Четыре месяца пролетели очень быстро.

Начну с главного: я был к такому не готов. Только собравшись уезжать из Курмыша, я по-настоящему понял, сколько здесь накопилось за эти годы. И всё это было фактически завязано на мне. И всё это нужно было либо упаковать с собой, либо передать надёжным рукам, либо объяснить три раза на разных языках, чтобы не сломали без меня.

Разумеется, Григорий оставался старшим. Он — Строганов и де-юре мой отец. Кому как не ему тут за всем приглядывать.

Была мысль забрать с собой Семена. И честно, я почему-то был уверен, что это вопрос уже решённый, но, когда поднял эту тему, он сказал.

— Хватит с меня походов. По лету поеду с женой в свою деревеньку, хозяйство налаживать. Поживу для себя.

Я не стал спорить. Семёну шёл пятый десяток… по идее ещё не старый, но… в общем, я не стал уговаривать. Если человек говорит хватит, значит, действительно, хватит. Но я был рад тому, что Лёва согласился поехать со мной. Разумеется, с Авдотьей и сыном, куда же без них. Глав с Мин и дочкой согласились без раздумий. Богдана с семьёй я тоже забирал. Нечего Богдану на границе делать, когда его голова мне в Москве пригодится. И, разумеется, Доброслава с семьей я тоже забирал. Не самому же мне орудия лить…

Жена тоже не мелочилась и уговорила переехать с нами своих подруг. Олена, Инна… Федора я думал оставить здесь, но не разделять же жену с мужем? К тому же я был только рад. Ведь чем больше рядом будет своих людей, тем легче мне будет.

С Ратмиром мы говорили отдельно, долго, под вечер в горнице, при свечах. Он оставался за главного по хозяйственной части: склады, деревни, крестьяне, торговля. Воислав при дружине вместе с Григорием. Майко вёл все бумажные дела, голубиную почту и вместе с Меньшиковым ведовал делами порохового завода.

И, к слову, главный разговор с Ратмиром касался пороха.

— Слушай внимательно, — сказал я. — Две трети всего пороха, что здесь производится, пойдут в Москву, ко мне. Обязательно следи за тем, чтобы порохом вдруг не начали торговать здесь.

— Думаешь, Майко…

— Не знаю, — перебил я Ратмира, — но лучше пусть знает, что за ним наблюдают. Верить в таком деле никому нельзя.

— Понял, — сказал Ратмир.

— Молодец. Слушай дальше. Порох будешь посылать в коробках, что и воск будут перевозить. Отдельными партиями, с надёжными людьми и не всё сразу. Сопроводительные грамоты Майко оформит, но ты для вида возьми их на денёк, чтобы почитать. Так он будет чувствовать, что ты контролируешь его. — Ратмир кивнул. — Оставшуюся треть пороха в пороховой склад в крепость будешь увозить. По соли договорился с Суздалем до конца следующего года, — объяснял я, загибая пальцы. — Лён идёт через купца Даниелюса Купериса…

— Это тот, которого мы от разбойников спасли? — перебил меня Ратмир.

— Да, он самый. Со мной вёл дела честно, но ты всё равно Майко позови, чтобы он не убавил цену.

— Хорошо.

— Так, на чём я остановился, — задумался я. — А точно… Куперис так же покупает у нас шкуры. Здесь ты сам примерно знаешь, что почём стоит. — Ратмир снова кивнул, тогда я продолжил. — С нижегородскими купцами не торопись… — и так допоздна мы проговаривали дела.

Почему я выбрал Ратмира? Да потому что я ему доверял. А также… не на Григория же это «складывать».

Дорога до Владимира заняла пять дней, что по меркам нашего обоза довольно-таки быстро. Зима выдалась снежная, и дороги были покрыты довольно-таки солидной снежной коркой. Тем не менее солнце уже не просто светило… оно грело по-настоящему. В санях, под мехами было даже уютно. Алёна с детьми часто дремала, привалившись ко мне плечом. Анюта спала в корзинке, завёрнутая так плотно, что торчал один нос. Я смотрел на этот нос и думал, что жизнь в целом могла бы быть и хуже.

Видимо моё одухотворенное настроение кому-то сверху не понравилось, потому как, когда до города оставалась примерно пара вёрст, раздался треск и чья-то заковыристая ругань. Я выглянул из саней и понял, что придётся делать остановку. Сани накренились на одну сторону. Судя по всему, сломалась ось.

Вскоре ко мне подошёл Лёва.

— До вечера промаемся, — сказал он.

— Может, перекинем вещи на другие телеги, а эту подлатаем, чтоб до Владимира не развалилась? — спросил я.

— В принципе можно, — ответил Лёва, и посмотрев на меня добавил. — Ты главный, вот и решай. Чего меня спрашиваешь?

— Лёв, — усмехнулся я, — ты же ось видел, а я нет. Поэтому и советуюсь, потому как не знаю глубину поломки.

— До Владимира продержится, — сказал он.

— Ну, значит, командуй холопам, чтобы перекидывали вещи, и в путь.

Через час мы тронулись, и ещё примерно через час подъезжали к воротам Владимира.

Тогда же со стороны ворот показались всадники. Кольчуги были спрятаны под тулупами, у каждого на поясе сабля. Я сразу понял, что это не стража, а дружинники. Они встали поперёк дороги и один выехал вперёд.

— Кто такие?

После завершения ремонта саней, я пересел на Искру. И, выехав навстречу, расстегнул верхний крючок кафтана и снял шапку.

— Боярин Строганов. Воевода Московского княжества.

Всадник посмотрел на меня и выражение у него изменилось. Стало серьёзным и одновременно слегка растерянным. Все пятеро разом поклонились.

— Рады видеть тебя, воевода.

— И я тоже рад, — сказал я и уже собрался спросить про постоялый двор, но тот же дружинник заговорил первым.

— Прости, что сразу не признали тебя, воевода. Мы стояли с тобой на Суре. — Он помолчал секунду. — Видели, как ты бился на холме. И на льду потом.

Я посмотрел на него внимательнее.

Мужчине было лет тридцать. Под глазом шрам, тянущейся к уху. Но даже такая отметина не помогла мне вспомнить его лица.

— Так уж получилось, что поговорить лично ни разу не пришлось, — добавил он. — Куда путь держите?

— В Москву, — ответил я. — Ось у саней сломалась, решили остановиться на день. Тут у меня знакомцы есть.

Он кивнул.

— Как зовут тебя? — спросил я.

— Григорий.

Я усмехнулся.

— Знаешь, у меня отца тоже Григорием звать, — я подъехал ближе.

— Я его видел в тот день, — тут же сказал воин. — Вернее, как он бился с ханом Ахматом. И видел, как ты копьё своё бросил в него, чтобы отца спасти.

— Не осуждаешь? — спросил я.

— Нет. Ради своего отца я поступил бы также.

Я подъехал вплотную и протянул руку. Он на секунду замешкался, но потом пожал крепко.

— Зови меня Дмитрий, — сказал я. — Всё-таки кровь врагов вместе лили.

— Благодарю за честь, — поклонившись мне, произнёс он.

Несмотря на то, что мы только приехали в Москву, забрасывать тренировки я не собирался. Поэтому с утра, как только солнце начало вставать, я поднял Лёву и попросил караульных дойти до казарм и спросить, кто из дружинников готов помахать сабелькой.

В итоге минут через пятнадцать во дворе стояли я с Лёвой и ещё двое дружинников. И вот честно, Лёва открылся для меня с другой стороны… хотя нет, не так я выразился. Разумеется, я знал, что Лёва знает с какой стороны держать клинок. Однако я не знал, насколько хитро он действует в сражениях. По сути, он всё время закрывался дружинниками, а потом подгадывал момент и наносил удар, да так, что от боли закричать хотелось. И это при том, что бил он плашмя и через кольчугу.

— Счёт два-один, — объявил он довольно.

— Вижу и чувствую, — потирая бок сказал я.

Двое дружинников стояли чуть в стороне и делали вид, что им не смешно. Получалось плохо.

Дальше дело пошло чуть лучше. Первого дружинника я дожал через три обмена. Он хорошо держал щит, но переносил вес неправильно и, когда я надавил снизу, просто потерял равновесие. Второго уложил следом, поймав на выпаде. Это вышло скорее случайно, но выглядело, наверное, красиво. По крайней мере, я сделал вид, что так и задумывал.

Остался Лёва. Он усмехнулся, огляделся по сторонам, посмотрел мне за спину и, изображая страх, крикнул.

— Берегись!

Наверняка он надеялся, что я поведусь на столь глупую уловку. В итоге я отбил его клинок и щитом ударил под коленку, опрокинул его и приставил саблю к шее.

Лёва чертыхнулся и, схватив мою руку, поднялся.

— Два-два, — сказал он, и спросил. — Ещё разок?

— Давай.

И вот тут они меня сделали. Причём без всяких хитростей. Сомкнули щиты и стеной пошли на меня. Я попытался зайти в слепую зону, но опыта моим противникам хватало. И они, как их и учили на учениях, перестраивались. Лёва атаковал, но выпад оказался ложным, однако было поздно, когда я это понял, и второй дружинник ударил по предплечью, после чего моя учебная сабля вылетела из руки.

— Три-два, — сказал Лёва.

— Знаю, — прошипел я. — Научил на свою голову.

— Прости, господин, — тут же произнёс дружинник, опустив голову.

— Не за что тебе извиняться. — Немного подумав, добавил. — Завтра вы двое в это же время должны стоять здесь. Будем вместе заниматься.

Дружинники переглянулись и тут же поклонились, поблагодарив за оказанную честь.

Лева тем временем поднял мою деревяшку с земли и отдал ее мне.

— Ты правый локоть опускаешь, когда устаёшь, — заметил он.

— Спасибо. Буду знать, — пробурчал я и не остался в долгу. — А тебе лучше не саблей махать, а из лука стрелять.

— Так и есть, — не обидевшись, ответил Лева.

Вскоре мы сполоснулись у колодца. Вода была ледяная, но именно она окончательно разогнала остатки сна.

— Чем сегодня займёмся? — спросил меня Лёва, когда мы поднимались по крыльцу в дом.

— В Кремль надо съездить. Так сказать, доложить о нашем приезде.

Лёва кивнул.

— Тогда, как переоденусь, велю лошадей седлать.

— Спасибо, будет здорово.

Я остановил Искру, оглядел пологий берег.

Река Москва была широкой. В разы шире, чем я её помнил по своей первой жизни.

Хоть лёд стоял на первый взгляд крепко, но никто из нас не думал на него соваться.

От берега до острова было примерно пятьдесят метров, может, чуть больше. Здесь река была шире Суры, и мне это нравилось. Шире, значит, течение равномернее и плотину можно ставить с меньшим риском, что её снесёт в первый же ледоход. Остров лежал посреди воды длинным, чуть изогнутым языком, и деревья на нём стояли плотно, особенно с дальнего края.

Я прошёлся вдоль берега вправо, потом влево. Смотрел на то, как сужается русло, где у острова образовывались заводи.

— Вот тут, — сказал я вслух, — будет стоять плотина. Между берегом и островом, с этой стороны. Течение сюда сильнее идёт. Поставим плотину, подымем уровень и колёса можно вешать прямо на ней. Поначалу четыре поставим, понаблюдаем год и потом будем увеличивать их количество.

— А с той стороны? — Лёва подошёл, встал рядом, посмотрел туда же.

— Там — второй рукав. Его оставим, пусть течёт как течёт. Для судоходства или просто как сброс, если уровень поднимется выше, чем надо.

Лёва осмотрелся по сторонам.

— Слушай, а вот здесь, — он показал на правый угол острова, — башню поставить неплохо было бы. Обзор хороший, и с реки, и с суши сразу видно.

Я посмотрел, понял, что он был прав.

— Две башни, — сказал я. — Одна здесь, вторая с той стороны. И между ними, ограждение вдоль берега. Засека или частокол, как успеем. Можно и тын поставить с рогатками, чтобы никто не подошёл с воды.

— Так это же целая крепость получается.

— Почти. — Я развернулся спиной к реке. — Но место тут и впрямь хорошее. И мне оно нравится.

— Чем же? — спросил Лёва.

Я посмотрел на друга.

— Представь… Стоит нам только начать поставлять орудия в Кремль и лить добрую сталь, как к нам кто только не потянется. И говорю я не только о купцах, а больше о соглядатаях. Причём не только от наших бояр, но и от соседних правителей. Если всё это будет стоять открыто, то через три месяца, как мы запустим всё, что у нас в Курмыше работало, половина Москвы будет знать, как домна устроена.

Лёва помолчал.

— Это-то как раз понятно, — сказал он. — Только как ты туда всё навозишь? На лодках? Камень, дерево, руду, твои шестерни и сверла?

Я посмотрел на него.

— Поначалу придётся лодками, но лучше всего с одной стороны мост подвести.

Лёва поднял брови.

— Мост через реку?

— Через рукав. Вон там, где сужение. Метров тридцать, от силы тридцать пять. Нормальный мост, деревянный, с настилом под тяжёлый груз. Но это на первое время, а потом конечно каменный ставить надо.

— А кто строить будет?

Я вспомнил разговор с Марией Борисовной утром про мастеров из Европы.

— Мария Борисовна сказала, что готова мастеров из Европы привезти. Вот пусть и привозит. Мост это первое, что они нам сделают. Потом плотина и всё остальное.

— Дорого, наверное, выйдет, — почесав затылок сказал Лёва.

— Дорого, — согласился я. — Но, если строить наспех и кое-как, переделывать дороже выйдет. Один раз сделаем правильно, и потом не будем переживать, как бы всё это не развалилось. — Я повернулся к нему. — И потом, строиться надо сейчас, пока Мария Борисовна готова деньги выделять на строительство.

Я подошёл к дьяку.

— Алексей Федотыч, — позвал я, — скажи, весной здесь сильно топит?

— Бывает по-разному, — ответил он. — Если зима снежная, как сейчас, поднимается прилично. В иной год вся низкая часть острова уходит под воду. Примерно на локоть, иногда больше.

— 'На локоть, это уже достаточно, — подумал я. — Достаточно, чтобы снести деревянный настил и промочить всё, что лежит на полу. Хм… значит, берег острова надо поднять. Подсыпать землю, выложить всё камнем. Плотина с этой стороны, конечно, тоже поможет, ведь она срежет давление воды на рукаве.

Немного подумав, я спросил.

— Есть поблизости ещё острова? Такого же размера?

— Нет, — ответил он. — Этот самый крупный на этом участке.

Я кивнул.

Ничего другого я и не ожидал. Если бы было что лучше, Мария Борисовна бы сразу назвала.

Мы постояли ещё немного. Лёва подобрал с берега плоский камень и зачем-то кинул его в сторону льда. Камень скользнул по поверхности, поехал и провалился под снег.

— Думаю, достаточно, — сказал я и пошёл к коню.

На обратном пути в голове крутилось слишком много всего сразу… плотина, мост, предстояло спланировать, где, куда и как будем строить, понимал, что моих познаний не хватает и нужны мастера. Также следовало, как лёд тронется, посмотреть на весенний разлив, насколько высоко поднимется уровень воды.

И поверх всего этого, совершенно некстати, всплыла мысль о том, что я сегодня принял от Марии Борисовны подворье Морозовых.

Я спросил у дьяка сможет ли он показать мне подворье, и он немного помолчал, прежде чем ответить.

— Я, в принципе, не тороплюсь, — сказал он. — Думал завтра показать, но раз мы быстро управились…

— Так покажешь? — мне не понравилось, как мялся дьяк, поэтому поторопил с ответом.

— Покажу.

Мы тронули лошадей и поехали ещё быстрее в Москву.

Подворье Морозовых нашли быстро. Алексей Федотыч показал на ворота, мы въехали, и дальше всё стало понятно без слов.

Ворота стояли… и, по всей видимости, только их и не тронули. По тому как внутри… Дом стоял нараспашку. Дверь была просто прислонена к косяку, и петель не было. Окна остались с пустыми проёмами… рамы, наличники, всё вынесли подчистую.

Я слез с коня и зашёл внутрь.

Лёва шёл рядом. Мы прошлись по нижнему этажу. Доски пола местами вспороты…

— Видимо искали тайники, — сказал Лева, на что я просто кивнул. Мы походили по комнатам.

— Работы здесь… — покачал я головой.

— Много, — усмехнулся Лёва.

— Да, не то слово, — сказал я.

Тем не менее, всё было не так уж и плохо. Сруб был хорош. Я присмотрелся к венцам, понял, что это лиственница. Цену этому дереву я понимал хорошо. А значит, разбирать не будем, будем переделывать. Стены можно почистить, полы перестелить. Окна вставить. Денег на ремонт уйдёт много, но точно меньше, чем строиться с нуля.

Потом мы прошли дальше. Казармы оказались полностью пусты. Даже доски с полов поснимали.

— «Странно, что в боярском тереме их не тронули», — подумал я.

Конюшня на тридцать денников… кормушки сломаны, но, опять же, стены держались нормально, крыша не провалилась. Я заглянул под стреху, там был мощный прогон, который простоит ещё пару десятилетий.

Баня стояла чуть в стороне. Дверь здесь тоже сняли, как и внутри полки и полок. Печь треснула, но её и так нужно было менять, потому как топилась баня по-чёрному, что меня категорически не устраивало.

Я повернулся к дьяку.

— Знаешь хорошую строительную артель?

Алексей Федотыч чуть помялся.

— Есть. Мой троюродный племянник работает, у него своя…

— Она хорошая?

— Господом Богом клянусь, хорошая, — он даже перекрестился.

— Вот этого не надо, — тут же сказал Лёва.

— Богом клясться не надо, — подтвердил я. — Главное, чтобы сделали нормально.

Дьяк убрал руку.

— Сделают. Завтра пришлю его к вашему подворью с людьми. Он осмотрит, скажет, что и сколько.

— Добро, — сказал я. — Договорились.

Домой вернулись к вечеру, когда в доме уже горели свечи.

В горнице было шумно и тесно. Олёна с Нувой возились у стола, Анфиса сидела рядом с Инной и, судя по виду, что-то выпрашивала. Доброслав с Настасьей устроились у дальней стены. Фёдор прислонился к дверному косяку и молча наблюдал за происходящим.

Глядя на своего ученика, поймал себя на мысли, что его судьба сильно изменилась. Был никем, а теперь дворянин. Деревенька ему на кормление выделена. Да, не богатая, но кто знает, что ждёт его дальше.

— Вернулись! — произнесла Алена. — И как раз вовремя.

— Это мы уже видим, — сказал я.

Я прошёл к столу и сел рядом с Алёной. Нува тут же поставила плошку и придвинула мне хлеб.

Ужин был обычный. Мы ели, разговаривали вполголоса, Анфиса что-то рассказывала Иве про двор, размахивала руками. Аня спала у Нувы за спиной в перевязи.

Я смотрел на этот стол и думал, что вот так и выглядит нормальная жизнь, когда она есть.

Глав появился уже когда заканчивали. Вошёл, поклонился и посмотрел на меня.

— Есть разговор, — сказал он с порога.

— Срочно?

Он немного подумал.

— Подождёт, но поговорить нужно.

— Понял. — И посмотрел на Олену. — Наложи Главу еды и налей квасу.

Олена молча поднялась и выполнила мою просьбу, после чего вернулась на место.

Когда женщины убрали со стола и разошлись по делам, в горнице нас осталось трое: Лёва, Глав и я.

— Ну, рассказывай, — сказал я.

Глав поставил кружку.

— По рынку слухи ходят.

— Какие.

— Что ты колдун. Душу нечистому продал, взамен на блага мирские. И что ты Марию Борисовну околдовал, вот и возвысился так быстро.

Я переглянулся с Лёвой, и тот сильно нахмурился. Все мы понимали, какие проблемы из-за подобных слухов могут быть.

— Это очень нехорошо, — сказал я.

— Вот именно, — сказал Глав.

Я встал, подошёл к кувшину с квасом. Налил себе и, сделав глоток, скривился. Видимо не настоялся, потому как был очень кислым.

— Откуда слухи удалось узнать? — спросил я.

— Нет.

— А хотя бы примерно?

Глав посмотрел на меня.

— Дмитрий, ты здесь один день, и я здесь один день. Я успел поговорить с несколькими людьми у ворот, да на торге. Кто именно за один день не узнаешь.

— Наверняка бояре воду мутят, — вслух произнёс я свои мысли.

— Ну, а кто ещё, — тут же сказал Глав. — Ты им как бельмо в глазу. Они старше, родовитее, при дворе давно.

— Глав, так ты что-то слышал или нет?

— Дмитрий, то, что ты не пользуешься любовью среди знати, и так понятно. И я бы обязательно перешёл к этой теме. Но установить связь между боярством и слухами в колдовстве я пока не смог.

— И что ещё обо мне говорят в народе?

Он тяжело вздохнул.

— Тебе с хороших слухов или с плохих? — как-то странно усмехнулся Глав.

— Давай с плохих, — ответил я.

— Ну, вот и славно. Потому как хороших я почти не слышал, — сказал Глав, и я аж поперхнулся, услышав эти слова. И посмотрел на лыбящегося друга. — Ну, а что ты так на меня смотришь? Поверь, если бы я не знал тебя лично, тоже подумал, что нечистый с тобой за ручку здоровается.

— Глав, а ты часом не охренел мне такие слова говорить?

— Может, и охренел, — ответил спокойным тоном Глав. — Но ты сам погляди, что получается. Жил Митрий, никто его не знал, а потом вдруг боярского сына из рода Ряполовских спас. А потом этот самый Ряполовский, — он сделал глоток квасу, — убил Великого князя Ивана Васильевича. И тут люди с чьей-то подачи стали судачить будто ты тогда в Глеба нечистый дух вселил. Чтобы в нужный момент тот убил князя.

— ЭТО ГОВОРЯТ НА УЛИЦАХ? — возмутился я.

— Да, — ответил я.

— Ох-ох-ох… что ж я маленьких не сдох, — пребывая в шоке, сказал я.

— Что ещё? — спросил тем временем Лёва.

— Ну-у, из самого очевидного, что умения твои не от Бога, а от нечистого. Про Великую княгиню я уже говорил. — Он сделал паузу. — Ну, по большому счёту, всё.

— Кровь младенцев, по слухам, я ещё пить не стал? — съязвил я.

— Нет, — на полном серьёзе ответил мне Глав. — Однако, если так продолжится, могут поползти и такие слухи.

Я помолчал. Сказать, что я был в бешенстве, ничего не сказать.

Конечно, то, что бояре мне будут гадить, было вполне ожидаемо.

— И что мне делать? — спросил я у друзей.

Лёва и Глав переглянулись.

— Не знаю, — честно сказал Лёва.

— Я тоже, — добавил Глав.

— Полезные советники, — проворчал я.

Лёва пожал плечами.

— Ты обычно сам всё придумываешь.

Я задумался, хотя правильнее будет сказать, ушёл в себя.

Если кто-то распускает слухи о колдовстве, значит, им нужно, чтобы Мария Борисовна усомнилась в том, кому она доверяет. Слухи такого рода — это не шутки. Особенно здесь, особенно сейчас, когда у власти регентша с малолетним сыном, и половина думы смотрит на неё и ищет за что зацепиться. Если даже часть бояр начнёт шептать друг другу, что воевода Строганов завёл какие-то дела тёмные, это потянет за собой всё остальное.

Значит, надо перебить слух раньше, чем он укоренится.

Кто мне может в этом помочь? Точно не Мария Борисовна… Ведь если она станет публично защищать меня от слухов о колдовстве, это будет выглядеть будто она это делает под действием колдовства.

— «Сука… как же не вовремя. Ещё и остров этот проклятый… Капища, водяной… я-то думал, что смогу использовать эти слухи себе на пользу, а теперь что? Так! Надо узнать, кто Марии Борисовне предложил этот остров отдать мне под строительство мастерских! СТОП, это всё потом. Вначале, надо избавиться от слухов или хотя бы сделать их не такими… правдивыми? Боже, какой же тёмный здесь народ!»

Нужен кто-то, чьё слово здесь весит больше любых боярских пересудов.

В этот момент мой взгляд встретился с Лёвиным. И друг словно прочёл мои мысли.

— Может, обратиться к митрополиту? — спросил он.

— Именно.

Глав приподнял голову.

— Ты думаешь он поможет?

— Причин отказывать мне у него нет, — сказал я. — И, если кто-то может заткнуть рты лживым людям, так это именно церковь.

— А если не станет? — спросил Глав.

— Ты что-то знаешь? — спросил я.

— Слухи по Москве ходят дольше месяца. И никто на воскресных проповедях не вступился за тебя. Это навевает на плохие мысли.

— Вот оно как… — задумчиво произнёс я. Немного подумав, я сказал. — Значит, слушайте меня внимательно. Завтра, Глав, ты берёшь с собой двадцать дружинников, и те расходятся по тавернам. Перед этим я выделю им денег, чтобы они могли угостить людей хмельным. Твоя задача объяснить дружинникам, какие вопросы задавать, чтобы понять откуда ноги растут. Понял?

— Понял, — ответил Глав.

— Отлично. — После этого я посмотрел на Лёву. — Завтра утром ты и я отправляемся в Кремль. Вначале говорим с Марией Борисовной, потом идём к митрополиту.

— Я с тобой пойду?

— Да, — ответил я, и добавил. — Богдана тоже с собой возьмём. Пусть в Кремле привыкают видеть ваши лица.

— Зачем?

— Затем, что расти вам надо, обрастать нужными знакомствами. Они могут пригодиться как вам, так и мне.

— Ладно, я понял, — произнёс Лёва и тут же вспомнил. — Так завтра же к нам с утра строители придут.

— Значит, перенесём на потом. Уж лучше на день позже въехать в свой дом, нежели голову сложить из-за чьих-то наветов.

Глав кивнул, встал, взял кружку.

— Тогда я пошёл, — сказал он. — Попробую подумать над списком вопросов, и как лучше подвести собеседников к нужной теме.

— Правильно, — сказал я. — И, Глав, — посмотрел я ему в глаза, — узнай мне от кого именно этот слух пошёл.

— Сделаю, — ответил он.

Лёва ещё немного посидел со мной. Разговор уже не клеился, и мы не стали засиживаться.

— Как интересно прошёл первый день в Москве, да?

— Весело, — усмехнулся я. — Ничего не скажешь.

Вскоре Лёва ушёл, и я тоже не стал задерживаться. Поднялся на второй этаж, зашёл в детскую комнату, поправил одеяло Анфисе. Нува спала рядом с Аней, и я, стараясь никого не разбудить, вернулся в спальню.

— Всё в порядке? — повернулась ко мне Алёна, когда я лёг в кровать.

— Да. Спи, — ответил я.

— А мне показалось, что Глав сильно встревожен.

— Не волнуйся, — поцеловал я её в лоб, — это не та проблема, которую я не смогу решить.

— Хорошо, — сказала Алёна, и почти сразу уснула.

Я же проворочался не меньше часа, прежде чем смог уснуть. Но утром проснулся полный сил, и готовый свершать новые подвиги.

— Я правильно поняла, слухи ходят больше месяца? — серьёзным тоном спросила меня Мария Борисовна.

