Начну с него. Не ради манерности или оригинальности. Все в жизни завершается. Как и долгая жизнь моих героев — Морриса (1910–1995) и Леонтины Коэнов (1913–1992). У этой пары наших друзей, сначала атомных агентов, потом профессиональных разведчиков-нелегалов, не было детей. Ушли, по разным причинам не оставив потомства. Но, не боясь впасть в патетику, напишу: все мы, сегодня в России живущие, своим существованием обязаны и им тоже. Бездетным американским коммунистам, искренне нашей стране преданным и реально давшим нашим отцам и дедам выстоять в борьбе с главным противником — Америкой. Не было бы у СССР атомной бомбы, не добраться бы нам до первой четверти XXI века.

По мнению экспертов, причина поразительных успехов нелегалов в удивительной психологической совместимости — она была идеальной. Понимание друг друга было стопроцентным. На первый взгляд вроде бы верховодила Лона, но окончательные решения принимал сосредоточенный, немногословный Моррис, которого она признавала лидером. В этом дуэте нелегалов он всегда оставался главным. Его хладнокровная рассудительность уравновешивала некоторую импульсивность супруги.

Сегодня Моррис и Леонтина Коэны Герои России. Звания разведчикам-нелегалам были присвоены в разные годы и посмертно. Леонтина, или Лона, Коэн — первая женщина-разведчица Герой России, скончалась от рака легких в декабре 1992 года. Указ о ее награждении подписан в 1996-м. Моррис не дожил до счастливого дня меньше месяца. Лег в госпиталь без названия на плановый медосмотр и скончался 23 июня 1995 года. Указ о награждении группы атомных разведчиков опубликован 20 июля 1995 года. Номер его геройской звездочки — 192.

А до этого была сложнейшая работа на грани риска, разоблачения, жизни и смерти. Моррис работал на СССР с 1938 года, чуть позже он завербовал или, лучше сказать, привлек к работе Лону — жену и помощницу. Они многое успели сделать в США, откуда бежали в 1950 году. После четырех лет пребывания в СССР отправились по данным супругов Питера и Хелен Крогеров в Великобританию, где с 1954 по 1961 год успешно работали вместе с советским нелегалом Кононом Молодым (Гордоном Лонсдейлом). Выданные польским предателем, почти девять лет отсидели в тюрьмах. Спасительного обмена, совершенного нашей разведкой ценой неимоверных усилий, пришлось ждать до осени 1969 года.

С тех пор жили в СССР, потом в новой России (хочется написать: спокойно и счастливо), передавая свой богатейший и выстраданный опыт будущим разведчикам-нелегалам.

Но одни лишь радужные краски могут испортить правдивую картину. Иногда им приходилось тяжко. Да, сразу после обмена в 1969-м пригласили в самое секретное — нелегальное — управление внешней разведки. И вдруг преграда. Работать в нем имеют право только граждане Советского Союза. Родная Служба моментально подготовила нужные документы. Но застопорилось. Уперся главный партийный идеолог Михаил Суслов. Человек взглядов отсталых, он открыто выступил против. Зачем нужны эти провалившиеся агенты? Попытки объяснить огромнейшую роль Коэнов в создании отечественного атомного оружия разбивались о сусловское непримиримое: его согласия им никогда не дождаться.

Не парадокс, а полная глупость второго секретаря ЦК КПСС, справиться с которым было не под силу даже председателю КГБ СССР Юрию Андропову. Поняв, что никакими доводами косность Суслова не преодолеть, Юрий Владимирович поднял вопрос о принятии героев разведки в советское гражданство на Политбюро. Смело заявил, что супруги Коэны сделали для нашей страны даже побольше, чем иные партийные руководители. Был сразу же услышан и поддержан Генеральным секретарем ЦК КПСС Леонидом Брежневым, который всегда хорошо относился к ветеранам: принять и моментально. Он первым подписал постановление, а сразу вслед за ним, не проронив ни слова возражения, поставил свою подпись и «человек в футляре» — Суслов.

Время от времени некие бюрократические сложности у Коэнов все же возникали. И каждый раз решались благодаря родной Моррису и Леонтине Службе внешней разведки.

Сейчас на доме, где жили Коэны, установлена мемориальная доска. Выпушены почтовые марки с их изображением. Мечтаю, чтобы и эта молодогвардейская книга стала данью памяти двум разведчикам-нелегалам, единственной супружеской паре Героев России.

Кто расскажет о вехах своего пути лучше, чем сам герой, всю длинную дорогу преодолевший.

Моррис Коэн написал автобиографию по просьбе «товарищей из нашей Службы». Так называл он сослуживцев из российской внешней разведки. Будем считать, что это окончательная версия его жизни, изложенная Моррисом так, как она ему виделась. Вряд ли Коэн отошел здесь от истины. А если и отошел, то недалеко. Кого обманывать? Не себя же и не разведку, на которую он работал десятилетиями.

Родился 2 июля 1910 года в Нью-Йорке. Его отец Гарри, или Генри — Генрих, в 1898 году бежал из России, спасаясь от службы в армии, в которой еврею пришлось бы наверняка худо. Хотя эмигрировал, не дожидаясь армейского призыва: до местечка Таращи Киевской губернии, где жили Коэны, не останавливаясь, катилась волна погромов. Думаю, в те времена фамилия его звучала как Коган или, может, Кохан.

Когда Моррис, отсидев 8 лет и 10 месяцев в британских тюрьмах, обосновался в Москве, то получил в придачу к красному советскому паспорту и отчество — Генрихович. Позволю себе называть его отца Генрихом.

Мать Морриса — полька, приехала из Вильно в Америку, где и встретила своего Генриха.

Коэн всегда отзывался о родителях с уважением:

«В мои детские годы отец и мать трудились в прачечной по 12 часов в день, по 72 часа в неделю. А после отец еще и развозил молоко. Вскоре сменил все это на работу в пищевой промышленности. Стал членом профсоюза. У родителей было много друзей. Почти все приехали в Америку из Российской империи.

Я еще учился в школе, когда мама стала водить меня на майские демонстрации. Видел своими глазами, как бастуют рабочие. Дома мы читали газеты, полные социалистических идей и лозунгов.

Осенью 1919 года, мне тогда было всего девять, родители повели меня в Томпкинс Сквер Парк в нижней части Ист-Сайда в Нью-Йорке. И небольшой парк, и прилегающие улицы заполонили толпы рабочих — таких же, как мои родители. Люди разных цветов кожи дружно скандировали: “Руки прочь от России!”. Тогда это был лозунг дня. Эти же слова были выведены огромными белыми буквами на красном полотнище. И когда тысячи людей скандировали звонкий призыв, то парк наполнялся мощным эхом. Рабочие протестовали против иностранной военной интервенции: “либеральное” правительство президента Вильсона посылало солдат и оружие белой армии. Тот день навсегда остался в памяти. В июле — октябре 1919 года в одном только Нью-Йорке на улицы вышло больше миллиона демонстрантов. Страна Советов должна была выстоять, Американская Лига друзей Советской России для этого много сделала.

Мою маму в те годы увлекали идеи анархизма и социализма. Она читала Маркса, Кропоткина, Горького. В 1937 году вступила в компартию.

Мы жили бедно. Я с детства сам зарабатывал себе на хлеб. В десять лет, школьником, продавал газеты, помогал в овощной лавке. Денег не было. Мои родители в молодости не смогли получить образование. И шли на любые лишения ради того, чтобы я мог закончить школу. Удалось, и сразу после окончания учебы пошел на металлургический завод. Потом был наборщиком в типографии. Но часто приходилось довольствоваться черной работой в ресторанах, гостиницах, продуктовых лавках.

В США в конце 1920-х бушевал небывалый за всю историю страны экономический кризис. Но я все равно мечтал об университетском дипломе. Разузнал, что самая низкая плата за учебу в штате Миссисипи. Но даже денег на билет из Нью-Йорка у меня не было. Пришлось добираться за тысячу миль на попутных грузовиках и в товарных вагонах. Но в небольшой университет в Миссисипи меня приняли.

Платить за учебу было нечем. На время летних каникул подыскивал подходящие места в пищевой промышленности. А в Америке — Великая депрессия, продолжавшаяся до 1933 года. Производство сократилось почти вдвое, безработных — 17 миллионов. В США забастовки и демонстрации, многие из которых возглавляли коммунисты.

Я участвовал в забастовках в южных штатах, проходил на практике курс классовой борьбы. Познавал коммунистическую идеологию, но с коммунистами связаться не смог. На американском Юге с его национализмом и расизмом компартию вынудили уйти в глубокое подполье.

Университет закончил в июле 1935-го. Изучил историю, литературу, экономику, коммерцию и очень надеялся, что все это поможет стать журналистом. Осенью меня приняли в аспирантуру университета штата Иллинойс.

Студенческий кампус находился поблизости от юридической конторы 16-го президента США Авраама Линкольна. А расизм продолжался. Студенты-негры не имели права проживать в одних домах с белыми, находиться с ними в кафе, сидеть рядом в кино. Такая несправедливость меня возмущала.

На митинге американской Лиги борьбы против войны и фашизма познакомился со студентами, думавшими так же, как я. Разговорились за чашкой кофе, и я присоединился к моим новым друзьям — членам Лиги молодых коммунистов.

Вскоре я вступил в компартию США. Моей ячейке приходилось действовать подпольно. Узнай власти о политических взглядах наших преподавателей, и они бы потеряли работу. Коммунистов в Штатах преследовали с первых же дней со дня возникновения партии.

К осени 1936 года по заданию партии я вернулся в Нью-Йорк и возглавил одну из партийных организаций. Был безработным, пока товарищи наконец не нашли мне место в небольшой фирме, распространявшей прогрессивные и партийные газеты, журналы, а также советские периодические издания на английском. Зарплата — всего 15 долларов в неделю, но эту свою работу я любил. Распространял среди рабочих партийную литературу на всех демонстрациях и забастовках. А вечерами и по выходным занимался партийной работой».

В 1936 году началась гражданская война в Испании. В скольких же митингах в поддержку Республики участвовал Моррис?

Могли он остаться в стороне от борьбы в первой схватке нарождавшейся в Испании демократии с набиравшим силу фашизмом? При его твердых коммунистических убеждениях это было невозможно.

18 июня 1936 года по радио прозвучало: «Над всей Испанией безоблачное небо». Это утверждение радиостанции, расположенной в испанской Северной Африке, было и ложью, и сигналом к путчу. Небо над Испанией затянуло грозовыми облаками. Военные во главе с генералом Франко подняли мятеж против правительства Народного фронта. Так началась гражданская война, продлившаяся до 1939 года и закончившаяся падением Республики.

Сейчас немало историков считают, будто и Вторая мировая началась не 1 сентября 1939 года со вторжения Гитлера в Польшу, а как раз в Испании. Перспектив на точный ответ уже не просматривается. Бесспорно одно: то была первая схватка набиравшего мощь фашизма с многонациональными, пусть и разрозненными силами, ему противостоявшими.

Такую позицию твердо разделяли приблизительно 40 тысяч добровольцев, прибывших в Испанию из 52 стран. В рядах бойцов интернациональных бригад сражались и 2800 американцев, хотя правительство сделало все, чтобы граждане США не смогли добраться до поля боя. С марта 1937 года во все американские паспорта ставился штамп «Не действителен для въезда в Испанию». Подобное ограничение было введено впервые в истории Соединенных Штатов.

Но всегда можно найти способ обойти любой (или почти любой) запрет. Добровольцев в Штатах хватало. И различные левые, не только коммунистические, но и, к примеру, анархистские организации тщательно отбирали людей достойных и надежных. Потому что отправляться в Испанию часто приходилось под вымышленной историей, под чужим именем и далеко не прямыми путями. Все это требовало немалых средств, которые собирались тайно и шли на покупку билетов и снаряжения для добровольцев.

21 июля 1937 года из Нью-Йорка в Ливерпуль отчалил один из самых больших пассажирских трансатлантических лайнеров «Беренгария». Среди четырех тысяч пассажиров ничем не выделялась группа молодых парней, путешествовавших некомфортным, зато дешевым третьим классом. Это отправлялись на гражданскую войну добровольцы, для которых Ливерпуль был лишь точкой пересадки. Старшим этой группы коммунистов партийные товарищи назначили Морриса Коэна, 27-летнего шатена приятной внешности с простодушным лицом и голубыми глазами. Трубы корабля были окрашены в черный и красный цвета. Один из группы невесело заметил, что их судно напоминает катафалк. Моррис мрачную шутку услышал и запомнил. Увы, в ней оказалось больше правды, чем он мог тогда предположить. Многие из его спутников остались в Испании навечно.

Причалили в Ливерпуле, откуда с пересадками добрались до французской столицы. В Париже в течение нескольких лет располагался координационный центр формирования Интернациональных бригад. Считалось, что он действовал подпольно. Хотя сложно поверить, будто власти не замечали потока молодых людей, стекавшихся сюда со всего мира и организованными группами, и в одиночку. Добровольцы и встречавшие их французы пытались соблюдать конспирацию или ее видимость: вербовка в иностранные армии во Франции, США, Канаде, Великобритании… запрещена.

Из Парижа еще надо было добраться до Испании. А пока Коэна и его друзей разместили в маленькой квартирке в одном из беднейших аррондисманов (районов) столицы. Теснота жуткая. На одной кровати спали четверо парней, еще четверо — на полу. Денег в обрез, и потому питались скудно. Все обрадовались, когда французский товарищ принес им билеты на поезд до городка в Пиренеях. У всех одинаковые дешевые чемоданчики, в которых помимо самой необходимой одежды — хлеб и бутылка с водой. А из городка до предгорья они дотащились на старом скрипящем автобусе. И вот тут-то в сельском доме им устроили настоящий пир, где впервые за все французские денечки они наконец наелись досыта. И сразу — в путь, вместе с провожатым, то ли французом, то ли испанцем, но точно коммунистом.

Июльской ночью 1937 года группа американских добровольцев перешла границу между Францией и Испанией. Пять часов в Пиренеях. Переход дается тяжело, раньше никто из друзей Коэна горных восхождений и, как выяснилось, не менее тяжелых спусков не совершал. А тут тьма, неизвестность. До Испании надо во что бы то ни стало добраться до восхода солнца. Иначе могут арестовать и вернуть домой французские пограничники. Многие из них сочувствуют республиканцам, но таков приказ властей. А коммунист-француз ведет их по тайным, только им и хоженым тропам. Огромный риск сорваться, свалиться в пропасть…

К счастью, обошлось, и ранним утром они уже на испанской заставе, где их радостно встречают пограничники — республиканцы. Передышки не предусмотрено. Через час в автобус и быстро в пункт приема добровольцев в старинной крепости Фуэнтос. Все заполнили специальные анкеты. Добровольцы получили удостоверения личности, опять же на вымышленные имена, взамен американских документов, испанцам сданных. Обещали вернуть после победы, перед отъездом на родину.

Обратно их получили далеко не все. Причины разные. Объяснение официальное: документы погибших сжигались, другие порой терялись в суматохе войны. Неофициальное: подлинные американские паспорта отправлялись дипломатической почтой в Москву. И еще долгое время использовались советской разведкой и Исполкомом Коминтерна в нелегальной разведке.

Для Коэна это первый, пусть и невольный, опыт пребывания в чужой стране по чужому паспорту. Он назвался именем своего друга по партийной ячейке Израэля Ольт-манна. Пока еще не стопроцентный нелегал, но уже близко к этому. Да и легенду путешествия в Европу он обозначил соответствующе: «поездка для лечения».

Вот как вспоминал об этом Моррис Коэн: «Французские товарищи тайно провели нас до деревни Каркассон в отрогах французских Пиренеев. Под покровом темноты мы осторожно передвигались от одного белокаменного домика к другому. Наконец добрались до подножия гор. Спустя два дня я уже находился далеко на юге Испании».

Их группу направили в бригаду имени Авраама Линкольна. Бригада — громко сказано. Бойцов — на один батальон, все в основном англосаксы. Незадолго до этого бригада была разгромлена, потеряв 1259 человек убитыми. Ее отвели в тыл, батальоны частично расформировали и слили. Моррис попал в батальон «Маккензи — Папино», названный в честь двух лидеров движения за независимость Канады, боровшихся с англичанами в XIX веке. И в основном в нем служили добровольцы-канадцы.

В записках Коэна — Ольтманна отыскались короткие воспоминания о том первом периоде его пребывания в Испании: «Носил солдатскую форму и в составе пулеметной команды учился стрелять из советского пулемета. Всего месяц, и мы уже на фронте, и новобранцев отправляют в штаб интернациональной бригады в город Альбасете».

В учебном лагере нагрузки для людей сугубо гражданских были непривычно высоки, а пища скудна и однообразна. Иногда новобранцам давали по бокалу молодого испанского вина — какое-никакое, но развлечение, да и чувство сытости прибавляло.

От дурной еды, грязной воды, тесноты в бараках его товарищи страдали от дизентерии, кровотечений, обезвоживания. В отличие от многих собратьев по оружию Моррис научился стрелять, быстро собирать и разбирать надежную русскую винтовку Мосина, которая была на вооружении батальона. Он не терял присутствия духа, никогда не унывал. Его заметили, назначили «политическим агитатором» пулеметного взвода — нечто похожее на должность комиссара.

Хотели назначить на офицерскую должность, чтобы перевести из отвратительной солдатской едальни в столовую для командиров. Но не мог Моррис командовать людьми. Таким уж был человеком, что подбадривал, уговаривал и успокаивал товарищей. Подавал пример, а не команды. Сам таскал часть тяжеленного старинного пулемета «максим», незаменимого в условиях русской равнины, но никак не подходившего для испанских камней и кочек. От офицерства твердо отказался. Зато был он смел и решителен, всегда первым приходил на помощь, и товарищи признали его вожаком. Умного и дисциплинированного солдата перевели в роту связи, потом он прошел ускоренную подготовку разведчика-диверсанта.

Учебные лагеря были рассчитаны на два месяца, но интербригады несли такие потери, что уже в сентябре наскоро подготовленных — или не подготовленных? — добровольцев из батальона «Маккензи — Папино» отправили в самое пекло. Воевать предстояло около городов, раскинутых вдоль реки Эбро.

Все в батальоне знали: скоро в бой. Наступление при Фуэнтес-де-Эбро началось неудачно, с запозданием, а закончилось трагически: республиканцы понесли огромные потери. Бои за Фуэнтес-де-Эбро, наиболее укрепленный пункт националистов, были кровопролитны. Сражение вошло в мировую военную историю. Считается, что именно тогда впервые в бой пошел танковый десант с посаженной на броню пехотой.

Весь расчет республиканцев строился на внезапности. Не получилось. Они застряли под чужим огнем. Их офицеров нещадно выбивали чужие снайперы. Франкисты не жалели пуль и снарядов, а республиканцы отвечали редкими выстрелами, подкрепление никак не подходило. И где же застряла обещанная артиллерия, почему от нее никакой поддержки? Это опоздание во многом стоило победы.

Но все равно республиканцы шли в атаку. И застревали на узких улицах испанских городков. Интербригадовцы разбивались на маленькие группы по пять-шесть бойцов. Они никак не уступали в мужестве противнику, но никто из них, иностранцев, не знал условий местности, они плутали по улочкам, попадая под меткий огонь затаившихся фалангистов, которые не сдавались сами и никого не брали в плен. Безвозвратные потери с обеих сторон были высоки. А наступательный порыв республиканцев погашен.

Участвовал в том бою и солдат Израэль Ольтманн. Возможно, его бы не узнал и родной отец. Рядовой, одет в старую армейскую форму испанской армии. На голове берет цвета хаки. В ранце нехитрая солдатская поклажа, без которой не обойтись. Всегда с ним и уже пристрелянная русская винтовка Мосина, запас патронов и английская ручная граната. Но Моррис не был бы Моррисом, если бы не прихватил с собой в окопы томик стихов американского поэта Уолта Уитмена.

Так он и пошел в бой, цель которого — захватить франкистский оплот, город Сарагосу, умело превращенный в неприступную крепость. Но до этого надо было выбить противника из Фуэнтес-де-Эбро. С ходу взять городок не удалось. Его рота укрывается в вырытых траншеях, отбивает атаки на дорогу, проходящую рядом. Интернационалисты несут потери — 84 убитых, 200 раненных, какая уж тут внезапность. Зарываются в землю, и нахлынувшая холодная осень с проливными дождями завершает то, о чем и не мечтал противник. Люди из канадского батальона «Маккензи — Папино» оказываются сначала по колено, потом по грудь в воде, заливающей траншеи. Снова дизентерия, вши, усталость, переходящая в озлобление и изредка в неповиновение приказам командиров, которые и сами не знают, как поднять боевой дух своих изможденных бойцов.

Пока еще нет случаев массового дезертирства, но все идет к этому. Паникеров приводят в чувство жесткими методами. Двоих американцев, пытавшихся устроить побег с передовой на угнанной санитарной машине, ловят, судят и приговаривают к смертной казни. Расстреляли? Моррис не знает. Увезли куда-то в тыл. Все на той войне зыбко и хаотично. Порядка в рядах республиканцев явно не хватает. Нет координации действий, единоначалия. На место выбитых командиров становятся новые — необстрелянные, с опытом политических агитаторов, но никак не боевым.

Но приходит время второй попытки, и интербригадов-цы вновь идут в наступление. В бою их поддерживают добравшиеся до реки танки. Среди них и 43 советских танка БТ-5. Но какой же хаос в рядах канадского батальона! Часть уже в атаке, а остальные еще только пытаются подтянуться к ним. И на равнине попадают под огонь фашистских пулеметов.

Моррис хладнокровно стреляет из свой винтовки по вражеской позиции. Установил прицел на максимальную дальность. Пальба с обеих сторон длится больше часа. Республиканское командование вновь приказывает атаковать прямо «в лоб» — бесхитростно, прямолинейно. Слышны американские ругательства. Санитары не успевают перевязывать стонущих раненых, и нет возможности отправить их в тыл.

Бой затихает к ночи, а утром снова приказ: оставить все лишнее в окопах и налегке — в атаку. Моррис нарушает приказ, не бросает (обратим внимание на эту деталь) ранец с вещами. На броне советского танка пытаются удержаться по шесть-восемь бойцов Испанского батальона Интербригады. Но БТ-5 для размещения пехоты не приспособлен, никаких скоб и поручней, за которые можно было бы ухватиться.

Местность то ровная, то каменистая, танки движутся в сторону вражеских позиций с максимальной скоростью. И некоторые бойцы на полном ходу буквально слетают с брони. Спешка и неразбериха, крики, бесполезные команды и прицельная стрельба фалангистов. Попытки упавших с брони освободить путь для второго эшелона танков сливаются с предсмертными стонами. Но и в этом аду ин-тербригадовцы шли вперед. Особенно ожесточенно дерутся с ними солдаты с не по-испански темным цветом кожи. Это марокканские батальоны, которые воюют на стороне Франко. Их называют «безжалостными маврами».

Небольшое отступление, позволяющее частично понять причину поражений республиканцев. Трактовка Морриса выглядит убедительно. Самоотверженность и мужество не помогают, когда наступление, по существу, не подготовлено. Командиры республиканской армии не имеют, в отличие от франкистов, боевого опыта. Да, полны решимости отдать жизнь за победу, однако стремление продемонстрировать свою власть, неумение быстро отказаться от уже отданных неверных приказов губят сотни и тысячи рядовых бойцов. И еще излишняя эмоциональность, столь свойственная испанцам, которая, быть может, хороша при застолье, но губительна на поле боя. Их стремление командовать везде, всегда, во всем и нежелание признавать свои ошибки и на них учиться.

А где же находились «совьетикос», наши военные советники, добровольно отправившиеся воевать за Республику? Для испанцев они были именно советниками, дававшие не команды, а советы. И часто их советы никак не воспринимались, пропускались мимо ушей. Попросту игнорировались во имя разросшегося самомнения. Иногда республиканцам мешали собственные внутренние политические дрязги. Чаще других не выполняли приказы подразделения анархистов.

Яркий пример — то самое сражение при Фуэнтес-де-Эбро. Анархисты отказались прийти на помощь интербри-гадовцам и советским танкистам. А ведь танки все же вклинились в оборону противника. Еще немного, и они вместе с героической пехотой сметут и второй эшелон фалангистов. Как вдруг следует совсем не советниками отданный приказ: танки с позиций отвести на срочную дозаправку. Или внезапно замолчала батарея 75-миллимитровок, так здорово поддерживавшая наступавших: ее перевели на другую позицию. Значит, зря пролита кровь пехоты и потеряны сожженные фалангистами БТ-5. После сражения подбитые танки еще долго чадили черным жирным дымом. А ведь два экипажа все-таки прорвались на дорогу в Сарагосу. До оплота генерала Франко оставалось всего 25 километров. Но танки вынуждены были отойти.

А в это время рота Морриса пошла в штыковую атаку. Марокканцы встретили их шквальным огнем. Но интернационалисты добрались до чужих окопов, и началась рукопашная. Командир роты, ее комиссар и десятки рядовых бойцов пали от рук беспощадных мавров, а при отступлении были настигнуты их метким огнем.

В том сражении при Фуэнтес-де-Эбро пали геройской и бесполезной смертью немало друзей Ольтманна — Коэна. Батальона больше не существовало. Только 13 октября 1937 года погибли 84 человека, более 200 ранены. А интербригада отведена в недалекий тыл, ее собирались переформировать. Не удалась как эта, так и еще одиннадцать попыток взять франкистскую Сарагосу. Понимали ли антифашисты, что победа отдаляется, становится почти недостижимой? Как много не хватало республиканцам! Недоставало опыта, современного оружия, подготовленных командиров. Но не только. Отсутствовали единство и здравомыслие, губительна была политическая грызня между теми, кто в год испытаний должен был бы забыть о политических разногласиях. А они, доведенные до смертельного абсурда, вылезали зачастую на первый план. Моррис признавался мне, что с той битвы надежда на успех у него окончательно исчезла. Но этими своими мыслями и выводами он ни с кем не делился, держал их при себе.

При неудачной атаке 16 танков потеряны, 19 сожжены. Погиб и заместитель командира полка Борис Шишков: его экипажу не удалось выбраться из горевшего танка. Потери по тем временам невиданные, впервые на Красную армию обрушившиеся.

А Морриса спас тот самый с собою взятый ранец. Поначалу он выкладывал его перед собой на бруствер, и сумка была несколько раз пробита. Но когда бой был уже, по существу, закончен, пулеметная очередь хлестнула Морриса по ногам. И остаться бы ему навечно близ Фуэнтес-де-Эбро, если бы товарищи по взводу не подхватили истекающего кровью друга и не вытащили его из боя. А ведь мог здесь или погибнуть, или попасть в плен.

Выжить снова помог и солдатский ранец, в котором нашлись полотенца. Товарищи перевязали ими тяжелораненого, остановив кровотечение. А потом посадили его на броню танка БТ-5, уходящего в тыл.

Иначе как чудом спасение рядового солдата Ольтманна не назовешь. На броне танка вперемешку лежали убитые и раненые. Кровь стекала ручьями, даже гусеницы окрасились в красный цвет. Облепившие броню бойцы падали на землю, где их настигали пули. Танк был серьезно поврежден, мог двигаться только задним ходом, но и пятясь его экипаж отстреливался, пулеметные очереди не давали противнику приблизиться к медленно двигавшейся машине. Когда танк выбрался из боя, с его брони сняли убитых, уложив их лицом к испанскому небу. А раненых быстро осмотрели, оказав первую помощь тем, кто имел шанс выжить.

Среди них был и Моррис. Две девушки-санитарки советского танкового полка быстро промыли и перевязали раны. Дали лекарство, чуть притупившее боль, — влили в горло американцу стакан коньяку.

Как рассказывал потом Моррис, он быстро впал в полузабытье. А вот советских танкистов, которые его спасли, помнил до конца дней. Рассказывал мне, что тонкий волосок, на котором висела жизнь, не оборвался только благодаря русским. Их, незнакомых, больше никогда не виданных, называл «мои товарищи».

Тот бой и раны мучили Морриса все годы. Десятилетиями страдал от боли в ногах. А четвертая пуля, попавшая чуть не в пах, перечеркнула все мечты об отцовстве.

Впрочем, на этот счет существует и другая не менее правдоподобная версия. Детей не было, ибо считалось, что при той их жизни с постоянным риском ареста это немыслимо. Есть и третье объяснение, о нем поведал мне сам Коэн. Играл в молодости за команду своего университета в американский футбол, даже получал спортивную стипендию. У меня на магнитофоне и тяжелый вздох Морриса: «В одной из футбольных схваток меня так саданули между ног, что унесли на носилках. Очнулся только в госпитале. Потом долго лечили». Это подтвердили и… в ФБР. Статистика любимейшей народной игры ведется в США настолько четко, что в нее попадают даже матчи студенческих команд. Какое-то время в составе одной из них на поле выбегал Моррис Коэн. Когда он уже отбывал срок в Великобритании, в ФБР это раскопали и подтвердили: да, он, тот самый.

Ну а после того трагического боя Морриса и десятки других раненых, которым успели оказать хоть какую-то медицинскую помощь, погрузили в грузовик. Люди лежали друг на друге, некоторым было не суждено добраться до госпиталя. Грузовик, переполненный телами уже мертвых и еще живых, трясясь по отчаянно плохим испанским дорогам, добрался до города Мурсия.

Коэн выжил и провел в госпитале четыре невыносимо тяжелых месяца. Сначала врачи склонялись к ампутации. Но, к счастью, обошлось. Ноги ему врачи спасли. Операция прошла успешно. Теперь предстояло выкарабкиваться, набираться сил. И здесь все зависело только от него самого.

Палаты пропитаны нездоровым запахом уходящих из жизни людей. Забиты тяжелоранеными, для которых не хватает даже элементарных кроватей. Они мучаются на наспех сбитых низких лежаках, и везение, если им достаются матрасы. А когда лежащий на кровати товарищ выздоравливает или уходит навсегда, его место сразу же занимает человек, стремящийся выжить.

Но сдаваться никак нельзя. И Коэн, весь в ранах и бинтах, пытался подбодрить соседей. Нашлись уже в конце XX века товарищи по интербригаде, рассказавшие в своих воспоминаниях о рядовом Израэле Ольтманне. Он шутил, выискивал редкие приятные новости из попадавших в госпиталь газет. Просвещал, припоминая эпизоды из древнейшей истории. К нему стали прислушиваться, а потом все чаще и чаще приходили за советом. Приметили его и медики, поначалу не слишком верившие в то, что с такими ранами пациент выживет. Но он неожиданно, пусть и очень медленно, пошел на поправку. Его избрали комиссаром отделения госпиталя. Было в нем нечто не командирское, а именно комиссарское, что заставляло слушать и доверять. Представьте, как все рушилось, ломалось, катилось в пропасть под натиском фашистов, а республиканцы по-прежнему верили в комиссаров. А в таких комиссаров, как Моррис, он же Израэль, стоило верить.

Первые его попытки подняться могли бы вселить уныние в любого: не мог передвигаться самостоятельно. И когда освобождалась инвалидная коляска, товарищи выкатывали Коэна в коридор. Но колясок, как и абсолютно всего в госпитале, не хватало. И Морриса чаще выносили из палаты на стуле. Не на волю, нет, а в коридор, чтобы хоть вдохнуть глоточек воздуха, что почище того смрада, что навсегда впитала в себя проклятая госпитальная палата. Коэн вскоре вопреки запретам взялся за костыли.

Ковылял со скоростью улитки, но времени не терял. Соседи по палате удивлялись: их товарищ откуда-то притащил два тома с надписью на переплете — «Lenin»: читает, что-то выписывает. Иногда пытался объяснить раненым смысл прочитанного. Не все его понимали, слишком сложно. Но Израэля Ольтманна чудаком не считали. За идейного коммуниста — да. Он еще еле ходит, опираясь на костыли, а его назначают политруком группы раненых бойцов интербригады.

А сразу после выздоровления, пусть и относительного, Ольтманна отправили на учебу в школу военных комиссаров. Затем далеко не скорый поезд доставил его к южной границе. Однако долго учиться не пришлось.

Его приметили чьи-то внимательные глаза. Он еще долечивался в госпитале, когда вместе с десятками раненых его буквально погрузили в забитый кузов грузовика (в некоторых воспоминаниях — автобуса). Советские чекисты везли больше полусотни предварительно отобранных интербригадовцев на собеседование. Не на массовую же вербовку. Кадров хватало. В двухэтажном особняке, изображенного на чеканке, которую Моррис показывал мне в своей московской прихожей, произошло то, что и должно было по всей логике событий произойти.

Писали, будто беседовал с ним резидент советской разведки в Испании Александр Михайлович Орлов, он же Лев Лазаревич Никольский (при рождении Лейба Лейзерович Фельдбин), он же «Швед». И что Моррис — его последняя вербовка, после чего Александр Михайлович пропал…

Моррис убеждал меня: вранье, версию о том, что его завербовал Орлов, высмеял. Никакого «Шведа». Да, беседа проходила в том самом особняке с четырьмя колоннами. Расспрашивал его на хорошем английском, пусть и со славянским акцентом, совсем другой человек. Имя собеседника Коэн не раскрыл. Может быть, не хотел признаваться, что все-таки то был Орлов — Фельдбин, который, с полным основанием опасаясь сталинских репрессий, бежал вместе с женой через Париж в Штаты.

Когда мы встречались с Коэном у него на квартире, он, конечно, знал всю печальную историю этого побега. Орлов написал Сталину письмо: в обмен на молчание требовал не преследовать оставшихся в СССР родных. Он знал очень многих разведчиков, их агентов, и его условия приняли. Считается, что Орлов сдержал слово. Но это не так. В американских архивах есть рассекреченная копия его допроса второй половины 1950-х годов. В ФБР ему показали фото Абеля, и он без подробностей, но признал, что видел этого человека в коридорах Лубянки, а фамилию его не помнит. То есть подтвердил принадлежность арестованного Абеля к разведке. А фамилию «не помнил» вовсе не потому, что спасал своего многолетнего подчиненного-нелегала радиста «Франка»-. Боялся, как бы американцы не стали глубоко копаться и в его собственном прошлом. Там было что раскапывать и до чего докапываться. Так что это полуузнавание в заслугу Орлову ставить нечего. Понятно, что Моррис все прекрасно понимал, и вербовал его «Швед» или не вербовал, глубоко невозвращенца презирал и хотел от него дистанцироваться.

Моррис Коэн проходил специальную подготовку в хорошо теперь известной, а в гражданскую глубоко законспирированной «Школе “Д”» в Барселоне. Преподаватели — советские чекисты, которых в Испании называли советниками-инструкторами. В «Д» для начала прививали навыки контрразведки, учили бороться с фашистской агентурой, раскрывать подпольные ячейки. И конечно, прививали навыки разведчиков. Немало времени, трудно судить насколько полезного, уходило на усвоение лекций по теории и практике марксизма-ленинизма в сталинской трактовке. Как без этого.

С Израэлем Ольтманном беседовал начальник разведшколы, который был ему известен под фамилией Браун. Ему он и дал согласие работать на СССР и советскую разведку.

«Считал большой честью работать в советских органах безопасности, — вспоминал под конец жизни Моррис Коэн. — Тем самым я активно помогал осуществлению главного дела жизни — победе коммунизма. Мое посвящение в разведчики состоялось на одной из вилл в Барселоне. Там помещалась разведывательная школа».

«В барселонской школе, куда меня направили по рекомендации советских преподавателей школы военных комиссаров, — пишет Коэн, — обучались 25 курсантов. Подготовку, как и в других школах, вели инструкторы НКВД СССР. Много внимания уделялось политическому воспитанию. Комиссарами и руководителями школы были советские люди. Здесь я получил образование, которое очень ценю».

Однако окончить школу Моррису Коэну не довелось. Война республиканцами была проиграна. К ее концу значительная часть американских добровольцев погибла. И не только американских. В начале марта 1938 года в интербригаде, в которой сражался Коэн, насчитывалось 2329 человек. К началу апреля в строю осталось лишь 160 бойцов.

Их судьбу решили руководители Республики. Речь Пассионарии революции Долорес Ибаррури, произнесенная 29 октября 1938 года в Барселоне, была возвышенной, честной. И напоминала эпитафию: «Товарищи из интернациональных бригад! Политические причины, государственные соображения, благо того самого дела, ради которого вы с безграничной преданностью пожертвовали своей кровью, отправляют некоторых из вас обратно в ваши страны, а некоторых в вынужденное изгнание. Вы можете идти с гордостью. Вы — история, вы — легенда, вы — героический пример солидарности и универсальности демократии. Мы не забудем вас. И когда оливковое дерево мира распустит свои листья, увитые лаврами победы Испанской Республики, возвращайтесь! Возвращайтесь к нам, и здесь вы найдете Родину».

Но пока пришлось возвращаться в свои родные страны. Началась эвакуация из Испании. 7 февраля последний доброволец из 15-й интербригады пересек границу Франции.

Израэль Ольтманн, ставший снова Моррисом Коэном, возвращался в Штаты транзитом через Францию. Из Испании перебрался в Гавр, откуда еще с пятью десятками выживших соотечественников был принят на борт британского океанского лайнера «Авзония». Сначала Галифакс, потом Новая Шотландия. В Нью-Йорке пришвартовались 20 декабря 1938 года.

Их с восторгом встретили соотечественники, в основном коммунисты, считавшие, что несмотря ни на что интербригадовцы совершили великое дело. Их провожали, и не только внимательными взглядами, сотрудники спецслужб, занеся всех в списки отъявленных красных.

Коэн твердо знал, что будет делать дома. Он прибыл на Родину с заданием вести разведывательную работу. Что они с женой Лоной успешно делали до 1950 года.

Короткий отдых дома в Нью-Йорке. В 1939 году Моррис нашел временную работу. Он следит за неприкосновенностью экспонатов в павильоне СССР на Всемирной выставке.

Как и договаривались в Испании, советская разведка устанавливает с ним связь. Об этом я уже рассказывал. Помните вещественный пароль — расческу? Пока же его связник Семен Семенов, оперативный псевдоним «Твен», приглядывается к новичку. Тот исполнителен, аккуратен и, что немаловажно, очень осторожен, умеет не привлекать внимания, не выделяться из толпы. И Семенов постепенно включает его в оперативную работу. А Моррис вспоминал «Твена» как молодого симпатичного студента, способного и энергичного, вызывающего к себе чувства уважения и симпатии.

Навыков, приобретенных в разведывательной школе в Барселоне, подопечному «Твена» не хватает. Уж слишком скоротечной оказалась подготовка. Приходится вести обучение на ходу. «Твен» доволен учеником. Тот наблюдателен. Быстро анализирует обстановку, делает правильные выводы. Правда, круг общения пока узок, ограничивается соратниками по коммунистической идее. Зато среди своих Моррис — непререкаемый авторитет.

Й «Твен» это использует. Вскоре он предлагает Коэну подобрать группу близких по взглядам людей, которые могли бы обладать секретной информацией, интересующей советскую разведку. Это легче осуществить, имея постоянную работу. И в июне 1940 года Моррис с подачи Семенова получает место в «Амторге», а также оперативный псевдоним — «Луис».

Был в разведке термин «групповод» — человек, руководящий группой верных нам друзей-агентов и являющийся связующим звеном (связником) между ними и советской разведкой. Такое поручение — определенное повышение в негласной иерархии, бесспорный знак доверия. Его и удостаивается «Луис», который вместе со своей группой безукоризненно выполняет ряд заданий.

Но вот с личной жизнью довольно долго не складывалось. Днем много работы, о которой, понятно, никому не расскажешь, а вечерами одиночество, порой переходящее на грань депрессии. 30 лет — и по-прежнему совсем один.

«…Нельзя сказать, что жизнь моя была гармоничной во всех отношениях, — вспоминал Моррис. — У меня не было спутницы. Найти жену среди ровесниц-коммунисток было нелегко. Понимал, что будущей жене придется разделить мою судьбу во всем. Такую жизнь никак не назовешь спокойной.

Еще незадолго до Испании один из товарищей познакомил меня на митинге в огромном зале “Медисон-сквер-гарден” с умной, очень развитой девушкой. Друзья звали ее Лоной. Позднее, когда я стал Питером (Крогером. — ЯД), это имя сменилось на Хелен. А тогда Леонтина Петке работала няней. С каждой новой встречей она все больше проникала в мое сердце».

Но после возвращения из Испании Моррис никак не мог найти ее телефон. А встретились в «счастливый четверг» лета 1939 года. Пошли в кинотеатр в Мид-тауне в центре Манхэттена на советский фильм. И после этого стали встречаться чаще. Сошлись взглядами, подружились, полюбили друг друга. Оба в детстве и юности хлебнули немало горя.

«Мать Лоны эмигрировала в США из Польши. Нашла работу в городке в штате Массачусетс. Там и родилась Лона, — писал Моррис. — В 14 лет моя девочка уехала в Нью-Йорк, где удалось устроиться в магазин по продаже одежды. Самообразование, которым занималась Лона, участие в классовых боях более чем компенсировало ее пробелы в знаниях.

В 1935-м Лона вступила в компартию США. Потом решила поехать сражаться в Испанию. Но руководители из коммунистического комитета уговорили ее остаться дома.

Я постоянно восхищался Лоной, ее самостоятельностью, боевитостью, способностью быстро принимать правильные и разумные решения. Она живо интересовалась политикой, но явно не благоволила к спорту, которым я тогда увлекался.

Зато нас объединяли общие взгляды. Оба мы были сторонниками марксизма и восхищались Советской Россией».

Моррис посоветовался с советскими друзьями. Такой человек, как Лона, такая верная спутница была ему очень нужна: самоотверженная, боевая. «Твен» обсудил предложение «Луиса» с резидентом, который дал согласие на привлечение Лоны к сотрудничеству. Разговор между Моррисом и Лоной был откровенным, для нее неожиданным. Хотя она и подозревала, что ее любимый связан с чем-то конспиративным. Но уговаривать Лону не пришлось. Быстро поняла суть беседы, включилась в работу. Ей был присвоен псевдоним «Лесли»-. Через несколько месяцев фашистская Германия напала на СССР.

«Мы с Лоной совсем разные люди. Если она буря, то я неприступная скала. Она бушует, я спокоен. Там, где она спешит, я внимателен и спокоен. Она постоянно торопится, а я нет. Перед нами встали новые задачи, которые требовали быстрого и оперативного решения. В начале 1941 года мы с Лоной поженились[2]. Она в это время работала токарем на военном заводе. В выходные дни нам редко приходилось бывать вместе. Задания, которые поручали, вынуждали меня часто выезжать из Нью-Йорка».

«Луис» быстро набрался опыта. Его преданность не оставляла сомнений в том, что верный помощник нашей разведки готов полностью посвятить себя защите интересов СССР.

Шла война, и в 1942 году Морриса Коэна призвали в армию. Окончив военное училище, получил назначение на Аляску. Так уж получилось, что и по роду военной службы оказался близким к Советскому Союзу. Его часть занималась подготовкой поставок в СССР и в союзные страны по ленд-лизу. На Аляске прослужил до весны 1944 года. А в апреле, в преддверии открытия долгожданного второго фронта, их часть перебросили в Европу.

В составе экспедиционных войск США Моррис Коэн высадился в Нормандии. Его часть продвигалась дальше на восток, в Шербур, затем в Сен-Ло. Моррис сражался во Франции и Бельгии. Неожиданно для союзных войск немцы начали наступление в Арденнах. Союзные войска несли серьезные потери.

Связь с советской разведкой полностью прервалась. К концу 1944 года в Центре возникли небезосновательные предположения о гибели «Луиса». Узнала об этом и Леон-тина. Наводила справки, пыталась отыскать мужа. И в глубине души верила, что он жив.

В феврале 1945 года Лона получила долгожданное письмо от Морриса. У него все в порядке. Скоро возвратится домой. Между строк намекал о готовности возобновить связь с советской разведкой.

Конец войны сержант армии США Моррис Коэн встретил в немецком Веймаре. Потом рассказывал жене о том, что жизнь свела его с русскими и немецкими коммунистами, выжившими в концлагере Бухенвальд.

Только в ноябре 1945 года Моррис демобилизовался и вернулся в Нью-Йорк. А уже 20 декабря начался новый этап его работы в советской разведке.

Постоянную связь с «Луисом» поддерживал «Алексей», он же «Джонни». Под этими оперативными псевдонимами действовал разведчик, будущий Герой России Анатолий Антонович Яцков. С ним «Лесли» и «Луису» предстояло проработать несколько лет.

В Москве размышляли о том, как лучше использовать Морриса. И уже вскоре Яцков сообщил ему о рекомендациях Центра: надо попробовать поступить на учебу в один из университетов. Это на некоторое время могло послужить надежным прикрытием для продолжения разведывательной работы. В Штатах ввели льготы для демобилизованных фронтовиков. Воспользовавшись этим, Коэн становится студентом Колумбийского университета. Он действительно мечтал о дипломе учителя истории. А Лона работала в небольшой мастерской, где изготовляли затворы для фотокамер.

Правда, в феврале 1946 года связь с «Луисом» и «Лесли» пришлось на некоторое время законсервировать. Началась иная война — холодная. Исключительно усложнившаяся в США обстановка заставила прекратить работу с нашими агентами. Уж очень большому риску они подвергались.

Однако меньше чем через год Коэны снова встретились со своим советским другом. Он порадовал: их деятельность во время войны признана Центром плодотворной и самоотверженной.

И все же десятимесячный «простой» сказался. «Луис» и «Лесли» нуждались в определенной встряске, подпитке.

Встречаться в Штатах в тот момент было рискованно. Вскоре в Париже появилась супружеская пара туристов-американцев, открывавших для себя французские красоты. Моррис и Лона, это были, конечно, они, не только бродили по музеям, но и регулярно встречались со старым другом «Алексеем», он же «Джонни», — Яцковым.

«Нам совершенно ясно, что следует безотлагательно принять какое-то решение о нашей работе, — обратились они к “Алексею”. — Мы готовы выполнять любую работу и хотели бы избавиться от неопределенности, оставаясь из года в год в состоянии беспокойства. Нам хотелось бы работать с полной отдачей, четко представлять свои обязанности. Этот вопрос серьезно волнует нас, и мы надеемся, что он будет решен, прежде чем мы вернемся домой».

И вопрос решили. «Луис» и «Лесли» обеспечивали связь между нашей разведкой и ее агентами в США. Источники информации были, как и раньше, ценными. А работали с ними умелые связники, безупречно обеспечивавшие их — и свою — безопасность.

Не зря Моррис последовал совету Центра. Осенью 1948 года он окончил университет. Преподавал историю в школе Бронкса — далеко не самого богатого района Нью-Йорка. Прикрытие было надежным. И как же оно требовалось! В США разгул маккартизма, «охота на ведьм». Рассказываю об этом так подробно, потому что сегодня об этом пишется у нас в России вскользь, как о неком на короткий срок захватившем Америку явлении, быстро и бесследно сгинувшем. Если бы…

В конце века XX часами беседовал с американским коммунистом, из США в СССР сбежавшим. Его страшные рассказы о преследованиях казались неким преувеличением. Конечно, я слышал о Комитете палаты представителей по расследованию антиамериканской деятельности, куда вызывались люди из Голливуда, многие знаменитые ученые, инженеры, даже политики и военные. От попавших всего лишь по подозрению в списки коммунистов требовали доказательств непричастности к партии.

Но и без всякого членства в компартии любые симпатии к Советскому Союзу карались включением в «черные списки». В них попадали сотни людей разных профессий. Потеря работы, общественное презрение, травля не только в СМИ, но и соседями, коллегами по работе. Полное исключение из любых сфер общественной жизни. Маккартизм пришел, как я полагал, после победного окончания Второй мировой и фултонской речи экс-премьера Британии Уинстона Черчилля в 1946 году. Речь явилась, по сути, объявлением холодной войны. Потом маккартизм вроде бы сошел на нет.

Но я ошибался. Экс-американец, не Коэн, а совсем другой человек, ставший у нас лауреатом Государственной премии в области науки, меня чуть не высмеял: «Мальчик, что ты знаешь об американском антикоммунизме. Комитет по расследованию существовал еще с 1938 года и благополучно действовал до 1975-го. Кто-то донес, что ты левый, и тебя вышвыривали с работы без всяких вопросов. Было почти невозможно встать на пособие. Невозможно поступить на учебу. От таких отворачивались родственники. Мой родной брат десятилетиями со мной не общался. И в принципе я его понимаю: боялся. Могли вызвать и его, обвинить, выгнать, сделать преуспевающего инженера никем, как сделали меня. Да, в годы войны чуть стихло. Нужны были умные головы и умелые руки. Но уже в 1944-м все вернулось. Коммунистом назвали даже президента США Франклина Рузвельта. Ведь он же вел переговоры с этими русскими».

Последовали и другие рассказы. Толпа охотилась на левых. Прямо на знаменитой Таймс-сквер коммунистов избивали, топтали ногами. У нас немало писалось о казни на электрическом стуле Юлиуса и Этель Розенберг, подозревавшихся в атомном шпионаже. Обвинения не были доказаны. Некоторые честные граждане США выступали против казни. Но тысячи американцев, и об этом в СССР как-то не сообщалось и не сообщается, выходили в 1953-м на демонстрации с крупно выписанными лозунгами: «Забирайте их в Москву и хороните на вашей Красной площади».

Искусственно подогреваемая ненависть продолжалась годами.

Считается, что термин «маккартизм», по имени сенатора Джозефа Маккарти, дал американский карикатурист Герберт Блок. И сам Маккарти с этим термином согласился, выпустив книгу «Маккартизм — это борьба за Америку».

Алкоголик, наркоман, чего не оспаривают и его соотечественники, годами взвинчивал страхи обывателей, накачивая их ложью о советских шпионах и коммунистах, проникнувших во все слои американского общества — от правительства до университетов.

Даже ярого русофоба президента США Гарри Трумэна обвинял в попустительстве. Считал, будто после его ухода из Белого дома в федеральном правительстве и администрации осталось 1456 коммунистов или им сочувствующих. Заявил в 1950-м, что внутренние враги нации окопались в государственном департаменте: «Он кишит ими. У меня есть список из 205 имен». И, находясь почти всегда под алкогольными парами, всегда путался в цифрах там осевших и ведущих войны против Америки.

Доходило до идиотизма. Он вызывал на слушания бывшего начальника штаба США военных лет, затем министра обороны и госсекретаря Джорджа Маршалла. Объявил его «частью огромного и позорного заговора». Того самого, чей «план Маршалла» помог американцам взять Западную Европу в свои ежовые рукавицы.

Не побоялся предъявить обвинения армии США, начав против нее судебный процесс. Затем наступил черед ЦРУ, «в которое проникли коммунистические агенты». Да что армия и ЦРУ! Маккарти атаковал президента Дуайта Эйзенхауэра. Обвинения все те же — пособничество антиамериканским силам.

Из библиотек принялись изымать произведения авторов, заподозренных Маккарти в симпатии к коммунистам. Часть книг успели сжечь. Это ничего не напоминает?

Тем более что одновременно сенатор потребовал смягчения наказаний для преступников из Ваффен-СС, зверски зарезавших в 1944 году американских военнопленных.

Вскоре отнюдь не левые политики сравнили его с Адольфом Гитлером. Ну и что? Маккартизм пустил глубочайшие корни «в стране свободы». По опросам Института Гэллапа, в августе 1950 года к политике Маккарти «благоприятно» относились около 15 процентов американцев. А в январе 1954 года количество сторонников резко увеличилось — сразу до 50 процентов! И правильно, что Морриса и Лону из Соединенных Штатов вывели.

Маккарти уже представлял угрозу не только для коммунистов. Их в Штатах к 1950 году осталось 5000, из которых 1500 были информаторами ФБР. Он восстановил против себя президента Эйзенхауэра, силовые ведомства, часть здравомыслящих — тогда оставались и такие — сенаторов и конгрессменов.

В адрес Маккарти посыпались обвинения. В основном не сугубо политические (не решались?), а чисто бытовые. Пьет, хамит даже на заседаниях, всегда маниакально уверен в своей непогрешимости. И огромным неводом может утащить на дно всех, хоть в чем-то с ним не согласных. Свое дело Маккарти сделал, пора его убирать? Но как?

Тут истеблишменту, не горевшему желанием шагать дальше вместе с шизофреником, повезло. Алкоголизм плюс наркотики — это гремучая смесь. Не выдержал воспаленный мозг, а вслед за ним и печень. Маккарти поместили в госпиталь. Где в 1957 году, как констатировали врачи, он скончался от цирроза печени в возрасте сорока восьми лет. Однако авторитетные биографы-исследователи утверждают: совершил самоубийство.

Увы, грязное дело Маккарти по-прежнему живет. И сегодня маккартизм не подает никаких признаков близкого ухода.

В конце 1940-х годов о союзнических отношениях с СССР начисто забыто. Каждого советского дипломата пытается взять под колпак ФБР. Работать с источниками информации, сохранившими верность идее, исключительно опасно для обеих сторон.

Супругов Коэнов и их помощников надо было обезопасить от всех случайностей. Потому «Луис» и его группа передаются на связь резиденту «Марку» — опытнейшему нелегалу Вильяму Генриховичу Фишеру, до сравнительно недавних пор известному как полковник Абель.

В мае 1948 года на первую встречу с «Марком» отправилась «Лесли». Ее впечатления о знакомстве — в этой книге. Но, быть может, важнейший оперативный эпизод первой встречи нуждается в точном и детальном описании, хранящемся в личном деле Коэнов.

«Лесли» пришлось нелегко. Опознавательную встречу назначили у одного из кинотеатров северного Манхэттена. Затем взаимная проверка в двух заранее обусловленных пунктах в других районах огромного города. И наконец, личная встреча в зоопарке Бронкса. Место контакта — вольер около обезьянника.

Конечно, схема встречи сложная. Трудно точно рассчитать время для проезда из одной части громадного Нью-Йорка в другую. Пересадки, ожидания поезда метро и автобуса, частые пробки… «Лесли» спешила, нервничала и, понятно, опаздывала. Последний отрезок пути бежала. Появилась у обусловленного места раскрасневшаяся, запыхавшаяся. И лицо ее, обычно приятное, показалось «Марку», внимательно рассматривавшему обезьянок, злым, усталым. На тыльной стороне ладони наклеен белый пластырь. В руках элегантная черная сумочка. Нелегал знал, что это та женщина, которая и должна была прийти на встречу. Он уже видел ее на контрольных проверочных пунктах. А белая ленточка пластыря и сумочка — это оговоренные опознавательные признаки. Но как получилось, что он добрался до зоопарка раньше «Лесли»? Получилось. Таким и был нелегал «Марк». Вроде бы не спеша, он опережал многих.

Подошел к «Лесли», негромко спросил: «Вы ищете Джона?». И тотчас получил ответ: «Да, я его жду». Последовал обмен и второй частью пароля:

— Я его брат. Сегодня вечером он не смог выбраться и попросил меня предупредить вас об этом.

— О этот Джонни! — с облегчением выдохнула женщина. — Каждый раз он меня разочаровывает.

Пароль верен, контакт налажен. Через несколько дней «Марк» познакомился и с «Луисом».

Отработка условий встречи — задача нелегкая. А руководители у Морриса и Лоны не раз менялись. За расставаниями следовали новые знакомства. Но та, первая встреча, запомнилась всем троим. Спустя годы в Москве они, шутя, называли ее «обезьяньей».

Тем временем дисциплинированный «Марк» информировал Центр о начале работы с группой «Волонтеры».

«Марк» — Центру, август 1949 года: «6-го августа установил контакт со связником группы “Лесли”. 9-го августа встретился с ее руководителем “Луисом”. Оба производят хорошее впечатление. Обсудили вопросы работы с нашими источниками и посоветовались относительно привлечения новых лиц. Пересылаю обычным (интересно, каким? — Я. Д.) путем. “Марк”».

А вот как много позже вспоминал о «Марке» Моррис Коэн:

«В самый разгар “холодной войны”, когда в Америке свирепствовали оголтелые антикоммунисты вроде сенатора Маккарти, мы познакомились с советским разведчиком, имя которого, как нам потом стало известно, Рудольф Иванович Абель. Поначалу у нас сложилось впечатление, что перед нами фермер из Новой Англии. Одет в легкую летнюю рубашку, а на голове мягкая соломенная шляпа. Он ничем не отличался от любого простого американца».

С «Марком» его подопечным было комфортно, если так можно сказать о работе, связанной с постоянным риском. Помимо опыта нелегал обладал умением найти подход к своим друзьям. Они понимали, что каждое новое задание тщательно обдумывается, а решение предлагается самое оптимальное. «Марк» заботился о «Лесли» и «Луисе». Порой им казалось, что их друг уж слишком дотошен. Но вскоре перестали путать дотошность с заботой об их же собственной безопасности. Отношения, оставаясь рабочими, требовательными, приобретали оттенок товарищеских, а потом естественным образом в такие и превратились. Незаметно «Марк» учил их новым методам работы. Благодаря ему они постепенно становились профессионалами разведки.

Удивляла широта кругозора «Марка»: он отлично разбирался в самых различных областях знаний. А радиотехника была не просто его рабочей обязанностью. Он относился к ней как к искусству. Его талант, незаурядность ощущались во всем, не только в разведке.

Коэны сожалели, что выпавшая удача поработать вместе длилась сравнительно недолго:

«С Абелем мы работали почти год (девять месяцев. — Н. Д.). Каким он нам представлялся? Прежде всего, очень терпеливым человеком, относящимся к людям с большим уважением. Во-вторых, он никогда не стремился поставить себя выше остальных, когда говорил о себе или о ком-то другом. В-третьих, он мог беседовать с “Лесли” о ее станках и женской психологии так же свободно, как говорил со мной об искусстве и истории или об изготовлении пустотелых гвоздей-контейнеров и о том, как их надо прятать в Центральном парке. — Моррис Коэн дает точную характеристику Абелю. — Был пунктуален, объективен в оценке сообщений, а также создававшихся ситуаций. Самое главное его достоинство — умение понять человека. Мы относились к нему, как к старшему брату».

Сотрудничество «Луиса» и «Лесли» с «Марком» продолжалось успешно. Паре было у кого учиться, и она быстро набиралась опыта. К сожалению, совместную работу этой тройке пришлось прекратить.

В начале 1950 года в Штатах были арестованы несколько наших друзей, дававших советской разведке ценную информацию. С двумя из агентов некоторое время поддерживали связь Коэны. Оба были не только знакомы с «Луисом» и «Лесли», но и знали их домашний адрес. А если из арестованных все-таки вырвут признание, заставят заговорить? Разоблачение могло бы поставить под удар всю группу, которой руководил Моррис.

Коэнов берегли. И Центр принял единственное возможное решение. Надо выводить пару из США. Маршрут для данной ситуации в некотором смысле традиционный. Сначала Мексика, потом одна из стран Европы.

О том, как сложно пришлось новому связнику, Юрию Сергеевичу Соколову, которому и было поручено сообщить Коэнам об абсолютно необходимом отъезде, расскажу чуть позже. Согласие было получено. Но как объяснить это в школе, где преподавал Моррис? Занятия заканчивались 1 июля. Бросить работу, внезапно исчезнуть? Такой необъяснимый для коллег поступок аккуратнейшего учителя истории вызвал бы немало вопросов. Центр согласился с резонными доводами «Луиса», отъезд чуть отложили. У пары оставалось некоторое время на сборы. Но как же быстро оно пролетело!

30 июня 1950 года они покинули Нью-Йорк. И, как показала дальнейшая жизнь, навсегда. Добрались до Мексики по своим подлинным документам. Не обошлось без приключений, если так можно назвать случившееся на границе.

