Ты молодец, чувак! Послушался меня. Встал, погулял с собакой, сбегал в магазин за пивом и добрался до квартиры лучшего друга. Дорога была трудной, но ты справился. Перешёл двор наискосок. Мимо пустой хоккейной коробки и малышни, играющей в войнушку у куцых яблонь. От своей девятиэтажки к девятиэтажке Дэна. О эти блочные серые величественные памятники архитектуры позднего застоя в прекрасном спальном районе Купчино, гордости города-героя Ленинграда!

Ясный солнечный день только начался, а вы с Дэном уже столько всего успели. И пива выпить, и виски выбрить, и приколы новые придумать. Тут же надо не простой серый мозг иметь, как у большинства путешествующих на работу и обратно сограждан с угрюмыми лицами. Тут творческий подход, находчивость и прирождённая весёлость требуется. А у тебя и Дэна этих добродетелей как раз в избытке. Хватает и на причёски, и на трафареты для футболок, и на вставки для значков. Вот сегодня родились совершенно зашибенские лозунги – «Пора кончать!» и «Плютики не потерпят!». Первое попало на значки, второе на трафареты. Значки вы купили в киосках Союзпечати – огромные круглые пластмассовые значки с прозрачными крышечками, которые легко снялись и встали обратно, но уже с вашими весёлыми картинками. Так вместо эмблемы Олимпиады-80 в значках появились пацифик и «Sex pistols». Трафареты вы вырезали бритвами в ватмане, а потом напечатали на футболках надписи и рисунки самодельными тампонами из поролона, которым обычно затыкают оконные рамы на зиму. Ах да, чуть не забыл – ещё и чёлку Дэну обновили перекисью водорода. Ну молодцы же?

Следят за своим внешним обликом юные строители коммунизма. Не срамят славных стильных предков. Вот и сейчас кипит работа адова в тесной дэновской двушке. Кипит в буквальном смысле. На маленькой кухне в большущей кастрюле варятся в хлорке купленные вчера в магазине «Рабочая одежда» на Лиговке за сущие копейки модные пролетарские комбинезоны. Мастер Дэн вчера весь вечер ушивал штаны и для себя, и для своего лучшего друга. Для тебя, то бишь. Он такой – Дэн, ему для корефана ничего не жалко, и руки у него не из жопы растут, как у некоторых, и лицом и ростом он вышел на славу. Не то что ты, суслик. Дэн – спортсмен, легкоатлет и каратист, и, в отличие от тебя, у него отбоя нет от крутых жаб. Ты, конечно, и без меня это прекрасно знаешь, но я всё-таки не премину напомнить. Извини, чувак, – по части девушек ты неудачник. Но с другом тебе офигенно и незаслуженно повезло. Цени.

На улице жара. В квартире Дэна тоже жарко. Все окна открыты, но кипящие комбезы добавляют градусов. Приходится повышать свои холодным пивом. С этим вы отлично справляетесь. Так держать! На столе стоит батарея пустых бутылок. И столько же ещё полных ждут своей очереди в холодильнике. Ждут, потеют от напряжения. По радио, спрятавшемуся на стене, идёт передача «В рабочий полдень». Сельчане поздравляют местного героя труда, колхозного тракториста Ковальчука. Для него звучит песня про горбушку хлеба. Которую пополам. Песня про вас с Дэном. Когда-то в пионерском детстве ты её очень любил. Но новые песни придумала жизнь. Не будем, ребята, о песне тужить. Не надо, не надо, не надо, друзья. Гренада, Гренада, Гренада моя. О! Это уже следующее поздравление. У вас тоже рабочий полдень. Ты сидишь за кухонным столом, нога на ногу, лениво потягиваешь горькое жигулёвское из коричневой бутылки и иронично глядишь через чёрную пластмассу очочков-кисок на кривляющегося Дэна. Он крутится перед зеркалом в прихожей в остроносых ботинках родом из хрущёвского времени. Ботинки-инвалиды. Вы только что молотком отколотили от них каблуки. Так круче. Крутость – это вообще ваш главный жизненный критерий. Ваш – битнический. Потому что вы считаете себя битничками. Не битниками, как те, кто носил эти ботинки в 50-е, а именно битничками. Весёлыми человечками из клуба весёлых человечков. Незнайками, Петрушками и Гурвинеками. Плютиками – одним словом. Дэн крутится, танцует, то и дело застывая в вычурных позах (да-да, он ещё тот позёр, впрочем, как и ты), и поёт дурным голосом:

– А когда сказал четыре – получил синяк под глаз! Три-два-раза, три-два-раз!

– От тридвараза слышу! – не выдерживаешь ты. – Бляха-муха, Дэн. Все уже поняли, что круче плютика мир ещё не видел! Харэ вертеться. Дыру в линолеуме протрёшь.

В ответ тебе из коридора прилетают два фака. Но Дэн всё-таки отрывается от зеркала и возвращается в кухню. По-хозяйски умело проверяет готовность комбезов, поднимая их на вытянутой руке деревянной ложкой с длинной ручкой. С варёных штанов в кастрюлю стекает сырой седой кипяток.

– Не дошёл пока наш холодец. Надо ещё поварить чутка, – деловито ставит диагноз шеф Дэн.

– Тебя батинок за ботинки-то не прибьёт? – деланно беспокоишься ты за друга, на самом деле страшно завидуя узким носам его шуз и привычно играя словами. Это твоя любимая игра.

Дэн любуется знатной обувью. Не может наглядеться, гад.

– Так это не его боты. Я их в комке на Литейном за три рубля купил. И очочки ещё вот такие всего за рубль. Зацени, какие клёвые!

Дэн достаёт из кармана пиджачины совершенно неимоверные солнечные очки. Узкие, но прямоугольные. Из тех же кукурузных лет. Он в них похож на робота-стилягу. Это уже совершенно невыносимо. Удар ниже пояса. Вот везёт же человеку во всём. Даже с прикидом. В комиссионках он вон какие клады просто запросто отрывает. А тебе приходится экспериментировать с отцовской одеждой, которая размера на четыре больше, чем надо. Даже булавка в ухе не делает тебя круче Дэна. Потому что у него ухо реально проколото и в нём настоящее колечко, а твоя булавка подпилена и тупо натянута на мочку. Эх, злоба, эх! Но есть одна мощная вещь, которая, возможно, спасёт ситуацию. И как ты мог про неё забыть? Она же так приятно оттягивает карман польской джинсни. Унитазная цепь от сливного бачка с деревянной ручкой. Ты снял её позавчера в привокзальном сортире в Павловске. Длинная, местами ржавая, с крупными жестяными звеньями – настоящая панковская жесть. Стильная вещь. Покруче вашего мексиканского тушкана, ситечка, шуз без каблуков и суперочков. Ты словно невзначай вынимаешь её из кармана и наматываешь на шею, наслаждаясь изумлённым и восхищённым взглядом Дэна. Это победа, чувак! Нет? Ладно. Пусть будет хотя бы ничья.

– Знатный имидж, Энди. Улёт, – закрывает Дэн тему имени Эллочки-Людоедки. – Какой же ты у нас толстый и красивый парниша.

Уже не толстый. Теперь эта шутка даже не кажется тебе обидной. Не то что года два назад. Вы смачно чокаетесь бутылками, звоном отмечая собственную крутость. Два прикольных чувачка чётко тусуются на крутом флэту.

– Кстати, про имидж, – довольно улыбаясь, говоришь ты. – Можешь придумать рифму к слову «имидж»?

– Ты поэт – ты и придумывай. Мне с музыкой запар хватает.

Я уже говорил, что Дэн играет на гитаре? И не просто играет. На самом деле сейчас все играют на гитарах. Даже у тебя дома есть новенькая акустическая гитара и ты в состоянии взять пару аккордов – но не больше. Все твои приятели играют песни «Кино», Вилли Токарева и Розенбаума. А по вечерам малолетние преступники на скамейке у твоей парадной дают концерты для своих корешей. Хочешь не хочешь, а послушаешь замечательные песни про «Фантом» или про то, как «остальные проститутки, сняв трусы, задравши юбки, курят в потаённом уголке». Но твой любимый гопницкий хит – это «а вчера опять несчастье – лопнул новый унитаз». Так что сейчас на гитарах играют все кому не лень.

Но с Дэном другая история. Он композитор. Сам сочиняет музыку к песнякам. И ты считаешь, что он офигенный гитарист. А вот его бывшие одноклассники так не считают. И выперли его недавно из своей дурацкой группы, потому что рифы он играть не умеет. Даже название у них дебильное. «Тво степс» – ни ума, ни фантазии. Ничего им с таким названием не светит. Даже с рифами. Но сейчас вернёмся от рифов к рифме.

– А я и придумал, – хвастаешься ты. – Имидж – крепи руками своими ж. Зашибись?

– Обосраться и не жить.

Не очень-то уважительный отзыв, но сойдёт. Бедолага, видимо, никак не может пережить поражения от твоей сногсшибательной цепи.

– Я ночью два новых текста накорябал. Хочешь послушать? – Не дожидаясь ответа, ты достаёшь из кармана аккуратно сложенную бумажку и начинаешь читать.

И ещё вот один про пиво.

– Да чего там слушать, – обрывает тебя Дэн. – Всё ясно. Офигенные текста́. Давай сюда свои каракули. Буду аккорды подбирать. Лучше зацени песняк.

Он стремительно выходит из кухни и так же стремительно возвращается, держа в руках самодельную электрогитару, украшенную в десяти местах синей изолентой, и самодельный комбик-колонку. Да, блин, – самодельные! – выпиленные и скрученные болтами. Хендмейд и DIY в одном флаконе. Только слов таких ещё нет в вашей природе.

– Смотри, чего я тут на твой дебильный текст накидал.

Дэн подключает гитару к безжалостно фонящему комбику, бьёт медиатором по струнам. Звук у гитары отвратительный, пердяще-пронзительный, но для тебя это самый приятный звук на свете. Дэн начинает петь. Голос у него так себе. Должны же у человека быть хоть какие-то минусы. Но тебе его голос нравится. Особенно сейчас.

Ты поспешно заглатываешь остатки пива и подхватываешь песню, держа бутылку, как микрофон. А как не подхватить, если это твои слова?

Вы уже не в тесной кухне. Вы на сцене. А из зала каждое ваше слово, каждый аккорд ловят прекрасные жабы, открывшие жадные рты. Но вот незадача – жабы вдруг резко прячутся по углам, а потом и вовсе растворяются в жарком воздухе, потому что в кухню заходит усталая суровая женщина с гордо поднятой седой головой. В её глазах горит священная, возможно даже классовая, ненависть. В обеих натруженных руках авоськи с продуктами. Из широких ячеек сетки нагло торчат углы молочных пирамидок. Песня обрывается, на гитаре лопается струна. В тишине мерзко жужжит жирная муха.

– Ма? А чего ты так рано?

– Здрасте, Галина Ивановна.

Мама Дэна мрачно игнорирует ваше несомненное присутствие. Сдвигает бутылки, громко ставит на стол авоськи, заглядывает в кастрюлю, чертыхается, выключает газ, подходит к сыну и всё так же красноречиво молча протягивает сильную руку. Дэн упрямо мотает челкастой головой, умоляюще смотрит маме в глаза. Но волевая женщина не отступает. И Дэн сдаётся. Он отдаёт ей гитару и начинает канючить.

– Ма, только не надо гитару. Ма, я же в институт поступил. Ну чё ты, ма?! Ты чё-о-о?

Гитара летит в открытое окно с седьмого этажа. Красиво летит. Ты высовываешься следом и провожаешь её взглядом до самого приземления на газон. Дэн сидит, вцепившись руками в голову, белый как бумага. Мать торжествующе смотрит на вас, двух несчастных поверженных лодырей.

– А если бы там шёл кто-то, тётя Галя? – искренне возмущаешься ты.

– Ага. Шёл. Конечно. Жаль, что не ты, Андрей. – Маму Дэна прорывает. – Он ещё меня тут поучать будет. Стыдить! Как же ты мне надоел-то. Морда твоя противная. Сбиваешь только Дениску с пути. Понацепляли козлики на себя херни какой-то с помоек. Смотреть противно. Поют они. Нет, орут какую-то хреноту ужасную. Слушать тошно. Кошачий концерт! Андрю-ша! У тебя же родители врачи. Интеллигенты (вшивые – договариваешь ты про себя)! Не стыдно тебе? В шестнадцать лет они уже пьют, как старые алкаши. С утра гужбанят! У Димы вашего вон уже и диагноз есть – алкоголизм! Тоже хотите? Под забором хотите сдохнуть? Глаза б мои вас не видели! Уйдите уже куда-нибудь на хер!

Зелёный двор с хоккейной коробкой, помойками, песочницами, ржавыми качелями, газонами и куцыми остатками яблочных садов, зажатый между улицами Димитрова, Бухарестской и Альпийским переулком, встречает своих главных героев жаркими объятиями полуденного зноя.

Вы в полном обмундировании бредёте сдавать бутылки: в футболках с самодельными принтами и значками, в зауженных штанах и кедах. У тебя на шее болтаются крутецкие сварщицкие очки, у Дэна цепочка от сливного бачка из общественной уборной. Ага, та самая. Твоя гордость. Пришлось отдать другу, чтобы он легче пережил потерю гитары. И хлеба горбушку и ту пополам. У вас так.

На глазах у вас блестят узкие чёрные очки. Они сразу делают вас другими. Из другого времени. С другой планеты. Панками, насекомыми, роботами, плютиками, весёлыми человечками – кем угодно, лишь бы не сливаться с серой скучной толпой с помятыми усталыми лицами. В руках у тебя авоськи с пустыми бутылками. Те самые верёвочные авоськи Галины Ивановны. В них позванивает ваш легальный заработок: пивные, молочные и винные бутылочки. Лето – поют бутылочки – время есть, а денег нету. Сейчас будут. Надо только до пункта приёма стеклотары доковылять. У Дэна в руках раздолбанная гитара. Не может он с ней расстаться. Гладит болезную. Смотрит на неё влюблёнными глазами. Уговаривает себя:

– Да почти и не разбилась.

– Маманя твоя сегодня была в ударе, конечно, – отзываешься ты. – Я думал, она этой гитарой мне сейчас по башке даст. Жуть.

– Ну не дала же. Это её мудаки всякие на работе так доводят в ЖЭКе. – Дэн любит маму. – Зачем вообще такие работы нужны? Да ладно, отойдёт она. Притараню счас десять кг картошки, и всё будет путём. Это она, кста, из-за песни твоей разозлилась. На фиг такое говно писать?

Ты удивлённо смотришь на Дэна, прикидывая – стебётся он или всерьёз. Да нет же. Это ваша обычная манера общения. Пора бы привыкнуть.

– Не нравится – пиши сам.

– А я и написал уже.

Дэн начинает петь, елозя пальцами по раненым струнам разбитой гитары.

– Мои друзья всегда идут по жизни маршем…

Ага, точно – и остановки только у пивных ларьков. Тоже мне хохмач. Дурак ты, боцман, и шутки у тебя дурацкие.

– Это же «Кино»!

Дэн ржёт как полный придурок и показывает тебе длинный (но не такой, конечно, как у Джина Симмонса) язык.

– Кино, вино и домино! Всяко лучше, чем твоё говно!

Ты пытаешься пнуть нахалёнка ногой в кеде. Дэн уворачивается, отбегает. Детский садик на прогулке!

Навстречу вам идут три расфуфыренные старшеклассницы на выданье: химия, мини-юбки, каблучищи, килограммы косметики. Как ни странно – совершенно незнакомые вам девки.

Дэн подпускает их поближе и голосит:

– Ой, Энди, смотри, какие жабы страшные!

Девчонки злятся. Через румяна и белила проступают красные пятна праведного гнева:

– Сами-то какие! Пугала огородные!

Проходят мимо вас, крутя налаченными когтиками у висков. На самом деле они не страшные, а смешные. Но вы ещё смешнее.

Вы с Дэном хохочете, показывая друг на друга пальцами.

– Пугала! Огородные! Страшилы купчинские!

А ведь точно. Пугала и есть. Только вас никто не боится.

– На дело идёте? – Не очень понятно, чего больше в этом вопросе – глумления или восхищения. Это Андрюха Садов из второй парадной высунулся из окна на восьмом этаже, чтобы поприветствовать вас. Можно помахать ему в ответ. А можно и не махать, сохранить важный вид. Андрюха – малышня. На год тебя младше.

– Я в чешский «Луна-парк» у СКК устроился на работу с июля по сентябрь. Там жаб крутейших будет до фига и больше. Не хочешь вписаться? – говорит тебе Дэн.

– Чё-то не очень, – отвечаешь ты, морща нос.

Не объяснять же ему, что ты в августе собрался с отцом в турпоездку по Грузии. Ведь застебёт же нещадно.

Но Дэн понимает твой отказ по-своему.

– Ну да, ты же всё сохнешь по своему Объекту. Неоромантик, бляха-муха. Что, так и не дала до сих пор?

Ты угрюмо молчишь. Типа уходишь в себя. Объект – слишком личная тема, чтобы обсуждать её всуе. Даже с Дэном. Твоя любовь. Первая и, естественно, несчастная. Во всяком случае, муторная и непонятная. Ты и сам не особо понимаешь, чего ты от неё хочешь. Но требуешь понимания твоему непониманию. Понятно?

– Энди, ау! Не спи – замёрзнешь! Ты говорил, у Объекта день рождения скоро?

– Ну да. Через неделю. А тебе-то что?

– А давай-ка ей в подарок песню запишем. А ещё круче – альбом твоих песен запишем и ей посвятим! От такого подарка ни одна жаба не устоит.

У Дэна практический ум. Он привык все проблемы решать быстро, без размазывания соплей. И вроде как он действительно переживает за тебя. Настоящий друг.

– Альбо-о-о-м? – удивлённо тянешь ты. – Какой на хрен альбом, Дэн? У нас и группы-то нет. Можно было бы с «Тво степс» записать, но они же тебя выгнали.

– Да пошли эти козлы. – Серые глаза Дэна темнеют от обиды. – Сами они играть не умеют. Фанаты Антонова и Кузьмина. Гопорокеры. Долбят всякую муть. Ник ваще в наши телеги не въезжает ни разу. А мы с тобой соберём группу и запишем реальный панковский альбом. Кайф?

– Кайф! – Кайфовое слово «кайф». Его ещё Чехов употреблял, между прочим. А ещё от него куча кайфовых словообразований: по кайфу, кайфовать, кайфный, кайфоломня. – А как группу назовём?

Вашу светскую беседу прерывает прокуренный баритон:

– Здорово, Андрюха! Чё, забурел вконец? Со старыми друзьями не здороваешься?

У последней парадной твоей девятиэтажки деловые гопники назло жаре в ватниках с красивыми надписями шариковой ручкой «АС/DC», «LeviS» и «Puma» и в модно подрезанных и подвёрнутых кирзачах возятся с перевёрнутым мопедом. Что-то подкручивают там, подмазывают. Один из них, с перебитым острым носом, машет тебе перемазанной маслом рукой с гаечным ключом. Ты отвечаешь ему с фальшивым воодушевлением:

– Привет, Бита! Как там брат?

Бита расплывается в довольной улыбке:

– Ништяк. Всё чики-пуки. Отдыхает брат. А вы всё хиппуете, я смотрю.

Ага, хиппуем. Местной урле слово «панк» ещё неведомо. Может, оно и к лучшему? Когда вы заворачиваете за угол дома и выходите на Альпийский, обогнув старый дзот, дежурящий тут ещё с войны, Дэн всё-таки решает полюбопытствовать:

– Хиппуете? Это что за друг такой? Первый раз вижу.

Ты вяло отмахиваешься:

– Таких друзей за хуй да в музей. Бита-младший. Месяц назад из колонии вернулся. А старший срок мотает. Мужику в лифте всё лицо бритвой изрезал ни за что. Просто так, сука, изрезал. И меня всю школу тряс у мороженки. «Двадцать копеек есть? Давай сюда».

Дэн негодует:

– Гопота несчастная! А давай так группу и назовём? «Гопники»! Будем всех злить. Представь себе: сегодня в клубе – «Аквариум» и «Гопники». «Кино» и «Гопники». «Чайка Джонатан Ливингстон» и «Гопники»! Ха-ха-ха – это гопники, они мешают нам жить! Круто же?

Круто, конечно, но ты же не совсем дурак соглашаться на первое, что пришло в безумную голову Дэна. Правильно назвать группу важнее, чем альбом записать. И ответственнее, чем назвать ребёнка. Сколько групп погибло, даже не родившись толком, из-за своих тупых названий. А сколько промучилось с ними всю свою несчастную жизнь? Тут нужен долгий, серьёзный, научный подход. Филологический анализ. Психологическая экспертиза. Таргет-группы, опрос населения. Народный референдум, наконец! Жаль, что вся эта терминология тебе пока незнакома. Но ты находишь более весомый аргумент.

– Нет, нет, не покатит, это не панковское название, – отважно не соглашаешься ты. – Панковское должно из двух слов быть. Обратимся к классике – Народное ополчение, Отдел самоискоренения, Министерство страха, Автоматические удовлетворители, Ебущиеся тела, наконец. Как-то так.

– Из двух слов, значит? Так давай её «Каждый человек» назовём, – накидывает Дэн. – Ну у тебя же есть стишок такой.

– Так он же хипповский! – недоумеваешь ты. – Каждый человек полон красоты, каждый человек – дети и цветы. Каждый человек – прекрасное созданье. Каждый человек – основа мирозданья… Какой тут панк-рок?

– Ага! Прав был твой дружок гопник. Хиппуешь, плесень!

Дэну весело, собаке. А ты задумчиво молчишь. Крутишь в голове варианты названий. Но, похоже, зря. Твой друг уже определился, всё решил и не хочет отступать. Не любит он долго мять говно. Дэн останавливается, встаёт перед тобой, кладёт крепкую руку тебе на плечо и начинает орать и трясти тебя аки грушу:

– Знаешь что, Энди? Мне пофиг! Текст хипповский! А группа будет панковская! Как там у тебя? Каждый человек – вершина мирозданья? «Каждый человек» – отличное название! А сокращённо «КЧ». Кач, Энди, кач! Качнём этот сраный мир! Лёд тронулся, лёд тронулся, господа присяжные заседатели!

И вот попробуй возрази ему. Бутылки в авоськах празднично звенят благовестом. Похоже, вы только что назвали свою группу.

На Альпийском переулке, что тянется средь купчинских равнин аж до платформы «Проспект Славы», рядом с вашими домами и двумя школами – итальянской и английской – стоит центр притяжения местного населения, культурная мекка микрорайона – типовой торговый центр. Кроме самого магазина продуктов (в котором этих продуктов почти и нет – зато есть кубинские сигары в деревянных коробках и ром) в чудесном здании разместились химчистка с прачечной и даже подростковый клуб, где репетируют «Тво степс». Ну и, конечно же, с обратной стороны в подвале есть пункт приёма стеклотары.

Но в такую-то жару в первую очередь к этому храму манит пивной ларёк. Когда завозят пиво, это святое место не бывает пусто. Даже в разгар рабочего дня. У ларька очередь страждущих. Рядом с ними мирно беседуют добродушные купчинские ханыги с кружками пива в руках. Некоторые счастливчики сгруппировались по трое, оккупировали пустые ящики из-под стеклотары, разложили на них «Правду» и «Известия», нарезают жирную степную колбасу или копчёную ставриду и мутят ерша. У них своя мода, свой непобедимый суровый стиль – затёртые кепки из кожзама, белые майки-алкоголички, синие и чёрные треники с оттянутыми коленками, жёлтые стоптанные сандалеты на несвежих носках, руки синие от наколок, железные зубы в щербатых ртах и мёртвые, но всё ещё весёлые чёртики в испитых глазах. Они уже полностью познали ту самую жизнь, которую вы с Дэном только начинаете юзать, и вполне могут поделиться с вами своим важным опытом. Особенно если вы протянете им дружескую кружечку пива. Каждому молодому человеку в этом жёстком мире нужен добрый и мудрый наставник.

Вам с Дэном ужасно хочется как можно скорее сдуть пену с большой ребристой кружки и охладить бушующие чувства знатной горечью, щедро разбавленной фирменной невской водицей. Но сначала нужно отстоять очередь в пункт приёма стеклотары. К счастью, она гораздо меньше, чем очередь за пивом. Народ сдавать бутылки стоит смирный – пацанва да пенсы. Пацаны смеются, глядя на вас, а пенсы хмурятся. Но вы давно уже привыкли к подобному вниманию. Зачем ещё быть яркими?

Не проявляет интереса к вашим персонам в очереди только один несчастный тип. Он то ли псих, то ли просто с тяжёлого бодуна – неистово жрёт селёдку, держа целую, переливающуюся на солнце красками рыбину в трясущейся руке. Жадно откусывает огромные куски прямо с чёрными кишками. По лоснящемуся небритому подбородку стекает слюна. Не самое аппетитное зрелище. На облупленной стене, уходящей в прохладный подвал, где спрятался пункт приёма, – крохотные фанатские граффити, начерканные горелыми спичками: хард-группа Пепел, рок-группа Форвард. И вот он – момент истины – толстая загорелая волосатая рука с наколкой-якорем из маленького окошечка выдаёт вам ваши трудовые жёваные рубли и звонкие копейки.

Уставший от долгого бездействия и утомлённый жарой, Дэн просыпается:

– Ну чего, чувачина? По кружечке? Отметим великий момент создания группы?

И вы снова встаёте в очередь. Теперь за пивом. Пиво – это не просто тонизирующая синька, это сакральный напиток плютиков, это – свобода. Жёлтое вожделенное море. Ты посвятил ему уже несколько поэм. Вот, например, отрывок из новенькой – с пылу с жару, как говорится. И где же им ещё поделиться с другом, как не в очереди за пивчанским.

Дэн одобряет твой очередной шедевр. Для этого и нужны друзья. А вот и вожделенный момент счастья. Дождались! Кудрявая злая тётка-крановщица выставляет вам наполовину пенные кружки с волшебным зельем. Вы отходите в тенёк и одухотворённо сдуваете пену. Гремят победу небесные фанфары. Самое время сдвинуть кружки.

Но тут из-за ларька, как черти из преисподней, на вас выскакивают два ярких весёлых скомороха, оглушительно гнусавя:

– Эй, эй, эй! Мужики, подождите нас! Помогите музыкантам! Налейте пивка! Ленинградский рок-клуб! Аквариум, Зоопарк, Кино, Пикник! Тво степс, твою мать!

Странная парочка. Даже несколько комическая. Один – огромный, мосластый с длинными немытыми лохмами, в заплатанном пиджаке поверх майки, штанах от школьной формы и отцветающим фингалом на пол-лица. Но при всём этом весьма харизматичный и артистичный. Его небритые щёки, поросшие жёсткой щетиной, разъехались в весёлой издевательской улыбке. Есть в его совершенно славянских чертах, ещё детских, но уже слегка подёрнутых алкогольным разложением, что-то очень трогательное, родное, такое, что прямо ух – и в прорубь с головой. А ещё из них, из этих скуластых черт, как это ни странно, издевательски выглядывают Элвис Пресли с Полом Маккартни. Это Ник. Бывший одноклассник Дэна, бессменный вокалист «Тво степс» и по совместительству местный демон, буян, гуляка и ухарь.

Второй, явно младше, тоже волосатый. Худой и невысокий. Яркой семитской внешности: чёрные кудри, неуёмный нос и сияющие счастьем и горем одновременно, карие печальные маслины глаз. Печальные, несмотря на радостную улыбку идиота. Одет бедно, но чисто. Даже светлая бежевая рубашка поглажена. Хотя ворот уже чёрный. Жарко. В руке эмалированный жёлтый бидон. Оба чувака уже изрядно нетрезвые. Стоят вплотную к вам, жадно вцепившись глазами в ваше кровное пиво.

Ты редко пересекаешься с Ником, но он друг твоих друзей и тебе интересно всё, что с ним связано. Личность-то по местным масштабам легендарная. А вот Дэн что-то совсем не рад этой встрече. И всеми силами пытается это показать. Видимо, от волнения он вместо приветствия заглатывает треть своей кружки (чего там осталось-то после ухода пены). И демонстративно рыгает на непрошеных гостей. Рыгает и изрыгает:

– Блин, Ник! Да ты совсем охуел. Ничего мы вам не нальём! Вы меня из группы выперли, гитарасты сраные. Отлить могу, конечно, но через часик.

Ник обиженно надувает толстые губы. В его глазах искреннее непонимание, как можно быть таким козлом.

– Дэн, ну ты чё, с дуба рухнул? Ты же сам знаешь, что со сложными партиями не справлялся. Нам же лажать нельзя, пойми, блядь, мы ж в «Рок-клуб» вступаем. Я-то чё? Я всегда за тебя был. Вспомни, блядь, кто тебя на гитаре играть научил.

– Хреново научил. – Дэн совершает ещё один решительный глоток.

Но долго смотреть в обиженные собачьи глаза Ника просто невозможно. Дэн с неохотой даёт ему отхлебнуть из своей кружки. В один присест Ник допивает всё, что там оставалось.

Ты не вмешиваешься в отношения бывших друзей. Себе дороже. Вместо этого ты изучаешь второго персонажа, выбравшего в качестве жертвы твоё пиво. Где-то ты его видел. Эти упорно пробивающиеся усишки на детском бледном лице и длинные пальцы Паганини.

– Эй, а я ведь тебя знаю. Ты из нашей школы. Из седьмого класса! Ник, да ты точно охерел. Малышню спаиваешь?

Ник довольно вытирает пену с губ, смотрит на тебя оценивающе, словно только заметил, снисходительно улыбается, но всё-таки удостаивает тебя ответом. И звучит ответ вполне благодушно и дружелюбно. Вот что пиво волшебное делает с людьми:

– Это Рецептор. Наш юный гений, блядь! Играет теперь у нас на клавишах. Мы же только с репы. Энди, у тебя там, кстати, текстов для нас не завалялось?

Рецептор (интересно, это кликуха или фамилия) всё так же упрямо гипнотизирует пиво в твоей руке.

– Я уже в восьмом, между прочим, – бормочет юный гений.

Но ты его не слышишь. Перевариваешь вопрос Ника. Ничего себе, чувак! Слава твоя бежит впереди тебя. Сам Ник просит твои тексты. Вот так! Охренеть можно. Но главное тут не охреневать. Хорошо, что рядом с тобой верный друг.

– Отвали, Ник! Текстов лишних нет. Самим нужны, – грубит Дэн, оставшийся без пива. – У нас с Энди тоже теперь своя группа. «Каждый человек»! Панк-рок будем рубить!

– О, панк-рок! Прэлестно! Одобряю.

Говорит Рецептор, протягивая руку за кружкой, и ты сдаёшься. Юноша всасывает в себя живительную влагу так жадно, будто скитался пару дней по пустыне.

А добряк Ник сияет очередной улыбкой. Хотя, может, это прошлая доходит до своего настоящего размера.

– Так вы теперь панки, значит. А я-то думаю, чего вы обвешались, как ёлки новогодние. Ну-ну, блядь! Флаг вам в руки. Барабан на шею.

– Ну нет, всё-таки, наверное, мы не панки. Какие в СССР могут быть панки? Только Хряк. А мы ростом пониже и говном пожиже. – Что-то вдруг тебя потянуло в сомнения и самоуничижение.

– Точно, – решает поддержать тебя Дэн. – Не панки мы. Мы битнички. Или нет даже – плютики!

– Плютики, значит? Клёво, – радуется Ник. – А мы с Рецептором тогда ультрики!

– Кто-кто? – в один голос изумляетесь вы с Дэном.

Рецептор довольно отдувается, покончив с твоим пивом:

– Ультрики! Мы ультрики! Хиппи, пацифисты, панки – вчерашний день. Ультрики теперь главные. За нами будущее.

Юное дарование протягивает руку Нику, и они начинают кривляться, тряся руками, пуская волну и изображая в безумном танце паралитиков известных им одним новомодных ультриков. Похоже на нелепую пародию на брейк-данс. Сквозь чуваков будто бы пропустили нехилый разряд тока. Рожи у них при этом такие забавные, что от смеха удержаться просто невозможно. Ультрики в гостях у плютиков. Пивная вечеринка на свежем воздухе вполне удалась. Хотя какая это вечеринка. День только начинается. И Ник об этом отлично помнит.

Закончив трястись, он по-дружески приобнимает тебя за плечо и заговорщицки вещает своим медовым баритоном:

– А давайте-ка, блядь, возьмём бидон пивка и завалим к Больному. После дурки его родаки никуда не выпускают, зато к нему всегда можно. Отметим рождение вашей группы. Кто у вас, кстати, на басу играть будет? Больной может, блядь. Реально может. Я сам его учил.

– А я на клавишах могу. Как в «Stranglers».

Ник в шутку, несильно толкает Рецептора в плечо:

– Предатель! А вы хоть одну настоящую панк-группу слушали, блядь? Вот Рецептор хотя бы «Stranglers» слушал, а вы? – Это он уже вам с Дэном. – Не Хряка какого-нибудь и Крокодила с Обалделым, а настоящих кондовых инглишских панков. «Пистолетов» слушали? Может, «Клэш»?

Вы с Дэном растерянно переглядываетесь. Ник попал в вашу болевую точку. Названия вы такие знаете. И значки у вас такие есть. Но вы никогда ещё не слушали настоящий панк-рок. Самопальные поделки ленинградского разлива не в счёт. Если честно, вы и панков настоящих видели только в передаче «Международная панорама» в сюжете про «их нравы» пару лет назад. Но этого вам хватило, чтобы влюбиться в этих злобных клоунов, наглых упёртых подростков, не желающих мириться со скучным, лживым и фальшивым миром взрослых и выливающих свою агрессию в перманентный стёб над собою и всем вокруг себя. А музыку их вы тоже полюбили заочно, так ни разу и не услышав и только лишь представляя себе, какой она может быть.

Ник, воспользовавшись вашим смятением, начинает поигрывать Битлов на раздолбанной гитаре Дэна. «Хелтер-скелтер» – довольно узнаёшь ты.

– Панк-рока вы не слышали. Так я и думал, – отрывается от гитары Ник. – Я, кстати, тоже. Говно-проблема. Пошли к Бобу за пластами. Только пива возьмём. Рецептор, харэ баклуши бить, вставай в очередь.

Через двадцать минут вы всей честной компанией топчетесь в полутёмном коридоре в квартире Боба. На кухне громко играет радио: «И Ленин такой молодой, и юный октябрь впереди!»

Толстая недовольная тётка, которая открыла вам дверь (наверняка мать Боба), кричит вглубь квартиры.

– Борька, вставай! К тебе ребята пришли.

В коридор выплывает взрослый волосатый парень лет двадцати, босиком и в коротком, явно женском халате в красных маках, на помятом небритом лице болезненная гримаса похмелья. Вместе с ним в коридор, где до этого витал запах жареной картошки с луком вплывает тяжёлое, депрессивное спиртовое амбре. То ли дело ваш духоподъёмный, жизнелюбивый кисловатый запах пива и пота. Боб – известная личность. Меломан и деляга, член подпольного клуба филофонистов. Ты покупал у него свои первые пласты: Элиса Купера и Квинов. Давно это было. Целый год назад. Тогда ты ещё и рок-то толком не слушал. А сегодня решил записать альбом. Тусуешься по району с настоящим рок-музыкантом Ником. Интересно, Объект могла видеть тебя из окна, когда вы с ним проходили мимо её дома?

– Здорово, Боб! Вот парни, блядь, панк-рок хотят играть. Дебилы, конечно, но это их проблема. – Ник грамотно ведёт переговоры. Авторитетно заправляет. – У тебя панковские пласты есть? Сексуальные пистолеты или Клэш там, Стрэнглерз какой-нибудь, например?

Боб лениво чешет пятернёй заросший затылок и одновременно смачно зевает, сворачивая челюсть.

– Панкухи нет. Я такую хуйню сам не слушаю и другим не советую. К «Юному технику» в субботу сгоняйте.

Дэн вздыхает расстроенно:

– До субботы ещё три дня.

Боб всё-таки решает проснуться:

– Есть хеви-метал. Новый стиль и новая группа, ещё никто толком не знает. Только меломаны. «Металлика», хуялика. Название так себе, но запилы офигенно виртуозные. Панкам такие и не снились. Отвечаю. За сорок рублей отдам.

Ты подключаешься к переговорам.

– Не. Нам панк нужен.

– Борь, – кричит мама из кухни, – чего ты ребят в коридоре держишь? Пусть в комнату к тебе пройдут.

– Да они уже уходят, мам, – Боб импульсивно хлопает себя ладонью по лбу. – А! Чуть не забыл. Повезло вам. «Мэднесс» есть. Очень модный коллектив. Охуенно развесёлый. Дудки-хуюдки!

Рецептор мрачно гундит:

– Но это же не панк.

Боб скептически смотрит на него, щуря красные глаза.

– Ага. Много ты понимаешь. Настоящий ска-панк! Отдам за двадцатку.

– А может, мы у тебя послушаем? У нас и пиво есть, – предлагает милашка Ник и поднимает ополовиненный по дороге бидон.

Лицо Боба меняется: складки разглаживаются, глаза загораются.

– Пивко! Холодненькое! Суки, чего ж вы молчали-то? Давай сюда!

Меломан жадно присасывается к бидону. Вы терпеливо ждёте, пока он насосётся. Но вот заметно опустевший бидон возвращается к Рецептору. А Боб так и стоит с закрытыми глазами и блаженной улыбкой.

– Боб, блядь, мы всё ещё здесь! – вежливо напоминает Ник. – Пойдём заценим твой…

– Нет, ребзя. У меня никак, – просыпается Боб. – Мать и так злая со вчерашнего. Приносите двадцатку, я вам ещё сломанных Крэмпсов до кучи докину.

Три старушки на скамейке у парадной Рецептора уже двадцать минут осуждающе смотрят на вас блёклыми глазами из-под тяжёлых очков. Мечут молнии. Поминают Сталина всуе. Энергично качают головами в платках. Как они у них не отваливаются от столь усердного качания – загадка. Сталина на вас нет. И даже казавшегося вечным Брежнева нет. И Андропова, при котором закручивали гайки, уже тоже нет. Есть какой-то новый невнятный дедушка Черненко. Но он, похоже, даже бабушек на скамейке не может ни на что вдохновить.

Ник и Дэн курят беломорины и спорят о чём-то своём сугубо гитаристском – про барэ на пятом ладу и прочую ерунду. Тебе это неинтересно. Ты думаешь, говорить ли Объекту о группе или сделать сюрприз через неделю. Лучше бы, конечно, придержать язык за зубами, но сказать ужасно хочется. Ты такой между делом: а мы тут с Дэном группу собрали. А она такая: да ладно, не может быть. Вы – и группу… Мысли текут медленно, спокойно. После шестого литра пива, проциркулировавшего по твоему организму за длинный летний день, ни жара, ни бабки на скамейке не могут помешать тебе наслаждаться каждым моментом бытия. И пития! Ты замечаешь, что жуёшь свою жёсткую пергидролевую чёлку. Забавно. Но надо избавляться от этой новой дурной привычки. Дурная привычка – вот же отличное название для группы. Но попробуй теперь переубеди этого осла Дэна. Кач, кач, кач – а может, и неплохо. Из дверей парадной выходит важный Рецептор. Под мышкой у него художественные альбомы в потрёпанных суперобложках: Илья Ефимович Репин и Питер Брейгель-младший.

– Чё так долго? Обосрался, что ли? – Наставник Ник слегка недоволен подшефным.

Рецептор-бедолага начинает оправдываться, вместо того чтобы послать его подальше:

– Мать обедом кормила. От неё так просто не уйдёшь. Пришлось есть.

Да, кстати, обедом! Ты ж и позавтракать сегодня не удосужился. Пивная диета в полный рост. А что, пиво – жидкий хлеб.

Вы быстренько покидаете своих престарелых фанаток. Теперь ваш путь лежит на проспект Славы к Купчинскому универмагу. Там всегда можно продать что-нибудь ненужное, чтобы купить что-то совершенно необходимое. По дороге Дэн скептически разглядывает альбомы Рецептора. Морщится:

– Блин! Семён Семёныч! Тут даже голых баб нет. Да за эти книжки нам и пяти рваных не дадут. А нам двадцатка нужна.

Рецептор торжествующе вытаскивает из кармана круглые серебряные часы с крышечкой и цепочкой. Красивая вещь дорого поблёскивает на солнце.

– Дедушкины.

Ты берёшь часы в руку. Тяжёленькие! Тебе нравятся старинные вещи. Они интересные. У них причудливые, порой трагические, судьбы. С ними можно разговаривать. Долго разглядывать их шрамы-царапины. Читать гравировки.

– Не жалко?

Рецептор пристраивается к тебе поближе. Идёт рядом. Он совсем мальчишка. Дурачок наивный. Спёр часы и книжки из дома.

– Жалко, конечно. Но это же для вашей группы.

Проспект Славы. По тротуару рядом с Купчинским универмагом уверенно идёт мужчина средних лет в кожаном пиджаке с кожаным же портфельчиком в руке. Кожа – признак достатка и солидности. Кожаный пиджак – «мерседес» в мире советской одежды. Портфельчик пузатый. Хозяин тоже. Хозяин не только пиджака и портфеля, но и жизни. Которая, несомненно, удалась. И тут из густых кустов на него выпрыгивает чудовищный волосатый гопник с книгами в пудовых кулаках. Хорошо, что не с ножами.

– Товарищ, искусством не интересуетесь? Дефицитные альбомы не нужны? – Склоняется к нему, дышит пивным амбре прямо в лицо и суёт туда же свои альбомы.

Кожа на лысине кожаного мужика покрывается липким потом. Он пытается ускорить шаг, но ухмыляющуюся гориллу с фонарём под лукавым глазом не так-то легко обойти.

– Безобразие! Совсем распоясалось хулиганьё! – громко подбадривает себя мужчина хоть куда. – Я сейчас милицию позову.

Оборачивается по сторонам. Там никого, кроме девушки с коляской. Но она далеко позади и к тому же затормозила, увидев сложную ситуацию. Вот распустили же эту молодёжь дальше некуда. И ни одного мента, как назло. Когда не надо, так их полно вокруг. У мужика в портфеле шило. Надо было не выёбываться, а носить его в кармане, как Лукич, думает он. А сердце-предатель колотится, как сумасшедшее. Нервы трёпаные. Как бы не гикнуться на такой-то жаре. А может, пронесёт. Он вроде неагрессивный – этот лохматый пэтэушник. Но здоровый как бык. Бычара!

– Дай пройти, – командует мужик, – и убери свои книжки. Мазнёй не интересуюсь.

– Ладно, – на удивление быстро сдаётся коммивояжёр и вытаскивает из кармана что-то очень блестящее. Да он, похоже, квартиру обнёс.

Ник, приобняв мужика, машет часами у него перед носом. Гипнотизирует жертву.

– Прекрасные часы работы Фаберже, почти задаром. Бабушка-старушка умерла, оставила наследство. Графиня, между прочим. А у нас с товарищами трубы горят. Поправиться надо срочно. Выручай, мужик.

Мужик растерянно вертит часы в руках. Из кустов доносится гогот. Дэна и твой, между прочим, дурацкий гогот. Рецептору почему-то не смешно. Кожаному тоже не смешно. Часы реально дорогущие. Он видел недавно похожие в комиссионке на Невском за бешеные деньги. Стоили, как «запорожец». Музейная вещь. Но ведь ворованная, сука, думает Кожаный. Как пить дать ворованная. А если не взять, он её всё равно загонит какому-нибудь лоху. Или ещё пырнёт финкой со зла. Вон там в кустах целая банда уголовников сидит. А если это приманка? Деньги заберёт, а часы не отдаст… Сердце колотится адски. Но вещь-то козырная… Эх, была не была.

– Двадцать пять рублей! Больше не дам.

– Да? – Ник умело выдерживает театральную паузу. – Ну ладно, лысый. Повезло тебе. Бери, блядь… Я тебе ещё и книжки добавлю. И запомни, мужик, – не мазня это, а изобразительное искусство. В человеке всё должно быть прекрасно, блядь. И пиджак, и плешь, и тяга к искусству.

Воистину, если человек талантлив, то он талантлив во всём.

Вечереет. Но всё равно пока ещё светло. И темнее уже не будет до самого утра. А чего вы хотите? Это Питер и конец сезона его белых ночей. Ты уже и не помнишь, когда и почему вслед за одноклассниками стал звать родной Ленинград Питером. Есть в этом имени какой-то особый шик. Город становится твоим дружком, сообщником. Ты Энди, он Питер, и сегодня вы вместе тусуетесь снова весь белый день и всю белую ночь напролёт. Ты думаешь об этом, сидя на фанерном ящике из-под молдавского вина. Ящик приятно пахнет свежей стружкой. Рядом чёрный вход в винный отдел продуктового магазина. Штабеля пустых деревянных ящиков, наполненных пахучими ломкими стружками. Ник и Рецептор тоже сидят на низеньких ящиках. Дэн основательно отливает за ящичной стеной. Ник тренькает на гитаре Дэна. Бьёт по струнам медиатором. Каким-то чудом ему удалось её настроить. Звук как из консервной банки. Но всем пофиг. Ник напевает: «Ты любишь свои куклы и воздушные шары, но ровно в десять мама ждёт тебя домой». Ты отлично помнишь, что вы ещё неплохо так выпили пива на площадке детского сада, отмечая удачную продажу часов, и уже наконец-то шли к Бобу за пластами, пока не заглянули по дороге в гости к знакомому Ника. А как к нему не заглянуть, если он работает грузчиком в продуктовом магазине? Тебе хорошо, но немножко ссыкотно. Стрёмность момента заключается в расположении магазина. Он практически на вражеской территории. Вы не перешли проспект Славы обратно, не ушли из вражеского болота, война с которым не затихает ни на минуту, и сидите в горячей точке на чужой территории. Так что понимание рисков и бренности бытия не даёт тебе расслабить юную задницу, притулившуюся на хлипкой фанере. Вопрос «с какой ты стороны» в этих местах задаётся слишком часто, чтобы о нём забыть, и неправильный ответ может стоить дураку жизни. Но с Ником и Дэном тебе сегодня ничего не страшно. Так – ссыкотно слегка, но не страшно.

Из дверей чёрного входа выходит пожилой кряжистый усач в грузчицком фартуке, в синих от наколок руках у него две бутылки портвейна «777».

Ник отставляет гитару.

– О! Три топора! Молодчага! Спасибо, Толян!

Толян степенно присаживается к вам.

– Спасибо не булькает!

Дэн, возвращаясь в тусу, злобно зыркает на дружка Ника. Он ему сразу не понравился.

– Хренасе! Ты ж у нас уже рубль сверху взял, усатый! Ещё и набулькать тебе? А может, по шарам набулькать? Я могу.

Есть у Дэна такая неприятная черта. Чем больше он пьёт, тем злее и агрессивнее настроен по отношению к окружающим. Но только не к своим. Ты же, наоборот, обычно всё добрее и милее с каждым стаканом. Вот и сейчас ты уже на полдороге от Толстого к Ганди. Если в тебе никто не разбудит Чарльза Мэнсона.

– Да ладно тебе, – примиряющим тоном гасишь ты злобу Дэна. – Жалко тебе, что ли? У нас же сегодня «Каждый человек» родился! Набулькаем всем. Каждому человеку! Но не тебе, Рецептор. Иди домой, малыш. Тебе уже хватит! Это я тебе как будущий педагог говорю.

Ник спохватывается:

– Точно. Рецептор, иди домой. Хватит уже бухать! Завтра репа, блядь.

Бедный маленький Рецептор возмущён до глубины души. Блаженная улыбка, не сходившая с его лица последние часы, медленно сползает под грязный воротник. Во взгляде сквозит обречённость и угрюмость. Ты уже жалеешь, что решил проявить заботу.

– Антисемиты сраные! – Юный гений резко встаёт с ящика. – Вы только все деньги не пропейте. Я же их на диски давал, а не на бухло.

– Не ссы, чувак. Мы всё помним. – Для убедительности Дэн поднимает указательный палец.

Но Рецептор его уже не видит. Он понуро плетётся прочь от вас. Домой. К маме.

– Обидели парня, – констатирует Толян.

– А что за репа, Ник? У «Тво степс» что – теперь репы каждый день? – удивлённо интересуешься ты.

– Почему у «Тво степс»? – На лице у Ника опять расплывается его фирменная всеобъемлющая лыба. – У «Каждого человека». Я у вас буду петь, так и быть. Рецептор на фоно поиграет. Дэн на гитаре. Ты постучишь. А Больной на басу.

Что за хрень? Он прикалывается? Ты ошеломлён. Сражён простотой и наглостью Ника. Убит наповал. Вот так подарок для Объекта. Серенады голосом Ника?

– Ничёсе поворотик, – выдавливаешь ты. – Знаешь что, Ник? Ваще-то я сам орать собирался. Тексты-то мои. И группа вроде как моя.

Ты выразительно смотришь на Дэна. Тот разводит руки в стороны и отводит взгляд. Типа а что я могу сделать. Начинает оправдываться.

– Так и есть, Энди. И тексты, и группа – всё твоё. Но врубись, чувак, – у Ника идеальный слух. И можно у них на точке тусоваться. Одни плюсы.

Толян, устав ждать, когда вы закончите свои разборки, зубами срывает пластмассовую пробку с бутылки портвейна. Что-то тебе уже не очень хочется бухать с этой компанией.

– И голос у меня, Энди, всяко получше твоего. Чего ты паришься? Я же для твоей группы стараюсь, – приводит, видимо, железобетонный, по его мнению, аргумент Ник.

