайт-спек ещё держал. Поднялся на второй этаж, к себе. Закрыл дверь, присел на кровать, потом просто лёг, не раздеваясь, закинув забинтованную руку на грудь.

И вот тут мысли наконец начали сладываться в нормальный порядок. Мы выжили. Это была первая и главная мысль. Мы вышли из плена Завода. Не красиво, не с победным маршем, без трофеев, без добычи, без УАЗика, но все выбрались живыми.

Да, теперь на нас висит это проклятое клеймо. Даже не висит — спряталось. Связь осталась, и я это понимал слишком хорошо. Где-нибудь потом, в другом стабе, или на дальнем кластере, когда будем лутаться, оно может напомнить о себе в самый неподходящий момент. Но это потом.

Сейчас — мы не в клетке. Не под прицелами автоматов. Не под прессом чужой воли. Сейчас у нас есть крыша над головой, стены и относительная безопасность. А по меркам Стикса это уже почти счастье.

Я смотрел в потолок и ловил себя на том, что не кручу в голове худшие сценарии. Обычно мозг работает именно так: а если, а вдруг, а что будет, когда… Сейчас — нет. Мысли текли ровно, спокойно. Лайт-спек делал своё дело не хуже любого психотерапевта. Всё плохое как будто отодвинулось на задний план, перестало давить.

Я не чувствовал вины. Не чувствовал страха. Даже злости не было. Только усталость и странное, почти непривычное ощущение, что на данный момент всё сложилось правильно.

Живы — значит, разберёмся, — подумал я.

Эта мысль показалась настолько правильной, что я даже усмехнулся. Глаза сами собой закрылись. Тело расслабилось, будто наконец получило разрешение выключиться.

Лайт-спек не только обезболил. Он приглушил тревогу, сгладил острые углы воспоминаний, оставив только главное: мы выбрались. А дальше… дальше будет видно. С этой мыслью я и уснул — быстро, глубоко, без снов.