«Уже в порту на мексиканской стороне нас остановили их пограничники. Они хотели осмотреть наш с Лоной багаж, — писал Моррис. — Было пять утра. Я объяснил парню на испанском, что мы торопимся, опаздываем на поезд, который отходит через час. Мексиканец понял и пропустил нас сразу без досмотра».

5 марта они прибыли в Мехико. Думали ненадолго, а пришлось задержаться на два с лишним месяца. Надо было понять, затронул ли «Луиса» и «Лесли» арест их товарищей в США.

Жили на конспиративной квартире. Условия — спартанские. Выходить никуда нельзя, общаться можно только с хозяином квартиры. Тем временем для них готовили новые документы. По их прежним, подлинным, выезжать в Европу стало опасно.

«Ожидание было тяжелым, — так писал об этих двух месяцев нервотрепки Моррис. — Солнце если и видели, то через оконную щелочку, слегка отодвинув занавеску. О происходящем в мире узнавали только из газет и по рассказам хозяина квартиры. В Корее разбушевалась война. А мы в жаре с нетерпением ждали отъезда, ничего не делая, оставаясь в стороне».

Центр выяснил: в Штатах «Луисом» и «Лесли» заинтересовалось ФБР. Пытается установить, где они находятся. Значит, худшие опасения сбылись. В США им возвращаться никак нельзя.

Покинули Мексику только 25 сентября. 11 октября добрались до Амстердама. Их ждали, и уже на следующий день Коэны вышли на встречу. Получили указания: сначала в Швейцарию, оттуда в Чехословакию. Потом в Москву.

Из Цюриха в Прагу должны были лететь самолетом. Но билетов на ближайший рейс не оказалось. Они встретились с советским товарищем, с которым общались в Швейцарии. Тот одобрил план Морриса: может, и к лучшему, что нет билетов. В аэропорту паспортного контроля не избежать, это уж точно. И кто знает, не ищут ли их с Лоной по всей Западной Европе. А в поезде, бывает, обходится без проверки. Товарищ согласился: попробуйте. 16 октября они выехали поездом из Цюриха в Прагу, надеясь на удачу.

Допустили ошибку, чуть не ставшую роковой. Маршрут проходил по территории ФРГ, по американской оккупационной зоне. И правила для своих сограждан американцы установили здесь соответствующие. По Западной Германии дозволено передвигаться без визы, а для пересечения границы со странами Восточного блока, например с Чехословакией, требовался вкладыш с разрешением консульства США.

Понятно, обращение «Луиса» и «Лесли» в любое представительство Соединенных Штатов могло закончиться арестом. Они рискнули, и утром 17 октября были задержаны немецкими пограничниками на станции Гриндлинг, что на границе ФРГ и Чехословакии.

Конечно, Коэны подстраховались. Демонстрировали немцам рекомендательные письма от крупных компаний США. Предъявителей уполномочивали вести переговоры с торговыми фирмами в Западной и, на что особенно упирала Лона, в Восточной Европе. Бумаги были фиктивными, что подтвердила бы первая же проверка. Пограничники высадили «американскую торговую делегацию» из поезда. И глубокой ночью препроводили в караульное помещение погранохраны ФРГ.

Клетка с грохотом захлопывалась, но Коэны не сдавались. Сами перешли в нападение, где роль тарана взяла на себя Лона. Грозила всеми карами пограничникам, а заодно и всем немцам. Требовала отправить делегацию в отель и соединить по телефону со своим другом — генералом армии США, чем-то там командовавшим в Мюнхене.

Пограничники переглядывались. Черт его знает, что еще выкинет эта взбесившаяся американка, которая между делом просила поскорее припомнить, кто выиграл Вторую мировую войну — они или американцы. Терпеливо разъясняли, что действуют строго по инструкции, разработанной оккупационным командованием США. Американцев без визы или специального вкладыша в паспорте на территорию социалистической Чехословакии не пускать. Сегодня. Просили подождать до понедельника: сегодня раннее воскресное утро и консульство США в ФРГ закрыто, а вот в понедельник мистеру и миссис Бриггс, под этими именами «путешествовали» Коэны, выдадут визу, и пожалуйста, поезжайте в эту Чехословакию. Но ждать, а уж тем более появляться в американском консульстве с фальшивыми документами этой торговой делегации было никак нельзя.

Но не зря возмущалась Лона. Струхнувший под таким напором начальник поста позвонил на контрольно-пропускной пункт американцам. Довольно скоро появился сержант армии США. И одного взгляда миссис Бриггс хватило, чтобы понять: между ним и немцем давно пробежала черная кошка. И тотчас Лона выдала целый поток жалоб на произвол и грубость пограничников, без причины ссадивших людей, следовавших с официальной торговой миссией, с поезда. Да еще и поместивших их в свою казарму.

Сержант не мог не проникнуться сочувствием. Небрежно просмотрел паспорта, мельком взглянул на рекомендательные письма.

Тут же бросил немцам пару «теплых» словечек, а супругов пригласил на свой КПП. Занималось утро, и парень напоил попавшую в передрягу пару кофе. Усадил в джип и доставил в маленькую гостиницу, пообещав, что попытается все уладить, может даже и в воскресенье.

(Через 44 года Моррис Коэн изложил мне несколько иную версию всей этой истории.)

Сержант не обманул. Часов в десять доложил по телефону: недоразумение исчерпано. Он позвонил в город Пассау своему начальнику Фуксу, и тот разрешил пропустить делегацию в Чехословакию без всяких формальностей. На станции сам внес отметки в паспорта, пожелал счастливого пути. «Луис» и «Лесли» так и не узнали, что наговорил он неизвестному Фуксу. Результатом же было то, что супруги Бриггс сели в ближайший поезд, направлявшийся в Чехословакию, и через несколько часов вышли на вокзале города, называвшегося Злата Прага.

Из-за бдительных немецких пограничников они опоздали. Наверное, поэтому встречавшие их ушли, так и не дождавшись разведчиков, бежавших к ним через полмира. Вымотанные, усталые они поселились в большом отеле. Надеялись, что совсем скоро, вот сейчас, придут настоящие друзья. В надеждах пришлось пребывать долго.

«Мы прибыли в Прагу и терпеливо ждали встречи с нашими товарищами, — вспоминал Моррис. — В Праге осенью холодно и неуютно. Прошел день, второй — никто не появлялся. Еще почти неделю мы по-прежнему жили в тревоге и неведении, ожидая, когда нас, наконец, найдут, как и было обещано».

А между тем ответственные за встречу с Коэнами тоже пережили немало неприятных часов. Знали: из Цюриха они выехали поездом. Но почему тогда не появились в Праге? Тревога еще больше усилилась, когда верные люди сообщили: на пограничной станции немцы сняли с поезда и задержали супружескую пару американцев. Значит, «Луиса» и «Лесли» арестовали?

Только на следующий день выяснилось, что разведчики все же сели в поезд, следовавший в Чехословакию. Начались поиски, которые спустя некоторое время увенчались успехом.

«Однажды ночью в дверь нашего номера постучали. На пороге два молодых человека. Один высокого роста, другой — пониже. Высокий назвал пароль, мы ответили, — рассказывал об этой долгожданной встрече Моррис. — И все радостно и облегченно улыбнулись».

Им пришлось прожить в Праге почти месяц. Оба мечтали попасть в Москву на праздник 7 ноября. Но летели дни, а они оставались в Чехословакии. Почему? Потому что указаний из Центра не поступало. В Москву прибыли 16 ноября.

Поначалу спокойно, не торопясь, составляли отчеты, выделяя важную, с их точки зрения, разведывательную информацию.

Оба, хотя никогда не бывали в Союзе, любили Москву той искренней заочной любовью, которую испытывали к СССР верные друзья. Как истинные коммунисты попросили показать им места, связанные с Лениным. И, пожалуйста, вот Мавзолей, Музей Ленина в Москве и в Горках, Университет имени Ломоносова. Не меньше понравился Дом пионеров и средняя школа. Они считали это уроками узнавания. А в Центральном театре Советской армии их ждало неожиданное свидание с собратом по профессии. Сюжет спектакля «На той стороне» был им понятен: советский разведчик забрасывается в немецкий тыл со специальным заданием.

А вот с их заданиями пришлось подождать. Надо было понять, что известно о «Волонтерах» в США. Исходя из этого, предстояло решить, как лучше использовать «Луиса» и «Лесли». И в каких странах и частях света их работа может быть, во-первых, наиболее безопасна, и во-вторых, продуктивна.

В середине ноября 1953 года Моррис и Лона Коэны встретились с Кононом Молодым, взявшим оперативный псевдоним «Бен» и ставшим известным как Гордон Лонсдейл. Встречались ежедневно, что помогало лучше понять друг друга. Общение, естественно, только на английском.

Для Молодого эти встречи были исключительно полезны еще и потому, что Моррис и Лона помогли ему отшлифовать язык, освоенный в школьные годы в США.

Конон Молодый признавался: «Лично мне работа с “Луисом” и “Лесли” позволила глубже освоить ряд моментов. И конечно, активизировать разговорную речь». Бывало, что супруги поправляли Конона. Деликатно исправляли ошибки в произношении. Советовали, как правильно употреблять некоторые слова и выражения.

Молодый, так принято, дал письменную характеристику своим друзьям. Ведь их деловые качества, как и личные, он изучил досконально:

«Прежде всего “Луис” и “Лесли” исключительно серьезно и добросовестно подходят к изучению материала и выполнению заданий. По своей натуре “Луис” очень педантичен. Он стремится вникнуть в мельчайшие, зачастую ненужные подробности. Новый материал осваивает медленно, однако запоминает твердо. Для него характерно тщательное обдумывание своих высказываний и поступков.

“Луис” политически развит. Он всегда с большим интересом следит за международными событиями. Твердо верит в конечную победу нашего дела. Хорошо понимает абсолютную необходимость их работы.

“Лесли” по своему характеру и темпераменту полная противоположность “Луису”. У нее быстрая реакция, она легко усваивает новый материал, но не любит вникать в мелочи. “Лесли” приветлива по натуре и легко сближается с людьми».

Характеристики достойные, глубокие, совсем не хвалебные. Но из них ясно: основы самостоятельной разведывательной работы его соратники освоили. Будущий резидент в своих помощников верит. Они должны помочь ему в радиосвязи с Москвой. Из «Лесли» получилась хорошая радистка. «Луису» предназначалась роль «правой руки».

К осени 1954 года подготовка Коэнов к работе за рубежом окончательно завершилась. Их утвердили в качестве помощников Конона Трофимовича Молодого.

3 ноября 1954 года «Луис» и «Лесли» распрощались с Москвой. Через несколько стран Европы они должны добраться до Великобритании. Скоро в Лондоне появится симпатичная супружеская пара новозеландцев. Их зовут Питер и Хелен Крогер.

Чертежи, результаты лабораторных испытаний по изготовлению американской атомной бомбы… Документы передал «Лесли» неизвестный молодой ученый «Персей» из секретной лаборатории Лос-Аламоса. Для этого «Лесли» совершила рискованнейшую поездку в городок неподалеку. После месяца ожидания встретилась с нашим агентом и наконец получила так в Москве ожидаемое. Но перед отъездом на поезде в Нью-Йорк подверглась обыску на вокзале. Была даже не на грани, а чуть ли не за гранью провала. Фантастическим образом обманула секретных агентов и передала бесценные материалы советской разведке.

Вернусь к одному из удачнейших оперативных эпизодов в карьере «Лесли», к ее поездке в город Альбукерк, что неподалеку от Лос-Аламоса и его секретной атомной лаборатории. История вошла в учебники для будущих разведчиков многих стран. С годами обросла такими подробностями, что узнай их сама Лона, то подумала бы, что на встречу с «Персеем» ездила не она.

Не воспеваю и не превозношу героизм Лоны — «Лесли». Привожу только основанный на частично рассекреченных документах рассказ о том, как все было на самом деле.

Конечно, в маленький городок Альбукерк на юге США должен был бы поехать ее муж Моррис Коэн. Но «Луис» еще служил в армии, и выполнение важнейшего задания поручили «Лесли». Особых подробностей Лоне ее связник «Джонни» — Анатолий Яцков не сообщил. Поставил конкретную цель: добраться до города, встретиться с ценным источником и, получив от него материалы, как можно скорее доставить их в Нью-Йорк. Конечно, тогда «Лесли» и не подозревала, что на связь с ней выйдет молодой американский ученый Теодор (Тед) Холл, которого привлек к работе сам руководитель «Манхэттенского проекта» Роберт Оппенгеймер. Наверняка не знала, что с «Персеем» знаком ее муж Моррис.

Это было не первое путешествие «Лесли». Не раз в самых разных концах страны она выходила на встречи с агентами советской разведки. «Лесли» и в голову не приходило спрашивать, что же находится в конвертах, а иногда и в пухлых папках и кто, серьезно рискуя, передает ей драгоценные материалы.

Легенда для поездки была правдоподобна. На работе знали, что миссис Коэн частенько простужается, а подлечить легкие лучше всего подальше от громадного загрязненного Нью-Йорка, где-нибудь на юге с его целебным и чистым воздухом. Лоне дали отпуск, и после длинной дороги она добралась до Лас-Вегаса. Не путать со знаменитым и всем известным городом-казино. Ее горный Лас-Вегас был крошечным, малолюдным и довольно приветливым городком, в котором Лона без всякого труда нашла местечко в пансионе миссис Уильямс. Быстро, как она умела, нашла общий язык с хозяйкой и с местными жителями.

Один из них, водитель автобуса Джонни, предупредил, что каждый приезжий на виду, городок просматривается насквозь полицией и задерживаться здесь надолго совсем не стоит. Ведь неподалеку, в Лос-Аламосе, несколько лет назад открыли то ли военный завод, то ли научную лабораторию, где работают над созданием какого-то секретного оружия.

Предупреждения были очень кстати. Лона еще в Нью-Йорке, а потом, пересаживаясь из поезда в поезд, проверялась, нет ли за ней слежки. Ни в коем случае нельзя было подводить человека, который должен приехать в Альбукерк в одно из ближайших воскресений, чтобы вручить ей нечто важное.

Но все было спокойно, она никак не нарушала известных ей условий связи со «стройным молодым господином в красном галстуке, в одной руке которого журнал, а в другой бумажная хозяйственная сумка с торчащим из нее рыбьим хвостом». Лона хорошо помнила и словесный пароль, и опознавательные знаки незнакомца. Три воскресенья подряд выезжала на автобусе в Альбукерк, точно к полудню, тщательно проверившись, выходила на место встречи около университетского кампуса, тщетно отыскивая взглядом нужного ей человека.

И все безрезультатно. Рыбка не появлялась, отпуск подходил к концу. Шла война, а она работала на военном заводе — задерживаться нельзя. И Лона для себя твердо решила: это воскресенье будет последним: она снова выйдет на явку и сложится — не сложится, все равно уедет. Еще в субботу собрала чемодан, приготовила, как и каждая уважающая себя американка, коробку с бумажными салфетками, книгу «История любви» и пару журналов на долгую дорогу.

Попрощалась, расцеловавшись, с хозяйкой пансиона. Поблагодарила ее помощника Билла, который написал записку к знакомому кассиру на вокзале: курортный сезон в разгаре, постоялица решила уехать в последний момент, и билетов на поезд может уже не остаться.

Ранний подъем в семь утра в воскресенье. Быстро оделась во все с вечера приготовленное. Осмотрела номер — нет, ничего не забыла. Чемодан, хозяйственная сумка, через правое плечо перекинута кокетливая кожаная коричневая сумочка — и быстрее к уже поджидавшему пассажиров автобусу. Людей набралось немного, и водитель был другой, не трепливый Джонни, который просвещал ее о секретных объектах и, случись что, мог бы наболтать полиции, чем дамочка интересовалась.

В пути собралась с духом, привела в порядок мысли. Наметила за час пути все, что должна сделать в Альбукерке. В кассе билетов до Нью-Йорка было полно. До возможной встречи оставалось полтора часа. Оставила чемодан в камере хранения вокзала, вышла в город. Несколько раз проверилась. Все нормально, появись неизвестно откуда наруж-ка, она бы моментально заметила ее на пустынных улицах. А они были весьма живописны. Причудливый мексиканский архитектурный стиль, слившись со строгим и прямолинейным американским, превращал Альбукерк в туристическую приманку.

Присела на скамейку, захотелось покурить, потянулась за пачкой сигарет. Но быстро себя одернула. Молодая женщина с сигаретой в таком пуританском городке могла бы привлечь ненужное внимание.

Вдруг пришло то, что знакомо каждому разведчику, выходящему на явочную встречу. Напряжение, которое с каждой минутой нарастало, подавить его трудно. Разве что усилием воли. Измученной напрасным трехнедельным ожиданием «Лесли» это не сразу удалось. В голову лезли дурные мысли. Человек не пришел, потому что был пойман. Или стал предателем. Или произошла непоправимая ошибка при организации встречи.

Лона приближалась к общежитию университета. Прошлась по одной дорожке, потом по другой. До двенадцати часов оставалось несколько минут. Села на скамейку, принялась листать свежий журнал и вглядывалась, вглядывалась в проходящих мимо. Ровно полдень. И тут появился он, долгожданный. Высокий, стройный, с красным галстуком. Все правильно: в одной руке журнал, в другой — хозяйственная сумка. Их взгляды встретились. «Лесли» спокойно подошла к молодому человеку. И вдруг поняла, что забыла пароль. Секунды наступившего молчания испугали и ее, и молодого человека. Слова пароля пришли внезапно, она буквально выкрикнула их. И услышала отзыв, пусть и слегка сокращенный. Оба покраснели, оба были смущены. Поэтому выдохнули: ну наконец-то!

Незнакомец все равно нервничал, еле слышно прошептал, что надо поскорее уходить: «Возможно, наблюдают. Тут повсюду ужасно много подозрительных типов». Чинно и не торопясь они начали свою прогулку по кампусу. Молодой человек признался, что забыл, на какой из воскресных дней назначена встреча, да и с запоминанием пароля возникли трудности. А у «Лесли» — полная уверенность, что пришел тот самый, долгожданный.

«Красный галстук» торопился: «Здесь все, что я должен передать. Возьмите». Протянутый плотный пакет, видимо с пачкой бумаг, быстро перекочевал из одной хозяйственной сумки в другую. «Лесли» для уверенности потрогала пакет рукой — вот теперь все в порядке.

— Я должен идти, — сказал незнакомец. — Кто знает, может, мы снова увидимся.

— И я на это надеюсь, — ответила «Лесли».

Ей казалось, что дело сделано, усилия не были напрасны. Оставались сущие пустяки — довезти пакет до Нью-Йорка. Здесь и началась история, которая окончательно превратила это путешествие Лоны в подвиг.

«Лесли» бросила взгляд на большие часы на главной городской башне: до отхода поезда еще целых два часа. Решила прогуляться по городку, посмотреть на собор, поглазеть на витрины магазинов. И заодно провериться — вдруг их с «красным галстуком» прихватила наружка. Но нет, здесь все спокойно.

По центральной улице вышла к вокзалу. Взяла вещи из камеры хранения. Возможно, поезд подадут раньше, и она направилась к платформе. Потом Лона Коэн мысленно не раз анализировала, откуда пришло это наитие. Честно признавалась, что приобретенные разведывательные навыки здесь ни при чем. Было лишь желание поскорее сесть в поезд, сбросить напряжение, может, подремать. Ничего не получилось. Зато она увидела полицейских и людей в штатском, явно секретных агентов, которые останавливали на платформе и около вагонов поголовно всех пассажиров и тщательно изучали предъявляемые документы. И, что было неожиданно, долго рылись в сумках и чемоданах. Да, не зря «красный галстук» предупреждал, что в городке опасность может поджидать на каждом шагу.

Ноги сами понесли Лону подальше от платформы. Она занервничала, все планы — насмарку. Возвращаться в пансион и оставаться в Альбукерке нельзя. Это привлекло бы внимание. Незаметно проскочить через кордон? Пожалуй, нереально. Главное — не паниковать, постараться успокоиться. Есть время подумать и что-то предпринять. Только что?

Она вспомнила о коробке с салфетками. Вбежала в дамскую комнату вокзала, закрылась в свободной кабинке и быстро выбросила половину салфеток в унитаз. Бумага никак не тонула, воду пришлось спускать несколько раз. Аккуратно положила в коробку переданную ей толстую стопку листов. Железнодорожный билет вложила в качестве закладки в пришедшуюся так кстати книжонку «История любви», которую тотчас отправила не в чемодан, а в хозяйственную сумку.

Конечно, на все это потребовалось время, и, вновь выйдя на платформу, Лона увидела, что поток пассажиров заметно поредел. Некоторых, как догадалась «Лесли», местных жителей пропускали быстро, даже без досмотра — хватало предъявленного документа. Зато приезжих задерживали: сначала документы, потом вопросы о цели приезда и сроках пребывания в Альбукерке и в других городках, а затем досмотр.

Лона пристроилась в конец очереди. Она уже знала, что делать. Но слабая надежда, а вдруг проскочит без досмотра, ведь паровоз уже подавал первые гудки, надо бы поторопиться и секретным агентам, сразу исчезла. Теперь не прошедших контроль досматривали уже около вагонов. Лона подошла к своему вагону и уперлась в двух людей в штатском — толстенького пожилого и молодого поджарого. Потребовали паспорт. Вместе с ним Лона протянула и заранее приготовленное заключение нью-йоркского врача о необходимости подлечить больные легкие. Последовало несколько вежливых вопросов. Лона разыграла удивление: «А к чему все это?» Ей разъяснили: проверяем, нет ли чего запрещенного для вывоза из зоны.

И тут, на иное нечего было и надеяться, «Лесли» попросили предъявить билет и открыть чемодан. Молодой сразу начал копаться в вещах. Пожилой ждал билета, потерю которого инсценировала «Лесли». Лихорадочно искала его в коричневой дамской сумочке и, не найдя, принялась открывать «внезапно» заевшую молнию бокового кармана хозяйственной сумки. И никак не могла: мешала коробка с салфетками, которую она зажала под мышкой. Без труда имитируя раздражение, она попросила пожилого подержать коробку с салфетками. Наконец молния поддалась, однако и в сумке билета не нашлось. Переключилась на молодого досматривающего: пыталась рыться в чемодане, мешая проводить досмотр. Но билет так и не нашелся, и «Лесли» разыграла полную растерянность. Два стража подстегивают незадачливую пассажирку, они сами торопятся с досмотром вещей и добираются до хозяйственной сумки. Старшему сразу бросается в глаза «История любви». Вот же он, железнодорожный билет, заложенный между страницами, и, вручая его растерянной молодой даме, пожилой с улыбкой замечает: «Его совсем не следовало использовать как закладку. Иначе можно и не уехать из нашего города». Женщина тронута, благодарит за помощь, ругает себя, а молодой отдает ей чемодан. Все бы ничего, но дамская сумочка и коробка с салфетками по-прежнему в руках пожилого.

Что делать? Напомнить или ждать пока он сам об этом вспомнит? Нет, Лона молчит, поднимается на ступеньку вагона. И слышит в спину: «Миссис, вы забыли вашу сумочку и салфетки». Поезд трогается, и Лона посылает двум джентльменам вполне искренний воздушный поцелуй. Если бы они только догадывались, кого и с чем именно они проводили в действительно счастливый путь!

В Нью-Йорке «Лесли» ждал наш разведчик «Джонни» — Анатолий Яцков. В огромном городе надо было тоже соблюдать все правила конспирации. Во время войны здесь работало более половины всех агентов ФБР. Как правило, людей под пятьдесят, имевших опыт, но обремененных годами. Молодых призывали в армию.

Но все прошло спокойно. На пятый день после «свидания» с «красным галстуком» материалы с подробнейшим описанием научных достижений, приближающих к конечной цели «Манхэттенский проект», были у резидентуры. Их быстро отправили в Москву.

Яцков был счастлив. Документы, которым нет цены, получены. Путешественница, никак не засветившись, выполнила задание. «Джонни» назвал ее молодцом, расщедрился на искреннее признание: «Это счастье, иметь такого смелого и хладнокровного помощника, который готов идти ради нашего дела на смертельный риск. Ты блестяще вышла из сложнейшей ситуации. Спасибо. И помни, мы очень высоко ценим твою помощь. А что касается провалов, то будь уверена, наша разведка сделает все, чтобы вызволить своего помощника. Но лучше работать без провалов. Ты удивительно бесстрашный и отчаянный человек. Порой даже не отдаешь себе отчета, чем это может закончиться». «Лесли» улыбнулась: «Но ведь провал и в самом деле не исключается. Я всегда даю тебе честный и полный отчет обо всем, что делаю. И я действительно ничего не боюсь. Если хочешь знать, мне доставляет удовольствие рисковать».

То была не первая и не последняя поездка «Лесли». Но уж точно наиболее рискованная и удачная. Сама Лона Коэн призналась «Джонни»: «Никогда я не была так близка к электрическому стулу, как в Альбукерке пять дней назад». В военное время казнь ждала бы не только ее, но и неизвестного ей молодого человека. Некоторые материалы были написаны им от руки. Провались она, легко бы вычислили и источника информации.

В первой половине июля 1945 года ей пришлось еще раз отправиться в Альбукерк. Новая встреча с «Персеем» прошла без особого напряга. «Лесли» привезла в резидентуру детальные материалы об уже изготовленной атомной бомбе.

Пришлось торопиться. Через несколько дней начиналась Потсдамская конференция. «Лесли» и резидентура успели. Информация была получена Сталиным как раз накануне открытия конференции. И потому к словам президента США Трумэна о новом сверхмощном оружии, появившемся у американцев, Сталин отнесся с внешним безразличием.

Трумэн и премьер Великобритании Черчилль удивились: «Он ничего не понял». Как раз понял. За то, что ему все вовремя разъяснили, огромная благодарность разведке. И конечно, «Лесли» с «Персеем».

Но и на этом цепочка «Лесли» — «Персей» не прервалась. Еще несколько раз Леонтина Коэн встречалась с ним в Нью-Йорке. Как-то вылетела и в Чикаго. Там им обоим в силу различных обстоятельств пришлось весьма нелегко. Впрочем, в будущем, возможно, расскажут и об этом. Но только в будущем очень и очень далеком.

Последняя встреча «Лесли» с «Персеем» состоялась в 1949 году. На этом и прекратилась связь с нашим выдающимся атомным агентом.

Первый год Коэнов в Москве сложился трудно. Правда, они немного отдышались, подлечились. Надеялись, что их опыт понадобится, знания будут быстро использованы. Но нет. Наступило почти полное бездействие. И это после той бурной жизни, которую они вели в Штатах.

Моррис пытался погрузиться в книги. Иногда помогало. Бывало, и он впадал в депрессию. Особенно трудно приходилось Лоне. Ей попросту нечем было заняться. Даже общение с друзьями по работе в США поначалу было крайне ограниченно. Мешало полное незнание русского. Моррис здесь почти сразу сдался, а Лона взялась за изучение языка серьезно, однако учеба шла со скрипом. Все же месяцев через шесть наметился какой-то прогресс. И, как рассказывала мне врач, в начале 1990-х годов лечившая Ле-онтину Коэн от рака легких в больнице на Мичуринском проспекте, ее пациентка вполне свободно могла говорить, хотя и с ошибками и со страшным акцентом, на любые, даже медицинские темы.

Вживание в советскую действительность преподносило немало сюрпризов. Конечно, Коэнам помогали прикрепленные к ним молодые офицеры из Службы. А то бы пришлось совсем худо. Угнетали очереди в продуктовых магазинах, которые Лона выстаивала, прихватив с собой сумку-тележку, непривычную для москвичей. Иногда они сталкивались с хамством. Еще больше раздражала бюрократия. Они хоть и оставались стойкими сторонниками советской идеологии, но веры в успешное воплощение коммунистических идей поубавилось. Моррис здесь был более оптимистичен, а Лона даже признавалась своим кураторам, что московская жизнь ее разочаровывает.

Двое активнейших, преданных нашей стране людей кисли, а страна долго раскачивалась, прежде чем предложить им вернуться к привычному рабочему ритму. Считается, что такой период адаптации практически неизбежен. Но от этого не становится менее болезненным.

Завершался их первый год в Москве. Не им, а их опекавшим предстояло принять решение о возможном привлечении супругов к работе в разведке — на этот раз нелегальной. Моррис и Леонтина без колебаний дали согласие на работу за границей, естественно не в США.

И вскоре снова взялись за дело. Конечно, за годы работы в советской разведке в США и других странах они многому научились у своих русских друзей. Но иногда чисто профессиональных навыков не хватало. Да они и сами это понимали. Раньше группа, которой руководил Моррис в Штатах, именовалась в Центре «Волонтерами». Теперь дуэт «Луиса» и «Лесли» назвали «Дачниками».

Предстояла упорная учеба. За будущих нелегалов взялись настоящие мастера разведки. Не все давалось легко и сразу. Моррис проявлял здесь настоящее упорство, Лона иногда схватывала все на лету, но бывали и обидные осечки. Подготовка требовала времени, усидчивости, упорства.

Но однажды учебу пришлось на время прервать. Лоне предложили вновь отправиться за рубеж. Об этой «нелегальной» командировке она поведала, к сожалению довольно отрывочно, в своих записках, мною прочитанных, и в сугубо служебных видеоматериалах, записанных Службой. Более подробно, хотя и не приводя никаких оперативных эпизодов, рассказал о той поездке будущий генерал-лейтенант и заместитель начальника ПГУ КГБ СССР Виталий Григорьевич Павлов.

Удачливый молодой сотрудник «легальной» резидентуры Павлов в 1945 году был засвечен в Канаде предателем Гузенко и объявлен персоной нон грата. В Москве способный офицер быстро продвигался по служебной лестнице, заняв в 1953 году пост начальника подразделения нелегальной разведки. Принялся руководить подчиненными, но опыта практической работы в «особых» условиях не хватало, что подметил его непосредственный руководитель, «король нелегалов» генерал Александр Михайлович Коротков. Предложил Павлову познакомиться с его же подчиненными, работающими в Австрии, Бельгии, Италии, Швейцарии, Франции. Дать при необходимости указания. Быть может, встретиться с их агентами. И, естественно, отправиться туда нелегально под видом американского бизнесмена. Опасность засветиться — минимальная. До этого Павлов служил в Северной Америке, а тут — Европа.

Хотя Павлов и проработал несколько лет в Канаде, его английский был далек от совершенства. И Коротков, это прекрасно понимавший, решил подстраховать Виталия. Для совершенствования «американского английского» с Павловым занималась американка по происхождению Хелен Лоури — супруга нашего разведчика-нелегала Исхака Ахмерова.

На подмогу была отряжена и Лона Коэн. Вот уж кто говорил с врожденным американским акцентом, не раз бывал в Европе и мог помочь напарнику. Так в нелегальной разведке случалось. Возникали языковые трудности, и, чтобы скрыть их, нивелировать возможные риски, руководителю группы придавался сотрудник, безупречно язык знавший. Например, со «сменщиком» полковника Абеля, русским разведчиком-инженером Икс, выдававшим себя за немца, была отправлена напарница — коренная жительница Берлина, трудившаяся в Министерстве госбезопасности ГДР («Штази»). Она в первые годы работы в США умело подстраховывала Икса.

Акцент Павлова мог навести на подозрение. Поэтому, по легенде, бизнесмен прибыл на Старый континент из города на канадско-американской границе, где, как правило, жители двуязычны, говорят по-английски с использованием французских слов. В лингвистике есть даже специальное определение этому феномену, называемому «канадизмом».

И все же Лона должна была оградить спутника от частых контактов с американцами. А тех в крупных европейских столицах всегда немало. Да и самой Лоне общаться с соотечественниками чересчур часто тоже было ни к чему. Бежав из США в 1950-м, могла нарваться на кого-то их с Моррисом знавших. Риск, пусть небольшой, даже минимальный, но существовал. И конечно, Павлов и Коэн отправлялись в европейский нелегальный вояж с американскими паспортами, однако «made in the USSR».

По совету генерал-майора Короткова Виталий Георгиевич в меру возможного изменил внешность. Отрастил усы, по-новому зачесывал волосы, надел очки.

Разработали правдоподобную легенду. Бизнесмен-американец отправляется в Европу. Хочет отвлечься после кончины жены. В столичных европейских центрах обходит галереи, встречается с коллекционерами, посещает выставки и аукционы. Цель — не моментальная закупка древностей, а изучение конъюнктуры европейского рынка. Всегда рядом миловидная расторопная помощница. В отличие от молчаливого (понятно, по каким причинам) босса разговорчивая, мгновенно все улавливающая. Как же легки в общении эти американки. Лона отправлялась вместе в поездку не в качестве помощницы или секретарши, а как племянница, сопровождающая своего «дядю».

Применяли и домашнюю, как бы теперь сказали, заготовку. Если предполагали, что общения с «соотечественниками» не избежать, «Дож», такой оперативный псевдоним присвоили Павлову, обвязывал горло теплым шарфом. Он хрипел, сопел и вступать в длинные разговоры с потерявшим голос нездоровым человеком не решались даже самые болтливые. На все вопросы с явным удовольствием отвечала белокурая спутница.

На обкатку легенды потратили около трех недель. Улетали разными рейсами с подмосковного военного аэродрома. Посадка — в Вене, на закрытой от чужих глаз базе советских войск, в ту пору находившихся в Австрии.

И сразу же началось с приключения. Павлов вылетел первым, и уже вскоре ожидавшие отправления второго самолета получили тревожное сообщение: на борту первого возникла аварийная ситуация. Лона тревожилась: возможно, Павлову предстоит вынужденная посадка. Потом выяснилось, что вскоре после взлета отказал компас, но опытный военный летчик хорошо знал маршрут и решил продолжать полет. Но тут началась гроза, так что и первому, и второму самолету пришлось приземлиться на нашей военной базе в Польше. Переждали непогоду и только после этого взяли курс на Вену.

На военном аэродроме Павлов испытал чувство определенной радости. Встречавший его сотрудник не сразу разглядел в усатом человеке с ровным пробором хорошо знакомого ему начальника. Никаких таможенных и пограничных формальностей — приезжих сразу же отвезли на тихую виллу в предместье города.

А утром в Вене появилась пара американцев. Он — богатый бизнесмен, она — его секретарша, и никаких иных близких отношений. В гостинице поселились в разных номерах. Администратор аккуратно пролистал американские паспорта, тут же вернул обратно. "Значит, «липа» прошла первую проверку.

С утра пораньше отправились в туристическое бюро, чтобы купить билеты до Рима и проверить, тянет ли антиквар на американца. «Дож» — Павлов говорил короткими фразами или молча кивал головой. Лона внимательно наблюдала за его диалогом с клерком-австрийцем. В случае чего вмешалась бы мгновенно. Билетами обзавелись, но лишь благодаря тому, что турагент согласился пойти на уступку: он попросил у американцев «серые карточки». У антикваров их не было, и клерк принялся ругать русских, которые недавно ввели вкладыши — «серые карточки» — обязательные для вложения в паспорта иностранцев, покидающих Австрию. Тут же сам их изготовил, а американцы разделили его недовольство бывшими союзниками. Павлов позже попенял венской резидентуре: почему проморгали «серые карточки»? Но тогда они с Лоной облегченно вздохнули: их, как писал потом Павлов, принимали за тех, за кого они себя и выдавали. Своим чередом прошли в городе и встречи, ради которых прибыл в Вену «Дож».

Но всего предусмотреть даже теоретически невозможно. В поезде в соседних с парой купе оказались советские граждане. Кто они и откуда, выяснять было ни к чему. Задача совсем иная: дистанцироваться, не столкнуться лицом к лицу. «Дож», имитируя плохое самочувствие, не выходил в коридор, Лона, демонстрируя, что она американка, громко говорила с ним по-английски. Наши соотечественники, поняв, что рядом американцы, проходили мимо их купе, отворачиваясь. Никакого обшения. Такие были тогда годы.

Незадолго до пересечения итальянской границы австрийский таможенник попросил «Дожа» и его спутницу предъявить «долларовую декларацию». Удалось отговориться, объяснив, что иной валюты, кроме как своей родной, у них, американцев, и быть не может. Австриец этим удовлетворился. А если бы стал настаивать, требовать? Сотрудников Службы, готовивших их с Лоной документы на выезд, разговор, состоявшийся после возвращения «делегации» в Москву, наставил на путь истинный. Вторая промашка, которая в следующий раз с другими людьми повториться не должна. «Дож» на собственном опыте постигал сложности работы в «особых условиях».

В Риме они поселились в гостинце в разных номерах. Ночью «Дожа» разбудил громкий даже не разговор, а допрос, устроенный какими-то американцами его соседу по коридору. Требовали предъявить документы, расспрашивали, есть ли разрешение на посещение Рима… А что если бы такие же вопросы задали заехавшему в Италию антиквару? Встревоженный Павлов лихорадочно подыскивал ответы и не находил нужных слов. К счастью, шум быстро стих вместе с удаляющимся стуком подкованных каблуков.

За завтраком они с Лоной обсудили ночное происшествие. Что же это было и не повторится ли следующей ночью такой допрос уже с ними? Решили, что Лона обратится за разъяснениями к портье, потребовав спокойствия и тишины. Портье извинился. Дело в том, что в Италии вообще неспокойно. По всей стране действует никакая не сицилийская мафия, «как думают у вас за океаном, а “красные бригады” террористов». Иногда римская полиция проводит проверочные рейды. А этой ночью в гостиницу прибыл дежурный патруль американской военной полиции. Извините, господа, но порой военнослужащие армии США, расквартированные по всей Италии, совершают уголовные преступления, самовольно покидают казармы, совершают спекулятивные сделки. И по договоренности с хозяином отеля военная полиция США проводит выборочные проверки постояльцев-англосаксов.

Вечером «Дожу» предстояла встреча с нелегалом. И они с Лоной поспешили в не значащуюся в числе римских туристических достопримечательностей церквушку, довольно далеко от центра. Выбрали место, откуда Лона могла следить за парой улиц, ведущих к собору, и в случае чего подать «Дожу» условленный сигнал опасности. Она также в течение нескольких часов проверяла, не прицепилась ли к ее спутнику, шагающему по вечному городу, наружка. Нет, все было спокойно. И в назначенный час «Дож» вступил в контакт с сотрудником разведки.

От себя добавлю, что о конкретных встречах с нелегалами в пяти странах в своих записках Лона упоминает одной малозначащей фразой. Павлов уделил этому меньше странички. Но что есть — то есть.

В Италии Павлов провел несколько длительных личных бесед с нелегалами. Одна из них — с «Ефратом» и его женой «Таней». Они жили в Италии уже пару лет, быстро легализовались. И «Дож» передавал на связь «Ефиму» ценного источника из серьезного правительственного учреждения. Супруги-нелегалы должны были справиться.

Но перед этим Павлов потребовал, чтобы «Ефрат» обязательно поменял спортивный автомобиль ярко-красного цвета, привлекающий ненужное внимание, на машину менее приметную. Выяснилось, что у «Ефрата» были свои резоны на покупку именно этого средства передвижения, на котором он разъезжал по своим коммерческим (понимай: разведывательным) делам по всей Италии. Вторым и последним обладателем ярко-красного авто этой же марки был префект римской полиции. И когда «Ефрат» гонял по Вечному городу и его окрестностям, все полицейские отдавали ему честь. Павлов запретил подобное двойное лихачество. На последующие встречи нелегал приезжал на арендованной неприметной машине.

На ней они добрались до Неаполя, кишащего в то время американскими военными. В городе работали знакомые «Ефрата», по бизнесу. Он представлял им солидного американца, возможного будущего делового партнера, что придавало веса молодому предпринимателю.

Заодно «Дож» вместе с коллегой оценивал разведывательные возможности новых знакомцев. Давал советы, на чем акцентировать внимание, предусмотрительно в меру деликатно осаживая горячего «Ефрата». Тот чересчур торопился, был готов рисковать, забыв о необходимой осторожности.

Лона выполняла свою работу по обеспечению безопасности «Дожа». Пару раз ей пришлось нелегко. Причем с разведкой эти трудности были связаны весьма отдаленно. Итальянцам нравятся блондинки. И порой они отвлекали Лону, ведущую контрнаблюдение, от этой основной ее работы. Пытались познакомиться, куда-то приглашали, хватали за руки. И тут же получали достойный отпор и быстро переходили на другую сторону улицы.

Дольше всего, на две недели, пара задержалась в Швейцарии. Остановившись в Женеве, ездили на встречи с нелегалами в разные города и городки. Перед Рождеством пришлось покинуть уютный отель на берегу Женевского озера. Было бы подозрительно, если бы такой семейный праздник пара американских путешественников провела вдвоем, никуда не выезжая.

Во Франции пришел черед Лоны заняться разведкой. В Париже она посетила немало иностранных консульств. После этого в Центре точно узнали, какие документы нужны американцам (читай: нашим нелегалам, под них работающим) для посещения самых разных стран.

Несколько важных встреч «Дожу» предстояло провести в Бельгии. У одного нелегала коммерческие дела шли настолько удачно, что хозяин его фирмы буквально привязал к себе бизнесмена, требуя в любое время находиться с ним на контакте. Заниматься разведывательной работой было некогда. Потомства у владельца компании не предвиделось, и он собирался завещать весь свой бизнес советскому офицеру внешней разведки. Это было и хорошо, и плохо. С помощью «Дожа» с ситуацией удалось справиться. И через несколько месяцев после отъезда проверяющего нелегал уже передавал в Центр то, ради чего и приехал.

Снова Вена, где на той же вилле Лоне Коэн и Виталию Павлову были возвращены оставленные на хранение документы. Инспекционно-ознакомительная поездка по пяти странам, продолжавшаяся два месяца, прошла успешно. В том числе и благодаря Лоне, обеспечившей надежную страховку.

А затем, уже под новое Рождество 1954 года, в доме 18 на Пендерри Райз, что в Кэтфорде, к юго-востоку от Лондона, обосновалась приятная семейная пара букинистов Питера и Хелен Крогеров. Лона и Моррис Коэны стали главными помощниками советского нелегала «Бена» — Конона Молодого.

Даже сейчас невозможно сказать, когда ФБР начало охоту на Коэнов. В США историки разведки полагают, будто все началось в сентябре 1945 года, когда шифровальщик посольства СССР в Канаде Игорь Гузенко перебежал к американцам. В ноябре этого же года его показания были частично подтверждены Элизабет Бентли, больше десяти лет проработавшей на советскую разведку. На встрече с директором Федерального бюро расследований Джоном Эдгаром Гувером она назвала оперативные псевдонимы и даже имена более восьмидесяти соотечественников, сотрудничавших с НКВД.

К счастью, тогда полного провала удалось избежать. И на Гувера, неправдоподобно долго занимавшего свой пост с 1924 года и до самой кончины в 1972-м, бывает проруха. По приказу директора ФБР поделилось информацией с ближайшими британскими союзниками из СИС, конкретнее резидентом этой разведывательной службы в Вашингтоне нашим Кимом Филби. Он быстро сообщил о предательстве Бентли в московский Центр, и тотчас связи с советскими агентами были прекращены. Пришлось заморозить работу и с «Волонтерами», которыми руководил Моррис Коэн.

Связь с ними восстановили через несколько лет с помощью молодого офицера «легальной» советской резидентуры Юрия Соколова. А когда некоторое время спустя снова возникла угроза разоблачения Коэнов, он же помог им в 1950 году навсегда покинуть Штаты. Тогда они не попали под колпак спецслужб.

Но в октябре 1953 года некий информатор сообщил ФБР о подозрительной деятельности супругов Морриса и Лоны Коэнов. В США разгул маккартизма, коммунистическая партия разгромлена, ее руководители арестованы, преданы суду и признаны виновными в деятельности, направленной на свержение законного правительства. Левых и коммунистам сочувствующих избивают на улицах Нью-Йорка, Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности допрашивает подозреваемых в принадлежности к компартии, сажает в тюрьмы, запрещает работать.

А тут донесение, в котором Коэны названы «очень радикальными коммунистами, проводящими дома партийные собрания». И хотя доносчика сочли в ФБР «информатором неизвестной достоверности», началось расследование.

Коэны уже давно находились в Москве, а агенты ФБР все еще шли по их нью-йоркскому следу. Выяснилось, что супруги уже несколько лет назад уехали из города. Не сообщили никому нового адреса, не поддерживали связей с соседями. Городская полиция тоже не имела ни малейшего представления о местонахождении Коэнов. В картотеке не было даже фотографий, не то что отпечатков их пальцев. Но дело не закрыли. Из отделения ФБР в Нью-Йорке отчет отправили в штаб-квартиру организации в Вашингтоне.

Американцы, на годы опоздавшие, рьяно принялись наверстывать навсегда упущенное. Часами допрашивали родственников Морриса и Лоны. Составили обширный список их друзей, знакомых и малознакомых, пропустив всех через допросы. Выискивали политических единомышленников и любые свидетельства шпионской деятельности в Штатах. Ездили в страны, куда, по их предположениям, могли выезжать Коэны. Обратились к спецслужбам Великобритании и Канады с просьбой пересылать им любую информацию, связанную с этой парой.

В результате собраны гигантские досье в тысячи и тысячи страниц. Но к уже известному все это размахивание кулаками после драки мало что добавило.

Попало мне в руки «Агентурно-наблюдательное дело ФБР по Моррису и Лоне Коэн», американцами рассекреченное. А что не рассекречено, то, на фотографиях хорошо видно, жирно замазано. Тут не будет уж таких откровений. Но поразительно, как тщательно контрразведка «вела» и охотилась на борцов за атомный паритет. ФБР объявило беспощадную холодную войну с инакомыслием на своей территории.

Привожу отрывки с короткими комментариями.

Федеральное бюро расследований. Объект: Моррис и Лона Коэны. Дело номер 100-406659.

Бумага с грифом «Информация по безопасности — конфиденциально». Нью-Йорк. (Конечно, не обошлось без стукачей-информаторов, чьи имена скрыты.)

Итак, синопсис:

Моррис Коэн: место жительства и род занятий неизвестны. Информатор: на достоверность сведений, от него полученных, нельзя твердо положиться, но занимаемое им положение позволяет хорошо знать Объект (Морриса Коэна. — Н. Д.).

Информатор сообщил, что Объект и его жена проводили в своей квартире заседания членов компартии. Являются очень радикальными коммунистами. Объект воевал в Бригаде Авраама Линкольна (во время гражданской войны с франкистами в Испании. — Я. Д.). Объект высказывается за коммунизм.

Объект жил в районе 71 Ист-стрит и Секонд-авеню. Прежнего адреса информатор (написано: «она» — женщина. — Я. Д) не знает. Информатор сообщила адрес Генриха и Сары Коэнов — родителей Морриса в районе Бронкса.

Информатор подтверждает, что Моррис Коэн ярый коммунист. Воевал в составе интербригад в Испании. Всегда защищает политику коммунистов.

Далее идут донесения другого информатора.

Моррис и Лона Коэны, по его словам, не женаты. В теперешних обстоятельствах их устраивают такие отношения.

Однако прежнее выяснение данного вопроса показало, что Коэны состоят в браке, в который вступили 13 июля 1941 года (далее следуют ссылки на найденные документы и адрес места бракосочетания).

Информатор описывает Морриса Коэна как спокойного человека, хорошо относящегося к Лоне. С его точки зрения, «боссом» в семье была Лона. Во время Второй мировой войны Лона работала на оборонном заводе и, по мнению информатора, получила травму. Во время проживания на Ист-стрит Лона никогда не ездила в Европу.

На вопрос допрашивавших информатора агентов, уверен ли он, что точно узнал на фото Коэнов, тот сообщил, что уверен: это Моррис и Лона Коэны.

Часто упоминаемая деталь в расследовании дела Коэнов: Лона носила очки без дужек. Об этом говорят все, кого допрашивали. Кроме того, стиль одежды Лоны всегда напоминал мужскую манеру одеваться.

И последняя выдержка из сообщения еще одного информатора: «Моррис Коэн всегда был готов отдать свою жизнь за коммунизм, чтобы остановить фашизм».

…Розыски продолжались. И привели в организацию ветеранов Второй мировой войны, где не могло не отыскаться армейского досье сержанта Морриса Коэна. Оно много о чем рассказало фэбээровцам. «Информатор неизвестной достоверности» действительно вывел их на коммуниста. Сын еврейских эмигрантов из России Коэнов, родился в Восточном Гарлеме. Помогал отцу — уличному торговцу фруктами, впоследствии открывшему маленький продуктовый магазинчик. Моррис придерживался левых взглядов. Воевал в Испании против Франко. Потому, призванный в армию в июле 1942 года, он был определен лишь на должность повара. В США соотечественникам, воевавшим против фашизма в интернациональной бригаде имени Авраама Линкольна, не доверяли во время Второй мировой войны, отправляя поначалу на низкие должности под предлогом «опасений за национальную безопасность».

В досье Коэна нашлись фамилии нескольких его друзей по интербригаде. Особое подозрение вызвал Джек Бьозе. Владелец небольшого туристического агентства в Нью-Йорке был и, кто знает, может, оставался коммунистом. В свое время помогал руководителям компартии США совершать заграничные поездки. Вероятно, и в Москву тоже. Значит, имел возможность подготовить липовые иностранные паспорта с визами. У ФБР возникла идея: Коэны перешли на нелегальное положение, а связь с ними осуществляет Джек Бьозе. Его и допрашивали, и установили наблюдение, и подвели к нему агента, состоявшего в компартии. Однажды даже решили, будто совсем уже немолодой Джек отправится на Бермудские острова на встречу с Моррисом. Привлекли в помощники британскую разведку с ее разветвленной карибской агентурой. Результат — нулевой.

Агент ФБР отыскал школу № 86, где с сентября 1949 года учительствовал Моррис Коэн. Установили и относительно точную дату его отъезда из Нью-Йорка. 29 августа (ошибка, на самом деле 29 июня) тот сообщил школьному начальству, что получил исключительно интересную работу, связанную с писательской деятельностью, и потому покидает свой пост. В школе этому внезапному уходу удивились. Предполагали, что Коэн отправился в Калифорнию. Но там его с супругой следов не обнаружили.

Параллельно велись поиски Лоны Коэн. Некоторые сотрудники в ЦРУ считали ее советским нелегалом, засланным в Штаты из Москвы. Не зря же в военные годы работала на военном заводе, изготовлявшем артиллеристские снаряды. Роль Лоны в этой паре была не совсем понятна. Но данные анкеты, заполненной ею собственноручно при найме на секретное предприятие, предположение о нелегальной карьере подозреваемой опровергли.

Родилась 11 января 1913 года в семье польских эмигрантов Петке в штате Коннектикут. Родители работали на небольшой ферме и на ткацкой фабрике в городишке Адамс. В семье было девять детей — семь девочек и два мальчика. Лона среди сестер по возрасту четвертая. С детства была упряма, часто спорила с отцом, никак не одобрявшим чуть не с детства проявившихся левых взглядов дочери. Возникали нешуточные ссоры, иногда заканчивавшиеся рукоприкладством отца. Попадало и матери, пытавшейся за дочку заступиться. Этого дочь с ее обостренным чувством справедливости простить отцу не могла до конца жизни. Редко и недобрым словом его поминала, называя не отцом, а паном Владиславом, с ударением на втором слоге. Но жаловаться не любила, о тяжелом прошлом вспоминала без сожаления. Говорила: не будь в детстве всех этих трудностей, не преодолеть бы ей во взрослой жизни всех многочисленных испытаний, на ее долю выпавших.

Несмотря на мольбы матери, бросила дом, школу, переехав в Нью-Йорк. Была бебиситтером, домработницей, официанткой. В 14 лет несовершеннолетнюю девчонку взяли на ткацкую фабрику. Здесь нашлось немало людей, разделявших ее политические взгляды. В ФБР поразились: в 22 года, судя по сведениям агентуры, Лона Петке уже была активным и убежденным членом компартии.

Денег на житье в Нью-Йорке Лоне не хватало. Устроилась няней в богатое семейство, где стала всеобщей любимицей. В свободное время играла в бейсбол, зимой каталась на коньках в Центральном парке.

Лона вспоминала, что познакомилась с Моррисом на митинге. После зашли в кафе, где посидели, поговорили и понравились друг другу. Неизвестно еще, кто кому больше. А инициативу проявила Лона, оставив новому знакомому свой телефон. Но новый знакомец исчез. И долгожданный звонок раздался только через два года, когда Моррис вернулся из Испании.

После вступления Америки в войну, Лона пошла на оружейный завод на Лонг-Айленде, где изготавливались детали для самолетов. Однажды, когда работала на токарном станке, ей чуть не оторвало палец. Иногда болела: с детства беспокоили легкие.

В беседах с агентами ФБР бывшие друзья Лоны по фабрике отзывались о ней как о хорошем товарище. Своих политических взглядов никогда не скрывала. Помимо работы ходила на все митинги левых или даже коммунистов, была профсоюзной активисткой. Удивлялись, как много она успевала. Удивились бы еще больше, узнай, сколько сил, времени, нервов уходило у этой симпатичной молодой женщины, внешность которой не портили даже несколько неровные, слегка выступающие зубы, на разведку.

В июле 1941 года в городке Норвич штата Коннектикут она вступила в брак с Моррисом Коэном. (В досье Службы внешней разведки значится иная дата замужества. — Н.Д.)

Все данные содержались в тоненьком досье, что хранилось на военном заводе. Так что разыскать родственников Лоны после исчезновения супругов Коэнов фэбээровцам труда не составило. Вышли на младшую сестру, Софию. Они дружили, делились семейными секретами. А вот о секретах другого свойства младшая и не догадывалась. Лишь рассказала, что в конце июня или в начале июля 1950 года Моррис с Лоной пригласили ее на прощальную вечеринку в свою квартиру. Отмечали грядущий переезд в Калифорнию, где Моррис получил выгодное место преподавателя в частной школе. Об этом поведала сестре сама Лона, а потом и отец Морриса, Генрих. Так что версия отъезда разрабатывалась по всем правилам выбранной Коэнами профессии.

Вещи, их было совсем немного, Моррис и Лона оставили в квартире, квартплату за которую внесли до конца осени. Понравится в солнечном штате, останутся там надолго и тогда попросят отца Морриса выслать необходимое или заедут за вещами в Нью-Йорк сами.

На этом сестра с мужем исчезли. Услышала о них София в сентябре 1950 года от отца Коэна. Тот горевал: нет, они уже никогда не вернутся. И пригласил Софию заглянуть на квартиру сестры. Почти все вещи оказались на месте, словно хозяева отправились в Калифорнию на уик-энд. Одежда, мебель, даже косметика Лоны и маленькая коробочка с золотыми кольцом и цепочкой — все это хозяева оставили в квартире. Генрих Коэн взял часть одежды, стол и несколько стульев, а Софии предложил забрать все, что ей понравится. Законопослушная София испугалась. А что скажут Моррис и Лона, когда все-таки вернутся? Но чуть не до слез огорченный Генри сказал: «Нет, они никогда, никогда не вернутся». Создается впечатление, что отец что-то знал. Или многое знал.

Исчезновение коммунистов Коэнов, в ФБР это быстро поняли, было совсем не случайным. Может, они, как и некоторые члены компартии, сменили документы и фамилии, перешли на нелегальное положение? Полагали, что Коэны сбежали в Канаду, а оттуда переберутся в Сингапур. Вариант их побега в СССР через Мексику даже не рассматривался.

Все свои вещи Коэны оставили в квартире. Создавалось впечатление, будто Коэны уехали из Нью-Йорка ненадолго — на уик-энд или на недедю. А вот все документы прихватили с собой — в квартире не осталось ни единого.

Зато стало известно, что в конце июня 1950-го сначала Моррис, а через два дня и Леонтина закрыли счета в банке. Сумма накоплений на двоих 1075 долларов.

Появилось в досье ФБР и фото Морриса и Лоны. Теперь его агенты знали разыскиваемых в лицо. Подключили своих информаторов, внедренных в ряды коммунистов. О Коэнах те ничего не слышали, но помогли выйти на родителей Морриса.

В мае 1955 года (сколько же лет прошло!) отец Морриса был официально допрошен в своей квартире в Бронксе. Показал, что сын с женой уехали в Калифорнию примерно пять лет назад. В первые недели исправно посылали домой письма, а потом дети исчезли. Что удивительно, ничего не значившие письма от детей первое время действительно приходили. И отправлены они были, не подделаны же почтовые штемпели, из Калифорнии. Вот так работали друзья «Луиса» и «Лесли».

Ни в Соединенных Штатах, ни в Великобритании не знали, где находились Коэны с 1950 до середины 1954 года. Догадки строились разные, и все от истины далекие.

Потом — никаких писем. Родители беспокоились за судьбу сына, жена переживала тяжелее мужа, часто болела. И какими же дорогими были лекарства. Крошечной пенсии Генриху и Саре на жизнь не хватало. Прозябали в бедности. А помощи от любимого сына — никакой.

Однако, как выяснилось гораздо позднее, Генрих Коэн лукавил. Вероятно, он действительно не знал, где живет сын. Но понимал, что тот жив и здоров. Через многие годы всплыли показания неназванного свидетеля, зафиксированные в толстенном двухтомном досье. Неназванное лицо утверждало, что на протяжении почти пяти лет «неизвестный человек появлялся в дверях нечасто и нерегулярно и передавал Генриху Коэну деньги от Морриса». В 1956 году этот человек приходил несколько раз и передавал Коэну-старшему значительные суммы от Морриса и сообщал, что с сыном все в порядке. Свидетель так и не смог опознать неизвестного на нескольких показанных ему фото.

А еще до того как все это всплыло, агенты ФБР действовали методично. После родителей Морриса вышли на его брата — Абнера. Нашли его в Нью-Джерси. Тот тоже ничего не знал. Тревожился, что сломленная горем мать может безвременно уйти. И тогда установили выборочное наблюдение за жилищем Генриха и Сары Коэнов в Бронксе. Мать — при смерти, отец тоже болеет. Если любимый Моррис все-таки на связи и в курсе плачевных семейных дел, он, возможно, приедет попрощаться. Мать умерла в 1955 году, а сын так и не приехал. Коэн-старший признался вновь наведавшимся агентам, что исчезновение Морриса ускорило уход Сары. А в декабре 1956 года скончался и он, может — кто знает? — и унеся с собой немало секретов.

И тогда аналитики ФБР снова обратились к дате исчезновения. Моррис Коэн закрыл свой счет в банке 14 июня 1950 года, его жена — через два дня. Что могло произойти и так их насторожить? Не арест ли нескольких американцев, вероятно им хорошо знакомых, вскоре обвиненных в шпионаже в пользу СССР?

Единственная имевшаяся в то время фотография супругов Коэнов была показана уже осужденным за шпионаж американцам. Те их не узнали. Зато выяснилось, что в 1939 и 1940 годах Моррис работал на Всемирной выставке в Нью-Йорке в советском павильоне.

В октябре 1956 года расследование совсем забуксовало: никаких новых сведений. Дело сочли временно закрытым до поступления новой информации.

Она пришла, откуда не ждали. На рассвете 21 июня 1957 года агенты ФБР, действуя под видом сотрудников иммиграционной службы США, задержали по наводке предателя советского разведчика. Ворвались в отель «Латам» на Восточной 28-й улице, 4, где остановился художник Эмиль Гольдфус. Так ФБР арестовало человека, назвавшегося полковником Рудольфом Абелем, впоследствии осужденного за шпионаж в пользу СССР на 30 лет тюремного заключения.