Неведомая сила зла волной поднимает тебя на ноги. Ты уже готов уйти. Даже убежать. Послать этих предателей на хуй или ещё куда подальше. Нет, но Дэн-то каков гусь. Они уже, похоже, договорились у тебя за спиной. Когда успели-то?

– Да чего тут говорить, Коля. Голос у тебя отличный. Ты у нас соловей не хуже Владимира Семёныча. – Ну что ж. Отлично, блядь. Теперь ещё и едва знакомый тебе синяк будет решать, кому петь в твоей группе. Пиздец – приехали. – Очень я его за это уважаю, пацаны. Давай, что ли, «Фантом», Коляныч.

Ты в злобе ломаешь ногой ящик, на котором только что сидел. Да-а-а, блин. Собрали группу. Дэн отводит глаза. Ник невозмутимо играет и поёт. Но не гопницкий хит всех времён и народов «Фантом» о нелёгкой судьбе американской военщины, а своего любимого Маккартни: «Гоп гей гоп». Момент красивого ухода, к сожалению, потерян. Надо было орать на них и убегать сразу же. А теперь как-то глупо и по-детски всё это будет выглядеть. Тем более что поёт Ник и правда классно. Тебе так не спеть, как ни старайся. Хотя панкуху вроде можно и не петь – ори себе и всё, как Обалделый или Хряк. Можно даже в ноты не попадать.

Толян деловито достаёт из бездонного кармана три мятых сырка «Дружба» и гранёный стакан. Наливает портвейна до края и даёт тебе.

– На-ка, прими лекарство. Сразу полегчает. А-то ты нервный какой-то.

Сладкое пойло всеми своими сахарами и спиртами пытается унять, потушить твои злость и ревность. Но тщетно. Они продолжают тлеть и жечь тебя изнутри. Однако ты никуда не уходишь.

Стакан идёт по кругу, и вот Толян уже откусывает голову следующей бутылке.

– А у вас песни-то свои есть? – интересуется ваш новый вокалист. – Что репетировать-то завтра будем?

Дэн берёт гитару, играет и поёт своим противным гнусавым голосом. Сейчас ты прекрасно слышишь, насколько он плох.

Толян в полном восторге. Кто ещё тут не верит, что панк-рок народный стиль?

– Ни хера себе! Ну ты дал, сынок! Охуеть не встать. Это же, блядь, чистая антисоветчина! Статья!

А Ник опять улыбается. Как же ты сейчас ненавидишь эту глумливую широченную улыбку!

– Понятно. Нет у вас своих песен. Эту я знаю. Крокодила песня. Очень хорошая.

– Есть у нас песни. Только их доделать надо. Скажи ему, Энди! – вспоминает про тебя подлый предатель.

Ты молчишь. Ник ловко заливает в себя очередной стакан. Интересно, сколько в него может вместиться? Литров двадцать?

– Крокодил крутой. Жалко мы с ним познакомиться как следует не успели. Теперь только через два года. – Ник передаёт стакан коллеге гитаристу.

– Ага. Только не через два, а через четыре. Он придёт, а нас как раз загребут, – вздыхает Дэн.

– А меня в армейку не возьмут, – радуется Ник. – И косить не надо. У меня мама – инвалид. Не дурак, не рахит – просто мама инвалид. Энди, дарю тебе припев.

– Бабе своей подари, – жалко бурчишь ты.

У Ника есть баба. Её зовут Марьяна. Он уже раз десять рассказывал сегодня, как возил её на днях в абортарий. Романтик, блядь. Что ты вообще делаешь здесь с этими козлами, Энди?

Толян наливает остатки портвейна. Держит бутылку над стаканом, пока не выходит последняя капля. Всё когда-нибудь кончается. Только твоё терпение, похоже, безгранично, Энди.

– Ну а я вот отслужил и не жалею. Школа жизни, блядь. – Толян высоко поднимает стакан. – Так что – за тех, кто в сапогах!

– Вот это правильный тост!

Из-за штабеля ящиков выходят три парня и две девчонки типично купчинского разлива. У одного – приземистого мордатого курносого-русоволосого нарядная дембельская форма и бывалая акустическая гитара с овальными наклейками, с которых вам улыбаются полуголые сисястые иностранки.

Ник вскакивает и энергично здоровается с дембелем за руку.

– Здорово, Захарка! Давно дембельнулся?

– О, Ник-бродяга, ты живой ещё? Уже неделю квасим, – докладывает курносый, слегка покачиваясь. И тут его мутноватый взгляд упирается сначала в Дэна, а потом и в твою яркую личность. – А это что за петушки крашеные с тобой?

Двое гопничков из дембельского эскорта услужливо ржут, глядя на вас. Девицы хихикают ярко накрашенными ртами. Они, кстати, ничего для гопницких жаб, вполне приличные. Если б ещё не эта перманентная химия а-ля Анджела Дэвис.

– Эти-то? – удивляется Ник, словно только нас увидел. – Так это панки местные. Вернее, плютики. Короче, битнички. Нормальные ребята. С Дэном так я ваще до восьмого вместе учился.

Захар опасно близко подходит к сидящему Дэну, не переставая пялиться на его выбеленную чёлку.

– Панки? Он же, сука, крашеный. Реально крашеный. А это что ещё за хуйня? Серёжка в ухе? Голубые, что ли? Жопошники? Громозеки? Пидоры?

Жабы и свита Захара продолжают отвратительно смеяться, вторя мерзким отрывистым хохотом каждому тявку своего вожака. В животе у тебя противным липким холодком разливается предчувствие драки. А вдруг тебя сейчас убьют? А ты ведь ещё ни разу не был с Объектом. Да что там не был… Даже ни разу не целовался ни с кем. Надо было сваливать, когда собирался. А теперь…

Дэн не спеша встаёт, лениво сжимает набитые кулаки и как-то чересчур ласково поглядывает на дембеля.

Ник пытается встать между ними. Включает все обертона своего бархатного баритона:

– Кончай залупаться, Захар! Все свои. Парни – музыканты. Музыканты – понимаешь, блядь? Группа «Каждый человек». Панк-рок играют.

Но Захар уже завёлся – хуй остановишь.

– Да мне похуй, чё они играют. Хоть хуй-рок! Не лезь, Ник! Нормальным пацанам волосы красить западло. Ещё и в чёрных очках. Небось глаза накрасили. У нас в Афгане…

К сожалению, узнать, что у нас в Афгане делают с теми, кто красит чёлки и глаза, тебе сегодня не удастся. Потому что Захар получает от Дэна сильнейший привет ногой в выпяченную грудь и улетает в штабель ящиков, который с грохотом погребает его под собой. Тем временем быстрый Дэн вырубает ещё одного чувака локтем в лоб – охнув, он медленно оседает на землю, а третий – самый резкий – уже забегает за угол с криком:

– Ну всё! Пиздец вам, козлы!

Всё это происходит так быстро, что ты даже не успеваешь прочувствовать весь кайф и драйв драки. Только гордость и восхищение Дэном в твоём сердце пылают яростным пожаром, спалив все предыдущие чувства. Девчонки стоят как вкопанные. На их смешно вытянутых лицах растерянность и недоумение сменяются восхищением и обратно.

Грузчик Толян, в отличие от них, всем доволен. Сегодня у него и хлеб и зрелища. Он одобрительно вещает со своего зрительного места:

– Хороший у тебя удар, парень. Чёткий, акцентированный! Тренера бы тебе ещё достойного найти.

А вот Ник чего-то совсем не рад происходящему. На его большом лице редкая для него озабоченность и даже деловитость.

– Дэн, Энди, чего, блядь, встали, мудилы? Валим, валим отсюда. Сейчас этот дрищ всю братву местную притащит и Захара-среднего.

– Главное, чтобы не старшего. Он ваще бешеный, – подливает масла в огонь Толян.

Из-под ящиков тем временем на карачках выбирается подзабытый всеми Захар-младший. С трудом встаёт на ноги. Озадаченный, скособоченный, с подбитым ящиком заплывающим глазом и стружкой в волосах – он и не думает сдаваться и снова уверенно (насколько позволяет сбитый прицел) идёт на Дэна.

– Ху-у, блядь. Ты чё, каратист? А? Пидор-каратист? Ну давай, давай…

Дембель становится в красивую стойку и… И Дэн снова отправляет его в нокаут, точно таким же ударом. Правда, попадает чуть повыше. Просто дубль два на бис. Только штабеля уже нет, и Захар гулко падает спиной в разбитые ящики. Лежит – не шевелится. Что тут сказать – Дэн сегодня в ударе. Второй парень червём на спине отползает в сторону, оборачивается и показывает руками, что ему хватило. Он даже и не пытается встать. Девчонки окончательно очнулись и решили повизжать для приличия. Ты подходишь к ним:

– А вы чего стоите тут, дурочки? Валите отсюда скорей.

Милая пухлогубая блондинка нарочито наивно хлопает ресницами. Хлопочет глазами. Как они так умеют?

– Мы района этого не знаем. Можно мы с вами?

Рядом с ними раскидистым дубом вырастает Ник.

– Конечно, можно! Даже нужно.

Ник хлопает Толяна по плечу, берёт девчонок под руки и быстро, насколько позволяет выпитое, уходит с ними во дворы. К тебе гоголем подходит героический Дэн.

– Пойдём, чувак! Правда, жаб всего две…

– Не, я домой! – Обида возвращается на своё место. А ведь ты уже почти взял её за горло.

– Тогда до завтра! Кач рулит, чувак!

Дэн с двумя гитарами в руках бежит за почти скрывшимся из виду Ником. Ты спешно зигзагами уходишь в другую сторону. Петляешь как заяц. Путаешь следы.

Жаль, что ты не увидишь, как грузчик-философ Толян, так и не покинув своего ящика, задумчиво бормочет себе в ноздреватый пористый нос.

– Да, блин. Подрастает смена.

А через пару минут, когда Захар и его друг поднимутся и, сплёвывая кровь, тяжело сядут на ящики, Толян достанет из-за пазухи ещё одну бутылку, на этот раз это будет поллитровка пшеничной водки.

– Так ты из Афгана, сынок? – ласково спросит он Захара. – Уважуха. Прими-ка лекарство. А то нервный ты какой-то.

Ты на автопилоте, чувак. Ноги сами приносят тебя к четырнадцатиэтажке Объекта. Сердце замирает в приятном тягучем оцепенении, когда ты думаешь о ней. В приятном, но немного тревожном. Слишком много ожиданий. Слишком она красивая. Такие не для тебя, говорила мама. Ещё эти душные влажные сны, полные сладкой непонятной печали.

Из окон первого этажа звучит французская успокоительная мелодия – прогноз погоды в программе «Время». Фигасе! Как это день так быстро пролетел. Хорошо, что ты после удачной продажи рецепторского барахла успел забежать домой – покормить и выгулять псюха. Блин. Надо собраться. Ты уже взлетел на третий этаж и стоишь перед её дверью. Не качаться. Дышать в себя. И лицо. Надо его собрать вместе: глаза, брови, рот – прямо кубик-рубик какой-то, а не рожа. Ну ладно, вроде всё на своих местах. Стоим, не разбегаемся, ребята. Слегка покачиваясь, как пиратский корабль, вернувшийся в родную гавань, ты звонишь в круглый, заливающийся соловьиными трелями звонок. Дверь открывает улыбающийся мужчина в морской форме. О! У Объекта папа из рейса вернулся. Капитан очень дальнего плавания. Он прикольный. Главное – не дыши на него.

– Какие люди и без охраны. Катюха! Дочура! Это к тебе. Воздыхатель твой.

Иногда можно и промолчать в ответ. И подержаться за стенку. Ну ладно, не подержаться, картинно упереться.

– А где намордник? – капитан показывает пальцем на очки, висящие на шее Энди. – Ошейник есть, а намордник отсутствует. Непорядок.

– Это очки, – вяло возмущаешься ты, не решив ещё, стоит ли обижаться на отца своей девушки. – Просто у вас тут освещение в парадной так себе.

– Точно, очки. А я сразу и не понял. У тебя ж на носу ещё одни. Это прошлый раз у тебя ошейник был. Хороший такой, жёсткий. Извини. Сварщиком устроился?

Ты киваешь. Улыбаешься. Ты ценишь тонкий стёб.

– Молодец! Хорошая специальность. Нужная.

– Привет!

На площадку выходит высокая девушка в домашнем платье и тапках, кутается в мохеровую кофту. Она задвигает капитана плечом в квартиру (ну, пап), закрывает дверь. Отводит тебя подальше от лифта и чужих дверей. Поздно. Опять сосед будет парить ей мозг, чтобы держалась от тебя подальше. Она выше тебя на полголовы. Тёмные каштановые волосы, голубые глаза. Немножко обиженные, немножко грустные, немножко насмешливые. Ещё не определились, какими им сейчас быть. Но стопроцентно красивые. Прижимается спиной к стене. Прячет тонкие пальцы в рукавах кофты. А ты упираешься руками в стену с двух сторон от неё. Почти объятия.

– Ты чего, совсем уже? Так поздно и без предупреждения? Блин, да ты еле стоишь. Опять с Дэном твоим набрались? Сколько можно бухать? Как маленькие. Да вы хуже панков! Что, так и будешь молчать и есть меня глазами?

Ты млеешь от её высокого голоса. Ага. Даже голос у неё высокий. Вроде бы она ругается, а ты бы слушал и слушал. Молчал и слушал. И так вот тупо улыбался, демонстрируя посттравматическую ямочку на левой щеке – подарок от лучшего друга. Тебе кажется, что ты сейчас неимоверно крут. Хорошо, что ты не видишь себя со стороны, чувак. Ты написал ей вчера свой очередной стих. Но у тебя сейчас есть новость поважнее.

– У нас с Дэном теперь своя группа. Называется «Каждый человек». – Ты ждёшь реакции, смотришь в её прозрачные глаза, но они почему-то не вспыхивают от главной новости дня. И смотрят они куда-то в район твоих кедов. Может, она не въехала в тему? – Я на барабанах буду стучать. Вот так вот. Завтра уже репетировать будем.

– Очень рада за вас с Дэном. Это всё? – Никаких восторгов.

Объект готова выскользнуть у тебя под рукой.

– Я думал, ты обрадуешься.

– Я безумно рада.

Она смешно морщит носик и надувает губы. Значит, точно сердится. Ужасно хочется её поцеловать в эти надутые губы. Но вместо этого ты спрашиваешь:

– Придёшь к нам на репетицию?

Объект округляет и без того большие глаза:

– Зачем это?

– Вдохновлять меня. Ты же моя муза.

Объект внимательно смотрит на тебя. Видимо, хочет сказать гадость. Но в последний момент меняет решение:

– Ладно, я подумаю. Хорошо?

Думать – это очень хорошо. И даже полезно иногда. Вот ты, например, довольно часто этим занимаешься. Но сейчас тебе довольно тяжело думать, и ты говоришь:

– Хорошо. Я буду ждать.

– Тогда пока! И не приходи больше такой пьяный. От тебя несёт, как от…

В этот, прямо скажем, не самый удачный момент ты вдруг решаешь заключить её в медвежьи объятия, но Объект ловко выскальзывает из твоих рук. Но всё же целует тебя (вернее будет сказать – тыкается губами) в щёку и бежит к дверям. Поэтому она и Объект – реально недостижимый и призрачный объект твоих вожделений. И уже из дверей, резко повернувшись, она неожиданно надумывает продолжить общение.

– А почему на барабанах-то? Ты же не умеешь. Значок классный! И очки смешные. Да, кстати, ты слышал – Анькин брат Гена домой вернулся. Там такой кошмар! Такой кошмар. Он в армии отказался присягу принимать. Сказал, что пацифист. Вот придурок! Вроде как даже вены порезал, в дурдоме месяц пролежал. Представляешь, какой ужас?

В этом она вся – такая переменчивая, неуловимая и непредсказуемая девушка-комета. Всё время удивляет тебя, всё время держит в напряжении. А другая тебе и не нужна. И всё, что льётся из её маленького рта, кажется тебе прекрасной музыкой. Постепенно до тебя доходит и смысл того, что она говорит.

– Крокодил вернулся? Да ладно!

Вот это новость так новость.

– Ага. Ну всё, Эндичка, пока!

Объект шлёт тебе воздушный поцелуй и скрывается за дверью. Ты рассеянно жмёшь на кнопку лифта. На твоём лице сияет глупая счастливая улыбка. На щеке горит поцелуй. Какой кайфовый день. Сплошные чудеса. Эндичка! Она тебя любит. Однозначно. Ещё и Крокодил вернулся. А у вас с Дэном группа. Настоящая. Чистый кайф!

В обитом чёрным бархатом небе сияют звёзды из серебряной фольги. Внизу под ними город. Он спит. Но не спят мосты, соединяющие острова. Острова, на которых спит город. Мосты удивлённо развели свои сильные руки и смотрят вверх. Там вверху – гонка. Два льва с Банковского мостика меряются скоростями. Машут золотыми крыльями что есть сил. То один вырвется вперёд, то второй. Фонари, висящие на их крутых лбах, рассекают ночь жёлтым светом. На спине одного льва, вцепившись в гриву, сидишь ты, на втором беснуется Ник. Если твой лев прилетит первым – ты будешь орать в своей группе, если нет – извини, чувак. И сейчас лев Ника впереди – тебе отлично видна его блестящая серая задница с вытянутым стрелой хвостом.

– Твой лев лев, а мой лев прав! Ты, Максим, как хочешь, а я сегодня решил напиться, – глумится Ник, повернув к тебе довольную рожу и поднося к огромному рту бутылку с пивом.

Максим, почему Максим, недоумеваешь ты. Но тут прямо перед львом Ника вырастает из тьмы весёлый бородач в тельнике, ватных штанах и ушанке. Он летит на метле. Космический дворник? Нет. Это судья Митёк. В одной руке у него красная карточка. В другой – бутылка портвейна. Он показывает Нику карточку.

– Дисквалификация за плагиат!

Ник краснеет, раздувается и лопается как воздушный шарик. И лев его лопается следом за ним. Ура! Победа! Ты один летишь к звёздам. И это справедливо. Потому что ты такой же красивый и сияющий, как они. А ещё ты победил Ника, и теперь «Каждый человек» твой. Отстоял своё право голоса. Или на голос. Неважно. Главное, что ты теперь главный. Кто орёт в группе, тот и главный. Но тут несколько звёзд отрываются от неба и летят навстречу твоему льву. О, да это не просто звёзды – это суровые крылатые ангелы БГ и Цой. В руках у них не лиры какие-нибудь, а электрогитары наперевес, они же лазерные мечи. Глаза горят праведным гневом. Какие нервные лица – быть беде. Твой лев в почтении зависает перед рок-ангелами, поджав лапы и склонив фонарь.

– У-у-у, транквилизатор-р-р! – рычит Цой.

– Ты не умеешь петь! Спустись на землю, шкет, – командует БГ. Над светлой головой его потрескивает электрический нимб. – Пусть играет, кто должен играть, и молчит, кто должен молчать.

– Я не умею? Да это вы не умеете. Один блеет, второй мычит, – неожиданно борзеешь ты, – а я пою, как соловей.

– Докажи нам! Покажи нам! – требуют ангелы.

Ну это ты легко. Говно вопрос. Два раза просить не придётся. Ты начинаешь петь песню. Почему-то это «Старик Козлодоев», и ты думаешь в ужасе, что сейчас прилетит Митёк с красной карточкой. Но всё гораздо хуже. Вместо песни у тебя изо рта вылетают настоящие соловьиные трели. Ты просто заливаешься соловьём, как полный придурок, и не можешь остановиться. Цой с БГ тоже заливаются. Только смехом. Позор и западло! Ты пытаешься заткнуться, но дурацкие трели продолжаются и продолжаются. И ты уже отчётливо понимаешь, что это поёт твой дверной звонок. Ну и просыпаешься, конечно же. Как хорошо, что это был сон.

Гадский звонок не замолкает. Только одна сволочь может так настойчиво трезвонить в твою дверь. Откидываешь одеяло и с полузакрытыми глазами в одних трусах идёшь открывать. Стандартная трёхкомнатная квартира с ДСП-мебелью, серым линолеумом и старыми обоями. Но зато много книжных шкафов, полных собраний сочинений русских и зарубежных классиков. На стенах пузатые чеканки и портреты курящего трубку Есенина и Хемингуэя в свитере. Под ногами радостно болтается мелкий (бес) пёс. За дверями хмурый Дэн. Сегодня в джинсах, футболке и кедах, никаких тебе очков, значков, цепей. Протягивает тебе скрюченную ладонь с хищно загнутыми пальцами. Это ваш собственный битничковский способ здороваться. Вы сцепляетесь пальцами и упоительно рычите, откидывая головы вбок. Настоящие зверюги. Особо впечатлительные бабушки на улице обычно крестятся, увидев ваши приветствия. Что ж, вы не виноваты – таков этикет.

– Чё так рано-то? – Ты зеваешь, чуть не вывихнув челюсть.

Дэн игнорирует твой вопрос, проходит в кухню, открывает холодильник, но там ничего интересного. Вытаскивает оттуда сырую сосиску в целлофане, грубо раздевает её и сжирает, поглядывая в окно. Твоя квартира на первом этаже. Из окна видны густая рябинка и пустая заплёванная скамейка.

– Фигасе рано. – Дэн жуёт и говорит, рискуя подавиться. Рисковый чувак. – Уже девять! Меня маманя за картошкой отправила. Я ж вчера не донёс. (Маленький кусочек сосиски всё-таки достаётся замершему перед Дэном пёсику Кузе.) И пофиг ей, что я вообще не спал. Ну может, и спал. Часа два. Пришёл домой в семь. О! А это что тут у нас? У! Картофанчик! Уважаю. (Дэн находит на табуретке завёрнутую в одеяло эмалированную кастрюльку с варёной картошкой, разворачивает и начинает есть её руками, макая в солонку на столе.) Значит, это, чего я говорил-то? А, в семь я пришёл. Батя уже ушёл, а мать спала. Ну в девять-то встала и меня подняла.

– А ты меня за компанию…

– Да чё ты ноешь? Мы ж теперь и есть компания, группа КаЧе! Забыл? Нужно песни писать, музыкантов собирать. – Дэн приканчивает последнюю картофелину и нежно смотрит тебе в глаза. – Или ты на вчерашнее обиделся? Зря. Я же знаю, у тебя девушка. Объект. Понимаю. Хотя и не очень. Вот у меня улётная ночка была. Такой фак-сейшен получился. Пять раз за ночь, прикинь. Жаба ненасытная попалась. Засосов наставила.

Дэн демонстрирует Энди сиренево-жёлтые следы на шее. У тебя последний (и первый к тому же) засос был в пионерском лагере «Голубая стрела». И поставил его тебе лютый пионер по кличке Чебурек. Такой у него был метод воспитания товарищей по палате через устрашение и засосы. Не самые приятные воспоминания. Ты, хмыкнув, показываешь Дэну большой палец. Пусть думает, что ты в восторге от его ночных подвигов. Хотя немножко завидно, если честно. И даже не немножко. Из радиоточки поёт Кобзон. Просит не думать о мгновеньях свысока. Песня хорошая. Но Кобзон задолбал.

– Мне кажется, что Кобзон был всегда. Сколько себя помню, он из радио поёт, – говоришь ты. – Его же ещё наши родители слушали. Представляешь, мы постареем, станем, как они, а Кобзон всё ещё будет эту свою нудоту петь. Страшно тебе? Мне страшно.

– Не ссы, – успокаивает тебя Дэн, наливая в кружку кислый гриб из трёхлитровой банки, закрытой покоричневевшей марлей. – Может, наши песни будут на радио играть, когда мы постареем.

– Это что же, мы с тобой, что ли, Кобзонами станем? – ужасаешься ты. – Так это ещё страшнее. Когда идём репать на точку к «Тво степс»?

Дэн кривит физиономию. Гриб реально (или даже нереально) кислый.

– Не идём.

– Как это? – В твоих глазах непонимание.

Дэн вздыхает.

– Да Ника вчера менты на пятнадцать суток загребли. Мне просто повезло. Сидели на скамейке, песни орали. Потом мы на минуту с жабами в кустики отошли, а тут и бобик ментовский нарисовался. Ещё и дождь полил. Втроём эти собаки еле-еле Ника повязали. Здоровый он всё-таки кабан.

Дэн повествует-живописует, размахивая руками. Ты явственно видишь, как три усталых усатых милиционера под проливным дождём тщетно пытаются скрутить пьянющего Ника. Он борется, как цирковой медведь. То менты падают на него, то он падает на них. Вот они все вместе барахтаются в луже. У Юрия Никулина не вышло бы смешнее. Наконец все дружно выбиваются из сил. Менты устало висят на Нике. Из бобика выходит злой водитель, которому нестерпимо надоел этот цирк, и разбивает о голову Ника одну за другой обе гитары. Ник лежит в ауте. Кровь из разбитой головы ручейком бежит в лужу. Ника за руки и за ноги затаскивают в машину. А Дэн с жабами отчаянно мокнут в кустах пышной сирени не в силах ничем помочь бедолаге.

– Да-а-а уж.

Рассказ Дэна тебя, похоже, несильно порадовал. Отлично вы вчера погуляли. Сходили за картошкой. И за дисками. Гитары жалко, и Ника тоже. Хотя… Отгадайте, кто теперь поёт в «Каждом человеке». Вот новый поворот – вторит твоим мыслям радио усатым голосом Кутикова.

– А я потом с горя к жабам попёрся обсыхать в общагу у парка Победы. Они же твоими коллегами оказались. Тоже будущие училки. Извини, чувак. Энди – училка. Очень смешно. – Ещё и дразнится гад. – Кстати, подружка Иркина на тебя запала. Очень жалела, что ты с нами не пошёл. Чёлка у тебя, говорит, ништяковая.

Дэн как бы невзначай дотрагивается до своей цветущей шеи, чтобы напомнить тебе о своих трофеях.

– Ага. Точно. Надо было пойти с вами. Чтобы с Ником на «сутки» загреметь. Спасибо! Я один раз тоже видел, как его прямо у его же парадной вязали. Позапрошлой осенью. И тоже дождь шёл, лужи кругом. Так и не смогли его скрутить. Мокрые, злые. Плюнули и ушли. Мы тогда ещё и знакомы-то особо не были. Я, честно говоря, офигел от его борзоты.

– А прошлый раз Ника на «сутки» забрали за то, что он мужика в метро депутатом обозвал! – вспоминает Дэн.

– Обозвал депутатом?

– Именно так и было отражено в протоколе задержания. Страшное ругательство.

Вы смеётесь. А вот Нику в каталажке сейчас совсем не смешно. Машет где-то метлой. Или кирпич отгружает.

А Дэн машет на твоей тесной кухне ногами и руками, демонстрируя каты из карате и рискуя перебить всю твою посуду. Кузя неодобрительно лает на него из коридора. Ему давно пора на улицу, а эти болваны всё никак не наиграются.

– А нормально я вчера этого дембеля уделал? Ёко гери кекоме – это сила!

– Хоть поверьте, хоть проверьте, – поёт по радио Людмила Сенчина. Но тебе не очень хочется проверять.

– Ага. Крутой ты каратист. Только теперь ходи – озирайся, – не разделяешь ты оптимизм Дэна. – Думаешь, эти гопники тебе такое забудут? Против лома нет приёма.

– Не ссы. Они же болотные, с той стороны Славы. – У Дэна всё всегда продумано. – Наши гопари с ними воюют. Так что к нам они не сунутся. А мы к ним не полезем, пока всё не забудется. Ник их знает потому, что до третьего класса в школе Захара учился. Потом два года в третьем классе просидел, и его к нам перевели. Без Ника они нас не найдут. А он ещё только через две недели появится. За это время уже всё рассосётся.

– Ладно, – легко соглашаешься ты. – Пошли у Боба пласты купим. Послушаем и будем музыку на мои тексты класть.

– Не получится.

– А это ещё почему?

Дэн, согнувшись, жадно присасывается к крану с холодной водой. Ты терпеливо ждёшь.

Дэн вытирает рот рукой.

– Короче, мы вчера ещё водки на пьяном углу купили. А всё, что осталось, было у Ника. Прощайте, денежки.

– Зашибись.

– Ага. Полный улёт. Ни Ника, ни пластов. Мне Рецептор звонил, – Дэн веселеет. – Я ему, оказывается, вчера телефон дал. Говорит, мать его заперла и ключ на работу забрала. Ну вот, говорю, Рецептор, сорвал ты нам репетицию!

– Добряк ты.

– Да, вот такое я говно. – Ну это вообще любимая присказка Дэна на все случаи жизни. – Всё равно без гитары ничего не сделать. Так что я за картошкой. А ты давай пиши тексты и думай, где инструменты взять.

Ты потрясён простотой друга.

– То есть ты всё на свете просрал, а я думай?

– Именно так. А я пошёл, а то меня мать прибьёт, – говорит Дэн и уверенно идёт на выход. Кузя радостно бежит за ним.

– Стой, Дэн! – ловишь ты друга в коридоре. – Я ж тебе главную новость не сказал. Крокодил вернулся. Присягу не стал принимать. Типа пацифист и всё такое. Вены попилил, в дуре отвалялся месяц и дома теперь откисает.

– Чего ж ты молчал, осёл? Ништяк! Вот нам повезло. Он же всех реальных музыкантов в городе знает. И барабаны у него можно попросить на время. Ты его адрес помнишь? Где-то на Грибонале вроде бы. Я там всего пару раз был. И очень бухой.

Ты так надеялся на этого придурка. А он вечно везде бухой.

– Не-а. И телефона у меня его нет. Твоя же одноклассница Ленка с его сестрой дружила. Наверняка у неё всё есть.

– Точняк. – Дэн снова в деле. – Метнусь в магаз – и к Ленке. У её отца ещё электрогитара фирменная с комбиком была. Отец от них ушёл, а гитару ему не отдали из вредности. Она им ваще на хер не нужна. Ленка мне хвасталась, когда показывала её. И не только её.

– Это когда ты на Новый год жареным гусём у них на обоях пацифик нарисовал?

Дэн уже в дверях, отодвигает пёсика ногой.

– Блин, точно! Как ты всё помнишь? Короче, я в Пентагон. Потом к Ленке. А ты давай к Больному. Уговори его у нас на басу играть. Вечером песни пишем, а завтра к Крокодилу за барабасами.

Ты выходишь на площадку, всё ещё в одних трусах, и кричишь вдогонку Дэну.

– Где значочки-то?

Дэн оборачивается в дверях парадной, хмурится:

– Маманя весь фарш с утра отобрала. Родная мать, а шмонает хуже ментов.

Пентагон – это огромное красное здание на углу Славы и Бухарестской. Чего в нём только нет: и филателия, и мороженица – она же коктейль-бар, и книжный, и овощной с грязными овощами. Зато в овощном есть соковый отдел – лучшее место в мире для человека, измученного похмельем. Ничего так не оттягивает измученную душу, как холодненький солёный томатный сок. Любой вампир на передержке скажет вам, что нет лучшего заменителя для человеческой крови (не по медицинским, а по вкусовым качествам, естественно). Дэн не вампир, но похмелье нужно добить. И он завис перед прилавком. Прилип к нему, как муха к варенью на столе. Перед ним уже три пустых стакана в грязных красных разводах. Дэн отковыривает алюминием гнутой чайной ложки слипшуюся мокрую розовую соль из гранёного стакана, не спеша размешивает её в густом соке, выпивает свой стакан залпом и блаженно вздыхает. На него откровенно любуется дородная продавщица в синем халате (стыдливо и неумело скрывающем арбузные груди) и высоком колпаке на крашеной тыковке головы. А чего ж не любоваться? Дэн парень видный.

– Ещё? – улыбается продавщица вишнёвыми губами.

– Можно, – соглашается Дэн и улыбается ей в ответ, – последний. На ход ноги.

Ты в это время выгуливаешь пёсика в саду между домами. Десять лет назад, когда вы переехали сюда из коммуналки в центре, здесь был пустырь. Деревьям вокруг всем по десять лет. А тебе почти семнадцать. Между вами пропасть. На тебе отцовские штаны (велики на три размера, короткие, держатся исключительно на подтяжках) – джинсы почему-то оказались замоченными в ванне, надо у Дэна срочно забрать варёный комбез. Но это потом. Вечером. Голова твоя с крашеной чёлкой задрана к самым облакам. Она сейчас там. В этих курчавых облаках. Ты великан. Губы твои непрестанно шевелятся. Нет-нет, ты не сумасшедший. Если только слегка. Просто сочиняешь стихи. Мелкие пацаны носятся рядом, тычут в твою сторону пальцами, ухохатываются. Наверно, ты и правда выглядишь нелепо и смешно. Пофиг. Лишь бы не так уныло и скучно, как все. Ты сочиняешь тексты для «Каждого человека». Если не ты, то кто? Так что пусть мелкие засранцы ржут себе на здоровье. Они для тебя, как Кузя. И вообще, когда ты «пишешь» – ты никого не замечаешь. Кузя уже давно нагулялся – такое тоже бывает. Вы возвращаетесь домой. В твоё левое плечо метеором втыкается горящий хабарик. Из окна прилетел. Искры, боль, дыра на футболке с самодельным принтом «Goth save the Queen». Сверху слышится подленький смех. Кажется, даже девичий. Ты задираешь голову. Никого. Вот дуры! Ничего, ничего – скоро они будут кидать тебе на сцену свои лифчики и трусы.

Дверь Дэну открывает тетя Таня, мама Ленки Петровой. Она ещё совсем не старая, небольшого роста и с хорошей фигурой. Я бы сказал сексуальной, но ни ты, ни Дэн меня бы не поддержали. Да вы, естественно, и за женщину её не принимаете. Это же мама Ленки. Ну-ну. Как скажете, чуваки. Как скажете. Тётя Таня стоит в проёме в спортивных штанах, в расстёгнутой на три пуговицы клетчатой, почти ковбойской, рубашке с закатанными рукавами и мокрыми руками. Симпатичное живое лицо её раскраснелось. Женщина в отпуске. Немножко выпила для настроения и стирает бельё. Смотрит на Дэна пристально своими чернющими глазами. Он в первый раз в жизни замечает, что у неё красивые глаза. Честнее было бы сказать, что он впервые замечает, что у неё есть глаза. И они чернее южной ночи. Как у Ленки. Ну да, она же её мать, мать её.

– О, Дениска! Сто лет тебя не видела. Смотри-ка, что за ботву ты на башке отрастил. Так, что ли, модно теперь?

Но у Дэна своя программа. И на тупые вопросы взрослых проще не отвечать.

– Ага. Здрасте, тётя Таня. Лена дома?

– В институт умчалась только что. Справки какие-то повезла. Вот же жалко-то как. Лена тебя вспоминала на днях. Ты ж тоже вроде поступил?

– В Лесгафта.

Тётя Таня продолжает пялиться на Дэна. Другому бы уже стало не по себе. Но нашему герою пофиг. А дальше начинается неприкрытое кокетство.

– Молодец, Дениска. Спортсмены нам нужны. Может, раз пришёл, поможешь пожилой женщине бельё отжать, спортсмен?

Ну в другой раз Дэн бы точно сказал – в другой раз. Но сегодня можно и отжать бельё. А заодно и гитару отжать.

– Легко, – говорит Дэн и смело заходит в чужую квартиру…

Дэн наворачивает наваристый борщ на аккуратной чистой кухне. Запах в квартире у Ленки всегда какой-то специфический. Дэн даже никогда не может понять какой. Какой-то женский. В квартире живут одинокие женщины трёх поколений: Ленка, хотя какая она женщина, её мама и бабушка, которая сейчас на даче. И пахнет дома как-то грустно, пронзительно, приторно и тревожно одновременно. Дэну иногда даже снится этот запах. Но сейчас воздух полон жирным запахом вкуснейшего борща.

Тётя Таня не ест борщ. Она ест глазами Дэна. Сидит напротив и откровенно любуется чавкающим парнем. Потом вздыхает, словно приняв важное решение, и достаёт из холодильника початую бутылку «Столичной». Наливает в две высокие рюмки из синего стекла. Снова вздыхает.

– Взрослые совсем стали. Теперь и выпить с вами можно. Давай, Дениска, бахнем за молодость.

Дэн смотрит на тётю Таню подозрительно, но выпивает. Не привык он отказываться от угощения. И живая огненная вода тут же делает своё дело. Мозг включается, робость отключается, язык развязывается, и нужные слова сами собой вылетают изо рта:

– А мы тут, тётя Таня, с приятелем рок-группу организовали. Альбом будем записывать. Ленка говорила, у вас электрогитара есть ненужная. Может это, дадите мне поиграть?

– Тётя Таня, тётя Таня. Тридцать пять лет тёте Тане. Я что, старуха совсем для тебя? Зови меня Таней.

Интересно, а всё остальное, что он сказал, про гитару например, она услышала? Во всяком случае, тётя Таня, да нет, уже просто Таня разливает по второй.

– Давай-ка выпьем за н-наше новое взрослое знакомство на брудершафт. И поцелуемся. Меня зовут Таня. А тебя?

– Дэн, – автоматом отвечает чувак, но тут в нём снова вяло включаются защитные механизмы. – Ну мне неудобно как-то. Вы же всё-таки…

– Неудобно на рояле трахаться – ноги разъезжаются. Вставай, Дэн, – строго говорит Таня.

Дэн послушно встаёт с рюмкой. Таня подходит к нему вплотную, заводит свой локоть за его, и они дружно выпивают обжигающую гортань водку. Но поцелуй обжигает Дэна куда сильнее. Танины губы такие мягкие, горячие и сладкие, а язык… Нет, она всё-таки однозначно сошла с ума. Так Дэна ещё никто не целовал. Да она чуть его язык с корнем в себя не всосала.

– Школа кончилась, Дениска. Началась жизнь, – говорит обалдевшему мальчику довольная, слегка подрагивающая прижавшимся к нему телом Женщина. – Но я могу тебя много чему научить, если ты не боишься… Ты же не боишься меня?

Дэн боится. Он уже всё понял, но рассудок пока ещё отчаянно отказывается принимать происходящее. Его ещё никогда так вкусно и искусно не соблазняли. И он очень, очень боится.

А вот его друг-предатель в штанах диаметрально противоположного мнения. Он ничего не боится и рвётся в бой.

Тётя Таня медленно облизывает губы, гипнотизируя покрасневшего Дэна пронзительным обволакивающим взглядом.

– Дениска, у тебя была когда-нибудь зрелая женщина?

– В смысле была? – Глупее ответить невозможно.

Но, с другой стороны, не признаваться же ей, что ты мальчик. Это Энди может себе позволить. А у Дэна самолюбие. Ну да. У него ещё не было женщины. Ни зрелой, ни зелёной. Попытки были. Смешные, пьяные, неудачные попытки со сверстницами – жабами, или Петями, как называли между собой их его друзья по даче. Петя – это от слова «петтинг», потому что ничего другого с ними не получалось. Тискаться и целоваться до утра и до посиневших губ, как вчера, например. Но с Таней, похоже, всё будет не так.

Она оголяет свою аккуратную грудь, чуть сдувшийся мячик с чёрным ниппелем, в котором он в ванной комнате едва дыру глазами не прожёг. Она берёт в руку ладонь Дэна и кладёт её на свою горячую, пышущую жаром плоть с твердокаменным электрическим соском.

– Чувствуешь ток, спортсмен? Правда ведь, она не хуже, чем твоя электрогитара. Слабо поиграть на ней?

Дэн ещё никогда так легко не разводился на слабо.

– Не слабо, Т-та-ня.

Женщина выдаёт торжествующий грудной смешок и, не выпуская руки юноши, ведёт его из кухни в спальню. Дэн успевает схватить второй рукой початую бутылку водки.

Через самые яркие и незабываемые сорок минут в своей жизни Дэн в одних трусах и с непривычно серьёзным лицом стоит на незаконно застеклённой лоджии и курит болгарскую сигарету БТ. Засосов на шее у него прибавилось. Мысли его скачут, как горные козлы, но в целом он собой доволен. Даже горд. Ты уже не мальчик, юный барабанщик. Вот только похвастаться перед кем-то вряд ли получится. Трахнул взрослую тётку. Вернее, она его. Три раза. Мама Ленки. Господи, лучше об этом не думать. Из комнаты на балкон за его спиной выходит совершенно голая, светящаяся бесстыжим счастьем тётя Таня. Ах, Таня, Таня, Танечка. В руках у неё красная электрогитара и комбик. Она демонстративно ставит их рядом с Дэном. Обнимает его сзади, прижимаясь всем своим неистовым жаром. Встаёт на цыпочки, кусает мочку правого уха, и шепчет, шепчет губами, которыми только что…

– А я ведь раньше хотела дружка твоего Энди в постель затащить. Ну как хотела? Мечтала. Он всегда такой загадочный был, романтичный. А тебя я только сегодня разглядела. Как наглости набралась – не знаю. Но я ни о чём не жалею. Сладкий мой, мой спортсмен. – Снова кусает Дэна за ухо. Шепчет жарко: – Расскажешь кому, убью.

В шутку (надеюсь, что в шутку) она сжимает его горло сильными пальцами скульптора. Дэн закашливается. Таня коротко целует его в бритый затылок и снова тащит в комнату.

У лифта с прожжённой спичками кнопкой стоят два новоиспечённых члена банды «Каждый человек» – ты и твой одноклассник Тихоня, симпатичный невысокий парень с умными глазами, крупной аккуратно постриженной головой. Ты решил позвать его играть на басу. Всё-таки Больной не самый надёжный басист в мире, учитывая его многочисленные диагнозы. Зато он самый добрый и душевный из твоих друзей, и ты уверен, что он с лёгкостью и удовольствием разрешит Тихоне поиграть на его басу. Ты сегодня в полном панковском прикиде, даже в ухо вставлена английская булавка-клипса. Нужно было произвести впечатление на Тихоню, и вроде бы всё получилось. Хорошо бы у Дэна с Ленкиной гитарой тоже всё срослось. А то с самого начала всё пошло как-то очень сложно. Косяк на косяке косяком погоняет.

На зелёной блевотной стене парадной пестрят многочисленные рисунки: закрашенная белилами кривая свастика, жирный член с крылышками, он же аэровафля, а у самой кнопки лифта большая буква М с вписанными в треугольники буквами Д.

– Я помню – ты такое на доске рисовал, – показывает на странный знак пальцем Тихоня. – Это же Мясо для доктора Джексона? Точно?

– Ага, – важно киваешь ты. – Его знак. Мясо уже год в армии.

Из двери на первом этаже выходит колоритный крепыш и без церемоний в упор разглядывает вас карими наглыми глазами. Он и сам весь какой-то наглый, этот юный цыган. От его широкого лица, золотой цепочки и синих клёшей веет лютой опасностью, хоть он и очевидно младше вас на пару лет. А чтобы отмести все сомнения, паренёк демонстративно весело поигрывает свинцовым кастетом в руке. Где же этот чёртов лифт?

– Кто такие? Наркоманы? – это он вам.

Ты прокашливаешься, внутренне жалея, что рядом нет Дэна.

– Мы к Больному.

Злое лицо цыгана чуть-чуть добреет. Враждебность в глазах сменяется любопытством.

– Чё-то вы не похожи на врачей. Ладно, это я стебусь. К Димону идёте, значит. Он парень хороший, авторитетный, только водится со всякой швалью вроде вас.

Усталый женский голос долетает к вам из полуоткрытых дверей цыгана:

– Самсончик, отстань от людей, мальчик. Иди уже домой.

Самсон морщится, словно у него отнимают любимую игрушку. И тут приходит спасительный лифт. Вы с Тихоней быстро заходите в него, не попрощавшись с новым другом. Двери лифта закрываются, но цыган ловко вставляет между ними ногу в мокасине, обильно увитом кожаной лапшой. Гадский лифт послушно открывается.

Лицо у Самсона снова очень-очень злое.

– Сироп от кашля нужен? – рявкает он, вращая глазами. – Солутан? Эфедрин? Сунореф?

– Не-не-не! – вы энергично мотаете головами.

Самсон злобно, но довольно улыбается и дарит вам на прощание блеск всех своих золотых зубов. А их у него, по впечатлению, как у акулы – двойной наборчик.

– До встречи, сучки.

Цыган убирает ногу. Лифт едет вверх. Пронесло.

– О, мужики, привет!

Больной, как всегда дома, в тельняшке и трениках. Милый высокий парень, короткостриженый, вполне себе интеллигентного вида, если бы не много раз сломанный в драках нос. На горбатом носу чудом сидят круглые ленноновские очки, под добрыми глазами огромные природные синяки, поверх тельняшки серебряный крестик на цепочке. Он радушно обнимается с вами в дверях.

– Пожрать принесли?

– Тебя что, родаки не кормят больше? – изумляешься ты.

Родители у Больного замечательные. Ты с ними дружишь. Ну или тебе так кажется.

Больной лениво чешет пятернёй слегка волосатую грудь под тельником, вздыхает:

– Кормят. Только тут же проходной двор. Приходят все кому не лень. С утра уже всё сожрали.

Блин. Но ты же не знал. А так бы обязательно что-нибудь принёс. Городской батон и бутылку молока, например. Неудобно получилось.

– Нас только что ваш цыган чуть не убил, – жалуется Тихоня.

– Самсончик? – Больной улыбается. – Он может. Если на винте. Но моих друзей не будет. Его пахан моего батю что-то уж очень сильно полюбил, после того как мой ему пару золотых зубов выбил. Классно машешься для профессора, сказал. А его пахан кто? Правильно – барон. И не Мюнхгаузен, а Будан-Калькуттский. Так что мы теперь типа в таборе. Не тронет вас никто. Не ссыте. И если какие тёрки в городе с цыганами будут, можете смело на барона нашего ссылаться. Его все знают.

В комнате Больного рабочий стол с тяжёлым чёрным фотоувеличителем, полностью заваленный чёрно-белыми фотографиями, стены тоже украшены ими. На фотографиях друзья и подружки Больного. Вот он теперь чем занимается, думаешь ты. Вы не виделись пару месяцев (у тебя были экзамены, а Больного после дурки никуда не выпускали), и за это время он тут, похоже, стал заядлым фотолюбителем. А может, даже фотохудожником. И кладовку под фотолабораторию переделал. Да и кроме фоток здесь есть на что посмотреть. Сокровищ тут больше, чем в пещере Аладдина: огромный катушечный магнитофон и маленький переносной телевизор – и то и другое твои несбыточные мечты, ну и цель вашего похода – фирменная басуха с комбиком. Но басист Тихоня даже не смотрит на гитару, ведь на дверях во весь свой нехилый рост висит девушка августа из календаря американского журнала Playboy. Тихоня как зашёл в комнату, так и завис рядом с ней, не отрывая глаз от роскошного обнажённого бюста. Кажется, ещё немного – и он заговорит с ней или падёт ниц. Ладно тебе прикалываться, ты сам, когда пришёл сюда в первый раз, еле оторвался от этой груди. Молокососы, что с вас взять.

Больной подходит к Тихоне и аккуратно, с пониманием, пытается вывести его из сисечного транса.

– Это я у бати выпросил. У него там в комнате целый календарь висит.

Тихоня вздрагивает.

– А можно посмотреть? – Он уже забыл, зачем ты его сюда привёл. Все его мечты сегодня сбываются одна за другой. Даже страшно подумать, что будет дальше.

– Нельзя, – строго говорит Больной и быстро поправляется, пока Тихоня не заплакал. – Шучу. Иди смотри, конечно.

Тихоня чуть не прыгает от радости.

– У тебя же отец в универе работает?

– Да. Профессор кислых щей. – Больной говорит это без улыбки. – Высшую математику преподаёт. И чего?

– Ничего-ничего. Я так спросил.

Тихоня быстренько уходит. Отличник хренов.

– Да он просто в универ поступил. А ещё он басист, как ты. Не знаю, чего стесняется сам сказать, – объясняешь ты Больному, разглядывая фотки на стенах.

Тут столько симпатичных девчонок. Больной здорово научился делать портреты. Надо будет привести к нему Объект.

– Классно у тебя получается, – показываешь ты на стену.

– Да ладно, – отмахивается Больной, – ничего особенного. Главное свет правильно выставить. У тебя бы не хуже получилось.

Да, конечно. Ага. Уверен, что не получилось бы. Трезвый Больной всегда такой позитивный. Главное ему не пить. О, какая девчонка классная курносая. Это что, она голая, что ли? Заливаясь пунцовым румянцем, ты жадно перебираешь фотки на столе. Тут всё куда интересней, чем на стене. Ай да Больной. Это же самые настоящие ню. Высокохудожественная обнажёнка. Ты видел такие фотографии на весенней выставке во Дворце молодёжи, и тогда они тебя немного шокировали. Было странно лицезреть чужую острую наготу вместе с десятками болтающихся рядом посетителей. У Больного прекрасные модели. Ты смотришь на их обнажённые тела и не испытываешь никакого неудобства, нет чувства стыда, нет ощущения, что ты подглядываешь, только красота плавных изгибов, загадки тени и света на белоснежных телах с чёрными кружочками и треугольничками. Красота! Ты прямо засмотрелся. А ведь ещё пару минут назад иронизировал над Тихоней. Здесь в чёрно-белом царстве, конечно, нет небожительниц «Плейбоя» с их гипертрофированными молочными железами, зато модели Больного полны жизни. Они настоящие. Особенно та курносая. Вдруг тебя прошибает холодный пот и перед глазами всё плывёт. Борясь с паникой, ты фокусируешь взгляд на фотографии – фу-ты, нет, слава богу, показалось. Это не Объект. Просто похожа немного. Точно не она. Пожалуй, ты не будешь приводить её к Больному. Ты отрываешься от стола. Больной с интересом наблюдает за твоими пассами.