— Да, Великая княгиня, — ответил я, стоя в тронном зале. Чуть позади меня стояли Лёва и Богдан. Сама княгиня сидела на троне, а рядом с ней стоял князь Ощера.

К нему-то она и повернулась.

— Иван Васильевич, тебе об этом что-либо известно?

Ощера словно ждал этого вопроса, поклонился и спокойным тоном сказал.

— Да, княгиня-матушка. Такие слухи по Москве ходят и уже давно.

— Да-а? — удивилась Мария Борисовна, и тут же её голос наполнился раздражением. — И почему ты мне об этом не сообщил?

— Эм… Великая княгиня, — ещё раз поклонился Ощера. — Прошу меня простить, но я думал, что князь Шуйский сообщил тебе об этом. Тем более, что я лично вёл с ним разговор на сей счёт, и он обещал разобраться.

Мария Борисовна внимательно посмотрела на Ощеру, потом перевела взгляд на меня.

— Моё терпение лопнуло, — сказала она. — Дмитрий Григорьевич, с этой минуты ты назначаешься главой Боярской Думы.

В этот момент у меня даже мысли не было о том, чтобы благодарить о назначении.

— Великая княгиня, — поклонился я, — думаю, твоё решение несвоевременно.

— Ты смеешь мне перечить? — прищурилась Мария Борисовна.

— Разумеется, нет, — ответил я. — Но прошу, прислушайся к моим словам. Если ты меня назначишь главой Боярской Думы, люди ещё больше уверуют, что я околдовал тебя.

Мария Борисовна нахмурилась. Видимо, она поняла, что под эмоциями приняла поспешное решение.

— Тогда, — поднялась она со своего трона, — пойдём к митрополиту Филиппу, и поговорим с ним.

Я немного удивился тому, что нам самим надо идти к митрополиту, а не посылают за ним.

И вскоре я понял, почему церковь никак не реагирует на распространяющиеся слухи. Митрополит был плох…

Спальня митрополита оказалась меньше, чем я ожидал. Тесная комната с низким потолком, два узких окна с пузырчатым стеклом, которое почти не пропускает свет. Под окнами стояла лавка с кипой книг в кожаных переплётах. Одна лежала раскрытой, лицом вниз, видимо кто-то читал и отложил второпях.

Кровать, на которой лежал митрополит, была широкой, с деревянным резным изголовьем.

Когда мы вошли, он открыл глаза.

Я посмотрел на него и понял, что никакого осмотра, чтобы увидеть главное не потребуется. Кожа на лице серая, с желтоватым оттенком у висков. Губы чуть синеватые. Под глазами тёмные круги из-за застоя жидкости.

— Почему за мной не послали? — спросил я, подходя к митрополиту.

Филипп чуть улыбнулся.

— Стар я, Дмитрий Григорьевич, — с лёгкой хрипотцой произнёс он. — Или у тебя есть лекарство от этого?

— От этого нет, — ответил я.

— Вот и я о том же.

— Могу осмотреть тебя, владыко?

— Конечно, можешь.

Я подошёл к кровати, присел на край лавки рядом. Взял его запястье двумя пальцами. Пульс был слабым и неровным. Выпадения через каждые несколько ударов, потом два подряд, потом снова пауза. Мерцательная аритмия, или что-то похожее.

Поднял веки, посмотрел на зрачки. Реагируют, но медленно. Склеры пожелтевшие, это либо печень, либо следствие застоя. Наклонился к лицу, прислушался к дыханию. Запах специфический, но не ацетоновый и не аммиачный, значит почки работают. Это уже что-то.

Потом попросил приподнять рубаху и приложил ухо к груди.

Слушал долго. Тем временем Мария Борисовна стояла у двери молча, Ощера за её плечом. Сердечные тоны глухие, второй тон расщеплён. Это плохо… скорее всего клапан. Стеноз, скорее всего. Сужение аортального клапана с возрастом довольно-таки частая история, но лечить её в пятнадцатом веке совсем нечем. Нужна была бы операция на открытом сердце, аппарат искусственного кровообращения, кардиохирург и лет пятьсот прогресса медицины. Ни того, ни другого, ни третьего у меня не было.

Я поднялся и покачал головой.

— Ну, что скажешь? — сказал Филипп. — Сможешь помочь?

Я помолчал секунду.

— Думаю, ты прав, владыко. Виной всему старость.

— Вот и я о том же, — повторил он. На этот раз без улыбки, просто спокойно.

Я кивнул и повернулся к столику с травами. Понюхал кружку с отваром. Поднял одну из плошек, потёр щепоть между пальцами — белена. Сухие листья, характерный запах. Кто-то добавлял её в отвар, видимо, как успокоительное или обезболивающее. В малых дозах она и правда снимает спазм, только для сердца с таким ритмом это всё равно что подливать масла. Атропиноподобное действие, учащение пульса, нагрузка на и без того перегруженный клапан.

Плошку я молча убрал в сторону, подальше от остальных.

— Эту траву пить не надо, — сказал я. — Остальные оставь.

— Почему? — спросил Филипп без особого беспокойства, скорее из интереса.

— Потому что она заставляет сердце биться чаще. Твоему сердцу сейчас лишняя работа не нужна.

Он кивнул, не став возражать. Было очевидно, что он уже смирился со скорой смертью.

— Кто подобрал тебе травы, владыко?

— У церкви много знаний, — сказал он.

Меня такой ответ не устраивал.

— Я понимаю. Но мне хотелось знать этого человека. Познакомишь? Травы он подобрал тебе правильные, если не считать белены.

Филипп помолчал, потом кивнул.

— Познакомлю.

Он медленно перевёл взгляд на нас троих. На меня, потом на Марию Борисовну, потом на Ощеру.

— Рассказывайте, с чем пожаловали.

— Прежде, — произнёс я, — ещё раз спрошу. Почему ты не послал за мной раньше?

Филипп сложил руки на груди. Помолчал так, будто взвешивал говорить или нет.

— Был мне сон, Дмитрий Григорьевич. Приснилось, что как только ты войдёшь в эту комнату, Господь меня вскоре и призовёт. — Он сделал паузу. — Вот я и оттягивал сколько мог.

Я смотрел на него несколько недоуменно.

— Ты не думай, — прибавил митрополит, — я не считаю, что ты сам по себе причиной являешься. Просто Господь решил так. Что когда ты придёшь, значит, пора… просто судьба так распорядилась.

Я молчал. Ну а что тут говорить? Я не знал. Что сон это просто сон, и никакой связи нет? Правда, говорить это человеку, который прожил шестьдесят с лишним лет, знает церковную жизнь изнутри и у которого аортальный стеноз с аритмией, было бессмысленно.

— Рад, что не считаешь меня причиной, — слегка улыбнувшись сказал я. — Было бы неловко.

Филипп усмехнулся.

— Садись, Дмитрий Григорьевич. И вы садитесь. Рассказывайте.

Немного подумав, стоит ли нагружать Филиппа проблемами, поступил, если можно так сказать, цинично. Мне нужны были ответы и только он мог мне их дать.

Поэтому коротко рассказал про слухи, которые ходят по Москве уже месяц. О том, что я колдун, что продал душу, что Мария Борисовна «под чарами». Что Глеба Ряполовского, которого я когда-то спас, якобы сам же и натравил на Ивана Васильевича.

Филипп слушал, не перебивая, и когда я закончил, он некоторое молчал. Потом перевёл взгляд на Марию Борисовну.

— Ты доверяешь ему? — спросил он, при этом одним глазом скосился на Ощеру.

Мария Борисовна ненадолго задумалась.

— Да, — сказала она.

— Хорошо, — Филипп чуть кивнул. — Тогда скажу то, что знаю.

Он сделал паузу, словно собираясь с силами.

— Слухи распускают намеренно. За этим стоят двое, а именно Степан Михайлович Хромой и Никита Лукьянов. Оба после смерти Ивана Васильевича потеряли вес при дворе, хотя считают себя людьми незаменимыми. Кха-ха, — он закашлялся, и я подал ему кружку с травяным взваром. Помог ему сделать глоток. — Спасибо, — сказал он мне. Я успел кивнуть, после чего он продолжил. — Почему не вмешивался? Всё просто… я ждал прибытия владыки Кирилла из Новгорода. Он должен будет навести тут порядок. Сам я этим заниматься уже не могу. Здоровья не хватало, а дел перед тем, как уйти, было ещё предостаточно.

Конечно, я не поверил ему. За этим стояло что-то ещё. И кажется, я знал что!

— Кто возглавит церковь после тебя? — прямо спросил я.

Филипп надолго задержал на мне взгляд, потом сказал.

— Ты всё правильно понял. Новым митрополитом станет Кирилл.

— И ты уже несколько месяцев передаёшь ему дела.

— Именно, — он не удивился тому, что я всё быстро понял. — Варлаам поддержит. Иона тоже. — Он назвал ещё несколько имён из тех, кого я знал только понаслышке. — Большинство проголосуют так, как нужно. Кирилл должен прибыть со дня на день. — Он слабо усмехнулся. — Только вот теперь я сам не знаю, доживу ли до его приезда.

В комнате стало тихо. В этот момент Филипп повернул голову к Ощере.

— Иван Васильевич, надеюсь, мне не нужно объяснять, что то, что ты сейчас услышал, не стоит повторять нигде.

— Да, конечно, владыко, — с уважением поклонился Ощера.

Я помолчал немного, потом спросил.

— Чего добиваются Хромой и Лукьянов, распуская эти слухи?

Филипп посмотрел на меня.

— Ты и сам знаешь ответ, Дмитрий Григорьевич.

— Знаю. Но хочу услышать от тебя.

— Ну что ж, — тяжело вздохнув, произнёс он, — начнём с того, что ты слишком быстро вошёл в доверие к княгине. Многие бояре привыкли к своей власти. Десятилетиями её нарабатывали. А тут появляется человек без родословной, без боярских корней, без связей, и за несколько лет оказывается ближе к трону, чем они. Дело не в тебе лично… в тебе видят угрозу тому, что имеют.

— Понятно. Значит, простая зависть, — подытожил я.

— Ну, я бы так не сказал, — сказал Филипп. — Распускай они слухи только о тебе, это одно. Но они ведь в них и Марию Борисовну притянули. И смерть Ивана Васильевича на тебя вешают. — Он усмехнулся. — Но в основном, да… речь идёт о их должностях, землях да влиянии.

Тут Ощера сделал шаг в нашу сторону.

— Подождите, — сказал он. — Такие слухи не могут ходить месяц без поддержки кого-то из церкви. Иначе любой священник с воскресной проповеди слово сказал бы…

Он не договорил. Все в комнате поняли без этого и, честно, я об этом как-то не подумал. Состояние Филиппа приглушило весь мой боевой настрой.

Я снова посмотрел на митрополита, ожидая ответа.

— Иван Васильевич, — произнёс митрополит с чем-то похожим на удовольствие, — ты уже немолод, но ум у тебя ещё крепок. Ты всё верно заметил. За слухами стоит епископ Арсений Суздальский.

Я помолчал секунду, потому что наконец-то в голове сложилась вся картинка.

— Тааак, — медленно сказал я. — Получается Арсений соперник Кирилла на пост митрополита? И ты, владыко, не пресекал эти слухи намеренно. Пока они ходят, Арсений занят мной, а не тем, чтобы мешать тебе передавать дела Кириллу.

— Ну-у, почти всё так и есть, — легко сознался Филипп.

— А в чём я не прав? — тут же спросил я.

— Дмитрий, — произнёс он, — поверь, в церковных делах мы сами разберёмся. Кирилл знает, что делать с Арсением. — Он чуть прикрыл глаза. — А вот с боярами, которые Арсения поддерживают, это твоё дело, Дмитрий Григорьевич. Поверь, тебе ничего не угрожало. И прости, но не воспользоваться ситуацией было бы глупо. Кирилл продолжит моё дело и сможет повести церковь в правильном русле.

Вот как… получалось, что я, сам того не зная, почти целый месяц был фигурой в чужой игре. И, когда надо было, меня аккуратно подвели к тому, чтобы взять часть чужой грязной работы. И этот старый… паук завернул так красиво, что сердиться на него не было сил.

В этот момент я переглянулся с Марией Борисовной.

Она же, глядя на митрополита, спросила.

— Почему ты не пришёл ко мне со всем этим?

Филипп ответил просто.

— Потому что тогда бы ты слухи тут же пресекла.

— Я… — она начала и остановилась. — Понимаю. Будь ты сейчас здоров, — сказала она ровно, — я бы высказала тебе всё, что об этом думаю, владыко.

— Ничего не имею против, — он усмехнулся. — Хотя признаю, что хоть в чём-то моё состояние мне помогло. — Он вздохнул. — Простите, что говорю прямо, но я очень устал, — тем самым он мягко попросил оставить его.

Мы кивнули и направились к выходу.

Уже у двери Филипп сказал нам вслед.

— Разумнее было бы подождать Кирилла, прежде чем действовать. Одновременного удара они не ждут.

Я не ответил. Мария Борисовна тоже. Мы переглянулись в дверном проёме и вышли.

К Шуйскому я отправился сразу после разговора с Марией Борисовной, потому как считал, что лучше он узнает о том, что его место займу я, от меня.

Ворота, ведущие к подворью Шуйских, стояли открытыми и со двора слышались удары и чья-то брань.

Я въехал и сразу понял, что случилось что-то занятное.

На утоптанной площадке у конюшни стояли двое. Один — в кольчуге, со щитом и деревянной саблей. Присмотревшись, я узнал Алексея. Второй — один из моих курмышских, парень по имени Онисим. Он, как и Шуйский, держал учебный клинок и никуда не отступал. Просто принимал. Шуйский бил резко, шёл вперёд, пытался словить его на скорости, но Онисим щитом гасил каждый удар, чуть смещался, чуть отводил, и у Алексея ничего не выходило. Вокруг стояло человек двадцать, мои и шуйские вперемешку. Все молчали, потому что смотреть было интересно.

Потом Шуйский всё-таки пошёл в прямую атаку… и зря.

Онисим шагнул навстречу, поймал удар на щит, развернул его плашмя и толкнул. Нога ушла в подножку, и Шуйский упал. Тренировочный клинок лёг ему на шею прежде, чем он успел что-то сказать.

— Ты проиграл, боярин, — произнёс Онисим.

— Да как же так, — выдохнул Шуйский в небо.

Я спрыгнул с коня.

— Думал победить лучших воинов Руси? — подходя сказал я.

Онисим деликатно покашлял. Я посмотрел на него, и он тут же уставился куда-то вдаль. Остальные мои разом нашли себе занятие.

— Я бы поспорил, — поднимаясь усмехнулся Шуйский. — Хотя-а, они и вправду хороши.

Я протянул ему руку.

— Что тебя вдруг надоумило? — спросил я. — Сколько я тут гостил, ни разу такого не видел.

— Мои пожаловались, — признался он. — Говорят, вчера твои их всех побили. Ну, я и решил…

— Вступиться за честь своих.

— Была такая мысль.

— И проиграл, — усмехнулся я. Шуйский промолчал. — Ты всё равно молодец, — сказал я без издёвки. — Просто мои тренируются с утра до вечера, а ты когда в последний раз саблю доставал? На Сурской битве?

— Около того, — нехотя признался Шуйский.

— Ясно, — сказал я. — Ну что ж, — посмотрел я на Шуйского, — в дом пригласишь? — И чуть тише добавил. — Поговорить надо.

— По лицу твоему вижу, не с добрыми новостями.

— Боюсь, что нет.

Внутри у Шуйского было прибрано. Алексей крикнул холопку. Та вбежала почти сразу. Молодая девушка с очень симпатичным личиком. Она поставила пироги и сбитень, и весь этот короткий процесс сопровождался взглядами в сторону Алексея, от которых всё становилось понятно без слов. Должностные обязанности тут явно трактовались широко. Впрочем, судя по тому, как она двигалась, особых жалоб не поступало. Ну и ладно, не мне разбирать чужие дела.

Я взял пирог с капустой и стал думать с чего начать. Но не стал ходить вокруг да около.

— На Боярской думе тебя сместят с главы, — сказал я.

Шуйский как жевал, так и остановился.

— Вот как, — без особого удивления произнёс он. — И с чем это связано?

— Со слухами о том, что я колдун и Мария Борисовна попала под мои чары.

Шуйский откинулся на спинку лавки.

— Слухи эти я знаю. Только Филипп меня сам просил не лезть. Сказал, что сам разберётся.

— Вот же блин, — скривился я, и посмотрел на Шуйского. — Ты же понимаешь, что он тебя переиграл?

— В смысле?

— В прямом. — И я рассказал ему про схему, которую придумал Филипп, где он решает свои проблемы, используя слухи, распространяемые его аппозицией.

Шуйский некоторое время смотрел в стол.

— Вот же засранец, — сказал он.

— Умный человек, — согласился я, — тут ничего не скажешь.

— Я прямо сейчас к нему пойду, — сказал Шуйский и начал подниматься.

— Сядь.

Он не сел и серьёзно посмотрел на меня.

— Он умирает, Лёш. Я его сегодня осмотрел. Сердце. Неделя, может, меньше. Что ты ему скажешь?

Алексей помолчал и только тогда сел обратно.

— Ничего, — ответил он наконец.

— Вот именно.

Я взял кружку.

— Скажи мне честно, — спросил я, — должность в Думе тебе нужна? Что она тебе даёт?

Шуйский задумался.

— Знаешь… — произнёс он. — Бумаги, заседания, бояре лаются. Отец держался за это крепко, а я… — он пожал плечами. — Мне больше по нраву полками ходить, — он улыбнулся. — Как тогда, на Суре, когда мы Ахмата разбили. Или на Шелони… вот это дело мне по духу. А как с Думы выхожу, чувство, что из меня все соки выпили.

— Тогда давай думать, как сделать так, чтобы передать её без ущерба твоей чести. Потому что, если всё выглядит, как «Шуйского спихнули», это одно. А если выглядит, как «Шуйский получил то, что ему подходит», это уже другое.

Он посмотрел на меня с лёгким интересом.

— И как ты это себе представляешь?

— Не знаю ещё. Давай вместе подумаем.

Домой вернулся уже к вечеру. Алёна встретила меня у порога и тут же проводила в горницу, где сама налила похлёбку и нарезала хлеба.

Я снял кафтан, сел напротив и, пока кушал, рассказывал, о событиях прошедших дней.

Про Мнёвники. Про разговор с митрополитом. Про слухи о колдовстве, про Арсения, про то, что Филипп умирает и сам выстроил всю эту схему вокруг своего преемника так, что мы с Шуйским несколько месяцев были просто фигурами в чужой игре. Потом рассказал про пятину с мастерских…

Алёна слушала, не перебивала. Только один раз, когда я дошёл до митрополита, чуть нахмурилась и покачала головой. Ей не надо было ничего объяснять про то, каково это когда тебя используют в чужих целях, даже с добрыми намерениями.

Когда я закончил, она помолчала секунду, потом сказала.

— Я сегодня тоже не скучала.

Я приподнял бровь.

— Мастера приходили с утра. Я с ними сходила на подворье Морозовых, так сказать, посмотреть самой.

— И как?

Она чуть улыбнулась.

— Вполне неплохо. Сруб добротный, стены держатся. Но работы там предстоит очень много.

— Не пугает?

— Было бы хуже, если бы там совсем пепелище было. А так, перестроим… Только вот, что я хочу… — она сделала небольшую паузу. — Прежде чем туда заезжать, я бы попросила священника какого-нибудь освятить это место.

— Думаешь, там что-то плохое?

— Там был чужой дом. И судьба тех людей вышла не такой уж хорошей.

В чём-то она была права. Многих Морозовых казнили, остальных в холопы обратили или в монастырь. Всё, что было в доме, растащили. Место с такой историей… было понятно, почему Алёне не по себе. Мне, если честно, тоже было немного не по себе…

— Ты права, — сказал я, — лишним не будет. Только митрополит сейчас плох, сама понимаешь. Но на днях должен приехать епископ Кирилл, вот с ним и переговорю.

— Думаешь, успеет до начала строительства?

— Должен успеть. А пока, пусть мастера занимаются закупкой. Доски, петли, рамы, всё, что нужно. Работу начать можно будет сразу, как только место освятят.

Алёна кивнула.

— Петли и скобы я и Доброслав можем сделать, — добавил я. — У нас с собой походная кузница, так что по мелочи отладим сами.

Алёна серьёзно посмотрела на меня.

— У тебя что, своих дел нет?

— Есть, — признал я.

— Если Мария Борисовна хочет тебя главой Боярской Думы назначить, у тебя скоро будет других дел по горло. — Она положила свою ладонь на мою. — Давай так, подворье оставь мне. Поверь, я разберусь. Сделаю так, чтобы это был дом, а не место, где мы просто ночуем.

Я посмотрел на неё.

— Хорошо, — сказал я. — Но Богдана задействуй.

— Зачем? — она слегка удивилась.

— Чтобы подумал, где башни ставить у ворот, что укрепить, чтобы внимательно поискал подземные ходы. У Морозовых они точно были. Никогда не поверю, что нет.

— Думаешь, их еще не нашли? Место разграбили подчистую.

— Может, и нашли, — сказал я. — Только нам надо самим знать, где выходы, чтобы никто к нам в гости не забрался без приглашения.

— Тоже верно, — согласилась она. — Поговорю с Богданом сама.

Я смотрел на жену. Она говорила чётко, и во всём этом была какая-то новая уверенность, которой, кажется, не было ещё год назад… или была, но я не замечал.

— Какая ты хозяйственная стала в Москве, — потянулся я к ней.

Алёна засмеялась тихо.

— Тебе нравится?

— Очень.

Она взяла меня за руку и повела к лестнице.

В коридоре мы столкнулись с Нувой и Оленой, обе несли что-то в кухню. Поздоровались кивком. Алёна остановилась на секунду.

— На второй этаж пока детей не пускайте, — сказала она. — Анфисе скажите, что папа устал.

Олена сделала вид, что ничего не поняла. Нува просто кивнула.

Мы поднялись.

В спальне горела одна свеча на подоконнике. Алёна закрыла дверь, повернулась ко мне. В полумраке лицо у неё было спокойное и немного насмешливое.

— Ну, — сказала она, — покажи мне, любимый муж, насколько ты мной доволен.

Она поцеловала меня и стала расстёгивать кафтан.

Две недели пролетели быстро. Так всегда происходит, когда мечешься в делах. Вроде только день начался, как уже солнце прячется за горизонтом.

Мастера начали завозить доски и петли на подворье Морозовых, Алёна ходила туда через день и почти не нагружала меня делами. Богдан нашёл два подземных хода, один выходил в переулок за банькой, второй оканчивался замурованным тупиком под погребом. Оба плотно заложили камнем. Потом, когда расстроимся, обязательно другие ходы проложим. Но чужие использовать не стоит.

К слову, владыка Кирилл приехал на второй день после того, как я имел разговор с Филиппом.Говорили, что они разговаривали всю ночь. Что обсуждали, никто не знал, а уже утром митрополита Филиппа не стало.

Мне сообщил Лёва, пока я завтракал. Каким-то образом слухи из кремля распространились быстрее, чем ко мне прибыл гонец с официальными посланием от Марии Борисовны.

Что я думал при этом про самого Филиппа… Старый паук прожил жизнь, на мой взгляд, правильно. Отставал интересы церкви и Руси.

И теперь знающих правду о том, кто отец Тимофея, стало на одного меньше.

Мария Борисовна не тратила времени. В тот же день, ещё до полудня, стража привела Хромого и Лукьянова.

Я стоял чуть в стороне, когда их завели в тронный зал, и первое, что бросилось в глаза, оба плакали. Мужам было за сорок, оба в добротных шубах, оба с боярскими цепями на шее и оба стояли на коленях и всхлипывали. Я смотрел на это и думал, что, наверное, именно такими людей делает страх потерять то, что нажито.

Мария Борисовна молчала долго. Потом посмотрела на стражу и приказала увести их в темницу.

Когда охрана уводила их, Хромой ещё что-то пытался говорить на выходе, но за ним закрылась дверь.

На следующий день были похороны Филиппа. Я часто описывал, как они проходят, поэтому скажу лишь, что они были почти такими же, когда провожали Ивана Васильевича.

Я ждал чего-то подобного и у меня давно была припасена отговорка на все случаи жизни.

— Так уж получилось, владыко, — ответил я, — что я получил часть образования у Любавы Ряполовской. Она, как ты, наверное, знаешь, была родом из Византии.

— А-а, — протянул Кирилл, — вон оно как. Мятежники Ряполовские. Я слышал о них.

Буду честен, я непросто так упомянул о ней. Мне было важно понять, не стал ли Филипп на смертном одре… излишне болтливым.

Поэтому в этот момент я очень внимательно следил за лицом Кирилла. Не покосится ли он на Марию Борисовну. Не сделает ли паузу длиннее обычной… В общем, старался понять, ждать ли с этой стороны удара.

Ничего такого не произошло.

Лицо у Кирилла оставалось спокойным. И я мысленно выдохнул. Однако, это не означало, что я не стану держать ухо востро.

— Разделяй и властвуй, — тем временем повторил Кирилл и, выдержав паузу, спросил. — Получается, что ты считаешь, что нам будет только лучше, если латиняне продолжат резаться с сарацинами? — при этом Кирилл слегка наклонил голову.

— И чем нам это плохо? — спросил я. — Пускай дерутся.

Мария Борисовна посмотрела на меня.

— Это же неправильно, Дмитрий Григорьевич, — с укором в голосе сказала она.

— А чем неправильно, Великая княгиня? — спросил я и, не став дожидаться ответа, продолжил. — Или мы должны выбирать между двух зол? Или у кого-то здесь за столом есть сомнения, что и те, и другие нам не друзья? — Я помолчал секунду, давая словам осесть. — Так уж получилось, что у нас, по большому счёту, друзей-то и нет совсем. Ни на западе, ни на юге, ни на востоке. А единственное, на что мы можем по-настоящему рассчитывать… это на нашу армию.

— «И флот», — мысленно добавил я, потому как флота, как такового, у нас не было. Хотя с выходом в Балтийское море это можно… вернее, нужно будет исправить. ВОТ ТОЛЬКО ГДЕ ВЗЯТЬ ДЕНЬГИ?

Мария Борисовна внимательно посмотрела на меня и митрополита.

— И что ты предлагаешь, боярин Строганов?

— Для начала — выслушать обе миссии, — сказал я. — Что предлагают венецианцы, что требуют османы. Но если говорить наперёд, княгиня, то я думаю, что нам нужно выжать с обеих сторон, как можно больше… сразу и с тех, и с других.

Кирилл едва заметно шевельнулся, но пока в открытую не возразил.

— Как-то это неправильно, Дмитрий Григорьевич, — задумчиво сказала Мария Борисовна. — Получается, мы не примем ничью сторону.

— Так и есть, Великая княгиня… не примем. — И, сделав паузу, продолжил. — Орудия мы продадим либо обеим сторонам, либо вообще никому. Потому как у нас их самих немного. Пушки лить дело небыстрое и недешёвое. И, дай Бог, я смогу наладить мастерские к этой зиме. Так что продавать те, что у нас есть, мы должны с особой осторожностью. И с огромной выгодой для нас.

