Очнулся я внезапно, словно от мощного удара в грудь. Последнее, что запомнил перед этим, — грохот выстрелов и красные всполохи в темноте. Меня убили в подвале Ипатьевского дома. Вместе с такими же обреченными людьми, стоявшими, прижавшись друг к другу, перед дулами револьверов. И, казалось бы, всё должно было кончиться мгновенно — удар, вспышка боли, затем тьма и забвение. Но вместо этого я лежал, испытывая муки, которых никогда не знал прежде.

Через пару минут я осознал, что лежу в мягкой кровати, застеленной роскошным шелковым бельем. В воздухе пахло чем-то знакомым, но непривычным — лавандой, розовым маслом и какой-то пряностью. Этот аромат напоминал старинные, дореволюционные духи, которые в моём настоящем времени продавали в антикварных лавках за огромные деньги. Впрочем, я уже начинаю теряться, какое время считать «настоящим».

Где-то неподалёку, приглушённые расстоянием и слабостью моих чувств, слышались тихие разговоры. Голоса, размытые и неясные, постепенно становились четче.

— Ваше Величество… — услышал я тихий шепот совсем рядом. Голос был нежный, женский, с нотками глубокого отчаяния и безысходности. — Милый мой, терпи, скоро всё закончится…

Почему «величество»? Я ведь давно уже не «величество», а просто «гражданин Романов». И это не говоря уже о предыдущей жизни, которая была еще ДО «попаданства» в последнего русского царя.

Перенос моего сознания из 2026-го года в тело Николая Второго незадолго до его смерти поначалу показался полным бредом. Сном или воспаленной фантазией больного человека — ведь я провалился в беспамятство, когда лежал в больнице с температурой за сорок. Новый штамм ковида или что-то типа того…

Но этот странный и страшный «сон» никак не заканчивался, и постепенно я привык к новой роли. С нарастающим беспокойством осознавая, что смерть, которая возможно настигла меня в предыдущей жизни, уже стучится и в дверь Ипатьевского дома. Я так и не смог привыкнуть к заточению, когда в летнюю жару даже окна не разрешали открывать. Зная, как чекисты разводили на «монархический заговор» реального Николая, я не поддался на их уловки. На письма провокатора не отвечал, а потому условия нашего содержания были даже хуже, чем в «оригинальной версии». Еду из монастыря доставлять перестали, окно для «побега» так и не разрешили открыть… И это самое страшное — я знал, чем все должно закончиться, но не имел никакой возможности изменить ситуацию. До зубов вооруженная охрана следила за каждым шагом.

В общем, изменить историю, как это обычно бывает у героических попаданцев, у меня не вышло. Царя Николая Второго расстреляли вместе с семьей в тот же день, когда это произошло и в известной всем истории.

Или все-таки не расстреляли, раз я снова слышу «Ваше величество»? Неужели какая-то незначительная мелочь в моих действиях смогла изменить ход событий?

А может быть, все это лишь мучительная галлюцинация умирающего мозга? Я лежу парализованный в медицинской коме, в двадцать первом веке, а мозг мой еще пытается трепыхаться, выдавая бред, где смешались истории, книги и фильмы?

Нынешние ощущения измученного болезнью тела казались совершенно чужими. Я словно живьем жарился у чертей на сковородке — судороги проходили по мышцам, руки и ноги вздулись от отёков и едва слушались. Сердце билось беспорядочно, с перебоями, которые казались нестерпимо долгими. Я не мог нормально вдохнуть — грудь сжимало гигантскими тисками. Голова была налита тяжёлым свинцом, а в ушах стоял гулкий звон, будто колокола били набатом над самым ухом.

Я попробовал открыть глаза, но веки оказались тяжелы и неподъемны. Боль накатывала волнами, то усиливаясь, то чуть отступая, лишь изредка давая передышку. Я слышал шаги, негромкий шёпот. Голос мужчины, твёрдый и холодный, донёсся до меня сквозь пелену боли, словно из тумана:

— Боюсь, что конец близок. Болезнь зашла слишком далеко, организм уже не справится.

— Доктор, может быть, требуются какие-то новые, иностранные лекарства?.. — женщина едва сдерживала слезы.

— Простите, Ваше Величество, — голос врача звучал неумолимо, как приговор. — Мы сделали всё, что могли. Остается только молиться.

Снова Величество… Жена? Значит, я по-прежнему все еще Николай Второй? Но почему я до сих пор жив? И боль совсем другая, и не в том месте, куда вошла пуля…

Не знаю, сколько прошло времени с момента «пробуждения», но постепенно тело начинало возвращать мне власть над собой. Я смог пошевелить пальцами, а потом и открыть глаза.

Комната выглядела очень просторной и была залита приглушенным светом настольных ламп, затянутых в кремовые абажуры. Высокие окна, украшенные тяжелыми портьерами, выходили на вечерний сад, и сквозь приоткрытое окно доносился шелест кипарисов и отдаленный шум моря.

«Ливадия», — неожиданно подсказала мне память. Царская резиденция в Крыму — вот где я очутился.

Передо мной стоял незнакомый молодой мужчина в старомодном сюртуке. Он был бледен и выглядел крайне растерянным. Рядом сидела женщина, держала меня за руку. Её лицо казалось мне знакомо — по портретам и фотографиям. Мария Фёдоровна, российская императрица, жена Александра III и мать Николая II.

Но лицо ее не было старушечьим, женщина выглядела лет на сорок-пятьдесят. А значит…

Голова пошла кругом от догадки. Очевидно, что сейчас не 1918-й год и я уже не Николай. Это другое тело, другая жизнь. И получается, что моя душа переместилась после смерти Николая в тело его отца! Но почему⁈

Я собрал все силы и хрипло спросил:

— Какое сегодня число?

Мария Фёдоровна вздрогнула, словно увидела призрака, затем, поняв, что я в сознании, едва слышно ответила:

— Двадцать первое сентября, Сашенька. Ангел мой, ты потерял сознание, как только мы добрались до Ливадии, и мы боялись…

Я не слушал её дальше. Двадцать первое сентября по юлианскому календарю. И, как я уже начинаю догадываться, 1894-й год. Это ровно за месяц до смерти Александра Третьего. И меня назвала Сашенькой. Что ж, выходит, это не случайность. Уже вырисовывается некая закономерность. Меня снова закинуло в прошлое, и снова за месяц до гибели. Сначала Николай Второй, а теперь Александр Третий. Я умираю, чтобы попасть в тело предыдущего государя, провалившись еще глубже в прошлое…

Значит, следующим будет месяц накануне смерти Александра Второго в марте 1881 года. Хоть и не молодого, но вполне здорового. Который умер не от болезни, а в результате убийства. Если мне удастся предупредить покушение и сохранить ему жизнь…

Тогда я смогу многое изменить, очень многое. Или хотя бы прожить не жалкие последние дни, а нормальную жизнь. Но сейчас, похоже, не успею. Это тело уже умирает и тоже не протянет больше месяца. Я чувствовал это каждой клеткой своего существа. Лечиться бесполезно. Я понимал тщетность этих усилий. Воспаление почек и тяжелая сердечная недостаточность — в девятнадцатом веке с такими болезнями никто не справлялся. Даже медицина 21 века здесь уже почти бессильна, особенно в случае аутоиммунного заболевания, что уж говорить про нынешние времена…

Я лежал и размышлял, пытаясь разобраться, как действовать дальше. Спазмы и боль не отступали, но сознание прояснялось. Воспоминания смешивались с реальностью, прошлое вторгалось в настоящее. Странные картины сменяли друг друга: улицы современного Санкт-Петербурга в 2026 году, в потом вдруг толпы революционеров, а следом — дурацкий приговор, зачитанный Юровским, и кровь на стенах Ипатьевского дома…

Мои мысли прервал знакомый голос Марии Фёдоровны, едва уловимый и тихий, наполненный безмерной нежностью:

— Милый мой, потерпи ещё немного. Дети скоро приедут…

Понимание ситуации вызвало новый приступ боли, и сердце вновь неровно заколотилось в груди. Я сжал руку Марии, пытаясь обрести хоть какую-то опору в этом мучительном мире.

Если я правильно понял закономерность, оставалось только одно — дотерпеть последний месяц, а после очередного «пробуждения» постараться выжить. Надо только не сойти с ума, продержаться. И потом у меня будет шанс более надежный, чем в телах Николая Второго или Александра Третьего. Сквозь боль и отчаяние во мне впервые за долгое время зародилась надежда.

Сквозь высокие окна донесся звон церковных колоколов, возвещая вечернюю службу. Я невольно перекрестился. Почти забытое мною действие в 2026-м, но ставшее привычным и ежедневным в последний месяц предыдущей короткой жизни.

Я посмотрел на жену — чужую для меня, но дорогую и любимую для человека, в теле которого я теперь оказался.

Она заслуживала не холодности с моей стороны, но слов поддержки. Принятие этого факта будто открыло шлюз — доступ к памяти Александра Третьего. Пока не ко всей, но кое-что уже всплывало. Например, я вдруг понял, как следует обращаться к Марии Федоровне.

— Минни, — произнёс я, стараясь держать голос ровным и спокойным, — если случится худшее, не забывай меня. И знай, что я всегда буду рядом. Даже когда покажется, что всё закончилось.

Она замерла, внимательно вглядываясь в моё лицо, и тихо сказала, словно пытаясь убедить саму себя:

— Нет, Сашенька, ты не умрёшь. Господь милостив. Он не может нас оставить…

Первую ночь после моего странного и страшного пробуждения я почти не спал.

Чужое тело доставляло сильные физические мучения. Несколько раз за ночь я просыпался от боли, тяжести в груди и сердечных приступов. Под утро сумел, наконец, погрузиться в тяжёлый, вязкий сон, из которого вынырнул уже в ярких лучах южного солнца.

Проснувшись, почувствовал себя немного лучше — то ли действие лекарств сказалось, то ли организм, даже столь повреждённый болезнью, обладал мощью, позволяющей ненадолго возвращаться к жизни. Вокруг стояла тишина, лишь за окном слышались приглушённые крики чаек и шуршание листвы.

Собрав силы, я сел на краю постели и осмотрел себя. Руки императора были огромными, тяжёлыми, как пудовые гири, с толстыми пальцами и жесткой кожей, привыкшей к физическому труду и охоте. На безымянном пальце сиял массивный золотой перстень с двуглавым орлом. Я осторожно встал и сделал несколько шагов к большому зеркалу в бронзовой раме, стоявшему у стены напротив кровати.

Отражение человека, которого я увидел, ошеломило меня. Я всегда представлял себе предпоследнего императора былинным богатырем, могучим и высоким. Но в зеркале я видел развалину, жалкую тень великого государя. Похудевший, облысевший, с дряблой кожей и опухшими конечностями. Прежде мощные плечи, державшие, если верить легенде, крышу вагона, когда случилось крушение царского поезда, безвольно поникли.

Болезнь настолько стремительно прогрессирует, или меня кто-то сознательно травит? Это тело глубокого больного старика, а ведь Александру нет и пятидесяти.

Я коснулся ладонью зеркала, словно пытаясь убедиться в реальности происходящего, и долго стоял, разглядывая каждую черту изможденного лица и дряхлое тело, хозяином которого мне предстояло стать всего лишь на несколько коротких, но таких мучительных недель.

— Ну что ж, Александр Александрович, будем бороться, пока сможем, — сказал я своему отражению. — Время ещё есть, хоть и немного. И я попробую хотя бы что-то изменить. Вдруг повезет — и потом не случится ни революции, ни кровавой гражданской войны, ни ужасного расстрела в том подвале…

— Ваше величество, вам лучше? — в комнату заглянул мужчина, тот самый врач, вещавший жене о том, что надежды нет.

— Ты кто? — спросил я.

Он не подал виду, что удивлен, списав мой вопрос на болезнь.

— Я же Попов, лейб-медик, — робко ответил. — Петр Михайлович…

Мне внезапно стало стыдно за свое «тыкание» этому человеку. Хм, с чего бы это, ведь русские цари обычно и обращались на «ты» к своим подданным. Для царя любой был холопом. Потом вдруг вспомнил (подсказка пришла из царской памяти, а не из моей прошлой жизни) — именно я, Александр III, первым из царей начал всем говорить «вы», обращался исключительно по имени-отчеству и даже пожимал руку. Не зря его\меня обожали и слуги, и высшие сановники, с которыми приходилось работать. А мемуаристы отмечали исключительно приятные манеры общения с людьми и простоту императора.

— Вот что, Петр Михайлович, — сказал я. — Передайте кому следует, что я жду во дворец всех министров, кто под рукой.

— Слушаюсь, — доктор замялся, не спеша выполнять указание. — Там уже прибыли профессора. Консилиум… Вы согласились…

— Консилиум — это хорошо. Но давай-ка лучше завтра. Сперва пусть будут министры. Понятно?

— Будет исполнено, — подобострастно откланялся Петр Михайлович, уронив себя в моих глазах — не так должен говорить с пациентом лечащий врач.

Осторожно, словно пробуя себя на прочность, я прошёл к столу, на котором были аккуратно разложены министерские бумаги. Видимо, ещё вчера вечером кто-то из придворных приготовил мне документы на подпись. Почерк был размашистый, чернила синие и чёткие.

На столе лежали отчеты министерства финансов, прошения от земств, несколько донесений о народовольческих волнениях.

Я пробежал глазами по строчкам и почувствовал, как начинает нарастать раздражение. В памяти всплывали знания из моего времени, двадцать первого века, о том, что излишне жесткие меры подавления волнений создавали почву для будущих революций. Если сейчас не проявить мудрость, то кровавые события, которые случатся через два десятилетия, станут неизбежными.

Любопытно, если бы в 1887-м я отменил повешение Александра Ульянова, его младший братец стал бы тем, кем стал, или нет?

Я не считаю, что роль личности в истории определяющая. Однако также не считаю, что «рулит» исключительно классовая борьба. Мне думается, что здесь нет простого решения — истина кроется где-то посередине и влияние на исторический процесс оказывает великое множество разных факторов. И вот теперь, не знаю, дар это или проклятье, но я стал одним из этих важнейших «факторов», способным влиять пусть не на все, но на многое.

Я продолжил изучение документов. Любопытными показались некоторые экономические предложения Витте. Возможно, их стоило бы поддержать. Но в политическом смысле не двигаться в сторону народовластия, а сохранить абсолютное самодержавие. Проблемы происходят, если все случается наоборот — экономика слабеет, а при этом к власти рвется толпа во главе со всевозможными проходимцами и авантюристами.

Почувствовав прилив вдохновения, я быстро набросал на отдельном листке несколько пунктов своих распоряжений. Среди них были указания об ускорении строительства Транссиба, о снижении агрессивной политики по отношению к земствам и крестьянам, о необходимости инвестировать в науку и образование.

К часу дня в Малую приемную Ливадийского дворца начали стекаться лица, приглашенные по моему распоряжению. Я специально попросил подготовить не парадное заседание Госсовета, а неформальную встречу — якобы для обсуждения текущих вопросов. Срочный вызов в Ливадийский дворец стал для министров неожиданностью, ходили слухи о приближающейся кончине. А теперь — вдруг оживший государь и срочное совещание.

На лицах входивших читалась растерянность и удивление. Для них в последнее время было непривычным видеть императора таким бодрым и даже веселым.

Я же наблюдал за ними из глубины кресла, облокотившись на массивные подлокотники. Хотелось видеть, как входят, кто с какой миной, кто ищет глазами поддержки, кто прячет тревогу.

Первым вошёл обер-прокурор Синода Константин Петрович Победоносцев — сухощавый старик с жёстким взглядом из-под очков и вечно сжатыми губами. Вел себя уверенно и сдержанно. Встретившись со мной взглядом, коротко поклонился.

За ним появился обширный, как шкаф, министр внутренних дел Иван Николаевич Дурново — с хмурым лицом, покрытым розовыми пятнами, густыми, нависающими над глазами бровями и своей знаменитой, разделенной надвое, бородой. Когда он кланялся, кончики бороды примялись, но министр, выпрямившись, заботливо расправил их руками.

Следом прибыл Сергей Юльевич Витте, облаченный в чиновничий мундир, с неизменным портфелем под мышкой.

— Ваше Императорское Величество, — Витте поклонился неглубоко, как принято в узком кругу.

Я встал во весь свой немалый рост, и это сразу произвело впечатление.

— Рад видеть вас, господа, — начал я, громко и уверенно, так что голос разнесся эхом по высоким сводам комнаты.

— Присаживайтесь, разговор предстоит серьёзный, но без протокольных церемоний, — кивнул в сторону стола. — Сегодня я хотел бы поговорить о будущем нашей державы.

Собравшиеся переглянулись. В их взглядах читалось недоумение. Возможно, они решили, что речь пойдет о предсмертном завещании.

Я сел первым, остальные последовали моему примеру, с опаской глядя друг на друга. Атмосфера в комнате царила весьма настороженная.

— Начнём с отчётов, — я повернулся к Дурново. — Иван Николаевич, что там с волнениями в Тамбове?

Министр внутренних дел тяжело вздохнул и, словно нехотя, пробурчал низким голосом:

— Нестабильность сохраняется, Ваше Величество… Земства жалуются на налоговое бремя, крестьяне не хотят платить подати, появились слухи об агитаторах…

— И что же вы предлагаете? Как будем гасить разгорающееся пламя недовольства?

— Усилить жандармерию, расширить штат надзирателей. Ввести временное положение в неспокойных уездах.

— Думаете, это поможет? — я прищурился, глядя ему прямо в глаза.

Он замялся, начал обеими руками разглаживать в стороны концы своей удивительной бороды.

— Ранее такие меры приносили результат…

— До поры, Иван Николаевич, до поры. А рано или поздно недовольные люди потеряют терпение и окажутся на баррикадах с ружьями в руках. Вы ведь не хотите ускорить этот момент? — я обращался ко всем присутствующим, голос мой звучал спокойно, но в нем сквозила угроза.

— Ваше Величество, — вмешался Победоносцев, — либеральное потворство провоцирует еще большие потрясения. Слабость власти — это путь к смуте.

— А жестокое подавление мельчайших ростков свободомыслия — путь к революции, как правильно заметили Его Величество… — тихо вставил Витте.

Победоносцев повернул к нему голову, глянул с вызовом, как на нарушителя порядка:

— Вы, Сергей Юльевич, вечно мыслите категориями рынка. Но империя — не лавка.

— Но если в лавке прогнивают полки, то и в империи начнут рушиться стены, — не уступал Витте. — Народ беден, местная администрация коррумпирована, дороги в деревнях разбиты, а на учителей и врачей средств не хватает. Вы хотите, чтобы на этом фоне усиливалась полиция?

— Именно! — рявкнул Дурново. — Только строгая дисциплина и вера в царя спасёт деревню от анархии.

Я поднял руку, останавливая их спор.

— Скажите, — повернулся я к Витте, — каковы перспективы по займу?

— Внешний обещается на весьма выгодных условиях. Немцы и французы готовы вложиться в развитие Транссиба. А внутренний займ пробуксовывает из-за неуверенности в будущей политике. Нерешительность власти относительно экономических вопросов рождает недоверие среди нашей буржуазии.

Я кивнул с пониманием.

— Это и есть моя тревога. Мы управляем народом, который держим в узде «порядка», но при этом он не имеет ни хлеба в достатке, ни дорог, ни школ. Я не стану подмахивать бумажки, обещающие и в будущем только страх и нищету. Это не просвещенная монархия, а произвол.

— Государь… — начал Дурново, багровея от негодования. — Да вы послушайте себя! Это же язык либералов!

— Нет, Иван Николаевич, — остановил я его, — это язык императора, который хочет, чтобы через двадцать лет в нашей стране не разрушали церкви и не резали друг друга на улицах.

Победоносцев нахмурился. Снял и протер платочком идеально чистые очки, потом снова водрузил их на нос. И сказал уверенно:

— Экономическая вольность всегда требует политических уступок. Разрешишь одно — народ потребует и другое. Свободную прессу. Парламент. Конституцию.

Я усмехнулся. Здесь, пожалуй, стоило расставить точки.

— Константин Петрович. Я готов разогнать все газеты, запретить политические кружки, сослать в Сибирь всех болтунов. Но не дам удушить тех, кто строит фабрики, открывает школы, проводит телеграф. Репрессиями можно заглушить пламя, но не потушить угли, из которых позже разгорится еще более опасный пожар. Мы должны дать людям дыхание — облегчить налоги, вложиться в школы, в здравницы, в дороги. И в промышленность. Это — моя воля. Я сам выбираю, что давать, а что отнимать. Не народ мне указывает, а я ему. Это и есть абсолютная власть. Не каприз, а разумная диктатура ответственности. Кто думает, что самодержавие — это право глупца творить произвол, — пусть идёт в монастырь.

Пауза затянулась. Витте не выдержал:

— Простите, Ваше Величество… Но это удивительно. Обычно даже реформаторы — либо за Думу, либо за гильотину.

— Я не реформатор. Я — царь. И хочу, чтобы мой народ был богат, но при этом всегда помнил, что над ним есть тот, кто выше всех выборов. Кто не покупается, не избирается и не боится газет. И кто отвечает за всё — от биржи до колодца в деревне. Это и есть — монархия.

Дурново прокашлялся и поднялся с кресла:

— Тогда, может быть, имеет смысл пересмотреть некоторые положения? Например, о суде присяжных… Или о правилах в земских управах?

— Имеет смысл. Земства нам не враги. Но это и не парламент. Их задача — помогать, а не управлять. А суд — он нужен. Только пусть решает справедливо, а не молится на буквы закона. И присяжные там должны быть из тех, кто землю пахал, а не брошюры писал.

Собрание заметно притихло. Победоносцев, похожий на облезлого филина, словно усох. Дурново надулся, став еще более грузным. А Витте изображал скромную покорность, но легонько улыбался уголками рта — ему явно не понравились мои политические высказывания, но зато такое форсирование экономических реформ он наверняка считал собственной победой.

— Ваше Величество, а как же опасность иностранного влияния?.. — наконец, сдержанно спросил Победоносцев.

— Пусть боятся нас, а не мы их, — спокойно ответил я. — Мы просто берём у них деньги, а не продаем нашу совесть. И уж тем более не нашу судьбу. Вернем долги с процентами, но разворовывать страну не позволим, конечно.

Я поднялся из-за стола, встав во весь свой гигантский рост и показывая, что собрание закончено. Кроме того, почувствовал, что организм снова начинал сдавать — запаса бодрости надолго не хватило.

— Итак, господа. Ускорить постройку магистрали. Оформить займ. Привлечь иностранный капитал — но под строгим контролем. Вербовать инженеров, поощрять новые заводы и промышленные предприятия. В школах сделайте акцент на преподавании технических дисциплин. Начальников уездов следует обязать содействовать науке, а не только доносам.

Все задумчиво молчали, слушая меня.

— А тех, кто саботирует, — увольнять без пенсии. Всё. Заседание окончено.

Дурново откашлялся:

— Простите, Государь… Смею заметить… Всё это… весьма неожиданно. Ваш тон и взгляды…

Я улыбнулся спокойно, демонстрируя властную уверенность. Признаюсь, из-за снова подступившей боли сделать это было не так просто. Мне пришлось снова опуститься в кресло, но ни один мускул на лице не дрогнул.

— Болезнь даёт время подумать, Иван Николаевич. В минуты слабости многое видишь яснее.

— Простите, — и без того сухой голос Победоносцева стал еще более скрипучим, — но в свете столь решительных перемен, может быть, следует отложить важные решения до вашего полного выздоровления?

— Я вполне дееспособен, — жестко отрезал я. — И собираюсь оставаться таковым до тех пор, пока жив. А пока я жив — мы меняем курс.

— Но… — вырвалось у Победоносцева, но я не дал ему продолжить.

— Не поддавайся бессмысленным мечтаниям. Вижу по глазам, собрался всё списать на мою болезнь. Не выйдет! — я загремел во всю силу своих легких. — Вы, кажется, взяли на себя церковно-приходские школы, так?

Возомнивший себя «серым кардиналом» Победоносцев растерянно кивнул.

— Желаю видеть отчет о состоянии дел. Сдается мне, вы не хотите просвещения народа. Министерство внутренних дел доносит об ужасающем состоянии открытых заведений, — я кивнул на стол с докладами и жестом остановил открывшего было рот Дурново, намеревающегося что-то сказать в защиту коллеги. — Два дня сроку, Константин Петрович, на подготовку доклада, и не дай вам Бог приукрасить хоть слово. Сразу пишите отставку с поста главы Синода.

Человек-филин растерянно теребил в руках очки. Дурново, желавший со всеми ладить, не знал, что ему делать. Витте удовлетворенно усмехнулся.

— Рано радуетесь, Сергей Юльевич. И до вас очередь дойдет. Вы что-то с займами размахнулись не туда. Мы с вами еще поговорим.

— И последнее, — продолжил я, делая вид, что вижу что-то за пределами их понимания, — нельзя править одной лишь силой. Позвольте земствам и крестьянам почувствовать справедливость и милость власти. Без этого нас ждут мятежи и революции, которые погубят Россию. Это всё, господа. Вы свободны. Работу начинайте немедленно.

Поклонившись на прощание, все вышли, оставив меня одного.

Я сидел в кресле, слушая, как где-то за спиной размеренно бьют часы и морщась от нахлынувшей боли. Запоздало вспомнил, что не прощался, провожая гостей, и не отвечал на их поклоны. Впрочем, мне было не вежливости. У меня оставался только один неполный месяц.

До вечера чувствовал себя неважно, пришлось прилечь, но потом снова чуть полегчало. И тогда в голову пришла свежая мысль.

Я позвонил в серебряный колокольчик, стоявший на тумбочке возле кровати. Дверь почти сразу тихо открылась, в комнату заглянул молодой лакей в строгом ливрейном костюме.

— Ваше Величество изволили желать чего-то? — учтиво и в то же время с тревогой в голосе спросил он.

Я невольно отметил, как у юноши чуть дрожали руки и бледнели щеки. Видимо, работает недавно, боится не угодить. Да уж, не привык я пока к столь раболепному обращению, однако роль требовала своего.

— Чернила, бумагу и перья, — приказал я, тщательно подбирая слова и стараясь держать тон строгим и властным. — И конверты. Много конвертов. Пусть доставят сюда немедленно.

Лакей поклонился так низко, будто собирался упасть на пол, и выскользнул за дверь, стараясь не шуметь.

Я встал с кровати, подошёл к большому окну, за которым тянулся ухоженный парк Ливадийского дворца. Морской ветер мягко шевелил кроны кипарисов и сосен, а солнце клонилось к закату, окрашивая небо в мягкие золотисто-розовые тона. Как же это прекрасно. И даже несмотря на то, что я уже устал терпеть боль и надеюсь на очередное «воскрешение» в более здоровом теле, при виде такой красоты умирать очень не хотелось.

Спустя несколько минут в комнату внесли поднос, на котором аккуратно были разложены пачки бумаги, конверты, изящная бронзовая чернильница, промокательная бумага и набор ручек с металлическим пером — их украшала драгоценная гравировка, и они были куда толще, чем привычные мне.

Я сел за стол и взял самописку в руку, тут же ощутив неудобство и неловкость от этого старомодного предмета. В моём прежнем времени я бы, не задумываясь, схватил шариковую ручку и писал, а теперь вот сосредотачиваюсь на том, как это правильно сделать. Как не наставить клякс, да и вообще — чей почерк сейчас окажется на бумаге? Если мой старый, то спустя годы никто не поверит, что это подлинные записи императора Александра Третьего…

С опаской приноравливался к новой манере письма. Поначалу перо скребло бумагу, чернила капали, оставляя некрасивые кляксы, однако вскоре рука, видимо, помня навыки долгой практики, всё же выводила буквы уверенно и четко. Перестав напрягаться, я осознал, что включились рефлексы Александра. Испытал неожиданное облегчение — не всё оказалось так плохо, как я боялся поначалу. На бумагу стали ложиться ровные аккуратные строчки, без помарок. И что характерно, в старой орфографии!

Первое письмо предназначалось моему сыну — будущему Николаю Второму. На конверте я тщательно вывел: «Открыть в 1900 году». Стараясь не слишком сгущать краски, изложил ему свои предостережения, стараясь внушить мысль о том, что война с Японией неминуема и к ней нужно подготовиться заранее. Подчеркнул, что промышленность и флот должны быть в приоритете, особенно укрепление Владивостока и Порт-Артура. Особое внимание уделил необходимости строительства Транссибирской магистрали и усиления военного присутствия на Дальнем Востоке. В конце коротко, но строго посоветовал избавиться от придворных интриганов, называя конкретные фамилии.

Следующее письмо было адресовано великому князю Сергею Александровичу, брату и одному из влиятельнейших лиц империи. «Открыть в январе 1905-го года». Я заранее предупредил его об опасности, подстерегающей в виде бомбы революционера Каляева у ворот Московского Кремля. И дал указания о проведении глубокой внутренней реформы полиции и охраны важных лиц.

После некоторого раздумья решил написать и императрице Марии Федоровне. Это письмо я подписал с теплом и нежностью, не свойственными мне в новом теле, но вполне искренними в душе. «Открыть в 1914 году». Там я подробно расписал катастрофические последствия войны с Германией, настоятельно советуя всячески избегать втягивания России в конфликт, и отдельно упомянул о нежелательности доверия к таким фигурам, как Распутин и прочие придворные авантюристы.

На очереди было письмо к Николаю Николаевичу Младшему — «Открыть в 1917 году». Его я предупреждал о том, что если в стране все-таки произойдет революция, то последствия будут ужасны. И для всей страны, и для царской семьи в частности. Потому советовал не ждать, надеясь на лучшее, а немедленно вывезти царскую семью в безопасное место, заранее подготовленное и надежно защищенное.

Возможно, альтернативная история будет развиваться совершенно по иному пути. Например, уже после сегодняшнего моего собрания государственный курс изменится. Все наладится, революционной ситуации не возникнет, кризиса не будет. Может, даже итоги Первой мировой окажутся для России куда более позитивными, ведь не случится никаких революций, мы дождемся капитуляции Германии и получим свою часть заслуженной награды победителя. И тогда мои «предсказания» потомки сочтут бредом смертельно больного человека. Пусть так. Но в любом случае, я лучше предпочту лишний раз перестраховаться.

Сочиняя эти письма, я спешил, опасаясь, чтобы не свалил очередной приступ. Рука ныла от непривычного напряжения, а в голове мелькали мечты о нормальных шариковых ручках. Да уж, воистину начинаешь ценить простые радости и элементарные удобства лишь тогда, когда их потеряешь.

Закончив последнее письмо, я аккуратно сложил листы и спрятал их в конверты, тщательно запечатывая сургучом с моим царским перстнем-печаткой. Затем, собрав всю стопку писем, я вызвал камердинера Гемпеля, человека доброго и простого, очень переживающего за мое состояние. Строго приказал ему:

— Хранить эти письма в секретной канцелярии и передать адресатам строго в указанные на конвертах сроки. Выполнять безукоризненно, иначе ответишь головой.

Камердинер испуганно поклонился, бережно взял стопку и исчез за дверью со словами, что документы будут отданы в руки генерал-лейтенанту Черевину.

Что ж, значит такой порядок. Петр Александрович Черевин с момента моего воцарения занимался не только охраной, но и секретной частью, включая важнейшие документы. Любит выпить, но ясности головы не теряет, всегда под рукой — чужая память услужливо подсказывала мне детали, известные настоящему Александру.

Тяжело вздохнув, я откинулся на спинку кресла и задумчиво посмотрел в окно, где солнце уже почти скрылось за горизонтом.

Я устал и чувствовал сильную боль в груди, но не собирался останавливаться. Раз уж начал писать, то буду продолжать. Пока рука не онемеет. Написаны «завещания» потомкам, но стоило бы уже сейчас, пока я жив, отправить и несколько важных дипломатических посланий.

Первое письмо предназначалось королеве Виктории — старейшей из правителей Европы, чья репутация и влияние были поистине огромны. Я знал, что мои слова должны быть деликатны и взвешены, а намёки ясными и тонкими.

Я осторожно окунул перо в чернила, чуть стряхнул лишние капли и медленно начал выводить строки, тщательно подбирая каждое слово:

«Дорогая сестра», — я собрался начертать традиционную формулу официального обращения монарха к монарху.

Нет, не так. Нужно нечто более интимное.

Задумался.

Перо скользило по бумаге.

'Дорогая кузина Виктория,

Обращаюсь к Вам в час, когда тяжёлое недомогание побуждает меня думать не только о себе, но и о судьбах всего континента. Знаю, что Вы, как и я, ощущаете тяжесть короны, и забота о судьбах миллионов людей для нас с Вами превыше всего.

Позвольте мне быть прямым. Наши две державы — самые великие в мире, и в наших руках находится возможность предотвратить грядущие бедствия. Европа, как мне кажется, стоит на опасном рубеже…'

Я с раздражением остановился. Все не то. Без толку! Эту старуху не пронять доводами разума, не пробить ее неискоренимой русофобии. Злопамятная. Уверен, она не забыла той пощечины, которую получил ее кабинет после событий на Кушке, когда царь проявил твердость, неожиданную для друзей и врагов. Не о мире она мечтает, а о реванше. На английских верфях уже начали закладывать для Японии первые броненосцы. Не пройдет и нескольких лет, как англичане займутся и армией самураев. И к моменту, когда Россия активизируется на Дальнем Востоке, все будет готово к тому, чтобы чужими руками нанести нам поражение.

Да и сколько той Виктории еще жить? И где гарантия, что она передаст мое предупреждение наследнику? Скорее я ее повеселю таким предупреждением, дам повод позубоскалить или подчеркну свою слабость, уязвимость страны. Островитяне склонны соглашаться с чужим мнением лишь тогда, когда им это выгодно, а в союзы вступают с тем, кем могут управлять. Сперва дождутся, когда Россия ослабеет, и лишь тогда с дежурной улыбкой скажут «Давайте дружить». С такими друзьями и врагов не надо.

Тогда Вильгельм? Этот может прислушаться. Он меня боится. Как-то раз, когда он был еще принцем, я гаркнул «Подай шинель!». И он послушно исполнил роль слуги. С тех пор, как доносит посол из Берлина, его иррациональный страх не исчез. Этим следовало воспользоваться. Приласкать. Предостеречь. Ободрить. По-отечески.

Я решительно взялся за перо.

'Ваше величество, дорогой кузен Вильгельм,

Пишу Вам эти строки с надеждой, что наши отношения, не всегда ровные, могут обрести должное взаимопонимание перед лицом новых угроз. Поверьте, Вильгельм, мой возраст и болезнь лишают меня необходимости выбирать слова ради дипломатического протокола. Сегодня я говорю прямо и от сердца.

Германия и Россия — великие империи, способные не только определять судьбы Европы, но и всего мира. И, как лидеры, мы несём ответственность перед нашими народами за сохранение мира и стабильности. Мы должны избежать катастрофической ошибки, которая уже сейчас зреет в тёмных уголках наших государств. Я имею в виду терроризм, анархизм, и те силы, которые заинтересованы в разжигании войн и конфликтов.

Я не сомневаюсь в Вашей силе и решительности, дорогой кузен. Но, прошу Вас, не давайте повода врагам воспользоваться Вашей энергией и амбициями, направив их против России и её союзников. Мы не враги, Вильгельм, мы естественные партнёры в поддержании порядка на континенте. Соседи, связанные тысячами хозяйственных, дружеских и даже семейных уз. Наше единство…'

Какое единство? Я же, то есть Александр, заключил секретный военный союз с французами против Германии. И что я собрался сейчас писать? Мир, дружба, жвачка? Еще решит, что предлагаю ему союз. И развяжу руки для нападения на прекрасную Францию. Нет, так не годится. Нужно мыслить трезво и бить в слабые места кайзера. Какие? Он мистик, уверенный, что он — избранник божий, орудие божественного провидения и исполнитель божественной воли. В этом его слабость.

Моя рука безжалостно смяла лист бумаги и отправила его в корзину. Взял новый. К черту политес, моя задача — достучаться до сердца кайзера, посеять в нем новый страх.

'Вилли!

На смертном одре мне открылось страшное. Если наши империи когда-либо столкнуться на поле боя, обеим грозит неминуемая гибель. Не поддавайся австрийцам, наступит момент, и они утянут нас в могилу. Помни мои слова, придет время, и тебе придется решать. Твой выбор предопределяет все. Ты избранный! И в твоих силах спасти Рейх, спасти Европу или ее погубить.

Александр'.

Как-то так. Не нужно отправлять это письмо прямо сейчас. Я вложил это короткое послание в конверт, запечатал и сделал надпись: «Передать германскому императору после церемонии моего погребения». Не знаю, приедет ли он на похороны или пришлет какого-нибудь принца. Как-нибудь передадут. И если даже это его не проймет, то не знаю, что еще придумать.

Я поднялся со стула, чувствуя, как сильно устал, подошёл к открытому окну и вдохнул свежий ночной воздух полной грудью. Над морем висела серебристая луна, и её отражение дрожало в тёмных волнах, словно напоминая, насколько зыбок и хрупок покой в этом мире.

На следующее утро я почувствовал в себе силы выйти подышать на улицу. Встречи со мной просили медики, а особой охоты слушать их причитания не было. Тем более, если они попытаются меня обнадеживать, я ведь все равно знаю, как и когда все закончится.

Потому решил встретиться с врачами в тенистой части Ливадийского парка, в открытой беседке, увитой плющом и виноградными лозами. Свежий воздух и тишина, прерываемая лишь криками чаек и шорохом листвы, должны благотворно повлиять на моё настроение, несмотря на, вероятнее всего, мрачную беседу.

Ожидая прибытия врачей, я неторопливо прохаживался по дорожкам парка. Ходьба давалась с трудом: ноги опухли и болели, но тело Александра III ещё сохраняло часть своей огромной силы. Это позволяло мне, хоть и с усилием, двигаться самостоятельно. На мне был надета простая и практичная, как любил царь, двубортная военная тужурка с погонами. Белая фуражка прикрывала от солнца, а тяжёлая трость в руке служила надежной опорой.

Оказалось, что с местом я угадал, но с дворцом вышла промашка. Обитал я не в Большом дворце, а в другом, внешне скорее напоминавшем ханскую резиденцию в Бахчисарае. Был он небольшой, уютный, изящно декорированный резными деревянными балконами — не дворец, а скорее большая вилла на двенадцать комнат. Я даже удивился, почему ничего подобного не видел, когда в своей прошлой (вернее уже позапрошлой) жизни объездил вроде как все крымские достопримечательности.

Не успел я спуститься с крыльца, как по бокам выросли, откуда ни возьмись, двое крепких казаков в нарядных черкесках. Молодые, с цепким взглядом. «Охрана, — догадался я. — Конвойцы».

Во время короткой прогулки мой взгляд то и дело обращался на могучее мамонтово дерево. Видимо, Александр любил и гордился им, отмечал его рост, видел в нем образ своей великой державы. Сейчас сравнение выглядело удручающим. На Россию скорее походил я — быстро угасающий гигант. С этим нужно что-то делать. Письма, которые я оставил, — это смешно, это не то удобрение, которое способно не дать засохнуть исполину. Время, мне нужно больше времени!

Вскоре в аллее показались гости: три человека в строгих сюртуках, с аккуратными медицинскими саквояжами. Двое русских — уже знакомый мне Попов и Григорий Антонович Захарьин в старомодных круглых очках и орденом на груди. А также один иностранный врач, пожилой немец с аккуратной седой бородкой — доктор Эрнст фон Лейден.

— Господа, добро пожаловать, — поздоровался я с ними, тяжело присаживаясь в широкое кресло в беседке и с трудом справляясь с появившейся одышкой. — Садитесь, будьте свободны в своих суждениях. Мне нужны честность и ясность.

Врачи заняли места на изящных плетёных креслах напротив, устроив свои саквояжи рядом на земле. Профессор Захарьин, немного чудаковатый, но уверенный в себе, чуть помедлив, первым начал разговор:

— Ваше Величество, мы внимательно изучили последние результаты вашего состояния. Мы вынуждены признать, что болезнь прогрессирует слишком быстро…

— Значит, надежды нет? — перебил я, глядя прямо в глаза профессору.

Захарьин снял очки и начал протирать их платком. Слегка помедлил и ответил мягко:

— Всегда есть надежда на улучшение состояния, на облегчение страданий. Но полностью излечить ваш недуг, к сожалению, в силах разве что Господь…

— А вы что скажете, доктор фон Лейден? — повернулся я к немцу. — Вы разделяете мнение русского коллеги?

Немец ухватился за цепочку от часов, подбирая слова:

— Ваше Величество, к сожалению, медицина имеет свои границы. Однако я полностью согласен с профессором Захарьиным: мы можем лишь облегчить симптомы. Это сделает последние недели менее болезненными, но полностью выздороветь уже невозможно.

— Я знаю, что мне осталось жить от силы месяц, — мои слова, сказанные спокойным, практически равнодушным тоном, вызвали у врачей оторопь. — Вопрос к вам другой. Вернее, их два. Первый: что можно сделать, чтобы я стал работоспособным хотя бы на две-три недели? Боль мне очень мешает сосредоточиться и мыслить трезво. Можно ли в моем состоянии принимать обезболивающие лекарства?

Попов всплеснул руками:

— Вы же сами, Ваше Величество, отказывались от сильных препаратов!

— Значит, пришло время поменять мнение.

Фон Лейден задумчиво промолвил:

— Полагаю, я смогу кое-что предложить.

Захарьин поддержал коллегу.

— Прекрасно! Тогда вопрос второй. Есть ли варианты отсрочить мою смерть хотя бы на пару недель?

Снова немая сцена.

— Все в руках Божьих… — осторожно начал Григорий Антонович.

Я прервал его:

— Давайте без уверток. Кто может помочь? Фамилии?

Доктора оживились:

— Расширенный консилиум! Все ваши лейб-медики. Гирш, Вельяминов, ваш любимец. Хорошо бы позвать Вильгельма Федоровича Грубе. Он перенес тяжелую болезнь почек, вызванную сепсисом, но, похоже, оправился. Это вас подбодрит. Всегда приятно видеть человека, победившего схожий недуг.

Я свысока посмотрел на собравшихся, сообразив что здесь не обошлось без интриг («ваш любимец», подумать только!). Вместо того, чтобы выработать хоть какой-нибудь план борьбы с моей болезнью, они хотят затеять бесконечные обсуждения. Сколько дней понадобится, чтобы съехались профессора? А время-то идет. Неумолимо!

— Вечно вы, врачи, стараетесь разделить ответственность. А то и переложить ее на чужие плечи, — слушая это, Попов покраснел, Захарьин потупился, а немец остался невозмутим. — Впрочем, считаю, что кашу маслом не испортишь. Может, найдется среди названных вами лиц светлая голова. Я дам указание министру двора действовать без промедлений.

— Какая жалость, что мы потеряли Сергея Петровича Боткина, непревзойденного физиолога и специалиста по внутренним болезням. Вот кто мог бы помочь, — вздохнул Захарьин. — Вы разрешите нам вас осмотреть, Ваше Величество? Или снова отмахнетесь?

Да, настоящий Александр, похоже, держал своих врачей в черном теле, за что и поплатился. Слишком полагался на свое богатырское здоровье. Крутой характер и пренебрежительное отношение к медикам сыграли с ним злую шутку.

Меня скрутил приступ кашля.

Когда отдышался, благосклонно кивнул:

— Идемте.

Врачебный осмотр, поверхностный, будто для галочки, оставил странное послевкусие. Меня как-будто уже списали. А перед этим скинули на руки неопытному и бесхарактерному Попову, даже не пытавшемуся добиться соблюдения мною режима.

— Что скажете?

— Вы сильно похудели, Ваше Величество, — осторожно констатировал Лейден. — По-видимому, отмена предписанной господином Захарьиным молочной диеты не помогла.

— Мне все противно, что ем или пью, — признался я. Убедился в этом, когда попытался впихнуть в себе немного еды вечером и сегодня утром. На столе не было ни мяса, ни рыбы, но даже жидкая кашица не лезла в горло.

— У вас отравление… — начал Захарьин.

— Что⁈ Отравление?

— Урологическое, — испуганно уточнил профессор.

— И нервное расстройство, переутомление от громадной и неустанной умственной работы, — подсказал Лейден. — Вы не щадите себя, работаете до поздней ночи. А еще охота, физические нагрузки… Мы надеялись, что перемена климата, теплый целительный воздух Крыма вам поможет…

Тепло, снижение нагрузок, лечим нервы… Что они несут вообще? Кто так вообще борется с воспалением почек? Болезнь настолько запущена всеобщим попустительством, что спасения нет. Быть может, помогли бы антибиотики, но их пока не изобрели. Так что остается лишь одно — действовать, пока есть силы, работать головой, искать верные решения.

— Давайте ваше обезболивающее.

Лейден выдал порошок. Я проглотил, запил водой. Отпустил врачей. Они отправились докладывать императрице о состоянии моего здоровья.

Присел в высокое кресло, чтобы отдохнуть и незаметно задремал. Проснулся через полчаса и с радостью убедился, что боль ушла, голова прояснилась.

Вернулась мысль, что мои письма-предостережения — это капля в море, которая ничего по сути не изменят. Царь я или не царь⁈ Моя воля все еще при мне. Мои указания — закон для подданных, для чиновников и военных. И у меня есть знания и понимание, где прячутся наиболее узкие места, в чем слабость огромной Империи.

Как любой мало — мальски интересующийся историей человек, я не мог не задаваться вопросом: где проходит та узкая грань, скользнув за которую самодержавная Россия полетела под откос?

Считается, что именно Александр III лишил Империю последнего шанса. Отчасти верно, отчасти нет. Взять те же контрреформы. Забавное словечко придумали либералы. Их послушать, так все сделанное Царем-Освободителем было перевернуто с ног на голову.

А может все же правильнее говорить о корректировке либерального курса, который при всех его плюсах и привел к революционной ситуации в конце 1870-х, породив волну терроризма?

Человек, в теле которого я оказался, поднял на недосягаемую высоту международный престиж своей державы. Получил страну в момент, когда она сваливалась в жесткий экономический кризис, и вопреки всему обеспечил годы экономического процветания и стабильности. Сломал спину нигилистам-бомбистам, ввергавшим общество в состояние хаоса.

А его русификаторская политика, разве она не отвечала интересам титульной нации? Какой контраст с заявлениями будущих вождей революции, бесстыдно кричавшим «Нам плевать на Россию!»

Конечно, не все так благостно, чинно, благородно. Ошибок тоже наворотили изрядно. И народная медицина, пребывающая на пещерном уровне, и указ о «кухаркиных детях», и еврейские погромы, антисемитизм вкупе с жесткой политикой в отношении национальных окраин, и сглаживание социальных противоречий вместо лечения причин и, в первую очередь, в крестьянском вопросе. С ним-то вообще черти что творилось. Особенно если вспомнить голод, тиф и холеру 1891−1892-го. И еще союз с Францией. Вроде, не бесполезен, но почему страна, которой мы протянули руку помощи, дали возможность смелее смотреть в будущее, тут же накинула нам на шею финансовую удавку?

Ники… Цесаревич… Будущий император… Он же совершенно лишен темперамента государственного деятеля. Отличный семьянин, но его уровень — командир полка, не выше. Не такой нужен России император на переломе веков, когда приближается глобальный передел мира, а социальные конфликты вознесутся до небес.

А другого — нет. Что выросло, то выросло, фарш назад не прокрутить. Я попробую многое ему объяснить, постараюсь развеять подаренную отцом иллюзию могущества Российской империи. Вот только поможет ли…

«Бессмысленные мечтания», — с этого он начнет свое правление, так обзовет надежды либералов на перемены, от волнения поменяв слово «безумные».

Я позволил себе смешок, вспомнив, как вчера этой же фразой припечатал обер-прокурора Синода. Его же словами. Он — автор тронной речи Николая. В общем, получи, фашист, гранату!

Надежда есть, но нужны перемены. Как сделать их необратимыми? Чем подпереть их, чтобы люди, вроде Победоносцева, не переиграли все обратно? Как оградить Николая, чтобы им не вертели по своему усмотрению все кому не лень — от моих братьев до безграмотного старца Гришки из сибирской глубинки? Довертят же, сволочи-интриганы, до революции в разгар тяжелейшей войны, наподсказывают, манипуляторы, до Ипатьевского дома…

Сам не заметил, как задремал.

Я снова был в теле Николая. Прижимался спиной к холодной стене подвала. От запаха сырости кружилась голова. Рядом со мной, скучившись, стояли мои дочери. Ольга осторожно гладила по голове сонного Алексея, на лице Татьяны застыло выражение усталости и печали, Маша переплела объятья с Анастасией. Молча смотрела в пол сидевшая, как и сын, на стуле бледная Александра Фёдоровна, держа мою руку в своей.

Я понимал, что это последние минуты нашей жизни. Сердце билось бешено от отчаяния и безысходности. Все ранее предпринятые мной меры не имели эффекта. Мы работали ночами, разбирая доски пола, вынимая землю голыми руками, но солдаты обнаружили подкоп и жестоко избили лакея, который нам помогал. Затем была попытка подкупа охранника. Я отдал ему почти все драгоценности, которые мы тайно хранили. Он обещал помочь нам бежать, но вместо этого доложил Юровскому, и нас лишили последних вещей, лишь усилив охрану.

Меня захлестывал стыд за собственную беспомощность, за то, что, обладая знаниями о будущем, не смог ничего изменить. Было нестерпимо думать, что эта чудесная семья погибнет.

— Папа, ты плачешь? — тихо спросила красавица Анастасия.

— Нет, дорогая, — я сглотнул ком в горле и крепко прижал её к себе. — Просто устал немного.

Юровский что-то зачитывал по бумажке, но я не мог разобрать слов, слыша только гулкое биение собственного сердца.

«Что?» — переспросил я, когда он закончил.

В ответ прозвучали выстрелы, и тело пронзила невыносимая боль. Затем меня снова поглотила тьма.

… Я очнулся от своего громкого стона. Снова приснился этот пережитый «в будущем» кошмар.

Надо мной склонилась Мария Фёдоровна, глаза ее были полны ужаса:

— Сашенька, ты как? Ты разговаривал во сне, стонал, а потом так страшно кричал…

Она замялась, словно хотела еще что-то сказать, но стеснялась. Потом все-таки решилась:

— А еще ты несколько раз звал сыном какого-то Алексея, — ее голос дрожал.

Понятно, о чем она подумала — тревожилась по поводу неизвестных ей моих внебрачных детей. Но императрица напрасно волнуется. Какие бастарды? Александр был настолько верующим и чистым человеком, что одна мысль об адюльтере вызывала у него отвращение.

Я с трудом вдохнул, ничего не ответив супруге. Но мысль зацепилась за слово «сын». Я понял, что настоящий Николай ведь пока жив и он теперь мой сын. И, если получится, он и его семья никогда не окажутся в том страшном подвале.

— Минни, позови ко мне Николая, — попросил я тихо.

Цесаревич прибежал быстро.

Одет как с иголочки, легкая сутулость, аккуратно подстриженные усы и борода, мягкие добрые глаза. На лице выражение сильного расстройства — он искренне переживал за меня. Скромный молодой человек — это качество наследника одновременно и радовало императора, и вызывало опасение, что скромность перерастет в неуверенность.

— Как ваше самочувствие, papa, — с порога спросил он.

— Сядьте оба рядом, возьмите меня за руки, — попросил я жену и сына.

Николай придвинул стул для матери к креслу, на котором я полулежал, укрытый пледом. Сам уселся с противоположной стороны. Оба взяли меня за руки.

— Отец, — не дал мне начать Николай. — Я хотел поговорить о браке с Алекс. Ситуация с вами настолько тревожна, что, как это не ужасно звучит, следует ускорить свадебный обряд. Хотел просить вашего разрешения вызвать принцессу телеграммой в Ливадию. Благословение, я могу на него рассчитывать? Я уже написал в Дармштадт, чтобы моя драгоценная будущая супруга была готова в любой момент выехать в Россию.

Пальцы Марии Федоровны, лежащие поверх моей кисти, задрожали.

— Не смей хоронить отца раньше времени, — она часто задышала. — Кроме того, вступление на престол женатого царевича — это не закон, а всего лишь традиция. Какая подготовка к свадьбе, если я ночей не сплю в ожидании страшного? Все эти хлопоты, приемы… Сашенька их не выдержит в своем состоянии.

— Спокойней, Минни, — примиряющим тоном ответил. — Ники прав в том, что Империя должна получить надежду. Надежду на то, что у нее есть шанс получить будущего наследника престола. Царевичей рожают женщины, а не законы, — позволил себе легкую шутку.

— Так вы согласны, papa? — лицо Николая озарила счастливая улыбка.

Он был безнадежно влюблен в гессенскую принцессу Викторию Алису Елену Луизу Беатрису и не скрывал этого. Тем страшнее для него оказался мой приговор.

— Брака с Аликс не будет.

— Что???

Мария Федоровна ахнула. Николай выпустил мою руку и вскочил.

— Ты сегодня расторгнешь помолвку, — подтвердил я, стараясь не дронуть голосом. — Моего согласия на брак не будет.

Сын обручился с Алисой в Кобурге в апреле этого года. Она, лютеранка по рождению, согласилась принять православие, учила русский язык и с нетерпением ждала счастливой минуты. Я знал, что брак моего сына назовут 23-летним медовым месяцем. Но я также знал и то, чем все закончится.

По-человечески мне было безумно жаль молодого Николая, я понимал, какую бурю эмоций вызвали мои слова. А перед глазами стояли девочки — Оля, Таня, Настя, Маша, — выражение их лиц. Они до самого конца не смогли поверить в то, что случилось с ними в Екатеринбурге. Про Аликс и Алексея вообще молчу — ком в горле, как о них вспомню. 23 года счастья и год в ожидании роковой развязки — на каких весах это измерить? Да и не нужно. Николай не принадлежит себе, на нем величайший груз ответственности, судьбы миллионов. Так что только так, и никак иначе!

Красный, как рак, утратив свою утонченные манеры, Николай заломил руки:

— Почему? — он судорожно всхлипнул и повторил три раза, — Почему, почему, почему⁈

Мария Федоровна, стараясь сохранить хладнокровие, подалась вперед в ожидании ответа.

Я не заставлял себя долго ждать:

— Викторинское проклятье. Алиса — внучка Виктории. В ее крови прячется неизлечимая болезнь. Гемофилия. Нужно объяснять, что это такое?

Мария Федоровна снова ахнула. Николай сцепил зубы, бешено глядя на меня и явно не веря моим словам. Хотя тоже знал об этой страшной болезни и ее последствиях для любой династии.

К счастью, через минуту жена, кажется, даже обрадовалась и пришла мне на помощь. Ей тоже не нравился будущий брак сына.

— Леопольд, герцог Олбани. Умер, всего лишь повредив колено, — напоминала она о младшем сыне королевы Виктории. — Почему мы вовремя не вспомнили о его болезни? Боже, Викторию прозвали «бабушкой Европы»! Сколько монарших родов пострадало и еще пострадает? Ведь гемофилия передается по женской линии, не проявляя себя.

— Кто сказал, что Аликс заражена? — упорствовал Николай. — Елисавет, жена твоего, papa, брата…

— Она десять лет замужем за Сергеем, но детей нет, — напомнила очевидное Мария Федоровна.

— Если ты женишься на Аликс, то империя получит наследника престола, который не доживет до совершеннолетия, — припечатал я. — И тогда — всё! Конец!

— Да откуда тебе это известно⁈ Что у Аликс проблемы со здоровьем? — Николай с трудом сдерживал эмоции.

— Поверь, знаю. У монархов свои секреты. И свои источники информации.

— Но есть же Миша! Брат в любом случае станет цесаревичем, если я взойду на престол до рождения детей.

— Есть, — согласился я. — Но его не готовили к трону.

— Тебя тоже. Ты же не будешь этого отрицать?

— Ники! — Мария Федоровна не любила вспоминать эту историю, то, как над постелью умирающего старшего брата великому князю Александру Николаевичу были переданы ее рука и сердце.

Мне пришлось признать очевидное.

— Отрицать не буду. Да, я стал цесаревичем после смерти старшего брата Николая. Но не дай бог семье и всей державе снова пройти через подобное. Мир меняется на глазах, Ники, с каждым годом напряжение будет нарастать. Любой династический кризис может стать гибелью дома Романовых. Тебе придется уступить, и не нужно прятаться за плечами юного Михаила…

— Никогда! Я дождусь и…

Мне пришлось зайти с крапленой карты:

— Неужели ты откажешь отцу на смертном одре? Не исполнишь его последнюю волю?

Мария упала мне на грудь, склонившись со стула. Ее плечи затряслись в рыданиях. Я впервые вслух признал, что обречен, что вскоре она останется одна.

Николай тоже не выдержал и залился слезами.

Эта тягостная сцена могла длиться вечно. Но в конце концов сын, поборов слезы, топнул ногой и выбежал из комнаты.

— Дай ему время, — попросила супруга, промакивая слезы платком. — Он все поймет. Примет как неизбежное. Ники не тот мальчик, чтобы идти против тебя. Даже когда останется один… — она всхлипнула, сглотнула. — Даже когда взойдет на престол.

— Да, характер у него не мой, — согласился я с Минни и погладил ее по руке. — Кажется, ты не слишком опечалена расторжением помолвки?

Она улыбнулась сквозь слезы. В этот момент я осознал, какую тяжесть ей приходится сейчас нести на своих слабых плечах. В моем прошлом мире тяжелобольные уходят из жизни в больницах, в реанимациях, в окружении врачей и приборов, если скоропостижная смерть их не застала в домашней постели. Марии же придется пройти весь путь до конца. Рядом. Глядя, как каждый день из меня утекает жизнь.

— Держись, — подбодрил ее.

— Мы с тобой оба не хотели этого брака, — ответила она на заданный мною вопрос. — Лично я внутренне всегда ему противилась, мне не нравилась Алекс, ее характер, ее склонность к мистицизму. Ты снова подарил мне надежду, мой верный ангел.

— Возьмешь на себя Ники?

— Куда же я денусь?

— Протокольные вопросы?

— Виктория будет в бешенстве из-за любимой внучки, — злорадно улыбнулась Мария. — Поделом же ей! «Англичанка гадит» — так любят говорит в нашем обществе. Не в бровь, а в глаз. Задумала подкинуть нам порченного кукушонка.

Она задумалась, приходя в чувство.

— Если начнет бузить, то заявлю, что мы своим решением не создаем прецедента. Напомню, как расстроилась свадьба Людвига Баварского. Есть и другие примеры.

— Вали все на меня.

— Сергей будет обижен.

Да, с великим князем Сергеем Александровичем предстоит объяснение. Его жена — старшая сестра Алисы. Она очень хлопотала об этом браке. Знает ли она о «подарочке» от бабушки? Говорить ли об этом брату? Елизавета Федоровна несет в себе не одно викторианское проклятие, но и огромный запас добра. К милосердию великая княгиня придет через ужасные страдания. В будущем ее сделают святой. Но, быть может, мои действия сегодня существенно сдвинут жернова истории, перемалывающие судьбы? В том числе и Елизаветину. И миллионов! Они тоже заслуживают шанса.

— Дорогая! Больше никаких германских принцесс!

Мария Федоровна довольно рассмеялась — немцев она на дух не переносила.

— Я подумаю, что можно сделать. Какая жалость, что ты не можешь изменить закон о престолонаследовании в части статьи о браках.

— Не могу? Кто тебе это сказал?

И все-таки с изменением Акта о престолонаследии я несколько погорячился. Теоретически вопрос решаемый, но весьма не быстро. Такие документы, как пояснил мне министр императорского двора и уделов Илларион Иванович Воронцов-Дашков, с кондачка не проходят.

Потребно вылизать формулировки, чтоб комар носа не подточил, потом утверждение в Сенате. Таков порядок.

Даже в случае отмены дополнений к павловскому закону 1797 года о равнородных браках — именно на них я хотел покуситься, чтобы обеспечить Николаю бОльшую свободу выбора. Чем черт не шутит, думал я, а вдруг впервые за много столетий на престоле окажется русская красавица, а не венценосная «гастарбайтерша» из Европы.

Воронцов-Дашков, этакий классический барин, холеный, грузный, весь в орденах. Внешне был сама предупредительность, но в его тоне мне слышался оттенок снисходительности. Похоже, он меня уже списал со счетов.

Еще докладывали, что он зачастил с визитами к цесаревичу. Готовил себе новую поляну, подлец.

Моя злость также подпитывалась вскрывшимися фактами после короткого расследования, затеянного Черевиным по моему указанию, но в еще большей степени — моим послезнанием.

Прожженный интриган, прикидывающийся моим другом, этот негодяй Воронцов-Дашков был главным виновником Ходынки. Да-да, той самой трагедии на коронации сына, унесшей сотни жизней. Сколько было тех коронационных торжеств, и ни на одном не случилось никакой давки из-за раздачи подарков. А через полтора года случится, и все из-за него, из-за Воронцова-Дашкова.

Министр подвинет в сторону моего брата Сергея, московского генерал-губернатора, нагородит форменной ерунды с организацией процесса, но нисколько не пострадает, хотя по его вине погибнут сотни людей.

Это неумение будущего царя строго карать высокопоставленных виновных очень быстро приведет к тому, что Владимир Ульянов-Ленин назовет одним из признаков революционной ситуации — «верхи не могут». Но сейчас вопрос не в слабости Ники, а в этом небесталанном усаче с высоким лбом, полным лицом и надменным взором. Он меня фактически убил.

Разговор с врачами натолкнул меня на одну интересную мысль, требующую проверки. Почему, собственно, задался я вопросом, рядом с пораженным смертельным недугом Александром оказался один лишь Попов? Молодой, малокомпетентный, без внутреннего стержня… Что за странный выбор и что за вопиющая халатность?

Ладно Александр и его наплевательское отношение к собственному здоровью. Но ведь Мария Федоровна не могла не забеспокоиться и попытаться что-то сделать, призвать на помощь ведущих русских специалистов? По какой причине отсутствует мой, как выразился Захарьин, любимец Вельяминов?

Вчера я спросил об этом Минни, когда закончили тему с расторжением брака. И получил странный ответ.

— Илларион Иванович сказал мне, что Вельяминов занят, а посему приехать не может.

Занят? Что за бред? Чем таким важным может быть занят доктор, которого вызывают к самому царю? В этой запутанной истории требовалось разобраться.

У меня был под рукой начальник охраны императорской семьи, генерал-адъютант Черевин, личность весьма своеобразная. В этом человеке, очень близким к Александру Третьему и Марии Федоровне, удивительным образом сочетался первобытный дикарь и утонченный придворный, выпивоха и настоящий волкодав.

В будущем о нем сложат байку, что он прикрывал царя, любящего заложить за воротник. Так это или не так, проверить я не мог — не в том состоянии, чтобы за рюмку хвататься. Зато ясно осознавал, что Петр Александрович — та еще штучка. Пусть от него постоянно попахивало водочкой, но дело свое он знал хорошо.

Именно его люди взяли группу террористов, в которую входил Ульянов-старший. Да и вообще это Черевин, бессменный главный безопасник, стёр на время само понятие «бомбист» из новостной повестки России. Я не знал пока о всех его возможностях, но понимал, что ему по плечу провести быстрое расследование.

И не прогадал.

Все ответы — спасибо телеграфу — поступили очень быстро. И от них впору было хвататься за голову.

Николай Александрович Вельяминов сообщил, что не отказывался приехать, что Воронцов-Дашков неправильно истолковал его слова. На прямой вопрос о компетенции Попова он ответил без обиняков, и сейчас я положил перед министром двора полученную телеграмму:

«Больной Государь в сущности брошен тчк Никакого режима не установлено зпт врачебного руководства и плана лечения нет тчк Попов для меня и для России ничто тчк Я хирург зпт, но был бы терапевтом зпт не осмелился бы взять на себя одного ответственность тчк».

— Илларион Иванович, объяснитесь.

Воронцов-Дашков затряс усами, как таракан, замямлил какую-то ерунду: мол, с Вельяминовым вышла ошибка. Я должен поверить, ведь нас столько лет связывает личная дружба, он весь в слезах, душевно страдает, глядя на меня, и все в таком духе.

Как же мне хотелось иметь сейчас под рукой тяжелую государственную печать. Чтобы с размаха, от всей души засадить ею в этот чугунный лоб. Увы, нельзя выбиваться из образа, чтобы потом не пошли слухи, будто повредился в уме из-за болезни.

— Генерал, — сказал я ледяным тоном, — ваше преступное бездействие обрекло на смерть царствующую особу. Вместо того чтобы бить во все колокола, организовать своевременное профессиональное лечение, вы старались отвадить всех, кто мог помочь. Ваше поведение считаю изменой.

— Мое⁈ Того, кто организовал Священную дружину для защиты императорской фамилии? Того, кто денно и нощно работал на благо Вас и державы? — он вдруг застыл, его лицо исказила судорога. — Недоглядел, виноват…

— Интриган ты дешевый, — не выдержал я, позабыв о манерах. — Хотел, чтобы никого рядом со мной не было? Этим руководствовался? Ну так смотри на меня теперь. Красавец, да?

Я повернулся к Черевину:

— Петр Александрович, сделайте милость, выбросьте из кабинета этого типа. Уволен без выходного пособия! Чтобы, Лариосик, духу твоего в Ливадии не было уже сегодня!

— Это я запросто, — тут же откликнулся безопасник, нисколько не удивленный переменой в моем поведении. — Прикажете вздернуть, могу и повесить.

Воронцов-Дашков повалился на колени и пополз в обход письменного стола, за которым я сидел как за барьером. Черевин хохотнул, ухватился за воротник роскошного мундира и, уронив на пол бывшего министра, поволок его из кабинета. Тот вопил и причитал, тормозил каблуками об пол, мундир трещал, золотые пуговицы отлетали словно пули.

Все это безобразие завершилось быстро, так как кабинет у меня был маленьким, всего на два окна.

Как Воронцов ни упирался, Черевин управился с ним за несколько минут, а за дверями кликнул конвойцев. Вскоре крики смолкли.

Теперь, надеюсь, Ходынки не случится. Воронцов-Дашков настолько дискредитирован случившимся, что вряд ли у него получится снова пролезть во Двор. Лишь бы Николай не дал слабину.

Черевин вернулся, отряхиваясь.

— Вызвать барона Фредерикса? — спросил он.

— Нет, просто передайте ему, чтобы принимал бразды правления.

— Какие еще будут указания, Государь? В вашей программе на сегодня значится посещение татарской общины в Бахчисарае. Отменяем?

Мысль прокатиться по Южному берегу Крыма, полюбоваться его красотами показалась мне дельной. Не хотелось чувствовать себя пленником дворца. Заодно и успокоюсь. Новые заграничные пилюли, которые накануне мне вручил фон Лейден, принесли некоторое облегчение. Обезболивающее прекрасно работало. Так что поездку выдержу.

А еще мне хотелось поговорить с Черевиным тет-а-тет, чтобы ни одна душа не услыхала нашей беседы. Ведь у дворцовых стен всегда есть уши. А прогулка в карете даст отличную возможность их избежать.

Мне помогли подняться в открытую 4-х местную коляску, устланную мягкими подушками, — в так называемую крымскую «корзинку»- плетенку.

Когда мягкие колеса экипажа запрыгали по крупной гальке, которой была отсыпана подъездная дорога ко Дворцу, сразу понял, что серьезно переоценил свои возможности. От боли в пояснице и груди было тяжело даже просто сидеть, однако я не собирался отказываться от намеченной поездки. Бывали дни и похуже, потому просто стиснул зубы и терпел.

Выехали на севастопольское шоссе, стало полегче. Боль на время отступила.

Дорога до Бахчисарая через Байдарские ворота была извилистой. То поднималась вверх, то ныряла в долины с виноградниками и фруктовыми садами, потом снова вверх, через нагромождение скал и каменистые осыпи. Из «корзинки», если не смотреть на пропасти, открывались виды на древние крымские горы, покрытые густыми сосновым лесами и темными можжевеловыми рощами, на голубое море, спокойное и умиротворяющее.

Позади цокали копыта казачьего конвоя — даже здесь, на ЮБК, Черевин не расслаблялся.

Ближе к Симеизу мы проехали мимо группы молодежи, совершавшей конную прогулку. Юноши и девушки, пять человек. Они беззаботно смеялись. При виде казачьего эскорта замолчали, остановились, начали кланяться, выражая мне почтение.

Пройдет 23 года, и этим беззаботным людям, вступившим в зрелый возраст, станет не до веселья. Какая судьба их ждет? Подвалы ЧК? Эмиграция? Смерть от голода или тифа? Или понимание, что родину не выбирают?

— Петр Александрович, — обратился я к Черевину, сидевшему напротив, — расскажите мне о возможностях вашей службы. Вам по плечу решать сложные тайные задачи?

Узкое лицо генерала, украшенное пышными усами, прибавлявшими ему значительности, вытянулось еще больше — от удивления.

— Вы давно не интересовались, Ваше Величество, моим ведомством. С дня вашего воцарения мы проделали большой путь. Да, у меня в подчинении сейчас достаточно людей, чтобы остановить террористов на дальних подступах. Кроме того, есть секретная часть, куда стекается вся информация по революционерам, включая донесения от агентов за границей. Можно смело утверждать, что я держу руку на пульсе. Вы и ваша семья в полной безопасности.

Интересный момент. Я никогда раньше не задумывался, но факт есть факт: Черевин превратился в ключевую фигуру при Дворе и имеет в руках реальную власть. Не удивлюсь, если у него под рукой есть ликвидаторы-исполнители. Служба охраны, она такая — нравственной брезгливостью себя не обременяет. Александр в эти дебри не лез, но к Черевину относился очень тепло — не как к другу, но как к верному псу. И многое ему прощал.

— Вы себя, Петр Александрович, высоко цените?

Черевин задумался.

— Репутация у меня сомнительная, — честно признался он. — Но про таких, как я, говорят: «пьян да умен, все угодья в нем». Компас жизни моей всегда указывает на порядочность, преданность и правдивость. На том и стою.

— Честен, не корыстолюбив и никогда не искал личных выгод, не взирая на близость ко мне, — продолжил я личную характеристику этой выдающейся личности, всегда остававшейся в тени. — Спасибо за службу, генерал.

Петр Александрович накрыл ладонью усы, тряхнул головой.

— С момента покушения на меня зимой 81-го вы второй раз меня хвалите.

— Я умираю, Петр, — решился я на признание.

Черевин мои слова воспринял спокойно.

— Я знаю. Воронцов, конечно, виноват, но и вы во многом ему поспособствовали.

— А почему не пытались меня переубедить?

— А смысл? Будто я вас не знаю. Да вам сапоги новые подай, так вы их в окно выбросите. Про докторов говорить нечего, вы их вечно шпыняли за «бабское» дело. Можно подумать, болеют только женщины и дети, — Черевин говорил с досадой.

— Сможете сына защитить, как меня?

— Боюсь, я и сам долго не протяну.

— И кому передадите свое хозяйство?

— Нету у меня такого человека. Я бы всю дворцовую охрану переподчинил Министерству двора. Фредерикс толковый. Только усы у него безобразные.

— Значит, секретная часть пропадет?

— Ширинкину передам.

Полковник с этой смешной фамилией тянул всю организационную работу по обеспечению охраны царских резиденций. Продвигать его выше нельзя, на него слишком много завязано в Петербурге и его окрестностях. Даже здесь, в Ливадии, он сейчас ехал за нами вместе с Поповым, лично охранял.

Это соображение повлекло за собой следующее. Нужно подготовить почву для воцарения Ники в правильных условиях и с максимально удачным окружением. А для этого надо успеть по-иному расставить фигуры на политической доске. Только вот где взять толковых? Кадровое безлюдье — этот бич Российской империи и одновременно ее порождение, лишало меня инициативы. Сословные препоны, будь они неладны. Высший класс предлагал излишне много бездарей, или жестких карьеристов и мздоимцев. А то и тех и других в одном флаконе.

— Что думаете насчет Дурново?

— Глуп во весь рост.

Я рассмеялся — до чего едкая, но точная характеристика.

— То есть ни на кого нельзя положиться? Вы, Петр Александрович, уйдете — и «охранка» не справится с вызовами времени. А революция снова поднимет голову, так получается?

— Плеве, пока работал в МВД, всю работу тянул вместо Дурново.

— То есть, Плеве неплох?

— Человек без убеждений, — пожал плечами Черняев. — Но головастый, рвется наверх. Почему вы спросили, Ваше Величество, о тайных операциях?

Коляску качнуло. Я охнул, так в бок кольнуло. Но нашел в себе силы продолжить занимательный разговор.

— Россия, что бы мы себе ни воображали, превратилась в сжатую пружину, готовую вот-вот распрямиться. За годы моего правления мы бесспорно добились успехов в борьбе со всякого рода террористами и революционерами. Но я хочу вам напомнить народную поговорку «в тихом омуте черти водятся». Эти черти уже народились, учатся в гимназиях и очень скоро придет их час.

— На что вы изволите намекать, Ваше Величество? — в глазах Черняева промелькнула тень тревоги, но голос остался спокойным и профессиональным.

— Я абсолютно уверенно заявляю, что террористическая угроза не миновала. Бунтовщики пока затаились, копят силы, перенимают зарубежный опыт. Еще несколько лет их не будет слышно, но потом… Массовые репрессии и аресты не избавили нас полностью от террористов, а лишь научили этих крыс лучше прятаться. Вот о чем я вам толкую. Нужны не грубая сила, а хитрость и недюжий ум. «Охранке» пора использовать новые методы в работе. Она должна контролировать движение изнутри. Нужно знать планы заговорщиков и уметь предотвращать их акции еще до того, как они произойдут.

— Мы так и действовали в 80-х, когда ломали хребет народовольцам. Судейкин, вот кто был богом сыскной работы. Какая потеря! Погиб на боевом посту, ранен собственным агентом, оказавшимся двойным. Потом его безжалостно добили ломами…

— Петр Александрович, запомните имя. Сергей Васильевич Зубатов. Постарайтесь оказать протекцию этому молодому человеку, познакомьте его с государем. Ники вам очень доверяет, вырос на ваших глазах.

— Наслышан. Москвич. Очень перспективный.

— Не то слово. У него интересные взгляды и не менее интересные методы. Одно он упустил из виду.

— Физическое устранение? — генерал подобрался.

— Метод, безусловно, эффективный, — согласился я. — Иной раз без него никак. Соплежуйство с некоторыми персонами не проходит.

Черевин воодушевился и хотел развить эту мысль, но я его притормозил:

— Однако вы представляете собой законную власть. И упаси вас господи от таких действий, как превентивное насилие над неблагонадежными гражданами, если не брать в расчет особо упертых. Нет, надо действовать иначе. Я указал вам на проблему — наказание казнью, заключением или ссылкой за агитацию в пользу рабочего движения лишь делает нашего противника сильнее. Мы сами куем образ сильных лидеров движений. А надо поступать иначе — создавать ситуации, компрометирующие этих лидеров. Высмеивающие их, бросающие тень на их репутацию и личность в целом. Никто не пойдет на баррикады вслед за опозоренным клоуном. Понимаете, о чем я?

Я заметил, что Черевин хищно заулыбался и закивал — моя идея ему явно понравилась.

— Для компромата подбирайте максимально понятные и простые жизненные темы. Не надо мудрствовать, народ любит простоту. Обвините их, к примеру, в работе на иностранную разведку — через широкую кампанию в прессе. И, кстати, попадете пальцем в самую точку. Глупо ждать от наших противников, что они не воспользуются нашими трудностями. Заодно откройте и иные источники финансирования, внутренние. Покажите обществу подлинное лицо тех, кто качает лодку, кому плевать на общественную безопасность. Тех, кто ради доступа к государственной кормушке готов жертвовать человеческими жизнями. Я о наших либералах, если вы не поняли. Вот и расскажите о них народу — прямо, честно, откровенно. Не опасаясь взрыва «общественного» негодования. Пусть народ знает своих «героев».

Генерала явно проняла такая речь. Он неверяще помотал головой, но привычка подчиняться взяла свое. Царь сказал!

— Вот о какой тайной работе вы говорили. Только кто этим займется? Боюсь, для такой работы, как вы, государь, предложили, нужны люди совершенно другого уровня подготовки… Не держиморды с крепкими кулаками, а умные, образованные люди, владеющие словом, умеющие писать зажигательные речи. При этом на таком языке, который будет понятен широким рабочим массам…

— Это еще не все. Подкуп. Многие из революционеров видят в работе на подполье источник обогащения. Таким проще заплатить. В итоге, выйдет намного дешевле, чем разгребать последствия их безумств.

— Так поступает Витте с людьми, которые могут его скомпрометировать, — Черевин нехорошо усмехнулся.

— Правда? Сергею Юльевичу есть чего опасаться? Вот вам еще одно направление, которое мы все время упускаем. Коррупция — эта язва, разъедающая тело государства, дающая пищу для революционной агитации. Нужна специальная служба, которая должна без оглядки на чины и титулы действовать решительно и смело. Такая служба, чтобы ее боялись до икоты все мундиры, расшитые золотом.

— Несколько показательных процессов — и все сразу подожмут лапки! — Черевин чуть не хлопнул в ладоши от восторга. — Но хватит ли силы воли у Николая Александровича?

— А вы не хотите помочь, Петр Александрович? Кто, как не вы, известный своей неподкупностью?

— Мне проще с революционерами биться, чем с придворной камарильей. Но если таково будет ваше указание…

— Браво, генерал! Вы поняли меня совершенно правильно! — похвалил я Петра Александровича, ощущая, как вымотал меня разговор. — Об одном прошу: не злоупотребляйте тайными доносами. Сделайте ставку на честных людей, а не на предателей и осведомителей, которые торгуют сведениями. Опираться нужно на истинных патриотов, а не тех, кто готов продать кого угодно, лишь бы больше заплатили. Донесите эти идеи до тех, кто возглавит МВД. Как мое завещание, как мою последнюю волю. Боюсь, сделать это самому мне уже не суждено.

Оставшуюся дорогу мы молчали. Я полулежал на подушках и терпел приступы, которые, как морские волны, то накатывали, то снова отступали. Каждая кочка, каждая неровность дороги заставляла моё больное тело содрогаться от мучительной боли. Сначала я старался терпеть, молча глядя в окно и пытаясь отвлечь себя видом бескрайней цепи холмов. Но вскоре боль усилилась настолько, что скрывать её стало невозможно.

Она буквально скручивала меня, отзываясь холодным потом на лбу и резкими спазмами в животе. Я тяжело дышал, хватаясь за бархатную обивку, и, наконец, собрав последние силы, громко приказал:

— Остановите экипаж! Немедленно!

Кучер резко натянул поводья, лошади фыркнули и встали как вкопанные, подняв пыль.

Генерал-адъютант Черевин вскочил с противоположного сиденья и тревожно наклонился ко мне.

— От тряски боль усиливается… — пояснил я. — Пусть коляска пока постоит. Дайте мне… немного отдохнуть.

Повеял свежий ветер с запахом степных трав, ненадолго облегчив мучения. Черевин быстро отдал приказы охране, выставив караулы по периметру дороги и приказав привезти лекаря из второго экипажа.

Чем он поможет? С обезболивающим частить нельзя, так предупредил Лейден. Я сидел, согнувшись от боли, держась за бок, и чувствовал, как всё вокруг постепенно теряет ясность.

Неподалеку от места нашей остановки располагалось маленькое караимское поселение с десятком аккуратных домиков, окружённых фруктовыми садами и табачными полями. Местные жители, привлечённые неожиданным появлением царского кортежа, робко приблизились к дороге, молчаливо наблюдая за происходящим. Среди них выделялась старая, сгорбленная женщина с седыми, спутанными волосами, выбивающимися из-под темно-синей шапочки-феса с вышитыми жемчугом звёздами и лунницей. В остальном ее наряд был прост — длинное пестрое платье, темный платок, накинутый на плечи, босые ноги.

— Пропустите меня к государю! — неожиданно закричала она высоким, звонким голосом, напоминающим мне вопли юродивых на паперти. — Я знаю, как ему помочь!

Двое казаков-конвойцев тут же преградили ей дорогу, грубо отталкивая назад. Генерал Черевин обернулся в сторону шума и нахмурился:

— Кто это кричит там? Отгоните её подальше, государю нужна тишина!

Но бабка, ничуть не испугавшись, упрямо пыталась пройти мимо стражи, выкрикивая с отчаянием и настойчивостью:

— Я не просто так прошу! Я могу помочь ему! Его боль исцелят не лекарства, а молитва! Пусть меня к нему допустят, он сам увидит!

Терять мне было нечего. Хочет юродивая попробовать облегчить мои страдания заговорами — ну что ж, пусть попробует. Прорвавшись сквозь пелену боли и тумана в голове, я громко и властно произнес:

— Пустите её сюда! Немедленно.

Охранники замерли, оглянулись на генерала, который, помедлив, жестом приказал освободить проход. Бабка поспешно, почти бегом, подошла к коляске и осторожно посмотрела на меня.

Её лицо было морщинистым, темно-коричневым, как сухофрукт. А зрачки почти чёрными. Старуха смело протянула руку, положила свою ладонь поверх моей. Крепко сжала её тонкими пальцами, сухими и горячими.

— Не бойся, батюшка-царь, — тихо проговорила она, смотря мне прямо в глаза и едва шевеля губами. — Я знаю твою боль и знаю, как её унять.

Я только кивнул, не в силах говорить, но ощущая, как тепло её руки действительно успокаивает и облегчает страдание. Бабка стала что-то шептать, сначала тихо и почти неразборчиво, потом громче.

Вероятно, это были какие-то древние ветхозаветные заговоры. Будь на моем месте настоящий православный государь, он наверняка бы отдернул руку и велел прогнать старуху. Но я не был настолько набожным, как настоящий Александр, и потому спокойнее относился к такого рода «экспериментам». Впрочем, цари всегда благоволили караимам, их не считали «жидами», несмотря на религию, на них не распространялись ни черта оседлости, ни прочие ограничения.

Её слова звучали монотонно, гипнотизируя меня, успокаивая, снимая напряжение. Словно тёплая волна окутывала тело и уносила с собой мучения.

Вдруг старуха резко замолчала, нахмурилась, пристально вглядываясь в мое лицо. Черные глаза её расширились от удивления.

— Что ты видишь? — спросил я тихо, уловив страх в её взгляде.

— Я не вижу души твоей, государь… — прошептала она едва слышно. — Я не вижу хозяина в доме твоём. Пуст он теперь, только гость в нём остановился ненадолго. Словно хозяин ушёл, а путник случайный заглянул на ночлег к очагу. Не вижу твоей души…

Охранники и врачи переглянулись в тревоге и смущении.

Генерал Черевин сделал шаг вперед, явно намереваясь увести старуху прочь, но я остановил его жестом руки.

— Что это значит? Говори яснее, — немало удивившись ее словам, вместе с тем я понял, что старуха, возможно, единственная ниточка между моей нынешней жизнью и предыдущими. Как точно она сказала про случайного путника…

Караимка покачала головой, глядя мне в глаза с тихой жалостью и странной, словно бы древней мудростью.

— Значит, что тело твоё здесь, государь, но душа давно уже в другом месте. Не ты живёшь в этом теле, а временный гость. Ты сам это знаешь, только молчишь. Но гостю недолго остаётся, гость скоро уйдёт, дом снова будет пуст…

Я глубоко вздохнул, чувствуя, как слова её пронзают насквозь, будто раскрывая мою тайну. А боль, между тем, ушла окончательно, сменившись странной легкостью и пустотой.

— Спасибо тебе, — проговорил я тихо, искренне и с необычной для меня покорностью. — Скажи, чем заслужил твою помощь?

— Не тебе хотела помочь, а хозяину, которого уже нет. Русские императоры всегды были добры к нам, приезжали в наш дом, в Чуфут-кале, в Евпаторию. Я видела многих — Александра Освободителя и не только… Мы еще не раз с тобой встретимся, путник, если и дальше пойдешь своей странной дорогой. Так говорят звезды, — она ткнула скрюченным пальцем в украшения на своем фесе.

Бабка отпустила мою руку и прошептала напоследок:

— Будь осторожен, путник. Не задерживайся надолго в чужом доме. Уходи, когда придёт твой срок. Иначе дом этот станет твоей могилой.

С этими словами она повернулась и, шаркая, пошла обратно к жителям посёлка, которые смотрели на неё с благоговением и страхом.

Вот так дела… Я даже не нашелся, что сказать — старуха читала меня как открытую книгу.

Я украдкой покосился на Черевина. Тот старательно изображал истукана, делал вид, что ничего не слышит.

Впрочем, пустое, не о чем волноваться. Нормальный человек никогда не воспримет всерьез слова юродивой. В худшем случае посмеется, поделившись со знакомыми, как забавным анекдотом.

Я же сидел в коляске, ошеломленный и растерянный, еще минут пять. Бабка открыла то, чего не мог знать никто, кроме меня самого.

— Продолжаем путь, — наконец приказал я, стараясь скрыть своё смятение, и после недолгого колебания решил: — Возвращаемся в Ливадию.

Черевин отдал необходимые приказания. Уселся на свое место. Внимательно вгляделся в мое лицо.

— Неужели и вправду помогла? Стало лучше?

— Представьте себе, да!

— Бывает же… — недоверчиво покачал он головой и замолчал, не зная, что еще сказать.

Лейб-кучер ловко развернул «корзинку» на узкой дороге, а потом щелкнул бичом, чтобы лошади ускорили бег. Парная упряжка «на отлет», пристяжная слева от коренника — на узких горных дорогах Крыма на тройке не поскачешь.

Я покопался в памяти Александра и не нашел ответа на весьма животрепещущий вопрос, навеянный диалогом со старой караимкой. Если мне суждено оказаться в теле Освободителя за месяц до его убийства, было бы неплохо прояснить ряд моментов. И отвлечь Черевина от случившегося на дороге.

— Петр Александрович, запамятовал, говорили ли мы с вами об этом…

— О чем, Ваше Величество?

— О смерти моего отца. Вернее, о том, можно ли было предупредить покушение. Вы же тогда руководили полицией.

Черевин подобрался.

— Нет, департамент возглавлял барон Велио, а я был товарищем министра внутренних дел Лорис-Меликова. Он старательно оттирал меня от дел, добиваясь слияния полиции и жандармского корпуса. Объединение, безусловно, было нужно, но очень топорно его проводили.

На мой взгляд, Черевин лукавил, не говорил всей правды. Он почувствовал мое разочарование и тут же высказался со свойственной ему прямотой:

— Что я мог? Ваш батюшка, Его Императорское Величество, Александр Николаевич, заявил мне без обиняков: «дайте мне жить!» Не желал он стеснять себя охраной, хоть ты тресни. Еще братья ваши и другая родня все время твердили: «не дело Помазаннику божьем от русского народа стеной отгораживаться». Ну и получили бомбы!

— Не они получили, а отец, под ноги, — поправил я генерала. — Одного не пойму. Почему террористов не взяли до того, как случилось страшное? Ведь потом их в считанные дни похватали.

— Забыли вы, Ваше Величество, как все было. Да, исполнителей арестовали быстро, потому что один раскололся. А других? Ведь три года, не меньше, ушло, чтобы искоренить народовольческую заразу. Непросто нам пришлось тогда. Вон, Судейкин погиб и другие. Только по официальным данным 30 тысяч политически неблагонадежных, а по неофициальным — раза в три больше. Пока всех просеяли, пока то да сё…

— И все же, что с охраной? Вы же смогли быстро поставить ее на твердую почву.

— Смог. Потому что встретил с вашей стороны полное доверие. А при августейшем батюшке вашем все было иначе. Даже взрыв Халтурина в самом Зимнем не помог. Да, после него многое пытались поменять. Не помните Федорова? Того, кто шороху в деле личной охраны навел? Умным был жандармский полковник, дело свое знал. Но провинциал, не пришелся ко Двору, выгнали. Именно его идеи Ширинкин развивал, да и я кое-чем дополнил. И ни одного прокола! Если не считать крушения поезда. Да вы сами знаете, моей вины в том не было. Так и сказал следственной комиссии, и она приняла мою точку зрения.

Сердце кольнула игла воспоминания. Настоящий Александр тогда, в 88-м, в Борках, здорово трухнул. Вагоны, разбросанные по высокому железнодорожному откосу, трупы, разорванная, как картонка, тяжелая крыша салон-вагона, громкие стоны тяжело раненных пассажиров, крики Оли: «Мама, я жива!» и жены: «Миша, где Миша⁈». Его из-под обломков откопал собственноручно, при помощи солдат, не надеясь на чудо. Но чудо случилось! Все остались живы.

— Хороши генерал-фельдмаршальские виноградники! — желая меня отвлечь от тяжких мыслей, сменил тему Черевин и теперь указал на виднеющееся живописное поместье на окраине Симеиза.

«Это он про Милютина, — подсказала мне память Александра. — Мы виделись с ним в Ялте, 21-го числа, когда я прибыл из Севастополя».

— А давайте-ка завернем к графу в гости? — неожиданно для Черевина предложил я. Спасибо просветлению в мозгах и избавлению от боли — у меня появился один план.

Бывший военный министр и самый заслуженный генерал русской армии Дмитрией Алексеевич Милютин вот уже 13 лет как пребывал в отставке, практически безвылазно проживая в Крыму.

Являясь одной из ключевых фигур в правительстве Александра II, он подал в отставку сам, в знак протеста против увольнения Лорис-Меликова.

1881-й был непростым годом: убийство императора, «новая метла» в лице Александра Александровича, безоговорочно взявшего сторону консерваторов с Победоносцевым во главе, казнь народовольцев-первомартовцев, включая первую в истории России повешенную женщину, курс на корректировку либеральных реформ…

Милютин, как и Лорис-Меликов, и великий князь Константин Николаевич, демонстративно удалился от дел. Это была не оппозиция, но осознанный выбор. Впрочем, ничто не мешало сильным мира сего иногда просить советов у экс-министра. Но мне было нужно от него иное.

Энергичный, веселый, с быстрыми движениями, со светлым, ясным взором, Дмитрий Алексеевич казался лет на десять моложе действительного своего возраста.

— Как вам это удается? Вам ведь почти 80! — выбираясь из «корзинки», сделал я хозяину комплимент.

— Живительный воздух Крыма и ежедневные пешие прогулки, — хмыкнул Милютин. — Польщен визитом, государь.

Похоже, мой внешний вид ему не понравился. В необыкновенно добрых глазах Милютина мелькнула тревога. Он не знал, как себя вести.

— Вот солнечные часы, сделал сам… Теперь не нужно топать в Алупку, чтобы выставить свои, — разливался граф соловьем. — Бордосские лозы хотите посмотреть? Нет? Ну так и думал. Может, спустимся в винный подвал? Мне есть чем похвалиться. В Петербург отправляю свои вина. Кое-кто хвалит…

— Хватит кресла на свежем воздухе и яблока, — притормозил я его энтузиазм. — А вот генерал Черевин точно не откажется срочно восстановить уровень дистиллятов в крови.

Генерал-фельдмаршал понятливо усмехнулся и тотчас препоручил Петра Александровича заботам графини. Черевин нисколько не сопротивлялся, а посмотрел на меня с благодарностью.

Милютин усадил меня на террасе, ниже которой цвели желтые розы, а вдали виднелось живописное черноморское побережье.

Из-за угла жилого строения торчали любопытные головы разной степени лохматости. За ними приглядывали невозмутимые конвойцы с лихо сдвинутыми набок папахами.

На столе красовалось блюдо с небольшими розовыми яблоками с заостренным концом.

— Сорт «Кандиль синап», местный деликатес. За него на Парижской выставке 1891-го года была получена золотая медаль, — похвастался граф, не зная, в какую сторону направить беседу.

— Прекрасный у вас дом, Дмитрий Алексеевич. Небольшое имение, виноградные плантации, приносившие скромный доход — что еще надо для того, чтобы достойно дожить свой век?

Милютин уловил в моих словах иронию и сердито вздернул брови.

— Не устали от бездействия, Дмитрий Алексеевич? — продолжил я гнуть свою линию.

— Охотно забыл все, оставленное в Петербурге, — парировал граф. — Уединенная семейная жизнь, которую теперь я веду, совершенно соответствует моим вкусам и наклонностям. Здесь, в уютном пристанище, я, наконец, дышу свободно, наслаждаюсь полной независимостью, принадлежу самому себе.

Примерно такого ответа я и ждал. Крепкий орешек этот Милютин. И наверняка затаивший обиду.

— Пока вы, граф, почиваете на лаврах былых побед, мир меняется. Впереди нас ждут страшные времена, борьба за передел колониальных владений. И, боюсь, отсидеться в стороне мы не сможем. Готова ли наша армия к серьезным испытаниям? Какой вы ее находите?

Милютин не стал крутить хвостом и ссылаться на затворничество. Мой военный министр Ванновский находился с ним в переписке, навещал его в имении, да и многие военные считали обязательным почтить графа своим визитом, когда оказывались в Крыму. Так что он должен быть в курсе, что твориться в армии.

Генерал-фельдмаршал внимательно на меня взглянул, тряхнул седыми бакенбардами — он явно испытывал неловкость от того, что был вынужден принимать меня в пиджаке, а не в полной форме. Проницательный и умный, сообразил, что мною движет не праздный интерес. Что в моем состоянии, когда мировые газеты превратили мою болезнь в фактор мировой политики, речь идет ни больше ни меньше как о подведении итогов.

— Ванновский сделал немало. Лишенный моей деликатности, он безусловно навел больший порядок. И мамоне не поклонился, что отрадно. Коррупции в армии стало меньше на порядок, а офицерам — финансово легче. Однако служить с ним, по отзывам, тяжело…

— Меня интересует другое, — нажал я, не имея времени на пустые разговоры. — Отвечает ли наша армия современным вызовам?

Милютин задумался.

— Боюсь, не совсем. Ванновский, кстати, того же мнения. Он обсуждал со мной изменения тактических доктрин. Драгомировский учебник — это же курам на смех. Пуль ему, видите ли, жалко, штык всему голова. Между тем, если верить сообщениям британской прессы, англичане уже обзавелись пулеметами Хайрема Максима и вот-вот покажут миру, вернее африканцам, где раки зимуют. А отношение Драгомирова к солдату? «Святая скотина» — повернулся же язык такое выдать!

— Полагаю, вы с министром не пришли к какому-то общему знаменателю, — скорее утверждая, чем спрашивая, сказал я.

— Совершенно верно, Ваше Величество.

— Все от того, что вы не можете зримо представить, какие изменения принесет научный прогресс.

— Ну мы же не Жюли Верны, чтобы фантастические романы сочинять.

— Насчет француза не все так просто. В его книгах одни пророчества, и кое-что из них способно сбыться. Например, подводные лодки как гроза морей и вражеских эскадр.

Милютин отозвался на мою реплику сконфуженной гримасой. Он не мог сообразить, в каком направлении я желал бы продолжить беседу.

— Если вы, Ваше Величество, ждете от меня вспышки озарения, то боюсь, разочарую, — попытался он прощупать почву.

— А как вы оцениваете потенциал наших ученых, Дмитрий Алексеевич? Могут они помочь вооруженным силам Российской империи?

— Потенциал высокий, но… Как много мы, русские, кричим о русской самобытности, сметке и великих творческих силах, а между тем на деле ни в одном народе нет такой беззаботности относительно достижений отечественной науки.

— Называйте вещи своими именами, Дмитрий Алексеевич. Преступная халатность — вот что я вижу от наших ученых и, особенно, от их заказчиков в погонах. Между тем, многие плоды прогресса имеют важное значение для армии или могут оказаться продуктом двойного назначения. Те, кто сообразительнее, такие вещи секретят, а те, кто жаден — патентуют.

— И что вы предлагаете, Ваше Величество? Армия чужда импровизации, ей по сердцу трафаретные решения. Ретроградство…

— Что предлагаю? Нечто необычное. Хочу создать особый фонд из личных средств, денег на него не пожалею. Общество военно-технического прогресса моего имени. Выделю здание — здесь, в Крыму. Дачный поселок для ученых. И полигоны для проведения сложных испытаний. Место нахожу крайне удобным, моряки-севастопольцы будут заинтересованы в результатах не меньше сухопутных «крабов».

Милютин скептически хмыкнул и протянул мне блюдце с яблочными дольками. Пока я вещал, он ловко очистил и порезал наливное яблочко из своего сада. Я попробовал и внутренне скривился — на вкус как картон. Не потому, что на самом деле плохое, а потому, что мой нефрит делал свое черное дело.

— Деньги, помещения — это прекрасно, Ваше Величество. Но какова программа исследований? Кто обуздает непомерные научные амбиции ученых? И кто добьется, чтобы армия и флот обратили внимания на открытия, если таковые свершатся? — разъяснил Милютин природу своего скепсиса.

— Вы, Дмитрий Алексеевич!

— Я⁈

— Именно вы. В вас вижу ту фигуру, которая не позволит превратить мой Фонд в образчик маниловщины.

Новая яблочная долька отправилась в рот. Я давал Милютину паузу осознать услышанное.

— Неожиданно, — честно признался он. — До меня дошли слухи о странном совещании в Ливадии, о неких новых веяниях, о грядущем падении Победоносцева. Теперь это ваше предложение… Голова кругом.

Быстро же в Крыму распространяются новости. ЮБК — большая деревня. День-два, и по гудящим от напряжения телеграфным проводам слухи, раздутые до вселенских масштабов, понесутся во внутреннюю Россию, в Петербург. Стоит ожидать наплыва посетителей. И первыми примчатся мои братья. Будут варварски тратить мои бесценные часы, уговаривая, стращая, предостерегая. Что ж, я готов.

— Если вы еще не поняли, Дмитрий Алексеевич, открою вам секрет: я умираю. Не пройдет и месяца, и у России появится новый самодержец. Так что давайте не терять времени даром. Послушайте, что я вам расскажу.

И я, не давая ему опомниться, вывалил на ошеломленного генерал-фельдмаршала в отставке знания о будущем характере войны. О роли пулеметов и колючей проволоки, об окопном противостоянии, о бронепоездах и бронемобилях, о газовых атаках и воздушных боях, о роли связи и железных дорог. И о снарядном голоде, о неготовности тылового обеспечения к столь масштабным боевым действиям, о высоких санитарных потерях из-за отсталости современной медицины.

Он слушал меня, не сумев сохранить маску бесстрастного собеседника. Челюсть у него не падала, но выпученные от удивления глаза были готовы вывалиться из орбит. Чтобы занять руки, не выдать их дрожи, он машинально цапал яблочные дольки и клал обратно на блюдце, соображая, что бестактно жевать, когда с ним говорит император.

Я закончил рассказ. Перевел дух. Взглядом показал, что готов к вопросам.

— Звучит слишком фантастично. Откуда это всё? — Милютин лихорадочно вытирал салфеткой пальцы.

— Это все, что вас интересует? То, что я рассказал, не более чем аналитика. Прогнозы на основе данных разведки, — кое-как выкрутился я.

— Интересно было бы пообщаться с офицерами, обладающими таким горизонтом предвидения. Главный штаб? Обручев? Это в каком же управлении собрались такие таланты?

— Нет, — отрезал я. — Источник я вам не раскрою. Дмитрий Алексеевич, вы бы записали по пунктам, о чем вам поведал. Вам же потом по направлениям нужно будет программы исследований создавать.

Генерал впервые изменил себе, закряхтев совершенно по-стариковски.

Я так припер его к стенке, что лишил пространства для маневра.

Его любопытство, профессионализм и любовь к родине — все вязало его по рукам, побуждало вылезти из уютного гнездышка.

Кто как ни он мог понять — Россия не готова к войне, на которой все будет решать техника. И если вовремя не включиться в гонку вооружений, от Империи могут остаться рожки да ножки.

Он вытащил из внутреннего кармана плотный блокнот и, стесняясь, пояснил:

— Дневник, веду ежедневно, потому всегда под рукой. Что вы хотели, чтобы я записал?

— Давайте по пунктам. Номер первый — Менделеев. Взять в оборот, чтобы довел до ума свой бездымный порох, и обязательно запатентовать его открытие. Незачем потом иностранцам деньги платить. Ему же потом поручить разработку новых типов взрывчатки для снарядов и все химическое направление в целом. Боевые газы. От них никуда не деться, как это не страшно звучит. Нужно заранее придумать и как от них защищаться. Маска на лицо с угольным или иным фильтром. Речь пойдет о спасении тысяч жизней!

Милютин удивился, но от вопросов воздержался и заскрипел карандашом по бумаге.

— Далее Попов, электротехник. Он, кажется, связан с флотом в Петербурге. Его обязательно надо выдернуть из-под крыла моряков и поставить задачу в кратчайшие сроки создать искровой передатчик, способный с помощью азбуки Морзе передавать сообщения на большие расстояния. И сразу патентовать! Немедленно. Даже сырой прототип.

— Вы же говорили о секретности, Ваше Величество.

— Не тот случай. Искровой передатчик нужен не только военным. Он понадобиться и коммерческим судам. Это будет революция в области связи, и мы можем ее возглавить.

При слове «революция» у Милютина поползли на лоб брови, но он сдержался. Перед ним сидел абсолютно новый император, глаголивший абсолютно новые идеи и мысли, и это было странно и завораживающе. Экс-министр с трудом сдерживался, чтобы не засыпать меня дополнительными вопросами, но он видел, с каким трудом дается мне беседа, что сейчас нужно слушать, а не дискутировать.

Я о многом еще рассказал.

О моторостроении, о важности создания завода для производства двигателей внутреннего сгорания.

О тех, на кого стоит опереться — о Яковлеве, работавшим с Менделеевым, Огнеславе Костовиче и молодом инженере Борисе Луцком, которого переманили немцы. О Жуковском, который мог при должной поддержке совершить прорыв в будущем авиастроении.

О том, что нужно срочно покупать лицензию у Хайрема Максима и разворачивать отечественное производство пулеметов. И следить за новейшими разработками в этой сфере, по возможности создать или перекупить за границей легкий пулемет, когда он появится и вооружить им кавалерию.

Подтолкнуть принятие в армии «трехдюймовки». Создать военно-полевую телефонную связь…

— Это немыслимо! — не выдержал Милютин. — Моего авторитета не хватит, чтобы свернуть такую гору. Новый устав, новые производства, отсталость нашей промышленности, патентное право, закупки за границей…

— Почетным председателем моего Фонда и главным вашим толкачом вижу великого князя Михаила Николаевича. Генерал-фельдцейхмейстер и председатель Государственного совета — кто посмеет с ним спорить? А чтобы скрепить ваш союз и влить свежую струю в общество старичков, — я по-доброму хохотнул, — включим в состав директоров фонда его сына Сандро, великого князя Александра Михайловича. Он не только мой свежеиспеченный зять, но и очень толковый морской офицер, несмотря на свою молодость.

Милютин растерянно отложил блокнот.

— Ваше Величество, я еще не дал своего согласия…

— Куда вы денетесь? — слова давались мне уже с трудом. — Дмитрий Алексеевич, вы уже мой с потрохами. Нельзя отказываться. Не за себя прошу, за Россию. Короче, встречайтесь с Сандро, срочно готовьте Устав нового Общества. Когда прибудет дядя Михаил, попрошу его к вам подключиться. Время не ждет! — я наклонился над столом. — Ну что, по рукам?

Мой собеседник сдался под моим напором:

— По рукам!

— Тогда не буду больше задерживаться.

— Я провожу.

Мы встали и двинулись к коляскам. Молчали. Не знаю, о чем думал Милютин, но я был доволен. Что выйдет из моей задумки, известно одному Богу, но что-то и выйдет. Все, что мог, сделал. Кто может лучше, милости просим к барьеру.

Черевин притащил корзину, набитую бутылками вина — подарок от графини. Она помечала этикетки именем знаменитого мужа, но даже такой ловкий маркетинговый ход особого успеха шато не принес. Об этом мне рассказал генерал, пока мы возвращались в Ливадию.

— Не много в России истинных ценителей хорошего вина. И стоило оно того — забиться в дыру и строить из себя императора Диоклетиана? Ну того, кто отшил римских сенаторов: «Если бы вы видели, какую я вырастил капусту, вы бы перестали меня уговаривать». Интересно, что он с той капустой делал? Заквашивал и на рынок отправлял? Не проходите мимо, налетай подешевело, лучшая закуска с императорского подворья!

— Дерзишь! Забыл, о ком говоришь?

Черевин обиженно насупился, не понимая, отчего я такой бука, коли разговор с Милютиным, судя по прощанию, сложился удачно. Ну как ему объяснить? Все просто. Меня раздражало, что не чувствовал выхлопа от генерала, а он уже прилично принял на грудь.

Что ждет меня завтра? Лишь бы силы нашлись, повторял я про себя. Пора поговорить с Ники и выложить карты на стол, ждать больше нельзя. Мне о многом нужно ему рассказать. Однако будет непросто преодолеть обиду за расстроенный брак и достучаться до этого «разбитого навек» сердца.

— Михаил Иванович, мне бы умыться, — обратился я к камердинеру.

Он как раз выносил мой ночной горшок и, услышав просьбу, замер в дверях. Подозрительно прищурился и почему-то недовольно покачал головой.

— Только ванну не просите, бога ради!

— Это еще почему?

— В прошлый раз, когда вы ванну принимали, назначено было 28 градусов. А вы что сделали? — бурчал Гемпель.

— И что ж я такого сделал?

— Холодной воды налили! А теперь вот и результат — болеете!

За сварливым тоном старика скрывалось явное беспокойство за меня.

— Не волнуйся, Михал Иваныч, — успокоил я камердинера. — Мне бы просто умыться.

— А… ну так бы сразу и сказали, — оттаял Михаил Иванович. — Сейчас мигом все устрою.

Некоторое время спустя он позвал меня в ванную комнату на первый этаж. Смотрелась она скромно — никакого мрамора, только белая кафельная плитка на стенах и полу, зеркало в простой раме. Однако сверкающая начищенными боками медная ванна смотрелась богато, да водопроводные краны были из бронзы.

А еще меня испугала открытая электропроводка. Это жуть какая-то! Провода, обернутые во что-то типа пропитанной воском бумаги, были проложены прямо по стенам и потолку с помощью маленьких фарфоровых изоляторов.

Хотя чего ворчать… 1894-й год на дворе, электричество в доме — это же круть! Мало кто может позволить иметь в поместье собственную электростанцию.

Гемпель приготовил для меня халат, мыльно-рыльные принадлежности. Загнал в ванну и принялся обливать водой, тереть спину натуральной губкой. Успевал и болтать.

— Захарьин-то, московский гость, все чудит.

— И чем он на этот раз отличился?

— Как услыхал, что вы Вельяминова вызвали, побил в своем домике все стекла!

— Да ну!

— Вот вам крест! До чего вредный. Мало ему, что потребовал отдельного домика, не в свитском корпусе, будто принц какой, так еще и безобразит. Привык, понимаешь, в Москве своей купцов веселить. И как вы его только терпите? Еще и орден ему дали. За что? Разве вы поправились?

— Не любишь ты доктора, я смотрю. Полей-ка мне на голову.

— А кто ж его любит? Прислуга от него шарахается, — честно признался Гемпель, поливая меня водой. — Вчерась подложили ему свинью.

Я отфыркнулся, сбросил капли с редкой шевелюры.

— Что отчебучили? Признавайся.

Михаил Иванович подал мне полотенце с царскими вензелями. И заговорщицки понизив голос, будто кто-то мог нас услышать, выдал весь расклад:

— Он вечно требует, чтобы наверху в коридоре к вашей спальне мы ставили стулья. Притворяется, что ему тяжело по лестнице подниматься, что нужно присесть да дух перевести. А мы возьми и убери стулья. Так он…

— Что он?

— Сбежал вниз по ступенькам и притащил стул наверх. Поставил и расселся на нем как барин!

Я весело засмеялся. Действительно чудак, этот Захарьин.

Гемпель, вооружившись ножницами, принялся аккуратно подстригать мне бороду и усы.

— Как твои сыновья? — спросил его, припомнив, что у камердинера два сына.

— Все нормально с ними. Старший мечтает после юнкерского училища в полицейские приставы податься, а младший — в корпус пограничной стражи.

Не будь ножниц у горла, я мог бы дернуться. Уж слишком неожиданное признание.

— Михаил Иванович, как же так? Тебе, уверен, многие протекцию готовы составить. Не мог сыновьям местечко хлебное присмотреть? В каком-нибудь банке?

Гемпель обиженно засопел.

— Не надо нам этого! Что ж мы не понимаем, как правильно жить? Общественная безопасность — что может быть важнее?

Я промолчал. Не стал ничего говорить, хотя так и подмывало сказать: чудны дела твои, Господи. Аристократ Воронцов-Дашков своими интригами сводит меня в могилу, в то время как люди совсем не с аристократическими фамилиями, типа Судейкина или Ширинкина, пекутся о моей охране. А простой слуга не только думает о благе государства, но и внушает своим сыновьям это понятие.

Что ж, и мне не помешает последовать его примеру. Постараться вложить ума собственному сыну и наследнику. А то ведь он явно был с придурью. Я знаю о чем говорю, так как сам побывал в его теле. Помню из памяти Николая, что «10 октября девяносто четвертого года стал счастливейшим днем моей жизни». У него умирал отец, а он вприпрыжку побежал встречать Аликс, прибывшую из Германии.

Нет, я понимаю, молодой мужчина влюблен до беспамятства, но тебе почти тридцать, уже не мальчик — мог бы подумать, каких усилий стоила эта встреча Александру III. Как ему, мучившемуся от боли, было горько слышать звуки праздника из большого дворца, когда отмечали родительское благословение. А каково было Марии Федоровне участвовать в разговорах о том, что негоже на престол садиться холостому? Муж-то пока жив, еще не умерла надежда на благоприятный исход — по крайней мере, в ее сердце. Цесаревича все это не волновало, он грезил о свидании с любимой. Бесчувственный — такое просится слово, если забыть о его трепетной любви к жене и детям, которую он пронес через всю жизнь. Так что — странный, вот подходящее определение.

К счастью, мое вмешательство в историю изменит эту ситуацию. Теперь не будет у Ники ни того «счастливейшего дня», ни позорной женитьбы во время траура. Брак с Аликс не состоится, телеграмма о разрыве помолвки отправлена.

Обиженный Ники не хотел у меня появляться и целые сутки скрывался. Навещал сестру Ксению, у которой теперь медовый месяц с Сандро. Молодые жили недалеко от Ливадии, в Ай-Тодоре. Кстати, интересно почему Александр Михайлович, он же Сандро, не нравился настоящему Александру III? На фоне наследника Александр Михайлович — достойнейший из молодых великих князей.

Раз Николая пока не было, я использовал этот день для работы. С документами мне помогал барон Фредерикс — толковый дядька со смешными торчащими в стороны усами.

Мы работали над бумагами для будущего Общества военно-технического прогресса. Также обсудили с ним проект указа об отмене равнородных браков. Он открыл мне несколько подводных камней и навел на интересные мысли.

Когда же, наконец, Николай объявился, то застал меня погруженным в раздумья о революции 1905-го года.

Пройдет десять с небольшим хвостиком лет. Несколько тысяч рабочих Петербурга, разодевшихся как на праздник, с иконами и хоругвями, двинутся к Зимнему дворцу. Где их встретят залпами роты столичного горнизона. «Господи, как больно и тяжело! — запишет Ники в дневнике в Кровавое воскресенье и добавит: — Мама приехала к нам из города прямо к обедне. Завтракали со всеми. Гулял с Мишей. Мама осталась у нас на ночь».

Как по мне, это не самая здоровая реакция на случившуюся трагедию.

Потому я решил начать нашу встречу с сыном с предупреждения:

— Никогда! Слышишь, никогда не давай разрешения войскам стрелять в рабочих! Тем более, когда они пойдут к тебе с просьбой о защите. Кто бы что тебе ни советовал — не смей! Не вздумай рвать связь между монархией и простым людом. Не тобою она создавалась, не тебе ее и уничтожать!

Мои слова снесли барьер отчужденности, старательно возводившийся Ники перед встречей. Его глаза широко распахнулись, из уст вырвался пораженный вздох, заметавшийся меж стен тесного кабинета.

— Зачем стрелять в рабочих?

— Мир стремительно меняется, сын, новые силы выходят на сцену политической борьбы. Революционеры жаждут придать ей массовый характер. Пролетариат станет их опорой, если ничего не делать. Он более организован, чем крестьянство, в силу своего места в производстве и оттого более опасен. Твоя задача как будущего правителя — не позволить вовлечь заводы и фабрики в политику, но также и не поддаться консерваторам, которые будут по-старинке советовать скрутить всех в бараний рог. Привыкли, понимаешь, дворню на конюшне пороть.

— Неожиданные вещи ты говоришь, папА. Ты же не пытаешься сказать, что мне следует воплощать идеи общественного договора?

Я с трудом удержался, чтобы не исполнить фейспалм. До чего же всеобщее благодушие заразило высший класс, превратило его в недееспособного паразита, в политического импотента, в источник всеобщего раздражения. Даже моего сына заразили. Что с этим поделать? Практически ничего. Дворцы не примирить с хижинами, а обострение социальных конфликтов в эпоху становления в стране капитализма неизбежно. Но хотя бы можно попытаться сгладить острые углы, опираясь на природный монархизм русского народа.

— Понимаешь, во мне, благодаря природным данным, люди видели народного, если не сказать мужицкого царя. Богатырский рост, привычка к физическому труду, скромность во всем — в одежде, например. Оглянись вокруг, что ты видишь?

Ники покрутил головой и пожал плечами.

— Все равно не понял? — с досадой вздохнул я. — Разве мой кабинет можно назвать царским? Тесный, обстановка простая, функциональная. Буквально любая мелочь работает на мой образ. Вот и тебе нужно придумать свой. Такой, который будет понятен русскому люду. Ты молодой человек с утонченными манерами. Аристократ во всем, до кончиков ногтей. С этим нужно что-то делать.

Николай возмутился:

— Что же мне делать, если Бог не наградил, как тебя, былинной статью?

— Не знаю, — искренне признался я. — Постарайся делами заслужить уважение России. Сосредоточься на благотворительности, на помощи нуждающимся, никогда не выбивайся из образа доброго царя-батюшки и никогда не стремись решить вопрос силовым методом. Это не твоя роль. Ни к чему хорошему это не приведет. Кроме того, русский народ любит твердую власть, но не стоит путать твердость с неоправданной жестокостью.

Ники задумался. Хватит ли этого разговора, чтобы не допустить Кровавого воскресенья? Ой, не знаю.

— Ладно, сын. Давай теперь поговорим о внешней политике. Сперва о Японии.

— Мерзкие желтолицые макаки! — тут же откликнулся будущий царь, не простивший удара саблей по голове от местного полицейского во время визита на японские острова. Он с трудом усидел на стуле, лицо исказила ярость. — Меня до сих пор мучают головные боли!

— Нападение на тебя — это не только повод придумать шутливое ругательство «японский городовой». Все куда серьезнее. Это показатель роста в Японии милитаристско-националистических настроений.

Я сделал глубокомысленную паузу, Николай нахмурился, а я продолжил:

— Нам не простили захвата южного Сахалина. В дальнейшем, полагаю, поводов для конфликта будет еще больше. Мы обязаны укрепляться на Дальнем Востоке, и столкновение с самураями фактически неизбежно. Поводом могут стать Китай или Корея.

Николай на мои слова презрительно фыркнул:

— Нам ли их бояться? Мне довелось увидеть их страну, ничего серьезного они не могут нам противопоставить.

— Даже так? — удивился я. — Ты всерьез считаешь японцев слабым противником?

— Конечно, — улыбнулся Николай. — Где они и где мы? Великая Россия и малюсенькая Япония — несопоставимо!

— То есть нападение Японии на Китай в Корее тебя не насторожило?

— А они напали? На огромный Китай?

Едва не поперхнулся от такого неведения и ткнул пальцем в стопку газет на столе. Честно говоря, и сам не был осведомлен об этой войне. Но когда прочел, вспомнил. И слегка охренел. В том числе от равнодушия русского общества к зреющему геморрою.

— Ты что, прессы не читаешь?

Николай смутился.

— Да, что-то такое было. Но нам-то что за дело до свары косоглазых?

— Опаснейшее заблуждение!

— Отец, если они заденут наши интересы, мы же их раздавим как бог черепаху.

Я печально покачал головой.

Судьбоносные события, которые завершатся аннексией Ляодунского полуострова (да-да, того самого), ускользали от внимания наследника, как будто речь шла о незначительном инциденте. Россия, Франция и Германия вмешаются, аннексия не состоится, но этого мало, чертовски мало, чтобы обуздать агрессора. Беда в том, что у нас на Дальнем Востоке нету серьезных сил, чтобы действовать иначе. Так что остается одно — предупредить и настоять, чтобы были во всеоружии.

— Ники! Очень внимательно смотри на Дальний Восток. Там все не слава богу. Мы там слабы. Слабы на восточном краю империи, — я изо всех сил попытался, чтобы моя фраза прозвучала как можно более убедительно.

Не вышло! Наследник возмутился:

— Мы слабы? Как можно сравнивать нас с малюсеньким островом?

— Во-первых, ты забыл об англичанах, этих любителях воевать чужими руками. Они могут выступить в роли кукловодов, учителей и финансистов. Во-вторых, впечатляет скорость, с которой Япония наращивает свой потенциал. Она строит современный флот. Против кого?

Николай не ответил на мой риторический вопрос, тогда я продолжил:

— Хочешь мира, готовься к войне. Чем сильнее мы будем на Востоке, тем больше вероятность, что японцы воздержатся от агрессии. Всеми силами укрепляй дальневосточный флот и крепости. Мы начали Транссиб не случайно, это стратегическая дорога. Правда, воровать на ее строительстве будут беспощадно. Здесь нужен независимый от Витте аудит, чтобы держать его под контролем. Он ключевой министр, но его стремление ввести в стране золотое обращение — крайне спорная идея.

Когда вскрылось преступное небрежение Воронцова-Дашкова своими обязанностями у меня грешным делом мелькнула мысль: а не Сергей ли Юльевич тут замешан? Его выкладки по поводу финансовой реформы у настоящего Александра вызвали сомнения, он потребовал провести дискуссию между серьезными экономистами. Не мог ли Витте, уже тесно связанный с мировым капиталом, решиться на крайние меры? Нет, вряд ли ему бы удалось воздействовать на столь влиятельного Иллариона Ивановича, богатейшего латифундиста и аристократа, не его уровень. Но червячок сомнения во мне все-таки поселился.

— О золотом обращении мы поговорим позже, вместе с министрами. Я уклонился от внешней политики, так что вернемся к нашим баранам. Как ты знаешь, Ники, я всегда осторожно относился к идеям панславизма. Да, я не мешал русским националистам заигрывать с нашими славянскими братьями. Но подчинять образ нашей внешней политики идее освобождения Балкан — это опасное заблуждение, хоть и популярное у отечественных либералов. Слепцы! Они не понимают, что рано или поздно мы столкнемся с австрийцами, за спиной которых будут стоять немцы. А это война! Мировая война! Кому она будет на руку? Сербам? Или французам, мечтающим о реванше? А может англичанам, желающим справиться с растущей конкуренцией Германии? Нам эта война не нужна. Ни при каких обстоятельствах. Даже если Вена решит сожрать Белград!

— А как же наш образ защитницы славян? — удивился Николай.

— С лица воды не пить, как говорится. Какие дивиденды получит наша держава, ввязавшись в бессмысленную войну из-за Балкан? Что конкретно приобретет? Объясни.

— Ты так уверенно говоришь о войне с Германией…

Николай наконец-то всерьез задумался и помрачнел.

Но через пару минут я понял, что думает он не о том, о чем следует. Мысли наследника снова вернулись к Алисе. Я внутренне чертыхнулся — конструктивного разговора дальше не получится. Пора сделать паузу.

Встал, чувствуя тяжесть в ногах. Одернул серо-голубую «австрийскую» куртку.

— На сегодня всё, продолжим завтра. Устал.

Николай поднял свои красивые глаза, из которых буквально рвались тоска и боль. Не выдержал. Спросил. Хотя, похоже, запретил себе спрашивать, но спросил:

— Отец! Зачем ты так со мной? — голос сына дрогнул.

Я ответил не сразу. Подбирал аргументы, способные достучаться до его искаженного обидой сознания.

— Ты пришел и попросил сделать так, как ты хотел, ссылаясь на традицию, на государственную нужду. Я отказал тебе из тех же соображений. Больной, обреченный на смерть в юном возрасте цесаревич — не то, что нужно Империи.

Николай дернулся, приблизился.

— А если бы я просил ради личного счастья? Ты бы тоже отказал?

Я ответил не задумываясь.

— Тоже! Ты не молодой офицер, который идет к командиру за разрешением на брак. Ты без трех минут император. И принадлежишь не себе, а России. О ней ты должен думать в первую очередь, а не от том, чего просит душа. И сострадать ты ей должен больше, чем себе. Понимаешь?

Он упрямо тряхнул головой, не соглашаясь.

— Странно объяснять тебе прописные истины, Ники. Ступай. Мы продолжим завтра. Нам многое еще нужно обсудить.

Сын ушел.

Я поймал себя на мысли, что остался разговором не удовлетворен. Вещал ему про имидж. И что дальше? Молодой царь, пока не наиграется во всесильного монарха, пока не обожжется о революцию, все равно будет поражать весь мир блеском своего двора.

Разумеется, простой народ жаждет от царя не этого. Он жаждет государевой защиты от злых бояр — так было всегда.

Но народное сердце — штука сложная, непредсказуемая. Вот за что, к примеру, англичане обожают своих непутевых монархов, готовы им все прощать? Традиция? Влияние прессы? Обаяние недостижимого идеала?

Кстати, об англичанах. Вернее об их японских наймитах. Как по мне, в истории с покушением на наследника престола настоящий Александр явно сплоховал. Принятие извинений от японской стороны, пусть даже их принес лично император Мэйдзи, срочно примчавшись на поезде, — это потеря лица. Еще бОльшая — когда Петербург проглотил приговор самураю, наказанного всего лишь каторгой.

Англичане действовали в таких случаях иначе. Камня на камне не оставили бы от какой-нибудь базы флота, да еще потребовали бы мощную компенсацию. И никто бы слова ни сказал.

Но Миротворец решил по-другому. И кто знает, не послужило ли его решение щелчком в головах у японских военных и политиков? Мол, русские все стерпят, а значит, они слабые, и с ними можно не считаться.

Восток — дело тонкое, там европейские дипломатические штучки не проходит. Завоевание Средней Азии, казалось бы, должно было многому научить. Одним словом, хреновые советчики в тот момент царю попались, и сделанного тогда уже не воротишь.

А сейчас, когда Япония бросила вызов огромному Китаю… Почему никто не видит, что на глазах зреет большая беда? Я посмотрел доклады МИД, они полны оптимизма и даже радости от открывающихся возможностей. Возможностей ощипать Китай! Будто и нет Японии…

Самураи же выигрывают войну, первые неудачи не в счет, желтолицые быстро учатся. Еще и Тайвань себе отхватят.

Вот где вера в наше могущество, созданное в правление Александра, уже начинает играть страшную и злую шутку с петербургскими политиками.

Надо постараться оставить побольше закладок — намеков и прямых указаний, чтобы предотвратить национальный позор.

Успею ли…

Семь портфелей, плотно набитых документами, ждали моего внимания. И это не считая кипы докладов, лежащих на столе. Все бумаги важные, срочные — фельдкурьеры из Петербурга рассчитывали побыстрее доставить их министрам.

Без этого политическая жизнь в стране замерла. Чиновники только руками разводили: нет резолюции — нет движения.

А у меня не было ни сил, ни желания закапываться в эту макулатуру. Так что портфели трогать не буду, пусть себе лежат. Даже уберу с глаз долой, чтобы не отсвечивали.

Кстати, странно, что у Александра не было своего секретаря. По штату не положен якобы. Это странное обстоятельство показалось мне чудным.

Объяснялось же это тем, что высшие сановники, чиновники и военные не желали, чтобы кто-то посторонний мог комментировать их отчеты или совать нос в совершенно секретные документы.

Тяжкий груз — эта царская работа. Все сам, все своим умом и ручками.

Александр и его предшественники пахали как проклятые, засиживаясь за документами заполночь. Иногда доводя себя до срыва.

«Передать Орешкину, что я на него тоже плевал», — такую однажды резолюцию царь оставил на деле солдата Орешкина, кричавшего в кабаке, что ему плевать на императора. И грустно, и смешно. Грустно от того, на какую ерунду приходилось тратить свое время царю. Какое ему дело до пьяных выходок солдата в какой-то дыре?

Николай же молод, ему подавай балы да празднества, а не встречи со старцами в министерских мундирах. Хорошо, если будет терпеливо читать доклады да торговать лицом на государственных приемах. На большее он не способен.

Однако нельзя и мне хвататься за все подряд, погружаясь в хаос незавершенных начинаний. Мне нужен план, своего рода дорожная карта. Хоть мои силы и ограничены, кое-что я пока могу.

Во-первых, надо продолжать наставлять Николая ради того, чтобы уберечь его и страну от стратегических ошибок.

А во-вторых, пора произвести некие пертурбации на политическом Олимпе. Следует расчистить наследнику поляну от «темных сил», от тех, кто жаждет сохранить все, как было, не понимая, что «как раньше» уже не пройдет.

Первый шаг в этом направлении — отстранить от дел Победоносцева. Все, что мог плохого, он уже сделал — распростер, как сказал классик, крылья свои совиные над Россией. Если его убрать, страна вздохнет с облегчением, ультраконсерваторы подожмут хвосты.

Но этого мало. Второй шаг — избавить Ники от опеки дядюшек. Сергей еще куда не шло, а вот Владимир и Алексей — эти могут дел наворотить.

Ну и третий шаг — это обеспечить Николаю бесперебойную работу правительства, с этим тоже хватало проблем.

Уверен, что в той реальности, где умирал настоящий Александр III, он также беседовал с сыном. Наставлял, объяснял, упирая на незыблемость самодержавия, на ответственность перед Богом и Державой.

Я шел тем же путем. Но проблема заключалась в том, что Ники хронический неудачник. Полоса неурядиц началась с самой его коронации в Москве.

А потом… То георгиевских кавалеров случайно отравят на приеме в Зимнем дворце — десятки людей умрут. То тифом заболеет на ровном месте. То пушки Петропавловки шарахнут боевыми снарядами вместо холостых по Зимнему дворцу во время крещенских торжеств у Иордани на Неве. Мало предупреждений? Мало доказательств, что он пасынок фортуны? Он же будто проклят!

Ну и что делать? Отступить? Как бы не так! По крайней мере мне по силам перетасовать колоду с политическими фигурами, сбросив опасные карты, вроде Воронцова-Дашкова или Победоносцева. В отношении последнего я задумал хитрую многоходовку и тут же приступил к ее осуществлению.

Тут мне снова помог Фредерикс.

Решили с ним запустить провокацию. Барон подбросил Победоносцеву идею: мол, сыграйте ва-банк, Константин Петрович, сами подайте царю прошение об отставке. Он не решится на окончательный разрыв, ведь столько лет вас связывали теснейшие отношения учителя и ученика, а потом союзников, единомышленников. Он одумается, даже прощения попросит.

И Победоносцев купился. На его беду в теле императора был другой человек, испытывавший к нему омерзение, а не нежнейшие чувства.

— Последние высказывания вашего величества, — завел свою шарманку обер-прокурор, передавая прошение об отставке, — являясь явно порождением болезненного состояния, способны поколебать сами основы…

Я не дал втянуть себя в ненужный спор. Сразу зашел с козырей:

— В церковно-приходских школах, на которые возлагались такие надежды, зимой ученики занимаются в вонючем желтом облаке из испарений. По черным стенам бежит вода, пол ледяной, от печи угар, на пространстве в тридцать пять квадратных аршин сидит тридцать учеников. Это в собственных зданиях. А сколько таких школ разместилось в простых крестьянских избах? Почти половина! Так мне доносят земские начальники, — я потряс бумагами.

— Молитве и слову божьему можно учить и в курной избе… — промямлил посеревший Победоносцев, сообразив, что вляпался в расставленные сети.

— Школа — это храм знаний, а не барак для малолетних каторжан! — повысил я голос, заставив Победоносцева съежиться. — Как допустили такую мерзость? Кого могут воспитать такие школы, какие ценности обретут ученики? Уважение к власти, к церкви, к государству? Благодарность? Вы не справились с заданием, не оправдали моего доверия. Отставка принимается. Более не задерживаю.

Победоносцев, хромая утка, уполз.

Я смотрел ему в спину, борясь с соблазном добить опального министра. А может стоило сказать: «Те самые мальчишки, коих ты желал научить Слову божьему, приохотить к посещению церквей, через четверть века, повзрослев, начнут с них кресты сбивать. Пастырь ты хренов!».

Чтобы закрепить результат, потом я еще попросил Черевина:

— Проследи, Петр Александрович, в будущем, когда меня не станет, чтобы этот старый маразматик тихой сапой не пролез в тень престола.

Генерал, еле сдерживая слезы, клятвенно пообещал исполнить просьбу.

До конца дня меня одолевали приступы сонливости, ноги начали опухать и жутко чесаться, сознание мутилось. А ночью наоборот мучала бессонница. На следующий день аппетит отсутствовал, накатывали приступы слабости и затруднения дыхания. В таком состоянии я не мог нормально следовать намеченному плану. Не мог твердо направлять ход сложнейших бесед, высказывать к месту нужные аргументы.

Обезболивающее помогало и в то же время мешало. Так что появление группы профессоров, съехавшихся из разных концов империи, оказалось очень кстати. По крайней мере, я на это надеялся.

Погода была чудесной, легкий ветер трепал деревья в парке. Принял докторов, сидя на террасе.

И понял по глазам, по выражению лиц, как они поражены моим видом. Даже Захарьин, присматривавший за мной всю неделю и веселивший своими чудачествами. Что уж говорить о новоприбывших профессорах — все были в шоке. И наш семейный врач, почтенный Густав Иванович Гирш, удобный как старая обувь, но сейчас явно бесполезный. И седой как лунь, величавый, уравновешенный Вильгельм Федорович Грубе со следами недавно перенесенной болезни на лице. Царь сильно уважал его за профессионализм и твердость, проявленные при оказании раненым в Борках после крушения поезда. И крайне встревоженный Николай Александрович Вельяминов, отдаленно похожий на молодого Милютина своими чахлыми бакенбардами.

Лишь Лейден сохранял олимпийское спокойствие, а Попов прятал тревогу за привычной маской оперного тенора — беспокоился он не за меня, а за мнение коллег о собственной персоне.

И, кстати, не зря беспокоился. Вельяминов набросился на него, как только все уселись. А я предложил собравшимся резать правду-матку, как она есть.