– Ника опять на «сутки» забрали, – говоришь ты, всё ещё пытаясь прогнать секундный морок.

– Я в курсах. Мамаша его заходила с утра к моей. Жаловалась на него. Задолбал он уже её своими приводами.

– А мы с Дэном группу собираем. Панк-рок будем играть. Нам басист нужен, – закидываешь ты удочку наудачу.

– Группу?

– Ага. «Каждый человек».

Больной смотрит на тебя с жалостью, как на хромого хомячка.

– Вы же играть не умеете.

– Так панк-рок же.

Больной смеётся. Весело ему. Но как-то резко перестаёт и говорит с каменным лицом:

– А, ну да, панк-рок – шманк-рок. Не-не-не. Я в эти игры больше не играю. Это всё от диавола. Я тут недавно свой любимый альбом Битлов на мафоне задом наперёд послушал. «Эбби-Роуд», блин. И что ты думаешь? Точно – сатанинская молитва.

– Ты серьёзно? – ты недоверчиво смотришь на Больного. Но в его искренних глазах ни тени лукавства.

– Басуху дам на время, – Больной берёт гитару в руки, ласково поглаживает струны. – Забирайте на фиг. А играть не буду. Пусть вон ваш Тихоня играет. Всё равно я из дома практически не выхожу. Вылечили суки мне алкоголизм, блин. Теперь сижу на колёсах круглосуточно. Единственное, что радует, – фотографии. Плёнки есть? Приноси – проявлю и напечатаю.

– Что за колёса-то? – в душе ты рад, что всё пошло по твоему сценарию. – Это не опасно?

– Ну если не передознуться, то нет. А экспериментировать – не советую.

– В смысле? – Ты уже весь в мыслях о будущей репе.

– Ну тут придурки всякие приходят, выклянчивают у меня колёса, – грустно объясняет Больной. – С синькой их мешают. Один неделю назад чуть из окна у меня в кухне не вышел. Еле оттащил его.

– Ты же тоже вроде как… – ты осекаешься, понимая, что зашёл за черту.

– Суицидник-то? Ну да, – кривится Больной. – Было один раз. Ты об этом?

Он закатывает рукава на тельняшке, показывая запястья в свежих заживающих шрамах. Ты видишь их в первый раз. Чёрт, они такие красивые и пугающие одновременно. И придают Больному такой странный ореол – крутости и тайны. Что вообще творится в твоей тупой юной башке, Энди? Страшно сказать, но ты сейчас завидуешь этим красным выпуклым шрамам на руках у Больного. Хотя при этом очень сочувствуешь ему.

Больной горько вздыхает:

– Докатился, блин. Родителей пиздец как жалко. Потому и сижу на таблетках этих. Успокаиваюсь.

Входит Тихоня. Ещё более тихий, чем обычно. И просветлённый, что ли. Как будто пришёл с выставки Леонардо да Винчи и только что воочию лицезрел Мону Лизу.

– Иди-ка сюда, чувак. Вставай на колено. Да не на колени, дурик, а на одно. Вот так. – Больной кладёт ему бас-гитару грифом на плечо. – Посвящаю тебя в басисты, сын мой.

У Тихони такая забавная, ничего не понимающая рожа, преисполненная при этом благодарности и ответственности, что от смеха просто невозможно удержаться. Сначала хохочете вы с Больным, а потом к вам присоединяется и Тихоня. Причём он так заразительно смеётся, беспредельно высоко задирая ноты мальчишеского хохота, что вы все вместе ржёте ещё сильнее. Вашу истерику бесцеремонно прерывает звонок в дверь.

Больной торжествующе смотрит на вас.

– Я же говорю – проходной двор.

И идёт открывать дверь. Ты слышишь звонкие девичьи голоса из коридора.

– Привет!

– Мы тебе поесть принесли.

В комнату Больной возвращается с двумя девчонками. Обе чуть пониже тебя. Обе интересные и при этом полные противоположности друг друга. Курносая пухлогубая брюнетка с радикально короткой стрижкой, вся в чёрном: чулки, юбка, футболка, пиджак, а худющая блондинка с ярким боевым макияжем – в красной блузке и оранжевых бананах. Аж глазам больно. Брюнетку ты точно где-то видел. Вот только где?

– Это Нинка. Это Мурзилка. Мои модели. Я их фотографирую. – Больной нарочито смачно целует девчонок в губы.

Модель! Ну конечно! Вот где ты видел эту курносую. Только там она была исключительно без одежды. У неё красивые груди. Каплевидные. И тело, как гитара. Ты чувствуешь, как снова неудержимо краснеешь.

– А это известный поэт Энди Фролов-Задунайский, друг моего друга Дэна, и его одноклассник – Тихоня, – представляет вас девчонкам Больной. При них он стал гораздо бодрее. – Между прочим, музыканты известнейшей панк-группы «Каждый человек». Вы тут знакомьтесь, а я в дабл.

Больной бросает их с девчонками. Тихоня вцепляется в басуху и прикрывается ею, как щитом. С девчонками у него не ахти.

Курносая Мурзилка переспрашивает неожиданно глубоким голосом:

– Какой-какой группы?

– Известнейшей, – подтверждаешь ты. – Но пока очень узкому кругу посвящённых. Так что добро пожаловать в круг, Мурзилка.

Смешная кликуха. Ловишь себя на мысли, что смотришь на курносую девушку с большим интересом. И даже не из-за фотографий. Есть в её странном лице что-то необыкновенно притягательное. Особенно в иронично сощуренных карих глазах.

Блондинка Нинка кошачьей мягкой походкой подходит к Тихоне:

– Играешь на гитаре? – голос у неё тоже кошачий.

– Это не гитара. Это бас, – даёт сноба Тихоня.

– А-а-а. Понятно. Мальчик симпатичный, но о-очень важный. Или стеснительный? – Нинка уж точно не стеснительная. И сдаваться, похоже, не привыкла. – Ладно, не бойся ты так. Я не кусаюсь, если не просят.

Боевая жаба. Мурзилка совсем другая. Или тебе хочется, чтобы так было.

– А ты действительно поэт или Больной прогнал очередную телегу в свойственной ему шутовской манере? – Нинка переключается на тебя с зажавшегося Тихони.

– Правда-правда. Только он без водки не будет свои стихи читать, – отвечает за тебя Тихоня.

– Жаль. Я бы послушала, – театрально вздыхает Мурзилка. – Первый раз настоящего поэта вижу.

Ошибся ты, чувак. Обе они актрисы. Модельки человека. Вот и отлично.

– Расслабься, Мурзилка. – Это Больной вернулся. – У нашего поэта уже есть девушка. Правда, она об этом не знает.

Ты недовольно закатываешь глаза. Терпеть не можешь публичных обсуждений твоей личной жизни.

– Пойдёмте чаю, что ли, выпьем, – предлагает Больной.

– Чего чаю-то? У нас и пиво есть! – возмущается Нинка.

– Алкоголички! Засранки! Но я вас всё равно люблю. – Больной обнимает девчонок за талии, и вы толпой перемещаетесь на кухню. Тихоня идёт, не выпуская из рук бас. Ты видишь, что смелая Нинка держит его за руку. Буквально тащит за собой. Тихоня сияет. Везёт же сегодня чуваку. Причём совершенно незаслуженно. Ты ввёл его в крутую тусовку, и ему сразу попёрло: басуха, девчонки… А вот тебе можно было бы уже и свалить. Миссия с басом удачно завершена. Или что-то держит здесь и тебя. Пиво? Курносая кареглазая Мурзилка? Злой рок? Злой панк-рок? Всё сразу? Попробуй разберись.

Вы сидите за столом в просторной кухне Больного, попиваете пивко и играете в преферанс для бедных – тысячу на раздевание. Пара на пару. Больной пьёт чай и фотографирует вашу битву для потомков на старенький отцовский ФЭД. Практически сейчас вашу пьянку фиксирует Феликс Эдмундович Дзержинский. У вас с Мурзилкой марьяж за марьяжем. Тихоня и Нинка отчаянно проигрывают. Но нельзя сказать, что это их сильно расстраивает. Тебе кажется, что даже радует. Тихоня сидит в синих семейных трусах и белой майке и не отводит глаз от Нинки в кружевном лифчике и штанах-бананах.

Большой тонкогубый рот Нинки практически не закрывается. Ты уже знаешь почти всё о весёлом образе жизни юной парикмахерши. Более безбашенной девки ты ещё не видел.

– Югов с Каринкой на днях сняли на дискаче в «Венских звёздах». Они нас в «Пулю» ужинать повезли. Икра чёрная, осетрина, коньяк армянский, полусладкий шампунь. Полный комплект. Юги ужрались в говно. Ой, говорю, мальчики, нам срочно нужно в туалет. Они: вдвоем? Мы: конечно, вдвоём, и ржать. В общем, спустились, бегом-бегом, тачку поймали и досвидос. Пишите письма!

Тихоня набирает карты, глядит на Нинку осоловевшими влюблёнными глазами с пушистыми девичьими ресницами.

– Ничего себе. Ну вы ваще рискованные. А если бы они прочухали развод?

– Эти курицы всё время так развлекаются, – Больной морщится. – Заканчивайте, дурынды. Допрыгаетесь. То есть добегаетесь.

– Какой ты всё-таки зануда, Димочка! Это всё от таблеток. – Нинка кокетливо отгибает правую чашечку бюстгальтера вниз. Ровно на секунду, но Больной успевает щёлкнуть, а Тихоня обмереть, простреленный навылет острым соском.

– Включи нам музыку, пожалуйста, – просит хозяина Мурзилка.

Больной уходит и возвращается с кассетным «Романтиком». Вставляет кассету. Шипит плёнка. БГ поёт издалека искажённым донельзя голосом:

Запись ужасная. Сделана на рок-клубовском фестивале. Но тебя прёт с первых же аккордов.

Подпевает Мурзилка, глядя в свои карты. И ты снова думаешь, что она особенная. Но, конечно, не такая особенная, как Объект. Не такая красивая. Но своеобразная. Ты видишь, как на подоконник садится тучный голубь и, выхаживая по нему, с интересом поглядывает на вас. Прикормленный такой. Смешная птица. Ты хватаешь салфетку из стакана на столе, достаёшь из кармана влажных джинсов (до сих пор не высохли – заразы) огрызок карандаша и срочно пишешь, пока мысль не улетела.

Мурзилка поглядывает в твою салфетку. Думает, что незаметно. Пусть думает. Тебе приятно. А Тихоня с Нинкой снова облажались. Звонок в дверь спасает их от продолжения стриптиза.

– Опять кого-то принесло, – ворчит Больной. Он видит, что Тихоня испуганно начинает одеваться. – Да не бойся ты, Тиша. Маман часа через два придёт, не раньше, а батя ещё позже.

Больной уходит и возвращается с Дэном, который победно держит гитару двумя руками над головой.

– Меняю жену на стеклотару, а тишину – на электрогитару! – орёт Дэн. – «Каждому человеку» быть!

Офигеть, какой он всё-таки крутой иногда.

– Да! Ура! – кричите вы с Тихоней, вскакиваете из-за стола, чтобы скорее обнять друга.

И тут Нинка выдаёт вроде как себе под нос, но так, чтобы все услышали.

– Ого, какой красавчик.

Лицо Тихони обиженно сморщивается, словно он собрался заплакать. Его везение закончилось. Карета превратилась в тыкву. Очень грустную тыкву на его плечах. Тебе его жалко, но нельзя же так сразу сдаваться. Что за тряпка? Эти отличники совершенно не приспособлены к жизни. Не то что ты и Дэн – отчаянные троечники.

– Привет, девчонки! Неплохо вы тут устроились.

Дэн бесцеремонно вставляет табурет между Тихоней и Нинкой и плюхается на него.

– Чего пьём?

– Уже ничего, – бурчит Тихоня, нервно надевая рубашку.

И правда, пиво-то кончилось, а ты даже и не заметил.

– Больной отдал Тихоне бас, – отчитываешься ты Дэну о проделанной работе. – Так что у нас есть басист с инструментом.

– Отдал? Круто. – Дэн смотрит то на Нинку, то на Мурзилку. Нельзя сказать, что тебе это нравится. – Блин! Если бы вы знали, во что мне обошлась эта гитара.

Вот любит же напустить чувак тумана. Можно подумать, душу он там отдал за эту гитару. Девственностью расплатился. Позёр несчастный! – кипишь ты внутри праведной злобой, но подыгрываешь другу:

– Что, Ленка отдавать гитараху не хотела?

Дэн гримасничает, словно борется с собой.

– Ну… Лучше не спрашивай. Эй, Больной, дай-ка мне твоих колёс. Мне срочно нужно успокоиться. Реально так нужно успокоиться. Дай циклодольчику. Да побольше! Побольше!

Это цитата из анекдота про таблетки от жадности. И все дружно ржут. Кроме Тихони и Больного. Последний очень сердит.

– Начинается, блин. Их с алкоголем нельзя. Ты же датый, Дэн. Сразу сглючит по-плохому. А мне потом возись с тобой, придурком.

– Я трезв как стекло, – упорствует Дэн. – Скажите ему, девчонки.

Девчонки смеются. А Больного аж перекашивает, как от зубной боли. Видно, как все вы ему надоели своей вселенской тупостью.

– Да пожалуйста. Мне не жалко. Одним дураком меньше, одним больше…

Больной уходит, бормоча под нос, и возвращается с тонким прозрачным полиэтиленовым пакетом, полным блестящих упаковок разнообразных таблеток всевозможных цветов и калибров. Кидает пакет на стол.

Ты мечтательно смотришь на это богатство. Вот это поворот. Дэн – молодчага. Сам бы ты никогда не решился. Слишком трусливый, а ведь…

– Глюки – моя мечта, – взволнованно говоришь ты. – Я всегда хотел попробовать, как это – капать из серебряной чайной ложки расплавленным сахаром в рюмку полынной настойки, а потом под галиками писать стихи до утра. Как Бодлер, Рембо или Эдгар По.

– Абсент – вещь, – неожиданно поддерживает тебя Мурзилка. – Мама в Чехословакии пила. Хвасталась перед подругами. Кстати, глюк – это счастье по-немецки.

Что для русского счастье, для немца глюк – выдаёт твой неугомонный мозг.

– Я тоже хочу глюков! – заявляет Нинка, которая, в отличие от Тихони, так и не оделась.

Но, правда, и лифчик проигранный не сняла. А могла бы запросто. Ей нравится исподтишка ловить Тихонины обиженные взгляды. Но восхищённые взгляды Дэна ей нравится ловить ничуть не меньше.

Больной воздевает руки к потолку:

– Делайте что хотите! Ума нет – пиши калека.

На столе стоит розетка с горкой простых карамелек с различным вареньем. Всякие клубнички, лимончики и сливы. Дэн разворачивает одну, раскалывает ножом вдоль и укладывает в каждую половинку по три разные таблетки. Фарширует карамель колёсами. Его дурному примеру следуют все остальные, кроме Больного и Мурзилки.

– Идиоты! – стонет Больной. – Мне же вам «скорую» вызывать придётся. А если вас не откачают?

– Не ссы, Димон! – пихает его в плечо Дэн. – Мы просто чаю попьём с конфетами и пойдём. Нам ещё с Энди и Тихоней репетировать сегодня! Налей-ка нам лучше чаю. Будь другом!

Больной бурчит:

– Самообслуживание.

– А чего мы репетировать-то будем? – едко интересуется Тихоня. – У нас же песен нет.

– Счас будут! – успокаивает его Дэн, улыбаясь персонально Нинке.

Гармония мира не знает границ. Дэн наливает всем чаю, заглатывает свою конфету. Запивает её чаем. Бесцеремонно берёт у тебя салфетку. Ладно, Дэну сегодня можно.

– Ну вот, песня первая готова, например!

Он деловито втыкается в комбик, картинно настраивается, начинает бренчать на гитаре, глядя в салфетку и напевая:

– Смешная птица пробует взлететь…

Останавливается.

– Нет. Шняга какая-то попсовая. Энди, а напой-ка мне про девочку-панка. Ну ту, что позавчера пытались делать.

Ты только что проглотил свою конфету и весь теперь внутри себя вместе с ней. Ждёшь ярких незабываемых галлюцинаций. Тебе и страшно, и интересно. Страшно интересно. Но галлюцинаций пока нет. Так что можно и напеть:

– Полголовы красная, полголовы синяя, ты до того страшная, что можно сказать красивая…

Мелодия рождается сама собой. Дэн подыгрывает тебе, на ходу подбирая аккорды. Круто у вас получается. Во всяком случае, в глазах Нинки и Мурзилки светится искренний интерес. А может, и восхищение.

Даже Больной неожиданно оживляется.

– Ну-ка, ну-ка… Что там за аккорды у вас?

Он берёт бас у Тихони, начинает подыгрывать Дэну. Играет он очень хорошо. И выглядит при этом как настоящий музыкант. Тихоня горестно вздыхает, и тут Нинка забирается к нему на колени и начинает тебе подпевать. И все счастливы. Только ты почему-то берёшь и выходишь из себя.

Ты приходишь в себя примерно через полчаса. Но ты не знаешь о том, что предыдущие тридцать минут твоей жизни выпали из твоей памяти навсегда. Для тебя время схлопнулось. Вот вы только что начали подбирать аккорды к твоим новым стихам, Нинка залезла к Тихоне на коленки, Мурзилка забавно пританцовывает за твоим плечом, ты видишь её краем глаза, поворачиваешь к ней голову и… бац – Дэн играет на гитаре, Больной на басу, Энди барабанит ладонями по столу – и все горланят припев песни:

Энди барабанит? Постой, чувак, но Энди – это же ты. Вот же незадача. Похоже, ты видишь вас всех со стороны и даже с высоты. Всех, и себя в том числе. Ты реально вышел из себя. Странно, но совсем не страшно. Скорее смешно. Смешные все до невозможности. Только смеяться не получается, потому что ты поёшь, а перестать нельзя – мир погибнет моментально и навсегда. Поэтому всем надо петь и как можно громче. Но вот какая штука – вас же теперь двое, так что ты, первый, можешь смотреть на всех сверху вниз и смеяться, пока ты, второй, там внизу орёшь всякую чушь. А ещё ты наконец можешь спокойно рассмотреть Мурзилку. Нужно же понять, что в ней тебя так притягивает. Стрёмно, наверное, когда ты сначала увидел девушку голой, а потом с ней познакомился. И причёска у неё (вернее, её полное отсутствие) тоже очень стрёмная. Голова совершенно круглая. Идеально круглая. Разве так бывает? А если ей взять и волосы отрастить?

Ты видишь, как у Мурзилки под твоим пристальным взглядом начинают расти волосы. Лезут и лезут, как черви из земли после дождя. Быстро растут. Сначала жёлтые, потом синие и красные – и сразу сами собой укладываются в гордо стоящий жёлто-сине-красный гребень. Это ты их так поставил. Одним только взглядом. Вот как ты умеешь, оказывается! Круть неимоверная! Жаль, что Мурзилка ничего не замечает. Танцует в полном экстазе – смешно подбрасывая круглые коленки. Ладно, раскрашу всех остальных, решаешь ты. И через минуту в кухне Больного все с разноцветными ирокезами, и ты в том числе. Это так прекрасно, что ты радостно и звонко начинаешь хлопать в свои стеклянные ладоши. Нет! Это не ты хлопаешь. Это в окно кухни кто-то настойчиво стучится со стороны двора. Энди (тот, который внизу) видит за окном знакомого льва с Банковского мостика, тот стучит в стекло круглым фонарём, приглашая его в полёт. Энди подходит к окну, открывает его рывком, ловко, по-ковбойски запрыгивает на широкую серую спину льва, и они летят в высокое небо над городом. Над пустырями и трамвайными путями Бухарестской, над невзрачной улицей Салова, над мрачным Ново-Волковским кладбищем, над запущенной Лиговкой, над распущенным Невским… Энди от восторга начинает читать льву свои стихи.

Только вот почему-то небо вокруг них теперь ночное, тёмное. Они летят над Невой низко-низко, так что можно ноги замочить в высоких волнах, а у Эрмитажа сворачивают и начинают плавно кружить над Дворцовой площадью. Рядом летают остальные три льва с Банковского мостика с не менее умелыми наездниками: Александрами Пушкиным и Блоком и Майком, сбежавшим из «Зоопарка». Энди приветственно машет рукой своим коллегам-поэтам. Они его не замечают. Готовятся к важному соревнованию. Майк в ковбойской шляпе и замшевом пиджаке с бахромой начинает декламировать свою песню «Золотые львы», в которой нет ни слова про золотых львов.

– Нет, но это же просто невыносимая муть! – кричит Пушкин. – Вы меня бесите, сударь!

И солнце русской поэзии стреляет в звезду рок-н-ролла из смешного дуэльного пистолета. Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!

Но мешковатый Майк ловко уворачивается, и пуля-дура попадает в Блока. Прямо в его высокий мраморно-белый лоб. Рикошетит от него в фонарь льва Энди. Фонарь разлетается на тысячи острых блестящих осколков. Лев Энди резко останавливается в воздухе, а его седок с жутким криком летит на брусчатку Дворцовой. Но Энди – это же ты, чувак. И это ты летишь головой на камни! Ты…

Раз, два, три!

– Я что, вырубился?

Ты резко садишься в кровати под белой прохладной простынкой (блин, ты совершенно голый) и снова откидываешься на подушку – на лбу холодная испарина. Над тобой склонились два полных сочувствия карих глаза и нос кнопочкой. Мурзилка!

– О! Наш спящий очнулся! Привет, поэт!

– Ну слава Богу! – слышишь ты голос Больного где-то рядом. – Ма, па, он проснулся, всё нормально!

Голова пустая, словно твой мозг вынули. Интересно, его вернут? Ты точно помнишь, что во всём виноват Пушкин, который погнал напраслину на Майка Науменко. Но почему…

– Почему я голый? – шёпотом спрашиваешь ты Мурзилку.

– Ну мы тут слегка позабавились с тобой. Извини, чувак, – говорит девушка нарочито равнодушным, даже циничным тоном. Но, увидев твой искренний испуг, тут же раскалывается. – Шучу, шучу. Твоя невинность не пострадала. Ты сам разделся и лёг в холодную воду в ванне, чтобы прийти в себя. И там уснул. Ничего не помнишь?

Ты держишься за голову. На самом деле ты помнишь всё. Но не рассказывать же ей про львов и Пушкина. Во всяком случае, вы квиты. Ты видел голой её, а она тебя.

– Нет. Ничего не помню. Позорище, – страдальческим тоном говоришь ты.

– Бедняжечка.

Мурзилка нежно проводит рукой по твоим непослушным волосам. Это уже чересчур интимно. Не много ли она себе позволяет? Блин. Тебе неприятно, что тебе приятно. Она, конечно, милая, но надо объяснить ей, что между вами ничего не может быть. Потому что…

– Чёрт! Сколько сейчас времени? – спохватываешься ты.

Больной появляется в поле твоего зрения. На его доброе лицо натянута скептическая ухмылка. Так себе сочетание.

– Полдесятого.

Отлично! Объекта с репетицией прокинул. С Кузей не погулял. Зато познакомился с глюками.

– А-а-а. Вот засада.

– Ага. Она самая. Ты почти шесть часов провалялся в отключке на моей койке. Еле упросил маманю не звонить твоим. Сказал, что ты пришёл пьяный в сосиску и заснул у меня, – Больной наклоняется к тебе и шепчет: – Никаких колёс не было. Ты понял?

– Ясное дело, – шепчешь ты в ответ. – А как остальные?

Мурзилка строит смешные рожицы, передразнивая ваши конспиративные переговоры. Имеет право. Ты облажался, чувак.

– Нормалдос. Когда увидели, как тебя заплющило, наперегонки побежали к фаянсовому другу Берримора звать. Так что ты их спас. (О, да ты герой, Эндичка.) – Тебя, кстати, тоже вывернуло пару раз. (Нет, не герой.) – Скажи спасибо Мурзилке. Она твою одежду заблёванную застирала и на балконе повесила. Всё уже высохло.

Какой кошмар. Стыдоба. Нет, спасибо. Больше никаких галлюциногенов, профессор. А Мурзилка смотрит тебе прямо в глаза, чего-то ждёт. А, ну да, конечно.

– Спасибо, – выдавливаешь ты из себя, стыдливо тупя взор.

– Плиз. Обращайтесь, если что, – с энтузиазмом отзывается курносая фотомодель. – Только с тебя должок, поэт.

Должок? Звучит странно. Вдруг попросит отдать то, о чём ты ещё не знаешь. Или что-то вроде того, думаешь ты, но произносишь:

– Что ещё за должок?

– Я провожу тебя до дома. Мало ли что с тобой ещё приключится. И ты будешь читать мне свои стихи.

А вот это приятно. Нужно покочевряжиться для приличия. Но ты сделаешь это с большим удовольствием. И сам бы предложил ей, если честно. Ну да, а что такого? Она просто нравится тебе, как… Друг? Боевая подруга? Просто интересный человек в конце концов. Который выстирал твою заблёванную одежду и шесть часов ждал, когда ты проснёшься.

– Ладно. Почитаю, – говоришь ты. – Только учти – они странные. Не все врубаются.

– Ну это я уже поняла, – улыбается Мурзилка.

– Хватит ворковать, голубки, – ревниво ворчит Больной. – Родителям позвони, глюконавт.

Десять вечера. Улица имени главного болгарского коммуниста Георгия Димитрова несёт твои ноги домой. Купчинские жители скопом выгуливают перед сном своих многочисленных собак. В основном это кудлатые болонки. Совершенно бессмысленные тявкающие создания. Но попадаются и прикольные твари: собранные из спиральных проволочек эрдельтерьеры, например, или приземистые крысобаки таксы. Ты всех собак любишь, кроме овчарок. Этих ты побаиваешься. Генетическая память политзэков даёт о себе знать. В окнах домов уютно горит свет. Жаль, что сейчас не темно. Ты любишь идти здесь зимним вечером и смотреть на жёлтые нимбы над фонарями, особенно когда в них белыми мотыльками уютно порхает снежный пух. Вы с Мурзилкой идёте рядом, выдерживая смешную детскую дистанцию. Как будто боитесь получить разряд тока при случайном прикосновении.

Ты по-честному отрабатываешь чистые джинсы и футболку. Мурзилка так же честно слушает. Иногда тебе кажется, что ей и правда интересно:

– Здорово! Мне нравится. Похоже на поэтов Серебряного века. Особенно на футуристов.

Она продолжает тебя поражать, эта курносая фотомодель, полная сюрпризов.

– Ничего себе, какие познания. Начало века – моё любимое время. – Тебе жалко, что очочки и значочки едут домой в карманах – сейчас они были бы очень на пользу твоей лекции. – Обожаю всё это упадничество, творческие прорывы, поиск себя, эксперименты с формой, эпатаж, клоунаду. Футуристы вообще были нереально круты. Настоящие панки своего времени. Пощёчина общественному вкусу. Даже если Маяковского в жёлтой кофте не брать. Братья Бурлюки в цилиндрах и с раскрашенными лицами и без Маяковского были круче всех.

– Нет. Не согласна, – уверенно парирует твоя спутница. – Нет никого круче Маяковского. Бурлюки – клоуны, а он гений. «Послушайте! Ведь если звёзды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно…»

Мурзилка хорошо читает Владимира Владимировича. Без пафоса и надрыва. Это редкость. Да и вообще, это первая девчонка, которая читает тебе стихи на улице. Тёплым летним вечером… Ты смотришь на курносую модельку с восхищением. Нет, нет, нет. Просто вы оба любите поэзию. А ведь это твоё любимое стихотворение, Энди! Может, это розыгрыш какой-то? Может, её Больной или Дэн подговорил? Мимо вас со страшным рёвом проносятся мотоциклисты. Вот кому белые ночи в кайф.

– Рокеры поехали! – радуешься ты, сам не зная чему.

– Вообще-то во всём мире их байкерами называют, и только у нас в Ленинграде – «рокерами». – Мудрая черепаха Мурзилла знает практически всё и обо всём. А по виду и не скажешь. Ни очков, ни унылого выражения на лице, обременённом знаниями. – Прочитай мне что-нибудь ещё, Энди.

Так старательно выговаривает твоё имя, что тебе каждый раз кажется, что она немножечко издевается. Хотя почему кажется. Ты же большой любитель сарказма. Возможно, она тоже такая.

– Да пожалуйста. Только я не гений, а скорее клоун, как Бурлюки.

– Ну вот, обиделся. Все гении немножко клоуны. И все страшно обидчивые.

Гении? Ты не ослышался? Ну вот уже и грубая лесть пошла в ход. Девочка не промах. Но как же, чёрт возьми, приятно.

– Да нет! Ничего я не обиделся. Пожалуйста, слушай.

– Браво, Энди! Можно я пожму твою лапу?

– Пожалуй, можно, – решаешь ты.

– Мне нравится, как ты нестандартно мыслишь. Это интересно. И выглядишь не как все. Это тоже здорово!

Как-то долго вы жмёте лапы, друзья. А, так вы теперь ещё и идёте, держась за руки. Как в детском саду. Отлично.

– Ты всегда так откровенна с людьми?

– Нет. Только с тобой. Ну и с Больным ещё. Он очень добрый, правда?

Может, она умеет читать мысли? Может, она вообще инопланетянка? В дурацких советских фантастических фильмах они как раз такие – короткостриженые и с огромными глазами.

– Ну да. Димка – добрейшей души человек. Очень душевный. Одним словом – душевнобольной.

Мурзилка останавливается. Внимательно смотрит на тебя. С какой-то жалостью, что ли. Или тревогой.

– Зря ты всё время стараешься иронизировать, Энди. Тебе это не идёт.

А вот это она зря. Ты же реально обидчивый. И следующие пару минут вы идёте молча. Но всё так же по инерции держитесь за руки. Странно всё это. Вон уже и дом твой виднеется за поворотом.

– Эх. Завтра на работу, – вздыхает Мурзилка.

На работу? Вот это номер. Опять удивила.

– Ты работаешь?

– А ты думал, я школьница? Это я так выгляжу молодо. Мне восемнадцать через два месяца. Я телефонистка. Вернее, скоро буду. А пока у меня практика на центральном узле. Сижу на международных линиях. Хочешь, могу тебя с Америкой на халяву соединять иногда?

– С империей зла? Заманчивое предложение, – смеёшься ты. – Только вот с кем? У меня там знакомых нет. С Рейганом если только поговорить, чтобы он свои звёздные войны свернул. А то придумали, понимаешь, программу СОИ. Гадят в мирном космосе. Правда, с английским у меня всё плохо. Не поймёт.

– А я бы с Куртом Воннегутом поговорила, – мечтательно говорит Мурзилка. – Просто о жизни. Вот только осталось его телефон найти.

Она знает, кто твой самый любимый писатель? Ну знаете, это уже совершенно запрещённый приём. Она точно инопланетянка. Береги свой хой. Ой, береги свой мозг, Энди! Ах да. Ты же не слышишь меня. Никогда меня не слышишь.

– Ты ещё и Воннегута читала? Ничего себе. Да ты крута нереально, герла. Обычно я всех на него подсаживаю. Когда прочитал «Колыбель для кошки», было такое чувство, что это я написал. Только в другой жизни.

– Ага. «Колыбель» и «Бойня» – две любимые книжки форева. Я сразу почувствовала, что ты из моего карасса.

Нет, так нельзя. Она прикольная. Интересная. Нельзя вот так её отпускать!

– Слушай, мы уже пришли. Это моя парадная. Только теперь я тебя провожу. Ты на чём поедешь домой?

– На трамвае, – улыбается Мурзилка. – Мне две остановки за Славу.

Только этого тебе не хватало.

– Так ты в Болоте живёшь? Мне сейчас туда никак. Извини. Но до трамвая тебя провожу. Постой тут минутку, пожалуйста. Я сейчас только за собаком заскочу, и мы тебя проводим.

Мурзилка, конечно, забавная, но… – думаешь ты, открывая дверь длинным ригельным ключом. Вы с Кузей только что героически проводили её до самого дома, наплевав на возможную встречу с врагами и неминуемые последствия. Это очень на тебя непохоже, чувак. Что за безрассудство? На обратной дороге в пустом поющем трамвае твоя голова решила разболеться, напомнив о полезных таблетках Больного, а к ней перед домом прибавился живот, в котором с утра еды, кроме хитрых конфет, не было. Но болит он так, что есть совсем не хочется. Нужно отлежаться часок. Ты заходишь в прихожую с пёсиком и, не включая свет, пытаешься быстро пробежать по коридору к себе в комнату.

– Ма, па, привет, – бросаешь ты в полузакрытые двери кухни.

– Андрей, зайди-ка к нам на разговор, – возвращается к тебе оттуда.

Проскочить не удалось. Ты заходишь в кухню с виноватой улыбкой. Щуришься от яркого света. За столом пьют чай и курят твои милейшие мама и папа. Кругленькие очкарики. У тебя отличные отношения с родителями. Ты их очень любишь. А они тебя. Это пару лет назад ты всё время хотел сбежать из дома. Тщательно продумывал свой лихой побег и то, как они будут искать тебя и жалеть обо всех своих напрасных претензиях. Сейчас тебе это кажется глупым детским капризом. Всё отлично. Тебя практически перестали доставать. Да вы и почти что не пересекаетесь-то последнее время. Утром ты спишь, когда они уходят, вечером они спят, когда ты приходишь. Идеальный режим сосуществования. Семейные обеды по выходным, шутки-прибаутки – всё это куда приятнее ежедневных нотаций, слёз и обид. Иногда вы общаетесь на нейтральной территории на нейтральные темы. Но долго ли ещё будет так кайфово?

– Привет, родители. Как дела? Есть не хочу. У Больного, тьфу ты, у Димы поел, – нагло врёшь ты.

Живот возмущён и отвечает на твою ложь гневным бурлением. Но слышишь его, к счастью, пока только ты.

Мама с папой с интересом тебя разглядывают. Давно не видели. Пару дней точно. Смотрят и курят свои вонючие болгарские сигареты. В школе ты активно боролся с их курением. Таскал сигареты у них из пачек для своих друзей-одноклассников. Не помогло.

– Что за девушка с тобой Кузяву выгуливала? – отец заговорщицки улыбается. Твои девушки – его любимая тема.

– Девушка? Да просто знакомая.

А вот сейчас ты даже не врёшь.

– Симпатичная знакомая.

Мама стряхивает пепел в хрустальную розетку. Что б им пепельницу не купить? Скептически смотрит на своих мальчиков.

– Ой, да что ты там разглядел в темноте-то? – Этому дала, теперь тебе. – Андрей, а ты помнишь, что мы завтра вечером уезжаем?

Мы уезжаем? Да нет же, конечно. Они уезжают. Голова у тебя ужасно тупит после таблеток Больного.

– Куда?

– Понятно. Всё забыл. Голова только девками да музыкой дурацкой забита. – Ой, а мама-то не в настроении – спасайся кто может. – У нашей однокурсницы из Калининграда юбилей. Она нас всех собирает. Десять раз тебе говорила. Вспомнил?

Фе-ли-чи-та – констатируют из радиоточки коротышка Аль Бано и высоченная Ромина Пауэр. Парочка типа вас с Объектом. И ты не можешь с ними не согласиться. Феличита! Хата твоя, чувак! Феличитее не бывает.

– Я думал, это в июле будет, – говоришь ты, еле сдерживая радость.

– Нет, в июне, – отвечает отец. – Оставляем на тебя квартиру на четыре дня. Как на взрослого. Вот деньги на еду, возьми сразу себе. С Кузей три раза в день гуляй. Рыб корми. И хомяка. И никаких этих ваших, как вы там их называете…

– Тусовок, – помогает ему мама. – То есть пьянок и гулянок! Понял? Чтоб никаких Васильева, Белянова и Ульянова здесь даже и духа не было!

Мама знает фамилии твоих друзей. А папа даже имён их не знает.

– Даже Ульянова нельзя? – Ты наигранно пугаешься. – А если он фамилию на Ленин сменит? Тогда можно?

– Не ёрничай, – устало говорит мать. – Глупая шутка. Ты всё понял?

– Девочку можешь в гости позвать. Только хорошую, – смягчает удар отец.

– О господи! Как вы мне надоели с этими девочками. Зла не хватает. Пусть учебники читает. К учёбе готовится.

– Я всё понял. – Ты пытаешься уйти к себе.

В животе у тебя опять какое-то оживление. Спазм за спазмом. Революционные матросы бузят.

– Подожди, – останавливает тебя мама. – Это ещё не всё. Алка с четвёртого видела, что ты сегодня опять наряжался, как клоун. Дети соседские за тобой по двору бегают. Пальцами показывают. Ты долго нас ещё позорить собираешься? Мы с отцом вкалываем как проклятые, чтобы тебя нормально одевать, а ты в лохмотья какие-то наряжаешься. Ты понимаешь, что все над тобой смеются? И значит, над нами тоже. Понимаешь меня, срань болотная?

– Да ладно тебе, мать, – неожиданно вписывается за тебя батя. – Это ж возраст такой. У него последнее лето детства. Перебесится – станет, как все.

Обычно мама защищает тебя от отца. Но, видимо, сегодня необычный день.

– Вот спасибо тебе за поддержку, муж! Отцовское воспитание. Чего удивляться тогда, что у нас такое чудо-юдо выросло?

– Что выросло, то выросло. Ма! – Делаешь ты жалобное лицо. – Не ругайся, пожалуйста. Хочешь, я тебе свой новый стих прочитаю.

Это надёжное проверенное средство. Мама уверена, что стихоплётство передалось тебе исключительно от неё. Папа в подобных грехах не замечен.

– Хочу! – с таким энтузиазмом говорит она, что ты понимаешь, что цена индульгенции прежняя.

Ты выбегаешь из кухни и возвращаешься с большой амбарной книгой. Мама притащила её тебе с работы прошлой зимой. В этот талмуд попадают стихи с разных клочков и салфеток, если проходят отборочную комиссию в твоём лице на следующий день после сочинения. Ты начинаешь читать. Живот и голова с пониманием прислушиваются и даже временно перестают тебя дёргать.

– Хорошие стихи, – говорит мама. – Талантливые.

Она всегда так говорит. А ты ей веришь, дурачок.

Ты наконец добираешься до своей комнаты. Свет не включаешь. Не раздеваясь, бросаешься на кровать. Утыкаешься носом в подушку. Спать вряд ли получится после шестичасового отрубона у Больного. Но полежать надо. Хотя бы чтобы успокоить взбесившийся живот. Но не тут-то было. Революционные массы внутри тебя не собираются сдаваться. И радостно встречают твоё перемещение в горизонталь отчаянной попыткой взять Зимний в твоей голове. Это уже серьёзно. Ты бесшумным лосем-призраком бежишь по коридору в туалет. Бросаешься на колени перед унитазом. Тебя выворачивает кровью. Рвёт и рвёт. Ты извергаешься, как Везувий, низвергаешься, как Ниагара. Полный унитаз крови и каких-то страшных ошмётков. Сразу становится легче. Более того – становится необычайно легко. И память триумфально возвращается в твою голову вместе с чудовищной ясностью и лёгкостью восприятия. Память о последнем часе жизни, подло вытесненная хитрым трусливым мозгом. Всё в порядке. Бояться нечего. Это не твоя кровь. И вообще тебе теперь нечего бояться. Ты стоишь в ванной комнате, смотришь на себя в зеркало. Ты дико бледный. Но очень красивый. Пальцы нащупывают на шее две болезненные пульсирующие точки. Подарок доброй Мурзилки. Следы её клыков.

Да, теперь ты вспомнил всё. Вы уже почти подошли к её дому, как впереди замаячила эта отвратительная компания. Урла! Гопников шесть. Ни обойти ни объехать. И убегать поздно. Но почему-то ты совершенно их не боишься. Наоборот, тебя прямо тянет на огоньки их хабариков, торчащих из ухмыляющихся ртов. В тебе просыпается зверь. Очень древний, сильный и злобный зверь. Ты подбегаешь к ним в три прыжка и рвёшь их на части. Натурально рвёшь. Руками и зубами. Гопники словно бумажные. Руки, ноги, головы отрываются легко, хотя и с противным хрустом. Кровь и кишки летят во все стороны. Один успевает убежать. Да и хрен с ним. Ты занят. Ты пьёшь их кровь. Лакаешь её, стоя на четвереньках. Каким-то чудом твоя одежда осталась чистой. Хотя какое дело зверю до одежды. Кузя испуганно дрожит, прижавшись к ноге подоспевшей к месту бойни Мурзилки. Она стоит посреди этого месива, горы оторванных ног в кирзачах, разорванных кишок и ватников, высосанных до анемийной синевы частей тел, стоит среди человеческой требухи и оторванных голов с удивлённо выкатившимися глазами. Стоит и восхищённо смотрит на тебя. А ты с трудом отваливаешься от своего сытного ужина и резкими неприятными рывками-спазмами, сотрясающими всё тело, приходишь в себя. Зверь внутри засыпает, и ты в ужасе смотришь на ад в округе, ровным счётом ничего не понимая. Тебя трясёт крупной отчаянной дрожью, словно при страшном жаре. Глаза лезут из орбит. Что за нахуй тут происходит?

– Поздравляю с инициацией. Ты очень быстро освоился, – говорит Мурзилка, и глаза её горят ровным красным светом. – Обычно проходят сутки от укуса до обращения. Но ты необычный, особенный. Я сразу это поняла. А когда ты передознулся у Больного… Прости, ты просто не оставил мне выбора. Ты умер. Пришлось тебя укусить. Теперь ты с нами. Живи и здравствуй, новый Энди.

Так вот почему Больной не выходит из дома. Эти твари спасли и его, когда он попал в больничку с порванными венами. Телефонистка, парикмахерша – хер там – сестрички-медсестрички – гнусные упырихи, девочки вампы. Ты трогаешь шею. Под пальцами пульсируют живые ранки. Каждую ночь, отходя ко сну, ты просил у мироздания сделать тебя самым сильным, самым неуязвимым, бессмертным. Но ведь не чудовищем… Хорошо, что у тебя полно солнцезащитных очков, чувак. Теперь они тебе пригодятся.

И вот ты стоишь в ванной комнате и любуешься на себя в зеркало. Теряешь время. Нужно понять, что ещё ты можешь. Выбегаешь на улицу и на бегу превращаешься в летучую мышь. Маленькую лохматую тварь с отвратительной приплюснутой мордочкой. Машешь кожистыми крыльями, рассекаешь тягучий вязкий воздух, летишь к Объекту. В её окне свет. Она не спит. Отлично. Но чья это голая спина ходит ходуном над девичьим телом, откинувшимся в экстазе на кровати. Сердце леденеет. Когти впиваются в ладони. Дэн! Не может быть! Твои глаза наливаются кровью. Форточки закрыты, и ты высаживаешь окно грудью. Влетаешь вместе с осколками в комнату. Предатели с перепугу скатываются с кровати. Тебя слепит белизна их тел. Раз, и ты встаёшь перед ними во весь рост. Два, и ты разрываешь лучшего друга пополам, как ревность разорвала твоё сердце. Дёргающиеся половинки Дэна разлетаются в разные углы спальни. Три, и ты впиваешься в голубую жилку, пульсирующую на шее потерявшей сознание изменщицы. Ты выпиваешь её в три глубоких глотка, вложив в них всю свою ярость. Всю свою боль. Дверь комнаты распахивается. В проём вбегает капитан милиции с осиновым колом в руках. Это отец Объекта. Ну да, точно, он же капитан, только вроде бы не милиции, удивляешься ты и совсем невежливо рычишь на него, показывая острые загнутые клыки. Но тонкий острый кол уже пробил твою грудную клетку, раздвинув рёбра…

Ты просыпаешься – напрочь и навсегда забыв всю эту вампирскую галиматью. Слегка покалывает сердце и крутит живот. А на часах уже час ночи. Переворачиваешься на другой бок и спишь дальше. Как убитый.

В вагоне метро в летний день людей немного. В основном это гости культурного Ленинграда. Выглядят они невзрачно и одинаково. Вы с Дэном на их фоне в своих зауженных комбезах, рюкзачинах, очочках и значочках – вполне себе диковинные птицы. И птицы эти забились, как всегда, в конец вагона и ведут оживлённую беседу. Дэн всё никак не может успокоиться, бедолага. Новость об отъезде твоих предков напрочь снесла его соломенную крышу. Он машет перед твоим закаканным веснушками носом длинными пакшами в самодельных перчатках-митенках.

– А-а-а! Четыре дня! Четыре дня, Энди! Офигеть! Так мы же у тебя всё и запишем, чувачелло! Золотые у тебя родаки. Золотые!

Какие-то девчонки-старшеклассницы с чёлками, как у пони в зоопарке, сидят поодаль и весело хихикают, обсуждая ваши наряды. Особенно их веселят дерматиновые перчатки Дэна с отрезанными пальцами. Дурочки! Ничего не понимают в нововолновом стиле.

– Я вообще-то им обещал, что никаких тус не будет. – Ты уже забыл в который раз сегодня повторяешь эту фразу своему туповатому дружку.

– А альбом ты им обещал не записывать? – Дэн снисходительно глядит на тебя сквозь коричневую пластмассу своих крутых очков.

– Нет, не обещал.

– Ну вот видишь! Нормал! Всё по чесноку. О, следующая «Климат». Выходим.

На «Климате», то есть на выходе к каналу Грибоедова из метро «Гостиный двор», обычная суета. Люди входят и выходят, продвигаются вперёд. Галдят на круглой станции иностранные туристы. Чернокожие, а язык какой-то странный. На испанский похож, но много шипящих. Испанско-польский. Это ж португальский – доходит до тебя. Бразильские коммунисты, наверное. Ты любишь «Климат». Он в двух шагах от «Дома книги», твоего храма, где всегда тепло, а паркет скрипит и пахнет буквами любимых книг. А напротив раскинула объятия Казань – хипповская вотчина и твоя любимая церковь. Там, правда, сейчас музей атеизма. Но это неважно. Справа от Казани Собачий садик, где тебя выгуливали в колготочном детстве. А если чуть пройти по каналу, попадёшь в Михайловский сад с самой красивой сказочной решёткой в мире. А рядом с ним разноцветные купола-торты Спаса на Крови. Это центр центра. Сердце дяди Питера. И ты здесь всегда как дома. А «Климат» – врата в этот чудесный мир.

Уже на Невском, но ещё под сводами метро стоят, словно поджидая вас, две живописные личности. Ещё более живописные, чем вы. Да, да, чувак. Ты в центрах, а не в своём диком Купчино. Здесь в Лукоморье такое случается. Маленький пучеглазый чёртик с месяцами немытыми, местами прокрашенными, местами выстриженными волосами и длиннющей крашеной чёлкой ни секунды не стоит на месте. Несмотря на жару, на нём сразу две рваные футболки, шарф, клетчатые шорты, рваные белые кеды. Малыш подпрыгивает, размахивая нервными руками, что-то ожесточённо рассказывает второму чуваку – прилизанному красавцу со злым лицом, зачёсанной на затылок чёлкой, в стильном дедушкином костюме и остроносых лаковых ботинках.

– Смотри! – больно пихает тебя в бок Дэн. – Это же Феликс Обалделый из «Народного ополчения»! Помнишь, слушали у Ленки. Точно он, зуб даю. Я его только на фотках видел. Ну нам везёт сегодня!

И Дэн прёт прямо на скачущего коротышку, нагло протягивая ему свою скрюченную ладонь.

– Хэллово, зверюга! А мы тут с Энди к Крокодилу как раз идём. А я смотрю, тут Феликс тусует. Вот же круть неимоверная. Мы же практически твои верные фанаты. Пошли с нами к Кроку.

Феликс пару секунд внимательно изучает Дэна и тебя своими безумными красными глазами, которые при этом бешено вращаются во все стороны одновременно (и даже вокруг своей оси). Потом этот взбесившийся хамелеон всё-таки протягивает Дэну согнутую ладонь и рычит смешно, как Кузя.

– О, так это же наши злобные силы! Дарово, дарово, мальчиши! Смотри, Мотя, какие потешные битнички. Деревенские, кондовые. А значочки правильные. «Плютики не потерпят!» Сами придумали? Молодцы! Выпить есть?

Ты виновато смотришь в огромные плошки-зрачки.

– Выпить нет.

Феликс моментально теряет большую часть интереса к вашим персонам. Мотя разглядывает вас свысока злыми металлическими глазами и снисходительно, будто царская особа, тянет к тебе скрюченные пальцы с длиннющими ногтями. Здороваясь, он резко дёргает руку к себе и оцарапывает тебя. Сука! Вот же вредный стиляга. Больно, между прочим. Обидно, но ты не подаёшь вида.

Слизываешь солоноватую кровь с ладони.

– У-у-у, какой ты Мотя царапучий. Котик-Мотик какой-то.

Феликс оценил твою шутку, смеётся. Снова с трудом фокусируется на вас.

– Точно! Котик-Мотик и есть! А чего вы к Крокодилу-то? Он там злой сейчас сидит. Жена от него свалила и ребёнка забрала. Я к нему даже не суюсь. Боюсь.

– Группа у нас. «Каждый человек», – хвастается Дэн. – Барабаны хотим взять. Альбом записывать.

– О! Запись-хуяпись – дело хорошее, – одобряет Феликс, ни на секунду не прекращая нервозные танцы. – А мы тут поганками закинулись с товарищами по борьбе с реальностью. Ждём прихода.

Ваши с Дэном лица удивлённо вытягиваются.

– Чего?