— Допустим, — кивнула Мария Борисовна. — Но я так и не понимаю, зачем нам поддерживать сарацин?

— Я уже ответил, Великая княгиня. Они будут лить свою кровь, а не нашу. И при этом будут меньше смотреть в нашу сторону. Им просто станет не до нас. А мы, тем временем, будем получать с них серебро. И, что для меня важнее серебра… мастеров.

Кирилл приподнял подбородок. Это его зацепило сильнее, чем разговоры о вере.

— Каких мастеров?

— Любых, владыко. Тех, кого они нам сейчас не желают выписывать ни за какие деньги. Тех, кто умеет строить плотины на быстрых реках. Тех, кто знает толк в шлюзах и каналах. Если венецианцы упрутся и не пришлют, попросим у сарацин. У них тоже есть толковые люди, своих умельцев они держат крепко. Но если стоит выбор между «потерять мастера» и «потерять войну», султан поделится. Мне, государыня, по совести говоря, всё равно, как будут строиться наши плотины. Мне важна суть. Чтобы они были у нас, чтобы работали… — я перевёл дух. — А чьими руками они будут поставлены, латинскими, греческими или сарацинскими… это уже дело десятое.

Мария Борисовна смотрела на меня долго.

— Такое решение, Дмитрий Григорьевич, многим не понравится.

Я пожал плечами.

— И пусть не нравится.

— Епископы, скорее всего, будут недовольны тем, что мы поддерживаем в войне тех, кто уничтожил оплот православной веры, — напомнил Кирилл про Византию.

— А я им не девка, чтобы всем нравиться, — ответил я митрополиту.

Княгиня усмехнулась.

— Ладно. Я вас услышала и на этом пока всё. Все посольские миссии будем принимать порознь. Завтра с утра венецианцев. После обеда османов. Есть возражения?

Мы с Кириллом одновременно покачали головой.

— Замечательно.

Она помолчала секунду, потом перевела взгляд на митрополита.

— И прежде, чем я вас отпущу, владыко Кирилл. Если ещё раз повторится ситуация, схожая с сегодняшней… а именно, когда о делах такой важности я узнаю последней, — она сделала паузу, — наши с тобой отношения резко охладятся. Ты меня хорошо понял?

Кирилл медленно опустил взгляд.

— Прошу меня простить, Великая княгиня. Этого больше не повторится.

— Я очень на это рассчитываю, владыко. Потому как с твоим предшественником у меня были замечательные отношения. И я очень надеялась, что он выберет такого же преемника. С кем у меня будут общие цели и общие интересы. — Она сделала небольшую паузу, добавила. — Свободны.

Когда мы вышли из кабинета, я остановился в коридоре. Кирилл сделал ещё пару шагов, потом обернулся.

— Ты что-то хочешь у меня спросить, Дмитрий Григорьевич?

Я посмотрел на него.

— Да нет, в принципе, всё уже сказано, — ответил я. — Единственное, честно говоря, не понял. Почему раньше нельзя было сказать о приезде посольств? Месяц — это довольно-таки большой срок, владыко. За это время мы могли бы подготовиться. Заранее обсудить позиции. Не сидеть сегодня в три головы и не выкручиваться на ходу.

Кирилл немного подумал, начал отвечать.

— Я не соврал, когда сказал, что сведения были противоречивые, — произнёс он. — Поэтому и не стал об этом говорить. И, честно сказать, сам в это до последнего не верил. Учитывая отношение европейцев и сарацин к нашей стране, я не ожидал, что они здесь окажутся. Тем более после того, как Мария Борисовна разрешила свадьбу Ярослава Бледного и Софьи Палеолог.

Я слегка приподнял брови.

— А этот ход чем им не угодил?

— Этот ход сарацинам очень не понравился, — сказал Кирилл. — Софья жила в Риме. Папский престол держал её как фигуру на доске. Все ждали, что её выдадут за кого-нибудь из латинских правителей. Для Стамбула это сигнал, что Москва на стороне европейских держав.

Немного подумав, я кивнул. Тем не менее я помнил о том, что Кирилл сегодня показал слишком сильную осведомлённость о том, что происходит в Европе.

— Скажи, владыко, как ты смог в такие короткие сроки узнать, что происходит в Албании?

Кирилл усмехнулся.

— Я понимаю подоплёку вопроса, Дмитрий Григорьевич. Только церковь появилась не пять лет назад и не восемь. И вера наша, не вчерашняя. Тысячи лет, если считать от начала. Византия дала нам письмо, обряд, книги, иконы. И теперь мы пользуемся плодами того, что было заложено задолго до нас. Мы переписываемся с патриархами в Константинополе, с обителями на Афоне, с монастырями в Сербии и Болгарии. Паломники приходят и уходят, купцы везут не только сукно, но и слово. — Он сделал паузу, посмотрел на меня прямо. — Это не разведка, как ты, возможно, подумал. Это братство по вере. Письмо из Афона до Москвы идёт полгода, иногда быстрее… И в нём бывает написано больше, чем во всех донесениях посольского приказа за тот же срок.

Я слушал и думал, что в этих словах есть своя правда.

— Так я понимаю, владыко, — прищурившись сказал я, — этими сведениями делишься и ты? В обратную сторону?

Кирилл ответил без промедления.

— Так и есть, делюсь. Но только тем, что никак не может повредить престолу Московскому.

— А кто это определяет? — спросил я.

Кирилл посмотрел на меня уже иначе. Холоднее.

— Раньше определял Филипп, Царствия ему небесного, — перекрестился он, при этом не переставая смотреть на меня. После чего продолжил. — Теперь это определяю я. — Он наклонил голову. — У тебя есть на этот счёт возражения, Дмитрий Григорьевич?

Я специально выдержал паузу, и усмешкой ответил.

— Возражений нет. Но мне не нравится тон, который ты задаёшь в нашей беседе, владыко.

Кирилл приподнял подбородок.

— И что же тебе не нравится в моём тоне?

— Ты будто пытаешься говорить со мной с высока, — сказал я. — Мне это не нравится. С митрополитом Филиппом…

— Митрополита Филиппа больше нет, — перебил Кирилл.

— «Старый паук нашёл себе хорошую смену. Под стать себе», — подумал я.

Тем временем Кирилл продолжил.

— Поверь, я ни в коем разе не хочу с тобой ругаться, Дмитрий Григорьевич, — продолжил Кирилл уже мягче. — Однако ты сам задаёшь такие вопросы, которые ставят меня в тупик. Какая разница, кто определяет, что я передаю? Я рассказываю братьям по вере. Они все несут только одно, деятельность во благо Господа нашего, во благо веры и Церкви.

Под эти слова, если честно, можно было подвести что угодно. От раздачи милостыни до отправки гонца с подробным описанием Курмышской литейной… Лишь бы получатель был в рясе и крестился по-нашему. Я понимал это очень хорошо. И Кирилл, судя по спокойному лицу, понимал, что я это понимаю.

— Под эти слова, владыко, — всё-таки я решил озвучить свои мысли вслух, — можно подвести многое… очень многое.

Кирилл тяжело вздохнул.

— Знаешь, Дмитрий Григорьевич, — произнёс он, — я думаю, нам лучше сегодня закончить этот разговор. Вижу, что ни к чему хорошему он не приведёт. Давай мы завтра подготовимся, встретим венецианцев. А после того, как поговорим с ними… если захочешь, поднимем разговор ещё раз.

Я посмотрел на него. Немного подумав, я был вынужден был согласиться, что начал заводиться. А открыто ругаться с церковью в нынешнее время было не дальновидным решением.

— Ты мудр, митрополит Кирилл.

— Благодарю, — кивнул он. — Ты тоже очень умён.

— Ну, не мудр, — сказал я.

Кирилл усмехнулся. На этот раз по-настоящему.

— Мудрость и молодость, Дмитрий Григорьевич, увы, редко когда идут по одну сторону.

Я не нашёл, что ответить. Мы постояли ещё секунду в коридоре, потом он перекрестил меня и пошёл к лестнице. Я смотрел ему вслед и думал, что разговор сегодня получился пробный. И что после того, как мы разберёмся с Боярской Думой, надо будет думать, как ограничить власть Церкви.

Я приехал за час до назначенного послам времени и поднялся к Марии Борисовне. Кирилл уже сидел в кабинете, но Марии Борисовны не было.

— Здравия тебе, владыко, — поздоровался я.

— И тебе, Дмитрий Григорьевич.

Только я собирался спросить, где княгиня, как из другого входа показала Мария Борисовна, а следом за ней шла служанка, неся на подносе чайник с тремя кружками.

На княгине было тёмное платье, и я заметил серебряный крестик у горла. Она и его сегодня выбрала с расчётом на гостей. Латиняне любили, когда христианский знак на виду.

— У меня было время подумать, но решение я пока не приняла. Поэтому сегодня мы выслушаем обе стороны, а после ещё раз соберёмся для обсуждения. Дмитрий Григорьевич, я хотела бы чтобы ты тоже участвовал в переговорах. Поэтому, когда я кивну тебе, рассчитываю, что ты спросишь о их войне. Справишься?

— Разумеется, — ответил я.

— Ну, вот и отлично. Владыко, — повернулась она к митрополиту, — если что, я тоже на тебя рассчитываю. Ведь чем больше мы будем понимать и знать об османах и венецианцах, тем легче будем вести переговоры.

Ни я, ни Кирилл ничего против не сказали. Собственно, ещё вчера мы говорили о том же самом. Слушаем, думаем, принимаем решение.

В этот момент кто-то постучал в дверь и на пороге, склонившись, показался дьяк, который доложил, что прибыли венецианцы и что их проводили в тронный зал.

Не сговариваясь, мы встали и прошли за Марией Борисовной в помещение, где уже собралось много народу. Помимо венецианцев, в зале были князь Ощера, Холмский, Шуйский и ещё трое, с кем я за всё время перемолвился лишь парочкой фраз.

Стоило нам войти, все тут же поклонились. И выпрямились лишь когда Мария Борисовна села на трон.

Я чуть впереди справа, а митрополит слева.

Вперёд вышел, как я понял, сам посол. Он был относительно высоким, загорелым, с длинными волосами до плеч и аккуратно подстриженной бородкой.

За ним стояли секретарь с кожаной папкой под мышкой и тощий монах в белой рясе с чёрным наплечником. Толмач, как я понял…

Посол поклонился. Положил руку на грудь и склонил голову. Назвался Антонио Дандоло, посланцем светлейшей республики и её дожа.

— Светлейшая княгиня, — заговорил он через монаха. — Дож и сенат шлют свои поздравления с великой победой над безбожным ханом Ахматом. Об этой победе говорят во всех портах Адриатики. Говорят с восхищением и со страхом за тех, кому случится встать на пути московского христианского воинства.

Я мысленно усмехнулся… хорошо зашёл.

Мария Борисовна выслушала перевод и ответила. Поблагодарила за поздравления, спросила о здоровье дожа, посочувствовала тяготам, которые республика несёт в борьбе с османами. Посол это услышал и сразу подобрался.

— Тяготы наши велики, — сказал он. — Со смертью господина Скандербега в Албании пошли разлады. Турок осаждает Шкодру и Дуррес. Каждый день мы хороним наших и чужих. Албанцы народ храбрый, но без пушек стен не удержать и, к сожалению, артиллерии у нас не хватает.

Я даже немного удивился, как быстро перешёл к сути Антонио.

— И вы хотите от нас орудия? — спросила Мария Борисовна.

— Хотим, светлейшая, — Дандоло снова коротко поклонился. — Мы знаем, что московские мастера отлили чугунные пушки, которые на Суре били картечью. Мы знаем, что у вас есть порох. Венеция готова платить серебром и платить хорошо.

Я перевёл взгляд на Кирилла. Тот молчал, и внимательно смотрел на посла. По его лицу нельзя было понять, что он думает. В этот момент на меня посмотрела Мария Борисовна.

— Достопочтенный посол, — заговорил я, и монах тут же повернулся ко мне. — Прежде чем считать серебро, нам бы услышать главное. Что ваша республика делает на этой войне для христианского дела в целом? Не для Венеции одной, для всех нас.

Дандоло посмотрел на меня внимательно.

— Прошу меня простить, — произнёс толмач, — Антонио Дандоло спрашивает, как Вас зовут.

— Боярин Строганов Дмитрий Григорьевич, — ответил я. И когда я произнёс свою фамилию глаза посла округлились. Стало очевидно, что он знает кто я такой.

— Это большая честь познакомиться с капитан-генералом* (В XV веке в Венецианской республике людей, командовавших армиями, называли капитан-генералами (итал. capitano generale). Эта должность появилась в XIV веке как чрезвычайная мера для руководства военными операциями).

— Благодарю, — ответил я. — Но всё же, я хотел бы услышать ответ на свой вопрос.

— Венеция, — начал монах переводить слова Антонио, — последние сто лет стоит щитом между крестом и полумесяцем. Кипр, Крит, Эвбея, побережье Греции, всё это держим мы. Без нас султан давно был бы в Италии. И, светлейшая княгиня, — он повернулся к Марии Борисовне, — был бы у ваших южных рубежей раньше, чем вы успели бы решить друг он вам или нет.

— «Складно говорит», — подумал я.

— Сколько орудий вам нужно? — спросил я.

— Столько, сколько ваша страна готова продать, — посол не моргнул. — Как и пороха мы купим столько, сколько уступите. Хоть сто бочек, хоть двести.

— Достопочтенный посол, — сказал я. — У нас Орда не вся ещё угомонилась. У нас Литва на западе. Ливонский орден на севере. Каждое орудие, которое уйдёт от нас, оставит щель в нашей стене.

— Мы это понимаем, — тут же отозвался Дандоло.

— Значит, понимаете, что если мы сможем договориться, то и цена будет немалой, — спокойно сказал я. — За орудие четыреста рублей серебром. За бочку пороха — десять. И отдельно, прошу обратить внимание, Венеция пришлёт нам мастеров.

Тут он чуть нахмурился.

— Каких мастеров?

— Тех, кто знает толк в плотинах, в шлюзах. Тех, кто поможет нам канализацию провести и много чего другого.

Монах переводил, а у посла на лице медленно проступило то, что я и ждал. Лёгкая досада.

— Это… невозможно, — выдавил он. — Республика не отпускает мастеров.

— Тогда невозможны и орудия, — так же спокойно ответил я. — Видимо османам они будут нужнее и, если они будут сговорчивее, то… — пожал я плечами.

Дандоло, выслушав толмача, нахмурился.

В этот момент Кирилл подал голос.

— И ещё, достопочтенный посол, мы знаем, что на ваших галерах гребут христиане. Греки, болгары, наши братья по вере, выкупленные у разных рук или попавшие к вам по случаю. Республика выкажет добрую волю, если часть из них передаст нам.

Посол медленно перевёл взгляд с меня на митрополита и обратно.

— Я сегодня же пошлю гонца в Венецию, — перевёл толмач слова Дандоло, — и сенату.

— Доложите, — кивнула Мария Борисовна, — вот только, как уже сказал мой воевода, — показала она рукой в мою сторону, — сегодня после обеда мы принимаем послов Османской империи. И тогда…

— Светлейшая княгиня, разве вы не понимаете, что помощь неверным это христианский город, который падёт. Это монахини, которых уведут в гарем. Это младенцы, которых вырастят в янычарах против своих же отцов. Бог не простит ни им… ни тем, кто им это вложил в руки!

Сказано было хорошо. Я скосил взгляд на Марию Борисовну и лицо у не дрогнуло.

— Я тебя услышала, посол, — ответила она. — Мы с митрополитом Кириллом и боярином Строгановым подумаем над всем, что ты сказал.

Дандоло поклонился, после чего они вышли.

Когда дверь закрылась, в кабинете стало тихо. Мария Борисовна устало откинулась на спинку.

— Туркам пушек не дадим, — сказала княгиня.

— Хм… — задумчиво произнёс я. — Если венецианцы дадут нам всё, чего мы хотим, то да.

Мария Борисовна нахмурилась.

— Дмитрий Григорьевич, давай пройдём ко мне в кабинет и поговорим. — Она повернулась к митрополиту. — Владыко, когда прибудут османы, я пошлю за тобой. А пока можешь быть свободен.

— Как тебе будет угодно, Великая княгиня, — поклонился Кирилл и пошёл на выход.

Мы прошли в кабинет княгини. Сев за стол Мария Борисовна кивнула мне на стул напротив. Служанка молча поставила между нами кувшин с квасом и две кружки. Потом также молча вышла.

— Налей, — сказала княгиня.

Я налил себе и ей, сделал глоток и поставил.

— Дмитрий Григорьевич, — она с серьёзным выражением лица посмотрела на меня, — объясни мне ещё раз. Почему ты так упорно хочешь, чтобы христиане гибли? Венецианцы наши братья по вере. Пусть латиняне, пусть с папским крестом, но христиане. А ты их готов на убой пустить.

Я помолчал.

— Я не хочу, чтобы они гибли, Великая княгиня. Я хочу, чтобы они гибли подальше от нас. На мой взгляд это разные вещи.

Она нахмурилась.

— Расскажи мне своё видение, потому как я не понимаю тебя.

Я ненадолго задумался, решая с какого угла начать эту тему.

— Скажи мне, государыня, — начал я, — когда мы двести с лишним лет сидели под Ордой… когда наши деды и прадеды возили дань в Сарай, когда татары жгли Рязань, Владимир, Москву… где была Венеция? — Я сделал паузу, чтоб понять, стоит ли мне продолжать эту тему или лучше остановиться. Увидев, что она готова меня слушать, я продолжил. — Где был дож со своим сенатом? Где были корабли светлейшей республики? Татары, иноверцы… сарацины, как они их зовут, по их же словам, главные враги христианства. А они нам хоть как-то помогали? Прислали хоть одного воина на помощь в борьбе с неверными? — Я старался говорить спокойно, надеясь быть услышанным. — А вот что я скажу тебе, Великая княгиня. Они торговали с Ордой. С теми самыми сарацинами. Через Кафу, через Тану… они скупали наших же людей у татар. Тех, что они увели в полон и обратили в рабы. Везли в Италию, в Египет. На галерах гребли русские, греки, болгары. Вот это и есть та помощь братьям по вере, которую светлейшая республика оказывала.

Мария Борисовна некоторое время молча смотрела на меня.

— Они не помогали татарам против нас, Дмитрий Григорьевич. А то, что ты говоришь, разные вещи. Торговля это торговля, а посылать войска это уже абсолютно другое.

— Хорошо, — кивнул я. — Допустим, они не помогали. Просто наживались на нашей беде. Вот только что нам мешает делать то же самое? — Я чуть наклонился вперёд. — Хотя-а, — на моём лице появилась ухмылка, — скажи мне, княгиня, что было пока мы платили дань Орде и не могли поднять головы?

— О чём ты? — нахмурилась Мария Борисовна.

— Я о Литовском княжестве, — ответил я. — Даю подсказку, Смоленск (в 1404 году) – древний русский город, ещё со времён Рюриковичей. Где он сейчас? В Литве. Полоцк там же (в 1340-х годах), Витебск (в 1320 году). Дальше. Киев (в 1362 году). Мать городов русских, государыня. Тот самый Киев, откуда крестилась вся Русь. Откуда наша вера пошла. Где он? Правильно, в Литве! Чернигов. Новгород-Северский. Брянск. Вязьма. Я могу долго перечислять. Половина старой Руси оказалась под Гедиминовичами, пока мы кланялись в Сарае. — Я тяжело вздохнул. — И когда литовские князья брали эти города, когда они шли на нас огнём и мечом, где была светлейшая Венеция? Где был папский престол? Литва крестилась по латинскому обряду, а значит, для Рима они свои. Никто из Венеции не написал ни строчки против. Никто из дожей не сказал: «братья-христиане, нехорошо отбирать у других христиан их землю, пока те под игом сидят». Все просто молчали! — Мария Борисовна смотрела на меня уже иначе.Кажется, у меня получилось до неё достучаться. — А когда мы наконец-то выбрались из-под Орды, — продолжил я, — когда мы стали что-то значить, вот тогда мы им стали интересны. Тогда они приехали. С поклонами, с грамотами, с разговорами о христианском единстве. Потому что им сейчас плохо. Вот только они приехали к нам, потому что турки давят, потому что у них кровь кончается… Вот сейчас мы вдруг братьями их стали. Но опять же, вспомни что сказал посол. Они не дадут нам мастеров. Деньги да, но мастеров, которые нам так нужны, они не готовы присылать.

Я замолчал, став ждать что мне на это ответил Мария Борисовна.

— Допустим, ты прав, — сказала она. — Но это не значит, что мы должны помогать Османам. Латинянам… да, я теперь понимаю почему ты не хочешь им помогать. Но только из-за этого помогать Османам? Нет, это неправильно.

— Я не говорю, помогать, — ответил я. — Я говорю, продавать, но на наших условиях. И надо играть на том, что если вы не дадите нам мастеров, то мы попросим у ваших противников. — Я сделал паузу. — Османы сейчас сильнее. И если мы продадим орудия только венецианцам, мы фактически выберем сторону. И османский султан это запомнит. Через пять лет, может, через десять он придёт к нам. К слову, Стамбул к нам гораздо ближе. Особенно через Крым и через Большую Орду, которая теперь хоть и без хана, но стоит Махмеду обратить свой взор туда и поддержать кого-то из сыновей Ахмата, как Орда снова начнёт набирать силу.

В этот раз княгиня долго молчала.

— Владыка Кирилл, — произнесла она, — будет недоволен, если мы продадим орудия и тем, и тем.

— Будет, — согласился я. — Но владыка Кирилл сегодня уже показал, что у него своя игра. И мне кажется, что он специально не сообщил нам о посольских миссиях, чтобы у нас было меньше времени подумать. Чтобы мы приняли сторону Европы… — Мария Борисовна серьёзно посмотрела на меня, и я тут же поднял руки в примирительном жесте. — Я не говорю, что он враг. Я говорю, что у него своя голова на плечах, и она думает не только о Москве.

Княгиня невесело усмехнулась.

— Это я и без тебя поняла, Дмитрий Григорьевич.

Она отпила кваса.

— Хорошо, — сказала она, — послушаем османов. Посмотрим, что они скажут, как себя поведут. После соберёмся ещё раз с владыкой и решим окончательно.

— Согласен.

— Но имей в виду, — она посмотрела на меня. — Окончательное слово всё равно моё. И если я скажу «только венецианцам», будет «только венецианцам».

— Иначе и быть не может, княгиня, — я склонил голову. Вот с такой Великой княгиней мне больше нравилось общаться.

Она кивнула и тогда я поднялся из-за стола.

— До обеда, княгиня.

— До обеда, Дмитрий Григорьевич.

Уже у двери я обернулся.

— Один совет, если позволишь.

— Говори.

— Когда придут османы… пусть подождут. Не сразу принимай. Они должны почувствовать, что им не рады, но всё-таки приняли. Это сразу собьёт с них половину спеси.

Мария Борисовна чуть улыбнулась.

— Я подумаю, — ответила она.

Закрыв за собой дверь, я спустился по лестнице во двор. Прыгнул на коня, которого подвели мои дружинники, сопровождавшие меня в Кремль.

Я успел съездить домой, переодеться в чистое, выпить кружку взвара с Алёной и вернуться обратно.

Когда я вошёл в тронный зал, владыка Кирилл уже стоял на своём месте.

Я встал справа от трона, а Кирилл слева.

Словно дожидаясь этого момента, в дверях появилась Мария Борисовна.

— Ну что ж, — сказала она, — османы уже достаточно ждали, пора бы их пригласить.

Великая княгиня сделала жест рукой, и двери в тронный зал открыли двое рынд.

Тут же в дверь вошли четверо. Я переводил взгляд с одного на другого, стараясь определить кто есть кто. И, судя по всему, первым шёл посол. Одеяния у него были явно богаче, чем у остальных.

За ним шли двое сопровождающих в длинных кафтанах с поясами, и последним был толмач. К слову, толмач был наш… русский. Видимо, кого-то из посольского приказа приставили.

— «Своего что ли не могли привезти?» — подумал я.

Тем временем посол поклонился. Но ровно настолько, чтобы соблюсти приличия.

— Великая княгиня Московская, — заговорил толмач, едва посол открыл рот. — Слуга владыки правоверных, Сулейман-бек, доставил тебе слова и поклон от своего господина.

Мария Борисовна слегка наклонила голову.

— Я рада принимать посланника. Прежде чем мы услышим слова твоего господина, позволь представить тех, кто стоит со мной. — Она показала рукой в мою сторону. — Боярин Дмитрий Григорьевич Строганов, глава Боярской Думы. Это он разбил войска Великого хана Ахмата на Сурской дуге.

Я поклонился. Сулейман-бек посмотрел на меня внимательно. Дольше, чем нужно для вежливости.

— И митрополит Московский и всея Руси, владыка Кирилл, — продолжила княгиня и митрополит на этих словах поклонился… но не послу, разумеется, а повернулся для этого к Великой княгине.

Сулейман-бек снова поклонился. Уже всем троим по очереди. Потом выпрямился и заговорил. Толмач едва поспевал за ним.

— Великий государь, султан султанов, хакан хаканов, тень Аллаха на земле, повелитель Румелии и Анатолии, властитель Константинополя, завоеватель престола Византии, шлёт тебе, светлейшая княгиня Московская, своё высокое слово.

Когда слушал все титулы Мехмеда II, едва удержался, от аналогии, виденной мной в сериале Игры Престола: Дейенерис из дома Таргариенов, именуемая первой, Бурерождённая, Неопалимая, Матерь Драконов, Кхалиси… и так далее.

— Великий повелитель, — продолжал толмач, — наслышан о доблести московского воинства. Победа над безбожным Ахматом, врагом Стамбула не менее, чем врагом Москвы, дошла до ушей султана и обрадовала его сердце. Ибо враг моего врага, мой друг, как говорят мудрецы.

— АЛЁНА! — заорал я ещё раз. Громче, чем надо. Понимал, что глупо орать, когда человек у тебя на руках, но язык сработал быстрее головы.

Внизу что-то загрохотало. Лёва уже летел по лестнице через две ступеньки, за ним Нува, Олена, Авдотья.

Я поднялся наверх, и на миг пронеслась мысль.

— «Господи, какая же ты лёгкая!» — я быстро дошёл до дверей. Развернулся боком, чтоб не задеть Алёну о косяк, и шагнул в спальню.

Первой забежала внутрь Нува, и я тут же сказал ей.

— Зажигай все свечи, которые видишь, и воды холодной сюда быстро.

Тем временем я опустил Алёну на постель. В спальню набилось народу столько, что стало нечем дышать. Анфиса протиснулась между ног у Нувы и, увидев мать, тут же заревела в голос. За ней подхватили Ива, Юра… хорошо хоть Аня уже спала. Тем не менее получился такой детский хор, что у меня в ушах зазвенело.

— Нува, забирай детей в детскую. Олена, — бросил я, — мне нужна холодная вода.

Нува кивнула и сгребла Анфису свободной рукой. Анфиса упиралась, тянулась ко мне.

— Папа, мама…

— Мама устала, — сказал я и сам услышал, как у меня дрогнул голос. — Всё будет хорошо. Иди с Нувой, скоро я к тебе загляну.