— Мне удалось немного расспросить близких государя, что сделано для его спасения, и я пришел в ужас! — горячился Вельяминов. — Ваше Величество, вы живете по своему усмотрению, пользуясь лишь домашним уходом государыни. Этому нужно срочно положить конец. Как минимум, вам нужен покой и постельный режим. Как допустили, что рядом с больным не случилось серьезного врача, к чьим советам прислушиваются? Кто такой Попов? Чем прославился? Кто его навязал?

Попов вспыхнул, но защиту предоставил своему учителю Захарьину. Тот с пылом бросился в бой:

— Прошу заметить, я здесь уже неделю. И профессор Лейден тоже. Убедившись, что терапия бессильна, мы решили прибегнуть к советам хирургов. Мы видим прогрессирующий отек. Наш достопочтенный коллега герр Лейден предложил ввести под кожу через маленькие разрезы серебряные трубочки для стока жидкости, если обострение продолжится. Я сперва был против, но теперь склоняюсь к мысли принять предложение профессора.

Грубе, не изменяя чувству собственного достоинства, коротко рассмеялся:

— Вечно вы, терапевты, пытаетесь вывернуться и переложить ответственность на хирургов. А если последует летальный исход? Непонимающая публика, несомненно, скажет, что Государь погиб от неудачной «операции», хотя эту манипуляцию даже нельзя назвать операцией, а виновниками смерти сочтут хирургов.

Спор продолжался еще долго. Потом плавно перешли на обсуждение, что явилось причиной болезни.

Грубе ссылался на удар в бок, полученный царем во время крушения поезда. Захарьин оппонировал, утверждая, что болезнь проявила бы себя гораздо раньше. Что во всем виновата январская «скучная инфлюэнция», переросшая в пневмонию.

Меня эти отвлеченные рассуждения начали бесить, ничего нового в плане собственных перспектив я не услышал. Постарался абстрагироваться и не заметил, как задремал.

Очнулся, когда врачи воззвали ко мне с просьбой провести осмотр. Я не возражал.

Оставив на террасе фактически уволенного Попова и бесполезного Гирша, прошли в нижнюю приемную на первом этаже. В соседней комнате, в своем просторном кабинете, ждала Мария Федоровна, измученная, но еще верующая в счастливый исход.

Меня ощупали — довольно поверхностно, как показалось. Расстроенный Вельяминов смотрел на меня с жалостью и страхом. Явно не знал, как поступить. Молчал. Ни слова ни сказали и профессора. В их глазах читался приговор, окончательный и бесповоротный.

— Говорите же, — подбодрил их. — Как я понимаю, ничего кардинального вы предложить мне не сможете. Как остановить прогрессирующий нефрит, вы не знаете.

Доктора потупили глаза. Слово взял Николай Александрович.

— У вас начинается отек в брюшной полости, Ваше Величество. Это показатель ухудшения работы сердца. Боюсь, придется отказаться от обезболивающих препаратов.

— Что делать с ногами? Меня очень мучает зуд.

— Можно попробовать легкий массаж. Но ни в коем случае не расчесывать. Можно занести инфекцию.

— Хорошо, господа. Ступайте к Марии Федоровне, успокойте ее, но не внушайте ложных надежд. Я сознаю ваше бессилие, неотвратимость скорой смерти. На том и закончим.

Мои слова поразили докторов, они с трудом справились с изумлением.

— В моей практике, Ваше Величество, редко встречались люди, способные с таким достоинством, твердостью и, в то же время, чувством такта встречать неизбежность, — признался Грубе.

Я поблагодарил его за комплимент. Эх, знал бы доктор, почему мне не страшно умирать и я буду рад смерти, которая избавит от страданий. Если бы не переживал о судьбах Отечества, я не отказался бы даже приблизить дату своей кончины. Но долг есть долг.

Консилиум проследовал в соседнюю комнату, к императрице.

Камердинер помог мне подняться в спальню. Устроил меня в кресле у открытого окна. Оттуда приятно задувал легкий ветерок, донося аромат цветущих роз. Солнечные зайчики метались на подоконнике. Сквозь верхушки кипарисов проглядывала морская лазурь. Тепло, запахи, зелень, цветы, море — красота жизни словно специально меня дразнила. Черт, как же мало времени остается! Я решительно не успеваю завершить задуманное.

И тут мне в голову пришла странная мысль. Мистическая, можно сказать. Впрочем, не более чудная, чем сам факт попаданца в тело царя.

— Позовите ко мне Черевина! — велел я камердинеру.

— Сей момент.

Генерал явился быстро.

— Петр Александрович, помните старую караимку на дороге? — спросил я, не поворачивая головы и продолжая смотреть на игру солнца на морской глади.

— Да, Ваше Величество.

— Привезите ее ко мне. Срочно.

— Я постараюсь, — неуверенно отозвался Черевин.

— Проведете ее ко мне так, чтобы никто не видел. Хочу сохранить ее визит в тайне.

— Как прикажете.

Он быстро покинул комнату, а я закрыл глаза и вскоре вновь погрузился в тяжёлое забытьё.

Мысли путались, голоса вокруг, когда кто-то заглядывал в комнату, сливались в неразборчивый шум. Я уже не знал, сколько прошло времени, когда снова услышал тихий шум шагов и скрип дверей. Понял лишь, что уже наступил вечер и что генерал справился.

Вечерние тени сгустились, морскую даль скрыла дымка, замолкли звуки музыки из свитского дворца, а в окно дуло ночной свежестью.

Черевин ввел в мою спальню старуху.

— Оставьте нас, генерал, — попросил я.

— Прикажете зажечь свет?

— Не стоит.

Черевен молча ушел. Старая женщина приблизилась ко мне.

— Государь, — раздался знакомый голос старухи.

В прозрачных лучах лунного света она выглядела так же, как я её запомнил, только намного древнее. Седые спутанные волосы, фес, выцветший платок на плечах. Темные, глубокие глаза, смотрящие с мудрой грустью. Густая сеть морщин. Лунница и звезды на ее шапочке сияли таинственно-тусклым блеском.

Я протянул ей слабую руку.

— Помоги мне снова. Почему так быстро? Я не проживу месяца, я чувствую.

— Ты сам виноват, царь-батюшка. Твой выбор.

Рука повисла в воздухе. Старуха не спешила ее брать. Пришлось вернуть ее на подлокотник кресла.

Серебристый почти полный диск восходящей луны удлинил тени, ветерок затих, оставив после себя пряный аромат лавра. Тишину парка тревожили лишь удаляющиеся размеренные шаги караула — скрипела галька под солдатскими сапогами.

Я долго держал паузу после слов старой караимки, пытаясь их осмыслить.

— Как тебя зовут? — спросил лишь бы спросить.

— Айбике. Луноликая — так переводится мое имя.

— А фамилия?

— Я из рода Бобовичей, государь, известных купцов и гахамов Чуфут-Кале и Евпатории.

— Тебе подходит твое имя, почтенная хатун, — немного лести не помешает, прежде чем задать главный вопрос. — В чем моя вина?

— Слишком сильно жжешь свечу.

Примерно так я и полагал. Напряженная умственная работа, долгие беседы не прошли бесследно. Древнее заклинание принесло лишь облегчение, но не побороло болезнь. Нефрит продолжал свою разрушительную работу, отравляя организм.

Поумерь я свой пыл, подчинись постельному режиму, и пауза могла длиться дольше. Но зачем мне лишний месяц или даже несколько, если не заниматься ничем полезным? Лучше три недели решительных действий, чем три месяца праздности. Конец-то все равно неминуем. Потому я, как и сказала женщина, сделал свой выбор. Не тлел, но сгорал.

— Сможешь мне помочь?

— Да, но всего один раз. Ты уже сократил срок своего пребывания здесь. Продолжишь себя не жалеть, уйдешь по дороге времени еще быстрее.

— Разве у меня был выбор?

— У каждого он есть. Ты свой сделал. Не мне тебя судить.

— Сделал, — согласился я. — Будет ли от него толк? Ты знаешь ответ?

— Я не провидица. Не надейся, в будущее заглянуть мне не по силам.

— А есть, кто может? Тот, кто рядом? Быть может, в вашей общине найдутся предсказатели, не шарлатаны?

Караимка задумалась.

— Не одну меня беспокоит твое пребывание в этом теле.

— Это уж точно! — усмехнулся я. — Полетели головы…

— Не перебивай, — строгим голосом осекла меня старуха. — Я не о суете вокруг твоего трона. О другом. Жди гостя. Принять его или нет зависит от тебя. Если кто и может помочь с ответом, то только он.

— Ты о ком? — заволновался я.

— Поймешь, — она бережно взяла мою руку.

— Не бойся, батюшка-государь, — тихо произнесла, наклоняясь ближе, — а пока я тебя снова немного подлечу…

Айбике начала шептать те самые молитвы и заговоры, которые уже однажды помогли мне. Её голос звучал мягко и монотонно, успокаивая и обволакивая, унося боль куда-то далеко.

Она долго произносила непонятные слова, словно входя в некий таинственный транс, затем неожиданно замолчала, внимательно заглядывая мне в глаза.

— Боль уйдёт, но ненадолго, смерть твоя близка, — сказала она уверенно и твёрдо. — Не знаю, будет ли у тебя две недели или всего одна, но это лишь краткий отдых перед концом.

Я тяжело вздохнул, почувствовав облегчение от её прикосновения и слов, пусть и горьких.

— Благодарю тебя, матушка, — прошептал я искренне. — Это уже немало для меня. Пусть хоть немного продлится мой срок, я должен успеть завершить несколько важных дел.

Она кивнула, мягко отпуская мою руку:

— Торопись, государь. Делай, что задумал, пока ещё можешь.

Старуха отступила назад и покинула комнату, словно старинное видение, оставив после себя ощущение спокойствия и ясности мыслей.

Я не успел спросить ее, сколько же ей на самом деле лет — сегодня она выглядела значительно старше, чуть ли не столетней.

«Мы еще не раз с тобой встретимся», — сказала Айбике в первую нашу встречу. Что бы это значило? Уж не имела ли она в виду, что в будущем своем воплощении я увижу ее снова? Только уже более молодой. А еще говорит, что не провидица…

Я проснулся поздно — полный сил, чего уже не чувствовал несколько последних дней. Спасибо Айбике.

Получается, магия старухи оказалась куда эффективнее стараний светил медицинской науки этого времени. Впрочем, уж кому-кому, но мне нечего удивляться «волшебным методам».

Прошел в уборную и самостоятельно оделся, не прибегая к помощи камердинера.

Улыбнулся, обнаружив следы штопки на штанах. Настоящий Александр замучил Гемпеля, занашивая свои вещи до дыр, но не разрешая от них избавляться.

Проблемой стала обувь, вернее распухшие ноги. С трудом подобрал пару туфель, не доставляющих мучений.

Спустился вниз, к накрытому гофмаршальскому столу, за которым собрались родные. Дочь Ксения выступала за хозяйку.

Гостей прибавилось — рано утром прибыли мои братья: Владимир, Алексей и Сергей. Отсутствовал лишь Павел. Все смотрели со смятением, испуганные моим видом и, вероятно, рассказами врачей и придворных.

Я же в ответ на их тревогу лишь улыбнулся.

— Рад вас видеть. Не стройте напряженных мин, мне сегодня лучше. Даже аппетит появился. К чему эти страсти, давайте веселиться.

Прибежавшая Мария Федоровна облегченно выдохнула:

— Я позову хор. Нет, два хора!

Её камер-казак, наряженный в алый нижний и синий верхний кафтан с золотым галуном, тут же побежал звать духовой оркестр.

Завтрак протекал в теплой семейной обстановке. Звенели бокалы, лакеи-официанты разносили перемены. Над столом витал дразнящий аромат выпечки — кухня напекла целую гору пирожков, булок, московских калачей, кренделей и печений.

Русские народные песни услаждали слух сидевших за столом. Хотя кто его знает, может все лишь делали вид, что им нравится. Увлечение Александра III духовой музыкой, Чайковским и русскими мелодиями, братья не особо принимали. Шутили про меня, что я одел балалайку во фрак. Сергей, например, обожал итальянскую песню «Слёз полны глаза». А Алексей — парижских шансоньерок. Володя тяготел к балету.

Они дружно, приложившись к графинчикам с «английской горькой», закусывали маленькими, с копеечку, калачиками, макая их в черную икру. Упражнялись в остротах и рассказах о светской жизни. Особенно усердствовал Алексей, прозванный острословами «le Beau Brummell». Правда, ему куда больше подходила презрительная кличка «семь пудов августейшего мяса», данная моряками, чем сравнение с красавцем Браммелем, главным денди при английском дворе начала этого века.

Нам предстоял серьезный разговор, но до поры до времени я старался скрыть это. Спокойненько хлебал протертый картофельный супчик и помалкивал.

Счастливая перемена в моем состоянии вызвала душевный подъем среди родных, смех и улыбки. Лишь Вельяминов, который вызвался побыть моим бессменным ночным дежурным, посматривал искоса, с заметной тревогой. Он догадывался, что вслед за внешним улучшением моего здоровья последует кризис, и потому не поддался всеобщему ажиотажу. Слова предупреждения были готовы сорваться с его губ, но я остановил его порыв суровым взглядом. Вельяминов — тот, кто больше всех ратовал за строгий режим — покорился неохотно, коря себя за потворство прихотям больного.

Когда разделались с десертом — с кофе и персиками глясе, — я предложил братьям перейти в кабинет, чтобы поговорить. На четверых, по-семейному, не задерживаясь на традиционный перекур. Настоящий Александр такое практиковал, да и сам любил баловаться сигарой, но не в сегодняшнем же состоянии мне дышать табачным дымом. Никто отказываться не стал.

В моем маленьком кабинете нам вместе оказалось слишком тесно — все немалой ширины богатыри, за исключением высокого, но стройного красавца Сергея. Расселись колено в колено. Самого объемистого Алексея загнал за стол. Я же устроился в кресле без ручек, превратившееся в место постоянного обитания.

Братья сразу меня атаковали просьбой простить Воронцова-Дашкова. Пришлось им объяснить что почем. А в конце рассказа мрачно подытожить:

— Он еще легко отделался. По уму над ним стоило следствие учинить. За преступную халатность. Не мне вам рассказывать, что предусмотрено Основными законами Российской империи, статьей 263 Уложения о наказаниях. Смертная казнь за злоумышление против священной особы государя, включая его здоровье.

Братья тревожно переглянулись.

Перед ними был явно иной Александр, вовсе не склонный ни прощать, ни идти на компромиссы. Чего еще от такого ждать?

Про Победоносцева даже не вспомнили.

Разговор о женитьбе Николая, вернее о ее отмене, Сергей тоже не осмелился начать. Я видел, как он боролся с собой, наступая на горло обещаниям данным жене, которая была сестрой отвергнутой Аликс.

К слову, Сергей — самый толковый из братьев, но в этом его уязвимость. Его не просто убьют, а мерзко ошельмуют. Первая проба пера информационной войны, цель которой состоит в десакрализации верховной власти. Именно об этом я и хотел поговорить с братьями.

— Сейчик, Кукса, Сижик, — умышленно назвал Алексея, Володю и Сережу семейными прозвищами, чтобы подчеркнуть интимный аспект нашей беседы. — У меня к вам просьба. Непростая. Считайте ее последней…

Братья возроптали, но я их осек одним движением бровей. И они сразу все поняли. Последний семейный совет. Без баб. Братский разговор.

— Если ты, Саша, о том, чтобы мы поддержали Ники, то за это можешь не волноваться, — тихо вымолвил Владимир.

— Почему мне не волноваться? — я посмотрел с вызовом на братьев. — Напомнить вам, как раздоры в семье ослабляют власть? Историю Петра и Алексея?

Владимир принял мои слова на свой счет. Интриги были, да еще какие! И шли они от его супруги, бывшей мекленбург-шверинской принцессы, а ныне великой княгини, вообразившей о себе невесть что.

— Володя! Я очень на тебя надеюсь, как на опору Ники в первые годы его царствования. Но прошу, обуздай амбиции своей Михень. Я молчал, когда она позволяла себе критику образа жизни моей семьи и создала собственный двор с фрейлинами, одна другой краше. Когда демонстративно закатывала праздники, пышностью превосходящие императорские. Когда раздавала придворные звания. Пришло время сказать, что столь вызывающий образ жизни ни к чему, в народе он лишь вызывает лишь раздражение.

Владимир поджал губы. Супруга вертела им, как хотела, да еще оставаясь до сих пор лютеранкой. Настоящий Александр ее терпеть не мог, и было за что. Неоднократные предупреждения царя Владимир игнорировал.

— Если после моей кончины вы станете бороться за влияние, это породит хаос, революцию и уничтожит не только монархию, но и саму Россию.

— Брат! — возмутился Сергей.

— Да, Сижик, да! Любой ваш промах будет использован против дома Романовых. Слишком много созрело желающих отодвинуть нас от власти. Даже ты, тот, кто столько сделал и еще сделает для Москвы, окажешься на острие критиканов. Тебе напомнить, что уже записан в юдофобы? Про остальных я молчу…

Алексей и Владимир обиженно засопели. Эти два толстяка друг друга стоили, поэтому в выражениях стесняться не стал.

— Давайте называть вещи своими именами: вы, за исключением Сергея, являетесь не более чем августейшими прожигателями жизни. Сами того не ведая, вы даете обильную пищу злопыхателям, дискредитируя саму монархическую идею.

— Не начинай, брат, — скривился Владимир. — Об этом уже было говорено сто раз. Что дурного в коллекционировании ресторанных меню?

— Да! — поддержал его Алексей. — Я светский человек с головы до ног и обязан поддерживать свое реноме.

Я грозно на него взглянул, и он понял, что лучше заткнуться.

— Насчет просьбы. Пообещайте мне, что через пять, максимум шесть лет покинете все государственные посты. Тебе, Алексей, лучше сделать это прямо сейчас.

Братья возмущенно зашумели.

— Великие князья обязаны служить! Так завещал дед Николай!

— Служить, а не штаны просиживать! — взорвался я. — Ты, Лешка, если в Париже полгода не проведешь, считаешь, что жизнь пошла под откос. Какой из тебя главный моряк⁈ Если случится война и флот потерпит поражение, кого назначат виновным? Тебя! Скажут: променял броненосцы на бриллианты для балеринок или кого ты сейчас валяешь. Зинок Скобелеву-Богарнэ? А ее муженек, герцог, свечку держит? Молчишь? Нечего сказать?

Убедившись, что Алексей стыдливо потупил глаза, буркнув «если на то твоя воля», я развернулся к Владимиру:

— А ты, Кукса? Ну какой из тебя командир гвардии и генерал-губернатор Петербурга? На маневрах сплошная показуха, а про порядок в столице вообще молчу.

Владимир упрямо замотал головой. Покидать столь почетное, хлебное и авторитетное место, как столица Империи, он явно не хотел. Мне же кровь из носа требовалось его скинуть.

Через десять лет именно он отдаст приказ применить оружие против рабочих во время Кровавого воскресенья. Очередной камень, изъятый из фундамента самодержавия. Кто конкретно приказал стрелять НА ПОРАЖЕНИЕ, так и осталось неизвестным. Но факт остается фактом — расстрел состоялся, причем вопреки законам. Нет в Империи таких законов, чтоб применять боевое оружие против мирной демонстрации. Вот и получат революцию, с которой началось скольжение в пропасть. Многое к этому привело, но и личностный фактор не стоит сбрасывать со счетов.

— Пять лет, Владимир, обещай мне, — настаивал я. — Взамен дам вот это.

Указал Алексею на папку с тисненым золотым двуглавым орлом.

— Открой и прочти вслух.

Алексей открыл, быстро пробежал текст глазами, и на них навернулись слезы. Я понимал, почему. Его несчастный роман молодости с Сашенькой Жуковской, тайное венчание в Италии, рождение сына, вмешательство императора, безжалостно разлучившего влюбленных и отправившего великокняжеского повесу стрелять бизонов в САСШ. В итоге холостая жизнь навеки. И сейчас он читал проект указа, которым я отменял не только дополнения к акту престолонаследия, исключающие детей от неравнородных браков из списка потенциальных наследников трона, но и собственный указ от 23 марта 1889 года, объявлявший такие браки незаконными.

Мое новое творение, вылизанное Фредериксом, открывало двери не только Николаю на поиск возлюбленной. Оно фактически санкционировало морганатические браки. И убирало внутри Императорской фамилии постоянные семейные раздоры, на которые будет так богато начало XX века.

Алексей прочел документ вслух дрожащим голосом. Братья издали удивленные возгласы. На их глазах рушился целый мир.

— Европейская аристократия будет в шоке, — качая головой, ошеломленно произнес Сергей.

— Плевать на них, — отрезал я. — Нет мощнее, влиятельнее и богаче русской аристократии. Хватит жить тенями прошлого и таскать в дом нищебродок из Германии!

До Владимира-тугодума наконец дошло, что мое предложение выгоднее всех именно ему. Его сыновья, эти молодые прожигатели жизни и головная боль родителей, имели все шансы вылететь из Императорской фамилии как раз-таки за неравные браки. После недолгого раздумья он согласился, хоть и крайне неохотно.

Алексей всхлипнул совершенно по-детски и принялся писать прошение об отставке. За ним принялся строчить Владимир, которому я сказал не ставить даты. Через пять лет ее впишет Николай, а Минни проследит, чтобы братишка не соскочил.

Я ждал. И радовался тому, что Александр войдет в историю не только как правитель, сумевший обеспечить стране десятилетие покоя и процветания, но и умеющий признавать и исправлять ошибки. Это дорогого стоило!

Закончив с документами, братья потянулись к выходу. Недовольные, растерянные, красные как раки и тяжело пыхтящие.

— Сережа, задержись, — попросил я.

Владимир прошил меня на прощание обиженным взглядом. Алексей даже не оглянулся.

— Хочешь, чтобы я тоже подал в отставку? — вскинулся Сергей.

Нет, я не хотел. Но не видел иного пути, как спасти от смерти человека, которому Москва стольким обязана. Беда в том, что если он сейчас уйдет, то не будет и всего того, что он сделает для столицы. Вот такая у меня вилка — куда не кинь, всюду клин.

Оставшись со мной наедине, Сергей ссутулился в глубоком вольтеровском кресле. Сжал коленями ладони, опустил голову, боясь поднять на меня глаза. Весь его облик говорил лишь об одном — о глубоком разочаровании.

Рядом с ним, на небольшом столике, сиротливо отсвечивала нераскрытая бутылка массандровского шампанского «Цесаревич». Александр активно продвигал русское виноделие, в том числе и в Крыму. Сотрудничество Ливадии с имением «Новый свет», с его владельцем князем Голицыным позволило добиться успеха. Князь вдобавок в следующем веке завещает свое хозяйство, включая выдающуюся винную коллекцию, лично Николаю. Его частная винотека переедет в Массандровские подвалы, к ней начнут добавлять местные вина, и в итоге родится величайшая в мире винная коллекция. Настолько ценная, что ее в 1941-м будут спасать раньше, чем людей, оружие или заводы. А все начиналось вот с такой бутылки «Цесаревича»…

Я тряхнул головой, отгоняя лишние сейчас мысли, и сосредоточился на предстоящем объяснении с братом. Уже чувствовал, как накатывает утомление. Нелегко мне дался состоявшийся разговор.

— Как твоя спина? — спросил как можно участливее.

Память Александра подарила мне неприятное открытие. Сергей с юности страдал ужасным заболеванием — костным туберкулезом, проникшим в позвоночник. Из-за этого он постоянно страдал ужасными болями, не мог обходиться без горячих ванн с солями. Не мог ездить верхом и постоянно носил корсет с металлическими вставками. Отсюда его неестественно прямая спина и худоба.

Мужество, с которым он переносил свои страдания, вызывало у меня восхищение. Мне трудно вообразить, каких усилий ему стоило скрывать свое состояние. Как он выстаивал часами церковную службу или присутствовал на долгих заседаниях. Железный мужик!

— Все по-прежнему, — тихо ответил брат. — Это мой крест.

— Давай прокатимся в Ялту, поговорим по дороге, — предложил, чтобы разрядить обстановку.

Честно признаться, мне и самому было любопытно поглядеть, как выглядела эта крымская жемчужина в конце XIX-го века. А кто бы не захотел, окажись он на моем месте⁈

Вызванный Черевин быстро все организовал.

Не прошло и получаса, как мы покинули Ливадию, и «корзинка» в сопровождении казачьего конвоя катила по дороге среди живописных пейзажей.

Ехали молча. Сергей ждал продолжения разговора, а я — встречи с курортом. Не хотелось пока отвлекаться.

Вскоре мы чинно въехали на набережную Ялты, отделенную от моря коваными перилами и облицованную красным гранитом и светло-серым порфиритом. Теплый воздух, мягкое солнце ласкали лицо. Листья деревьев недвижимо застыли. Ярко синело море. До слуха доносились звуки музыки. Нарядная толпа отдыхающих в бархатных костюмах удивленно расступалась перед конвоем.

«Подумать только! Все они носят бархат! Не потому ли сезон прозвали бархатным?» — мелькнула у меня догадка.

Я смотрел во все глаза и восторгался старинной Ялтой. Совсем не такой, как запомнил её в XXI веке.

Не было никакой хаотичной застройки, все выглядело гармонично, как единое целое. Город предстал передо мной именно в том виде, за который его прозвали «русской Ниццей» без малейшей натяжки. Революция, нацистская оккупация и творческие потуги советских архитекторов безвозвратно уничтожили эту красоту. Грустно, как грустно, что потомкам не суждено ее лицезреть, оценить шарм былого курорта. Эклектичные виллы, сочетающие восточные мотивы с романтизмом, с цветущими террасами на крышах. Белоснежную гостиницу «Россия» с чудесным садом. Общественные купальни на сваях. Лодочные причалы. Французскую кондитерскую. Ажурные фонари, беседки, павильоны…

Нас с братом, конечно же, узнали.

Заколыхалась река из мужских канотье и дамских шляпок, украшенных цветами. Из толпы отдыхающих полетели приветствия. Оркестр военной музыки в Городском саду прервал исполнение популярных маршей и заиграл «Боже, царя храни».

— Ялта по праву может называться курортной столицей России, — нарушил наше молчание Сергей, посчитав момент подходящим. — Ее в прошлом году на Всероссийской гигиенической выставке в Санкт-Петербурге удостоили золотой медали за санитарное состояние, благоустройство и организацию курортного дела. Мне посчастливилось стать членом комиссии, принимавшей решение о наградах.

Я промолчал, чтобы не показать своей неосведомленности.

— Канализация и водопровод уже имеются. Еще бы свой театр, и на набережной поменять газовое освещение на электрическое, — продолжил Сергей тоном бывалого хозяйственника. — Глядя на нашу «русскую Ривьеру», так хочется подтянуть уровень Москве.

— Расскажи мне о своих планах как генерал-губернатора старой столицы…

Договорить не успел.

— Государь, государь!

Под колеса коляски, ловко поднырнув под казачьими лошадьми и счастливо разминувшись с пиками, бросилась какая-то дамочка в нелепом берете.

Намерения мадам были совершенно непонятны. А в руках она сжимала странный белый сверток.

Неужели бомба⁈

Сзади тревожно закричал Черевин. Брат дернулся, казаки завертелись в седлах, бряцая оружием. А я…

Я захохотал в полный голос.

При ближайшем рассмотрении «сверток-бомба» оказался белым шпицем. Ну никуда не деться на ялтинской набережной от дамы с собачкой!

— Государь!!! — истерично вопила эта невысокая блондинка. — Ялта нуждается в собачьих площадках! Только вы в состоянии помочь!

Подбежавший сзади Ширинкин подхватил даму под локоток и поволок в сторону. Она вырывалась и продолжала что-то выкрикивать.

— Ох уж эти эмансипэ! — вздохнул, успокаиваясь, Сергей.

Утирая одной рукой слезы, выступившие от смеха, другой я похлопал брата по бедру.

— Продолжим наш разговор. Так что ты задумал для Москвы?

Брат встрепенулся, оживился.

— Я хочу превратить Москву в современный город. Программа преобразований уже намечена.

— Подробнее, пожалуйста, — кивнул ему поощрительно.

— Прежде всего запущу полную реконструкцию системы водоснабжения и канализации. Новая очередь Мытищинского водопровода уже завершена, начало положено. Я лично вникаю во все аспекты городского хозяйства. В планах электрификация набережной и центральных улиц, строительство Московской окружной железной дороги, новых вокзалов, реконструкция Кремля. Городская дума настроена на серьезную застройку и перепланировку. Пришлось с ней повоевать, чтобы пощадила памятники старины при осуществлении своих грандиозных планов.

— Ну что ж… Блестящие идеи! — одобрил я намерения брата.

Окликнул кучера, приказал, чтобы разворачивал домой. Потом снова обратился к Сергею:

— С отставкой не торопись, пока не завершишь все свои планы. Они требуют великокняжеской поддержки. А что с культурным строительством?

— Москва испытывает нужду в современных музеях, художественном и историческом. Общество эту идею поддерживает, так что вскоре будут созданы комитеты по их устройству и для сбора денег. Приказал также привести в порядок архивы, хранящиеся в башнях Китай-города. Совершенно безобразное состояние, с этим хочу покончить. Еще археологические изыскания. Ты знаешь, как они меня интересуют.

Оживившийся было Сергей вдруг снова сник.

— Саша, зачем мне вообще уходить? Разве не стала при мне Москва краше, а ее тузы лояльнее к Петербургу? Вечная московская оппозиция поумерила свой пыл, видя заботу нашей семьи о городе. Купцы жертвуют щедро, на заводах и фабриках царит порядок, полиция регулярно ловит революционеров. Чем ты так обеспокоен? Я понимаю твое раздражение Алексеем и Володей, но я-то в чем провинился? Вроде, поводов не давал. Или ты все еще считаешь, что я разыгрываю царя?

Да, был за ним такой грех. Пришлось разочек одернуть. Но причина моих намерений на счет Сергея кроется не в этом.

Я прикрыл глаза, чтобы не встречаться с братом взглядом. Что мне ему сказать? Влупить правду? Мол, тебя убьют через десять лет. Взорвут, как отца, бомбой на Сенатской площади, не беря в расчет никакие достижения. А потом, чтобы хоть как-то оправдаться, обвинят в «дурных инстинктах», да так ловко все провернут, что клеймо навечно пристанет к твоему имени.

Вот и думай, что лучше: оставить все как есть или убедить, чтобы он вместо дел государственных занялся, например, любимой археологией.

— Сижик, просто поверь: засиживаться дольше семи-восьми лет в первопрестольной тебе никак нельзя. Именно потому, что ты самый дельный из всех Романовых, поднимающая голову революционная зараза ударит в тебя первым. Или в одного из первых.

— Меня им не запугать! Правда, неудобно перед братьями: они уйдут, а я останусь…

Он замолчал. Я тоже — не было у меня дополнительных аргументов, чтобы его убедить. Попытался и получил ожидаемый результат. А давить не решился, брат нужен Москве, без него не свернуть намеченное громадье планов.

Московский модерн, музей Пушкина, реставрация Кремля и храма Василия Блаженного, Исторический музей, московская окружная «железка» и еще столько всего, без чего трудно и представить будущую столицу России. Взять хотя бы МХТ, вернее Художественно-общедоступный театр. Понятно, что не было бы знаменитой встречи Немировича-Данченко со Станиславским в «Славянском базаре», не было бы и театра. Но без покровительства Сергея его тоже не будет! Кто добьется, к примеру, снятия запрета на самую первую постановку?

Как несправедлива порой история! «Сталинские ампир» есть, лужковский стиль есть, так почему нет сергеевского? Приляпали двусмысленное — «неорусский», а про хозяина Москвы, при котором город расцвел краснокирпичными кружевными красавицами, позабыли.

— Как дела с твоей коллекцией живописи? — спросил я, чтобы немного разрядить обстановку.

— Я стараюсь поддерживать молодых художников. Левитан, Серов, скульптор Антокольский…

Он назвал еще несколько имен.

Ну и как его убирать? Шах и мат!

— Ты покинешь свой пост, когда сочтешь нужным и когда поймешь, что сделал все, что задумал, — с неохотой выдавил из себя и, сам себя загнав в угол, решился на откровение. — Об одном прошу: не манкируй охраной. Даже когда решишь уйти из Москвы. В тебе будут видеть оплот консерватизма, главного сторонника жестких мер, а в твоем убийстве — способ вывести противостояние самодержавия и революции на новый уровень. И у них получится, Сережа. У них в голове лишь одно — разрушение. Им будет наплевать на все то, что ты сделал для города.

Брат смотрел удивленно, даже испуганно, в нашей беседе он уловил оттенок предсказания и взволновался.

Мистицизм пустил плотные корни в доме Романовых, и он, принимая мои слова за пророчества со смертного одра, немного испугался.

Сгорел сарай, гори и хата — я решил усилить впечатление:

— Вижу, что твоя смерть от руки бомбиста спровоцирует нападение на имение твоих же крестьян. В Орловской губернии.

Сергей побледнел.

— Такого не может быть!

— Ещё как может!

— Почему? — неверяще выдавил из себя брат.

— Революционная пропаганда. Раскачать мужика не сложно, уж больно его довели до ручки за последние четверть века. Нужны срочные перемены, Сергей, нужно отменять выкупные платежи, расселять деревню. Через десять лет будет поздно, сейчас — в самый раз.

— Удивительные вещи ты говоришь! — великий князь побледнел, его красивое лицо исказила нервная скорбная гримаса.

Он сверкнул вдруг глазами, догадавшись:

— Ты хочешь меня уберечь!

Я молча пожал плечами, соглашаясь с очевидным.

— Но мы, брат, военные, — возразил Сергей, — мы не оставляем свой пост в трудную минуту.

Я вздохнул:

— Тебя убьют после того, как ты покинешь пост генерал-губернатора Москвы.

Снова гримаса, на этот раз скептическая. Ему хотелось атаковать меня вопросами, но он не решался. Слишком сверхъестественным вышел наш разговор, от него явно веяло чем-то потусторонним.

Ну что ж, Сергей меня услышал, а какие сделать выводы, это уже ему решать. Мог бы назвать ему имя убийцы, эсера Каляева. Но есть ли в этом смысл? История теперь в любом случае пойдет иным путем.

Довольный достигнутым результатом, я поспешил переключиться на другую тему. Была одна проблема, которую не изменить предсказаниями, и об этом стоило поговорить.

— Ники, мой сын, будущий царь. Что ты думаешь о перспективах его правления? Всевышний дал ему право на огромную власть, но слишком слабую волю.

Брат без споров принял новое направление нашей беседы. Уклоняться от него не стал. Отчасти даже испытал облегчение.

— Какой царь из него выйдет, сказать пока трудно, время покажет. Проблема твоего наследника в том, что у него нет команды, как была у тебя, когда ты взошел на престол.

И с этим не поспоришь. В первые годы своего правления и даже позже Александр опирался на офицеров, побывавших с ним на русско-турецкой войне в составе рущукского отряда. Ванновский, Косич, Черевин и другие стали его опорой. У Николая нет таких людей.

Мало того, существующий порядок государственного управления предполагал, что все вопросы в конечном счете замыкались на императоре. Он должен был сводить воедино порой разнонаправленные инициативы своих министров, подчиняя их своему представлению о политической курсе.

Это было странно для меня, но объясняло, почему царю приходилось засиживаться допоздна за бумагами. И сейчас, когда болезнь приковала Александра к постели, управление страной откровенно буксовало, семь портфелей в моем кабинете так и остались неоткрытыми.

Невольно закралась мысль, что при Николае правительственные ведомства превратятся в лебедя, рака и щуку. Начнут тянуть каждый куда пожелает, и что из этого выйдет? Бардак выйдет — вот что! Не дано Ники твердой рукой собирать все ниточки воедино. Следовательно…

— Как ты смотришь на то, что я предложу Ники реанимировать Совет министров и учредить должность премьер-министра?

Брат удивленно вскинул брови:

— Как в европейских странах? Ответственный кабинет? Но у нас же нет парламента, политических партий, которые, выиграв на выборах, формируют правительство.

— Я о другом. Что если объединить министров не одной лишь ответственностью перед Государем, а коллективной ответственностью за принятые решения? На постоянной основе, а не как сейчас — время от времени.

— Но есть же Комитет министров, Особые совещания…

— Комитет? Он эффективен?

— Это тебе нужно Витте спрашивать. Как по мне, комитет бесполезен, его завалили административным хламом, и… — он напрягся, кое-что сообразив. — Неужели ты хочешь предложить Николаю отказаться от единоличного решения вопросов внешней политики и военного министерства?

— Именно так.

— Звучит почти как революция.

— Назовем это революцией бюрократии. Последний её шанс.

Сергей покрутил головой.

— Витте и так уже лезет в иностранные дела, превратил коммерческих агентов за границей в своих представителей, создал свой флот. Получив такую власть, он начнет единолично проводить внешнюю политику…

— Нет, не единолично. Совет министров — это система сдержек и противовесов. Ему придется считаться с мнением других министров, если он захочет оставаться главой правительства.

— Главой? Ты уже все решил? Хочешь отдать державу в руки этого либерала?

— Сергея Юльевича можно уравновесить, назначив Плеве министром внутренних дел. И связать его программой реформ с четко очерченными направлениями.

Я не изобрел велосипед. На самом деле все это будет сделано, когда страну захлестнет революция. Именно в такой конфигурации и с Витте во главе.

При Александре II Совет министров действовал параллельно с Комитетом министров, причем под председательством самого императора и как самый важный элемент механизма принятия важнейших государственных решений. В 70-х он собирался все реже и реже, при хозяине этого тела заседания и вовсе прекратились.

Придворная камарилья и многие сановники видели в идее единого коллегиального правительства покушение на принципы самодержавия. Слепцы и безумцы!

Сейчас, чтобы протолкнуть мою идею, придется бросить консерваторам подачку. Она будет заключаться в сохранении за императором права назначения и смещения министров и председателя, а также права изменения или отмены любого распоряжения Совета министров.

Но предупрежу Ники, чтобы он давал возможность министрам развернуться и выполнить задуманное. А вот если они начнут вилять, тогда — да, гнать поганой метлой.

Все это я изложил подробно Сергею и попросил его поддержать это начинание. Великий князь поначалу был против, но потом уступил.

Исходи эта идея от любого другого, он точно встал бы на дыбы. Но меня брат уважал, привык доверять моему чутью, вернее не моему, а настоящего Александра. И, конечно, сыграли роль мои пророчества. Слишком они были страшными и в то же время похожими на правду — такими вещами не шутят.

— Я сделаю, Саша, обещаю.

Теперь оставалось лишь все подготовить, чтобы убедить Ники в целесообразности этого шага. И одновременно накинуть узду на Витте.

Но это — завтра. На сегодня уже хватит словесных баталий. Разговором с братьями я остался доволен настолько, что заслужил небольшую передышку. И посвятить ее решил самым близким — супруге и детям. Они заслужили немного внимания мужа и отца.

Больше всего на свете из еды Александр любил соленые огурцы и соус камберленд. Но и рыбу ел с большой охотой.

Когда бывал с семьей в финских шхерах, случалось, что Мария Федоровна засучивала рукава и вставала к плите, превращаясь на короткое время из императрицы в кухарку. Могла сама пожарить камбалу или почистить картошку. Все ради любимого мужа.

Поэтому никто не удивился, когда я, вернувшись с Сергеем в Ливадию, предложил устроить семейный пикник и запечь рыбу на углях.

Больше всех возбудился Мишка. Вот-вот шестнадцать, а детство еще в одном месте играет.

— Ну ее, эту рыбу! Картошка! Давайте запечем в золе картошку. Как раньше.

К нему присоединилась Оля, а вслед за ней и Жорж.

Я сделал вид, что пребываю в глубокой задумчивости, но потом сдался.

— Не возражаю против печеной картошки. Но и рыбу приготовим.

Мы отправились в парк, когда мне доложили, что все готово. Повара собрались подогнать походную кухню, чтобы на пленэре развернуть скатерть-самобранку. Эти умельцы от плиты навострились прямо в лесу, на царских охотах, готовить самые сложные блюда.

Я отказался.

— Нам нужна только рыба и картошка. И костер.

Слово царское — закон (хотя бы здесь, в Ливадии, ха-ха). Слуги засуетились, все подготовили в лучшем виде.

Костров оказалось аж два. На одном поспевали угли из грушевых полешков, посверкивая багряными вспышками и наполняя воздух нежным ароматом со сладковатой нотой. В другом дотлевала большая куча осенней листвы и мелких веточек, собранных садовниками в ливадийском парке.

Горячая зола отдавала дымной гарью, но этот поначалу неприятный запах потом трансформируется в отличную приправу для картошки. А жаркий пепел послужит замечательным изолятором, придав печеным клубням насыщенный, почти ореховый вкус. Конечно, была бы фольга, можно было обойтись и углями. Но — нет! С золой ничто не сравнится, она великолепный повар.

Главное — не суетиться, не трогать «колыбельки» с картошкой раньше времени, дать жару сделать свою работу.

Миша, Жорж и Ники вооружились длинными прутиками и, энергично разгребая золу, выкапывали ямки. Забрасывали туда вымытые клубни. Потом аккуратно их запечатывали сверху. Действовали сноровисто, словно и не царские дети, а деревенские парни, решившие себя побаловать печеной картошкой на ночном выпасе лошадей.

Стол, к моему неудовольствию, накрыли белой скатертью и заставали посудой, доставленной в походных футлярах. Молодой повар с военной выправкой притащил корзину ставриды утреннего улова, обложенной для сохранности льдом, и замер в ожидании моих указаний.

— Тебя как звать, молодец?

— Харитонов я, ваше императорское величество, — гаркнул парень, вытягиваясь в струнку.

— Служил? — догадался я, вглядываясь в почему-то знакомые черты.

— Так точно, ваше императорское величество! Только что демобилизован с флота. Вернулся к прежнему месту службы.

Забавно. Получается, поблажки придворной челяди не положены.

Меня вдруг осенило. Это же наш дорогой Иван Михайлович, только очень молодой. Тот самый повар, кормивший царскую семью в Ипатьевском доме, проявляя чудеса кулинарной смекалки. Его расстреляли вместе с остальными.

К горлу подкатил комок. Я вздохнул, справившись с минутной слабостью, и обратился к повару более-менее бодрым голосом:

— Ты вот что, Харитонов… Запекал когда-нибудь рыбу на рожнах?

Бывший моряк смутился. Ему, похоже, куда проще было изготовить лососину майонез, чем такое примитивное лакомство, знакомое многим рыбакам.

Пришлось провести короткий кулинарный ликбез.

Парень схватывал все на лету. Сбегал в парк, нарезал прутьев нужной формы и размера, счастливо избежав проклятий от садовников. Почистил ставриду. И очень скоро вокруг костра с углями, пылающими жаром, прямо в землю были воткнуты деревянные шампуры с рыбой, проткнутой от рта до хвоста. Второй вариант — когда ставридку, разрезанную вдоль спинного плавника, распластывали на рожене с помощью поперечной палочки. Ничего сверх сложного, главное — чтобы «шампуры» случайно не упали. И очень вкусно, с дымком.

— Мы так никогда не делали, но мне нравится, — одобрила Минни. — Нечто подобное есть в Баварии. Steckerlfisch.

Дети, дождавшись картошки, лопали ее с бОльшим удовольствием, чем рыбу. Макали в соль, рассыпанную на ценных фарфоровых тарелках, мазали сметаной, чухонским маслом с ледника. И расхваливали.

Не отставал от них и старший брат — Николай оказался большим любителем печеной в золе бульбы. Ее он употреблял под рюмочку анисовой водки.

Младший сын, не имевший еще права на спиртные напитки, хитро улыбнулся.

— Папа, напомни нам, как ты на войне анисовый ликер прозвал?

— Михаил! — строгим голосом осекла его Мария Федоровна.

Я слегка растерялся, но, покопавшись в памяти Александра, нашел нужный ответ.

— Скажу, если ты мне голени почешешь. Сил нет терпеть этот зуд.

— Договорились! — Миша широко улыбнулся, предчувствуя веселье. — Сбегаю во дворец и принесу платяную щетку. От нее тебе вреда не будет.

— Только Вельяминову не сообщай.

— Могила! — поклялся сын. — Ну, говори!

— Пердунец.

Дети покатились от хохота. Минни улыбнулась и не стала ругаться. Сделала вид, что ее внимание поглощено разделыванием ставридки на кусочки.

Я приготовился ждать, когда Миша принесет щетку и доведет меня до экстаза. Вот такая у нас, царей, странная жизнь — сидим за белоснежной скатертью и лопаем печеную картошку и простецкую рыбу с дорогого фарфора. И в тайне от врачей, оглядываясь, пытаемся чуть-чуть кайфануть.

— Минни, как ты смотришь на то, чтобы совершить морскую прогулку в Севастополь?

Мария вздернула голову, заглянула мне в глаза.

— Флотский смотр?

— Да! Хочу морякам напутственное слово сказать. А вы прокатитесь по морю. Погода чудесная.

Мы, не сговариваясь, оглянулись на море, хорошо видное в просветах между деревьями. Легкие барашки штурмовали берег, до нас доносился еле слышный шум прибоя.

— Хороший план, мой ангел. За исключением одного. Где же мы возьмем яхту?

Этот вопрос застал меня врасплох. Доступные «файлы» памяти Александра выдали мне неожиданный ответ.

Оказалось, что собственной яхты у императора на Черном море не было, только на Балтике.

Вернее, когда-то была, «Ливадия». Вот только она давно стояла на приколе, избавленная от роскошных салонов. Очередное детище адмирала Попова, помешанного на круглых кораблях. Изобретатель смешных «поповок», он и к проектированию царской яхты руку приложил. Она дала течь при первом же сильном шторме. Разгневанный Александр плюнул, отказался от «Ливадии».

Остался в итоге без прогулочной черноморской яхты и не особо по этому поводу грустил. Возможно, потому, что он, вопреки расхожему мнению, не очень жаловал Крым, особенно летом. Жарко ему было здесь с его-то комплекцией.

Но в результате — смех и грех — 21 сентября повелитель великой державы добирался до Ялты из Севастополя на пароходе Добровольческого флота.

Положение должен был исправить «Штандарт», заказанный в прошлом году у датчан. Корабль планировался шикарным, но до его спуска со стапелей мне не дожить.

— Какая жалость, Минни, что мне не суждено вступить на борт «Штандарта», — вздохнул я. — Уверен, эта яхта покорит всех, кто ее увидит, а Николай полюбит ее всем сердцем. Датчане расстараются для своей обожаемой принцессы.

Эти слова вызвали у жены легкий вскрик, она никак не могла смириться с моей близкой смертью.

— Папа! Я принес! — Михаил несся к нам вприпрыжку, размахивая щеткой и предвкушая незабываемое развлечение. Защекотать отца до колик — что может быть веселее?

Пока сын до меня не добрался, я поспешил сообщить жене:

— Послушай, Минни. Я еще поборюсь, но нужно быть готовыми к худшему. Если меня не станет, тебе придется взять на себя часть моих обязанностей. Стань сыну надежным советчиком, постарайся оградить его от влияния людей, желающих свернуть с предначертанного мною пути.

Мария Федоровна удивилась.

— Откуда мне знать, что ты задумал? Вижу, многое меняется прямо на глазах.

— Об этом, дорогая, ты узнаешь завтра.

Снова меня начала одолевать бессонница, напряжение последних дней не прошло бесследно. Рядом со мной дежурил по ночам Вельяминов. Приходил ко мне в сюртуке, как положено по протоколу, явно им тяготясь.

— Оставьте китайские церемонии, Николай Александрович, — велел я. — Хотите дежурить — дежурьте, но не мучайте себе сюртуком. Достаточно пиджачной пары.

Доктор был искренне благодарен за это предложение и поспешил им воспользоваться. А когда я разрешил ему выходить покурить, он счел меня, наверное, самым приятным пациентом в его врачебной практике.

— Ваше Величество, я узнал, что вы вчера попросили сына почесать вам ноги. Не мне вам указывать, но вы можете занести в ранки инфекцию. Организм сейчас ослаблен…

— От вас ничего не скроешь, — усмехнулся я печально. — Мы использовали платяную щетку.

— О, боже!

— Это было очень приятно.

Вельяминов задумался.

— Сейчас зуд сохраняется?

— Увы, да.

— Давайте попробуем легкий массаж. А потом я забинтую вам ноги, чтобы вы их случайно не расчесали во сне.

— Давайте, — покорился я.

Николай Александрович легкими движениями пытался разогнать отек. Отчасти получалось. И зуд уже почти не беспокоил. Я смог ненадолго заснуть.

Когда проснулся, понял, что запас сил от Айбике тает на глазах. Еще несколько напряженных встреч — и болезнь снова атакует, сделает меня неработоспособным. А что делать? Будто у меня есть выбор. Сегодня предстояло важнейшее сражение — встреча с Витте и изложение главных направлений развития России на ближайшие годы.

Кряхтя как старый дед, я потащился вниз. Еле-еле заставил себя выпить стакан простокваши. Ее делали из молока коров с ливадийской фермы. Настоящий Александр жить не мог без простокваши, она была его самой любимой утренней едой.

Еще он очень любил снимать пробу с солдатских котлов. Всегда интересовался, какая нынче каша или щи? Но теперь об этом давно забыли — подобная еда могла меня убить.

— Петр Александрович! — позвал Черевина. — Будьте так любезны, когда появится Сергей Юльевич, проводите его в кабинет Марии Федоровны.

— Будет исполнено, Ваше Величество. Если прикажите потом выбросить его прочь, как Воронцова, придется казаков звать. Уж больно здоровый кабанчик.

Шутник, блин!

Я улыбнулся:

— Думаю, сегодня все обойдется.

— Генерал, вы напрашиваетесь на серьезную трепку, — притворно нахмурилась императрица.

— Не привыкать! — развел руками этот паяц.

— Минни, позови Николая в свой кабинет, я скоро туда подойду, — попросил я, но пока направился в кабинет собственный.

Меня интересовали документы, ожидавшие резолюции. Вернее, не все бумаги, а портфель от министерства финансов. Перед встречей с Витте я решил хотя бы бегло ознакомится с тем, что он предлагает делать в ближайшим будущем.

Я вспоминал одну очень хлесткую характеристику, данную ему современником. «Он хозяин положения — благодаря ничтожеству других». Не совсем, конечно, верно — в широте ума и талантах государственного деятеля Витте не откажешь. Но и не поспоришь с тем, что окружали его действительно легкомысленные ничтожества. Откуда что бралось? Сбой программы подготовки царского кадрового резерва? Отчего земля русская перестала рожать гигантов политической мысли?

Еще одного все же родит. На смену Витте придет Столыпин, и эти два колосса оставят после себя не доведенный до конца спор. Кто из них прав, не смогут ответить и потомки. И не только из-за политики. Но и по причине, что обоих реформаторов остановили в разбеге, а сама идея мирно обновленной России бесследно сгорит в пожаре революции.

Лично мне больше импонировал Столыпин. Хотя бы потому, что Петру Аркадьевичу досталось разгребать навороченное Сергеем Юльевичем.

Витте хотел модернизации России любой ценой. Действовал он последовательно, но без оглядки на последствия. И подготовил, сам того не желая, социальный взрыв невиданной силы. Если бы народ богател, зачем ему лезть на баррикады? Нет, народ хватается за вилы и ружья, когда у него нет выбора. Когда ему нечем кормить детей. И остановить его в минуту роковую может только мощный карательный аппарат. Сергей Юльевич, как минимум, не учел, что превращение России из аграрной в индустриальную страну можно проводить лишь имея очень крепкую власть и поддержку общества. А если институты власти трещат и шатаются, как домики поросят из известной сказки, то куда же ты лезешь, дядя⁈

Петр Аркадьевич Столыпин этот момент понимал куда лучше Витте. И куда лучше либералов-болтунов. «Им нужны великие потрясения — нам нужна Великая Россия!» — четко и ясно. Глыбища! Жаль, не смог добиться, чего желал. Чертовски жаль. Поздно появился.

Но нету у меня Столыпина для Ники, еще не вырос в серьезную фигуру, опыта не набрался. Так что остается действовать чем Бог послал. То есть Сергеем Юльевичем.

Я раскрыл портфель и углубился в бумаги. Кое-что меня порадовало: Витте был нацелен на достижение бездефицитности бюджета. Но кое-что откровенно выбесило. Как и полагал, он настаивал на своей идее введения золотого обращения.

К черту его финансовую реформу. Смертельно опасный путь! Подарить иностранцам возможность снять все сливки от бешеных темпов экономического роста России — вот к чему приведет введение золотого обращения. Иной раз ко мне в голову закрадывалась мысль, что Витте в этой истории выступил как агент мировой финансовой закулисы.

Ладно, отставить пессимизм! Еще есть возможность удержать страну от скольжения в пропасть. Лишь бы меня услышали.

Я сложил бумаги обратно в портфель и, захватив его с собой, поспешил в кабинет Марии Федоровны.

Там меня уже ждал Николай. Сидел напротив матери с покрасневшим лицом. Уверен, в очередной раз пытался надавить насчет своей женитьбы на Аликс. И в очередной раз получил отказ. После моего запрета и кое-каких намеков Минни тоже заняла в этом вопросе жесткую бескомпромиссную позицию.

Я сел за стол, вытащил бумаги от министерства финансов.

— Ники, хочу тебе преподать несколько уроков, — завладел вниманием наследника, переключая его на серьезные дела. — Витте предлагает нам казенную винную монополию. Что скажешь?

Сын задумался.

— Нас будут обвинять в спаивании народа, — неуверенно предположил он.

— Будут, — согласился я. — Прилепят ярлык «пьяного бюджета» и начнут беспощадно критиковать. О, критиков в родном отечестве всегда хватало. Либералов хлебом не корми, дай правительство пнуть. Крик поднимут: как можно спаивать народ ради получения акциза⁈

— Но это и вправду выглядит дурно, разве нет?

— То есть грязные кабаки с дурного качества водкой от частников — это нормально, а хорошая водка от государства — бяка, позор и прочее?

Это была откровенная провокация, и Ники поплыл, запутавшись в трех соснах. Жесть какая! Мне предстояло вручить судьбу шестой части мира в дрожащие руки растерявшегося юноши.

— Загнать бы этих дурней на строительство канала Волга-Дон, все ж больше было бы от них проку, — распаляясь, повысил я голос. — Меня тошнит от рассуждений в таком духе — участие в спаивании народа бросает тень на правительство. То есть деньги от этого правительства вам брать совесть позволяет, а откуда они берутся, вас не интересует? Может ли разглагольствовать о морали человек, проживающий в десяти комнатах за казенный счет, в то время как прачка ютится в подвале?

Мой гнев не был наигранным. К огромному сожалению, Русь-матушка вскормила целое поколение балаболов, так и не понявших до конца, что своей безответственной болтовней они рубили сук, на котором сидели. Очнутся от дурмана, когда окажутся на парижской паперти, да и то будут кричать, что во всем виноват кровавый Николашка. Что делать с этими субчиками, я не знал. Они безнадежно больны, и лекарства от их помешательства в аптеке не купишь. И городовой им мозги на место не вставит. А жаль.

— Винная монополия — это неплохо и допустимо, — резюмировал я и начертал резолюцию-согласие на докладе министерства финансов.

Ники выглядел немного растерянно, и мне это ой как не нравилось.

— Теперь давай поговорим о переселении в Сибирь, — я взял в руки другой документ. — Витте предполагает, что строительство Великого Сибирского пути открывает широкие возможности для решения вопроса с аграрной перенаселенностью в центральных губерниях. А еще у Сибири появится реальный шанс совершить мощный скачок. Превратиться из колонии, которой она по сути является, в процветающий край Империи. В флагман экономического роста. Не только пушнина, золото и чай из Китая, но и собственное производство! Зерно, уголь, скотоводство, не стесненное нехваткой лугов. Ты даже не представляешь, какой потенциал скрыт в гигантском пространстве за Уралом.

Сын радостно воскликнул:

— Это же проект под моим патронажем! Я дал старт строительству. Мы начнем активно осваивать гигантские безлюдные пространства…

Договорить ему не дал генерал Черевин.

— Простите… Сергей Юльевич прибыл, — сообщил он, заглянув в кабинет.

— Проси, — милостиво разрешил я.

Витте ввалился в кабинет словно медведь — высокий, грузный, неуклюжий. И напряженный, как борец перед финальной схваткой. С учетом его сплющенной переносицы — скорее как боксер. Супертяж, ныряющий на ринг под канаты. С его обостренным чутьем Сергей Юльевич понимал, что сейчас многое будет решаться. В том числе и его личные перспективы.

— Как ваше самочувствие, Ваше Величество? — спросил он, когда все расселись в просторном кабинете Марии Федоровны.

— Не дождетесь! — с сарказмом ответил я, сбивая с толку министра.

Он удивленно мигнул, открыл рот, чтобы заверить меня в своем бесконечном желании видеть меня здравствующим…

— Винная монополия, — остановил его и потряс докладом. — Одобрил.

Министр финансов радостно закивал.

— Насчет переселения, — я показал ему второй документ. — Великий Сибирский путь — это не просто дорога в будущее. Она и спасение для наших проблем с крестьянским малоземельем, со стремительным обнищанием деревни в центральных губерниях. Это вы очень верно подметили. Переселение, о котором упомянуто в докладе, это очень важно, но где конкретика? Кто и как будет стимулировать этот процесс?

— Это дело министерства земледелия. Вопрос за пределами компетенции министерства финансов. Наши коллеги слишком увлечены вопросами повышения аграрной культуры…

— Нужна широкая государственная программа переселения крестьян в Сибирь. Кто будет бороться со страхами мужика, считающего земли за Уралом местом для каторжников?

— МВД, — охотно пояснил министр. — Мне не пристало лезть в сферу их ответственности, не поймут-с.

— Нет, переселение — это дело всего правительства. Но прежде чем мы поговорим о реформе верховного государственного управления, обсудим другие неотложные меры.

Я повернулся к Николаю.

— Твое правление, сын, нужно начать с широкого жеста, который высоко оценят в деревне — с прощения недоимок и долгов крестьян по ссудам из продовольственного капитала и на обсеменение полей, выданных во время неурожая 1891–1892 годов, — я сразу взял быка за рога, начал с главного — с программы царствования Николая.

Витте вскинулся, такое решение сильно подрывало интересы министерства финансов.

Я не дал ему вмешаться, тут же окончательно добив требованием отмены выкупных платежей. Это следовало провести в течение трех лет.

Сергей Юльевич схватился за голову.

— Такой шаг отбросит нас на десятилетие назад! Потребуется более полутора миллиардов рублей, чтобы заткнуть такую дыру. Мы только-только достигли уровня, при котором можно перейти к золотому обращению…

— Дыру? Да это же деньги на бумаге. Никогда крестьянин не сможет их оплатить. Зачем тогда за них так держаться?

Витте собрался спорить.

Я нанес еще один упреждающий удар:

— Сергей Юльевич, насчет золотого обращения. Ваша реформа, при всей ее внешней привлекательности и примерах от наших соседей, есть страшное зло, грозящее неисчислимыми потерями.

Витте вздрогнул — такого он не ожидал. Знал, что царь в сомнениях, что колебался, но чтоб так категорично…

— Скажите мне, что вы намерены сделать с внешним долгом? — продолжал наступать я. — Он зафиксирован в серебре. Неужели вам хватило бы совести приравнять его к золоту и тем ограбить Россию?

— Я??? Никогда! Как бы посмел…

Врёт! Беззастенчиво врёт! Именно так он и поступит в той истории, которую я знал. И никто его за это не прибьет к столбу позора! Как и за другие проделки. Нет, только контроль — жесткий тотальный контроль!

— ПапА! Я не понимаю, объясни, — тоскливо воззвал ко мне сын. Столь сложные материи были выше его разума, в его подготовке существовали явные пробелы.

— Все просто. С 39-го года, когда законодательно было определено серебряное содержание рубля, серебро по отношению к золоту подешевело в два с половиной раза. Если внешний долг будет пересчитан в золото, то держатели наших заемных бумаг обогатятся более чем в полтора раза. Если быть точным, то в 1.67 раза. Так, Сергей Юльевич? Кто там у нас главный интересант? Еврейские банкиры, Ротшильды?

Витте часто задышал, не зная, что сказать. Ему казалось, что под ногами разверзлась яма, что его песенка как министра финансов спета.

Мария Федоровна, сообразив, что разговор зашел слишком далеко, поспешила вмешаться, чтобы разрядить обстановку:

— Никто не говорит о недоверии, Сергей Юльевич. Мы ценим ваши таланты.

Витте уловил в ее словах намек на будущее покровительство и поблагодарил.

— Ваше Величество, но как же индустриализация? — в сипловатом голосе Витте с заметным южнорусским акцентом звучало еле скрываемое раздражение. — Без золотого обращения мы не получим притока иностранных инвестиций. Мы бы могли сильно подстегнуть экономику, выйти на первое место в мире по темпам роста…

— Подстегнуть? — перебил я. — А может долгами загнать ее в кризис? Вы хотите сузить до минимума внутреннее денежное обращение и сделать зависимой от внешнего капитала всю нашу промышленность. Лишенная возможности внутреннего кредита она пойдет на поклон к немцам, французам и англичанам, а государство будет вынуждено раз в пять лет выплачивать по процентам сумму, сопоставимую с репарациями, уплаченными Германии Францией после поражения в войне.

— Не понимаю… — растерянно промямлил Витте.

Все он понимал. Он же хитрый проныра, а не раб идеи золотого обращения, которой сейчас грезили мировые экономисты.

Да, золотой стандарт уже существовал во многих странах, но вот только для развивающихся он окажется удавкой. Мы со своим монометаллизмом получим самую конвертируемую в мире валюту и… дикую кучу долгов, которые никак не разгрести. Государство-банкрот — вот цена задуманной реформы.

«Эх, червончики, мои червончики» — пришла на ум задорная песенка.

Да, те самые золотые червонцы Николая, это спасение для многих в тяжелые годы советской индустриализации, когда муку продавали в Торгсине только за золото. Они не появятся на свет, если Ники меня поймет, последует предостережению, не прогнется под Витте.

Тогда не будет ни Торгсина, ни гигантского изъятия из денежного обращения этих самых николаевских червонцев, ни Беловежской пущи, где ловкач Сережа подсунет бумаги на подпись расслабленному охотой царю.

Беловежье — прямо заколдованное место для Российской империи…

— Необеспеченные бумажные деньги, что в них дурного? — обозначил я свою позицию более чем определенно, — Нужно лишь выпускать их не под уже затраченный труд, а под будущий, под проекты. Под те, где гарантирована прибыль, экономический успех. Под гособеспечение. Например, в виде краткосрочных облигаций с фиксированным доходом. А золото оставим для внешней торговли и для скорейшего погашения долгов государства.

— Государь, неужели вы попали под влияние сомнительных теорий Шарапова? — возмутился Витте.

— Идеи Сергея Федоровича нахожу очень здравыми, особенно для развивающейся быстрыми темпами экономики. А тебе, Ники, рекомендую взять к себе этого умнейшего экономиста в качестве главного финансового советника. В министерстве Сергея Юльевича он не приживется, сожрут.

Я внимательно посмотрел на сына. Кажется, в нем проросло зерно разочарования в способностях министра. Или мне только показалось?

Ники, Ники… «Доверяй, но проверяй, — так и хотелось мне сейчас ему сказать. Лишь бы он прислушался к совету насчет Шарапова. В следующем году выйдет из печати его книга 'Бумажный рубль», где он камня на камне не оставит от теорий Витте.

Если сын заберет его под свое крыло, то «смутительность» Витте сразу уменьшится на пару порядков. Министр финансов — это такая фигура, которую нужно крепко держать за «фаберже». Стальной перчаткой.

— Я отказываюсь понимать, что происходит, — Витте вышел из себя. — Мне грозит отставка?

— Нет, мой дорогой. Повышение!

Витте растерялся. Любой бы на его месте растерялся от этаких качелей. Не меньше были поражены и Мария Федоровна с Николаем.

Я рассказал о своей идее с Советом министров.

— Ответственное министерство? — неверяще вымолвил Сергей Юльевич. — Включающее в свой состав министров военного и иностранных дел?

— Именно! Сами только что признали, что программе переселения крестьян в Сибирь уготована участь завязнуть в межведомственном болоте. И еще… От нового царя все будут ждать начала новой эры. Бросим же обществу кость. И перенаправим его критику с царя на вас, — я усмехнулся. — Не испугаетесь?

— Нет!

Как я и думал, на кость самым первым бросился министр финансов, он вцепился в нее всеми зубами. Полномочия с контролем внешней политики и армии с флотом — от такого у любого политика голова пойдет кругом.

— Кто попадет в кабинет? — осторожно начал прощупывать почву будущий премьер-министр.

Слишком быстро он справился с разочарованием от провала своих планов. Подозрительный — вот какое определение просилось на ум при взгляде на его холеное лицо, на плутоватые глаза. Высокий рост, широкие плечи, лицо боксера и византийская хитрость — опасное сочетание. Не человек, а торпеда с продвинутой программой самонаведения.

— Ключевых министров будет назначать император, — четко обозначил я контуры будущей реформы. — Внутренние дела — Плеве. Вам придется научиться с ним сотрудничать, — отрезал я, заметив несогласие Витте. — Как и с другими назначенцами.

— Протекционизм, — осторожно напомнил Сергей Юльевич, сразу сообразивший, что свобода рук ему не светит, что придется договариваться с явными и скрытыми противниками.

— Николай, — я обернулся к сыну и строго на него посмотрел. — Никогда не поддавайся просьбам со стороны, особенно от членов семьи, протолкнуть на важный пост нужного человечка. Такие люди обычно заручаются высоким покровительством, добытым благодаря счастливой случайности. В чем тогда их преимущество перед теми, кто добился всего неустанным трудом и талантом?

— Я запомню, папА!

— Обновленному и реформированному Совету министров понадобится своя программа. Я обрисую ее в общих чертах. Не стану говорить о важности укрепления обороноспособности страны — это очевидно для всех, и потому прошу всемерно поддержать деятельность будущего Фонда моего имени, Общество военно-технического прогресса. Во внешней политике рекомендую строго придерживаться ранее заключенных договоров. А тебя, Ники, прошу воздержаться от династической дипломатии. Вильгельм начнет тебя обхаживать, путать — не поддавайся. Не веди с ним кулуарных переговоров, заставляя дипломатов рвать на голове последние волосы. Нам нужен мир в Европе любой ценой, мы на пороге великих прорывов в экономике, и нельзя их похоронить глупыми авантюрами. Если же не получится удержать агрессию Японии на Дальнем Востоке, то, по крайней мере, нужно к ней готовиться уже сегодня.

Я сделал паузу, чувствуя, что сильно утомился. В правом боку и груди нарастала боль. Но нужен еще небольшой рывок.

— Транссибирская магистраль. Ее нужно активно развивать, но не лезть с железнодорожными путями на чужую территорию. Сергей Юльевич! Обращаю ваше внимание на это обстоятельство. Мы строим чугунку для себя, а не для Китая! Вы меня услышали?

Витте кивнул, хотя еще не понял моего предостережения. Ну ничего, придет время — вспомнит.

— Ваше Величество, так что же с денежной реформой? — воспользовался Витте паузой, чтобы протолкнуть свою идею-фикс.

— Нет! Категорически! Вместо того, чтобы затягивать на шее удавку финансовых обязательств перед Европой, лучше придумать программу поощрения и привлечения иностранного капитала в Россию, в реальные сектора экономики. И не в сырьевой сектор, а в технологичный. Но только не ценой дешевизны рабочих рук. Нам нужен социальный мир, насколько это возможно, и рабочее законодательство. И антимонопольное. Процесс формирования картелей и синдикатов вот-вот начнется, и лучше его упредить…

Я закашлялся, прервавшись на полуслове, и прижал к губам платок. В груди что-то хлюпало, Минни всполошилась и бросилась ко мне.

Отнял от губ платок. На белой ткани ярко алели капли крови. Ненадолго хватило магии Айбике.

Николай кинулся звать Вельяминова, отбросив карандаш, которым конспектировал мои пожелания. Лишь Витте сидел спокойно, напряженно размышляя.

Хотелось бы мне залезть ему в голову и узнать, что этот интриган придумывает нового, какие коварные планы вынашивает.

Все, что мог, я сделал, обо всем предупредил. Вернее, не обо всем, а лишь о том, что вспомнил, до чего додумался в меру своих знаний и понимания общих процессов.

Что забыл? Пожалуй, одно дело осталось. Не помешает подготовить списочек для Черевина, включив в него тех, кто подлежал обязательной ликвидации, с кем никак не договориться.

И начать его с Савинкова, с этого «рыцаря» на бледном коне.

Мы плыли — шли, как говорят моряки — в Севастополь на двухмачтовой паровой яхте «Тамара», любезно предоставленной моим зятем.

На этом корабле, купленном в Англии в 1890-м году, он совершил большое путешествие, прерванное из-за смерти матери. Кругосветки не вышло, самой дальней точкой маршрута стал Сингапур, Ява и острова Индонезии. Зато великому князю посчастливилось объехать Индию по суше, пока «Тамара» ждала его на Цейлоне.

С тех пор яхта простаивала у пирса. Тащиться по суше мне не хотелось, Вельяминов встал железной стеной, вот и пришлось броситься в ножки Сандро.

Океанская яхта — в моем понимании, плохо подходящее слово для корабля с резной фигурой грузинской царицы на носу. Длиной более шестидесяти метров и почти восемь в самой широкой части, с черным стальным корпусом она была похожа скорее на небольшой военный корвет.

Если бы не парусное вооружение шхуны, зоны отдыха на тиковой палубе, крытой лаком, роскошный салон, отделанный полированным красным деревом и полукруглыми зеркалами, и уютные каюты, имевшие ванны. Сходство же с боевым кораблем придавали несколько одноствольных пушек. Этакая смесь бойцового пса с элегантным домашним догом, которого кормят одними деликатесами.

Морской ветерок норовил расправиться со шляпкой Минни. Яхта уверенно и легко резала спокойную морскую гладь. Равномерно стучала машина. Мы стояли у лееров фальшборта, игнорируя расставленные для нас под тентом шезлонги на шканцах. Дышалось легко и свободно, кашель на время ушел. Ласковое в это время года солнце поднималось все выше и выше. Синее, а чуть дальше от берега темно-серое и даже черное море приковывало к себе взгляд, но я смотрел на побережье. На Ялту, переживающую подлинный строительный бум и превращение в модный курорт. На красивые виллы в окружении ухоженных парков, на пляжи без волноломов и бетона, на девственные горы у перевала Ласпи, на райскую бухту у их подножия.

— Ксения мне призналась, что купалась вместе с мужем в море! — сделав страшные глаза, поведала мне супруга.

Тьфу ты, пропасть! Нашла проблему! Чем ей совместное купание дочери и ее мужа не угодило? О времена, о нравы! То, что станет столь естественным в будущем, нынешний мир воспринимает пока что верхом бесстыдства.

О, это вы еще нудистских пляжей не видели! При большевиках в первые годы советской власти подобное расцветет махровым цветом. Причем даже в самом центре Москвы.

— Ваше Величество! — обратился ко мне морской офицер из яхтенной команды. — Его высочество великий князь Александр Михайлович приглашает вас на снятие пробы с обеденных котлов экипажа.

Морская традиция! Когда царствующая особа на корабле, ей положено поднести миску с супом, чтобы проверила и одобрила, чем кормят матросиков.

Обычно это делают командир корабля и судовой врач. История про борщ с червивой говядиной на броненосце «Потемкин» в 1905-м — это на совести Эйзенштейна и его сценаристов. Не верю, что там на самом деле был несъедобный суп, скорее уж хорошо подготовленный профессиональными революционерами бунт.

— Минни, — обратился я к жене. — Давай очистим шканцы. Скоро вынесут ендову с флотской чаркой. Не будем лишать матросов их законной радости.

— Как скажешь, дорогой. Надеюсь, ты не собираешься снимать пробы? Тебе же нельзя!

— Не волнуйся, лишь поприсутствую. Мичман, окажите любезность — проводите императрицу в салон.

— Сочту за честь, Ваше Величество!

Мария Федоровна немного скривилась. Отчасти потому, что придется спускаться в главную гостиную по узкой винтовой лестнице в буфетной. Отчасти от того, что салон был оккупирован молодежью, компанией Николая, обществом «картофель». Почему они придумали такое название, я не знал, видел лишь их тайный знак — золотой брелок в виде маленького клубня. Сплошь аристократические фамилии — Шереметевы, Долгорукие, Оболенские, Ольденбурги. Мажоры мажоров. Странно было бы застать в обществе цесаревича людей с фамилиями Харитонов, Боткин, Демидова, Трупп. Такие годятся лишь на то, чтобы быть расстрелянными вместе с Николаем. А аристократы — срывать цветы удовольствия, греться в лучах близости к наследнику престола, без пяти минут императора. И предать при первой возможности.

Я успокаивающе похлопал жену по руке и двинулся в сторону группы моряков, стоявших рядом с Сандро. Один матрос, демонстрируя безукоризненную выправку, держал в руках поднос с мельхиоровой миской, графинчиком с водокой, чаркой, хлебом, солонкой и перечницей. Через его локоть была перекинута белая салфетка. От судка поднимался ароматный парок.

— Чем сегодня балуете экипаж? — с улыбкой спросил я, приблизившись вплотную.

— Щи на свежей капусте, государь, — пояснил Садро.

Взгляды моряков скрестились на мне. Двадцать девять членов экипажа ждали государевого решения на жилой палубе.

Я развел руками.

— Рад бы отведать моряцких щей, но, простите, нельзя. Жирное под запретом, а вы, смотрю, сала не пожалели. Давай, зять, выручай.

Сандро беспрекословно подчинился. Принял от матроса ложку, проверил качество щей. Выпил рюмку, закусив ее кусочком черного хлеба с солью.

— Одобряю! — кивнул он матросу, отпуская того с подносом.

Сразу же раздался боцманский свисток, команда «к вину!»

— Государь, позвольте на два слова, — попросил великий князь.

Мы встали у входа в рубку.

— «Тамара» отличный ходок, — польстил я великому князю.

— Да, штормовую волну она держит прекрасно. Двадцать три тысячи миль нашего похода в Индийский океан — от Ревеля до малазийских островов — пройдены без сучка и задоринки. Скалы Гогланда, мертвая зыбь Бискайского залива, тропические штормы — мы все преодолели.

— Наверное, очень яркое путешествие.

— Это было незабываемо, — расцвело в улыбке красивое лицо Сандро. — Индуистские храмы, раджи в тюрбанах и жемчуге, аборигены в одних набедренных повязках, баядерки с их огненным танцем. Походы в бамбуковые джунгли на слонах — кто не видел тропического хаоса, тот не поймет как сминаются деревья и колючий кустарник под ногами великанов. Охота на диких животных, огромные королевские тигры, леопарды, крокодилы…

— Почему у орудия нету противопульного щитка? — прервал я поток его воспоминаний, указав на странную пушку на колесах.

— Это же десантное орудие Барановского. Предназначено для установки на баркас. Само орудие крепится на носу, а колеса хранятся на корме.

— И что с того? Орудийный расчет состоит из бессмертных? Если орудие десантное, то предполагается его выгрузка на берег, где существуют риски попасть в засаду и оказаться под ружейно-пулеметным обстрелом.

Сандро удивился:

— Так и для пулевой артиллерии такой щит не предусмотрен…

— Вот тебе еще одна идея для работы Общества. Тем более твой отец, великий князь Михаил Николаевич, никто иной, как генерал-фельдцейхмейстер.

— Сказать по правде, государь, — понизив голос, ответил Сандро, — мой папа талантливейший человек, но очень старой закалки. «Как его величество поручит, так и буду исполнять» — это его кредо.

— Ну и сошлись на меня, — немного раздраженно буркнул я. — Считай, что поручил, значит. О чем ты хотел еще говорить?

— О японской морской программе. Я внимательно за ней слежу и могу с уверенностью утверждать: через десять лет на нас нападут.

Я удивленно присвистнул. Да, он определенно самый толковый среди собравшихся на корабле мажоров. Да что там «золотая молодежь» — его коллеги по флоту в высоких адмиральских чинах не видят дальше собственного носа. Пока эта публика благодушествует и почивает на лаврах, Сандро анализирует происходящее у потенциального противника и делает правильные выводы.

— Я доволен тобой, Александр Михайлович. Сможешь подготовить аналитическую записку? Или твой прогноз — всего лишь предположение?

— Просто высказал то, что на душе, — смутился Сандро. — Но если вы, Государь, прикажите, то могу изложить свои мысли на бумаге. С системой доказательств и статистическими выкладками. С 1891 года я издаю ежегодный справочник «Военные флоты иностранных государств», так что есть материалы для подробного анализа.

— Обязательно. Напиши все подробно. Еще обрати внимание на японскую «шимозу», на идею делать ставку не на бронебойные, а на осколочно-фугасные свойства крупнокалиберных корабельных снарядов, на их способность вызывать значительные разрушения и обширные пожары на палубах, — я постучал ногой по тиковому настилу. — Броня броней, но на наших кораблях в избытке горючих материалов.

Великий князь воодушевился, но тут же сник.

— Если я такую бумагу пущу по инстанциям, она непременно ляжет под адмиральское сукно.

Я стукнул тростью по палубе.

— Воспользуйся своим семейным положением, даю тебе мое разрешение. Как будет готово, отдашь прямо в руки Николаю.

— Благодарю, Ваше Величество! Такое разрешение бесценно. Выгод для себя не ищу, для державы стараюсь!

— Это ты молодец! Что говорят о смене в руководстве военным флотом?

— Одно только упоминание о современных преобразованиях вызывало у вашего брата, Ваше Величество, болезненную гримасу…

Зять замялся, не понимая границ дозволенного.

— Говори смело.

— Сказать по правде, — осторожно добавил Сандро, — отставку вашего брата моряки восприняли с восторгом.

— А скажи-ка мне, что ты думаешь о ближайших перспективах мирового военного судостроения?

— Полагаю, что ставка будет сделана на увеличение тоннажа и усиление брони и количества тяжелого вооружения на борту. Линкор с шестнадцатью орудиями — по два в башне. По паре на корме и носу и четыре по бортам. Такая идея витает в голове. Но это пока лишь общие рассуждения, без технической проработки.

— А калибр?

— Двести три миллиметра! А столь любезные сердцу наших адмиралов триста пять миллиметров способны стрелять лишь на вдвое меньшую дистанцию.

— Мало! — решительно отрубил я. — Ты упускаешь из виду, что артиллерийское дело не стоит на месте. Появятся новые прицелы и дальномеры, новый тип боеприпаса и его подачи в башню. Дерзай с новым проектом, только найди грамотного инженера-кораблестроителя и не мельчи с калибром. Будущее — за линкорами с большими пушками.

Мой собеседник задумался.

Мне было очевидно, что идеи строительства более мощных кораблей его интересуют, но пока скорее в виде юношеского увлечения. Удивляло то, что он фактически обрисовал дредноут, который будет изобретен лишь через десять лет, причем британцами.

Эх, было бы время, из него можно было бы вырастить главного русского моряка. Если соединить его энтузиазм с глубокими знаниями и талантами настоящего флотоводца, адмирала Макарова, получилась бы отличная связка.

— Вот тебе еще одна подсказка на будущее. Следи за опытами с машинами тяжелее воздуха. Сейчас эра аэростатов, но очень быстро человечество освоит возможность полетов с применением двигателей. На самолеты будут смотреть как на игрушку. Твоя же задача — добиться их военного применения. Только вообрази: большой линкор, и на его палубе устроена взлетно-посадочная полоса для самолета-разведчика. Представляешь, какие перспективы открываются для действий флота?

Сказать, что Александр Михайлович был впечатлен — ничего не сказать. Его лицо отразило целую гамму чувств, от неуверенности до потрясения. Он порывался что-то сказать, но сумел себя сдержать, лишь быстро кивал. Все было понятно и без слов: Сандро, зная о моем приговоре, глубоко страдал от того, что Россия теряет такого монарха.

— Впереди — вход в гавань! — раздался крик впередсмотрящего. — Маяк Херсонесский по курсу!

Мы подходили к Севастополю.

Внутри меня поднималась теплая радостная волна — то чувство, которое всегда испытывает настоящий русский человек, оказавшись в этом городе нашей славы. Даже о недомогании на время забыл.

С восхищением смотрел на ярко освещенную солнцем Южную бухту, на эффектную картину города, на его золотые купола храмов и белокаменные дома, на пеструю толпу на пристанях.

Но главного внимания заслуживала, конечно, эскадра, украшенная флагами и флажками. Это была гордость настоящего Александра, именно он возродил черноморский флот.

Гигантская работа, огромные деньги, труд многих тысяч моряков, инженеров и рабочих — и зримое доказательство, что тяжкое наследие Крымской войны бесповоротно кануло в Лету.

Мощные современные броненосцы с их огромными орудиями, все построенные на отечественных верфях, превратили Россию в доминирующую силу на Черном море.

Флот приветствовал прибытие своего державного вождя. Вытянувшиеся в линию броненосцы «Екатерина II», «Синоп», «Чесма», «Георгий Победоносец» и «Двенадцать апостолов», а также крейсера и миноносцы, при приближении «Тамары» под императорским штандартом приспускали флаги и производили салютационные выстрелы.

Белые пороховые клубы росли, сливаясь в одну полупрозрачную стену. Из нее высились к небу длинные мачты линкоров и тонкие, как спицы, миноносцев. Построенные на палубах команды в парадных мундирах кричали «Ура!!!».

Я приветствовал каждый корабль, а после прохождения вдоль всего строя отдал приказ:

— Подать сигнал «Изъявляю благодарность».

Меня ждали на флагмане, на «Екатерине II». Так было оговорено с флотскими. Никаких торжественных церемоний на Царской пристани или посещения Морского собрания. Предстоял серьезный разговор с управляющим морским министерством генерал-адъютантом Чихачевым и главным командиром Черноморского флота и портов Черного моря вице-адмиралом Копытовым.

Но прежде я хотел обратиться с напутственным словом к морякам — к команде «Екатерины II», а через них — ко всему Черноморскому флоту. Скорее даже ко всему российскому флоту.

— Государь на борту! Поднять императорский штандарт!

Грянул судовой оркестр.

Подняться по трапу оказалось для меня нелегкой задачей. По испуганным взглядам встречавших было видно, насколько они ошеломлены моим нездоровым внешним видом.

Но сжав зубы и собрав волю в кулак, я справился. Потом коротко приветствовал почетный караул с винтовками с примкнутыми штыками. Поздоровался за руку со старшими офицерами в ослепительно белых мундирах с эполетами. С удовольствием отметил, как надраили корабль к моему визиту.

Опираясь на трость, приблизился к команде броненосца, построенной вдоль борта плотными шеренгами в шесть рядов. Отдал ей честь и так прошел вдоль всего строя.

На палубах воцарилась полная тишина, все замерли, ожидая моей речи. Лишь слышался тихий плеск волн за бортом, легкий скрип якорных цепей да тихий шелест разноцветных флажков на фалах.

— Братцы-черноморцы! — так обратился я к экипажу корабля, стараясь говорить громко и внятно. — Сыны и внуки, достойные памяти предков, живота своего не пожалевших для защиты Севастополя. Вверив вам оборону наших черноморских рубежей, надеюсь на вас. Верую, что охраните от всякого покушения наши пределы. Обеспечите русскому флоту спокойное владычество в водах их омывающих. Защитите достоинство Державы российской, когда придет час испытаний. Я хочу поблагодарить каждого из вас за службу, за преданность и верность присяге, за то, что вы не боитесь опасностей и ежедневно выполняете тяжкий долг перед Отечеством своим!

Я сделал паузу, чтобы перевести дух. Оценил крепкие фигуры матросов в синих рубахах навыпуск с широким вырезом. Из-под него выглядывали белые рубашки с отложным воротником и поперечными синими полосками. Расстояния между этими полосками сильно отличались от привычных мне тельняшек.

Вгляделся в молодые напряженные лица под черными бескозырками — с вытращенными от волнения глазами. Круглолицые и худые, усатые и безусые, курносые и с носами картошкой, загорелые и бледные. Такие просветленные, такие русские. Неужели кому-то из них, призванных по мобилизации, суждено через десять лет сгинуть в водах Желтого моря? Не родить детей, оставить без поддержки мать-старушку?

— Братцы! — повторил я свое обращение. — Полагаюсь на вас, на вашу верность и мужество. Вы доказали не раз, что готовы отдать жизни за Родину. И прошу: берегите друг друга, не позволяйте врагам посеять раздоры и сомнения в ваших сердцах. Помните, что единство — наше главное оружие против врагов, и внешний противник бессилен, пока мы все вместе — как один сжатый кулак!

Мои слова матросам пришлись по сердцу. Многие еще шире расправили плечи, еще выше вздернули подбородки. Тем сильнее их поразило продолжение моей речи.

— Дети мои, вынужден предупредить вас о другой опасности, не менее страшной, чем внешняя угроза. Это враги внутренние. Те, кто хочет, чтобы вы усомнились в величии России, в правоте вашей службы, в присяге, которую вы дали. Эти люди называют себя революционерами, но на деле они лишь марионетки иностранных держав, которые хотят ослабить нас, поссорить, сделать слабыми и покорными.

Я сделал небольшую паузу, давая морякам осмыслить мои слова, и потом продолжил громче, увереннее, тверже, сильнее:

— Помните, братья, они обещают вам свободу, равенство, лёгкую жизнь, но это обман. Их цель — расколоть наш флот, уничтожить дисциплину, превратить русских моряков из непобедимых защитников Родины в разобщённую, беспомощную толпу. Не поддавайтесь их речам, не верьте обещаниям, которыми они вас заманивают! Помните, что эти провокаторы проплачены нашими врагами — теми, кто боится русской силы и мощи, кто хочет видеть Россию слабой! Теми, кто жаждет завладеть нашим богатством, просторами, дарами недр и морей.

По палубе прокатилась тихая, еле заметная волна, бескозырки и фуражки слегка качнулись. Матросы явно были обескуражены моими словами, а офицеры ошарашены. Рефлекторно их руки крепко сжали рукояти кортиков, а взгляды посуровели. Император опасается проникновения революционной заразы на флот? Такое крышесносное предупреждение проняло их до печенок. Но особенно их добил финал моей речи:

— Матросы, никогда не забывайте, что флот, как и русская армия, живет традициями. Одна из таких традиций — отношение к своим командирам как к отцам. Господа офицеры, позволю себе вам напомнить, что положение отца зиждется не на страхе, а на уважении и любви. Черноморцы, зарубите себе на носу и передайте это тем, кто придет служить вам на смену: флот — это одна большая семья! Судьба России в ваших руках!

Я покачнулся, но вовремя оперся на трость и удержался на ногах. Речь далась мне нелегко. Пора закругляться.

— Спасибо за службу, черноморцы. Приказываю повторить на броненосце сигнал «Изъявляю благодарность».

Палуба ответила громким «Уррра!!!»

Я удалился в кают-компанию «Екатерины» в сопровождении старших офицеров эскадры и флота. Остальные офицеры мой уход с растерянным видом проводили.

Кажется, они ничего не поняли. Но как по-другому им объяснить, что через десять лет на «Потемкине» вспыхнет восстание? А позднее матросы превратятся в самый активный и безжалостный отряд революции.

Если ничего не предпринять, они перебьют сотни грамотных офицеров, незаменимых специалистов. И флот на долгие годы будет обескровлен и как боевая сила окажется не на высоте современных военных требований.

Впрочем, он и сейчас в нелучшем состоянии. И в материально-техническом смысле, и в вопросах снабжения, организации командования, разведки, охраны рейдов. Именно об этом я и хотел теперь поговорить с Чихачевым и его офицерами.

Запахи вернулись!

Я снова ощущал целую палитру ароматов, и это было — замечательно. Боже, мой, как мало нужно человеку для счастья…

Еще не открыл глаза, а уже понял, что прекрасно себя чувствую. Больше нет прогрессирующего нефрита, нет сердечной недостаточности и всего остального букета болезней.

Дышится легко, кашель больше не рвет легкие и боль не раздирает тело.

И самое главное — тело-то новое, здоровое! Я теперь, получается, Александр Второй, если верны мои расчеты.

Наслаждаясь вернувшейся способностью, принюхался, чтобы уловить оттенки. Пахло чуть-чуть газом, чуть-чуть свечным духом, чуть-чуть духами с нежными нотками бергамота, лаванды, жасмина.

Но сильнее всего я чувствовал запах молодого женского тела, горячего, разомлевшего ото сна. Пряный аромат свежести, мускуса и фертильности. Возбуждающий.

Это было странно. Молодая женщина в постели императора?

Осторожно приоткрыл глаза и скосил их вбок. Однако же шалун Его Величество! Седина в бороду, бес в ребро.

Ему, то есть мне, должно быть за шестьдесят, а под боком, спрятав за рассыпанными каштановыми волосами лицо без морщин, с чистой кожей цвета слоновой кости, пристроилась особа лет тридцати, не больше. Ого, какая носатая. Про таких говорят, когда хотят выразиться тактично: «у нее нос характерной формы».

Боясь пошевелиться, чтобы не разбудить даму, я украдкой оглядел комнату, в которой оказался.

Полумрак. Тонкая щель в шторах светилась тусклым серебром пасмурного утра. Газовый рожок на стене, пляшущее пламя. Лампадка у иконы. Дворцовые интерьеры, высокие потолки, много золота, картин и эстампов в богатых рамах. Широкая кровать, мягкая перина, нежное белье.

Скорее всего, я в Зимнем дворце. Или в Царскосельском Александровском. Хотя… Я плохо помнил, где любил проживать настоящий Александр II.

Кстати, а я точно он? Не помешало бы проверить.

Рука вынырнула из-под одеяла и ухватилась за подбородок. Бритый. Слева и справа густые бакенбарды, над губой усы. Все верно. Пышные баки — это Александр Второй, Освободитель. Образец для подражания гвардейцами. И мишень для террористов. Веселые деньки меня ждут, если на дворе февраль 1881-го года.

Любопытно, кто же эта молодая дама… Фаворитка? Явно же не жена. Или…

Додумать не успел. Женщина, делившая со мной постель, проснулась. Она распахнула голубые глаза, лучащиеся любовью.

— Мунечка, ты проснулся? — с легкой хрипотцой спросила она, отводя от лица прядку волос.

Доступ к памяти Александра еще не открылся. Я слегка запаниковал, не понимая, как себя вести. Попытался повторить трюк, который помог в случае с Минни. Постарался подумать о неизвестной женщине с любовью и нежностью. Не получилось. Ни думать, ни вызвать в себе ощущение желания. Слишком мало информации.

— Какой сегодня день? — выдавил вопрос незнакомым голосом с легкой картавостью.

— Среда, — последовал ответ на французском.

— А число?

— Двадцать восьмое, — в ответе слышалось удивление. — Январь, — уточнила женщина и потянулась, чтобы меня поцеловать.

Я вздрогнул. Чуть отстранился.

Лицо незнакомки приняло немного глупое выражение. Тонкие губы обиженно поджались.

— Ты разлюбил свою Дусю?

Ее рука решительно скользнула под одеяло и устремилась к моему паху.

Тело отреагировало на это движение с неожиданной страстью. И память Александра начала приоткрываться. Женщина победно засмеялась, а я замер в легком обалдении — слишком все оказалось неожиданным.

Катя. Екатерина Михайловна Долгорукова. Давняя любовница, а с прошлого года морганатическая жена императора и светлейшая княгиня Юрьевская. Или дуся, как любил называть ее Александр Николаевич. Именно так, с маленькой буквы.

О, какие глубины мне открылись в отношениях этой парочки!

Император был влюблен без памяти. Пылал страстью, как юнец. Несмотря на разницу в возрасте. Несмотря на то, что этот роман длился долгие годы и принес четырех детей, один из которых умер. Царь не охладел ни через полгода, ни через долгие четырнадцать лет. Незатухающий вулкан чувств!

Он всегда хотел эту женщину. Настолько, что готов был уступать ей во всем. Настолько, что совершил святотатство и, наплевав на все, прервал недолгий траур по почившей жене, тайно сочетался с Катей браком. Настолько, что очень быстро перестал хранить секрет этого мезальянса, принялся знакомить с ней семью, ближайших сановников, конвой и слуг, а теперь и двор. Наплевав с высокой колокольни на ярость сыновей и их жен, на злую молву петербургского света, на осуждение европейских монархов.

Все могут короли, но только не жениться по любви? Три раза ха-ха! Так и объяснил своему другу графу Адельбергу, пытавшемуся не допустить этого брака.

Признаться, я моментально переоценил личность Александра Освободителя. Про него говорили, что он слабый монарх, что легко поддавался влияниям. Возможно, внешне все так и выглядело, но не в случае с дусей.

И возможно, не только с ней. Взять то же освобождение крестьян. Был бы он на самом деле слаб, смог бы продавить столь неотложное, необходимое, но столь же невозможное дело, с точки зрения опоры самодержавия, дворянства? Продавил. И не только это. Многое. То, что получило название «великие реформы».

Так, стоп! Отвлекся я.

Итак, сегодня 28 января. Я в Зимнем дворце. Год пока не уточнил, но наверняка одна тысяча восемьсот восемьдесят первый. И наверняка у меня снова в запасе только месяц.

До 1-го марта, до страшного дня покушения, остается ровно тридцать дней и…

Додумать я не успел. Катя вознамерилась мною овладеть и действовала более чем решительно. И мое тело на этот раз с пылом отозвалось. И не только потому, что оно принадлежало Александру, мужчине с горячим темпераментом, не взирая на возраст. А потому, что я и сам не камень. Как давно у меня не было женщины!

Сплетение горячих тел. Ласки рук, ускоряющиеся, бесстыдные. Жаркое дыхание. Стоны. Пот на лбу. Учащенное дыхание…

Я отвалился от Кати, ощущая, как пульсирует каждая клеточка тела. И чувствуя прилив нежности к этой женщине, подарившей мне свое тело, великолепно сохранившееся после четырех родов. И легкую неловкость, ибо дар этот был предназначен не совсем мне.

— Когда ты добьешься, наконец, от князя Голицына отправки специалиста в Москву? — вдруг спокойно спросила раскрасневшаяся жена.

О чем она?

Я покопался в памяти Александра и тут же получил ответ.

Речь шла немного-немало о поисках в московских архивах информации о коронации императрицы Екатерины I.

Катя, недавно ставшая княгиней Юрьевской, желала пойти по уже проторенному пути, воспользовавшись прецедентом венчания на царство простой прачки или кем там была последняя жена Петра I. Ее не смущало, что за полтора века процедуры усложнились, формализовались до последней запятой. Ее довод был простым как яйцо: император всероссийский есть самодержавный монарх, обладающий неограниченной властью, а значит, его личные распоряжения главнее действующих законов.

— Катя… — начал я, но был сразу прерван. Решительно.

— Сколько на воскресных семейных обедах мне придется сидеть между князем Ольденбургским и герцогом Лейхтенбергским, а не рядом с тобой как законной жене?

— Эээ…

— Ты обещал! — дуся приподнялась в постели и подбоченилась, на лицо опустилась капризная маска.

— В ближайшее воскресенье ты сядешь рядом, — попытался выкрутиться, плохо понимая все последствия такого шага.

— Этого мало! — отрезала Катя. — Что с поисками в архивах?

Похоже, она считала, что я полностью в ее руках. Император-каблук — в этом было что-то неслыханное.

Я почувствовал, что его это мучило: не только мнение близких о его жалкой роли, но и резкое неприятие семьей скороспелого морганатического брака, предательства памяти первой жены. И одновременно он все прощал своей дусе, называл ее шалуньей. Она и вправду многое сделала, чтобы царю, имевшему сотни слуг-бездельников, жилось комфортнее и легче. И Александр II это очень ценил — обычную женскую заботу. Теплая грелка, смена походной кровати в кабинете на более удобную, вовремя поданное лекарство от астмы, закрытая форточка, чтобы не просквозило, — все это его наполняло тихой радостью. Непривычной, но столь желанной в его-то годы, когда особенно начинаешь ценить такие житейские знаки внимания. Никто другой этого не понимал. Даже вопросом таким не задавался.

— Тертий Иванович Филиппов, товарищ Государственного контролера, — ответил я Кате, наконец-то выудив нужную информацию из закоулков памяти. — Он поедет. На днях.

— Почему он?

Этот тон, напор, почти допрос вдруг начал меня раздражать. А еще этот нос! Что в ней такого красивого? Глаза хороши, да. И волосы. И овал лица. Но в целом — на любителя.

— Потому что он крупный специалист в церковных вопросах, — пояснил я, пользуясь знаниями настоящего Александра. — И хватит об этом.

Жена тонко уловила мое недовольство. Изобразила вселенскую грусть, но тут же атаковала с другого фланга.

— Хочу, чтобы мы сегодня сфотографировались с детьми. Ты наденешь синюю венгерку со шнурами, которая так тебе идет. Только нужно немного привести в порядок усы и бакенбарды. Выглядит несколько неряшливо. Скажи Степану, чтобы постарался.

Степан Иванович Подтягин — это камердинер комнат Его Величества, мой личный старый слуга. Выбился из конюхов. Знал меня как облупленного. И это тоже проблема. Как и жена. В случае с Александром III-м некоторые странности моего поведения можно было легко списать на болезнь. Сейчас — не получится. Если члены семьи, придворные и министры, заметив во мне перемену, объяснят ее сложностями с легализацией положения светлейшей княгини Юрьевской, то с Подтягиным и женой такой номер не пройдет. Появятся ненужные вопросы. Я ведь даже как любовник, наверняка, сегодня вел себя иначе. Сердце женщины не обманешь. Точно возникнут сомнения. Степан промолчит, но дуся…

Заметив мое замешательство и истолковав его по-своему, Катя быстро встала с постели. Накинула на мятую ночную рубашку плотный халат. Громко позвала:

— Гога! Гога!

Дверь в спальню распахнулась, и в комнату ворвался маленький мальчишка в темно-синей черкеске. Даже с маленьким кинжалом. Пацан лет десяти, если не меньше. Очень шустрый. Он сразу сиганул в нашу постель, взгромоздился на меня и ухватил за бакенбарды.

— Гога! — строго окликнула его Катя. — Твой отец — император!

«Сын, Георгий», — догадался я.

В памяти Александра тут же нашлось объяснение этой сцены. Старшие сыновья выросли в полной изоляции от родителей и в строгости, общение с ними сводилось к кратковременным взаимным визитам, и царю не удалось в полной мере вкусить всех радостей отцовства. В новой семье все строилось на иных началах. Включая вот такие обнимашки и игры.

— Не ругайся, — я мужественно терпел трепку. — Ему простительна такая очаровательная фамильярность. Узнаю в нем себя, он в точности, как я сам в детстве.

Кажется, с ответом угадал. Княгиня победно засмеялась. Ловкая, однако, дамочка. Немного секса, давление и тут же, чтобы не перестараться, призыв сына, чтобы разрядить обстановку. Или чтобы нанести новый удар?

— Гога, поздоровался с отцом и хватит. У него важная встреча. Вашей с сестрами прогулки по залам дворца сегодня не будет.

Я удивленно посмотрел на жену.

— Ты забыл? — заметив мою реакцию, она многозначительно вздернула брови. — Лорис-Меликов. Важный доклад. Мы же вчера говорили.

В ее тоне мне послышалось нечто большее, чем выполнение добровольно взятых на себя обязательств секретаря. Протекция? Она покровительствует всесильному министру внутренних дел, вчерашнему диктатору, а сегодня — по сути премьер-министру? Ловкий армянин, если все так. Проныра.

— Ты задержался дольше обычного в моей спальне, — она немного запунцовела. — Уже десятый час. Я прикажу, пока ты одеваешься, подать тебе завтрак в кабинет. Сэндвичи, как ты любишь. Сказать, чтобы икры принесли?

Сэндвичи? Икра? Рот наполнился слюной. Я так давно не чувствовал вкуса еды, что почти задрожал от предвкушения.

— Икра обязательно. И холодной севрюжины с хреном! — улыбнулся я и столкнулся со слегка удивленным взглядом.

Плевать! Я бы и пива выпил. Безумно захотелось пенного. Прямо с утра. Уже забыл, каково оно на вкус. Настоящий Александр употреблял не больше бокала, и то в обед, а не на завтрак. Так что ничего слишком уж необычного, кроме времени. Но об этом попрошу Степана.

Аккуратно снял с себя ребенка. Встал. Чмокнул в щечку дусю и уверенным шагом направился к двери, за которой прятался лифт в гардеробную. Можно было воспользоваться винтовой лестницей, соединяющей третий и второй этажи, и спуститься прямо в кабинет, но не расхаживать же по Зимнему в ночной рубашке.

Степан меня уже ждал. В длинной узкой комнате со сплошными стенами из шкафов справа и слева. На простой открытой вешалке висело несколько николаевских шинелей с пелеринами. А в шкафах — почти одни мундиры. Александр, настоящий мундироман, боготворил военную форму, дома, в России, носил только ее, цивильное же позволял себе за границей.

Сквозь высокое арочное окно струился зимний солнечный свет. В его лучах на фоне внутреннего двора Зимнего неторопливо плавали пылинки. Степан взбивал пену в тазике. Опасная бритва уже была подготовлена.

Ни слова не говоря, я уселся в кресло. Откинул немного голову назад. Закрыл глаза. По подбородку скользнула мягкая кисточка. Потом пришел черед бритвы. Слуга сопел и старался. Мешать ему не стоило, чревато порезами.

Когда он закончил и вытер мне лицо, последовал вопрос:

— Какой мундир?

— Синюю венгерку, — тут же ответил я домашней заготовкой от дуси.

Подтягин не удивился и сноровисто начал наряжать меня в повседневный мундир лейб-гвардии гусарского Его величества полка. Не столь нарядный и дорогой, как строевой доломан с филиграновыми шнурами. Но тоже не дешевый.

Все эти нюансы я подчерпнул из наконец-то окончательно проснувшейся блестящей памяти Александра II. Она хранила множество мелочей военной экипировки, амуниции, вплоть до несущественных деталей формы. Не самая нужная информация, как по мне, избыточная. Зачем, к примеру, мне знать, точное место ношения лядунки с револьверными пулями, положенной по традиции гусарам?

Справедливости ради, мундир смотрелся на нем, то есть на мне, безупречно. Я с удовольствием осмотрел себя в большом ростовом зеркале. Поправил золотой свитский аксельбант. И попытался придать лицу торжественно-величественный вид. Получилось не очень. С возрастом черты лица царя приобрели вялость, малую выразительность, а напыщенный вид никак не назовешь одухотворенным.

— Степан, принеси мне в кабинет бутылку пива.

Слуга тихо крякнул, но ничего не сказал.

Я покинул гардеробную. Вышел в Темный коридор, освещенный светом газовых рожков. Дежуривший гвардеец в форме дворцового гренадера, в огромной меховой шапке при виде меня вытянулся, щелкнул каблуками, взял на караул, вздернув винтовку «на плечо».

Дошел до дверей кабинета. Распахнул дверь, сделал шаг в комнату. И замер от восторга.

Это помещение я знал хорошо. Вернее то, во что оно превратилось позже, при советской власти. В практически безликое, с голыми колоннами. Правда, с оригинальной стеклянной люстрой и элементами зеленого с золотом орнамента на потолке. Такой ее видел раньше. Теперь же…

Теплый, уютный кабинет, очень домашний, вплоть до узкой кровати с высокими изголовьем и изножьем, в алькове за колоннами, драпированными тяжелыми темно-зелеными портьерами. Такого же цвета были шторы на окнах и ковер на полу. И множество портретов, больших и маленьких — на стенах, дверях, даже на столе.

Один из них принадлежал покойной жене, Марии Александровне. Она, казалось, смотрела с легкой грустью и укоризной. Заслуженной.

Но Александр с ее чувствами не считался. Поселил над ее комнатами фаворитку, и ей пришлось слушать топот ножек чужих детей от собственного мужа.

И к Кате с детьми он первым делом побежал, когда год назад Степан Халтурин взорвал в подвале пуд динамита. Императрица уже была неизлечимо больна, а на первом этаже кричали раненые солдаты-финляндцы, ведь взрыв случился именно под кордегардией. Тогда погибли одиннадцать человек. Но император понесся на третий этаж и пропадал там несколько часов…

Мысли о не самом достойном поведении царя вытеснил вид подноса с бутербродами. Увы, без мяса — сегодня же среда, а по средам и пятницам даже в мясоед положено избегать скоромной пищи. Но и с семгой отлично пошло, я наслаждался возвращением вкуса.

А когда Степан принес бутылку пива, когда налил и на тонких стенках стеклянного сосуда выступили капельки, а пышная пена оседлала бокал… Я с трудом удержался, чтобы не выпить все залпом прямо при слуге.

Сдержался.

И выпил не торопясь, наслаждаясь каждым глотком, когда Подтягин ушел. «Баварское» от Калинкинского пивоваренного и медоваренного товарищества, поставщика Императорского двора. Очень достойное, на мой взгляд.

Утолив голод и допив пиво, изучил бумаги на столе. И сразу на глаза попался конверт с письмом на имя цесаревича. Открыл.

«Саша! Государственные процентные бумаги, опись которых при сем прилагается, помещенные от моего имени министром двора в Государственный банк 5 сентября 1880 года, в сумме три миллиона триста две тысячи девятьсот семьдесят рублей, есть собственность моей жены, Ее светлости, светлейшей княгини Екатерины Михайловны Юрьевской, урожденной Долгорукой, и наших детей. Ей одной я даю право распоряжаться этим капиталом при моей жизни и после моей смерти. Александр. Ливадия, 11 сентября 1880 года».

Этот документ мне о многом сказал. Не только о всепоглощающей любви и заботе о новой жене и ее детях. Но и о том, что настоящий Александр жил в постоянном предвосхищении смерти.

Его память хранила и недоумение от того, зачем на него начали покушаться с таким упорством. На него — того, кто открыл двери всем тем юношам и девушкам, которые составили партию революционеров.

И тщательно подавляемое чувство страха — было и это. Помазанник божий создан из плоти и крови, и ничто человеческое ему не чуждо.

А еще в нем жила вера в Михаила Тариэловича Лорис-Меликова, в его твердую руку, способную навести порядок. Александр на него надеялся как на последнюю соломинку. Целый план себе придумал. Мол, доведу либеральные реформы до конца и передам успокоенную страну в руки сыну, а сам заживу частной жизнью с обожаемой княгиней в Крыму (именно потому и была строчка насчет «распоряжения капиталом при моей жизни»).

Зря надеялся. Подвел его министр, проглядел террористов. И сейчас мне предстояло посмотреть ему в глаза. Послушать, что скажет. И решить, что сказать самому, насколько открыть карты.

— Прибыл его высокопревосходительство генерал от кавалерии граф Лорис-Меликов, — доложил дежурный офицер.

— Проси!

В дверь проник угрюмый двухметровой мужчина с типично кавказской внешностью — длинный нос, глаза с поволокой. Пышные бакенбарды и высокий лоб придавали его узкому лицу представительность. Вид не солдафона, но мыслителя, государственного деятеля, хотя военный мундир с боевыми наградами сидел на нем как влитой.

— Счастлив видеть ваше императорское величество!

Безукоризненные манеры и русская речь без малейшего акцента говорили в его пользу, как о человеке, много над собой работавшим. А еще он был храбрым солдатом и ловким интриганом — сочетание взрывоопасное и чреватое тем, что в ответственный момент можно перепутать, где хитрить, а где смелость проявлять.

Я вышел ему навстречу, предварительно накинув на поднос с объедками белоснежную салфетку.

Генерал наклонился и поцеловал меня в плечо.

— Садись, — указал ему на кресло, а сам вернулся за свое. — Слушаю.

Лорис-Меликов вытащил из-под мышки папку. Раскрыл.

— Сегодня, Государь, почитаю своим долгом доложить следующее. Задача меня как министра внутренних дел не сводилась лишь к преследованию вредных течений и упрочению правительственной власти. Но главным образом — к удовлетворению законных потребностей и нужд населения.

У меня слегка дернулась бровь от столь неожиданного начала, но Лорис не заметил. Он продолжил, глядя в текст:

— Постепенное возвращение государственной жизни к правильному ее течению удовлетворяет в значительной степени внутренним стремлениям благомыслящей части общества и укрепляет временно поколебленное доверие к силе и прочности правительственной власти…

За тяжелом казенным слогом я еле разобрал нескрываемый оптимизм в оценке момента. Лорис начал перечислять мероприятия правительства по восстановлению доверия между властью и обществом — от упразднения III Отделения до возвышения роли земств.

И аккуратненько так подводил к мысли, что настал момент сделать новые либеральные шаги. Я же все ломал голову, с чего он взял, что наступило «умиротворение умов». Не выдержал и, прервав, спросил в лоб.

Министр не растерялся.

— Одиннадцать месяцев не было ни одного террористического акта.

— Так уж и не было.

— Нет, Государь!

— Тогда поясни, что за бомбу вы нашли на железнодорожных путях, когда я возвращался из Крыма? Почему были предприняты такие беспрецедентные меры безопасности, чтобы я со своей семьей мог добраться от вокзала до Дворца? Конвой такой, будто парад репетировали. Ответь мне, Михаил Тариэлович, почему?

Граф замер, не в силах найти правильный ответ.

— Ваше императорское величество! Вся страна так воодушевлена славными победами храбрейшего генерала Скобелева в туркменских оазисах…

— Скобелев храбрец каких поискать и большой молодец. Вопрос не о нем, а о тебе. О том, почему ты решил, что я тоже пребываю на вершине счастья и наступил удобный момент, чтобы подсунуть мне доклад с проектом конституции?

— Я? Да никогда! Какая конституция? Об этом будут думать наши дети, а то и внуки.

— Михаил Тариэлович! Остановись. Просто послушай меня.

Министр с трудом взял себя в руки, изобразил глубочайшее внимание.

— Меня убьют ровно через месяц, — прямо сказал я.

Лорис-Меликов замер с выпученными глазами и открытым ртом.

Теперь, когда я «предвижу будущее», смерть Александра II не так уж и неизбежна. Бомбистов-террористов можем задержать превентивно. А если неумолимый ход истории сделает выверт, чтоб замочить меня в нужное время каким-то другим способом… Тоже что-нибудь придумаю, чтоб поостеречься.

Как вариант, могу скрыться на это время в Царском селе, плотно окружив его войсками, и пару-тройку месяцев носа за ограду не высовывать. Или уехать за границу. Или сидеть безвылазно в Зимнем, а не носиться каждое воскресенье на развод караулов в Михайловском манеже. Вариантов избежать роковой встречи имеется множество.

Я для себя уже все решил: народовольцы хотят меня убить — значит, нужно ударить на опережение. Чтобы жить дальше, не оглядываясь. И выправлять в России то, что мне окажется по силам.

Именно для этого и прервал Лорис-Меликова, жестко сбив намеченный им ритм беседы.

Он уронил на колени папку с докладом, вцепился двумя руками в голубую ленту ордена Андрея Первозванного, словно я собирался прямо сейчас лишить его высшей государственной награды. Непроизвольно облизав высохшие губы, граф спросил с искренней тревогой:

— Откуда такие сведения, Ваше Величество? Можно ли им доверять? Какая-то анонимка? Доброжелатель из-за границы?

Я усмехнулся, откинулся на спинку кресла и, хитро прищурившись, добил министра окончательно:

— Могу и место назвать, где все должно случиться.

Михаил Тариэлович перестал терзать ленту и снова взял в руки папку. Закрыл ее, сообразив, что доклад откладывается. Приготовился слушать.

У меня был план, сметанный на живую нитку. Составил его еще в тяжелом октябре 1894-го, когда медленно умирал. Не факт, что все продумал, но решил пока ему следовать — пункт за пунктом. Вместо того, чтобы назвать Екатерининский канал, я отделался общим замечанием, выдержав паузу, чтобы собеседник проникся:

— Покушение намечено совершить здесь, в Петербурге.

Даже этого оказалось достаточно. Глаза Лорис-Меликов забегали. Ему казалось, что под ногами разверзлась яма и сейчас может последовать предложение уйти в отставку. Какой из него глава МВД, если царь уверен, что его не могут защитить? Тем более прямо в столице.

В отчаянии граф вцепился в свои щекобарды, сведя их в подобие бороды. Одной рукой, не двумя. Вторая продолжала сжимать папку.

— Давай ее сюда, — милостиво предложил я, желая, чтоб министр все-таки настроился на рабочую волну. — Мне нужна специальная группа сыщиков и следователей, которых я намерен наделить особыми полномочиями. Никому не подконтрольная группа. Даже тебе. Абсолютная секретность. Кого порекомендуешь?

Министр отдал мне папку и завис.

Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы собраться с мыслями. Он был настроен на блестящую аудиенцию, на принятие царем новой программы реформ, а тут такое — есть от чего закружиться голове. Пришлось его подтолкнуть, немного покопавшись в воспоминаниях настоящего Александра.

— Помню, был в петербургской прокуратуре толковый малый. Тот, кто без бумажки целый час мне докладывал суть дела о взрыве в Зимнем дворце…

— А, вы о Плеве… — Лорис оживился. — Вячеслав Константинович по-прежнему работает в Петербургской судебной палате.

— Чин?

— Статский советник. Бесспорно очень одаренный молодой человек. Лошадиная работоспособность.

— Сколько ему лет?

— Тридцать пять или около того, если мне не изменяет память.

— Значит, Плеве, — задумчиво протянул я. — Но он не сыщик, ему нужен профессионал агентурной работы. Есть кто на примете?

Ответ я знал, но мне хотелось, чтобы Лорис-Меликов сам предложил нужного человека.

— У генерал-майора Федорова, градоначальника Петербурга, сложилась крепкая команда сыскарей. Есть успехи. Раскрыты важные конспиративные квартиры, и вы, государь, по этому поводу начертали «Браво!» на моей всеподданейшей записке. Ранее был пойман Михайлов, ключевая фигура подполья, главарь этой банды. К сожалению, от показаний он отказался. Зато список Гольденберга, убийцы князя Кропоткина, позволил нам установить весь расклад. Я уже имел счастие вам докладывать. Сто сорок три имени и характеристики на каждого!

— Разве все из этого списка арестованы? Желябов, Перовская, Кибальчич?

— Ищем… — только и смог ответить Лорис.

Я поднял указательный палец и покачал им из стороны в сторону.

Михаил Тариэлович застыл, не отрываясь следя за моим предостерегающим жестом. На высоком лбу, на самой границе зачесанной набок челки, заблестели крошечные капельки пота. Кабинет натопили от души, но жарко министру стало по другой причине.

Мой палец изменил траекторию, поплыл в сторону и указал на стеклянный колпак, под которым хранился двуствольный пистолет. Он стоял на полке между казачьими киверами Николая I и покойного цесаревича Николая Александровича.

— Что это?

— Пистолет Каракозова, — севшим голосом ответил Лорис.

— Нет! Это напоминание о том, что моя жизнь зависит от простых людей, а не от столичных жандармов и полиции. Не они меня спасли, а Осип Комиссаров, ученик шляпного мастера, он отвел руку убийцы.

Я немного лукавил, если честно, и граф это знал. В апреле 1866-го у ограды Летнего сада в меня попытался выстрелить Каракозов, но промахнулся. Официальная версия — ему помешал Комиссаров. Как оно было на самом деле, сказать трудно — толчея, суета, никто толком ничего не понял. Но выдать крестьянина Осипа за спасителя царя — это был безошибочный пропагандистский ход. Правда, «спасителя» потом превратили в беспробудного пьяницу, но это уже другая история. А пистолет Каракозова с одним заряженным стволом, из которого так и не последовал выстрел, теперь «украшал» мой стол.

Лорис-Меликов хлопал глазами в полном замешательстве, не зная, что сказать. Перед ним сидел совершенно другой человек, не «европеец». Лишенный прежней обходительности, когда спокоен, и не крикливый, когда раздражен. Это министра сбивало. Пришлось прийти ему на помощь.

— Судейкин. Знаешь такого?

Михаил Тариэлович выдохнул. Он наконец догадался, куда я клоню.

— Отличный сыщик. Можно сказать, от бога. Характеризуется с самой положительной стороны. На его счету полный разгром киевской группы террористов. За него хлопочет военный прокурор генерал Стрельников, предлагает перевести майора в Петербург.

— Где он сейчас?

— Так в столице! Знакомится с агентурным отделом. И с будущим начальством. Вопрос с ним еще не решен. Директор Департамента полиции пока отложил перевод.

— Очень удачно совпало. Я хочу прямо сегодня с ним познакомиться. В присутствии Плеве. Ты можешь все устроить?

В глазах Лориса-Меликова появилось понимание. Он заставил себя собраться, показав высший пилотаж бюрократа:

— Ваше Величество! Вы сказали о секретной группе сыщиков и следователей. Не все так просто. В рамках какой структуры ее создавать? Из каких источников финансировать? Как избежать столкновений силовых ведомств, дублирования их работы? Только представьте ситуацию: две параллельные группы ведут разработку одной квартиры…

— Как два кавалера, ангажирующих на балу одну даму? — рассмеялся я.

— У кавалеров обычно в карманах нет револьверов, а тут и до стрельбы друг в друга может дойти. Я упорно пытался убрать нечто похожее, когда сводил вместе жандармов и полицейских в один Департамент. Хватало прецедентов… Нужно найти какое-то изящное решение.

— Отвечаю по порядку. Финансирование — из моих личных средств. Руководителям группы — самые широкие полномочия. В случае конфликта интересов у них абсолютный приоритет. Отчитываться они будут непосредственно передо мной. Как их легализовать — это твоя забота. Есть идеи?

Министр надолго задумался.

Я же принялся нетерпеливо барабанить пальцами по столу, чувствуя, как внутри нарастает злость. Ох уж эта российская бюрократия! Она по замыслу ее создателей должна упорядочить хаос нашей жизни, а вместо этого выродилась в нечто мертвящее, лишенное творческой искры. Лишь денежное подношение помогало закрутиться ржавым колесам. Или пинок царский, животворящий. С последним, кстати, не все так гладко, как с взятками. Вот и думай, кто главнее — я или бабло, которое, как известно, побеждает зло?

— Дворцовая городовая стража, — родил наконец идею Лорис.

Я удивленно дернул бакенбардами. Что за зверь такой? Времени копаться в памяти Александра не было, спросил напрямую:

— Поясни свою мысль.

— Существует готовая структура. С мая прошлого года возглавляет ее дворцовый полицмейстер подполковник Струков. Сейчас она выполняет контрольно-постовые функции. Но короткий период времени, когда ею командовал полковник Федоров, витала мысль о создании собственной дворцовый сыщицкой службы. Секретная часть.

— Федоров… Почему его убрали? Он, кажется, сумел навести порядок с охраной Зимнего и других резиденций.

— С дворцовым комендантом не сработался. Слишком много власти пытался себе забрать. Если вы, государь, хотите группу своих агентов, то лучше ничего не придумать. Реформируем дворцовую городскую стражу в дворцовую полицию, наделим ее агентов высшим приоритетом…

— Ширинкин!

Лорис-Меликов осекся. Снова его черные выразительные глаза кавказца приобрели несколько туповатое выражение. Он явно не поспевал за полетом моих идей.

Ему помог собраться с мыслями неожиданно напавший на меня сухой кашель курильщика. Настоящему Александру давно пора было завязать с сигарами и кальяном. К последнему он пристрастился во время пребывания на Кавказе. И к персидскому табаку, которого за год употребляли более ста килограммов.

— Жандармский подполковник Ширинкин, — повторил я, когда справился с кашлем. — Хочу видеть его во главе объединенной службы охраны всей императорской фамилии. Путь он создает Дворцовую полицию. Заодно и прикроет группу филеров Судейкина.

— Евгения Никифоровича Ширинкина знаю, Ваше Величество. Толковый офицер. Вижу, все уже решено, и мне остается лишь образцово исполнить все ваши предначертания.

Я поморщился от такой велеречивости. И продолжил давить:

— Ширинкина тоже хочу видеть сегодня. Займись прямо сейчас. Сколько займет времени всех вызвать?

— После вашего завтрака, государь, все будут во дворце.

Второй завтрак в эту эпоху заменял обед. Этот царский завтрак — процедура полуофициальная. На него обычно приглашались министры, которые накануне делали доклады, чтобы после продолжить обмен мнениями за столом. Настоящий Александр этого не любил, но был вынужден подчиняться правилам двора. Лорис-Меликов наверняка ждал приглашения.

— Ты пока займись вызовом нужных мне людей, а я пока ознакомлюсь с докладом, — кивнул на папку, и граф буквально расцвел на глазах. — Обсудим его за завтраком. Нет возражений?

— Как я могу, государь? — он прижал руки к груди.

— Действуй!

— Слушаюсь!

— А что Петербург, Михаил Тариэлович? — спросил я, когда Лорис-Меликов уже встал с кресла, понемногу возвращая себе невозмутимый вид.

Не зная, как поступить — то ли сесть обратно, то ли отвечать стоя — он замялся. В который уже раз за сегодняшнюю аудиенцию.

— Танцуют, — наконец нашелся с ответом. — Мясоед, балы, визиты. Невест присматривают. Состояния проигрывают. И…

Лорис выпрямился, демонстрируя безукоризненную выправку, и замолчал.

— Что ж ты язык проглотил? Говори все, как есть. Порицают меня, да?

Густые бакенбарды качнулись, как мясистые листья тропического дерева под порывом ветра.

— Порицают, Ваше Величество! — неожиданно громко, во всю мощь своих легких выдал Лорис-Меликов.

Столько сдерживал свой голос командирский, а тут прорвалось. Растерялся, вот и полезло естественное, привычное, на плацах отточенное, да в салонах питерских обузданное, спрятанное. Доканал я Лориса, как есть доканал. Выдержал сложные зигзаги нашей беседы, а от простого вопроса поплыл. Или я что-то не понимаю, и вопрос оказался совсем не так прост?

— Имею честь доложить, — снова тихим голосом принялся наушничать Лорис, — что некоторые персоны позволяют себе подлинную дерзость.

— Ну-ка присядь, — заинтересовался я. — Это ты о ком?

Лорис осторожно устроил свое длинное сухопарое тело в кресле.

— Ходят разговоры, что вы желаете сделать своим наследником князя Георгия.

— Что за чушь? Это ни в какие ворота не лезет!

— И тем не менее. Даже ваш указ от 5 декабря прошлого года не унял злые языки.

Я хмыкнул. В этом указе специально была помещена ссылка на 14 статью Основных Государственных законов, которая гласила: «Дети, происшедшие от брачного союза лица императорской фамилии с лицом, не имеющим соответственного достоинства, на наследование престола права не имеют». Александр не стал делать акцент на том, что его дети от Юрьевской, в том числе Георгий, были рождены в то время, когда он был женат на другой женщине. То есть были классическими бастардами царской крови. Это и так было всем понятно.

— То есть они не угомонились?

Под этими «они» подразумевалось петербургское сановное «болото», и Лорис-Меликов меня понял.

— Увы, нет. Более того, перехвачена переписка обер-прокурора Победоносцева с фрейлиной Тютчевой. С бывшей фрейлиной, — уточнил.

— И что пишут? — спросил я почти насмешливо.

— Константин Петрович изволил нелицеприятно отозваться о заключенном браке, обозвал его беззаконным. Дословно он выразился так, цитирую по памяти: «Творец этого положения, по-видимому, утратил уже способность сознавать всю его безнравственность, ложь и безобразие. Ему, вероятно, кажется легко свести в одном гнезде и законную свою семью, и незаконную».

— Даже так? — нахмурился я. — А что Тютчева?

— Ее ответ из Москвы был еще более наглым. Она написала, что ушла из Дворца, чтобы не надавать пощечин ее светлости. Ее возмущает в частности, что княгиня Юрьевская ведет себя с вами именно как жена с мужем, да еще в присутствии посторонних, чего никогда не позволяла себе императрица Мария Александровна.

— Интересно девки пляшут… — я оборвал себя на полуслове, сообразив, что поговорка совсем из другой эпохи. — Тютчева дура, да бог ей судья. А вот Победоносцев — это уже другой коленкор.

— Увы, государь, перлюстрированная частная переписка не сможет стать уликой в суде. Нечем нам прихватить за жабры этого фарисея. Хотя на лицо оскорбление августейшего монарха.

Мне тут же все стало ясно.

Лорис-Меликов, сознавая, что Победоносцев грудью встанет против эмвэдешного проекта либеральных реформ, сейчас закручивает интригу, чтобы свалить противника. Хочет его дискредитировать, вызвав во мне ярость.

— Что ж ты, Михаил Тариэлович, своими руками лисицу в курятник запустил? — намекнул я на ключевую роль Лорис-Меликова в назначении Победоносцева обер-прокурором Синода.

Более того, он еще и ввел его в состав Верховной Распорядительной комиссии, в этот орган кратковременной диктатуры, просуществовавший полгода после теракта Халтурина, напугавшего всех до колик. Хотел потрафить Цесаревичу, чьим учителем был Победоносцев, а получил самого опасного противника. На всякого хитреца довольно простоты — это как раз про Лориса-Меликова.

Он потупился после моих слов, не зная, что ответить.

— Вот здесь, — я похлопал рукой по папке, — спрятана бомба. Способная поставить на уши весь реакционный лагерь. Параллельно высший свет, весьма влиятельные персоны и их жены, возмущены подробностями моей частной жизни. Как ты считаешь, не может так статься, что петербургская камарилья сольется в объятьях с террористами?

— В объятьях? Немыслимо! — граф не выдержал, сунул руку в карман форменных брюк, вытащил платок и протер лоб. — Сама мысль о таком союзе кажется мне противоестественной.

Эх, Лорис, Лорис! Вроде умным себя считаешь, а не понял главного. Твоя реформа, то есть шаг к конституции, одинаково неприемлема и для крайне правых, и для крайне левых. Для последних — особенно! Дадим зачатки парламентаризма, и опора революционного подполья посыплется, как песчаная горка. Что касается наших консерваторов, то они панически боятся лишиться своего места на вершине власти. Их вопли насчет моей супруги — не более чем отражение страха больших перемен. Но говорить об этом пока погожу, сперва почитаю, что ты накалякал в своем докладе.

— Я не утверждаю, что сильные мира сего начнут пихать в руки террористов револьверы и бомбы, — сказал я. — Все проще. Преступление бездействием — такое допускаешь?

— Но я же хозяин в МВД! И самый ваш верный слуга! — возопил Лорис-Меликов, снова теряя над собой контроль.

— Так уверен в своих подчиненных? — прищурившись, спросил я.

— Почти, — честно признался Лорис. — Моя правая рука, генерал Черевин, человек, близкий к Цесаревичу.

Прозвучавшее было близко к клятвопреступлению. Наследнику престола присягали точно также, как императору. В словах министра можно было прочесть намек, что реакционный лагерь сплачивается вокруг Александра Александровича. Против меня, царствующего монарха.

Что, впрочем, так и есть, как показали будущие события, после смерти Александра.

А кто виноват?

Лорис-Меликов собственной персоной! Пытался угодить и вашим, и нашим. Именно по его настоянию мой старший сын уже участвовал в политической жизни страны. И готовился. Вынашивал планы все перекрутить.

Не просчитал его Михаил Тариэлович. Слишком зазвездился. Очень ему хотелось нравится наследнику, подвел его кавказский менталитет. Или самонадеянность.

Но Лорис прав в одном. Черевин — креатура Цесаревича. Как ни пытался его расколоть в 1894-м, он ни намеком не дал мне понять, что имел какое-то отношение к покушению 1-го марта. Что отнюдь не означает, что такого не было. Все крайне подозрительно.

Снова развилка. Доклад можно положить под сукно. Можно и княгиню Юрьевскую вывести из-под огня общественной критики, на время убрав с авансцены, то бишь из Зимнего дворца. Но это все полумеры. Не этого хочу.

Нужно провести чистку правого лагеря, этих замшелых пней, никак не желавших понять, что николаевские времена давно прошли. Их неприятие социального прогресса превратились в оковы на ногах страны, готовой к рывку. Пусть высунутся, пусть покажут свое гнусное мурло. Сколько их? Несколько тысяч неприкасаемых? Я вам покажу неприкосновенность…

Я почувствовал, что меня занесло. Чтобы успокоиться, начал изучать предметы на столе, и взгляд замер на странной серебряной фигурке маленькой птички с несоразмерно длинным клювом. Эта-то здесь зачем?

Память Александра преподнесла неожиданный ответ. С помощью этого клюва распрямлялся заточенный конец птичьего пера для письма. Вот же анахронизм! Ведь в богатом чернильном приборе присутствуют нормальные ручки-самописки. Но нет, прогресс прогрессом, а до сих пор принято важнейшие документы подписывать именно гусиным пером.

Символично! Россия словно оказалась на перепутье, решала, каким пером писать свою историю — старым или новым. Куда ей двинуться — топтаться на месте или, вооружившись плодами современного прогресса, рвануть вперед. Мне стало интересно, какой конкретно план предложил Лорис-Меликов. Взгляд уперся в папку.

— Михаил Тариэлович!

— Слушаю!

— Ступай и обеспечь мне явку названных лиц. А я пока почитаю, что вы там напридумывали.

Министр поднялся, тщетно пытаясь скрыть свое разочарование. Не такого он от меня ждал. И две его «гранаты», заброшенные против Победоносцева и Черевина, не сработали. И с докладом все непонятно.

— Не прощаемся, — обнадежил его.

Дождался ухода министра, взял папку в руки и понял, что нужно прилечь. Устал. Немного вымотал меня этот разговор.

Узкая постель, спрятанная за колоннами в алькове. Не на ней ли настоящий Александр отдал богу душу в страшных муках?

«Наплевать!» — одернул себя. — Все это игра воображения. Не будет никакой смерти на этой кровати из-за страшных ран. Все порешаем'.

С этой мыслью я решительно завалился на койку, застонавшую под моим весом.

И столь же решительно раскрыл папку. Как судья перед оглашением приговора.

Папка с докладом Лорис-Меликова полетела на пол.

Я отбросил ее с таким раздражением, словно в руки попался не судьбоносный документ, а грязный пасквиль, от которого волосы дыбом и горечь во рту.

Отчего все так возбудились? Какая конституция? Ничего близкого в докладе не содержалось. Тяжеловесный слог документа, через который мне пришлось прорубаться, как через джунгли с мачете, — это половина беды. Куда хуже блеклая мертвенность изложенных идей, помноженная на страх перед реакцией высшей бюрократии на любые перемены. И на боязнь быть заподозренным в посягательстве на принципы самодержавия.

Лорис-Меликов предлагал всего лишь экспертные советы, если пользоваться привычными мне терминами. Никаких прав эти советы, названные в докладе «подготовительными комиссиями», не имели. Лишь выработка рекомендаций. Далее их должны были рассмотреть на заседаниях «общей комиссии», составленной из наиболее авторитетных членов «подготовительных». Принимать или не принимать эти «рекомендации» — на усмотрение царя. Захочет — одобрит, не захочет — «проект» полетит в корзину.