– Новая тема, вообще, – упивается Феликс возможностью красануться перед пришлыми плютиками. – Только наша, питерская, болотная. Поганочки такие маленькие, тоненькие, серенькие на полях растут. Маленькие, да удаленькие! А в них сидят псилоцибины. Галлюциногены адские! В основном эти грибочки осенью растут. Сейчас не сезон. Но кое-что есть кое-где. Подвезли товарищи. Вот мы с Мотей и Сапогом их и дегустируем. От Сапога только что нога убежала. Он за ней по Грибоналу усвистал, а мы его тут стоим ждём. Его ждём и прихода ждём. Вот вы пришли. Вроде настоящие. Отсыпать вам поганок, плютики?

Феликс лезет чумазой пятернёй в карман.

Галлюциногены? Опять? Пожалуй, сегодня ты пас.

– Спасибо! Я уже вчера отличился.

– Это точно. Отличился-отключился, – хрюкает Дэн. – У Больного на флэту. Выл, как собака Баскервилей. Всех жаб распугал.

Красавчик Мотя просыпается, услышав волшебное слово.

– А сегодня у вас флэта свободного не имеется? Можем наших жаб позвать. Активную, Пацифистку, Арабейку, Гангрену, например. Они не пугливые. Только вписка нужна. Есть вписка?

– А может, и есть! Да, Энди? – весело подмигивает тебе Дэн.

Ты злобно пихаешь его кулаком в бок. Надо ж быть таким придурком. Лучший друг называется. Сказано же: никаких тусовок у тебя дома. Зря ты с ним поделился – он же всё испортит. Ты хотел зазвать Объект, а у него, видите ли, совсем другие планы на твою хату. Туса-туса-туса. И так всегда. А с другой стороны… Ты не успеваешь додумать мысль, потому что с другой стороны перед вами вырастают (как поганки на полях) четверо добрых молодцев с повязками ДНД. Трое здоровых амбалов и один худенький в очках. Дружинники.

– Ой бля! Винтилово! – торжественно встречает их Феликс. – Дождались-таки мы прихода!

Старший дружинник, приятный мужчина с усами, картинно потирает крепкие руки. В серых стальных глазах его искренняя радость.

– Ба! Какая встреча. Знакомые всё лица! Феликс Стругачёв и Ваня Мотовилов. Грязные пятна на лице города-героя. А это что за новые девочки с вами? – усатый бесцеремонно тычет пальцем в ваши значки. Палец у него толстый. Пролетарский. Не то что у тебя. – «Плютики не потерпят»? «Пора кончать»? Это с чем, интересно, пора кончать? И кому? Что за пропаганда?

– Никакая это не пропаганда. – Ты стараешься не тушеваться. Смело смотришь в глаза жандармов. Но со стороны наверняка выглядишь жалко, как персонаж киножурнала «Фитиль». – Это абстрактное художественное высказывание.

Дружинник кавказского вида, квадратный, со сплющенными ушами, очень суров на вид. В отличие от своего посмеивающегося шефа, он смотрит на вас с лютой ненавистью. С чего бы это? Вы же даже незнакомы, чувак. Да что ж такое. В Купчино гопники, в центре дружинники – и у всех к вам претензии…

– Харош пиздеть, кароче, – строго говорит борец. – Пайдиоте сичас с нами на Заслонова, там и будете сваи панты калатить.

Мотя с Феликсом тёртые калачи – стоят молча, не дёргаются. Другое дело вы. Вас вяжут в первый раз. Это целое событие. Новая веха в жизни. Чувствуете себя настоящими революционерами-подпольщиками.

– Никуда мы не пойдём, – Дэн угрожающе насупливается. – С какой стати?

Приземистый дружинник со сплющенными ушами делает угрожающий шаг к Дэну. А длинный рыжий, наступая со своей стороны, методично цедит сквозь зубы:

– С такой стати, что вы, придурки, мозолите глаза нормальным людям. Нарушаете закон о внешнем виде! Льёте воду на мельницу гнилого Запада. Оскверняете облик советской моло…

Бумс! Это в его живот головой врезается новый персонаж – тоже рыжий, волосы в разные стороны, глаза закрыты квадратными тёмными очками, на тельце костюм на два размера больше и стиляжий галстук. Он согнут в три погибели и обеими руками держится за правую ногу.

– Поймал! Поймал! – кричит рыжий клоун.

Так это же Сапог, доходит до тебя. И сразу же пафосное вязалово на Климате превращается в весёлое цирковое выступление. Рыжий дружинник, в которого влетает Сапог, падает и хватает обидчика за штанину. Сапог падает на него. Феликс и Мотя стремительно разбегаются в разные стороны. Феликс дёргает на Невский к Гостинке, Мотя мчит что есть сил по набережной канала Грибоедова в сторону Михайловского сада. Чёлки у битничков развеваются по ветру боевыми флагами. За Феликсом мчит Усатый, за Мотей сапсаном летит амбал-борец. Рыжие клоуны возятся в партере. Рядом с вами остаётся один растерянный дружинничек в очках. Дэн бьёт тебя в плечо:

– Валим!

В следующий момент вы несётесь по Невскому мимо «Дома книги». Щуплый дружинник устремляется за вами, грустно семенит по людному проспекту, лавируя между прохожих, но, не добежав до Большой Конюшенной, теряет вас из виду, останавливается и сворачивает к бассейну в бывшем костёле. Словно он туда и бежал. Славный очкастый малый. На дежурство его больше не позовут. Упустил особо опасных преступничков.

Красивый некогда богатый доходный дом отражается в тёмной ряби воды бывшего Екатерининского канала, ныне канала Грибоедова. Того самого, что написал «Горе от ума». Вам с Дэном такое горе не грозит априори. Вы заходите в разрисованный подъезд через покосившиеся вековые двери и начинаете подниматься по широкой лестнице. Это лестница-музей. На каждом пролёте стоят огромные картины в стиле соцреализм. Выставка! Портреты передовиков, доменные цеха, уборка урожая. Их не выставили в привычном смысле этого слова. Их выставили за дверь. Короче, их кто-то выбросил.

Вы всё ещё чересчур возбуждены приключением на Климате, счастливым побегом и неудачной погоней. Электричество гуляет по вашим трепещущим телам, играет в пустых головах, концентрируется в ваших резвых ногах, несёт вас наверх.

– Так ты чего, реально ни разу у Крокодила не был? – в который раз уже не верит тебе Дэн.

– Не-а. – Ты успеваешь полюбоваться остатками модерновых цветочных витражей в лестничных окнах. Сквозь лиловые лепестки сказочных тюльпанов на тёмную лестницу пробивается настырное солнце.

– Тебе понравится. Вот уж где реально живут духи творчества и анархии. Четыре поколения художников в роду, это тебе не хухры-мухры. Это вот его деда картины, их уже дома некуда ставить, – тычет Дэн пальцем в очередной портрет старого рабочего, неуловимо похожего на Обалделого. У него тоже глаза слегка навыкате. А у Феликса очень даже не слегка.

– Феликс-то реально ёбнутый. Ты в глаза ему заглядывал, Дэн?

– Посмотрел бы я на тебя после поганок. Тебя вон с таблеток как вчера заколбасило и размазало. Хотя Феликс, конечно, псих конченый. Шизофреник. У него и справка есть. Лежит периодически в той же дурке, где санитаром подрабатывает. А ты знаешь, что у него отец мент? Полковник!

Ничего себе, думаешь ты. Но такое бывает. Вон у Пункера, говорят, папаша идеологией в райкоме руководит. И у Колгана папаша в ментовке трудится. А сын – панк. Выросли апельсинки на осинках. Куда только Лысенко смотрел? А, точно – он же за Мичуриным смотрел. Чтоб тот осины с апельсином не скрещивал. Но, видать, не доглядел.

– Круть! – говоришь ты, разглядывая очередную картину в пролёте. – Я слышал, что Феликс раньше санитаром на скорой работал, пока его не турнули за то, что он то ли наркозом, то ли веселящим газом там дышал.

– Представляю себе! Панковская скорая. Не хотелось бы, чтобы ко мне такая скорая приехала, – смеётся Дэн.

Да уж. Перед твоими глазами сама собой рисуется яркая киношная картинка. Вот едет весёлая панковская скорая помощь. В ней санитар Обалделый с врачом Мотей по очереди прикладываются к баллону с наркозом.

Ты явственно видишь тёмный коридор в незнакомой квартире. Звонят в дверь. Шаркающий пенсионер торопливо идёт открывать. В квартиру врывается Феликс в белом коротеньком халате с огромным шприцем наперевес. Безумные беличьи глаза выкатились из орбит.

Обалделый санитар скачет на месте и истошно орёт, брызжа ядовитой слюной на несчастного пенсионера:

– Где больной! Кто больной! Ты больной?

Бедный старичок не выдерживает напора и падает в обморок. Стоп! Снято!

А вы с Дэном продолжаете восхождение по бесконечной лестнице.

– А Мотя мне не понравился. Самовлюблённый позёр какой-то, – говоришь ты.

Уж вы-то с Дэном, конечно, совсем не такие.

– Выделывается до фига, – вторит тебе друг.

– Зато я про него песню придумал, пока мы бежали. – Ага, и такое бывает.

Ты начинаешь напевать:

На втором припеве к тебе присоединяется Дэн:

Ступеньки скачут под вами, поймав ритм песенки, перила весело змеятся, а работяги на портретах подмигивают и подпевают в такт. Так-то! Получилась песенка – спасибо тебе, лесенка.

– Ну всё, пришли, – говорит Дэн. – Шестой этаж. Песняк, кста, отличный вышел. Счас у Крокодила аккорды запишу, чтоб не забыть. Две песни у нас уже есть!

Дверь в квартиру вам открывает интеллигентная старушка в очках. Живая такая старушка, сухонькая, маленькая. Оценивающе смотрит на вас мудрыми выцветшими глазами. И жутко шаркая, убегает по длинному коридору, по дороге крикнув в одну из открытых комнатных дверей:

– Геночка! К тебе мальчишки какие-то пришли. Очень смешные.

Старушка исчезает. Ничего не происходит. Никто не выходит. Вы с Дэном переглядываетесь, с опаской заходите и самостоятельно идёте по тёмному коридору до открытых дверей в комнату, отмеченную старушкой.

В совершенно пустой вытянутой комнате-колбасе, посередине которой стоит большой барабан-бочка, на подоконнике сидит парень с ультракоротким гребешком на побритой под ноль голове с мощным упрямым затылком. Кроме самодельных неровно обрезанных джинсовых шортов, одежды на нём нет. Свежешрамированные руки и худое тело Крокодила заляпаны краской. На стенах от души, размашисто, словно в «Окнах РОСТА», намалёвано наискосок: «А жена – дрянь! А тёща – жопа!» Все стёкла на окне крест-накрест заклеены полосами газеты, как в блокаду. Это чтобы стёкла не дребезжали на записи от басов. Это же комната-студия. Во всех странах панк-рок гаражный, а у нас – комнатный. На широком подоконнике свалены старые гнутые металлические оправы для очков, мятые шляпы, фотографии, разрисованные магнитофонные бобины. Крокодил Гена грустно смотрит в окно. Уставился чувак в одну точку и гипнотизирует её. А вы стоите как дураки у входа, не в силах нарушить его траурную тишину. Благоговейно молчите. Жена ушла от Крокодила. Дело серьёзное. И вообще, Крокодил человек серьёзный. Ему восемнадцать, а от него уже жена с сыном ушла. И группу его ты уже два года слушаешь, уважительно думаешь ты. Может, он там в трансе и ничего вокруг не видит? Но нет.

– Здорова, чувачки! – не поворачиваясь к вам, меланхолически произносит Крокодил. – С чем пожаловали?

– Дык это я, Дэн, одноклассник подруги твоей сестры. Мы с ней у вас тут были в гостях пару раз. Ну на её дне рождения в декабре, например. Тут ещё Пиночет и Ослик тусовались. Такая веселуха была… А пожаловали мы это, значит… О! Я ж тебе звонил сегодня утром.

– А, точно! Ну привет, Дэн, одноклассник подруги моей сестры! Чего-то припоминаю такое. Только забыл, что ты хотел от меня.

Крокодил так и не поворачивается к вам. Куда он там смотрит? Тебе ужасно любопытно посмотреть. Да и на лицо его тоже очень хочется взглянуть. Но подойти ближе ты боишься. От него так и веет тоской и отчаянием.

– Может, мы не вовремя? – спрашиваешь ты.

И получаешь в ответ нечаянную мудрость.

– В этом мире всё всегда не вовремя. Чего вам надо-то от меня? Колитесь уже.

– Ну мы, короче, фанаты твоей группы «Отдел самоискоренения». Все песни знаем наизусть. Выросли на них, можно сказать. – В Дэне, похоже, проснулся великий дипломат, мастер переговорного жанра. И он наивно считает, что лесть любят все. А может, и не наивно. – И поэтому решили собрать свою банду и записать альбом круче, чем у тебя. (А нет, не проснулся.) Вот хотим попросить тебя помочь нам. Дай нам на недельку барабаны! А можешь и сам постучать у нас на записи, если хочешь.

Крокодил поворачивает к вам бледное носатое лицо с чёрными кругами вокруг печальных, но насмешливых глаз.

– Ну вы и наглецы! Вот же рожи! Уважаю! Ха-ха-ха! Барабаны, значит, вам дать и постучать на них в вашей группе?

Дэн радостно кивает:

– Ага!

– А фейсы у вас не треснут? – офигевает Крокодил. – Может, ещё и песен вам написать?

– Песни у нас есть, – вступаешь ты в переговоры. – Уже целых две.

– Целых две? Ну это всё меняет. – Крокодил смеётся. Странное дело, но даже при этом его бледное лицо кажется грустным. – Красавцы! Лады. Барабаны я вам дам. Стучать не буду. Но барабасера хорошего порекомендую.

Да ладно! У вас есть барабаны! Хэй, буги, буги-вуги, нахалюги! Вы с Дэном в едином порыве бросаетесь к Крокодилу жать и трясти его жилистую руку.

– Ура! Зашибись! Спасибо, Гена!

– Да подождите вы, черти! Руку оторвёте. У меня дома только бочка. Часть моего железа у Феликса, рабочий у Хряка, хай-хэт у Рики Хохолка – он в армии, но жена его вам отдаст. Барабасера зовут Весельчак, найдёте его через Крысу. Все адреса, телефоны, явки и пароли я вам дам.

Ай да Крокодил! Реальный суперчел! Только зачем вам барабасер? Какой-то левый Весельчак. Ты и сам отлично справишься. И постучишь, и попоёшь. Не хуже Гуннара Грапса.

– Крутотень! – Дэн счастлив. – Надо обмыть эту радость!

Крокодил снова мрачнеет. Забирается на свой траурный подоконник.

– Это без меня, парни. Сухой закон. А то унесёт меня совсем. Как Обалделого, например.

– Ладно-ладно, – сдаёт назад Дэн. – А мы сегодня Феликса на «Климате» встретили. Он тебе привет передавал.

– Значит, жив ещё битничек, – флегматично радуется Крокодил. – Пьяный был?

– Нет, – говоришь ты. – Но под кайфом. Поганок нажрался.

Крокодил хмыкает.

– Поганок, значит. Это что-то новое. Панки жрут поганки! Но я не удивлён. Тут я ему запретил на репы ко мне бухим являться. Так он что придумал. Приходит трезвый, а прямо перед дверями бутылку портвейна винтом заглатывает и звонит мне. То есть заходит гад, как стёклышко, и прямо на глазах пьянеет в дрова. Голь на выдумки хитра.

В комнату заглядывает бабушка Крокодила.

– Молодёжь! Я вам чаю накипятила. Пойдёмте на кухню. У нас как раз и варенье клубничное есть.

Клубничное? Это ж сразу полный рот слюны.

– Моё любимое! Спасибо! – отвечаешь ты милой старушке. – Но неудобно как-то.

Крокодил спрыгивает с подоконника.

– Пошли-пошли. У нас традиция такая семейная – гостей чаем поить. Не отвертитесь.

День катится к полудню. А вы катитесь из центра в Московский район на скрипучем трясучем трамвае. Народу здесь, как и в метро, сегодня мало. В основном бездачные пенсионеры. В конце вагона стоит огромный барабан-бочка. Ваша добыча. С Крокодилом всё прошло на удивление гладко. Сегодня ваш день – вам всё удаётся. Осталось собрать остальные части ударной установки. Ну как собрать – забрать у лучших людей города. Когда б у тебя ещё был такой повод встретиться с Хряком? Это же единственный признанный панк в Советском Союзе. Про него даже в газетах пишут. Пишут, конечно, всякую дребедень. Но это уже неважно. Главное, что его признали. Пусть идеологическим врагом, трутнем, клоуном и придурком, но признали. И вас когда-нибудь признают. Поймут свою ошибку и извинятся. Потому что вы вовсе не враги. Просто вы против идейного разложения, против мещанства и вещизма, разрушающих социалистическое общество. Вы за веселье, творчество и движуху. А все эти старые партфункционеры, заплывшие лица которых глядят из газет и телика, уже давно забыли про заветы весёлых дедов, предали революционные идеалы. Ничего, ничего, вы ещё устроите им мировую революцию. Культурную как минимум. Эти мысли роятся в твоей крашеной голове под дурацкой зелёной мятой шляпой Борсалино, которая лежала у Крокодила на подоконнике. Вы, естественно, выпросили её и ещё металлические оправы без стёкол. Всё это едет в родное Купчино на вас с Дэном. Теперь вы стали окончательно похожи на городских сумасшедших.

– Что там Крокодил нам на бобинах-то дал? Ты понял? – лениво интересуешься ты.

– «Пил» какой-то, типа новый проект Роттена и «Сандинистов» Клэшевских. Не «Пистолеты», конечно, но хоть этих послушаем.

Две бойкие аккуратные старушки в начале вагона оживлённо спорят. Потом одна встаёт и подходит к вам. Ну вот. Сейчас воспитывать будет. Как всегда. Скукотища.

– Ребята, извините, вы из цирка? – А, нет. Ошибся ты, чувак.

– Ага, бабуль. Из него. Из шапито, – сделав физиономию как можно серьёзнее, сообщает Дэн.

– Помощники клоунов, – подтверждаешь ты. – Добровольные.

Бабушка, торжествующе улыбаясь, поворачивается к своей спутнице и кричит ей.

– Я же говорила тебе! Из цирка! Клоуны!

Первым по дороге у вас Рики Хохолок, он же Резиновый. Вы с Дэном стоите на лестничной клетке пятого этажа сталинского дома и приводите в порядок дыхание. У дверей в квартиру стоит чёртова «бочка», которая не влезла в лифт. Ты уже предвкушаешь, как будешь лупить её в гулкие бока. Ну а пока вы с Дэном носите её по лестницам на руках, как невесту. Кстати, о невестах. Ты вчера не позвонил Объекту, чувак. И она тебе тоже не позвонила. Это очень и очень плохо. Рики в армии. А вот это как раз хорошо. Не очень-то хотелось бы тебе с ним общаться по любому поводу. Агрессивная личность. Хохолок не просто панк, он отпетый хулиган. И выглядит он как советская карикатура на хулигана: длинный, нескладный, сутулый, с лошадиным некрасивым лицом, со всегда наглым и вызывающим прищуром надменных глаз. Ты его видел пару раз издалека на сейшенах и близко знакомиться не собирался. Оба раза Рики кого-то бил. Вот уж кому в армии будет хорошо. Дэн, наоборот, расстраивается. Рики его кумир. Как же так, прийти к нему домой и не познакомиться с чуваком, который считает себя настоящим ковбоем и лупит гопников по дюжине за день просто так для развлечения? А эти его знаменитые героические позы, которые Дэн всегда копировал. А песня «Я не правый, я не левый, я не ультра, я не нео, я просто люблю шокировать людей», которая стала для Дэна главным руководством в жизни? Обидно, понимаешь.

Дэн уверенно жмёт на кнопку звонка. Мир замер в ожидании. Двери открываются. В проёме стоит нечто, настолько о-пу-пи-дительной внешности, что все слова якорями плотно застревают в ваших юных гортанях. Худая, высокая, нервная, в леопардовых обтягивающих гладкие бёдра (и всё остальное тоже) лосинах и в футболке, почти не скрывающей острые груди под принтом с лицом blondie Дэбби Харри. На короткостриженой, крашеной в радикально белый цвет голове этого чуда красуются рваная чёлка и длинные жидкие чёрные пейсы, алые губы жадно блестят, панковские стрелки на огромных чуть сощуренных влажных глазах делают их ещё более хищными. Это не просто чистое воплощение секса, это Рикошетиха. Жена Рики Хохолка. В ней всё немножко ту мач. Она картинно жуёт жвачку. Вы потеряли дар речи. И она отлично знает почему. Будто бы недоумённо смотрит на нелепо открывших рты смешных ребят, выдувает огромный пузырь. Пузырь лопается.

– Эй, пионеры – вы немые? Мне Генка звонил. За металлоломом пришли?

Голос у Рикошетихи пронзительный. Её бы на бэки в «Каждый человек».

– Ага! – синхронно киваете вы, как двое из ларца.

Чудо молча исчезает в квартире, возвращается с хай-хэтом (двумя медными тарелками, закреплёнными дном друг к другу на металлической ноге-стойке) и ставит его к бочке. Походка у неё такая же сногсшибательная, как и всё остальное. Вы с Дэном словно попали в какой-то фестивальный фильм с закадровым переводом. В вашей реальности такие девицы не водятся.

– Удачи, мальчики, – Рикошетиха дарит вам подобие улыбки, за которой надёжно скрыто удовольствие от произведённого эффекта. Не зря старалась красотка.

Двери закрываются, а вы ещё долго пялитесь на них, надеясь непонятно на что.

– Богиня! – восхищённо трясёт руками перед своим лицом Дэн.

Его раболепное преклонение перед Рики только что упрочилось в разы. Только у такого крутого перца, как Хохолок, может быть такая крутая жаба!

– Богиня! – повторяет он.

– Старуха! Ей лет двадцать уже, наверное, – пытаешься ты вернуть друга в реальность.

– Старуха? Понимал бы что в женщинах, девственник хренов! – неожиданно зло отвечает тебе Дэн.

Ну вот, и что такого обидного ты сказал? Дэн берёт хэт в руку и быстренько бежит с ним к лестнице, мерзко хихикая. Вот гад! Бросить, что ли, эту бочку? Эх. Кряхтя и чертыхаясь, ты один тащишь бочку вниз. Ну, Дэн, погоди! Допрыгаешься, кузнечик! На третьем этаже стоит довольный Дэн.

– Давай сюда свою бочку, рахит! Ничего тебе доверить нельзя.

Следующий адрес не кого-нибудь там, а самого Хряка. Великого и ужасного. Первого из первых. Про него в тусовке ходит столько историй, что можно Ветхий панк-завет писать, тем более что никто не знает, где там правда, а где народное творчество. Хряк – богемный ребёнок. Золотой мальчик. Папа у него вроде как режиссёр театральный – эмигрировал в Германию, мама – балерина. Да и сам Хряк в Театральном учился. А потом бросил, потому что надоело. И стал первым панком в Стране Советов. Пугалом и изгоем. Мастером эпатажа. Вашим сотворённым кумиром. Лестничная площадка Хряка вся в панковских граффити. Вы с Дэном с удовольствием изучаете их, попутно звоня в раздолбанный дверной звонок. Он отвратительно дребезжит, но никто не открывает. Тебе немножко тревожно перед встречей с золотым идолом. Боишься разочароваться. Да и просто боишься. Ты столько слышал разных весёлых историй про знаменитые «грузинские» вечеринки у Хряка…

– Может, его дома нет? – со скрытой надеждой спрашиваешь ты. – Чего ему среди бела дня дома-то сидеть? Тусуется где-нибудь. С Майком или БГ.

– Крокодил сказал, чтоб подольше звонили. – Дэн снова втапливает кнопку до упора.

Дверь неожиданно резко распахивается. Ну вот оно! Чего и следовало ожидать! Именно то, чего ты опасался. В проёме застыл в вопрошающей театральной позе совершенно голый человек с всклокоченными волосами, вылезающими из-под настоящей матросской бескозырки и с ярким сине-жёлтым фингалом под левым глазом. Руки и тощее высокое тело покрыты некачественными мелкими цветными татуировками – портаками. Разглядеть все сразу не получается. Но вот эти с оскалившимися бульдожьими мордами вроде ничего. Лучше смотреть на них, чем на нагло болтающуюся сардельку. Можно, правда, ещё смотреть в глаза – весёлые, смеющиеся, пьяные глаза короля ленинградских придурков.

– Выпить принесли? – вопрошает нудист хорошо поставленным голосом с интонацией спившегося Аркадия Райкина.

Дэн, стараясь не смотреть ни на срам, ни в лучащиеся добродушием глаза, начинает вашу сегодняшнюю главную песню:

– Мы от Кроко…

– Я в курсе, – обрывает его Хряк. Его заметно покачивает. По его метроному это чётко видно. – А выпить-то у вас есть? То есть выпить-то есть – я вас спрашиваю?

– Опа! – Дэн ловко достаёт из рюкзачины малёк водки.

Это он, наверное, для Крокодила брал, понимаешь ты.

– И это всё? Издеваетесь? Ну ладно, заходите, раз пришли! – Хряк разворачивается к вам фурункулом на тощем заду. – Мяу, нам очень щедрые пионэры целых два глотка водки принесли!

На кухне у Хряка царит полный бардак во всём своём великолепии. Кругом, куда только добивают ваши пытливые взгляды, стоят пустые бутылки. На полу спит какой-то длинноволосый пьяный гопничек лет пятнадцати в обоссанных клешах. Чтобы пройти к столу, нужно через него перешагивать. За столом сидит восторженная девчонка в расплывшемся макияже. Судя по сиськам – совершеннолетняя. Совершенно летняя и совершенно пьяная. Из одежды на ней – белая футболка с Микки Маусом и синие мужские трусы. Рядом с ней спит, положив тяжёлую голову на руки, ещё один малолетний гопник в цветастой рубашке со свежевыбритым гребнем на большой расцарапанной голове. Мяу, кажется так назвал её Хряк, бросается к вам навстречу, как лучшая подруга, и слюнявит ваши изумлённые лица, пока Хряк силой не усаживает её на место. Вы тоже вежливо присаживаетесь к шикарному столу, заставленному пустой тарой и недоеденными плавлеными сырками. Ты практически чувствуешь себя Алисой в Стране чудес. На безумном чаепитии, конечно же, – тут и долбанутый Шляпник есть в полный рост, и даже соня имеется. Две сони.

Хряк, морщась, отпивает половину малька, отдаёт бутылку подружке. Показывает на гопников, широко раскинув руки.

– Вот так-то, чувачки! Многие считают, что я тут хуи пинаю. А я просвещаю на досуге регрессивную молодёжь. А то заладили: гопники, гопники. Они самые настоящие панки, просто не знают об этом. Их надо активней вовлекать в тусу, вести с ними разъяснительную работу, слушать вместе передовое музло, песни с ними делать. Да, Колян?

Хряк пихает локтем вроде бы спящего парня.

– Стопудняк! – бурчит Колян, с трудом поднимая тяжеленную голову.

Под головой обнаруживается рукав тельняшки.

– А, вот ты где!

Хряк выдёргивает из-под Коляна тельняшку, надевает на себя. Ты облегчённо вздыхаешь. Мяу с неприкрытым любопытством поглядывает на вас. Как на утконоса с ехидной, например, думаешь ты.

– Крок сказал, что вы альбом писать собрались? – любезно интересуется Шляпник, то есть Хряк.

– Типа того, – юлишь ты. Тебе немножко стыдно перед мэтром и корифеем жанра.

Хряк уходит и возвращается с акустической гитарой и рабочим барабаном. Барабан кладёт на стол, отгребая к другому его краю звонкие бутылки.

Окончательно проснувшийся Колян, увидев гитару, оживляется.

– Андрюха! Котика сыграй народу!

– Ну вот, я же говорил – пролетарская молодёжь тянется к высокому искусству. Как же нам её не поддержать? – обращается Хряк к воображаемым оппонентам и парой лёгких движений настраивает инструмент. – На лирику потянуло, дружочек?

Хряк добродушно треплет Коляна по гребешку и затягивает совершенно неизвестную тебе песню. Видимо, свежак.

Что ж, действительно тонкая исповедальная лирика, не обманул мэтр.

Колян и Мяу подпевают ему, и даже спящий гоп пытается храпеть в такт.

– Вот такая вот песня про котика, – говорит Хряк и, отложив гитару, целует счастливую Мяу.

– Дай-ка мне гитару, – вдруг говорит Дэн. И ничего хорошего в этом ты не слышишь. Только будущий позор в ближайшие минуты. – Я тоже про котиков песню знаю. Только покруче.

– Ты чего, совсем охуел? – шепчешь ты Дэну, стараясь сохранять дебильную улыбку на лице.

Дэн, уже с гитарой в руках, шепчет тебе в ответ:

– Не ссы. Всё будет зашибись! Это моя старая песня.

Достаёт из кармана комбеза медиатор, резко бьёт по струнам и запевает, вернее, начинает орать дурным голосом:

Вопреки твоим ожиданиям второй припев мощного хита орут вместе уже все собравшиеся. Более того, после песни Мяу награждает Дэна таким долгим поцелуем взасос, что Хряку приходится отрывать её от него силой. Гоп Колян смотрит на Дэна влюблёнными глазами. Того и гляди тоже полезет целоваться.

– Ну всё, пионэры! – говорит расчувствовавшийся Хряк. – Я теперь ваш фанат. Песняк лютый! Зовите на запись, на концерты. Как запишетесь – сразу тащите ко мне мастер. Обмоем по-панковски. Как вы называетесь?

– «Каждый человек»! – гордо объявляешь ты.

Хряк смешно морщит лицо.

– А вот название – говно полное. Удачи, чувачки!

Очередная дверь. Вернее, последняя. Теперь на площадке в брежневской пятиэтажке. Дверь Феликса Обалделого, безумного паяца, самого обаятельного и привлекательного засранца и поганца в мире. С него сегодня всё началось, им же и заканчивается. Ты звонишь в звонок. Дэн курит.

– Надеюсь, Феликсу удалось удрать от дружинника, – говорит он. – Чего-то устал я сегодня, Энди.

Устал он. Ага, думаешь ты. Видимо, от немыслимого успеха своей песни. Ещё бы нет. Ты б тоже устал.

Дверь вам открывает замученного вида девушка в наглухо запахнутом махровом халате. За ней виднеется маленький мальчик с широко открытыми глазами и ртом. Он раскачивается на красном пластмассовом коне-качалке.

– Добрый день! – говоришь ты. – Вы Маша? Мы за тарелками. Вам Гена звонил?

Безэмоциональная Маша молча исчезает в глубине квартиры. Ребёнок старательно рассматривает тебя. Чересчур старательно. Засматривается и заваливается боком на пол вместе с боевым конём. Но не плачет, а громко и радостно сообщает миру:

– Иппанулся!

Чувствуется, что Феликс принимает посильное участие в воспитании сына. Ты помогаешь мелкому матерщиннику подняться. Маша выносит тяжёлые медные тарелки. За ней следом появляется пожилой мужчина в спортивных штанах, майке, очках, поднятых на собранный в зигзаги морщин лоб, и с газетой «Правда» в руках. И почему-то с висящим на шее вафельным полотенцем. Очень благообразный мужчина. Но нервный.

– Вы к Феликсу, молодые люди?

– Они уже уходят, – голос у Маши такой же тихий и усталый, как и лицо.

Мужик не слышит её. Или не хочет слышать. Его добродушное лицо краснеет, потом лиловеет, его искажает злобная трагическая гримаса боли и неприязни.

– А вы знаете, какой страшный человек мой сын? – Мужик уже стоит прямо перед тобой. И продолжает наступать, размахивая газетой перед твоим носом. – Знаете, что он ренегат? Моральный урод! Предатель Родины! Мой сын – мой позор! Зачем вы все к нему тогда ходите? Ходят и ходят. Ходят и ходят. Как в зоопарк. Остолопы малолетние. Чего молчите, засранцы? Языки проглотили?

А что тут скажешь? Вы с Дэном торопливо, как только это возможно со всем своим барабанным скарбом, отступаете к лестнице. Ты первый с железом, Дэн с бочкой – за тобой. А из квартиры Феликса в вас летят крики, ругань и плач ребёнка. Дэн, идущий вслепую из-за бочки, которую несёт перед собой двумя руками, спотыкается и летит вниз, по дороге сбивая тебя бочкой с ног. Вы целых полпролёта катитесь по лестнице под какофонию гремящих рядом барабанов и медных тарелок. Вам больно, страшно и смешно. А вокруг всё гремит, звенит, дребезжит и грохочет. Вот он – идеальный саундтрек вашей бурной молодости.

Каким-то чудом все остались живы. Ничего не сломали. Синяки и шишки не в счёт. И даже как-то дотянули до вечера. И вы и барабанная установка. Теперь она живёт посреди твоей комнаты. Свежая рана на пластике бочки заклеена широким пластырем крест-накрест. Ты сидишь за барабанами на кухонной табуретке. На твоей кровати сидит Дэн и жужжит на электрогитаре, подключенной к усилку. На полу рядом с вами открытые бутылки с творческим жигулёвским эликсиром.

Дэн заглядывает в твою амбарную стихокнигу, лежащую перед ним на кровати.

– Смотри, Энди! Значит, у нас есть такой твой текст. И мы из него сейчас будем ковать хит всех времён и народов. – Он начинает петь, подыгрывая себе на гитаре. – Каждый человек полон красоты! Каждый человек – дети и цветы! Блин! Да он же действительно хипповский, Энди!

Ты слушаешь его и стараешься выстукивать крокодиловскими палочками хоть какой-то ритм на звонком рабочем барабане. Очень стараешься, но всё время сбиваешься. И это тебя бесит. И тупой Дэн тоже тебя бесит.

– Хипповский, Дэн. Я же говорил тебе.

– А давай-ка это будет припев. И мы его сейчас разбавим злобными куплетами.

– Злобно-ироничными?

– Однозначно. Начинай накидывать. Ритм такой – пам-пабам-папамбам-пам-папам-папампам.

Ты выстукиваешь этот дебильный ритм. И – о чудо – в этот раз удачно.

– Оторвали руки, оторвали ноги, растерзали, бросили посреди дороги! – кричишь ты, пытаясь не сбиться с ритма.

Дэн пилит на гитаре с усердием серийного убийцы и орёт:

– А в пустых глазницах бьётся луч зарницы!

Вот сволочь – он теперь что, ещё и тексты будет писать?

– Чего? Какой ещё зарницы? – ревниво вопрошаешь ты.

Блин, чуть не сбился. Держи ритм, чувак.

– Не ссы! Отлично выходит. Давай дальше, – командует Дэн.

Дальше? Да пожалуйста.

– Всё равно не верю, что все люди – звери!

– В кайф! Гениально! Молоток, Энди. – Шеф доволен. Зашибись. Но ты-то и без него знаешь, что ты гений. – А теперь припев! Давай хором!

– Каждый человек!..

В комнату заглядывает Кузя, но его выносит волной звука за агит-дверь. Агит, потому что она со стороны твоей комнаты вся расписана различными лозунгами. За последний год расписалась. Каждый из гостей норовил оставить здесь свою мудрость фломастером, типа: «Дуракам закон не писан» или «Человек человеку волк, товарищ и брат». И теперь эту кладезь народного идиотизма можно будет выставить в музее лет через сто. Оказывается, можно петь и одновременно думать о чём-то другом, внезапно осознаёшь ты.

– Второй куплет накидывай. Песняк – ништяк! – ишь как Дэна расколбасило. Командует и командует. Вообще-то, это твоя группа, но фиг с ним.

– выдаёшь ты.

И опять Дэн нагло влезает в творческий процесс:

Ты поднимаешь палочки. Типа стоп.

– По смыслу отлично, Дэн. Только не кистень, а кистень.

– Значит, я беру кистень свой. Поздравляю, чувак! По-моему, мы сейчас нетленку отковали!

Дэн подходит к тебе и чокается с бочкой бутылкой пива.

– Ну раз так попёрло, давай следующую писать! – говоришь ты. – У меня уже и припев есть – долой гопоту, даёшь красоту!

По-моему, прекрасная идея. Но твой друг так не считает.

– Нет! Давай-ка закрепим «Каждого человека» ещё раз с барабанами. Стучи вот так.

Дэн показывает тебе новый, куда более замысловатый рисунок ритма. Вот садюга. Вы ещё раз играете свой суперхит. Кто же мог подумать, что группа «Каждый человек» будет так крута. И тут к твоему чёткому и красивому барабанному ритму присоединяется настойчивый металлический стук по батарее. Ах ты ж злобный старикашка. Всё тебе неймётся.

– Сосед с работы вернулся, – горестно констатируешь ты. – Сегодня больше стучать нельзя. Он, сука, очень вредный. Ментов вызовет на раз-два.

– Сосед – это не главная твоя проблема, чувак, – говорит твой добрый друг. – Барабанишь ты ещё хуже, чем орёшь. Пойду-ка я Крысе позвоню, нужно срочно Весельчака искать. Барабанщик – это важно.

С одной стороны, это фиаско. С другой – ты и сам всё прекрасно слышал. С ритмом ты не дружишь. У чёрных есть чувство ритма, у белых – чувство вины. Это БГ про тебя написал. Да ну их на хер эти барабаны, быть свободным вокалистом в сто раз круче. Орёшь-то ты нормально. Наверное.

– Но песня-то качает? – смотришь ты в счастливые глаза Дэна.

– Бесспорно! Песня – умат, чувак! – И это чистая правда.

Чистейшая. Песня у вас получилась замечательная.

– Ты вконец офигел? Меня же родаки убьют! Пошёл звонить Крысе, а сам зазвал ко мне Тихоню. Ну это ладно. С ним всё равно репетировать надо. Так ты же ещё и жаб сюда вписал!

Ну вот. Полная жопа. А чего ещё можно было ждать от отпетого эгоиста, которому совершенно наплевать на все твои проблемы? И это подлое существо ещё считает себя твоим лучшим другом, Энди. Только вот не пойму, если Дэн постоянно тебя так бесит, чего ты к нему прилип? Может быть, потому что он единственный, кто понимает тебя с полуслова и врубается во все твои приколы и телеги? Или потому что ты искренне восхищаешься им, завидуешь тому, что никогда не сможешь так офигенно играть на гитаре, так классно гонять на скейте и крутить геликоптер в нижнем брейке? Завидуешь тому, что тебе никогда не стать таким крутым? А может, ты просто любишь его? (Как друга, естественно.) Наверняка всё это так и есть. Просто ты никогда себе в этом не признаешься и вечно будешь беситься и терпеть своего лучшего друга, который сейчас опять повёл себя как самовлюблённый козёл. Как Дэн, короче говоря.

Ты, словно тигр в клетке, меряешь шагами комнату, возмущённо размахивая руками. А Дэн спокойно сидит на кровати и тренькает на гитаре. У него всё хорошо. Лучше не бывает. А ты просто нервный мудак. Вечно стремаешься, как… Как… Да блин!

– Хватит уже стрематься, Энди! Когда ещё такое сложится? Флэт пустой, песни новые офигенные. У нас реально всё получилось. Понимаешь? Репетнём с Тишей. А жабы послушают. Нам же нужно мнение людей со стороны.

– Значит, ты Нинку с Ленкой песни слушать позвал? – Ты максимально иронично смотришь на Дэна сверху вниз.

– Конечно! Без жаб какой рок-н-ролл? И главное – зачем? Я и на гитаре учился играть исключительно из-за баб.

– Ну это я уже понял. – Тяжело спорить с человеком, который, во-первых, не воспринимает твою иронию, а во-вторых, во всём прав. Тем более что и ты вписался в эту авантюру исключительно из-за Объекта. Так что аргументы у твоего негодования стремительно тают.

– Я вообще всё это не для себя делаю, – примирительно душевным тоном сообщает тебе великий дипломат. – Ленка придёт потому, что ей интересно, как я на её гитаре играю. Считай, что это плата за инструмент. Нинку я для Тихони позвал. Он втюрился по самые эти самые. Вчера чуть не подрался со мной из-за неё. Вот пусть она его тут невинности и лишает. Лучше позови свою ненаглядную, а то опять останешься без сладкого. Или ты теперь с Мурзилой? Она сегодня дежурит и прийти не сможет. Нинка сказала, что Мурзила только о тебе и говорит.

А ведь точно. Ты же сам звал Объект на репу. И чуть не забыл об этом. Получается, что Дэн тебя выручает, как всегда. А ты на него батон крошишь почём зря. И почему это ты так краснеешь, когда он говорит про Мурзилку?

– Сейчас позвоню Объекту. Вряд ли она придёт, но чем чёрт не шутит, – говоришь ты и выходишь из комнаты, надеясь, что Дэн не заметил твоего румянца. А вслед тебе летит рассудительное послание:

– А насчёт родителей не ссы. Мы же интеллигентный фак-сейшен устроим, не то что этот Хряк. Извращенец хренов.

Поздний вечер. У окна за столом на твоей кухне с двух сторон присели милые парочки. У ещё более, чем обычно, притихшего и зажатого Тихони на коленях егозит вертлявой задницей Нинка, у вальяжного Дэна – по-королевски восседает крепкими ягодицами Лена – широкоплечая шатенка в кожаных штанах и с громовым смехом. На свою маму Таню она совершенно непохожа. Лене от неё перепали только чёрные глаза. И это очень радует Дэна. Таня достала его со страшной силой. Названивает вечером и утром, через каждые полчаса. Требует, чтобы он немедленно к ней явился. То ревёт, то угрожает, то зацеловывает прямо в трубку. Выпьет и звонит. Просто пиздец какой-то. Скорей бы уже у неё отпуск кончился и она на работу вышла. А то ей дома больше делать нефиг, как только Дэна доставать. И это взрослая женщина? Он просто не знает, как с ней быть. Где она взяла его телефон, теперь уже не столь важно, бедный Дэн опрометью бежит к телефонному аппарату на каждый звонок. Мать уже и так подозрительно косится на него. А ему всякий раз приходится что-то врать. А вдруг она позвонит, когда его не будет дома, и что-нибудь скажет маме? Ну не совсем же она ку-ку? Хотя, похоже, совсем. Может, если он замутит по-серьёзному с Ленкой, Таня от него отвалит? Так что Ленка здесь сегодня вовсе не из-за гитары. И даже не из-за своей роскошной попы. Но знать об этом кому-то ещё совершенно необязательно.

На столе пол-литровая банка, полная окурков, две початые бутылки кислого вина «Вазисубани» (ещё одна пустая ждёт подруг под столом) и тарелка со щедро порезанной невкусной степной колбасой (другой в магазе не было). Дэн с Ленкой сосутся, никого не стесняясь. Отвратительное слово «сосутся»! Но по-другому этот процесс сейчас правильней не описать. Ты стараешься не смотреть на их слюнявое пиршество. А вот Тиша смотрит (и слушает) с ужасом и завистью. Похоже, чувак ещё ни с кем не целовался. Он смотрит то на слепленные рты Дэна с Ленкой, то на Нинку, которая очень занята. Она кормит колбасой пёсика Кузю, сидящего под столом. Ты стоишь рядом. Нервничаешь. Упрямо смотришь в окно с открытой вертикальной форточкой, которую твои родители почему-то называют фрамугой. Ты бы с удовольствием ушёл из кухни, но пока никак. Пока ещё есть хоть какая-то надежда, что Объект всё-таки дойдёт до тебя сегодня. Она по привычке играет с тобой в любимую игру. В собачку. Держит тебя на жёстком поводке. (А нечего было в ошейнике ходить.) Не сказала ни да, ни нет. «Я постараюсь». Блин! Ну и постаралась на славу. Вся репа насмарку. Пел ты ужасно. Мимо и криво. Тиша на басу пумкал лучше, чем ты орал. Настроения никакого. Хочешь позвонить ей, но тебе мешает гордость. Да-да. Именно так. Она самая. Оказывается, её у тебя в избытке. Лучше бы был избыток чего-нибудь другого. Ума какого-нибудь, например. На кухонной тумбе безбожно попёрдывает Тишин магнитофон «Романтик М-306», группа «Алиса» голосом Святослава Задерия истерично сообщает тебе, что мужчина – машина, а женщина – лёд.

– Какие всё-таки у вас песни зашибенские получились! – Ленка отлепилась от Дэна, чтобы глотнуть вина. Так что это практически тост. – Я так рада, что моя гитара пригодилась.

– Ещё как пригодилась. Спасибо, Лен. Гитара – зверь! – присоединяется к тосту Дэн.

– А что ты меня тогда не дождался? Мать сказала – так торопился, так торопился, убежал как ошпаренный. Я прям расстроилась, когда пришла.

Дэн внимательно заглядывает в Ленкины сияющие глаза. Нет, вроде не прикалывается. Ничего не знает. Ну Таня…

– Но счас-то я исправился? – Дэн снова притягивает Ленку к себе.

– Счас ты молодец! – впивается Ленка в его наглый рот.

И целовальная эпопея с хлюпаньем и причмокиванием продолжается. Нет, это просто невыносимо. Какая-то изба-сосальня, а не кухня. Несчастный Тихоня с ревностью поглядывает то на Ленку с Дэном, то на Нинку, с хитрой улыбкой потягивающую вино. Её горячий зад на его коленях уже давно превратил Тихонин уд в стоячий кол, а его жизнь – в сладостно-болезненную муку. Он боится пошевелиться, боится кончить, боится, что Нинка слезет с него, что она сядет на кол, что не сядет, что посмеётся над ним, что у них ничего сегодня не получится, – и совершенно не знает, что ему сейчас делать. Пытаясь отвлечься, Тихоня поворачивает голову и внимательно смотрит в окно на мотоцикл ИЖ, прикованный цепью с замком к решётке у парадной.

– Ленка, а ты давно на мотике рассекаешь? – сдавленным голосом вопрошает Тихоня.

– Второй год, – отвечает девушка, нехотя отрываясь от уже распухших губ Дэна.

И снова прилипает к ним.

– Ничего себе. А мы-то и не знали, – Тихоня рад, что появилась возможность и отвлечься, и отвлечь. – Так ты что, с рокерами, что ли, тусуешься?

– Угу, – в этот раз Лена решила не отрываться от любимого тела.

– И где гоняете? – не унимается Тихоня. – По Невскому?

Лена возмущённо поворачивается к нему. Её красивые пьяные глаза полны негодования.

– Достал ты, Тихонов! Займись делом уже. Девушка твоя сейчас заснёт от скуки.

Но Нинка вовсе не спит. Она в раздумьях. Три клёвых чувака в кухне, и она ещё не определилась в своих планах на них. А вот с Леной она как-то сразу определилась и теперь тихо её ненавидит.

– Симпотный у тебя пёс, Энди, – говорит Нинка, выдавая Кузе очередной шмат резиновой колбасы с вкраплениями жира. – А он когда-нибудь наедается?

– Нет. У него булимия, – мрачно отвечаешь ты, не отрывая глаз от окна. – Будет жрать, пока не лопнет.

– Хороший пёсик. Лохматый. Ушастый. – Нинка треплет мягкие собачьи уши. – А чего никто не хвалит новую причёску Тиши? Это я его так постригла. И вас всех, кстати, тоже могу.

У Тихони действительно новая причёска, сбоку мало, сверху много, концы волос и хвостик сзади отбелены. Жутко модный чувак с лютым хайром.

– И правда, почему никто не хвалит этот чудный ананас? – глумливо вопрошает Дэн.

Все, кроме Тихони, смеются. Даже Нинка. Хотя прича кайфовая. Тихоне очень идёт. И сделана профессионально. Не то что ваши драные самопальные чёлки. Но на Тихоне всё выглядит смешно. Вам так кажется, во всяком случае.

– Это нью-вейв, между прочим, – говорит новоиспечённый модник.

– Угу. Я её с постера «Дюран-Дюран» содрала, – подтверждает Нинка.

Дюран-Дюран? Так это же всё меняет. Дэн приглядывается. И переобувается в полёте.

– Очень классно, Нинка. Суперский ананас. Я подумаю.

– А Кузю можешь постричь, а то он зарос? – спрашиваешь ты.

– Под «Дюран-Дюран»? – смеётся Нинка. – Легко.

Лёгкая она баба. Необидчивая. Весёлая. Не то что ты.

Дэн, тыча пальцем в окно, громко спрашивает (практически орёт, собака):

– Энди, смотри! Это не твоя жаба прётся? Вырядилась-то как!

И точно. Проглядел! Отвлёкся на Нинку. К парадной подходит Объект в нарядном платье и в туфлях на каблуках. Она слышит вопрос Дэна, меняется в лице, поднимает глаза – видит уставившиеся на неё пьяные рожицы, краснеет, разворачивается у дверей и быстро уходит обратно.

Ты вспыхиваешь и искришься, как сухой камыш:

– Ну ты и придурок, Дэн!

Бежишь к дверям.

– Ой, какие мы все ранимые. Прямо кисейные барышни! – кричит Дэн тебе вдогонку.

Но ты уже его не слышишь. Уши заложило обидой и досадой. Она пришла! А ты её проворонил! Дал обидеть козлу Дэну! Милая, хорошая, ранимая, твоя! Ты выбегаешь из квартиры прямо в тапках. Дверь остаётся открытой нараспашку. За тобой увязался пёсик, бежит рядом, заливается радостным лаем. Метров через двадцать с тебя слетают тапки, но ты бежишь дальше. По асфальту, по газонам, по песчаным дорожкам. Зачем бежишь? За кем бежишь? Объекта впереди нет. Исчезла без следа. Растаяла в воздухе? Спряталась? Может, её и не было вовсе? Ты добегаешь до её дома, торчащего рядом с полузасыпанным озерцом. Останавливаешься, напряжённо глядишь в её окна на третьем этаже. Они все горят жёлтым резким светом. Все! И в её комнате тоже. Пёс прыгает рядом, тявкает. Ему понравилось. Хочет ещё так поиграть. Глупый пёс. Глупый ты. Глупый и несчастный. Всё у тебя через жопу. Гоняешься за каким-то миражом. Дэн, конечно, тоже редкостный мудак. Помог тебе в очередной раз. Зачем вообще это всё? Ты удивлённо смотришь на свои босые грязные израненные ноги. До тебя только сейчас доходит, что ты бежал босиком. Босикомое!