Не знаю, что подействовало, но наконец-то дверь за ними закрылась, и душераздирающий крик отрезало.

Лёва подошёл ко мне.

— Дим, я что-нибудь…

— Выйди. Мне жену раздевать.

Он открыл рот и, молча кивнув, ушёл, закрыв за собой. Наконец-то вернулась Олена с водой, и я попросил поставить её на тумбочку. Сам же сел на край постели и нащупал запястье. Пульс был частый. Я считал про себя до десяти, потом до двадцати… выходило ударов сто двадцать в минуту, может, сто тридцать. Это было многовато. К тому же чувствовался он слабо, приходилось сильнее надавливать, чтобы ощутить.

Потом поднял веко большим пальцем. Зрачок реагировал, чуть медленно, но реагировал. Склеры были чистые. Вот это уже хорошо. Это значит, не то, чего я больше всего боялся в эту секунду.

— Алёна, — сказал я тихо, у самого уха. — Слышишь меня?

Ресницы шевельнулись.

— Ммм, — произнесла она. Я с облегчением выдохнул, понимая, что она живая и потихоньку приходит в сознание.

Лоб у неё был мокрый. Я провёл тыльной стороной ладони, кожа холодная, а пот выступал капельками по вискам и над верхней губой. Над ключицами тоже блестело.

— Олена, Авдотья, помогите мне, — не оборачиваясь сказал я. — Шнуровку расстёгивайте.

Женщины молча взялась мне помогать. Авдотья наклонилась с другой стороны, придерживая Алёне плечо, чтоб не дёргать. Я расстегнул застёжку у горловины, отстегнул верхние крючки.

— Дим, — тихо сказала Олена, — она дышит… странно.

Я уже и сам слышал. Дыхание было поверхностным и частым, как будто грудь не разворачивается. Я положил ладонь ей под лопатку, чуть приподнял.

— Поддержи с той стороны, — попросил я Авдотью.

Та подсунула руку под плечо. Мы вдвоём посадили Алёну. Я расшнуровал спину, спустил платье до пояса.

— Жарко? — спросил я Алёну в ухо. — Холодно?

Она шевельнула губами, и я наклонился ниже, чтобы расслышать.

— Холодно, — выдохнула она. — Митя…

— Я тут.

— Голова… крутится.

— Знаю. Сейчас тебе будет полегче, — сказал я.

Я уложил её обратно, подсунул вторую подушку, чтоб голова была чуть выше. Олена тем временем стянула с неё пояс, отстегнула нижнюю юбку.

— «Господя, да сколько одежды на тебе!» — подумал я.

Я расстегнул ворот рубахи. Прислонил ухо к груди, чуть слева от грудины, и прикрыл глаза прислушиваясь.

Сердце колотилось как у воробья. Перебоев не было и это, наверное, единственная хорошая новость за последнюю минуту. Никакой аритмии. Никаких выпадений. Просто сильно и быстро. Я слушал долго, дольше, чем нужно. Прислушивался и к лёгким, но там было чисто.

Я отнял ухо.

— Олена, — сказал, садясь прямее. — На кухне есть мёд?

— Есть.

— Ложку мёда в кружку тёплой воды, только не горячей, принеси, пожалуйста.

Она кивнула и тут же вышла. У двери я услышал, как Лёва что-то у неё спрашивает шёпотом, и Олена ответила: «Жива, жива».

— Авдотья, — сказал я. — Лоб ей оботри холодной водой. Только лоб, шею и запястья. Не грудь. Справишься?

Авдотья кивнула, взяла с тумбочки кувшин, что Олена успела занести, намочила полотенце.

Я взял Алёну за запястье ещё раз. Посчитал. Сто пятнадцать. Чуть медленнее, чем минуту назад. Самую малость, но медленнее. Это хорошо. Это очень хорошо.

— «Обморок… это просто обморок…»

Глубоко внутри я понимал, что ни хрена это «не просто». Но этим я старался успокоить себя и унять навалившийся на меня страх. Я повторял про себя эти слова несколько раз, пока считал пульс, а Авдотья протирала Алёну. Сто двенадцать. Сто десять. Он шёл вниз…

— Митя…

— Тут я.

— Что… что случилось?

— Ты в обморок упала. На лестнице. Я успел вовремя и поймал тебя.

Она некоторое время молчала… видимо соображала. Потом медленно повела глазами по комнате. Посмотрела на обеспокоенное лицо Авдотьи, потом повернула голову, когда дверь открылась и в спальню вошла Олена с кружкой в руках.

— Господи… — выдохнула она. — Я думала мне приснилось, что ты орал.

— Я не орал.

— Орал, Митя, — слегка усмехнувшись сказала Олена. — На весь дом.

Я зыркнул на неё, но она сделала вид, что не заметила этого.

— Ну… может, чуть-чуть, — сдался я.

Олена подошла к кровати и протянула мне кружку. Я понюхал… почувствовал запах мёда, ромашки и, вроде, чабреца.

— Ты сама травы сыпала? — спросил я.

— Нет, — ответила Олена. — Сбегала до Инны с Федором, они мне дали. — И добавила: — Оба скоро будут здесь.

— Уже не надо, — сказал я Олене. — Пошли слуг, скажи, что опасность миновала.

— Хорошо, сделаю.

Я повернулся к супруге и помог приподняться ей на подушке. Придержал затылок и поднёс кружку к губам.

— Маленькими глотками. Не торопись.

Алёна сделала глоток, второй, третий, и буквально на глазах на её лице стал появляться здоровый румянец. Я смотрел на это так, будто наблюдал чудо. Хотя никакого чуда не было. Простая, дурацкая, ничем не заменимая глюкоза, про которую тут никто слыхом не слыхивал и которую я никаким способом не могу измерить… ни глюкометром, ни полоской, ни даже на язык.

Только по симптомам и угадывать.

— Как ты сегодня ела? — спросил я.

Алёна ненадолго задумалась.

— Утром яичницу с молоком. Потом… — она нахмурилась. — Потом мы на рынок ездили, и я обед пропустила. А вечером… — снова замолчала она. — Яблоко съела, а потом ты пришёл, и я как-то не чувствовала голода.

Я промолчал.

— Где сейчас крутит? Голова, живот, ноги?

— Голова… и в глазах темно по краям. И-и… слабая вся, глаза слипаются.

— Сейчас пройдёт.

Честно, я бы подумал, что Алёна снова беременна, но вот только этого не могло быть. Красные дни календаря у неё закончились три дня назад и в тот же день мы занимались любовью.

Я снова взял её запястье, и досчитал до ста. Это уже был приемлемый пульс, да и лоб уже был не такой мокрый и дыхание выровнялось.

— Авдотья, — сказал я, — спасибо тебе за помощь. Иди к Лёве, дальше мы тут сами справимся.

Авдотья кивнула, поправила платок и вышла. По дороге погладила Алёну по руке.

— Ну и напугала ты нас, — улыбнулась она.

— Извини, — сказала Алёна, и Авдотья тут же вышла.

Затем я повернулся к Олене.

— Ты тоже иди. Если Анфиса не уснула, посиди с ней, пожалуйста. Но если не получится уложить, зайдёшь за мной. Хорошо?

— Да, сделаю, — ответила Олена, — можешь не переживать.

— Спасибо.

Олена постояла секунду у кровати. Посмотрела на Алёну, потом на меня. Хотела что-то сказать, но передумала, и, перекрестив, вышла из спальни.

Я остался сидеть рядом с Алёной. Поправил ей одеяло, подоткнул с боков. Потом снял свои сапоги. Лёг рядом поверх одеяла, на бок, лицом к ней. И с нежностью начал гладить её по голове.

— Как же ты меня напугала.

— Я заметила, — она повернула голову, посмотрела на меня в упор. — И я люблю тебя. Извини, что напугала.

— Я тебя тоже люблю. И извиняться тебе не за что.

Она некоторое время молчала, наслаждаясь легким массажем.

— Ты понял, отчего я в беспамятство провалилась? — спросила она.

— Честно… не уверен.

— Ой ли.

— Скажи, а ты сильно переживаешь из-за переезда? Устаёшь?

— Эмм… — задумалась Алёна. — Да нет. Всё как обычно. А что?

— Пытаюсь понять, — ответил я и, немного подумав, сказал. — Старайся завтракать, обедать и ужинать вовремя. Хорошо?

— Хорошо, — зевнув ответила Алена.

Я продолжил гладить её по шее, пока дыхание у неё не выровнялось окончательно. Алёна уснула. Потом я отодвинулся аккуратно. Прошёлся по комнате, затушив все свечи, и вернулся на кровать, сел с краю. Посмотрел на Алёну и почувствовал, как у самого начинают трястись пальцы. Сейчас, когда уже не надо ничего делать. Начался откат. Только сейчас я осознал, насколько сильно испугался.

— «Ну и ладно, — подумал я. — Можно и потрястись».

Взял кружку и сделал глоток. Взвар был сладким и, видимо, мне это тоже нужно было, так как я стал успокаиваться.

Но сон не шёл, потому как я стал перебирать в голове причины обморока. Падение глюкозы в восемнадцать лет, конечно, возможно. Но должно же было что-то повлиять. Беременность не вариант. Эмоции… так я просто так спросил про переживания. Да и не замечал я за ней каких-то перепадов настроения.

— Господи, пожалуйста, — прошептал я, — услышь меня…

Утром я проснулся раньше Алёны. Лежал, смотрел на неё в сером свете и слушал дыхание.

Когда она открыла глаза, посмотрела на меня и сразу нахмурилась.

— Опять сидишь и сторожишь.

— Лежу и сторожу.

— Дима.

— Что — Дима? — я приподнялся на локте. — Сегодня ты делаешь, как я скажу, и не вздумай спорить.

Она хотела возразить, но я её опередил.

— Слушай и запоминай. С утра кушаешь кашу на молоке, с маслом. Через два часа, творог или яйцо. В обед — мясо и хлеб. Потом яблоко или что-нибудь сладкое. И вечером тоже не ограничивай себя ни в чем. Но там я уже вернусь домой, прослежу и, если понадобится, с ложечки кормить буду, как маленького ребёнка. Поняла?

— Поняла, — улыбнулась Алёна.

— И на воздухе побольше. В саду посиди, на лавке. И по лестнице пока одна не ходи.

— Митя, я не калека, — вздохнула она и полезла ко мне обниматься. — Хорошо, любимый муж, сегодня я буду твоей послушной женой.

— Ой ли, — усмехнулся я и поцеловал её в висок.

Мы пролежали минут пять, после чего я стал одеваться.

— Снова в Кремль? — спросила Алёна.

— Да, — ответил я, — надо закончить дела с послами.

— Ясно, — сказала Алёна, — береги себя.

— Это само собой разумеется, — ответил я. — Но и ты береги себя. Помни, ты обещала.

Я быстро оделся и спустился вниз. Вместе с Лёвой мы покушали. Разумеется, он справился о самочувствии Алёны, и услышав мой ответ успокоился. А ещё через полчаса мы въезжали в Кремль.

Когда я вышел из палаты Великой княгини Лёва оторвался от стены и некоторое время шёл за мной молча. Хотя по его лицу я видел, что ему хочется спросить, как прошли переговоры.

К слову, Лёву таскать за собой я начал не просто так. Все мои начинания были завязаны на мне, и случись что со мной… всё будет потеряно. Разумеется, я понимал, что Лёва не сможет продолжить моё дело, но у меня была надежда, что он хотя бы попытается сохранить то, что я уже сделал.

В этот момент нас догнал митрополит, и я остановился, подумав, что он хочет переговорить со мной, прежде чем я доберусь до посольского приказа. Однако Кирилл молча обогнул нас и ничего не сказал. Я тоже промолчал. Из чего я сделал вывод, что он обиделся.

— «Ну ничего… — подумал я. — На обиженных воду возят!»

— Куда сейчас? — спросил Лёва, когда мы вышли во двор.

— В посольский приказ, к османам.

— А почему не к венецианцам?

— К венецианцам потом пойдём, сначала к этим.

Лёва промолчал. У него на лице легко читалось, что он не одобряет. В моей дружине… да нет, наверное, вообще по всей Руси к бусурманам, в частности к османам, относились так, как русский крестьянин относится к крысе в амбаре… спорить о её повадках бессмысленно, надо просто бить. Хорошо понятная позиция и даже в чём-то правильная.

Я шёл и про себя прикидывал, что буду говорить Сулейман-беку. Как правильно указала Мария Борисовна, с османами говорить должно быть легче. Можно попробовать надавить, но в меру. Ведь они сами вчера показали, что готовы говорить о мастерах. Сулейман-бек сказал прямо: дайте согласие на орудия — решим вопрос. Значит, у него есть на это полномочия. Или хотя бы есть указание, что в обмен на пушки можно отдать. А это уже половина дела.

Сложнее было с корабелами. Тут он мог упереться. Османский флот — это их гордость и страх венецианцев одновременно. Делиться мастерами стапелей с чужим государством — для султана дело тонкое. Но я и не собирался просить мастеров на руки. Я собирался просить место на верфи для наших людей. Пусть смотрят, пусть таскают доски, пусть подметают, если понадобится. Главное, глазами и руками щупать чужое ремесло. В конце концов, потом можно попробовать купить какую-нибудь побитую галеру и изучить на ней всё вдоль и поперёк.

Помнится, смотрел я как-то передачу про Римскую империю. И если мне память не изменяет, римляне разобрали карфагенскую квинквирему (пятирядный боевой корабль), которая во время Первой Пунической войны (264−241 гг. до н.э.) села на мель или была выброшена на берег штормом. На основе её конструкции они создали свой флот, что позволило им успешно конкурировать с Карфагеном на море.

— Лёв, — сказал я, не оборачиваясь. — В посольском приказе идёшь со мной и лицо сделай такое, будто делаешь всем одолжение присутствуя на переговорах.

— Эм… — с непониманием в голосе, произнёс Лёва, и тут же спросил. — Дим, а зачем?

— Чтобы послов сбивать с толку.

— Ну ладно, сделаю, — он усмехнулся и, расправив плечи, принял щегольский вид.

Посольский приказ стоял в двух поворотах от Кремля. Двор перед ней был утоптан до каменной твёрдости. У ворот стоял дьяк с парой стражников. Меня узнали сразу, дьяк поклонился и сам пошёл вперёд показывать дорогу.

— Боярин Строганов, — на ходу сказал он, — османов и венецианцев велено держать на разных половинах. Конфликтов за время моего караула допущено не было. Басурмане попыток проникнуть к венецианцам не совершали.

— А венецианцев к османам? — тут же спросил я.

— Нет, конечно, — удивился вопросу дьяк. — Они же христиане, чтоб так поступать.

Я покачал головой.

— «Вот же ж святая наивность».

— Ладно, — не стал я ничего говорить по этому поводу. — К Сулейман-беку проводи.

— Сюда, боярин.

Мы прошли через сени, потом по длинному переходу, пока наконец-то дьяк не остановился и не постучал в двери. Двери с той стороны приоткрылись и там я увидел лицо толмача. Стало очевидно, что османы меня уже ждали.

— Просят войти, боярин.

Я вошёл с Лёвой. Сулейман-бек сидел на низкой лавке, застеленной ковром. Сегодня он был без сопровождающих, только толмач, что отошёл к окну, и один молчаливый человек у двери, видимо, телохранитель. Бек поднялся, с уважением поклонился.

— Боярин Строганов, — заговорил толмач, едва Сулейман-бек открыл рот. — Сулейман-бек рад видеть у себя человека, одержавшего победу над многотысячной армией Ахмата.

— Благодарю за столь тёплые слова, — сказал я и сел на указанное мне место, Лёва сел рядом. — Я тоже наслышан о подвигах султана Мехмеда II, что Царьград покорил. Славен он среди народов, богатством и силой превосходит иных царей. Говорят, что воины его верны ему, как дети отцу, а законы в царстве его строги, но справедливы.

— Не лгут слухи, боярин, — начал переводить толмач. — Султан Мехмед-хан воистину превосходит иных владык силой и разумом. Под его рукой сошлись народы и земли, а мечи янычар не знают поражения. Но не только мечом славен повелитель наш, щедр он к верным, милостив к покорным, справедлив ко всем. Да будет известно и в Москве… рука султана может быть твёрдой, но открыта и для дружбы.

В этот момент слуга поставил перед нами поднос, три невысоких глиняных кувшинчика и три маленькие пиалы. Из кувшинчиков пахло чем-то кисло-сладким, с травой.

— Шербет, — сказал толмач, не дожидаясь вопроса. — Из розы и лимона. Хмеля нет.

Я кивнул. Сулейман-бек, кажется, понял без перевода и едва заметно усмехнулся уголками губ.

Он поднял свою пиалу, но я обогнал его, вспомнив, что забыл представить друга. К слову, Лёва сам сообразил, что вести себя нужно скромнее. Потому как посол встретил нас с большим уважением, и раздражителя в лице Лёвы, скорее всего, не понадобится.

— Позволь представить, — кивнул я в сторону двери. — Лев Семёнович. Знатный мой друг и десятник. Прошу принять его, как меня самого.

Бек слегка поклонился, и Лёва ответил тем же.

— Боярин Строганов, — заговорил толмач следом за беком, — пусть твой дом будет полон детей, твои кони не знают усталости, а сабля твоя не знает крови, когда не должна её знать. И пусть Господь, в которого ты веруешь, и Аллах, в которого верую я, в этот час смотрят на нас одинаково. Потому что разговор у нас один, и разум у нас один, хоть и молимся мы по-разному.

— Сулейман-бек очень хорошо сказал, — ответил я. — Под такие слова грех не выпить.

Мы чокнулись пиалами. Шербет оказался кисловатым и густым, а в горле остался привкус розы. Странный для меня вкус, но не противный.

— Уважаемый бек, предлагаю перейти к делу. — Посол кивнул, и я продолжил. — Великая княгиня готова продать вам пять орудий и порох к ним. Да, сейчас немного, и возможно султан рассчитывал получить больше. — Я сделал паузу, ожидая пока толмач переведёт. И когда он замолчал, а бек серьёзно посмотрев на меня кивнул, я продолжил. — К зиме, как только встанет санный путь и закончится стройка моих мастерских, мы сможем наладить торговлю шире. Но я хочу сказать прямо, чтобы не было потом обид. Орудия пойдут не только вам, но и венецианцам тоже.

Бек долго молчал.

— Нам бы сильно не хотелось, — наконец сказал бек, и толмач подхватил, — чтобы вы продавали орудия нашим врагам, боярин Строганов.

— Я понимаю, Сулейман-бек. — Я не стал тянуть. — Но поменять этого мы не можем. Ваши противники — христиане. Албанцы, венецианцы, ромейские греки… Если Великая княгиня откажет им вовсе, у неё дома будет такой шум, что ни одна пушка его не перекроет.

Бек кивнул.

— А зимой? Какие объёмы?

— Зимой всё будет зависеть от стройки. — Я отпил шербета, чтоб дать словам осесть. — Сейчас все мои силы заняты стройкой.

— Стройкой? — переспросил Сулейман-бек.

— Да, стройкой, — ответил я и решил, чтобы не вдаваться в подробности, соврать. — Подлый Ахмат сжёг мои мастерские, и теперь мне надо всё восстанавливать заново. Но… — сделал я паузу, — к зиме, я уверен, что смогу отлить новые орудия. — И тут же добавил. — Правда, это будет очень сложно.

— И в чём же сложности? — спросил Сулейман-бек.

Я наигранно тяжело вздохнул и пожал плечами.

— Стройка тянется не так быстро, как мне хочется. Своих мастеров мало, а чужих не дают. Великая княгиня, да благословит её Господь, — перекрестился я, — хочет канализацию в Москве вести. Дороги каменные проводить. И тоже на меня этот вопрос водрузила. — Я специально перевёл акцент на себя, чтобы Бек не подумал, что идёт на встречу Великой княгине, а идёт на помощь лично мне. Делая таким образом меня в его глазах своим должником.

Толмач переводил. Бек внимательно слушал и, когда я закончил, прищурившись посмотрел на меня. Намёк был очень жирный, и уловить его посол просто не мог.

Бек выдержал паузу, после чего наклонил голову.

— Я тебя услышал, боярин. Мастеров мой господин пришлёт. Толк в дорогах мы тоже знаем, как и в строительстве плотин и канализаций. Стамбул умеет водить воду, Константинополь нам достался с трубами, что лежат под землёй со времён ромеев, и мы научились их чинить и класть новые. Так что найдём людей.

Я молча кивнул. До сих пор всё шло так, как я надеялся.

— Но, — продолжил Бек, — за это мой господин хочет, чтобы вы давали нам больше, чем венецианцам. Орудий больше. Пороха больше. Хотя бы вдвое.

— Сулейман-бек, — сказал я, — это будет зависеть от того, кто больше предложит. Я думаю, мы сможем и тут договориться, — снова решил пойти я на обман. Бек подался вперёд, и я продолжил. — В прошлом году мы присоединили земли Великого Новгорода и теперь нам открыт путь в Варяжское море. Однако мастеров корабелов у нас нет. Как нет и людей, способных ходить под парусами.

Сулейман-бек стал более серьёзным.

— Уважаемый боярин Строганов, — начал он, — боюсь я не имею права говорить от имени моего господина касательно этой темы. — Он поклонился. — Прошу меня простить.

Я чего-то такого ожидал и, поклонившись и заверив, что всё в порядке, перешёл к плану «Б».

— А как султан посмотрит, если мои люди отправятся работать на верфи и таким образом будут перенимать эти поистине мудрые знания у светлейших умов Османской империи?

Толмач переводил, а Бек уже улыбался.

— Я думаю, что это предложение будет принято куда благосклоннее моим господином. — Он сделал глоток шербета, сказал. — Боярин Строганов, мы отклонились от темы пушек. Скажи мне, какую цену твоя княгиня считает справедливой?

— Цена, — повторил я, — сорок четыре султани (это примерно четыреста рублей серебром) за орудие. Два султани за бочку пороха. Зимой, когда вы приедете за новыми пушками и привезете мастеров, мы сможем существенно снизить цену.

А в том, что они приедут за новыми орудиями, я был уверен.

Бек слушал перевод.

— Условия приемлемые, — сказал он. — Но, прежде чем мой господин даст согласие, я бы хотел увидеть орудие в деле. Мне нужно увидеть то, о чём я так часто слышал во всех портах.

Это было предсказуемо, и я ждал этого вопроса.

— Завтра, — ответил я, — за городом, на пустыре у Воробьёвых гор. Великая княгиня даст разрешение, я уверен. Только хочу предупредить, на стрельбах, наверняка, будет и посол светлейшей республики Антонио Дандоло. Надеюсь, это не вызовет никаких проблем?

— С моей стороны точно нет, — ответил Сулейман-бек. – К слову, я не проливаю крови в гостях, боярин Строганов, и мои люди придерживаются тех же законов. — Он сделал паузу. — Пусть Антонио тоже смотрит.

— Тогда договорились.

В тишине мы допили шербет. И у нас было время проанализировать прошедшие переговоры.

И в принципе я был доволен, как они прошли. Вот только что-то мне подсказывало, что венецианцы будут потяжелее. Ещё вчера я заметил, что у них гонору и наглости побольше.

Сделав последний глоток, я поднялся, и Бек поднялся следом.

— До завтра, Сулейман-бек. Утром я заеду за вами, и мы вместе отправимся смотреть на стрельбы.

— Договорились, боярин Строганов. До завтра.

Мы поклонились друг другу. На пороге я обернулся. Хотелось оставить доброе впечатление о себе, чтобы потом легче было договариваться.

— И вот ещё что. Шербет у вас хороший. У нас такого не варят.

Толмач перевёл. Бек широко улыбнулся.

— Пришлю тебе кувшин, боярин.

— Благодарю.

Я вышел в коридор. Лёва шагнул за мной, и стражники прикрыли дверь. До поворота мы шли молча, а у лестницы он не выдержал.

— Дим, это что было? Почему ты так ласково с ним разговаривал?

— Это, Лёв, была торговля. И скажу тебя прямо, прошла она очень хорошо.

Он покачал головой.

— Выглядело так, будто ты спину перед ним гнёшь.

Я резко остановился и серьёзно посмотрел на него.

— Лёва, ты мой друг, но следи за языком. Спину я гну только перед Великой княгиней, как и все её подданные. А то, что я распинался перед послом, то так надо было.

— Почему? — тут же спросил он.

Я покачал головой.

— Значит так. Как только мы переедем на наше подворье, я найму тебе учителей. Будешь учиться счёту и грамоте.

— Зачем мне это?

— Затем, чтобы не задавал глупые вопросы, — ответил я и пошёл дальше. Увидев, что Лёва так и остался стоять на месте, уже более спокойным тоном добавил. — Не сердись, тебе это на пользу пойдёт. И после этого ты уже не будешь бросаться словами про спину. — Лёва догнал меня, но шёл пока молча. — Завтра поедешь со мной на Воробьёвы, — продолжил я, — там мне тоже нужна будет твоя помощь.

— А Доброслава кто сопровождать будет до острова?

— Богдан… кто же ещё.

Он промолчал, но по лицу видел, не со всем он был согласен.

Мы пошли по переходу в другое крыло. И на середине пути нас снова догнал дьяк. Он проводил нас к дверям, и я тут же ощутил на себе контраст…

Заключался он в том, что у дверей венецианцев нас попросили подождать.

— Посол сейчас выйдет, боярин. Велел извиниться.

— Велел извиниться или извинился? — спокойно тоном осведомился я.

Венецианский слуга, откуда-то знавший русский язык, замялся. Лёва за моим плечом тихо хмыкнул.

— Ладно, — сказал я. — Подождём.

Прождали мы двадцать минут. Это было даже забавно. Вчера я говорил Марии Борисовне, что османов надо подержать в сенях, чтобы спеси поубавилось. А сейчас венецианец держал в сенях меня…

В горнице, куда нас провели чуть погодя, на столе уже стояли два кувшина и три кубка.

Я отпил.

— «Зараза», — вино было такое, что я едва не присвистнул вслух. Я в этой жизни попробовал уже всякого, и не сказать, что плохого. Но это было что-то другое. Даже в прошлой жизни ничего похожего я не пил.

— Хорошо, — сказал я Лёве по-русски.

— Угу, — отозвался Лёва.

Ещё минут через пять вошёл Антонио Дандоло и за ним проследовал слуга.

— Боярин Строганов, — заговорил он, — прошу простить, что заставил тебя ждать. Уверяю, это не стоит расценивать, как акт неуважения.

— Я понял, посол.

Он улыбнулся и сел напротив нас. Я представил Лёву, и венецианец не удостоил его даже маломальского кивка.

— Вино, — сказал он, садясь напротив, — из Венето. Смотрю, оно вам пришлось по нраву, — указал он на почти пустые кубки.

— Вино правда хорошее, — сказал я.

После чего посол сделал жест рукой слуге и тот обновил напитки.

Мы подняли кубки. Чокаться по-нашему он не стал… у них, кажется, так не принято. Просто наклонил кубок к моему, не касаясь. Я ответил тем же.

Только потом вспомнил, что Европа в то время травила друг друга на чем свет стоит.

После этого я поставил кубок и заговорил.

— Антонио, я был сегодня у Сулейман-бека. Скажу, как есть. Великая княгиня согласна продать орудия и порох обеим сторонам. Пять орудий тебе. Пять ему. Цена — четыреста рублей серебром за орудие. Двенадцать — за бочку пороха. Я сделал паузу, добавил: — И отдельно мастера. Без мастеров никакой сделки.

Антонио слушал и менялся в лице. Несколько минут он молчал, после чего поднялся и прошёлся по комнате.

Наконец он заговорил.

Говорил он долго… про то, что это не по-христиански. Про тяготы и кровь, которую проливают они… и про младенцев, которых вырастят в янычарах. Про то, что светлейшая республика сто лет служит щитом Европы. Про кровь, которая теперь будет наполовину на московских руках. Про папу, про патриарха, про то, что есть вещи, которые серебром не считают.

Я слушал и не перебивал. Говорил он, надо отдать ему должное, хорошо. Без визга, а с болью от происходящего.

Когда он замолчал, я подождал ещё несколько секунд.

— Антонио, я тебя услышал. И ничего из того, что ты сейчас сказал, мне не безразлично. Поверь, я не из тех, кто радуется чужим стенам, к которым подкатывают орудия. Просто у меня тут своя стена и я её держу.

Он смотрел на меня, тяжело дыша.

— Светлейшая княгиня может это поменять? — наконец спросил он.

— Может, — сказал я. — Светлейшая княгиня может всё. Я говорю с тобой не за неё, а от неё. Пока условия такие. Половина орудий тебе. Столько же османам. — Я сделал паузу. — К слову, они готовы покупать их за золото, и вообще, Сулейман-бек проявляет поразительную сговорчивость. — Я выдержал паузу, давая понять на что намекаю. — Как я уже говорил, нам нужны мастера. Те, кто умеет строить плотины. Те, кто умеет вести воду в городе под землёй и, разумеется, корабельщики. Или место у вас на верфях для наших людей, для обучения. И… без выполнения этого условия мы не продадим Венеции ни одной пушки.

Антонио сел обратно и потёр виски.

— Мне нужно время подумать, — сказал он. — И время написать в Венецию.

— Подумай, — сказал я. — Время есть, только его у тебя не сильно много. — И, выпив вино из бокала, так как не хотел оставлять и капли, продолжил. — И вот ещё что. Завтра за городом, у Воробьёвых гор, мы проведём по просьбе османского посла показательные стрельбы из «рысей».

Толмач перевёл, и Антонио поднял глаза.

— Что такое «Рысь»?

— Так я зову свои орудия. Названы они в честь большой хищной кошки. Она прыгает с дерева на загривок, и горло перекусывает раньше, чем ты успеваешь повернуть голову.

Антонио покивал, после чего ответил.

— Я приду на стрельбы.

— Хорошо, — сказал я. — Надеюсь, несмотря на войну между вашими странами, вы не потянетесь за оружие?

Я поднялся и Лёва со мной.

— До завтра, посол.

— До завтра, боярин.

Из посольского приказа мы с Лёвой прошли обратно в Кремль.

— Куда сейчас? — спросил Лёва.

— К княгине… разрешение на стрельбы просить.

В Кремле у слуг я быстро узнал, что Великая княгиня на заднем дворе. Там, под навесом из жердей и парусины, стояла беседка. Мария Борисовна сидела на лавке, поджав ноги под платьем. Рядом с ней Анастасия и Елена. Было видно, что княгиня о чём-то говорила с дочками, но стоило им увидеть нас, разговор прекратился.

Посмотрев в сторону, увидел Великого князя Ивана Ивановича. Он держал деревянную саблю в правой руке и маленький щит в левой. Напротив него был учитель фехтования. На вид ему было лет тридцать. Он тоже держал учебный клинок, но без щита.

Видимо, увидев нас, Иван решил показать, чему научился, и с размаху, я б сказал, по-мальчишески, кинулся на него. Разумеется, этой атакой он ничего не добился.

Тем временем мы подошли к беседке и поклонились. Княгиня показала ладонью на скамью напротив.

— Садитесь. — И тут же добавила: — И помолчите пока.

Она развернулась в сторону сына, и внимательно смотрела за тем, как проходит занятие.

Иван налетел ещё раз, учитель отвёл его клинок в сторону и слегка хлопнул мальчишку по плечу плашмя. Иван надулся, но тут же снова бросился вперёд. Мастер опять увёл удар, опять не ударил.

— И как он тебе? — спросила Мария Борисовна.

Я понял, что она спрашивает не про сына, а про нанятого учителя.

— Честно? — сказал я и сделал паузу. — Саблю держать он умеет. Стойка чистая, но я бы действовал жёстче.

— Почему?

— Потому что твой сын не боится получить удар. И из-за этого бросается так, что у него в голове только «попасть», а не «не пропустить». Сейчас в него закладываются привычки. Через пять лет от них уже не избавишься. С таким разгоном он на настоящего противника однажды побежит и не вернётся.

Мария Борисовна резко повернула голову. Было очевидно, что ей сильно не понравились мои слова.

— То есть я должна разрешить, чтобы моего сына били?

— Если так ставить вопрос, то да.

Иван на площадке снова налетел, мастер снова мягко увёл клинок и снова хлопнул плашмя. Получилось, откровенно говоря, почти ласково.

После этого я продолжил.

— Разумеется, не настоящим ударом, — добавил я. — Тренировочный клинок, по защищённому месту, не в голову. Но чтобы было больно.

— А тебя так тренировали? — тут же спросила старшая дочка Марии Борисовны, Настя.

Я поклонился.

— Мой отец, Григорий Осипович, бил меня так, что я волчонком крутился, уходя от его ударов.

Лёва рядом тихо подтвердил.

— Это правда. Григорий Осипович, он… не жалел.

— И что, помогло? — спросила княгиня, не оборачиваясь. Как я уже отметил, ей явно не по нраву были мои слова.

— Я тут сижу, — сказал я. — Значит, помогло.

Наконец-то она усмехнулась уголком губ.

— Ладно. Я сама спросила, и спасибо тебе, боярин, за честный ответ. — Я поклонился, и Лёва повторил за мной. — Что в посольском приказе?

Я коротко рассказал. Мария Борисовна слушала, не перебивая.

— Складно, — сказала она, когда я закончил. — Дальше?

— Дальше прошу разрешения сегодня же вывезти орудия на Девичье поле.

— Сегодня же? Завтра же стрельбы…

— Мишени надо ставить. Соломенные щиты, колья, и сами орудия на лафеты поставить. К ночи бы успеть, а утром привезти пушкарей с порохом.

Она кивнула и щёлкнула пальцами в сторону. Из-за беседки тут же выдвинулся рында.

— Пушкарскую сотню к выезду готовь. Сильвестра Ивановича главным. Орудия десять штук, какие боярин Строганов укажет. Порох на три выстрела из каждого. К вечеру всё чтобы на Девичьем поле стояло.

Рында поклонился и исчез.

Я поднялся, поклонился.

— Благодарю, государыня.

— Иди. И, Дмитрий Григорьевич…

— Слушаю.

— Про мастера для Ивана я подумаю.

— Хорошо.

Утром я поцеловал Алёну в висок. Думал спит, а она шевельнулась и пробормотала что-то про «опять ни свет ни заря». Я улыбнулся, накрыл её одеялом до подбородка.

— Спи. Вернусь, скорее всего, к вечеру.

— Хорошо, — сквозь сон произнесла Алёна. — Буду ждать.

Во дворе уже стояли Лёва и Богдан. Поздоровался с ними, и в сопровождении двадцати дружинников выехали с подворья к посольскому приказу.

У приказа нас уже ждали две делегации. Османы с одного крыльца, венецианцы с другого.

Сулейман-бек поклонился первым, прижав ладонь к груди, и толмач тут же перевёл.

— Доброе утро, боярин Строганов. Прекрасный день для прогулки.

— И тебе доброго, Сулейман-бек, — поклонившись ответил я.

Антонио Дандоло стоял чуть в стороне. Он наклонил голову.

— Боярин, — сказал он, — смотрю, вы не торопились.

— Прошу меня простить за это, — с лёгким раздражением в голосе сказал я. Контраст между двумя посольскими миссиями был очевиден… и не в пользу венецианцев. — Спешил, как только мог.

Антонио ничего не ответил, и мы отправились в путь.

Доехали относительно быстро.

На склоне всё было готово. Пушкари, под руководством Сильвестра Ивановича, выстроились у десяти орудий. Колёса ещё вчера подбили клиньями, стволы смотрели под уклоном через поле.

Я придержал коня и показал рукой вдаль.

— Видите мишени? Вон те, ближние, это примерно полтораста шагов. Дальше, у кустов, вдвое больше. И последние, у самой опушки.

Мишени мы сколотили на совесть. Тонкие деревца, связанные в щиты, набитые соломой и старым тряпьём, в человеческий рост. Издали казалось, будто строй стоит.

Османский толмач переводил, Бек прищурился, разглядывая. Антонио молчал.

Сначала, однако, гости пожелали орудия пощупать. И тут вышло занятно. Из свиты Бека выступил мужчина с проседью в волосах и примерно такого же возраста от венецианцев. Оба, как по команде, достали из-за пояса по молоточку.

— Мастера, — пояснил толмач, — просят дозволения осмотреть стволы.

Я кивнул. Чего уж там. Ствол он и есть ствол, секрет ни в нём, а в том, как его льют и сверлят.

Мастера пошли вдоль орудий, постукивая по чугуну. Слушали звон, прикладывали ухо, водили пальцами по краю дула. Венецианец что-то бурчал себе под нос. Османский кивал. Видно было, что оба остались под впечатлением.

— Хорошая работа, — перевёл толмач слова османского мастера. — Чище, чем ожидали.

Я кивнул.

— Сильвестр Иванович, — позвал я, — заряжай ядрами и бей по дальним мишеням.

Пушкари засуетились. Я отвёл гостей за линию орудий, шагов на двадцать в сторону, чтобы и видно было, и уши не заложило.

— Прикройте уши и рот откройте, — сказал я. — Грохнет сильно.

Антонио глянул недоверчиво, но сделал что я сказал. То же самое сделал Бек.

— Пли!

Грохнуло знатно. Повалил белый дым, благо мы правильно выбрали позицию и нам было хорошо видно дальнюю опушку. Через миг там, среди деревец, взметнулась земля… а один щит просто переломило пополам.

Толмач что-то быстро затараторил Беку на ухо. Антонио стоял, вытянув шею.

— Перезаряжай, — велел я. — Снова ядрами, теперь по средним.

Второй залп лёг кучнее. И многие мишени разнесло в щепу.

Бек повернулся ко мне.

— А это, — он показал на ближние щиты, — чем будешь бить?

— А вот это, Сулейман-бек, самое интересное. — Я обернулся. — Картечью заряжай по ближним!

Пушкари забили в стволы холщовые мешочки. Я знал, что сейчас будет, а гости — нет. И мне, чего греха таить, было любопытно поглядеть на их лица.

— Пли!

Залп хлестнул иначе. И когда осел дым, на месте ближних мишеней не осталось почти ничего. Деревца посекло, солома висела лохмотьями, тряпьё было изодрано в труху.

В поле повисла тишина.

— Пойдёмте, посмотрите вблизи, –предложил я, глядя на застывшие лица послов.

Мы спустились по склону к ближним щитам. И вот тут гости притихли по-настоящему.

Бек подошёл к изломанному щиту, тронул пальцем дыру. Их там было не сосчитать. Картечь прошила щиты насквозь.

— На полтораста шагов, — сказал я. — Так выглядел бы строй, попавший под залп.

Толмач переводил. Бек медленно провёл ладонью по располосованному дереву и ничего не сказал. Но по его лицу и так всё было видно.

Антонио наклонился к другому щиту, разглядывая пробоины. Шагнул в сторону, чтобы зайти с боку, и тут нога его поехала. Посол взмахнул руками, плащ распахнулся, и венецианец сел в грязь со всего размаху.

Османы прыснули. Кто-то из свиты Бека сказал короткую фразу, и Сулейман-бек, усмехнувшись, что-то добавил.

— Бек говорит, — толмач перевёл, едва сдерживая смех, — что светлейшая республика наконец-то склонилась перед русской землёй.

Тут уж даже по-русски вышло смешно, и засмеялись все. Лёва за моим плечом заржал, Богдан же сдержался и откашлялся в кулак. Я и сам не удержал ухмылку.

Антонио поднялся, отряхнул плащ, оглядел свою заляпанную задницу. Честно, я ждал, что он надуется. Но посол, к его чести, тоже улыбнулся.

— Что ж, — сказал он, и толмач перевёл, — выходит, мастера, что протягивают здесь дороги, и впрямь не помешали бы. Хотя бы ради того, чтобы посол светлейшей республики не падал в лужи на потеху всему свету.

Я хмыкнул.

— «А он, оказывается, не дурак держать удар», — поймал я себя на мысли.

— Дороги — дело наживное, господин посол, — сказал я. — Были бы мастера.

Намёк снова был жирный, и Антонио его уловил. Он отряхнул последнюю налипшую грязь, глянул на изодранный картечью щит, потом на меня. Улыбка с лица сошла.

— Я понял тебя, боярин, — кивнув сказал он, — и услышал.

Я махнул рукой холопам, и те притащили из-за орудий охапку чистых тряпок. Хотел, чтобы посол обтёрся, но Антонио только покачал головой и что-то сказал своему слуге. Тот юркнул к лошадям и вернулся со свёртком.

— У посла с собой сменная одежда, — перевёл толмач.

Я хмыкнул.

— «Вот же предусмотрительный», — подумал я.

Мы постояли в сторонке, пока Антонио за телегой переоблачался. Бек терпеливо разглядывал склон, заложив руки за спину.

И наконец-то венецианец вышел, уже в сухом, и кивнул, мол, готов. Я повёл всю компанию ко вторым мишеням… к тем, что мы расстреливали ядрами.

Не все щиты разнесло, несколько стояло абсолютно целыми, зато борозды в земле от ядер легли кучно. Но для пятнадцатого века такая кучность хороший показатель. Бек присел на корточки, тронул пальцем взрытую землю. Антонио стоял рядом и молча считал воронки глазами.

— Скажи, боярин, — заговорил венецианец, и толмач подхватил. — А не желаешь ли ты обменяться с нами опытом? Мы покажем, как льют у нас, ты покажешь, как льёшь у себя. Так сказать, к общей выгоде.

Я чуть не рассмеялся. Хитрый, засранец, и мнит себя самым умным. Хотя на его месте я бы тоже попробовал… а вдруг этот русский варвар клюнет.

— Можно, — сказал я, — только при одном условии. Вы передаёте нам корабельных мастеров и тех, кто стекло варит. Тогда и я раскрою, как лью пушки.

Толмач перевёл, и Антонио поморщился. Я знал, что он откажет, ещё до того, как тот открыл рот. Стекло и корабелы — это у венецианцев святее иной иконы.

За такое на их Арсенале голову снимут и в лагуну бросят.

— Это невозможно, — сказал он.

— Значит, и опытом меняться не будем, — пожал я плечами. — Ну и ладно.

Мы вернулись к орудиям. Гости снова принялись их обхаживать. Бек прошёлся вдоль стволов, остановился у крайнего и медленно провёл ладонью по краю дула, заглянул внутрь.

— А как же вы делаете канал таким ровным? — спросил он.

Я улыбнулся и развёл руками.

Бек поймал мой взгляд и понимающе наклонил голову. Ответа не будет, и он это принял без обиды.

А про себя я подумал, что разводить руками бессмысленно. Мастер его явно не дурак и наверняка уже смекнул, что монолитную чугунную болванку мы рассверливаем.

Но одно дело догадываться, и совсем другое — услышать от меня вслух.

— Хорошая работа, боярин, — выдержав небольшую паузу, сказал Бек. — Очень хорошая. Могу с уверенностью сказать, что таких орудий нет у нас и у них, — головой он показал на Антонио.

— Благодарю, — сказал я.

Мастера османов и венецианцев осматривали пушки ещё несколько минут, после чего мы собрались в обратный путь.

К посольскому приказу мы вернулись уже за полдень. Мы спешились во дворе. Я едва успел перекинуть повод подбежавшему холопу, как почувствовал, что меня берут в оборот с двух сторон разом.

Антонио шагнул ко мне слева, Бек — справа. И оба заговорили одновременно.

— Боярин Строганов, прошу тебя ко мне, — начал венецианец. — Нам есть что обсудить с глазу на глаз, и я бы…

— Боярин, — перебил Бек, и толмач затараторил вдогонку, — окажи честь, зайди ко мне первым. После того, что я видел сегодня, у меня…

Они оба осеклись и посмотрели друг на друга. Воздух между ними будто наэлектризовался. Венецианец чуть приподнял подбородок. Османский посол прищурился. Что тут скажешь, два врага, чьи страны режут друг друга, не хотели уступать друг другу ни в чём.

Вот только я чуть не заржал, видя, как всё быстро поменялось. Каждый понял, что орудия пойдут обоим, и каждый теперь рвётся выторговать себе кусок пожирнее.

В этот момент Лёва за моей спиной хмыкнул. Видимо хотел посмотреть, как я буду выкручиваться из этой ситуации.

Я постоял ещё немного, давая обоим послам как следует прочувствовать всю неловкость момента. Каждый держал меня и ждал, что я выберу его. А я не собирался выбирать ни того, ни другого.

— Господа, — сказал я, и толмачи начали переводить, — Раз уж дело у нас с вами одно и условия для обеих стран равны, предлагаю говорить вместе. За одним столом.

Антонио поморщился. Бек, наоборот, чуть склонил голову, ему такая прямота, казалось, пришлась по душе. Вроде, на востоке вообще любят, когда торгуются открыто, а не шепчутся по углам.

В итоге они поступили так, как я предложил, и мы прошли в большую горницу.

— Значит, так, — начал я. — Пять орудий светлейшей республике, пять — султану. Цены я вчера назвал, как и обязательный к выполнению пункт касательно мастеров.

Бек выслушал перевод и спокойно кивнул. Мастеров привезёт, цена его не пугает — у султана казна потолще нашей будет. А вот Антонио подобрался.

— Боярин, — заговорил он, — я снова скажу то, что говорил вчера. Это нечестно. Мы с тобой одной веры. Христос на кресте один и для тебя, и для меня. А ты ставишь нас вровень с теми, кто церкви наши под конюшни переделывает. Вспомни Царьград. Пятнадцать лет всего прошло, как Софию в мечеть обратили. И ты их орудиями кормишь?

Я отпил вина, что специально для меня принесли венецианцы. И честно, мне было совершенно не стыдно его пить.

— Антонио, — сказал я, — год нынче от Рождества Христова тысяча четыреста шестьдесят восьмой. Царьград пал в пятьдесят третьем, ты прав. И где была светлейшая республика, когда стены его ломали? Я тебе скажу. Венеция торговала. Корабли ваши стояли в Золотом Роге и считали барыш. Помощь пришла с опозданием на год и в количестве, на которое и плюнуть жалко.

Толмач переводил Беку, и я заметил, как у того дрогнули губы. Понравилось.

— Это не так просто, — начал было Антонио.

— Это никогда не просто, — перебил я. — Я говорю, что каждый держит свою стену. И вы держали свою. А когда татары жгли Рязань и Владимир, когда уводили наших баб и детей в полон на ваши же галеры гребцами. — Я сделал паузу, давая словам осесть. — Заметь, под вашим хлыстом! То, никто из Рима и Венеции к нам не побежал на помощь. Так отчего я теперь должен вам кланяться и продавать себе в убыток?

Антонио молчал, и на его лице заиграли желваки.

Настала тишина. Я уже понял, что Дож и сенат отправили Антонио к нам, не наделив особыми правами. И, возможно, венецианец хотел бы согласиться на моё условие, но не мог.

— Вот что я тебе предложу, Антонио. — Он поднял глаза. — Я понимаю, что Дож и сенат сидят далеко и за словами твоими не видят моих орудий. Им трудно платить за то, чего они не щупали. Поэтому продам тебе одно орудие. Увезёшь его в Венецию, покажешь сенату. Пусть смотрят, пусть стреляют, пусть считают. И коли решат, что им такое оружие надобно, вернёшься. С деньгами за остальные четыре и с мастерами.

Толмач перевёл это и Беку. И было даже хорошо, что османский посол услышал это. Так он не подумает, что мы за его спиной сговариваемся.

Антонио долго думал.

— А цена за это одно? — спросил он наконец.

— Как я уже говорил, четыреста рублей серебром.

Он медленно наклонил голову.

— Хорошо, я согласен, боярин. Это… разумно.

— «Ещё бы не разумно», — подумал я. По-другому ему домой ехать не с чем.

Тут уж Бек заёрзал. Понял, что венецианец увезёт одно орудие, и забеспокоился, как бы не остаться в дураках.

— А мы, боярин? — спросил он через толмача. — Какие для нас условия?

— А вам, Сулейман-бек, и ждать по большому счёту незачем, — подумав сказал я. — Ты мне твёрдое слово дай, что мастера до холодов прибудут. Как и то, что пристроишь три десятка людей, что я пошлю на твои верфи, учиться корабельному делу.

Бек расплылся в улыбке. Я будто ему праздник устроил. Ещё сильнее он улыбнулся, когда толмач перевёл мои слова венецианцу. Тот скривился, будто кислый лимон скушал.

— Слово даю, боярин Строганов. Мастера прибудут и людей твоих на верфи возьму, обучим. — Оон протянул мне руку, и я ответил на рукопожатие, тем самым скрепляя сделку.

— Вот и сладили, — сказал я и поднял кубок. — За добрую торговлю.

Бек поднял пиалу, венецианец — свой кубок. Чокаться втроём вышло коряво, но выпили.

Бек поставил пиалу и снова заговорил.

— Боярин, у меня к тебе ещё нужда. Орудия тяжёлые, дорога до Чёрного моря неблизкая, а телеги наши такого веса не держат. Нужны телеги крепкие. С осями коваными, чтоб не лопнули под грузом.

Я кивнул.

— Есть такие готовые телеги, Сулейман-бек. Только подождать придётся.

— Сколько?

— Несколько дней. — И тут же добавил. — Но не из-за телег, их хоть сегодня тебе пригонят, а потому что мне надо три десятка парней в дорогу с тобой снарядить. Чтоб разом и людей отправить, и груз.

Бек подумал и согласился.

— Подожду, конечно, но прошу, не затягивай.

— Хорошо, — ответил я и откинулся к стене, оглядел обоих. Один доволен, другой кислый, но оба при деле. Серебро капнет, мастера приедут, парни наши на верфях поучатся — глядишь, через год-другой и свои ладьи начнём строить, не кланяясь ганзейцам за каждую доску.

К слову, я к тому времени лесопилку, глядишь, успею поставить… досок понадобится… сложно даже представить как много.

От Ощеры я сразу двинулся к Марии Борисовне.

Она приняла меня в малой палате, и кроме нас там была только нянька в углу с маленьким Тимофеем на руках. Я поклонился и сел, когда княгиня указала на стул напротив неё.

Снова рассказал про переговоры. Мария Борисовна слушала молча, не перебивая.

Когда я закончил, она помолчала немного, потом сказала.

— Ты, наверное, всё верно сделал. Хотя… митрополит Кирилл скорее всего скажет, что не по-христиански людей с семьями разделять. Но я понимаю, что такие вернутся домой охотнее.

— На то и расчёт, — сказал я.

Мария Борисовна немного помолчала.

— К слову, ты ко мне, смотрю, не спешил.

— Почему это? — нахмурился я.

— Потому что недавно ко мне приходил человек от венецианского посла, — она слегка ухмыльнулась. — Как ты, наверное, догадался, посол передал просьбу о встрече со мной и митрополитом. — Она сделала паузу. — И посланник очень просил, чтобы на этой встрече не было тебя.

Конечно, я немного удивился, но не сказать, чтобы сильно. Логика у европейца была простая: «Раз с боярином не вышло договориться, то попробую через княгиню да через митрополита».

А почему Кирилла позвал на встречу? Тут тоже всё понятно. Кирилл-то ему свой… единоверец. Мария Борисовна тоже на глазах была ярой христианкой… вот только я хорошо знал, что в тихом омуте черти водятся.

Я же оказался фигурой непреклонной и давить ему на меня нечем.

Возможно, будь я на месте Антонио, сам бы таким путём попробовал пойти. Но, буду честен, глубоко внутри всё же было неприятно, когда меня хотели провести вокруг пальца… всё те же «братья» христиане.

— И ты согласилась? — спросил я.

— Согласилась, — сказала она и посмотрев мне в глаза добавила. — Отказать послу Венеции во встрече я, конечно, могу, но ты сам прекрасно понимаешь какие могут быть последствия.

Я кивнул, хорошо помня, про ганзейский союз.

— Великая княги…

— Ты как приехал, — перебила меня Мария Борисовна, — обращаешься ко мне или по имени отчеству или по титулу. Хотя мы же договаривались, что один на один ты будешь называть меня по имени.

— Прошу меня простить… Мария, — улыбнулся я. — Думал, что после битвы на Суре ты на меня обиделась.

— Не говори глупостей. Ты, конечно, повёл себя… эм… глупо. Но я прекрасно понимаю, что ты мне принёс громкую победу. Да такую, что ко мне послы сильнейших государств приезжают, желая наладить торговлю. Поэтому, — посмотрела она мне в глаза, — я не буду против, если ты будешь обращаться ко мне по имени.

— Благодарю за честь, Маша.

Стоило мне так называть её, как Великая княгиня расцвела на глазах. Я же немного выдержал паузу, спросил.

— Что ты послу думаешь отвечать?

— Я его выслушаю и Кирилла тоже выслушаю. Думаю, тебе, как и мне, не нравится его сильная заинтересованность в этом деле.

— Так и есть, — согласился я.

— Вот я и послушаю, что он там про братьев по вере запоёт. НО, — повысила она голос, — договорённости, которые ты заключил, менять не стану.

Я с облегчением выдохнул.

— Это всё, что мне нужно было услышать, великая кня… Мария, — под конец исправился я.

— Я знаю, — она едва заметно усмехнулась уголком губ. — Потому и сказала сразу.

После этого я решил, что пора возвращаться домой. И, поднявшись, поклонился. Тимофей в углу запищал, и нянька засуетилась, закачала его. Мария Борисовна на миг отвлеклась на сына, и лицо у неё стало чем-то похожим на Алёну. Та также смотрела, когда Аня кричала.

— Иди, Дмитрий, — сказала княгиня, заметив мой взгляд. Она поправила волосы под кокошником, продолжила. — Устал ты сегодня, я вижу.

— Есть немного, — не стал я спорить.

— Завтра жду с докладом, как Ощера людей соберёт.

— Будет доклад, — ещё раз поклонившись сказал я, и вскоре вышел из палаты.

В коридоре меня поджидали Лёва с Богданом. Они отлепились от стены, едва завидев меня.

— Ну что? — спросил Лёва.

— Домой, — сказал я. — Всё, на сегодня хватит с меня раскланиваться.

— Ну, слава Богу, — проворчал Богдан. — Кушать уже хочется, сил нет.

— Ну-у, — улыбнулся я, — тогда давайте поторопимся.

Он широко расплылся.

— На перегонки? — спросил Лёва.

— Ну вот ещё, — начал отвечать я, поправляя саблю на поясе. — Только представь, что скажут люди, увидев, как воевода Московского княжества по коридорам Кремля бегает.

И втопил…

Лёва, поняв, что это была уловка, громко рассмеялся и побежал следом. Богдан, несмотря на то что был старше меня на десять лет, стариком ещё не был, и поспешил вслед за нами.

Мы выбежали во двор громко смеясь. По пути мы чуть не сбили какого-то дьяка и… митрополита. Ох, надо было видеть его лицо, когда он увидел, как я по лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек, бегу ему навстречу. А за мной бегут мои друзья.

У него, по-моему, чуть челюсть не оторвалась от степени офигевания. А как на нас смотрел народ, когда мы вывалились, хохоча, на улицу.

— Я победил! — воскликнул я.

— Ты сжульничал! — показал на меня пальцем Лёва, прибежавший вторым. Он повернулся к Богдану. — Ты же со мной согласен?

— Разумеется, нет, — придав себе серьёзный вид, ответил Богдан. — Чтобы воевода Московского княжества и жульничал? Да не бывать такому.

— Ха-ха-ха, — рассмеялись мы.

Я кинул быстрый взгляд на окна второго этажа. Боковым зрением я заметил, что на меня оттуда кто-то смотрит. И, как оказалось, я был прав. У окна стояли Мария Борисовна и митрополит Кирилл.

Я кивнул им головой, тихо прошептал друзьям.

— Валим, — и потянул их в сторону конюшни.

Не успели мы дойти до конюшни, как слуги вывели нам наших конец. Я взобрался в седло, оглянулся по сторонам. Чувствовалась такая легкость в теле и самоудовлетворённость от проделанной работы, что хотелось скакать во весь опор.

— Мы должны что-то знать из того, что тебе сказала Мария Борисовна? — спросил Богдан.

Немного подумав, я рассказал про венецианца.

— Дим, — сказал Лёва, когда мы проезжали через ворота, — а чего венецианец-то к княгине без тебя полез?

— А ты разве не понимаешь?

— Понимаю, но это ж некрасиво с его стороны.

Так и хотелось ему ответить, что в политике, тем более межгосударственного уровня, редко бывает что-то красивое.

— Согласен с тобой, Лёва. Но у них война идёт и им не до красоты.

— А ты как думаешь, — повернулся ко мне Богдан, — кто победит в этой войне?

— Ммм, — сделал я вид, что задумался. Если мне не изменяла память, Мехмед II не проиграл ни одной крупной войны. Сражения, да, проигрывал, были некоторые военные неудачи. И хоть я не помнил наверняка, но был уверен, что в этой войне должны были победить Османы. О чем и сказал Богдану.

— Так, может, правильнее было бы помочь венецианцам? — спросил Богдан, и по тому, как Лёва кивнул, я понял, что он согласен с Богданом.

— Нет, неправильно, — ответил я.

— Почему? — спросил Лёва.

Мне уже надоело объяснять своё мнение на эту ситуацию.

— Знаете-ка что, — ответил я. — Даю вам сроку седмицу. За это время вы должны сами ответить на этот вопрос.

— Ой… — схватился за голову руками Лёва, и я тут же вспомнил про данное ему вчера обещание касательно обучения.

Я усмехнулся, и когда наши взгляды встретились, сказал.

— Завтра же начну поиск учителей.

— Ладно, — сказал Богдан, не поняв, о каком обучении я говорю. А зря. — Поехали быстрее… жрать охота.

Одним зимним вечером ко мне заглянули Глав с Богданом. Я велел подать горячего взвара, и мы сели у печи, благо в моих покоях с тех пор, как я провёл отопление, было тепло и без огня.

Разумеется, они пришли ко мне непросто так. Правда, начался разговор с совсем уж отвлеченной темы. Богдан стал рассказывать про дружину, и видно было, что ему это самому в радость. Из шестидесяти воинов, что мы взяли с собой из Курмыша, остались только трое холостыми.

— Это почему же так? — отхлебнув взвара, спросил я. — Не глянулись бабам?

Богдан хмыкнул и покачал головой.

— Наоборот, Дмитрий. Желающих пойти, хоть отбавляй. Вот они и мечутся, дурни. Не знают, кого выбрать. Одному и вовсе дочь купца сватают, что глиняной посудой торгует. Две лавки на торгу держит. Приданое сулят такое, что иной боярич позавидует.

Я усмехнулся про себя.

Если так разобраться мои оболтусы… хотя чего я наговариваю, никакие они не оболтусы, а даже очень яркие представители воинского сословия… стали завидными женихами.

И во многом это их заслуга. Хотя я тоже к этому руку приложил, гонял их и в хвост, и в гриву. Тренировки не прекращались даже зимой: гранаты, арбалеты, бои один против троих, стенка на стенку. И всё это на глазах у москвичей, которые сбегались поглазеть, будто на ярмарочное представление. Слава шла впереди них. А ещё я платил им прилично, и это сразу читалось по тому, как они одевались. Добрый кафтан, крепкие сапоги, сабля не из дешёвых. Девки на такого глядят и сразу прикидывают, в каком тереме жить будут.

— А Ива как? — спросил я.

Богдан чуть помолчал, подбирая слова.

— Неплохо. Доброслав ей доспех справил добрый, по росту. Многие в Москве на неё косятся и завидуют.

— Наверное, ты хотел сказать из молодёжи?

Богдан усмехнулся и кивнул головой.

— Конечно. Доспех, копьё, конь… и вместе с дружиной по улицам скачет на зависть многим, не только парни ей завидуют, но и девки.

Думаю, и так понятно какое отношение было к девушкам на Руси. Вот только кому на меня жаловаться, что я такое допускаю? Марии Борисовне? Три раза «ха». Прям очень хочу на это посмотреть, кто ей об этом скажет.

К слову, об Иве. Ей по осени стукнуло четырнадцать. И, чего греха таить, выросла она красавицей. Густые тёмные волосы, большие карие глаза и, несмотря на то что целыми днями возилась с дружиной, в ширь не пошла, осталась тонкой, как ивовый прут. По имени, видать, и стать. На неё уже заглядывались и молодые парни, и те, кто постарше да побогаче. А учитывая, что за спиной у неё стоял я, то понятно, какие мысли шевелились в боярских головах.

С саблей у неё было средне, чего уж там. С копьём — крепкий середнячок, не больше. А вот метнуть нож, чему учил её Глав, или выстрелить из арбалета, а тем паче из лука, тут ей равных не было.

Я через османского посла, Сулейман-бека, добыл ей композитный лук, и она из него уже клала стрелу в мишень со ста восьмидесяти шагов. А подрастёт, окрепнут плечи, будет бить и дальше, я в этом не сомневался.

Не всё, конечно, с Ивой было гладко. Баба да с оружием для этого времени дело неслыханное… дикое, почти богопротивное. На неё шептались, крестились вслед, а кое-кто и громче высказывался. Меня это, по правде, не трогало. Я навидался такого, что местные предрассудки мне были, как снег прошлогодний.

Но однажды дошло до прямого. Пришёл ко мне седой священник… откуда взялся я даже не сразу понял. Без поклона, без «здравствуй, боярин», сразу с порога начал меня учить. Как мне с женщинами в дому надлежит себя вести, как девку держать в строгости, что лук да нож это бесовское, а место бабы у печи да за вышивкой. Я сначала слушал молча, думал, выговорится да уйдёт. Но он всё не унимался, и голос повышал, будто перед ним отрок какой провинившийся.

Терпение у меня, чего скрывать, никогда длинным не было. Я встал и отправил его в долгое и весьма эротичное путешествие… в подробностях расписав, что с ним будет, если ещё раз мне на глаза явится. Он аж побелел и выскочил за дверь, придерживая рясу.

А наутро я поехал к митрополиту Кириллу. Сказал ему, чтобы следил за своими подчинёнными. И добавил, если не уследит, то я, пожалуй, начну и его, и всю церковь учить, как им жить и кого куда совать с поучениями. Кирилл всё понял с полуслова. Сказал что-то про то, что заблудшие овцы порой бредут не туда, но с тех пор седых наставников ко мне больше не присылали.

С Кириллом мы друзьями не стали, но и врагами не были. Скорее мы придерживались нейтралитета по отношению друг к другу. Возникали спорные вопросы, старались договариваться, идти на компромиссы… однако на вопрос, который я с ним обсуждал ещё при захвате Великого Новгорода — про церковную землю, мы решения не нашли.

И не знаю, понимал ли он, но я точно понял, что рано или поздно мы столкнёмся с ним в открытом противостоянии. Честно, у меня было желание сместить его, объявив государственным преступником, когда он уж явно принимал сторону венецианцев. Вот только Главу удалось перехватить переписку, из которой стало ясно, что Кирилл поддерживал Венецию не за золото, а из-за внутренних убеждений.

— Глав, а у тебя какие новости? — спросил я.

Он словно этой минуты и дожидался.

— Говорил я тут с одним ганзейцем, — начал он. — Из тех, что соль к нам привозят, а у нас воск берут. — Я кивнул, хотя чем он торговал мне было знать неинтересно.

— Ближе к делу Глав, а то мы так до ночи не разойдёмся.

— Хорошо, — ответил он. — В общем, поведал мне купец про одного рыцаря. Фон Вальдбранд звать.

— Вальдбранд, — повторил я. Имя ни о чём мне не говорило. — И чего в нём такого, что ты его до меня доносишь?

— А то, боярин, что года два назад про него вообще никто не слыхивал.

По его словам, выходило следующее. Объявился этот Вальдбранд в германских землях невесть откуда. Вроде как из королевства Шведского, но купец точно утверждать не брался. В общем, этот фон оказался человек не промах. Сперва он отличился в какой-то дорожной сваре и разбил шайку, что грабила купеческие обозы под Регенсбургом. Дело по тамошним меркам обычное, таких удальцов пруд пруди. Но потом была стычка покрупнее. Какой-то мелкий барон не поделил с соседом мельницу да брод, дошло до клинков, и Вальдбранд встал на сторону того, кто посильнее, да так ловко всё провернул, что чужую дружину раскидал малой кровью. А следом ещё одна драка, уже с настоящим войском, где он, говорят, не столько мечом махал, сколько головой думал. Зашёл с тыла, поджёг обоз, посеял панику. Враг побежал, не считая, кто кого бьёт.

И вот после этих-то стычек его и заметил Альбрехт IV. Взял в свиту, приблизил.

— И теперь, — сказал Глав, — он у герцога чуть ли нее правая рука. И Альбрехт его слушает и войско готовит. Хочет княжества германские под себя собрать, в один кулак.

Я кивнул. Дело, в общем-то, опять привычное. Вот только, если мне память не изменяла, объединение германских земель должно быть гораздо позже, ну я и сделал вывод, что, скорее всего, ничего у них не выйдет.

— Ну, собирает и собирает, — пожал я плечами. — Мне-то что с того?

— Так-то оно так, — Глав покачал головой. — Только купец сказал странное. Будто Вальдбранд этот не просто королевство хочет. А, как он выразился, истинно-чистое германское королевство.

Я нахмурился.

— Это как? Что значит… истинно-чистое?

Глав развёл руками.

— Я, Дмитрий, толком и не понял. Купец и тот плечами жал. Но кое-что повторил, что слыхал от людей Вальдбранда.

И начал перечислять.

Я слушал, и чем дальше он говорил, тем сильнее я хмурился. Глав, понятно, пересказывал коряво, со своими словечками, перевирая чужую речь. Но за этой корявостью проступало такое, от чего у меня заныли зубы.

Что есть, мол, народ избранный, особый, чище и выше прочих. Что кровь у этого народа благородная, древняя, и мешать её с чужой грех. Что слабых да увечных земля носить не должна. Что чужаки, инородцы, тянут державу вниз, и держава будет крепка лишь тогда, когда очистится. Что один народ, одна вера, один король и в этом сила.

Я сидел и не верил собственным ушам.

Это была не средневековая дурь про голубую кровь и право знатных. Знатные тут все мнили себя выше холопов, это в порядке вещей. Нееет… Глав, сам того не понимая, пересказывал мне то, что я слышал в прошлой жизни. На уроках истории, в фильмах, в книгах про самую страшную войну.

Арийская раса… чистота крови… сверхчеловек. Та самая мерзость, что в моём времени уложила в землю десятки миллионов и сожгла полмира.

— Что за бред, — вырвалось у меня. — Глав, ты ничего не напутал?

— Не напутал, боярин. Дважды переспрашивал.

Я молчал и думал.

— «Откуда, мать твою, в германских землях пятнадцатого века взялись эти постулаты?» — здесь до них пилить ещё лет четыреста с лишним. Здесь люди про инфекцию не знают, руки перед едой не моют, а тут на тебе… чистота расы. Сама собой эта идея не могла родиться. Её кто-то должен был принести.

Теперь понятно почему Глав начал рассказ с этого Вальдбранда.

— «А что, если я такой не один? Что если этот Вальдбранд и швед Нильс Васса одно лицо?»

Слишком много совпадений… Шелонь, Великий Новгород, Борецкие. Пленный сын Ахмата Хасан тоже упоминал о шведе, что был до определённого времени советником Великого хана.

И, кажется, Нильс тащил в это время самое гнилое, что могло прийти в человеческую башку. Идиот ли он, фанатик ли… мне, по большому счёту, без разницы.

Видимо я глубоко ушёл в себя, потому как Богдан потряс меня за плечо.

— Дмитрий, всё в порядке?

— Да, — ответил я. И сделав паузу, добавил. — Не знаю. Неправильно всё это… и непонятно куда смотрит католическая церковь.

Глав пожал плечами.

— Чего нам с того немца, боярин? Пущай они там сами друг друга режут. У нас что, своих дел мало?

Сидеть сложа руки, зная, что зараза только-только пустила первый корешок, я не мог.

Я отчётливо понял, что у меня есть в этом времени самый настоящий ВРАГ!

— Узнай об этом Вальдбранде всё, что сможешь. Кто такой, откуда взялся, с кем спит, где живёт, — серьёзным тоном сказал я. — В средствах даю абсолютную свободу, хоть сам езжай… — ляпнул я и тут же исправился. — Нет, лучше кого-нибудь пошли туда, и не одного, а нескольких.

— Дмитрий, ты уверен?

— Да, Глав, полностью, — ответил я. — И ещё, если всплывёт, что при нём есть свои писари, что мысли его на бумаге отражают… в общем, это мне знать важнее всего. Понял?

— Понял, боярин.

Я взял чашу, хотя взвар совсем остыл.

Но это были не все новости о том, что творилось в Европе.

Мои Рыси сделали своё дело, и вышло то, чего я хотел. Теперь османы и венецианцы били картечью в чужие тела моими руками.

Серьёзное сражение произошло на море. Где-то у греческих берегов сошлись два флота. Венецианцы поставили несколько рысей на свои галеры, и тут сказалась разница. Они дольше били на дистанции, дольше держали османов на расстоянии, не подпуская к абордажу. В общем, Венеция взяла верх. Вот только вроде как османы хоть и понесли серьёзные потери, увели часть флота.

Сулейман-бек прибыл к нам через месяц после того сражения, и попросил продать ему как можно больше орудий. Учитывая, сколько он предложил денег, и согласовав этот вопрос с Марией Борисовной, продал их.

К слову, совсем скоро прибыли и венецианцы. Потому как на суше не повезло уже им.

Шкодра пала ещё в 1468 году. Потом дошли вести про другие крепости. Османы не стояли долго в осаде: рыли подкопы, били из пушек по стенам. Гарнизоны таяли. Венеция слала помощь морем, но не поспевала за продвижением османов.

Один за другим прибрежные города опускали флаги. Где сдавались на условиях, где брали штурмом. Но суть оставалась одна, войну Венеция проигрывала.

Лёд на Москве-реке держал крепко, и сани шли ровно. Я сидел напротив Марии Борисовны, рядом с ней сидел её сын Иван. Он вертел головой по сторонам, разглядывая округу, и молчал ровно до того мига, пока впереди не показался остров.

— Это и есть Строгановка? — спросил он.

— Она самая, Великий князь, — ответил я.

Иван стал смотреть на деревянный частокол, на две достроенные смотровые башни и дым, который поднимался от моего промышленного острова.

— Я думал твой остров больше, — сказал Иван.

— А ты погоди, — сказал я. — Снаружи он кажется маленьким, а внутри расположено много всего.

Мария Борисовна усмехнулась уголком губ и поправила сыну сбившийся ворот. Иван отодвинулся.

— Мама, прекрати, я же немаленький.

— Как скажешь, — легко согласилась она.

Даже странно, что Мария Борисовна за всё это время ни разу не появилась в Строгановке. Да, конечно, она всегда внимательно слушала мои доклады, но только сегодня впервые ехала смотреть всё своими глазами.

У моста нас встретил Богдан с десятком стражников. Ворота в частоколе открыли заранее, и мы въехали внутрь, оставив сани у первой башни. Дальше пошли пешком.

— Зачем тебе столько помещений? — Иван остановился посреди двора и обвёл рукой склады, что тянулись вдоль стены. — У отца в Кремле и то меньше.

Я присел на корточки, чтобы оказаться с ним вровень. Спасибо учителям, которых ему подбирали с умом, мальчишка рос не дурным и слушал, если говорить с ним по-человечески, а не сюсюкать.

— Видишь ли, княже, каждый сруб для своего дела. Вон там железо хранят. Там уголь. Там готовые детали. А вот почему так… сейчас объясню. — Я выпрямился. — Представь, что один мастер делает пушку целиком. От начала до конца. Сколько у него уйдёт времени?

— Много, — уверенно сказал Иван.

— Много, — повторил я. — И напутает он где-нибудь, потому что держать в голове всё разом тяжело. А у меня каждый занят одним. Одни льют металл, другие сверлят. Третьи лафет ладят. И делают они это не первый день, тем самым руки сами запоминают, что надо. — Я сделал паузу. — Также немаловажно, что каждый знает только свой кусок, и ни один не унесёт за границу всю тайну целиком. Литейщик не знает, как сверлят. Сверловщик не знает, как льют. Вот секрет и держится.

Конечно, я утрировал, и мер по сохранению наших секретов было больше. Но об этом я рассказывать одиннадцатилетнему парню не спешил.

Я-то по наивности думал, что после Сурской дуги и взятия Великого Новгорода у меня не будет больших проблем… думал, что механизм налажен, бумаги в порядке, воеводы пуганые, грамоты разосланы.

Но беготни было очень много. Как раз-таки учитывая опыт прошлых походов я старался избежать и допущенных ошибок. Благо были Хомский и Шуйский, которые разделили со мной эти тяготы.

Потом к нам присоединился Пронский. К слову, поначалу я не хотел его приближать к себе. Потому как недавно узнал, что младшие братья Ивана Васильевича, да упокой, Господи, его душу, тоже решили идти в поход на Казань. И на то были основания, но к этому я вернусь чуть позже. В общем, суть в том, что я не знал, как Пронский будет себя вести. Раньше он уже пытался усидеть на двух стульях.

Но с первых минут его прибытия, я понял, что он избрал правильный путь…

— Дмитрий Григорьевич, — поздоровался он, слегка наклонив голову, когда мы встретились на площади в Кремле, — рать новгородскую разместил на Девичьем поле. Воинов привел отборных, не сомневайся.

— За то и благодарю, Дмитрий Андреевич.

Мы обнялись, а потом он махнул кому-то из своих, и к нам подвели коня.

Конь был хорош. Тёмно-гнедой, высокий в холке, грудь широкая, ноги крепкие. Я провёл ладонью по шее, и под пальцами перекатились мышцы.

— Это тебе, — сказал Пронский. — Помню я, что Бурана своего ты под Шелонью потерял.

Я покачал головой и нахмурился, вспомнив про своего первого коня.

— Да… — ответил я.

— Ну так пусть этот тебе послужит не хуже, — Пронский похлопал коня по крупу. — Кровей он добрых, от ногайских маток. Хотел себе оставить, но поездив на нём понял, что для меня он уже слишком резв.

Недолго думая, я взял повод, и конь шагнул ко мне, ткнулся губами в лечо, ища угощение.

— «Зараза, уже понял к кому в руки попал», — усмехнулся я.

— Спасибо тебе, Дмитрий Андреевич, — с благодарностью сказал я. Подарок был точно не из дешёвых. — Угодил так угодил.

Тем более, что Искра так-то принадлежала Алёне. Я и так уже изрядно ей пользовался.

— Как его зовут? — спросил я.

— Барс. — ответил Пронский. Я посмотрел на коня, наклонил голову и понял, что эта кличка ему очень подходит. Какая-то кошачья грация проглядывалась в нём.

Потом заявились послы из Казани, хотя, откровенно говоря, их я не ждал.

Прибыли сразу двое: один от Ибрагима, другой от Халиля. И вот это меня позабавило отдельно. Потому что Ибрагим с Халилем были братьями, и братьями, мягко говоря, не дружными. Именно они грызлись за казанский стол (престол) не первый год, делили улусы, переманивали мурз.

Глав мне про их свару докладывал исправно, и картина выходила крайне выгодная для похода. Ханство буквально трещало изнутри. И то, что послы приехали порознь, но с одной и той же целью, лучшее тому подтверждение. Каждый боялся, что брат договорится первым и за его спиной.

Двоевластие во всей его красе.

Мурыжить их не стали, и на следующий день назначили переговоры в Москве. Вечером поговорил с княгиней, обсудили линию поведения, и на следующий день она, сославшись на здоровье не пришла. Причём об этом мне сообщили за пять минут до начала встречи. У меня даже мысль промелькнула: правда ей нездоровилось или она просто решила снова на меня всё скинуть. Хотя в последнее время она этим не грешила… вроде.

Со мной были Холмский, Шуйский и Пронский. Все трое стали моими советниками в грядущем походе и сидели по правую руку, придавая делу вес. Послы говорили долго. Про дружбу, про древние обычаи, про то, что Казань Москве не враг. Я слушал и ждал, когда они дойдут до дела. Хотя, дело было простое, Казань хотела мира… любого, лишь бы не воевать сейчас.

— Передайте ханам, — сказал я когда оба посла выдохлись, — условия Великой княгини таковы. Казань входит под руку Великого Московского княжества. Дань, пошлины с торга, русским купцам свободный путь.

Я выждал, пока толмач переведёт.

Послы переглянулись. Потом тот, что от Ибрагима, заговорил. Дескать, Казань не Новгород, стен не сдаст и, если Москва пойдёт войной, оба хана забудут распри, объединятся и выставят войско не меньше московского.

Я едва не усмехнулся. Объединятся они… ага, как же. Эти двое скорее друг другу глотки перегрызут, чем встанут плечом к плечу.

— Послушайте меня, — нахмурившись, сказал я. — Два года назад под Сурой я разбил хана Ахмата. У него было восемьдесят тысяч сабель. Войско его было справное, не ослабленное сварами, не делёное надвое промеж братьев. И где теперь то войско? Лежит в земле, и сам Ахмат… там же. — Я обвёл послов тяжелым взглядом. — Так сколько, по-вашему, выставит ханство, которое само себе кровь пускает?

Толмач переводил, и я видел, как у послов меняются лица. Они знали, что я говорю правду. И знали, что про объединение врут.

Я немного выждал, дал словам осесть и заговорил снова.

— Условия передам ещё раз, чтобы ханы их хорошо запомнили. Земля остаётся за теми, кто на ней сидит. Мурзы и беки, что присягнут Москве, владений своих не лишатся. Кто служил хану, будет служить Великому князю и получать за то жалование. Веру никто не трогает. Молитесь, кому молились, мечети ваши стоять будут, муфтиев и мулл с земли никто не гонит. — Я выдержал паузу. — Москва берёт Казань под руку. Хан садится на стол (престол) с соизволения Великой княгини, и над ним её власть. Дань, пошлины с торга, русским купцам свободный путь. Это крайне честные условия.

Посол, что от Ибрагима, с недовольством в голосе заговорил, да так быстро, что толмач едва поспевал за ним.

Дескать, условия всё равно что кабальные. Знать казанская под чужую руку не пойдёт, гордость не позволит. И земли свои держать под московским наместником — это не владеть, а кланяться. И что никто из беков на такое не согласится.

— Если выступите против нас, — вторил посол от Халиля, — мы соединимся и выставим не меньше вашего войска.

— Не выставите, — сказал я. — Но это ваше право, пробовать.

Я дал им ещё немного времени посовещаться. Хотя и так знал ответ…

И через два часа послы, не сами, а через слуг, передали отказ и, не став задерживаться, отправились восвояси.

Для нас это не стало чем-то удивительным.

И я ещё раз проговорил с Хомским, Шуйским и Пронским, о том, что через два дня выдвигаемся в сторону Нижнего Новгорода. После этого мои советники ушли заканчивать последние приготовления к отправке. Вернее, советники отправились, а я же пошёл на доклад к Марии Борисовне.

От слуг я узнал, что она находится в своих покоях. И сразу направился туда. У дверей рынды, уже привыкнув к тому, что в Кремле мне все двери открыты, пропустили меня без разговоров.

Мария Борисовна лежала на кровати и, когда я вошёл, лишь приподнялась на локтях.

В углу остановилась девка с кувшином. Я глянул на неё, и она, даже не дождавшись слова от княгини, шмыгнула за дверь, прикрыв её за собой. Я проводил её взглядом, подошёл к княгине.

— С тобой всё в порядке, Маш? — спросил я.

Она слабо улыбнулась.

— Не знаю. Проснулась нынче, а на душе неспокойно. Сердце будто выскочить хочет.

Я взял её за руку, чтобы смерить пульс, и сразу понял, что у неё жар.

— Да ты горишь, — сказал я.

— Наверное, — согласилась она и опять улыбнулась, на этот раз с хитрецой, которую я за ней знал слишком хорошо. — Может, ты снова поиграешь со мной в доктора?

Я не сдержал ехидной ухмылки.

— Маша, ты неисправима, — сказал я. — Лежишь больная, а всё туда же.

— Ничего не могу с собой поделать, — ответила она, и в голосе не было ни тени смущения.

Я хмыкнул про себя и взялся за дело. В последнее время я почти не занимался лечением. В основном этим занимался Федор, который набрал сразу семерых парней в ученики. Я, разумеется, старался присутствовать на практических занятиях. Переломы, колото-резанные раны, обморожения, ампутация. Вместе с Федором показывал, как накладывать жгуты, промывать раны, но почти всё на себя взял именно он.

Как и его жена Инна… прославившаяся по всей Москве, как лучшая повитуха. Она пока учениц брать не спешила, хотя я не раз намекал. Но у неё было вполне обоснованное оправдание. Годовалая девочка по имени Света. И брать учениц у неё не было времени.

Тем не менее мои руки помнили, что и как надо делать. Нащупал пульс на запястье. С ним всё было в порядке, сердце и впрямь немного спешило, но это объяснялось повышенной температурой. Потом я заглянул ей в глаза, проверил зрачки… затем горло — слегка красное, насморка нет, лимфоузлы в норме.

— Где болит? — спросил я. — Показывай.

Она показала на левый бок. Но, кажется, это она сделала для того, чтобы я промял её живот. Потому как всё время следила за мной глазами.

— Ну, лекарь? — спросила она. — Жить долго буду или за попом посылать?

— Не дождёшься, — усмехнувшись сказал я. — Продуло тебя где-то. — Про себя же подумал, что всё говорит про обычное ОРВИ в легкой форме. — Самое лучшее для тебя, — продолжил я, — лежать. Делами лучше не нагружайся и просто отдыхай. Тебе сейчас нужны постель, тепло и питьё, да побольше. А ещё лучше с малиной, если найдётся.

— Найдётся, конечно, — кивнула она.

— И вот ещё что. — Я выпрямился. — С детьми тебе пока лучше не видеться. Пока легче не станет.

Мария Борисовна чуть помрачнела, но кивнула.

— Понимаю, — сказала она.

Я подоткнул ей одеяло, само как-то вышло, по привычке, как дочкам подтыкаю… и хотел уже идти.

— Дмитрий, — окликнула она, когда я собрался уходить. — А как переговоры прошли? Ты ведь так ничего об этом и не сказал.

Я остановился.

— Как и ждали, — начал отвечать я, — мира просили. Я выставил условия, что с тобой обговаривали…

— И что они?

— Как мы и думали, отказали, — пожал я плечами.

— Может, стоило лучше условия предложить? — спросила Мария Борисовна.

— Нет. Тогда бы они стали затягивать переговоры, тем самым выигрывая себе больше времени на подготовку. А нам это не на руку.

С этими словами я снова поднялся, собираясь уходить.

— Ты куда так торопишься? — спросила она. — Посиди ещё, поговорим.

— Маш, тебе лежать надо, а не разговоры разговаривать. Мы ж с тобой всё уже обговорили. И по войску, и по казне, и по Казани. Сейчас одно осталось, готовиться.

Мария Борисовна некоторое время молчала, глядя на меня.

— Да, ты прав. — И сделав небольшую паузу, продолжила. — Просто я так привыкла, что ты всё время рядом. А теперь уезжаешь, и надолго… — Я чуть было не закатил глаза к потолку, понимая скрытый подтекст. Но то ли она почувствовала, что её не туда несёт, то ли изначально к этому вела… в общем, подняла снова очень острый вопрос, который тянулся с момента посещения мастерских Великим князем Иваном Ивановичем. — Имей в виду, — сказала она, — ты берёшь с собой самое дорогое, что у меня есть. И если с ним что-то случится, я… — она запнулась. Честно, я ждал угрозы, но их не последовало. Она просто посмотрела мне в лицо и тихо договорила. — Ты и сам всё прекрасно понимаешь.

— Да, — ответил я и тут же добавил. — Это мы с тобой тоже не раз обсуждали. К слову, мы считали, что именно поэтому князья Юрий Васильевич Дмитров и Андрей Васильевич Меньшой идут с нами.

Не передать словами как сильно вся эта история мне не нравилась…

Мы спустились в горницу, и я зажёг свечу, сел за стол.

Нува, увидев мой жест головой, которым я показал ей на лавку перед собой, села. Тогда я положил куклу на стол и какое-то время просто смотрел на неё.

— Что всё это значит, Нува?

Она подняла на меня глаза.

— Всё, что я делаю, господин, я делаю для благополучия Ани.

— При чём тут Аня? — я постучал пальцем по кукле. — У этой куклы глаза зелёные. Такие глаза в этом доме только у одного человека. У моей жены.

Нува нахмурилась.

— Ты не поймешь.

— А ты попробуй объяснить, — сказал я. — Время у нас есть, всё равно я уже не усну.

Она тяжело вздохнула. В общем, следующие пару минут я слушал… полный бред.

И вот что я понял. У народа Нувы, а я напоминаю, что родом она из Африки, мир держится на каком-то договоре. Есть Фаро — дух воды, который дал людям кровь и речь. Есть духи предков, которые ходят рядом с живыми и смотрят, чтобы договор не рушился. Человек рождается, берёт жену, растит детей, умирает и на каждом шагу платит духам свою долю. Зерном, песней, кровью петуха. А духи за это держат мир.

— У тебя сильный дух, господин, — сказала она. — Я говорила тебе это ещё в крепости Барая. Такой дух Фаро даёт одному из многих тысяч. И с таким человеком договор особый. Когда он берёт жену по обряду, с первой кровью, духи принимают этот союз. И первым дитём в таком союзе должен родиться сын. В него переходит часть отцовской силы. Так сила остаётся в мире и не копится в одном человеке.

Я слушал и изо всех сил пытался не закатывать глаза.

— А родилась дочь, — продолжила Нува. — Значит, закон нарушен. Значит, что-то встало между духами и твоей женой. Чья-то воля, чей-то глаз, я не знаю. Но равновесие сломано, господин. А духи не прощают сломанного равновесия. Они придут вернуть своё.

— Постой, — я подался вперёд. Внутри уже закипало. — Ты хочешь сказать, что Алёна угрожает Ане? Ты что, серьёзно?

— Нет! — она впервые повысила голос. — Нет, господин. Хозяйка любит Аню больше жизни. Угрожают духи.

Я потёр лицо ладонями.

— Хорошо, — как можно спокойнее сказал я. — Допустим. Но как ты тогда объяснишь, что у меня уже есть дочь Анфиса. И она, представь себе, тоже девочка.

— Анфиса рождена не по обряду, — ответила Нува. — Без брака, без первой крови. Мать её не была твоей женой перед духами. На такое дитя закон не ложится. Духи его не считают. — Она ненадолго замолчала, потом добавила тише. — А Аня — первенец союза. Союза с обрядом, с кровью, как положено. Её духи считают.

— Ладно, — я взял куклу со стола. — Тогда объясни мне последнее. Кукла. Почему у неё глаза Алёны? Почему её волосы? И сейчас хочу понять, что именно ты туда положила?

— Защиту, — тут же ответила она. — Дитя не может оборонить себя от духов. Отец не может, его сила тут слепа. Только мать, так было всегда, у всех народов, ты сам это знаешь, господин, даже если зовёшь другими словами. Только мать может встать между духами и дитём. Иначе никак. Я сделала вместилище. Глаза, волосы, чтобы духи видели, что рядом с Аней стоит мать. Чтобы, когда придут, наткнулись на неё.

Честно, моя чуйка сейчас кричала, что в этой истории есть второе дно.

— Нува.

— Да, господин?

— Что ты мне не сказала?

— Всё, что могла, я сказала.

Некоторое время в горнице царила тишина.

И в какой-то момент я встал, подошёл к печи, открыл дверцу топки и бросил куклу внутрь.

Нува всё это время стояла молча и смотрела, как горит её работа. Потом она встала из-за стола, подошла ко мне и медленно опустилась на колени.

— Всё, что я делаю, я делаю для тебя, — сказала она. — Ты спас мне жизнь и подарил смысл. Я не желаю зла ни тебе, ни твоим близким.

— Я знаю, — ответил я, и это была чистая правда. За четыре года я ни разу не видел от неё ничего, кроме преданности. Она с Ани пылинки сдувала, а на Алёну смотрела, как на старшую сестру. — Только поэтому я не гоню тебя из своего дома. Но запомни, Нува. Если я ещё раз увижу или найду нечто подобное, куклу, узелок, хоть нитку, завязанную не так, я передумаю. И никакие духи тебе не помогут.

— Я поняла, господин.

Она склонилась ниже и прижалась лбом к полу. Я постоял ещё немного, глядя на её спину, потом махнул рукой и пошёл к лестнице.

На Девичьем поле нас уже ждали. Холмский, Пронский и Шуйский своё дело сделали без меня. Полки стояли разбитые по сотням, обозы снаряжены… всё было готово к выдвижению.

Ещё восемнадцать тысяч должны были встретить нас у Нижнего Новгорода. Итого без малого полсотни тысяч. Казань, по сведениям Глава, могла выставить тысяч тридцать пять обученных воинов, а если братья-ханы вытряхнут из деревень ополчение, то смогут выставить ещё двадцать. Однако, вчерашние пахари с копьями — слабое утешение для обороняющихся.

Тем более, что я брал пятьдесят рысей, двадцать тюфяков и почти весь пороховой запас, какой я сумел выгрести. Радовало ещё, что через два месяца три пороховые мастерские должны были подвезти ещё. Я собирался на этой войне больше стрелять из пушек, чем отправлять своих воинов с саблей на голо.

Иван первые дни держался при мне неотлучно. И своими вопросами он меня знатно так замучил. Почему пушки везём на телегах, а не на лафетах. Почему дозоры меняются на третьем часу, а не на четвёртом. Почему я здороваюсь с простыми возницами за руку. На последний я ответил, что я здороваюсь в первую очередь не с возничим, а с человеком, который умело исполняет свои обязанности.

— В каком смысле умело? — спросил Иван. — Он же просто правит телегу и…

Великий князь замолчал, заметив мою снисходительную улыбку. Тогда я, указав ему на другую телегу, которой правил молодой парень.

— Смотри, он только встал лагерем, и что он начал делать? — спросил я.

— Так ничего, — ответил, нахмурившись, Иван. — Болтает с кем-то.

— Верно, — ответил я. — Хотя мог бы телегу свою внимательно посмотреть, как тот человек, которому я руку пожал. Или проверить сохранность пороха, который он везёт. Ведь они везут не абы что, а то, что может уберечь кровь русскую. К слову, хоть обозников никто шибко не уважает, но очень многое в походе зависит именно от них. Начиная от скорости передвижения армии, заканчивая подвозом провианта и снабжением армии всем нужным.

Иван сильно задумался и несколько часов смотрел на лагерь по-новому.

А потом он нашёл себе занятие поинтереснее моих лекций.

Ива, ехавшая всегда рядом со мной, поначалу не участвовала в разговорах с Иваном, но в этот раз он сам проявил к ней интерес, увидев, как она поставила прутик в полусотне шагов, по которому стреляла из лука.

Честно говоря, на это и был расчёт. Ива, хоть и была молода, но голова у неё работала там, где надо. Скажу честно, разговор у меня с ней был перед выходом очень серьёзный, и она готова была на крови поклясться… что будет выполнять всё, что я прикажу. Конечно, я утрирую про кровь, но смысл я думаю понятен. И она хорошо знала, что если подведёт меня, то больше в поход никогда не пойдёт.

В общем, тем же вечером я заметил, что Великий князь Московский стоит у неё за спиной. Ива, как и положено, увидев князя поклонилась. Несколько минут они общались о чём-то, после чего Ива протянула ему композитный лук, дала выстрелить. Вот только Иван раньше никогда не стрелял из лука, по крайней мере я такого не видел и не слышал.

Тем не менее я позволил Ивану один раз выстрелить, и стрела пролетела всего двадцать метров и сильно заворачивая в сторону от мишени.

— Ива, сестрёнка, — обратился я, специально подчёркивая нашу родственную связь. Я знал, что Иван знает кем мне приходится Ива, но лишний раз напомнить стоило. — Возьмите лучше арбалеты.

Ива спорить не стала, и всего через пять минут оба выпустили по первому болту. Причём первый выстрел Ива специально промазала.

Занятие это увлекло Ивана до самого вечера, и учитывая тугой рычаг перезарядка шла очень медленно. Наверняка он хотел позвать кого-нибудь, чтобы ему взводили арбалет, но видя, что Ива делает это самостоятельно, гордость не позволила ему этого.

— Хорошая у тебя сестра, Дмитрий Григорьевич, — сказал он тем же вечером и тут же добавил: — И красивая.

— Понравилась? — с хитрым прищуром спросил я.

— Эм… нет. Нет, что ты Дмитрий Григорьевич… — на попятную пошёл он. Всё было понятно без слов, и я, конечно же, не собирался шутить по этому поводу. Он и так сильно смутился.

— Красиво стреляет я имел в виду, — тут же попытался он выйти из ситуации.

— Согласен, — нарочито серьёзным тоном ответил я. — Если хочешь, я попрошу её тебя учить стрелять. Только из лука попроще, не из того, что ты сегодня в руках держал.

— А почему?

— Потому что он более тугой. И Ива, чтобы им пользоваться, с шести лет занималась с детским луком. — Я сделал паузу. — Так что, мне поговорить с ней?

— Нет, — ответил Иван и через несколько секунд добавил. — Сам завтра попрошу.

Я улыбнулся, про себя подумав, что сам бы в его годы спасовал бы и положился на помощь старших. А Иван нет…

После ужина я проводил Ивана в шатёр, где ко сну ему помогали подготовиться слуги, отправленные Марией Борисовной. Сам же вернулся к костру, где сидела Ива.

— Покушала? — спросил я у сестры.

— Да, — ответила она и, подняв на меня взгляд, спросила. — Мне обязательно быть его нянькой?

Ива больше года занималась со взрослыми дружинниками, и хоть на тренировках ей делали скидку на возраст и пол, это сильно подтянуло её морально. Не сказать, что она прям прожжённая жизнью стала. Нет, конечно. Но общение с детьми ей уже было в тягость.

— Мы с тобой об этом говорили, — сказал я. — Мне нужен пригляд за Иваном и, если что, чтобы ты могла его вовремя остановить или сообщить мне, чтобы я принял меры. — Я сделал паузу. — Взамен я попрошу Григория подтянуть тебя в работе с саблей, с которой ты никак не хочешь подружиться.

— Так говоришь, будто это награда какая-то.

— А разве нет?

Ива усмехнулась.

— Я хоть и маленькая была, но прекрасно помню, каким побитым ты возвращался с тренировок с отцом. Видела собственными глазами как он гоняет новиков. И что-то мне подсказывает, что мне он поблажек делать не будет.

— Не будет, — согласился я. — Но враг тебе тоже поблажек делать не будет. И наука отца, его опыт, который он вбивал меня, привёл меня туда, где я есть.

Ива серьёзно посмотрела на меня.

— Я поняла. Буду приглядывать за Иваном.

— Ну и умничка, — похлопал я её по спине.

— Потише стучи, — с возмущением прошипела она. — Отрастил медвежьи лапы, теперь силы не меришь.

Я усмехнулся.

— Жду не дождусь посмотреть на тебя после тренировки. Отец-то язык твой острый в миг тебе укоротит.

Ива испуганно посмотрела на меня.

— Ладно, я лучше пойду спать.

Я кивнул, проводив её взглядом. Сам же отправился на объезд лагеря, проверять выставленные караулы. Не передать словами, как мне не хватало Семена, который в прошлые разы всё это взваливал на себя.

— «Эх, побыстрее бы Лёва вернулся», — вскочив на Барса подумал я.

POV

Я заканчивал гонять Ярослава на заднем дворе, чтобы проверить, помнит ли он вообще с какой стороны за саблю браться. Плохо, но помнил.

Минуты две он ещё держался, но очень быстро его дыхание сбилось. И начались ошибки… то локоть он задирал так, что я три раза подряд достал его в открытый бок одним и тем же движением. То перестал двигать ногами и стоял столбом, пытаясь отбиваться одной рукой. А когда я зашёл сбоку, он развернулся всем корпусом, потеряв равновесие, и чуть не клюнул носом в землю.

— Всё, хорош, — сказал я и опустил тренировочную саблю. — А то ты сейчас сам себе ногу отрубишь.

Ярослав упёр руки в колени, тяжело дышал.

— Раздался ты, шурин, — добавил я уже мягче. — И, к сожалению, не в плечах.

— Семейная жизнь, — выдохнул он и криво усмехнулся. — Софья кормит так, будто на убой готовит.

— Ой, не надо на жену грешить. Видел я её вчера… как была тростиночкой, такой и осталась. — Я сделал паузу. — Небось обедаешь её. Последнюю краюху хлеба из рук вырываешь… — И хищно усмехнувшись добавил: — Признавайся, так дела обстоят?

— Опять твои шутки глупые, — сказал Ярослав.

Он распрямился, вытер лицо рукавом и посмотрел на саблю в своей руке так, словно она его предала.

— Может, тебе стоит часа по два в день начать заниматься, — сказал я. — Час перед тем, как войско двинется, и час вечером, когда лагерем встанем. Глядишь, к Казани хоть на человека похож будешь. Уж поверь мне, это для тебя лишним точно не будет.

— Лишним не будет, — повторил он. — Уговорил.

Мы сабли-то опустить толком не успели, а в воротах показался всадник.

— «Григорий», — узнал я, и рванул вперёд. А за ним, чуть поотстав, — Семён.

Я не заметил, как пересёк двор. Вот стоял у крыльца с деревяшкой в руке, а вот уже у морды отцовского коня. Он спрыгнул, и я тут же обхватил его, не дав слова сказать.

— Здоров, сын, — произнёс он мне в плечо. — Задушишь.

— Переживёшь.

Когда Семен тоже слез, я и его обнял. Он похлопал меня по спине.

— Исхудал ты в Москве, Дима, — сказал он.

— Нува что ли кормить разучилась? — Семен посмотрел на Ярослава. — Если так, то можешь ему её отправить на пару месяцев.

— Ха-ха-ха, — проворчал Ярослав. — Очень смешная шутка.

— Да ладно тебе, князь, не обижайся, я ж не со зла.

— Да понимаю, просто вот он, — показал шурин на меня, — с утра с меня всю пыль выбил, теперь ты ещё солью на раны посыпал.

В этот момент въехали Ратмир и Воислав. И вскоре я уже стоял в обнимку с ними.

Потом мы поболтали о том о сём. Я стоял посреди двора, держал их всех взглядом, и на душе было так хорошо. Даже не ожидал как соскучусь по ним.

Вскоре мы зашли в этом.

Гостей встречать вышли Холмский и Шуйский. Пронский, как и двое братьев Рюриковичей, ещё спал, и тесть тоже. Оно и понятно, вчерашняя баня затянулась за полночь, а князь Бледный не молодеет.

Ратмир с Воиславом отправились в казарму, устраиваться и людей разводить. А Григория с Семёном я усадил за стол. Дворня тестя своё дело знала и как по волшебству на столе появились хлеб, холодное мясо, пиво. Отец отхлебнул, выдохнул в усы и сразу перешёл к делу.

— Привёл восемь сотен сабель, — сказал он. — Тринадцать орудий. Семнадцать подвод с порохом.

Я кивнул. А вот Холмский кивать забыл. Он сидел напротив, и я увидел, как у него поползли вверх брови, а потом и вовсе застыли. Восемь сотен дружины. У одного боярина. Без княжеского титула, без удела по праву крови… просто от Строганова из Курмыша. Он, я думаю, прикидывал в голове, сколько это стоит прокормить, одеть и вооружить, и цифра ему не нравилась.

Но вслух он ничего не сказал. Только глянул на меня коротко и отвёл взгляд к кружке.

Разумеется, уехав в Москву и наладив там дело, про отца не забывал. Я помог ему финансово довести численность дружины до восьми сотен. Как и в Москве, там началась стройка канализации и дорог. Учитывая, что Курмыш был раз так в сорок меньше Москвы, перестраивать его было легче и, разумеется, дешевле.

Также в Курмыше Глафира продолжала производство воска. Порох тоже был хорошей статьей дохода, пасека разрослась до двухсот ульев, но, к сожалению, их секрет уже ушёл на сторону. И кто-то из ушлых тульских бояр, согласно сведениям Глава, скопировал улья точь-в-точь. Честно, было немного обидно, но немного подумав, понял, что мёд всегда будет пользоваться спросом. Пушнина, зерно и другие статьи дохода тоже никуда не делись.

— Что с пожаром? — спросил я у Григория.

Григорий помрачнел.

— Егор, кузнец твой, подмастерье себе взял по весне. Парнишка ретивый, — он резко махнул рукой. — В общем, ночью прибежал в кузню один. Выслужиться хотел, показать, что и сам управится. Раздул горн, да с мехами не совладал. Уголь сыпанул и там полыхнуло.

— Люди погибли?

— Бог миловал. Кузню спалил да два сарая рядом. Дальше не пустили, ветра не было, и народ сбежался быстро. Водой залили всё быстро.

Я покачал головой.

— Наказал?

— А то, — усмехнулся невесело Григорий. — Двадцать плетей ему лично всыпал.

Я кивнул. По нынешним меркам, такое наказание было даже очень мягким. Парень дурак, но дурак без злого умысла, и людей не сгубил. А было бы иначе…пустить красного петуха, это одно из самых страшных дел, какие можно учинить. Деревни строят деревом, города строят деревом, и один такой вот ретивый дурак с раздутым горном способен за ночь оставить без крова сотни. За поджог, даже нечаянный, если гибли люди, голову снимали без долгих разговоров. И никто бы не назвал это жестокостью. Огня здесь боялись больше татар.

Великий князь вышел в гридницу ближе к завтраку. Иван вошёл бодро и за ним тянулись слуги. Двое рынд встали у двери.

Я поднялся первым, остальные тоже встали и поклонились.

Иван кивнул. Взгляд сразу зацепился за Григория и Семёна.

Оба стояли у стола.

— Дмитрий Григорьевич, — сказал Иван, — кто это с тобой?

Я шагнул в сторону.

— Государь, это мой отец, боярин Григорий Осипович Строганов. А это Семён Медведев, мой старый наставник, лучник и сотник в курмышской дружине. Если ты помнишь, князь, мы говорили о них с твоей матушкой.

Григорий поклонился, и Иван посмотрел на отца с интересом.

— Это он бился с ханом Ахматом?

— Он, Великий князь, — ответил я. — А я потом испортил красивый поединок копьём. Поверь, мой отец и сам бы с ним совладал.

Григорий посмотрел на меня и усмехнулся. Все знали, что я врал, но «жест» все оценили по достоинству. Возможно, даже Иван понял, что я таким образом защищаю честь отца. И он, улыбнувшись Григорию, кивнул, после чего сел за стол.

После завтрака мы вышли во двор. Сидеть дома в такую хорошую летнюю погоду никто не хотел.

Я повернулся к рынде, что стоял подле Ивана.

— Позови старшего рынду.

Ждать пришлось недолго. Минут через пять во двор вошёл воин лет тридцати.

Он поклонился Ивану, потом мне.

— Василий Семёнович Лопухин, боярин, — представился он. — Старший рында Великого князя.

Род был мне знаком. Вроде, из служилых московских.

— Василий Семёнович, — сказал я, — с этого дня ближней охраной Великого князя занимается мой отец, боярин Григорий Осипович Строганов. Ты и твои люди остаётесь при службе. Но распоряжения по охране принимаете от него.

Лопухин посмотрел на меня, потом окинул скептическим взглядом Григория. Было невооружённым глазом видно, что ему это не понравилось.

— В чём дело? — спросил я, ведь этот вопрос был проговорён ещё в Москве. И хоть я лично не говорил с ним, но Мария Борисовна уж точно должна была.

Лопухин чуть поклонился.

— При всём уважении к тебе, воевода, твой отец уже стар. И я считаю, что с охраной князя справимся мы лучше.

Во дворе стало тише.

Григорий стоял у меня за плечом. Я даже не успел повернуться, как он шагнул вперёд.Встал рядом с Лопухиным и тут стало видно, что ростом они почти равны. Только Лопухин был моложе.

— Стар, говоришь? — спокойно спросил Григорий.

Лопухин напрягся.

— Я не хотел оскорбить.

— Хотел, — сказал отец. — Просто вежливо.

Я прикрыл глаза на миг.

— «Ну началось», — подумал я.

Григорий повернул голову ко мне.

— Дмитрий, есть тренировочные сабли?

— Ты же знаешь, что есть, — ответил я.

— Тогда решим просто, — сказал Григорий, повернувшись к Лопухину. — До трёх чистых ударов.

Лопухин усмехнулся, видимо решив, что легко сможет одолеть Григория.

— Согласен, — сказал он.

— Вот и славно, — проворчал я. — А я-то думал, что день начнётся скучно.

Через четверть часа на дворе собрались почти все, кто находился на подворье Бледных.

Иван стоял у крыльца. Рядом Ярослав с Софьей, Холмский, Шуйский, Пронский. Тесть вышел с Ольгой. Слуги жались у стен. Дружинники на стене тоже ждали представления.

Я помог отцу надеть кольчугу и поправил ремни, после чего встал рядом с Иваном.

Григорию принесли тренировочную саблю и круглый щит. Лопухину тоже. Деревяшки были добрые, обтянутые кожей. Чтобы кости не дай Бог никто не сломал. Так сказать, на случай, если у кого-то удар получится через чур неудачным… или удачным, тут с какой стороны смотреть. Но я бы хотел, чтобы всё без травм обошлось.

Григорий проверил хват тренировочного клинка, разок крутанул кистью. Поправил ремень на щите и встал в стойку.

Я перевёл взгляд на Лопухина. Ноги он выставил правильно, щит не провалил, сабля на линии. Видно было, что человек не только возле дверей стоял.

Ярослав тихо присвистнул.

— Рында-то, кажись, с опытом

— Ага, но так отцу будет только интереснее.

— Ты за него не боишься?

Я посмотрел на шурина.

— За рынду? — усмехнулся я. — Чуть-чуть.

На что Ярослав хмыкнул.

Я наклонился к Ивану, сказал, чтобы он распорядился о начале. Он кивнул, громко сказал.

— Начали!

Григорий не стал выжидать и сразу пошёл вперёд. Сделал короткий подшаг, при этом щит немного отвёл в сторону. И нанёс удар саблей сверху вниз. Лопухин принял на щит, ушёл вправо, попытался ответить в плечо.

Отец уже был там, где ему нужно.

Стук дерева о кожу, и Григорий наносит ещё один удар. Лопухин отступил, тогда как Григорий перешёл в наступление. Он буквально забирал пространство, прижимая противника в сторону. Лопухин понял это быстро и ушёл в оборону. Щит у него работал хорошо, сабля ловила удары. Но дышать он начал чаще.

Григорий бил в щит. Отводил своей саблей саблю противника. Но пока нанести удар не получалось.

Потом Лопухин поймал момент.

Когда отец чуть перенёс вес вперёд, рында резко нырнул вбок и хлестнул саблей по ноге. Но оказалось Григорий только этого и ждал. Он буквально подпрыгнул над саблей и, приземлившись, крутанулся на одной ноге и ударил в грудь. Благо кольчуга заглушила удар.

— Раз! — крикнул я.

Лопухин отскочил и в глазах промелькнуло удивление. Он усмехнулся и поднял саблю, тем самым говоря, что готов продолжать.

Однако теперь Григорий действовал иначе. Лопухин попытался повторить уход в сторону, но отец не дал. Подрезал направление шагом. Сабля ударила в щит рынды так, что тот качнулся. Второй удар пришёлся в край сабли. Дерево клацнуло.

И в этот момент Григорий резко врубился щитом, ударяя Лопухину в плечо.

Тот отлетел на шаг, колено у него дрогнуло. Сабля выпала из руки. Рында попытался поднять саблю, но пальцы не слушались. Плечо ему отбило знатно. Не сломало, скорее всего, но мышцы сразу сказали владельцу, что на сегодня хватит.

Григорий остановился.

— Продолжим? — спросил он.

Лопухин попробовал поднять саблю ещё раз.

— Нет, — выдохнул рында.

— Ну, думаю, никто не скажет, что мой отец стар?

Несогласных больше не было.

Григорий, тем временем, подошёл к Лопухину. Взял его за здоровое предплечье.

— Хорошо держался, Василий Семёнович.

Тот, придерживая ушибленное плечо, улыбнулся.

— Спасибо за науку.

Я подошёл к ним, посмотрел на рынду.

— Отец теперь старший по охране. Ты остаёшься при нём. Твои люди тоже. Плечо покажи Фёдору, пусть посмотрит. Если начнёт сильно пухнуть, скажешь мне.

Лопухин кивнул и поклонился Григорию.

— Прости за слова, боярин.

Григорий улыбнулся.

— Ничего. Молодой ты ещё, но, если хочешь, пока в походе будем, я тебе покажу пару ухваток.

Лопухин кивнул и покинул подворье.

— Неплохо сражался, — похлопал я его по плечу.

Он хмыкнул.

— Почти каждый день тренировался, — чуть тише ответил Григорий. — После поединка с Ахматом, когда чуть Богу душу не отдал… не хочу такого повторения.

Рядом встал Ярослав, и я тут же ткнул пальцем в сторону Григория.

— Вот видишь, дорогой шурин, кто-то улучшает навыки денно и нощно, а кто-то с лавки не встаёт.

Ярослав скривился.

— Ну тише ты, тише. Понял я. Сказал же, исправлюсь.

— Я запомнил.

И тут по двору пронёсся тонкий крик.

— Папа!

Ива летела к Григорию так, будто ей снова было пять лет. Она прыгнула на отца. Григорий поймал её легко. Будто она ничего не весила. Обнял крепко, поднял, поставил на ноги и осмотрел.

— Папа!

Она снова обняла его. Григорий погладил её по голове.

— А я надеялся, что в Москве у тебя воинская дурь из головы выйдет.

Ива сразу отстранилась.

— Это почему это?

— Потому что жизнь там другая.

— И что? Я тоже другая?

Григорий посмотрел на её лук за спиной.

— Нет, — сказал он наконец. — Ты наша… Строганова.

Ива моргнула.

— Тогда чего ворчишь?

— Потому что отец. Мне положено.

Ива довольно фыркнула. И Григорий, усмехнувшись, снова притянул её к себе.

— Рад тебя видеть, дочь.

— Ты где была? — спросил я у Ивы. — Тут наш отец старшего рынду по земле успел повалять… самое интересное пропустила.

— Правда? — с обидой спросила Ива и, кажется, только сейчас увидела на Григории кольчугу, тренировочный щит и клинок. — Ну-у, блииин.

Григорий, услышав, как Ива ругается, покосился на меня. Этих словечек, конечно, она понабралась у меня. Он покачал головой, но ничего не сказал.

— Так где ты была? — повторил я вопрос.

— На Искре каталась, — ответила она.

— А кого-нибудь предупредила об этом? — спросил я.

— Я уже немаленькая и…

Григорий тут же строгим тоном сказал.

— Не пререкайся с воеводой. А то нужники будешь от рассвета и до заката копать.

Ива испуганно посмотрела на Григория.

— Я всё поняла и впредь буду предупреждать.

Я усмехнулся и погладил её по голове.

— Вот всегда бы такую кротость показывала, как сейчас.

— Дмитрий, — произнёс Григорий, — ты хочешь сказать, Ива не слушается тебя?

В этот момент Ива с мольбой посмотрела на меня, чтобы я не ляпнул ничего лишнего.

И мне так стало смешно, что я рассмеялся на весь двор.

Мы простояли в Нижнем два дня.

За эти два дня мы раскидали обоз на части. Впереди шли разъезды. Дальше лёгкая конница. Потом головной полк с частью арбалетчиков. За ним — пушки, порох и разобранные плоты на телегах. Бревенчатые рамы, жерди, настилы, связки верёвок. Всё отдельно. Чтобы на переправе не тратить время.

За пушками шёл основной обоз. За обозом — полки. Замыкали костромские и часть нижегородских. По бокам, на полверсты, двигались конные дозоры. Каждые два часа смена. Каждый десятник знал, где его люди, где сосед, где телеги с порохом.

Из Нижнего мы выходили вдоль Волги, потом уходили южнее, к сурским местам. Прямо по большой воде идти было соблазнительно, но слишком предсказуемо. Любой татарский разъезд первым делом смотрит утоптанные дороги и берега. А я хотел, чтобы нас увидели, как можно позже.

До первой большой переправы дошли без приключений. К слову, дошли до Суры оставляя наш Курмыш верстах в сорока. Стоял июнь, вода ещё была большая, и в месте, где я планировал перейти вброд, пройти не получилось.

Переправу начали на рассвете.

Сначала пустили конных разведчиков вверх и вниз по течению, потом арбалетчиков на ближний берег. К этому времени собрали первые плоты.

Пушки переправляли отдельно.

Сначала лафет, потом стволы, ящики с ядрами и картечью. Порох переправляли в последнюю очередь и под охраной. Но даже имея заготовленные плоты, за один день пятидесятитысячное войско мы не успели перевезти.

Несколько раз срывало жерди. Один плот развернуло течением, он ударился боком о другой. Мужики заорали, кто-то свалился в воду. Благо успели вытащить.

А татары… они показались на следующий день, когда основные силы уже перешли на другой берег.

В лесу, в двух сотнях шагов от лагеря, наши нарвались на татарского лучника. Один воин из владимирских получил стрелу в шею. Наконечник вошёл сбоку, под челюсть. Когда его приволокли, он уже был мёртв.

— Что произошло? — спросил я.

Вперёд вышел десятник.

— Дрова пошли рубить… Разошлись по лесу, вернулись к телеге, а Тихона нет. Пошли искать и нашли его в траве, правда ещё живой был.

— Искали стрелка? — спросил я.

— Да, — ответил десятник. — Следы нашли метрах в тридцати. Они на опушку вели, а там, судя по всему, на лошадей сели.

Я повернулся к Холмскому, приказал расставить караулы вдоль леса, из которого дрова рубить можно. Потом повернулся к Семену.

— Проверь следы.

Друг молча кивнул. Хоть у него была другая задача, но он был превосходным следопытом, и не использовать его навыки я просто не мог.

Хоть стрела была татарской, но проверить так ли всё было, как сказал десятник, надо было.

Однако, когда Семен вернулся, то подтвердил версию десятника.

Я долго думал, как вытянуть казанцев на себя. Более того, примерно представлял, где разместятся татары. И пока ждали их подхода приказал отловить местных жителей по деревням… тех, кто ещё не успел спрятаться в лесах, и хорошенько опросить насчёт троп, проходов через болота.

И если кто-то думает, что простые жители Казанского ханства сопротивлялись и держали язык за зубами, тот глубоко заблуждается. Для крестьян главное жить в сытости, чтобы родные не болели, зерно взошло, скотина несла… Ну и, разумеется, чтобы их хозяйство не разграбили. Поэтому за серебрушку мелкую они показали моим людям тропы, которые я или Холмский наносили на карту.

Но и это было не всё. Самый главный козырь в моём рукаве заключался в том, что Ибрагим и Халиль на ножах, и не воспользоваться этим было бы просто глупо. Благодаря Главу я знал, что после смерти старого хана Махмуда престол достался Халилю, но тот правил недолго, и власть перешла к его брату Ибрагиму.

Попробовать стравить их я мог, когда появится их войско, а пока оставалось ждать.

До самой зари мы толком ничего не знали о том, что творится в стане противника. Расстояние было большим, и только ветер доносил до нас обрывки криков, как и виднелись редкие вспышки огня. Я стоял на холме, кутался в кафтан и думал о том, что ночь выдалась длинной.

Но любопытство было сильнее сна.

К утру на холм подтянулись многие воеводы, среди которых выделялись Шуйский, Холмский и, разумеется, Великий князь Иван Иванович. Тут же были и братья Рюриковичи.

Когда свет наконец лёг на поле, я поднёс к глазу подзорную трубу.

Сначала было ничего не видно. Разношерстное скопление шатров, дым и мелкие копошащиеся фигурки. Но вскоре глаз привык, и я невольно подался вперёд, наводя трубу на холм.

Шатёр стоял… но не весь. Половина его обвисла, виднелись следы обугленной ткани и деревянного каркаса. Рядом валялось что-то, телеги опрокинуты, и люди суетились вокруг…

— Попали, — выдохнул я.

Я передал трубу Ивану. Тот вцепился в неё обеими руками.

— Куда смотреть? — спросил он у меня. Я показал ему пальцем, и он, кивнув, припал к окуляру.

— Кхм-хм, — произнёс Шуйский. Прошло не меньше двух минут как Иван забрал трубу в личное пользование, а всем было тоже интересно посмотреть, что творится у татар. — Князь, прошу, дай тоже глянуть? — Иван с явной неохотой передал трубу. И стоило Алексею ей завладеть, как он сказал. — А ведь и правда аккурат накрыли.

Потом трубу взял Холмский.

— Если кто из братьев там ночевал… то считай, что войне конец, — сказал он, покачав головой.

Отвечать я не стал, потому как прекрасно понимал, что если там был Ибрагим, то Халиль сам войско в бой не поведёт. Как бы не хорохорился Халиль, но больше власти было у Ибрагима. И вряд ли у Халиля получится удержать власть над войсками Ибрагима. То же самое можно было сказать и про вариант, если там был Халиль… вот только этот хан привёл своего сына, а значит есть вероятность, что сын попробует продолжить дело отца…

И тут открывается масса вариантов, лучший из которых, для нас, разумеется, где войска и родичи передрались меж собой.

Вот только мы пока не знали был ли там кто… Поэтому оставалось только мечтать.

Я оставил на холме несколько дружинников, которым оставил трубу и приказал посменно следить за тем, что творится в стане противника, после чего отправился к себе в шатёр, немного передохнуть.

Ближе к полудню меня разбудили, и я принялся за обычные дела. А именно принимал воевод, что отвечали за разъезды и караулы, выслушивал доклады. Кто кого видел, где прошёл татарский дозор, куда увёл коней. Всё то, без чего войско долго не проживёт. И в этом вопросе я полагался только на себя.

Я сидел в шатре. Один доклад, второй, пятый. Судя по докладам, всё было в порядке. Но идиллию сломал Ярослав.

Он подошёл не так, как обычно. И одного взгляда хватило понять, что что-то произошло.

— Дмитрий, — сказал он, — трое моих не вернулись с заставы у болота. Сменщики пришли, а там пусто. Кони, следы… и всё.

Я поднялся из-за стола.

— Следы куда ведут?

— Мои сказали, что к болоту, но среди них не было следопыта.

Недолго думая, я приказал позвать Семёна. Тот появился через несколько минуту, выслушал, кивнул и, ничего не спрашивая, направился на выход.

— Возьми пятёрку, — бросил я ему вслед. — И не лезь к их лагерю.

— На месте разберусь, — не оборачиваясь отозвался он.

Я нахмурился. То, как ответил Семен, мне не понравилось. Я уже привык, что мои приказы выполняются безоговорочно… но с Семеном была другая ситуация. Он был моим другом, и поэтому ему было простительно. Мысленно махнув рукой, я не стал его останавливать.

Не прошло и пяти минут, как с улицы кто-то закричал. А выйдя из шатра я понял, что кричали с холма.

Оттуда воин махал рукой в сторону вражеского стана.

— Что там? — спросил я у воина, подойдя ближе.

— Шевеление, боярин! — донеслось сверху. — Из лагеря выходят!

Я взбежал на пригорок, выхватил трубу у дружинника и мне сразу стало понятно, куда подевались трое Ярославовых воинов.

Они были живы. И судя по всему… пока живы.

На центр поля выезжали на конях целые и невредимые Ибрагим и Халиль. Что значило, что ночные стрельбы их так и не достали.

За ними шло батыров сорок, которые погоняли троих пеших копьями, тыкая их в спины, заставляли спотыкаться… упавших били хлыстами, пока те не вставали.

Я и без трубы знал, чем это кончится. Они привели их сюда не для торга. А вели на убой… на виду у всего войска, чтоб каждый смотрел и запоминал.

— Барса седлать! — крикнул я, ещё на что-то надеясь.

Но татары уже встали в центре, там, откуда их видела вся наша линия. И по тому, как они спешивались, как раскручивали верёвки, я понял — не успею.

— Что они собираются делать? — раздался звонкий голос, и повернув голову я увидел Ивана.

— Великий князь, — сказал я, заслоняя ему вид, — тебе это видеть ни к чему.

Он нахмурился и попытался обойти меня. Я шагнул вбок, вновь перекрывая обзор, и выразительно посмотрел на Григория.

— Зачем ты его привёл? Ему такое рано.

Григорий скривился, будто я ему на рану надавил.

— Великий князь приказал.

— Великий князь много чего может приказать, — проворчал я, понимая, что Григория винить не в чем. Это я уже привык к замашкам юного князя. А он нет. Поэтому я снова повернулся к Ивану. — Князь, поверь моему опыту. То, что сейчас будет, не для тебя. Рано тебе такое видеть.

— Я должен видеть, — упёрся он. — Я их сюда привёл. Я воевода…

— Ты не воевода, ты Великий князь, — отрезал я. — А это разные вещи.

За моей спиной, на поле, татары уже привязывали концы верёвок к сёдлам. Я скорее почувствовал, чем увидел, как пленники подняли головы и посмотрели в нашу сторону. На своих. На нас. И понял, что вот сейчас будет совсем плохо, и мальчишке это видеть нельзя ни за что.

Дмитров и Меньшой подвернулись как нельзя кстати.

Они подошли посмотреть, что за суматоха, и мне хватило одного взгляда. Просто прямого взгляда через голову Ивана. Эти двое были битыми мужами и в объяснениях не нуждались.

Они не сказали ни слова. Просто шагнули, взяли Ивана за плечи с двух сторон и развернули в сторону его шатра.

— Пойдём, племянник, — сказал Юрий. — Покажу тебе свою саблю! Говорят, великий мастер из дальних стран ковал из железа, что с неба упало.

— Пустите! — Иван рванулся, но куда там. Две тяжёлые руки держали крепко. — Я приказываю! Я Великий князь! Дмитрий Григорьевич, скажи им!

Я промолчал. Молчал и Григорий. Молчали рынды, что пошли следом. Иван ругался, поминал отца, грозил, дёргался, а его всё вели и вели прочь, мимо шатров, и голос его постепенно тонул в лагерном шуме.

Я выдохнул. Хоть это успел. Пацан возненавидит меня на пару дней, а после остынет. Но лучше пара дней обиды, чем эта картинка перед глазами на всю жизнь.

Ведь как бы Ивана не учили, он рос, если так можно сказать, в четырёх стенах. К слову, отчасти я согласился его взять с собой, чтобы он поучился жизни и посмотрел на то, чем и кем придётся править не понаслышке, а увидев собственными глазами.

Рядом со мной осталась одна Ива.

— Сестра, — обратился я к ней. — Тебе тоже рано такое видеть. Иди.

— Я воин, — сразу ответила она.

Я посмотрел на неё. И-и, честно, спорить совершенно не хотелось. Ива росла в Курмыше и видела смерть собственными глазами. У неё был сильный характер… нечета многим мужам.

Четырнадцать лет, справный доспех, с правой стороны лук на поясе, а с левой — кинжал. Если забыть, что она девушка, то слово воин, это как раз-таки про неё.

— Уверена? — спросил я. — Это тебе не на площади смотреть, как разбойников вешают. Те чужие… а это воины. С такими же, как они, ты вчера могла у одного костра сидеть. Или же в бою бы тебе спину прикрыл.

Она не пошевелилась.

— Я останусь, если ты не против.

Я ненадолго задумался. На поле уже всё было готово, я слышал, как татары загомонили, заулюлюкали, подзадоривая коней и ещё больше пугая наших воинов.

Я тяжело вздохнул.

— Хорошо, — сказал я. — Оставайся. Но я тебя предупреждал.

Она кивнула и, сделав шаг, встала рядом со мной.

Я бы поспорил с этими словами.

— Честь твою я не затронул, Великий князь, — спокойным тоном сказал я. — Нет чести в том, чтобы смотреть, как люди твои погибают. Есть только боль да злость. А она, как правило, плохой советчик. — Помолчав, я сообщил то, ради чего, по сути, и пришёл. — Когда тела подготовят к прощанию, ты сможешь сказать слово перед воинами. Это будет правильно. Воины должны видеть, что князь скорбит вместе с ними. Что их смерть для тебя не пустой звук. — Я повернул голову к дядьям. — Согласны со мной?

Дмитров с Меньшим закивали так дружно, будто я их за ниточки дёрнул.

— Воевода дело говорит, племянник, — пробасил Юрий. — Помянуть надо. А со словом мы тебе подсобим, чтоб гладко вышло.

— Подсобим, — эхом подтвердил Меньшой.

Иван чуть отмяк. Не сразу… сначала он покосился на Иву. Та ему слегка улыбнулась. И мальчишка тут же улыбнулся в ответ, забыв на миг про обиду.

— «М-да. Семён был прав… Об этом придётся думать, и думать всерьёз», — пронеслась у меня мысль.

— Ладно, — сказал Иван. — Пусть будет так, и я скажу прощальное слово.

Я кивнул, посчитав, что на этом можно и закругляться. Но не тут-то было.

— Но впредь, воевода, — он постарался придать голосу твёрдости, — я требую к себе отношения, как подобает… невзирая на мои года.

Честно, я мог бы соврать. Кивнуть, поклониться, наобещать с три короба и забыть на следующее утро. Но мой путь не таков.

— Прошу простить, Великий князь, — сказал я, — но этого я обещать не могу.

В шатре стало тихо. Дмитров с Меньшим переглянулись. Иван с недоумением посмотрел на меня, явно не ожидая, что ему вот так, в лоб, откажут.

— Что?

— Я отвечаю за твою жизнь перед твоей матерью. Я дал ей слово вернуть тебя живым и здоровым. И пока мы в походе, я буду делать всё, исходя из этого. Даже если тебе оно не по нраву. Даже если ты на меня осерчаешь. Живой и злой ты мне милее, чем мёртвый и довольный.

Иван с раздражением посмотрел на меня.

— Я тебя услышал, воевода, — чуть ли не прошипел он. — И больше тебя не держу. — И тут же добавил. — Только сделай так, чтобы моих воинов больше не убивали так… как нынче.

— Сделаю всё, что в моих силах, — сказал я, после чего поклонился и вышел.

Отойдя от шатра, я повернулся к своему телохранителю, что маячил в трёх шагах.

— Сходи к Шуйскому, — сказал я. — Передай, что через час у меня в шатре военный совет. Все воеводы должны быть.

— Сделаю, боярин, — он кивнул и потрусил в сторону шатра Алексея.

Я проводил его взглядом и снова посмотрел в поле, туда, откуда люди Ярослава возвращались с телами, и сплюнул, отгоняя дрянное настроение.

Здешние сколотили бы глухую стену на полозьях, поставили за ней лучников и считали бы дело сделанным. Меня же это не устраивало. Мне нужна была передвижная коробка, в которую влезут две пушки, сорок арбалетчиков и запас всего нужного.

Начали с основания. Я велел взять две длинные дубовые жерди в качестве продольных балок, они шли по земле как полозья у саней, только толще и грубее. Поперёк положили брусья, связали их не гвоздями, а врубками вполдерева и проложили коваными скобами, которых у меня был небольшой запасец, взятый мной из Москвы. Но если даже мне их не хватит, то на этот случай были походные кузницы.

Вовремя сообразил, что гвозди в таком деле откровенная дрянь, на тряске могли вылезти или расшататься. А врубка с нагелем должна была удержаться и под отдачей пушки, и под ударом конной туши. Пол настелили из плах в два слоя, крест-накрест, чтобы под ногами не играло, и чтобы лафет не проваливался. Получилась платформа сажени четыре в длину и сажени две с половиной в ширину. Громоздкая, тяжёлая, но это и была вся затея… дом на колёсах, который не опрокинуть.

Колёса… Боже… это была отдельная морока. Обычные тележные были тонкими, и они уходили в сырое поле. Я приказал ставить широкие, как у тех телег, на которых везли лес и орудия. При этом распорядился ставить колёса по три пары вдоль каждого полоза. Шесть колёс с одной стороны, шесть с другой, двенадцать на всю махину. Оси поставили кованые, а ступицы я велел набивать салом, чтобы колеса крутились с меньшим сопротивлением.

Стены поднимали из двойного теса. Не из одного слоя досок, а из двух, и между ними засыпали утрамбованную землю на ширину ладони. Расчёт был на то, что одну доску стрела пробьёт, а землю за ней… нет. Тем временем вторая доска удержит землю на месте. В итоге должна была получиться бронированная коробка, которую и тюфяк не сразу прошибёт, если бить не в упор. Стены ставили не намертво по кругу, а собирали из готовых щитов, навешенных на стойки. Это давало две выгоды. Первая, перевозить можно разобранными, плашмя на телегах. Вторая, если щит расколют, его можно было снять и повесить новый.

Высоту я задал в полтора человеческих, чтобы арбалетчик стоял за стеной в полный рост и стрелял через верхний край или в бойницу не нагибаясь. Бойницы прорезали узкие снаружи и широкие внутри с раструбом. Так стрелок сможет видеть поле и пустит болт куда надо, при этом попасть в него ответной стрелой почти невозможно.

Под пушки в передней стене вырубили две амбразуры. Широкие, с раструбом наружу, чтобы картечь шла веером, а не била в одну точку. Сами пушки поставили на свои колёсные лафеты, а под колёса набили брусья-упоры, чтобы при выстреле орудие откатывалось ровно, а не плясало по всему настилу, давя людям ноги. Откатится, упрётся, пушкари его обратно выкатят, зарядят и пальнут.

Сверху накрыли всё навесом. Двускатным, из плах, обмазанных снаружи сырой глиной с песком — от зажигательных стрел. Татары любили пускать горящие стрелы на крыши, а тут она шлёпнется в мокрую глину и зашипит, и всё. Навес я поднял на стойках так, чтобы между ним и стенами оставалась щель в ладонь, для дыма. Иначе при стрельбе двух пушек в закрытой коробке люди просто-напросто задохнутся. Дым должен уходить, иначе вся затея превратится в братскую могилу на колёсах.

Внутри, кроме пушкарей и сорока арбалетчиков, надо было разместить припас пороха, ядер, картечи и болтов. Когда мы всё это уместили, получилось, что внутри ступить негде…. Но это лучше, чем выбегать под вражеские стрелы.

Тягу посадили на пять коней. Запрягли их цугом, то есть по одному в ряд, вереницей, потому что в ширину коробка узкого прохода не давала. Пять коней эту махину с места стронут и потащат, но медленно, шагом. И уже сейчас я видел и осознавал, что поворачивать гуляй-город станет отдельной мукой. Машина выходила корявая и неуклюжая. На поворотах коней придётся распрягать и разворачивать всё, ставя рычаги. Зато в лоб она перла как стена, и что конница, что стрелы её вряд ли возьмут.

На пятый день первый гуляй-город был собран целиком, и мы тут же прогнали его по полю порожняком. Я смотрел на него и едва не плевался. Скрипит, кренится, одно колесо то и дело зарывается, даже, казалось, что кони ругались матом…

Громадина ползла версту чуть не полдня. Конечно, я утрирую, но скорость оставляла желать лучшего. НО ГЛАВНОЕ — ОНА ПОЛЗЛА! Доползла до размеченного рубежа, встала, пушкари выкатили стволы в амбразуры, арбалетчики разобрали бойницы, и я понял, что штука рабочая. Пускай некрасивая и неповоротливая, но рабочая. Мне на войне нужна не красота, а чтобы враг до моих людей не дотянулся.

Я обошёл готовый гуляй-город кругом, постучал по стенам, поковырял врубки кинжалом, проверил, как сидят щиты на стойках. Засыпал землю поплотнее там, где между досками осталась слабина. Велел добавить ещё один упор под пушечный лафет… потому как первый при пробном выстреле треснул.

Учения начали к полудню, когда подсохло.

Сперва гоняли пушкарей, которыми командовал Ратмир. Следуя его приказам, пушкари выкатывали стволы в амбразуры, банили, заряжали, откатывали назад, снова выкатывали. Первый раз вышло позорно долго. Лафет цеплялся за упор, болваны путались в тесноте, дым стоял такой, что к третьему залпу люди кашляли и слезились. Я велел поднять навес ещё на палец, чтобы дым уходил лучше, и заставил всех повторить. Со второго прогона стало терпимо. С пятого… почти быстро.

Потом отрабатывали арбалетчиков. Сорок человек разобрали бойницы, по моей команде давали залп, прятались за стену перезаряжать, снова высовывались. Я смотрел, чтобы никто не толкался, чтобы у каждого был свой угол и свой короб с болтами под рукой. Выходило тесно, локоть в локоть, в бою эта теснота могла сильно повредить, поэтому я приказал уменьшить количество арбалетчиков на семь человек. И это решение существенно уменьшило тесноту.

Воевод я собрал в шатре уже затемно. Иван, само собой, сидел рядом со мной… куда ж без него.

— Вы все видели, что мы сделали, — начал я, обводя взглядом лица собравшихся. — И пусть гуляй-город ползёт медленно, уверен, татары мало что смогут ему противопоставить. Тем более они такого точно не ожидают от нас. Этим мы и воспользуемся…

— А как же огонь? — тут же подал голос Меньшой. — Татары стрелами горящими быстро его подпалят.

Вопрос был правильный, но я об этом уже подумал.

— Мы обмажем стены мокрой глиной, — ответил я, — это обезопасит наши крепости от огня. — Я сделал паузу. — К тому же не стоит забывать, что пушки бьют куда дальше, чем летит стрела. Наша задача: подойти на расстояние выстрела орудий и начать методичный обстрел. Уверен, долго смотреть, как их товарищи разлетаются кровавыми ошмётками, татары не смогут. Тогда командиры и поведут их в бой. По крайней мере, я на это рассчитываю. — Я наклонился над картой. — И, как верно заметил князь Меньшой, они постараются поджечь города и выведут вперёд лучников. Вот тогда мы и дадим дружный залп из арбалетов и луков. А ежели татар много полезет, пушкари вдарят картечью. И не только те, что в гуляй-городах сидеть будут, а дадим залп из всех оружий, что по центру стоять будут.

Меньшой хмыкнул, но возражать не стал.

Когда я закончил, в шатре повисла тишина и вскоре её нарушил Иван.

— Мне нравится твой план, — сказал он. — Как нравится и то, какую дивную штуку ты сделал… эти свои города. — Он посмотрел на меня. — Когда планируешь выступать?

Я немного подумал, прикидывая сроки ещё раз, чтобы не сболтнуть лишнего.

— Два дня, чтобы достроить ещё две крепости. День, чтобы проверить их — дабы в нужный момент колесо не отвалилось. Желательно ещё по паре выстрелов из пушек сделать, поглядеть, как всё держится. После чего можно и полки строить.

Иван внимательно слушал меня.

— Будь по сему, — сказал он и поднялся из-за стола.

Мы все встали следом, поклонились. Иван вышел, за ним потянулись Григорий, рынды и все остальные.

Оставшись один, я тяжело вздохнул. Сложно передать словами какой груз ответственности на мне лежал. Это одновременно захватывало и пугало.

Но развязка была уже близка.