При нем в числе прочих вещей, сочтенных уликами, нашли две фотографии мужчины и женщины с подписями на обороте: «Ширли» и «Моррис». Но полковник Абель держался твердо. Объяснил, что был короткое время знаком с Ширли и Моррисом, а на вопрос, использовал ли их в своей шпионской работе, ответил коротким и оказавшимся окончательным в разговоре на эту тему «нет».

Абель уже два года томился в тюрьме, когда в 1959 году ФБР решило обратиться за помощью к британским друзьям. Сообщили, что разыскивают неких Коэнов, которые, возможно, каким-то образом замешаны в громком деле арестованного полковника Абеля. Даже указали, что те могут быть связаны с известным американским книготорговцем — антикваром Джейкобсом. Этот человек был членом компартии США или сочувствующим, а еще подозревается в знакомстве с Абелем. Из МИ-5 ответили, что Моррис и Лона Коэны границу Великобритании никогда не пересекали.

А Коэны вот уже почти пять лет работали в Лондоне как Питер и Хелен Крогеры.

Прошло целых три года после американского запроса. И только во второй половине января 1961 года в ФБР поступило сообщение из Скотленд-Ярда. Отпечатки пальцев только что арестованных по подозрению в шпионаже советских разведчиков-нелегалов Крогеров совпадают с отпечатками пальцев Морриса и Лоны Коэнов.

Американцы потребовали от англичан новых подробностей. И МИ-5 отправила в ФБР показания некой жительницы Лондона Вини Майерс, знакомой с Крогерами и с ними переписывавшейся: «В рождественские каникулы они смотрели телевизор. На ужин отведали пудинг». Американцы проглотили и это.

Со своими радистами Моррисом и Лоной Коэнами советский нелегал Конон Молодый проработал в Лондоне пять долгих лет.

Кем же был Конон Трофимович Молодый, 1922 года рождения, в биографии которого столько белых пятен? Наверное, ни об одном разведчике-нелегале не создано столько мифов, сколько о нем.

Признаюсь, невольным соавтором некоторых из них стал и я. Развеять слухи о советском разведчике, действовавшем в Великобритании под именем Гордона Лонсдейла, оперативный псевдоним «Бен», или подтвердить правоту кажущихся невероятными фактов я попросил сына Коно-на — подполковника КГБ в отставке Трофима Кононовича Молодого.

— Трофим, сразу вопрос: правда ли, что в годы войны ваш отец работал со знаменитым теперь нелегалом Абелем — Фишером? Сам читал, да и писал, основываясь на изданных за рубежом книгах, будто где-то в 1943-м юный Молодый, засланный в тыл фашистам, был пойман и доставлен на допрос. А офицер абвера, это был Абель, партизана узнавший, надавал вашему папе пинков и буквально вышвырнул за порог. И потом Молодый, встречаясь во второй половине 1960-х с Вильямом Генриховичем, упрекал старшего товарища в том, что по вечерам у него ноет копчик.

— Сплошная трепотня, выдумка, кроме одного. Отец действительно был во фронтовой разведке артиллеристского дивизиона, с НКВД, понятно, никак не связанного. Я был знаком с дядей Вовой Чеклиным, старшим его группы, в составе которой отец ходил за линию фронта брать «языков». Служили, как они говорили, «весело», но какое же жестокое было время. И Чеклин, умерший еще раньше отца, мне рассказывал, что после одной такой удачной зимней вылазки доложил он в штабе о взятом «языке» и возвращался знакомой всем разведчикам тропинкой в их землянку. А его ребята понатыкали в сугробах замерзших мертвых немцев с оружием в руках. Идет дядя Вова такой спокойный, поворачивает к землянке — а тут фашисты. У него рефлекс — падает, стреляет чуть не в упор, а они стоят. И из-за бугорка — дикий хохот. Это его ребята. Что вы хотите. Молодые парни двадцати лет от роду. Вот так они его разыграли. А отца призвали в сороковом. Награжден двумя орденами Отечественной войны первой и второй степени, медалями «За боевые заслуги», «За отвагу»… Орден Красной Звезды получил весной сорок пятого. Никак наши не могли взять Кенигсберг. Нужен был хороший «язык», не солдат, а у разведчиков — ну никак. И наткнулись они на какое-то странное место: ворота, въезжают автомобили — и словно под землю проваливаются. Причем днем машины все больше обшарпанные, вечерами — «мерседесы», «опели». Подобрались разведчики поближе, разузнали. Оказалось, что в подземном бункере разместили немцы публичный дом. Утром туда — солдаты, вечерами — уже офицеры. Наши их накрыли, захватили кучу офицеров. Командиру группы — «Красное Знамя», отцу, тогда лейтенанту, — «Красную Звезду».

— Это уже чем-то отдаленно похоже на то, что приходилось делать во внешней разведке после войны.

— До нее надо было еще «доехать». Расписался отец на рейхстаге и в 1946-м он, уже демобилизованный старший лейтенант, погнал домой на трофейной легковушке. И под Москвой его остановили, машину отобрали.

— Но ведь надо было проехать через всю Европу. Тут тоже проглядывается будущий разведчик.

И, прервав нашу беседу, замечу: в судьбе Конона Молодого осталось столько непонятного, что часть этого непонятного, то ли специально, то ли по ошибке накрученного, коснулась и биографии сына. В одной из книг написано, будто родился он в 1959 году в Варшаве. Трудно поверить. Ведь как раз в то время нелегал «Бен» трудился в Великобритании.

Трофим Кононович усмехается. Нет, родился он 19 апреля 1958 года и ни в какой не в Варшаве, а в Москве. Жил здесь, в Пролетарском районе. Обитали с мамой, бабушкой и маминой сестрой в густонаселенной коммунальной квартире на Ново-Остаповской. Отец в то время был действительно далеко, но раз в год или даже чаще вырывался домой. Наша разведка придумывала «Бену» такую легенду, которая полностью оправдывала его отсутствие в Лондоне. Практика тогда отработанная: на материк в Европу выезжал мистер Лонсдейл, где-нибудь в Париже или Цюрихе ему меняли документы и в Венгрию, ГДР или Польшу приезжал человек совсем под другой фамилией. А оттуда и до Москвы этому «иностранцу» оставалось совсем недалеко. Однажды прилетел домой из Копенгагена.

В отпуске, если так можно было назвать короткое пребывание в Москве, Молодый писал подробные отчеты, получал новые задания, и вскоре в Лондоне вновь появлялся мистер Лонсдейл. Раньше же все не было так компьютеризировано, как сейчас, границы пересекались легче.

А во второй половине 1980-х годов, когда в преддверии перестройки люди вздохнули чуть посвободнее, популярнейший актер поведал в одной из газет, что воплотить образ советского нелегала, осевшего в глубоком немецком тылу, ему помогло личное знакомство с другим разведчиком, вполне реальным, работавшим в Лондоне. Тот подсказал ему, как общался в кафе одними лишь глазами с женой, вывезенной к нему на мимолетную встречу. Но, увы, такого не было. С женой Галиной Петровной, Конон звал ее Галю-шей, встречался за границей лишь однажды. За несколько месяцев до рождения Трофима она, уже беременная, отправилась отдыхать вместе с Кононом к нашим в ту пору большим друзьям чехам в Карловы Вары. А так виделась с мужем только во время его коротких наездов в Москву.

И манеру курить, по словам того же актера, он перенял у Конона. Но Молодый, как вспоминает его сын, вообще не курил. В семь лет мама поймала его с папироской, и он дал ей честное слово: «Больше — никогда не буду». И с тех пор — ни разу. Курево, исправно получаемое на фронте, он менял на маргарин. В английской тюрьме заключенный Лонсдейл обменивал табак на бутерброды.

А демобилизовавшись, фронтовик Молодый сам и без всякой помощи поступил в престижный московский инстатут. Был человеком талантливым, учился хорошо. Особенно здорово давались ему языки. Английский — как родной, с американским произношением.

Ну, это понятно: детство с 1932 по 1938 год Конон провел у тети Анастасии Константиновны, старшей сестры своей мамы Евдокии Константиновны, в США, в Сан-Франциско. Отец, Трофим Кононович, скончался в Москве от инсульта, был он далеко не стар, семье ничего не оставил, и жена с детьми бедствовали. Денег никаких, в стране чуть ли не голод, введена карточная система. Всяческими правдами и неправдами Конона удалось вывезти в Калифорнию. Учился хорошо, радуя тетю и преподавателей, однако страшно скучал по дому. Тетя Анастасия Константиновна не хотела отпускать любимого племянника в Москву, но он показал характер и с помощью сотрудников советской дипломатической миссии был отправлен на родину. Добрался до Эстонии и оттуда на поезде в Москву. Так что школу оканчивал уже дома.

А после войны в московском Институте внешней торговли всерьез взялся за китайский язык и выучил его. У сына Трофима до сих пор сохранился изданный маленьким тиражом учебник китайского, который его отец написал в Москве еще студентом, взяв в соавторы еще двоих лингвистов. Может, помимо способностей сказались и гены? Ведь родители Конона были профессорами, знали языки. Да, наверное, и жизнь в Калифорнии, когда судьба забросила паренька в совсем новую среду, пробудила лингвистические способности. Как бы то ни было, Молодый знал немецкий, позже освоил французский и, возможно, основы еще одного сложного языка.

Трофим уверен, что именно в институте люди из советской внешней разведки заинтересовались талантливым студентом-полиглотом: прошел всю войну разведчиком, член партии с 1942 года, с американскими реалиями за восемь лет жизни в Штатах знаком прекрасно. Из кого же еще, как не из таких верных и способных, готовить нелегалов?

С 1951 года, как полагает Трофим Кононович, уже проходил подготовку как нелегал. Из него, учившегося на специальных курсах уже под другой фамилией, тщательно лепили разведчика. Конечно, не лишними оказались и кое-какие военные навыки артиллерийского разведчика, хотя такая разведка и нелегальная — это небо и земля.

А где-то в конце 1953 — начале 1954 года Конон Молодый исчез. Родственникам, друзьям сообщил, что по распределению отправляется в Китай, в провинцию отдаленную и недоступную. Для молодого специалиста командировка по тем временам даже завидная. Можно было неплохо заработать, помочь домашним. Мама Конона, его сестра Наташа, родственники, даже жена Галя ни о чем не догадывались.

Когда выбирался в Москву из далекой своей китайской тмутаракани, все были счастливы. И подарки привозил соответствующие. Трофиму, к примеру, расписные тарелочки с фанзами, китайские картинки. Да, товарищи из Центра легенду прикрытия соблюдали со стопроцентной достоверностью.

Возникала нужда отправить письмо сыну и мужу, и домой к Молодым приезжали любезные люди «из МИДа». Китайская провинция такая далекая, что посылать туда или оттуда письма — бесполезно, не дойдут. Так что, пожалуйста, пишите, мы обязательно передадим с оказией.

А Конон Молодый в это время уже работал в Северной Америке. Легенда была такая. Его «папа», канадец Лонсдейл, действительно погиб на войне, «мама» — умерла. Их документы, как и метрика сынишки Гордона, имевшиеся у советской разведки, были подлинными. Над паспортом колдовал признанный умелец по изготовлению документов Павел Георгиевич Громушкин. Это он еще в годы войны снабдил легендарного разведчика Николая Кузнецова целым набором удостоверений, справок, бумаг, которые выдержали сотню проверок. Полковник Громушкин изготовил документы и своему близкому другу Вильяму Фишеру (Абелю), отправившемуся в США.

Когда Лонсдейла в 1961 году разоблачили, лучшие специалисты МИ-5 пытались разобраться, каким же образом тот путешествовал по миру с липовым паспортом. В итоге паспорт фальшивым не признали. Он был, как написали эксперты, настоящим, но никогда ни в одной стране мира никому не выдававшимся. Искусство полковника Гро-мушкина, художника и заслуженного работника культуры РСФСР, получило, таким образом, мировое признание.

А в Канаде появился начинающий бизнесмен Гордон Лонсдейл, он же советский разведчик под оперативным псевдонимом «Бен». Возможно, кто ж знает, он прибыл в страну из Финляндии, проведя там некоторое время и получив на всякий случай базовые знания труднейшего финского языка.

В Канаде Молодый легализовался, получил некоторые подлинные документы, например водительские права — второе по важности удостоверение личности в Северной Америке. Затем перебрался в США, а вскоре прибыл на пароходе в Англию, объяснив это желанием получить хорошее образование.

Британский диплом, как совершенно точно знали в Москве, ценился в мире выше американского. Да и в Штатах долго оставаться было нельзя: не будешь же годами раздумывать, куда ехать учиться, не стыковалось бы это с легендой. И как бы Гордон объяснил, на что он живет в Нью-Йорке? Потому и торопился с отъездом.

Тут во время всех этих переездов произошла история, которая может случиться с любым, даже самым подготовленным разведчиком-нелегалом. В европейском аэропорту к нему бросился с объятиями однокашник Жора Маслов. И здорово обиделся, когда Конон Молодый, пять лет с ним проучившийся, не признал его.

Сам Конон Молодый уже в Москве любил повторять, и Трофим его слова запомнил, что «успех в разведке всегда приходит по плану». Он знал, что в Англии ему предстоит работа с друзьями — Моррисом и Лоной Коэнами. Там его радисты жили уже как Питер и Хелен Крогеры из Новой Зеландии.

А Питер Крогер в Москве незадолго до своей кончины выделял «Бена» из всех остальных наших разведчиков. Рассказывал, что именно он был одним из наиболее приятных и доброжелательных людей во всей советской разведке. У «Бена» и Крогеров установился личный, чисто человеческий контакт, без которого в «особых условиях» сложно.

Но давайте вернемся в Англию, как предлагает Трофим Кононович. В Лондоне его отец взялся за изучение китайского языка — на сей раз в Школе восточных языков при Лондонском университете. Начинающему коммерсанту и студенту Гордону Лонсдейлу было уже, как и почти всем его однокурсникам, за тридцать. Не поздно ли усаживаться за парту? Но в послевоенную пору возраст этот никого не смущал. Во-первых, война отодвинула для американцев и англичан сроки учебы. Во-вторых, брались штурмовать китайские иероглифы люди зрелые, имевшие уже один, а то два диплома.

Все они объясняли стремление освоить экзотический тогда для Европы язык одним: страстным желанием сделать хороший бизнес в набиравшей силу громаднейшей стране. И еще в Москве, когда решалось, где приложить Коно-ну лингвистические и прочие способности, было решено остановиться именно на китайском. В Центре справедливо рассудили, что и американская, и британская разведки перед отправкой в КНР пошлют своих офицеров в университет, чтобы как следует подучить их языку предполагаемого противника.

Что почти стопроцентно подтвердилось. Вместе с разведчиком из Москвы китайский «грызли» его западные коллеги. Все они были выявлены Кононом, данные переданы в Центр. Один из однокашников даже признался ему на прощание: «Знаешь, Гордон, из всей нашей группы только ты и я — не разведчики».

Конону Трофимовичу тогда вообще пришлось нелегко. Надо было делать вид, что он совсем не знает языка.

А однажды сокурсник чуть не заставил Конона — Гордона рассмеяться и нарушить всю конспирацию: учил пить фронтовика-разведчика русскую водку маленькими рюмками и крошечными глотками.

Случались события печальные: незаметная для разведчика, вроде бы ничего не значащая ошибка могла перевернуть всю его судьбу. Однажды большая группа студентов выехала за город на пикник. Перекусили и отправились на пляж. Один из малознакомых Лонсдейлу парней бросился в воду и поплыл по-нашему — саженками. «Бен» с тревогой наблюдал за заплывом, надеясь, что никто, кроме него, этого типично русского стиля не заметил. Но, видно, заметили. Больше того парня Молодый никогда не видел.

В Англии Бен завербовал нескольких агентов, добыл немало ценнейшей информации по разработке биологического оружия, которой занимались как англичане, так и немецкие ученые, служившие в годы войны еще Гитлеру.

Еще одна важнейшая задача: в 1950—1960-х годах советский военно-морской флот отставал в технической оснащенности от британского. Молодому удалось наладить работу разведывательной сети в Портленде, где строились новые атомные подводные лодки, разрабатывались бесшумные гидролокаторы. Работавшие на военной базе в Портленде агенты Гарри Хоутон и Этель Джи снабжали своего друга — он представился им американским военно-морским атташе, капитаном Алексом Джонсоном — чертежами и документами новейшей военной продукции. Свой интерес к королевским ВМС объяснил просто: американцы и англичане — союзники. И в США хотят знать, в каком состоянии находится могучий британский флот.

Догадывался ли Хоутон, на кого они с любовницей работают? Понимал ли, что «капитан Джонсон» действовал под чужим флагом? Почти наверняка. Идеология здесь была ни при чем. Хоутону платили большие деньги. Больше ничего агента не волновало. Позже на допросах брошенная Хоутоном жена припомнила, как муж хвастался своим провидением: он будет на стороне тех, кто больше платит.

Этель Джи утверждала, что она ни при чем, «не сделала ничего плохого». Тоже верится с трудом, точнее, не верится, будто не понимала. Незадолго до ареста МИ-5, уже поставившая прослушку в доме Хоутона, записала любопытный диалог. Этель Джи со слезами убеждала сожителя, что больше не сможет выполнять его поручения: режим секретности в отделе стал еще более строгим, она боится выносить документы из офиса. Но главным в этом дуэте был, конечно, Хоутон. Он накричал на подружку, и та обещала сделать то, о чем он просит. И сделала.

А «Бен», помимо главного, успешно занимался коммерческой деятельностью. Он сэкономил немало средств для советской разведки. Игровые автоматы приносили Гордону Лонсдейлу определенный доход, превратив его в независимого человека. Так что обычно непростой для разведчиков-нелегалов вопрос — как объяснить окружающим, на что живешь? — отпал сам собой. Удачливый коммерсант Лонсдейл аккуратно отчитывался и перед британской казной, платя налоги, и перед Центром. Уже дома, в Москве, Молодый посмеивался, клялся, то ли в шутку, то ли всерьез, что сделал состояние благодаря политэкономии и учению Карла Маркса.

Из Лондона всю добытую Беном и его источниками информацию в советскую столицу передавали скромные владельцы букинистического магазина Крогеры. Они же идеальные связники и радисты советского резидента «Бена» с оперативным псевдонимом «Дачники».

Как-то в 1959 году Молодый приехал на квартиру своих радистов с высокой температурой. Элементарно порезал руку, а началось заражение крови, английские врачи предлагали даже ампутацию, иначе, мол, гангрена. Помог кудесник-китаец, вылечивший Гордона — Конона какими-то своими экзотическими методами. Однако, несмотря на дикую боль, встречу с радистами пропустить было никак нельзя. «Бен» попал прямо на сеанс радиосвязи с Москвой. Тут «тетя Лона», как называет крестную Трофим, прочитала ему только что полученную из Москвы радиограмму: «Трофим, 53 сантиметра». Конон переспрашивает, не понимает. Тут Лона ему: «Дурак, у тебя сын родился». И Молодый, отметив после выздоровления счастливейшее событие, преддожил друзьям стать крестными его сына. С тех пор Конон Трофимович так и обращался к Коэнам, уже в Москве говорил жене Гале и Трофиму: «Поедем к крестным».

Арестовали Молодого в январе 1961 года вследствие предательства офицера польской разведки. Приговорили к 25 годам заключения. Всю вину Гордон Лонсдейл взял на себя. Однако Питер и Хелен Крогеры, не сказавшие на суде ни слова, а также агенты «Бена», решившие сотрудничать с британской контрразведкой, получили неожиданно суровые сроки заключения.

Интересно, но именно в лондонской тюрьме судьба свела «Бена» и Морриса Коэна с другим пленником и тоже советским разведчиком Джорджем Блейком, приговоренным за шпионаж в пользу Советов к сорока двум (!) годам тюрьмы. «Бен» поражал понятно с чего загрустившего было Блейка невиданным в тюремных стенах оптимизмом. Спорил с англичанином, доказывая ему, что через несколько лет они с ним встретятся на параде 7 ноября на Красной площади. Удивительно, но так и случилось. Отсидевшего несколько лет в тюрьмах Ее Величества Молодого обменяли в 1964 году на англичанина Гревилла Винна — связника предателя Олега Пеньковского.

А дома, в Москве, об аресте сына, мужа и отца даже не знали. Только когда в Лондоне уже шел судебный процесс, к Галине Петровне пришли и сказали: ваш муж — советский разведчик, ему грозит долгое тюремное заключение. «Мама была в шоке, от которого было трудно оправиться», — вздыхает мой собеседник Трофим Кононович. Потом сообщили и о жесточайшем приговоре. Маленький Трофим, было ему три года, никак не мог понять, почему мама все время грустит и плачет.

Отец не любил рассказывать домашним о тюрьмах Ее Величества. Правда, изредка, но проскальзывало в разговорах, что сначала, когда Гордона Лонсдейла еще надеялись перевербовать, держали его в одиночной холодной камере. Отключали свет, а потом ночью включали, не давая спать. Но стойкость Гордона скоро убедила настойчивых англичан: этого — никогда не сломать. И Гордон Лонсдейл зажил обычной тюремной жизнью, стараясь не выделяться среди сокамерников. Сбавил в весе, ходил на прогулки, работал над книгой. И ждал, терпел, веря, что свои не бросят и в беде не оставят.

Уже потом, после возвращения отца из Англии, Трофим Молодый познакомился и с другом своего отца Вильямом Фишером — Рудольфом Абелем, и его дочерью Эвелиной. И там семье сообщили об аресте Абеля — Фишера без излишних подробностей. Вроде бы конец 1950 — начало 1960-х годов, хрущевская оттепель, однако излишней информацией, как и многим прочим, родственников арестованных разведчиков совсем не баловали.

Правда, когда в апреле 1964 года Конон Трофимович вернулся домой, ему довольно быстро дали двухкомнатную квартиру в доме у метро « Фрунзенская», где и сейчас живет немало чекистов. Трофиму только-только исполнилось шесть лет, а накануне отца обменяли. Пришел он из детского сада, мамы — нет. Куда делась — неизвестно, все под секретом. И вдруг — отец. «Мне было так хорошо, что у меня есть отец, что все это не сказки. — Трофим Кононо-вич вздыхает. — Я же не знал, кем он был, где. На все мои вопросы отвечали: папа далеко, в Китае. Я-то сам этого не помню, но мама мне рассказывала, что так я грустил без отца, даже милиционеров за сапоги обнимал, думал, что сапоги — папины. И наступило в моей жизни счастье».

Конон Молодый любил автомобили и здорово умел водить. Сначала крутил баранку на старой «Волге» — пикапе еще первых выпусков с оленем на капоте. Потом «старушку» продали, и хотя новое авто купить было почти немыслимо, Конону Трофимовичу это удалось. Вместе с женой, сыном и приемной дочерью Лизой от первого брака Галины Петровны, четыре года подряд, с 1966-го, ездили отдыхать на море. Встречались с теми, кто знал, что за гость с женой и детьми к ним пожаловал. Принимали хорошо.

Вопреки легендам о том, будто разведчики могут здорово выпить, Конон Трофимович, это его сын знает точно, свою меру знал. Пьяным Трофим отца никогда не видел. Лишь однажды на дегустации в знаменитом Абрау-Дюрсо мать встретила подругу, вместе с которой была в оккупации. Той, дегустатору по профессии, на работе пить было вроде и не положено, и она пригласила друзей к себе домой. Вот тогда режим и был крепко нарушен. После, приехав в гостиницу, отец, хотя и был, по словам Трофима Кононовича, человеком исключительно демократичным, приказал: «Все, хватит. Ездим только на море».

Молодый, несмотря на то что был моложе Фишера — Абеля, поддерживал дружеские с ним связи. Оба с увлечением, которое тщательно скрывали от других, да и от себя тоже, наблюдали за съемками фильма «Мертвый сезон». В основу сюжетной линии картины и легла судьба Молодого — Лонсдейла. Первую часть фильма оба воспринимали относительно благожелательно: там были и опознавательные знаки, и какие-то эпизоды, все же напоминавшие то, чем занимались нелегалы. А над второй серией дружно подсмеивались. Молодого должен был играть не Донатас Банионис, а другой актер, настоящий красавец. Тогда на семейном совете с участием мамы и дочери Лизы решили обратиться к молодому режиссеру Савве Кулишу с просьбой подыскать кого-то на Конона похожего. Похожим оказался Банионис. Молодый с ним познакомился, что-то советовал. Но пришло время озвучивать картину, и не получалось: главный герой по-русски изъяснялся с сильным литовским акцентом. Так что на озвучку пригласили популярнейшего актера Александра Демьяненко.

Наступил ответственный момент. Первый просмотр двухсерийной картины. Собрался художественный совет. И судьба фильма повисла на волоске. Не нравился Банионис. Совсем был «не героическим, не видным». И Молодому пришлось его отстаивать еще во время съемок, объяснять, что героического и видного поймали бы моментально. А уже на худсовете один из редакторов обвинил режиссера в незнании специфики разведки. И тут слово взял разгневанный Молодый. Прямо спросил редактора, а сам-то он специфику разведки знает? И получив ответ, выпалил: «А я — знаю. Оставьте фильм в покое». И «Мертвый сезон», побивая все рекорды посещаемости, появился в 1968 году на широком экране, а затем и на телевизионном, которого не покидает и сегодня.

Ну а как складывалось у бывшего нелегала на работе? Его не наградили Звездой Героя, не присвоили звание генерала. Но он о наградах не думал. Даже разговоров об этом дома никогда не заводилось. Единственное, чего хотел, так это снова работать нелегалом.

Об этом рассказать мне мог только сын. Однажды он невольно услышал тихий ночной разговор родителей: «Галюша, хочу сделать пластическую операцию и снова уехать. Ты к этому готова?» Не успел, не вышло…

Все же полагаю, Конон Трофимович понимал, все это — только мечты. Его дело было столь громким, что обошло все газеты мира. Да и отпечатками пальцев, взятыми у него сразу после ареста, англичане наверняка поделились со всеми разведками стран НАТО.

Радовало, что по-прежнему трудится во внешней разведке. Его, как и Абеля — Фишера, назначили заведовать сектором. А в нем один-единственный сотрудник — он сам. Так бывало почти со всеми вернувшимися домой нелегалами. Конону это не очень понравилось. И чтобы показать не принятое тогда в органах недовольство, на первых порах выбегал в коридор, громко выкрикивая: «Ну, где же мой сектор?» Но все равно работу ценил, нравилось, что среди своих.

Молодый был разочарован многим из того, что происходило в стране после короткой «оттепели» 1960-х. Немало повидавший за рубежом, он понимал, что мы можем жить лучше. Однажды они с Абелем, припоминает Трофим Кононович, отказались от праздничного пайка. Выдавали им такие к 7 ноября, к 20 декабря — Дню чекиста. За три рубля с копейками целый набор продуктов, которых тогда в магазине купить было сложно. Сидят они с Вильямом Генриховичем в своем управлении довольные, готовые осчастливить жен и детей. И заходит тут к ним приятель, до полковника еще не дослужившийся. Смотрит на паек и, вздыхая, говорит, что ему такого «не положено». И Молодый с Абелем тут же пошли и весь этот продуктовый дефицит сдали. По тем временам — поступок.

Сначала полковник занимался с ребятами, которые были готовы повторить его трудную судьбу. Потом Конона Трофимовича, которому не исполнилось и пятидесяти лет, отправили с оперативной работы на преподавательскую. Непонятно почему, ведь мог бы продолжать заниматься с молодыми разведчиками. Пришлось вживаться в новый коллектив, общаться с людьми, ему мало знакомыми. Наверное, это не приносило уж слишком большой радости, требовало определенного напряжения. Однако, по словам Трофима, отец переносил все испытания стойко.

А еще помогал отвлекаться от неприятностей хоккей, который Конон Трофимович очень любил. В лужников-ской ложе «А» тогда все болели за непобедимый ЦСКА, в крайнем случае за «Спартак». Конон же и небольшая группа товарищей в аккуратных пиджаках — галстуках нарушали гармонию. Сидя на лучших во Дворце спорта местах, страстно поддерживали «Динамо».

Это снова пришел на помощь Павел Георгиевич Громушкин, тоже страстный поклонник хоккея. Об этом он сам мне с улыбкой рассказывал. Уж не знаю, какими судьбами вознесся он на пост председателя дисциплинарной комиссии Федерации хоккея СССР. Полагались ему и пропуска, которыми он, как сам мне рассказывал, исправно делился ими с Молодым и его другом, знаменитым киноактером Вячеславом Тихоновым. И они нарушали доминировавший в ложе «А» настрой, громко поддерживая, кого же еще, конечно, динамовцев. Приятная была отдушина, которой пользовался еще один разведчик — легендарный Ким Филби, за годы жизни в Москве пристрастившийся к хоккею с шайбой и лично знавший немало хоккеистов, в основном из «Динамо».

После обмена Коэнов семья Молодого наведывалась к своим лондонским радистам. И Конон Молодый, и его сын восхищались Питером, Лону почитали боевой суперженщиной. На первых порах все разговоры с тетей Лоной и дядей Петей переводил Трофиму отец. Вскоре Лона уже бойко, пусть и с ошибками в падежах и ударениях, шпарила по-русски, а дядя Петя использовал жену в качестве переводчицы. С детьми Молодого, особенно с крестником Трофимом, отношения установились теплые, прямо родственные.

Трофиму было 12 лет, когда внезапно умер отец. Мать много болела. Часто, по три-четыре раза в год, ложилась в больницу, сослуживцы отправляли ее в санатории. Но все равно нервы не выдерживали. Столько прождать мужа и потерять его почти мгновенно. Так Галина Петровна до конца дней своих и не смогла поправиться. «И тетя Лона, и дядя Петя, у которых не было детей, даже хотели меня усыновить, — вспоминает Трофим Кононович. — Об этом тетя Лона рассказала мне незадолго до своей смерти, когда моему сыну Конону исполнилось уже лет двенадцать. Обращалась к своему начальству, просила. Но что-то тогда не получилось, сказали ей, что не могут. Моя мама об этом не знала. Лона была женщиной интеллигентной, деликатной».

Немало всякого накручено вокруг смерти Конона Молодого. Умер прямо во время пикника, где выпивали, закусывали. Сын, конечно, лучше других знает историю смерти отца. Конон Трофимович любил собирать грибы. Поехали в воскресенье, 11 октября 1970 года, в грибные места. Отец, как всегда, за рулем. Детей не взяли. Забрались далеко. Сели поужинать, и вдруг отец упал на траву. Мама рассказывала, что не мог пошевелиться. Пока добрались до телефона… Из всех телефонов мать помнила только номер Абеля. Дозвонились ему, и вконец расстроенный Вильям Генрихович мгновенно вызвал служебную машину. Автомобиль с медиками выехал в неблизкое Подмосковье. Но когда врачи добрались до места, было уже поздно. Конон Трофимович Молодый скончался от обширного инсульта. Ему не было и пятидесяти лет. Рок семьи Молодых: ведь и отец Конона, Трофим Кононович, тоже умер вот так же внезапно.

Сын, как и отец в юности, взялся за английский. Учился в специальной средней школе № 23 недалеко от дома. В разведчики не пошел. Но решил стать военным. Начинал в погранвойсках. В Москве служить было скучно, да и тошно. И Трофим попросился на далекую северную заставу, где сходятся границы трех наших скандинавских соседей. Довелось Трофиму Кононовичу дослужиться до начальника заставы. В 1989 году Молодого комиссовался по состоянию здоровья. Ждала его пенсия подполковника.

Сына своего назвал, как и принято в роду Молодых, Кононом. А у Конона подрос сынишка — правильно, не ошиблись — Трофим. Так что династия продолжается.

Конон Молодый, Моррис и Лона Коэны, их агенты принесли громадную пользу Советскому Союзу. Вот как оценивали работу наших нелегалов в британском Адмиралтействе после проверки всех ушедших в Москву данных: «В Королевском военно-морском флоте Великобритании не осталось секретов, которых бы не заполучила русская разведка».

Москва регулярно получала постоянно меняющиеся шифры ВМС Британии. Немалый интерес представляли доклады военно-морских атташе, передаваемые в страну экс-владычицы морей из всех морских держав. С избытком хватало сведений о технических новинках, поступающих на корабли. Особенно интересовали Центр подводные лодки. И интерес полностью удовлетворялся. Разведка знала о первой английской атомной подводной лодке. Были получены ее чертежи. Удалось добыть документы о гидролокаторах. Эти средства обнаружения подводных лодок производились в Англии с помощью американцев.

Гордон Лонсдейл — «Бен» — Конон Молодый решил и другую поставленную Центром задачу. Нашел подтверждение существования секретнейшей лаборатории в Портленде. Она существовала еще с военных времен, разрабатывая производство отравляющих бактериологических веществ. «Бен» добыл доказательства, что британцы, наши союзники по Второй мировой войне, к этой работе привлекали немецких ученых-нацистов, изощрявшихся в опытах по биологическому уничтожению над военнопленными и гражданскими лицами. Документальные свидетельства предъявили мировой общественности, в то время еще имевшей свое мнение, свой голос. Доводы столь неоспоримые и весомые, что, по существу, тогда и было запрещено применение биологического оружия.

Это ли не свидетельство успеха работы трех советских нелегалов.

Раньше английские исследователи преподносили дело Лонсдейла так, будто не было никакого предательства подполковника польской военной разведки Михала Голенев-ского. Якобы на Лонсдейла и его агентов они вышли сами, случайно обратив внимание на некого Гарри Хоутона.

Да, случайно, ибо в задачу контрразведки, как оправдывались потом сотрудники МИ-5, не входит рассмотрение дел о хулиганстве и антисемитизме. А как назвать человека, направившего сотруднику военно-морского объекта в «Центре подводного обнаружения» в Портленде анонимное письмо с рисунком свастики и словом «еврей» под ней. Отправителя нашли. Им оказался некий Гарри Хоутон. И, утверждал получатель угрожающего письма, этот человек, как и он, работал на секретном объекте, а в свое время на несколько дней «одолжил секретные файлы» и унес их домой для ознакомления. Кроме того, сообщалось, что Хоутон, в начале 1950-х годов бывший мелким морским чином в посольстве Британии в Польше, а теперь служивший таким же мелким клерком во вспомогательном управлении порта в Портленде, «живет не по средствам и много пьет». В СИС это сообщение полицейского констебля оставили без внимания, посчитав соседскими дрязгами, внимания секретной службы не достойными.

Потом последовал еще один сигнал. Гарри Хоутон развелся с женой. А та, может в отместку бывшему супругу, утверждала, будто ее «муж делился секретной информацией с людьми, которые не должны иметь к ней доступа». Но и это сочли продолжением семейной ссоры и болтовней обиженной женщины.

Позвольте маленькое отступление. Скольких же агентов, завербованных нашей разведкой, выдавали их жены. В основном обманутые и разведенные. Смысл вырывавшихся признаний сводился всегда к одному. У мужа появлялись финансовые трудности или он много пил, проигрывался в казино, в карты, на бегах… как вдруг чудом у него появлялись деньги. Он просил не расспрашивать откуда, клялся, что все заработано законным путем. А семья начинала жить не по средствам. С женой тоже делились денежными подачками, лишь бы молчала. И она, создадим такой обобщенный образ, так и делала, храня при себе подслушанные ночные разговоры мужа по телефону о чем-то непонятном, его внезапные отлучки из дома и объяснения типа: «Это совсем не то, о чем ты подумала. Я по-прежнему верен тебе и Родине, просто помогаю одному человеку, который интересуется у нас происходящим». Иные, по-настоящему преданные мужья даже брали любимых на встречи с некими неизвестными, которые и давали деньги на более сытную семейную жизнь. А потом в нужный для жен момент и в самое неподходящее время для мужей-агентов наружу вырывались женские признания, рано или поздно приводившие к аресту предавших семейный очаг, а заодно и страну. Невозможно жить вместе и не засветиться, не дать проникнуть в тайны, свято оберегаемые, но краешком неизменно любопытного женского глаза всегда подсмотренные.

История с Гарри Хоутоном тянулась годами. Откровения жены положили под добротное британское сукно. Биография Хоутона была впечатляющей. В 1922 году мальчишкой он поступил на флот добровольцем. В войну обеспечивал передвижение так называемых советских ледовых конвоев. Был несколько раз отмечен наградами за храбрость. В 1945 году после двадцати трех лет добросовестной службы демобилизовался в звании, которое можно перевести как «главный старшина» или «старшина-оружейник». Был принят на государственную службу и подписал обязательство о неразглашении государственной тайны. В апреле 1951 года был послан в аппарат британского морского атташата в Варшаву, где проработал до осени 1952-го. В ноябре 1952 года приступил к работе в управлении вооружений для подводного флота, а затем был переведен во вспомогательную службу на незначительную должность.

Но с годами все же выяснили, что моряк сильно пил, работая в Польше, за что был оправлен домой, дабы избежать сложностей с поляками. Но и это не произвело на контрразведку никакого впечатления. Все же годы спустя МИ-5 занялась Хоутоном и через него вышла на сеть советских шпионов. Такова была первая версия СИС.

И только сравнительно недавно в Британии признали, что на спусковой крючок нажал «Снайпер». Так называл себя безымянный офицер польской военной разведки, приславший письмо под таким псевдонимом в посольство США в Швейцарии о желании трудиться на ЦРУ, а потом обратившийся с таким же посланием в ЦРУ.

Моррис и Леонтина Коэны — единственная в отечественной истории семейная пара разведчиков-нелегалов — Героев России

Знал ли Генрих Коэн, чем занимается его сын? Если и не знал, то наверняка догадывался

В 1935 году Моррис Коэн вступил в компартию США

Американские добровольцы отправлялись на гражданскую войну в Испанию через Париж. Жили там в ужасных условиях: спали на полу и вчетвером на одной кровати

«Фашизм должен быть повержен» — девиз канадского батальона «Маккензи — Папино», в котором сражался с франкистами и Моррис

Интербригады несли потери. Тяжелораненого Морриса вывезли из боя советские танкисты, в госпитале его выходили испанские врачи

Такой была Леонтина Петке в 1937 году, когда познакомилась со своим будущим мужем Моррисом

В июле 1942 года Коэн был призван в армию США и отправлен на Аляску, а связь с нашими поддерживала его жена

Во время Великой Отечественный войны Конон Молодый (первый справа)был фронтовым разведчиком

А потом стал разведчиком-нелегалом. Редкое фото:

Конон Молодый в своей лондонской квартире. На стене — китайский свиток с тайником, в котором потом обнаружили долларовые банкноты, скатанные в три плотные трубочки

Конон Молодый с женой Галиной и детьми — Трофимом и Елизаветой

Молодый любил снимать, а не сниматься.

Но отказать другу художнику-pазведчику в написании портрета не мог. А потом вышла и почтовая марка

Редкое фото, сделанное на званом вечере в Лондоне: наши разведчики уже не Моррис и Лона Коэны, а Питер и Хелен Крогеры

Конон Молодый сфотографировал своего будущего следователя Чарлза Элвелла и его подругу на студенческой вечернике у приятеля. В МИ-5 запаниковали: откуда у русского эта фотография? Неужели Элвелл завербован? Оказалось, случайность

Особняк Крогеров в пригороде Лондона

Контрразведка «пасла» Крогеров. На схеме внизу справа — коттедж Крогеров; пункт наблюдения за ними с согласия соседей установлен в их особняке напротив; внизу слева — дорожка к дому, еще ниже — тупик

Полицейский Джордж Смит, арестовавший Питера и Хелен, и судья лорд Паркер, который потребовал для них небывало сурового наказания

Одна из тюрем Ее Величества королевы Великобритании, где отбывали тюремный срок Крогеры

Коэны-Крогеры сразу после выхода из тюрьмы: радость и нежность переполняют их

24 октября 1969 года супруги вылетали из Лондона в Варшаву'.

В руках у Хелен не букет цветов, а плюшевый мишка, подаренный Питеру сокамерниками специально для его жены

Агенты Гордона Лонсдейла, он же Конон Молодый, тоже получили тюремные сроки. Выйдя на свободу, Генри Хоутон и Этель Джи поженились

Связники берегли Коэнов в Штатах. В Москве Анатолий Яцков и Юрий Соколов оставались их близкими друзьями

Вот он — наш лучший помощник «Млад», он же «Персей», он же талантливый физик Теодор Холл, в разные периоды своей нелегкой жизни

Коэны в своей квартире на Большой Бронной. Слева — полковник разведки Павел Гормушкин, изготовивший нелегалам документы для работы в Англии и нарисовавший портрет семейной пары

Одно из последних фото Морриса Коэна, сделанное автором в квартире нелегала. Перед Коэном длинный список вопросов, на которые он ответил во время четырехчасовой беседы

Письма и открытки, отправленные Коэнами близкому другу полковнику Юрию Соколову, его жене и дочери Наташе. Моррис рисовал, а Лона сочиняла текст. Вчитайтесь и всмотритесь — эти послания многое скажут об авторах

В Кабинете истории внешней разведки один из руководителей советского атомного проекта академик Юлий Харитон (в центре) и развддмки-атомшики Владимир Барковский (слева) и Анатолий Яиков. Обе стороны оценили вклад разведки и ученых в создание нашей первой атомной бомбы как 50 на 50

Директор СВР России Сергей Нарышкин открывает памятную доску Моррису и Лсонтинс Коэнам на стене лома № 2/6 на Большой Бронной, где они жили в 1969–1995 годах. II января 2023 г.

В Лэнгли информации о русских шпионах, действовавших, во-первых, в ВМС Великобритании и, во-вторых, в МИ-6 (не в МИ-5. — Н. Д.) поверили. Как выяснилось впоследствии, ими были в первом случае герои этой книги, а во втором — Джордж Блейк. Историю нашего друга Георгия Ивановича Блейка оставим для следующей книги. Займемся Хоутоном.

Потом «Снайпер» информировал ЦРУ, а то — англичан, что некий сотрудник посольства Великобритании в Польше в относительно недалеком прошлом был замешан в передаче секретной информации то ли русским, то ли полякам.

И вот здесь закипела работа. Ниточка привела к Хоутону, который и стал главным подозреваемым. Опрос соседей показал, что Хоутон действительно пьет, таскает в толстом бумажнике пачки наличных, перетянутых резинкой. И, выпив, хвастается ими перед соседями. А однажды его видели в баре беседующим с двумя людьми — явно иностранцами.

Личное дело 55-летнего Хоутона пухло, пополнялось новыми фактами. Да, он имел доступ к секретной информации, как и его новая постоянная подружка 46-летняя Этель Элизабет Джи, охотно откликавшаяся на прозвище «Банти». Простой технический работник, в служебной иерархии всего лишь чуть выше секретаря, она имела еще более прямой доступ к чувствительной информации, чем ее друг Хоутон.

А он, возможно, работал на противника в Варшаве с начала 1950-х годов. Неужели продолжает и сейчас в Портленде? Нет, вряд ли. Жизнь не по средствам? Да, имеет место быть. Но доказательств шпионажа — никаких.

Пока никаких. Телефон Хоутона поставили на прослушку, сначала выборочную, а вскоре на постоянную. За ним установили плотное круглосуточное наблюдение.

Наружка и засекла встречу Хоутона и «Банти» в Лондоне», куда пара прибыла из Портленда на гастрольный спектакль — ирония судьбы! — нашего Большого театра, с неизвестным, очень похожим на установленного МИ-5 польского офицера разведки, работавшего под крышей посольства. Их безобидная беседа закончилась неожиданно. Хоутон передал незнакомцу объемистый синий бумажный пакет, и тот укатил на машине. В МИ-5 были уверены, что засекли встречу агентов с польским резидентом. Но нет, машина с этим номером была зарегистрирована на некоего Гордона Лонсдейла. Вот так… Значит, не поляк. Но чертовски на того похож, вот и спутали.

Наружка вскоре детально описала Лонсдейла: «Выглядит на 35 лет, 5 футов 9 дюймов (рост. — Н. Д.). Среднего телосложения. Склонен к полноте. Черные волосы, свободные, волнистые, овальное лицо бледного цвета, боксерские черты, правильные зубы, широкие ноздри. Череп головы имеет славянскую прямоту. Одет в светло-серую спортивную куртку, темно-серые брюки, коричневые кожаные ботинки. В руках синий кейс на молнии. Говорит по-английски с легким канадским акцентом, но (внимание! — Н. Д.) прослушивается легкий иностранный акцент».

Расследовал дело Лонсдейла въедливый сотрудник отдела контрразведки — МИ-5 — Чарлз Элвелл. Он выяснил, что у подозреваемого есть вклады в лондонском отделении канадского банка и английского «Мидленд банка». Этот четвертый по величине банк Великобритании открыл неограниченный кредит для набиравшего силу бизнесмена. Наружка заметила его входящим в «Мидленд» со свертком в руках. При выходе свертка уже не было. Может, у этого Лонсдейла есть в банке ячейка? Точно, есть. И очень кстати, что канадец, как стало известно Элвеллу, собирался на какое-то время уехать за границу.

Провести негласный, задним числом разрешенный, досмотр вещей Лонсдейла, оставленных им на время отъезда в боксе «Мидленд банка», оперативнику помогала целая группа детективов. Среди них был даже эксперт по удалению следов обыска, одолженный из МИ-6 — внешней разведки. Противозаконный обыск, проведенный 12 сентября 1960 года, не дал результатов. Шпионажем не пахло. Но въедливый Элвелл обратил внимание на зажигалку «Рон-сон». Дорогая штучка, но все же к чему она здесь, в банковской ячейке? Совсем не к месту. Может, была чем-то особо дорога Лонсдейлу? По настоянию Элвелла, на пятом часу досмотра зажигалку поместили в рентгеновский аппарат. С его помощью в крошечном тайном отделении безобидной зажигалки и был обнаружен набор предметов, не оставлявший сомнений: хозяин «Ронсона» — русский шпион, умело применяющий средства современной разведки, разработанные в СССР.

В МИ-5 пришли к выводу: Лонсдейл — разведчик из КГБ. Хоутон — его агент. Любовница Хоутона, Этель Джи, им завербована и, возможно, используется как информатор, имеющий доступ к секретным сведениям.

Запросили коллег из Канады. Присланные оттуда сведения удивляли скупой лаконичностью. Гордон Арнольд Лонсдейл родился в Кобальте, в провинции Онтарио. Отец, Эммануэль «Джек» Лонсдейл, был чернорабочим, мать, Елена Бусу, в 1931 году стала натурализованной канадкой. 29 ноября 1954 года ему выдали канадские водительские права. Затем Гордон Лонсдейл подал заявление на получение канадского паспорта. Заявил, что «намерен отправиться в Англию для учебы в аспирантуре». 21 января 1955 года паспорт был получен. Владельцы жилья, которое в Канаде снимал Лонсдейл, описывали его тихим холостяком, аккуратно платившим за квартиру. 22 февраля он вступил в Королевскую заморскую лигу, покровительницей которой была королева Елизавета II. Элвелл понял: Лонсдейл надеялся, что это поможет в установлении полезных контактов в Англии. Затем уехал в США, а оттуда в марте 1955 года отправился в Англию. Никаких других данных в Службе безопасности Канады на Лонсдейла не было. Это навело сотрудников МИ-5 на мысль: не является ли Лонсдейл не просто шпионом, а советским разведчиком-нелегалом.

Подозрения усилились, когда ФБР прислало ответ на запрос Элвелла из Лондона. Здесь в Школе востоковедения и африканистики Лонсдейл осваивал китайский язык. А в анкете при поступлении указал адреса двух школ в американской Калифорнии, где учился. Проверка ФБР установила, что ученика по фамилии Лонсдейл ни в одном из учебных заведений никогда не было.

Не поддавался никакой расшифровке и почти 30-летний период жизни Лонсдейла в Канаде. Родился в 1924-м, за паспортом обратился в 1954 году. А что делал в период с 1924-го по 1954-й? Канадская Королевская конная полиция (аналог ФБР, теперь носит другое название), за помощью к которой обратился Чарлз Элвелл, так и не смогла найти людей, знавших Лонсдейла в те годы. В МИ-5 все больше убеждались в предположении: польский «Снайпер» вывел на русского нелегала.

С Хоутоном следователю теперь было все сравнительно ясно. Завербован во время командировки в Польшу, сейчас работает на поляков или на русских.

Проверки «Банти» показала, что та трудилась в отделе, где хранились документы, в основном чертежи с классификацией грифа безопасности вплоть до «совершенно секретно». Старательная и исполнительная, она имела возможность выносить чертежи домой. Так Этель Джи занесли в список подозреваемых. Все трое были теперь под колпаком.

В один из уик-эндов Хоутон вновь отправился в Лондон. Цель завзятого театрала, за которого выдавал себя Хоутон, — посещение знаменитого театра «Олд Вик». В ту субботу 6 августа 1961 года он заскочил со своим атташе-кейсом в набитый посетителями ресторан «Стиве». Вместе с ним был Гордон Лонсдейл. Устроились за отдельным столиком на двоих в самой глубине зала. Двое сотрудников наруж-ки правильно выбрали место, или, может, просто повезло. Они сидели спина к спине с Хоутоном и вскоре положили на стол начальству запись услышанного разговора. Вплоть до шутки Гордона: «У вас, кажется, много чего есть в вашем атташе-кейсе». На что от Хоутона последовало: «Да, там у меня еще кое-что кроме пижамы и бритвенного прибора»-. Двое договорились о встречах в каждую первую субботу месяца на одном из лондонских вокзалов.

Выйдя из кафе, они остановились около красной телефонной будки. Хоутон вошел в нее и постарался незаметно вынуть из кейса сверток или пакет, завернутый в коричневую бумагу. Лонсдейл дал ему газету, в которую его напарник и вложил пакет. Лонсдейл напоследок опять пошутил: «Ваш пакет выглядит толстым. Кажется, у меня будет сегодня вечером много работы».

В МИ-5 Гордону присвоили странное кодовое имя — «Последний акт», Хоутону — «Отраженный», а Этель Джи с ее нескладной фигурой — «Шпалера». Для сравнения напишу, что в Первом главном управлении КГБ СССР агенты значились под более благозвучными оперативными псевдонимами — «Шах» и «Ася».

Проведя детальное расследование, МИ-5 пришла к выводу, что Хоутон с подругой могли похитить «самую секретную информацию», к которой относились донесения с британских подводных лодок, в обстановке строжайшей секретности заходивших в советские территориальные воды. Возможно, пара обладала информацией о новейшем типе гидролокатора для атомной подводной лодки. Вполне вероятной была и утечка друтих важнейших документов. В принципе, контрразведка в общей оценке добытого и в другие края уплывшего не ошиблась.

Хотя допустила поначалу просчет в другом. Предположила, что «Последний акт» работает в Британии «больше двух лет». Больше, господа, гораздо больше!

Тотальной проверке подверглась вся деятельность Лонсдейла в Великобритании с момента прибытия.

Окончил двухгодичную Школу востоковедения и африканистики в Лондоне. Отличался хорошим знанием китайского языка. Сначала собирался попробовать силы в туристическом бизнесе. Но занялся музыкальными и торговыми автоматами. Тогда они только-только входили в моду. Провернул выгодную сделку с двумя музыкальными автоматами, потом приобрел еще два. Это приносило неплохую прибыль, позволявшую расширять новое для той поры дело.

Но затем из-за угрозы банкротства фирма переключилась на иную деятельность, став совладельцем компаний по маркетингу изобретенных в 1950-х годах электронных замков для автомобилей. Гордон Лонсдейл занял пост одного из пяти директоров фирмы, которая располагалась почти в центре Лондона, что говорило о высоком престиже предприятия, им запущенного. Стену главного кабинета конторы украсило фото Лонсдейла на фоне британского флага с дипломом Международной выставки изобретателей в Брюсселе, где директор фирмы был отмечен за интересную техническую новинку. Осторожно наведя справки, контрразведка узнала, что хотя основная часть уставного капитала принадлежит не Лонсдейлу, а двум его компаньонам, в компании относились к канадцу с уважением. Именно мнение Гордона считалось решающим.

Спустя какое-то время после повторного и уже санкционированного осмотра вещей «Последнего акта» в банковской ячейке, в МИ-5 поднялся настоящий переполох. На одной из пленок, скопированной для проявки, обнаружилось фото… Чарлза Элвелла — офицера МИ-5 из отдела контрразведки «D». Начальство оперативника, как раз и занимавшегося делом русского шпиона, испытало шок. Неужели? Не может быть! Или может?

Сначала Элвелла осторожно спросили, не был ли он знаком с Лонсдейлом. Тот удивился вопросу. Но ему показали фото моложавого мужчины с симпатичной девушкой из коллекции Лонсдейла, на котором Чарлз узнал себя и свою давнишнюю знакомую. И только тогда Элвелл вспомнил, где была сделана фотография. Это же вечеринка канадского студента Тома Поупа, на которую его пригласили с хорошенькой Лу Оливер. И какой-то канадец — друг и сокурсник Поупа по изучению китайского языка, целый вечер снимал их компанию.

Уникальный случай. Офицер контрразведки Элвелл вел дело Лонсдейла и даже не подозревал, что встречался с ним на вечеринке, некоторые участники которой были, как и он, разведчиками или людьми, к этой профессии близкими. А что если «Последний акт» числил Элвелла среди своих возможных будущих контактов? Но подозревать Чарлза Элвелла было не в чем. Как мог он предположить, что среди друзей знакомого ему студента-канадца окажется русский агент-нелегал. Не без колебаний, но от дела Лонсдейла следователя решили не отстранять.

Тем временем МИ-5 была приведена в состояние, близкое к психозу. К слежке за Лонсдейлом собирались привлечь сотню человек. Чтобы не спугнуть Гордона, преимущественно женщин. Считается, что у объекта слежки они вызывают меньше подозрений. Состав групп наблюдения все время менялся. Опасались, что Лонсдейл сможет заметить крутящиеся возле него фигуры. Когда все профессиональные ресурсы были исчерпаны, к слежке начали привлекать жен офицеров из СИС. «Закончились» и они. На смену пригласили полицейских, конечно в штатском.

Англичане еще больше укрепились в подозрениях, оценив, как профессионально избавлялся Лонсдейл от возможной слежки. Садился без всякой видимой спешки в отправлявшийся с остановки автобус. Выходил из вагона метро перед самым закрытием дверей. Заглядывал в большие магазины в одни двери, выходил — через другие. МИ-5 «работала по нему» месяц, придя к выводу, что бизнесмен Лонсдейл занимается в Англии не только бизнесом.

В его крошечную съемную квартиру ухитрились вставить прослушивающий аппарат. Апартаменты напротив сняли офицеры контрразведки.

Поставили «жучок» и в жилище Хоутона в Портленде.

В контрразведке спорили, надо ли срочно арестовывать Хоутона с «Банти» и Лонсдейла. Решили выждать. Лонсдейл мог вывести на неизвестных МИ-5 нелегалов и на их агентов.

Возник еще один момент, тревоживший охотников за Лонсдейлом. Они твердо понимали, что тот не замечает на-ружки. Но субботними вечерами «Последний акт» исчезал, словно растворялся в лондонской тьме. В своей однокомнатной квартирке, поразившей следователей аскетизмом, он часто не ночевал. Обычный «жучок» ставить не решились. Обнаружив его, а такую возможность не исключали, Гордон мог быстренько смотать удочки, тем более что иногда на короткий срок объект выезжал за границу. Поэтому ухитрились, просверлив отверстие через стену чужой квартиры и взяв официальное обещание у соседей держать язык за зубами, установить более сложное прослушивающее устройство. Естественно, под полным контролем находился и телефон. И все это подтверждало: в квартире их подопечный часто не появлялся, особенно по выходным. Но где же тогда он ночевал? Значит, он отрывался от слежки, не подозревая, что она за ним ведется. То есть контрразведке противостоял настоящий хорошо обученный профессионал, у которого были какие-то пока неизвестные МИ-5 друзья. Или сообщники? Может, как раз те, что поддерживали его связь с Москвой? Вероятно, радисты?

Да, именно радисты под оперативным псевдонимом «Дачники». В Лондон Питер и Хелен Крогеры приехали в рождественские дни 1954 года. И, как всегда, жизнь в чужой стране началась с поисков жилья. Для начала поселились в маленьком домике на юго-востоке Лондона. Но уютное жилище совсем не подходило для работы, которую им предстояло вести: радиоточку оборудовать здесь было трудно. Слишком людное место, вокрут много соседей.

Обычные проблемы разведчиков-нелегалов, которые должны установить надежную связь с Центром. Но из-за этого Питеру и Хелен пришлось время от времени выезжать на встречи со своими друзьями в другие страны. Они проявили себя азартными туристами, да и предлог был отличный. Как можно — приехать в Европу из далекой Новой Зеландии и не познакомиться с новым для них Старым Светом.

Первая встреча состоялась в Париже в феврале 1955 года. Там они рассказали «товарищам» из службы, как проходит оседание, всегда сложное, грозящее неожиданными сюрпризами, которые, к счастью, их пока миновали. Но подходящую квартиру или виллу самим подыскать сложно. И «товарищи» согласились: надо обратиться в контору по найму жилья.

Крогеры отчитались о связях, приобретенных в Лондоне. Пока ничего особо интересного, хотя «интересного» от них так быстро и не ждали. Завели знакомство в храме. Пытаются проявить себя как заядлые садоводы. В Англии умеют ухаживать за маленькими домашними садиками, любят обмениваться опытом по уходу за растениями. На этой благодатной садоводческой почве наладили отношения с соседями — супругами Ноад. Те пригласили их к себе домой, а Крогеры — на выставку домоводства, за которой последовал обед и совместное посещение театра. Для Великобритании с ее чопорностью и осторожностью в установлении близких контактов и это было определенным достижением.

Отношения с супругами Ноад перешли в дружески-соседские. Уезжая в свои «туристические» путешествия, Крогеры оставляли новым знакомым ключи от квартиры, что свидетельствовало об определенном доверии.

Еще одни соседи пригласили добродушных новозеландцев на крестины своего малыша. И тут знакомство перешло на новую, более высокую ступень. Питер и Хелен стали его крестными. Связь почти родственная. Крогеры, люди небогатые, все же высказали молодым супругам искреннюю признательность. Открыли в банке счет на имя крестника. Пусть совсем небольшой, но искренне тронувший родителей.

Ребенка крестили в методистской церкви. После торжественного обряда последовал обед, оказавшийся весьма полезным для дела, ради которого пара и прибыла в Англию. За трапезой Крогеры познакомились с преуспевающим книготорговцем. Как кстати! Ведь для прикрытия Питер и Хелен собирались открыть книжный магазин. И новый знакомец свел их со своими коллегами. Видя, что намерения новозеландцев заняться книгами вполне серьезны, те стали приглашать Крогеров на книжные аукционы и презентации литературных новинок. Питер их исправно посещал, делая аккуратные пометки в своем неизменном блокноте.

Эта дотошность (с каким уважением отзывался об этом его качестве Конон Молодый) в те годы пунктуальным, дисциплинированным лондонцам нравилась. Вскоре один из владельцев крупного книжного магазина, с ним Питер познакомился на аукционе, пригласил его в Клуб национальной книги, членом которого состоял. В откровенной беседе книготорговец-англичанин поделился с еще даже не состоявшимся новичком секретами ведения бизнеса. Очень трудно проводить в магазине дни напролет в ожидании покупателей. Проще снять помещение недалеко от своей квартиры, как он и сделал, и договариваться с клиентами об их приходе в определенный день и час. И разве не для этого существуют телефон и бесперебойно работающая почта? Договариваешься с клиентом о точном времени звонком или письмом. Такая торговля позволяет обходиться без найма помощников, экономит время и деньги, дает определенную свободу и приносит не меньше прибыли, чем пребывание в магазине «от и до». А рекламировать книги можно в торговых каталогах или рассылать письма уже сформировавшейся клиентуре с отпечатанным в типографии описанием предлагаемой литературы. Среди непременных адресатов университетские библиотеки и постоянные покупатели, как британские, так и зарубежные.