– Ну ладно. Похоже, любовь сегодня и впрямь от меня ушла, – говоришь ты вслух. – Пошли домой, собак!

Ты заходишь в парадную с тапками в руке. Ранки на ногах неприятно саднят. Дверь в твою квартиру всё ещё открыта настежь, и оттуда на лестницу вылетают недвусмысленные стоны звериной страсти. Рядом с дверью стоит маленькая покрасневшая старушка. Это баба Валя с восьмого этажа. И чего ей не спится? Шастает тут по вечерам совершенно без дела. Типа напряжённо ждёт лифта. Правое ухо высунуто из-под платка. Но она, похоже, ему не верит. Отчаянно трясёт фарфоровой головой. Вот же палево. Теперь уже стопроцентное. Ты пытаешься проскочить мимо неё. Как бы не так! Проход наглухо закрыт.

– Совсем стыд потеряли! – И такое благородное возмущение застыло в васильковых глазах, такая искренняя обида. – Так стонут! Так стонут! Я думала, может, там плохо кому…

А там кому-то очень хорошо. И это более чем возмутительно.

– Куда твои родители-то смотрят, Андрюша?

– И вам здрасте, баба Валя. Не обращайте внимания. Родители уехали, а мы с ребятами пьесу репетируем.

Баба Валя скептически мерит тебя взглядом.

– Угу. Я так сразу и поняла. «Тысячу и одну ночь», наверное, ставите?

– Нет. «Декамерон». Вы бы лифт вызвали, а то он сам приехать не догадается.

Баба Валя многократно обиженно цокает, прячет уши под платок и отступает к лифту.

– Эх, Андрюша, Андрюша. Бедные твои родители…

Квартира заполнена стонами и скрипом. Фильм ужасов какой-то, а не квартира. Ты долго моешь ноги в ванне, пристально глядя на грязную ржавую воду, медленно стекающую в слив. Ты любишь смотреть на воду. Несчетное количество раз ты, поругавшись с родителями, убегал в ванную, запирался и врубал кран. Бегущая вода, её упругая струя, её мощная витальность и тупой оптимизм, которые так легко прервать поворотом барашка, всегда гарантированно успокаивали тебя. Но всю ночь же не будешь здесь стоять. Пора выходить в эту юдоль охов и вздохов. Ты доходишь по коридору до двери в родительскую спальню, из-за которой кто-то так старательно стонет, что аж надрывается. Стучишь в дверь.

– Извините. Мне нужен телефон.

Стоны прекращаются. Ты заходишь. Так вот кто поругал святое место. Тихоня. Значит, стонала Нинка. Голосистая. Нина Хаген бы обзавидовалась. Теперь решила поиграть в скромницу и спряталась за простынёй. Зато Тихоня сияет, будто фосфором натёртый, и торжествующе показывает тебе большой палец. Ну вот, Энди, даже Тихонов тебя обскакал. Ещё и в спальне твоих родителей. Иди задушись телефонным проводом, последний девственник в Купчино.

– Догнал свою? – отрывает Тиша тебя от упоения самоуничижением.

– Нет.

Ты берёшь телефонный аппарат и выносишь его из комнаты, за ним хвостом тянется-разматывается длинный шнур. Ты проходишь мимо гостиной, где на диване мощной спиной к тебе стонет совершенно голая Лена. Она сидя скачет на лежащем Дэне. Это даже красиво, если не вдумываться. Лена скачет и ухает, диван скачет и скрипит, Дэн семафорит тебе – эй, прохожий, проходи, эй, пока не получил.

– Энди, иди к нам! – смеётся бесстыжая Ленка.

Спиной она тебя, что ли, почувствовала.

– Ещё чего! – ревёт Дэн и в два движения укладывает свою даму на лопатки.

Диван при этом ухает не хуже смеющейся Ленки.

– Ага. Сейчас приду. Только штаны подтяну, – бормочешь ты скорее для себя, чем для пары счастливых любовников.

Ты заходишь в свою комнату с телефоном и пёсиком, трусливым хвостиком бегущим за тобой. Плотно закрываешь дверь. Стоны и вздохи, так пугающие Кузю, становятся тише. Но всё равно пробиваются через тонкую полую коробку двери. В новых квартирах всё сделано из говна. Ты с надеждой набираешь на упругом диске телефона главный номер своей жизни. Тебе нравится звук, с которым диск упрямо возвращается назад. А вот быстрые короткие гудки на той стороне тебе не нравятся. Либо Объект с кем-то говорит (с кем это ещё?), либо это её родители (им-то зачем, они же старые?). В любом случае – занято. Звучит это слово ужасно. Как табличка на сортире. Ты ставишь на вертушку радиолы пласт The Queen «Sheer Heart Attack», ложишься на кровать лицом вниз, но стоны раненых в сердца пробиваются через очередной сердечный приступ. Прибавляешь громкости, долбанутый сосед начинает стучать по батарее. Старый барабанщик на посту.

– Да чтоб вас всех!

Ты выключаешь музыку, обвязываешь футболку вокруг головы и пытаешься читать «Сто лет одиночества» Маркеса. О, Объект белых ночей моих, как же я облажался… Пронзительно звонит телефон. Объект! Ты хватаешь трубку.

– Алло! Привет, ма. Вы что, уже доехали? Долгая остановка? Звонишь с вокзала из автомата по межгороду? Хрена себе! Вот тебе делать нечего. Я не возбуждён. Нет. Слушаю музыку, читаю. Конечно, один. Странная музыка? Классическая. Хорошо, поменяю. Всё в порядке. Кузя не стонет. Нет, это не Кузя. Никто не стонет. Погулял, покормил. Не волнуйтесь. Всё, пока, беги, на поезд опоздаешь!

Ты кладёшь трубку. Но телефон тут же звонит снова. Но теперь-то точно Объект!

– Привет, поэт!

Как ни странно, но ты ужасно рад слышать этот низкий, глубокий, чуть насмешливый голос.

– Мурзилка? Но откуда…

– Больной дал. Слушай, я долго говорить не могу. С работы звоню. Помнишь, я говорила, что хочу найти номер Воннегута?

– Помню.

– Вот и отлично. Я нашла. Сейчас соединю тебя с Куртом.

И не успеваешь ты понять, что такое она там несёт, эта сумасшедшая Мурзилка, как в трубке начинаются странные помехи и щелчки, а потом идут длинные далёкие гудки межгорода. У тебя начинается паника.

Что? Блин! Она нашла его телефон? Курта Воннегута? Не может быть. Издевается? Разыгрывает? Соединяет? Ты не готов. Не готов. Не готов!

Ну, Мурзилка, ну дала! Ты вскакиваешь с трубкой. Снова садишься. Ты реально испуган. Борешься с желанием повесить трубку. Говорить с Воннегутом – это же практически как говорить с Богом! А ты и по-английски-то едва спикаешь. В твоей школе преподавали совершенно ненужные сейчас итальянский и французский. Буона сэра, синьор Воннегут. Коман са ва? Ха-ха. Не смешно. А гудки всё идут. Сколько у них там сейчас за океаном? Может, глубокая ночь и он крепко спит? Ты идёшь с телефоном к выключателю, врубаешь свет.

В Америке три часа дня. Сиеста. Кучерявый усатый Курт Воннегут с сигарой в руке кулём сидит в кресле-качалке на веранде своего дома на мысе Трески и без всякого интереса смотрит на океан. Там мёртвый штиль. И в гениальной голове писателя тоже. Никаких идей. Депрессия-обжора съела всё. Ни алкоголь, ни таблетки уже не помогают. Настроению вторит зудящая над ухом муха. А нет же, это не муха. Факин телефон. Опять издатели. Или Джил. А может, дети? Всё-то им неймётся. Курт вздыхает и идёт в дом. За огромным рабочим столом, заваленным книгами и бумагами, заливается антикварный телефонный аппарат. Курт берёт трубку. (Дальнейший разговор идёт на чистом английском, но я по дружбе так и быть переведу вам.)

– Алло. Слушаю.

– Хай, Курт! – какой-то молодой незнакомый голос.

Какого чёрта? Звук, как из жопы. Видимо, издалека.

– Кто это?

– Извини. Ты я не знаешь. Моё имя Андрей, и я фанат твоих книг.

– Странный акцент. Откуда ты, Андре? Франция?

– Советский Союз. Город Ленинград.

Воннегут снимает-надевает очки. Что? Раша? Ему звонит парень из его любимого города? Передаёт привет от Гоголя и Достоевского? Но как такое возможно? Может, этот Андре из КГБ? Фак!

– Это какой-то розыгрыш? Вас подговорила моя жена?

– Что? Прости, Курт. Я не понимать. У меня плохо английский. Я хотеть сказать тебе много, но сказать только одно. Я тебя люблю. Я люблю твои книги. Спасибо твои книги. И Килгор Траут навсегда.

– Андрей! Я растроган. Правда, dude. Если ты действительно звонишь из Советов, то это очень крутой звонок (вери кул колл). Может, я всё проспал и не заметил, как мир изменился… Это…

В трубке у Курта раздаётся грохот и девичий вопль, переходящий в истерический смех.

– Фак! Блядь! Вот дебилы! – ругается загадочный Андре на той стороне Земли и судорожно бросает трубку на рычажки телефона.

Обалдевший Воннегут слушает короткие гудки. Вешает трубку.

– What the fuck? Надеюсь, этого русского парня там не убили. Или всё-таки меня кто-то разыграл?

Курт в полном недоумении возвращается на качалку. Океан всё так же спокоен. На небе ни облачка. Зато в гениальной кучерявой голове Воннегута впервые за последние месяцы зреет идея нового рассказа.

Зла не хватает, как любит говорить твоя мама. Ты стоишь в гостиной, а на завалившемся диване со сломанными ножками, любимом мамином диване сидят едва сдерживающий смех Дэн и просто рыдающая от смеха Ленка. Трясёт своими тяжёлыми сиськами. При других обстоятельствах ты бы наверняка засмотрелся на них. Кузя радостно лает. Ему нравится этот бардак. Конечно, это же не ему родаки башку оторвут. Ну может, не оторвут, конечно, но мозг точно вынесут. Ты нервно держишься за голову, словно прощаясь с мозгом. Пришли посмотреть на катастрофу и Тихоня с Нинкой. Тихоня в Нинкиных трусах, а Нинка в его футболке. Дебилы!

– Энди, прости, чувак! Это всё она! – Паясничает Дэн. – Байкерша-кавалеристка! Она мне, кажется, плечо вывихнула. Тётя лошадь!

Хочет свести твою трагедию в шутку. Что ж тактика правильная. По отношению к другим обычно отлично срабатывает.

– Диван развалили! Офигеть! Ну вы даёте. – Восторгается подвигом товарищей Нинка. Завидует – им с Тихоней похвастаться нечем. Мебель устояла.

– Спасибо! Спасибо! Спасибо всем! Так ведь и должны себя вести настоящие друзья! – Совсем не истерично говоришь ты и уходишь к себе в комнату, хлопая дверью так, что со стены падает и разбивается керамическая тарелка. Да пофиг уже. Пусть всё сломается.

Дэн кричит тебе вслед:

– Всё равно не верю, что все люди – звери!

Утро настойчиво заглядывает ярким солнцем в твоё окно. Ты заспанный и злой выходишь из комнаты и застаёшь в гостиной знаменательную картину. Полностью одетые, бодрые, хоть слегка и помятые Дэн, Ленка, Тихоня и Нинка возятся с диваном. Мальчишки с трудом (особенно Тихоня) держат его на весу, а девчонки на четвереньках стараются подставить сломанные ножки на старое место. Кузя пытается играть с девчонками, вцепившись в одну из ножек зубами и грозно рыча.

– Доламываете то, что ночью не смогли? – вежливо интересуешься ты.

– И тебе доброго утра, радушный хозяин, – ожидаемой банальностью отвечает на твоё приветствие Дэн.

Отмахнувшись от него, как от надоедливой мухи, ты идёшь в ванную комнату и там ожесточённо чистишь зубы зелёной мятной пастой, внимательно изучая себя в зеркале. Всё на месте: и природные синяки под глазами, и веснушки, загадившие всё лицо, и ямочка на левой щеке. И вот эта наглая рожа ночью говорила с самим Воннегутом, довольно думаешь ты. Интересно, Мурзилка слышала ваш позорный разговор? Неужели это и взаправду было с тобой? Вот же круть-то какая неимоверная! Только вот никто тебе не поверит.

Ты возвращаешься в гостиную. Рядом с диваном, каким-то чудом снова стоящим на ножках, – твои счастливые друзья, все четыре довольные рожи. Мастера починки мебели, блин. На диване скачет Кузя, машет хвостом.

– Зацени, Энди! – гордо вопит Дэн. – Выглядит как новенький. Даже лучше.

– Главное, чтобы никто до приезда твоих родителей на него не сел, – добавляет Тиша.

И это очень важное дополнение убивает в зачатке твою, чуть было не вылезшую на лицо, радостную улыбку.

– Может, табличку на него повесим «Не садись»? – размышляет Нинка.

– Нет! Нет! Лучше «Не влезай – убьёт!» – блещет юмором Дэн.

И все эти юные подонки задорно и неудержимо ржут. Потому что им очень весело. А тебе не очень. И поэтому ты набираешь побольше воздуха в грудь и произносишь сакраментальное:

– Друзья! С вами, конечно, очень хорошо. Но вечеринка окончена.

И смех как-то сразу прекращается. Что, обиделись? Строгий противный хозяин обломал народу кайф? Вот и ладненько. До свиданья, друзья, до свида-а-нья. Олимпийская сказка, прощай…

– Мог бы и не гнать нас, – стоя в коридоре у входных дверей, говорит тебе Нинка, первой зашнуровавшая кроссовки. – Мне и так уже было на работу пора. А ты всё равно классный! Спасибо тебе за всё. И я тебя обязательно постригу.

Ага, под ананас. Она обнимает тебя за шею и мягко целует в щёку тёплыми губами. Ты краем глаза ловишь ревнивый колкий взгляд Тихони. Вот же втюрился бедолага.

– Мы, между прочим, всё убрали, посуду вымыли. Простыни замочили, – обиженно говорит Ленка.

– Класс. Я видел. Спасибо, что меня не замочили. – Ну ты сегодня жжёшь напалмом, Энди.

Тихоня трясёт твою руку.

– Нет, правда, Энди! Спасибо тебе. Ты настоящий друг. Это было… Это было круто.

Ну хоть кому-то было круто. Ты создан на радость людям, Энди. Как Буратино.

– Рад за тебя, чувак! – неискренне говоришь ты Тихоне.

– Я, кстати, с Кузей погулял, – вырастает за твоей спиной Дэн.

Он, собака такая, никуда уходить не собирается.

– Тебе вообще отдельное спасибо за всё, друг, – ты стараешься вложить в эти слова максимальную дозу яда.

Но у Дэна антидот.

– Всегда готов! – салютует он тебе.

– А тебе куда на работу? – отворачиваешься ты от пионера Дэна к Нинке. – Не на международную АТС?

Ой, что за тупняк. Она же парикмахерша!

– Нет. Но Мурзилке я передам, что ты спросил. Ей будет приятно, – хитро и кокетливо улыбается обезьянка Нинка. – В Первый мед. Я там в морге работаю санитаркой.

Ничего себе. Девка-то с трупаками работает. А ты по её историям наивно решил, что она парикмахерша. А это, значит, у неё такое хобби. На трупах, наверное, стричь тренируется, причёски на них обкатывает. Веселуха! Вот же повезло Тихоне. А ты-то всё думал, чего это она на него запала. А она, оказывается, в принципе тихих любит. Очень тихих.

– В Первом меде? – Ленка застыла в восхищении. – Да ладно! А я туда поступила. На стомат. Так я тебя подвезу. Заодно в деканат за справкой зайду.

– На мотике? Класс! Пошли, Тиша, покурим на улице.

Нинка с Тихоней выходят. Ленка виснет на Дэне. Опять начинается перекачка слюны. Теперь прощальная. Ты уходишь на кухню. Наливаешь себе гриба. Отлично, кстати, кисляк этот бородатый оттягивает с похмелья.

Ленка насосалась и кричит тебе из коридора.

– Пока, поэт! Стихи у тебя классные. И пёсик!

Дэн подхватывает, копируя её голос:

– И диван! Был.

Ленка громко смеётся, фыркая, как лошадь:

– Дурак ты, Ульянов!

Ты пьёшь гриб. Кислый, как твоё настроение. Объект тебе не перезвонила. И трубку не берёт. Ещё этот долбаный диван. Долбаный в прямом смысле, между прочим. Дэн заходит как ни в чём не бывало. По-хозяйски достаёт из холодильника бутылку пива, словно фокусник, лихо открывает её глазницей, наливает себе и тебе. За окном ревёт Ленкин мотик.

– Пока, ребята! Пока, зайчик! – кричат, перекрикивая мотор, девчонки.

Зайчик Дэн лениво машет им рукой в окно. Говорит тебе тёплым дружеским тоном:

– Фу, свалили, слава богу!

Твой лучший на свете друг вернулся, Энди. А ты молчишь. Это просто непереносимо.

– Слушай, ты это, заколебал уже со своим мещанским диваном! – взрывается справедливым гневом Дэн. – Не ссы ты. Ничего тебе родаки не сделают. Главное, не сознаваться. Стой на своём, и всё. Не подходил, не ломал. Просто совпадение. Он такой и был. Никаких пьянок у меня не было. Ничего не знаю. Кто сел, тот и сломал.

Ты долго меришь умника своим самым хлёстким взглядом.

– Не понимаю, как ты так можешь.

– Да я ещё и не так могу, – включается в гляделки Дэн.

Решил, что пришло время разыграть карту обиженного друга.

– Тихоня хоть влюблён по уши. А ты без любви. Не понимаю.

Дэн выдыхает. Ну хоть с дивана соскочили.

– А, так это ты опять о своём. Кто о чём, а вшивый о бане. Ни одного поцелуя без любви, Энди? Да? Знаю я эту хрень. Вот и сиди на жопе ровно и без любви, и без поцелуев. А я, между прочим, всех, кого целую, люблю. Сначала целую, потом люблю. Но искренне и нежно. Как дай им бог любимым быть другим.

– Да пошёл ты, клоун, – говоришь ты довольно беззлобно.

Не можешь ты на него долго злиться. Дэн понимает, что (как всегда) победил. Принудил тебя к миру. Прощён. Миссия выполнена. Можно отчаливать.

– И пойду. Пойду домой, посплю после бессонной ночи любви! – Он встаёт. – Да, кстати, чуть не забыл. В четыре встречаемся с Весельчаком у левой ноги Маяковского.

Опять в центра! Ну блин. Вот засада. Как некстати. Тебе же с Объектом надо срочно мириться…

– Фигасе расклад! А сюда его сразу нельзя было позвать?

– У Крысы нет его телефона. Но у них забита стрелка. Такие дела, хозяин!

Дэн выходит в коридор, надевает кеды.

Эх, была не была. С кем ещё поделиться, как не с лучшим другом… Ты решаешься и роняешь как бы невзначай.

– А я ночью с Воннегутом разговаривал по телефону.

Дэн возвращается в кухню. Смотрит на тебя подозрительно добрым взглядом.

– С кем? С кем?

– С Куртом Воннегутом, – чуть ли не по слогам произносишь ты. – Писателем. Сам до сих пор не могу поверить. Это было как во сне.

– Поздравляю, чувак, – взгляд Дэна становится ещё добрее.

Вот только уголки рта предательски ползут вниз.

– Спасибо, – говоришь ты, ожидая настоящей реакции, а не вот этой ёрнической хрени.

И дожидаешься.

– Да не за что! За галики свои Больного благодари. Я тоже после его колёс всю ночь мультики на потолке смотрел. А ты там отличился так, что жди ещё камбэков. С Воннегутом он разговаривал, блин, дебил.

Ну вот, теперь всё в точности, как ты и ожидал. Это потому, что ты умный, Энди. Дэн уходит и хлопает входной дверью. Разворачивается на выходе из парадной и с улыбкой показывает тебе «фак». Ты в ответ показываешь ему два «фака» в окно и запоздало кричишь:

– Сам дебил!

Ну лучше поздно, чем никогда.

А про Воннегута ты больше никому не будешь рассказывать.

– С Воннегутом? На инглише? И он прямо вот так с тобой говорил? Как я сейчас? Из Америки?

– Представляешь! Я сам немножко в шоке.

Комната Объекта, она такая типично девичья, что дальше некуда. Кровать с вышитыми подушечками, куклы на письменном столе, плакаты «Modern Talking» на стенах. Вы сидите на кровати Объекта, сидите рядом вполоборота, сидите очень близко, ты держишь её за тонкую руку. Тебя немного потряхивает, в голове всё путается, и ты никак не можешь избавиться от мысли, что попал в сцену какого-то глупого напыщенного фильма про викторианскую эпоху.

– Я никогда не понимаю, когда ты говоришь серьёзно, а когда шутишь. – В прозрачных глазах Объекта поднимается тьма обиды. Прямо как в небе перед грозой. Ты можешь смотреть в них вечно. Блин, что за пошловатые мысли, Энди.

– Я никогда не шучу.

Ну да, зачем шутить, когда всё, что ты ни скажешь, окружающие и так воспринимают как шутку. Вот если бы тебя начали принимать всерьёз, ты бы шутил без остановки.

– Ну вот, я же говорю. Я даже не понимаю, чего ты хочешь. – Она сжимает твою ладонь. – Ты хочешь меня поцеловать?

Ты готов? Ты готов? Ты – готов! Соберись, тряпка.

– Хочу.

– Ну и?

Объект прикрывает глаза и приоткрывает губы. Они розовые, тонкие, нервные – очень красивые. А во рту зубы и, о господи, кончик влажного языка. Нос! Тебе мешает нос. Ты коротко и неловко целуешь девушку в губы, больно стукаясь зубами о зубы. Хорошо, что эмаль не сбил. Твой первый поцелуй нужно немедленно навсегда вырезать из памяти.

– И это всё? – Объект открывает свои большие обиженные глаза.

Голос такой недовольный и капризный, что ты немедленно начинаешь негнущимися деревянными пальцами расстёгивать пуговицы у неё на блузке. В голове твоей воют иерихонские трубы и бьют литавры. Или это сердце так бухает через уши? Ты уже видишь её лифчик. Только его и видишь. Жаль, что ты не видишь, как Объект снова закрыла глаза, безвольно свесила руки, откинула назад голову. Отдалась, судя по всему, воле страстей. Одна дурацкая непослушная пуговица подло отрывается и летит на пол.

– Не надо! Не надо! Подожди, подожди!

Словно очнувшись, девушка больно хватает тебя за руки, отталкивает. Она раскраснелась, тяжело дышит, в глазах растерянность. Ты смотришь на неё непонимающим злым взглядом. Внутри тебя всё кипит и трясётся.

– Я же не это имела в виду, дурачок, – говорит Объект, отсаживаясь от тебя на безопасные полметра и спешно застёгивая блузку. – Ты какой-то дикий, Фролов. Совершенно не умеешь вести себя с девушками.

Оба хороши: красные, возбуждённые, растрёпанные, расстроенные.

Ты вскакиваешь с кровати.

– А теперь вот я не понимаю, чего хочешь ты!

Объект молчит. Отворачивается. Надувает губы. Того и гляди заревёт. Мучительная сцена из немой фильмы тянется около минуты, но тебе кажется, что бесконечно. Это совершенно невыносимо.

– Ладно. Я пошёл, – говоришь ты, не двигаясь с места.

Зато внутри тебя всё скачет у ритуального костра и трясёт копьями.

– Подожди. Не обижайся, – Объект говорит это, глядя куда-то в стену. – Я не хочу, чтобы ты обижался на меня. Мы столько дружим. Я не могу вот так сразу…

Она замолкает, видимо не найдя нужных слов.

– Ага. Не можешь, значит, так сразу? Ну и отлично. Я подожду. Пока.

И ты уходишь. Из комнаты Объекта. И из квартиры Объекта. И из дома Объекта. И из мира … нет, с этим, пожалуй, ты ещё подождёшь.

А в то же самое время…

– Ну вот, обиделся, дурачок, – тихо говорит себе сидящая на кровати высокая девушка совершенно спокойным и ровным голосом. Задумчиво изучает длинные тонкие пальцы своих красивых рук и мучительно решает, какой лак для маникюра лучше попросить у мамы на завтра.

У эскалатора на выход в город на станции метро «Маяковская» среди других встречающих стоит очень яркий молодой человек. Ну очень яркий. Руки плотно сидят в карманах зауженного полосатого комбинезона, снизу над узконосыми ботинками без каблуков торчат красные носки. Ухо оттягивает булавка с гайкой. Рукава пиджака закатаны до локтей, на запястьях напульсники. Под стиляжьим пиджаком торчит футболка, вместо галстука – ржавая цепь от сливного бачка. На пиджаке россыпь значков. Сходящие с эскалатора честные советские люди таращатся на него, как на музейный экспонат. В основном возмущённо зыркают. Но некоторые по-доброму улыбаются. И в их улыбках яркий чувак чувствует неожиданную поддержку. Ты тоже улыбаешься Дэну, сходя с эскалатора. Улыбаешься как сообщник. Подельник. Ты, естественно, тоже при параде. Только вместо цепи у тебя сварщицкие очки, чёлка зачёсана на затылок. Её удерживают узенькие очки-мухи с зелёными переливающимися линзами, перепавшие тебе от мажора Плисова. На тебе зауженный до безобразия белый комбез, вручную расписанный сверху донизу словом Rock (целый час работы и коробка гуаши) и отцовский пиджак с короткими рукавами. Вы здороваетесь по-битнически, с удовольствием отмечая, как люди вокруг в ужасе оглядываются, услышав ваш рык. А хули? Вы – молодые львы. Гордо подходите к огромному барельефу в центре зала. У левой ноги футуриста Маяковского пока никого нет. Когда-то этот чувак шокировал публику жёлтой кофтой. Теперь он памятник. У правой его ноги стоят три парня и с улыбками смотрят на вас. Очень стильные парни. Но не битнички. Ты таких ещё не видел. Морды наглые, хулиганские. На двоих голубые, а у одного даже чёрные джинсы Levi’s 501, белые майки, у двоих короткие джинсовые куртки. У того, что без куртки, на мускулистых руках много маленьких cиних татуировок. Точно видно черепа и русалок. Все трое коротко пострижены, ёжик на голове, у одного очки-капли. У пары джинсы натянуты на голенища кожаных «казаков», у третьего из-под джинсов торчат тупоносые жёлтые сапоги «помарфин». Ковбои какие-то. «Депеш Мод» на выезде. Вы стоите и меряетесь взглядами. И, похоже, наглые стриженые рожи выигрывают гляделки. Это только потому, что их трое. А ваш Тихоня чего-то опаздывает.

– Буржуи хреновы. То ли мажоры, то ли не пойми кто, – тихо говорит, поворачиваясь к тебе, Дэн.

– Но выглядят круто, – с завистью отвечаешь ты, признавая поражение. – Как мы узнаем Весельчака?

– Хороший вопрос. Крыса сказал, что они собираются у левой ноги. И что мы их сразу узнаем.

С самомнением у вашего нового барабанщика всё в порядке. А как могло быть иначе?

– А это не они? – толкаешь ты Дэна в бок.

Рядом с выходом на Марата тусуются три челкастых чувака. Крашеные чёлки занимают пол-лица. Несмотря на жару, двое из них в плащах, из-под которых торчат тяжёлые военные ботинки. Третий – несуразный дылда с лошадиным лицом, в круглой зелёной куртке-бомбере и высоких красных кедах, отчаянно жестикулирует, что-то рассказывая. Увидев, что ты показываешь на него Дэну, длинный приветственно машет вам рукой.

– Блин! – щурится Дэн. – Сдаётся мне, что этот длинный – Весельчак.

Вы чинно и расслабленно подходите к челкастым. Смотри, какие мы важные. Может, ещё и не возьмём тебя в группу – должен говорить ваш понтовый подход.

– Ты Весельчак? – спрашивает Дэн, в упор глядя на длинного.

– Иногда да, – расплывается Длинный в насмешливой ухмылке. – А что, нельзя?

Нет. Это точно не он.

– Извини, чувак. Обознались, – говоришь ты. – У нас тут стрелка с плютиком по имени Весельчак забита.

Челкастые смеются. Над вами смеются, Энди. И совсем не по-дружески.

– Ой, забавные-то вы какие, – говорит вам их смех. – Обоссаться можно, какие забавные.

Длинный протягивает Дэну руку.

– Мы центровые. Я Кляйн. Это Зигфрид, можно Зигги, можно Зигель. Это Вальтер. А вы-то что за черти? Никогда вас здесь раньше не видели. Чёлки вроде правильные, а наряжены, как ёлки новогодние.

Дэн хмурится, застывает в театральных раздумьях.

– Мы-то? Да вроде панки.

Кривляется Дэн. Верный признак, что ребятки ему откровенно не нравятся.

– Вроде в огороде, – хрипит белобрысый Зигги. – Панки огородные.

Челкастые опять смеются. Нет, это уже перебор. Опять вас пугалами обозвали. Да сколько можно-то? Ты видишь, как скулы Дэна начинают ходить ходуном. Кляйн тоже это видит и говорит примирительным панибратским тоном.

– Ладно, не обижайтесь. Нарядились вы просто нелепо. Видно, что первый раз на Маяке тусуетесь.

К вашей компании подваливает ещё один персонаж. Крепко сбитый, со шрамом на злом лице, выглядящем старше, чем есть на самом деле. Он тоже в бомбере, но в пятнистом. На голове военная кепи, странного, даже иностранного образца. Как у пленного немца, думаешь ты. И тут этот немец, словно услышав тебя, вскидывает руку в нацистском приветствии. У вас с Дэном отвисают челюсти.

– Зиг хайль! Как дела, зольдатен?

– Егерь пришёл! – радуется Кляйн. – Партайгеноссе!

– Йа, йа! Зер гут! – отвечает Егерю Вальтер.

– Партизанен в деревне найн, – докладывает Зигги, карикатурно вытягиваясь перед пришедшим по стойке смирно.

– Гут, гут, – продолжает куражиться Егерь, косо своим колючим взглядом покалывая вас с Дэном. – Девки, курки, яйки, млеко есть?

– Йя, йя, майн фюрер! – смеётся Кляйн. – Всё есть!

У вас с Дэном морды лиц вытягиваются настолько неприлично, что подбородки уже почти достают до пола вестибюля. Вы в полном недоумении смотрите друг на друга. Вам это всё не нравится. Конечно, в каждом купчинском дворе, где вы росли, были свои Борманы и Мюллеры, нацистская форма в фильмах про разведчиков выглядела круто, а какие-то придурки по пьяни постоянно рисовали нацистские свастики на стенах города, пережившего блокаду. Но, когда вы малышами играли в войнушку, никто добровольно не хотел быть немцем. Никто не забыт и ничто не забыто – горящими буквами Вечного огня горело в ваших сердцах. А иногда и жгло. И не только Девятого мая. Ведь память о войне была ещё жива в безруких и безногих ветеранах, то и дело устраивавших скандалы в очередях в магазины. Всерьёз играть в фашистов? Это какой-то апокалипшит! Полный отстой. И он совсем не хочет укладываться в ваших юных мозгах.

Вы быстренько отходите от челкастой компании на пару метров, словно боясь заразиться чумой.

– Что это ещё за хрень? – испуганно спрашиваешь ты друга.

Дэн фыркает:

– Уроды какие-то. Ты слышал, что они несут? И погоняла у всех немецкие. Пиздец какой-то! Надо навалять им. Смотри зато, кто пришёл.

Ага. Ты видишь, что у левой ноги великого горлана и бунтаря стоят четыре новых персонажа. Один – очень живенький маленького роста всё время озирается, будто ждёт кого-то.

– Эй, вродепанки, вы куда? – бьёт вам в спину насмешливый окрик Кляйна. – Уже натусовались?

Но вам уже не до него. Чуваки у левого ботинка один другого краше. Настоящие битнички! Первый самый вертлявый – маленького роста в твидовом коричневом клетчатом костюме, в ботинках без каблуков, в круглых чёрных очках на голове с давно потерявшими родной цвет волосами, нелепо торчащими в разные стороны. Второй – худой коренастый альбинос с белым ёжиком волос, в настоящей кожаной косухе с красной шёлковой подкладкой, в фирменной футболке The Clash, в настоящих панковских клетчатых штанах в красную шотландскую клетку, расшитых косыми молниями. Третий – толстячок с противным перекошенным лицом, крашеной чёлкой и длинным хвостиком, тоже в косухе и кожаных штанах. Четвёртый – высокий худой, в круглых металлических нэпманских очках, с чёлкой, свешивающейся назад с выбритого затылка, в чёрном лёгком плаще на твидовом стиляжьем костюме и тоже в остроносых ботинках без каблуков. Все с рюкзачками. Родные души, можно сказать. Вы облегчённо вздыхаете. Подходите к ним.

– Эй, детишки, вы не меня ищете? – улыбается вам сразу всем своим открытым лицом энергичный малыш: и ртом, и глазами под очками, и даже носом.

– Весельчак? – смело протягиваешь ты ему скрюченную ладонь.

– Ещё какой! Здорово, чувачки!

Ну наконец-то. Вы знакомитесь с тусовкой Весельчака. Длинный – Черепанов, в фирменной косухе – Труха, толстяк – Крыса. И никаких тебе партайгеноссе. Очень приятно! Жаль, что Тихоня опаздывает.

Вы так громко рычите и так весело кривляетесь, что челкастые замирают в своём гнезде и смотрят на вашу тусу презрительно, как на детский сад.

– Дэн и Энди. Вместе дэнди? – сдерживая смех, выдаёт гениальную догадку Весельчак.

А что? Дэнди всяко лучше, чем пугала. Весельчак, похоже, остроумный парень. И неглупый. Он нравится тебе всё больше и больше.

– Точно. Дэнди! А мы как-то даже и не замечали… – радуешься ты.

Дэну тема тоже канает.

– Ага. Мы купчинские денди.

Но всегда найдётся тот, кто испортит праздник. И как же его зовут?

– Денди-хуенди. Гоп-панки вы. В напульсниках! – брызжет слюной Крыса.

Но в его маленьких выпученных глазах нет агрессии. Только веселье.

– Вы что, так прямо из Купчино через весь город и пёрлись? С булавками, цепями и значками наперевес? – восхищается Труха.

Вы с Дэном скромно киваете. Настоящие герои всегда скромны.

– Ну да.

Труха хлопает вас по могучим (и не очень) плечам.

– Уважуха! Ну вы, конечно, отморозки!

– Повезло, что не свинтили, – шепелявит Крыса. Голос у него такой же противный, как и вид. – Таких нарядных сразу бы на Заслонова в отдел по борьбе с молодёжью упаковали.

– Ничего-ничего. Не расстраивайтесь. Сегодня ещё свинтят обязательно, – обнадёживает вас Черепанов. – А чего вас к фашикам понесло?

– К каким фашикам? – непонимающе морщишься ты. – У нас что, в Ленинграде фашисты есть? У нас в городе – фашисты? Не верю. Ебануться и не встать.

Дэн шумно выдыхает.

– То-то я смотрю, они такую пургу несут.

Но ты всё равно сомневаешься. Черепанов наверняка шутит над вами.

– Да ладно, ладно, какие фашисты у нас могут быть? Ты прикалываешься?

Но Черепанов в своём учительском костюме и очках совершенно серьёзен.

– Какие-какие, самые обыкновенные. Ходят в «Знание» на каждый сеанс «Обыкновенного фашизма», день рождения Гитлера отмечают, зигуют, свастоны на стенах рисуют.

– Черепанов сам раньше по глупости с ними тусовался. Чуть свастику себе на плече не наколол. Или наколол? – Весельчак в шутку пихает длинного Черепанова кулаком в плечо. – А у самого дед герой войны. Теперь вот перевоспитывается в нашем анархическом коллективе.

Дэн замер. Его злой взгляд сверлит дырку в затылке не подозревающего об этом Кляйна. Ты хорошо знаешь этот взгляд. Дэн явно созрел для боя.

– У меня оба деда в войну погибли. У Энди полсемьи – блокадники, – цедит Дэн сквозь зубы. – Пойдём-ка наваляем этим гадам!

Ковбои у правой ноги давно уже прислушиваются к вашему разговору. Теперь они с интересом поглядывают на Дэна. Почти что с уважением. А вот Крысе призыв Дэна совершенно не нравится.

– Точно гоп-панки. Купчинская закалка. У нас тут в центрах никто никого не трогает. Кроме гопников, дружинников и ментов – они нас всех метут. Фашики к нам не лезут, мы к ним, – менторским тоном поучает Крыса провинциальных плютиков. – И вообще, свастоны – панковская тема. Топ их везде рисует. Сид Вишез в футболке со свастикой ходил.

– Да похер мне твой дохлый Вишез, – говорит Дэн. И в данном случае ты с ним полностью солидарен. – Если б я его здесь в такой футболке встретил – закатал бы в пятачину только в йот.

Но Крыса не сдаётся. Упрямый законник. Не понимает ещё, с кем он связался.

– Тебя же Дэн зовут? Да? Ты не прав, Дэн! Вот смотри. Ковбои могут подраться с кем угодно, – Крыса уважительно показывает на джинсовых чуваков у правой ноги. – Но только когда пьяные. А мы никого не трогаем. И нас никто не трогает. Такие правила. Так что никому мы не наваляем. Пошли лучше в «Жигули». Дринкнем пивчанского за знакомство.

– Да плевал я на ваши правила, – говорит Дэн. – Не пойдёте со мной – я их один отмахаю. Покажу им Гитлера, блядь.

Чего это один, думаешь ты. Даже обидно.

– А пошли! У меня тоже давно на них кулаки чешутся.

Вот так. Красавец Труха встаёт на сторону Дэна! В прямом смысле встаёт – подходит и встаёт рядом с вами. Отлично. Вас уже трое. Весельчак как-то затих. Крыса скептически щурится. А Черепанов задумчиво так говорит:

– У Кляйна дедушка, между прочим, бывший прокурор города.

– Да и хрен с ним, – отрезает Дэн.

И вы идёте в гости к фашикам. Ковбои с интересом смотрят вам вслед.

А Весельчак, чуть обождав, тащится следом за вами, кивнув напоследок Крысе и Черепанову:

– Если что, встречаемся у «Эльфа».

– Гитлер капут, дебилы! И вам велел, – кричит Дэн, приближаясь к напрягшимся, притихшим челкастым фашикам.

Егерь неприятно щерится. Похоже, он только рад таким гостям:

– О! Гутен абенд, майне либен!

– Чего тебе надо? Иди на хуй, быдлоган! – кричит Кляйн и резко дёргается на Дэна.

Но получает ногой в ухо и медленно и красиво сползает по стене на пол павильона. Труха хорошим боксёрским хуком отправляет Вальтера в нокдаун. Вальтер падает, тут же вскакивает и выбегает на улицу, оставляя за собой на асфальте кровавый след из носа. А вот матёрый Егерь бьёт тебя, чувак. Он знает, кого выбирать. Больно! Из твоих глаз летят сварочные искры. Нос издаёт противный хлюп. Ну почему ему всегда достаётся первым? Ты пытаешься ответить. Промахиваешься. Егерь ловко уходит от твоего кулака. Прямо в гости к Дэну. Который попадает ему коленом в живот. Егерь сгибается пополам. А Зигги, он же Зигфрид, он же Зигель, в это время тщетно пытается попасть в скачущего зайцем Весельчака. Кровь льёт из твоего носа на пол и в горло. Дышать трудно. Похоже, фашисты сломали тебе нос, чувак.

– Милиция, милиция! – истерично кричат какие-то тётки вне зоны твоей видимости. – Скорее! У вас тут драка! Драка!

Повезло вам, что ОПОП (опорный пункт охраны порядка) с противоположной стороны. Два милиционера бегут через весь вестибюль. Они видят, как красиво падает на спину Зигги от отличного хука Трухи.

Весельчак и Кляйн одновременно кричат:

– Менты!

Все, кроме лежащего ничком Зигги, выбегают на широкую улицу имени французского дебошира Марата. Того самого, которого замочили в ванне. Побитые фашики бегут по переходу через Марата в сторону Московского вокзала, расталкивая переходящих улицу туристов, благо на светофоре пока горит зелёный. Вы с Трухой – направо по Марата за Весельчаком в ближайшую подворотню. Милиционеры, выскочив, видят только челкастую голову удаляющегося жирафа Кляйна, плывущую над толпой. И, естественно, отправляются в погоню за ним, сдерживая транспорт на переходе.

Сидя на корточках в подворотне за мусорными баками ресторана «Невский» и запрокинув в небо голову с разбитым носом, ты гордо думаешь, что только что отмахал с товарищами целую кучу матёрых неофашистов. И неважно, что ты ни разу не попал в цель. Главное, что ты не струсил, и твои руки и ноги до сих пор трясёт могучей энергией праведного негодования. И внутри всё тоже ходит ходуном. Непонятно только, как сильно ты заляпал кровью свою футболку. Голову опускать не хочется, а просить посмотреть Дэна стрёмно. К тому же он занят светской беседой с новыми друзьями. Ничто так не сближает людей, как совместная драка. Спросите у Александра Дюма-старшего, например.

– Классно машешься. Уважуха, – тихо говорит Дэн Трухе, который интенсивно дует на разбитый кулак.

– Да ты тоже вроде как попиздиться не дурак, – отвечает комплиментом на комплимент Труха. – Каратист?

– Есть немного. А откуда у тебя такой прикид фирменный? – Ну вот и зависть просочилась.

– Заценил? Знатный шмот, – Труха доволен. – Сосед по коммуналке в загранку ходит. Из Лондона привёз. На распродаже взял за копейки. Панк-стайл там уже не в моде.

Ты не выдерживаешь и подключаешься к светской беседе.

– Так и знал, блин, что мы не модные.

– Точняк! – Труха смеётся в кулак, и все остальные начинают ржать следом за ним. Смеяться так, чтобы тебя не услышали, – это сложно. И очень смешно.

– Блин! Мы с вами пять минут назад познакомились и уже столько траблов огребли. За помойкой сидим, как панки какие-то, – давясь смехом, говорит Весельчак.

– Как панки какие-то! – повторяет Дэн старческим пенсионерским голосом, и смех усиливается в разы.

– Нет, нет – мы хуже панков, – вбрасываешь ты, не желая уступать пальму первенства на этом помоечном конкурсе остроумия. Смеховая агония усиливается. Баки подозрительно трясутся, и обнаружить вас ментам не составило бы ни малейшего труда. Но, на ваше счастье, они про вас уже забыли. Мало ли шушеры шарится по Невскому проспекту. К тому же им достался Зигги. Так что смейтесь на здоровье.

– Крыса сказал, вы барабанщика ищете. Если что, я готов, – отсмеявшись первым, говорит Весельчак. – А то ещё надаёте по щам, как Кляйну.

– Не ссы. Мы своих не бьём, – Дэн по-дружески хлопает малыша по плечу. Весельчак хватается за плечо, плача от боли и гримасничая. Какие артисты пропадают на помойке!

– Нос не сломали? – Дэн наконец-то обратил внимание на твоё ранение.

Ты неопределённо мотаешь головой. Ты ещё не решил, что лучше: сломанный нос или нет. С одной стороны, круто. Вот у Больного, например, нос три раза сломан… Ой!

Это Труха аккуратно трогает твою раздувшуюся переносицу.

– Вроде кость цела.

Какая жалость. Зато можно уже и голову опустить. Кровь перестала идти.

– Вот и отлично, – искренне радуется Дэн. – Хотя тебе с таким носом даже лучше. Так смешнее. Отличный такой еврейский нос.

Ага, думаешь ты. Некоторым Дэнам чем хуже, тем лучше. Без носа тоже можно жить. Майор Ковалёв же жил.

– Так что, поехали ко мне репетировать? – обращаешься ты к народу.

– Да, кстати, – оживляется Дэн. – Погнали к Энди!

– Не так быстро, чувачки, – осаживает вас Весельчак. – У нас с братвой сегодня культурная программа: Эльф, Жигули, Сайгон, Гастрит и сейшен в Пещере.

А что делать? Вы же в Ленинграде, самом культурном городе в мире. Здесь даже у помоечных панков своя культурная программа. Да ещё какая – вслушайтесь ещё раз в эту музыку небесных сфер – «Эльф», «Жигули», «Сайгон», «Гастрит» и сейшен в «Пещере».

– Ладно, – быстренько капитулирует хамелеон Дэн. – Ништяк программа. Мы с вами. А кто в «Пещере» играет?

– «Патриархальная выставка», – говорит Весельчак, и вы с Дэном понимающе киваете, хотя слышите это название впервые.

– Чего сидим-то, Весельчак? – Труха первым встаёт из-за баков, тянется и щурится на солнце, чудом проникающее во двор-колодец. – Пошли к «Эльфу». Менты уже давно на нас забили.

– Пошли, – встаёт Весельчак. – Только прикинемся сначала. Не зря ж мы всё это сюда тащили.

Ресторанная помойка мгновенно превращается из окопа в примерочную. Труха и Весельчак слаженно достают из рюкзачков значки, очки, серёжки и цепи. Цепляют всё это на себя. Показывают друг на друга пальцами. Ржут. Ну прямо как две весёлые обезьяны. Нет! Прямо как вы с Дэном.

– Вот это наши люди, – одобрительно говорит Дэн, словно услышав твои мысли.

И ты сейчас с ним полностью согласен.

Рядом с микроскопическим сквером на Стремянной улице, засаженным мусорными тополями, собрались лучшие представители неформальной молодёжи города. Кого тут только нет! Видимо, примерных комсомольцев и комсомолок, которые сейчас занимаются спортом или читают книжки после учёбы или рабочего дня. А здесь у входа в кафе с вывеской «Эльф» толкается-общается-дымит разномастная толпа: «хайрастые» хиппи в джинсне и замше со своими верными скво, пацифисты, которые по сути те же самые хиппи, но хотят называться по-другому, томми-бои, они же первые рокабиллы, ковбои, пара офигевших от самих себя металлистов, молодые лицедеи – будущие клоуны, стильные битнички и выглядящие сумасшедшими бомжами панки в тельниках и старом тряпье – явно подданные Хряка. Ну и другие не менее яркие, но не опознанные тобой деятели подпольной культуры города трёх революций.

А среди них гудит в общем улье в том числе и ваша честная компания с дождавшимися вас Крысой и Черепановым. Последние двое тоже успели принарядиться, и теперь вы наслаждаетесь приятным обществом и пивом с бутербродами. Кофе как-то не катит после славной битвы. Твой нос уже почти не болит. И ты гордо вертишь им по сторонам, впитывая воздух свободы, мерзкий тополиный пух и впечатления. Их сегодня много. Очень много. Так много, что можно даже забыть про своё фиаско у Объекта. Можно, но пока не получается. Вот сейчас снова вспомнил, и солнце слегка померкло. А вокруг столько клёвых жаб! Ладно, не обманывай себя – вокруг много прекрасных дев. Тебе нравятся все: и худые хиппаночки в тёмных очках на пол-лица и манерных шляпах, и весёлые клоунессы, тусующиеся с панками, и полногрудые матроны рокабиллов, влитые в чёрную кожу косух. Вот ещё какая-то юная симпатяга подруливает прямо к вам. А ты давай продолжай сохнуть по своему капризному Объекту.

К вам и правда подходит бойкая девочка совершенно несоветского типа, хоть и с двумя толстыми русыми косами, зато в короткой кожаной куртке, красном берете, юбке в шотландскую клетку и с крутейшим фотоаппаратом в руках. Ни дать ни взять специальный корреспондент «Пари матч». Осталось только попасть на первую полосу буржуазной прессы. Нет, облом. Слишком юная она для корреспондента. И, похоже, её тут все знают. Кроме вас с Дэном, понятное дело. Вы же лохи!

Весельчак целует её в щёку. Вернее, трётся с ней щеками, целуя при этом воздух. За ним тот же нелепый ритуал повторяют Труха, Крыса и Черепанов. Странные ребята. Целоваться – так в губы. Ещё и с такой симпатягой. Хотя кто бы говорил. Великий спец, который завалил сегодня свой первый поцелуй. Вот Дэн…

– Алиска, ты редиска! – включает искусственную строгость Весельчак. – На час опоздать – это надо очень постараться!

Алиска, вот как её зовут, нисколько не тушуется. И за словом в карман не лезет. А у неё и нет этих карманов-то.

– Так я и старалась очень. Ну что, пошли? А то солнце уходит. А это кто? – смотрит она на вас любопытными лиловыми солнышками.

Конферансье Черепанов встаёт перед вами, выдерживает паузу, церемонно раскланивается и разводит в стороны мосластые руки:

– А это всенародно любимая группа «Кажный человек». Наш Весельчак у них таперича стучит.

– Так вот кто стучит, – весело говорит Алиска, но смеётся только Крыса. Смеётся он громко, булькает слюняво, как младенец.

– Так себе шутка, Алиска, – хмурится Весельчак. – Ладно, валим!