В чем здесь крамола, мне, человеку XXI века, было совершенно непонятно. Разве что в самой идее привлечь общественных представителей к предварительной разработке новых реформ. И не по указке начальства, а через выборы — в губернских земствах и крупных городах. Так это посягательство не на права императора как на высшую законодательную инстанцию, а на монополию карьерной бюрократии. Если все так, то стоит задуматься, во что же выродилось российское самодержавие — в диктатуру чиновничества?

Уверен, что наибольшее сопротивление вызовет идея назначать самых достойных в Государственный Совет. Туда попадали за выслугу лет и за особые отличия перед царем и отечеством. А тут какие-то выбранные обществом персоны…

Я с кряхтением встал с кровати. Видимо, нервное напряжение вдарило по телу, отозвалось в мышцах. Затекли поясница и шея. Пришлось немного повращать корпус, покрутить головой, чтобы разогнать кровь. Эту ерунду, конечно, не сравнить с теми проблемами, что я терпел в предыдущем теле. Однако о любом организме надо заботиться. Особенно если в нынешнем я решил задержаться подольше. Надо будет подыскать хорошего массажиста.

Подошел к окну.

За снежной завесой тусклой золотой точкой проглядывал кораблик на Адмиралтейской игле. Знакомый до мелочей сквер с фонтаном перед Дворцовым проездом отсутствовал. Вместо него я видел большой пустой плац, по которому ветер с Невы гнал поземку. Депрессивный вид, в унисон с моими мыслями.

Первое радостное возбуждение от здорового тела и простых человеческих радостей сдуло, как снег с облучка. Порадовала лишь пролетевшая в сторону моста нарядная тройка с ярко раскрашенным открытым экипажем на полозьях.

Мне безумно захотелось также прокатиться на санях — чтобы метель в лицо, а в ушах свист ветра и колокольцев малиновый звон. Какая русская душа устоит?

Но пока не судьба. Мой удел — мышкой сидеть за толстыми стенами и молиться, чтобы охрана не сплоховала. На мгновение меня накрыл приступ печали. Что за горький удел выпал на мою долю? То арестант в Ипатьевском доме, то прикованный к постели умирающий, а теперь — добровольный затворник…

Тяжело вздохнув, я отвернулся от окна. Вернулся в альков. Подобрал с ковра папку. Перенес ее на стол. Усевшись в кресло, снова открыл доклад и, вооружившись карандашом, принялся работать.

Подчеркивал непонятные места, ставил, где нужно, знак вопроса (и первым напротив пункта о Госсовете), но пометок избегал. Мне не нравился весь доклад в целом.

Настоящий Александр якобы воскликнул, услышав предложения Лорис-Меликова: «Да это же Генеральные штаты!».

Чушь собачья! Французские генеральные штаты собирались прежде всего для принятия бюджета. Об этом в докладе ни слова.

«Комиссии» — административно-хозяйственная и финансовая — должны были, по мысли МВД, обсуждать реформу местного самоуправления, законопроекты о крестьянстве, податной вопрос, паспортную систему и прочее, что предложит министр финансов. Одним словом, ничего принципиально судьбоносного. И вот на тебе — зародыш конституции, от чего министр открещивался самым категорическим образом: «для России немыслима никакая организация народного представительства в формах, заимствованных с Запада; формы эти не только чужды русскому народу, но могли бы даже поколебать все основные его политические воззрения и внести в них полную смуту, последствия коей трудно и предвидеть».

Может, врет? Юлит?

Что ж, попробую прояснить позиции за завтраком.

Он начался ровно в 13−00.

Первая часть состояла из фуршета. В нем приняли участие только мужчины — я, Лорис-Меликов и приглашенный к столу дежурный флигель-адъютант.

Дамы — княгиня Юрьевская и ее компаньонка мадемуазель Варвара Игнатьевна Шебеко — к закускам не притронулись и терпеливо ждали мужчин, болтая о своем, о девичьем.

Варвара — или, как мы называли ее в своем кругу, Вава — считалась общим другом семьи. Она стала крестной наших детей, присутствовала в числе немногих при венчании Александра II и Долгоруковой. Ясное дело, что без протекции Кати шансов попасть в Зимний у Вавы не было никаких. Родственница по жене брата, она ловко воспользовалась открывшейся возможностью и вскоре стала для Кати незаменимой.

Под ногами вертелся еще один член семьи — мой пес, здоровенный ньюфаундленд по кличке Милорд, нахально выпрашивающий подачки. Самый первый Милорд, черный английский сеттер, покоился на кладбище в Царском селе, умерев от тоски по хозяину, уехавшему на выставку в Париж. Александр так был к нему привязан, что всех своих собак после сеттера называл Милордом и старался с ними не расставаться. Этот ньюф даже побывал на русско-турецкой войне.

На столах у одной стены стояли мармиты с блюдами, их подогревали спиртовые горелки. У другой стены на больших серебряных подносах были разложены многочисленные закуски — холодные и горячие. Икра, балыки, селедка, канапе, холодная осетрина с хреном, драгомировская каша. Последняя меня особо поразила — этакий купол из слоев грибов и гречневой каши, политый сверху грибным же соусом на сливках. Еще и горячая ветчина, и сосиски в томате. Похоже, не так уж был строг настоящий Александр в религиозных запретах.

Каждый присутствующий накладывал себе закуски самостоятельно. И сам себе наливал по желанию вино или водку. Я выпил рюмку «смирновской», смел несколько канапе, отдал должное драгомировской каше. Хороша!

Утолив первый голод, уселись за стол, сервированный красивым фарфором, серебром и хрусталем. Начались перемены горячих блюд, подаваемых официантами. Всего их было пять. Гороховый суп-пюре, сочный пирог с рыбой и визигой, стерлядь «кольчиком», томленая в шампанском, лимонах и травах, ячменная каша, овощи на тарелках в форме четверти луны.

Я наворачивал за милую душу. Катя зыркала на меня с удивлением — Александр всегда был очень умерен в еде. Что ж поделать, ничего с собой поделать не мог. Соскучился по нормальной пище.

Все было вкусно, кроме соуса, поданного к пирогу. Его явно испортил разогрев на горелке.

Память Александра подсказала мне странную деталь. Он не любил завтракать в одной и той же столовой, и поэтому блюда, вместо того, чтобы подавать прямо с кухни, заранее приносили в выбранную для приема пищи комнату и грели в ущерб качеству. Видите ли, бегать с тарелками лакеям далеко. Пожалуй, нужно прекратить эту чехарду и поговорить с Сашей Адлербергом. Он министр двора, кухня — его епархия. Пусть приструнит команду поваров и официантов, много воли себе взяли.

За едой было не принято говорить о делах, потому я подождал когда добрались до фруктов, и лишь тогда завел разговор по поводу доклада. Лорис-Меликов тем временем сменил кислое выражение лица, с которым покинул мой кабинет, на добродушно-сибаритское.

— В чем цель предлагаемых изменений, если двумя словами? — доброжелательно осведомился я у министра.

— Моя первостепенная задача — наладить диалог с обществом, — так разъяснил свою позицию Лорис-Меликов. — Сила не в силе, государь, сила в любви.

На его сентенцию я отреагировал жестко:

— Полагаю, твоим надеждам, Михаил Тариэлович, не суждено сбыться. Не выйдет у правительства любви с либералами. Они снова будут разочарованы, начнут требовать больше. Чтоб все как за границей. Мало им взятой в кредит у Запада крамолы — им трибуну подавай. Чтобы с нее перед всей Россией красоваться. Хотя как средство выпустить пар эта мера сойдет. Да только ты на нее замахнуться оказался не готов.

Лорис-Меликов уставился в меня, словно привидение за столом увидел. Министр даже вилку отложил, так и не попробовав облюбованную грушу из царской оранжереи.

— А скажи-ка мне, Михаил Тариэлович, как думаешь: если твой доклад вынести на обсуждение главных наших политиков, какая судьба его ждет? Официант, налей мне немного десертного токайского.

Мимо правого плеча проплыла пузатая бутылка. Золотистый напиток наполнил бокал с высокими стенками. Я уловил сладкий аромат заизюмленного винограда.

Лорис скосил почему-то глаза на светлейшую княгиню и уверенно ответил:

— Коли узнают они, что вы относитесь с одобрением к моему докладу, примут без возражений.

— Уверен?

— Да! Предлагаю созвать секретное совещание под руководством цесаревича. После утверждения им доклада — в новой редакции или с небольшими поправками — можно вынести на Совет министров. Ну а там как Бог даст! Хоть и нет у нас одномыслящего министерства, но против вашей воли никто не решится возразить.

Я пригубил вина, различил тонкие оттенки меда, сухофруктов и абрикоса. Токайское было любимым вином настоящего Александра, и я нашел, что его выбор полностью поддерживаю.

В отличие от отношения к министру внутренних дел. Здесь мы явно расходились.

Хитер Лорис-Меликов. Он, с одной стороны, играл на страхе перед террористами, а с другой — на беспрекословном подчинении монарху. Всё просчитал. Всё — кроме моей смерти, которую он не смог предотвратить.

А стоило бы ему поднапрячься, не тешить себя иллюзиями перелома в борьбе с террором. Хотя бы потому, что после гибели царя проект Лориса-Меликова обзовут фантастическими опасными мечтаниями и похоронят под фанфары. И пинком под зад — без права когда-либо вернуться в политику.

Объяснять все это министру не стал. Какой смысл впутывать Лорис-Меликова в отражение будущего покушения? Он же не будет лично расставлять караулы на Екатерининской набережной. Или командовать группой захвата. Или участвовать в перестрелке с террористами. Если выдать ему весь расклад, информация разойдется шире, чем нужно. Где гарантия, что она не достигнет ушей народовольцев? Нет такой гарантии. В жандармском управлении работает засланный казачок от революционеров (еще бы фамилию его вспомнить!). Короче, мне нужна своя спецслужба, которой могу доверять безоговорочно. Только так смогу сохранить себе жизнь. На сегодняшний момент — это первостепенная задача, а расчисткой Авгиевых конюшен займусь позже. Более последовательно и системно, чем когда в теле умирающего Александра III латал Тришкин кафтан под названием царская Россия.

— Ты ешь грушу, ешь, — подбодрил Михаила Тариэловича и одернул девицу Шебеко: — Варвара, не корми Милорда печеньем, ему это вредно.

— Но он так любит, — возразила девушка, нисколько не считаясь с моим замечанием и продолжая баловать пса.

Как тут все запущено!

Министр уставился в тарелку. Аккуратно разрезал фрукт, положил в рот дольку. И чуть не поперхнулся, когда услышал:

— Вот ты в докладе написал, что идея Земского собора или Думы есть возвращение к устаревшим формам, ненужное и опасное. Обоснуй. Ведь было время, когда представители сословий коллективно обсуждали судьбы страны. И ничего, не рассыпалась.

— Зачем же нам копировать старину? — выдавил из себя граф, с трудом проглотив кусочек фрукта.

— Это не довод.

— Полагаю опасным даже обсуждение этой темы. Любой намек на изменение государственного строя может способствовать анархии.

— Анархии в верхах или внизу?

Министр снова отложил вилку и терпеливо пояснил:

— Сами наши земства еще похожи на ребенка. Вот когда они подрастут, обретут опыт местного самоуправления, тогда можно вернуться к идее Земского собора. А не так — с бухты-барахты, как предлагает граф Игнатьев.

Я сделал себе зарубку в памяти — пожалуй, мне не помешает пообщаться с графом. Нахмурился.

— Уходишь от вопроса. Кому, по-твоему, на руку постоянное брожение в стране? Кто от этого выигрывает? И еще поясни. Почему твое хваленое общество считает постыдным помогать полиции в борьбе с террором и при этом столь благодушно к вопросам коррупции? В твоей программе реформ об этом ни слова — это как? Кого боишься задеть? Разве это не главная задача общественного мнения — вскрывать вопиющие случаи казнокрадства…

— Саша, — вмешалась жена. — Мы это уже обсуждали. Сейчас не время…

— Помолчи, пожалуйста, — оборвал ее, вызвав легкий шок. — Я вижу сегодня все несколько иначе. Формирование у нас слоя буржуа идет рука об руку со страшным воровством. И чтобы его прикрыть, очень удобно запугать правительство революцией и обтяпывать свои делишки. Взять к примеру дело негодяев, пойманных на воровстве при поставке продуктов и обмундирования для нашей армии во время последней войны. Нам бы их судить да прилюдно к позорному столбу выставить. А что происходит на деле?

— Это ошибка! Я же тебе объясняла, — взвилась княгиня. — Виноваты не они, а наша интендантская служба.

О, как! Неужели дуся — лоббистка ворья? Нужно будет покопаться в этой истории. Очень мне не понравился обмен взглядами между Катей, Шебеко и Лорисом. Они вели себя будто сообщники.

— Давай сразу после завтрака отправимся в библиотеку, — явно пытаясь увести разговор в сторону, предложила княгиня. — Фотограф уже ждет, нам нужно торопиться, чтобы не стемнело. Ты сможешь выкроить полчаса? Мне уже сообщили, что ты назначил еще какие-то встречи, а мне ничего не сказал.

— Михаил Тариэлович? Как дела с вызовом нужных мне людей?

— Вызваны на 14−00, — тут же отрапортовал министр.

Я посмотрел на настенные часы. 13–45. Не хватит времени даже на традиционную послеобеденную папиросу. Быстро допил кофе.

— Угостите завтраком вызванных офицеров, пока буду занят с фотографом, — попросил флигель-адъютанта.

— Я распоряжусь, чтобы накрыли гофмаршальский стол.

— Ваше Величество, так что с докладом? — надавил Лорис-Меликов, любитель подметки рвать на ходу.

— Мы с тобой, Михаил Тариэлович, не договорили. Впрочем, я не против, чтобы этот проект обсудили избранные. Ты хотел Секретное совещание. Можешь его собрать.

Попросил флигель-адъютанта подать мне карандаш и папку с докладом, которую прихватил с собой в столовую. Начертал резолюцию: «обсудить в Особом секретном совещании в составе на усмотрение министра внутренних дел. Александр. 28 января 1881 года».

Лорис теперь смотрелся гоголем. Я не стал его снова опускать с небес на землю.

— Победоносцева собирался включить?

— Непременно! — удивил меня Лорис.

— Быть по сему, — подытожил я, вставая из-за стола. — Пойдем, дорогая.

— Вава, распорядись, чтобы детей привели в библиотеку, — окликнула княгиня Варвару Шебеко и затараторила: — Сашенька, тебе так идет твоя венгерка. Я уже все продумала. Ты сядешь в кресло, дети встанут по краям. Одно меня печалит. Младшенькая, Катенька, приболела, сопливится. Придется без нее…

Я шагал за ней, не особо прислушиваясь, весь в думах о странных загогулинах беседы с Лорисом. На самом деле его проект совершенно не ко времени. Какие комиссии, какие выборы, если в ближайшее время начнут рваться бомбы и трещать ружейно-револьверные выстрелы? Правда, под такой аккомпанемент реакционерам станет боязно возражать. Или наоборот скажут: к черту диалог с обществом. Как же все сложно! Очень трудный момент. Настоящая точка бифуркации, и я в ее эпицентре.

А еще Катя. Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться: у нее с Лорисом не просто дружба, а будто некий договор. Она ему явно подыгрывала. И что-то еще проскользнуло, неуловимое и неприятное. Словно на мгновение приоткрылась завеса какой-то тайны. Интересно, какой?

Оглянулся, будучи уже в дверях.

Девица Шебеко не спешила выполнять поручение своей патронессы. Стоя, беседовала с министром. Вернее внимала. Будто указания получала.

Я громко кашлянул. Варвара-Вава покраснела и отпрянула от Лориса. Подхватила юбки и умчалась. Михаил Тариэлович вежливо мне поклонился.

— Сашенька, не оставай, — поторопила меня Катя.

Мне было невдомек, к чему такая спешка. Все равно ведь детей ждать.

Так оно и оказалось. Но нисколько об этом не пожалел, ибо встретился с выдающейся личностью, Сергеем Львовичем Левицким, внебрачный сыном дипломата и сенатора Яковлева и кузеном Герцена, знакомого со всем Петербургом. С человеком, совершившим настоящий переворот в деле портретной фотографии, придумавшего, в частности, ретуширование. Этот пухлый старичок с седыми бакенбардам имел официальное звание «Фотограф их Императорских величеств», много лет снимал Романовых, зарабатывая на этом немалые деньги, и уже создал целую галерею моих изображений. Но сегодня нас ждало нечто необычное.

Левицкий ждал нас в огромной комнате, заставленной по стенам высокими шкафами красного дерева и столами, заваленными бумагами, планами, картами. Сквозь высокие окна зал заливал дневной свет. Тем не менее, на мой не особо искушенный взгляд, этого освещения не хватало. Я ожидал нечто вроде применения магниевой вспышки, однако все оказалось куда интереснее.

— Ваше Величество! — почтительно обратился ко мне мастер. — Как вы знаете, нам, фотографам, приходится создавать особые помещения для своих ателье — нечто вроде стеклянных павильонов. И все для того, чтобы максимально использовать дневной свет. Я же решился на эксперимент. Вот уже несколько лет пробую так и этак электрическое освещение, сотрудничая с нашим выдающимся ученым Яблочковым. И — вуаля! — мы можем сегодня провести съемку прямо во Дворце, а не в моем ателье на Невском.

Он указал нам на уже расставленные приборы, над которыми колдовал его сын Лев. Помимо фотокамеры на большой треноге на полу, напротив большого кресла около шкафа с резными колоннами, стояли высокие держатели со стеклянными колпаками, соединенные проводами со странным устройством.

— Это Граммова машина, — пояснил Сергей Львович. — Вырабатывает электрический ток. Не станут утомлять вас техническими подробностями, они не существенны. Главное то, что мы сейчас используем два вида освещения — дневное и от угольных свечей. В соединении двух светов мы найдем критериум художественного освещения. Это новое применение электрического света еще составляет новость, которая по своей простоте и практичности будет скоро принята фотографами всего мира.

Левицкий говорил на прекрасном французском, с парижским акцентом. Он много лет провел в столице Франции и, видимо, там заразился тягой к экспериментаторству. Но одновременно остался русским патриотом.

— В лампах, которые вы видите, помещены свечи из искусственных углей. Эти наши угли, российские, — с гордостью пояснил фотограф. — Парижские требуют выдержки в 100, а эти всего в 15 секунд! Так что долго вас мучить не буду. И мне не придется применять фиксирующую подпорку для вашей венценосной головы, государь.

— Отличная новость, — одобрил я.

— Пожалуйте в кресло, его мы повернем под небольшим углом. Екатерина Михайловна встанет за спинкой, детей поставим справа и слева…

Левицкий занялся нашей расстановкой, не переставая сыпать словами:

— Ваше Величество! Ногу на ногу, позу посвободнее. Отлично… Ваша светлость, вы ручкой левой обопритесь на спинку кресла. Вот так! Где же дети?

Вава привела Георгия, одетого, как и утром, в черкеску, и дочку Олю в белой блузке. Я с удовольствием чмокнул ее в щеку, отметив, что у нее и у сына носы пошли в Романовскую породу, а не в Дологоруковскую.

Левицкий тут же пристроил на нужные места детей, удивительно тонко соединив нас в одну группу: Катя, стоя за креслом и опираясь левой рукой на мое кресло, положила правую на плечо сыну; он просунул свою мне под локоть руки, лежащей на подлокотнике; я, в свою очередь, обнял свободной рукой Олю; девочка крепко ухватилась за мою ладонь.

— Восхитительно! — воскликнул Сергей Львович. — Теперь поиграем со светом. Сынок, ты готов?

— Да, отец!

— Тогда пробуем. Сразу предупреждаю: сейчас в лампах вспыхнут яркие искры, будет шумно и дымно. Не пугайтесь, всё под контролем. Готовы? Внимание! Начали!

Он махнул рукой Льву. Тот закрутил ручку динамо-машины. Вспыхнул резкий и очень яркий свет. Дети вскрикнули, я дернул головой, лишь Катя сохранила спокойствие и неподвижность.

— Увы, мы пока бессильны достичь нужного результата без этих театральных эффектов, — успокаивал нас мастер, одновременно немного передвигая лампы. — Чувствую себя шаманом.

Гога рассмеялся:

— Вы больше похожи на колдуна.

Мы поддержали его скромными смешками. Левицкий не обиделся.

— Не стану спорить, юный князь. Без толики колдовства в нашем деле никак. Позволю себе напомнить всем о важности сохранять неподвижность. И не моргать. Сейчас мы попробуем сделать первую фотографию. Лев, готов?

— Готов!

— Замерли!

Снова шум, треск, копоть, искры. Затем вспышка голубого пламени.

Левицкий открыл затвор камеры, напряженно следя за стабильностью возникшей вольтовой дуги.

Я отчаянно пытался не моргнуть и не пучить глаза. Мечтал лишь об одном — чтобы все поскорее закончилось. Ведь меня ждала встреча с группой, от которой будет зависеть, смогу ли я уцелеть под ударами народовольцев. Свет резал глаза, а я все гадал: согласятся ли прокурор и жандармские офицеры позабыть о законе, которому они присягали служить?

— Останавливай, — подсказал я Судейкину. — Если поедем дальше, это будет выглядеть чересчур подозрительно.

Майор пнул извозчика. Лошадь, повинуясь вожжам, умерила бег, замерла.

Подскочивший к нам штаб-ротмистр, не обращая на меня внимания, наклонился к Георгию Порфирьевичу и что-то зашептал, энергично размахивая руками.

— Не может быть! — вырвалось у моего спутника.

Когда штаб-ротмистр убежал к своим саням, бряцая шпорами и саблей о наледи, Судейкин повернулся ко мне и тихо сказал:

— Несколько часов назад в засаду на раскрытой конспиративной квартире попал чиновник из Департамента полиции. Невероятно, но факт: он несколько лет работал на подполье. Начинал еще в III отделении. И имел доступ к картотеке. Феерический провал!

«Ну и денек сегодня, — снова подумал я. — Лорис-Меликов со своим злополучным докладом, тяжелые разговоры, грядущая смерть Достоевского, теперь вот арест предателя. Вот же Штирлиц революции! Чего еще ждать?»

Настроение испортилось. К черту Екатерининский канал, еще успею насмотреться. Приказал возвращаться во Дворец, предчувствуя новые неприятности.

И они не заставили себя ждать.

Не успел распрощаться с Судейкиным, как на меня налетела Юрьевская, набросилась с обвинениями. Устроила мне безобразную сцену прямо на Иорданской лестнице в присутствии дворцового стражника. Обвинила, что рискую жизнью, не думая о ней и детях.

Что делает нормальный мужик, столкнувшись с гневом супруги? Никакой разницы, где это случилось — в прекрасном дворце с каррарским мрамором и позолотой или в захламленной прихожей с полуживой вешалкой на стене. Методы одни и те же. Кто-то оправдывается, если от него ждут именно этого или на большее не хватило ума, кто-то лезет в ссору, кто-то тут же дарит дорогие подарки. Настоящий Александр поступал проще. Он заваливал свою дусю на стол в пустой комнате и выбивал клин клином, то есть хорошенько ее петрушил. Но у меня не было ни чувства, ни желания. Секс с Катей нынче мне представлялся чем-то вроде изнасилования. Так что я просто пожал плечами, не имея ни малейшего желания скандалить в антураже барочного великолепия.

— Дай пройти!

— Какие у тебя холодные глаза! — вырвалось у княгини.

О, ты еще крикни на всю Иорданскую: «а царь-то ненастоящий!»

— Я в кабинет. Прикажи подать туда ужин. Что-нибудь простое.

Катя вспыхнула, дернулась, показав всем видом «я тебе не прислуга», и убежала на третий этаж.

Хорошо, что у меня есть флигель-адъютанты. Не то остался бы голодным.

Ссора с Юрьевской преподнесла мне бонус — возможность уклониться от ежевечернего царского развлечения, от игры в ералаш. Правила-то я знал — спасибо памяти Александра, — но играть не умел. Этот ералаш — что-то среднее между бриджем и преферансом. Тратить на него время и выступать в роли неумехи не хотелось от слова вообще.

Мне притащили бульон с пирожками, щучьи котлеты, компот. Перекусив, завалился на узкую койку. Начал перебирать в памяти картинки насыщенного дня. И незаметно для себя уснул.

Всю ночь меня мучили кошмары. Я упорно пытался закопать черную дыру в земле, но она росла на глазах, не желала уступать и превращалась в огромную яму…

А утром с внеочередным докладом, ожидаемо, примчался Лорис-Меликов. Отчитаться об успехе. О захвате крупной рыбки — тщедушного чахоточного письмоводителя из 3-го Делопроизводства Департамента полиции. Николая Васильевича Клеточникова.

— Никто и подумать не мог, что он как-то связан с подпольем. Добрый, отзывчивый и очень больной, пользовался полным доверием начальства. Его даже орденом наградили, в пример другим ставили. Не пил, всегда исполнителен, аккуратен и, главное, почерк у него великолепный, каллиграфический. За то его и ценили. Он переписывал важнейшие документы, включая донесения агентов, планы операций, сводки из службы перлюстрации. Даже к шифрам имел доступ.

Лорис излагал фактуру долго и со вкусом. С торжеством, с видом победителя. Он искренне считал, что в случившимся аресте есть и его немалая заслуга. И отчасти был прав. Не проведи он реформу в МВД и не сведи вместе жандармов и полицию, ничего бы не вышло. Более того, именно он сделал ставку на столичную полицию, именно она вела дело оборотня. Если бы аресты проводились бывшим главным жандармским управлением на Фонтанке, предатель узнал бы о них сразу и не попал бы в ловушку.

Клеточников появился в Петербурге два года назад. До этого работал на третьестепенной должности клерка в провинциальном суде. Характеризовался по месту бывшей службы более чем положительно. Его приняли на работу в 3-ю экспедицию III Отделения канцелярии Его Величества. Потом, после объединения жандармов с полицией — в 3-е Делопроизводство Департамента полиции. Самое важное, самое засекреченное, занимавшееся политическим сыском, не только в Санкт-Петербурге, но и вообще по всей империи. На его счету разоблачение нескольких важнейших агентов охранки, срыв многоходовых провокаций, передача секретных статистических сведений о движении социалистов-революционеров и многое другое.

— Мы пока затрудняемся оценить весь вред, который он нанес, — признался Лорис.

Взяли Клеточникова случайно, на одной конспиративной квартире. Вернее благодаря цепочке провалов таких квартир.

Раскрыли одну с помощью предателя. На ней захватили визитера. Провели у него дома обыск, ничего не нашли. Оставили засаду.

В нее попал некто Колодкевич, имевший при себе кучу компромата — устав «Народной воли», программу так называемого Исполнительного комитета, служебные бланки с печатями, записную книжку с адресами и записи о способах изготовления «гремучего студня» и динамита'. Короче, полный набор террориста за исключением бомбы. И вот как раз на квартире этого господина и был задержан Клеточников.

Я слушал молча, не задавая уточняющих вопросов. Позволил Лорису насладиться триумфом, хотя, если хорошенько подумать, никаким триумфом тут не пахло. Чему радоваться? Два года скромный незаметный письмоводитель выводил из-под удара народовольцев. Сливал агентов, предотвращал аресты. Позволил своим дружкам укрепить подпольную организацию, набраться опыта конспирации, погрузиться в террор. Превратиться в силу, которую начали всерьез бояться. И все — просто потому, что у человека хороший почерк.

— В отношении начальника Клеточникова провести служебное расследование и уволить без мундира, — я постарался придать лицу злое и ледяное выражение, чтобы министра проняло.

— Генерала Кириллова? — изумился Лорис. — Но он опытный жандармский генерал, у него множество агентов…

— Ваш опытный генерал прошляпил врага прямо у себя под носом. Какими успехами он может похвалиться? Ключевое Делопроизводство, а толку как с козла молока. Вы же понимаете, что арест Клеточникова — не более чем счастливая случайность?

— Это результат работы столичной полиции, — не согласился со мной министр. — Она грамотно прошла по цепочке квартир-явок.

В чем тут особая грамотность, спорить не стал. Судейкин бы действовал совершенно иначе. И легко вышел бы на главарей. Но заострять на этом не стал. Ткнул в очевидное:

— Если бы предателя успели предупредить, ничего бы не случилось.

— Возможно, вы правы, Ваше Величество. Утром мы перехватили письмо, которое доставили на домашний адрес Клеточникова.

Он протянул мне записку.

Я прочел:

«Николай Васильевич. Мне Вас нужно видеть, да не знаю, когда Вас захватить дома. Вы знаете, что я гуляю перед обедом по Невскому (солнечная сторона) около 5 час. Не будете ли так добры завернуть на Невский в это время. 28 января 81».

Неожиданно. Подпись неразборчива. Но по всякому выходило, что я мог вчера встретить на Невском кого-то из главных народовольцев, когда поехал на Малую Садовую. До чего же тесно в столице! Нет, с поездками нужно заканчивать. Только воскресную оставить, чтобы не спугнуть раньше времени бомбистов. Место встречи изменить нельзя!

— Мы хотим выставить наблюдение на Невском. Вдруг опознаем кого-то по приметам.

— Не проще фотокарточки главных фигурантов агентам раздать?

— Это очень дорого.

Я скривился. Прав, Судейкин, прав. Хаотическое состояние сыскной службы налицо. Огромная империя, куча бездельников в форме — и какой-то пещерный уровень организации общественной безопасности. Недаром Георгий Порфирьевич хочет подтянуть своих агентов.

— На таком экономить нельзя, — непререкаемым тоном заключил я.

— Распоряжусь, — сдался министр.

Тут мне пришла в голову одна парадоксальная мысль.

Арест Клеточникова за месяц до рокового покушения на меня не только лишил народовольцев важнейшего разведчика и сделал их слепыми. Он еще и вывел из игры на время служебных расследований 3-е Делопроизводство Департамента полиции, имперский сыск, Фонтанку 16.

Осталось лишь Петербургское Секретное управление, на Гороховой. Действовало оно лихо, аресты шли один за другим, но покушение так и не было предотвращено. Это было сделано специально, или так вышло, недооценили Перовскую?

В любом случае, я уже изменил уравнение, включив в него Судейкина. Остается лишь ждать результатов. Хотя…

Срыв покушения не означает разгром всей организации. Нужна серьезная работа, причем одновременно по нескольким направлениям, чтобы не только обезглавить, но и сломать хребет всему террористическому подполью. Не одни лишь репрессии, аресты и высылки, но и битва за умы. Вот что было явно упущено Лорис-Меликовым и его сподвижниками.

— Каким боком связана с Достоевским история ареста Клеточникова? Мне сказали, что одна из явочных квартир находилась на одной лестничной клетке с местом жительства великого писателя.

Лорис неожиданно замялся, его глаза забегали. И не ответил на прямой вопрос, начал юлить.

— Вчера вечером, в восемь часов тридцать восемь минут, Фёдор Михайлович отошел в вечность.

— Не могло так случится, что аресты под дверью писателя спровоцировали приступ его болезни?

Михаил Тариэлович замахал руками:

— Что вы, что вы! Действовали со всей возможной деликатностью. В понятые его не звали, расспросов не учиняли…

Я прервал министра:

— Когда похороны? Как вы намерены использовать смерть писателя?

— Похороны завтра. Можно пенсию вдове назначить. Но использовать?

— Да, пенсию обязательно. Две тысячи рублей, не меньше. Но я о другом, о пропаганде.

— Не понимаю.

— Что ж тут понимать? Достоевский в 'Бесах'на всю Россию заклеймил заражение молодого поколения европейским атеизмом и социалистическими идеями, развращающую молодежь лесть либералов и деятельность негодяев нечаевского типа. У тебя есть люди, способные напомнить об этом нашим интеллектуалам?

Лорис с трудом справился с крайним изумлением и осторожно предложил:

— Может, Константин Леонтьев?

— Этот идиот? — я ткнул пальцем в свежую газету. — Человек пишет возмутительную чушь: «Теперь пора уже перестать придавать слову ДОНОС то уничижительное значение, которое приучил нас придавать ему либерализм». Откуда МВД его выкопало? Из какой помойки?

— Но им двигали благие побуждения.

— Тупость или желание надо всеми посмеяться — вот что им двигало.

— Да как же нужно писать?

— Подумаешь бином Ньютона!

Лорис меня не понял. Пришлось расшифровать.

— Проще пареной репы, так понятно? Нужна широкая пропагандистская кампания, цель которой разъяснить нашим доморощенным интеллектуалам, что терроризм — это не политическая борьба, а угроза общественной безопасности.

— Ваше Величество, но я лично через газеты именно это и сообщаю широкой публике. Например, в конце зимы попытался даже вступить в полемику с подпольщиками, написав про них: «Проповедуя свободу, они угрозами и подметными письмами вознамерились угнетать свободу тех, которые исполняют свои обязанности. Ратуя за принципы личной неприкосновенности, они не гнушаются прибегать к убийствам из-за угла».

— И все? Вышла полемика? Тебе кто-то ответил? — усмехнулся я. — Жестче нужно, действенней. Хоть дом пустой взорвите где-нибудь на окраине, подбросьте туда свежих трупов бродяг и раструбите на всю страну: в Петербурге бабахнула динамитная мастерская «Народной воли», погубив простых обывателей. Вот тогда либеральную публику достанет до печенок.

— Но это же бесчестно!

Мягкий картавый голос Александра плохо подходил для начальственного разноса, но я постарался:

— А вам нужно, чтобы меня взорвали? Такая жертва нужна России, чтобы у нее глаза открылись?

Куда только девалось кавказское обаяние, которым Лорис подкупил настоящего Александра. Рот графа приоткрылся, и он застыл с глупым выражением на лице, не находя слов для ответа. То, что предлагал император, выходило за любые допустимые рамки, хотя специалисты из ОКЖ были горазды на разные придумки по части провокаций. Но куда более его поразило, что император вообще что-то предложил да еще в такой форме. Обычно он отделывался краткими репликами — поощрительными, если ему приносили хорошие новости. Министр явно испытывал когнитивный диссонанс.

— Нарушение закона есть подрыв государственного строя. Так мы уподобимся тем, против кого боремся, — осторожно возразил мне Лорис. — Я армянин, но лично люблю Россию в ее целом, во всей ее огромности, такую, какою создавал ее Петр. И уверен, в ней достанет здоровых сил, на которые сможем опереться…

Ну-ну. Первое, что сделала элита страны после смерти Александра II — взяла и создала тайную организацию, «Священную дружину», в которую вовлекла тысячи чиновников и офицеров. Между прочим, вопреки обязательству, которое брал на себя каждый приносивший присягу, не вступать в тайные организации. Но и где тут следование закону?

— Михаил Тариэлович! Заканчивай с соплежуйством. А не можешь, так и скажи. Мне нужен от МВД продуманный план контрпропаганды. По направлениям. Либералов приласкать и обнадежить. Тем народникам, которые против террора, подсказать, чтобы делом занялись вместо грез о крестьянском социализме. А террористов заклеймить как беспощадных убийц, помощь которым равносильна объятиям с дьяволом. Еще пусть речь мне сочинят на смерть Достоевского. Я поеду с ним прощаться. Хоть Аксакова с Соловьевым привлеките, но речь должна быть такой, чтобы всех проняло.

Лорис попробовал спорить, но я только отмахнулся. Будет первая проверка Ширинкину. Так сказать, с корабля на бал.

— Ты сказал, что захвачены важные документы «Народной воли». Есть что-то новенькое по структуре организации?

Министр приободрился.

— Есть! Теперь мы яснее представляем, с чем столкнулись.

— Рассказывай!

— Во главе стоит тайный исполнительный комитет из двадцати пяти человек. Они называют себя агентами третьей степени. Во главе Распорядительная комиссия из трех человек. Агенты второй степени — это те, кто пользуется доверием и в случае провала смогут восстановить исполнительный комитет. Или особо ценные кадры, вроде Клеточникова. Первая степень — те, кого призывают по необходимости. Отдельные группы выполняют свои задачи и между собой не связаны. Существует система паролей, явок и шифров. Все подчинены строгой дисциплине. В настоящее время вопросы организации, пропаганды, привлечения новых членов и даже конспирации отошли на второй план. «Мы слишком затерроризировались», — так признался один из недавно задержанных, объясняя причину своего провала.

Рассеянная террористическая сеть, построенная на жестких и очень эффективных принципах. Кто бы мог представить, что барчуки, из которых состоит верхушка подполья, смогут такое придумать? Почти образцовая тайная организация. Хотя ее успехи в большей степени объясняются неготовностью репрессивного аппарата царизма противостоят такому феномену. Судейкин мне сказал, что, когда он появился в Киеве, в губернском управлении числилось всего шесть жандармов, адъютант и помощник в Бердичеве. С такими силами много не навоюешь.

Как там сказал Короленко? «Все силы страны были брошены на охрану»? Ага-ага! Сперва аж девять бойцов, включая начальника. Потом, уже при Судейкине, в штат добавили двух помощников начальника и 18 жандармов. И даже со столь малым количеством сыскарей смогли добиться ошеломительного успеха. По-суворовски. Не числом, а умением. Одна беда — умелых по пальцам одной руки пересчитать можно.

— Они отчего-то уверены, что, убив вас, смогут поднять народ на восстание, — немного смущаясь, продолжал рассказывать Лорис. — Поэтому я еще раз прошу подумать насчет поездки в Лавру на похороны. Там ожидается невиданное скопление народу.

— Да погоди ты с похоронами. Другое мне скажи. Откуда деньги на весь этот банкет? Взять к примеру квартиру, рядом с жилищем Достоевского. Сколько там комнат? Задержанный там проживал с семьей или один?

Я спросил, хотя знал ответ, ибо бывал в Доме-музее Достоевского в Петербурге, в Кузнечном переулке. И сейчас сообразил, что та часть, где в будущем создадут литературную экспозицию, это и есть квартира-явка. Размеры у нее внушительные, метров 170.

— Сколько комнат не знаю, но квартира должна стоить где-то рублей 50. Жил один, приходящая прислуга. Арендовал квартиру три месяца, пользуясь чужим паспортом уважаемого человека из Ставрополя.

— Тебя ничего не смущает? Десятки подпольщиков нелегально живут в столице, занимая шикарные квартиры. Не голодают, прилично одеты, но нигде не работают. Устраивают типографии, выездные съезды, закупают оружие и ингредиенты на изготовление бомб, изготавливают фальшивые документы, печатают листовки, организуют побеги товарищей из ссылки. На это потребны тысячи рублей. Откуда дровишки?

— Пожертвования. Местные и из-за границы. Если помните, грузинский князь Цицианов передал 200 тысяч, но это было давно. Еще был такой Лизогуб, человек очень богатый. Он все свое состояние отдал на революцию. Его повесили два года назад.

— Пожертвования? — с сомнением повторил я. — Что-то сомневаюсь, что их хватит, чтобы годами действовать столь масштабно. Ищи, Михаил Тариэлович, кабанчиков пожирнее. Чудится мне, нас ждут интересные открытия.

— Вы кого-то конкретно имеете в виду?

— Пока нет. Но настоятельно прошу озадачиться этим вопросом. Прикинуть годовой бюджет организации, найти тех, кто отвечает за партийную кассу.

— Постараемся, — неуверенно пообещал Лорис.

— Еще вопрос. Как понимаешь, отчего вообще молодежь в террор подалась?

Министр, не долго думая, ответил:

— Я не считаю это случайным явлением. Оно отражает состояние глубокого кризиса в стране. Незавершённые преобразования создали вакуум, который заполнили радикальные группы. Еще перегибы с репрессиями — мы сами озлобили молодежь необоснованными преследованиями.

— Пусть так. Но за скобками остается вопрос: почему молодые люди, воспитанники дворянских гнезд, родом из интеллигентной среды, с таким фанатизмом схватились за бомбы и револьверы, выдумали себе культ жертвенности и пренебрежение к такой великой ценности, как человеческая жизнь? Не дорожишь своей, пойди и утопись, тем более в Бога не веришь. Но нет, они хотят отнять чужую и при возможности сбежать. Как Кравчинский, убийца Мезенцева. Или действовать чужими руками, расходным материалом.

— Этот глубокий нравственный переворот составляет одну из загадок нашего века. Я часто спрашивал об этом у арестованных, находя время для короткой встречи. И в ответ слышал разное. Как по мне, так маловразумительное.

— А что сказал Клеточников. Он объяснил свои мотивы?

— На допросе показал, что работал за деньги.

Неожиданно. И не очень достоверно. Продажная душа? Человек, который два года жил под угрозой ежедневного разоблачения? За тридцать сребреников? Не верю!

— Знаешь, что? А привези-ка ты сюда этого Клеточникова. Хочу на него посмотреть, пару вопросов задать.

— Сюда⁈ В Зимний дворец?

— Да. Сюда. Не в кабинет, конечно. Вниз, на первый этаж, в кордегардию. Там есть офицерская комната и много охраны. И карета сможет заехать во двор. Распорядись.

Лорис, в который уже раз потрясенный мною до глубины души, все устроил. Бывшего писаря-жандарма привезли после второго завтрака, который прошел как-то незаметно и без Юрьевской.

Я спустился вниз, когда все было готово. Прошел через восстановленную после взрыва Халтурина кордегардию, милостиво кивнул часовому из семеновцев, стоявшему на часах у полкового знамени. И в некотором обалдении воззрился на Клеточникова, ождидавшего меня в обществе двух дюжих жандармов, державших его за руки.

Раньше я думал, что народовольцы — это такие монстры, вообразившие себя сверхчеловеками. Теми, кто считал себя выше плебса, выше толпы, выше простого необразованного народа. Теми, кто всегда уверен в своей правоте, а значит, и в праве отнимать чужую жизнь. Во имя высокой цели. Не испытывая сомнений, жалости, укоров совести. Цель оправдывает все средства.

Клеточников не был похож на супермена. Скромный очкарик, даже незаметный. На худощавом лице с черной бородой серьезное, задумчивое выражение, как у ребенка, которому задали у доски сложный вопрос, а он не знает, что ответить. Этакий гоголевский Акакий Акакиевич после кражи у него шинели.

— Зачем ты соврал, что работал за деньги? — спросил его с порога. — Насколько я понимаю, если и есть в вас, народовольцах, что-то хорошее, так это бескорыстие.

Он, пораженный и местом, куда попал, и моим появлением, ответил не сразу. Зато честно признался в своих мотивах.

— Боялся самосуда товарищей.

Я промолчал, но глазами потребовал объяснений.

— Это инстинктивная рефлексия, — лицо Клеточникова исказила гримаса, он сорвал с лица круглые очочки. — Я уже ругаю себя за это. Хочу оправдаться.

— Тогда зачем? Зачем предавал?

— Предавал? Нет! — выкрикнул Клеточников. — Я видел в Третьем Отделении отвратительное учреждение, которое развращает общество, заглушает все лучшие стороны человеческой натуры и вызывает к жизни все ее пошлые, темные черты.

— Третьего Отделения уже нет.

— Вывеска сменилась, а люди все те же. Они живут лишь доносами, из которых едва ли три из ста указывают на подлинно виновных. Круг этих людоедов — болото, в котором находится место лишь тем, кому интересны одни женщины, бега или карты. Пустые, никчемные человечки, и им доверено право ломать человеческие судьбы.

— А те, кому ты служил? Они образец для подражания?

— Конечно! Это чистые сердца. Они ничего не желают для себя лично. Ими движет одна лишь мысль — идея свободы для народа! Ради нее они готовы на все — на скамью подсудимых, на пожизненное заключение в каземате, даже на эшафот!

Он необычайно возбудился. В глазах горел фанатичный лихорадочный блеск.

— Когда тебя заводили сюда, ты мог увидеть в помещении охраны остановившиеся часы, — спокойно, без драмы, словно роняя капли из стакана, начал цедить я слова. — Они не идут. Замерли на месте на отметке шесть часов, двадцать две минуты. Это время, когда в подвале прогремел взрыв. Степан Халтурин подорвал пуд динамита. Он на свободе, а одиннадцать солдат-финляндцев лежат в могиле. Честные солдаты, герои последней войны. И ты называешь это «чистыми помыслами» и заботой о благе народа?

— Народ когда-нибудь проснется и все поймет. Мы…

Не стал его дальше слушать. Развернулся и вышел.

Мне расхотелось говорить с этим подонком. Все, что хотел, уже услышал.

И укрепился в мысли, что, как верно сказал один человек, террористов следует уничтожать любыми средствами, «мочить в сортире». Дай им волю, они пол России перебьют во имя химеры. Убедив себя, что моя, например, смерть сподвигнет Петербург на восстание.

Нет, ребята, никто на баррикады не полезет. Время еще не пришло. А если мне повезет, то никогда и не придет.

Только нужно выжить. И первым делом пока прикинуть, как уцелеть завтра во время похорон Достоевского.

— Праведный суд над господствующими общественными заблуждениями — вот в чем ценность вклада великого писателя, которого мы потеряли, — взвился мой голос над толпой, заставив людей подобраться. — Так услышьте его призыв, не забудьте о том, что он пророчил! О какой опасности предупреждал. Бесы! Бесы кружат вокруг нас, толкают неокрепшие умы на ложный путь насилия, в бездну. Им чуждо само понятие ценности слезы ребенка, ценности любой жизни. Ее они готовы отнять с той же легкостью, как выпить стакан воды. Не только мою или моих верных слуг, но и вашу, коли потребуют того обстоятельства. Никогда — слышите: никогда! — не стал бы помогать Федор Михайлович этим выродкам, давать им приют, деньги да хоть чашку чая. И уже тем более он никогда не льстил молодежи, не рукоплескал ее детским выходкам, видя, как погружается она в сатанинские глубины.

Мой горький упрек достиг цели.

Какая-то впечатлительная девушка повалилась без чувств. Студент-инженер двумя руками вцепился в длинную шевелюру. Упал на землю венок от Общества русской словесности, толстый бородач в длинной шубе бросился неловко его поднимать. Кое-кто опустил глаза, задумался, а прав ли он, мечтая о несбыточном. Заигрались либералы в оппозицию. Ну так получите еще!

— Я обращаюсь к тебе, русская интеллигенция. Опомнись! Не пили сук, на котором сидишь. Не ведаешь ты, что творишь, какие силы жаждешь выпустить на волю. Они, эти силы, тебя сметут. Раздавят или заставят служить вопреки идеалам. Отнимут то, чем дорожишь — даже свободу мыслить, как желаешь, ибо бесы всегда правы, они всегда ставят свое мнение выше другого.

— Демоны! Демоны! — закричал, перебивая меня какой-то юродивый.

Его мгновенно заставили заткнуться — все хотели услышать мои откровения.

И я продолжил:

— В России много дурного, много неустроенности, невежества, суеверия, отживших форм общественного уклада. Так боритесь с этим, не поджигая собственный дом. Созидания, а не разрушения ждет народ русский. Просвещения, а не призыва к топору. Научи ловить рыбу голодного вместо того, чтобы отнять ее у удачливого соседа. Как много полезного может сделать наша молодежь, если услышит мои слова. Я закончил!

Ответом стала тишина. Слева от меня бочкообразный господин в пальто с широким бобровым воротником, напоминающим спасательный круг, напяленный на шею, осторожно кашлянул, привлекая мое внимание. Он хотел принять эстафету, чтобы тоже выступить.

Его одернули. Людям требовалась небольшая пауза, чтобы осмыслить выступление государя.

Речь, конечно, получилась выспренной. Но на то она и речь, куда же оратору без пафоса, пусть и над могилой? Это с одной стороны. А с другой — всем сестрам по серьгам выдал, глядишь, хоть что-то посеял в сердцах. Судя по прострации, в которой пребывала внимавшая мне публика.

Сочинил эту речь я сам. Два дня мучил разум, пытаясь выдать нечто удобоваримое. И в «высоком штиле», созвучном текущей эпохе. Вчера вечером отшлифовал до конца, отказавшись от обеда, на котором мне обещали подать седло дикой козы с каким-то хитрым соусом.

Лорис так и не смог быстро организовать взаимодействие с талантливыми перьями России, а то, что притащил от своих штатных щелкоперов — от этого у меня волосы на голове дыбом встали. Так что все сам. Что вышло, то вышло.

Я подошел к вдове Достоевского. Она, этот ангел-хранитель Федора Михайловича, заслуживала царского внимания.

Произнес дежурные слова утешения. Склонился, поцеловал ей руки, совсем не думая о протоколе. И зажатый в коробочку телохранителей, двинулся в глубину Тихвинского кладбища. К неприметной калитке в ограде, за которой меня ждала карета.

Ее окружал кордон полицейских и спешенные казаки с карабинами в руках. Самое узкое место моей поездки. Именно сюда, к выходу с кладбища, опомнившись от шока, вызванного моим появлением, могли прибежать народовольцы. Ширинкин больше всего этого опасался.

Но все прошло без эксцессов, мы спокойно отъехали от Лавры.

— Во дворец? — спросил Кох.

— Нет, — я потянул за шнур, призывая Фрола остановить карету на подъезде к Николаевскому вокзалу.

Кортеж замер. Из кареты охраны прибежал Ширинкин.

— Почему остановились?

— Без четверти полдень, — я продемонстрировал начальнику охраны карманные золотые часы от английской фирмой Томаса В. Г. Томаса, подарок королевы Виктории, и постучал по циферблату. — Успеваем на развод в Михайловский манеж.

Он набрал воздуха, собрался было спорить, но быстро сообразил, что среди военных мне ничто не грозит.

— Давай за нами, — хрипло и устало бросил на ходу моему лейб-кучеру, возвращаясь к первой карете.

Колеса экипажей и подковы лошадей застучали по заснеженной булыжной мостовой. Кортеж, набирая ход, несся по воскресному проспекту. За окном мелькнул «конь, идущий с юношей» Клодта на Аничковом мосту, и кареты свернули на набережную Фонтанки. В морозной тишине со стороны Петропавловки донесся выстрел пушки.

Ровно полдень, успел!

Ворота распахнулись. Из огромного помещения дохнуло крепким лошадиным духом, вырвались клубы влажного пара. Я вступил внутрь Манежа, сбрасывая на руки Коху шинель. Остался в мундире павловцев — именно им сегодня заступать на внутренние караулы в Зимнем дворце.

— Их-х импер-ратор-рское величество изволят ех-ха-а-ать!

Ехать я еще не ехал. Только собирался. Мне подвели приготовленного коня. Правая рука на автомате ухватились за заднюю луку, лакированный ботинок — в стремя, не беспокоя лошадь носком. Гибким движением, уперевшись коленом левой ноги в седло, перенес правую ногу с вытянутым носком через лошадиный круп. И сжав бока лошади, плавно опустился в седло. В кольчугах это было непросто, но справился. Батюшка Николай Павлович из наследника отменного всадника сделал. А вот Александр Николаевич из сына — нет, богатырь-цесаревич в седле держался на троечку.

Поправил каску на голове. Огляделся.

Большие окна Манежа давали достаточно света, чтобы все рассмотреть в подробностях.

Вдоль длинной стены выстроились кавалерия и пехота — лейб-казаки в алых чекменях, кавалергарды в белых колетах, атаманцы, юнкера, лейб-гвардии егеря, курносые павловцы. Всем им, за исключением юнкеров, заступать в дворцовые караулы — внутренние и внешние. А далее шла прямая линия шинелей взводов и полурот, назначенных в городские караулы. Полковые знамена, сияние меди оркестров, слепящая белизна натертых до блеска грудных ремней, чернь гранных штыков берданок.

Напротив — пышная офицерская толпа в сверкании золотых эполет, золотого оружия «За храбрость», золотых орденов. Одно сплошное золото!

И совсем иные лица, непохожие на те, в которые смотрел на Тихвинском кладбище. Что у солдат, что у офицеров. Россия гвардейская, Россия военная — опора трона, гордость Отечества. Витязи, как на подбор. Соль земли русской. Родиной вскормленные, ее молоком, хлебом и надеждами.

Командовать разводом должен был Цесаревич — не как наследник, а как командующий гвардией. Он уже успел обойти караулы, поздороваться со знакомыми, кому-то вставить фитиль за опоздание или упущение в форме.

Его императорское высочество Александр Александрович, сын, наследник — я испытывал сложный коктейль эмоций от нашей первой встречи. И радость, и смущение. Совсем непросто столкнуться нос к носу с тем, в чьем теле я прожил чуть больше месяца совсем недавно. Чьи мысли и чувства, воспоминания, симпатии и антипатии читались как открытая книга.

Он был хорош — статный богатырь, пусть и излишне полноватый. Совсем не дряхлая развалина, в тело которой я попал.

Еще заметил легкий укор в его глазах, тщательно скрываемый. Явно из-за Юрьевской.

— Слу-уу-шай на кр-р-ра-а-а… — пронеслась под потолком манежа зычная Сашина команда.

Последнее «…ул!» вылетело как пуля — точно в яблочко. Запустило отточенный до последней мелочи механизм. Взлетели ружья, сабли, шашки, палаши. Офицеры отсалютовали белым оружием, взяв его сперва подвысь, а потом опустив к левым мыскам начищенных до блеска сапог. Загремели трубы, застучали барабаны павловцев и егерей.

Началась утомительная для меня процедура объезда строя. Настоящий Александр ее обожал, для каждой роты у него находилось ласковое слово. Особенно для финляндцев, продемонстрировавших исключительную верность долгу во время взрыва в Зимнем. Окровавленные, потерявшие товарищей, они не покинули своих постов. Мне пришлось напрячься, чтобы не выпасть из образа.

Медленно проезжая мимо стены из отвесно задранных к потолку штыков, с высоты конской спины вглядывался в лица гвардейцев, молодых и бывалых. На них горел восторг — уж не знаю, наигранный или искренний. У многих на груди награды за турецкую кампанию. Громкое «Ура!» словно силилось пробить плоскую крышу Манежа, металось меж его длинных стен.

— Командуй, полковник! — обратился я к дежурному по разводу, когда завершил объезд и вернулся на середину манежа.

— Р-разво-од! На пле-е-чо!.. К но-о-ге!.. Бей сбор!

Загремели барабаны.

Пошла процедура докладов, короткие рапорты о состоянии частей. Потом раздача паролей, назначение на посты. Напротив меня росла шеренга караульных начальников.

Пришла пора выхода колонн из Манежа. Ворота, выходящие на Инженерную улицу, распахнулись. Нагретый сотнями ртов воздух столкнулся с уличным, морозным, белый прямоугольник выхода затянуло рукотворным туманом. Не зги не ведать, город за стенами Манежа будто пропал.

— На пле-е-чо!.. Развод вперёд!.. Равнение направо… Шагом!.. Марш!..

Павловцы в гренадерских шапках отчего-то взяли ружья не «на плечо», а «на руку». Память Александра подсказала: это их право, награда за мужество, проявленное полком в Отечественной войне 1812 года.

Мимо меня поплыла река, переливаясь разными цветами — красноватыми от преображенцев, синеватыми от семеновцев, зелеными от егерей, белыми кантами измайловцев. А следом конница — серебристые линии от кавалергардов на гнедых лошадях и кирасир на караковых, золотистые от конногвардейцев на вороных. И, замыкая, мелькнули красные черкески лейб-казаков и голубые мундиры атаманцев.

— Домой, Ваше Величество? — тихо спросил Ширинкин, такой чужой здесь в своей «гражданке», но не растерянный, собранный.

Нервы Ширинкину и парням-телохранителям я, конечно, потрепал сегодня изрядно. Но оставалось еще последнее испытание. То, ради которого затеял поездку в Манеж.

— Здесь разъезжаемся. Моя карета вернется в Зимний одна. Через Малую Садовую. Ваши — через Инженерную.

— Что-о-о? — глаза Ширинкина округлились от удивления.

— Не спорь, полковник. Так надо, — надавил голосом, гася спор в зародыше.

Не объяснять же, что не хочу спугнуть копавших подкоп народовольцев. Наоборот, желательно укрепить их в неизменности воскресного царского маршрута. Судейкин уже начал действовать.

Ширинкин закатил глаза. Я же окликнул сына:

— Саша! Встретимся во Дворце. Вечером всех жду на обеде.

Цесаревич хмуро кивнул.

Кох подал шинель, я оделся, и мы проследовали к карете.

Фрол резво тронул с места. На повороте экипаж немного накренился, и я навалился на Карла.

— Вы забыли достать платок, государь, — вдруг обронил Кох.

Я удивленно на него посмотрел.

— Вы всегда протираете усы платком, когда барабаны бьют сбор.

Вот так и сыплются разведчики на мелочах. Платок… Платок — это мелочь. Скоро список несуразностей и моих проколов составит критическую величину. Но — плевать. Августейшая броня крепче двойной кольчуги. Она незримо хранит меня от любых подозрений.

— Сегодня непростой день, Карл.

Карета свернула на Малую Садовую.

Сердце ускорило бег при взгляде на полицейских и конных жандармов, охранявших маршрут. Толку от них, как показала история, с гулькин нос. Не смогли даже вычислить членов наблюдательного отряда, которые вели непрерывную слежку за выездами царя.

Рысаков, Гриневицкий, будущие бомбометатели, они здесь? Высматривают? Как их вычислить в толпе? Имеет смысл сказать об этом Судейкину. Ему не помешает еще одна зацепка.

Пытаясь отвлечься, вернулся мысленно к процедуре развода. Зрелище, бесспорно, красочное, но избыточное.

Сколько времени тратят гвардейцы, чтобы добиться филигранной точности маршировки и доведенных до идеала конных эволюций? А безупречность формы? Начищают пряжки, полируют ремни, а кавалеристы еще и лошадей своих вылизывают до блеска. Когда же учиться воевать?

Армия живет традициями — это понятно, но нужно и меру знать. Как только разберусь с готовящимся покушением, обязательно займусь вопросами военного строительства. И начну с формы. Красивый мундир — это здорово, это предмет гордости для армейской души. Но как же в нем воевать?

Чем ближе поворот с Малой Садовой на Невский, тем сильнее щемило сердце. Угнетала мысль о том, что карета проедет над возводящейся минной галереей. Правда, до закладки мины еще не скоро. Судейкин доложил от технических трудностях подкопа, о канализационных трубах под улицей, которые обязательно помешают скорому ведению работ. А все равно страшновато.

Вот и закрытый по случаю воскресенья «Склад русских сыров Е. Кобозева», логово террористов. Ступеньки к двери, сбегающие с тротуара, три окна. Прячется за ними наблюдатель или нет, рассмотреть не смог. Если есть, то он явно заметил Фрола, казаков-конвойцев и мой силуэт за окном кареты. Копайте, ребята, копайте…

Проскочили.

Можно выдохнуть. И сосредоточиться на предстоящем вечером обеде со всей императорской семьей. Придется выполнить обещанное Кате. Но для начала нужно с ней помириться.

Как вскоре оказалось, на сей счет волновался напрасно. Княгиня Юрьевская встретила меня, как подобает покорной жене. Ей уже доложили о моей авантюре с поездкой на кладбище, а она и словом не попрекнула, ни одним жестом не показала, что обижена до слез.

— Ты такой смелый, Мунечка! Горжусь тобой. Дети по тебе соскучились. Ты же погуляешь с ними по залам? Семейный обед не отменяется? Мне готовиться?

Она ждала восхождения на новую ступеньку своего величия, и я не подвел ее ожиданий.

Обед начинался в 19−00, и к его началу мы были готовы.

— Его Величество и светлейшая княгиня Юрьевская! — объявил церемониймейстер, после того как трижды постучал по полу жезлом с ручкой из слоновой кости.

Распахнулась дверь. Мы с Катей под ручку вошли в зал, где у обеденного стола собралась вся семья.

Первой, кого я увидел, была цесаревна Мария Федоровна. Минни, такая молоденькая, такая цветущая и… с поджатыми губами. Я улыбнулся ей, с трудом отвел взгляд, стараясь не выдать своего волнения. Как забыть ее неподдельное горе, ее самоотверженность, рыдания? Наши разговоры, прогулку по морю, запах печеной картошки?

Что же касается ее позы, то она объяснялось просто. Вся женская половина семьи весьма талантливо отыгрывали роль коллективной свекрови. То есть втаптывала в грязь Катишь (как называли мою жену за глаза) изобретательно, с чувством хорошего вкуса, балансируя на грани приличия. Это была уже не первая встреча в таком составе и не самая приятная. Вежливые поклоны великих княгинь никого не обманули.

Катя сделал вид, что не заметила ни потупленного взора Марии Федоровны, ни демонстративно отвернувшейся жены великого князя Михаила Николаевича. Любезно ответила на приветствие и прошествовала со мной во главу стола. Я усадил ее в кресло покойной императрицы и настороженно посмотрел на наследника. Он застыл с каменным выражением лица, набычился, сердито выпятил вперед челюсть.

— Держись! — шепнул на ушко Кате, чтобы ее приободрить, и принялся разглядывать собравшихся.

Из всех присутствующих лишь брат Михаил Николаевич демонстрировал полную лояльность, а юные великие князья, Сандро и даже Ники, 13-летний сын цесаревича, смотрели на Катю с нескрываемым любопытством. Похоже, их забавлял скандал в благородном семействе.

— Ну-с, молодой человек, — улыбнулся я будущему Николаю II, — удалось ли вам поближе познакомиться с Гогой?

— Да, государь. Это довольно забавно.

— Чем же, позволю себе поинтересоваться?

— Забавно получить дядю, который настолько меня младше.

Все рассмеялись. А я вспомнил, как напряглись члены семьи, когда впервые показал им Георгия и спросил его, не желает ли он стать великим князем. Последствия этой эскапады — или зондажа? — настоящего Александра чувствовались до сих пор. В напряжении, царящим за столом.

Обед катился своим чередом. Катя пыталась принять участие в общем разговоре, но все ее попытки встречалась холодным молчанием. Я, улыбаясь гостям, поглаживал ее руку, чтобы успокоить, спрашивал, понравились ли ей вина. Она отвечала с грустным видом, но держалась. Пару раз назвала меня по имени, чем вызвала возмущенные взгляды великих княгинь. На смену вызывающей сдержанности пришла открытая неприязнь. Экие цацы!

Когда мы разделались с десертом, все вздохнули с облегчением. И были поражены моим предложением:

— Саша, Володя, давайте поднимемся в бильярдную.

Возражать мне никто не посмел, хотя принятая церемония завершения домашнего обеда была явно нарушена — общий перекур в столовой не состоится.

Я вообще-то большой любитель шары покатать.

Мне сложно было судить о качестве игры Александра II. Но присутствие большого стола для русской пирамиды во дворце подсказывало, что игрой он увлекался. Он даже как-то выдал такой афоризм: «Если бы управлять государством было так же легко, как играть в бильярд, я бы был самым счастливым императором!»

В огромной салатовой комнате на третьем этаже северо-западного ризалита стоял большой стол на 12-ти усечено-пирамидальных ножках, обтянутый зеленым сукном. Мне он показался немного больше классического 12-футового. А еще над ним висели две керосиновые лампы, а не привычные мне три. Обстановку дополняли два стола, дюжина стульев, диван, камин и две весьма странные декоративные конструкции из серебра. Высоченные, украшенные гербами, они служили подставками для ружей. Не иначе как толстый намек тем, кто решится обыграть хозяина.

— Сыграем партийку? — спросил у цесаревича, когда мы оказались у бильярдного стола. — Строгая «пирамидка», готов?

Сын не возражал. Мы разобрали кии, а Владимир уселся у заженного по моему приказу камина с бокалом коньяка. Закурил сигару.

Саша разбил.

Я с задумчивым видом обошел стол.

— Двенадцатого в правый угол.

Удар вышел не ахти, но «свояка» оттянул на короткий борт.

Цесаревич не спешил бить. Делая вид, что изучает позицию шаров, поинтересовался словно невзначай:

— Что тебя, папа, сподвигло на посещение похорон?

— Победоносцев доложил?

Он не ответил. Вместо этого назначил удар. Промазал, да к тому же выкатил «биток» на хорошую позицию.

— Не забиваешь ты, забивают тебе, — усмехнулся я и положил в угол «пятерку».

— С почином, — поздравил меня сын, вынимая шар из лузы.

Я смог забить еще два шара, набрав в общей сложности 17 очков. Сделал хороший отыгрыш, отправив «свояка» к противоположному от основной группы шаров борту.

Саша досадливо крякнул. Позиция для него сложилась отвратительная. Он замер, повернулся ко мне.

— Почему ты не взял меня с собой? Ты же знаешь, как я любил Достоевского. В декабре я даже принял его в Аничковом дворце. Он подарил мне «Братьев Карамазовых».

— Не решился, — прямо ответил я. — У России лишь один наследник.

Владимир возмущенно фыркнул.

Я повернулся к нему. С неудовольствием отметил его полноту.

— Ты бы, Кукса, вместо того, чтобы предаваться чревоугодию, занялся бы чем-то полезным. Разве не видишь, как сжимается кольцо террористов вокруг нашей семьи? Как слаба моя охрана?

— И что ты предлагаешь?

— Позже скажу. Ты будешь, Саша, наконец, бить?

Сын нанес удар — очень неловкий. Я тут же воспользовался открывшейся возможность и удвоил количество своих очков.

— Ты меня бьешь, как шведов под Полтавой, — расстроился Саша.

В итоге, он довольно быстро проиграл.

— В качестве утешения, сын, есть предложение. Давай с тобой вдвоем отправимся на ближайшей неделе на охоту. Только ты и я. Отец с сыном. Что скажешь?

Саша аккуратно поставил кий в элегантный станок для киев.

— На медведя? В Лисино?

Предложение нельзя было назвать неожиданным. Зимняя императорская охота на Топтыгина пользовалась почетом при дворе как гвоздь программы зимнего сезона.

Настоящий Александр был прирожденным охотником. И часто посещал Лисинскую казенную дачу в 70 верстах от Петербурга, чтобы поохотиться на самого опасного зверя русских лесов. Для него с юности косолапый был дичью № 1.

Но я-то сам никогда в ней не участвовал. И полагал, что это весьма опасное мероприятие. А что делать? Взялся за гуж, не говори, что не дюж.

— Можно и на медведя, сынок. Согласен?

— Конечно! Только чур я без ружья. С рогатиной.

Еще и с рогатиной! Ох, грехи мои тяжкие!

— Договорились, — пришлось соглашаться.

— А я? — обиделся, что его не зовут на охоту, Владимир. — Ты сказал о каком-то деле.

— Поговори с Победоносцевым. Может, он тебе что-то подскажет, как нам укрепить охрану.

Сын покорно кивнул. Ему и невдомек было, что сейчас я расставил силки на обер-прокурора Синода.

Вау-эффект от моего визита на похороны Достоевского вышел что надо. Уже сам факт появления государя при полном отсутствии любого чиновника крупного ранга, не считая Победоносцева — это народ оценил.

Что касается речи, то с ней все сложнее. Уж больно она напоминала пощечину так называемой широкой общественности. Непонятно, что от меня ждали — не то приглашения всем подряд заходить на чаек в Зимний, не то обещания конституции прямо у гроба Федора Михайловича… Который парламентаризм на дух не переносил и считал, что у России свой, особый путь. В принципе, так оно потом и вышло — путь был наособицу, совсем не европейский и, увы, вовсе не тот, о котором грезил автор «Записок из Мертвого дома».

Либеральные газеты наперегонки обсасывали отдельные фразы моей речи. Особенно упирали на слова об отживших формах общественного уклада. И на мое прямое обращение к интеллигенции.

Те, кто поумнее, сообразили, что в нем содержался намек на прямую ответственность образованного класса за происходящее в стране. А те, кто с головой не дружит… Ну, для таких даже специальное название придумали — «русский интеллигент». Эти несли разную околесицу, пряча ее за красивыми фразами. Их послушать, Россию спасет только привлечение широкой общественности к прямому управлению государством. Можно подумать, если страну нарядить в европейский фрак, она тут же, как один человек, попадет в рай земной, а реки в кисельных берегах потекут парным молоком.

Хоть один такой подобный умник брался за коровье вымя? Болтают о социализме, но держат домашнюю прислугу. Разглагольствуют вслух о Ницше и Фейербахе, о праве сильной личности, а мечтают о прибавке казенного жалования. Ругают власть, а случись беда, кричат: «полиция, на помощь!»

Нет, ребята, каши с вами не сваришь, и в разведку я с вами не пойду. Лучше приглашу к себе Александра Николаевича Энгельгардта и с ним потолкую, как мужицкой Руси карабкаться к светлому будущему. Его «Письма из деревни» куда ценнее, чем литературно беспомощные опусы Чернышевского.

Помимо всего прочего, моя речь смутила и правых. Победоносцев рвался со мной встретиться, но я уклонялся. Неужели консерваторы решили, что пришло их время?

Вот уж точно «консервы»! Знают ли, что от долгого хранения банки пучит, и выходит смертельное яство?

Тем не менее, я знал, чувствовал и верил, что слова мои не пропадут бессмысленно. Что они способны спасти немало жизней. Вырвать из наваждения или на худой конец посеять сомнения в правильности избранного революционерами пути. Нельзя позволить, чтобы восхищались людьми вроде Желябова или Халтурина. Чтобы жаждали пойти путем Перовской или Фигнер. Хватит нам одной Засулич. Скольких ее пример сподвиг на безумство? Товарищ Сталин как-то сказал: «Если мы на народовольцах будем воспитывать наших людей, то воспитаем террористов». И я с ним был полностью согласен. Александр II и его окружение выпустили джина из бутылки. Нужно затолкать его обратно во что бы то ни стало. Кто знает, быть может юный Саша Ульянов прочтет мою речь и задумается. И даст клятву посвятить себя любимой химии. И не станет покупать взрывчатку на деньги от продажи золотой гимназической медали. Не попадется в руки стражей порядка, не взойдет на эшафот. Как тогда сложится судьба его брата Володи?

Об этом я думал по дороге на вокзал, на котором меня поджидал императорский поезд.

«Бортов № 1» у царя было несколько. Один — на тележках под узкую европейскую колею. Другой — для путешествий по стране — был спроектирован, соответственно, под широкую колею, российскую. В нем было 15 вагонов разного класса и назначения, а императорский, темно-синий, выделялся невероятной двадцатипятиметровой длиной.

Поскольку ехать нынче предполагалось недалеко, мне подогнали иной состав, пригородный. Он включал восемь вагонов: «Красный салон», столовую, министерский, салон-вагон первого класса, кухню, два вагона второго класса для прислуги, багажный.

Зачастую на охоту отправлялись большой компанией, вместе с гостившими иностранными принцами да генералами. Но в этот раз мы ехали узким кругом, только я и сын.

Но даже в этом случае пришлось брать с собой временно исполняющего обязанности обер-егермейстера барон Герздорфа и кучу прислуги. Увы, такова монаршая доля. Нет у нас, царей, возможности отправиться на охоту по-простому, прихватив с собой ящик пива и ружья.

Я поднялся в салон-вагон, сразу оценив его богатую отделку — дорогую инкрустацию дверей, шелковые драпировки, хрустальные светильники и изящную мебель. Поздоровался с сыном и бароном.

Цесаревич кивнул на охранников, которые поднялись в вагон вместе со мной.

— Думал, мы в карты поиграем. Но не твоих же драбантов за стол звать, чтобы пульку расписать, — недовольно протянул сын. — Папа, великие князья ропщут. Считают, что ты слишком переусердствовал со своей охраной. «Никогда, — говорят, — русские цари не отгораживались от народа». Ладно Кох и казачий конвой, мы к ним привыкли. Но еще три личника-офицера…

Новички-охранники, прапорщик и два поручика из гвардейских полков, немного растерялись, не зная, куда приткнуться. В итоге засели в другом конце салон-вагона перекинуться в картишки.

— Чем еще недовольна родня? — весело спросил я сына, снимая башлык, круглую шапочку с зеленым верхом и короткую, до колен, шинель с генеральскими погонами.

Александр замялся. Так и не решился поднять тему насчет Кати.

Придется ему помочь. Приводным ремнем семейного конфликта выступали великие княгини, с ними я сладить не смогу. С тем же успехом можно было в советское время убеждать не злословить околоподъезных бабулек, этих непробиваемых хранительниц нравственности. Но Саша — мужик, ему хватит честного разговора.

— Садись, поговорим, — я кивнул на отдельный столик для карточной игры. — только подожди, пока я переоденусь.

Окликнул Герздорфа:

— Барон, не пора ли отправляться?

— Сейчас распоряжусь.

Я позвал с собой Коха, и мы прошли с ним в Красный салон через межвагонную гармонику, обитую изнутри синим шелком. Малиновые тона салона навевали мысли о борделе, и задерживаться здесь не хотелось.

Штабс-капитан помог мне избавиться от двойной кольчуги.

«А жизнь-то налаживается», — припомнил я старый анекдот и рассмеялся.

Расправил плечи, хрустнул лопатками и, словно сбросив 10 лет, а не полпуда железа, легким, танцующим шагом вернулся к сыну в салон-вагон.

Когда на часах пробило 21.30 наш небольшой поезд тронулся.

За окнами мела февральская метель, а в вагоне было тепло и уютно. В хрустальных бра горели свечи, бросая причудливые тени на обтянутый белым атласом потолок.

— О чем же ты хотел поговорить? — прервал молчание сын.

— О многом…

Я взял многозначительную паузу, внимательно наблюдая за цесаревичем. Думал, что ему сказать, какую информацию открыть. Если предположить — бррр! — что террористам удастся меня укокошить, это один вариант. Если нет — то другой.

Из Александра Александровича получился хороший царь. Его любили поливать грязью, особенно в советское время, совершенно упуская из виду, в каком состоянии ему досталась страна и в каком он ее передал Николаю. Не скажу, что в идеальном, но все ж таки в 94-м Россия уверенно смотрела в будущее. Народовольцев разгромили. Положение империи на мировой арене было крепко, как никогда. Она не только справилась с тяжелым экономическим кризисом начала 80-х, но мощно двигалась вперед.

Кто знает, как бы все сложилось, не заболей Александр III нефритом? Правы ли те, кто утверждал, будто Александр вырастил колосса на глиняных ногах? Хватило бы ему ума вовремя оценить все опасности? Приструнить Витте? Грамотно разобраться с дальневосточными проблемами? Не допустить острых социальных конфликтов? Все это очень непростые вопросы, ответа на которые получить нельзя.

В 1894-м я уже создал новый вектор русской истории. Худой или добрый, никто не скажет. Теперь у меня второй шанс. И если все сложится удачно, мне не нужно пока наставлять Александра. Сам с усами. Лишь бы пока не мешал.

— Я не собираюсь возлагать этот ужасный крест на Гогу, — нарушил, наконец, молчание.

Александр вздернул голову.

— Да, да, не верь сплетникам. Ты и только ты мой наследник, — успокоил я сына. — Если что-то меня и тревожит, то это Владимир, которого запланировали назначить регентом.

Цесаревич бросился защищать брата.

— Чем плох Володя? Его моральные качества…

— Его супруга Михень крайне властолюбива. Сам скоро поймешь. Лучшей кандидатуры, чем великий князь Михаил Николаевич, не придумать.

— Он всего лишь отличный исполнитель.

— Ну и прекрасно. Оставишь ему подробные инструкции. И он их будет скрупулезно выполнять.

— К чему этот разговор? — насупился Саша.

— К тому, что все под богом ходим. Ты спросил, зачем охрана. Объясню. Меня в самом ближайшем времени собираются убить, а ответственные за мою безопасность люди будто нарочно ничего не делают. Будто только и ждут моей смерти.

— Неправда! Такое исключено!

— Ой ли? Если я скажу, что дни считают, тоже не поверишь?

— Конечно, не поверю!

— А между тем такие разговоры ведутся в петербургских гостиных.

Я замолчал. Потрясенный сын не знал, что сказать.

Из уголка, облюбованного офицерами и охраной, доносилась беззлобная ругань. Герздорф, горячась и пыхтя, как самовар, чертыхался, что остался без взятки при верных пяти, что червовая масть превратилась в его проклятие. Мои телохранители над ним подтрунивали, заверяли, что не стоит приписывать бездушным картонкам капризный нрав.

«В вист играют», — догадался я.

— Давай не будем о смерти. Поговорим лучше о секретном совещании, которое настолько секретное, что о нем уже судачит вся Россия. Что думаешь о предложениях Лорис-Меликова?

— Честно?

— Да!

— Нахожу их крайне опасными. Недаром пошли слухи о скорой конституции. Говорят, что ее объявят в 20-летнюю годовщину отмены крепостного права, 19 февраля. Новое договорное соглашение между русским народом и династией Романовых — вот о чем грезят.

— Чепуха! Ты мою речь на похоронах Достоевского читал?

— Да.

— Есть ли в ней хоть слово о конституции?

— Нет.

— Ты считаешь, что умеренные предложения Лориса-Меликова чем-то опасны?

— Да, они внушают ложные надежды.

Я рассмеялся. В свое время Сперанский был готов зайти куда дальше. А тут перепугались филькиной грамоты.

— Смотри на эту историю как на маневр.

— Не понял… — Александр вздернул брови.

— Что тут не понять? Пустышка! Ничего из этого не выйдет. Одна говорильня.

Сын недоверчиво покачал головой.

— Если ты настаиваешь…

— Послушай. Мне категорически не нравится, когда серьезные государственные фигуры готовы соглашаться с чем угодно, когда слышат, что я это поддерживаю.

— Но это же основа! Главный принцип самодержавия!

— То есть ты серьезно думаешь, что цари не могут ошибаться?

Он не ответил, но по глазам было видно, что я попал в точку. Как же все запущено!

— Ладно, мы уже скоро прибудем. А пока будем охотиться, подумай вот о чем: как нам другим путем подавить либеральный ропот, не прибегая к репрессиям? Без достижения общественного консенсуса Россия не сможет двигаться вперед.

— Можно сплотить вокруг престола все здоровые силы.

— «Здоровые» — это ты про консерваторов? Про тех, у кого сама мысль о переменах вызывает изжогу?

Александр пожал плечами.

— Что в них плохого?

— Например, то, что обладая исключительным положением, воруют как не в себя. И нету механизмов, чтобы их обуздать. Что на корню рубят отличные новации, ибо хотят жить по-старинке. Что недовольны ростом числа образованных людей, не понимая, что без них не может быть прогресса. Да они само слово «прогресс» ненавидят.

Александр, похожий сейчас на медведя, упрямо набычился. Я терпеливо ждал, что он скажет.

Наконец наследник разродился:

— Прогресс, прогресс, а что дальше?

— Дальше? А ты посмотри, что будет в ближайшее время с Китаем, который застыл во времени и с маниакальным упорством цепляется за старые формы отношений. Национальное унижение от сильных европейцев, потом будет взрыв такой силы….

— Ваше Величество, — окликнул меня Герздорф. — Подъезжаем. Ужинать будем?

— Нет. Я сыт. Если кто проголодался, перекусит на заимке.

Заимка, вернее охотничий павильон в Лисино, представляла собой комфортный дом, набитый трофеями. В нем традиционно ночевали перед охотой.

— Договорим на обратном пути, — немного расстроенно сказал я сыну. Слишком мало выпало времени на серьезный разговор.

На заснеженном перроне в Тосно нас встречал унтер-егерь Иван Иванов. На его груди висела золотая медаль «За спасение». Получил он ее немного-немало за спасение императора в 1872-м году.

Тогда на охоте медведь выскочил неожиданно из кустов, Александр выстрелил, но только ранил. Иванов не растерялся и метко уложил наповал косолапого. За что и был награжден.

— Нашел, Ваня, берлогу?

— Не извольте беспокоиться. Обошел повторно медведя. Ждет он нас. Кричане готовы. И ученики егерского училища тоже.

Кричанами называли загонщиков, набираемых из крестьян из окрестных деревень. Хотя поднять медведя из берлоги — дело крайне опасное, в загонщиках недостатка никогда не было. А для учащихся в Лисинском егерском училище подобная охота — отличная практика.

— Пожалуйте в сани.

От станции до Лисино путь неблизкий. Понеслись по сказочной лесной дороге с ветерком, под звон колокольчиков. В лесу совсем не вьюжило, а воздух, воздух какой! Духовитый, хоть и зима. И обычное стеснение в груди сразу прошло. Никакого сухого кашля! И сил прибавилось.

Впереди скакал всадник с факелом. Вдоль дороги горели смоляные бочки и костры, разожженные крестьянами.

Изумительная поездка! Как здорово вырваться из опасного Петербурга, вдохнуть полной грудью, посмотреть на звезды. Здесь император всегда заряжался энергией, отходил от страха покушения, и я его сейчас хорошо понимал.

Укладывался спать в приподнятом состоянии духа, чувствуя, как испаряются все тревоги.

А утром отправился на охоту.

Началась она… с завтрака в лесу.

Расположились на небольшой поляне с утоптанным снегом.

Стол соорудили из одного из санных экипажей. Выпрягли лошадей, накрыли кузов щитом, покрыли его скатертью. Неподалеку горел костер. В сторонке колдовали повара.

Завтракали стоя. Стенами нашей импровизированной столовой служили вековые ели, нарядившиеся в белое, словно невесты. Ветки берез блестели от инея. Изо ртов едоков поднимался пар.

Солнца не было, небо затянули серые тучи, скрыли от нас небесную лазурь. Егеря с тревогой посматривали наверх, опасаясь, как бы не заметелило. Иванов проверил термометр и облегченно улыбнулся.

— Минус восемь!

Его радость объяснялась просто. По заведенной традиции, если температура была ниже десяти градусов, охоту отменяли.

Ближе к концу скромного застолья послышался громкий хруст снега. Из леса вынырнула большая толпа мужиков в армяках.

Комкая шапки в руках, несмело приблизились. Хитрые, пришли за царским рублем.

Чиновник из Лисино начал по моему приказу раздавать деньги. Каждому по звонкому серебряному целковому.

Мое внимание привлекли двое старых крестьян с Георгиями на груди. Спросил их, где служили.

Один, постарше, отличился на Кавказе, получил награду за Гуниб, когда штурмовали цитадель Шамиля. Второй воевал в Средней Азии с генералом Кауфманом, брал Самарканд.

Оба прошли через рекрутчину, отслужили двадцать лет от звонка до звонка. Солдаты Империи, живая история войн Александра II. Редкие счастливцы, прошедшие «и Крым, и рым», оставшись целыми и невредимыми.

О годах тяжелейшей службы, вернее о своих полках и командирах, они вспоминали с ностальгической тоской. Как о покинутой семье, по которой до сих пор болит сердце. Помнили имена всех сменившихся за годы службы полковников. О главных начальниках отзывались благоговейно, хоть и спорили, кто больший орел — Барятинский или Кауфман.

— Да что твой князь, что твой кавказский корпус! — горячился тот, кто помладше. — У нас вона каки герои выросли. Сам генерал Скобелев!

— Скобелев — это да, всем генералам генерал, — согласился «кавказец».

— По сердцу вам Михаил Дмитриевич? — хитро прищурившись, спросил я.

— А то как же⁈ Он же наш, народный, из мужиков.

Я рассмеялся. Уж больно неправдоподобно звучала версия о простонародном происхождении Скобелева. Особенно если вспомнить, кто его дядя через жену. Ни кто иной, как граф Адлерберг — постаревший «анфан террибль» и жуткий мот.

— Барон! Выдайте героям по пять рублей!

— Так всегда по три давали…

— Не спорь.

Пока беседовал с геройскими стариками, остальные участники охоты — Герздорф и трое из телохранителей — разыгрывали между собой номера, на которых им предстояло стоять. Я в лотерее не участвовал, царский номер всегда первый, на самом краю линии стрелков.

— Начинаем? — Иванов подал уже заряженную двустволку.

Он отвел меня на позицию. Сам встал по правую руку, за левым плечом попытался пристроиться рогатчик Никитин. Но его отодвинул цесаревич Александр с более массивной рогатиной в руках.

— Не возражаешь, если за тобой встану? — спросил меня сын. — Все равно зверя на тебя выгонят.

Я покорно кивнул, чувствуя, как закипает кровь. Все же первая моя медвежья охота — немного страшно и азарта хоть отбавляй.

Саша потоптался на месте, поудобнее перехватил рогатину, представлявшую собой нечто вроде копья. Стальной листовидный наконечник с гранями по средней линии переходил в коническую втулку, а ниже, к шейке пера крепилась железная поперечина. Плюс толстое древко, с намотанным на нее серебряным галуном и кожаными полосками. На самом его конце металлическая насадка для упора.

Нужно обладать недюжей выдержкой и отвагой, чтобы с таким оружием выходить против зверя. Одно дело — выставить рогатину у лаза берлоги, чтобы мишка сам на нее сослепу налетел. И совсем другое — встать за первым номером и его страховать.

К слову, наследник с его ростом, физическими кондициями и рогатиной смотрелся очень органично — вылитый Илья Муромец.

— Погнали, Ваня! — приказал егерю.

По его сигналу в лесу начали бедокурить кричане — вопить, стучать по деревьям.

Сначала ничего не происходило.

Минуты тянулись мучительно долго. Я, прижимая к плечу двустволку, всматривался в площадку, очищенную от кустов, чтобы не мешали обзору. За плечом пыхтел Саша. Невозмутимый Иванов держал голыми руками карабин со взведенными курками. Как у него пальцы не отморозило? Мои-то даже в перчатках будто онемели.

Напрасно я скосил глаза на руки унтер-егеря. Медведь появился внезапно.

Между стройных березовых стволов взлетел фонтан сиреневого снега, и из него вымахнула темная фигура — прямо на меня.

Вдали, чуть в стороне, смутно виднелись фигуры загонщиков, двигавшихся цепью.

Не слишком большой топтыгин бежал на четырех лапах, немного склонив голову вправо. Уши опущены, маленькие колючие глаза, казалось, источали злобу.

«Мелковатый какой-то медведишко», — с некоторым разочарованием подумал я.

Во мне включились рефлексы настоящего Александра, уложившего десятки мишек. Руки направили ружье в нужную сторону, палец словно сам собой надавил на спусковой крючок.

Выстрел!

Медведь замер и беззвучно повалился на бок.

Я сделал глубокий вдох, ничего ровным счетом не чувствуя, даже легкой дрожи. Все случилось слишком быстро. И как-то… неспортивно?

— Отличный выстрел. Ронное у вас ружьишко, государь, — одобрил выстрел Иванов.

— Это как? — только сейчас ко мне вернулась способность говорить.

— А так в Сибири охотники говорят. Про ружье, способное с первого выстрела ронять зверя.

Унтер-егерь расслабился и сделал шаг в сторону медведя. Снег около головы зверя быстро краснел. Похоже, пуля вошла точно в глаз и вышла из затылка.

— Не повезло тебе, Саша, все мне доста… — по-доброму хотел подколоть сына, разворачиваясь корпусом, но продолжение подначки застряло в горле.

Мне открылось страшное.

Пока мы выглядывали приближение медведя, сзади подкрадывался другой, прячась за кустами. То ли шатун, то ли поднятый из незамеченной берлоги криками загонщиков.

Он заходил не на линию стрелков, а наискось, нам во фланг. И намерения имел самые агрессивные.

Мой выстрел его не напугал, а лишь разозлил. Крупная зверюга, куда массивнее первого. Густая шерсть его стояла колтунами, а на загривке дыбилась. Бурые бока казались черными в синеве снега. Морда — седая, в клочьях инея, с бешеным оскалом.

От Саши его отделяло не более двух десятков метров.

— Сзади!

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.