Печатать самому собственные каталоги магазина очень дорого. И потому на первых порах будет сложно, придется все-таки потратиться на услуги посредников. Зато потом придут доходы, понятно, не как у Ротшильдов, прибыль нестабильна, но жить можно.

Но ведь это как раз то, что и нужно Крогерам. Такая торговля экономит время, необходимое им на другие, гораздо более важные дела, ради которых они и прибыли в Британию. Опасно нанимать в помощники и неизвестного человека, вдруг будет всюду совать свой нос, да и мало ли кем он окажется. А так у окружающих полная уверенность: начинающий букинист живет вполне по доходам, деньги берутся не откуда-то с потолка.

Питер отпечатал визитные карточки, указав свой домашний адрес и телефон. Начал раздавать визитки новым знакомым — поначалу со свойственной ему осторожностью. Эти координаты должны попасть только в руки любителей книг и ни в коем случае не вызывать никаких подозрений.

Потому что приближалось время, когда и нужно было начинать настоящую оперативную работу с советским разведчиком-нелегалом. Они помогают ему как радисты и хозяева конспиративной квартиры.

В марте 1955 года Крогеры получили сообщение о первой встрече. Нелегал, их будущий руководитель, ждет их в Париже недалеко от станции метро «Пирамид» в центре города. Вечером 30 марта Крогеры неторопливо прогуливались по авеню де л’Опера, изредка приближаясь к входу в метро. Как и требовали условия, Питер курил трубку, левая рука — в кармане пальто. Он мысленно повторял пароль: «Извините, пожалуйста, мне кажется, мы уже встречались в Париже в мае 1951-го?» Но нелегал, который должен был держать в левой руке журнал «Лайф», все не появлялся.

Около пяти вечера, снова подойдя к метро, они увидели спешащего к ним человека. Это был «Бен» — Конон Молодый. Питер слегка приобнял друга. Обмена условными фразами не понадобилось.

Вскоре все трое, устроившись за столиком кафе на бульваре Буль-Миш, то бишь Сен-Мишель, обсуждали то, чем им предстояло заняться в Англии. Искать взаимопонимания не потребовалось — оно было прочно установлено еще в Москве.

Наметили время и место следующей встречи. Несмотря на определенный риск, конечно — Лондон. Иначе нельзя. Не выезжать же каждый раз «Бену» и Крогерам за границу.

В британской столице первое время пользовались безличной связью. Использовали для передачи и получения сообщений заранее подобранные тайники. Чтобы подстраховаться, устраивали их в разных районах огромного города. В личный контакт вступать остерегались.

Вживание в чужую среду — сложнейший период для нелегалов. Сколько самых разных бюрократических формальностей пришлось преодолеть, чтобы обеспечить себе надежное прикрытие. Питеру относительно быстро удалось стать если и не на сто процентов своим, то узнаваемым лицом среди лондонских книготорговцев. Редкий книжный аукцион проходил без участия этого вежливого новозеландского джентльмена. Особенно часто его видели на аукционе дома Хадсон на Чансери-лейн, где на продажу выставлялись фолианты, связанные с историей. Хотя на первых порах книги он покупал редко, боялся переплатить.

Новозеландца признали книжным знатоком, хорошо знающим историческую литературу. Однако собратья по профессии, с которыми он регулярно общался на собраниях Ассоциации продавцов антикварных книг, быстро подметили, что в книготорговле он явный новичок, пока неважно разбирающийся в финансовой стороне дела. Крогер и сам понимал: ему придется нелегко при заключении сделок. Переживал: вдруг не хватит уверенности при определении цен на книги в неизбежном споре между продавцом-букинистом и вечно скуповатым покупателем.

Крогер присмотрел удобное помещение для книжной лавки неподалеку от Трафальгарской площади. Трезво взвесив свои возможности, взялся за покупку книг по лучше всего известной для себя теме — истории Америки. Питеру казалось, что его книжный бизнес продвигается вперед трудно и медленно. Коллеги же удивлялись, как быстро вошел новозеландец в курс дела. Его маленькая компания завоевывала широкую известность в узких кругах букинистов и постепенно приобретала новых и новых клиентов.

Питер оказался довольно спортивным джентльменом. Неплохо играл в любимый британцами крикет, так популярный и в «родной» Новой Зеландии. Его пригласили выступать за сборную по крикету Ассоциации продавцов антикварных книг. И Крогер не подводил.

Небольшая, однако все же полученная прибыль позволила приобрести к концу 1957 года машину. Как и положено, ее застраховали. Питер был не из разряда автомобилистов. За руль чаще садилась Хелен. Она водила и в Штатах, и в СССР. Сдала непростой экзамен на британские права. Это и помощь мужу в передвижениях по разным, не только книжным делам, и еще один подлинный документ для нелегала, подтверждающий личность.

Очень важно: добропорядочного букиниста не обошли вниманием и городские власти. Питера Крогера внесли в список присяжных заседателей. Нелегалу доверяли вершить правосудие, если возникнет необходимость.

Но прикрытие — лишь малая часть нелегальной разведки. Москва согласилась с предложением Крогеров: для радиоточки квартира в центре города подходит мало. Долгие поиски завершились покупкой одноэтажного домика с черепичной крышей в Руислипе — западном пригороде Лондона. Вокруг коттеджа маленький сад. И вся эта радость обошлась в пять тысяч фунтов, первую тысячу из которых букинисты внесли сразу, а остальные аккуратно выплачивали частями. Могли бы купить дом и сразу, но в Англии, да и почти во всем мире так не принято. Внимание к себе привлекать незачем.

Приобретение дома с небольшим садом — как раз то, что придает его хозяевам более высокий статус. В глазах консервативных англичан — свидетельство определенного финансового благополучия покупателя. Для этого нужно убедить банк в собственной платежеспособности: кредит выдается на 20 лет при наличии залогового свидетельства. Что Крогерам удалось только после преодоления невероятных бюрократических препон. Но удалось, что означало: их тщательно проверявшиеся документы не подвели. Оседание проходит нормально. Появились новые знакомые. Подтверждение твердого намерения прочно поселиться именно в этой округе обернулось обзаведением соседских связей.

Этому помогала и глубочайшая интеллигентность Питера Крогера. Порой он радовал знакомых чтением стихов. А как здорово шпарил наизусть отрывки из произведений Диккенса и Свифта. Он выезжал в Лондон, ходил по театрам, предпочитая балету классические оперы.

И работал, работал на советскую разведку. У купленного коттеджа оказалось еще одно нежданное преимущество: бетонный подвал глубиной приблизительно в метр. В него можно было попасть через люк в полу. А на чердак вел люк в потолке прихожей.

Местная достопримечательность — аэродром Норхольт, откуда слышался шум приземляющихся и взлетающих британских и американских военных самолетов. А еще в двух километрах, как нельзя кстати, штаб ВВС США в Британии. Радиостанции аэродрома и штаба работали на длинных и коротких волнах круглосуточно. Так что запеленговать постоянные выходы в эфир радиопередатчика букинистов Крогеров невозможно.

В Центре были довольны работой пары. 5 ноября 1957 года председатель КГБ СССР Иван Серов объявил «Дачникам» благодарность и наградил денежной премией в валюте, как и принято у нелегалов.

Крогеров тронуло приветствие из Центра. В те годы, не знаю, как сейчас, официальные поздравления писались языком сугубо официальным: «В связи с 40-й годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции наша партийная организация и руководство нашей Службы выражают Вам, посвятившим всю жизнь нашему общему делу, свою глубокую признательность. Оценивая важную работу, которую Вы проделали и выполняете в настоящее время, шлем наши самые лучшие пожелания успехов, хорошего здоровья и счастья в личной жизни.

Алек, Ник, Майк и другие товарищи, которые имели удовольствие встречать Вас и работать с Вами, также шлют свои приветы и наилучшие пожелания».

Надежды и благодарности предстояло подтверждать и оправдывать. Для этого надо было создать вокруг себя атмосферу благоприятную, легкую. Проявлять доступность в общении. И обязательно ладить с соседями. Когда Питер садился за руль, всегда предлагал знакомым подбросить до станции «Руислип Мейнор», иногда довозил прямо до Лондона. Хелен приглашала в сад, утопающий в посаженных ею цветах, по 25–30 соседских детей, иногда тихо грустя из-за того, что своих у них с мужем не было. Заранее накупала мороженое, пирожные, сладкие напитки. Фотографировала малышню и их родителей, щедро раздавая снимки. Делала это от души, а еще с пользой для главного дела. Им с Питером часто приходилось вечерами фотографировать множество секретных документов. Зайди кто из знакомых к ним в этот неурочный час, не удивился бы, увидев заставленную фотооборудованием для проявления пленки ванную комнату с наглухо забитым окном. Ведь эти Крогеры — настоящие фотолюбители.

Но все же некоторые внимательные жители Руислипа замечали: фотограф Хелен Крогер — неважный, снимки — сплошь любительские. Наверное, и так. Однако для пересъемки множества секретных документов мастерства у Хелен вполне хватало.

Родители, приходившие забирать детей, обращали внимание и на другое. Зачем в доме столько замков и щеколд? Не коттедж, а прямо какая-то неприступная крепость. Напрямую спрашивали: зачем заколотили окно ванной комнаты? И ответ хозяйки принимали: мы же с мужем фотолюбители, иначе засветим пленку. А также каким-то образом дали понять соседям, что, устав от работы, предпочитают вечерами отдыхать в одиночестве.

Знали знакомые по Руислипу, что Крогеры — заядлые путешественники. Иногда соседей занимало, каким образом у этой пары хватает денег на поездки с Острова в Европу? Впрочем, об этом своем увлечении, без которого разведчикам было никак нельзя, Питер и Хелен вскоре распространяться перестали, и на их короткие отлучки внимания уже не обращали.

Мало кто замечал и молодого крепкого мужчину, приходящего к ним в гости по выходным через черный ход. Свой новый «студебеккер» он оставлял подальше от коттеджа.

Это был «Бен». Иногда он специально приезжал, когда хозяева отсутствовали. Оставался в доме один.

Почти сразу же после покупки дома они с Питером устроили просторный тайник под полом кухни. Вырытую землю спрятали в яме в саду. Там у прежнего хозяина был винный погребок, который сейчас пригодился для других целей. А тайник под кухней зацементировали — там хранилась вся радиоаппаратура. Современный быстродействующий передатчик по размеру небольшой, но мощный. Помещался в металлическом чемоданчике, похожем на атташе-кейс. С помощью специального устройства предварительно записанную на магнитную ленту информацию передавали в эфир со скоростью, доходящей до 600 слов в минуту. Миг — и длинная шифровка передана. Запеленговать очень трудно.

Радиограммы из Центра принимали на другое специальное устройство, вмонтированное в обычный радиоприемник, стоявший в гостиной. Магнитофон и наушники прятали. Для надежности радиосвязи от дома в сад протянули антенну. Ее замаскировали в высоких вишнях.

Друг Конон предложил Питеру и Хелен купить большой холодильник. Его и поставили на легко сдвигающийся над тайником люк. Справиться с ним было под силу и Хелен. Именно она отвечала за радиосвязь, которая несколько лет не подводила «Бена». А помимо этого Молодый работал на своей радиоточке прямо в квартире у Риджент-парка. Две радиобазы — большая удача для нелегала. Расстояние между его домом и виллой Крогеров — километров пятнадцать, которые «студебеккер» преодолевал за считаные минуты.

Понятно, что Питер и Хелен занимались не только радиосвязью. Участвовали и в оперативных мероприятиях. Получали и обрабатывали добытую информацию.

Лондон для Крогеров стал если не своим, как Нью-Йорк, то городом близким, понятным. Но иногда Питера охватывала тоска. Щемило душу, он впадал в хандру. Очень скучал по отцу, жившему в Нью-Йорке. Неужели так и не повидается с ним? Набравшись смелости, даже просил у Центра разрешение его навестить. Конечно, получил отказ: возвращаться в США, где их с Лоной едва не поймали, было бы огромным риском, можно провалить всю операцию. Питер все понимал, но…

О таких тяжелых чувствах нелегалы мне рассказывали. Эти искренние эмоции неизбежны. Многим пришлось их испытать. Положение безвыходное. Остается с ним только смириться. Бывало, родители уходили, так и не попрощавшись с детьми.

Однажды «Лесли» приняла телеграмму. Центр, соболезнуя, сообщал о скоропостижной смерти отца «Луиса». Нелегал был подавлен. Винил себя: это он своим отсутствием ускорил его кончину. Потребовалось время, чтобы пережить, взять себя в руки.

Конон Трофимович ценил помощников. Писал в Центр: «Эти люди, безусловно, преданны нам, идейно выдержанны, морально устойчивы во всех отношениях (без этого обязательного набора для характеристики было не обойтись. — Н. Д). Опыт работы у них большой, самостоятельно работать они могут. Сотрудники Центра, безусловно, понимают, что в идейном и душевном отношении разведчики, несмотря на наличие сотен нейтральных связей и проживание в больших городах, чувствуют себя очень одинокими и, конечно, тоскуют, скучают… Лично мне было бы гораздо труднее переносить все эти трудности, если бы мы с Крогерами не давали друг другу такой моральной, дружеской поддержки, если бы не было рядом со мной человека, с которым можно обсудить, скажем, новости из Советского Союза, политические и экономические перемены в стране, в мире в целом и вообще поговорить, например, о семье, о своих близких, о доме».

Посмотрите, как уходит под конец Конон — «Бен» от официальщины, невольно переходя на другой язык — душевный.

Удача не покидала этих троих до конца лета 1960 года. Но у каждого успеха есть и предел, и своя обратная сторона. Удача окрыляет, прибавляет уверенности. Но горе разведчику, утрачивающему чувство самосохранения. Не слишком ли часто посещал Лонсдейл дом Крогеров?

А они оставались вне подозрений. Об их существовании МИ-5 было вообще неизвестно.

Наружке помогла случайность, но все же связанная с регулярными визитами «Бена» к своим радистам. Один из сотрудников поздним вечером наткнулся в районе Ру-ислипа на хорошо знакомый ему огромный «студебеккер» Лонсдейла с заметными даже в темноте шинами белого цвета. Номер «ULF 61» — совпадал с номером до сей поры неуловимого!

МИ-5 действовала методами апробированными. Опросила соседей, выясняя, не поселились ли недавно здесь какие-нибудь иностранцы. Им подтвердили, что неподалеку от стоянки на улице Крэнли-Гарднер, дом 45, уже несколько лет проживает симпатичная пара канадцев, а может австралийцев или новозеландцев, Крогеров. Милые, скромные люди среднего возраста и такого же достатка, не очень склонные к общению. Хотя в их домик, превращенный, по существу, в букинистический магазин или контору, наведываются покупатели. Соседи рассказывали о Крогерах только хорошее.

Утром из дома, оцепленного со всех сторон наружкой, вышел прогуляться человек лет под пятьдесят — Питер Крогер. А к двум часам дня вывела свой «форд-консул» его жена — Хелен. Вслед за женщиной проскочил мужчина, фигурой напоминавший Лонсдейла. Офицер наружки умудрился подобраться поближе. Точно — Гордон Лонсдейл.

Герой России нелегал Алексей Михайлович Козлов рассказывал мне, что вообще избегал личных встреч со связниками. По его мнению, совершенно не обязательно допускать явный промах, чтобы привлечь внимание контрразведки. Слишком частое появление в одном и том же месте, припаркованная в укромном закоулке примелькавшаяся машина, замеченное соседями стремление пройти в дом напротив не при свете дня, а только поздним вечером могут вызвать вопросы. Со временем они неизбежно накапливаются. А если следует и некий сигнал о хорошо одетом человеке, подозрительно часто заглядывающим на огонек к одинокой паре, то объект берут под наблюдение.

Что тотчас и произошло с Крогерами. В дом к ним под разными предлогами зачастили неизвестные люди. Интересовались состоянием электропроводки, соблюдением правил пожарной безопасности. Однажды заглянул слесарь, перед носом которого Хелен решительно захлопнула дверь, небрежно бросив: «Мы вас не вызывали».

Контрразведка работала, как могла и как учили. И хотя с виду в доме не было ничего необычного, опытный взгляд визитеров засек чрезмерное количество крепких задвижек на входных дверях, забитое окно в ванной и, что уже гораздо серьезнее, замаскированную антенну на вишне.

Наблюдение велось круглосуточно и подтверждало:-Лонсдейл наведывался сюда ночами. Так вот где он прятался. И куда предположительно приносил добытые Хоутоном и «Банти» секретные документы. Надо же было как-то передавать сведения в Москву.

Элвелл был убежден: Крогеры — это связники «Последнего акта», почти наверняка радисты. Выбранное ими место идеально подходило для радиосвязи. Впрочем, похищенные данные о ВМС Великобритании, о перемещении подводных лодок, о новинках вооружения могли закладываться и в тайники, обнаружить которые пока не удавалось.

К дому Крогеров был отправлен специальный фургон радиоперехвата, замаскированный под почтовый. Но сидевшие в нем опытнейшие сотрудники засечь какие-либо передачи не смогли.

Зато засекли фургон, курсирующий по улице и изредка парковавшийся по соседству, сами Крогеры. Как позже выяснилось, заподозрили неладное, даже сообщили «Бену». Но дальше разговоров дело не пошло. В своем знаменитом «Гамлете» Шекспир устами главного героя заметил: «Человеку свойственно ошибаться» — (to err is human).

Открытое на Крогеров досье зияло пустотами. Прибыли в Британию под Рождество 1954 года. Жили тихо. Ни в чем дурном не замечены. По отзывам специалистов, букинистом Питер Крогер был неопытным. Ну и что? Он участвовал во всех собраниях коллег и в книжных аукционах, зарабатывая вполне достаточно на достойное существование.

Смущали МИ-5 лишь два обстоятельства. Супруги появились в Лондоне словно ниоткуда. О жизни Крогеров до 1954 года было почти ничего неизвестно, а с их слов выходило, что они решили попытать счастья в Англии, начав жизнь с нуля. А до этого обитали, как постоянно повторяли, заводя знакомства с людьми, от чувствительной информации далекими, где-то «в полной глухомани», о которой рассказывать не любили. И второе: контрразведка выяснила, что паспорта Новой Зеландии получены в 1954 году в Австрии по почте из консульства этой страны в Париже. Пара даже не заглянула в консульство, сославшись на плохое самочувствие одного из супругов. Сколько же могли эти тихие букинисты сделать за шесть лет в Великобритании? Роль Крогеров во всей операции, которую впоследствии назвали «Делом портлендской пятерки», была никак не определена. Пока одни подозрения.

Шел декабрь 1960 года. В МИ-5 понимали: расследование затягивается. Медлить рискованно. Хотя Хоутон и его подруга Этель Джи находились под стопроцентным присмотром, были зафиксированы их встречи с Лонсдейлом, передачи свертков с неизвестным содержимым. И после этого русский нелегал вновь приходил в особняк букинисту. Что если в руки русских, вопреки всем недавно введенным по приказу МИ-5 ограничениям по допуску Хоутона и Этель Джи к чувствительной информации, опять попали секретные материалы по британским ВМС? А если так, то не могли ли Крогеры передать их по радио в Москву? Пусть радиоперехват не зафиксировал сеанса радиосвязи. Но ведь только что с помощью технической новинки МИ-5 получила подтверждение, что, находясь в своей квартире, Лонсдейл 3 января 1961 года в 16 часов настроил свой радиоприемник на программу на русском языке. Вероятно, он получил инструкции из Москвы. И что за этим может последовать? А если бегство — его и четверых его агентов?

Поддали жару и американцы, сообщившие высшему руководству СИС неприятное известие. Их польский агент из военной разведки «Снайпер» на грани раскрытия и должен на днях бежать, в Западном Берлине он попросит политическое убежище в США. Понятно, что поляки немедленно сообщат об этом русским, те сразу предупредят Лонсдейла, а тот — свою четверку. Или сколько там еще может быть пока не выявленных агентов.

«Снайпер» торопился. 4 января 1961 года он вместе со своей любовницей обратился в консульство США в Западном Берлине с просьбой об убежище. Утром 5 января двух беглецов спецбортом доставили на американскую военную базу в Висбадене (ФРГ), откуда вместе с представителем ЦРУ они тотчас вылетели в США.

В Лондоне схватились за голову. Поляки наверняка информируют русских о перебежчике — подполковнике Голеневском, который знал о Хоутоне, завербованном давным-давно еще в Варшаве. Надо торопиться, тем более что Лонсдейл собирался 10 января быть в Брюсселе и, узнав об опасности, мог оттуда навсегда исчезнуть.

Вечером 5 января на совещании шестерых высших руководителей МИ-5 было решено приступить к аресту пятерых шпионов 7 января, и по возможности одновременно. Руководил этой «Операцией Шепот» все тот же Чарлз Элвелл.

Группа его людей сопровождала Хоутона и «Банти», отправлявшихся ранним субботним утром в Лондон. Как полагал Элвелл, на встречу с Лонсдейлом.

И тут контрразведке пришлось нелегко. Джи купила два билета на поезд и даже села в вагон, устроившись, волею случая, совсем рядом с оперативной группой. А Хоутон никак не мог припарковать свою машину на вокзальной стоянке. Он явно опаздывал. «Банти» перед отходом поезда едва успела выскочить на перрон, и парочке пришлось два часа ждать следующего поезда на Лондон. За ними осторожно следовала не выдавшая себя наружка.

А квартиру Лонсдейла обложили со всех сторон. Сбежать было невозможно. В 7.30 жилец принял шифрованное сообщение из Москвы. Расшифровал его и неожиданно тихо запел песенку на русском. Элвелл облегченно выдохнул: подал бы московский центр знак тревоги, вряд ли бы нелегал стал мурлыкать песню на своем родном языке. Контрразведчик не ошибся. Москва, как выяснилось позже из расшифрованного англичанами сообщения, всего лишь переслала нелегалу короткие, ничего не значившие письма от его жены и родственников.

Чарлз Элвелл предполагал, что Лонсдейл встретится с Хоутоном на вокзале Ватерлоо, о чем они раньше договорились. И опять пришлось понервничать. Первый поезд, на который Хоутон и его дама не сели, по понятной причине интереса не представлял, а второй — опаздывал. В задержании участвовали пятнадцать опытнейших офицеров МИ-5. Кто-то был одет в униформу носильщиков. Один изображал торговца газетами. Другие расхаживали в беретах, кепках и котелках, выдавая себя за встречающих и провожающих. В распоряжение Элвелла и его команды были приданы десятки полицейских, большей частью расположившихся в полудюжине машин, припаркованных на вокзале и рядом с ним.

Все в СИС были уверены, что передача секретных документов по короткой цепочке Хоутон — Лонсдейл произойдет, как шпионы и договаривались, на вокзале. Вот здесь и случится момент истины: нелегала и его агента возьмут с поличным.

Наконец припозднившийся поезд прибыл. Хоутон и Джи вышли из вагона. Их уверенно довели до главного выхода из здания вокзала. Лонсдейла поблизости не было. А «Банти» поглядывала по сторонам, проверяя, не следят ли за ними.

Тут снова вмешался случай. Парочка медленно подошла к остановке автобусов. И вдруг, остановившись, быстро села в автобус 83 с задней подножки. Еще неизвестно, как бы сложилась операция по задержанию, если бы на этот трюк мгновенно не среагировал молодой оперативник. Он догнал автобус, вскочил в него на ходу через переднюю дверь. Ухитрился протолкаться к паре и подслушать, как Хоутон спрашивал водителя, сколько времени займет дорога до рынка на Ист-стрит. Почему агенты Москвы отправились туда, если Лонсдейл, как было известно МИ-5, ждал их на вокзале? Мобильников в ту пору не было, а вот субботняя толпа на рынке была, как и полагалось, густой. Как бы не потерять парочку из виду.

А люди из МИ-5 и полицейские, оставшиеся на вокзале, действительно запаниковали. Успокоились только тогда, когда увидели коллегу, выходившего из автобуса на вокзале Ватерлоо и Хоутона с Джи. Этот клерк из Портленда был не так-то прост. Проверку устроил умело, а вот наружку не заметил, хотя один и тот же человек дважды находился рядом с ним в автобусе, ходил за ним по пятам на рынке, а потом вышел на вокзале.

Хоутон и его дама вошли в маленькое итальянское кафе. А Лонсдейл все не появлялся. Но почему, если встреча с агентами назначена именно здесь? Выпив кофе, пара отправилась к театру «Олд Вик», где встречалась с Лонсдейлом и раньше. Их ждал спектакль «Сон в летнюю ночь». Но только после свидания с Лонсдейлом.

Тут же прикатил и его «студебеккер». Полицейские и оперативники рассыпались веером, не спуская глаз с вышедшего из автомобиля Лонсдейла. Он внимательно изучал афишу спектакля. Но комедия переросла в трагедию для Конона Трофимовича Молодого, его друзей и агентов.

Хоутон и Джи приблизились к Лонсдейлу, обменялись короткими взглядами и двинулись вперед по тротуару.

Лонсдейл шел позади. Вот он приблизился к паре, догнал, встал между ними, обнял за плечи.

Взял сумку из рук Джи.

Тотчас раздался громкий крик выскочившего прямо перед ними здоровенного человека в штатском: «Вы арестованы. Я офицер полиции!» Потрясенный Хоутон вымолвил: «Что?», его спутница выдохнула: «О…» Лонсдейл не издал ни звука. Сразу же натренированная орава схватила арестованных за кисти рук, чтобы те не попытались выбросить злосчастную сумку. Троицу отделили друг от друга на расстояние двух метров. Рядом с визгом тормознули три полицейские машины. Ответственный за силовой захват вырвал сумку из рук Лонсдейла и, усевшись в машину, произнес в установленный в ней микрофон: «Замок, приклад и ствол». Этот заранее условленный код подтверждал, что задержание троих подозреваемых завершилось полным успехом.

В хозяйственной сумке обнаружились секретные документы об испытании нового секретного гидролокатора для подлодок и кассету с непроявленной пленкой. Трое были пойманы с поличным.

От себя замечу, что в некоторых наших не всегда достоверных, однако растиражированных источниках операция по захвату описывалась по-иному. Хоутона и Джи якобы захватили раньше. На них давили во время допроса, заставив сознаться в шпионаже. Тут же в обмен на сотрудничество со следствием им было обещано смягчение неизбежно сурового приговора. И Хоутон с Джи уже вполне сознательно на глазах сотрудников МИ-5 передали Лонсдейлу сумку, набитую секретами.

Версия вызывает сомнение. Когда их успели так быстро обработать? Ведь решение о задержании было принято только 5 января во второй половине дня. И зачем тогда было устраивать целое представление со слежкой за этой парочкой? К чему? Имитировать их отрыв от наружки? Привлекать к «Операции шепот» десятки и десятки людей? Могли ли Хоутон и его напарница настолько искусно отыграть неотрепетированные роли в «Шепоте»? Если да, то их было впору зачислять в труппу знаменитого «Олд Вик», около которого и был разыгран заключительный акт трагедии. Наш Станиславский и его последователи сказали бы: «Не верю!». Не верится и мне. Но что сюжет операции был закручен круто, соглашусь.

Через минуту после ареста два офицера МИ-5 направились в квартиру Лонсдейла, которую тщательно и не безрезультатно обыскали. В потайном отделении уже знакомой им зажигалки «Ронсон» они нашли немало интересного. Сняли висевший над кроватью китайский свиток. Он как-то не гармонировал с аскетическим видом квартиры. В свитке обнаружили тайник с тремя скатанными рулонами банкнот на сумму 1800 долларов.

Между тем арестованных поместили в три отдельные камеры для допроса. Хоутон признался в том, что он «полный дурак». Джи продолжала, видимо искренне, удивляться аресту, бормоча «я не сделала ничего плохого».

С Лонсдейлом занялись более серьезно. Приказали раздеться за трусов. И, спросив для проформы имя и адрес, объяснили причину ареста: совершение преступлений, нарушающих закон о государственной тайне. Тут же достали из кармана его пиджака 205 фунтов, предусмотрительно обмененных на мелкие пятифунтовые банкноты, и пятнадцать двадцатидолларовых ассигнаций. Поинтересовались, не эти ли деньги он приготовил для своих сообщников?

И тут Конон Молодый дал понять сотрудникам МИ-5, с кем они имеют дело. Вежливо сказал, что на любой вопрос, который они могут задать, последует его ответ: «Нет». Предложил: «Вы можете не утруждать себя и не задавать мне вопросов».

Насколько же велико было самообладание нелегала, если на прощание он попросил следователя: «По всей видимости, мне придется остаться здесь на всю ночь. Не могли бы вы подыскать мне хорошего шахматиста, чтобы скоротать время?» И обаяние арестованного, его ненарочитое, не выставляемое напоказ мужество сделало свое дело. В камеру прислали полицейского, неплохо передвигавшего шахматные фигуры.

Короткое отступление. Психологическая подготовка нелегала вызывает восхищение. Не зря в «особых» — нелегальных условиях работают особые люди. Если обратиться к сугубо личным коротким, обрывистым заметкам Молодого, о которых стало известно после его кончины, то ясно, что он никогда не исключал ареста. Оценивал такую вероятность в 25 процентов. Был к ней готов и встретил достойно.

Ну а следователи торопились «навестить» Крогеров. Были почти уверены, что они ждут Лонсдейла. Ведь он всегда приходил к ним только вечером. 7 января, суббота, уже темно, должен бы появиться. О его аресте Крогеры, конечно, не знали.

Прибыли к особняку Крогеров на четырех машинах. Окружили дом со всех сторон, полностью исключив возможность побега. Ответственный за захват суперинтендант Смит сомневался, впустят ли его в дом. Если заподозрят неладное, закроются на замки и щеколды, а они в доме крепкие, и постараются уничтожить улики. У английских спецслужб было не так много доказательств шпионской деятельности Питера и Хелен Крогеров. Твердой уверенности в сотрудничестве семьи букиниста с русским нелегалом хватало с избытком, в отличие от прямых улик. Все больше косвенных. Надеялись на обыск — внезапный и быстрый, который должен был дать результаты и расколоть букинистов.

Ордер на обыск был заготовлен заранее, и Смит, постучав в дверь, держал его наготове. Хозяева не открывали. Значит, вся операция на грани срыва… Как вдруг лязгнул засов и дверь открылась. На пороге стоял Питер Крогер, спокойно поинтересовавшийся целью визита.

(Как мы увидим дальше, супруги позднее вспоминали, что дверь открыла Лона.)

И тут суперинтендант мысленно поблагодарил аналитиков, готовивших операцию. Те предполагали, что Крогеры могли заметить машины с затемненными окнами, которые в последние дни часто курсировали около дома, иногда припарковываясь неподалеку. Появлялись в округе и полицейские машины. Да, весь дом находился под круглосуточным наблюдением, и его участники могли незаметно выдать себя. И тогда был пущен слух: в районе произошло несколько квартирных краж, полиция поднята на ноги, чтобы предотвратить новые ограбления. Дошел ли этот слух до обитателей коттеджа? Замечу, что это — английская версия случившегося.

Суперинтендант Смит представился полицейским: хотел бы поговорить о недавних ограблениях в соседних кварталах. Так он был впущен в гостиную, где к ним присоединилась миссис Крогер. И тут Смит без предисловий выложил свою вторую заготовку: «Что за человек приезжал к вам почти каждую субботу вечером?»

У Питера Крогера свои воспоминания о том безрадостном вечере:

«В 18 часов к нам в дверь постучали. Я почувствовал, что это не Гордон. Открыл дверь и увидел двух мужчин. Старший представился инспектором или суперинтендантом Смитом. Сообщил нам, что он и его люди — полицейские, хотят нас допросить. Показал мне ордер на обыск и предупредил о достоверности наших ответов. Спросил, кто из знакомых посещает наш дом. Мне стало ясно, кто имеется в виду, но начал перечислять всех своих коллег букинистов. Смит заметил: он ими не интересуется. Затем они позвали Хелен. За ней наблюдала женщина-полицейский».

Хелен, чуть замешкавшись, тоже назвала несколько имен. Фамилия Лонсдейл среди упомянутых не прозвучала. Суперинтендант, уразумевший, что больше ничего не дождется, перешел в решительное наступление. Объявил, что допросом Хелен тоже недоволен. И предъявил ордер на арест на основании закона о государственной тайне.

Так он спровоцировал Крогеров на ответные действия. Хелен, сказав, что если предстоит покинуть дом, то надо потеплее одеться и уменьшить отопление в кухне, быстро направилась в спальню и взяла там теплое пальто и коричневую сумочку. И ворвавшаяся за ней в спальню женщина-сержант тотчас подала знак начальнику. Смит попросил показать ему сумку, затем попытался вырвать ее из рук хозяйки. Та вцепилась в нее крепко, не отдавала. Об отключении отопления речи больше не шло. Завязалась неравная борьба. Сумочка была еще в руках Хелен, когда защелка на ней открылась. И Смит увидел внутри белый конверт. В нем рукописное письмо на кириллице. Суперинтендант уразумел: на русском! Конечно, миссис Крогер знала содержание письма и хотела сжечь его в кухне. А еще в сумке отыскались два стеклянных слайда с тремя микроточками. Хелен от всего открестилась: ничего не знаю, не мое. Впоследствии выяснилось: на микроточках ничего особо криминального. Три письма Лонсдейлу от жены и по одному от дочери и матери. А шесть страничек рукописного текста на русском — ответы Лонсдейла своим родным. Тот писал: «Моя дорогая Галюша! Только что пришла почта. Я так счастлив получить эти три письма». В первом из них Галюша просила купить ей платье из парчи и пару туфель, на что Лонсдейл отвечал: «Ты должна понимать, платье и туфли не засунешь в пакет. Но я сделаю все, чтобы выполнить твою просьбу. Единственное, что не могу обещать, когда это удастся».

А дальше Лонсдейл писал о своем чувстве одиночества: «Первые двадцать минут (после получения писем. — Н. Д.) я ходил по комнате и не мог даже ответить на твое письмо. И скучно, и грустно, и некому руку подать…»

Ко времени начала суда это письмо перевели на английский. В таком виде его процитировал обвинитель, объяснив, что это строки из стихотворения одного русского поэта. Позволим себе подсказать: Лермонтова, Михаила Юрьевича Лермонтова.

Не смогу без совсем не оригинального отступления. Точно так же при аресте нашего полковника-нелегала Абеля — Фишера в США в контейнерах были обнаружены письма от его жены и дочери. Первый послевоенный Герой Советского Союза среди разведчиков-нелегалов Геворк Андреевич Вартанян и его супруга Гоар Левоновна в один голос объясняли мне: нельзя оставлять никаких писем. Взяли, прочитали, запомнили и тут же сожгли. Всё. Точка.

Но мы же сентиментальны… И это непобедимо?

Между тем Смит позвал еще нескольких своих людей, одетых в штатское. Те под командой другого старшего полицейского полезли на чердак, который их интересовал больше всего. И Питер понял, что ищут радиоаппаратуру.

Затем хозяевам предложили одеться и покинуть дом. Сразу сказали: везем в тюрьму.

Так завершилась длительная и плодотворная работа в Британии Гордона Лонсдейла и его «Портлендской пятерки».

Первый обыск дома Крогеров мало что дал. Прощупали каждый шов в платьях Хелен и костюмах Питера, вспороли их пальто — и ничего. Но контрразведка не отступала и после пяти дней обысков обнаружила в жилище немало свидетельств: пара букинистов занималась шпионской деятельностью в пользу СССР.

Детективы буквально ощупывали каждый сантиметр дома. Одна из находок подтвердила связь Крогеров с Лонсдейлом. Точно в такую же, как у него, дорогую зажигалку «Ронсон» был вмонтирован шифрблокнот.

Просмотрели все до единой книги из солидной библиотеки букиниста. Сколько же времени пришлось потратить на пролистывание каждого издания. Работа не пропала втуне. Бог был не на стороне атеистов Крогеров. В Библии и книжном каталоге обнаружили негативы и фотокопии секретных документов из Адмиралтейства и около шести тысяч долларов, запрятанных в фотобумагу. Через два дня новая находка — еще две с половиной тысячи долларов в водонепроницаемом пакете, вытащенном из водопроводной системы.

Наверное, наиболее весомое доказательство добыли, вскрыв полы, — радиопередатчик. А рядом с ним фотоаппараты «Минокс», «Экзата», «Кодак» и «Практика». Настоящей находкой была банка с тальком. В ней хранился микроскоп для чтения микроточек. Что подкрепляло догадки именно о работе на русских. Микроточки — это их, любимое.

Ну а первую ночь они провели в маленькой тюрьме на несколько камер в районе Руислипа. Тюрьма как тюрьма, такие есть при каждом полицейском участке Лондона. Утром 8 января Крогеров перевезли в центр. Поместили в тюрьму при полицейском участке на Боу-стрит — прямо напротив знаменитого театра «Ковент-Гарден». И тут уж было не до опер и балетов.

В специальной комнате они увидели «Бена».

В тот день и начались их тюремные муки. Инспектор Смит официально предъявил всем троим обвинение в шпионаже. Предложил поставить подпись в конце списка отобранных у них при обыске вещей. Лонсдейл подписываться под описью отказался. Заявил, что в список его имущества незаконно включен какой-то «пакет», находившийся в хозяйственной сумке какой-то женщины («Аси» — оперативный псевдоним его агента Этель Джи), которая ни с того ни с сего сунула его ему перед арестом. Добавил, что сумка не его и была вскрыта не при нем.

Хелен тоже с привычной категоричностью отказалась что-либо подписывать. В описи значится найденный уже в ее сумке конверт с личным письмом Лонсдейла. Письмо вскрыто без ее присутствия. Все так. Только в конверте, переданном «Беном» в день своего ареста радистке, были и письма от близких, пересланные Центром.

Отказались арестованные давать и отпечатки пальцев.

9 января контрразведка допустила небольшую оплошность. Недоглядела, выпустив Лонсдейла из камеры умыться. Там, в туалете, он и столкнулся с Хелен. Перебросились парой дежурных, ничего не значащих фраз. И тут «Бен» сказал главную: «Помни Марка, давай будем следовать его примеру». «Лесли» — Лона — Хелен все поняла. «Бен» напомнил об их общем друге Рудольфе Абеле, оперативный псевдоним «Марк», арестованном в США в 1957 году. Тот молчал, абсолютно ничего не сказал фэбээровцам на допросах. Они с «Луисом» будут вести себя так же.

На допросах и на суде Крогеры полностью отрицали причастность к делам Лонсдейла. Найденные в доме предметы им не принадлежат, а раз так, то какие же это вещественные доказательства. Допросы были изнурительны, ответы — односложны: они ничего не знали.

Перед судом Крогерам удалось несколько раз увидеться с «Беном». Они знали, что он собирается взять всю вину на себя. А их линия поведения на случай ареста была заранее обговорена. Надо было попытаться договориться, как вести себя на суде. Способ защиты — отрицание. Да, есть найденные в их доме радиоаппаратура, фотоаппараты. Но где доказательства, что все это принадлежало им? У контрразведки таких твердых доводов не было.

С судом не медлили. Процесс проходил здесь же, на Боу-стрит. В первое утро в маленький зал набилось множество людей, в основном журналистов. Суд первой инстанции заслушал короткое заявление инспектора Смита о вине арестованных. Он попросил судей дать указание о принудительном снятии отпечатков пальцев у Лонсдейла и Крогеров. Напомнил, что связанные с ним двое агентов, тоже арестованные в один день с ними, сделали это добровольно.

Тут же с заявлением выступила Хелен. Протест прозвучал громко и убедительно: «А на каком основании от меня требуют отпечатки пальцев? Я не преступница и подобное требование незаконно».

Слово взял судья. За многовековую свою историю британская юриспруденция научилась делать так, чтобы решающее слово оставалось за нею. В исключительных случаях закон допускает снятие отпечатков пальцев и против воли подсудимых, вина которых еще не доказана. Но если подсудимые будут признаны невиновными, суд гарантирует уничтожение взятых отпечатков. Так что отпечатки у Крогеров и Лонсдейла взяли принудительно.

«Бена» и Хелен с Питером привозили в суд каждый понедельник. После заседаний везли обратно в тюрьму.

Открытый судебный процесс, получившийся очень громким, вошел в историю как «Портлендское дело». Начался он 13 марта 1961 года в знаменитом лондонском уголовном суде высшей инстанции «Олд Бейли». Все подсудимые сидели на слушаниях вместе. Заседания продолжались восемь дней. Вряд ли о каком-либо еще шпионском деле мировая пресса писала больше, чем о «Портлендском». Лонсдейл давать показания отказался. Молчали и Крогеры. Все объявили себя невиновными.

У обвинения было не много улик. Лонсдейла и Питера с Хелен судили за преступления, совершенные с 14 апреля 1960 года по 7 января 1961-го.

На седьмой день Лонсдейл сделал заявление. Взял, как и обещал Крогерам, всю вину на себя, выгораживая Питера и Хелен, которые «ничего не знали» и ни в чем не виновны:

«Я считаю нужным сделать это заявление, так как не хочу, чтобы Крогеры пострадали за то, что сделал я, оставив свои вещи в их доме. Я знаю Крогеров с 1955 года. Вскоре я стал их близким другом и в течение двух или трех лет часто посещал их, иногда проводил у них целые дни. Когда Питер и Хелен куда-нибудь уезжали, они оставляли мне ключи от своего дома и просили пожить там: у них были старинные книги, различные ценные вещи и несколько тысяч фунтов стерлингов.

Я снимал жилье. Но квартира была очень маленькой. Пусть это послужит оправданием того, что часть вещей я хранил в доме Крогеров.

Однажды, когда они уехали, я устроил в подвале тайник, который обнаружили при обыске. В тайнике я заложил передатчик и другие вещи для длительного хранения. Серьезно позаботился, чтобы не оставить никаких следов, говорящих о существовании тайника. Прекрасно понимал, что если его содержимое обнаружат, мои друзья Крогеры могут подвергнуться серьезным испытаниям. Поэтому я решил добыть фальшивые паспорта, которые могли бы быть использованы Крогерами, возникни у них серьезная конкретная опасность».

Заключительное слово Гордона Лонсдейла произвело впечатление даже на судей: «Отлично сознаю, что сейчас уже поздно вносить какие-то поправки. Но, по крайней мере, я чувствую, что то, что могу сделать в этих обстоятельствах, так это нести полную ответственность за свои действия, какими бы последствиями лично мне это ни грозило».

Заявления супругов Крогеров прозвучали лаконично. Они признали факт знакомства с «Беном». А любые обвинения в проведении какой-либо недозволенной деятельности категорически отвергали.

О том, кто такой «Бен», британцы могли знать только в общих чертах. Он советский разведчик-нелегал.

С Крогерами им оказалось несколько проще. Сразу же после ареста их сфотографировали. Когда взяли отпечатки пальцев, то отправили их и фотографии подсудимых в спецслужбы стран НАТО. Вскоре пришел ответ из США. В нем настоящие фамилии — Моррис и Леонтина Коэны — и другие установочные данные. Среди них и ошибочные. Но главное — фамилии, которые свидетельствовали о том, что двое этих граждан — американцы, еще в 1950 году разыскивались ФБР по подозрению в шпионаже против Соединенных Штатов. В «Олд Бейли» Крогеры в этом не признались, несмотря на веские улики.

Однако суду не удалось обвинить Лонсдейла и его помощников в шпионской деятельности. По британским законам для этого было необходимо предъявить доказательства передачи секретной информации представителю иностранного государства. У обвинения этого не получилось. Даже обвинители соглашались, что если шпионаж все же считать доказанным, то подсудимые Крогеры занимались им только в последние несколько месяцев перед арестом. Судили по статье о «заговоре с целью совершения шпионажа». А вина Хелен Крогер, как и факт ее сотрудничества с Лонсдейлом, вообще не были доказаны. Однако судьи ссылались на статью первую Официального секретного акта аж 1911 года, под которую обвиняемые супруги все-таки попадали — пусть и с некоторой натяжкой.

Приговор оказался более суровым, чем можно было предполагать. Его с видимым удовольствием объявил на восьмой день процесса верховный судья лорд Паркер, совсем не озаботившийся отсутствием конкретных доказательств. Гордон Лонсдейл — 25 лет каторжной тюрьмы, Питер Крогер — 20 лет плюс еще пять лет тюрьмы, Хелен Крогер — 20 лет тюрьмы. Это больше, чем полагалось по закону, даже за шпионаж. К удивлению и расстройству судей, особенно лорда Паркера, трое осужденных приговор встретили спокойно. По крайней мере, внешне. Хоутон и Этель Джи получили по 15 лет тюремного заключения.

До восьми вечера Крогеры и «Бен» пробыли в камерах суда «Олд Бейли». Власти решали, где отбывать срок осужденным. Хелен отвезли в женскую тюрьму. А «Бена» и Питера поместили в тюрьму «Уормвуд Скрабе» в западной части Лондона. Интересно, что в годы Второй мировой войны всех узников перевезли отсюда в другие пенитенциарные учреждения, а за толстенными стенами «Уормвуд Скрабе», разместились различные управления Сикрет Ин-теллидженс Сервис.

Только к одиннадцати часам вечера их развели по одиночным камерам.

Утро в «Уормвуд Скрабе» началось для новых заключенных с фотографирования. И сразу же их определи по мастерским, в которых должны были работать все сидельцы. «Бен» и Крогер попали в портняжную мастерскую, которая считалась «максимально охраняемой». Питер портновского мастерства не проявил, и через неделю его перевели в переплетную мастерскую. Здесь он и прижился, аккуратно подклеивая старые книги и заодно их залпом прочитывая.

Легкой жизни не предвиделось. Хелен и Питеру с первых дней пришлось тяжко, особенно Хелен. Они содержались в разных тюрьмах. Спустя некоторое время их перевели в тюрьмы Ее Величества с максимально строгим режимом. Вместе с ними в камерах содержались уголовники-рецидивисты, убийцы. Более подробно об этом — в других главах этой книги.

Лонсдейл и Крогеры подали апелляцию. Она была отклонена без особых объяснений и опять со ссылкой на акт 1911 года. Это возмутило защитника Крогеров. Он доказывал, что строгий приговор никак не соответствует собранным доказательствам вины. С ним согласились. Как и с тем, что совершенное Питером Крогером, наказуемо максимум четырнадцатью годами заключения. А апелляцию все-таки отклонили.

У защиты был шанс добиться пересмотра приговора Хелен Крогер. Единственное доказательство причастности к делу Гордона Лонсдейла — письмо на русском языке, найденное в ее сумочке. В Англии любят ссылаться на аналогичные судебные дела, что и сделал ее защитник Виктор Дюран. Напомнил, что английский физик Нанн Мэй в 1946 году за передачу секретной информации был приговорен к 10 годам. Немецкий ученый-ядерщик Клаус Фукс в марте 1950 года получил 14 лет тюрьмы. Но адвоката просто не захотели услышать.

Лонсдейла и Крогеров ждали многие годы тюрьмы. И постоянные, не прекращавшиеся попытки перевербовать их. Угрозы сменялись соблазнительными посулами. Их склоняли, но так и не склонили к сотрудничеству.

К заключенным сразу же зачастили американцы. Вначале они требовали от союзников-британцев экстрадиции Коэнов — Крогеров в США. Но это бы нарушило все законы, и англичане на такое не пошли. Тогда сотрудники секретных служб США с разрешения тюремщиков применили другую тактику. Они якобы ведут не допросы, а обращаются к супругам с личными просьбами: прояснить некоторые ситуации, связанные с их действиями в США, назвать фамилии близких знакомых. В ответ обещали через несколько лет помочь смягчить приговор, дать возможность взять осужденных на поруки. Питер и Хелен тяжело переживали разлуку. Скрыть это было невозможно. Обнаружив слабое место, предлагали при соблюдении некоторых их условий разрешить более частые свидания, перевести поближе друг к другу, может, даже в одну тюрьму. Результат — нулевой.

И тогда следовали угрозы. Им не дожить до освобождения. 20 лет тюрьмы не выдержать. Уголовники — соседи по камере будут наверняка более сговорчивы, а смерть шпионов объяснят миру несчастным случаем. Ведь чего только в тюрьмах не бывает. Крогеры хранили молчание.

Гордона Лонсдейла склоняли к предательству не менее активно и так же безуспешно. Но «Бен» не был бы «Беном», если бы не попытался затеять игру с чужими спецслужбами. А те, явно недооценив советского нелегала, решили взять его на пушку. После вынесения приговора на 25 лет заключения в МИ-5 решили, что узник пойдет на вербовку, если ему пообещать скостить срок до 15 лет, как и его радистам. Даже не верится, что британские разведчики могли поверить в то, что такой кремень, как Лонсдейл, сломается, дрогнет. Ничто не давало повода на это надеятся.

Разработал операцию все тот же Чарлз Элвелл, который и вел дело «Портлендской пятерки». Следователь взял на себя роль уговорщика, представившись чиновником министерства внутренних дел. Сама благожелательность, он пришел в камеру Лонсдейла. Чтобы с первых минут беседы не насторожить нелегала, долго рылся в своем портфеле, стараясь отыскать внезапно затерявшуюся бумагу. Отыскал и втолковывал Гордону, что у него на руках предписание министра внутренних дел о сокращении срока заключения — его и Крогеров. Осталась лишь формальность: поставить дату исполнения. Это будет сделано сразу после того, как Лонсдейл и его друзья просто ответят на несколько вопросов. Кому от этого будет хуже? Они признаются в шпионаже в пользу СССР, рассказывают, пусть и без подробностей, которые сами сочтут лишними, о своей преступной работе. И после окончания срока смогут, если захотят, остаться на Острове и жить под новыми фамилиями, а не возвращаться в Советский Союз, где их, если они даже выдержат и доживут в Англии до освобождения, обязательно расстреляют.

«Бен» моментально сообразил, с кем имеет дело и что предписание министра липа: документ должен быть подписан королевой. Но почему бы не повидаться с Питером (к тому моменту Крогера уже перевели в другую тюрьму) и Хелен. Долго вчитывался он в липовую бумагу, кивал головой. И попросил доброжелательного «чиновника» о встрече с Крогерами: надо все-таки какие-то моменты согласовать и с ними.

«Чиновник» согласился. Британская контрразведка долго не тянула. Собрала всех троих в одном месте для разговора. К удивлению секретных агентов, свидание затянулось.

Гордон и Крогеры говорили несколько часов. О чем угодно, но только не о заманчивом предложении «просто ответить на несколько вопросов». А когда им напомнили о предложении, вежливо от него отказались.

Ясно, что на подобные «уступки» идти не собирались, а вот хоть на несколько дней отдохнуть от тюремной рутины, а главное, увидеться, обсудить свое дальнейшее поведение они были не прочь. С первого раза договориться не удалось, и Элвелл устроил вторую «выездную встречу». После которой Элвеллу стало понятно, что трюк не удался. Лонсдейл заявил: «Это оскорбительно для моего здравого смысла». Питер Крогер вторил ему: «Ни в малейшей степени мы не заинтересованы в таком предложении».

После этого спецслужбы стали действовать еще жестче. Но вся тройка наших разведчиков держалась. На шантаж и угрозы не реагировала. И тем не менее попытки перевербовать их, склонить на свою сторону не прекращались.

Тяжелее всего пришлось Хелен. Ее содержали с уголовницами-рецедивистками, да еще психически больными. Они пытались унизить «польскую шпионку», заставить выполнять самую грязную работу по камере. Единственный способ выяснения отношений — драка, избиение непокорной. Дрались до крови, зная, что охрана не вмешается и зачинщиц не накажет. И Хелен принимала неравный бой. Для защиты, самоутверждения были хороши все средства. Отвечала ударом на удар, билась до последнего, обид никогда не прощала. Уголовницы на время затихали. Чтобы потом вновь подкараулить, застать врасплох. «Лесли», всегда находившаяся в напряжении, на пределе сил, давала отпор.

Понимая, что укротить Хелен Крогер такими методами не удастся, вмешались тюремные врачи. Попытались было пичкать ее психотропными таблетками. Не удалось. Сопротивлялась. Не приняла ни одной. Но здоровье было, конечно, подорвано. После обмена она долго приходила в себя, в Москве ей помогали курсы терапии.

Моррису было все же не столь тяжело. Но и его после лондонской тюрьмы «Уормвуд Скрабе» подсаживали к самым опасным соседям. Те поначалу пытались сломить «поляка». Быстро убеждались, что с Питером Крогером это не пройдет. Изучали его, присматривались. А он, ведя себя скромно и достойно, старался найти с ними общий язык. Бандитов подкупала его независимость. В камере ничего не скроешь. Питер не шел ни на какое сотрудничество с тюремными властями. Этим во многом и завоевал авторитет.

Ему даже сочувствовали: видели, как скучает по жене, как ждет ее писем и добивается редких с ней свиданий.

«Бену» — Конону Молодому было относительно легче. Он верил, что внешняя разведка обязательно обменяет его на кого-то из пойманных в СССР шпионов. А Крогеры понимали: в их случае обмен произвести труднее.

Что оставалось МИ-5 и британским властям? Трое «русских» держатся твердо. Их не сломить. Еще в январе 1963 года в высших кругах Великобритании начались разговоры об обмене Лонсдейла.

В ноябре 1962 года был арестован английский бизнесмен, а по совместительству связник предателя Олега Пеньковского Гревилл Винн.

По нашим советским понятиям, шпиону дали мало — всего восемь лет. По британским — много, и очень. Восемь лет, и за что?

В январе 1963 года МИ-5 уведомила премьер-министра Макмиллана о том, что приговоренный к 25 годам тюрьмы русский шпион Лонсдейл молчит и не идет на вербовку. В этом и был намек: переманить русского на свою сторону не удастся, быть может, есть смысл подумать об обмене. «Конечно, по стоимости нет никакого сравнения между фигурами, — сообщала британская контрразведка. — Одна — пешка (наша), другая конь или слон (русская). Но общественное мнение может вынудить нас к невыгодному обмену». Дискуссию временно отложили.

И снова возобновили обсуждение в начале 1964 года уже при новом премьере Дуглас-Хьюме. Жена арестованного Винна навестила мужа в московской тюрьме и вернулась в Лондон с убеждением, что его мучают и плохо кормят, он похудел на десять килограммов. Аргумент в данном случае весомый. Тем более что Лонсдейл на вербовку не шел. И в середине марта премьер приказал «работать в этом направлении».

Англичане по традиции обратились к старшим братьям-американцам, которые подробно растолковали, как обменяли сбитого летчика Фрэнсиса Гэри Пауэрса на полковника Абеля и еще парочку мелких шпионов. И 17 марта 1964 года британский посол в СССР передал в советский МИД письмо о возможном обмене. Оттуда быстро ответили, что «обмен может быть осуществлен в любое удобное для британской стороны время путем одновременной передачи участников обмена на контрольно-пропускном пункте в Берлине, Варшаве или польском морском порту».

Как и американцы при обмене Пауэрса, британцы выбрали Берлин: пункт пропуска Хеерштрассе. Очень тревожились, как бы новость, особенно о дате обмена — 22 апреля 1964 года, не просочилась в прессу раньше времени.

Ничего не просочилось. И в 10 часов 15 минут утра 21 апреля 1964 года во двор тюрьмы Уинсон-Грин в Бирмингеме въехали две машины с пятью лицами, ответственными за обмен. Тюремное начальство ни о чем не знало, иначе не отправило бы Лонсдейла в 10.00 в баню. В 10.20 его, удивленного и с мокрыми волосами, оттуда вывели, приказали собрать вещи и переодеться в костюм, в котором он был арестован. И объявили об условном освобождении.

В 10.30 машины, в одной из которых сидел новый пассажир, выехали из тюремных ворот и уже вскоре прибыли на базу ВВС на северо-западе Лондона. В автомобиле произошел забавный эпизод. Сопровождающие никак не могли снять с Лонсдейла наручники, пока один из них не вспомнил, что у того была своя фирма по производству замков и уж он-то снимет наручники быстрее остальных. Лонсдейл быстро отшутился, заметив, что «к сожалению, он уже давно не практиковался в таких вещах как замки».

В 14.02 Лонсдейла с охраной усадили в военный самолет. В 14.07 «Валетта» вырулила на взлетную полосу, в 14.15 — взлетела. Через три часа самолет приземлился на аэродроме британских ВВС в Гатове в Западном Берлине, откуда Лонсдейла доставили в военную тюрьму.

В 4 часа утра 22 апреля 1964 года его разбудили. Черный «мерседес-бенц» мчался по дороге в Гамбург. Она была абсолютно пуста: ради Лонсдейла шоссе закрыли для всех видов транспорта. В 5.25 «мерседес» затормозил у КПП Хеерштрассе. Впереди была смутно видна белая полоса. Дальше начиналась Германская Демократическая Республика.

Молодый увидел, как на той стороне подняли шлагбаум. И навстречу «мерседесу» выехали две машины. Из второй вышел Винн. Сотрудник МИ-6, сопровождавший Молодого, подтвердил: да, это Гревилл Мейнерд Винн. То же самое сделал на той стороне и офицер ПГУ, хорошо знавший Молодого.

Две группы людей на какое-то время застыли, словно оцепенели около белой линии, разделявшей два государства. Тишину разрезал резкий голос советского консула, выкрикнувшего на русском и на английском: «Обмен». Молодый и Винн прошли мимо друг друга по бетонному шоссе. Наш разведчик посмотрел в глаза англичанину.

Мгновение — и оба уже в машинах, которые, газанув, умчались в разные стороны.

Похоже на увиденное в фильме «Мертвый сезон». Еще бы не похоже, если главным героем фильма был именно Конон Молодый. О его обмене на Винна лондонские газеты написали: «Мы поменяли русскую акулу на британскую кильку».

Об обмене Конона Молодого на Гревилла Вина Питер и Хелен узнали в апреле 1964 года. Радовались за «Бена». Обмен вселял надежду. Их тоже в беде не оставят. Так и произошло. Через год, 12 апреля 1965-го, в СССР был арестован англичанин Джеральд Брук. Он передал некоему Константинову инструкции по приему и расшифровке кодированных радиопередач, кодовую таблицу, тайнописную копировальную бумагу. Щедро раздавал антисоветскую литературу. Константинов сообщил об этом в КГБ. Брук получил пять лет колонии.

Советские службы постарались вступить с англичанами в переговоры об обмене Брука на Крогеров. Два советских нелегала за шпиона-неудачника? Такое Британию никак не устраивало. Да и давили на них американские коллеги, настаивавшие на экстрадиции супругов в США: никакие они не Крогеры, а разыскиваемые за шпионаж граждане Соединенных Штатов Коэны. Англичане упирались. Пусть и американцы, но пойманы и осуждены у нас. На несколько лет все разговоры об обмене застопорились.

Но возобновились спустя некоторое время, когда уже осужденный Брук сделал неосторожное признание. Наша разведка принялась копать, зацепившись за неизвестные ранее подробности шпионской работы англичанина в СССР. 27-летний Брук, у нас отучившийся и хорошо русский язык знавший, работал и на НТС (Народно-трудовой союз). Усилия этой эмигрантской организации были направлены в основном на разложение наших сограждан. Границы приоткрылись, и эмиссары НТС завозили к нам антисоветские листовки, книги с призывами к свержению власти. Все это раздавалась тем, кого посланцы с Запада считали колеблющимися, да и просто попадавшим под щедрую руку. На издание подобной продукции американцы с союзниками денег не жалели. Распространяли антисоветчину и профессионалы, и просто туристы, которым обещали деньги за поездку в стан врага. Вела НТС и шпионскую деятельность, в которой Брук тоже участвовал.

Его пятилетний срок грозил превратиться гораздо в более продолжительный, о чем Москва дала понять Лондону.

К тому же Брук сообщил своим родным, что он заболел. Чем — непонятно, но англичане все-таки пошли на переговоры. Ясно, что обмен предстоял не совсем равноценный. И британцы настояли на другой его формуле. Они отпускают Крогеров, получая взамен Брука плюс еще двоих соотечественников — Майкла Парсонса и Антони Лорейна, уже отбывающих срок — четыре и три года соответственно — за контрабанду и сбыт наркотиков.

Не решусь сказать, каким именно образом срабатывает «тюремный телеграф». Еще Рудольф Абель — Вильям Фишер, обмененный раньше Крогеров на летчика-шпиона Пауэрса плюс двух мелких рыбешек, вспоминал: первыми о конкретной возможности обмена ему с радостью сообщили сокамерники.

Весть о счастливых переменах в судьбе добралась до Питера и Хелен мгновенно. Шел девятый год их заключения. И 25 июля 1969 года вместе с заключенными из крыла максимальной безопасности тюрьмы строгого режима Паркхэрст на острове Уайт Питер впервые услышал, что соглашение по обмену и его условиям достигнуто.

В Паркхэрсте он сидел вместе с бандитами — участниками «Великого почтового ограбления века». Их длиннющие сроки заключения говорили сами за себя. Но и здесь «Дон Педро», как прозвали его сокамерники из уважения: «Дон» по их понятиям звучало гордо, был у уголовников «в авторитете». Так его прозвали. Ровный и вежливый в общении, он ни под кого не подстраивался. Иногда развлекал рассказами. Не слишком обремененные знаниями, соседи не задавались вопросом, откуда берутся эти занимательные истории — из книг или из собственной биографии «Дона Педро».

Начальник тюрьмы разрешил Крогеру выращивать на крошечном кусочке скудной земли лук, чеснок, а если везло с погодой, то и помидоры с огурцами. Урожай — так себе, но и им Питер делился с соседями. Для тех такое благородство было непривычно. В знак уважения фермеру дали еще одну кличку — «Монастырский садовник».

Узнав о скором освобождении «Дона Педро», сидельцы тут же обратились к начальнику тюрьмы с просьбой, казавшейся абсолютно невыполнимой: они хотели устроить достойные проводы Крогера и прощальный ужин в его честь. Это ли не свидетельство глубочайшего уважения к сокамернику, которого, по замыслу британских спецслужб, они должны были уничтожить уж точно морально, а лучше бы и физически.

Не меньшее удивление вызывает реакция тюремного начальства. Да, просьбу заключенных удовлетворить. Подобного в истории Паркхэрста и, возможно, всех других британских тюрем не бывало. Шестнадцать опаснейших преступников, среди которых были участники «Великого почтового ограбления века» на миллионы фунтов стерлингов Чарли Уилсон, Брюс Рейнольдс, Джеймс Хасон, Рой Джемс и другие заключенные спецблока, целый месяц экономили на собственном скудном пайке, чтобы скопить деньги на покупку в тюремной лавке сносных продуктов для ужина. На это же пошла и заветная сумма, скопленная совместными усилиями из денег, получаемых за пошив в тюремной мастерской почтовых мешков. Даже заказали в столовой сладкий пирог.

Прощальный ужин имел место быть 1 сентября 1969 года. Закоренелые уголовники сами накрыли столы, на которых появились редкие для скудного тюремного рациона блюда.

Торжественно ввели в столовую Питера Крогера, посадили его во главу щедрого по тюремным понятиям стола. Мы, русские, по такому случаю говорим: чем богаты, тем и рады. Но то наша, славянская психология. А в Паркхэр-сте отбывали длиннющие сроки отпетые английские уголовники.

Уже в Москве Моррис Коэн, он же Питер Крогер, вспоминал:

«Впервые за всю историю британских тюрем группа заключенных села за “банкетный” стол под присмотром надзирателей, которые устроились где-то в далеком углу и молча наблюдали за чужим праздником. Позади меня на стене висело изготовленное кем-то из сокамерников красное полотнище с серпом и молотом и мой нарисованный ими портрет. Перед каждым, как на настоящем банкете, лежала карточка с выведенным тушью красивым готическим шрифтом тюремным прозвищем. Меня звали “Дон Педро”, признавая этим мое старшинство, как это принято в Испании, где я когда-то воевал. Я произнес короткую речь благодарности этим людям. С ними, несмотря на различие взглядов на политические, социальные вопросы, я провел в Паркхэрсте три года и находил общий язык.

Сокамерники преподнесли мне сувенир — пластинку с записью музыки Микиса Теодоракиса к фильму “Грек Зорба”, поставленному по роману Никоса Казандзакиса. Все расписались на конверте с пластинкой. Этот фильм они смотрели раньше, и он произвел на них сильное впечатление. Неожиданно один из участников ужина предложил мне станцевать, как это делает в фильме грек Зорба. Друтие его поддержали, и мне пришлось в меру своих танцевальных возможностей исполнить этот танец. А участники великого ограбления поезда подарили книгу “Оксфордская антология английской поэзии” со своими автографами. Другие заключенные тоже преподнесли мне разные подарки».

Тосты произносили под газированную воду и соки. Хором исполнили солдатскую песню «Долог путь до Типперэри».

А в заключение банкета главарь банды Брюс Рейнольдс торжественно вручил от имени всех присутствовавших большого плюшевого медведя голубоватого цвета. Крогер удивился: откуда медвежонок? Рейнольдс объяснил, что это сюрприз, зверя изготовили втайне от Питера. Этот подарок они просят передать его жене Хелен, которую они не видели, но столько о ней доброго слышали. Моррис выступил с благодарственной речью.

Медвежонок — это целая история из жизни разведчиков. О подарке стоит рассказать поподробнее. Выйдя из тюрьмы, Моррис, как и просили сокамерники, передал медвежонка Лоне. И он ей сразу очень понравился. Столько волнений было с отъездом, и как же быстро надо было уносить ноги из Британии, но супруги о плюшевом подарке не забыли. На всех последних фотографиях, сделанных в лондонском аэропорту, Лона — с пакетом в руках. Почему-то казалось, что это большой букет, аккуратно завернутый в целлофан. И как бережно она его несет. Этот же пакет у нее на коленях в самолете. Только присмотревшись, на что ушло у меня два десятилетия, понял: никакие это не цветы, а тот самый плюшевый мишка. Ведь я встречался с ним в квартире Коэна. Он восседал на почетном месте на диване вместе с тремя офицерами разведки. Моррис с удовольствием рассказал об истории подарка, и я спросил тогда, как зовут игрушечного медведя. Хозяин объяснил — Bear (Медведь), и он сразу стал для них с Лоной талисманом. В трудные месяцы болезней был рядом с ними в госпиталях. А дома, когда собирались гости, его сажали на диван или даже за стол.

На последнем фото, сделанном в больнице, Моррис сидит на кровати, опираясь на палку, и смотрит в окно. А на подоконнике — любимец семьи Bear, который прошел по жизни с Коэнами до их последнего вздоха.

Коэнов уже не было, а Медведь по-прежнему жил все в той же квартире. В дни рождений разведчиков здесь собирались их друзья. Вспоминали, поднимали по рюмке, а медвежонка, как и прежде, усаживали на всегдашнее почетное место.

Но ушли и друзья. Никого не осталось. И Bear годами оставался на антресолях. Теперь люди, заботливо приводившие в порядок квартиру разведчиков, наткнулись на мирно спавшего Мишу. Думали, он погиб, когда квартиру дважды заливало. Но нет, выжил. Стряхнули пыль, отдали его в химчистку, и он по-прежнему в просторной столовой — то в кресле, то на диване.

Трогательная история. Смею предположить, Моррис и Леонтина отдавали медвежонку частичку своей нерастраченной любви. Не сложилось с продолжением рода. Появилась игрушка с необычной судьбой. И сразу, вот что удивительно, сделалась родной.

Конечно, получая в тюрьме подарок, Моррис и предположить не мог, что прошагает с Bear по жизни до последнего дня. Тем более что сразу после ужина все подарки, включая плюшевого медведя, тщательно осмотрев, изъяли. А Морриса, даже не дав ему зайти в свой спецблок, посадили в одиночную камеру. До освобождения еще оставалось терпеть и терпеть.

Потом сокамерники целую неделю обсуждали это событие. О нем стало известно и за стенами тюрьмы. Некоторые лондонские газеты опубликовали о «торжественном ужине в честь Питера Крогера» заметные репортажи.

Между тем время шло. Меньше суток потребовалось на освобождение Брука из советской тюрьмы, где шпион-неудачник провел четыре года. Коэны волновались. Еще в тюрьме им сообщили, что 24 июля 1969 года Брук уже был отправлен на самолете из Внуково в Лондон. Таким образом, он избежал нового суда по открывшимся обстоятельствам, которые тянули на новый приговор: вместо вынесенных пяти лет мог сесть уже на пятнадцать. В Москве торопились выполнить свою часть сделки по обмену. Брук уже жил в своем комфортабельном доме в пригороде Лондона, а Крогеры все еще томились за решеткой: Питер на острове Уайт, а Хелен в тюрьме Холлоуэй. Да, чувствовали, что свобода близка. Но когда же? Об обмене объявили еще в апреле. Медленно прошло, а вовсе не пролетело, полгода. А Коэны все еще томились в Британии.

Как же все было сложно. Моррис и Леонтина должны были отправиться не в СССР, а в Польшу. Ведь по легенде, ими выдвинутой еще в самом начале следствия, они были польскими гражданами. Это устраивало их московское начальство. Но гражданство Польши надо было подтвердить. Вот откуда задержка.

Снова возникли американцы: Коэны — их граждане и потому должны быть экстрадированы в Штаты. Но в ту пору британские власти еще сохраняли чувство собственного достоинства. Отправка Крогеров, на которых был уже обменен англичанин Брук, в США превратилась бы в мировое посмешище. Но риск все равно существовал, и Крогеры это хорошо понимали. Хелен, как рассказывал впоследствии Питер, решила, что сочтет дело сделанным только после того, как «поднимется на борт самолета, вылетающего в Варшаву».

Тем не менее Хелен написала письмо своей бывшей подруге и соседке Рут Серч. Они если и не близко дружили, то были хорошими приятельницами, иногда вместе выезжали в Лондон на машине Крогеров. Заходили друг к другу в гости. Отношения, добрые и ровные, сохранялись до самого ареста. И только сидя в тюрьме, Крогеры узнали, что милая соседка водила их за нос. Установила связь с полицией, по заданию которой заходила в дом к друзьям, докладывала об увиденном и услышанном, словом, стучала. А перед арестом Крогеров разрешила поселиться в своем доме, он прямо напротив коттеджа Крогеров, двум женщинам — офицерам полиции, посменно наблюдавшим за букинистами. И Хелен, после почти девяти лет тюрьмы, сообщила Рут Серч, что прощает ее и зла не держит. Рут не знала, что ответить. Правда, перед освобождением Крогеров дала длиннющее интервью, в котором обошла все острые вопросы.

Наконец в октябре 1969 года Питера вызвал начальник тюрьмы и предложил собирать вещи. Пожал узнику руку, сказал, что тот «внес в тюремную жизнь необычный вклад и теперь перед ним открывается новая страница жизни». Жаль, англичане не открыли ее пораньше.

Все же нельзя забывать и о двух агентах «Бена» — Гарри Хоутоне и Этель Джи. О сокращении срока им объявили в том же 1969-м, а через год выпустили. Еще через год они официально вступили в брак. Купили крошечную гостиницу, жили счастливо. Гарри Хоутон написал книгу-признание о том, как он был советским шпионом. И в своих воспоминаниях неожиданно тепло отозвался о Гордоне Лонсдейле, которого, уже никого не боясь, называл своим другом. Джи скончалась годом раньше Гарри, ушедшего в 1985-м (в некоторых источниках ошибочно указан 1992 год). А Хоутон напоследок еще раз удивил. Оставил все свое состояние онкологической клинике. Сумма оказалась значительной. Откуда бы?

Крогеры вышли на свободу раньше.

«В ночь на 24 октября 1969 года я спал едва ли больше трех часов, настолько был возбужден, — вспоминал Крогер. — Переодевшись в гражданскую одежду, в которой меня поместили в тюрьму в 1961 году, и держа в руках плюшевого медведя, которого подарили сокамерники для Хелен, я вошел в тюремную “карету”, где уже находились четверо надзирателей».

24 октября два тюремных фургона для перевозки заключенных мчались по Лондону в сопровождении эскорта полицейских машин. В фургонах с затемненными окнами — Питер и Хелен Крогеры. За почти девять лет заключения они сильно постарели. Моррису было 59 лет, Леон-тине — 56, но выглядели они старше. Но чувства юмора оба не потеряли. Их пересадили в один фургон, и при встрече Лона удивила охранников необычным обращением к Моррису: «Привет, мой сладкий пирожок».

Их везли в аэропорт, надеясь, что расставание с парой нелегалов пройдет относительно незаметно. Как бы не так. В хвост колонны пристраивались автомобили, из окон которых фотографы лондонских газет пытались запечатлеть расставание Крогеров с британской столицей. На каждом перекрестке регулировщики старались отсечь машины с прессой, направив их в другом направлении. Получалось не всегда.

В аэропорту толпу журналистов умело оттеснили от Крогеров. Быстро увели их подальше от любопытных глаз, в служебное помещение. А потом так же быстро подвели к самолету. Перед провожающими предстала пожилая пара, одетая по моде начала 1960-х годов. Моррис совсем поседел, ссутулился. Но под руку вел свою любимую уверенно и элегантно. Им удалось быстро пройти к трапу. Прессу сдерживали полицейские и охрана в штатском. Крогеры перебросились парой фраз с польскими дипломатами, подоспевшими проводить «своих» граждан. Но поляки той, прошедшей эпохи, настоящие молодцы. Вместе с Крогерами на борт поднялись два польских консула. Так, на всякий случай. Мало ли что может случиться в дороге. Самолет-то английский — Британские европейские авиалинии, а одна из бульварных газет написала, что на его борт подложат бомбу. И вот убран трап…

Но какая же шумиха поднялась в Англии! За отлетом наблюдали десятки телекамер. Пресса пестреет статьями об обмененных нелегалах и их фотографиями. И в телерепортажах, и статьях проскальзывают непонимание, растерянность: Крогеров провожали как героев, да и они вели себя просто и естественно, вызвав симпатии англичан.

Телевидение с переоценкой опоздало, а пресса сменила тон. Начала лондонская «Таймс»: «Иностранец, прибывший в Англию в пятницу, невольно представил Крогеров национальными героями, а не шпионами, нанесшим ущерб интересам безопасности нашей страны». Ей вторил «Дейли телеграф»: «Отправление Крогеров нужно было организовать иначе, а так оно напоминало отъезд королевской четы». Газеты, кроме коммунистической «Морнинг стар» сокрушались: шум вокрут досрочного освобождения Крогеров придал им ореол героев, а советской разведке, не бросившей в беде своих разведчиков, добавил уважения.

Самолет только приземлился в Варшаве, как Питер и Хелен уже поспешили к выходу из салона. Журналисты, не получившие виз, оставались на борту. Им предстояло этим же самолетом возвращаться в Лондон. И тут Крогер удивил их: помахал рукой на прощанье и попросил: «Передавайте от меня привет моим товарищам в Паркхэрсте». Репортеры оживились. Надо же, человек только вырвался из тюрьмы строгого режима. Вроде бы забыть и вычеркнуть эти девять лет, а он еще и передает привет соседям по камере. Да этот Крогер, или как его там, действительно человек необычный.

О том, как проходил полет, подробно расскажем устами Питера и Хелен в следующей главе. Пока же — в столицу Польской Народной Республики.

В Варшаве их ждали не только сотрудники советских и польских спецслужб. В Польше уже тогда развелось немало папарацци. Они собрались в аэропорту, чтобы запечатлеть возвращение своих обмененных шпионов. Но развернуться им не дали. Охрана моментально увела двух долгожданных пассажиров в неизвестном направлении, а журналистам объяснили, что те нуждаются в медицинском обследовании.

Что частично было правдой.

И прямо в аэропорту Хелен и Питер увиделись со своим московским руководителем — полковником Николаем Алексеевичем Корзниковым. Встреча была трогательной.

Долго в Варшаве задерживаться было нечего. 25 октября 1969 года они прилетели в Шереметьево. С награждением не тянули. Ровно через месяц председатель КГБ СССР Юрий Владимирович Андропов вручил разведчикам ордена Красного Знамени и поздравил от имени советского руководства. Последовали ответные речи. Моррис и Леонтина, не лукавя, признались, что были уверены: советская разведка добьется их освобождения.

Мы, живущие в веке XXI, забыли, что это было за время, какими категориями мыслили честные люди и как свои чувства, в данном случае абсолютно искренние, выражали. Чтобы напомнить, приведу письмо Коэнов в Центральный Комитет КПСС, в ноябре 1969 года написанное:

«Дорогие товарищи! Уже более 40 дней после нашего освобождения из английских тюрем мы находимся на родной земле. За эти дни мы еще раз попытались осмыслить не только то, что случилось с нами за девять лет тюремного заключения, но и те события, которые предшествовали моменту, когда за нами закрылись тюремные ворота.

То, что руководило и вдохновляло нас до заключения в тюрьму — неослабеваемая борьба за коммунизм, решающую роль в которой играет Центральный Комитет Коммунистической парии Советского Союза, стала за годы нашего заточения еще более глубокой и всеобъемлющей.

24 июля этого года после объявления нам о предстоящем через три месяца выходе на свободу один антикоммунист заявил: “Должен признать, что несмотря на противоположность наших взглядов, я восхищаюсь той борьбой, которую вела ваша страна за ваше освобождение”.

Все эти годы нашей основной мечтой была свобода и принадлежность к КПСС.

Сейчас мы намерены вступить в КПСС и продолжить дело всей нашей жизни под руководством Центрального Комитета. Мы заверяем вас, дорогие товарищи, что все свои силы и способности отдадим борьбе за победу коммунизма во всем мире, за дальнейшее развитие и благополучие нашей Родины — Советского Союза».

Встретились Лона и Моррис с друзьями, с которыми вместе работали в США и в Англии. «Бен» — Конон Молодый, как всегда, много шутил. «Милт» — Абель — Фишер — с удовольствием вспоминал об их удачах в Штатах. «Клод» — Юрий Соколов — читал свои стихи, «Алексей», он же «Джонни», он же Анатолий Яцков, шутя спрашивал, где им больше нравится — в Париже, Лондоне или Москве. Эта дружба между разведчиками сохранялась до последних дней их жизни.

А 15 декабря 1969 года Коэны были приняты в советское гражданство.

В том же году стали пенсионерами союзного значения. Помнит ли кто-нибудь, что это означало кроме повышенной пенсии и уважения. Тогда — много.

Пришлось как следует подлечиться, особенно Леонти-не. Но работу в разведке продолжали.

«За последние десять лет с лишним Елена и я много ездили по СССР, занимаясь подготовкой молодых чекистов. Потому мы чувствуем себя очень счастливыми, — писал Моррис в 1980 году. — Тот вклад, который моя супруга и я внесли в борьбу за наше дело, и то, что мы испытываем сегодня, в полной мере подтверждают правильность нашего решения, принятого много лет назад, когда в 1935 году мы вступили в ряды Коммунистической партии США и впоследствии выполняли задачи нашей Службы».

К дню своего 75-летия Моррис был награжден орденом Дружбы народов.

Жизнь шла. Менялось многое. Только не их преданность нашей стране и выбранному пути.

Высокий стиль? Почему бы и нет. Ведь и цели высокие.

Могу предположить, что интервью Коэны давали при телесъемках какого-то чисто служебного телефильма. История этой беседы, ее дата, как и имена интервьюеров за давностью лет никому, включая сегодняшних сослуживцев Лоны и Морриса, неизвестны.

Речь идет и о времени их работы и ареста в Великобритании, где Моррис и Лона Коэны действовали в «особых» условиях под именами Питера и Хелен Крогеров. Потому и в предоставленной расшифровке они именуются именно так. Для нелегалов, меняющих имена и легенды, это привычно: в разговоре со мною Коэн откликался и на Морриса, и на Питера.

Я позволил себе слегка сократить текст, убрав повторы и совершенно непонятные места.

В разговоре все время повторяется: мы поехали в «одну страну», мы встретились с «одним человеком», «один наш товарищ по разведке сказал». Мне казалось, что время строжайшей конспирации прошло. Но Хелен и Питер придерживались мнения сугубо противоположного.

И вот редкий случай. Крогеры назвали страну, в которую ненадолго отправились из Соединенных Штатов, и даже год поездки.

Хелен:

— Это было в 1947 году, и нам надо было встретиться с одним товарищем в Европе.

Питер:

— Мы отправились во Францию. Ну ладно, теперь ты продолжи.

Хелен:

— Там тогда было плохо: ужасные условия, еда — дорогая. Наши советские друзья нам помогли. Но мы, конечно, всегда старались не тратить зря народные деньги. Были ужасно принципиальные и не ходили ничего покупать на черном рынке. Мы с этим товарищем встретились недели через три после приезда во Францию, и когда он увидел нас, то воскликнул: «Господи! Что это с вами?» Я ему: «А что?»- «Да вы страшно худые! Почему?» Я говорю: «Да с едой не очень». А он: «У вас что, денег нет?» Я говорю: «Почему? Есть». Он: «Так что же вы на черном рынке не покупаете?» Я отвечаю: «Послушай, это против наших принципов». А он: «Вы с голоду помрете! Посмотрите, на кого вы похожи. У вас сил-то не останется». После этого мы пошли в ресторан, где продукты были с черного рынка, и прекрасно поели. Но какие цены! Я ему говорю: «Это народные деньги, а мы их транжирим!» Такова была жизнь.

(И такими были Крогеры — Коэны. Такими и остались. — Н.Д.)

Хелен:

— А когда вернулись в Штаты, все над нами шутили: «Как прекрасно вы провели время в Париже! Вернулись худые как скелеты!»

Питер:

— Ну, все-таки там было по-своему неплохо. Париж воспринимается как революционный город.

Хелен:

— Расскажи про полицейского.

Питер:

— 14 июля — День взятия Бастилии. Мы с Хелен пошли погулять. Думали посмотреть парад. Хотели перейти через улицу к трибунам, где было много свободных мест, но дорога перекрыта заграждениями. Парижские полицейские здорово смотрятся в своей темной серо-синей форме. В то время начальником городской полиции был коммунист.

Можете себе представить, когда в 1944-м Париж освобождали от немцев, я там тоже был, видел подпольщиков. Какая атмосфера была в Париже в то время! Коммунисты сыграли самую важную роль в освобождении Парижа. В 1947-м этот дух еще сохранялся. В общем, мы стали переходить улицу. Тут нас остановил полицейский: «Вы куда направляетесь?» Мы заговорили с ним на нашем плохом французском, объяснили, что, мол, хотели бы сесть на трибуне. Завязался разговор, и как-то он дошел до газет. Полицейский спросил, какие мы читаем. Мы читали «Юманите» (некогда влиятельная газета некогда такой же влиятельной компартии Франции. — Я. Д), но ему не решились в этом признаться, сказали, что читаем всякие. Но он сам упомянул «Юманите». Мы заметили, что и в ней попадается вранье. А полицейский: «Может, и попадается, но оно в интересах рабочего класса». И мы все рассмеялись. Он сказал: «Хорошо, идите». Так мы посмотрели парад. Должен сказать, были потрясены. Главное — люди, какая между ними близость, простота. Впереди Морис Торез, генеральный секретарь, вместе с Жаком Дюкло. Они были лидерами компартии. Народ их приветствовал, кричал: «Морис! Морис!» и «Привет!». А вечером парижане танцевали, особенно в кафе, где подавали вино. Вы знаете, во Франции заведения, где можно взять чего-нибудь выпить, называются бистро. Это слово появилось в 1814 году во время войны с Наполеоном, когда русская армия взяла Париж.

Хелен:

— Французы подавали напитки русским офицерам, а те говорили: «Быстро, быстро». Так родилось «бистро»..

Питер:

— Многие в тот вечер танцевали на улицах по всей Франции, и мы тоже. Было очень весело.

Наш товарищ, нам и раньше случалось бывать вместе (могу смело сказать, что это был «Джонни» — Анатолий Яц-ков, работавший с парой в Штатах. — Я. Д), ходил с нами по Парижу, мы видели магазины, салоны-парикмахерские, по-американски это — beauty parlor. Стоим рядом с таким и говорим нашему товарищу: «А не лучше было бы построить фабрику вместо этих салонов?». Он отвечает: «Нет. Как бы хотелось, чтобы и у наших русских женщин были такие вот салоны!»

Питер:

— Три года я был учителем в Нью-Йорке. Преподавал в разных классах: и в младших, и в средних, и в старших. Начал в 7—8-х классах, затем — в 9—10-х, а потом преподавал в начальных. По году на каждом этапе. Так я освоил историю образования. В 1950-м как раз и закончились эти три года. То был последний день школьных занятий.

И тогда же в конце июня мы уехали из Штатов.

Итак, летом 1950 года Коэны покинули США и сложными путями добрались до Москвы.

— Откуда же взялась фамилия «Крогер»?

Хелен:

— Мы уже жили в Москве, улица… дом… Нам еще помогала по хозяйству одна женщина. Сначала мы должны были работать в Южной Африке. Успели изучить все, что можно, об этой стране. Одним из главных деятелей эпохи апартеида в ЮАР был тогда министр Крюгер. Мы заменили «ю» на «о». Крогер. И получилось Хелен Джойс Крогер и Питер Джон Крогер.

Но вы знаете, как у нас. Чуть позже пришел один товарищ: «Нет, вы не поедете в Африку, будете в Англии». Я спросила: «Зачем же мы Южную Африку изучали? Почему нам раньше не сказали?» Ответ: «Таков приказ». И мы отправились в Англию. Занялись там книжным делом.

— Какую подготовку прошли, пока были здесь, в Москве?

Хелен:

— Когда приехали в 1950-м, учились смотреть, нет ли за тобой «хвоста». Как делать микроточки.

Питер:

— Этим плюс другим вещам мы и обучались. Нам надо было получать паспорта. Прибыли в Польшу и за несколько лет там кое-что узнали об этой стране. Например, поняли, что, вероятно, не следовало ставить Рокоссовского во главе польской армии. Это была большая ошибка. Мы слышали, что поляки говорили о нем, а они говорили плохо.

Хелен:

— Я так понимала, они там предполагали, что я из США… Может, мой американский акцент в польском языке наводил их на мысль, что я оттуда. Ну и пусть себе, думаю, так считают.

Питер:

— В то же время жизнь в Польше расширила наше представление о многих вещах. Со временем мы кое-что поняли, а именно: что чувствуют поляки. Приехали в Варшаву из Москвы, приближалась Пасха, а нам так и не удалось достать мяса. Наш советский товарищ посоветовал купить колбасы. В Варшаве в то время на вывесках мясных лавок была изображена лошадиная голова, в них торговали в основном кониной. Но и для этого надо было в четыре утра вставать в очередь. И я шел, и вставал в очередь, и покупал.

Хелен:

— Нам предлагали получать продукты через посольство. Мы отказались. Не хотели для себя никаких привилегий.

Питер:

— Изучили Варшаву, образ жизни поляков, побывали в доме Шопена. Смотрели советские и польские фильмы, ходили в театры. И конечно, время от времени работали с нашими молодыми товарищами[3].

Хелен:

— Как-то нам поручили встретиться с одним человеком, чтобы оценить его английский. Ну, он звучал прекрасно. Можно подумать, будто парень родился в Бруклине. Отличный английский, и манеры, и все остальное! Он рассказал нам, как это у него получилось: целыми днями сидел в гостинице «Метрополь», смотрел американские фильмы. Мы действительно подумали, что он американец. Возможно, поехал туда и до сих пор все еще там. Он был намного моложе нас.

Питер:

— И так мы встречались с одним человеком, вторым, третьим.

Теперь мы подошли к периоду 1953–1954 годов, когда получили паспорта. Это было в Австрии, по-моему в 1953 году. Там тогда были зоны: американская, британская, французская, советская.

А потом мы на несколько недель вернулись в Москву. Как-то вечером мы встретились с товарищами. Было очень интересно. Наступил обед, товарищи пели для нас «Байкал», а один — все арии из оперы «Дон Жуан». Правда! Все!

Хелен:

— У него был хороший голос.

Питер:

— Мы завершили заключительный этап подготовки, и пришло время ехать. В те дни радиоаппаратура была не такая, как сейчас. Габариты большие, руками не покажешь. При этом нам надо было в одном месте в Австрии пересесть с поезда на самолет со всем своим багажом. Это было непросто, поскольку границы зон проходили прямо по середине той или иной улицы. Нам пришлось переулками тащить багаж в другую зону и там брать такси в аэропорт. Хотя я уже не помню, поездом или самолетом мы перебрались из Австрии в Швейцарию. Кажется, поездом.

Хелен:

— Но сначала была Австрия. По легенде, мы оба новозеландцы. И мы написали из австрийского городка Зем-меринга письмо в Париж в посольство Новой Зеландии: «У мужа был сердечный приступ. Вот почему мы сами не пришли в посольство. Так что, пожалуйста, вышлите новые паспорта почтой, а то срок старых уже истекает». Указали адрес гостиницы в Земмеринге, что было очень важно: ответ должен был прийти именно в гостиницу. Туда они паспорта и прислали.

Но до этого наши товарищи очень нервничали. Питер оставался в Вене, а я поехала в Земмеринг. Меня сопровождал чуть не полный грузовик наших молодых ребят. Они ждали меня в машине неподалеку от гостиницы: были опасения, что могут возникнуть осложнения. Я одна зашла в отель, и хозяин сказал, что для меня есть письмо. Я его поблагодарила, объяснила, что мой муж плохо себя чувствует, так что я приехала одна, чтобы рассчитаться и освободить номер.

Как же обрадовались ребята, что я получила паспорта! Мы уехали из городка, остановились в одном месте выпить кофе и перекусить. После того как выпили, не помню, кажется коньяку, они взялись за хлеб, чтобы откусить по куску, понюхать. И я успела предупредить: «Не нюхайте хлеб, хозяин подумает, что он плохо пахнет. На Западе так не принято! Вы себя можете выдать!» После этого отправились в Вену. Вот как мы получили настоящие паспорта.

Питер:

— Мы тут же собрались и уехали в Швейцарию. Вопрос состоял в том, где остановиться на время. Мы хотели почувствовать атмосферу Европы. Подумали, что хорошо бы пожить в этой стране пару недель, чтобы адаптироваться к европейскому образу жизни.

Сначала не знали, куда именно поехать. Выбрали маленький городок, спросили о гостиницах, и нам показали одну на холме. Приятный отель, хотя и не роскошный. Мы пообедали в городе. Швейцарская кухня очень хороша. Даже в самом простеньком заведении вкусно готовят. А за обедом наводили справки.

Это оказалось очень полезным, поскольку для того, чтобы заняться бизнесом, нужно обращаться в банк, имея рекомендации от кого-то. Понимаете? Мы жили в Швейцарии у такого-то и такого-то и, если потребуются рекомендации, можем назвать имя хозяина гостиницы. Я думаю, в другой стране они вряд ли удосужились бы проверять, давали ли нам рекомендации швейцарцы. И если давали, то какие швейцарцы. Но все-таки мы же должны были знать кого-то из них хотя бы по фамилии.

— Из Швейцарии вы перебрались в Англию. Начался трудный период. Как там складывалась ваша жизнь?

Питер:

— Мы приехали в Лондон. За день до Нового года устроили себе праздничный обед. В приподнятом настроении вышли из ресторана часа в два ночи. На Трафальгарской площади вокруг памятника герою британской истории адмиралу Нельсону — толпа народа. И почему-то запомнилось, что пока мы глазели на адмирала, началась пьяная драка между канадцами и англичанами.

Поначалу мы жили в гостинице недалеко от Пикадилли. Тем временем искали квартиру и подходящее помещение для работы. Много их пересмотрели, пока однажды не увидели объявление фирмы, которая занималась наймом и продажей квартир и домов. Так мы получили адрес в центре города. Сняли квартиру, в которой прожили четыре-пять недель.

И все это время занимались поисками дома. Я также искал помещение для книжной лавки. Хелен сопутствовал успех: дом, который она нашла, был превосходный.

Хелен:

— Питер, но ведь сначала был Кэтфорд. Там мы жили в течение года. Хозяин-профессор уезжал в Америку, в Корнеллский университет, и хотел сдать свой дом на год.

Питер:

— Поговорили с профессором и его женой. Договорились об условиях. Что-то вроде пяти фунтов в неделю. В США обычно считают за месяц. В Англии — за неделю. На них произвело впечатление, что у нас нет детей, значит, мебель будет в сохранности.

Итак, мы поселились в Кэтфорде. В процессе поисков приметили еще один сдававшийся офис на Стрэнде. Это улица, которая проходит через самое сердце Лондона, близко от места, на котором расположено большинство редакций газет.

На Стрэнде мы нашли помещение из двух удобно расположенных комнат для книжной лавки. Через дорогу — знаменитая лондонская школа экономики. Рядом — гражданский суд. Это было весной 1955-го. Надо было сделать книжные полки, поставить телефон. Нам наперебой предлагали разные услуги. Мы нашли все самое необходимое.

Но сказать, чтобы мы хорошо разбирались в бизнесе… Надо признать, что в этой области мы все еще сильно отставали. Как и в любом виде бизнеса, требовались три человека: банкир, бухгалтер и адвокат.

Мы выбрали крупный английский банк «Барклайз». Встретились с менеджером. Он нам прямо изложил, что мы можем получить, какие откроются возможности. И мы сказали: «Хорошо, будем держать деньги в вашем банке».

— Может быть, мы сейчас вернемся к поиску квартиры, где можно было работать на рации? Где она находилась?

Питер:

— Я закончу мысль насчет этих трех человек, и тогда Хелен расскажет вам о доме. Итак, после банкира был адвокат. По совету банкира, который разрешил на него сослаться, мы нашли юриста. Его офис был расположен прямо над банком. Мы подготовили визитки, пришли к юристу. Он нас перепоручил своему помощнику Рубену.

И третье — бухгалтер. Там он не просто ведет финансовые счета. Играет особую роль, поскольку проходит специальную государственную аттестацию. Все, что касается налогообложения: недоплатили мы или переплатили… Если бухгалтер ставит свою подпись, значит, он берет на себя ответственность. А каждодневным учетом занимался я сам.

Хелен:

— Важно, чтобы бухгалтер, который очень хорошо знает законы, объяснил, как платить все эти налоги, и многое Другое.

Питер:

— На Рождество мы всегда посылали ему бутылку самого лучшего виски. И адвокату. Ни о ком из них не забывали.

Почему я вам об этом рассказываю? Первые два года были самые трудные в плане клиентуры. В книжном деле люди работают династиями, клиенты передаются из поколения в поколение. Ну кто у нас, новичков, станет покупать? Обычно книготорговцы рассылают каталоги. Сначала мы печатали свои списки на принтере, или их набирала машинистка. Таких каталогов мы рассылали штук по двести.

Хелен:

— Ты расскажи, в чем мы специализировались. Ведь у всех торговцев книгами своя специализация.

Питер:

— Лучше всего я ориентировался в книгах по истории, особенно американской, исследованиям и путешествиям. Нам надо было всему учиться. Постепенно подружились с книготорговцами и, что не менее важно, и это уже заслуга Хелен, с их женами. С женщинами и детьми у нее здорово получалось, дети всегда знали, что вот приходит тетя Хелен.

Постепенно бизнес наладился. Например, у нас был один клиент — американец, профессор известного политехнического института в штате Нью-Йорк. Его интересовали научные книги, которые мы покупали на аукционах. Он хотел вступить в Британское королевское общество. Мы должны были приобретать каталоги, просматривать их и высылать ему страницы со списками научных книг и их ценой. Есть такой фолиант с записью аукционов за все годы начиная с 1890-го. Так можно узнать, сколько книга стоила в прошлом. С годами цена росла.

Хелен:

— Профессор был небеден. Тратил на книги очень много денег.

Питер:

— Однажды он захотел купить письма одного английского ученого. Я знал по записям аукционов прошлых лет, что это обойдется дорого — потянет на две тысячи фунтов. Тогда я пошел к нашему менеджеру в банк «Барклайз» и объяснил ему ситуацию: можем ли мы получить заем в размере тысячи фунтов. У нас были деньги в банке, но мы боялись, что их окажется недостаточно. Он сказал: «Мы дадим вам столько, сколько хотите».

Хелен:

— Это потому, что у нас было все: и машина, и свой дом, и дача.

Питер:

— Рассказываю для того, чтобы показать взаимоотношения с банком и их важность для бизнеса. Заказы этого американца составляли значительную часть нашего оборота, возможно процентов сорок-пятьдесят. Я обсудил это с Хелен, а затем с Беном, когда он пришел, даже показал ему деловую корреспонденцию. Так что мы изучили все обстоятельства и обеспечили себе возможность получить совет в нужный момент. Аукцион прошел для меня не без волнения, поскольку цены на таких мероприятиях меняются очень быстро: пятьсот — шестьсот — шестьсот пятьдесят — семьсот — семьсот пятьдесят. И многие тут же выбывают. Так было и с этими письмами. В конце концов, я смог их приобрести примерно за тысячу фунтов. Сообщение об этом попало в «Лондон таймс». Они обычно давали колонку по книжным аукционам. Был на торгах человек из Кембриджского университета, он тоже хотел купить эти письма. Пока мы спускались по лестнице, я был возбужден, старался сдерживать себя. И тут он спрашивает: «Вас зовут Крогер? Можно задать вам вопрос?» Очень такой культурный человек. «Позвольте спросить, для кого вы это купили?» Я улыбнулся: «Извините, боюсь, что не могу вам сказать». Он понял, и на этом все закончилось.

Для нашего книжного бизнеса это много значило. Мы наконец выпустили свой месячный каталог. Нам его отпечатали в Голландии. Один книготорговец сказал мне, что так будет быстрее и дешевле. Я был с этим торговцем в хороших отношениях. Кстати сказать, отставным майором, во время войны он служил в британской разведке. Каталог мы разослали приблизительно в тысячу адресов. Если на выпуск в восемьсот-тысячу каталогов наберется пятнадцать процентов покупателей, то это значит, что будет прибыль, можно выжить. Вот почему это так нас волновало.

— С этим ясно. Теперь поговорим о вашей работе разведчиков.

Питер:

— Мы долго занимались поисками дома. У дома было стратегическое значение. Я думаю, Хелен расскажет, как его нашла.

Хелен:

— Я очень тщательно искала место, где мы бы могли работать с радио. Пошла в агентство и объяснила, какой мне нужен дом. Мы объездили весь Лондон — я потратила три-четыре месяца. В агентстве, конечно, брали комиссионные. И вот мы нашли этот дом. Вокруг стена, все из кирпича, и сад есть. Я подумала, что место идеальное: в паре миль американская и английская базы ВВС. И мы нашли дом, который был окружен высокой стеной.

— Вы специально выбирали такое место?

Хелен:

— Да, я повсюду искала дом такого типа. Идеальное место. Стоит в тупике, прямо мимо него не пройдешь. А сзади вокруг домов была тропинка. По этой тропинке и приходил «Бен», чтобы принести материалы, мы их фотографировали… Все было поблизости. Никто ничего бы не заподозрил.

— «Бен» приносил материалы только в этот дом или в букинистическую лавку тоже?

Хелен:

— Нет, это было бы опасно. Только в дом. «Бен» приносил, а мы оба снимали.

— Он всегда приходил к вам, или вы встречались и в городе?

Хелен:

— Нет, он приходил в дом ночью. А мы, как правило, делали микроточки. Это трудная работа.

Питер:

— Микроточку можно подклеить в книгу.

Хелен:

— Или под марку.

Питер:

— Или использовали невидимые чернила. Товарищи знали, что на определенной странице будет сообщение. И мы отправляли книгу в Москву. Был один адрес. Мы не знали, кто там живет, но знали, что материал переправят товарищам.

Чтобы провериться, нам надо было пройти по улицам пешком до метро, затем проехать две станции, потом пешком, снова в метро, и так до полной уверенности, что за нами нет слежки. Потом мы подходили к почтовым ящикам, один был обычный, другой — для посылок и книг. Мы опускали книгу в ящик и уходили. Все это было частью работы. Но мы говорили о доме…

— Но были не только микроточки и книги. Вы ведь и выходили в эфир?

Хелен:

— Да, по радио.

— Передатчик находился в вашей квартире?

Хелен:

— Да, под полом. У нас был не то чтобы подвал, а так, яма в фундаменте. Однажды в выходные пришел «Бен», и мы выкопали под домом большое отверстие и забетонировали: боялись, что его может залить вода или еще что. Там мы соорудили ящик и в него поставили рацию. Все это для маскировки прикрыли большим камнем и присыпали строительным мусором.

— И сколько лет вы так проработали?

Хелен:

— Погодите. Это все надо было сделать так, чтобы оставалось незаметно. Я купила холодильник, под ним мы сделали люк в подпол, купили линолеум и покрыли им весь пол. А на то место, где мы разрезали линолеум, поставили холодильник. Я подставила колесики под холодильник, чтобы его можно было двигать. Спускаться в подпол приходилось мне, я же была худая.

Питер:

— А я мог туда просунуть только голову.

Хелен:

— Когда у нас был готов текст, я спускалась. Раз… и через две-три секунды все передано. Так быстро, что они не могли перехватить.

Питер:

— В доме был чердак. Была проблема, где нам хранить разные документы.

Хелен:

— Но главная проблема — это провода для радио. Они же должны проходить не снаружи, а так, чтобы незаметно.

Питер:

— И мы решили соорудить лестницу. В Англии есть фирмы, которые делают раздвижные лестницы, причем высокие, до потолка, и со съемными ступенями. Можно забираться, лампочки ввинчивать. Хелен хранила на чердаке яблоки из нашего сада, какие-то старые вещи. С точки зрения работы с радио дом был просто стратегическим приобретением. У нас был обычный аппарат и приемник, специально настроенный на то, чтобы принимать наших. Иногда мы принимали сообщения на обычный приемник. Они использовали специальный код, что-то связанное с Сибирью. Так что были эти два канала связи плюс третий — тайнопись в книгах. И еще четвертый: постановка сигналов.

Вы знаете кладбище, где похоронен Карл Маркс? Вот там, на стене, на дереве — мелом ставилась черта. (Так что даже после смерти основоположник марксизма в определенной степени помогал своим верным последователям. — Н. Д.) Еще в США мы ставили сигналы для Абеля и других товарищей мелом. Вот черта на скамейке на Пятой авеню. Наш товарищ едет по Пятой авеню на автобусе, ему даже не надо выходить, он располагается в автобусе так, чтобы видеть черту через окно. Мы ставили такие сигналы. Так что было, по крайней мере, четыре канала связи.

Хелен:

— Бобси, подожди минуту! Главное же было фотографировать все эти документы. Помнишь, как мы их сворачивали потом в рулоны. А потом надо было искать места для тайниковых операций. Вы знаете, что такое тайник? Это было не так-то просто. Один раз у нас получилась здоровенная упаковка. Для нее очень трудно подыскать хороший тайник. Мы нашли хорошее спокойное место около одной дороги. Телефонный столб, а за ним — трава и все такое прочее, так что мы смогли выкопать ямку и прикрыть ее. Потом передали инструкции по радио, где и как это найти. И вот в один прекрасный день я сажусь в машину. Пришлось самой ехать, муж не мог — был еще где-то занят, сказал, что мне придется все сделать самой. Так что я взяла машину. А уже там, ближе к месту, смотрю, люди возятся, работают. Пару дней до этого там никаких работ не вели, я ездила, проверяла. Подумала: «Что же делать, черт возьми?!» Я знала, что часом позже должен был прийти человек, чтобы изъять материал. Что делать? Черт! А, думаю, рискну! Сделала вид, что у меня машина сломалась. Стала вытаскивать запаску, насос, вроде как колесо у меня спустило. Потом схватила этот ящик, вложила в ямку и прикрыла. Затем продолжила накачивать колесо и огляделась. Те люди работали, никто не обращал на меня внимания. Села в машину и поехала, состояние было вот такое… Я все себя спрашивала: «Не увидели ли? Не изъяли ли?» Весь день мне не было покоя. Наконец мы получили подтверждение, что все прошло благополучно. Ну и ощущение!

Питер:

— Но были и другие случаи, у нас были запасные места. Один раз как-то около тайника появился мальчик с коровой. Или солдаты тренировались. Так что мы поняли, что сейчас это у нас не пройдет, и уехали. Поели в кафе, а часом позже положили на запасное место без всяких проблем.

У нас есть обычные и запасные места. Был один случай, о котором надо рассказать.

Хелен:

— Это когда полиция нас остановила.

Питер:

— Нет, это был другой случай. Как-то я поехал с приятелем и его женой в театр «Полумесяц», который располагался на корабле. И ты сама все сделала: взяла радио, отправила шифровку. Поставила радио на место. А потом мы ждали, когда ты за нами заедешь.

Хелен:

— Я опоздала, и они спросили: «Что случилось? Где ты была?» Сказала, что клиент приехал из Америки, и мне пришлось его встречать на машине, чтобы отвезти. У нас действительно было несколько клиентов-американцев, которые приезжали в Англию. Так что мне надо было отвезти его в отель. Извинилась перед приятелями. Тогда это все неудачно получилось, нехорошо срывать договоренность.

— А теперь можно ли перейти к «Бену» и к вопросу о доме и саде, которые тоже сыграли свою роль в вашей работе?

Питер:

— В первый и во второй год, я полагаю, они не обращали на нас внимания. Их встревожил звук на третий год.

Хелен:

— Бобси, о чем ты говоришь? Они вообще ничего не знали до ареста! Они нас в эфире не перехватывали никогда. Об этом на суде говорили.

Питер:

— В последнем месяце 1960-го в округе появился грузовик управления связи, зеленый такой. Ты помнишь?

Хелен:

— Но они нас не перехватили.

Питер:

— Я хотел сказать, что мы попали в поле зрения не в первый и во второй годы, а где-то на третий или четвертый.

Хелен:

— Вспомни, они заподозрили тогда, когда первый раз попытались проникнуть в дом.

Питер:

— То есть на пятый год.

Хелен:

— Когда «Бен» начал приходить. Они нас никогда не перехватывали в эфире. Потому что когда нас арестовали и обнаружили материалы, то попытались найти радиостанцию, но не смогли. Они даже приглашали экспертов. А наш адвокат показал, что они не смогли ничего найти. Но пытались изобразить, что, мол, «мы, англичане, все знали». Но это было не так. Потому что потом появилась статья в «Телеграф» или еще где-то, написанная экспертом, где говорилось, что шифр Крогеров не поддавался расшифровке.

— Как долго вы проработали в Англии?

Питер:

— Пять лет.

— И все время с «Беном»?

Хелен и Питер в один голос:

— Что это был за человек, какие у вас с ним были отношения?

Хелен:

— «Бен» был замечательный парень.

Питер:

— Да, давайте поговорим о «Бене» и Абеле. Теперь ты рассказывай.

Хелен:

— В «Бене» главным была его личность. Обаятельнейшая личность. Он знал, как обращаться с людьми, как дать человеку понять, что он — очень важная персона. Умел слушать других. Была у него такая способность. Человек не чувствовал, что, мол, «он умнее меня», или что-нибудь в этом роде. Собеседник думал: «Он обо мне высокого мнения». Еще умел нравиться женам тех многих людей, с которыми встречался. Внешне он не был красивым. Но личность! Неординарный человек. Он был хорошим другом.

Я испытала шок, когда узнала о его внезапной смерти. Это было в воскресенье 11 октября 1970 года. Не верила. Как будто из меня вся кровь вытекла. Потому что еще в субботу накануне он пришел ко мне в госпиталь, где я лежала на обследовании.

— Здесь, в Москве?

Хелен:

— Да, и он еще сказал накануне: «Я тебе самых отборных грибов принесу». Я любила белые. Мы шутили. А потом девочки-медсестры из госпиталя все спрашивали: «Ну до чего приятный! Кто он?» Я говорила: «Один из моих кавалеров».

Как обидно он ушел! У него часто повышалось давление. С таким давлением «Бену» не следовало нагибаться. А он пошел за грибами. Наклон — и прилив крови. Наверняка давление подскочило.

А через пару дней в госпитале появился наш товарищ Юрий (Юрий Сергеевич Соколов — связник, работавший с парой в США. — Н. Д.). Я его встретила у врача. Недавно Юрий перенес операцию на желудке, но я знала, что у него все нормально. А он был жутко расстроен. И я спросила: «Что случилось?» Юрий говорит: «Это “Бен”!» — «Что с ним? Я его только вчера видела». И наш товарищ: «Он умер». Я воскликнула: «Господи, не может быть!» Он мне: «В воскресенье пошел за грибами, и — кровоизлияние в мозг».

— Когда вы в первый раз встретились с «Беном»?

Хелен:

— Я поехала в командировку с одним товарищем. Он плохо говорил по-английски, и я была с ним для прикрытия. А на дачу в Балашихе, где мы готовились к поездке, приехал «Бен», чтобы поработать с ним. Меня «Бену» представили. Он с ним был все время, я же этого товарища покинула через три месяца.

В командировке я говорила за себя и за этого товарища. А он делал вид, что у него болит горло. Я оформляла номера в гостиницах, заполняла бумаги и так далее.

За границей мне пришлось его прикрывать, помогать проверяться… Мы объехали несколько стран. Приходилось обращаться в советские посольства, чтобы выяснить, как в ту или иную страну нам лучше проникнуть, что при выдаче виз они спрашивают.

У этого товарища были очень важные задачи. Как-то ему надо было срочно уйти, и он сказал: «Если к пяти утра не вернусь, вот тебе телефонный номер. Звони в посольство, они там знают, что предпринять». И вот уже пять утра. Я всю ночь не спала. Ждала. А он не идет. Звонить ли в посольство? Представляю, что тогда произойдет. Не зря он мне сказал, что звонить только в крайнем случае. Еще полчаса жду. Полчаса мало. Жду до семи. В семь встаю и иду к телефону. Тут товарищ входит в номер. Я вздыхаю с облегчением. А он спрашивает: «Не звонила?» Я говорю: «Нет». Он: «Слава богу!» Такие вот случаются вещи.

Мы вернулись в Москву. Но это был плохой период: я заболела, на теле высыпала сыпь.

— Давайте вернемся к «Бену».

Хелен:

— Что еще о «Бене» рассказать? Помню, когда Хрущев пришел к власти, я говорю: «Слушай, “Бен”, что тут вообще происходит? Все меняется с огромной скоростью!» А он отвечает: «Да черт с ним, кто там наверху! Пускай у них голова болит. Нам просто надо делать свое дело. Делать свою работу».

Однажды в Лондоне «Бен» мне говорит: «Ты знаешь, у нас деньги кончились». — «Что ты имеешь в виду? — говорю. — Уменя есть несколько фунтов». — «Нет, — говорит, — мне ведь тоже нужны деньги. У меня есть связь в Париже. Пусть Питер съездит в Париж и встретится с одним человеком, тот ему даст денег». Питер поехал.

Питер:

— Расскажи что-нибудь про Абеля, про Абеля и «Бена» вместе.

Хелен:

— Это очень разные люди. Абель старше «Бена». У него было больше опыта, потому что он долго проработал во Франции (это ошибочное утверждение. Абель во Франции не работал. — Н. Д.) и в других странах. Он был очень спокойным и хладнокровным человеком. Никогда не нервничал. Когда мы что-нибудь обсуждали, и я начинала сильно волноваться, он всегда говорил: «Спокойно. Все будет хорошо».

Питер:

— Он один раз переволновался, когда ты приготовила цыпленка табака.

Хелен:

— Да, я помню, только отремонтировали нашу квартиру в Москве, мы переехали…

Питер:

— До этого мы жили в одной комнате.

Хелен:

— И я пригласила его в гости на Новый год. Что-то вроде новоселья. Он попросил: «Можно я разрежу цыпленка?» И я дала ему большой нож. Абель воткнул вилку — жирные брызги разлетелись во все стороны и запачкали стену. Пятна по всей стене. Я ему говорю: «Мы только на прошлой неделе отремонтировали квартиру». Тогда он говорит: «Боже мой! Что же я наделал!» А потом взял полотенце и сказал: «Ничего страшного. У вас в доме слишком чисто. Давайте будем ужинать». Мы поели и после этого проговорили весь вечер. Он рассказывал о себе, о своих впечатлениях о США.

Ну а «Бен» всегда знал, что он делает и что необходимо было делать. Таков был его характер. О себе я не могу этого сказать.

Оба — «Бен» и Абель — были очень способными людьми. И у каждого из них — свой неповторимый характер.

У «Бена» было очень быстрое мышление. Человек эмоциональный, он на все мгновенно реагировал.

Абель больше задумывался. Он был настоящий ученый, хотя долго проучиться в университете ему не довелось. Пришел в Службу: образование — средняя школа. Очень интересовался математикой, естествознанием, физикой, даже больше, чем политикой.

А «Бена» политика интересовала. За одно воскресное утро он мог прочитать четыре-пять национальных газет. Делал это молниеносно.

У него была феноменальная зрительная память. Я часто говорила ему: «Я читаю быстро, но с тобой мне не сравниться». Это, конечно же, тренировка. Сама я скорочтением не занималась. В этом не было необходимости. А он тренировался постоянно, ведь ему было необходимо впитывать большой объем информации.

Питер:

— Вы знаете, наверное, что в двенадцать лет он поехал жить в США. Туда его отправила мать к своей сестре. Жил в Калифорнии, изучал жизнь вокруг и очень быстро выучил английский. И так же быстро приобрел американский акцент. В его произношении были некоторые особенности, но в целом он говорил хорошо. Что касается отношений с людьми, то «Бен» и Абель были очень осторожны. Что я имею в виду: всегда были вежливы, обходительны, вели себя непринужденно. Очень хорошо вписывались в окружение.

Однажды в самолете «Бен» встретил американца из среднего класса, достаточно обеспеченного, который привел его к себе домой. Дом «Бену» очень понравился. И он в этом доме всем понравился. Дети стали называть его просто «Бен». В Соединенных Штатах не говорят «дядя» или «тетя». Ему такая простая форма обращения очень нравилась. Вообще, он всегда очень свободно и естественно находил себе друзей. Это же черта была свойственна и Абелю. Но Абель, может быть, делал это не столь быстро. Таков был его характер.

У Абеля было очень заметное адамово яблоко. Однажды в Нью-Йорке мы должны были встретиться с ним в парке «Бронкс», в зоопарке, у клетки для птиц. До этого один раз на этом же месте с ним встречалась Хелен. Перед встречей они долго ехали в метро, пересаживались с поезда на поезд, при этом Абель только издали наблюдал за Еленой. И вот наконец они встретились у большой клетки с птицами и договорились о моей встрече с Абелем на следующей неделе.

И после работы, я работал тогда учителем, поехал на эту встречу в зоопарк. Там была небольшая детская железная дорога. Я вошел в вагон через заднюю дверь, оттуда мне было удобнее наблюдать за людьми. Здесь мое внимание привлек один человек с большим кадыком — адамовым яблоком. Он был в соломенной шляпе, как у американского фермера, пиджак перекинут через руку. Выглядел типичным американцем. И внутренний голос сказал мне тогда: «Это, наверное, он и есть». И потом это подтвердилось. Это была моя первая встреча с Абелем. Мы звали его «Милт».

И с Абелем, и с «Беном» у нас были очень хорошие отношения. Но мы чувствовали их разные характеры. Первый наш Новый год в Советском Союзе мы с Хелен встретили в доме «Милта». Там были «Бен» с женой, много других людей. Они обсуждали события в стране, и для нас многое было непонятным. Елена понимала больше, чем я. Все, что они говорили о стране, для нас было новым, мы чувствовали себя как дети. Уже позже мы начали многое постигать.

«Бен» был первым человеком, который заговорил со мной о Сталине и сталинизме. Хелен была в тот момент в командировке. Говорил он очень откровенно. Мы понимали, что у «Милта» не было возможности нам все рассказать, когда мы были в Соединенных Штатах. В Москве, конечно, ситуация изменилась.

Абель предпочитал все тщательно обдумывать, пытался прогнозировать все возможные ситуации. «Бен» был более импульсивным человеком, реакция его всегда была сиюминутной. Но при всей разности характеров оба к нам относились очень внимательно. Я знаю, некоторые тогда думали: «Кто вы вообще такие? Думаете, вы приехали сюда указывать и наставлять нас?» В мыслях «Бена» и Абеля не было ничего подобного. Говорили мы с ними всегда совершенно свободно.

— Много писалось, что благодаря «Бену» Англия получила медаль за музыкальные автоматы на Всемирной выставке в Брюсселе.

Хелен:

— Я не обращала на это внимания. Важнее было то, что он делал для Советского Союза.

Питер:

— Я расскажу, если вас это интересует. Да, мы не обращали особого внимания на эти детали. Это было действительно в Бельгии. Бен ни капельки не хвастался своим изобретением и этой наградой. Работал он в фирме, которая производила замки. В пабах, куда многие люди приходят выпить виски, пива, послушать музыку, понадобились своеобразные замки для музыкальных автоматов. Нечто подобное и сделал «Бен» со своими друзьями. Но это не составляло предмета его главного интереса.

Хелен:

— Это было просто прикрытие.

Питер:

— «Бен» хорошо разбирался в технике. Водил машину. Мог заниматься и замками, зарабатывая этим на жизнь. Было своеобразное соглашение, сотрудничество между несколькими главными в этом деле людьми. И «Бен» был одним из этих главных людей. Примечательно, что, не зная его очень хорошо, партнеры все равно соглашались с ним работать.

Хелен:

— Они были уверены в нем. Когда в США арестовали «Милта», то нашли у него мою фотографию. Это все испортило. Без этого не смогли бы проследить связь Абеля с нами, связать все воедино. А арестованный Абель молчал. Не знаю точно, что он говорил на суде, но знаю, что так и не проговорился. Просто сказал: «Это моя личная фотография», и всё.

На фотографии я была в своей спецодежде. Работала токарем на авиационном заводе, который производил различные детали для самолетов. Сфотографировали меня в спецодежде. Это нас и выдало. Иначе бы не узнали, что мы связаны с Абелем. «Милт» совершил ошибку. Ему нужно было избавиться от этой фотографии. Иногда именно такие «незначительные» ошибки приводят к провалу.

Ну а в Англии сначала взяли под наблюдение другую пару: Хоутона и его подруту Этель Джи, потому что предатель из Польши выдал и этого человека, и его подругу. Через них, наверное, и вышли на «Бена».

Питер:

— Дело в том, что у Хоутона была слабость: он много времени проводил в пабах и тратил много денег на спиртное. Полиция обычно такое подмечает. И, может быть, его решили проверить. Эти факторы и могли оказаться решающими.

«Бен», изредка навещал нас. Хелен уже говорила, что наша улица заканчивалась тупиком. Как правило, «Бен» оставлял машину на одной из соседних улиц и подходил к дому по дорожке, которой обычно не пользовались.

— Скажите, как вас арестовывали?

Хелен:

— Значит, я поехала в Лондон.

Питер:

— В субботу.

Хелен:

— И в субботу встретилась с «Беном». Он говорит: «Сегодня я занят. У меня встреча. Возьми, пожалуйста, этот конверт, а я через пару дней заеду и прочту». Я положила конверт в сумку, села в машину и уехала, оставив «Бена» в Лондоне. Приехала домой, начала готовить ужин, и тут раздался звонок в дверь. Открываю, спрашивают: «Можно войти?» Питер был в другой комнате.

Питер:

— Это была комната с книгами. У любого книготорговца есть такая комната, своего рода кабинет с каталогами, адресами и телефонами клиентов. Все это было в комнате. И в тот момент я работал. Суббота и воскресенье у меня были рабочие дни. Нужно было просмотреть каталоги и отослать несколько писем клиентам. Я занимался своим делом, а Хелен готовила ужин.

Хелен:

— Итак, они вошли в гостиную и спрашивают меня: «Что вы знаете о Лонсдейле?». Я говорю: «О Лонсдейле? О каком Лонсдейле?» — «Мы имеем в виду человека, который часто приходит к вам». Я говорю: «Сюда многие часто приходят. Кого конкретно вы имеете в виду?» Этот человек мне отвечает: «Мужчину по имени Лонсдейл». Я ему говорю: «Извините, но это имя мне незнакомо. Очень многие здесь покупают книги, и я не знаю, о ком вы спрашиваете». Тогда он говорит: «Прошу прощения, но я вынужден вас арестовать».

— Сколько всего человек пришло вас арестовывать?

Хелен:

— Трое мужчин и одна женщина. И когда их главный произнес фразу «Я вынужден вас арестовать», у меня ёкнуло сердце, потому что в моем блокноте лежали письма «Бена» от его жены. Письма, написанные специальным микроскопическим почерком…

Питер:

— На дворе в это время шел дождь. Вокруг нашего дома на всех улицах стояло несколько машин — полицейских или агентов. Сначала, пока Хелен разговаривала с этими людьми, мы действительно не понимали, чего от нас хотят. О том, что нас ожидали у дома, мы узнали, конечно, позже.

За нашим домом был большой сад, а за ним площадка для игры в футбол и кегели. Пространство ограниченное, полузакрытое. Они хорошо знали это и заняли соответствующие позиции.

Хелен:

— Спрашиваю их: «Какие вы предъявляете обвинения?» Они: «Нарушение закона о хранении официальных тайн». Я говорю: «Да что вы? О чем вы? Я не знаю никаких секретов. Какие тайны я могу знать?» Тогда один из них говорит: «И все равно мы вас арестуем». Я вздохнула: «Ну, что поделаешь, арестовывайте. Только можно я пойду погашу огонь на кухне? По-моему, это какое-то недоразумение». Но женщина пошла со мной на кухню, поэтому я не смогла бросить письмо «Бена» в огонь. Вот так они узнали о письмах жены «Бена».

— Вас обыскивали?

Хелен:

— Они сделали это в участке. Интересно, что в городке Руислип, где мы жили, я знала почти всех жителей. И меня все хорошо знали. Некоторые знакомые молодые люди подросли и стали полицейскими. И когда я вошла в полицейский участок, меня там тотчас же узнали и спросили: «Что случилось, миссис Крогер?» Я говорю: «Не знаю, что случилось». Это был маленький полицейский участок, для арестованных там не было места. Поэтому нас повезли в другой город.

Питер:

— Да, но сначала, прежде чем нас увезли из дома, после разговора с Хелен они пришли ко мне. Я работал в кабинете. Так же, как и Хелен, я понял, что произошло. Они начали задавать различные вопросы. Затем предъявили официальный документ, где было сказано, что мы подлежим аресту на основании нарушения закона о неразглашении официальных тайн. Меня тоже спросили о Лонсдейле, и я ответил примерно то же, что и Хелен. И, наконец, они сказали, что хотят обыскать дом. А это означало, что необходимо было спустить лестницу. По-другому этого сделать было нельзя.

Хелен:

— Автоматическую лестницу, которая вела на чердак. После того как по ней спустишься, немного подтолкнешь, она сама складывается.

Питер:

— И вот они опустили лестницу, и мы поднялись наверх. Впереди меня шел мужчина и сзади тоже. Затем включили свет, и начался обыск. Но не очень тщательный. Потом мы узнали, что после нашего ареста они присылали плотников, чтобы полностью разобрать дом и по-настоящему все обыскать. Там, конечно же, были наши деньги, паспорта и так далее.

Хелен:

— Но что интересно. Человек, который купил дом (он перепродавался несколько раз) начал копать яму неподалеку от гаража. Дело в том, что наша старая радиостанция сломалась, мы вырыли яму под гаражом и закопали ее там. И только два или три года тому назад мы прочитали в газетах, что нашли еще один передатчик Крогеров.

Питер:

— После ареста нас отвезли в тюрьму за пятнадцать-восемнадцать миль. Но и там они не могли разместить всех троих. Повезли еще в один участок. Шел дождь. Там было довольно много машин — восемь или девять. В них сидели агенты. А главные оставались с нами, только в разных машинах. Потом нас поместили в камеру. Хелен была в другом месте. В тот момент мы не знали, где находился «Бен». Узнали только на следующий день.

Хелен:

— Нет, мы узнали не в воскресенье. В понедельник нас доставили в лондонский суд «Олд Бейли». По воскресеньям они не работают. И там мы встретились с «Беном».

Питер:

— Да, «Олд Бейли», напротив театра «Ковент-Гарден». Историческое место.

На верхнем этаже «Олд Бейли», были камеры. Как только мы увидели «Бена», то поняли: суд будет открытым.

Хелен:

— А еще там были Хоутон и его женщина. Увидев ее, я тогда сказала себе: «Эх ты, трусиха, ты вся дрожишь от страха».

Питер:

— Меня и «Бена», поместили в одну камеру, Хелен — в другую. Они всегда держат женщин отдельно от мужчин.

У нас не было адвоката. Мы понимали, что все наши знакомые адвокаты откажутся от этого дела. Что предпринять? Вскоре нам случайно удалось поговорить об этом с «Беном». Было это, когда мы выходили в коридор попить воды. Он сказал мне: «Я попрошу своего адвоката, чтобы подыскал кого-нибудь для вас». Мы не могли иметь одного и того же адвоката. У «Бена» должен был быть свой, у нас — свой.

Хелен:

— В тюрьме нам пришлось признать, что мы знакомы.

Питер:

— Ну, сначала мы отворачивались, не обращали друг на друга никакого внимания. Мы, конечно, не знали, кто такой Хоутон. В «Олд Бейли» Хелен и я сели отдельно от всех. А потом, к вечеру, мы оказались в одной камере. Это было что-то типа камеры предварительного заключения. Обычно там держат от одного до трех дней. Необходимо было представить дело магистрату, полицейскому судье, который должен был дать санкцию на его слушание. Так было положено по закону. У него оно находилось четыре-пять дней. Только после этого мог состояться суд. Затем начались поиски улик. Выяснение, кто мы такие. Они не знали кто мы. Все это было в феврале. Суд должен был состояться в марте перед Пасхальными праздниками.

Хелен:

— Они сняли у нас отпечатки пальцев.

Питер:

— Я как раз хотел об этом сказать. Главного судью звали Паркер. Это был очень известный человек. Хотел, чтобы суд закончился перед Пасхой, потому что все судьи накануне праздников предпочитали быть свободными от работы. Изменить мы ничего не могли, это целиком зависело от них. Суд продолжался восемь дней: пять дней одной недели и три — следующей. И завершился за день до Пасхи.

В тюрьме мы были с «Беном» в одной камере. Хелен — в отдельной. Мы с «Беном» обсуждали, как себя вести.

Итак, Крогеры осуждены. Они содержатся в разных местах, видеться разрешают редко, их часто переводят из одной тюрьмы в другую. Крогер начинает с рассказа об одной из тюрем, еще не самой страшной.

Немного о том, что же представляет собой мужская «Тюрьма Ее Величества Манчестер», построенная в 1869 году. В ней в максимально строгих условиях отбывают срок особо опасные заключенные. Как ни странно, тюрьма находится в центре города Манчестера. Неподалеку — большой стадион. Она известна своими звуконепроницаемыми стенами толщиной чуть не пять метров.

Ну а какой эта тюрьма представлялась ее узникам, вспоминают Питер и Хелен.

Питер:

— Меня за девять лет заключения не раз переводили из одной тюрьмы в другую. «Манчестер» — это огромная тюрьма, приблизительно на четыре тысячи человек. Иногда заключенные спали даже в коридорах — не хватало места. В одной трети камер содержались по три человека. Камеры чистые, сделаны из крепкого камня.

Поскольку мне дали 25 лет, у меня в той тюрьме была камера на одного. В этой и других тюрьмах мы раздельно с Хелен просидели до 1969 года.

Хочу коротко рассказать вам об одном интересном моменте. Хелен, если потребуется, меня дополнит. Где-то еще в первые полгода меня вызвал к себе заместитель начальника тюрьмы. Доставили меня к нему два охранника. Как? Сцепили руки в виде сиденья, я сидел на их руках, и они несли. Так в «Манчестере» поступают с особой категорией заключенных.

И вот я — в кабинете, стою перед столом. По правилам, надо назвать свое имя и тюремный номер. И заместитель начальника мне говорит: «Тут есть сотрудник американской разведки, который хочет с вами встретиться. Вы хотели бы с ним увидеться?». Это дословно то, что он спросил. Я подумал секунду: «Нет, сэр. Не хочу». Почувствовал, что он испытал облегчение, расслабился после моего «нет». Сказал: «Хорошо, Крогер, можете идти». И я отправился к себе в камеру. Видимо, такой был у британских служб взгляд на это дело. Теперь пусть расскажет Хелен.

Хелен:

— А вот что было интересно для меня. Однажды входит ко мне в камеру начальник уже моей тюрьмы и спрашивает: «Крогер, могу я вам задать один вопрос?» Говорю: «Конечно». Он: «Читал о вашем деле в газете. Я так понимаю, вы из рабочих». «Да», — говорю. И он: «С вами понятно. Но, пожалуйста, объясните мне, как это получается: Филби, Маклин, Бёрджесс (члены знаменитой «Кембриджской пятерки». — Н. Д.). Они не из бедных! Они — аристократы! Что их-то заставило примкнуть к коммунистам?» Отвечаю: «Послушайте, видимо, вы не читали Маркса. Карл Маркс писал, что лучшие сыны и дочери своих стран, если они любят свой народ, сделают все для торжества социализма». Он на меня так посмотрел и вышел.

Питер:

— «Манчестер» — суровая тюрьма. Если вам попадется книга под названием «Любить на пособие» на английском в мягкой обложке, то почитайте. Ее автор, хороший писатель, рассказывает о «Манчестере». В этом городе работал Фридрих Энгельс, управлял фабрикой своего дяди. Вот кто знал Манчестер! Но я взялся вам рассказывать о временах более к нам близких. Двадцать лет, с 1920-го и до начала войны в 1940-м, Англия переживала депрессию. Маленький человек, англичанин по имени Роли Уолтер, рассказывал мне, через что они с женой прошли. По субботам позволяли себе развлечься. Покупали на накопленные за неделю гроши дешевый пудинг с чаем и билеты в кино на галерку. Вот так они развлекались в праздничные вечера. Так что неудивительно, что в 1945-м премьером избрали не Черчилля, а Этли: рабочие были злы на консервативную партию и после этих двадцати лет совершенно не хотели за них голосовать.

— А в какой из тюрем вам пришлось тяжелее всего?

Питер:

— В тюрьме на острове Уайт. Тридцать миль от ближайшего графства. На этом острове у крупных бизнесменов были виллы, что по-русски называется дачами.

Хелен:

— У большинства из них также были яхты.

Питер:

— И был там клуб яхтсменов. А я сидел в одной из трех тюрем, которые находились на этом острове. С трех сторон мы были окружены несколькими рядами стен, электрической проволокой и стражей с собаками, которые дежурили двадцать четыре часа в сутки. Люди, которые постоянно жили на острове, работали в основном в магазинах, обслуживали богачей. Рассказываю, чтобы вы представляли себе всю атмосферу.

Однажды, было это в 1968 году, меня пришли навестить трое мужчин, трое бывших банкиров. Один из них работал в очень крупной компании. И этот человек со мной говорил от лица всех троих.

Дело в том, что в тюрьму иногда приезжали специальные уполномоченные. Они подолгу разговаривали с заключенными, чтобы выяснить, можно ли их отпустить под честное слово. Но эти три человека пришли не для того.

Хотели просто со мной побеседовать. А я подумал: «Ну что я могу им сказать?» Я уже говорил, что мы с Хелен были в Польше. И вдруг тот человек говорит, что он тоже бывал в старой Польше в 1920-х годах. Там у него был бизнес. Я сразу понял, что это за люди, и что ожидать от них чего-либо хорошего не стоит.

Приходили к нам и другие. Однажды тюрьму посетила женщина, директор школы. Она беседовала с заключенными специально с целью их возможного освобождения под честное слово. Как только она вошла, к ней сразу же бросилась группа отбывавших заключение грабителей — в надежде, что она что-то для них сделает. Это были участники ограбления поезда, в Англии его называли «Великим ограблением», иногда добавляя слово «века». Украли сто двадцать мешков с мелкими купюрами на громаднейшую по тем временам сумму — под три миллиона фунтов стерлингов. Трудно сказать, где они спрятали эти деньги, украденное не нашли. Налетчиков было тридцать: пятнадцать основных участников преступления и пятнадцать второстепенных, которые только помогали и поэтому получили всего по несколько лет. Часть из них содержалась в тюрьме на острове Уайт. В такой компании я и отбывал свой срок. Грабители враждовали, по постоянным дракам между ними я мог судить об их необыкновенной жестокости.

В этом отсеке тюрьмы нас было всего шестнадцать человек. И среди этих шестнадцати мне предстояло найти свое место. Так, например, у одного бандита были жена-испанка и ребенок, и иногда он просил меня писать ей открытки. Поскольку я еще помнил испанский язык, был участником войны в Испании, эти просьбы я выполнял.

Затем они захотели совершенствовать свой английский. Я согласился, и стал давать им уроки. Почти все мои ученики учились с удовольствием. Но не Чарли Уилсон, один из главарей банды. У него был фруктовый магазинчик. Ему почему-то эти наши занятия не нравились. Грубиян, даже подельники его не любили, но кулаки у него были очень тяжелые, что способствовало поддержанию авторитета. А настоящим главарем был Брюс Рейнолдс. Человек с университетским образованием, с собственным домом на юге Англии. Все это великое ограбление Брюс и задумал. Он и Уилсон получили по тридцать лет. Хороша компания?

Грабители эти очень удачно спрятали свои деньги. Наняли адвоката, которого пытались держать в страхе. Хорошо знали, когда его надо стращать, а когда приласкать.

Очень надеялись, что отсидят лет десять, выйдут на свободу и будут наслаждаться жизнью на припрятанные деньги.

Все, кроме одного, были женаты. Очень интересно было наблюдать за визитами этих жен к ним в тюрьму. Те пытались казаться светскими дамами и старались подчеркнуть это особой походкой. Приходили они по субботам — это был день визитов.

— Сколько всего вы отсидели в тюрьме?

Хелен:

— Девять лет без двух месяцев.

Питер:

— Восемь лет и десять месяцев. В январе 1969 года мы начали получать телеграммы от наших товарищей. Один наш товарищ, который сыграл большую роль в нашем освобождении, прислал новогоднюю телеграмму: «В этом году будете делать вино из собственного винограда». Мы оба почувствовали сильное волнение. Следующим известием стала статья в апрельском номере одной из вечерних газет, точного названия сейчас не вспомню. По-моему, автор статьи Луис, кажется Хенри, был он фрилансером.

Хелен:

— Советским…

— Не Виктор Луи[4]?

Питер:

— Да, он. И по его статье мы поняли, что нас что-то ждет. В мае советские консул и посол стали чаще посещать министерство иностранных дел. В июне визиты еще больше участились и стали ежедневными.

Хелен:

— Расскажи им об этом.

Питер:

— И, по-моему, 25 июля, ровно за три месяца до освобождения, газета «Daily Mail» напечатала сообщение о нашем обмене. Многие не поверили. Но я почувствовал: это — правда.

А в сентябре мои соседи по тюрьме решили дать обед в мою честь. Об этом у меня даже сохранилась вырезка из «Times». Они собрали деньги. Нам позволялось иметь небольшое количество денег и покупать кое-что из еды. Например, жареных цыплят, пироги… У тюрьмы был собственный огород, где мы выращивали помидоры, огурцы, еще что-то.

Мы расселись, один даже играл нам на фортепьяно. Интересно, что преступный мир старается подражать светскому образу жизни. Они старались вести себя как в настоящем ресторане.

Хелен:

— Сколько их всего было?

Питер:

— По-моему, пятнадцать, один не пришел. Я сохранил имена всех заключенных.

Хелен:

— Питер был хозяином, сидел во главе стола.

Питер:

— Одного из присутствующих звали Билли, другого Уолли. Камеру, где сидели мы втроем, называли коммунистической. Билли проходил службу в британской армии в Египте. Он совершил кражу и его посадили на шестнадцать лет. А в тюрьме он еще и ошибся — ударил охранника. В армии Билли занимался боксом. Наверное, он просто потерял над собой контроль, и ему добавили срок. Мы очень много с ним разговаривали. Билли в тюрьме заочно учился в одной из школ. От него ушла жена, забрала двоих детей. Парень очень переживал.

А другому соседу по камере, Уолли, было 33 года. Большую часть своей жизни, с девяти лет, он провел в тюрьме. В первый раз украл банку консервированных бобов в магазине. В двенадцать лет его опять посадили в тюрьму. После этого он попадал туда регулярно.

Хелен:

— В исправительно-трудовую колонию.

Питер:

— Уолли отсидел еще много-много лет. Лет пятнадцать назад я прочитал в одной газете, что его освободили.

По четвергам и пятницам нам обычно показывали кино. Кто-нибудь делал пирог. Однажды показывали фильм «Зорба-грек» («Грек Зорба». — Я. Д.). Помню, кто-то сказал мне тогда: «Питер, станцуй-ка нам, как Зорба». И я подумал, что этим людям действительно нужно как-то развлечься, жизнь очень скучна и монотонна, а парни были молодые. И еще я подумал: а почему бы не станцевать? И попытался сделать несколько движений, похожих на народный греческий танец. И на прощальном обеде они преподнесли мне подарок.

А Хелен сидела в тюрьме «Холлоуэй».

Хелен:

— После побега Блейка (в 1966 году. — Н. Д.) меня увезли из этой тюрьмы в гораздо, гораздо более суровую.

— Расскажите, как вас освобождали. И Как произошел обмен и на кого поменяли?

Питер:

— С момента прощального обеда в сентябре 1969 года до обмена оставалось чуть больше месяца. Был такой англичанин по фамилии Джеральд Брук, он преподавал русский язык. Принадлежал к антисоветской организации, которая, по-моему, называлась «Anti Soviet National Labor League». Насколько я могу судить по газетным сообщениям, когда он спустился с трапа самолета, наши (советские) сотрудники взяли его, он отвез их на явочную квартиру, где была обнаружена антисоветская литература. Его судили и приговорили к пяти годам заключения. И еще пара контрабандистов, которых поймали в Ташкенте и посадили в тюрьму за провоз наркотиков. Вот на этих людей нас и обменяли.

Хелен:

— Помимо этого, вроде бы, были еще какие-то русские женщины, которым разрешили выехать за границу и встретиться со своими мужьями.

Питер:

— Газеты подхватили новость об обмене и попытались раздуть сенсацию. О нас писали как о двух крупных шпионах. Вообще-то мы не считаем себя шпионами. Мы коммунисты-интернационалисты, боролись против фашизма. Газетчики возмущались, что двух Крогеров обменивают на Брука и остальных. И общий дух газетных сообщений был полон недовольства. В июле, согласно соглашению, Брук вернулся в Англию, где жена не позволила журналистам взять у него интервью.

Хелен:

— Дело в том, что он ничего не хотел говорить против Советского Союза. Он сказал, что с ним обращались так же, как со всеми заключенными. А газеты в то время писали, что с ним обращались плохо.

Питер:

— Нам оставалось ждать три месяца. Здоровье Хелен…

Хелен:

— Я была больна.

Питер:

— Я написал два письма госпоже Тэтчер. В то время она была членом парламента. А газеты были полны сообщениями о Крогерах и Бруке. Напечатав фотографию, на которой мы ели ростбиф с помидорами, газеты пытались убедить читателей, что якобы так мы питались каждый день. А делать это они умеют.

Когда «Бен» сидел в тюрьме, он написал несколько писем членам парламента. И я подумал, а почему бы мне не написать госпоже Тэтчер о состоянии здоровья моей жены, которая была очень больна. Чувствовала она себя плохо, хотя и не знала причину. Я получил ответ от госпожи Тэтчер, но в нем не было ни слова о Хелен. Я отправил Тэтчер второе письмо и получил точно такой же ответ. После трех месяцев ожидания мы поняли, что надо запастись терпением. Так как мы находились в разных тюрьмах, мне было разрешено видеться с Хелен раз в три месяца.

Хелен:

— Однажды, когда я поехала навестить Питера, меня и сопровождавшую охранницу встретил начальник тюрьмы, который сказал: «Заприте ее в этой камере». И я ответила: «Вы не имеете права этого делать. Я приехала навестить мужа и имею полное право находиться вне камеры». Тут он испугался и начал пятиться назад. Я была готова броситься на него. Тогда он посмотрел на охранницу и сказал: «Ну ладно, оставайся здесь».

— Не могли бы вы припомнить какие-либо подробности вашего обмена? Вы сразу полетели в Москву?

Хелен:

— Мы же были поляками. Поэтому полетели в Польшу. В аэропорту мы увидели густую толпу, потому что накануне английские газеты писали: «Крогеров отправляют с большими почестями, чем английскую королеву», и естественно, что любопытных пришло очень много.

В самолете у нас было два польских охранника, потому что в салоне оказалось очень много журналистов. И все они хотели взять у нас интервью. Мы прекрасно пообедали: шампанское, икра, чего там только не было, ведь это был спецрейс.

Питер:

— В самолете не было никого, кроме нас, журналистов и двух наших товарищей. (Коэн ошибается: в салоне было и несколько обычных пассажиров, с удивлением внимавших происходившему на борту. — Н.Д.)

Хелен:

— Опасались, что в самолет могут подложить бомбу. Поэтому наши товарищи хотели нас отправить на своем самолете. Что касается Брука, то его привезли на советском самолете.

Питер:

— За неделю до нашего отлета меня отвезли в Брикстон (район Лондона. — Я. Д.). Там в тюрьме я провел в одиночестве пять или семь дней. За день до освобождения мне приготовили костюм и упаковали мои книги. Что интересно, меня пришли провожать заместитель начальника тюрьмы, некоторые охранники и старшие офицеры. Накануне освобождения я не спал всю ночь. В шесть часов зазвенел звонок. Я встал, оделся. Меня посадили в машину и повезли. Стекла в машине были такими, что я не видел, куда везут, а снаружи не было видно, кто внутри машины. Один офицер сидел рядом с водителем, и еще двое — со мной на заднем сиденье. В отличие от предыдущих поездок на мне не было наручников.

Хелен:

— Однажды, когда я приехала навестить Питера, его ввели в комнату для свиданий в наручниках. Я была вне себя. Начала кричать на них: «Как вы смеете! Вы все, вместе взятые, и мизинца его не стоите!» И уже в следующий раз его привели без наручников. Я никого из них не боялась.

Питер:

— Машина, в которой меня везли, остановилась недалеко от моста через Темзу. Тут же подъехала машина с Хелен. Офицер в моей машине с гордостью посмотрел на меня и сказал: «Вот так работает британский транспорт».

Расскажу об эпизоде, который не попал в английские газеты. Мы находились в одном из офисов аэропорта, заполненного журналистами. Присутствовал и заместитель министра, который спросил меня: «Мистер Крогер (меня уже не называли заключенный номер такой-то), всем ли вы довольны?» Минуту подумав, я ответил: «Нет». Он посмотрел на меня удивленно. Я продолжил: «У Лонсдейла вы забрали все книги, которые он перевел, всего, по-моему, он перевел на русский три книги. У меня было двадцать четыре тетрадки, двенадцать из них вы мне не возвратили. Почему? Ведь, кроме русских слов, грамматики, там ничего нет. Посмотрите внимательней. Дайте экспертам, которые докажут вам это. Так почему же вы не вернули мне их?» Заместитель министра ответил: «Мы посмотрим ваши тетради и поступим согласно закону». Когда в тюрьме покупаешь тетрадь, то на ней написано, что в зависимости от содержания записей тетрадь может быть конфискована.

А содержание можно интерпретировать по-разному. Своих тетрадей я так и не получил.

Затем мы сели в самолет. Симпатичная стюардесса заговорила с Хелен по-польски, чтобы дать понять, что она полька по происхождению.

Хелен:

— Ей было очень приятно нас видеть. Все журналисты стали просить у нас автографы. И я всем подписала их меню. Затем кто-то попросил меня произнести речь. Я сказала, что я не держу зла на английский народ, что хочу только мира и не хочу, чтобы дети были напуганы бомбежками. Ради этого я живу и надеюсь, что нам не придется увидеть еще одну войну. Все мне захлопали.

Питер:

— Один из журналистов вел себя как провокатор. Он норовил заснять нас в какой-нибудь неудобной позе. После того как мы попросили всех прекратить съемки, он оставался единственным, кто проявлял назойливость. И тогда я сказал ему: «Почему вы не уважаете всех и ведете себя так непорядочно?» После этого он ушел. Хелен произнесла свою речь как раз перед Варшавой. Но сначала они попросили сказать несколько слов меня. По-моему, речь Хелен была глубже и эмоциональней.

Потом, при приземлении, открылась дверь, мы вышли, дверь закрылась, а все остались в самолете. Нас встречали наши люди. Мы сели в машину, и нас отвезли на дачу под Варшавой. Там, в маленьком домике, где нас ждали, мы провели ночь.

Хелен:

— 25 октября (по старому календарю в годовщину революции) мы приехали в Советский Союз. И с тех пор мы здесь.

— Вопрос вам обоим: ваше жизненное кредо и девиз.

Хелен:

— С малых лет я была революционеркой. В пятнадцать лет вступила в социалистическую партию. Но потом из нее вышла: там было очень много пожилых мужчин, которые приставали ко мне. В то время я была молодой и симпатичной девушкой. И я подумала: что это за социалисты? И ушла от них. Затем вступила в коммунистическую партию. Меня хотели послать учиться. Я получила много хороших рекомендаций, но это долгая история.

Питер:

— В штате Иллинойс я вступил сначала в комсомол, затем в партию. А потом и в нашу службу. Я знал, что это очень серьезный шаг в моей жизни. Женился на Хелен и чувствовал, что она будет…

Хелен:

— Стойкой до конца.

Питер:

— Да. Я был уверен в ней. Я знал ее характер. Что касается моего политического кредо, то я говорю марксистским языком. Но мне бы не хотелось говорить на этом языке сейчас, это было бы слишком…

Хелен:

— Академично.

Питер:

— Конечно же, у нас есть кредо в жизни. Но мы чувствуем, что социализм не может быть построен так быстро, как мы надеялись. К этому мы пришли после долгих раздумий.

— Даже живя в других странах, вы работали для нашей страны, и каковы были ваши впечатления, когда вы сюда приехали? Так ли вы себе все представляли?

Хелен:

— Нет, мы имели совсем другое представление.

— Думали, у нас лучше или хуже?

Хелен:

— Я знала, что страна была очень отсталой, и я размышляла: «Как можно построить социализм в стране, где большая часть населения безграмотна, где до революции многие жили в сараях, в бараках?» Но я ожидала, что с каждым годом ситуация будет улучшаться. Подумала, что положение улучшилось, когда в магазинах появилось столько товаров. Но затем я задала себе вопрос: «Откуда все эти товары? Ведь не мы их производим». Покупаем за нефть, за золото. Почему же мы не приобретали оборудование и не научились производить все сами, как Япония? Ведь у этой страны нет сырья, но посмотрите, как она процветает. Почему мы так не можем? Вот что обидно.

Питер:

— В нашей истории было много трудных испытаний и сложностей. Батальон, в котором я воевал в Испании, носил имена двух канадских патриотов и был интернациональным по своему составу. Командиром орудия был русский. Именно от него я услышал о том, что случилось со многими советскими военными в 1936 году. С некоторыми из них он отбывал заключение, потом его отпустили.

Если говорить об СССР, то 1980 год был для меня поворотным. В «Правде» была напечатана передовица. Я помню, беседовал тогда с товарищем. Он сказал мне: «Прочти это. И ты найдешь ответы на вопросы, которые тебя волнуют». Я прочел статью во второй раз. Вскоре Андропов стал генеральным секретарем партии…

— Вы же были знакомы с Андроповым.

Питер:

— Он лично вручал, нам награды. Говорил он с нами очень любезно и пытался сделать все, чтобы о нас не забывали. Наверное, нынешний председатель КГБ тоже заботится о нас. С Юрием Андроповым мы встречались дважды.

Хелен:

— Юрий приходил к нам, когда мы получили квартиру.

Питер:

— Он был очень скромным человеком. С людьми разговаривал всегда на равных. Пришел к нам, мы поговорили, вместе обедали. Наша встреча помогла нам по-новому взглянуть на жизнь в Советском Союзе, потому что многого мы не знали. Мы, конечно, читали немало разнообразной литературы, но она не может заменить встречи с живыми людьми. С этого момента мы стали лучше понимать действительность.

В 1984 году наступил второй и более серьезный переломный момент. Я понял, что в стране что-то происходит, предстоят изменения. Читая газеты, я тоже чувствовал перемены. Люди стали более открыто говорить, больше задумываться.

Я понимаю, что прошлого не вернуть. Все, что произошло, это уже часть истории, часть жизни. И нам надо это понять. Поэтому предстоящие перемены будут нелегкими. Некоторые вообще не хотят перемен. С другой стороны, каким путем осуществить эти перемены — тоже вопрос. Но мы верим в социализм, в демократический социализм. Он возможен. Я знаю, некоторые не верят. Но он возможен. К этому выводу мы пришли после долгих раздумий, бесед с нашими товарищами. Но люди должны быть заинтересованы в этом. Они должны действовать.

Хелен:

— Молодые люди должны действовать.

Питер:

— Да, особенно молодые люди. Я знаю, что не вся молодежь думает одинаково. И сегодня такое время, когда не только комсомол, но и другие молодежные организации должны объединить усилия. Я знаю, что молодежь уже не та, что двадцать или тридцать лет назад. Но объединение усилий возможно, как и возможно появление новых лидеров среди молодежи. Эти новые лидеры должны вывести страну на новый уровень развития. Сейчас советские люди становятся более зрелыми. В 1917 году Ленин, большевики, рабочий класс взяли политическую власть, ее взял рабочий класс. После революции должны были произойти перемены, потому что страна развивалась экономически и социально. Но они так и не произошли. Сейчас наступило время перемен. И мы надеемся это увидеть. Если мы с Еленой не увидим, то увидите вы и примите в этом участие.

Знаю, например, что Ленин говорил об империализме: «Существует азиатский и западный империализм». Он отмечал, что для западного капитализма характерны определенные демократические черты. Читал я об этом и у других авторов. И мы не должны закрывать на это глаза. Нам надо создавать новые законы для правового государства. Например, вопрос о земле. Кому она принадлежит? У нее должен быть хозяин.

Хелен:

— Земля для людей.

Питер:

— Или, например, магазин или киоск. Я приведу пример из нашей жизни. Было это около года назад. Лучше ты расскажи.

Хелен:

— Я пошла в магазин купить минеральной воды. Тележка, которую я взяла, была сломана. Положила в нее три бутылки воды и покатила. Одна из бутылок выпала, и удар пришелся по пальцу ноги. Палец сломался. С кем мне в этом случае судиться? В другой стране я подала бы в суд. Потому что в магазине была женщина, которая отвечает за порядок и за состояние тележек для продуктов. Вот вам проблема правового государства.

— Чем вы сейчас занимаетесь?

Хелен:

— Мы болеем. Мы очень больны.

— А когда вы приехали в Советский Союз после обмена, чем вы сразу стали заниматься?

Хелен:

— Мы работали с молодежью. Сейчас меня обижает то, что молодым людям не разрешают приходить к нам. Ведь у нас так много учеников. Я спросила у… (называет имя. — Я. Д.): «Почему мы не можем с ними встречаться?» Он говорит: «Вы можете это делать». Я говорю: «Почему же тогда никто не приходит?» Учеников у нас действительно было очень много. Мы много работали с ними.

— Чем теперь интересуетесь в жизни больше всего?

Хелен:

— Мы очень много сейчас болеем.

Питер:

— В 1930–1936 годах мы вставали рано утром и немедленно хотели узнать, что происходит в мире. Это интересует нас до сих пор. Я, например, не могу так легко, как раньше, читать классическую литературу, но о текущих событиях читаю без труда. Нас интересует все, что происходит внутри страны и за рубежом. Я уже говорил, что когда-то преподавал историю, и знаю, что происходит в мире.

— Один очень короткий вопрос: это очень трудно — двадцать лет жить вдали от Родины?

Хелен:

— Да, скучно. У меня была очень большая семья. Ну, что делать. Здесь у меня хорошие друзья, но все равно это не одно и то же. Мы считаем Советский Союз своим домом, и мы приняли гражданство. Но хотелось бы поддерживать какие-то отношения. Возьмите русского за границей, ведь он всегда остается русским. Я встречала очень многих русских, они постоянно говорят о своей Родине. Это естественное чувство.

Юрий Сергеевич Соколов был связником Коэнов в США. Это он помог им бесследно исчезнуть из Нью-Йорка. И в Москве Юрий Соколов до кончины супругов оставался одним из ближайших их друзей. Они дружили семьями, общались. Юрий Сергеевич часто приходил на помощь Коэнам, попавшим в среду новую, не всегда ими хорошо понимаемую.

Начну главу о связнике Абеля и Коэнов Юрии Сергеевиче Соколове эпизодом, связанным с нашим другом «Персеем». Никогда мы с моими собеседниками-разведчиками не сюсюкали, не заливались горючими слезами. Даже в моменты утрат, когда один за другим уходили их друзья и мои герои, держались стойко, всегда поминая ушедших. Но тут рассказал я старому разведчику о смерти Теда Холла. И Юрий Сергеевич расплакался. Прибежавшая в комнату супруга принесла сначала валидол. Потом нитроглицерин. Соколов был не склонен к сентиментальности. А тут рыдания.

Мы сидели, молчали. Суровая, резковатая супруга Юрия Сергеевича успела как следует выговорить мне, что ни к чему травить душу неприятными новостями. Сам же Соколов успокоился нескоро, все повторял: «Какой был парень, какой парень… был у меня на связи». Потом кое-что рассказал, вспомнил подробности — но это так, для моего общего понимания.

Да, когда в середине 1990-х мы встретились с полковником Службы внешней разведки Юрием Сергеевичем Соколовым, он оставался последним из тех, кто работал с героями нашей разведки Абелем — Фишером и Коэнами не в кабинетах Лубянки, а рисковал вместе с ними «на поле» тогдашнего ГП — главного противника — в Штатах. Его фамилия известна лишь в узком кругу коллег. Соколов словно исчез, растворился в зоне повышенной секретности, где людей знают лишь под оперативными псевдонимами.

Во времена Абеля и Коэнов он звался «Клодом». Родился в 1921 году, а с 1947-го работал в США под дипломатическим прикрытием, занимался научно-технической разведкой. Затем последовали командировки в Швейцарию, Австрию, другие страны. Юрий Сергеевич Соколов, всегда оставаясь разведчиком, работал в крупных международных организациях. Долгие годы — и даже после выхода в отставку — занимался с молодыми разведчиками. Ушедший от нас Юрий Сергеевич — автор многих стихов и песен, посвященных внешней разведке. Его дочь Наташа недавно подарила мне самодельную книжку стихов отца. Очень откровенных. И грустных. Лихих песен о разведке поэт-разведчик не сочинял. Все написанное им полно глубокого, тонкого смысла. Понятен ли он людям, от этой профессии далеким?

Все-таки разведка — занятие специфическое. О ней трудно писать, не докопавшись до истины. А когда докапываться, если сейчас принято сочинять быстро, что называется похвальным словом «оперативно». Но тут скорость идет во вред истине. Сегодня вокрут героев-разведчиков выдумки и мифы, размноженные Интернетом и людьми, небрежно к журналистике и писательству относящимися.

Каюсь, но и я, пытавшийся разобраться в немыслимых хитросплетениях советской атомной разведки, внес свою постыдную лепту в покрытую мраком историю. В одной из статей публично «похоронил» Соколова — «Клода».

Юрий Сергеевич сам позвонил, представился, принял без всякой обиды мои извинения, и мы познакомились. Знаете, что поражает в людях той, к сожалению, уходящей когорты? Они, будто на подбор, скромны и интеллигентны. Не совсем уверены в том, что уже можно рассказывать, а чего никогда нельзя. И еще — весьма небогаты. Офицерская пенсия плюс крошечные блага и, как правило, никаких сбережений. И при этом гордость за свою профессию — не выставляемая напоказ, однако весьма заметная.

Упреки в том, что слишком много места уделил в этой книге Юрию Сергеевичу Соколову, категорически отвергаю. О нем написано до обидного мало. С журналистами, кроме меня, он не встречался. Да, много на себя беру, но иначе кто, если не я? И не сочтите за хвастовство или пижонство. Считаю это своим долгом. Если дал Бог встретиться и услышать, пусть узнают о святых скромных людях и другие.

К Соколову я ездил на самый край Москвы — в Теплый Стан. Он шутил: «Увидите у конечной остановки автобуса самый последний дом в конце улицы — мой». Зато из окна видны были подмосковные леса. Иногда выходили на балкон. Он любил вздохнуть полной грудью. Тяжело заболел, но сумел победить даже инсульт. Вернулся на работу. А трудился, готовя юную поросль последователей — своих и Абеля с Коэнами. Поэтому не рискну называть известное мне конкретное место его службы.

Юрий Сергеевич всегда принимал радушно. Иногда, попросив выключить магнитофон, вспоминал эпизоды заведомо запретные, припоминал лиц, которые навсегда так и останутся безымянными, а жалко: они заслужили известность и почет. Но Соколов обязательно предупреждал, что это «ни в коем случае не для печати».

Натура тонкая, отличный рассказчик, из которого не нужно вытягивать детали клещами, Соколов сам немало написал. Показывал мне свои стихи, всегда посвященные коллегам.

Рассказывают, что на праздничных, но все равно сугубо закрытых вечерах чекистов они звучали со сцены. Их великолепно читал атомный разведчик, будущий Герой России Анатолий Яцков (оперативный псевдоним «Джонни»). С ним Соколов работал в зарубежье. Оба были связаны с Моррисом и Лоной Коэнами.

Где-то в архивах Службы внешней разведки есть откровенные воспоминания Соколова. К сожалению, полковник сознавал: все это сугубо для служебного пользования, тут ничего и никогда не рассекретить… С ним было интересно говорить на любую тему. Настоящий интеллектуал. Он прожил долгую жизнь, не выходя из тени. Есть же на свете светлые люди — с ними легко всем! Обидно, конечно, что недополучил полковник славы, но разведчики работают «Без права на славу, во славу Державы».

Святой был человек… Сколько лет, как ушел, а вспоминаю его почему-то все чаще и чаще.

Прямо ощущаю недосказанность, не удалось и уже никогда не удастся рассказать о Юрии Сергеевиче все, что знаю. Ловлю себя на мысли, что его интонации были более искренни и задушевны, нежели то, что получилось у меня на бумаге. Но чего никак нельзя, того нельзя. Приходится мириться с тем, на чем настаивал связник наших нелегалов.

Что ж, Абелю — Фишеру и Коэнам было с таким связником спокойно.

— Юрий Сергеевич, сколько же лет вы проработали в США?

— С 1947 по 1952 год. Сначала я работал в консульстве. Дипломатического ранга, а значит, и неприкосновенности у меня не было. Потом перевели в представительство при ООН. Столько годков — и без всяких отпусков…

— Напряжение наверняка огромное. Теперь, по-моему, так не бывает: дают передохнуть.

— Да, сегодня это кажется невероятным. Но тогда было так. Оглядываясь назад, анализируя прошлое, чувствую удовлетворение. Не сочтите за нескромность, — полное. Начало было захватывающим! Пусть огромное напряжение, риск, но положительные результаты давали радость, уверенность. Если что-то удавалось сделать, значит, все усилия не зря.

— У вас были ценные источники информации?

— Серьезнейшие. Достаточно много интересных людей, от которых я получал материалы по тому же атому. А когда и наши взорвали свою бомбу, интерес все равно не угас. Дело совершенствовалось, ученые двигались уже к бомбе водородной, возникал трудный вопрос о средствах доставки оружия массового поражения.

— Откуда вы брали агентов? Вербовали? Кем были эти люди?

— Они мне достались от предшественников. А кем они были, говорить не буду. Меньше всего наши помощники нуждаются в славе.

— Ну, Юрий Сергеевич, ведь столько лет прошло…

— Хорошо. Например, в Штатах я работал с Моррисом и Лоной Коэнами. Имена в нашем мире известные.

— Да это одна из самых прославленных семейных шпионских пар!

— Слово «шпион» здесь грубо и неуместно.

— Простите. Моррис и Лона добыли для СССР чертежи атомной бомбы.

— В США меня как раз и отправили, чтобы восстановить связь с ними. Встретились, познакомились, подружились. Мы оставались друзьями до конца. А первым в Штатах установил связь с Моррисом Коэном, давшим в Испании согласие работать с нами, Семен Маркович Семенов. Оперативный псевдоним — «Твен». Затем контакт с Коэнами и их группой «Волонтеры» поддерживал Анатолий Яцков — «Джонни». Тот самый пакет с документами по атомной бомбе, переданный Лоне в Лос-Аламосе нашим агентом «Младом», она доставила в Нью-Йорк как раз ему. И за это тоже Яцкову уже посмертно было присвоено звание Героя России. А тогда из США Яцков уехал в другую страну. С ними работал Абель и я тоже. С Коэнами встречался один-два раза в месяц. Но обстановка сложилась такая сложная, что рисковать «Волонтерами», передававшими ценнейшую секретную информацию, мы не могли. И подключилась группа нелегалов во главе с Абелем.

— А как получилось, что вам пришлось стать связником и Абеля? Ведь вы трудились в посольстве.

— Тогда — в ООН.

— Все равно — легально. Но он-то был нелегал, а контакты между разведчиками, действующими под какой-то официальной крышей, и нелегалами запрещены.

— Правильно. Я в США, да и после, всегда был в легальной резидентуре. Но поручили поработать с нелегалами — надо было срочно налаживать связь с Абелем. Требовали, чтобы информация передавалась быстро. И вот отыскались мои молодые крепкие плечи.

— Ничего похожего раньше в вашей жизни не было?

— Как вам сказать, все же определенный опыт имелся. Был удачный и счастливый шанс испытать себя и в некоторых смежных областях. Вспоминаю начало 1945-го, Ялтинскую конференцию. Послали туда меня, юного оперативного работника, под прикрытием Министерства иностранных дел. Сначала в Пресс-службу, а затем быстренько перебросили в Протокольный отдел. Решалась на Крымской конференции в определенной степени судьба мира, и мы это в полной мере понимали, ощущали. Считали себя сопричастными. Не буду вас мистифицировать: на конференции, проходившей в Ялте, не довелось мне побывать ни разу. Работал я, как мы говорим, на объекте «Воронцовский замок». В нем — резиденция премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля. И там имел я возможность встречаться с самыми различными людьми, наблюдать их. Понятно, больше и чаще всего общался с англичанами. Хотя и с американцами — тоже.

— И с самим Черчиллем?

— Да, с самим. Такая была работа в Протоколе, что встречался с ним каждый день. Он ежедневно проходил мимо меня. Точнее, моего стола, стоявшего при входе во дворец, ему было никак не миновать. Иногда обращался с просьбами — формулировал их точно, коротко, исключительно сжато. Занят — страшно, весь в делах, но никогда не забывал обратиться с приветствием: «Как, молодой человек, себя чувствуете? Как дела?»

— Ей-богу, не вяжется с образом грозного премьера, вскоре произнесшего речь в Фултоне, которая, как у нас считают, и положила начало холодной войне.

— От Алупки, от Воронцовского дворца, до Фултона было еще далеко. Однажды Черчилль вдруг завел какой-то общий разговор — о конференции, о погоде, о молодых людях типа меня, знающих английский. Остановился около нас, куря сигару. Слышать, признаюсь, было лестно, особенно о молодых, на английском говорящих. Знаете, тогда я по одному его виду мог судить, как проходит конференция и доволен ли ею премьер. Бывало, возвращался с заседаний хмурый, походка быстрая, кивок — холодный. Для нас даже непривычно. Проходил, как-то сгорбившись, к себе в апартаменты. Но чаще — в хорошем настроении, чувствовал, значит, Черчилль, и заодно я тоже: на конференции все нормально.

— Правда, что постоянно курил сигару?

— Да, точно. Не все время, но частенько. А когда приезжал в хорошем настроении, то изо рта ее не вынимал. И во дворец входил с сигарой, как правило только начатой, до конца не докуренной. Один раз оставил сигару у меня в пепельнице. Наверное, привык это делать. По-моему, это ценилось окружающими — такие сувениры расхватывались мгновенно.

— Хранится в вашей коллекции?

— Должен признаться, что сигару я взял, долгие годы хранилась у меня дома. Но потом столько поездок, переездов… Жаль, но не дожила сигара до наших дней.

— А окружение Черчилля — они догадывались, что вы… не совсем из Протокола?

— Что вы, нет, конечно! Мы старались — я, к примеру, даже очень. Был примерным работником Протокола.

— Без формы?

— Какая форма, господь с вами! Никогда в жизни. Хотя нет, всего несколько раз при съемке на удостоверения в связи с повышениями в звании. На конференции мне приходилось встречать и провожать некоторых высокопоставленных людей из английской делегации. Однажды встретил и привез во дворец дочь Черчилля Сару. В другой раз дочь Гарримана — был такой посол США в России, потом достиг в Штатах высоких постов, был очень близок к Рузвельту, стал его ушами и глазами. Так вез я Сару из Ялты в Алупку, и она, любознательная, всем интересовалась, спрашивала. Были мы неплохо подкованы, отвечали на все вопросы, и я удостоился комплимента от дочки премьера. Она мне запомнилась моложавой миловидной дамой, приятной в общении. И фанаберии — никакой. А когда ехал встречать, немножко волновался. Но знаете, мы были готовы тут же всем гостям помочь, быстро все устроить. Оперативной работы как таковой, настоящей, практически никакой — у меня уж точно. Но плотное общение, контакт, обеспечение безопасности — стопроцентное. Ялта — это вам не Тегеран 1943-го, когда на тех же руководителей трех держав-союзниц немцы во главе с бандитом Скорцени пытались устроить покушение. А вдруг и в Крыму чего — диверсанты какие, недобитки, оставленные немцами, или просто неосторожность, разгильдяйство? Ведь Крым только недавно освободили. И мы были начеку.

— Юрий Сергеевич, а какие-то ЧП все-таки происходили?

— Бог миловал — ни разу ничего похожего. Время от времени подходили ко мне члены английской делегации, были среди них и военные в высоких чинах. Просили: нельзя ли посмотреть Алупку, место живописное. И мы обязательно устраивали экскурсию. Я как-то даже возил британского генерала, который потом меня долго благодарил. Но разговоры шли только о местных красотах. Все так наедались конференцией, решавшей послевоенную судьбу Европы и определившей зоны оккупации Германии союзными войсками, что о делах старались хотя бы на короткое время забыть, отвлечься. Ну и просьбы поступали соответствующие, проходили протокольные мероприятия. Я о той работе вспоминаю с удовольствием. Вот он — опыт живого общения, он мне здорово пригодился.

Был и еще один своеобразный ознакомительный эксперимент. В конце 1945-го, уже после войны, ездил в Лондон в составе белорусской делегации на Всемирную конференцию демократической молодежи. Тогда образовалась и мировая молодежная организация. Ну а в мае 1947 года, ровно полвека тому назад, я отправлялся в США, но через Париж.

— Мы с вами далеко отъехали от разведчиков-нелегалов. Но сейчас, чувствую, снова к ним приближаемся.

— Конечно, ибо Париж — лишь точка и короткая остановка на пути в Штаты, куда меня послали в первую долгосрочную командировку. В Париже предстояло встретиться с двумя разведчиками, моими предшественниками, до того работавшими в США. Мне повезло — то были Семен Маркович Семенов и Анатолий Антонович Яцков… Сначала встреча с Яцковым в посольстве СССР, потом с Семеновым. Оба прекрасные люди, выдающиеся разведчики. Столько совершили — я перед долгой командировкой читал их донесения в Центр, думал: как же можно так много успеть! Личные дела — увесистые, переписка — внушительная. Поэтому об их методах и привычках я знал многое.

— Вы хорошо готовились.

— Да, меня готовили серьезно. И счастье — долгие беседы с ними в Париже. Они старательно и исключительно добросовестно стремились как можно глубже посвятить новичка-сменщика в смысл будущей работы. Ничего не таили. Так что о Лоне и Моррисе я узнал из уст их ближайших друзей.

— Вы называете Яцкова и Семенова не связниками, а друзьями Коэнов?

— Сознательно. Так и есть.

— Встреча с Яцковым — «Джонни» и «Твеном» — Семеновым была запланирована в Москве?

— Меня предупреждали в Центре, подготовили к ней, чтобы не тратить драгоценного времени на ненужные вопросы. Только наиболее важное, сплошная конкретика. Понимаете, обойтись без этих бесед в Париже мне было просто невозможно. Все шло естественно, тщательно. И два аса, по существу, благословили меня на деятельность в нью-йоркской резидентуре. Это было первое и наиболее важное благословение — запомните этот момент!

— И вы по заданию резидента в Нью-Йорке встретились с Абелем.

— Да, помощь Абелю нужно было ускорить, он в ней нуждался.

— Какую помощь?

— Всевозможную. Дожидаться связников-нелегалов? Потеря времени. И решили, что без связи через посольство тоже не обойтись. Я как-то в резидентуре услышал разговор двух своих начальников. И один из них, Владимир Барковский, который работал по линии научно-технической разведки, рекомендовал нашему резиденту использовать в этом сложном деле Глебова.

— При чем здесь Глебов?

— Глебов, как и «Клод», это тоже я. Эти имена не я изобрел. Со мной не согласовывали, сказали только: ты будешь называться так.

— Сколько лет вам тогда было?

— Двадцать семь лет. Только что лейтенанта дали. Так вот, слышу разговор, а потом мне объясняют: установить связь с нелегалом, помогать ему в решении оперативных вопросов, и срочно, срочно…

— А вы знали, чем занимается Абель?

— В общих чертах сведения о нем я получил. Но сразу же пришлось преодолеть один серьезный момент. С ним связались по радио из Центра…

— …Из Москвы?

— Да, и встречу назначил Центр, а не резидентура в Нью-Йорке, как это обычно принято. Оказалось — что в трех кварталах от моего дома! Значит, дополнительный риск. Предстояло несколько раз провериться, нет ли наружки. И задачу мне поставили такую: мгновенно установить контакт, только сообщить ему о месте нашей ближайшей встречи уже в каком-нибудь другом районе — и сразу разойтись. Проверялся я долго. Менял автобусы, кружил — нет, чисто. Подъезжаю к кинотеатру, где должен стоять Марк, выхожу резво из автобуса, естественно первым. За мной — никого, и чуть не бегом, а бегал я быстро, к тому месту, и так мне было легко. Вижу: он, узнаю его еще на подходе.

— Вам показали фотографию?

— Никаких фото. Это был человек с острыми чертами лица. Иду, прыгаю себе, а проходя мимо него, что-то как бы уронил, нагнулся, шнурок поправляю, подбираю на землю упавшее и попутно говорю ему по-русски: «Товарищ “Марк”, через пять минут в кинотеатре, внизу, в туалете».

— А как нелегал понял, что вы — свой?

— Для него это было совершенно ясно. Во-первых, говорю по-русски, во-вторых, обратился «товарищ “Марк”», в-третьих, назвал его оперативным псевдонимом. Ну, я смотрю, он спокойно идет к кинотеатру, а я на всякий случай еще разок проверился. Забежал в том же темпе в маленькую лавчонку и быстро-быстро купил себе фруктов, конфет. Все нормально, и я мигом в кинотеатр, спустился в туалет. Там — никого, кино началось, и «Марк» увидел меня, подошел, обнял. А я немножко откинулся и говорю: давайте сначала обменяемся паролем. «Марк» мне: да-да, назвал пароль, я — отзыв, и теперь уже полная гарантия: мы как раз те самые, что и должны встретиться. Он — теплые слова, я ему тоже, что рад видеть. Я ведь знал, что он выдающийся нелегал. Показываю на записке: встречаемся тогда-то и там-то. Он кивает, мол, знаю, знаю. Я ему никаких бумажек, записку уничтожаю и передаю только письма от родных и говорю гул-бай. Собираюсь уходить, но «Марк» на прощанье попросил: «Целый год своих не видел. У меня совершенно нет денег. Заложил все, что только мог. Нет ли у вас?» У меня с собой около ста долларов, отдал. До новой встречи оставалось два дня, и я потом принес ему уже нормальную сумму. Так что «Марку» как раз крайне надо было, просто необходимо встретиться. Связника у него не было. И легальная резидентура могла и оказала товарищу «Марку» необходимую помощь.

— И никакого роскошества?

— Что вы, какие там роскошества!

— И вы пошли на встречу как атташе?

— Для других — атташе. А так — я был оперативный работник. Для «Марка» — разведчик.

— Вы с ним сразу на «ты» или все-таки на «вы»?

— Только на «вы». Это теперь ведущие на телевидении всем «ты» да «ты». А мы уже только потом, когда хорошенько поработали.

— Долго ли еще пришлось выступать в роли связника?

— С Вильямом Генриховичем довелось работать около двух лет. Были личные встречи, безличные, тайниковые операции. Личные встречи были не частыми, скорее редкими, но запоминающимися.

— Юрий Сергеевич, поясните, пожалуйста, ваши термины — личные, безличные, тайниковые…

— Личная — это, понятно, когда я вижу, с кем встречаюсь. Но злоупотреблять ими нельзя, потому что каждая требует сложнейшей подготовки, огромного внимания, напряжения, в том числе и нервного. Главное тут — обеспечение безопасности нелегала. Я же прекрасно понимал, что значит его провал. Любая моя оплошность может обозначать бегство Абеля или даже что похуже.

— Что?

— Страшнейшее — арест. И потом я понимал, что это такое — подготовить человека к нелегальной работе. Поэтому вопросам безопасности уделялось первостепенное значение. Личные встречи были редки, ну, раз в квартал, и я их все помню.

— Может, расскажете о самых запомнившихся?

— Расскажу, но сначала отвечу на другой ваш вопрос — о встречах безличных. Встречи безличные, безличная связь, это, к примеру, когда я закладываю контейнер в какое-то условное место. Называется — тайник. Ставлю определенный сигнал, обозначающий, что я заложил информацию, материал в каком-нибудь контейнере. Нелегал или другой мой коллега это видит, принимает сигнал. Идет к тайнику и изымает из него материалы. Это и есть тайниковая операция. Но можно также действовать и с помощью сигналов различного типа, условных меток, знаков, которые ставятся, а затем считываются в условленных местах и служат для нелегала определенной информацией.

— Допустим, крестики-нолики.

— Это — дело изобретательности. Каких-то стандартов здесь не бывает. Многое зависит от оперативного работника, от страны, в которой трудишься, от ее обычаев. Поставленный сигнал должен не бросаться в глаза окружающим необычностью или чем-то еще. Чтобы какой-то случайный человек или совсем не случайный — из контрразведки — не обратил внимания на этот сигнал и не поставил около него своего наблюдающего. Вы говорите «крестики-нолики»? Хорошо, допустим, кнопка, воткнутая в определенное место. Или фигурка, кружочек, обозначенные мелом в заранее договоренном месте. А может быть изменение положения какого-то предмета.

— А какие варианты были у вас?

— Различные, их — бесчисленное множество, и одного какого-нибудь я не придерживался. У каждого оперативного работника — свое. У меня была метка мелом, очень удачно получалось с гвоздем. Например, шляпка вверх — все нормально. Вниз — значит, подожди, не делай.

— Юрий Сергеевич, а где были тайники? Как их готовили? Что закладывали?

— Тайники устраивали в разных местах: в лесу, в парке, где деревьев побольше, только не в Нью-Йорке и не на открытой местности. А с «Марком» у меня однажды случилась история своеобразная. Это было на окраине Нью-Йорка, в парке, на горе. Природа красивая, внизу играют в футбол, бейсбол. И я должен был заложить ему там шифрованные материалы — текст на тончайшей бумаге. В тайниковых операциях «Марк» проявлял невероятную изобретательность. Контейнеры изготовлял — прямо штучное производство: и болтики, и гайки, и чего только не вытачивал. Он их внутри просверливал и вкладывал материалы. И я попробовал показать, что тоже умею. Решил изобрести нечто оригинальное. Тем более что как раз накануне операции подходит ко мне мой коллега с куриной косточкой. Она не маленькая, но и неброская, я ее поскоблил, почистил, просверлил — и действительно получилось внутри этакое хранилище толщиной в палец. Помочил в керосине, чтобы была гарантия: собака или кошка случайно не утащат. И всунул туда тонюсенькие листочки, заделал аккуратно отверстие пластилином, получилось нормально. Эту самую косточку я и бросил в тайник. Через день — тревога. Подхожу и вижу: Абель выставил наш сигнал, что контейнера не нашел.

— Какой сигнал?

— Наш, условный. У нас же все на сигналах. Опасность! Если кто засек, то им надо бы и меня накрыть. Хочу пойти, проверить, может, где-то моя косточка рядом валяется и над нами с Абелем смеется. Но не могу, права не имею. Я обо всем резиденту. Он тоже предположил, что Абель контейнер просто не узнал. Запросили Центр.

— Неужели даже по такому незначительному поводу — и сразу в Москву?

— У нас все на нюансах, на тончайших деталях, и повод как раз серьезнейший. Немедленно был получен ответ. Другого сотрудника Центр вводить не стал, разрешил проверить тайник мне. И, не доходя до него, нашел я эту свою злосчастную косточку: лежит себе в высокой траве около каменной гряды и в глаза никому не бросается. Тут же проверил: контейнер никем не вскрывался.

— Почему вы в этом были настолько уверены?

— Мы обычно метку оставляем. Но перенервничал я страшно: ошибку допустил явную.

— Так чья ошибка? Разве не Абеля? Мог бы догадаться, что послание в косточке.

— Моя. Я не предупредил его о новой форме контейнера. Потом он мне рассказывал: «Я действительно взял косточку, подержал в руках. На контейнер не похожа. И отбросил ее в кусты». Абель был человек исключительно тактичный, представляю, чего только не натерпелся, а мне, молодому, только и заметил: «Ну ты меня и перехитрил».

Пунктуальности и огромной выдержки у него всегда хватало. Я лишь раз видел его не таким.

— Когда же?

— Однажды мы встречались с Абелем в другом городе, не в Нью-Йорке. Я хорошо проверился, мы встретились, поговорили на общие темы, и я передал ему письма от жены и от дочки Эвелины. «Марк» замялся, хотел раскрыть, но что-то засомневался. Я успокоил: все в порядке, обстановка вокруг нормальная. Он читает, и смотрю — лицо у «Марка» краснеет, задумался глубоко, по щеке капельки слез. Видно, чем-то расстроился. Больше никогда не видел, чтобы он давал волю нервам, ни до этого, ни после. Слезинка у нелегала — это что-то небывалое. И тут я проявил бестактность, осведомился, не случилось ли чего печального. А он мне: «Что ты! Совсем наоборот. Но я очень скучаю. Расчувствовался. Мне снятся мои, Родина. Знаешь, я все время один, совсем один. Очень тоскую по дому». И тут Абель попросил меня узнать, нельзя ли устроить так, чтобы встретиться с женой. Я спросил: а как ему это видится? Он подсказал, что его жену могут принять на работу, допустим в наше представительство в ООН, посмотрю, говорит, на нее хоть издали, как она идет. Я понимал, что дело это очень сложное, вряд ли кто способен устоять, увидеть жену — и не подойти. И надо ли вообще предпринимать попытки для таких вот личных встреч. Я задумался: сначала он, бедняга, посмотрит на жену, потом мы устроим ему встречу с выездом на конспиративную квартиру, и где-нибудь нас могут и прихватить — вдруг неприятности? Видимо, об этом же подумал и Абель. И сказал тихо: «Как бы мне на нее посмотреть хотя бы издали… Остальное — несбыточно. Приходят, лезут в голову иногда такие мысли. Не обижайся, желание вполне понятное. Вы устраиваете встречу в мотеле, потом — вторую. И нас засекает наружка». Подобные случаи, предложения, просьбы, я узнал позже, много позже, бывали и у других нелегалов, надолго от Родины, от семей отлученных. Так что в принципе удивительного здесь ничего не было. А «Марк» попросил купить жене, арфистке, музыкальный инструмент. Вот так…

— Такая была любовь?

— И любовь, и тоска — все вместе. Не уверен, но когда Юлиан Семенов описывал в «Семнадцати мгновениях весны» встречу Штирлица с женой в маленьком ресторанчике, он, наверное, все же намекал и на то несостоявшееся свидание, о котором упоминал я. Может, слышал и об этом случае с Абелем.

— Говорят эту сцену придумала режиссер Татьяна Ли-ознова прямо во время съемок фильма. У Семенова ее нет ни в книге, ни в сценарии. А где вы об этом писали? В каком-нибудь своем стихотворении? В воспоминаниях?

— В своих отчетах в Центр. Возможно, Семенов видел это в архивах, куда был допущен. Похоже, читал — очень похоже. Может, рассказал режиссеру. Получилось очень правдоподобно. Да, романов я не сочиняю, а стихи… Некоторые посвятил Абелю, Моррису и Лоне Коэнам.

— Не прочтете?

— Мы как-то встретились на одиноком пустынном берегу океана. Обсудили всевозможные наши вопросы, и я смотрю: «Марк» словно окаменел, взобрался на камень и стоял как памятник, как статуя, всматривался в океан. Молчал долго. Я не решался заговорить с ним, он задумался, ушел в свои мысли. Подождал, и Марк спустился со скалы, подошел, вздохнул: «Знаешь, а там, за океаном, мой дом». И снова мы долго молчали. Чувства глубокие, говорить сложно. Подобное испытывает каждый разведчик: тоска по семье, по Родине. И со мной тоже случалось. Я к тому времени уже несколько лет работал в Нью-Йорке. Как я все это понимал! Эти мои стихи я посвятил Абелю, той нашей встрече. Преподнес ему 20 декабря 1963-го к нашему празднику, 20 декабря (теперь День работника органов безопасности Российской Федерации. — Н. Д.), когда он уже вернулся из тюрьмы. Вот отрывок:

Мне очень не хотелось бы, чтобы наши чувства показались вам наигранной банальностью. Нервы, напряжение, оторванность от родного. Любой разведчик постоянно рискует. Нелегал рискует вдвойне. Все это изматывает, иссушает. И у многих, как у Абеля, долгое одиночество.

— Юрий Сергеевич, а как вообще складывается личная жизнь нелегала? Ведь одному же действительно тоска смертная. Не возникает ли мысли обзавестись связями, может и семьей?

— Об этом трудно говорить. Но представьте себе, что мне как связнику приблизительно такой вопрос был задан руководством из Центра: попросили, чтобы я выяснил у самого «Марка», нет ли у него кого-то рядом. И я, испытывая колоссальную неловкость, был вынужден спросить его. «Марк» мое смущение заметил. Сказал: не смущайся, вопрос этот вполне понятный. Но я могу твердо ответить, что верю, вскоре встречусь с семьей, и никаких других наклонностей или желаний у меня не было, и нет. А потом, когда уже садились в машину, взявшись за ручку двери, вдруг обратился ко мне с вопросом: «А что, у нас в Центре начальство опять сменилось?» Я подтвердил: да, совсем недавно, но как догадались? «Марк» улыбнулся: «Да когда они меняются, то ко мне обязательно с этим вопросом. Не красней, я уже привык».

— Да, тема деликатнейшая. А вот еще одна. Юрий Сергеевич, вы считаете, что Абеля арестовали только из-за предательства его радиста Хейханена?

— Да. Ведь он так ждал другого связника!

— По имени Роберт.

— Тот должен был приехать, и я, десятки раз проезжая по наземной линии метро, чуть ли не сверлил глазами телефонную будку на одной из станций. Именно на ней связник должен был поставить фигуральный сигнал — прибыл.

— Что это за символ?

— То ли треугольник, то ли черточка, сейчас уже не помню. Или более сложный сигнал: встречаемся в такой-то день и час. Я ездил по этой линии месяц — бесполезно. А потом исчезла и сама будка. Ее снесли. Нервничали, переживали. Неужели Роберт пропал, провалился? Через какое-то время из Центра сообщают, что связник погиб в Балтийском море: его корабль затонул. Словом, роковые обстоятельства.

— А вы знали этого человека?

— Я — нет. Абель знал и очень горевал, очень.

— Если бы Роберт добрался до Штатов, быть может, не было бы и тех проклятых лет, которые Вильям Генрихович Фишер — Абель просидел в американской тюрьме?

— У него были большие возможности и самые разнообразные связи. У этого общительного человека сложился широкий круг знакомств.

— Какую все-таки информацию он получал? Только ли по атомной бомбе? И какова ее ценность? На сей счет существуют мнения несхожие, иногда даже диаметрально противоположные.

— Я судить не берусь. У нас свой этикет. В чужие дела лезть не принято. Не собираюсь и не могу вдаваться в подробности. Основной круг агентов, с которыми Абелю довелось сотрудничать, навсегда останется безымянным. Но считается, что многие данные экономили нашей стране по два-три года работы в закрытых лабораториях и по восемнадцать — двадцать миллионов рублей еще в тогдашнем денежном исчислении.

— Юрий Сергеевич, ваша командировка в США была, как понимаю, далеко не последней?

— На научно-техническую разведку за рубежом я работал 25 лет. После Штатов были Англия, Австрия, Женева…

— Вы извините за этот вопрос, но не задать его тоже нельзя. Знаете, такое ощущение, что награды вас как-то обошли.

— Как вам объяснить? У меня, полковника, есть пятьдесят лет выслуги и несколько орденов. Еще на рубеже 1948–1949 годов в Нью-Йорк, где я служил, приехала представительная делегация: писатель Фадеев, кинорежиссеры Герасимов и Чиаурели, академик Опарин… Мне, как молодому сотруднику представительства Советского Союза при ООН, куда меня тогда уже перевели, поручили всю эту знаменитую компанию сопровождать. И однажды Сергей Герасимов, он взял на себя роль главного, попросил показать им китайскую часть Нью-Йорка. Столько о ней слышали! Вечером сели, дружно потеснившись, в мою машину, приехали, побродили по Чайна-тауну. И попросил Герасимов зайти в китайский ресторан. Я предупредил, что блюда могут оказаться дорогими. Тогда была у нас такая бедность: командировочные у всех крошечные, их и на столовую-то посольскую не всегда хватало, и иногда у членов даже высокопоставленных делегаций вообще не было денег, случались конфузы, не могли иногда рассчитаться. Но тут вступил в разговор Александр Фадеев и сказал, что «будем тратиться в соответствии с имеющейся наличностью». Зашли в маленький ресторанчик, и Фадеев, которому я перевел меню, все быстро понял. Заказали чай, а потом — бисквиты. Беседа получилась оживленной, люди эти столько знали… Неожиданно Фадеев мне говорит: «Смотрите, товарищ Соколов…»

— Неужели так официально друг к другу обращались?

— Так было принято. «Товарищ» — слово хорошее. И Фадеев — мне: «Разрезал я этот их бисквит, а там какая-то ленточка. Что там на ней написано?» Перевожу: «Вас ждет успех». Товарищ Герасимов сразу: «А у меня?» Тоже нечто похожее. И тогда все обращаются ко мне: «Что в вашем бисквите?» На моей ленточке значится: «Never be afraid!» — «Никогда не бойся!», да еще с восклицательным знаком. Прямо дали мне американцы второе после Яцкова с Семеновым — помните? — благословение. Очень оно было кстати. Я им воспользовался.

— Вы всегда верили в приметы и спокойно шли на операции?

— У нас с вами разговор получился честным. Скажу вам, что я в приметы не верю, никаких зарубок для себя не делал. Но приятные воспоминания облегчают жизнь. Разведчик не должен быть самоуверенным, а вот оптимистом — обязан. Меня будущие профессионалы спрашивали о волнении. Правда ли, что его можно подавить, избежать? Я волновался всегда, когда готовил операцию, волновался перед тем, как провериться: есть ли наружное наблюдение, обеспечена ли безопасность перед встречей. Волновался, но только до порога. Как только уходил из нашего «прикрытия», из резидентуры, из представительства или посольства, то сказать, что я чего-то боялся или так уж волновался, — нельзя. Я весь уже был в другой работе, я полностью ей был посвящен. Остального на данный момент для меня не существовало. Концентрировался на определенной задаче, сосредоточивался на конкретных шагах, которые были запланированы. Все мое внимание — лишь туда, есть план, который необходимо выполнить. Иначе в разведке нельзя.

— Вы женаты полвека. Жена с первых шагов знала, нем вы занимаетесь?

— Знала и переживала. Иногда очень глубоко. Старался ее беречь. Если предполагал быть дома к двенадцати ночи, то заранее предупреждал: буду в два часа, спи. Но нервов тратилось немало, супруга успокаивалась, только когда я поворачивал ключ в двери. Могла и притвориться, что спит.

— А хоть что-то успевали видеть, кроме разведки?

— Удивительно, но успевал. В кино мы ходили, в театрах бывали, иногда самых тогда модных. Слушал Кросби — вот это голос! Бенни Гудман все поднимался и поднимался, и вдруг на наших глазах его джаз начал сходить.

Меня успокаивали Фрэнк Синатра и Дорис Дэй. Еще тогда раздражало, когда отсутствие голоса компенсируют прыжками, миганием света и другими скучными эффектами. А встреч сколько! Особенно с людьми культуры — с великим певцом Полем Робсоном часто. Когда он пел нам в посольстве о катящей свои воды Миссисипи, брало за душу. С писателем Джоном Стейнбеком виделся. Но знаете, когда мы там, то с интересом смотрели наше, русское, то, что здесь, в Москве. Дмитрий Дмитриевич Шостакович был скуп на эмоции и язык, но скромность и эрудиция привлекали. Я снимал кинофильмы, понятно, любительские на 16-ми; ииметровке. Там Фадеев перепрыгивает через скамейку, а Шостакович задумчиво подходит к скамеечке и сидит на ней погруженный в себя, в мысли, может, в музыку.

Я доволен своей жизнью, судьба распорядилась мною справедливо. Понимаете, те, кто у нас работает, делают это не из-за званий и денег. Все эти блага, вероятно, лучше искать где-то в ином месте. Мы же сделали то, что были должны сделать. В этом и радость. Только в последние годы стали рассказывать о Семенове. Он был уволен со службы, когда боролись с космополитами. Ерунда! Потом трудился переводчиком и редактором в издательстве. Но его дела — они-то остались. Вот кого подзабыли, однако заслуг у Семенова от этого забытья никак не поубавилось. Я трудился по линии научно-технической разведки. А после оперативной работы судьба забросила меня в наш институт, теперь это Краснознаменная академия внешней разведки имени Юрия Владимировича Андропова. Преподавал двадцать лет, вел практические занятия с будущими разведчиками тоже по линии НТР. И у многих есть желание работать, верность Отечеству. Был после распада Союза период неверия, слабые бежали. Время такое? Может быть. Но бегство, предательство — это слабость. А был и пик: в Отечественную люди старались помочь Советскому Союзу в борьбе против нацизма. Но теперь идейной основы нет, что правда, то правда. С коммунистами нам работать было запрещено, чтобы не ставить под удар коммунистические партии. Работали с сочувствующими. А я только закончил службу (эта беседа проходила в мае 1997 года у Соколова дома. — Н. Д.). Хотя по-прежнему передаю свой опыт. Но об этом — не сегодня. Вот так и пролетело полвека…

— А кого из тех, с кем довелось работать, выделяете особо?

— Конечно, Абеля. Он многое сделал. Человек высочайшей культуры. А уж добросовестность — редко ветре-тишь. И его геройство не только в молчании после ареста, как стали говорить люди незнающие, от разведки далекие и к ее секретам не допущенные. Лучшее доказательство тому — обилие наград, Абелю врученных. Вам уже наверняка говорили: в ту пору к разведчикам были не слишком щедры. У Абеля столько орденов и орден Ленина.

— Но Героя так и не присвоили…

— Присвоить никогда не поздно. И другие мои друзья, Лона и Моррис Коэны, звания Героев России удостоены посмертно. Что, разве от этого их подвиг не столь важен? Вот их я тоже, как и Абеля, считаю выдающимися нашими разведчиками. Вы же знаете, что Абель работал и с ними. Да и я — тоже. Но именно Абель — первый, кто конкретно взялся за профессиональное воспитание Лоны и Морриса.

— Расскажете, как вы заменили Абеля и стали связником Морриса и Лоны?

— Обстановка в момент нашего знакомства была очень тяжелая. В 1948 году поднялась волна маккартизма. Отношения между США и СССР ухудшились. Работать стало еще труднее, и неудивительно, что Центр решил передать Коэнов на связь нелегалу, конкретно — Абелю. Так, конечно, было безопаснее для Морриса и Лоны. К концу 1949 года они перешли «под его покровительство», работали вместе где-то около девяти месяцев. Но вскоре Абелю было дано указание связь с Коэнами прекратить. Заменить его предстояло мне.

— Юрий Сергеевич, а кто придумал называть группу Морриса «Волонтерами»?

— Точно не мы. Так теперь называют их в различных публикациях. Вряд ли они сами об этом догадывались. Главное совсем не в этом. Наши встречи стали регулярными. Из чисто деловых быстро превратились по-человечески в искренние. Для меня иногда в поучительные. Моррису было 37 лет, Лоне — 34 года. Мне, более молодому, тоже было чему у них поучиться. Полное доверие, уважение и взаимопонимание. Мы стали друзьями. У нас были одни и те же убеждения, вера, цели. Каждый из нас мог надеяться на помощь друга. В нашем деле это тоже приносит успех.

А условия работы в США с каждым месяцем усложнялись. Здесь я не только о политическом расколе стран-союзниц и об антисоветизме. Американские спецслужбы работали против советской разведки жестче, чем когда-либо. Сложностей прибавилось. Выход на людей, нас интересующих, обладающих чувствительной научно-технической информацией, был крайне затруднен. Поиск источников, встречи с ними представляли огромный риск для обеих сторон. Все меньше американцев посещали советские учреждения. Боялись…

И как же многое в нашей профессии зависит от событий, вроде бы никак с разведкой не связанных. Сейчас об этом никто или мало кто помнит, но всплеск антисоветизма спровоцировал побег учительницы советской школы при посольстве Оксаны Касьянкиной (иногда пишут ее фамилию как Косенкина. — Н. Д.). Не захотела возвращаться на Родину, обратилась к ненавидевшим нашу страну эмигрантам. Но в их приюте учительнице не понравилось, и на машине советского консула она по собственной воле вернулась в Нью-Йорк. Приютили ее в Генконсульстве, где она спокойно провела два дня. А на третий выбросилась из окна. Что и почему? Видно, была на нервах. Но не разбилась: сломала ноги. И все это в их газетах вывернуто и перевернуто, обвиняли русских в попытке убить немолодую женщину, выбравшую свободу. Касьянкиной — американское гражданство, консулу — высылка. И в итоге такая антисоветская истерия, что закрыли наши консульства в Нью-Йорке и Сан-Франциско.

— Жестко! А вас не коснулось?

— Могло бы. Но что — я? Был всего-то стажером в консульстве. Но от беды подальше перевели меня в представительство СССР при ООН. Получил первый дипломатический ранг — атташе.

Все эти события Морриса и Лону от работы на нас не отвратили. Я бы сказал, мы еще больше дорожили совместным сотрудничеством. Это было наше с ними общее абсолютное доверие и глубокое уважение. Чаще приходилось встречаться с Лоной: парень с девушкой — картинка всегда успокаивающая. А важные вопросы, новые задания, варианты их решений обсуждались на встречах с Моррисом.

— Я слышал, порой вы работали с «Волонтерами» методами нетрадиционными, нарушая определенные каноны.

— Ну вот, и сразу обвинения в служебном несоответствии. Но в нормальной обстановке некоторых действий я бы, естественно, не совершил. Просто рисковать таким нелегалом, как «Марк», и двумя нашими верными помощниками было никак нельзя. И у меня все пошло не по традиционным нашим канонам. Первая встреча — в нью-йоркском Бронксе. Тщательно проверившись, приближаюсь к универмагу «Александере». Предстоит установить личный контакт с «Волонтерами», который был прерван, законсервирован. Наступила пора встретиться с Лоной Коэн.

В Центре я вел ее дело, видел фотографии. И здесь узнал сразу. Приятная молодая женщина спокойно приближалась к условленному месту. Правда, почему-то без опознавательного знака. Но сомнений все равно не было. И, подойдя, я произнес пароль. Лона моментально поняла, что я был именно тем, с кем и была назначена встреча. Но отзыва не последовало. Вместо этого Лона вдруг призналась, что все забыла. Но все-таки запомнила ключевое слово. Вот с таким небольшим приключением и восстановили связь. Мы вновь запустили остановленный было механизм, и контакты с важными источниками научно-технической информации стали возобновляться. Были и успехи, и потери. А помощь Морриса и Лоны оказалась просто неоценимой. Для меня Моррис — близкий, дорогой человек. Он был и старшим братом, и добрым советчиком. На первых порах ситуация для меня оказалась непривычной. И без дружеской поддержки Коэнов пришлось бы сложно.

— Простите, что вмешиваюсь в ваш монолог. Но почему пришлось срочно вывозить Коэнов из Штатов? Что все-таки произошло. Знаю, существует немало версий…

— Да, версий много. К этому времени в Англии был арестован наш источник, немецкий физик Клаус Фукс. Задержали агента Гари Голда. А Лона встречалась с другим нашим помощником — «Персеем». Естественно, возникла угроза, что рано или поздно ФБР может выйти на Морриса и Лону. А коль так, то и на других связных, и на Абеля. Это был бы большой провал. Сами представляете, что значит подготовить нелегалов, сколько это стоит и времени, и денег, даже вообразить трудно.

Безопасность Коэнов была под вопросом. Под горячую руку могли не только арестовать, но и сделать что похуже. Ведь посадили же после отъезда Коэнов на электрический стул супругов Розенберг. Продолжать связь с Моррисом и Лоной — авантюра. Поэтому и приняли решение: Коэнов вывозить.

— Моррис рассказывал мне, что вы сами пришли к нему домой. Но это же риск! Может, поведаете, как все это было?

— Было рискованно. Но ввиду срочности приход мой был неизбежен. Надо было принимать меры, спасать их, вывозить из страны. Значит, надо навестить «Волонтеров» и договариваться о сложной процедуре выезда. Это могла сделать только легальная резидентура — если я провалился, то меня отзовут. Что ж, перетерпел бы… А вот для этих двух американцев арест мог обернуться трагедией. Жара в том июле 1950-го стояла страшная. Караулить около дома? И когда они выйдут? Да и выйдут ли в такое пекло? Маячить около дома — привлекать к себе внимание. Потому решили действовать смело. Зайти к ним в дом без предупреждений, сообщить о необходимости отъезда. Так и получилось. Вошел к ним в дом, они — в полупляжном виде, были немного удивлены, но не потрясены. Я в костюме, только пиджак и сбросил. Чувствовали опасность, поняли, что уж если я пришел, значит, стряслось что-то серьезное. Разговор предстоял исключительно деликатный.

Садимся за стол. И начинаем говорить с Моррисом на бумаге. Я ему пишу: нужно встретиться в городе, чтобы подробно все обсудить. Болтаем о ерунде и пишем, пишем. А Лона приходит, забирает каждый листочек, несет в ванную и там сжигает. Я написал Моррису довольно понятно, что надо уезжать. Он возражает, что это неразумно, особенно теперь, когда появилось столько знакомых. Можно купить любые документы, сменить фамилию, место жительства, продолжать работать подпольно. Моррис — это настоящий боец, Лона — тем более. Я снова им свое: лучше вам выехать, и уже после этого, в спокойной обстановке и в другой стране будет решаться все остальное. Моррис мне опять о собственных предложениях, о переходе на нелегальное положение. Я стою на своем. И тут он выводит на бумаге: это воспринимать как приказ? Я подтверждаю, что да, пожалуй, как приказ. И он отвечает мне: тогда о чем же разговор? Если приказ, то он будет выполнен. Вот они — высочайшая дисциплинированность и чувство долга «Волонтеров»! Пошли совсем другие обсуждения. Мы договорились, когда и где встретимся в городе. Поднимаюсь, Лона выходит из ванной, а оттуда такой дымище! Я говорю: кто же так сжигает? Думал, ты знаешь, как сжигать материалы.

— А как?

— Вот и она — а как? Надо согнуть листочек буквой «п», поджигать сверху, он загорается и догорает без всякого дыма, только белый пепел остается. Лона сразу попробовала, и листочек мигом исчез. Поблагодарила, упрекнула: «Что же ты мне раньше не подсказал?» И вот какой оптимизм: пообещала, что в дальнейшей работе ей может пригодиться. И я понял, что нью-йоркская история заканчивается, а впереди — другие истории. Они оба были настроены на работу. Операция завершалась. Мы несколько раз ветре-чались в городе. Тяжелая наступала пора, очень серьезная. Были сложности, о которых не могу говорить. Но сам я паспортов им не передавал. Это сделал другой человек. Кто, говорить не могу. Я должен был не отдать паспорта, а взять их у Коэнов. Там нужно было кое-что подправить соответствующим образом. Удалось.

А дальше — две недели встреч, тщательной отработки, преодоление разных формальностей. В конце месяца я получил условный сигнал от Морриса: подготовка к отъезду завершена, они с Лоной покидают Нью-Йорк. Я волновался мучительно. Месяц, даже больше, от них и о них — ничего. Почему молчат? Успокоился только тогда, когда из Центра телеграммой сообщили, что Моррис и Лона благополучно добрались до Москвы.

Вернулся я домой осенью 1952 года. Хотелось повидаться с моими друзьями. Но трудно это было. Они находились на спецподготовке, уже по линии нелегальной разведки. Вы знаете, что работали они потом в Лондоне вместе с «Беном» — Молодым, под фамилией Крогер. Но перед отъездом мы с ними все же встретились. Они настаивали, и я тоже. Подъехала автомашина, я подошел, они сидят, и Моррис меня втащил к себе, начали целоваться, обниматься. Поговорить так и не удалось. Только повидались. Они уже уезжали. И уверены были, что я туда тоже поеду и буду там с ними работать. Но я с ними там не встречался.

Мы пятнадцать лет не виделись. У них — шесть лет работы с «Беном», девять лет тюрьмы. И только потом, когда Коэнов обменяли и они вернулись в Москву, мы стали встречаться.

А в день своего 75-летия Моррис подарил мне фотографию: он, Лона и я. Подписал на обороте: «Помню, как десятилетия назад ты переживал всем своим большим сердцем и как оно билось от волнения. Но мы добрались до Красной площади». А Лона, совсем не любительница писать письма, в своем обычном стиле добавила: «Со всем, что написал Моррис, я согласна». Мы с ними в Москве дружили, очень часто встречались. И жена моя, и три мои дочери. Эх, хорошее было время. Но все проходит…

— Так говорят французы.

— И не только. Лона умерла 23 декабря 1992 года, Моррис скончался летом 1995-го — за девять дней до своего 85-летия. Хорошие они были люди. Светлые, бескорыстные и героические. Моррис назвал меня незадолго до своей кончины «последним из могикан» советской разведки, работавшим с ним и Лоной за кордоном. Да, ушли все, кто работал с ними до меня и после. Думаю, что сделанное Моррисом и его женой для нашей страны только предстоит оценить будущим поколениям. Еще не всё из ими свершенного известно…

— Юрий Сергеевич, ну так расскажите! Кому, как не вам. …И кое-что было рассказано. О разных годах и странах.

И о неизвестных подвигах.

Вспоминает дочь Юрия Сергеевича Соколова — писательница Наталия Юрьевна Вико-Соколова:

Да, в Москве с Моррисом и Лоной общались в основном коллеги по профессии. Но были исключения. Близким родственникам наших нелегалов, работавших с ними вдали от Родины, разрешалось даже бывать в гостях у Коэнов на Большой Бронной. Эвелина Фишер, дочь полковника Абеля, приходила к ним с отцом. Дарила свои сделанные из засушенных цветов аппликации. Трофим Молодый, в те годы совсем мальчишка, говорил о друзьях отца «дяде Пете и тете Лоне» с любовью.

Еще когда был жив Юрий Сергеевич Соколов, их связник и друг, выводивший Коэнов из Соединенных Штатов, он познакомил меня с дочерью Наташей. Время шло, Наташа стала Натальей Юрьевной и известной писательницей Наталией Вико. Но откуда мне было знать, что она хорошо знала Коэнов? И только когда в электронной переписке она с радостью сообщила, что назвала внука Моррисом, вдруг осенило: может, в честь Морриса Коэна? Конечно! Именно так! И как я об этом сразу не догадался!

Не слишком надеясь на согласие, попросил дочь разведчика припомнить о Коэнах «хоть что-то». Ничего себе, «что-то»! Наталья Юрьевна отложила все дела и написала воспоминания о близких, по существу родных ее семье людях.

Естественно, есть тут и некоторые повторы. Но рука не поднялась сокращать и править сердцем написанное. В главе — свой и отцовский взгляд на события и бесконечная любовь. Так видит Коэнов Наташа, Наталья Юрьевна, хорошо их знавшая и очень любившая.

«Джордж, ты разрешишь мне, Наташа будет как моя дочь?» — спросила Лона моего папу при первой же нашей встрече.

У нее был приятный акцент, да и сама она была очаровательна. Я же испугалась: еще одной мамы с железным характером я бы не вынесла. А то, что Лона с характером, было видно невооруженным глазом. Они вообще были похожи, как я поняла за долгие годы знакомства, — мои родители и Лона с Петром, как мы называли Морриса. Красивые, умные, нежно любящие друг друга и безмерно преданные своему делу.

В квартире на Большой Бронной я чаще всего бывала с папой, несколько раз забегала к Лоне сама по каким-то делам. А вот когда они приходили к нам домой, почти всегда оставляла их, возможно потому, что вместе с ними приходили и папины коллеги, и я не хотела, даже скорее и не должна была, мешать их общению.

Лона действительно стала мне почти второй мамой. Когда я училась в 9-м классе, именно она в первый раз накрасила мне глаза.

— Пойдем со мной! — строго велела мне, заглянув в кабинет к мужу, который показывал нам с папой свои очередные книжные новинки. — Сядь. Женщина должна подчеркивать свою красоту. Я тебе покажу, как делать линию под глазами.

В ее руках появился карандаш. Мне было щекотно, смешно, но понимание значимости происходящего перебило все посторонние ощущения. Не каждый день тебя учит краситься легендарная разведчица. Когда Моррис вошел к нам в комнату, она гордо произнесла:

— Honey[5], ты можешь мною гордиться. Посмотри, что у меня получилось.

Они обменялись взглядами. Уверена: все, кто хоть раз видели их вместе, помнят этот быстрый взгляд, полный нежности и какого-то проникновенного взаимопонимания.

Моррис Коэн родился 2 июля 1910 года в бедной рабочей семье эмигрантов из России. Отец — из города Тараща под Киевом, мать — из Вильно. В Нью-Йорк они приехали в 1905 году.

Коэны работали в прачечной по 12 часов в день. По своим убеждениям отец был близок к коммунистам. Как вспоминал Моррис, приблизительно в 1920 году отец впервые взял его — десятилетнего — на митинг, на котором выступал Джон Рид. Моррис на всю жизнь запомнил это событие и любил вспоминать о нем.

Как-то мы разговорились о Джоне Риде, вспомнив главные принципы его жизни, которые я запомнила навсегда:

бесстрашно смотреть в глаза врагу, человек ли он или животное;

когда видишь, что целятся в друга, подставить под пулю собственное сердце;

рвать с прошлым, если это нужно во имя будущего;

любить блеск звезд больше, чем блеск золота.

— Что ж, — сказал тогда Петр. — Джон Рид был человеком с большой буквы. Пожалуй, это и наши принципы.

Вполне понятно, что характер, взгляды и убеждения Морриса формировались под влиянием отца. В 1933 году он, будучи студентом Иллинойского университета, вступил в Лигу коммунистической молодежи. Вскоре его активная деятельность в этой организации была замечена, и через год его исключили из университета.

В 1935 году Коэн вступил в Коммунистическую партию США. В 1936–1937 годах активно участвовал в антифашистских митингах в поддержку Испанской республики. На одном из них в огромном зале нью-йоркского «Медисон-сквер-гарден» он познакомился с Лоной.

— Я полюбил ее сразу, как увидел! Мы сидели в кафетерии, и я любовался ею, — улыбаясь, вспоминал Моррис.

— Нет, honey, это я полюбила тебя сразу. Телефон тебе свой дала. А ты пропал на два года. Мешал только мне кого-то другого полюбить, — проворчала Лона, бросив на него свой незабываемый взгляд.

Действительно, в июле 1937 года Моррис уехал в Испанию, чтобы сражаться против фашистов.

Июльской ночью он с проводником перешел франко-испанскую границу и вскоре явился в штаб интербригад в городе Альбасете. Там Моррис Коэн, прибывший в Испанию под именем Израэля Ольтманна, был зачислен в пулеметную роту Интернациональной бригады имени Авраама Линкольна. Вскоре принял первый бой и стал настоящим солдатом, храбрым и самоотверженным бойцом. Во время боев на реке Эбро он был ранен в ноги пулеметной очередью, до марта 1938 года лечился в госпитале в Мурсии, а после выздоровления начальник разведывательной школы Республиканской армии, сославшись на рекомендации интербригады, предложил ему поступить на курсы радистов. Вскоре Моррис по идейным соображениям дал согласие на сотрудничество с советской разведкой.

Моррис вернулся из Испании. И вот однажды летом, в «какой-то счастливый четверг», они буквально столкнулись в кинотеатре Манхэттена и с тех пор стали встречаться, все больше и больше убеждаясь, насколько они близки друг другу. О таком надежном спутнике жизни и верном соратнике можно было только мечтать. 1 мая 1941 года они решили пожениться, 22 июня, в день нападения фашистской Германии на СССР, объявили о своем решении и 11 июля 1941 года официально стали мужем и женой.

Вопрос о привлечении Лоны к сотрудничеству с советской разведкой даже не возник: слишком хорошо Моррис изучил и проверил свою жену. Он не сомневался в том, что Лона согласится.

Она получила дополнительное имя (на языке разведки оперативный псевдоним) «Лесли» и вскоре включилась в практическую работу — сначала под руководством Морриса, а затем самостоятельно.

Участие Лоны в работе оказалось как нельзя кстати: время было военное. В июле 1942 года Морриса мобилизовали в американскую армию, где он прослужил всю войну. Сначала — на Аляске, где его часть обеспечивала поставки в СССР различных грузов по ленд-лизу, а затем он участвовал в высадке войск союзников из Англии в Нормандию, в боях во Франции, Бельгии.

Войну Коэн закончил в звании капрала в Веймаре. В ноябре 1945 года был демобилизован, поступил в Колумбийский университет, по окончании которого в 1948 году стал преподавателем истории.

Ну а Лона после мобилизации Морриса в 1942 году оказалась для нашей разведки неоценимой палочкой-выручалочкой, сохранившей все ценные контакты Морриса в рабочем, действующем состоянии, оправдав все самые смелые надежды и ожидания. О выполнении ею некоторых сложных и опасных заданий сейчас хорошо известно из открытых источников, и я не буду повторяться, скажу только, что Моррис всегда очень гордился своей женой. Когда он хвалил ее, она всегда шутливо отмахивалась от него, смущаясь как девчонка. Наблюдать за ними мне всегда доставляло неописуемое удовольствие — они были очень настоящие, искренние и красивые люди.

Лона родилась 11 января 1913 года в штате Коннектикут, США, в семье эмигрантов из Польши. У ее родителей была небольшая ферма на 30 акрах земли. Часть они обрабатывали сами, часть сдавали в аренду. В семье было девять детей: семь девочек и два мальчика. Лона — четвертая среди сестер, в 14 лет уже начала работать: была и няней, и домработницей, и официанткой. Обстановка в семье была сложной, в основном из-за тяжелого характера отца, о котором Лона вспоминать не любила, называя как-то отчужденно «пан Владислав».

— Никогда не бывает плохого без чего-то хорошего, — говорила она, — если бы он был добрым и хорошим отцом, у меня не было бы моего характера. Я всегда боролась. С раннего детства. За мать, за сестер, за себя, за независимость, за справедливость и жизнь.

В 1935 году она стала членом Компартии США, настойчиво добивалась согласия партийного руководства на включение ее в состав бойцов Интернациональной бригады имени Авраама Линкольна в Испании, но так его и не получила.

Когда в 1942 году Морриса мобилизовали, Лона работала токарем на оборонном заводе и была профсоюзной активисткой.

— Вы представляете меня токарем? — весело спрашивала она. — О, я точно была самым красивым токарем!

— И решительным! — смеялся Петр. — Помнишь ту историю в метро?

Поздним апрельским вечером 1945 года Лона возвращалась с завода домой на метро. Очень хотелось спать, и она с трудом боролась со сном. Напротив нее сидели две хорошо одетые дамочки средних лет, которые довольно громко делились подробностями своей личной жизни. Вдруг в неожиданно наступившей тишине прозвучало:

— Ах, дорогая, но есть и положительный момент. У моего мужа последние месяцы хорошо идут дела, и мы смогли положить в банк солидную сумму.

— И у нас все складывается очень удачно, — заметила другая. — Как жаль, что война заканчивается, а то к концу года мы могли бы стать миллионерами!

Эта фраза так возмутила Лону, что она встала, подошла к размечтавшейся особе, отвесила ей звонкую пощечину и спокойно вернулась на свое место. Возмущенная дама не успела и рта раскрыть, как рядом раздался громкий голос пожилого рабочего:

— Ты правильно поступила, так ей и надо. Война для большинства людей — горе, несчастье, многие гибнут, а эти гадины мечтают на ней нажиться.

Тут поезд остановился, и обе дамочки стрелой выскочили из вагона под веселое улюлюканье пассажиров.

Лона любила вспоминать эту историю, как и первую встречу с моим папой, когда спустя некоторое время с момента консервации была наконец восстановлена связь с этими ценнейшими агентами.

— Осень, холодно, я стою около универмага в Бронксе, смотрю на этого молодого красавца, который только что произнес пароль, и вдруг понимаю, что совершенно забыла, что должна ответить. Помню только одно грубое слово, которое должна использовать, — stinker. И все. Ну, я так и сказала. С выражением, — смеялась она.

Довольно быстро между Лоной, Моррисом и папой установилось полное взаимопонимание и доверие. Они внимательно прислушивались к его советам и рекомендациям, понимая, что все это диктуется и деловыми соображениями, и заботой об их безопасности. Но в то же время и они очень помогали ему в изучении обстановки в стране и, в частности, в Нью-Йорке, в познании привычек и обычаев американцев.

В то время папа увлекся курением. Моррис наблюдал за тем, как папа дымит во время их «прогулок» на свежем воздухе, и вскоре очень тактично, что всегда было ему свойственно, высказал два пожелания.

Первое: не прятать зажженную сигарету в кулак, как это делали солдаты на фронте, чтобы не привлекать внимания фронтовиков, которые могут попытаться завязать ненужный разговор. И второе, весьма важное: не докуривать сигарету до самого фильтра, как это часто делали тогда иностранцы, в том числе русские.

Чаще всего папа встречался с Лоной, это было безопаснее: подумаешь, двое молодых людей прогуливаются по Нью-Йорку. Все важные и принципиальные вопросы, новые задания и пути их выполнения решались уже на встречах с Моррисом. Лона с папой часто вспоминали одну из своих прогулок в Бронксе, каждый раз, по-моему не случайно, делая это в присутствии мамы.

— Мы встретились в парке, погуляли, сели на скамейку, разговариваем. А Джордж сидит как посторонний! — На этом месте она всегда бросала на маму лукавый взгляд. — Я понимаю, что он любит свою жену, ну а как же быть с конспирацией? Пришлось сказать ему, что меня надо немедленно обнять из этих соображений, а то что подумают прохожие: что мы поссорились? А это значит — мы уже привлекаем внимание.

— Пришлось обнять! — смеялся папа. — Конспирация превыше всего!

Я хорошо помню все эти истории, наверное, именно потому, что вспоминались они во время наших встреч далеко не один раз. Им нравилось перебирать воспоминания как бусинки на четках, то улыбаясь, то хмурясь, то обмениваясь быстрыми взглядами, свойственными людям очень родным и близким.

Однажды днем я занесла для Лоны какую-то книгу, и она огорошила меня предложением:

— Проходи на кухню, мы с тобой будем колдовать!

В этот вечер она научила меня делать ее любимое блюдо — печеные яблоки. Это действительно была магия. Сначала яблоки без сердцевины («яблоки должны быть бессердечные!») укладывались на противень, внутрь добавлялась ложка меда и корица. Но главный секрет Лоны был в том, что после охлаждения каждое яблоко сервировалось на тарелочке, сверху оно покрывалось ложкой густой холодной сметаны и щедро поливалось соусом из меда и корицы.

Закончив готовку, мы сидели на кухне, наслаждаясь десертом, и я на какое-то время даже забыла, кто сидит рядом со мной. Лона быстро все расставила по своим местам, сказав:

— Тогда, когда Джордж неожиданно пришел к нам, я тоже готовила что-то из яблок. Но было жарко. Очень жарко. И я все выбросила в мусорное ведро. Иногда так надо — быстро принять решение и идти дальше.

Эта история хорошо известна в узких кругах, но я все-таки расскажу.

Летом 1950 года по указанию Центра папе было поручено экстренно подготовить Лону с Моррисом к конспиративному выезду из страны в Мексику, где об их дальнейших шагах должны были позаботиться уже его коллеги в соответствии с планами Центра. Ситуация на фоне невиданной волны антисоветизма, арестов и допросов была крайне опасной, и папе пришлось пойти на небывалый в разведке шаг — отправиться к агентам домой. Дверь открыл Моррис. Лона стояла напротив окна у двери. Они очень обрадовались встрече, но много разговаривать на отвлеченные темы было нельзя. Папе предстояло сообщить им о необходимости немедленной эвакуации и договориться о встрече в городе для обсуждения деталей операции. Беседа была необычной: «разговор» велся на бумаге, а исписанные листы Лона сжигала в ванной комнате. Согласие Морриса не было быстрым. Он дал понять, что не склонен пасовать перед трудностями и уж тем более спасаться бегством. В его голове это никак не укладывалось. Он понимал серьезность положения и последнее время неоднократно обсуждал сложившуюся ситуацию с Лоной, поэтому выражал их общую точку зрения.

Папа вспоминал:

«— Мы не хотели бы отказываться от борьбы. Неужели нет других вариантов, возможностей? — писал Моррис.

— Боюсь, что нет, — ответил я.

— Мы могли бы остаться в США, переехать в другой город и жить там по другим документам на нелегальном положении, — продолжал Моррис.

— Предложение интересное, заслуживает внимания, но не в США. Для обсуждения деталей у нас нет времени. Ваши пожелания будут учтены в будущем, но в другое время и в другой обстановке, — настаивал я на своей позиции. — А сейчас мы должны решить вопрос о вашем выезде из страны, и как можно скорее.

— Должен ли я понимать это предложение руководства как приказ? — спросил Моррис.

— По существу, это так, но по форме это скорее совет, дружеское пожелание, — ответил я.

— Что ж, приказы не принято обсуждать. Мы подчиняемся приказу, — заключил он.

Затем последовал небольшой перерыв — нужна была бумага.

Лона вышла к нам из задымленной ванной, обдувая обожженные пальцы. Пришлось научить ее одному из известных способов сжигания бумаги: согнуть лист так, чтобы можно было поставить его вертикально и поджечь сверху. Бумага будет гореть сверху вниз, без дыма, оставляя после огня очень небольшое количество белого пепла.

Позднее Лона высоко оценила этот совет. Мы с Моррисом продолжили наш диалог и договорились о встрече в городе. К сожалению, мы не могли поговорить о делах подробнее. Это было мое первое и последнее посещение квартиры наших друзей — очень непродолжительное и исключительно деловое».

Дальше события развивались в интенсивном темпе: встреча в городе, тщательная отработка каждого шага предстоящей операции, линии поведения со знакомыми, друзьями, коллегами и т. д. Всё проходило так, как было задумано, очень напряженно, но без каких-либо срывов или неожиданных затруднений. Эмоциональное напряжение, безусловно, сказывалось. И Лона, и Моррис понимали, что они покидают страну, в которой родились, навсегда, и никто не может им гарантировать встречу с родными. Лона говорила об этом сдержанно, а Моррис, нежно любивший своего отца, был очень расстроен. Прощаясь, отец и сын понимали, что больше никогда не увидятся.

Видимо, из-за этих переживаний Моррис немного расслабился, заставив понервничать и моего папу.

На одной из последних встреч они договорились о времени и месте следующей встречи, на которую Моррис должен был принести документы — свои и Лоны. Предусмотрели и запасной вариант, однако случилось так, что Моррис перепутал, какое место было оговорено для основной, а какое для запасной встречи. Они с Лоной решили подстраховаться и «перекрыть» оба адреса. Когда папа пришел на оговоренное с Моррисом место, то с удивлением увидел там Лону.

«На мой взволнованный вопрос о том, что случилось с ее мужем, она объяснила ситуацию и сообщила, что Моррис с документами отправился на другое место, — вспоминал папа. — Времени не было, я должен был как можно скорее доставить ожидаемые документы в резидентуру. Было уже поздно, приблизительно половина десятого вечера. Договорились с Лоной, что она немедленно возвращается домой и попросит Морриса сразу же выехать на встречу со мной на третье место, поближе к заново оговоренному времени.

На этот раз все сработало четко. Я дождался Морриса, принял документы, и мы расстались».

Было уже поздно, приближалась полночь. В резидентуру папа мог добраться приблизительно через час. Такое позднее возвращение далеко за полночь могло показаться подозрительным наружному наблюдению, а попадать в их поле зрения в эти напряженные дни выполнения такого ответственного задания, было совершенно ни к чему. И папа на всякий случай принял решение поехать на своей машине, оставленной в другом месте, на дачу, где отдыхали сотрудники представительства, в том числе и наш резидент, а утром следующего дня уже выехать вместе с сотрудниками в город и спокойно доставить документы в резидентуру.

Ехать после напряженного дня по свободной ночной дороге было одно удовольствие. Перед тем как машина въехала на авеню, светофор переключился на красный свет, но нарушения правил не было, и папа спокойно продолжал свой путь, заметив краем глаза стоящую на дороге полицейскую машину. Через несколько минут эта же машина, включив сигнальные огни, нагнала его, вынудив остановиться.

Пожилой упитанный полицейский неспешно подошел и, зевнув, попросил предъявить документы. Проверял он их долго, или папе в тот момент так показалось. Завязался разговор. Полицейский посоветовал быть внимательнее на дороге, папа пояснил, что ехал строго на зеленый свет. Полицейский упомянул свою жену, которая утверждает, что всегда права. Папа ввернул пришедшую на память шутку. Он с юности писал стихи, увлекался английским (мама, с которой он познакомился в разведшколе, вспоминала, как все обращали внимание на его безукоризненное произношение и любовь к языкам) и очень любил английский юмор.

В этот момент сработала рация:

— Чем ты там занят? — раздался громкий начальственный голос.

— Вот, разбираюсь с нарушителем, — ответил полицейский.

— А что произошло?

Полицейский кратко объяснил суть дела. В воздухе повисло молчание.

Папа в этот момент судорожно соображал, что делать, если начальство прикажет разобраться с задержанным в столь позднее время русским. При нем же были документы Лоны и Морриса.

— Ладно. Как закончишь, выйди на связь, — прервал паузу голос и отключился.

Полицейский вернул папе права и улыбнулся:

— Я все-таки выпишу вам штраф. Дома всегда права моя жена, а здесь, на дороге, только я.

Проехав минут десять, папа заметил, что с его ногами происходит что-то странное — они словно стали терять чувствительность, обмякли. Пришлось остановиться и походить по обочине, разминая ноги. Сказался стресс, годы без отпуска, бессонные ночи и огромная нагрузка, ведь фактически у него было две работы: одна в ООН, другая — основная, та, которой он был предан до последней минуты, посвятив ей ровно пятьдесят лет жизни.

Наконец все приготовления были закончены, и наступила последняя, прощальная, встреча Лоны, Морриса и папы. Они крепко обнялись, на глазах Морриса блеснули слезы.

Через несколько дней, в конце июля, папа принял условный сигнал, означавший, что друзья покидают Нью-Йорк.

Прошло около месяца мучительного ожидания, пока в нью-йоркской резидентуре получили наконец радостное сообщение о том, что Моррис и Лона благополучно прибыли в Москву, — путь из США в Советский Союз оказался несколько длиннее, чем планировали.

Июль 1950 года оказался для папы очень жарким. Кроме Лоны и Морриса у него на связи было еще несколько ценных агентов, и в итоге за месяц он провел более двадцати встреч.

— У тебя очень умный, сильный и надежный папа! — говорил мне Моррис.

— И красивый! — всегда добавляла Лона.

— И очень скромный! — качала головой мама.

Увы. Она была права.

Я уже писала о том, что мои родители были очень схожи с Лоной и Моррисом. Папа был столь же интеллигентен и скромен, мама — решительна и безмерно отважна. Безусловно, когда было необходимо, она помогала папе в работе, но чаще всего она вспоминала случай, который был связан с его работой лишь косвенно…

В то время у родителей было уже двое детей: две мои старшие сестры. В один из субботних вечеров мама уложила девочек и, приготовив ужин, ждала папу, периодически подходя к окну. На работу папа уходил в семь, возвращался за полночь, мама привыкла к такому сумасшедшему режиму, но в тот день ей было как-то особенно тревожно. Вскоре она увидела, как к подъезду подъехали полицейские машины, быстро собралась толпа репортеров с фотоаппаратами. Все явно кого-то ждали. Мама, вполне естественно, решила, что папе грозит опасность и так и простояла у окна до тех пор, пока в двери не щелкнул замок.

— Валюта, какты меня, оказывается, любишь! — засмеялся растроганный папа, когда она бросилась ему на шею.

— Сама удивляюсь, — плача, повторяла мама.

Подойдя к окну, они наблюдали, как из подъезда вывели арестованного консьержа дома, который, по сообщениям утренних газет, убил жильца, разрубил его на части и сложил останки в сундук.

Вот такие страсти порой кипели вокруг скромных советских разведчиков…

Дальнейшие факты биографии ставших нелегалами Лоны и Морриса достаточно освещались в прессе. При мне Лона упоминала о восьмилетием пребывании в британской тюрьме только один раз, рассказав о конфликте с надзирательницей. Войдя в камеру, та потребовала, чтобы Лона встала перед ней.

— А кто ты такая, чтобы я вставала?

— Я — американка! — важно произнесла та.

— А я — полька! — гордо ответила Лона, продолжая сидеть. Это слово она произносила без мягкого знака, я как сейчас слышу ее голос.

Помолчав, она добавила:

— Женщины более жестоки, чем мужчины. Меня это всегда удивляло, ведь они дают жизнь.

24 октября — день, когда Лона и Моррис были освобождены из английских тюрем в обмен на английского шпиона Брука, всегда отмечался как праздник. По предложению Морриса он получил название «День освобождения» и каждый год отмечался в кругу близких друзей.

Едва обжив свой новый дом, в ноябре 1969 года они устроили маленький прием для небольшого круга разведчиков, с которыми их в разное время связала судьба.

Обед прошел в оживленной беседе, воспоминаниях, в бесконечных вопросах и ответах, сопровождался шутками и тостами. Настроение у всех было приподнятое. Активны были все, но особенно выделялся «Бен». И даже Абель, который, по словам папы, обычно весьма сдержанно проявлял свои эмоции, в этот день был непривычно оживленным и веселым. Как всегда, Лона была в центре внимания, и именно тогда она впервые рассказала историю, о которой потом вспоминала и в моем присутствии.

— Лондон. Лето 1956 года. Вечер. Метро «Уэмбли-парк». Я тороплюсь, и тут как назло толпа болельщиков после игры. Пытаюсь пробиться вперед, вдруг вижу на лестнице передо мной — Джордж. Точно он. Я решила привлечь внимание, чтобы хоть взглядом с ним обменяться, и слегка толкнула его. Он не отреагировал. Тогда я повторила маневр. Он повел плечом и даже головы не повернул… Я разозлилась и ка-а-ак ущипну его за мягкое место! Он даже не повернулся! Я возмутилась: что за heartless monky[6]. А потом вспомнила, что я не только женщина, и сама себе сказала, что Джордж, конечно, великий конспиратор! Потом Джордж сказал мне, что это был не он! Значит, я в лондонском метро приставала к неизвестному мужчине! И все из-за него! — Она повернулась к папе, который с невозмутимым видом слушал ее рассказ, попыхивая трубкой.

Моррис, обожавший жену и всегда с наслаждением слушавший ее рассказы, засмеялся своим незабываемым смехом. Я бы сказала, что смех у него был столь же интеллигентен, как и он сам. Наверное, смех может быть добродушным, нервным, истерическим, а у него он был именно интеллигентным. Никаким иным.

Однажды я спросила папу, как он мог бы охарактеризовать свое отношение к Моррису, ведь я видела, как они были близки.

— Он мне больше, чем друг, и больше, чем коллега. Наверное, старший брат, — прозвучало в ответ.

Так я и воспринимала их — как родных братьев, удивительно похожих и близких во всем.

Из всех поездок Моррис всегда присылал нам открытки, своего рода путевые заметки с забавными рисунками и шутками. Например, из Одессы он писал: «С балкона нашей гостиницы этот город кажется красивым. Но “от грунта” центр города нуждается в чистке и ремонте…»

О Карпатах: «Воздух — больше кислорода, чем в раю».

О Дальнем Востоке: «В Уссурийске были, но не видели ни одного тигра».

«В Находке — нашли суда, моряков, туман и сердечное гостеприимство на большом рыбозаводе».

Лона же не любила писать письма. Иногда, правда, она своей рукой добавляла: «Присоединяюсь ко всему, что написал Моррис» или что-нибудь вроде этого.

Помню, 2 июля 1985 года, в день своего 75-летия, Моррис подарил папе фотографию, на которой он и Лона были запечатлены в кругу нескольких друзей, в числе которых был и папа, с трогательной надписью:

«Дорогой Юрий,

В память о том глубоком волнении, с которым ты следил за нами в своих мыслях до тех пор, пока мы, проехав почти полмира, благополучно добрались до Красной площади 35 лет тому назад.

С благодарностью

Моррис и Лона. 2 июля 1985 г.».

А ниже короткая приписка Лоны:

«Я целиком присоединяюсь ко всему, что написал Моррис.

Лона».

Да, свои чувства, восторги и сомнения она предпочитала высказывать устно при личных встречах — честно и откровенно, без излишней дипломатии, хотя, если это было нужно, она умела быть отличным дипломатом.

Происходившие в стране события она оценивала критически, но при этом всегда старалась соблюдать чувство меры, стремилась не допускать резких замечаний. В этом Лоне часто помогало произносимое ею оптимистическим и как бы успокаивающим, напевным тоном слово: «Ни-че-го-о», то есть «все будет в порядке», что для окружающих означало: тему разговора неплохо было бы сменить. Несколько раз я видела Морриса расстроенным: нахамили в магазине, оттолкнули в очереди, и всякий раз испытывала жгучее чувство стыда, как будто обидели моего отца, за которого я всегда была готова броситься на амбразуру.

С Моррисом мне всегда было легко и интересно, как с папой. С Лоной же никогда нельзя было терять бдительность — она реагировала не только на слова, но и на интонации, выражение лица, настроение и жесты. У них с моей мамой была привычка называть вещи своими именами, а это не всегда способствовало хорошему настроению. Так, однажды я сказала, что случайно порвала на себе красивые бусы, которые из косточек фруктов сделала дочь Рудольфа Абеля, и услышала, что не отличаюсь аккуратностью и бережливостью. После чего она отправилась в комнату и вернулась, торжественно держа в руках зеленое шерстяное платье с длинным рядом мелких пуговиц:

— Держи. Носи. Это мое. Потому что я бережлива.

Как и каким образом сохранились какие-то ее вещи — не знаю. Но урок запомнила.

До сих пор храню вазу, которую Лона с Петром подарили на мою свадьбу пятьдесят лет назад, какие-то ее украшения. После рождения дочери мне стало чаще попадать от второй мамы.

— Ты нехорошая дочь. Зачем заставляешь Джорджа гладить пеленки?

— Джордж сегодня писал стихи, а его направили гулять с коляской. Это грубо по отношению к нему.

С середины 1980-х годов Моррис и Лона все чаще проводили время в госпитале и санатории. Папа по-прежнему часто общался с ними, но я встречалась с ними уже намного реже, в основном в дни рождения.

Моррис любил гулять с папой по Тверскому бульвару и на Патриарших, но ходить ему становилось все труднее. Разговаривали они часами, обсуждая текущие события. Будучи человеком невероятно эрудированным, Моррис часто проводил интересные и порой неожиданные исторические параллели, строя прогнозы на будущее. Однажды они настолько увлеклись разговором, что забыли об обещанном дожде и промокли. Ох и попало им обоим от Лоны! «Мы стояли перед ней, как два провинившихся подростка! А что делать? Лона права!» — переживал папа. Самое трогательное в этой истории было то, что «мальчики» защищали друг друга. Папа каялся, что виноват он, так как не взял зонтик, а Моррис уверял, что Джордж ни при чем, потому что это он завел его «в дремучий сквер».

Годы брали свое. Весь 1992 год Лона мужественно боролась с болезнью, лишний раз продемонстрировав и медикам, и близким невероятную силу своего характера. Огромной радостью для нее была организованная в Москве встреча с любимой младшей сестрой.

Болезнь победила, и 23 декабря 1992 года Лоны не стало. За две недели до ее 80-летнего юбилея. Это было ужасное время, и мне больно вспоминать его.

Моррис, который тоже находился в больнице, тяжело переживал утрату, но нашел в себе силы произнести блестящую речь в память о любимой жене и героической подруге. На кладбище он поехать уже не смог, и его отвезли обратно в госпиталь. Там он провел всю весну.

Последняя наша встреча с Моррисом Коэном врезалась в память, как будто она была вчера. Он обнял меня и произнес: «Береги Джорджа. Таких, как он, больше нет. Я люблю его». Я заплакала, потому что понимала — они уходят навсегда.

Уходят эти удивительные, умные, талантливые и светлые люди, для которых понятия чести, верности, мужества и порядочности не просто слова.

Человек жив до тех пор, пока его помнят.

Будем помнить.

Два великих разведчика, два Героя России, получившие это звание одним указом, Моррис Коэн и Владимир Барковский ошиблись в своих утверждениях. Оба уверяли меня, что никто и никогда не узнает, кто же скрывался под оперативным псевдонимом «Персей». Кто же передавал Леонтине Коэн ценнейшие чертежи атомных разработок из Лос-Аламоса, сообщил важнейшие данные о запуске цепной реакции в атомной бомбе «Толстяк», раскрыл для Курчатова секрет обогащения урана и принцип работы бомбы — имплозия. Венцом карьеры советского агента и друга стала предоставленная информация о точной дате первого испытания атомной бомбы.

Если подвести краткий жесткий итог, то можно считать, что переданные Холлом сведения позволили Советскому Союзу быстро перейти к созданию бомбы на заводах. Удалось перескочить через мучительно долго преодолевавшуюся американцами стадию экспериментального производства. Вот что сделал для нас юный Теодор Холл.

Есть довольно расхожая версия о том, что именно Коэн и завербовал «Персея», — ее мне излагал с некоторыми экивоками и сам Моррис. В 1996 году версия разрушилась, не выдержав проверки временем.

Американцы, как я уже писал в этой книге о Лоне и Моррисе Коэнах, все же со временем обнародовали от нас тщательно скрывавшееся: благодаря Мередиту Гарднеру они частично расшифровали коды советской разведки. И потому в Штатах были уверены, что жив еще один из самых главных участников тех событий — доктор Теодор (Тед) Эдвин Холл (оперативные псевдонимы «Персей» и «Млад»).

Вот уж удивительная биография. Он родился в 1925 году в семье скорняка в Нью-Йорке. Настоящая фамилия — Хольцберг. Отец испытал на своей шкуре всю мощь американского антисемитизма, и решил, что избавит хотя бы детей от преследовавшей его всю жизнь ненависти, которая порой была еще хуже расизма. Вот и сократил фамилию до типично американской — Холл.

Семья жила трудно, впрочем, как очень многие в период Великой депрессии. А сын Теодор — Тед радовал родителей. Вскоре не только папа с мамой, но и преподаватели поняли: мальчик не просто имеет задатки способного математика и физика. Он — настоящий вундеркинд. В 14 лет его приняли в престижный Колумбийский университет. В 16 лет, когда многие, как и полагается, только заканчивали школу, Тед Холл уже поражал своими талантами много чего и кого повидавших на своем веку преподавателей одного из наиболее известных учебных заведений мира — Гарварда. В 18 лет получил в этом университете ученую степень доктора.

Его приметил сам руководитель «Манхэттенского проекта» Роберт Оппенгеймер. Пройдя суровое с ним собеседование, в 19 лет Холл стал самым молодым ученым, привлеченным к работе по созданию атомной бомбы в Лос-Аламосе. Начинал в 1943 году с должности «младшего физика».

О точном месте работы «Персея» в Лос-Аламосе говорить сложно. Есть несколько противоречивых версий. В некоторых серьезных трудах американских исследователей он называется сотрудником «металлургической лаборатории» в Чикаго, выделявшимся блестящими способностями. Благодаря тому, что Холл был прекрасным теоретиком, Оппи, таким было одно из прозвищ ученого, отошел от суровых правил, установленных генералом Гровсом, отвечавшим за охрану объекта. Молодой гений мог находиться не только в своем отсеке, как предписывалось остальным ученым даже рангом повыше, но и заходить практически в любые помещения.

«Персей» — Холл и «Чарльз», еще один наш ценнейший источник Клаус Фукс, не знали о существовании друг друга. Тем ценнее была их информация. Она не дублировалась, но была схожа. Сравнения, а их в разведке любят, показывали, что полученные от двух разных ученых сведения в целом совпадают.

Сегодня некоторые западные исследователи разведки пытаются доказать, что по уровню переданного «Персей» был «классом выше» Фукса. Более оперативен, более точен. Не заблуждение ли это? Все же у двух наших друзей были разные возможности. Клаус Фукс больше занимался теоретическими разработками. В Лос-Аламос он приехал позже уже обосновавшегося там Холла.

Американцы-исследователи приходят и к другому выводу. Информация, переданная знаменитыми учеными Понтекорво, Нанном… второстепенна по сравнению с предоставленной Фуксом и особенно Теодором Холлом.

Не думаю, что нам стоит участвовать в этом не имеющем практического значения диспуте. И Клаус Фукс, и Теодор Холл преподносили нам секреты немирного атома на разных блюдечках, но неизменно золотых.

А «Персей» вечно нервировал охрану суперсекретного объекта. Опаздывал на работу, отказывался носить полувоенную одежду. Иногда напяливал на голову какую-то непонятную ермолку (наверное, не забывал о своем происхождении, хотя религиозностью не отличался), а не военную пилотку, как было положено. И почти никогда не отдавал честь старшим по возрасту и по званию, сознательно не обращаясь к ним, как было принято в Лос-Аламосе, с традиционным «сэр». Его считали чуть ли не мятежником, не соблюдавшим установленных правил. На него жаловались, но Оппи не позволял трогать своего любимца.

Зато как здорово варили его не затуманенные привычными научными аксиомами мозги! Оппенгеймер давал парню персональные задания и покрывал его мелкие грешки. Даже вопиющая непунктуальность юнца, его забывчивость, порой полное отключение от действительности не смущали отца атомной бомбы.

Не правда ли, это короткое жизнеописание Теда наводит на мысль, что ему ничего не стоило перепутать день встречи с Лоной Коэн, специально приезжавшей к вундеркинду — советскому агенту из Нью-Йорка в далекий Альбукерк, чтобы забрать папку с чертежами атомной бомбы? Он путал даты встреч и забывал пароли. Но риск, которому юный и беспечный физик подвергал себя и связников, оправдывался бесценной информацией, им передаваемой.

Как он стал «Персеем», нашим агентом-помощником? Был членом Лиги коммунистической молодежи и заодно гениальным студентом. Голова, напичканная знаниями. Мысли о всеобщем равенстве и ненависть к фашизму. Он сам искал встреч с советской разведкой. Вместе с университетским другом и соседом по комнате в кампусе, единомышленником Сэвом — Сэвиллом Саксом, они решили во чтобы то ни стало найти советских товарищей и рассказать о тайнах Лос-Аламоса. Но как это сделать? Режим на секретном объекте строжайший. Выйти на русских можно было только во время отпуска. И когда пришло это время, отправились в Нью-Йорк. Действовали поодиночке.

Холл раскинул своими блестящими мозгами и пришел к верному выводу. Если в американо-советском «Амторге» работают русские инженеры, они быстрее других поймут, о чем идет речь. Но товарищ, на которого вышел Тед, был осторожен и насторожен: а вдруг провокация? Однако быстро понял: дело серьезное. И дал визитеру телефон человека, о котором точно знал, что он работает на советскую разведку. И тот — оперативный псевдоним «Бек», на звонок незнакомца вежливо ответил, а потом связался с Анатолием Яцковым. И тот, наверняка посоветовавшись с начальством, дал «Беку» разрешение на встречу. Рискованно, возможно подстава, но неожиданно представившийся шанс упускать было никак нельзя.

«Бек» пригласил звонившего ему молодого человека домой. Холл, не раскрывая всех карт, сообщил, что трудится на Америку в закрытой военной лаборатории, работающей над новыми видами вооружения. Готов поделиться соответствующей информацией с генконсулом СССР. В спокойной и доброжелательной беседе «Бек» задал немало вопросов и, сообразив, что визитер совсем не похож на подставу, дал понять, что именно он имеет полномочия помочь гостю. Готов свести его с кем в данном случае и надо — совсем не обязательно с генеральным консулом.

Сели за стол. И тут воодушевленный удачей гость выложил главный, заранее припасенный козырь. Передал хозяину список ведущих ученых-физиков, с которыми ему выпала честь заниматься изготовлением атомной бомбы в Лос-Аламосе.

«Бек» не мог не спросить, почему собеседник решился на столь смелый шаг. Ответ его вполне удовлетворил. Россия — союзник, она не должна оставаться в неведении, что Америка при нынешнем состоянии дел вскоре станет единственным обладателем смертоносного оружия. «Бек» постарался объяснить Холлу, как лучше поддерживать связь. Тед сам определил в связные друга Сэвилла Сакса. Если бы «Бек» и его кураторы только знали, кому они доверили столь ответственную миссию…

Наш агент понял, какой нежданный подарок преподнесла не всегда благосклонная к нему судьба. Тотчас передал все, о чем рассказал Теодор Холл, плюс заветный список ученых — не просто физиков, а, как выяснилось, атомщиков заместителю резидента Леониду Кваснико-ву. «Бек» тотчас смекнул, что здесь поле для работы научно-технической разведки. Можно предположить, что «Бек» имел некое отношение к журналистике.

Прерву рассказ о Холле — «Персее»-. Как мне кажется, не случайно в истории о самой успешной операции советской разведки в годы Великой Отечественной войны многое началось именно так Дело не только в «Беке». Журналисты в любые времена нередко помогали спецслужбам. Вспомним, что на нашего суперагента, руководителя русского отдела ЦРУ американца Олдрича Эймса, вышли тоже благодаря советскому журналисту, работавшему в Штатах. Был этот человек, репортер-профессионал высокого класса, мне хорошо знаком. Слышал, что такое прощупывание возможностей потенциального иностранного агента, первую его проверку на искренность и полезность мастера пера (а совсем не кинжала) проводили и в других стратегически важных для нас странах. Ну что возьмет чужая спецслужба с аккредитованного в стране корреспондента? Заподозрит, будто он шпион? Но тут всегда найдется надежная причина, оправдание — встречался, потому что хотел написать статью для газеты, снять телевизионный сюжет. Наивно? Поверьте, что нет. Особенно если журналист «чистый», однако на сей раз просто выполняющий товарищескую просьбу дипломата (или разведчика?) из посольства.

Друг Холла, Сакс, тоже времени зря не терял. На следующий день он явился в советское консульство с тем же предложением, что и его друг Тед. Сотрудники консульства немедленно пригласили на встречу с Саксом Яцкова. Беседа длилась недолго. Сэв Сакс передал русскому дипломату подробный материал по Лос-Аламосу, подготовленный тем же Холлом. Договорились, как будут связываться в дальнейшем.

И Яцков поспешил к заместителю резидента по научно-технической разведке Квасникову. Сопоставили два сообщения Холла, проанализировали, насколько было возможно, список участников проекта. Стало понятно: проект — атомный. Нечего медлить и долго взвешивать. Шифрограмму с характеристиками Холла («Млад») и Сакса («Стар») отправили в Центр. Москва не замедлила с ответом. Разрешение на вербовку «Млада» и «Стара» было получено. Конечно, надо закреплять успех.

Теперь немного о псевдонимах: «Персей», «Стар», «Млад»… Некоторые полагают, будто Теодор Холл скрывался сразу под тремя этими псевдонимами. Действительно, в хитросплетениях можно и запутаться. Теду присвоили сразу два оперативных псевдонима — «Персей» и «Млад». Второе «имя» и объясняло юный возраст. Третий псевдоним — «Стар» — принадлежал совсем не Холлу, а его персональному связнику Сэвиллу (Сэву) Саксу. Он на несколько месяцев постарше Теда, и потому резидентура присвоила ему псевдоним «Стар». Сэв и выехал на первое, еще до Лоны, свидание с «Младом», в Альбукерк.

Оба при встрече нарушили все правила безопасности, которые только можно было нарушить. У «Стара» вообще была манера яростно жестикулировать и довольно громко разговаривать с самим собой на улице. Но именно Сэв благополучно доставил в Нью-Йорк двухстраничный, исписанный мельчайшим почерком Теда отчет о критической массе, полученной в лаборатории Лос-Аламоса после первых испытаний. А на вторую встречу с «Младом» отправилась, как мы уже знаем, жена Морриса Коэна — Лона.

В моем разговоре с Моррисом Коэном не прозвучало и намека на то, чтобы раскрыть имена агентов. Какие там «Стар» и «Млад»… Эти люди работали бескорыстно, как и вся группа Морриса. Замыкался на нем, Коэне, и еще на одном «нашем товарище». Пусть остаются безымянными.

Резидент в Нью-Йорке Вильям Фишер (Абель) также внес свой посильный вклад в работу с «Персеем». После войны такое случалось нередко: агенты, честно сделавшие свое дело, отходили по собственной инициативе и от разведки, и от коммунизма. Холл знал, что у русских скоро появится своя атомная бомба. Призванный к концу войны в армию США и дослужившийся в Лос-Аламосе до сержантского чина, Теодор Холл — «Млад» — «Персей» посчитал свою миссию выполненной. Все, точка, с него хватит.

Но уговорщик-нелегал «Марк» сумел убедить уставшего от постоянного риска и напряжения друга, что надо еще немного продержаться, атомные тайны по-прежнему нужны. Теперь Центр больше всего интересовали средства доставки атомной бомбы.

Уж не знаю, какими словами уламывал резидент юное дарование еще немного потерпеть и поработать. Но, отлучив от прямой связи с американцами Коэнами, замкнул его на себя. В свое время, еще до войны, нелегал Фишер по приказу Сталина уговорил талантливого советского ученого Капицу вернуться из Британии в Москву. Не одного же великого Капицу было убеждать в необходимости трудиться ради Советского Союза. И еще неизвестно, где больше потребовалось искусство великого уговорщика Фишера. «Персей» уже сильно сомневался в преимуществах социалистического строя. И Фишеру пришлось хорошенько потрудиться, чтобы уговорить повзрослевшего агента поработать на нашу разведку. Перед тем как покинуть в 1946 году Лос-Аламос, «Персей» сумел подготовить себе замену — семейную пару молодых инженеров — «А» и «А». Были ли они столь же эффективны, как «Персей»? Кто знает… Как и то, кто теперь поддерживал с ними связь. Можно предположить, что тот же дружище «Стар».

Сейчас, когда точки в этом сугубо документальном повествовании потихоньку расставляются, многое становится понятно. Ясно, например, почему Моррис называл «Персея» в разговоре со мной «мальчиком», «парнем», «молодым ученым». Понятна и его осторожность: знал, видно, Коэн, что его подопечный «Млад» еще жив.

Когда в 1950 году часть советских кодов американцы с трудом, но все же расшифровали, на молодого физика упала первая тень, и через год агенты ФБР допрашивали его по подозрению в шпионаже. Вряд ли Холла не арестовали тогда за недостаточностью улик, как пытаются теперь представить дело. Скорее не хотели спугнуть остальных агентов, боялись выдать себя, ведь советские разведывательные коды по-прежнему действовали. Как, впрочем, и советские агенты, так и не ставшие известными американцам.

«Персей» на допросе держался твердо. Сержу Курнакова, чью фотокарточку ему тыкали под нос фэбээровцы, опознавать отказался дважды. А журналиста и след простыл. Он уже был на исторической Родине, в Москве.

Наверное, твердость Теда смущала ФБР. Другие допрашиваемые и потом арестованные, как и Холл, все отрицали, однако улик против них было больше, чем против молодого гения. На электрический стул посадили их, второстепенных действующих лиц, к атомному проекту прямого отношения не имеющих. А один из главных героев этого «дела века» отделался относительно легко: ФБР взяло Холла под надзор. Наступил новый этап в жизни «Млада». Связь с советской разведкой постепенно, но заморозилась, да и оперативная ценность Холла уменьшилась. Это косвенно подтверждается и высказываниями Барковского. Ученый действительно переехал в другой город: снова трудился в Чикагском университете.

Да, улик против него собрали достаточно. В принципе, он был разоблачен. Но в наказание — лишь уволен. В Штатах жить было неуютно и к тому же опасно. Неизвестно, какие новые неприятности ждали Холла в будущем, возможно, весьма близком. Даже несмотря на то, что его контакты с советскими разведчиками и их агентами прекратились.

И с 1962 года началась новая жизнь. Вместе с женой и детьми Тед Холл, сохранивший американское гражданство, переезжает в Великобританию. Американец, биофизик, муж преподавательницы итальянского и русского языков по имени Джоан и отец троих детей жил в Англии неподалеку от Кембриджа.

В Кавендишской лаборатории Кембриджа занимался в основном молекулярной биологией. В этой области ему удалось сделать несколько выдающихся открытий. Открыл рентгеновские методы изучения биологических объектов при помощи электронного микроскопа, что считал высшим достижением своей жизни. Сомневаюсь, что его имя скажет хоть что-то тем, кто с этой наукой не связан. Но кто в наше время слышал о великих ученых, если только они не лауреаты Нобелевской премии?

Иногда за 37 лет пребывания Холла в Британии вновь поднималась старая тема: был ли шпионом, не был. Он твердо отрицал все обвинения в шпионаже. Преподавал биофизику, потом вышел на пенсию.

Холл не собирался возвращаться на родину в США, предпочитая оставаться в маленьком английском кирпичном доме. Да и опасно: он-то знал, что в годы Второй мировой войны занимался такой деятельностью, по которой срок давности согласно американским законам не ограничен.

Но в 1995 году, уже после ухода Морриса Коэна, мирное существование Холла было нарушено. Обнародовали расшифровки «Веноны». Значит, все-таки Теодор Холл был русским шпионом. В 1996 году ему исполнилось 70 лет. Страдал от рака печени и болезни Паркинсона.

Начались гадания: продолжат ли расследование деятельности Теодора Холла? Не продолжили. Почти все действующие лица атомной драмы ушли. И раньше всех в 1980 году в возрасте 56 лет — Сэвилл Сакс. Удивительно, но Сэв — «Стар», так ничего в этой жизни не добившийся, особенно не скрывал своей роли в передаче секретов атомной бомбы. Его родители бежали из России, спасаясь от погромов. Мать — Блума Сакс, пережившая сына на шесть лет, была ярой коммунисткой и выставляла это напоказ. Она определенно знала о работе сына на советскую разведку. Как и Боря Сакс — сын Сэвилла. Он даже выпустил две книги об отце. В них подробности папиной биографии и много фантастики о его деяниях. Даже эти книги не стали поводом для судебного преследования Теодора Холла.

Но как же нелегко приходилось ему в Британии. Посыпались просьбы об интервью. А он болел, отказывался, соглашался на встречи лишь при условии, что его не будут расспрашивать о годах в Лос-Аламосе. Долгое время так ничего существенного и не говорил. Мягкий, больной раком человек, доживающий свои дни в английской провинции. Хотя из некоторых фраз, прорвавшихся в его письменном заявлении в 1997 году, кое-какой вывод все же напрашивался. Он был «против американской монополии на ядерное оружие», считая «это опасным, нуждающимся в предотвращении». Ради чего и встретился «с советским агентом, предупредив его о существовании американского проекта по созданию атомной бомбы».

Холл ненавидел ядерную гонку и осуждал не только американского президента Трумэна, но и Рейгана, пытавшегося, по его словам, «загнать русских в угол своей программой “звездных войн”».

Они с женой были членами движения за ядерное разоружение. На нас, конечно, больше не работал, но верность, уважение — сохранил.

Короче, он оставался тем, кем был: нашим агентом «Персеем» и «Младом», не давая повода усомниться в его преданности собственным идеалам.

Совсем незадолго до смерти в Кембридже, последовавшей 1 ноября 1999 года, Теодор Холл в беседе с двумя настойчивыми интервьюерами еще раз нарушил «обет молчания». Да, возможно, в 19 лет он был слишком молод и самонадеян. Многого не знал и не слышал ни о каких «сталинских репрессиям». Как бы он поступил сейчас? Сказать сложно.

В ответ на вопрос, не перевернул ли он своими действиями весь ход мировой истории, сказал: «Если бы ход мировой истории не был изменен, это могло бы привести к атомной войне, которая бы за эти пятьдесят лет разразилась. Например, бомбу могли в 1949-м или в начале 1950-го сбросить на Китай».

Однако измены в военные годы не совершал. Разве во времена Второй мировой войны СССР и США не были союзниками, боровшимися против общего врага?

Да и послевоенные события подтвердили, что, не достигни Советский Союз ядерного паритета, дело могло бы закончиться атомной войной. «Если я помог избежать этого сценария, то соглашусь принять обвинения в предательстве интересов моей страны», — сказал Холл.

В некрологе, обошедшем многие газеты, приведены такие слова: «Он никогда не извинялся. И, конечно, сохранял тайную гордость за свою шпионскую деятельность».

Дала собственное объяснение поступкам мужа и Джоан Холл. После смерти Теда в мемуарах приводила его высказывания. В них не только симпатия к первому в мире социалистическому государству и боязнь атомной монополии Соединенных Штатов. Он считал, что его страна, сосредоточившись лишь на усилении ядерной мощи, может вновь скатиться к экономической депрессии. Ему претила мысль о приходе к власти правой верхушки, тон в которой, по его мнению, будут задавать антисемиты.

Дочь Руфь была более конкретна, откровенна: «Он сделал то, что сделал. Истинный мотив — спасение людских жизней. Он считал это своим долгом. Он был принципиальным человеком необычайной честности. Он сделал это с величайшим для себя риском. И лично для себя ничего за это не получил. Десятилетиями совершенное давило отца тяжелым грузом. Он не делился своей тайной с нами, его дочерями — мною и сестрой Сарой. До тех пор, пока о его делах не стало известно в 1995 году. Сегодня это больше не тайна. Он сделал это. А они теперь сделать ничего не могут».

Закончу эту главу описанием исключительно личным. Долго шел я к разгадке тайны «Персея». Встречи с нашими разведчиками, разбор рассекреченных документов, сопоставление известных и только открывающихся фактов.

И беседы с некоторыми зарубежными писателями, журналистами, действительно разбирающимися в сложнейшей теме. Со второй половины 1990-х годов стала ко мне на работу наведываться несколько странная пара наезжавших в Москву американских журналистов. Мистер Джозеф Ме-дилл Паттерсон Олбрайт и миссис Марсиа Кунтсель живо интересовались судьбами супругов Коэнов и «Персея».

Я ради смеха спросил у Олбрайта, не муж ли он тогдашнего госсекретаря США Мадлен Олбрайт. И тут самоуверенный визитер смутился. А заодно с ним и я тоже. Да, муж, но только бывший, женившийся на молодой девушке из еврейской семьи Марии Яне Корабел (Корабеловой) из Богемии еще в 1959 году и проживший с ней больше двадцати лет — до 1982 года. Три дочери и развод, после которого Мария Яна, впрочем, тогда уже Мадлен, оставила себе его фамилию. А сейчас Джозеф с женой Марсией пишут книгу о «Персее» и Моррисе и Лоне Коэнах. При второй встрече Олбрайт выдал известную мне «новость», о том, что еще совсем недавно «Персей» — Холл был жив. На третьей встрече у меня в кабинете журналисты попросили разрешения привести в книге часть моего интервью с Моррисом. К сожалению, Олбрайту, как и многим другим коллегам, поговорить с ним не удалось.

Ну каким бы я был журналистом, если бы не предложил профессиональную сделку. Я ему — разрешение, он мне — организует интервью с миссис Олбрайт во время ее очередного визита в Москву. Американец изменился в лице. Только не это, только не с ней. И я понял, что Мадлен Олбрайт достала-таки мужа, снабдившего ее нужной фамилией. Договорились на обмен информацией для наших грядущих книг.

В творческом соревновании двух перьев и двух разных взглядов на одно событие не может быть двух победителей. Я торопился. Мне кажется, моя глава появилась в печати раньше произведения американского дуэта. Наверняка Олбрайт придерживается противоположного мнения. Книга американцев не слишком, с моей точки зрения, правдива, особенно в части, касающейся Коэнов. Фактов — немного. Хотя работа, признаю, проделана большая.

Не ожидал я от суховатого Джозефа Олбрайта и его жены-соавтора Марсии Кунтсель честного признания благородной и достойной роли наших американских помощников. И ошибся. В попавшем в мои руки письме писательского дуэта к Моррису Коэну, написанному уже после смерти Доны, поразила искренняя фраза: «В наши дни, когда люди так часто руководствуются мотивами личной выгоды скорее, чем принципами, мы уверены, что жизнь, прожитая Вами и Вашей женой, представляет собой редкое и интригующее повествование, которое следует рассказать». Что это? Попытка получить интервью? Осознание Коэнами совершенного? Не знаю, хотя хочется верить в искренность исследователей, потративших не один год жизни на изучение судеб вольных и невольных участников «Манхэттенского проекта». Или «Операции “Энормоз”», как называла его советская внешняя разведка.

Но бесспорно то, что журналисты показали себя отличными менеджерами. По их, как говорят американцы, «исследованию», снята голливудская картина. В главной роли Теодора Холла — не абы кто, а любимец женщин Леонардо Ди Каприо.

Что ж, Олбрайт брал интервью у Теда Холла, я беседовал с Моррисом Коэном. Ничья?

И еще одно воспоминание. В 1980—1990-х годах я работал собственным корреспондентом во Франции. Сколько всего там происходило! И как много было знакомых — российских и иностранных. Как-то друзья-журналисты пригласили рвануть в Нормандию. Там живет американец, работавший раньше на советскую разведку. Возвращаться в Америку боится, французы же его не трогают. Мне предлагали, помимо всего прочего, быть и переводчиком с английского. Выбраться я не смог. Коллеги вернулись разочарованные. Американец серьезно болен. Разговаривать не стал.

Узнав уже в Москве о «Персее», долгое время корил себя: наверняка это и был Холл. Но нет, совсем другой человек. Может быть, и в чем-то схожей судьбой.

11 января 2023 года у дома № 2/6 на Большой Бронной собралась чинная толпа. Народ не шумел, не кричал, а внимательно поглядывал на затянутую плотной тканью мемориальную доску на стене многоэтажки, в которой жили советские и российские знаменитости, а сейчас обосновались их счастливые потомки. Доска далеко не первая — а уже десятая. Но, безусловно, самая необычная. К стене подошел хорошо известный всей стране человек — Директор Службы внешней разведки России Сергей Евгеньевич Нарышкин. Миг — покрывало сдернуто, и открылись лица Морриса и Леонтины Коэнов. Наши атомные разведчики-нелегалы, Герои России жили в этом доме больше двух десятилетий. При жизни строго засекреченные, супруги, годы спустя после кончины, обрели заслуженную славу не только среди узкого круга товарищей. Мемориальная доска — одно из свидетельств признания и благодарности.

Автор доски народный художник России, скульптор Андрей Николаевич Ковальчук. Это далеко не первая его работа, посвященная разведчикам. Монументальная скульптурная композиция установлена в штаб-квартире СВР в Ясеневе. На могиле нелегалов Геворка Андреевича и Гоар Левоновны Вартанянов на Троекуровском кладбище — памятник его работы.

Как Моррис и Лона Коэны получили 87-метровую — по прежним временам роскошную — квартиру в этом престижнейшем доме? Есть несколько версий, каждая из которых имеет полное право на существование.

Начну с первоисточника: автор — Моррис Коэн. Рассказывал мне историю с гордостью, но, в этом я уверен, не за само полученное жилье в центре города, а за свою Лону. После обмена жили с женой в полной тиши на подмосковной даче. Никаких гостей, только они вдвоем и товарищи из Службы. Моррис был относительно доволен, ему в тот момент хватало и этого. Но Лоне, общительной, коммуникабельной, хотелось в город. Там все-таки веселее. Да и, потом, у них за всю жизнь никогда не было своей квартиры. После дачи они одно время жили на конспиративной квартире.

Пару обрадовали: есть прекрасное место прямо на центральном московском проспекте. Их с Лоной отвезли на проспект Калинина, ныне Новый Арбат, и показали квартиру с огромными окнами, выходившими на улицу. Шум, солнце, снующие по тротуарам толпы людей, запахи разбросанных по всей магистрали кафе и ресторанов. Моррис со свойственной ему непритязательностью согласился. А Лона вскипела: да здесь летом можно поджариться! И как спать в таком гвалте толпы, штурмующей вечерами рестораны на первом этаже?

Выбор квартиры поставили на паузу.

Тут как раз подоспело их награждение боевыми орденами Красного Знамени. Вручал председатель КГБ СССР Юрий Владимирович Андропов, им уже знакомый. Он их опекал, гордился ими. Поздравил тепло, еще раз поблагодарил за все для страны сделанное. И задал традиционный вопрос: как они обустроились, не нужно ли чего, на который сотрудники спецслужб всегда отвечают дисциплинированным «спасибо, нет». Но это было не в стиле Лоны. Цитирую Морриса Коэна: «Юрий, я почти девять лет провела в тюремной клетке, — сказала награжденная. — Неужели ты позволишь, чтобы нас снова засадили в раскаленную мышеловку на шумной улице в центре города?» Андропов переглянулся с помощниками. Сигнал был ими правильно понят. Юрий Владимирович не позволил. И вскоре Коэны поселились в удобной квартире на тихой (тогда) Большой Бронной.

«В апреле 1970-го Лона пригласила Юрия (Андропова. — Я. Д.) на новоселье, — вспоминает Коэн. — Он пришел с несколькими товарищами по нашей Службе. Мы его поблагодарили. Он не торопился, и мы очень хорошо провели время».

Я в это и так поверил, но Моррис порылся в старом портфеле и отыскал фотографию праздника. Некоторые участники застолья засняты со спины, но Андропов и Коэны видны на снимке отчетливо. Моррис признался мне: «Это был самый радостный день моей жизни. Мы едва сдержали слезы».

Версия вторая, похожая на первую, но более официальная. После обмена Лона и Моррис действительно жили на даче. Потом им предложили малогабаритную квартиру в новостройке Новых Черемушек. Не убогая хрущевка, но нечто ее напоминающее, особенно пятиметровой кухней. Они готовились к переезду. И тут их пригласили к Ю. В. Андропову для вручения орденов. Председатель КГБ спросил награжденных, нравится ли им новая квартира, на что Лона тут же выдала шутку, обращенную в правду-матку: «Моя камера в английской тюрьме была попросторнее». Все посмеялись, и Андропов тоже.

А уже на следующий день их повезли на Большую Бронную в дом, построенный по специальному проекту для прославленных советских людей разных профессий. В 16-этажном здании одна из шестидесяти квартир была выделена и КГБ. Андропов приказал своим хозяйственникам не жадничать и сделать все, чтобы Коэны остались довольны.

Еще в 1994-м, впервые переступив порог квартиры, бросился мне в глаза портрет Андропова. Да и не мог не броситься. Большой, в хорошей раме, написанный разведчиком, по совместительству художником. Или наоборот. Хозяева до конца дней своих были «Юрию» благодарны.

Было за что. Потолки под 290 сантиметров. Широкая прихожая, просторная гостиная, две отдельные комнаты средних размеров, небольшая, но удобная кухня, раздельные ванная и туалет, лоджия…

Жильцов берегли. Жилой дом охранялся. Постоянно сидел консьерж. Это, наверное, если не первый, то один из первых московских домов, входная дверь которого была не на распашку, как принято было в то время, а с крепким замком. Закрывалась на ключ, а всем прописанным выдавали дубликаты. Вручили ключи и Моррису с Лоной — хозяевам квартиры номер четыре на втором этаже. Пользовались они ими более двух десятков лет.

Коэны были приятно удивлены. Но предстояло квартиру обживать. Какая там мебель и бытовая техника! У пары нелегалов не было ничего своего, даже постельного белья. Служба помогла им и со всем этим, квартиру полностью обставили. Продумали все до мелочей, вплоть до посуды и цвета штор. Они любили музыку, и им подарили дефицитный музыкальный центр. Тогда — редкость. Проигрыватель такого класса демонстрировался на Выставке достижений народного хозяйства. Они любили музыку, а Моррис в ней и разбирался. Слушали пластинки, чаще всего «Сиртаки» греческого композитора Микиса Теодоракиса.

На склоне лет Моррис носил очки с мощными линзами. Но они не помогали, и приходилось пользоваться лупой. Тут он и пристрастился к радио — друзья подарили коротковолновый приемник.

Прежде чем рассказать о московском житье-бытье Коэнов, еще немного об их соседях и доме. Он возник великаном среди старых построек исторического района в 1968 году. Спецпроект, которым занималась организация с соответствующим названием «Спецстрой», возводившая объекты особой важности.

В народе элитное здание быстро получило прозвище «Дом Рихтера», а еще почему-то «Золотой треугольник». В доме даже хотели построить подземный гараж. Собрали подписи знаменитых жильцов, заручились поддержкой Маршала Победы Георгия Жукова, который жил поблизости и хотел, чтобы здесь, рядышком, стояла и его машина. Проект прошел все инстанции, но был зарублен лично идеологом Михаилом Сусловым. Страна напряженно решает жилищный вопрос, а тут рабочая сила будет отвлекаться на строительство какого-то гаража, да еще невиданного, подземного. Нельзя, аморально.

Решение о предоставлении ордеров принималось на высочайшем уровне. Ведь жители дома — гордость страны: ученые, космонавты, артисты, ну и, конечно, номенклатурные работники. Разве что Дом Большого театра по улице Горького (ныне Тверской) № 25/9 мог бы соперничать по количеству проживавших в нем народных артистов с соседями по Большой Бронной. Здесь, в тишине и близости от любимых всеми Патриарших (в советские времена Пионерских) прудов, жили народные артисты СССР пианист Святослав Рихтер и его жена, певица Нина Дорлиак, руководитель ансамбля «Березка» Надежда Надеждина, Юрий Никулин, Борис Андреев, Ростислав Плятт, Руфина Нифонтова, главный режиссер Театра сатиры Валентин Плучек, поэт Михаил Исаковский, космонавты Владислав Волков и Алексей Елисеев, ректор Института нефти и газа Александр Владиславлев с женой, певицей Кариной Лисициан, а уж сколько прославленных генералов, послов…

Многие дружили друг с другом. Образовалась довольно неожиданная компания. Верховодили в ней Рихтер, в общении, как принято считать, исключительно сдержанный и разборчивый, и, конечно, весельчак Юрий Никулин. А входили в эту компанию Ростислав Плятт, Александр Владиславлев и космонавты. Собирались на домашние концерты у Рихтера с Дорлиак, выпивали у Владиславлева с Лисициан.

Всегда безукоризненно одетые, Коэны вежливо здоровались со всеми, седоволосый мужчина галантно пропускал женщин в лифт, но ни с кем, особенно поначалу, не сближались. Ушлые выездные соседи быстро поняли: иностранцы, наверное политические беженцы с Запада, попросившие у Москвы убежища.

Но прошло время, и по дому поползло: может, и разведчики. У подъезда останавливались черные служебные «Волги» с необычными номерами, из которых выходили строгие, подтянутые люди — всегда при галстуках. Они же помогали иностранцам по хозяйству, даже покупали для них продукты, вызывали им при надобности слесаря, сантехника, водопроводчика. И соседи к благообразной паре с вопросами не лезли, в друзья не навязывались. Что, как видно, жильцам четвертой квартиры и требовалось. Да и по-русски они говорили плохо.

Коэны держались особняком. Ведь по запущенной КГБ «польской легенде», они бежали из США как коммунисты, подвергавшиеся преследованию. Проникли в Польшу, где сначала были арестованы, отсидев — выпущены. Получили польское гражданство, но решили начать жизнь с чистого листа. Купили у какого-то подпольного дельца паспорта Новой Зеландии. Немного поскитавшись по свету, остановились в Англии, где открыли книжный магазин. Все складывалось хорошо, пока на них не вышел мерзавец Гордон Лонсдейл (он же Конон Молодый. — Н. Д.). Втерся в доверие, а вскоре принялся шантажировать, заставив хранить какие-то свои вещи в их доме. Что за вещи, этот человек не говорил, а они, напуганные, и не спрашивали. Пришла позднее и догадка. Лонсдейл, может, и был польским шпионом. А их арестовали в Лондоне, откуда они, отсидев в тюрьме, вернулись в Варшаву, где в настоящее время как граждане Польской Народной Республики и проживают. Пребывание Коэнов в Москве первые годы тщательно скрывалось. Если бы их засекли зарубежные спецслужбы, журналисты или случайные знакомые по прежним странам пребывания, должны были объяснить, что в СССР прибыли как туристы или на лечение.

К тому же, несмотря на болезни, Коэны продолжали работать с будущими нашими разведчиками-нелегалами. Шлифовали их английский, прививали американский акцент, рассказывали о странах, где поработали сами, выделяли особенности в действиях чужих спецслужб. Меньше всего занятия походили на уроки по учебникам страноведения. Подопечные приходили к своим «тренерам» домой, и постороннее присутствие было явно нежелательно.

Круг общения Коэнов был искусственно ограничен. Встречались в основном с коллегами по Службе. Как-то Моррис столкнулся в книжном магазине с Джорджем Блейком, отбывавшим с ним срок в лондонской тюрьме «Уормвуд Скрабе». Поговорили, заглянули друг к другу. В 1992 году незадолго до кончины Лоны. Блейк стал почаще бывать у супругов, дабы скрасить их одиночество. Моррис рассказывал мне о дружбе с Блейком с восторгом, повторяя, что благодарен судьбе, сведшей его с таким интеллектуалом, как Джордж.

Все общение — и с учениками, и с руководителями — проходило на английском. Русский, как я уже рассказывал, Моррису никак не давался, с чем он вскоре примирился. Лона сражалась с падежами и глаголами, как могла, и научилась сносно изъясняться.

Супруги получили строгое указание ни с кем без специальной санкции не сближаться. Моррис и Лона, люди дисциплинированные, держали себя скромно, неприметно и к себе никого, кроме коллег по Службе, не приглашали.

Зато на огонек к ним начали заглядывать друзья, с которыми они работали в США и Англии. С радостью принимали у себя Конона Молодого и Рудольфа Абеля (Вильяма Фишера), который подарил им картину, написанную еще в США. На ней — негритянский мальчик. Когда ФБР проводило обыск на квартире арестованного Абеля, засняли на фото всю обстановку. Попала тогда в объектив и эта картина. Я видел ее в гостиной в 1994-м — удалось вывезти из Штатов. Она и сейчас на прежнем месте. Или чуть сместилась в угол?

Правда, Молодый и Абель рано ушли: Конон — в октябре 1970 года, а его старший товарищ — в ноябре 1971-го. Навещали их дети. Эвелина Вильямовна Фишер приносила свои картины-аппликации. Одну я в 1994 году видел на стене в прихожей. Желанным гостем был и Трофим — сын Конона Молодого.

Заглядывал на огонек Семен Маркович Семенов — оперативный псевдоним «Твен». Именно он на Всемирной выставке в Нью-Йорке пришел на встречу с Коэном, прихватив вещественный пароль — сломанную пополам расческу, половинку которой чекисты вручили Моррису при вербовке в Испании.

Встречались со своим первым куратором Алексеем Афанасьевичем Корешковым, которого Моррис называл Денисом. Видимо, это был оперативный псевдоним. Корешков работал с парой еще в 1953–1954 годах, когда Коэны только прибыли в Москву.

В 1994-м, когда был у Коэнов, увидел на стенах большой гостиной много, даже не знаю, как назвать, плакатов, стенных газет. Это поздравляли хозяев квартиры с днями рождения и праздниками дети тех, с кем они работали в «особых» условиях. Наивные цветные подписи, порой с орфографическими ошибками, пожелания здоровья убеждали Коэнов в том, что их по-прежнему любят и помнят. Да, все эти разрисованные подарки и приветствия только от детишек советских разведчиков-нелегалов.

Много поздравительных адресов на русском и на английском. Большинство подписаны весьма лаконично: «Юрий», «Сергей», «Вадим», «Биг Джордж» — это Юрий Соколов. Такая была в то время сплошная секретность, что фамилиями не делились, только имена. Да и то, быть может, это оперативные псевдонимы.

Круг общения был искусственно сужен, сведен к минимуму, но был же, все-таки существовал. А вот пересекать его строжайше очерченные границы было никак нельзя.

Хорошо, что заходил любимый связник Юрий Соколов, так много сделавший с ними и для них в Штатах. Заглядывала его дочь Наташа. Гостями были кураторы и коллеги по Управлению «С»: его начальник Юрий Дроздов и надежные соратники. Приходил знакомый многим, к разведке отношение имеющим, Борис Лабусов — будущий начальник Пресс-бюро СВР. Однажды совершил Борис Николаевич геройский поступок местного значения. Когда Коэны забыли дома ключи, Лабусов с козырька магазина добрался до балкона их квартиры и открыл Коэнам дверь снаружи. Об этом потом вспоминали со смехом, прося Морриса и Лону не забывать ключи.

Павел Георгиевич Громушкин нарисовал портреты Морриса и Леонтины. По его словам, позировать они не очень-то хотели. Лона — порывиста, нетерпелива, непоседлива. Пару раз попробовали — и ничего не получилось. Лона пошутила, что в их доме Павлу было бы удобнее рисовать натюрморт, и даже принесла — в шутку — корзину фруктов. А хозяин квартиры вообще не любил — что делать, так уж приучила судьба, — находиться в центре внимания. Но не зря разведчик и заслуженный работник культуры РСФСР Громушкин мастерски изготовил документы Крогерам для работы в Англии. Творил по фотографиям, по памяти. И Моррис с гордостью показал мне их с Лоной портреты: «Это нарисовал наш товарищ по Службе».

Рисовал их и другой хороший живописец — разведчик. Он автор первого памятника на территории штаб-квартиры СВР — монумента в честь героев-разведчиков, погибших за Родину. Сам фронтовой художник. Его манера своеобразна. Как и Громушкин, был специалистом по изготовлению документов, особенно ему удавались печати. Он «документировал», то есть обеспечивал Коэнов необходимыми документами для проживания в «особых» условиях. А его рисунки по-прежнему в их квартире.

Часто наведывались «прикрепленные» — те, кому Служба поручала заботиться о своих героях. Ведь поначалу, да и не только, даже элементарный вызов газовщика или сантехника превращался для обитателей квартиры в проблему. В прикрепленные попадали молодые сотрудники Управления «С», говорившие по-английски. Для них общение с Моррисом и Леонтиной было в любом случае полезным. Супруги учили премудростям разведки, а будущие нелегалы прививали Коэнам, к примеру, навыки посещения советских продуктовых магазинов, ломившихся совсем не от изобилия, а от толп напирающего народа.

Что разрешалось — так это путешествовать. Что супруги очень любили. Объездили весь Советский Союз — Украина, Молдавия, республики Средней Азии, Прибалтика. Моррису и Лоне запомнился Волгоград. И из каждого путешествия привозили сувениры, которыми их щедро одаривали коллеги. Квартира была буквально забита подарками. Тепло принимали в Литве. Рижские чекисты преподнесли в подарок гравюру. А головной убор с восточным орнаментом прибыл из Узбекистана.

Вот неприметная маленькая потертая коробочка с прозрачной крышкой, в ней памятный знак — «60 лет службе разведки». Вот часы, которые подарили Моррису в мае 1995 года в честь 50-летия Победы. Привезли в госпиталь, где он лежал, и вручили вместе с юбилейной медалью участника Великой Отечественной войны буквально за несколько недель до его смерти.

И все же, как выясняется, изоляция не была полной. Не могу не позволить себе отступления на вечную тему — до чего же тесен мир. Отец мой был женат первым браком на Надежде Сергеевне Надеждиной, ставшей народной артисткой СССР и руководительницей легендарного балетного ансамбля «Березка». Почему-то, редкий случай, чисто дружеские отношения сохранились и после развода. Тетя Надя и ее муж Георгий (по-простому Гриша) Антонович Орвид, директор Большого театра, известный трубач с мощнейшими легкими, бывали у нас дома, а мои родители у них. Меня по молодости в гости не брали.

В 1994 году побывал я в квартире Морриса. Но мне и в голову не приходило, кто же в свое время соседствовал с ним и с Лоной по лестничной клетке. Правильно: конечно, Надеждина с Орвидом. Десятки лет бок о бок и не знать друг друга невозможно. Уверен, были знакомы. Надо же, наши друзья жили рядом с великими нелегалами. И, как мне рассказали, осталась на втором этаже в квартире Надеждиной родственница прежних хозяев, которая хорошо помнит Лону. Она называла Леонтину Леночкой, они с мужем если не близко дружили с Коэнами, то мило соседствовали. И иногда даже вели разговоры с Моррисом, который часто чинно прогуливался по переулкам вокруг дома. Но решимости позвонить в квартиру мне не хватило. Что бы я сказал: здравствуйте, я сын первого мужа Надежды Сергеевны? А детей у тети Нади, как и у многих балетных, не было.

Теперь имена Коэны и Надеждиной снова рядом: их мемориальные доски на одном фасаде.

Осталась в доме и другая хорошо запомнившая Коэнов соседка. По ее словам, все обитатели дома знали, что семейная пара со второго этажа — советские разведчики. Но, конечно, без всяких подробностей. Общались с ними. Святослав Рихтер, кажется, даже подарил пластинку, которая дожила до наших дней.

Но никогда порога квартира не переступала нога иностранца. Разве что незадолго до ухода Леонтины к ней сумела приехать при огромном содействии Службы родная сестра София, с которой они последний раз виделись 42 года назад на прощальной вечеринке Крогеров в их съемной квартире в Нью-Йорке.

23 декабря 1992 года ушла Леонтина Коэн. 23 июня 1995 года не стало Морриса. Бездетные супруги задолго до смерти завещали квартиру и имущество Службе внешней разведки России. Многое из того, что имело ценность и сохраняло память о Героях России, дожило до наших дней.

Специалистам из Службы внешней разведки предстоит серьезная работа. Надо будет как следует изучить наследие Коэнов.

Здесь по-прежнему много книг. Не случайно, по легенде, в Англии Моррис был книготорговцем-антикваром. Вот уж кому эта профессия прикрытия подходила как нельзя лучше. Помню, полки квартиры буквально ломились от книг.

Сейчас их меньше. Годы не щадят и элитных домов, они стареют вместе с нами. Не выдержал водопровод, проржавели трубы, их несколько раз прорывало. Квартиру уже во второй половине 1990-х дважды заливало кипятком. Пострадала мебель, мокли бедные книги. Чего только не делали, чтобы их спасти. Даже сушили тепловыми пушками. Но возвратить к жизни удалось не все, часть книг безвозвратно утеряна.

Среди них, полагаю, и та, что была Моррису особенно дорога. Никогда не забуду, как долго стояли мы в 1994-м в прихожей. Хозяин снял с полки фолиант, долго рассматривал его, покачивал головой. Показывал мне, говоря, что «с этого все и началось». Не понял я, о чем вел речь разведчик. И только когда мы уселись за большой, до сих пор хорошо сохранившийся стол в прихожей, дошло до меня: на обложке книги фотография особняка. В него и привозили из госпиталя раненых интербригадовцев для беседы с советскими разведчиками. Да, похоже, битва с Франко проиграна, а большая война с Гитлером приближается. Предлагали помочь в этой борьбе многим иностранцам. Моррис Коэн был среди тех, кто сразу согласился. Он всю жизнь помнил об этом первом своем шаге в разведку и никогда о нем не жалел. Поэтому и была так дорога книга с фотографией особняка. Кажется, ее больше нет? Но сохранилась чеканка с изображением этого особняка.

А вот толстенная черная книга, похожая на Библию. Но нет, Моррис, как и Лона, были твердыми атеистами, хотя среди памятных вещей сохранилась и маленькая иконка. Может, подарил кто-то из друзей. На титульном листе книги фамилия Крогер, под которой он работал в «особых» условиях в Англии, и тюремный номер сидельца. Ясно, что книга помогала скоротать время в камере на острове Уайт. Это «Оксфордский толковый словарь английского языка» — читаный и перечитанный. Рядом — любимые Шекспир, Шарлота Бронте… Подарочное издание с подписью на английском: «Хелен с любовью».

А вот изданная в Британии книга о разведчике. Копали англичане глубоко, начали еще с гражданской войны в Испании. Моррис говорил мне, что почти все написанное бездоказательная выдумка. Радовался: «Ничего они по-настоящему и не узнали, не поняли. Но пусть именно так и думают».

В другой книге — подробно о его интербригаде. Упоминается в ней и Моррис. Сражение на Эбро он считал окончательным поражением республиканцев, настоящим концом. Четыре месяца в госпитале не поколебали решимости Морриса бороться с фашизмом, но все же заставили оценивать ситуацию без излишнего оптимизма. 20 декабря 1938 года Израэль Ольтманн, он же Моррис Коэн, вернулся в США.

Оторвавшись от книг, не могу не вспомнить и о пуле, которую во время нашего многочасового разговора беспрерывно перекатывал в руке Моррис. Она «долетела» и до наших дней. Хранители музея, назову их так, обнаружили ее в истертой пластмассовой коробочке, где она хранилась вместе с памятным знаком, выпущенным в ГДР в период 1966–1969 годов в честь 30-летия интербригад, воевавших в Испании. На знаке — эмблема интербригадовцев: красная звезда с тремя лучами, их герб с изображением красной пятиконечной звезды и сжатого кулака — символа антифашистского сопротивления. На знаке на испанском языке выведены слова — «солидарность» и «мы пройдем». Это девизы интербригад. На гербе цифры 1938 — год расформирования интербригад.

Эта так занимавшая Морриса тупоконечная старого образца пуля предположительно от немецкой винтовки Маузера К98 или русской винтовки Мосина. В Испании из этого оружия стреляли и республиканцы, и фалангисты.

И, по-моему, я догадываюсь, какое она имеет отношение к Моррису. В испанском госпитале раненного американца оперировали. Он говорил мне, что врачи предупредили: возможна ампутация. Четыре пули вынули, и одну из них он с 1938 года возил с собой по всему миру. Была с ним даже, когда они работали с Кононом Молодым. Да, Моррис — неверующий, но пуля стала талисманом. Считал, что если она, его в 1938-м не прикончившая, просто с ним, то значит — бережет.

Быть может, служили чем-то вроде талисмана и швейцарские часы — недорогие, потертые, с порвавшимся от старости ремешком. Его Моррис старался неумело починить, сшивал нитками. Получилось довольно неуклюже.

Но давайте еще о библиотеке. В ней и классики научного коммунизма, среди которых Маркс — Энгельс. До последнего дня аккуратный их читатель оставался убежденным марксистом.

Все книги расставлены по тематике: Польша, Япония, Индия, Вторая мировая война… Не на всех, но на многих экслибрис, сделанный по просьбе хозяев: «Из книг Елены и Петра Крогеров». Интересы владельцев разнообразны. Потому библиотека и представляет ценность.

А вот еще один интереснейший документ. Это копия решения королевы Великобритании Елизаветы о помиловании Питера и Хелен Крогеров. Читатель сможет познакомиться с ним в Приложении.

С удовольствием смотрел я на старого знакомого: этот кожаный диван запомнился со времени первого посещения квартиры. Вот кто не постарел и ничуть не изменился.

Сохранились и вещи Леонтины. Но главное, как мне кажется, не они, а ее фотопортрет. То был счастливый день свадьбы в начале июля 1941 года (относительно точной даты бракосочетания до сих пор идут споры). Леонтина, тогда еще Петке, появилась на бракосочетании в том же наряде, в котором и познакомилась с женихом несколько лет назад, когда трудилась сиделкой в госпитале. В белом халате, в косынке и со значком, обозначающим ее принадлежность к медперсоналу больницы. До чего хороша! И Моррис никогда не расставался с этой фотографией. Брал и на войну, и во все свои поездки, она согревала его душу в тюремной камере, была с ним во время болезни, когда Лоны уже не стало. Фотопортрет стоял на больничной тумбочке в день смерти Коэна. Наверное, на него пришелся его последний прощальный взгляд.

Когда друзья собирались в их квартире, чтобы помянуть Коэнов, фото в рамке снимали со стены, ставили на стол рядом с фотографией Морриса и рюмкой водки, накрытой куском черного хлеба. Пили, не чокаясь.

Остались в квартире десятки пар очков. Но самые примечательные — очки в модной для конца 1950-х оправе, которые Лона — Хелен купила в Лондоне, когда работала с Молодым. Раньше на зрение не жаловалась, а тут почувствовала, что без очков ну никак. Слишком напряженной была почти ежедневная работа в подвале дома, где оборудовали радиостанцию. Часами в полутьме передавала, принимала, расшифровывала радиограммы, фотографировала принесенные «Беном» документы. Изготавливала микроточки. И очки выручали. При аресте очки конфисковали, вернув почти через девять лет заключения.

Очки очень пригодились и в Москве. Лона по примеру Морриса много читала. Занялась вышиванием. Замысловатые узоры появились на салфетках, полотенцах.

В шкафу висит шуба Леонтины. В прежние времена, вероятно, прекрасно на ней смотревшаяся, сейчас она расползлась, мех повылез… Ее, по-моему, уже не восстановить. Годы убивают всё и всех. Но не запах французских духов, которые так любила хозяйка. И сегодня ее вещи источают приятный аромат.

Не выцвели и старые фотографии на стенах: Джордж Блейк, будущий Директор Службы внешней разведки Вячеслав Трубников, разведчик Сергей Яковлев… И сам Моррис — в военной форме времен Второй мировой в чине сержанта армии США. А тут он с товарищами по Службе. Среди них и пара сотрудников, которая несколько лет присматривала за квартирой.

Но все-таки, чтобы лучше понять Морриса, до конца оценить его верность идеалам, в которые он поверил с детства и которым не изменил несмотря ни на что, приведу напоследок фрагмент нашего разговора.

— Ты знаешь Зюганова? — спросил меня Коэн.

— Да, знаю.

— Ты можешь меня с ним познакомить?

— В принципе могу. А зачем?

— Я хочу сказать ему, как надо действовать, чтобы снова забрать власть. Сейчас я лягу в госпиталь на короткий период, а потом товарищи помогут нам снова с тобой встретиться и увидеться с Зюгановым».

Но потом был звонок: «Николай Михайлович, сможете написать некролог? Умер ваш собеседник».

Похороны, как и полагалось, были не публичными. Но народу пришло немало — человек шестьдесят. Слова прощания от друга Юрия Сергеевича Соколова и от одного из руководителей внешней разведки генерал-лейтенанта Вадима Алексеевича Кирпиченко. И конец. Но не забвение.

Вот так было.

1898— Генрих Коэн, отец Морриса, эмигрировал из России в США.

1910, 2 июля — в Нью-Йорке родился Моррис Коэн.

1913, 11 января — в США в штате Коннектикут родилась Леонтина Тереза Петке.

1927 — Моррис Коэн учится в университетах Миссисипи и Иллинойса.

1935 — Моррис вступает в Коммунистическую партию США. В этом же году в компартию вступает Лона. Моррис окончил Колумбийский университет. Работал преподавателем истории в средней школе.

1937, май — знакомится с Леонтиной Петке, своей будущей женой, на митинге в поддержку Республиканской Испании.

21 июля — Коэн под именем Израаля Олььманна отправился из США через Великобританию во Францию. Перейдя Пиренеи, нелегально проник в Испанию, где сражался в интербригаде.

13 октября — Коэн тяжело ранен в бою под Фуэнтес-де-Эбро. Во время лечения в госпитале города Мурсия дал согласие работать на советскую разведку.

1938 — прошел курс спецподготовки в Барселоне.

20 декабря — Моррис Коэн через Францию возвращается в США.

1941, июль — Моррис Коэн и Леонтина Петке вступают в брак.

1942, июль — Моррис призван в армию и отправлен на Аляску.

1943, лето — Лона Коэн встречается с молодым ученым «Персеем», передавшим ей ценнейшие данные по «Манхэттенскому проекту». Эта операция считается одной из самых успешных в истории отечественной разведки.

1944, июнь — Моррис Коэн участвует в высадке союзных войск в Нормандии. До осени 1945 года находится в действующей армии во Франции (Шербур, Сент-Ло), Бельгии (Арденны), Германии (Эльба, Веймар).

1945 — Лона (предположительно) вновь отправляется на встречу с «Персеем».

Ноябрь — демобилизация Морриса.

1947 — в Париже Моррис и Лона встречаются с «Алексеем», он же «Джонни», — Анатолием Яцковым.

1950, 30 июня — Моррис и Лона покидают США.

5 июля — 25 сентября — Моррис и Лона скрываются на конспиративной квартире советской разведки в Мексике.

11 октября — Коэны добираются до Европы. Первая остановка — предположительно Амстердам (Голландия). Затем добираются до Цюриха (Швейцария). Задержаны в ФРГ на станции Гринлинг при переезде в Чехословакию.

17 октября — 16 ноября — Коэны находятся в Праге (Чехословакия).

16 ноября — добираются до Москвы.

1951–1953—проходят специальную подготовку в Советском Союзе.

1953 — Лона Коэн сопровождает Павлова, одного из руководителей советской разведки, во время его нелегальной миссии в Австрии, Бельгии, Италии, Франции, Швейцарии.

1953–1954 — оседают в Польше под фамилией Крогер (предположительно полтора года).

1954 — в Австрии получили паспорта граждан Новой Зеландии Крогеров.

Декабрь — Коэны в Лондоне.

1955, конец марта — Моррис и Лона встречаются в Париже с «Беном» — Гордоном Лонсдейлом (Кононом Молодым).

1961, 7 января — арест в Великобритании.

13 марта — начало судебного процесса над Крогерами.

22 марта — суд приговорил Гордона Лонсдейла к 25 годам, Питера Крогера к 20 плюс пяти годам, Хелен Крогер к 20 годам тюремного заключения.

1961–1969 — Крогеры отбывают заключение в тюрьмах Ее Величества в Великобритании.

1969, 24 июля — Крогерам объявлено об их выходе на свободу через три месяца.

24 октября — Крогеры вылетают в Варшаву.

25 октября — прибывают в Москву.

17 ноября — Моррис и Леонтина Коэны за большие заслуги в деле обеспечения государственной безопасности награждены орденами Красного Знамени.

15 декабря — Коэны приняты в советское гражданство. Становятся пенсионерами союзного значения.

1970, апрель — председатель КГБ СССР Юрий Андропов побывал у Коэнов на новоселье в квартире на Большой Бронной улице.

1970—1990-е — Моррис и Лона Коэны передают свой опыт молодым разведчикам. Считается, что в эти годы Коэны побывали в Польше, Болгарии, ГДР, Венгрии, Чехословакии.

1985 — Коэны награждены орденами Дружбы.

1992, осень — из США в Москву приезжает София, младшая сестра Лоны.

23 декабря — скончалась Леонтина Коэн.

1995, 23 июня — скончался Моррис Коэн.

1995, 20 июля — Моррису Коэну посмертно присвоено звание Героя России.

1996, 15 июня — Леонтине Коэн посмертно присвоено звание Героя России.

2023, 11 января — на фасаде дома на Большой Бронной улице, в котором с 1969 по 1995 год жили супруги Коэны, в их память открыта мемориальная доска.

Барковский В. Ни мифов, ни легенд. Научно-технический прогресс и разведка: Статьи. 1995. 15 февраля.

Гуськов С., Долгушин Е. Операция «Энормоз»: Документы внешней разведки. М.: Вече, 2024.

Дело Морриса и Доны Коэн // Рассекреченные файлы ФБР.

Дамаскин И. Разведчицы и шпионки 2. М.: Олма-Пресс, 2000.

Долгополов Н. Гении внешней разведки. М.: Молодая гвардия, 2000.

Долгополов Н. Легендарные разведчики 1. М.: Молодая гвардия, 2020.

Долгополов Н. Вильям Фишер (Абель). М.: Молодая гвардия, 2024.

Долгополов Я, Никас Сафронов. Легально о нелегальном. М.: Молодая гвардия, 2023.

Письма из тюрем Ее Величества. 1961–1969: Рассекреченные материалы СВР: В 2 т. М.: Центр изучения общественных прикладных проблем Александра Жилина, 2001.

Павлов В. Операция «Снег». М.: Гея, 1996.

Павлов В. Трагедии советской разведки. М.: Центрполиграф, 2000.

Павлов В. Женское лицо разведки. М.: Олма-Пресс, 2003.

Хогертон Д, Рэймонд Э. Когда Россия будет иметь атомную бомбу? М.: Иностранная литература, 1948.

Albright Joseph, Kunstel Marcia. Bombshell: The Secret Story of American’s Unknown Spy Conspiracy (Times Books). 1997.

Annotated bibliography of Theodore Hall from the Alsos Digital Library for Nuclear Issues.

Barnes Trevor. Dead Doubles. W and N, 2020.

CowelAlan S. Theodore Hall, Prodigy and Atomic spy Dies at 74 //

The New York Times. 1999. 10 November.

Evans Stanton, Romerstein Herbert. Stalin’s Secret Agents. The

Subversion of Roosevelt’s Government. New-York: Simon and Schuster, 2012.

Groves Leslie R. Now It Can Be Told. Harper and Brothers, 1962. Jackson Harold. Theodore Hall. US scientist-spy who escaped prosecution and spent 30 years in biological research at Cambridge // The Guardian. 1999. 16 November.

Mr. Gerald Brooke: Release. 1969. 24 July.

Tchikov Vladimir, Gary Kern. Comment Staline a vole la bombe atomique aux Americaines. Dossiers KGB № 13676. Robert Laffont, 1996.

Николаи Долгополов — журналист, писатель, историк разведки, трижды лауреат литературной премии Службы внешней разведки России. Автор таких бестсеиеров, как «Ким Филби», «Вартанян», «Абель — Фишер», «Гении внешней разведки», четырехтомник «Легендарные разведчики», «Из блокнота Николая Долгополова. От Франсуазы Саган до Абеля».

«Моррис и Леонтина Коэны» — десятая книга, написанная им для серии «ЖЗЛ».

Операция «Венона» была проведена Агентством национальной безопасности США и английскими дешифровальщиками. В результате, как утверждают американские источники, были раскрыты некоторые шифры, которыми в 1940-х годах пользовалась советская разведка. Такое стало возможно и из-за предательства в сентябре 1945 года Игоря Гузенко — шифровальщика Главного разведуправления Советской армии, работавшего в Канаде под прикрытием сотрудника посольства СССР. Гузенко прихватил некоторые шифры и передал их американцам. Те долго не разглашали информацию о расшифрованных кодах. Даже при предъявлении обвинений арестованным советским агентам данные, содержавшиеся в частично дешифрованных радиограммах, не оглашались в надежде на то, что русские не догадывались о дешифровке. Вот почему некоторые обвинения в судах звучали неубедительно.

По другим данным, 22 июня 1941 года они подали заявление, 1 июля официально стали мужем и женой. В некоторых документах значатся и другие июльские числа.

Один из нынешних работников Управления «С» полагает, что пара провела на подготовке в Польской Народной Республике два-три года. Отрабатывалась легенда. Лона, урожденная Петке, восстанавливала навыки польского языка, которым до того владела слабо. В США она рано рассталась с родителями-поляками, а польский язык в дальнейшей нелегальной работе мог бы пригодиться. Моррис тоже старался освоить основы польского языка. Но без успеха. Испанский, который пришлось на ходу учить во время гражданской войны в Испании, дался ему легче.

Виктора Луи во многих публикациях называют агентом КГБ. Полагают, что именно от аккредитованного при МИДе советского журналиста, женатого на англичанке, на Запад «сливалась» нужная для Комитета госбезопасности информация.

Милый (англ.).

Бесчувственная обезьяна (англ.).

Все письма даны по изданию: Письма из тюрем Ее Величества: В 2 т. // Центр изучения общественных прикладных проблем Александра Жилина. М., 1961; 1968.