Крыса и Черепанов бегут прощаться с какими-то тельняшечными друзьями, Весельчак приседает в книксене, обращаясь к пиплу, обнимает Алиску, и вы всей гурьбой валите (а как иначе скажешь) по Стремянной улице в сторону Владимирского проспекта. Ты изучаешь прохожих, которые, открыв рот, смотрят на вашу пёструю стайку, и в какой-то степени им завидуешь. Они сегодня увидели что-то интересное. Как в зоопарк сходили бесплатно. Забавная девчонка эта Алиска. Жаль, что маленькая. Хотя вон Цой же мутил с восьмиклассницей. Н-да. Нужно Мурзилке позвонить. Узнать, как она там. И Объекту, конечно же, в первую очередь. Она ни в чём не виновата. Сам накосячил, сам психанул, всё сам… Ну вот, опять начинается. Сколько можно? Дэн о чём-то трещит с Трухой. Очень они друг другу подходят. Гораздо больше, чем вы. Бойцы-молодцы. Ага. Бойцы вспоминают минувшие дни и битвы… Ой!

Процессия, ведомая Алиской, резко останавливается. Так резко, что ты врезаешься разбитым носом в спину Черепанова. Бля! Больно!

– Отличная фактура. Так, сейчас вы мне здесь покажете панковскую походку! – деловито сообщает вам Алиска.

Фактура действительно замечательная. Справа от вас вывеска районного КВД (кожно-венерологического диспансера). Ты в таком был, когда подцепил от кошки лишай в пятилетнем возрасте. Бывалый ты чел, чего уж там.

– Ура! – кричит толстый клоун Крыса. – Панковская походка!

Он заваливается на спину и начинает сучить в воздухе своими короткими ножками. Алиска подбегает к нему, щёлкает фотоаппаратом. Из дверей КВД выходит пожилая суровая женщина в белом врачебном халате, шапочке и с папиросиной в нервных пальцах. Бросает на вас убийственные взгляды, пару раз от души затягивается и уходит обратно.

Тебя пугает всё непонятное. Ты спрашиваешь Весельчака:

– А эта панковская походка – это ещё что такое?

– Ты клипы «Madness» смотрел?

К вам подходит Дэн.

– Эй, Весельчак, хорош гнать. Откуда в жопе алмазы? Мы их даже не слушали никогда.

– Понятно, – с жалостью смотрит на вас, дефективных, Весельчак. – А мы все тут их фанаты. У Алиски родители – буржуи. У них видик есть… Неважно. Короче, делайте всё, как мы.

Угу. Вот этого ты не любишь больше всего. Делай, как мы, делай с нами, делай лучше нас. Терпеть не можешь делать как кто-то. Но похоже, что только не в этот раз. Ваши новые друзья лихо становятся друг за другом вплотную, образуют живую гусеницу и синхронно топчутся на месте, то высоко вскидывая колени вбок, то приседая назад. Ещё и руками, согнутыми в локтях, туда-сюда двигают. И вы с Дэном теперь часть этой разболтанной нетрезвой многоножки.

Ты зажат между Дэном и Черепановым, пытаешься не упасть и истошно верещишь, сворачивая голову набок:

– Ой-ой-ой! А что люди-то подумают!

Остальные части гусеницы ржут и наперебой повторяют эту, кажущуюся им сейчас очень смешной, фразу. А что они думают на самом деле, эти честные, простые советские люди, которые сейчас проходят мимо вас, вы никогда не узнаете. В лучшем случае они справедливо считают вас придурками и бездельниками. И быстренько пробегают мимо, чтобы не заразиться вашим безумием. Вот если бы сейчас на улице Стремянной заиграла заводная «One step Beyond» или «Our House» – тогда, понятно, другое дело. А так, без должной музыки, налицо акт групповой шизофрении напротив непрофильного диспансера. В следующий раз к психушке фоткаться ступайте. Да-да, вот так прямо и ступайте гусеницей своей.

– Оль, иди скорей к окну. Смотри, смотри, там шесть таких смешных парней выстроились. Вообще!

– Чего там такое? Не могу пока подойти.

– Ой, они прижались друг к другу и пытаются идти вперёд таким паровозиком. «Летку-енку», что ли, танцуют? Колени задирают, руками машут и головы запрокидывают! А девчонка их фотографирует.

– Артисты, наверное. Студенты из театрального. У них каникул нет, у бедненьких. Счас приду. Где? А, эти, что ли? Разодеты-то как. Клоуны!

– Ой, смотри, они валятся набок. Нет, устояли. А теперь назад, на толстячка. Попадали! Вот же придурки!

– Точно – придурки. Вот никогда с такими бы… А этот длинный, кстати, ничего такой, симпотный.

– Который в очках?

– Они же все в очках. Этот, ну которому рыжий сейчас плащ порвал. Смотри – опять пошли колени задирать!

Вот так вот. Смех и радость вы несёте людям. Ага. Плащ черепановский жаль, конечно. Зато какие Алиска классные кадры запечатлела. Девчонка – рьяный энтузиаст. Снимает и снимает из разных положений: то присядет, то уляжется прямо на асфальт. А из скрипучих дверей КВД тем временем выходят три однотипные девушки. Судя по гордой осанке, фирменным шмоткам и усталым взглядам красивых всё уже видевших глаз – путаны. А судя по бодрому настроению – с удачными анализами. Они сначала недоуменно замирают, глядя на расшалившуюся перед ними бесноватую человеческую гусеницу, потом начинают хлопать и подбадривать лихих парней.

Алиска ревниво смотрит на них, опускает фотик и командует вам:

– Ну ладно, хватит. Молодцы, мальчишки. Отличная сессия. А у меня для вас есть награда.

Алиска достаёт из кожаного рюкзачка большую бутылку вермута. Как она там только поместилась. Гусеница моментально разваливается.

– Ура!

Крыса и Труха вырывают друг у друга бутылку. Опять начинается потешная возня, в результате которой приз оказывается у вовремя подоспевшего к ним Дэна.

– О, венгерский! – уважительно констатирует Дэн. – Хорошая девочка!

– А как же «пиво на вино – человек-говно, а вино на пиво – человек-диво»? – решаешь ты блеснуть эрудицией, рассудительностью и опытом. – Может, после «Жигулей» её раздавим?

– Конечно, конечно, умник, – говорит Крыса, тяжело дыша. – Можешь не пить. Нам больше достанется. Чего, орлы, на улице, что ли, будем бухать? Некультурно как-то. Пошли в парадняк.

Парадняк как парадняк, такой типично питерский, центровой: шикарный в прошлом, убитый временем, с вычурной лепниной и остатками витражей. Ты старательно крутишь головой по сторонам, делаешь вид, что тебе это очень интересно, пока остальные чувачки сгрудились у широченного каменного, возможно даже мраморного, подоконника и, галдя, передают по кругу бутылку. А ты стоишь на полпролёта ниже. Типа на стрёме. Хотя никто и не стремается вовсе. Просто кто-то здесь очень тонкая штучка. Синяя краска, безбожно и многократно наложенная на некогда прекрасную тонкую эстетскую лепку, на потолке и стенах потрескалась и облупилась. Кое-где висит клочьями. У окна с траченым витражом чинно сидят Дэн, Труха, Весельчак, Крыса и Черепанов. Твои новые корефаны. Твоя сегодняшняя тусовочка. Бухают без тебя. Сам виноват. Решил держаться. Слово не воробей. Да если честно, не очень-то и хотелось. Ты ж не алкаш какой-нибудь. Вон Алиска тоже не пьёт. Сидит на витых перилах и ржёт над шутками парней. Опасно сидит. Рисковая девчонка. Интересно всё-таки, сколько ей лет. Четырнадцать, пятнадцать? Пятнадцать – это классный возраст, это же пик интеллектуального развития человека, дальше всё идёт по нисходящей. Ты читал недавно в какой-то статье. Мурзилке тоже на вид не больше пятнадцати, а на деле она старше тебя. Если не врёт, конечно. А Объект старше тебя на год. И ты, кстати, так и не написал ещё песню к её днюхе. Тусуешь тут с отбитыми алкопункерами, которые дружно орут благим матом. А, это потому, что Крыса под всеобщие вопли радости достаёт ещё одну бутылку из своего рюкзака. На этот раз – молдавского портвейна. Вот же сволочь!

– Энди, хорош выделываться, злыдень! Иди к нам, – кричит Крыса. – Давай накатим за знакомство и за твой разбитый нос! Чтобы нос на место врос.

Ну ладно. Так и быть. За нос можно. Ты в два прыжка оказываешься у подоконника, прикладываешься к зелёному бутылочному горлышку и, отхлебнув волшебного янтарного эликсира, сладкого и приторного, как молдавские песни, выныриваешь и подключаешься к оживлённой беседе.

– Эх, хорошо! – А может, ты всё-таки алкаш, Энди?

– Хорошо, что завтра суббота, – говорит Труха.

– Работаешь? – участливо спрашивает Дэн.

– Слесарю на Кирзаводе. Каждый день в шесть утра встаю. И Весельчак тоже.

– Да вы прям герои, – искренне восхищаешься ты. – Надо про вас песню написать. Вернее, сложить!

– Точно, – выкатывает вперёд подбородок Дэн. – Я уже первые строчки придумал: с утра, с утра – на Кировский завод пора!

– Круть! – одобряет Крыса.

– Всё. Жду песню, – красивое бандитское лицо Трухи расплывается в детской улыбке.

– Да здравствует пролетпанк! – радуется Алиска. – Самый советский панк в мире!

Она вставляет новую плёнку в фотоаппарат и продолжает фиксировать процесс вашего разложения.

– А у меня сюрприз! – хитро говорит Весельчак и достаёт из внутреннего кармана пиджака две длинные папироски с закрученными концами. Явный самопал.

– Это то, о чём я думаю? – восхищённо спрашиваешь ты.

– Нет, это то, о чём ты мечтаешь, чувак! – ржёт Весельчак. – Анестезия для твоего шнобеля.

Весельчак ловко подкуривает и пускает папироcку по кругу. Ты был, наверное, единственным парнем в классе, который не курил. Ну так, пару раз попробовал в восьмом классе. Но не взатяг, а это нещитово. Но, когда выпьешь, можешь изобразить курение. Совершенно без всякого удовольствия. Только для красивой картинки. Но тут другое дело. Новые горизонты свободы. Сладкий запах недозволенного. Есть ли у вас план, мистер Фикс? Конечно, есть! Ты столько об этом слышал, но ни разу не пробовал. Тебе ужасно интересно, и ты уже совсем забыл про то, как вырубился у Больного. Долгая память хуже, чем сифилис? Ну-ну. У тебя она такая короткая, что даже страшно. И ты старательно давишься ароматным дымом, обжигая гортань и бронхи… Алиска неустанно щёлкает фотоаппаратом. Как эксперт на месте преступления.

Дальнейшие события дня с этого момента приобретают для тебя фрагментарный характер, то и дело уходя в темноту, шум и хаос внутри твоей приятно кружащейся головы. Там крутятся красные карусели под бравурные мелодии музыкальных автоматов, и ты летишь то на слоне, то на пони, то на русалке, машешь руками и наблюдаешь за происходящим с каруселей. Алиска щёлкает где-то за кадром твоей жизни, и твоя реальность становится фотоплёнкой, которая очень выборочно фиксируется твоими осовевшими глазами и весьма своенравно потом проявляется в твоей улетевшей на Марс голове. Картинка в результате получается то мутная, то чересчур резкая, кадры периодически мелькают, звук тоже периодически плывёт от белого шума к слишком чёткой дикторской речи. Ты пытаешься встроиться в этот новый миропорядок: глотаешь дым и вино, удачно шутишь, но всё равно жизнь ускользает и ускользает от тебя – из твоих жадных рук, губ и глаз.

Хлоп! Щёлк-щёлк. А где все, чувак? Скипнули? Ты пытаешься сосредоточиться, но получается не очень. Перед тобой согнутый Крыса. Он блюёт у подоконника, где только что сидела вся ваша дружная компания. Остальные деятели субкультуры, смеясь и вопя, выбегают из парадной гостеприимного дома на Стремянную улицу. Их догоняете вы с Крысой. Вы все, теперь уже и с Алиской позади, выстраиваетесь в живую гусеницу и идёте панковской, теперь совершенно раскоординированной, но очень бодрой походкой на Владимирский проспект. Падаете, смеётесь и снова идёте. «Madness» ты ещё никогда не слышал. Это горькая правда и большое упущение. Зато ты слышал их ленинградских пасынков – «Странные игры». И ты запеваешь свою любимую хороводную:

– Хоровод кружился, а король грустил.

– Не было с ним рядом той, кого любил, – подпевает Дэн.

И вся ваша гусеница дружно подхватывает песню, но снова валится на асфальт. Вам весело, чёрт побери! О, как же вам весело. И ни ментов, ни дружинников, ни гопников рядом. Чудеса!

– Что-то меня на хавчик пробило, – говорит Весельчак, вставая с асфальта на перекрёстке Стремянной и Владимирского. – Пошли в «Гастрит» гарниры жрать. Там Рута сегодня работает.

– Оу, Рута! – радостно отзывается Дэн.

– Знаешь Руту? – удивляется Труха.

Ты, честно говоря, удивлён не меньше. Ты знаешь Руту Балодис, но она вроде была в фильме. Или ты тоже сейчас в фильме? Хрен поймёшь, что у вас тут творится, товарищи!

– Знаю ли я Руту? – загадочно переспрашивает Дэн. – Ха, да, конечно, знаю! Кто ж её не знает? (И он поёт, вернее орёт что есть мочи своим противным голосом.) Червону руту не шукай вечорами!

И тебе кажется, что это невозможно смешно. Смех вырывается из тебя клубами дыма, извергается лавой. А рядом хохочут твои замечательные друзья. И как ты только жил без них до этого дня?

Хлоп! Щёлк-щёлк. И вы уже сидите за столом в столовке на Невском и ожесточённо едите картофельное пюре с микролужицами неприлично жёлтого масла. Испуганные посетители косятся на вас, как на прокажённых. Зато с той стороны прилавка вами любуется девушка с чёрной косой чёлкой, выглядывающей из-под столовского колпака. Это Рута. И она только что почти на халяву отгрузила вам копеечных гарниров. Рута хочет к вам. На свободу. Но она на смене. Зато вам-то как повезло. Крыса первым съел свой гарнир, скучает. Вертит короткой шеей, ищет жертву. Нашёл! Крыса встаёт и мягкой походкой подходит к столику, за которым обедает лысый степенный командировочный мужчина. Перед ним тарелка борща со сметаной. Своей очереди на поглощение смиренно ждут мясные зразы с яйцом, луком и пластмассовыми макаронами.

Крыса вкрадчиво заглядывает лысому в глаза через стол. Улыбается своей ублюдочной улыбкой во все тридцать зубов и две дырки. Мужчина удивлён. Он не знает Крысу. И абсолютно не хочет знать. Он едко потеет и начинает есть быстрее. Крыса садится напротив него, кладёт пухлые ручки на стол и продолжает буравить мужика влюблёнными глазами. Буквально нависает над ним, провожая глазами каждую ложку. Толстяк давится, с трудом откашливается.

– Чего тебе надо?

– Можно я доем? – несчастье и голод сочатся из глаз голодного пухляка Крысы. – Очень есть хочется.

– Да на тебе пахать надо! Безобразие! – мужчина багровеет, потеет ещё больше, пытается продолжить есть борщ, но он застревает у него в горле под жалобным взглядом Крысы. – Чёрт знает что!

Командировочный бросает ложку в борщ. Красные капли прилетают на довольную пьяную и накуренную морду Крысы. Он с удовольствием слизывает их. Возмущённый мужчина с грохотом отодвигает стул и метеором проносится к выходу.

– Подонки! – кричит он вам от дверей.

А вы смеётесь. Вам смешно. Только Крыса не смеётся. Крыса ест.

Щёлк, щёлк. Хлоп-хлоп. Сытая гусеница идёт по Владимирскому. И вот вы уже стоите у входа в легендарный пивбар «Жигули». У входа очередь желающих вкусить тонизирующего напитка в культурных интерьерах чуть поменьше очереди в Мавзолей. Ох, ты однажды стоял с родителями к трупу дедушки Ленина на приём. Было дело. Но Весельчаку стоять в очереди совсем не хочется.

– Давайте, братва, кидаем по рублю.

Все, кроме Крысы, скидываются, и юркий Весельчак ввинчивается в толпу, продирается к дверям, с боем попадает внутрь, выглядывает из дверей и зазывно машет вам рукой. Ваша компания с трудом продирается к входу через враждебную толпу у дверей. Взрослым серьёзным мужикам совершенно не в мазу пропускать вперёд себя каких-то разодетых клоунами малолетних наглых фраеров. Крыса получает в ухо. Но правда в виде пяти рублей сегодня на вашей стороне. И серьёзный, как профессор истории, седой вышибала с половинкой синего солнышка на тыльной стороне левой ладони, запускает вас в бар, пресекая всяческие поползновения отчаявшихся вкусить нектара граждан.

– Что-то до хера вас, ребята. Ещё и малолетка в придачу. Мы так не договаривались, – хмурится профессор.

– Сестрёнка моя. Дома не с кем оставить. Она пить не будет, – Весельчак с дежурной улыбкой даёт вышибале ещё три рубля, и вы поднимаетесь по лестнице в райские чертоги развитого социализма. Или в Вальхаллу. Каждому по потребностям.

Все тяжёлые столы в большом зале «Жигулей» заняты счастливыми людьми. Снуют туда-сюда красавцы халдеи в белых передниках. Из колонок несётся разухабистый шансон доктора-казака Розенбаума: «Встану рано поутру на заре, салом врежу по нутру – забурел. Водки съем бутылочку, взгромоздюсь на милочку, а потом в парилочку между дел…» – доверительно рассказывает вам доктор о своём необычайно здоровом образе жизни. Ваша неуёмная компания оккупировала целый стол, уставленный пузатыми пивными кружками и наборчиками «Сказка» на вытянутых металлических тарелочках. О, это действительно сказка: солёная соломка в огромных крупинках соли, дохлый плавленый сырок и жёсткий кусок копчёной скумбрии. Что ещё нужно для кайфа, когда холодное горьковатое пиво уже орошает твой богатый внутренний мир? Разве что приятные собеседники, разделяющие твои нестандартные интересы и острые взгляды на мир. А именно такие и сидят с тобой сейчас одесную и ошуюю. Ошуеть можно! И ты тихонько ошуеваешь. Не разделяет всеобщего веселья разве что малышка Алиска. Оно и понятно. Ей действительно не наливают. Весельчак строго следит за этим. Может, они и правда родственники. Спросить как-то неудобно. Да нет, вряд ли. Сидеть-то на коленях у Черепанова он ей разрешает. Пока вы пьёте, Алиска крутит головой с косичками по сторонам. Осматривается. И не без толку.

– А вон и Гребень, – говорит Алиска спокойненько так, словно старого приятеля увидела. – Очередную герлу убалтывает.

Сырок застревает у тебя в пережатом горле. Гребень? Он же Боб. Он же Б. Г. Чей светлый самопальный лик висит у тебя над кроватью. Во жизнь пошла – ночью с Воннегутом беседы ведёшь, вечером с Гребнем пиво пьёшь. Может, и правда всё это ещё действуют волшебные таблетки Больного. Ты дотрагиваешься до распухшего носа. Боль стреляет на поражение. Нет – вряд ли это галик.

– Где, где? – суетится, крутится на табурете Крыса. – Реально Боря? Да ладно, паришь!

– Точно он! – радуется Весельчак, какой он всё-таки позитивный чел. – Пойду вырублю проходки.

Естественно, к столу Бориса Гребенщикова вы прётесь втроём: Крыса, Весельчак и сзади них ты, типа стесняющийся вылезать вперёд, но тоже в составе делегации. Дэн, Труха и Череп цинично выбрали пиво. Б. Г., настоящий Б. Г. – худой, красивый, чуть надменный, как всегда в образе, с осветлённой чёлкой (ура – она почти как у тебя) – сидит с кудрявой волоокой сомлевшей девочкой-хиппи, рядом с ними величаво прикладываются к кружкам длинноволосые бородатые люди, по виду музыканты. Но ты их не знаешь. Усталые красавцы, преисполненные собственной значимости, как еврейские викинги после удачного похода на Русь. И все они со степенным любопытством разглядывают ваши поразительные рожи.

– О, да к нам тут ленинградские панки пожаловали, Кэт! – говорит Б. Г.

Да, этот голос ты хорошо знаешь, Энди. Он тебе почти что родной.

– Как жизнь, вольные люди? Я слышал, Крокодил вернулся? – Б. Г. протягивает Весельчаку руку.

– Ага, – говорит Весельчак как ни в чём не бывало.

Словно только что не сжимал в грязной руке длань божества. Да что ж такое? Ты возмущён. Пасть, что ли, ниц? Самому смешно стало, и ты нелепо хихикаешь, ловя на себе взгляд Б. Г. Удостоился-таки.

– Правда, Крок в депре пока. От него жаба сдёрнула, – вылезает вперёд Крыса. – Но он отойдёт. Он сильный.

– Поклон ему от меня, – говорит Б. Г.

И что-то в его глазах говорит тебе, что ваша аудиенция закончена.

Но у Весельчака другое мнение.

– Боря, а что, когда у «Аквариума» сейшен-то будет?

– Соскучились? – Б. Г., оказывается, умеет улыбаться. – Так завтра же квартирник на Невском, 56.

– А вписка есть? – снова вылезает Крыса и влюблённо смотрит на Б. Г., как на мужика в «Гастрите».

К столу подбегает деловой халдей с видом как минимум полковника КГБ на спецоперации и дипломом ЛГУ, светящемся на светлом челе. Халдеи – они же в позднесовковье особая каста – привилегированная.

– У вас всё в порядке? – спрашивает халдей у Б. Г.

– Да-да. Знакомые ребятки, – успокаивает чуткого халдея Б. Г., и тот сразу же исчезает.

– Двоих могу вписать, – говорит Б. Г., предпочитая обращаться к Весельчаку.

– А шестерых? – всё-таки Крыса неподражаемый наглец.

– Троих! – вздыхает Б. Г., ясно понимая, что так просто ему от этих зверюшек не отделаться.

– Ништяк! – говорит Весельчак, рукой зажимая рот Крысе, который хочет продолжать торг.

Б. Г. берёт салфетку со стола, что-то пишет на ней и даёт Весельчаку. Упущенный на эти секунды из-под контроля Весельчака Крыса демонстративно допивает пиво из кружки твоего кумира. Тебе стыдно, но что делать? Стоишь и смотришь. Девушка Б. Г. тоже возмущённо смотрит на наглого уродливого Карлсона, который, выпив пиво, строит ей страшные рожи, пучит глаза, показывает язык. Берёт рукой из её тарелки кусок скумбрии и отправляет себе в рот. Б. Г. удивлённо глядит на это недоразумение… И ты наконец решаешься и оттаскиваешь шкодное животное за шиворот от стола. Крыса, к твоему удивлению, совершенно не сопротивляется. Просто рычит на тебя, как злая собака. Блин, ты же с Кузей днём не погулял!

Весельчак спешно прощается с великим гуру за руку и кивает на Крысу как бы извиняясь, но с широченной улыбкой:

– Ничего не поделаешь. Крейзи. У него и справка есть.

Божество понимающе улыбается. От него и правда исходит сияние, думаешь ты.

– Отпусти, придурок, задушишь, – просит Крыса, и ты размыкаешь пальцы.

И снова вы за своим столом. Ты всё никак не можешь отойти от встречи с кумиром. А ведь ты с ним так и не заговорил. Стоял как придурок. Крыса прав.

Алиса переместилась к тебе на колени. Горячая, как утюг. Ёрзает. Ей по-прежнему скучно.

– Ты нас сфоткала с Б. Г.? – с надеждой спрашиваешь ты.

– Не-а, – вздыхает Алиска. – Плёнка кончилась. Лоханулась я. Надо было больше брать.

– Вот облом! – Пиво и сказочные наборчики уже не кажутся тебе такими прекрасными. Свет вокруг потускнел. Халдеи надменные. Алиска жеманная. Крыса – крыса. Весельчак…

У тебя, видимо, такой несчастный вид, что Весельчак не выдерживает.

– На! – он достаёт из кармана салфетку с каракулями от БГ и отдаёт тебе, – здесь вписка на троих. Я «Аквариум» не люблю. Разве что вот эту. Друзья, давайте все умрём! К чему нам жизни трепыханье…

– Уж лучше гроба громыханье и смерти чёрный водоём! – с космическим энтузиазмом подхватываешь ты.

Сейчас ты каждую собачку готов расцеловать. Всё опять прекрасно. Весельчак – твой герой, свет яркий, халдеи – красавцы, Алиска – симпатяга, а Крыса…

– Это Джорджа песня. Не Б. Г., – говорит Крыса.

– Я думал, он тебе сейчас в табло заедет. – Если это попытка извиниться за то, что ты его чуть не придушил, то она на троечку.

Но Крыса, очевидно, не держит на тебя зла.

– Боб? Нет, он же хиппи в душе. Хайрастые – они добрые. Не то что эти.

Крыса показывает на соседний стол за твоей спиной, где сидят уже известные тебе ковбои. Те самые, что прикалывались, глядя на вас у правой ноги светоча футуристической лиры. Надо же, опять ваши пути сегодня пересеклись. Тут в центре все дорожки пересекаются.

– Ну не знаю. Зажрались вы. Буржуи сраные, – говорит Труха. – «Аквариум» им не нравится. А мне вот по кайфу. Тексты нравятся. «У меня был друг, его звали Фома. Он забыл все слова, кроме слова “чума”».

Это твоё любимое (хотя так можно сказать обо всём «Аквариуме»), и ты подхватываешь:

– «Вчера было лето, сегодня зима, наверно, мой ревер сошёл с ума». Мне тоже в кайф. Не то что Майк, – кривляясь, ты гнусаво поёшь, подражая Майку. – «Не пугайся если вдруг, ты услышишь ночью странный звук. Это просто открылись мои старые раны».

– Чего? – влезает в ваш филологический диспут Крыса. – Да вашему Гребню до Майка срать, пердеть и колесо вертеть! Боб и ростом пониже, и говном пожиже! У «Зоопарка» самые забойные сейшены в рок-клубе. Настоящий рок-н-ролл, а у Боба – нудота! А ещё Майк Хряку песню подарил!

– Да что там ваш Б. Г. или Майк, – насмешливо говорит Черепанов. – За нами однажды Розенбаум гнался. Мы с Гнусным в Пушкаре сидели, дринкали. Глядим – Розенбаум. Бля! Ну я ему, конечно, сразу фак показал. А он просто бешеный. Хвать кружку пустую – и на нас. Долго за нами бежал. До самого армянского кладбища. А ведь ему уже за тридцать. Крепкий старикан!

– И чего на выходе, Череп? – интересуется Дэн, ведь это его любимая тема. – Вломил он вам? Или вы ему?

– Никто никому не вломил, – расстраивает Дэна Черепанов. – Выдохлись мы все. Извинился я перед ним. Я ж не знал, что он такой долбанутый. Постояли мы вместе у какого-то склепа, дыхание в норму привели и разошлись.

– Энди, у тебя деньги есть? – спрашивает Весельчак.

Ты лезешь в карманы с озабоченным лицом. Деньги, которые тебе оставили родители на четыре дня, кончились за два.

– Похоже, я пуст. Полковник Кудасов нищий!

– У меня есть, – спасает вас Алиска.

– Тогда ещё по кружке и выдвигаемся на сейшен, – делится с вами планом Весельчак. (Но совсем не так, как в знатном парадняке на Стремянной.)

– А в «Сайгон» системных стебать? – искренне расстраивается Крыса. – Что, не пойдём, что ли? Непорядок.

Гордый собой халдей зараз приносит вам шесть кружек пива в двух руках.

Весельчак, оглядываясь, чтобы никто не видел, достаёт из рюкзака малёк водки.

– Пиво без водки – деньги на ветер! – И быстро разливает его по кружкам.

– О, ёрш пошёл, – оживляется Дэн. – Ну, давайте ещё раз за знакомство, чуваки. Оченно вы мне ндравитесь.

Вы чокаетесь кружками. И тут происходит странное. Все пьют, а ты немного тормозишь с ершистым напитком. Смотришь в кружку. А мелкая егоза Алиска, уловив момент твоей нерешительности, быстрым движением клюёт тебя в рот своими горячими шершавыми губами. И даже умудряется засунуть тебе в рот язык. Ужас! Ты резко отклоняешься. Усаживаешь обиженную Алиску на место, то есть на свои дрожащие колени. Во рту мятный вкус её мягкого языка. Губы горят. Что за подстава? Вроде никто не видел. Или делают вид, что ничего не заметили.

– Ты чего делаешь? – шепчешь ты Алиске. – У меня девушка есть. Да и потом, тебе лет-то сколько?

– Не твоего ума дело! – Алиска надула губы и не смотрит на тебя.

Одни проблемы с этими жабами. Вот если бы Объект тебя так поцеловала хоть раз – ты бы был без ума от счастья. Так жарко и жадно. И очень вкусно, между прочим. Стыдно сказать, но тебе очень понравилось. А как же – ни одного поцелуя без любви? Нет, нет – это же не считается. Правда?

Алиска слезает с тебя и пересаживается на колени к Трухе. Дэн показывает тебе на неё, так, чтобы видел только ты, и возмущённо крутит пальцем у виска. Да уж, он бы точно не упустил такую деваху. А это что ещё за тарарам? Ковбой за соседним столиком, тот самый в чёрном левайсе и с русалками на ручищах, вскакивает, с грохотом опрокидывая на пол табурет, натурально рвёт на груди майку и задорно кричит, оборачиваясь в гудящий зал.

– Ну, кто здесь не пидорас – подходи сюда!

В пивной становится заметно тише. Даже Розенбаум затыкается. Но не потому, что испугался хулигана. Просто на альбоме песни кончились. И снова у тебя противно тянет живот, как всегда перед дракой.

Весельчак говорит вполголоса. Почти шепчет. Так, чтобы его услышали только вы.

– Всё. Орех готов. Понеслось говно по трубам. Нам пора, пока Комар не завёлся.

– Что, нет таких? – Подтверждая его слова, рядом с насупленным Орехом не спеша встаёт товарищ. – Я ж тебе говорил – тут одни ссунки. Ну подходите, подходите, твари!

И тишина. Халдеи куда-то все пропали. Только на лестнице шум. Это вышибала несётся наверх. Услышав его топот, встают и остальные ковбои. Дэн влюблёнными глазами смотрит на них. Ой-ой-ой, вот этого совсем не хотелось бы.

– Зассали, пидорасы? – кричит самый мелкий ковбой и кидает кружку об пол.

Она взрывается хрустальными осколками. Трое халдеев, разбуженных её звоном, выскакивают из засады и бегут к нарушителям спокойствия. Одновременно с ними бежит и вышибала со страшным лицом и засученными рукавами. И мужики за дальним столиком будто только что пришли в себя, встали и, набычившись, идут в бой. Вы тоже вскакиваете. Но только чтобы уйти. Все, кроме Дэна. Он никуда не собирается из этого чудесного места. Для него веселье только началось. Ковбои переворачивают стол. Звон бьющихся кружек сливается с матерными проклятиями халдеев и вышибалы. Вокруг вас уже кипит нешуточная битва. Вот она – жизнь настоящих ковбоев. Вот она – жизнь настоящих парней.

– Суки! – кричит Дэн. – Чуваки, подождите! Я с вами!

И чуваки в данном случае вовсе не вы, а, конечно же, героические ковбои.

– Держите его! – отчаянно просишь ты братву и камнем виснешь на шее у друга.

Первый халдей летит на пол, теряя по дороге весь свой лоск. На его высоком лбу растёт на твоих глазах шишка размером с хороший помидор. Халдейская кровь на засыпанном осколками полу мешается с пивом. Топот, вопли и мат. Надо срочно вырываться из этого нездорового окружения.

Весельчак закрывает своим телом Алиску и боком, по-крабьи, идёт к выходу. А там уже Крыса, Труха, Черепанов и ты – вы все вместе вцепились в отчаянно сопротивляющегося Дэна и каким-то чудом тащите его по лестнице к выходу. С покинутого вами поля боя по-прежнему отлично слышны страшные крики, грохот и звон бьющихся кружек. Для Дэна это музыка сфер, пение сирен, не ментовских, а тех самых древнегреческих сладкоголосых разводчиц. И он что есть силы, а этой дурной силы в нём минимум на пятерых, рвётся назад к веселью. Сдаётся он только уже у самых дверей. Там, тебе на удивление, стоит точно такой же вышибала, как и тот, что бьётся сейчас наверху. Ну может, только чуть постарше и без наколки на руке. Сколько их тут таких в запасе? Он со скептическим интересом наблюдает за вашим снисхождением из ковбойской Вальхаллы на грешную землю. Решив, что вы как сознательные граждане конвоируете вниз одного из бузотёров, вышибала устремляется вам на помощь. Перехватывает Дэна из ваших уставших рук и ловким профессиональным пинком под зад под ваши возмущённые вопли отправляет твоего лучшего друга в полёт в открытую дверь – прямо в ничуть не поредевшую очередь у входа. Не успевший ничего понять Дэн ядром летит на асфальт, сбивая кого-то по пути. И это настоящее классическое изгнание из рая.

Ты подбегаешь к Дэну. Он сидит на асфальте, блаженно улыбается, держится за разбитую коленку.

– Я в полном порядке, Энди, – говорит он тебе. – Ковбои, бля, молодцы. Вот умеют же люди отдыхать! Даже завидно.

Большой тёмный зал ДК пищевиков, он же «Пещера», застыл в полном недоумении. На стенах в ужасе вытаращили глаза большие портреты членов президиума ЦК КПСС. Над сценой сгорает от стыда алый транспарант «Слава КПСС!». А всё потому, что на сцене вовсе не хор мальчиков-пионеров и не ансамбль народного танца имени Моисеева. На сцене волосатые чувачки в джинсне и коже. И играют они свою угрюмую рок-оперу. Народу в зале немного. И им не очень весело. Идёт концерт «Патриархальной выставки». Не самой популярной группы в городе. Но очень самобытной. Юра Рулёв – сутулый накрашенный чувак – истерически орёт:

– Мы не только губы красим, мы ещё и глазы мажем!

И тут в зал свежим яростным вихрем врываетесь вы: господин Труха, пан Весельчак, герр Крыса, сэр Черепанов, великолепный Дэн, чудаковатый Энди и Алиска-редиска – прошу любить и жаловать. И все сразу начинают вас любить и жаловать. Все, вплоть до портретов партийных бонз на стенах и корявых музыкантов на сцене. А как иначе, если вы танцуете как боги, полны вселенской энергии, окрыляющей окружающих в районе километра от вас. Всё вокруг поёт и пляшет. Всё кружится и летит. Всё вокруг теперь только ваше. Вы оккупировали этот тёмный зал. И он с радостью отдался вам на поругание.

– Хай, пипл!

Это Юра, вокалист «Патриархальной выставки», закончив песню, обращается в зал к новоприбывшим. К вам конкретно обращается.

– А теперь песня специально для свободного племени, посетившего наш концерт. Танцуем пого!

И музыканты «Патриархальной выставки», приободрившись исключительно благодаря вам, начинают наяривать быстрый рок-н-ролл. И вы танцуете как бешеные, танцуете кто во что горазд. Вас же никто никогда этому не учил. Что-то вы видели в фильмах – в советских комедиях, например, высмеивающих «их нравы» (ну всё это – «а сейчас давим окурок левой ногой»). Что-то вам подсказывает ваша дикая природа и музыка. Ритм сам выкидывает ваши коленца. Дэн, Весельчак и Крыса скачут, как длинноногие обдолбанные кенгуру, думая, что отплясывают пого, остальные танцуют что-то типа твиста с буги-вуги. Весь народ в зале смотрит только на вас. Вы сейчас короли танцпола, жрецы рок-н-ролла. Устроили тут, понимаешь, неистовые полуполовецкие-полупанковские пляски на фоне портретов партийных маразматиков. Это восемьдесят четвёртый год, чувак! Твой восемьдесят четвёртый.

Похоже, сейшен давно закончился, Энди. Но ты совершенно не помнишь, как вас занесло в этот узкий зловещий двор-колодец с помойкой у тупиковой арки, заложенной кирпичами. Вернее будет сказать так: вроде бы ты только что ещё яростно прыгал под воющую гитару, а сию секунду обнаружил себя стоящим в этом дворе. С этими белыми ночами свихнуться можно. Со временем ничего не понятно. Но судя по полной луне и звёздам на белёсом небе над тобой – уже поздно. Вы стоите полукругом, смотрите на небо и культурно писаете на помойку. А за вашими сутулыми мощными спинами присела пописать Алиска. Похоже это на какую-то зловещую тёмную церемонию. Все молчат. Устали, наверное. Облегчившись, все, кроме вас с Дэном (какие вы всё-таки отважные), убирают в рюкзаки свои серёжки, значки, цепи, очки и прочие атрибуты отпетых негодяев и бездельников. Культурная программа на сегодня выполнена и подошла к концу. Или к концам. Попробуй пойми, к чему она подошла, – она же такая культурная. А вы всё так же молча, не размениваясь на лишние слова, выходите из обоссанного двора в следующий колодец, чуть побольше, а из него – в следующий, ещё больше (похоже, что тут подрабатывал архитектором Эшер), и так, пока не выходите на главную артерию центра – Невский проспект. В двух шагах от кинотеатра «Художественный» и «Маяка». Значит, пришла пора прощаться. По-вашему, по-битнически, оглашая рыком тихий пустой проспект. Алиска, зараза, всё-таки умудряется ещё раз тебя поцеловать и победно демонически хохочет, быстренько прячась за Трухой. Смешная и совершенно сумасшедшая. Как и все вы здесь. Если честно, ты не терял бдительность, а с удовольствием дал ей себя поцеловать, чтобы снова ощутить внутри рта её прохладный мятный язык. Но признаваться в этом самому себе ты категорически отказываешься. Дэн удивлённо и даже обиженно смотрит на Алиску. Её выбор ему совершенно непонятен.

– Всё, чувачки. Мы погнали, – устало говорит Весельчак. – Адрес твой у меня записан, Энди. Завтра в двенадцать я на репе. Как штык.

– Лучше в одиннадцать, – кривится Дэн. – Мне в три часа уже в «Луна-парк» выдвигаться. Первый рабочий день и всё такое.

Весельчак по-дружески хлопает его по плечу.

– Не стремайся. Всё успеем.

В пустом залитом ярким жёлтым светом трамвае, сидя рядом, спят два усталых чувачка. Милая трогательная парочка. Дэн положил тебе голову на плечо и тихо посапывает. Твоя голова откинута назад – чёлка свесилась на затылок. Из-за неудобной позы ты неприятно болезненно храпишь, почти хрюкаешь, чувак. Трамваю твой храп уже давно надоел. Он взбрыкивает старым вагоном, встряхивает вас. Вы вздрагиваете и просыпаетесь. Дэн испуганно сдёргивает голову с твоего плеча в надежде, что никто (и ты в том числе) ничего не видел. Смотрит в окно.

– О, Славу проехали. Вовремя нас тряхануло.

Ты потягиваешься – к разбитому носу прибавилась свёрнутая шея. Тоже смотришь в окно. С двух сторон пустыри. Справа, за общежитием для малолетних преступников с психическими отклонениями, спряталась недозасыпанная речка, слева заброшенные карьеры со свалками, по которым бродят маньяки, и новостройки с жёлтыми кранами-жирафами. Здравствуй, Купчино родное, здравствуй, русская земля!

– Слушай, чё-то я не понял, а куда наш Тихоня подевался? – вдруг вспоминаешь ты про пропащего басиста.

– Да, наверное, с Нинкой где-то зависает. Совсем у него крышак от счастья отъехал. Счас позвоню ему. Обрадую про завтра, – говорит Дэн, направляясь к выходу.

В квартиру ты заходишь под возмущённый лай Кузи. Ты приседаешь, гладишь напрыгивающего на тебя пса, не перестающего лаять и умудряющегося при этом лизать тебя в лицо горячим мокрым языком. Некстати вспоминаешь про Алиску. А надо бы про Объект. Ты же ей так песню и не написал…

– Ой, Кузявочка, бедолага! Голодный, невыгулянный. Натерпелся! Хозяин – идиот у тебя! Идиот!

Идиот – вот же отличное название для песни! Ты включаешь свет и видишь в коридоре блестящую лужицу и аккуратную кучку.

– Кузя! А ты не так долго и терпел. Наказал меня. – Пёсик продолжает скакать. К лаю прибавляются надрывные подвывания. – Ладно, пошли гулять, собака голливудская. Мама с папой звонили? Конечно, звонили. Ну пошли, пошли.

Через двадцать минут ты, ссутулясь крючком, сидишь в своей комнате за рабочим столом. Горит фаянсовая настольная лампа. Ты наконец-то занят нужным и полезным делом и очень доволен собой. Пока вы гуляли с Кузявой, родились гениальные строки в подарок Объекту. Правда, совсем не то, что ты собирался ей писать. Никакой лирики. Полное стебалово. Но совершенно гениальное стебалово. Реальная нетленка. И ты корябаешь в свой гроссбух, как курица лапой: «Зачем я, зачем я полюбила идиота? Ну зачем я, зачем полюбила его». На стенных часах половина второго. Кузя поскуливает во сне у тебя под ногами.

На часах девять утра. Комната до краёв залита утренним светом. Трезвонит телефон. Вот чёрт! Да ты заснул за столом. С трудом продираешь красные глаза. Во рту точно кошка сдохла. Башка трещит. Обогнув барабаны, доходишь до телефона, который стоит на полу рядом с твоей кроватью. На кровати лежит довольный пёсик.

– Привет, ма. Сколько сейчас времени? Угу. Угу. Я ходил на концерт. Всё нормально. Пёс в порядке. Дедушке звонил. Хватит меня контролировать. Мне шестнадцать с половиной! Ладно. Хорошо. Ладно. Хорошо. Ну всё, пока, ма.

Ты кладёшь трубку. Потягиваешься всем телом до хруста. Тебе нравится этот звук. Бросаешься на кровать с телефоном в руках, шуганув испуганного пса. Снова тянешься. Садишься. Набираешь любимый номер.

– Доброе утро! Надеюсь, я тебя не разбудил.

Объект в пижаме заходит в комнату с телефоном в руках.

Забирается под одеяло, устраивается в норке поудобнее.

– Привет. Не разбудил. – Она сладко зевает в кулачок. – Что случилось?

– Ничего. Просто соскучился. Утро такое красивое и доброе. Прямо как ты. Решил сообщить тебе об этом.

– Ты такой забавный тип, Фролов. То сбегаешь, то звонишь ни свет ни заря с комплиментами. А утро добрым не бывает. Так мой папа говорит.

– Папа у тебя классный.

– А я? – Объект любуется своими блестящими ногтями.

– Ты тоже ничего. Приходи сегодня ко мне домой на репетицию. А потом на «Аквариум» пойдём. У меня проходки есть. Сам Борис Борисович вчера для тебя дал.

– Сам Гребенщиков из «Аквариума»? Здорово! Только я сегодня вечером в «Луна-парке» работаю.

– Точно, блин! – Как же ты мог забыть, идиот. – Дэн же тоже с репы туда бежит. Вот вместе и пойдёте. Приходи к двенадцати.

– А знаешь что, Фролов? – говорит Объект со значением. – Я, может, и приду.

Она кладёт трубку и снова долго смотрит на свой красивый идеальный маникюр.

На часах в твоей комнате без десяти одиннадцать. Ты в рваных шортах и футболке «Sex Pistols» сидишь за барабанами и яростно давишь ногой в педаль бочки, декламируя стих, который накропал этой ночью. Чем больше ты его орёшь, тем больше он тебе нравится. Гениальнейший! Полчаса под душем и кислый гриб поставили тебя на ноги. Но главное – у тебя есть песня в подарок Объекту. Правда, сегодня её показывать нельзя, а то сюрприза не получится. А так хочется. Так хочется.

Звонок заливается. Пёсик лает. Ну вот и народ подтягивается. Ты подходишь, смотришь в глазок. Хрена себе! Вот у кого точно сюрприз удался! Открываешь дверь, и в прихожую с лестничными запахами заваливает весёлая компания: Дэн, Весельчак, Труха и Алиска.

Весельчак радостно размахивает барабанными палочками над головой:

– Здорово, чувак! А вот и мы! Что? Не ждал?

Ты слегка испуганно поглядываешь на Алиску.

– Если честно, то да, – говоришь и уже жалеешь об этом. – В таком составе не ожидал.

– Не ссы, Энди! Все в теме. – Дэн уже на кухне. Шарит в холодильнике. Наливает себе гриб. – Труха на губной гармошке будет играть. А Алиска фоткать. Она теперь официальный фотограф «Каждого человека». У каждой уважающей себя группы должен быть свой фотограф.

Тут не поспоришь. Ты идёшь к Дэну. Весельчак заходит на кухню, отбирает у Дэна стакан с грибом, морщится:

– Как вы это пьёте? Тебе повезло, Энди, что мы не в полном составе приехали. Просто Крыса спит до часа дня, а Черепа батя на дачу забрал чего-то строить.

Действительно, повезло. Особенно с Крысой. Не очень-то он тебе понравился.

– Дача – это хорошо! – радуешься ты. – Соседи вот тоже все разъехались на дачи. Картоплю свою окучивать. Так что можно спокойно репетировать.

Весельчак и Труха по-хозяйски ходят по квартире, заглядывают в каждую комнату, берут книги с полок.

– Отличный буржуйский флэт, – констатирует Весельчак. – Надо у тебя фак-сейшен замутить. Близняшек позовём, Арабейку.

И этот туда же. Задолбали вы уже со своими факсэйшенами. У тебя и диванов-то лишних столько нет! И опять эта Арабейка. Прямо какая-то суперпопулярная жаба. Сексбомба панковская! Звезда фак-сейшенов. Взглянуть бы на неё одним глазком. Но только не у себя на хате.

– Не-не-не! – неожиданно приходит тебе на помощь Дэн. – У Энди предки завтра к ночи возвращаются. У нас единственный шанс завтра днём альбом записать.

– Да? Ну ладно. Пойду барабаны смотреть. – Весельчак удаляется в твою комнату.

– Жаль, – вздыхает Труха. – Такая хата пропадает.

– Энди, а твой пёсик сосиски ест? – деловито спрашивает Алиска. – Я тут купила на всех.

Вот это другое дело. Не знаю, как Кузя, а ты сосиски уважаешь.

– О, это очень кстати. А то у меня в холодильнике мышь повесилась, – радуешься ты.

– Я тогда сварю, – Алиска достаёт из рюкзачка бумажный свёрток. – Какую кастрюлю можно взять?

– Только не в целлофане, как в прошлый раз, – издевается Труха. Из твоей комнаты по всей квартире разносится грохот барабанов. А Весельчак действительно недурно стучит. Ровненько так. Ритм держит. Не гонит. Не то что ты.

– Энди! А чего у тебя дверь открыта? – В коридоре стоит испуганный Тихоня с басом и комбиком и старается переорать барабаны.

Вы с Дэном спешите поприветствовать блудного товарища. Он какой-то очень грустный.

– Тебя ждём! – протягиваешь ты Тихоне руку (по-простецки, ведь он не плютик). – А где твоя Нина Хаген?

Тихоня становится ещё грустнее.

– Они с Мурзилкой позже подойдут.

– Я думал, вы теперь вообще не расстаётесь, – удивляется Дэн.

– Всё. Тема закрыта, – Тихоня истерично отмахивается рукой. – Не хочу о ней говорить.

Во дела! Таким Тихоню ты ещё не видел. В воздухе разливается грусть-печаль. Даже барабаны в твоей комнате траурно замолкают.

– А где ты вчера тогда был? – искренне не понимаешь ты.

Тихоня закрывает глаза и выпаливает:

– Где, где? В КВД я был.

Вы с Дэном разом орёте:

– Где?

В коридор своей разболтанной походкой выходит Весельчак. На его ехидном клоунском лице понимающая грустная улыбка. Весельчак протягивает Тихоне руку.

– Привет, басила. Я ваш барабанщик. Трипачок подцепил?

Тихоня кивает чуть не плача.

– Тяжела и неказиста жизнь советского басиста. – Весельчак знает, как поддержать товарища по ритм-секции в трудную минуту жизни. – Не парься. Ерунда это. Дело житейское.

Тоже мне Карлсон. Может, для Весельчака это, конечно, и ерунда. А ты реально впечатлён. И Тихоню жалко. И вообще совершенно неожиданный поворот в лирической любовной истории. В твоих романтических мечтах таким поворотам места отведено не было. С тобой такого точно не может приключиться. Никогда.

– Бли-и-н. Вот она, проза жизни, – говоришь ты. – А Нинка в курсе?

Тихоня опять кивает.

– Ладно. Хватит уже сопли распускать, – берёт на себя командирские функции Дэн. – Триппер-хуипер. Всё лечится. Пошли репетировать. Времени у нас в обрез.

Ты, в общем-то, неплохо поёшь, Энди. Тебе всегда говорили, что у тебя хороший голос. Во всяком случае, громкий. А это сейчас куда важнее идеального слуха. Уже битый час тебе приходится перекрикивать стену звука, издаваемого твоими друзьями. Да ладно, чего там мелочиться – четыре стены звука, квадрокакофонию, которую вы принимаете за музыку. Дэну с Весельчаком кажется, что это панк-рок. Остальные вынуждены им верить. Как ни странно, иногда в песнях проглядывает ритмический рисунок, в основном благодаря забывшему о своих муках и отлично басящему Тихоне. Но Труха тут же надёжно скрывает этот тонкий рисунок своими атоническими трелями на губной гармошке. Очень зачётной, кстати, трофейной немецкой гармошке, одолженной им у дедушки. Может, и хорошо, что зрителей пока нет, думаешь ты, уж больно коряво всё идёт. Первая репетиция всё-таки. Сначала вообще Дэн с Весельчаком чуть не подрались. Хорошо, что Труха их разнял. Разошлись, видите ли, отцы в понимании синкопы. Музыканты хреновы. Хорошо, что тебе не надо стучать – Весельчак справляется с этим гораздо лучше. В общем, поругались они, помирились и сыгрались буквально за полчаса. А за следующие полчаса сделали три песни. Офигенный результат. Вы так за оставшийся час остальные семь отрепетируете, как нефиг делать. Хорошо, что в песнях так мало аккордов. Зато их минимализм прекрасно компенсируется бездной энергии. Вот уж чего Дэну и его жужжащей гитаре не занимать. Связки ты наверняка посадил, чувствуешь, как сипишь. Надо орать потише, и не горлом, а этой, как её, диафрагмой. Только вот как? Пока же ты пьёшь горячий чай с Алиской и Кузей на кухне, а чуваки гремят в твоей комнате. Делают следующую песню. Алиска довольна. Сняла кучу классных кадров. Смотрит на тебя жалостливо. Что там у неё в голове? Вот у Кузи всё просто. Он хочет есть. Как всегда. И нагло клянчит кусочек сосиски, положив лапу тебе на колено.

– Дай сосиску, хозяин. Мне положено за вредность. А я никому не скажу, как ужасно вы тут шумели.

Бедное животное вообще забилось под шкаф на первой песне. Но быстро адаптировалось. Привыкло к вашей нечеловеческой музыке. Может, ещё фанатом станет.

– Энди, блядь! Мы готовы! Иди орать, хватит прохлаждаться! – Дэн уверенно и с большим удовольствием играет роль босса.

Ладно – орать так орать. Тем более что орёшь ты свои песни. Правда, пока в своей детской комнате и в воображаемый микрофон. Но это же только пока.

– Долой гопоту! Даёшь красоту! Прекрасна Земля! Тра-ля, ля-ля-ля! – На последнем дыхании приходишь ты к финишу через пять минут, и грохот вокруг смолкает.

Только гитара у Дэна продолжает фонить. Это всё из-за его самодельной примочки.

Ну охренительно же получилось? Вон и Алиска показывает большой палец.

– Вот эта песня мне нравится, – говорит Труха. – Такой и должен быть панк-рок. Панки и хиппи получат свой триппер! А все пацифисты получат свой выстрел!

– А мне не нравится, – тихо, но очень внятно говорит Тихоня.

И это первое, что он сегодня говорит во время репы. Затаился гад, а теперь вымещает свою обиду на друзьях. Будто это ты его триппером заразил.

– Ну извини, Тиш, – говоришь ты. – Я не виноват в твоей беде.

Но Тихоня настроен по-боевому.

– А моя беда здесь ни при чём. Я, между прочим, вчера тоже песню для «Каждого человека» написал.

Вот тебе и на. Да у тебя в группе все песни пишут. Жёсткая конкуренция, Энди.

– Да ладно, – недоверчиво смотрит на него Дэн.

– Ага. Протестную, – говорит Тихоня. – Потому что настоящий панк-рок – это социальный протест. А не эти все ваши приколы над собой. Вот послушайте.

Тихоня подыгрывает себе на басу и поёт:

Весельчак с ходу ловит мелодию и начинает барабанить. Дэн присоединяется со своей жужжалкой. Только ты не у дел. Но ничего – передышка не повредит тебе и твоим связкам. К тому же песня тебе нравится. И поёт Тихоня неожиданно мощно. Голос у него ничуть не хуже, чем у тебя. И как только он замолкает, ты бросаешься его обнимать.

– Тихоня! Ну ты даёшь!

– Чувак! Тихушник! Это же хитяра! – трясёт Тише руку Дэн.

– Жёсткий стёб! Я такое люблю, – говорит Весельчак, но из-за барабанов не вылезает. – У меня, кстати, тоже песняк есть для вас, чуваки. Наркоманочка называется!

Ну это уже перебор. Все они красавцы, все они поэты… Осталось только Трухе внести свою лепту, и ты пойдёшь в ванную комнату топиться. Наверняка песня – говно, надеешься ты. Но Весельчак не слышит твои мысли. Он барабанит и поёт:

И ты понимаешь, что этот песняк в сто раз круче ваших. Спасает тебя от страшного расстройства только звонок в дверь. Объект! Ты сразу забываешь про всё и несёшься открывать. Но в дверях стоят необычайно красивая Мурзилка в коротком зелёном платье и чрезвычайно скромная в длинном чёрном платье Нинка. Словно подруги в филармонию пришли. Только вот держат в руках по бидону. И там точно не молоко. Мурзилка улыбается тебе одними глазами, и ты почему-то расстраиваешься совсем не так сильно, как должно несчастному поэту, жестоко продинамленному любимой девушкой.

На стенных часах ровно два пополудни. Они отстают. На самом деле уже пять минут третьего. Только что звонко прозвенела последняя нота последней песни группы «Каждый человек». Ты открываешь зажмуренные от избытка чувств глаза. И внезапная тишина взрывается аплодисментами и криками от дверей, где стоят ваши прекрасные зрители, ваши музы, они же ваши жабы, жабки, жабабулечки.

– Молодцы! – кричит Алиска.

– Ура! – хором кричат Мурзилка и Нинка.

– Энди, любимый, ты круче всех на свете! – могла бы кричать Объект, но она просто неистово хлопает в ладоши, и глаза её сияют так, что большего тебе и не надо. Да, да, да! Она пришла полчаса назад – такая красивая, что у тебя перехватило дыхание и ты даже не сразу смог петь. Чёрт побери, да тебя просто распирает от гордости и счастья. Парней тоже распирает. Им кажется, что они настоящие музыканты и только что отрепетировали свой первый суперальбом. Даже Тихоня выглядит как звезда рок-н-ролла, с ананасной стрижкой на голове. У Нинки тоже новая стрижка – каре, как у Мирей Матье. А, точно, вот почему она показалась тебе скромницей. Но сейчас она снова раздухарилась не на шутку и кричит:

– Боже! Боже! Какие же вы все талантливые!

– Ну, у всех свои таланты. – Дэн снимает с плеча гитару, садится на твою кровать. – Правда, Нин?

Нинка бросает на Тихоню злобный взгляд. Тот отводит глаза.

Ты выходишь в гостиную. Оборачиваешься к Мурзилке и Объекту. Они стоят рядом у твоей двери. И тоже поворачиваются к тебе. Это так странно. Словно во сне. Солнце за твоей спиной освещает их лица. Ты только сейчас наглядно видишь, какие они разные. Как «да» и «нет», как тень и свет. Кудрявая химия Объекта смеётся волнами над жёстким ёжиком Мурзилки, чьё зелёное платье обтекает фигуру, делая её взрослой и очень загадочной. Она сказочная фея вне времени. Ты видишь, как за её спиной трепещут невидимые стрекозиные крылья. Объект в розовой футболке и голубых варёных джинсах словно сбежала со съёмочной площадки французского молодёжного фильма. И глаза у обеих светятся так, что у тебя снова перехватывает горло.

– Ну как? – с надеждой спрашиваешь ты, обращаясь, конечно же, к Объекту. Хотя…

– Интересно, – говорит Мурзилка раньше, чем Объект соизволяет отреагировать на твой вопрос. – А местами даже очень интересно.

Объект смотрит на неё сверху вниз, словно на какое-то говорящее недоразумение, и говорит:

– Забавно!

И ты не можешь понять – она это про Мурзилку или всё-таки про песни, но на всякий случай отшучиваешься.

– Вот и славно, трам-пам-пам.

Весельчак пролезает из дверей между меряющимися взглядами фуриями.

– Девчонки, а слабо сбегать за пивком для талантливых музыкантов?

– Мне слабо. Я уже в «Луна-парк» опаздываю. – В тоне Объекта ты легко улавливаешь знакомые обиженные нотки. – Спасибо за концерт, Андрей. Я пошла.

– Подожди-подожди. Я с тобой. – Вот и Дэн подоспел. – Всё, чуваки. До завтра. Отлично получилось порепать. Просто зашибенски. Завтра в полдень генеральная репа. А в два будем писать. Крокодил провода и микрофоны привезёт, всё подзвучит. У Больного берём магнитофон, и вперёд.

– Вперёд и с песней! – Весельчак устремляется в дабл.

А ты, как собачка, следуешь по коридору за Объектом до самой двери.

– Тебе правда понравилось?

– Правда. А что это за хамские барышни, Энди? Кто они такие?

Дэн хмыкает.

– Эти-то? – Ты оборачиваешься. До Мурзилки достаточно далеко, но ты всё равно снижаешь тон. – Подружки Больного. А Алиска – юный фотолюбитель.

– Больного? – Объект морщит нос. – Ну и вкус у него.

Она наскоро, словно стесняясь, целует, едва прикасаясь твёрдыми губами к твоей щеке. Оставляет помадный след, стирает его длинным пальцем, выходит в дверь вслед за Дэном.

– Пока, Эндичка!

И у тебя на сердце снова легко и празднично.

Из твоей комнаты раздаётся душераздирающая музыка. Там вернувшийся из туалета Весельчак, Тихоня и Труха джемуют втроём. Не успокоиться им никак. Выделываются перед девчонками. В коридор выходит Мурзилка. Подходит к тебе. Близко-близко.

– А меня с практики выперли за звонок Воннегуту.

Она стоит к тебе так близко, что ты чувствуешь её тепло и слышишь дыхание. И ещё запах. Никаких духов. Она пахнет молоком. Белым, как её кожа. Слишком близко, но почему-то ты не отходишь.

– Из-за меня? Мрак, – говоришь ты. – Ой! Я же даже не поблагодарил тебя. Стыдоба. Вот ведь козёл! Мне, кстати, так никто и не поверил.

– Немудрено, – замечает Мурзилка и тихонечко пьёт твою душу своими зелёными глазами.

– И куда ты теперь?

– Пока не знаю.

– Вон в «Луна-парк» можно, – делишься ты гениальной идеей.

– Ага. В «Пещеру неожиданностей». Людей пугать, – кивает Мурзилка. – Мечта всей моей жизни.

Нет. У неё сегодня какие-то совершенно невозможно красивые глаза. Это всё из-за платья, наверное. Но ты совсем не можешь в них смотреть.

– А где ты телефон Воннегута взяла?

– Секрет. А это твоя девушка была?

Твоя девушка? Да! Конечно. Скажи ей, Энди.

– Типа того.

– Очень красивая.

Мурзилка делает шаг назад. Похоже на минималистический танец. Магический свет в глазах феи тускнеет.

– Ага, – говоришь ты задумчиво и выдаёшь то, что ещё секунду назад совершенно не собирался. – Пойдёшь со мной сегодня на квартирник Б. Г.?

Глаза Мурзилки вспыхивают нежданной радостью. Она молча кивает, словно боясь спугнуть удачу. Нет, она не фея. Ты понял, на кого она похожа в этом платье. Она русалочка. А тебе, похоже, нравится её мучить. Ты же видишь, что она на что-то надеется. Или ты настолько глуп, что ничего не видишь, Энди? Попробуй разобраться в своей голове, когда там пьяный Моцарт играет Реквием в панк-версии на огромном красном рояле в форме сердца.

Музыка в твоей комнате стихла. Это больше не студия, теперь это скорее публичная библиотека. Когда вы с Мурзилкой заходите в неё, Весельчак рассматривает книги на полках, а Алиска с Трухой сидят на кровати и изучают альбом Босха. Вы с Мурзилкой садитесь рядом с Алиской и напряжённо молчите. Ты накручиваешь чёлку на палец, как всегда, когда пытаешься думать. А думаешь ты о том, что зря, наверное, позвал Мурзилку на сейшен…

– Босх крутой. Первый сюрреалист, – сообщает вам Алиска.

– Тогда ещё никакого сюрреализма не было. Даже реализма не было. И Ренессанса, – автоматически возражаешь ей ты. – Только средневековое мракобесие в полный рост.

– Во-во, реализма не было, а Босх уже был. Я же говорю – он крутейший, – не сдаётся Алиска.

– Вообще-то он Бош. Во всём мире Бош, а у нас Босх, – говорит Мурзилка с тихой, как бы извиняющейся улыбкой.

– Да ладно, – недоверчиво тянет Труха.

Тебе не нравится, как он смотрит на Мурзилку. А Алиске не нравится, как Мурзилка смотрит на тебя. Хотя, судя по всему, ей вообще не очень симпатичны другие девушки, как явление природы.

Весельчак берёт в руки толстую книгу в красной обложке с твоего стола.

– Ух ты – Маркес! Уважаю. Дай почитать, Энди.

– Бери, конечно.

– Не-а, – неожиданно взвивается Алиска, – не давай ему никаких книг. Он до первого букиниста дойдёт, сдаст их и купит бухла или дозу. Он у меня так полбиблиотеки извёл.

Весельчак кладёт книгу назад.

– Алиска, зараза! Не слушай её, Энди.

– Ну что, поехали в центр тусанём? – Труха встаёт с кровати. – Надо тебя, Энди, к сейшену подготовить.

– Деньги кончились, – грустно разводишь ты руками.

– У меня есть, – довольная Алиска показывает мятую пятёрку.

– Вот буржуйка! – Весельчак натурально потирает руки. – Отлично. Едем.

Ты первый раз на квартирнике. Этим летом первые разы идут сплошняком, как слой белых грибов. Только успевай собирать. Трепетный фавн Б. Г., сидя с гитарой на высоком табурете, поёт что-то про звезду Аделаиду. Ты первый раз слышишь эту песню. Ну вот опять! Песня необыкновенно красивая, и лицо у Б. Г. светится изнутри волшебным светом. Объекту бы эта песня понравилась, думаешь ты. Как же жаль, что рядом с тобой сейчас сидит, поджав под себя ноги, не она, а Мурзилка. Куча разношерстного народа разместилась на полу просторной пустой комнаты. Та же публика, что и в «Эльфе». Хиппи, панки, художники, клоуны, поэты и их музы. Кого-то ты уже узнаёшь. Ты даже и представить себе не мог, что в квартирах бывают такие огромные комнаты. Метров сорок, наверное. Чудом выжившие ангелы на потолке, затёртый наборный паркет. И на этом паркете в такт гитарным переборам зыбко и послушно покачивается живой ковёр слушателей. А над ковром призраком висит прозрачное облачко марьиванны. Здесь русский дух, здесь дурью пахнет. Алиска стоит сбоку от Б. Г. и фотографирует, фотографирует, фотографирует. Мурзилка, словно в глубоком трансе, подалась вперёд всем телом, её большие глаза полузакрыты. Она сейчас дитя рассвета, не знавшее света дня, – видит только Б. Г. И живёт в его песнях – пьёт железнодорожную воду, опирается о платан в городе скрипящих статуй. Словно в забытьи, она робко, не глядя, кладёт свою ладонь на твою. Это северный ветер – мы у него в ладони, поёт Б. Г. Ты вздрагиваешь, но руку почему-то не убираешь. Ладонь у Мурзилки маленькая и прохладная. Какая-то очень уютная ладонь. И пески Петербурга заносят нас, поёт Боб, но ты его почти слышишь. Сердце стучит слишком громко. А «Луна-парк», наверное, уже закрылся и Объект вернулась домой, пытаешься ты вернуть свои мысли в правильное русло. Что-то происходит с тобой. Что-то не поддающееся твоему контролю. И тебе немного тревожно. А лицо Б. Г. продолжает гипнотически светиться отражённым светом полной луны. И он поёт сейчас только для тебя. Жаль, что ты его почти не слышишь. Люби меня, будь со мной, храни меня – пока не начался джаз.

Концерт отыгран. Кончен бал. В барской просторной прихожей сутолока и толчея. Там усталый, но добросовестный Б. Г. даёт автографы верным фанатам. Кому на кассетах, кому на фотографиях, которые ушлые фотографы успели продать страждущим прямо перед квартирником. Вы с Мурзилкой уверенно протискиваетесь к кумиру. Чёлку ты состриг вовсе не из-за фашиков. Не хотел, чтобы Б. Г. тебя узнал. Не очень приятно ассоциироваться в глазах божества с Крысой. Ну и зря, кстати, состриг. Боб бы тебя не узнал в любом случае. Усталые глаза божества лучатся добротой и снисхождением. Ты улыбаешься ему в ответ самой наглой из припасённых улыбок и показываешь на девственно белую штанину комбеза повыше колена. Задираешь ногу как можно выше.

– Спасибо за концерт, Борис. А распишитесь, пожалуйста, вот здесь.

Ну ты и придурок, Энди. У Мурзилки отвисает челюсть. И всё это только ради этого, правда?

Терпеливый менестрель без колебаний пишет толстым чёрным фломастером на твоей ноге «Зачем?» и ставит фирменную свою подпись – Б. Г. Ну что, чувак, жизнь прожита не зря? Будет что рассказать внукам, маленьким конопатым засранцам. Да и Дэн тоже наверняка удавится от зависти.

Б. Г. хлопает тебя по плечу.

– Кайфовые значки.

А то ж! Ты хочешь сказать что-нибудь остроумное в ответ, но тебя отпихивает уставшая ждать своей очереди невысокая короткостриженая девушка в длинном чёрном свитере крупной ручной вязки и больших тёмных очках.

Она встаёт прямо перед Б. Г. и, выдохнув, одним молниеносным движением двумя тощими руками задирает свитер до горла. Под ним ничего, кроме анемичного тела в россыпи родинок. Ты не можешь отвести взгляд от чахлых ленинградских грудей. Да что ты – сам Б. Г. не может.

– А мне вот здесь распишитесь, Борис. На левой сиське, плиз!

Мурзилка оттаскивает тебя в сторону. Народ вокруг резко оживляется. Смех, свист, весёлые шутки. Алиска щёлкает фотоаппаратом. Великолепный Б. Г. без тени смущения расписывается на груди. Пока он это делает, дева поворачивает голову и показывает тебе язык. Ах вот оно что. Оказывается, ты участвовал в соревновании на крутость.

– Эй, ты что, охуела? – кричит нахалке смешная хиппушка с диадемой на голове и в расшитой полевыми цветочками юбке.

– Да, я Ахуелла, – легко парирует довольная девчонка, опуская свитер. – Будем знакомы, Цветочек.

– Ну всё, Энди, – смеётся Мурзилка. – Ахуелла всех тут уделала. Даже тебя.

И ты не можешь с ней не согласиться, провожая плавно вытекающий на выход чёрный свитер восхищёнными глазами.

Вдохновлённые и взбудораженные, вы с народом спускаетесь по чёрной лестнице во двор. А там происходит не пойми что. Какие-то люди мечутся, непонятная суета. Ну, здравствуй, дивная реальность.

– Ещё один клоун. Серый, держи его, – кричит кто-то за твоей спиной.

И тут же двое парней – усатый и толстый, оба с красными повязками ДНД – подбегают к тебе и начинают неумело выкручивать руки. Всё это так не вяжется с тёплым прекрасным вечером, с песнями БГ, с крутым автографом на ноге… Девчонки вопят. Дружинники сопят. А ты молча сопротивляешься, задыхаясь от злобы и обиды.

– Отпустите его, – командирским тоном говорит подошедший к вам высокий мужик в сером костюме.

И бульдоги ослабляют хватку. Правда, уйти тоже не дают. С одной стороны стена. С двух других тяжело дышат Усатый с Толстым, а перед тобой навис Высокий. Изучает насекомое. Ну слава богу. Сейчас разберётся и отпустит. Ты же ничего плохого не делал.

– Так. Ты кто ещё такой? – Лицо у Высокого злое и брезгливое.

Ты ему откровенно не нравишься. И вечер не нравится. И Б. Г. Так и он же тебе тоже не нравится. И бульдоги его с повязками. Стоп, стоп, Энди. Он начальник, он закон. Не будь дураком, не лезь в бутылку.

– Я часть той тёмной силы, что вечно хочет зла, но делает добро. – Ну вот, понеслось. Эх, блинский потрох. Дурак ты, Энди.

– Чё? Обкурился, что ли? – Усатый спинным мозгом чует, что их сейчас как-то особенно обидно стебут. – Паспорт покажи!

Ты достаёшь паспорт. Полгода назад получил. Каким-то чудом он лежит в кармане комбеза. Усатый вырывает его и отдаёт Высокому.

Высокий командует, даже не заглянув в паспорт.

– Пойдёшь с нами. Девушки свободны.

– Никуда он не пойдёт. – Героическая Мурзилка выскакивает из-за спины шефа полицаев. Её глубокий низкий голос звучит надрывно и очень убедительно, как ей кажется. – Это солист известной группы. У него завтра запись альбома.

Высокий поднимет косматую бровь.

– Тю. А я папа римский. Гильц, ты такого соплиста знаешь?

Толстый, обретший немецкую фамилию, гулко гавкает:

– Первый раз вижу.

Усатый не отстаёт. Выслуживается:

– Я тоже солиста не вижу. Вот грязного хипана вижу.

– Хи-па-на? О боже. Да чего с ними разговаривать? – возмущается Алиска. – Они же имбецилы.

– Вот именно, – отеческим тоном говорит Высокий. – Не надо с нами разговаривать. Идите, девочки, домой. Только хуже своему приятелю делаете. Ты идёшь или будешь за юбки цепляться?

Это он уже тебе говорит. Провоцирует. Их этому учат. Не заводись!

– Да пошёл ты! – А вот это ты уже совсем зря, чувак.

Высокий хватает тебя за руку и ловко заворачивает её за спину и вверх. Боль такая, что ты уверен, что рука сломана. В глазах темно. Алиска с визгом бьёт Усатого по ноге тяжёлым ботинком. Мурзилка вцепляется рукой Толстому в круглое плечо, к шее он её не пускает, наклонив голову. Вот девчонки дают. Ничего не боятся.

– Немедленно отпустите его!

– Гильц! Алексеев! Уберите их на хуй.

Усатый и Толстый с трудом оттаскивают маленьких пинающихся разбойниц.

– Да ничего с ним не будет, с вашим солистом. – Высокий слегка отпускает твою руку, но всё равно крепко держит её. Контролирует ситуацию. – Поработает пятнадцать суток, дурь из башки выйдет и станет нормальным, как все. А то шлындают по Невскому деграданты, глаза людям мозолят. Или хотите с ним пойти за компанию?

Ты понимаешь, что это не пустая угроза. Ещё не хватало, чтобы Мурзилку с Алиской из-за тебя посадили.

– Девчонки! Хватит! Всё нормально! Дэну позвоните, если я к утру не вернусь. Пусть запись отменит и родителям завтра вечером скажет, где я.

– Вот и молодец, – подталкивает тебя в спину Высокий, конвоируя к остальным задержанным. Девчонки остаются за спиной. Ты слышишь, как Алиска ревёт. Дурочка! Хорошо, что Объект не смогла с тобой пойти. Вот же засада!

Посреди двора под охраной пятерых дружинников стоят ещё три свежепойманных преступника. Два понурых хиппи с квартирника и уже известный тебе фашик Егерь с заплывшим синим глазом. Вечер всё прекрасней и прекрасней с каждой минутой. Егерь, в отличие от тебя, искренне радуется встрече. Он показывает тебе кулак с отбитыми мозолистыми костяшками и проводит большим пальцем по горлу, злорадно улыбаясь.

Высокий толкает тебя к остальной дичи и обращается к своим подручным:

– Отличный улов для первого рейда. Молодцы. Поздравляю. Ну что, бойцы, заглянем для приличия в Сайгон и закинем упырят на Заслонова.

Отдел по борьбе с молодёжью на улице Заслонова – это помещение с синими стенами и решётками на окнах на первом этаже обшарпанного дома на отшибе центра в депрессивных лиговских трущобах. То ли зал ожидания на провинциальном вокзале, то ли рекреация в школе для малолетних преступников. Железная дверь на улицу заперта, ключи у дружинников-охранников, которых практически не видно. Они кто в очередном рейде, кто в кабинетах со своими начальничками в серых костюмах. Десяток полуживых столов со стульями, на которых лежат старые газеты и ютятся по два-три отброса общества. Кто-то сидит-лежит на полу у стенки. Кто-то храпит на подоконниках. Театр дель арте отдыхает – арлекины-панки и пьеро-хиппи в наличии. Одинокий металлист, лысоватый парень лет двадцати пяти весь в коже, шипах и заклёпках, читает газету «Пионерская правда». На грустных настенных часах почти час ночи. За окнами пустынная улица, залитая мёртвым светом. Ты тоскливо глядишь в окно. Хочется накрутить чёлку на палец, а чёлки-то и нет. Зато есть чёлочники. Егерь ещё с двумя приятелями и стриженой девчонкой в кожаных шортах о чём-то оживлённо вещает в противоположном углу, периодически показывая на тебя пальцем. Но тебе плевать на Егеря и его дружков. А вот на перспективу зависнуть непонятно где на пятнадцать суток тебе не плевать. Ты думаешь, что сорвал запись альбома, всех подвёл. Дэн обидится, родители расстроятся. Объекту подарить тебе нечего. Да и вообще, ты теперь будешь мести улицы в её честь во время дня рождения, на котором тебя не будет. Зато наверняка будет Дэн. Они же теперь коллеги. Интересно, дадут тебе позвонить ей или нет. За две недели твоего отсутствия она вообще о тебе забудет. Познакомится в «Луна-парке» с каким-нибудь чехословаком… Ой, а Кузя-то, Кузя! Бедное животное! Он же там загадит всё до завтрашнего вечера и с ума от голода сойдёт. Надо было ключи Мурзилке дать, чтобы она с ним погуляла. Мурзилке – ключи от квартиры? Вот это мысль. Ты уже настолько ей доверяешь? Удивительно. А ещё удивительнее, что ты забыл про Тихоню с Нинкой, которых благополучно оставил у себя дома. Так что не переживай, чувак, – Кузя в полном порядке.

От интереснейших размышлений тебя отрывает парень в чёрном стиляжьем костюме с короткими зауженными брючками, из-под которых торчат ярко-синие носки, на голове – чёрный аккуратный берет и маленькие круглые очки с синими стёклышками.

Он неслышно подходит к тебе сзади и говорит тихим вкрадчивым голосом:

– Привет, я Слепой.

Ты оборачиваешься, меряешь взглядом его театральную фигуру. Синие очки, добрая несчастная улыбка. Похоже, действительно слепой. Дружинники уже совсем озверели!

– Привет! – говоришь ты, удивляясь неожиданной теплоте своего голоса. – Мне очень жаль. Как же они тебя забрали?

– Прости. Это просто погоняло, – Слепой противно кашляет. Это он так смеётся. – На самом деле я очень даже зрячий. Тебя первый раз повязали?

– Ага, – говоришь ты, ругая себя за доверчивость.

– Значит, скоро отпустят, – доверительно сообщает Слепой. – Ты только значки, очки поснимай. Тебя шмонать-то особо не будут. На вот, возьми мои тоже. Я у тебя потом заберу. Или через Весельчака с Крысой отдашь.

И Слепой протягивает тебе свои синие очки и горсть значков с булавками.

– Откуда ты знаешь, что я тусуюсь с Крысой и Весельчаком? – изумляешься ты, запихивая к себе в карманы чужие сокровища.

– А что, не тусуешься? – опять кашляет Слепой. – Видел я вас намедни в «Гастрите». Совершенно убитых. Даже позавидовал.

Щелчком открывается замок, и доблестные, но замученные дружинники заводят очередного арестанта. Одного, зато какого. Это Феликс Обалделый. На нём сегодня задубевшая тёртая комиссарская кожанка 20-х годов, бесконечный белый шарф, две пары мешковатых штанов и боевые кеды. Феликс вусмерть пьян. Непонятно, как он держится на своих ногах-пружинках.

– А вот и я, – смеётся Феликс, – давно не виделись. Третий раз за сутки притащили. Не могут они без меня. Анекдот-то слышали? Пошёл мужик в лес поссать, а там медведь. Заодно и посрал!

Феликс, Феликс, Феликс – шелестит по залу. Обалделого знают все. Прямо завидно.

– Хай, пипл! Чё такие невесёлые? – орёт Феликс так, что здесь больше уже никто не спит. Он ни секунды не стоит на месте, ходит по залу как заведённый, заглядывает народу в лица. Король безумных Лир вернулся. – Может, Интернационал споём? Нет? Тогда мою давайте. Подпевайте, ханурики! Травы, травы-муравы! Ой! Ой! Ой! Чё молчите, демоны? Выпить есть?

Открывается дверь кабинета. Оттуда выходит Высокий. Ты не видел его с тех пор, как тебя сюда привели.

– Заткнись ты уже, Стругачёв! Достал! А ты, Фролов, заходи.

Ты соскакиваешь с подоконника и смело идёшь в кабинет за Высоким. Ноги, правда, немного подкашиваются. Но это от усталости, а не от страха.

В большом кабинете без окна над столом скучились портреты Ленина, Андропова и Дзержинского. За столом приятного вида седой мужчина с лучистыми глазами. Только лучи из них выходят холодные и острые. Высокий со скучающим лицом сидит поодаль в углу на стуле. Так что он здесь не главный. Больше в кабинете никого нет. Дружинники ютятся в соседнем кабинете поменьше. На столе два телефонных аппарата – чёрный обычный и белый без диска. Сталинская массивная настольная бронзовая лампа с гербом СССР и горка картонных папок с личными делами. Ты сидишь перед столом. Лампа противно светит тебе в глаза.

– Эх, Андрей, Андрей, быстро же ты покатился. – Седой не смотрит на тебя, изучает папку, открытую перед ним на столе, вздыхает, расстроенно крякает. И так уже пять минут. Что за комедия, думаешь ты. Но кино ещё только начинается.

– Расстраиваешь ты меня, Андрей Фролов. – Седой откладывает папку, поднимает голову, и его лучистые глаза пронзают тебя насквозь. – Комсомолец, лауреат районных и городских конкурсов поэзии, дед коммунист, отец – кандидат, а он тут со всякой шушерой антисоветской по шалманам болтается. Очень, очень грустно, Фролов.

– А что я, собственно, такого или не такого сделал? За что меня задержали? – идёшь ты в наступление, потрясённый глубокой осведомлённостью органов о твоей юной персоне.

– Ты думаешь, мы ничего про тебя не знаем? – голос у Седого бархатный, раскатистый, прямо как у народного артиста. Ему бы по радио выступать. – Мы про тебя, Фролов, знаем больше, чем твоя мать! И про стихи твои, и про баб, и что ты билет комсомольский потерял, и про ансамбль ваш «Каждый человек». Вам по глупости кажется, что это всё игрушки, хиханьки-хаханьки, волосы хной покрасить там, нацепить на себя чёрт-те что, музыку эту слушать дрянную. Секс-пистолеты всякие, Гребенщикова этого фашиста, Хряка полудурочного. – Седой берёт долгую театральную паузу. – Не понимаете, что это война. Самая настоящая идеологическая война. Может, ты хочешь, чтоб американцы нас победили?

Вот этого ты точно не хочешь. Ты хочешь домой и позвонить Объекту.

– Нет, конечно.

– Мы, ваши деды, отцы и старшие братья, каждый день воюем с буржуазной капиталистической идеологией, а вы предаёте нас за музычку, которую специально в ЦРУ придумывают. Песни для ваших групп пишут, чтоб мозги ваши молодые засирать. Вот и наркотики ваши психотропные тоже оттуда, – Седой прекрасно владеет голосом. Ты прямо заслушался. Но вот про наркотики тебе втирать не надо.

– Я не наркоман, – вскидываешься ты.

– Это ненадолго. Посмотри вон на Стругачёва, этого вашего любимого Обалделого. Вообще уже не человек. Петрушка из кукольного театра, – Седой вдруг резко меняет тон на жёсткий, почти кричит, глаза злые-презлые. – Когда, где и сколько раз ты встречался с Черепановым? Отвечай мне!

Ты вздрагиваешь.

– Вчера на «Маяке». И всё, – выпаливаешь ты в ответ. Столь резкий переход от Седого-Штирлица к Седому-Мюллеру впечатляет. Да и вообще тебе всё больше кажется, что ты попал в советский шпионский фильм, в голове за секунду проносятся друг за другом знакомые кадры, голоса накладываются друг на друга: «Ви знаете Зарокова?», «Кто ещё находится на борту “Глории”?».

– И всё? – орёт Седой-Мюллер. – В США звонишь! Песни антисоветские записываешь! С предателем Родины Геннадием Лавровым общаешься! Кто вам дал деньги на запись антисоветчины? Лавров? Черепанов? Сколько дали, когда? Отвечай!

Седой стучит по столу кулаком.

– Какие деньги? Какая антисоветчина? – совсем уже теряешься ты. – Это какой-то бред. Никто нам ничего не давал.

– Конечно! А барабаны тоже не давали? – голос Седого теряет обертона, становится новым – уже третьим вариантом – душевным, почти отцовским. – Андрей, я верю, что ты человек ещё для советского общества не окончательно потерянный. Мы тебя даже не призываем бросать музыку твою там или стихи. Просто подумай – с нами ты или с ними. Образумься. Приведи себя в порядок и снаружи и внутри. Не давай предателям шанса разрушить всё, что мы построили. Ты же русский человек, комсомолец.

Ты морщишься, и тут на сцену выходит Высокий. Видимо, это его тема. Он вскакивает со стула.

– Во-во! Русский, а туда же. Ты знаешь, Фролов, что все твои кумиры: Майк, Гребень и Хряк, все до одного евреи? Да что там евреи – жиды! И настоящие фамилии их – Шульман, Рутман и Эпштейн? Агенты сионизма, сечёшь, Фролов? А сионизм – это что? Сионизм – это фашизм. Разлагают вас, а вы и рады стараться, дурачки.

– А Цой? – спрашиваешь ты Высокого.

– Что Цой? – не понимает он.

– Цой тоже сионист?

– Конечно, – уверенно хмыкает Высокий. – Цой – жид. Все рокеры-шмокеры – жиды. Они под любой фамилией спрятаться могут. Хоть Иванов, хоть Цой.

– Хоть Маркс, – соглашаешься ты, глядя ему прямо в глаза, наливающиеся кровью.

– Что? – Высокий возмущён настолько, что готов снова заломить тебе руку. Но теперь уже до конца, так чтоб хрусть – и пополам. Он глазами ищет поддержки у Седого. Но не находит.

– Так. Хватит балабонить, – строго говорит Седой вам с Высоким, не стремясь развивать вашу дискуссию. – Фролов! Я надеюсь, наш сегодняшний разговор будет тебе уроком. Я запросто могу отправить тебя на пятнадцать суток за твой внешний вид, состояние алкогольного опьянения и нападение на участников рейда. Но из уважения к твоему деду пока не стану этого делать. И родителям на работу пока сообщать не буду. Ещё раз попадёшься – посажу без разговоров, надолго и по серьёзной статье. Понял?

Чего ж тут не понять? Тебя отпускают, чувак!

– Понял, – смиренно отвечаешь ты.

– Может, хоть наголо побреем этого наглеца, Сергей Петрович? – с надеждой спрашивает Высокий. – За Маркса.

– Пока не будем, – степенно решает судьбу твоего хайра седой Сергей Петрович. – Нас очень интересует ваш товарищ Черепанов, Андрей. Его слова, его дела. Боюсь я за него. Не хочу, чтобы парень глупостей наделал, жизнь себе сломал. Но я рассчитываю, что он этого от тебя не узнает. А мы с тобой ещё пообщаемся о нём. Через какое-то время. Понял меня?

Опа. Это что ж такое делается. Он же вербует тебя, Энди. Отпускает, но опускает. Вот так вот запросто. Хочет, чтобы ты стучал на своих… Стучал!

– Так ты понял меня или нет?

– Понял, – тихо, но внятно говоришь ты, глядя в пол.

На полу серый линолеум в белых разводах.

– Тогда свободен. И приведи в порядок внешний вид. Не позорь деда! Умом выделяться надо. Выведи его, Хоронько.

Седой протягивает тебе паспорт. Сво-бо-ден! Скорей на воздух из этой затхлой душегубки. Стучать на друзей? Размечтались, дураки… Ой! Острая боль пронзает твою поясницу сзади. Это Высокий-Хоронько на прощание, не удержавшись, бьёт тебя кулаком в спину. Профессионально бьёт: коротко, хлёстко, по почке, на память, на всю оставшуюся жизнь. И захлопывает железную дверь раньше, чем ты успеваешь обернуться.

Ты ещё держишься рукой за поясницу, но уже забыл о боли, потому что на другой стороне улицы Заслонова переминаются с ноги на ногу замёрзшие Алиска и Мурзилка. Летней питерской ночью совсем не жарко.

– Девчонки! – расплываешься ты в счастливой улыбке.

– Ура! Отпустили! – Они виснут у тебя на шее. Обнимают. Идут рядом. Сияют ярче звёзд в небе. Милые, хорошие, родные, твои.

– Вы что, с ума сошли? А если бы меня там до утра держали?

– Первый раз никогда до утра не держат, – учительским тоном говорит Алиска. – А ты бы без нас сейчас домой пешком пёрся в своё Пукчино. А так на такси поедешь!

Ты обнимаешь мелкую Алиску, поднимаешь в воздух от избытка чувств. И, о чудо, она вроде бы стесняется, виновато смотрит на притихшую Мурзилку.

– Ладно-ладно, герой! Пошли на Лиговку машины ловить. Вам в одну сторону, мне в другую, – говорит Алиска и быстро идёт вперёд, оставляя вас с Мурзилкой позади. И вы идёте молча. Но держитесь за руки. Как-то неправильно это, что ли. Мучительно как-то. Идёшь ты с Мурзилкой, думаешь об Объекте.

Вот и в такси то же самое. Вы сидите сзади. И опять молчите. Мурзилка тихонько, медленно и неуверенно придвигается к тебе. Внимательно заглядывает в лицо. Глубоко дышит. А ты весь в себе. Пережёвываешь свой разговор с Седым и Высоким. Какой-то он совсем не героический получился. Не мальчишовско-кибальчишовский.

– Представляешь, они всё про меня знают, – говоришь ты скорее себе, чем Мурзилке.

– Конечно, дурачок. Они же телефоны прослушивают.

– Я не верил, – уныло говоришь ты. – Но они про вчерашний день знают, а я никому по телефону про это не рассказывал.

– Значит, кто-то из твоих новых друзей им стучит.

– Вот дерьмо! – вылетает из тебя непроизвольно.

– Успокойся.

Мурзилка неожиданно обжигает твои губы своими. Ну вот, дождался.

Ты резко вжимаешь голову в кожаную обивку сиденья «Волги». Не потому, что тебе не нравится. А потому что это неправильно. В первую очередь по отношению к ней. Она такая классная. И заслуживает, чтобы её любили. По-настоящему. А не как Дэн. Ты не Дэн. И у тебя есть Объект. И… Она что, плачет?

– Ну ты чего, Мурзилка? Не плачь, не надо. – Ты в растерянности. – Извини, я сам во всём виноват. Ты могла подумать… Неправильно меня понять. Я сам тебя пригласил, и…

– Нет, нет, это ты извини, – говорит Мурзилка, пытаясь сдержать слёзы. – Размечталась как дура. Я всё понимаю. Она такая красивая.

Мурзилка отодвигается от тебя к своей двери такси. И так вы и едете, не проронив больше ни слова, до самого её дома. Когда она выходит, пожилой лопоухий водитель поворачивается к тебе и говорит:

– Ну и дурак же ты, парень!

И он абсолютно прав.

Ты выходишь из такси. Окна в твоей квартире все тёмные. Странно. Тихоня с Нинкой спать легли? На скамейке у твоей парадной дремлет Дэн. Ничего себе сюрприз! Твой лучший друг дожидается твоего возвращения из кутузки. Класс! Только почему здесь, а не в квартире?

– Дэн, Дэн, – ты легонько трясёшь его за плечо. – Ты чего здесь? Из дома выгнали?

Дэн, встрепенувшись, открывает глаза. Встаёт со скамейки. Прыгает, разминает ноги.

– О, великий поэт наконец-то явился. Не ссы. Ещё не выгнали. Просто разговор есть срочный.

– Разговор? – Какой-то бесконечный день. – Ну пошли ко мне.

Ты разворачиваешься к дверям парадной, но Дэн окликает тебя:

– Нет, давай тут. На, тебе ключи тут Нинка передала. Аж в «Луна-парк» мне их привезла.

Что-то тебе это всё совсем не нравится. Какое-то неприятное чувство, вернее, даже предчувствие тошнотной скользкой волной начинает подниматься из живота к горлу. Сука, сука, уходи! Ты садишься на спинку скамейки, пытаясь унять электричество в ногах, тревожно смотришь на Дэна, который нервно ходит перед скамейкой туда-сюда. Как обгадившийся кот, думаешь ты. Что ж ты наделал, друг? Нет, нет… Ты гонишь от себя гадкую мыслишку.

– Так что случилось-то, Дэн?

– Ну мы же друзья? – И это очень плохое начало. Дэн продолжает свой челночный ход. Он не смотрит на тебя – это тоже очень плохо. Размахивает перед лицом руками, жестикуляция придаёт ему уверенности. Чувствуется, что он не раз проговаривал про себя всё, что сейчас вываливается на тебя из его рта. – Я так понимаю, что у друзей не должно быть секретов друг от друга. Бля, как же тупо это звучит. Короче, мы друзья, у нас группа, и я не хочу, чтобы между нами встали непонятки из-за бабы. Ты же знаешь, сколько групп они развалили. И Битлов, и «Пистолетов»…

– Какая баба? Ты о чём вообще? – истерично-весело вопрошаешь ты.

Хотя тебе уже почти всё понятно. Но есть ещё какая-то надежда.

– Об Объекте, о ком же ещё! – О нет. Надежда умерла. – О твоей безумной ненаглядной Кате. Я знаю, как сильно ты в неё втрескался, и это ещё больше всё усугубляет.

Ты взлетаешь со скамейки и хватаешь Дэна за футболку на груди. Ты ненавидишь его. Тебя душит ярость, перед мокрыми глазами всё плывёт.

– Ты, ты… Гад… – ревёшь ты, тряся Дэна, но горло всё время перехватывает спазмом, и ты не в силах договорить ни одной фразы. – Ты её?.. Ты с ней?..

Дэн терпит твою тряску, хотя мог бы свалить тебя одним ударом.

– Да нет же, чёрт тебя подери. Не трогал я её. Так и знал, что ты не дослушаешь.

Дэн отрывает от себя твои руки и рывком усаживает тебя обратно на скамейку. Ты рычишь и стучишь кулаками о скамейку. Натуральная истерика с соплями и слезами. Будто тебе пять лет, Энди. Посмотри со стороны на эту стыдобу. Возьми себя в руки!

– Мы пошли с ней в кино после смены, – говорит твой бывший друг. – На «Бинго-Бонго».

Суки, суки, суки. Белая ночь, а в глазах темно…

– Ты потащил?

– Она! Сказала, что ты пошёл на Б. Г. без неё и наверняка с той смазливой стриженой девкой, – Дэн старается говорить спокойно. – Она выпила пива перед сеансом. А в кино ни с того ни с сего полезла ко мне целоваться.

– Не верю! – кричишь ты.

Не хочешь верить. Дэн – он один во всём виноват. Хотя ты прекрасно знаешь, что Объекту совершенно нельзя пить, и отлично помнишь, что она творила на выпускном…

– Я сам сначала не поверил. – Чистая правда, кстати, Энди. – Говорю ей, я с девушками друзей ни-ни. А она: я типа и не его девушка. У нас ничего не было. И опять лезет. Короче, я сбежал от неё. Понимаешь, придурок. Отказался от неё из-за тебя! Из-за нашей дружбы. И пришёл тебе рассказать всё, как было. Сижу здесь уже часа три.

А вот здесь твой друг уже немного подвирает. Процеловался он с ней весь фильм как миленький. И очень ему всё нравилось. Тем более что девушка действительно сама проявила инициативу и заверила его в том, что ты на неё прав никаких не имеешь. Только вот как только в зале свет включили – заскребли на душе у Дэна кошки совести. Понял он, как облажался, и помчался к тебе вымаливать прощение. А Объект, протрезвев, тоже очень расстроилась. Переживает. Но откуда тебе всё это знать? Ты можешь только догадываться и обманываться.

– Объект сама полезла к тебе? Так я тебе и поверил! Ты сам облажался, а теперь хочешь свалить всё на неё, – выплёвываешь ты слова Дэну в лицо. – Я знаю тебя. Твою поганую сущность. Ты же ни одной юбки не пропустишь. А Объект, она… Она чистая… Нет же, нет – тебе надо всё испоганить. Всё измазать своими грязными руками!

– Да не ссы ты! Задолбал уже. Я её пальцем не тронул, чистую твою королеву, – Дэн начинает терять терпение. – Зря я, короче, всё это затеял. Я думал, ты мне друг, а ты истеричка.

– Я тоже думал, что ты мне друг. А ты с моей девушкой в кино ходишь целоваться, а потом хочешь от меня понимания за чистосердечное признание. Может, мне тебя тоже расцеловать?

– Пиздец тебя понесло. – А вот теперь уже и Дэн разозлился. Совесть очистил, чувство вины удовлетворил, а тут его ни за что по асфальту мордой начинают возить. И кто? Лучший друг! – Ну и ладно. Значит, всё? Из-за куска жабьей жопы и дружбе конец, и альбому, и группе?

Ты снова вскакиваешь, теперь тебя уже трясёт по-настоящему, с серьёзной амплитудой.

– Сволочь ты! Она не жаба! Понял? Да пошло всё в жопу – и ты, и твой сраный альбом, и «Каждый человек»!

В отчаянии ты пытаешься ударить Дэна и даже чудом попадаешь кулаком в подбородок по касательной. И тут же падаешь назад на скамейку с взорвавшейся снопом искр головой. Прилетела ответочка. Дэн с одного удара отправляет тебя в нокдаун. Ты сидишь с закрытыми глазами, сложившись пополам. Надеешься, что умер. Но нет.

– Спокойной ночи! Отдохни. Успокойся, – слышишь ты прерывистый голос Дэна у самого уха. – Мне твоих баб и слёз не надо. Завтра поговорим.

Тишина. Ты сидишь на скамейке целую вечность, локти на коленях, лицо в руках. Через пальцы текут слёзы и кровь из разбитой брови. А в совершенно пустой твоей голове играет ещё неизвестная тебе жалостливая песня, где глумливый голос Рецептора раз за разом выводит дурацкий приставучий рефрен:

– А когда я в армию уйду, ты будешь трахаться с другим! И будешь целовать и не мои – губы, щёки! Губы не мои, щёки не мои!

Ночь всё никак не кончается. Бездушным слепым роботом ты выводишь гулять отчаянно лающего пёсика. Потом, не снимая кеды, идёшь в свою комнату, берёшь тетрадку со стихами и тащишь на кухню. За окном встаёт солнце, а ты стоишь у металлической раковины с гроссбухом и коробком спичек в дрожащих руках. Листаешь. Читаешь. Прощаешься. Вырываешь страницы со стихами Объекту и сжигаешь их в раковине. Там уже полным-полно пепла. Пепла вперемешку с кровью и слезами. Гроссбух неумолимо худеет. Разбитый нос чешется, разбитая бровь болит, отбитая почка ноет – но ты их не слышишь. Ты слышишь только своё плачущее и канючащее сердце, сердце, растоптанное твоим лучшим другом, сердце, вдребезги разбитое твоей девушкой, которая так ею и не стала, сердце, которое стучит сломанными крыльями в жёсткие рёбра грудной клетки, сердце, которое требует отмщения.

Сейчас, сейчас, говоришь ты ему. Сейчас, сейчас. Ты идёшь в ванную комнату, берёшь в правую руку отцовский станок для бритья. Сам ты бреешься электробритвой. Ею вены не порежешь, даже при большом желании. А вот станком можно попробовать. Но ведь ты же несерьёзно, Энди? Это же идиотизм! А о родителях ты подумал? Но ты меня не слышишь. Как всегда. И думаешь ты только об Объекте и Дэне. О том, как сильно они сегодня пожалеют о том, что сделали. Ты долго смотришь в зеркало на своё бледное веснушчатое лицо. Конечно, Дэн куда красивее. Представляешь, как они целуются. Представляешь язык Дэна во рту Объекта. Слёзы заполняют глаза. Ты резко проводишь станком по левому запястью. Бритва лишь слегка разрезает кожу. Выступает каплями алая кровь. Тебя выворачивает в раковину. Выворачивает желчью и пеной, ты ел последний раз часов семь назад. Под дверью ванной комнаты скулит и скребётся Кузя, чуя, что внутри происходит что-то недоброе. Рвота прочищает желудок, желчь обжигает связки. Ты смотришь на свой жалкий, едва кровоточащий порез, на разбитое лицо в зеркале. Ну и рожа, думаешь ты. И чего они все лезут ко мне целоваться? – вспоминаешь ты Мурзилку с Алиской. Из жалости, наверное. Ты представляешь себя лежащим в гробу со своей разбитой рожей, представляешь, как все подходят и целуют тебя на прощание. И Объект, и Дэн, и Крыса – фу, и даже Слепой… Нет! Слепой! У тебя же в кармане его очки. Ты цепляешь их на нос – в зеркале вылитый Киса Воробьянинов после взбучки от Бендера. Тебе становится неудержимо смешно. Настоящая истерика. И когда ты заканчиваешь смеяться, размазывая кровь и слёзы по замурзанному лицу, папина бритва в руке кажется тебе уже совершенно лишней. Ты кладёшь её на место. Н-да, не будет, похоже, у тебя таких красивых шрамов, как у Больного. И с гробом, пожалуй, пока можно повременить.

На часах девять. Ты в одежде и кедах спишь на кровати, лицом вниз. Подушка вся в пятнах коричневой высохшей крови. Тебя будит телефон. Берёшь трубку, не открывая глаз.

– Мурзилка? Ты чего, с дуба рухнула? Какие ещё извинения? Ты ни в чём не виновата, это я мудак. Слушай, извини, мне чего-то так хреново. Угу. Нет, не будет никакой записи. Да, потому что я псих. В общем, я послал вчера Дэна. Нет, не хочу рассказывать. Не жалей меня. Лучше приезжай. Когда-когда? Прямо сейчас и приезжай.

Ты кладёшь трубку и думаешь, что это такое сейчас было? Ты позвал Мурзилку, чтобы отомстить Объекту или потому что действительно хочешь её увидеть? Да кому ты врёшь? Хочешь её трахнуть. Не слово, а бред какой-то, почему занятие любовью вдруг трансформируется в тупое избиение. Не хочешь ты её трахать. А что тогда? Заняться любовью? Вылюбить? Так ты её любишь или тупо используешь, Энди? Ты же прекрасно понимаешь, что используешь – и это очень некрасиво. Пользоваться её чувством к тебе, чтобы отомстить тому, кто наплевал на твои чувства, – это же подло и гадко, Энди. Чем ты лучше Дэна? Да и пофиг, отмахиваешься ты от надоедливой совести. Это не ты подлый и гадкий. Это весь мир такой. А ты всего лишь сдался. И будь что будет. Всё равно всё валится к чертям.

Нинка-дура замечательно подстригла Кузю. По квартире за тобой ходит микроскопический голодный лев с маленькой гривкой и огромной кисточкой на хвосте. Вы теперь два сапога – пара. Клоун и его клоунская собака. Ты заметил эту метаморфозу только утром перед прогулкой. Хорош же ты был ночью. Про бритву стараешься не вспоминать. Стыдно.

Лежишь в ванне под душем. Просто лежишь и смотришь, как по твоему голубому телу в жёлтых синяках бесконечно стекает прохладная вода. Так тошно, что даже дрочить не хочется. На душе скверно, но вода эту скверну потихоньку вытягивает. Смывает. Ты лягушка. Из анабиоза тебя выводит звонок в дверь.

Мурзилка сидит рядом с тобой на кровати. Прошла сюда решительно, села первая – прямо Жанна д’Арк какая-то. Ты сел рядом. Смотрите друг на друга. Она с участием – своими зеленущими глазами, ты деланно безучастно. А может, и не деланно. Выгорел за ночь. На ней белая футболка и голубые джинсы. На тебе, вот же совпадение, белая футболка и джинсы. Трусы ты надевать не стал. И так еле вытереться успел более-менее. Волосы мокрые. На вертушке крутится пластинка, из колонок заунывно, но ритмично играют шведские романтики «Сикрет Сёрвис». Школьная дискотека какая-то. Может, тебе Мурзилку на танец пригласить?

– Бровь обязательно надо зашить, – голос у неё проникновенный и чувственный. Но ты этого ещё не понимаешь. – Слышишь? Обязательно. Значит, не станешь мне рассказывать, что тут у вас случилось?

– У-у, не стану. – Ты мотаешь мокрой головой. Носу и брови это не нравится. – Я ведь тебе нравлюсь? Правда?

Мурзилка кивает.

Ты встаёшь и снимаешь с неё футболку. Берёшь снизу и стаскиваешь через голову. Мурзилка послушно поднимает руки. Под футболкой голое девичье тело. Ты застываешь, завороженный плавными изгибами, белизной тонкой кожи, её контрастом с тёмными упругими сосками. Видно каждую синюю венку. На фото у Больного было красиво, но сейчас гораздо красивее. Мурзилка встаёт и спускает джинсы на ковёр. Под ними тоже только белизна и чёрный треугольник лобка. Ослепительно красивое, совершенно голое, беззащитное женское тело распростёрлось перед тобой на твоей детской кровати. Да какая она Мурзилка, она царевна-лебедь.

– Не смотри на меня так. Я стесняюсь.

Надо же. Больного не стесняется. А тебя… Мурзилка забирается под твою не очень свежую простыню. Ты скидываешь одежду, ныряешь к ней и окончательно теряешь ощущение реальности. Вы целуетесь, не как с Объектом, а как-то взахлёб, и её нос не мешает (может, потому что он курносый), и боль в твоём носу и брови делает ваши поцелуи только вкуснее и острее. Она всё так же пахнет молоком, но сегодня ещё какие-то сладкие цветочные запахи дразнят твой нос, и ноги у неё такие же прохладные и уютные, как руки, а груди удивительно мягкие и помещаются в ладони. А там, куда ты так рвался, а теперь боишься взглянуть, там так горячо и мокро, и она совсем не стонет, как Нинка или Ленка. Может, ты что-то делаешь не так? На самом деле – всё. Ты всё делаешь не так. Но это неважно. Ей всё равно хорошо. Ей главное, что это ты. И пусть вся эта неловкая возня останется там, под простынёй, вместе с вашими первыми счастливыми стонами.

И это всё? Ты в полном недоумении. Ты даже до конца не уверен, что был в ней. Но тебе было безумно приятно. Ты просто купался, нет – тонул в наслаждении эти полторы минуты. Полторы минуты! Да нет же – это твоё очередное фиаско, Энди. Или всё-таки нет? Ты смотришь на Мурзилку. Её белоснежная грудь вздымается высоко и ровно. Глаза закрыты. На лице покой и счастье. А на простыне расплывается кровавое пятно. Красное на белом. Всё бельё теперь в крови. И подушка, и простыня. Этого ещё не хватало. Ты сидишь на кровати, свесив ноги (словно собрался убежать), тупо смотришь на дело чресел своих и не знаешь, как реагировать.

– Не расстраивайся, – Мурзилка открывает глаза, и они светятся изумрудными лампочками. – Первый раз у всех обычно так быстро.

– Ты-то откуда знаешь? Ты же у нас, оказывается, девочкой была.

– Ну не мальчиком же, – Мурзилка кладёт голову тебе на колени. – Чего ты так паришься? Из-за простыни, что ли? Не бойся, я застираю. Я знаю, Энди, что ты меня не любишь. Но я рада, что ты стал моим первым. Ведь я-то тебя люблю. А для меня это важнее, чем быть любимой. Как и для тебя. В этом мы похожи.

Что-то происходит с тобой. Ты ещё не знаешь точно что. Но точно знаешь, что оно хорошее. Оно наполняет тебя, когда ты смотришь на Мурзилку. Твои обида и жалость к себе перерастают в нежность к другому человеку. Ты любуешься ею. Тебе хорошо с ней. И твоя боль стихает. Она спасла тебя, Энди. «Знаю, что ты меня не любишь» – что за чушь? Ты сам ещё ничего не знаешь, а она знает.

– Да хватит загоняться, Мурзилка, – говоришь ты, непроизвольно гладя короткий жёсткий ёжик волос на её голове. – С чего ты взяла, что я…

И тут звонит телефон, стоящий рядом с кроватью. Ты наклоняешься и берёшь трубку.

– Привет, Андрей! – исключительно бодро, громко и оптимистично говорит трубка голосом Объекта.

– Ну привет! – ошарашенно говоришь ты, нелепо пытаясь прикрыть трубку рукой.

И внутри тебя ни счастья, ни злобы, а только странная досада, что всё так не вовремя. Ты сгорел и возродился. И обновлённый Феникс, похоже, уже не готов млеть, таять и обмирать от голоса Объекта. Но разговаривать при Мурзилке ты с ней не можешь. И не хочешь. Ты говоришь:

– Подожди секундочку, – обращаясь сразу к обеим, и выносишь телефон из комнаты, прикрывая срам аппаратом.

Как только ты выходишь, мгновенно осунувшаяся грустная Мурзилка спускает ноги с кровати и разводит руки в стороны.

– Вот и сказочке конец, – тихо говорит она.

Объект в пижаме сидит на кровати. Накручивает гибкую пружинку провода, идущего от трубки к аппарату, на длинный палец. Осунувшееся лицо её очень серьёзно.

– Слушай, я тут, похоже, наворотила дел вчера. – Ни бодрости, ни оптимизма в голосе больше нет. Только раскаяние.

– Ну да. Я в курсе.

Объект мысленно чертыхается, проклинает болтливого Дэна, встаёт с кровати и начинает нервно ходить по комнате с телефонным аппаратом, прижатым к груди.

– Вот и отлично, что в курсе! – Раскаяние исчезло. Теперь эстафету принимает наезд. Слегка истеричный, но вполне контролируемый. Даже доверительный какой-то наезд. – Ты пошёл на Б. Г. без меня. С одной из этих шлюшек. Жаб, как вы их называете. Я разозлилась. Хотела, чтобы ты ревновал, чтобы ты почувствовал то же, что и я. Я пошла в кино с твоим Дэном. Выпила. Ты же знаешь, мне совершенно нельзя пить. Дальше я ничего не помню. Даже как домой пришла, не помню. Представляешь?

Ты совершенно не хочешь ничего представлять. Напредставлялся уже. Ты хочешь вернуться в комнату к Мурзилке. Её голова ещё как будто лежит у тебя на коленях, и тебя переполняет нежность. Это так удивительно, что ты даже сам себе пока не веришь. Слушаешь себя и молчишь в трубку. Объект понимает твоё молчание по-своему.

– Не знаю, что тебе там наговорил твой Дэн. Но он мне совершенно не нравится. Я просто хотела показать, как ты меня обидел…

Оба дураки. Тебе стоит простить её, Энди. Ведь это же Объект. Она хотела, чтобы ты её приревновал. Ты хотел, чтобы она тебя приревновала. Вы друг друга стоите. Признайся себе. Дэн и Мурзилка всего лишь играли вторые роли в ваших фильмах про любовь и ревность. Актёры поневоле, жалкие статисты…

– Ты просто хотела мне что-то показать или наказать? Знаешь, у тебя всё отлично получилось. Поздравляю! Вот прямо всё получилось отлично, – говоришь ты то, что собирался сказать ей всё утро до встречи с Мурзилкой. Звучит не очень эмоционально, зато искренне. – С Дэном мы из-за тебя подрались, из группы, которую я собрал ради тебя, я ушёл, альбома, который я хотел подарить тебе на день рождения не будет. И всё из-за того, что кто-то, кому совершенно нельзя пить, ревнует на пустом месте!

– Ты что, больше не любишь меня? – То ли Объект хорошая актриса, то ли она действительно переживает. Ей так не хочется терять верного пажа. Придворного поэта. Свою дурную привычку. – Мы расстаёмся? Вот так, из-за такой ерунды? Из-за вашего дурацкого альбома? Мне кажется, что ты больше расстроен из-за ссоры с Дэном, чем из-за меня.

– Да? Тебе так кажется? Знаешь, мне тоже сейчас много чего кажется. Например, что со мной сейчас что-то происходит, что-то новое, что-то очень-очень кайфовое. Так что я тебе даже благодарен. – Эх, всё-таки ты не удержался, Энди. – Но пока я не могу тебе ничего объяснить. И не хочу.

В приоткрытые двери заглядывает уже полностью одетая Мурзилка. Даже в кедах. Ты машинально прикрываешь трубку рукой. Она печально провожает взглядом твой жест и с деланной весёлостью говорит тебе:

– Прощай, Энди. Пожалуйста, помирись с Дэном. Запишите свой альбом. Он классный. И с девушкой твоей у вас всё будет замечательно. Она у тебя очень красивая. Привет ей. А я не хочу быть девчонкой на замену на время ваших ссор.

Мурзилка убегает. Бегает она быстро.

– Блин!

Ты голый, как последний идиот, бежишь за Мурзилкой с телефоном. Провода хватает до входной двери. Ты тупо тормозишь и встаёшь перед ней. Мурзилка уже на улице. Убежала. А ты в ступоре. Рука с трубкой висит вдоль тела. Оттуда снизу в твою ногу продолжает верещать Объект.

– Что это? Кто там говорил? Это что, вчерашняя жаба? Это она? Она всю ночь была с тобой? А я-то, дура, распинаюсь тут перед ним!

Объект бросает трубку. Оттуда к тебе наверх идут короткие гудки. Словно дефисы в предложении. Зачем я, зачем я полюбила идиота? Ты так и не спел свою песню-подарок Объекту. А Мурзилка убежала. Обиделась, дурочка. Обиделась, потому что ты её обидел. Поступил с ней подло. В стиле Дэна. Может, хоть дверь закроешь? И оденешься наконец? Хватит уже раскачиваться в прихожей с телефоном в руках!

Незапертая дверь уверенно открывается, и в коридор заходит чувак в серых парусиновых рабочих штанах и такой же куртке, в панаме и солнцезащитных очках и с большой открытой коробкой в руках. В коробке провода и микрофоны. Телемастер какой-то. Может, дверью ошибся?

Чувак скептически смотрит на тебя из-под очков, снимает панаму, под ней выкрашенный в зелёный цвет гребешок. Вот чёрт! Это же Крокодил. Его что, никто не предупредил?

– Ой, бляха! Что это за мода такая пошла встречать гостей голышом? Нудисты хреновы! Хряк постоянно жопой светит, теперь малышня начала. И что за крутейшая жаба меня чуть не сбила с ног у парадной? Что тут у вас вообще происходит? Ничего не понимаю!

– Я и сам чего-то ничего не понимаю, – говоришь ты совершенно честно.

– Ты в порядке? Сотряса нет? – Крокодил показывает на разбитую бровь. – Альбом пишем?

– Что? – Ёлки зелёные! А ведь не всё ещё просрано, Энди. Почти всё. Но кое-что осталось. – Да, конечно, пишем! Постой здесь минуту, пожалуйста.

Ты убегаешь в комнату одеваться и прибираться, прятать кровавое бельё, открывать окно. Всё ещё можно исправить – стучит у тебя в голове. Через пять минут по ковру детской комнаты крокодилом ползает серьёзный Крокодил, расставляет микрофоны. Ты в самодельных шортах из обрезанных джинсов и в Мурзилкиной белой футболке (она, видимо в спешке, надела твою) с задумчивым лицом наблюдаешь за умелыми действиями Крокодила. Он повелитель проводов, лучший подпольный звукорежиссёр в городе – столько альбомов записал в своей квартире. Теперь вот в твоей запишет. Правда, без Дэна это будет достаточно сложно. Ты тяжело вздыхаешь. Тебе ужасно не хочется делать то, что сейчас всё-таки придётся. Собираешься с силами, берёшь телефонный аппарат, набираешь номер.

– Привет, придурок! Где тебя носит? Крокодил уже здесь. Пишем, пишем. Да мало ли, что ты думал. Не буду. Да, успокоился. В порядке. В полном порядке. Да пошёл ты! Сотряса нет. Наскакивать не буду. Да, знаю – вот такое ты говно. Слушай, иди ты в жопу со своими извинениями. Вернее, иди сюда. Готов, готов. Проору как надо!

Ты кладёшь трубку. Рука ещё дрожит от напряжения. Поговорил! И ничего страшного не случилось. Легче стало. Неужели ты действительно его простил?

– Дэн сейчас придёт, – говоришь ты Крокодилу.

И улыбаешься. Нет, это просто непостижимо, чувак.

В прихожей светящийся довольной улыбкой Дэн, меланхоличный Больной и возбуждённый Рецептор. На полу стоит большущий катушечный навороченный магнитофон Больного. Его внимательно изучает Крокодил, запустивший эту делегацию в твою квартиру.

– Хорошая игрушка, – ставит он диагноз магнитофону.

Ты выходишь из туалета и удивлённо пялишься на Рецептора и Больного. Дэна очень веселит твоя реакция. Он вообще в прекрасном расположении духа. Никак не ожидал, что запись всё-таки состоится.

– Приветики! – Рецептор гримасничает и игриво перебирает тонкими пальцами. – Я тут у вас поиграю немножко на фортепьяно.

– Я решил, что клавишник на записи нам не помешает, – проясняет ситуацию Дэн. – А то у тебя пианино без толку в гостиной прохлаждается. А Рецептор – гений импровизации.

– И аранжировки, – скромно добавляет гений. – Дадим джаз-панка в этой дыре.

Ты в восторге. Ну то есть всем своим видом стараешься выразить скепсис. Получается не очень. Ты-то понимаешь, что Дэн просто внаглую припахал Рецептора тащить мафон от Больного. До чего же он отвратительный тип! Мальчиш-плохиш. Но чего же ты тогда так рад, что он снова рядом? Может, Объект была права в своих подозрениях…

– Тебе же нельзя из дома выходить? – говоришь ты Больному.

– Родаки отпустили под честное слово, что я не буду бухать. Да и потом, кто же у вас будет на басу играть? А ты, я вижу, решил пойти моей дорогой? – кивает Больной на раздутый нос и разбитую бровь.

Да уж. Хорошо хоть царапина на запястье не так заметна, радуешься ты. Вот же стыдоба.

Вся компания перемещается с магнитофоном в комнату. Рецептор находит пианино в гостиной и начинает тренькать. Играет он действительно потрясно. Жаль, что пианино расстроено. Но для панка самое то. Больной с Крокодилом занимаются установкой и подключением магнитофона. Дэн настраивает гитару. Подтягивает струны. Ты подходишь к нему максимально близко. Говоришь тихо.

– Я чего-то не понял, а где наш Тихоня? Ты что, его слил?

– Тихоня слился сам, – говорит Дэн нарочито громко, чтобы слышали все. – Я думал, Энди, мы с тобой главные придурки в нашей группе. Но он, сука, нас перещеголял. Тут, блин, целая история. Ну, Димка с Рецептором уже её знают. А тебе с Геной точно будет познавательно послушать. Наш басист, когда понял, что у него с концом проблема, догадался пойти в районный КВД. И попал он там к злобному доктору по фамилии Шарф, который сразу же взял его в оборот. Стал ему угрожать статьёй и требовать сдать всех, с кем Тиша факался и кто его мог этой лютой гонореей заразить. Тихоня уголовного преследования не ожидал и к прессингу готов не был. Но как настоящий комсомолец любовь свою, хоть она и оказалась с дефектом, сдавать не стал. Тем более что он ни фамилии, ни адреса Нинкиного тогда не знал. Поэтому он выдал Шарфу данные на нашу Ленку-байкершу. Идиот! Лена, понятное дело, очень удивилась, когда с ней связались из КВД. И сначала даже решила, что дело во мне. Но когда она узнала у Шарфа, откуда ветер дунул, приговор Тихоне был подписан без промедления. Все её друзья-байкеры с ней вместе у дома Тихони засели в засаде. Но Нинка их засекла. Поэтому они вчера у тебя и отирались. Чтобы от мотоциклистов не бегать. Надо было им тут и дальше сидеть, носа не высовывать.

Дэн картинно замолкает. Рецептор играет на пианино похоронный марш.

– Ну и? – говоришь ты, в ужасе ожидая страшного Тишиного конца.

– Ху-и! Попёрлись эти придурки Тиша с Нинкой вчера вечером на карьеры купаться. Были замечены и пойманы рокерами. Тихоня в больнице скорой помощи на Будапештской. Переломы рёбер, носа и малой берцовой правой ноги. Лежит на вытяжке. Нинка с ним нянчится. Это она сама мне всё вчера рассказала, когда ключи твои в «Луна-парке» отдавала. Вот что с людями делает любовь.

– Уф-ф! Так мы все, оказывается, молодцы! – Ты рад, что Тихоня жив.

– Легко отделался ваш Тихоня, – подтверждает твои мысли Крокодил. – Рокеров лучше не злить. Они ж бензином дышат постоянно. Безбашенные отморозки!

В дверь настойчиво звонят. Кузя радостно лает.

– А вот и лютый карлик Весельчак со своей тёплой компашкой, – говорит Дэн.

– Надеюсь, они ещё не накидались? – грустно улыбается Крокодил.

А ты идёшь открывать с безумной надеждой, что это Мурзилка вернулась за своей футболкой.

Но Дэн прав, там Весельчак, Труха и Алиска. Вдоволь нарычавшись в прихожей, они идут в твою комнату. Ой, извините, в студию они идут. Под свадебный марш Мендельсона, который бравурно наяривает счастливый Рецептор. Пианино стоит в гостиной у стены, рядом с дверью в детскую и напротив входа в квартиру. Так что Рецептор заприметил Алиску сразу, как только она вошла.

– Наконец-то моя девчулечка пришла! – кричит Рецептор проходящей мимо него фотографине.

– Ага. Сейчас. Губу закатай, – говорит Алиска, но с интересом смотрит на сумасшедшего пианиста.

– Злая. Люблю таких. – Рецептор переходит на битловскую «Мишель».

Крокодил смеётся, наблюдая за ними:

– Вот же чудной чувачок!

Весельчак, увидев Больного с басом, удивлённо делает рот буквой «О»:

– Тихоня-то как изменился! Вот что трипак проклятый с человеком делает.

Все ржут. Цирк какой-то, а не запись альбома. Совершенно несерьёзные люди. Одним словом – бездельники.

Труха подходит к тебе и с сочувствием смотрит на бровь.

– Это тебя на Заслонова так отделали? Капитально.

Да нет. Это меня лучший друг в лучших купчинских традициях отделал, хочешь сказать ты, но Крокодил говорит первым:

– Так. Внимание, плютики! Всё подключено, подзвучено. Прогоняем всё целиком один раз с фоно. Потом пишем пробник одной песни. Если норм, пишем альбом. Ну что, чувачки, сделаем это?

И вы разом, точно октябрята в классе, отвечаете ему:

– Да!

– Тогда поехали! С чего начнём? – Крокодил смотрит на Дэна.

Интуитивно выбрал его главным, расстраиваешься ты.

А Дэн доволен.

– С «Каждого человека», естессно.

Все становятся с инструментами, а Весельчак садится к барабанам. Блин! Вы реально выглядите как взрослые музыканты. Настоящая банда. Ещё бы играть научиться. Алиска с фотоаппаратом забирается на твой письменный стол, чтобы стрелять по вам оттуда.

Крокодил командует:

– Раз, два, три!

Начинается песня. Но ты не вступаешь вовремя. Ты вообще не вступаешь. Ты ушёл в себя. Что-то идёт не так.

Дэн кричит:

– Энди! Энди! Проснись, чудила!

Но ты не спишь. Ты просто не хочешь петь в пустоту. Нет смысла. Ты скрещиваешь руки на груди. Хмуришься. Тебе нужно додумать эту мысль до конца. Ты не можешь и не хочешь петь без…

– Стоп, стоп, стоп. Что случилось? – К тебе подходит обеспокоенный Крокодил.

– Извините, парни. – Ты выходишь из ступора. Ты всё понял. – Мне срочно нужно позвонить одному человеку. Очень-очень нужно. Больной, можно тебя на минутку.

– Блин! Похоже, всё-таки сотряс есть, – расстроенно говорит Дэн, глядя на тебя с жалостью.

Ты уводишь Больного на кухню. Подальше от чужих глаз и ушей. Умоляюще смотришь ему в глаза.

– Дим, ты не помнишь телефон Мурзилки?

Больной улыбается мудрой всепонимающей улыбкой.

– Ну помню.

– Дай!

– У, как тебя прижало, – смеётся Больной.

– Дашь? – Пусть смеётся, лишь бы дал телефон.

– Запоминай, – Больной снова серьёзен. – Только учти – обидишь её, убью.

Ну что, сверим часы? На моих фантомных и твоих настенных уже половина третьего. Запись дебютного альбома ленинградской панк-группы «Каждый человек» подходит бодрым шагом к своему логическому и фактическому концу. Музыканты выложились на все сто, вложили в песни души, пот и слёзы. Я сказал – слёзы? Ну да, правда, только Крокодиловы и только от смеха. Смешного было много. Собрались же почти одни клоуны. Ещё и девчонки симпатичные в студии, ой, извините, квартире тусуются. Перед ними же обязательно нужно повыпендриваться. Особенно Рецептор старался. Ты даже его выгнать хотел. Ну невозможно же смеяться всё время. Не знаю, была ли у кого-нибудь ещё такая потешная запись. А завершаете вы альбом его главной песней – той, что предназначалась не будем говорить кому, а теперь досталась и полюбилась всем. Особенно девчонкам. Они даже напросились на подпевки, и Крокодилу пришлось выдать Алиске с Мурзилкой запасные микрофоны. Да-да – Мурзилке! Она вернулась. Ты заманил её глупой историей о том, как тебе жизненно необходимо немедленно вернуть свою счастливую футболку, в которой она сбежала. Ну не записать без неё альбом, и всё тут. И только уже здесь, на кухне, ты объявил Мурзилке, что лишь она одна может спасти запись вашего альбома, потому что ты хочешь его петь ей и только ей. Разве она могла уйти после этого? И вот сейчас вы никак не можете расстаться с последней песней. Припев уже спет раз пять, а гадский Дэн снова пилит его на своей гитаре – и ты орёшь, и девчонки вместе с тобой орут, отплясывая на письменном столе:

– Зачем я, зачем я полюбила идиота?

Вот уже и Крокодил не выдерживает и тоже бросается подпевать припев в микрофон Больного. Припев повторяется ещё и ещё… И ещё.

Весельчак поднимает палочки, кричит:

– Всё! Хватит! Сволочи! Загнали! Не могу больше!

Алиска и Рецептор игнорируют его вопли и снова заводят:

– Зачем я, зачем я…

Дэн сдаётся:

– Закончили! Баста!

Крокодил подбегает к магнитофону и щелчком выключает его. Играть продолжает только неугомонный Рецептор. Он-де только разошёлся, а вы уже всё. Сла-ба-ки!

– Всё, битнички! Поздравляю! – торжественно заявляет Крокодил. – Альбом записан! Всем спасибо, все свободны!

– Ура! Джаз дует! – вопит Рецептор.

Дэн бросается к тебе обниматься (ты даже не успеваешь отпрянуть) и случайно задевает грифом гитары разбитую бровь. Боль такая, как будто он разбил её по второму разу. Кровь заливает глаз. Ну вот, смеёшься ты, ни дня без травмы. И обнимаешь своего шального друга. Мурзилка уже рядом с тобой, тянет тебя за руку в ванную к аптечке, чтобы обработать рану. А в комнате продолжается чёрное веселье.

– Мы сделали это! – ревёт Весельчак, запрыгивает на Труху и заваливает его на пол, попутно сваливая хай-хэт.

Больной бросается на них сверху. На полу образуется куча-мала из радостно вопящих музыкантов. К ним присоединяются Дэн и Алиска.

Рецептор бежит к ним:

– Меня забыли, канальи!

Плюхается сверху на барахтающуюся гору весёлых сумасшедших тел. Крокодил поднимает свой хэт и замирает у барабанов, с любовью глядя на этих балующихся детишек, только что записавших крутейший альбом.

А вы с Мурзилкой всё пропускаете. Потому что ничего сейчас не видите. Вы стоите в густой темноте ванной комнаты и целуетесь, целуетесь, целуетесь. И нет ничего сейчас в этом мире, что было бы для вас важнее и нужнее этого бесконечного поцелуя.

Куча из музыкантов на полу каким-то фантастическим образом саморазобралась минут десять назад. Крокодил ходит по комнате и деловито сматывает провода. Ему помогают Дэн, Весельчак, Больной и Труха. Больше в комнате никого. А, вру. Есть ещё Кузя. Вот уж кто рад, что запись закончилась. Бегает за проводами и тявкает в полной уверенности, что все с ним играют.

– Как ваш альбом-то называется? – спрашивает Крокодил.

– Ещё не придумали, – Дэн сам изумляется тому, что говорит. – Вот мы ослы!

– Не ссы. – Весельчак, как всегда, оптимистичен и краток. – Придумаем.

– «Нессы» – отличное название, – радуется Дэн. – Очень поэтическое. Энди понравится. Спасибо!

– Давайте послушаем, что записали, – подаёт идею Труха. – Интересно же!

– Давайте. Вдруг Крокодил забыл на запись нажать! – смеётся Больной.

– Эй, эй, не надо без меня ничего слушать, – взвивается Дэн. – Я в «Луна-парк» бегу. Давайте завтра.

– Точно. Давайте завтра у меня все соберёмся! – предлагает Больной.

И, конечно же, все с ним немедленно соглашаются. А чего спорить-то? В воздусях создателем злого рока разлиты спокойствие, умиротворение и немереная гордость. Да, да, да – мы сделали это! Записали факин альбом! И ещё любовь ароматами разлита в этом разряженном жарком панковском летнем воздухе. В данную секунду – братская.

– А вы, чувачки, поможете мне барабаны домой отвезти. Хокей? – обращается Крокодил к Весельчаку и Трухе.

– Не вопрос! – Труха смотрит на Крокодила взглядом, полным нежности и уважения. – Спасибо, что записал нас, Гена. Очень рад… Чёрт!

Из гостиной раздаётся страшный грохот. Все стремглав несутся туда. Даже вы с Мурзилкой прибегаете и подслеповато щуритесь на свет после тёмной ванной.

На обрушившемся диване сидят два перепуганных зайчика – Рецептор и Алиска. Гениальный пианист белее первого снега.

– Да, Рецептор, не ожидал я от тебя такой прыти, – сетует Больной.

– Ай-ай-ай! – грозит пальчиком парочке на диване Весельчак. – На минуту вас оставить нельзя. Ах, Алиса, Алиса!

– Ну ты попал, Рецептор! – зловеще говорит Дэн. – Сломал антикварный диван. Знаешь, сколько он стоит?

Рецептор в ужасе.

– Мы ничего не делали. Ничего! Просто сели.

– Ага, – подтверждает Алиска.

Смешно, конечно, и можно бесконечно продолжать стебаться, но тебе их жалко. Они замечательные и просто созданы друг для друга. А тебе сейчас хочется, чтобы все немедленно были счастливы. Как ты, например.

– Не парьтесь, детишки, – расслабленно говоришь ты. – Диван такой и был. До вас постарались. Есть тут у нас умельцы.

Весельчак с Трухой ловко переворачивают диван, осматривают.

– Тут работы на полчаса, – обещает Труха. – Завтра вечером после завода с Весельчаком и инструментами к тебе заедем и сделаем. А потом вместе к Больному пойдём альбом слушать.

Какие же они с Весельчаком классные!

– Супер! Спасибо, друзья! Порадую родаков. Хотя, может, они сегодня и не заметят ничего с дороги. – Ты и сам-то не особо веришь в то, что сейчас несёшь.

– Хорошо с вами, отцы, – говорит Дэн, – но мне пора бежать в «Луна-парк»! Энди, честное слово, в кино сегодня не пойду! Даже с тобой!

– До завтра, дебил! – добродушно прощаешь ты другу его дурацкую циничную шутку. Сейчас она не может тебя ранить. Сейчас ты сверхчеловек и тебя ничего не может ранить. Потому что у тебя есть Мурзилка.

Полдня ушло на то, чтобы привести твою квартиру в порядок к приезду родителей. Казалось, что этот свинарник, в который она превратилась за четыре дня, никогда не разберётся. Ан нет – Мурзилка с Алиской всё отдраили. Тебе даже показалось, что твоя комната никогда ещё не была такой чистой, как после их уборки. Почаще бы родители уезжали! Блин, да за эти четыре дня без них ты целую новую жизнь прожил. Взрослую жизнь. Весельчак с Трухой опять установили диван-ловушку на грустные обломанные ножки и уехали с барабанами к Крокодилу. Рецептор понёс к Больному магнитофон, а Алиска увязалась за ними, якобы смотреть фотолабораторию. Ага, все так сразу ей и поверили. Клёво, что они с Рецептором познакомились в твоей квартире на записи вашего альбома.

В общем, все разбежались. И вы остались вдвоём. Два часа вы не вылезали из постели. У тебя теперь к болящему носу и разбитой брови прибавились синие губы. Снизу тоже всё саднит. Приятно саднит. Ты порвал уздечку. До сегодняшнего дня ты и не знал, что у тебя есть уздечка. Но она есть, и ты счастлив, что порвал её на скаку. Впрочем, ты просто счастлив. Вы бы, наверное, так и не вылезли из кровати до приезда твоих родителей, если бы Мурзилка вдруг не вспомнила, что мама просила её быть дома к семи. Помочь ей с грибами. Они там, видишь ли, за колосовиками поехали и без Мурзилки им их не разобрать и не почистить. Бред какой-то! У вас-то точно есть сегодня занятие поинтереснее. Но Мурзилка девушка ответственная, и ты идёшь провожать её до дома.

Держась за руки, вы подходите к переходу через проспект Славы. У обоих – ёжики на головах. У тебя, правда, подлиннее. Оба, как и утром, – в джинсах, кедах и футболках – она в твоей, ты в её. Вы прилетели сюда на звездолёте из далёкой галактики Альфа-Фигальфа, где вам и выдали эту униформу, ребята. И дали вам важное задание – целоваться на каждом углу на глазах возмущённых землян. И вы пока отлично справляетесь с заданием. Пока горят красный и жёлтый – вы целуетесь. На зелёный перебегаете проспект. И снова целуетесь. Пробовали идти и целоваться, но это крайне неудобно. Всё-таки лучше встать. А потом снова пойти дворами, взявшись за руки, мимо окон пятиэтажных брежневок, с завистью глядящих на вас поверх густых кустов сирени.

– Так получается, что ты ни разу не выходил в Эфир? – спрашивает Мурзилка и покусывает опухшую губу.

– Не-а. – Какие у неё всё-таки огромные глаза. А нос не такой уж и курносый. (Такой-такой.)

– А я раньше могла там целую ночь проторчать. Это такое удивительное чувство. Так здорово! Из-за какого-то сбоя в телефонной сети ты можешь общаться сразу с кучей незнакомого народа. Фантастика! Как будто весь мир у тебя на связи. Набираешь номер в телефоне, который тебе выдали по большому секрету, и никогда не знаешь, с кем будешь говорить. Как в космос выходишь. Там такие звуки фантастические, гудочки, дребезжание, словно голоса Вселенной. Ну и человеческие голоса тоже, конечно. Много. Все стараются друг друга перекричать. Сказать что-то важное. У меня куча друзей из Эфира. Мы иногда собираемся. Это они придумали звать меня Мурзилкой. А в Эфире я была Пальмирой. Ира – Пальмира. Глуповато, да? Поэтому я с удовольствием стала жёлтым пушистым зверьком в красном берете.

Ты смотришь на свою Мурзилку пьяными глазами, хотя сегодня ничего не пил, и тебе совершенно всё равно, что она говорит. Не давая ей закончить, ты останавливаешься, притягиваешь её к себе, и вы вязнете в поцелуе в каком-то очередном дворе между пятиэтажками, рядом с мотоциклом с коляской, припаркованным недалеко от парадной. В кустах для вас пиликают на своих скрипочках тощие северные цикады. С деревьев поют вам гимны любви славки, зяблики и пеночки. В небе трубят вам осанну восхищённые ангелы…

– Опа! Опа! Опа-па! Зырьте, кто у нас тут нарисовался! – А это что-то уже совсем не ангельский голосок. Глумливый, прокуренный, резкий и гадкий.

Ты отрываешься от пьяных вишен Мурзилки и оборачиваешься прямо на сакраментальный вопрос.

– Ты с какой стороны будешь, пацанчик?

Перед вами стоят три невысоких кряжистых паренька: три гопника вульгарис, яркие представители своего рода в зелёных ватниках, подпоясанных армейскими ремнями с тяжёлыми бляхами, наверняка залитыми свинцом. Ты даже не успеваешь испугаться, а уже машинально прячешь Мурзилку за спину. Но она, дурочка, упрямо встаёт рядом. У одного пришельца в руке молчит бывалый кассетник «Электроника». У другого из кармана торчит пустая бутылка от пшеничной водки. Ещё один, со странно знакомым тебе рябым от оспин лицом, самый модный из троицы, в синей кепке «Речфлот» и литых резиновых сапогах, смачно сплёвывает тебе под ноги. Тебя всегда интересовало, откуда в гопниках столько слюны. Может, их слюнные железы постоянно раздражены алкоголем и табаком? Или это результат изнурительных тренировок. Ты молчишь. Что бы ты сейчас ни сказал, игра дальше будет только по их правилам. Гопник с магнитофоном зачем-то включает музыку. Видимо, он меломан и хочет мочить тебя под любимую песню. Когда меня ты позовёшь, боюсь, тебя я не услышу, поёт Кузьмин. Эх, сейчас бы Дэна позвать, да боюсь, он тебя не услышит.

– Тёлку эту я знаю. Это Жекина сестра, – говорит обладатель магнитофона. – А фраер этот мне чё-то не нравится. У нас так не ходят. Зырьте – кто-то его уже подрихтовал.

Прыщавый паренёк с бутылкой хмурит белёсые брови, хочет быть ещё страшнее.

– Ты чё, оглох, конопатый? Отвечай, с какой стороны, сыняра?

Сыняра? Да ты, пожалуй, меня младше года на два, думаешь ты. Может, ещё и обойдётся всё. Надо попробовать их уболтать.

– «Динамик» слушаете, пацаны? Правильно. Кузю уважаю. Нормальный музон лабает. Я тоже музыкант…

– Музыкант! – смеётся Речфлот. – Я хуею с него, бля. Где-то я тебя видел, музыкант.

Нет. Не проканает разговор. Парни очень хотят подраться. А ты идеальная груша, Энди.

– Э! Ты зубы нам не заговаривай, пацанчик. – Гоп с бутылкой заводится, ну то есть в прямом смысле пытается завести себя, раскочегарить свою злость, довести себя до кондиции. – Чё ты весуешься? Чё ты лыбишься? Чё ты крутишься тут? Ты хоть знаешь, чей это мотик?

Запах перегара от парней такой отвратительный, что ты боишься, как бы тебя сейчас не вырвало.

– Всё. Хватит. Я знаю чей. Захаровский мотик. А мой брат – его лепший кореш. – Мурзилка выходит вперёд. Смелая. Ты снова пытаешься встать перед ней, а она кричит на гопарей. – Если не пропустите нас…

– Заха-а-ар! Точно, бля! Я тебя вспомнил, музыкант, – радостно визжит Речфлот. – Это ж тот самый крашеный сучонок с той стороны, что Захара отметелил. Втроём, сука, напали на него. А теперь, бля, он к нам пришёл. Совсем страх потерял. Думал, чёлку состриг, так я тебя не узнаю? Я же говорил, что тебе пиздец!

Вот теперь тебе действительно страшно. Страшно, что Мурзилке может сейчас достаться из-за тебя. И в животе у тебя ничего не тянет. И ноги не трясутся. Наоборот, в голове всё чётко, ясно и прозрачно. Надо бежать. Хватать Мурзилку в охапку и бежать. Улетать на хрен на родную планету из этого сраного зоопарка… С красавчиком Дэном тебя перепутали – вот же смех. Нарочно не придумаешь…

Но бежать поздно. Парень с бутылкой быстро, по-волчьи, обходит вас с Мурзилкой. Ты пытаешься держать его в поле зрения. Вы в окружении. В очень плохом окружении.

– Ты кого привела, дура, блядь? – орёт Меломан Мурзилке, плюясь через твоё плечо. – Давай вали домой. Мы тёлок не трогаем. Жеке привет передавай.

Паренёк с бутылкой присаживается и бьёт её о поребрик. Вы с Мурзилкой вздрагиваете от пронзительного звона. Теперь у него в руке розочка с острыми лепестками, любимое оружие гопоты. Смотреть на розочку больно. Ты хватаешь козла за запястье, пытаешься вывернуть руку с опасно торчащими длинными языками стекла.

– Помогите! – отчаянно кричит Мурзилка. – Захар!

– Тихо ты.

Гопник с магнитофоном толкает Мурзилку, и она спиной падает на газон. Всё происходит быстро. Очень быстро. Ты продолжаешь выкручивать руку с розочкой. Только бы не допустить этот смертельный цветок до Мурзилки. Она встаёт с газона. Ты видишь, что она в порядке. Но упускаешь из виду, как Речфлот достаёт из-за голенища сапога заточку и коротким движением всаживает её тебе в спину.

– Н-на!

Горячо спине. И в глазах почему-то темно. Ноги какие-

то ватные. Как будто резко устал. Не отпуская руку гопника с розочкой, ты тяжело садишься на тёплый асфальт. Сейчас, сейчас ты встанешь, только отдохнёшь немного… Где-то далеко-далеко дико кричит Мурзилка:

– А-а-а! Сволочи! Вы же убили его! Убили!

Меломан и белобрысый с розочкой убегают. А Речфлот остаётся стоять рядом с тобой не в силах оторвать взгляд от густой чёрной крови, вытекающей из твоей раны. Смотрит, как будто не верит, что это сделал он. На его лице то ли кривится улыбка, то ли это просто судорога губ. Мурзилка стоит на коленях перед тобой на асфальте, среди битого стекла, обнимает и не даёт упасть на спину.

– Мурзилочка, – тихо шепчешь ты, – иди домой. Всё будет хорошо.

Из ближайшей парадной выбегают три похожих друг на друга мужика. Будто бы это один человек, растроившийся с разницей в пять лет. Это братья Захаровы. Или просто Захары. Старший и средний с пшеничными усами. Младшего ты уже знаешь. Но сейчас он не в дембельском наряде. Все три брата в синих лёгких тельниках, трениках и тапочках. Они подбегают к вам.

– Помогите! Пожалуйста, помогите! – молит Мурзилка.

– Ирка, так это ты орала? – удивляется средний Захар. – Твой, что ли?

– Ах ты ж ёбтать, – говорит старший, увидев заточку в твоей пояснице.

– Зацени, Захар. Прилетела гондону ответочка, – Речфлот гордо вразвалочку подходит к Захару-младшему. – Это же тот каратист, бля, что у винного на тебя прыгал.

– Да ебанись ты, Водик, – это не он. Я того отлично помню. Чёрта челкастого. Ну и мудак же ты… – Захар-младший больно стучит указательным пальцем по лбу опешившего мстителя.

– Херово дело, – говорит Захар-старший. – Но пока живой. Заточку только не трогайте до скорой.

– Неотложка не успеет. Надо его в больничку скорой помощи везти, – говорит Захар-средний.

Речфлот смотрит на них ничего не понимающим мутным взглядом.

– Ребят, да вы чё? Совсем ёбу дались? Он же с той стороны!

– Какой же ты всё-таки придурок, Водик! – тяжело вздыхает Захар-старший. – Ты за хулиганку или за убийство хочешь срок мотать? Ты ж теперь по взросляку пойдёшь, не то что раньше.

– Чё? – недоумевает Речфлот. – Чё?

– Хуй в очо! Пошёл на хуй отсюда. – Захар-средний садится на мотоцикл. Заводит. – Грузите его. Только аккуратно. И девчонку отцепите. Ира, отпусти его. Так надо.

Мурзилка перестаёт рыдать.

– Нет! Нет! Не надо. Я с ним поеду.

Мурзилка влезает в коляску мотоцикла. Захары – старший и младший бережно кладут тебя в коляску на живот, головой на колени Мурзилке.

– Ты это, девка, извини меня, – вдруг что-то проясняется в голове под кепкой «Речфлот». – Похоже, попутали мы твоего пацана. По пьяни. Не со зла.

Все молчат, только ты стонешь да мотоцикл кряхтит, фырчит, издаёт весь спектр известных ему неприличных звуков, но всё-таки заводится.

– Тут ехать-то минут пять от силы. Может, и дотянет, – говорит Захар-старший Мурзилке, поглядывая на твоё белое лицо, – только не давай ему засыпать.

Мотоцикл срывается с места и летит, прорываясь дворами к Будапештской улице, и выныривает на неё прямо у пивбара «Аквариум». Твоя голова удобно лежит правым ухом на мягких ногах Мурзилки. Её лицо склонилось к твоему. Почему-то вверх ногами. Лицо вверх ногами. Вот смехотура. Такое большое. Такое смешное и родное. Ужасно хочется её поцеловать. Но что-то навалилось на тебя и не даёт ни повернуть, ни поднять тяжёлую голову. А Мурзилка, глупая, всё плачет и причитает:

– Энди, миленький. Только не засыпай. Только не умирай.

Умирать? О чём это она? Ерунда какая-то. Ты даже и не собирался. Это прошлой ночью всё было плохо и в голову лезли такие дурацкие мысли. А сейчас у тебя всё супер. Лучше не бывает. Ты со своей любимой девушкой летишь через Вселенную в маленькой рычащей ракете. Вы сегодня записали лучший в мире альбом лучшей в мире группы, потом разделались с бандой гопников-меломанов, а теперь летите к сияющим звёздам. Ты хочешь успокоить Мурзилку. На твоём пергаментном лице появляется подобие улыбки. Пытаешься ей что-то сказать. На губах лопается кровавый пузырь.

Мотоцикл с визгом тормозит и останавливается у приёмного покоя больницы скорой помощи имени Джанелидзе. Захар-средний выскакивает из люльки и бежит внутрь.

А к коляске мотоцикла подлетает крылатый лев с Банковского мостика. Твой верный крылатый друг с горящим фонарём над грустной мордой. Ты понимаешь, что сидишь в коляске один. Мурзилка куда-то исчезла. Но тебя это совершенно не беспокоит. Вы обязательно встретитесь. Ведь она ждёт тебя там, куда ты сейчас полетишь. Ты совершенно цел, здоров и бодр. Заточенный напильник из спины бесследно исчез. Нос и бровь больше не болят. Ты легко запрыгиваешь на льва, он взмывает в высокое серое небо и летит в сторону центра. Под вами конструктивистским ковром стелется прекрасный Ленинград. Твой любимый город. Самый красивый город на Земле. Лев летит над лихим болотом Лиговки, над золотыми крестами Владимирского собора и высаживает тебя на улице Рубинштейна прямо перед домом номер 13. Ленинградский рок-клуб! Что за сейшен у нас сегодня? Перед входом висит большая афиша «В 19:00 концерт группы “Каждый человек”. Вход свободный!». Как же ты мог забыть про свой собственный концерт, лох? И почему во дворе и перед входом никого нет? Да потому что все уже внутри. И концерт идёт полным ходом. Даже снаружи слышно, какой там бешеный драйв на сцене. Но как такое может быть? Они что, играют без тебя, Энди?

На входе никого. Ты беспрепятственно забегаешь в тёмный зал, полный танцующего кричащего народа. Со сцены звучит песня «Каждый человек», но разглядеть, кто там играет, ты никак не можешь, потому что оттуда ярко светят прожекторы, а вокруг тебя беснуется в яростном пого море обезумевших людей. Ну надо же – кресла убраны долой, сидячих мест просто нет, а зал забит до отказа. В толпе мелькают знакомые тебе счастливые радостные лица: вон скачут твои родители, а вон мама Дэна, Объект отплясывает с Феликсом Обалделым. Ты продираешься сквозь толпу к сцене, но никак не можешь пока увидеть музыкантов. Зато знакомых лиц всё больше и больше. Да тут вообще все: Хряк, Крокодил, Ник, Боб, Ленка, её мамаша, Крыса, Черепанов, твои одноклассники и учителя, дедушка с покойной бабушкой. Даже Курт Воннегут! И все они в экстазе подпевают тебе. Да-да, тебе – ведь теперь ты видишь, что на сцене ты, Энди. О, как же ты крут! Ты застываешь перед сценой, не в силах налюбоваться на самого себя, и тебя чуть не сбивает с ног неистовствующая толпа. И вот уже ты прыгаешь вместе со всеми и подпеваешь себе на сцене:

– Каждый человек полон красоты, каждый человек – дети и цветы!

Теперь ты видишь счастливые лица музыкантов. За барабанами отрывается Весельчак – он побрился наголо, а в ноздре блестит английская булавка. На басу перебирает перевязанными пальцами Тихоня в пиджаке на голое тело. На втором басу колбасит Больной с носовым платком, повязанным на голову. Дэн весь в коже нагло занимается любовью с ярко-алой гитарой – она стонет под его рукой что есть сил. Трухе жарко, он в одних клетчатых штанах лихо дует в свою трофейную губную гармонику. На подпевках – Нинка и Алиска в меховых шортах и лифчиках. А ты, Энди, в леопардовых штанах, весь в татуировках и шрамах, с красным ирокезом на голове, крутишь микрофонную стойку и орёшь:

– Всё равно не верю, что все люди – звери!

Кто-то хлопает тебя по плечу. Ты оборачиваешься. Это Мурзилка. Твоя Мурзилка. На её вдохновлённом лице зелёные глаза сияют восторгом. В них отражаются прожекторы со сцены. А может, и звёзды. Звёзды со сцены. Мурзилка целует тебя в губы. И тут всё вокруг начинает плавиться, идти огромными коричневыми пузырями и сгорать у тебя на глазах, будто старая плёнка на экране кинотеатра. И остаётся только бархатная чернота вокруг. И кричащая тишина. И невесомость. А потом появляются гудки, много коротких гудков и странных космических звуков, и голоса. Множество голосов и все хотят тебе что-то сказать. Именно тебе. Миллионы разных голосов зовут тебя: Энди, Энди, Энди, Энди! Так – спокойно! Ты в Эфире, Энди! Точно-точно. Здесь всё так, как тебе рассказывала Мурзилка. А вот и её голос. Это она, она – ты точно знаешь, что это она… И она говорит тебе:

– Привет!

– Привет!

– При…

Привет, Энди! Сейчас я сосчитаю до трёх, и ты проснёшься. Да-да, конечно, я помню, что ты не спишь. Но ты всё равно проснёшься. Слышишь? Просыпайся. Тебе нельзя засыпать, чувак, иначе ты никогда, никогда больше не вспомнишь ничего из того, что с тобой было в течение этих шести бесконечных дней сумасшедшего лета 84-го года. Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз…