О-ле-ся…

Это меня так зовут. Три слога, которые звучат как заклинание, когда их произносят правильно — мягко, с едва заметной паузой между гласными, будто пробуют на вкус и не торопятся глотать. Слышу своё имя — и где-то в груди всякий раз что-то откликается, как струна, которую тронули пальцем. А вообще обычно не зовут — сама прихожу. Ну да, шутка такая неудачная, я знаю. Порой слышу собственный смех над ней — сухой, немного ироничный, будто это смеюсь не я, а кто-то другой, наблюдающий за моей жизнью со стороны.

Знаете — а я жить люблю. Ну нравится мне. Каждая клеточка тела отзывается на это слово — жить. Я чувствую, как воздух наполняет лёгкие — холодный, чуть сладкий по утрам, — как кровь пульсирует в венах у запястий ровным, успокаивающим ритмом, как веки приятно тяжелеют перед сном. Я не из тех, кто всё время пытается доказать, что там что-то не так. Нравится мне. И утром просыпаться — когда первые лучи солнца пробираются сквозь щели в шторах, оставляя на простыне золотистые полосы, и пахнет свежестью, какой-то необъяснимой чистотой нового дня, и ты несколько секунд лежишь вот так, не шевелясь, и слышишь только собственное дыхание и далёкие городские звуки за окном. И вечером на луну смотреть — когда она висит над городом бледным диском, и ночной ветер приносит запахи откуда-то издалека — то ли цветов, то ли нагретого асфальта, то ли чужих жизней. И закат, когда небо становится цвета спелого персика, а потом темнеет до фиолетового — медленно, как чернила в воде. И рассвет, когда мир словно заново рождается в серебристой дымке, и воздух звенит от птичьего шума, и кожа ещё помнит ночной холод. И полдень, когда солнце обжигает открытые плечи, а асфальт плавится под каблуками и слышно, как он чуть потрескивает. И дождь — эти тысячи мелких ударов по крыше, по окнам, этот запах мокрой земли, который ни с чем не спутаешь, этот серебряный шум, обволакивающий всё вокруг, — под него хочется накрыться пледом и ни о чём не думать. И солнце — горячее, щедрое, заставляющее прищуриваться и улыбаться одновременно.

А сколько мест, которые я ещё не посетила! И поверьте мне, у меня есть основания вам говорить, что жизнь — самый отличный подарок, который вы когда-то получали. Ведь лично моя постоянно последнее время под угрозой. И когда знаешь это, начинаешь замечать детали: как кофе оставляет горьковатое послевкусие на языке, как шёлк скользит по коже при каждом движении, как музыка вибрирует в груди, а не просто звучит в ушах. Всё становится ярче, отчётливее, будто кто-то увеличил контрастность мира и повернул резкость до упора.

Шесть лет назад. Невинная девочка Леся оказалась одна в квартире с пятью мажорами.

Страх вонзился в меня, как игла со льдом внутри, растекаясь по венам холодной ртутью. Пальцы онемели, покрылись мелкой дрожью — словно чужие, не слушающиеся. Во рту мгновенно пересохло, появился вкус старой монеты, металлический и горький. Они предупредили — обыденно, небрежно, точно обсуждали прогноз погоды на завтра: соседей у Севы нет, квартиры слева и справа пустуют. На всякий случай. Если мне вдруг захочется «пошуметь».

Захочется? У меня вообще не было никаких желаний, кроме одного — испариться, раствориться в воздухе, перестать существовать от обиды на собственную беспредельную глупость. Комната вокруг казалась неестественно огромной — потолки уходили куда-то в бесконечность, стены разъезжались в стороны, воздух стал вязким, недостаточным, будто его кто-то разбавил водой. Каждый вдох давался с усилием, грудная клетка сжималась невидимыми тисками, рёбра ныли.

Они продолжали говорить — их голоса доносились приглушённо, словно через толщу воды, — и каждое слово оседало на мне свинцовой тяжестью: заткнут рот, если начну кричать. Свяжут руки и ноги. Ни того, ни другого мне категорически, панически не хотелось. Слышала, как кто-то засмеялся — резко, коротко, и этот смех прорезал воздух, как нож.

Пульс колотился в висках, в шее, в запястьях — гулкий, частый, заглушающий любые попытки соображать. Нужно понимать — они были под кокаином. Это объясняло многое: зрачки расширены до чёрных колодцев, глаза блестят лихорадочным, нездоровым блеском, движения резкие, нервные, словно по телу пропускают разряды тока. Чувствовала это почти физически — ту особую, на взводе, энергию, которая бьёт в воздух и заставляет твои собственные нервы натягиваться в ответ.

В воздухе витало что-то хищное, электрическое — ощущение опасности царапало кожу, заставляло сжиматься в комок. — Это Глеб, это Тёма и Вася, — представлял мне своих друзей уже Сева, медленно, но методично снимая с меня одежду. Его пальцы скользили по коже — холодные, уверенные, точно знающие, что делают. Я слышала своё собственное дыхание — короткое, неровное — и чувствовала, как под этими пальцами кожа покрывается мурашками.

Вот так вот — и закончилась моя тихая жизнь первокурсницы. Хотя тогда я ещё не знала, что она закончилась. Тогда я думала — это один раз. Такое бывает. Это просто случилось, и оно закончится, и я уйду, и ничего этого не было.

Ага. Щас.

Текущее время. Лесе уже 24. А за спиной, можно сказать, целая жизнь.

Папика своего я долго вылавливала. Сколько денег потратила — ужасть. Часы сидения в этих заведениях, где кожаные кресла скрипят под весом постоянных посетителей, где воздух пропитан смесью дорогих духов, виски и едва уловимого аромата сигар — несмотря на запрет курения. Этот запах я ни с чем не путаю: тяжёлый, обволакивающий, с горькой табачной подложкой. В таких заведениях даже кофе знаете сколько стоит? Маленькая чашечка эспрессо, из которой поднимается тонкая струйка пара, обжигающе горькая жидкость цвета тёмного шоколада — за неё можно отдать столько, сколько обычный человек тратит на неделю продуктов. Ну знаете, наверное, а если не знаете, то и не надо вам голову забивать ненужными вещами.

Так вот. Можно было бы податься в эскорт. Но, пардон, не могу. Даже представить не могу — делать то, что говорят. Именно тогда, когда говорят. Улыбаться по команде, раздвигать ноги по расписанию. От одной мысли внутри всё сжимается в тугой комок протеста — физически, прямо под рёбрами, неприятным холодным ощущением. Свободная я девушка, если можно так выразиться, учитывая многочисленные обстоятельства моей довольно разнообразной жизни.

Девушка я с опытом, так сказать. Очень разнообразным. Опыт этот оставил следы — не только на коже (хотя и на ней тоже, и я потратила приличную сумму на лазерную шлифовку, чтобы не было видно), а где-то глубже: в том, как я читаю людей по мельчайшим сигналам — наклону плеч, темпу дыхания, тому, как человек держит руки; как слышу ложь в голосах за долю секунды до того, как мозг её формулирует словами; как чувствую опасность кончиками пальцев, будто она электризует воздух вокруг и покалывает кожу.

А на вид прям куколка, барби, блять. Смотрю на себя в зеркало — и правда, картинка. Волосы шелковистые, шатенистые, переливаются на свету оттенками карамели и мёда, рассыпаются по плечам мягкой волной. Провожу по ним ладонью — скользят сквозь пальцы, как вода, чуть щекочут кожу. Глазки зелёные, глубокие, большие — оттенка молодой весенней листвы, с золотистыми искорками у зрачков, которые особенно заметны на солнце. Губки — ах, прям сама каждый раз себе завидую. Полные, с чётким контуром, цвета спелой вишни даже без помады. Спасибо папа и мама! За это зачёт!

Правда, с некоторого времени меня воспитывали бабушка и дедушка. В их квартире всегда пахло пирогами и какими-то старыми вещами — той особенной смесью нафталина, лаванды и времени, которая есть только у по-настоящему обжитых домов. Бабушкины морщинистые ладони, пахнущие кремом «Детский», гладили меня по голове перед сном — медленно, успокаивающе, и я чувствовала тепло этих ладоней и то, как отступает тревога. Дедушкин хриплый голос читал сказки, а я чувствовала вибрацию его грудной клетки, прижавшись щекой к его свитеру, колючему и тёплому одновременно — колючесть снаружи и тепло внутри, вот так примерно. Папа и мама всё как-то больше по заграницам. Деньги присылали. По видеосвязи созванивались — я видела их пикселизированные лица на экране ноутбука, слышала запаздывающие голоса, искажённые связью, и чувствовала холодок от этой дистанции, которую никакие технологии не могли сократить. Но сами понимаете — это не совсем то. Хотя всё равно приятно, что где-то кто-то о тебе думает и считает дочерью.

К тому, что воспитание и образование у меня очень даже — Университет, красный диплом, все дела. Бабушка следила за каждой моей пятёркой, дедушка учил держать спину прямо и смотреть людям в глаза. А вот заступиться было некому. Поэтому всё сама-сама. Научилась сама сжимать зубы, когда больно — так, что скулы болят потом. Сама вытирать слёзы, пока их ещё никто не увидел. Сама улыбаться, когда хочется кричать. Ну, про это позже.

А сейчас вернёмся к папику. Миша. Высокий такой, статный, как говорят, мужчина. Под метр девяносто, широкоплечий, с выправкой бывшего спортсмена — видно по тому, как он двигается: уверенно, почти без лишних движений, — хотя сейчас уже с намёком на солидность в области живота. Олигарх, кстати. Прям настоящий. Деньги у него пахнут — не в переносном смысле, а буквально: в его кабинете всегда стоит этот едва уловимый аромат новых купюр, кожи портфелей ручной работы, дорогого дерева. Тяжёлый запах власти и денег — если вы когда-нибудь чувствовали, то знаете, о чём я.

В гольф любит играть. И я научилась — а как же — положение обязывает. Чувствую теперь вес клюшки в руках — приятная тяжесть, она как будто продолжает руку, — слышу этот особенный звук удара, чёткий, чистый щелчок, когда всё сделано правильно. Даже обыгрываю теперь. Вижу, как его лицо становится жёстким, когда я забиваю мяч точнее, чем он, но в глазах мелькает что-то похожее на гордость. Странное существо — гордится, что я лучше него, и злится одновременно. Но не очень-то долго я с ним, а вот в гольф уже играю. Ещё один полезный навык в копилку.

Вообще он что-то такое говорил, что я мол выбиваюсь из его обычно-привычного выбора… Да, видимо, обычно это эскорт. Девушки с прайс-листом в голове, с отработанными улыбками и профессиональными стонами. Только всё равно он долго с этими девушками тусовался. Дольше, чем полагается. Не как обычно другие — использовал и выбросил. Я просто ему, мягко говоря, несколько раз на глаза попалась в этих самых очень-очень дорогих заведениях. Ловила его взгляд — он скользил по мне, задерживался, возвращался. Специально садилась так, чтобы свет падал на волосы, чтобы видно было изгиб шеи, линию плеч. Чувствовала этот взгляд на себе — почти физически, как лёгкое прикосновение. И даже в тот же спортзал попала — вот это уже был топчик. Я в своём костюмчике обтягивающем, в лосинах, которые сидели как влитые, подчёркивая каждую линию. Делала упражнения напротив зеркала, чувствовала его взгляд на себе — тяжёлый, оценивающий, голодный. Ну кто же может устоять?

На самом деле шучу. Не совсем у меня модельная внешность — рост ниже среднего, всего метр шестьдесят три, приходится носить каблуки, чтобы казаться выше. Ножки хорошие, да, но не от ушей — нормальные человеческие ноги, крепкие, с красивой икрой, но без этой болезненной худобы подиумов. Но в целом — аппетитная, так можно сказать. Чувствую, как мужчины провожают взглядом — не с восхищением супермоделью, а с вполне конкретным желанием потрогать, прижать, попробовать.

И на самом деле просто так совпало — он с какой-то очередной расстался. Расстался — громко сказано. Скорее избавился. Но я тогда об этом ещё не знала. А тут я в спортзале. Музыка гремела в наушниках, сердце стучало в ритм упражнениям. Поехали в ресторан сначала для приличия… Я же вроде не с эскорта. Сидели напротив друг друга за столиком у окна, откуда был виден весь город в огнях — огни отражались в стекле и плавали, переливались. Он смотрел на меня поверх бокала с вином, которое отбрасывало рубиновые блики на белую скатерть. Говорил что-то умное, проверял реакцию — я слушала, отвечала, видела, как он оценивает каждое слово, каждый жест, каждую паузу. Умный. Это приятно. Ну а потом уже сразу в постель. В его городской квартире пахло дорогим деревом и чем-то мускусным — наверное, его одеколоном, это запах остаётся на коже и на простынях, и когда он уходит, воздух ещё долго держит его. Простыни были из египетского хлопка — я запомнила, как они приятно холодили разгоряченную кожу, как это было… правильно, что ли. Говорит, понравилось — ну значит так тому и быть! Отлично. Бинго.

Щедрый, ёлки палки. Подарки просто сыпались — коробочки от ювелира, увесистые, с атласной подкладкой внутри, холодный блеск бриллиантов на пальцах. Цветы — огромные букеты, от которых кружилась голова, сладкий густой аромат роз заполнял всю спальню. Деньги на карточках, которые регулярно пополнялись. Но он и богатый, ёлки палки. У меня привычка заглядывать в документы. Цифры впечатляли — нули выстраивались в ряды, как солдаты, миллионы, десятки миллионов. Комп его манил — притягивал, как магнит.

Я, между прочим, кое-что умею. Пальцы сами знали, какие клавиши нажимать, как обходить простые пароли, как открывать зашифрованные файлы — это было почти как инстинкт, тело помнило то, чему его научил Глеб, и действовало быстро, чётко, без лишних раздумий. Помимо того, что ему понравилось. Хорошо, что он об этом ничего не знал, а я не спешила рассказывать. Много будешь знать, так сказать — плохо будешь спать. А сон — это очень важно, товарищи!

А я и массаж умею делать. И даже расслабляющий. Чувствую под ладонями каждую мышцу, каждый узел напряжения — они твёрдые, почти болезненные на ощупь, когда человек зажат. Разминаю, надавливаю, глажу — слышу, как дыхание замедляется, становится глубже, ровнее. И даже успокаивающий. С маслом, которое пахнет лавандой и чем-то ещё пряным, с нужным нажимом, с точным попаданием в те места, где скапливается весь стресс — плечи, основание шеи, точка между лопатками. И спится потом зачётно. Он сначала не придавал значения тому, что я туда — в документы — регулярно заглядываю. Наверное, думал, что просто любопытная дурочка, которая ничего не понимает в финансовых отчётах и банковских выписках.

А потом стал напрягаться. Я видела — взгляд стал острее, челюсть напряглась, пауза перед ответом стала длиннее. Я бы тоже на его месте напряглась. Надо было быть осторожнее. Прикинулась овцой — мол, особо всё равно ничего не понимаю. Хлопала ресницами, строила наивные глазки, пожимала плечами — картинка невинности, нарисованная по памяти. Ага. Совсем. Но кажется, он не совсем поверил. Видела этот скептический прищур, это изучающее молчание — тишина, в которой работает мозг.

Мне вообще нравятся умные мужчины. Такие, с которыми можно поговорить не только о погоде и шопинге. Которые ловят твою мысль на полуслове, отвечают так, что приходится думать, а не просто кивать. Я им могу многое «скосить» за хорошие мозги. Всегда, значит, будет интересно и не скучно. Особенно «переиграть» такого мужчинку — самое, что ни на есть, увлекательное занятие. Азарт разливается по венам, тёплый и быстрый, сердце бьётся чаще, в голове выстраиваются комбинации, как в шахматах, на несколько ходов вперёд. Хотя и сложное. И даже может не всегда выполнимое — но мы, так сказать, лёгких путей не ищем.

Итак. Мозги — зачёт. Причём это из той серии, что называют мозг Макиавелли — такой вот хитро вымученный, с выворотом и перезаворотом. Многослойный, как пирог. Понимаешь одно, а он уже на три хода вперёд просчитал и ловушку расставил. Улыбается — и не видно, что за этой улыбкой. Это и интересно. Скучно, когда всё просто и прозрачно, как стакан воды.

Часто пытается в «своего» играть — в меру того, что позволяет ситуация. То есть, когда это ему выгодно и только тогда, когда ему это выгодно. Может обнять за плечи — тёпло, по-хозяйски, — назвать малышкой, спросить, как дела, с этой теплотой в голосе. Но только если нужно что-то получить или произвести впечатление на кого-то. В других случаях может такого «короля» включить, что прям и не подходи. Лицо каменеет, голос становится холодным, почти механическим, воздух вокруг него словно замерзает на градус-другой. Интересненько.

В шахматы тоже играем с ним. Сидим за резной доской из карельской берёзы, фигуры тяжёлые, мраморные, приятно холодят ладонь — я беру фигуру и несколько секунд просто держу её, ощущая вес. Тишина в кабинете — глубокая, почти осязаемая, — только тиканье старинных часов на стене и негромкое постукивание фигур о доску. Запах кабинета: дерево, старая кожа кресел, тот самый его одеколон, едва уловимый. И знаете что — не всегда я выигрываю. Вижу, как он обдумывает ходы, как хмурится, как в глазах появляется этот хищный блеск, когда он видит выигрышную комбинацию. Или наоборот — как вам будет угодно. Иногда я специально даю ему выиграть — чувствую, что сегодня ему это нужно, что он на грани, и поражение может взорвать этот хрупкий баланс между нами.

Этого его партнёра — Дениску, видела уже который раз. Сидели в ресторане — в одном из тех, где меню без цен, а официанты двигаются бесшумно, как тени, и единственный звук — это тихая музыка где-то в глубине зала. Папик читал договор — я видела, как его глаза бегают по строчкам, как он прищуривается на особо важных местах. Естественно, я туда успела заглянуть — с расстояния, благо зрение хорошее. Разглядела цифры, условия, подписи — запоминаю быстро, это тоже навык.

Это чудо юдо с пруда было одето как… Даже трудно сказать как — кому он подражал? Чикагским бандитам 60-х годов? Или кому? Костюм в полоску, явно дорогой, но сидел как-то неправильно, будто с чужого плеча — плечи топорщились, полы расходились. Галстук яркий, кричащий, с золотым зажимом размером с грецкий орех. Запонки блестели, отражая свет люстры. Слишком много. Слишком кричаще. Тот, кто пытается доказать свою значимость внешним видом, обычно компенсирует этим что-то другое. Это я точно говорю.

Вообще стиль был трудно понятен — ну типа выпендрёж во всём, чем только можно. Разговор, как из подворотни. Грубый, с этим особым жаргоном, который я слышала только в фильмах про девяностые. Милок — из какой же подворотни ты выполз? Но как выполз, так пополз прям хорошо! Раз с Мишей дела имел, значит, деньги есть, связи есть, крыша надёжная.

Смотрел он на меня уже который раз нескромно. Взгляд скользил по телу медленно, оценивающе, будто раздевал и примеривал одновременно. Задерживался на декольте, опускался ниже, возвращался к лицу. Меня это нервировало — кожа буквально ощущала этот взгляд, и ощущение было неприятным, как что-то липкое. Чувствовала себя товаром на витрине. Хотелось прикрыться, но нельзя было показывать слабость. Хотя всегда был с новой… девочкой. Каждый раз другая — блондинка, брюнетка, рыжая. Длинноногие, с накачанными губами, в платьях, которые оставляли мало места для воображения. Сменные куклы.

Девочка его направилась в уборную, так сказать, я тоже решила пойти — может, что узнаю у голубушки. Хотя надежды мало — но вдруг. Встала, почувствовала, как каблуки стучат по мраморному полу — чёткий, звонкий звук в тишине ресторана, — как шёлк платья скользит по бёдрам при каждом шаге.

И стоим вот мы перед зеркалом, носики, блин, пудрим. Свет в дамской комнате мягкий, льстивый, пахнет дорогими духами и освежителем воздуха с нотами пиона — такой сладкий, почти приторный коктейль. Зеркало во всю стену отражает нас обеих — я в изумрудном платье, она в чём-то светло-персиковом и обтягивающем. Бросаю взгляд — хорошенькая. Молодая. Неопытная — это видно по тому, как держится, по тому, как смотрит в зеркало.

И я такая вся приторная, начинаю, натягивая улыбку пошире:

— Как тебе идёт это облегающее платье! — выдыхаю с придыханием. — Я вот тоже думаю такое взять, но пока не решилась. — Это типа был комплимент её фигуре, если она конечно это правильно поняла.

Она тут же ответила, где она его купила. Голос относительно низкий. Назвала бутик, цену, дизайнера. Здорово. Практичная. Или просто привыкла хвастаться покупками.

— А ты давно с Денисом Валерьевичем встречаешься? — Произношу имя с подчёркнутым уважением, немного наклоняюсь к ней, как будто делюсь секретом. На слове «встречаешься» её глаза округлились — я видела это в зеркале, как зрачки расширились на долю секунды. Ну да — трахаешься — более точное определение, но я же культурная девочка.

— Второй раз, — как-то даже немного смутившись, ответила она. Румянец проступил на щеках, явно не от румян. Голос чуть дрогнул. Вообще какая-то начинающая. Неопытная. Но зато миленькая — большие карие глаза, правильные черты лица, кожа персикового цвета. Провал — она скорей всего ничего не знает. Наверное, вообще первый раз с таким типом связалась.

— Мне показалось, что Денис Валерьевич с юга? — Закинула удочку я, вроде бы между делом, поправляя локон волос.

— Мне кажется, с Волгодонска, — ого, девочка гораздо внимательнее, чем можно было предположить вначале. Значит, слушает, запоминает.

И тут это чудо юдо вваливается в женский туалет. Дверь распахнулась так резко, что ударилась о стену с глухим стуком, от которого мы обе вздрогнули — я это почувствовала, как вибрацию, которая прошла по телу снизу вверх. Наверное, подумал, что трансгендерные туалеты уже ввели. Да вроде же не собирались. Стоит, широко расставив ноги, руки в карманах, ухмыляется. Я, как бы смущаясь, говорю, опуская глаза:

— Так вроде это женский туалет… — Ух ты, блять, какая я скромная. Голос сделала тише, немного неуверенный.

Дальше следует пассаж в его репертуаре:

— А я в мужском не трахаюсь, — Голос грубый, с хрипотцой. Кстати, интересно — почему? И смотрит почему-то на меня. Прямо в глаза, не моргая, с этой наглой ухмылкой. А я, блять, трахаюсь нон-стоп в туалетах. Видимо, у меня на лбу написано. Он, наверное, думал — мы тут уже и трусы поснимали, его ждём, с распростёртыми объятиями.

А дальше вообще перлы:

— В рот или в жопу? — Вопрос прозвучал так буднично, будто он спрашивал, какой кофе я предпочитаю. Предложение, которое не даёт возможности свободного выбора. Классический ультиматум. Ну да ладно, надо уже оставлять их здесь, пока руки не начал распускать.

— А ты на стреме постой, если трахаться не будешь! — Кричит он мне в спину, когда я уже разворачиваюсь к двери. Голос громкий, резкий — от него хочется пригнуться. Ага, сейчас шнурки поглажу.

Вернулась к папику — ноги несли сами, каблуки отбивали быстрый ритм, в ушах ещё стоял этот голос. Села рядом, разгладила платье, взяла себя в руки. Он на меня посмотрел как-то с интересом. Брови приподнял, в глазах мелькнуло любопытство, смешанное с чем-то ещё — подозрением? Ревностью?

— What?! — Я иногда перехожу на английский — ну так, когда по-русски уже нет слов. И глазки у меня такие круглые и невинные. Изображаю полное непонимание, что могло произойти.

— А что вы там делали? — Уточнил Миша. Голос ровный, но я слышу напряжение в нём, как натянутую струну — ещё не рвётся, но вот-вот.

— Мы? — Показывая на себя, уточнила я. Пальцем ткнула в грудь, наклонила голову. Ого, наверное, нафантазировал уже себе. Было бы интересно даже узнать, что конкретно. Наверное, целую порнографическую сцену в голове прокрутил.

— Ну да, — Решил не спрыгивать с темы Миша. Смотрит прямо на меня, не отводя взгляда. Ждёт.

— Просил постоять на стреме, но я решила, что они сами справятся, — Я бываю пошлой. Улыбаюсь уголком рта, в голос вкладываю эту едва уловимую иронию. И Мише это нравится. Вижу, как напряжение спадает с его плеч, как губы растягиваются в усмешке. Он усмехнулся — коротко выдохнул носом, качнул головой.

А вот на следующий день… Я узнала, что попала! А надо было напрячься уже тогда в ресторане. Надо было видеть знаки, слышать намёки, чувствовать опасность. Но нет — расслабилась. Решила, что всё под контролем. Ну и дура.

К вечеру он почему-то спросил:

— Так что, Денис тебе совсем не понравился? — Голос нейтральный, но я чувствую подвох — он как холодок между лопатками, необъяснимый, но настоящий. Естественно, он видел, как я реагировала на его «базар», так сказать. Видел, как морщилась от его слов, как отворачивалась. У меня, пардон, таких никогда не было. Ну извините — Университет, все дела. Образованные мальчики, которые хотя бы могли поддержать разговор о Достоевском или квантовой физике.

Я прекратила ловить ртом виноград, который он мне пытался положить в рот, когда я лежала у него на коленях головой. Кожа его джинсов приятно грубая под щекой, пахнет его одеколоном и ещё чем-то — чистотой, мужским теплом. Он хотел бы, чтобы я за ним поднималась — за виноградом — но пардон, хочешь давай, не хочешь — проехали. Это не тот цирк, в котором я готова выступать. В итоге ему ничего не оставалось делать, как класть его мне прямо в рот. Виноград прохладный, сладкий, лопается на языке, брызжет соком.

— И что я сейчас должна сказать? — Как истинный еврей спросила я. Вопросом на вопрос. Приподнялась на локте, посмотрела на него снизу вверх.

— Ну нравится или нет, — Опять продолжал он продавливать тему. Конкретный мужик, блин. Когда что-то в голову вбил — будет долбить, пока не получит ответ.

— Можно уточнить, к чему этот вопрос? — Голос делаю тверже, убираю кокетство. — Мне казалось, это твой, а не мой партнёр. — Мне хотелось наконец услышать продолжение. К чему вся эта прелюдия?

— Знаешь, — Начал он, и я почувствовала, как его тело напряглось подо мной — каждая мышца вдруг стала жёстче. — Я знаю, я тебя не предупреждал, но раньше с другими девочками всегда так было — если я прошу, значит ты спишь и с моими партнёрами тоже.

Блять. Хорошо я виноград этот не жевала сейчас. Застыла, даже дышать перестала на секунду. Сука, продал. Интересно — за сколько? Какую скидку Дениска предложил за доступ к новому тельцу? Внутри всё похолодело и как будто провалилось куда-то вниз.

— А вариант — я не хочу, я уйду, я не согласна — рассматривается? — Решила всё-таки уточнить я. Голос спокойный — сама удивилась, как мне это удалось, — но внутри всё похолодело. Выпрямила спину, посмотрела ему в глаза. Держала взгляд.

— Нет, — Холодно, без возможности обсуждения ответил он. Одно слово, но в нём — приговор. Встал, направился к выходу из гостиной. Спина прямая, движения резкие. Видела, как сухожилия на шее напряглись, как плечи квадратом поднялись. Уходил человек, который уже всё решил.

— Ну хоть условия-то выгодные он тебе дал? — Уже уходящему Мише кинула я. В голосе сарказм, который я даже не пыталась скрыть.

— Выгодные-выгодные, — Чуть обернувшись, ответил он. И опять это… что-то в глазах. Было явно видно, что не очень его радует моя такая… понятливость, что ли. Прошаренность, точнее говоря. Может, он ожидал чего-то другого. А получил деловой расчёт. И это его насторожило. Я видела это по тому, как он задержал взгляд на мне лишнюю секунду — оценивал заново.

Так. Спокуха лягуха. Вдохнула глубоко — воздух обжёг лёгкие. Собираемся и делаем глубокий вздох. Выдох. Ещё раз. Сердце колотится где-то в горле, во рту пересохло, ладони горят. Как вы понимаете, в доме куча охраны и просто вот так встать и сигануть в окно было в общем не совсем логично и практично. Заборчик вокруг дома тоже впечатляет. Ток по периметру.

Заходит это чудо юдо. Дверь открылась, впустила запах его парфюма — на удивление приятного, свежего, с нотками цитруса и кедра. Вот ведь парадокс природы: такой человек, а пахнет хорошо. Ох ты боже ж ты мой, как я рада вас видеть! Ну прям уже теку. Улыбочку, господа, отвлекаем внимание и думаем над программой вечера. И вот это коронное «В рот или в жопу?» — ну что за пошлость, где он её набрался? Ого, есть кажется догадочка… Которую я проверю чуть позже.

Ну и опуская все те пошлости, что я с ним проделала, можем перейти уже к итогу нашей встречи.

Понимаете, мужчинам нравится совсем не то, что они вслух декламируют. Хотят они совсем, совершенно другого. И это другое я и осуществила даже несмотря на то, что согласие на то не было получено. Знаю я некоторые приёмчики, которые могут помочь… временно вырубить человека любой комплекции. Называется этот приёмчик — сонная артерия. Пальцы знают, куда нажать. Секунда — и человек обесточен. Спасибо, Глеб, за науку.

Поэтому…

— Ты понимаешь, если что — я тебя просто… — Начинает угрожающе. Голос ещё слабый, но уже с привычными нотками.

— Что — ещё раз? — Улыбаюсь я, как будто мне прям так понравилось! Поворачиваюсь к нему, глаза округляю, рот приоткрываю в предвкушении.

На самом деле он расслаблен и обесточен, и ничего он не хочет. Даже если бы захотел — не сможет. Совсем. Но делает вид, что грозный и опасный.

— Да нет, намекну твоему, чтобы побыстрее отправил тебя… в края далёкие… из которых не возвращаются, — А вот мы и подошли к теме разговора… О которой я догадывалась. Но пока ещё не проверила… А не поздно ли уже? Холодок пробежал по спине, медленный и противный.

О чём я догадывалась? Ну… Просматривала я профили некоторых его бывших в соцсетях. Часами сидела, листала ленты, сохраняла фотографии. Экран светился в темноте, пальцы листали и листали — и вот оно, это ощущение, когда находишь что-то, что лучше бы не находила. Что-то после расставания с папиком не появлялось там новых записей и фоток… Последний пост — полгода назад, год назад. А потом тишина. Страницы заброшены, как кладбища. Тишина в комментариях. Тишина в лентах. Просто — тишина.

— Ты знаешь, куда пропали предыдущие? — Задаёт наводящий вопрос Дениска. Голос ровный, почти безразличный. Но я слышу за этим угрозу — чувствую её так же ясно, как чувствуют запах дыма за секунду до того, как увидят огонь.

— Да вот боюсь, что догадываюсь, — Вздыхаю я. Тяжело, с каким-то странным облегчением даже. Наконец-то всё стало понятно. Ложусь к нему на грудь — кожа горячая, липкая от пота. Играю пальчиком с пупочком — обвожу, легонько надавливаю. Он удивлён моим спокойствием. Ждал слёз, истерики, мольбы. А получил деловой разговор.

— Хочешь, я тебя выкуплю? — Предлагает. Да, мысль, безусловно, хорошая, только вот скорей всего неосуществимая. Но попробовать стоит.

— Да я-то хочу, — Смеюсь коротко, без юмора. — Только боюсь, Миша тебе такую цену вломит, что это будет, мягко говоря, экономически невыгодно, — Сокрушаюсь я. Голос делаю расстроенный, почти жалобный.

— Может, он такой, — Смеётся Дениска. Уже расслабленно, довольно. Слышу в этом смехе что-то нехорошее.

А мне-то не смешно. Совсем. Лоханулась я, товарищи. Такие вещи заранее надо выяснять. До того, как связываться. До того, как допускать близко. И делать-то мне что теперь? Думай Леся. Думай. Времени мало, а вариантов ещё меньше.

— А я думала, тебе понравилось, — Продолжаю поглаживать — уже всё ниже и ниже. Провожу ногтями по животу, веду к паху. Чувствую, как он вздрагивает — мелко, почти незаметно.

— Хм… — Боится признаться, но офигенно понравилось. Видела в глазах — удивление собственными ощущениями, желание повторить, и стыд за это желание одновременно.

— А может и не буду ни о чём ему намекать, — Говорит. Ну давай, Дениска, выдвигай свои условия. Что тебе надо, чтобы продлить мне жизнь?

— Телефон дашь? — Спрашивает. О, да конечно! Я тут же записываю свой телефон к нему в мобилу. Пальцы быстро бегают по экрану, набирают цифры. Сохраняю под именем «Алёна ЛМ». Он усмехается — коротко, хищно.

Сохранила. Обменялись, так сказать, контактами. Очень приятно. Смотрю на своё отражение в тёмном экране его телефона — маленькая, спокойная, улыбающаяся. Прям куколка. А внутри — вертится, вертится одна мысль: времени у меня мало. Очень мало. Надо что-то придумывать. И придумывать быстро.

Ну что ж, Леся. Вот оно. Началось.

— Только ты же понимаешь — он меня особо никуда не отпускает и может даже следит... — Напоминаю ему про осторожность его делового партнёра. Голос — тихий, заговорщический. Наклоняюсь ближе, почти шепчу, чувствую, как по спине пробегает холодок от игры, которую веду. Запах его парфюма — дорогой, на удивление приятный — щекочет ноздри.

— Ну догадался уже, — задумчиво говорит он. В воздухе повисает пауза, густая и вязкая, как смола. Понятное дело — деньги важнее. Всегда важнее. Я вижу, как в его глазах что-то прощёлкивает, как шестерёнки в часовом механизме — он уже просчитывает, как повторить встречу ещё раз, или два... Ну, может, что и придумает. В конце концов мне это на руку — пока Миша видит, что он заинтересован ещё в одной встрече, возможно, не будет спешить... С моей ликвидацией. Ведь опять скидочку можно выморозить, ещё условия улучшить.

Да, может, он и не собирался... В ближайшее время. Может, планировал подольше эксплуатировать, пока не надоест. Честно говоря — не могу прочитать его до конца. Миша слишком многослойный, слишком непредсказуемый. Как дорогой коньяк — с виду янтарный и мягкий, а внутри — огонь. Короче, надо делать ноги по возможности. Бежать, исчезнуть, раствориться в воздухе, как сигаретный дым. А будет ли такая возможность? Или я уже зашла слишком далеко, и все выходы перекрыты — как в комнате без окон?

Лежу, слушаю его дыхание — уже ровное, сонное, с лёгким присвистом на выдохе. Смотрю в потолок с лепниной по периметру — белые завитки, гипсовые розетки, затейливые узоры, которые в полутьме превращаются во что-то живое и зловещее. Думаю. Планирую. Ищу выход из западни, которую сама же на себя захлопнула. Спина чуть затекла от неудобной позы, ткань постельного белья пахнет дорогим стирочным порошком — свежим, почти приторным. Тишина в комнате такая, что слышно, как тикают часы на прикроватном столике. Раз. Два. Три.

— Давай ещё помассирую, просто чтобы расслабиться, — произношу томно, растягивая слова, словно мёд стекает с ложки. Кончиками пальцев скользю по его плечам, чувствую, как под ладонями перекатываются напряжённые мышцы — жёсткие, как канаты, — и медленно, миллиметр за миллиметром, они начинают поддаваться. — Ты же устал, столько работы...

Он соглашается коротким кивком — тяжёлым, как у засыпающего человека. Веки его тяжелеют, дыхание замедляется, выравнивается. Свет настольной лампы отбрасывает мягкие янтарные тени на стены, делая комнату теплее и уютнее, чем она есть на самом деле.

В этот раз я довожу его до полного забытья. Движения моих рук становятся медленнее, увереннее — я знаю каждую точку, каждое прикосновение к которой отправляет его всё глубже в сон. Чувствую под пальцами, как напряжение постепенно вытекает из его тела — как воздух из проколотого шарика. Его дыхание выравнивается, становится глубоким и ровным. Наконец голова его безвольно склоняется набок. Он вырубается. Слышу, как тихонько посапывает — почти детски, почти мирно. Как будто перед тобой вполне нормальный человек, а не тот, кто... Ладно. Не время.

Мне нужно время. Мне нужно кое-что перепроверить ещё раз.

Бесшумно встаю с кровати. Матрас даже не скрипнул — хороший матрас, дорогой. Подхожу к шкафу, достаю миниатюрную камеру — она ещё тёплая, совсем недавно записывала. Пластик нагрелся от долгой работы, почти живой на ощупь.

Открываю ноутбук. Экран вспыхивает холодным синеватым светом, на мгновение ослепляя в полутёмной комнате — прямо в глаза, как пощёчина. Прищуриваюсь, пережидаю. Загружаю файлы на облако — три уровня шифрования, пароль, который знаю только я. Пусть лежат там, где их никто не найдёт, ну кроме моих мальчиков. Удаляю локальные копии, очищаю корзину, стираю историю. Пальцы бегут по клавишам почти автоматически — привычные движения, отточенные до автоматизма. Два часа я провожу с ноутбуком, склонившись над клавиатурой, напряжённо всматриваясь в мерцающие строки данных. Шея затекает, в глазах начинает пощипывать.

Да... Опасения полностью подтвердились. Все исчезли. Безвозвратно.

Откидываюсь на спинку кровати, выдыхаю медленно. Долго. Как будто выпускаю что-то, что держала внутри слишком долго. Ну не дура я, а? Хорошо, что успела перестраховаться.

Теперь мне срочно нужен Вадик.

Кто такой Вадик? А это уже совсем другая история...

Шесть лет тому назад.

Кто же такой Вадик?

Ну, давайте по порядку.

Когда-то давным-давно, в другой жизни, жила-была девочка, страдающая вполне решаемой проблемой — девственностью. Хорошая такая девочка. Миленькая. С зелёными глазами, полными наивности и доверия — такими распахнутыми, что в них, наверное, всё что угодно можно было разглядеть, только не правду о людях. Звали её О-ле-ся.

И влюбилась она в плохого мальчика по имени Арсений. Все звали его Сеня.

Красавец. Картинка, а не мальчик — высокий, широкоплечий, с правильными чертами лица и улыбкой, от которой девчонки теряли голову и остатки здравого смысла. Тёмные шатенистые чуть вьющиеся волосы всегда уложены идеально, одевался со вкусом — не в смысле дорого, а в смысле, что знал, что к чему. От него пахло дорогим парфюмом с нотками ветивера и бергамота — сложным, взрослым запахом, который на двадцати двух летнего как-то не вязался, но оттого был ещё притягательнее.

Как мы познакомились? Да очень просто.

Я на первом курсе — зелёная, наивная, глаза распахнутые, верю всему, что говорят. Он на четвёртом — опытный, уверенный, знающий себе цену. Мне сказали, что у него можно купить тесты, шпаргалки, готовые контрольные. Вся эта подпольная торговля академической совестью.

Мы встретились в одном из холлов Универа. Запомнила этот холл до сих пор — высокие потолки, гул голосов, линолеум в клетку под ногами. Я просто подошла и сказала, что по делу. Он оглядывал меня с лёгкой улыбкой — медленно, оценивающе, как оценивают лошадь на ярмарке — а я уже таяла. Чувствовала, как краска приливает к щекам, как дышать становится чуть труднее.

Сказал, что если пойду с ним в кафе, то всё бесплатно — и тесты, и материалы.

Такой красавчик приглашает в кафе! Да ещё тесты бесплатно! Да я побежала, а не пошла. Ноги сами несли меня за ним — я почти чувствовала, как земля пружинит под шагами, как сердце стучит где-то в горле. Смешно вспоминать сейчас. Смешно и немного больно.

Какая знакомая история, правда? Банальная до невозможности. Но, в общем и целом, всё бы было вполне пошло и предсказуемо, если бы...

Если бы не его друзья.

Было у него ещё четверо друзей. Ну и что? У всех молодых людей есть друзья, скажете вы. Конечно — я же тоже так думала тогда, наивная дурочка! Но вышло всё немного по-другому. Совсем по-другому.

На лишение меня девственности он пригласил только одного — Севу. Мол, чтобы засвидетельствовал мою девственность, подтвердил, что она была на месте.

Смешно, да? Прям обхохочешься. Свидетель дефлорации — как это романтично звучит. Как в каком-то средневековом трактате о нравах.

Но я, как влюблённая кошка в марте, да ещё перезревшая в свои восемнадцать, согласилась. На всё. Не думала — просто соглашалась, как будто мозг временно отключили.

Помню, это был вечер четверга — тёплый, душный, с запахом цветущих лип и выхлопных газов. Он привёз меня как раз на квартиру к этому своему другу Севе.

Тот оказался тоже симпатичным парнем, довольно крепким, но блондином с голубыми глазами. Холодными, как льдинки. Но очень наглым.

Он сразу осмотрел меня как будто меня привезли... для него. Хотя как я впоследствии уже узнала — оно так и было.

— Расслабься, не бойся, всё будет отлично, — он сразу начал массировать мои плечи, как я только оказалась в просторной светлой гостиной с ярко-красным большим диваном буквой Г посередине. Руки у него были сильные, уверенные — он давил на плечи так, словно заранее знал, что там мышцы зажаты, что нужно продавить. Запах его лосьона после бритья — резкий, спортивный — ударил в нос.

Я удивлённо оглядывалась на Сеню, но тот просто сел на этот самый диван, ожидая... Чего?

Сева подвёл меня, и Сеня начал раздевать. Я очень волновалась. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на всю комнату. Первый раз и сразу с двумя? Как это?

Я ни в коем случае не держалась уже тогда за свою девственность и никак себе особенно это не представляла. Но так?

Конечно, познакомившись с красавчиком Арсением, я даже в общем и обрадовалась, что он может быть моим первым, даже если отбросить все возможные мысли о том, что будет после. Всё равно.

Но в такой ситуации. Когда их почему-то двое... Сеня что-то старался всё время говорить, чтобы успокоить меня — голос его звучал ровно, почти гипнотически.

Ну и то, что я красивая, и что всё отлично, и чтобы я не стеснялась. Слова, слова, слова — они плыли над головой, как пузыри, и почти ничего не значили. Только звук.

Кстати, мою девственность Сева не засвидетельствовал. Потому что ни крови, никаких других спецэффектов не было. Плева у меня, видимо, растянулась ещё в детстве — верховая езда, гимнастика, велосипед. А может, просто такая физиология.

И первым — чисто технически — оказался почему-то Сева, а не Сеня.

Пока меня трахал один, я ручкой дрочила второму и наоборот. Механически, не понимая толком, что делаю. Всё прошло тихо и спокойно, почти обыденно — как будто это происходило не со мной, а с кем-то другим, за стеклом. Никакой романтики, никакой магии первого раза.

Но почему-то именно Сева заявил потом, что я их обманула. Что никакая я не девственница.

А что я могла сказать? Я откуда знала, почему этого всего не было?

Сеня открыл интернет, погуглил. Вычитал, что бывает и такое — что девственная плева может отсутствовать или быть растянутой или порванной вследствие активного занятия спортом.

И это, собственно, послужило началом всего остального.

Когда они устроили мне парти вшестером — включая меня — это был... треш. Полный, абсолютный, беспросветный. Треш настолько концентрированный, что уже почти переходит в какой-то сюрреализм.

Сеня как-то одним пятничным вечером заехал за мной. Вечер был тёплый, пах весной и свежескошенной травой — влажной, зелёной, немного сладкой. Я-то, дура наивная, надеялась на романтический вечер вдвоём — может, в кино сходим, или просто погуляем, или в уютном кафе посидим. Представляла, как он возьмёт меня за руку, как будем говорить о чём-то лёгком и смешном, как он будет смотреть именно на меня — только на меня.

Он, собственно, ничего конкретного и не сказал по телефону. Просто: заеду, куда-нибудь съездим. А куда — не уточнил. Интригующе так.

Но мне-то было всё равно. Потому что с ним — куда угодно. Ну хоть на край света, хоть в никуда.

Потом, уже в машине — вполне приличном пежо, серебристом, пахнущем кожей сидений и кофейной таблеткой в держателе — он сказал, что поедем к Севе.

Ну, как вы уже поняли, у меня с Севой к тому моменту уже было. Но я расстроилась — хотелось побыть вдвоём, а не втроём. Слушала, как шуршат под колёсами ночные улицы, и молчала.

— Почему к Севе? — спросила я, не скрывая разочарования в голосе.

— А почему нет? — Арсений явно не собирался это обсуждать и посвящать меня в детали предстоящего вечера. Смотрел на дорогу, барабанил пальцами по рулю в такт музыке. Какой-то поп, беззаботный и бессмысленный — слышно, как бьётся бас через динамики.

— Ну, я думала... — начала было я, но запнулась.

А что, собственно, я думала? Если на первый секс со мной он пригласил друга — какие у меня были основания для иллюзий? Никаких. Просто иллюзии — они живут по своим законам, не считаясь с фактами.

— А тебе что, Сева не нравится? — спросил он, бросив на меня быстрый взгляд. Мельком — как бросают взгляд на светофор.

Нельзя было сказать, что Сева мне не нравился. Скажем прямо и честно — все его друзья были очень даже ничего себе. Симпатичные, спортивные, уверенные в себе. Но я-то в то время ещё чего-то там себе думала, мечтала... О любви. О верности. О том, что у нас с Сеней как будто что-то может быть...

Когда мы вошли в квартиру, стало очевидно, что здесь не только Сева. А ещё трое. Слышались голоса, смех — громкий, хмельной, почти нахальный. Запах горелой пиццы и пива. Звук какой-то игры на телевизоре.

В общей сложности пять парней. Включая Сеню.

Сеня завёл меня в большую комнату — в самую настоящую гостиную с тем самым красным огромным диваном, журнальным столиком, на котором стояли баночки с энергетиками, кажется, пиво. Все смотрели на меня. Я видела их взгляды — оценивающие, любопытные, как будто разглядывают что-то интересное. Не человека. Предмет.

У Севы уже в то время была довольно классная квартира — просторная угловая, светлая и недалеко от центра. Высокие потолки, паркет под ногами — тёплый, слегка поскрипывающий.

Арсений начал меня сзади целовать. Руки скользнули под кофточку, нашли застёжку бюстгальтера. И раздевать.

— Сеня, ты что делаешь? — я как-то пыталась ещё притормозить, почувствовав неладное. Сердце упало куда-то вниз и забилось там отчаянно. В комнате стояла тишина — все смотрели на нас.

— А что я такого делаю? Я тебя раздеваю, — честно ответил Сеня, продолжая расстёгивать пуговицы. Голос ровный, как будто речь идёт о чём-то совершенно обычном.

— Да... я... зачем? — голос дрожал, руки тряслись. Слышала собственный голос как чужой.

Я, естественно, смотрела фильмы для взрослых уже тогда — в качестве, так сказать, практического руководства. Примерно понимала, к чему это всё идёт. И это меня очень, очень пугало. Холодный пот на спине, ватные ноги.

— Что — ты? — подошёл Сева, встал передо мной вплотную. Запах его на тот момент самого модного парфюма ударил в нос — тяжёлый, сладковатый. Слышала его дыхание — ровное, уверенное.

— Боишься, что чего-то не умеешь? Так не бойся — мы научим.

И начал помогать раздевать меня.

Диалог Сени и Севы, который Леся не слышала.

Когда Сева заметил Сеню с новой куколкой, она ему очень понравилась. Очень. Он сидел в курилке и смотрел на неё через окно — как она идёт по двору, как держит голову, как смеётся чему-то. Что-то в ней было — не просто красота, а что-то живое, незащищённое.

Они сидели в курилке университета — ну условно «курилке» — просто место, где это обычно делали большая часть студентов. Щурились от дыма, говорили вполголоса.

— А что это за куколка с тобой была вчера? — спросил Сева, затягиваясь сигаретой. Дым выпустил через нос, прищурился. Глаза цвета льда.

— Да так, с первого курса, — Арсений пожал плечами, без особого энтузиазма ответил. — А что?

— Так ты её уже трахнул? — Сева хотел подробностей, глаза загорелись любопытством.

— Да нет... — помялся Сеня. — Девственница вроде как.

— Ну и что? — продолжил напирать Сева, наклонился ближе. Слышно, как сигарета потрескивает, догорая.

— Возиться не хочется, — резонно ответил Сеня, отвёл взгляд. — Может, потом как-нибудь.

— А давай вместе, — неожиданно предложил Сева. Улыбнулся широко, в улыбке читался азарт — нехороший такой азарт, охотничий.

— Вместе? Зачем? — удивился Сеня, брови поползли вверх.

— А что такого? Прикольно будет, — настаивал Сева, похлопал его по плечу дружески. — К тому же... если что не так пойдёт, вдвоём как-то спокойнее, понимаешь?

— Так она может не согласиться, — попытался возразить Сеня, но голос звучал уже не так уверенно. Затянулся сигаретой, выдохнул медленно.

— А ты сделай так, чтобы согласилась, — прищурился Сева. — Ты же у нас умеешь девчонкам мозги пудрить, правильно?

И Сеня сделал так, чтобы согласилась. Как и всегда. Потому что на самом деле Сева у них был условно «главный». И умел добиваться своего. Это Сеня знал лучше, чем кто-либо. Иногда проще было согласиться, чем объяснять Севе, почему нет.

Дом Михаила Голицкого. Того самого олигарха. Текущее время.

Часа через три Миша, естественно, не выдерживает. Я слышу, как его шаги приближаются по коридору — тяжёлые, неровные, нервные. Каждый удар каблука о паркет — как удар в бубен. Он явно не понимает, что так долго происходит, и его терпение на исходе. Дверь распахивается резко, с силой — петли жалобно скрипят, как будто жалуются на хозяина.

Он замирает на пороге. Вот она — картина маслом, достойная музея. Может, повесить в Третьяковке между Репиным и Суриковым.

Дениска мирно посапывает на кровати, раскинувшись по диагонали, одна рука свесилась, едва не касаясь пола. Из приоткрытого рта доносится тихое сопение — ритмичное, безмятежное. Простыни смяты, подушка съехала. А я рядом сижу, скрестив ноги по-турецки, уткнувшись в светящийся экран ноутбука. Экран отражается в моих глазах голубоватыми бликами. Картина полного умиротворения и невинности.

— Что ты тут делаешь? — голос Миши режет воздух, в нём звенят металлические нотки раздражения. Слышу, как что-то сжимается — не он, нет, что-то в самом воздухе между нами. Брови сдвинуты, глаза сузились до щелочек.

— А что мне надо делать? — откликаюсь я спокойно, даже не поднимая взгляда от экрана. — Это вроде моя спальня.

Тут Дениска начинает ворочаться. Слышу, как скрипнул матрас — раз, потом ещё раз. Веки его дрожат, глаза медленно открываются — мутные, невидящие поначалу. Он пытается сфокусировать взгляд, моргает часто-часто, как будто ловит что-то в воздухе.

Я нежно целую его в макушку — лёгкое прикосновение губами к тёплым растрёпанным волосам. Волосы на удивление мягкие, хотя со стороны такими не кажутся. Чувствую под губами слабое тепло, запах сна — немного сладкий, немного потный, человеческий.

Он удивлён. И моему неожиданному поведению, и тому, что умудрился вырубиться так крепко. Садится на кровати, проводит ладонью по лицу, пытаясь прогнать остатки сна. Трёт глаза.

— Вы что тут делали? — Миша допытывается, делая упор на каждом слове. Подбородок выставлен вперёд, во взгляде застыло подозрение. Вижу, как напрягается у него скула.

— Да мы вроде не закончили ещё, — бормочет сонный Дениска, голос хриплый, слова путаются.

Опаньки... Про минет вспомнил.

Лицо Миши каменеет мгновенно — как будто кто-то нажал кнопку. Скулы обозначаются резче, ноздри раздуваются. Он в диком раздражении разворачивается и выходит, почти хлопнув дверью. Косяк вздрагивает в стене — чувствую этот вздрог даже через подошвы ног. Слышу, как стихают его шаги по коридору — быстрые, резкие.

Ну что ты с ним будешь делать? Придётся доделать начатое. Снова беру инициативу в свои руки. А пальчики мои опять находят нужное место. Его накрывает по полной — тело выгибается дугой, пальцы вцепляются в простыню, костяшки белеют. Слышу сдавленный стон — тихий, почти беззвучный, но по нему всё понятно. Ну, надеюсь, теперь-то уж всё.

— Ладно, я пошёл, — Дениска начинает одеваться, движения резкие, торопливые. Натягивает рубашку, застёгивает пуговицы — пальцы слегка дрожат, первая пуговица никак не попадает в петлю. — Может, что придумаю...

Я накидываю свой шёлковый халатик — ткань прохладная, скользит по разогретой коже, как вода. Иду за ним, якобы проводить до дверей. Босые ступни мягко шлепают по паркету, слышу, как он чуть поскрипывает.

Перед уходом он останавливается, оборачивается к Мише. Что-то в его взгляде — задумчивость, что ли. Или наглость в чистом виде.

— Может, дашь мне её на неделю? — выдаёт Дениска.

Ого. Это для него прямо нереальный срок для одной бабы. Обычно ему хватает суток, максимум двух. Ну так — по моим прикидкам.

Миша удивлён — это мягко сказано. Брови взлетают вверх, рот приоткрывается. Он откровенно опешил от такой наглости — вижу, как что-то меняется в его лице, как будто он пересчитывает уравнение заново.

— Подумаю, если что интересное предложишь, — отвечает он после паузы, глаза прищурены, в голосе затаилась ехидца. Поглаживает подбородок пальцем.

— Может, предложу, — Дениска явно сам не знает, что именно он может предложить взамен. Но повторить-то хочется — это написано по всему его лицу, в каждой чёрточке: во взгляде застыло томление, губы чуть припухли, держится с нарочитой небрежностью.

Я жду, что сейчас будет дежурное «созвонимся», но, благо, ему хватает мозгов не делать этот жест. Разворачивается и уходит, не оглядываясь. Слышу, как хлопает входная дверь — негромко, солидно.

— Пойдём, — бросает Миша коротко, кивком указывая направление.

Мы идём в его спальню. Воздух густеет от невысказанного — как перед грозой, когда ещё не понятно, откуда ударит. Разговор явно будет не из приятных.

Уже в спальне он подходит вплотную, обхватывает мой подбородок пальцами — сжимает несильно, но властно, заставляя поднять голову. Пальцы тёплые, слегка грубоватые. Всматривается в моё лицо — долго, методично, как читают важный документ. Его взгляд скользит ниже, останавливается на шее.

Там остались следы от пальцев Дениса — когда он, поддавшись противоречивым эмоциям от проделанного с ним «непотребства», схватил меня за шею. Чувствую, как горит кожа под его взглядом.

— А что, он тебя душил? — в голосе странная интонация. Ему интересно — в какой позе? Или почему не додушил до конца?

— Да всё нормально, — ускользаю я от прямого ответа, лёгкая улыбка на губах. Голос ровный — потренировалась за эти месяцы.

Опять удивление. Его лоб морщится, глаза расширяются.

— Ну и что ты там в ноутбуке смотрела? — допытывается Миша, не отпуская меня. Пальцы его тёплые, чуть влажные. Держит под подбородком — не больно, но настойчиво.

— Да так... — снова пытаюсь уйти от темы, отвожу взгляд в сторону, туда, где на стене висит какая-то безликая картина в дорогой раме.

— Я могу пойти и посмотреть сейчас, — в его голосе появляются угрожающие нотки. Слышу в них что-то твёрдое, как камень под бархатом.

Ага, а я вот такая дура — историю не стерла. Посмотрит он. Найдёт.

И тут меня, видимо, чёрт дёрнул за язык. Решаю идти ва-банк. Терять-то особо нечего — либо пан, либо пропал.

— Может, ты пока не будешь меня убивать? — я ложусь на кровать, поза открытая, приглашающая. Простыни под спиной прохладные — шёлковые, слегка скользкие. Собственно, предлагаю перейти к действиям.

И зачем я это сказала? Ну вот зачем?

— Так ты... — смотрит он очень внимательно, напряжённо, пытаясь понять, насколько именно я осведомлена о его делах. Зрачки расширяются, дыхание становится глубже — слышу его, чуть участившееся.

— Да, всё знаю, — выдыхаю я. — Смотрела профайлы твоих предыдущих, а там же даты под постами...

Пипец. Взгляд меняется на глазах — темнеет, становится почти чёрным, словно чернила разливаются по радужке. Что-то хищное, опасное проступает в его чертах — как будто смывается маска и под ней что-то совсем другое.

Хватает меня в бешенстве за шею — ладонь горячая, пальцы впиваются в кожу. Боже, да что же это такое? Что они меня сегодня все душат, будто сговорились?

Быстро расстёгивает брюки — слышу звук молнии, щелчок ремня, торопливый и злой. Всаживает резко, без предисловий. В принципе мне нравится, как он меня трахает — жёстко, требовательно, без ненужных нежностей. Только вот хватку он не ослабляет. Сволочь.

Воздуха не хватает. Лёгкие горят — как будто кто-то жжёт бумагу внутри. В глазах темнеет, по краям зрения наплывают чёрные пятна — сначала маленькие, потом всё больше. Всё...

Ан нет, не всё.

Открываю глаза — холодная вода брызгает на лицо, стекает по вискам, капает с ресниц. Звук льющейся воды — звенящий и резкий, почти болезненно громкий после тишины. Начинаю кашлять — грудь сотрясается от спазмов, тру горло ладонями. Кожа под пальцами горячая, болезненная, наверняка уже наливается синяками. Зараза, чуть не придушил насмерть.

— Ты же будешь хорошей девочкой? — его голос звучит почти ласково, но в нём слышна сталь. Чистая, холодная сталь.

Интересно, а у меня есть какие-то варианты? Втягиваю воздух в лёгкие — жадно, со свистом, как будто впервые.

— Так я вроде и так хорошая девочка, — хрипло отвечаю, голос не слушается, даёт петуха. — И мне казалось, могу ещё пригодиться...

Он смотрит на меня внимательно, оценивающе. Думает, видимо, сколько ещё он с меня может выжать. Сколько я стою. Будем надеяться, что это даст мне хоть какую-то отсрочку. Хотя бы ещё один день. Хотя бы час.

— Я не сержусь, — пытаюсь сгладить ситуацию, изображаю покорность. Мол, овца я такая — душите меня, пожалуйста, сколько угодно.

— И что же ты с ним такое сделала? — любопытство пересиливает настороженность. Он наклоняется ближе, я чувствую его дыхание на своём лице — горячее, с лёгким запахом виски.

— Да вроде всё как обычно, по заявленной программе, — улыбаюсь я, стараясь, чтобы улыбка вышла лёгкой, беззаботной. Как будто ничего не произошло.

Не верит. Это видно по тому, как сжимаются его губы, как вглядывается в моё лицо, ищет ложь — методично, как ищут иголку в стоге сена. Но предположений всё равно нет. Камера-то была выключена — он не видел, что именно произошло.

— Зачем камеру выключила? — бросает вопрос резко, как удар кулаком по столу.

— Так он попросил, — опять прикидываюсь овцой, опускаю глаза покорно. Смотрю в пол — светлый паркет, едва заметные царапины.

Явно он не верит. Только понять не может, что же конкретно пошло не так. Это чувствуется — как ощущается запах перед дождём. Что-то висит в воздухе, что-то неразрешённое.

— Сиди дома пока, — показывает он на моё горло пальцем. — Да уж, красота, ничего не скажешь. Пурпурные отпечатки пальцев уже проступают на бледной коже, тянутся к ключицам — точно по размеру ладони.

— Мне надо уехать по делам, — встаёт он, направляется к выходу. Движения решительные, быстрые. Деловой человек, ничего не поделаешь. Дела не ждут.

У дверей стоит Паша. Видимо, слышал весь разговор — или большую его часть. Стоит, опираясь плечом о косяк, лицо непроницаемое. Как камень. Как стена. Слышу, как он чуть переступает с ноги на ногу — единственное движение.

— Леся пока побудет дома, — бросает ему Миша через плечо.

Ну да. Куда ж я денусь.

Паша смотрит на моё горло. Смотрит долго — секунду, может, две. Взгляд его тоже темнеет — в глазах мелькает что-то опасное, хищное. Узнаваемое. И в этот момент я понимаю.

Да. Это он. Это он их убивал.

Зашибись. И сейчас Миша, по сути, оставляет меня один на один с этим Пашей. Наедине. Без свидетелей. Хотя... в конце концов, наверное, всё-таки в доме он не планирует этого делать. Слишком уж много следов останется, слишком рискованно. Кровь на светлом паркете плохо отмывается — это факт.

Надо мне как-то с этим Пашей подружиться. Срочно. Сегодня. Прямо сейчас.

— Я пойду тогда в свою комнату, да? — уточняю я, голос звучит тише, чем хотелось бы. Почти просяще. Ненавижу этот тон.

— Да, — холодно отвечает Миша и уходит.

Слышу, как удаляются его шаги по коридору — равномерные, уверенные. Дальше по лестнице, потом пропадают. Потом уже слышу, как завелась машина во дворе — тихий рокот мотора, потом плавно поехала к воротам. Ворота открылись — металлический скрежет — и закрылись.

Паша запирает меня в моей спальне. Щелчок замка отзывается в тишине — маленький, точный.

Мне всегда есть чем заняться. Если ноутбук со мной. Да и йогой давно не занималась — тело затекло, мышцы требуют растяжки, каждый позвонок отдаёт тупой тягой. Да и поспать надо бы... Но важнее всего сейчас — с Пашей подружиться. Выжить.

Жду час, чтобы точно быть уверенной, что Миша уехал далеко. Он уехал надолго, я знаю примерно его распорядок на сегодня. Лежу на кровати, смотрю в потолок. Считаю минуты. Слышу, как тикают часы на прикроватном столике — методично, без эмоций. Раз. Два. Три.

Осторожно стучу в дверь костяшками пальцев. Тихо, несмело — три коротких стука, как будто это случайно. Сердце колотится в груди дробью — быстро, неровно. А камера-то всё ещё выключена...

— Что? — Паша открывает дверь резко, стоит на пороге широкоплечий, заполняет собой дверной проём — как будто стена. Смотрит сверху вниз.

— Может, зайдёшь? — предлагаю я. Голос звучит тише, чем обычно, почти интимно. Держу взгляд — прямо, открыто.

Он отлично знает, что камера выключена. В его глазах мелькает понимание — молниеносное, хищное. Пауза.

— Зачем? — уточняет он, но в голосе уже проскальзывает заинтересованность. Едва заметная — но я слышу.

А зайти-то хочет. Ещё как хочет. Хозяйскую шлюху отыметь — кто ж не захочет, когда хозяин далеко и замок снаружи, а значит, и алиби есть.

— Так вот затем же... — объясняю я, взглядом указывая на кровать.

— А ты не замоталась трахаться с ночи? — задаёт он резонный вопрос, усмешка кривит уголок губ. Правый уголок — левый остаётся серьёзным.

— А ты зайди — посмотрим, — предлагаю я, отступаю вглубь комнаты. Делаю два шага назад — медленно, как будто приглашаю.

Он колеблется. Оглядывается по сторонам — никого ли нет, не следит ли кто. Слышу, как он думает — почти физически. Уходит — видимо, проверить, кто где находится в доме. Слышу его шаги по коридору, как открываются и закрываются двери — один раз, второй, третий. Пауза.

Возвращается. И всё-таки заходит. Дверь закрывается за ним с тихим щелчком.

Я стою у стены, прислонившись спиной к прохладным обоям. Чувствую их текстуру через тонкую ткань халата. Молчу. Жду.

Он подходит вплотную — я чувствую жар его тела прежде, чем он касается меня. Слышу его дыхание — ровное, спокойное, не так, как у Миши. Быстро расстёгивает брюки — движения уверенные, отработанные. Приподнимает меня — руки сильные, мускулистые, я вешу для него ничто. Чувствую под его ладонями своё тело — как что-то лёгкое и временное. Вставляет резко, прямо у стены, без прелюдий.

Сильные руки, сильное тело. Если что — шансов у меня не будет. Он может сломать меня, как тростинку. Я это знаю. Он тоже знает, что я знаю.

Ох, а хорошо-то как. Ёшкин корень. Первый раз за долгое время ловлю реальный кайф — не играю, не притворяюсь, а действительно чувствую. Волна удовольствия прокатывается по позвоночнику — от поясницы до затылка. Неожиданно. Некстати. Но — вот так.

Обвиваю его ногами, притягиваю ближе. Чувствую, как его мышцы напрягаются под моими руками.

— Не спеши, — шепчу, держу его за шею, целую. Губы солёные, горячие. Надо продлить удовольствие — и физическое, и время, когда он расслаблен, когда можно говорить. Когда маска немного спадает.

Кончает он всё-таки относительно быстро — тело его напрягается, дыхание сбивается, вырывается хриплый стон — короткий, почти сердитый.

Гладит мою шею пальцами — удивительно внимательный, осторожный. Медленно, по кругу. Смотрит.

— Тебя что, оба душили? — в голосе звучит нечто похожее на сочувствие. Настоящее — не наигранное. Или мне кажется?

Как трогательно.

— Главное, чтобы ты не продолжил, — улыбаюсь я.

Хотя не смешно мне. Совсем не смешно.

Он целует мою шею — губы мягкие, прикосновения нежные, как будто это другой человек. Это контрастирует с тем, каким я его только что видела — с тем взглядом у двери, с теми руками, которые могут ломать.

— Побудь ещё, — прошу я. — Миша на весь день уехал.

Надо же поговорить наконец. Дверь заперта изнутри. На самом деле никто и не сунется сейчас. Все видели, что хозяин ушёл почти в бешенстве, оставив меня взаперти.

Увлекаю его за собой в душ. Хочу посмотреть на него голым, без одежды, без защиты. Без пиджака охранника, без маски. Вода шумит, разбивается о кафель звонкими каплями. Пар поднимается, заполняет кабинку, оседает на зеркале — сначала по краям, потом полностью. Запах моего шампуня, кедровый и немного ванильный, смешивается с запахом горячей воды.

Он, видимо, решил: была не была. Раз уж начали. Он тоже знает, что сейчас время есть, что Миша не вернётся раньше вечера.

Продолжаем в душе. Вода стекает по нашим телам горячими струями, звонко барабанит по полу. Как же он хорошо ко мне пристраивается — каждое движение точное, выверенное. Будто мы уже сто лет вместе, будто он изучил каждый изгиб моего тела. Ну прям хочется продолжать и продолжать. Забыть обо всём — о Мише, о Пашиных руках, которые умеют убивать, о синяках на шее.

Бывает же такое. Редко, очень редко — когда совпадает всё: ритм, дыхание, движения. Когда тело думает отдельно от головы, и голова соглашается.

Трахает меня сзади — и так тоже хорошо. Ладони его на моих бёдрах, пальцы впиваются в кожу, оставляют метки. Слышу его дыхание у своего уха — тихое, учащённое.

Потом идём на кровать. Падаем на мягкие простыни — они прохладные после горячего душа. Я чувствую этот контраст кожей — горячей от воды и прохладной от ткани. Может, удастся поговорить наконец.

— Паша, я знаю, что это ты, — начинаю я, глядя ему прямо в глаза. Не отвожу взгляд.

— Что — я? — прикидывается, что не понимает. Брови поднимаются невинно. Очень убедительно — если не знать, как выглядит настоящая невинность.

— Что ты их всех убил, — перехожу сразу к главному. Нет смысла ходить вокруг да около, когда ты лежишь рядом с человеком без одежды.

Он молчит. Лицо каменеет — медленно, как застывает гипс. Слышу, как он чуть задерживает дыхание. А что, собственно, говорить? «А, ну да, конечно, а что ты хотела уточнить?»

— Паш, ну ты же понимаешь, — продолжаю мягко, почти сочувственно. — Такие люди, как ты, нужны до поры до времени. А потом наступает момент, когда становится очевидным: ты слишком много знаешь.

Он молчит. Думает. Челюсти сжаты — вижу, как работают мышцы на скулах. Во взгляде читается напряжение — настоящее, не наигранное. А ведь правду говорю. И он это тоже понимает — видно по тому, как тень пробегает по его лицу, как что-то меняется за глазами.

— У меня есть предложение, — говорю я тихо.

— Интересно — какое? — он не верит, что я могу предложить что-то реальное. В голосе скептицизм, но и любопытство тоже. Поворачивает голову — смотрит.

— Интересное, — улыбаюсь я. — Я ведь не только трахаться умею.

— Да что ты, — удивляется он, но в глазах загорается искорка. Маленькая, но — загорается.

Хотя понимает, что я не такая, как все остальные. Сильно не такая. Это он уже понял — раньше, чем я об этом сказала.

— Я тебе объясню, как скопировать ключи и все данные незаметно с компьютера. Либо ты просто мне устроишь доступ туда, — начинаю излагать план, голос ровный, спокойный — как будто говорю о погоде. — И вот когда он попросит тебя это сделать со мной... Мы можем уехать куда-то в тёплые края. Далеко-далеко. А потом вдруг часть денежек перекочует на наши счета. Но только потом, чтобы не понял сразу, кто это. Паспорта, конечно, нужны будут. Новые. Хорошие. Я знаю, где делают.

Видно, предложение вызывает в нём отклик. Глаза расширяются — чуть, миллиметр, но я вижу. Дыхание учащается. Но пока не верит, что это возможно осуществить. Такие вещи всегда кажутся невозможными, пока не начинаешь считать.

— Паша, у меня богатый жизненный опыт, — заверяю я его, кладу ладонь на его грудь, чувствую, как бьётся сердце — ровно, немного быстрее обычного. — Очень богатый. Я умею делать такие вещи и умею их не делать — понимаешь разницу?

Другое дело, что после того, как я его научу... Но не всему же. Я ж тоже не совсем дура, чтобы страховку не оставить себе.

— Ну, рассказывай тогда как, — предлагает он, приподнимается на локте. Смотрит внимательно — слушать умеет, это хорошо.

Может, это и ловушка. Может, сольёт меня Мише при первой же возможности. Но это мой шанс. Единственный на сегодня. И деньжат можно реальных срубить — таких, что хватит на долгую красивую жизнь где-нибудь на берегу тёплого моря. Где пахнет солью и свободой, где никто никого не душит.

Инструктирую его в подробностях — как обойти защиту, как скопировать файлы незаметно, как стереть следы. Говорю тихо, методично, проверяя, понимает ли он. Он слушает очень заинтересованно, кивает, уточняет детали. Понимает, что сильно меня недооценивал.

— Давай повторим. А? — предлагаю я, когда инструктаж закончен. Провожу рукой по его груди, спускаюсь ниже. Чувствую под ладонью тепло его кожи.

Отказываться нет причин, так сказать.

Паша уходит. Дверь закрывается за ним, замок щёлкает — маленький, точный, финальный.

Честно говоря, очень волнуюсь. Нервы натянуты, как струны — вибрируют от малейшего звука. Слышу собственный пульс в висках. Вдруг всё-таки верность хозяину пересилит? Вдруг он прямо сейчас звонит Мише, сливает меня, рассказывает обо всём?

Но, опять же... что же он будет говорить? Что трахал меня весь день, пока хозяина не было? Уж, наверное, нет. Такое признание подписало бы ему смертный приговор. А соответственно, и другое тоже промолчит. Логика. Она работает даже здесь, даже с такими людьми.

Да и понимает он прекрасно, что права я. Что его дни тоже сочтены. Что рано или поздно он станет ненужным свидетелем. Слишком много знает. Слишком много видел. Миша аккуратный человек — он не оставляет концов.

Однако мне всё равно нужен Вадик! Не могу я полагаться только на Пашу. Слишком рискованно класть все яйца в одну корзину. Особенно когда корзина умеет убивать.

Возвращаемся в квартиру Севы на шесть лет назад.

Страх вонзился в меня, как игла со льдом внутри, растекаясь по венам холодной ртутью. Пальцы онемели, покрылись мелкой дрожью — словно чужие, не слушающиеся. Во рту мгновенно пересохло, появился вкус старой монеты, металлический и горький. Они предупредили — обыденно, небрежно, точно обсуждали прогноз погоды на завтра: соседей у Севы нет, квартиры слева и справа пустуют. На всякий случай. Если мне вдруг захочется «пошуметь».

Захочется? У меня вообще не было никаких желаний, кроме одного — испариться, раствориться в воздухе, перестать существовать от обиды на собственную беспредельную глупость. Я слышала собственное дыхание — оно было частым, почти беззвучным, неровным, — и звук этот казался мне посторонним, чужим, будто дышал кто-то другой рядом со мной. Комната вокруг казалась неестественно огромной — потолки уходили куда-то в бесконечность, стены разъезжались в стороны, воздух стал вязким, недостаточным. Каждый вдох давался с усилием, грудная клетка будто сжималась невидимыми тисками, рёбра ныли тупой, ватной болью.

Тот самый красный диван, на котором меня лишали девственности. На стеклянном журнальном столике — пустые бокалы с отпечатками пальцев, белёсый след на стекле, несколько смятых купюр. Запах в квартире — смесь алкоголя, дорогого парфюма и чего-то еще.

Слышу: они продолжали говорить — их голоса доносились приглушённо, словно через толщу воды — и каждое слово оседало на мне свинцовой тяжестью: заткнут рот, если начну кричать. Свяжут руки и ноги. Ни того, ни другого мне категорически, панически не хотелось. Кто-то засмеялся — резко, коротко, и этот смех прорезал воздух, как нож по стеклу. Пульс колотился в висках, в шее, в запястьях — гулкий, частый, заглушающий любые попытки соображать.

Нужно понимать — они были под кокаином. Это объясняло многое: зрачки расширены до чёрных колодцев, глаза блестят лихорадочным, нездоровым блеском, движения резкие, нервные, словно по телу пропускают разряды тока. В воздухе витало что-то хищное, электрическое — ощущение опасности царапало кожу, заставляло сжиматься в комок. Я чувствовала это почти физически — ту особую вибрацию на взводе, которая бьёт в воздух, заставляя твои собственные нервы натягиваться в ответ, как струны, которые вот-вот лопнут.

— Это Глеб, это Тёма и Вася, — представлял мне своих друзей уже Сева, медленно, но методично снимая с меня одежду. Его пальцы скользили по коже холодные, уверенные — точно знающие, что делают, точно имеющие на это право. Я слышала шорох ткани — сначала плечи, потом спина — и каждый такой звук бил куда-то в живот тупым, тяжёлым ударом.

Глеб возвышался надо всеми — под метр девяносто, с такой выправкой, что казалось, он только что сошёл с подиума элитного показа. Знаете, когда говорят — денди. Безупречная осанка, точно выточенная скульптором, движения выверенные, плавные. Он смотрел на меня спокойно, оценивающе — как смотрят на картину в галерее, решая, стоит ли она запрошенной цены. Как будто только подъехал прямиком из Гарварда или Оксфорда, со страниц глянцевого журнала о роскошной жизни. Он сильно выделялся среди остальных — слишком ухоженный, слишком правильный, но именно это правильное было в нём самым опасным.

Тёма был полной противоположностью — худощавый, подвижный, со светлыми, почти белыми волосами, которые падали на лоб лёгкими прядями. Симпатичный блондин с голубыми глазами цвета летнего неба, в которых плясали весёлые искорки. Он не стоял на месте — постоянно перебирал руками что-то, переминался с ноги на ногу, и этот нервный ритм его движений ещё больше взвинчивал и без того натянутый воздух в квартире.

Вася же был среднего роста, с обычным, не бросающимся в глаза телосложением — не худой, не полный. Приятные, мягкие черты лица, немного округлые. А взгляд карих глаз в тот момент показался мне тёплым, почти участливым — островок спокойствия в этом безумии. Я цеплялась за этот взгляд, как за что-то настоящее, как за доказательство, что здесь есть хоть один человек.

— Ребят, подождите, — голос Васи прорезал общий гул, — вы же сказали, у неё же ещё так не было, да? Ну в смысле анального секса?

Меня как током ударило. По спине прокатилась волна ледяного пота — я почувствовала, как он выступает сразу везде, на висках, на лопатках, под коленями. В животе всё болезненно сжалось, скрутилось в тугой, горячий узел. Конечно, не было. У меня был один-единственный раз в самой классической позиции — с Сеней и Севой! И всё!

Всё поплыло перед глазами — лица размылись, контуры комнаты поехали вбок. Я видела только пятна света, слышала голоса как сквозь вату, и ощущала под ногами паркет — твёрдый, холодный, равнодушный. От осознания того, что сейчас со мной сделают всё то, что я могла только вообразить в самых тёмных уголках сознания, мир накренился, начал крутиться каруселью.

Было страшно. Очень. До дрожи в коленях, до тошноты, подступающей к горлу.

— Ну типа да, — Сева прижимал мои бёдра к своим — я уже стояла в одних только кружевных трусиках. Ткань врезалась в кожу от его хватки, и я чувствовала пальцы — горячие, цепкие, не оставляющие выбора. А Сеня стоял сзади — его дыхание обжигало шею, губы скользили по позвонкам, оставляя влажный след, и от этого прикосновения по спине шла дрожь, которую я не могла остановить.

Я не понимала, возбуждена ли я или нет. Тело не слушалось, реагировало странно, рассогласованно. Внутри царил хаос — страх перебивал всё остальное, заполнял каждую клетку.

— Тогда давайте я её уведу, подготовлю, хорошо? — мне показалось, в голосе Васи прорезалась нотка настоящего беспокойства. За меня?! Он словно увидел, как я замерзаю на месте, теряю способность дышать ровно. Как будто разглядел сквозь всё это бесстыдство что-то ещё — что я настоящая, живая, что мне страшно.

— Ну давай, только не начинай без нас, — предупредил Сева, и в его тоне звучало что-то властное, не терпящее возражений. Он отступил на шаг. То же самое сделал и Сеня.

Все так пристально смотрели на меня — жадно, оценивающе, словно на добычу — что уйти сейчас с одним только Васей, который казался самым безобидным из всей пятёрки, показалось настоящим спасением. Глотком воздуха перед погружением под воду.

Он мягко взял меня за руку — его ладонь была сухой, тёплой, и это тепло чуть отпустило что-то намертво зажатое в груди. Повёл в спальню. Босые ноги ступали по прохладному паркету, скрипевшему под нашим весом — в квартире было тихо, и скрип этот звучал громко, отчётливо, отбивал каждый мой шаг. Как я поняла, это была именно спальня Севы — с огромной кроватью, занимавшей почти половину комнаты, тёмно-зелёным покрывалом и приглушённым светом торшера в углу. Торшер давал мягкое, янтарное свечение — почти красивое, если бы не обстоятельства.

— Лесечка, девочка хорошая, — он говорил тихо, почти шёпотом, поглаживая мою руку большим пальцем, — ты такая красивая, не бойся. Все ребята хорошие.

Правда, эти «хорошие ребята» только что угрожали связать меня и заткнуть рот кляпом. Эта мысль билась в голове настойчивым рефреном — туп-туп-туп, как сердце, которое никак не хочет успокаиваться.

Он снял футболку — ткань зашуршала, скользя по его телу, — и у меня внутри ёкнуло, сердце пропустило удар. Но он по крайней мере сейчас один. Только один. Я часто задышала, воздух вырывался короткими рваными толчками, не успевая наполнить лёгкие.

— Не бойся, ложись, — он уложил меня на живот, мягко направляя руками. Я уткнулась лицом в толстое покрывало — оно пахло стиральным порошком и чем-то ещё, мужским одеколоном, наверное. Запах чужой жизни, чужого дома. Ткань была мягкой, бархатистой, слегка шершавой на ощупь — и это ощущение ткани под щекой было единственной реальной, понятной вещью, за которую можно было зацепиться.

Я услышала характерный звук — металлический щелчок ремня, скользнувшего через петли джинсов. Зажмурилась так сильно, что перед глазами запрыгали цветные пятна — оранжевые, красные, синие. Пальцы сами вцепились в ткань на кровати, скручивая её в складки — вот так держала, изо всех сил, будто это могло помочь.

— Лесечка, девочка, — он сел сверху, его вес придавил меня к матрасу. Начал гладить мою спину ладонями — движения медленные, кругами, спускающиеся всё ниже к попке. — Я тебя не трогаю, не бойся, расслабься. Я тебя поцелую сначала.

Он стянул с меня трусики — ткань скользнула по бёдрам, по икрам, зацепилась за лодыжку — и занялся моей дырочкой сзади. Плавно, медленно, нежно водя языком — влажные прикосновения, тёплое дыхание, и от этого по позвоночнику расходились волны, которые я не умела опознать — непривычные, странные, не то хорошие, не то нет. С каждой минутой становясь всё настойчивее, приникая глубже, посылая странные, непривычные ощущения вдоль позвоночника.

Я понимала, что с пятью парнями это неизбежно — просто вопрос времени — и пыталась расслабиться. Дышать глубже, отпустить напряжение из мышц. Получилось не очень. Тело не слушалось, сжималось в ответ на каждое прикосновение, будто имело свои собственные решения.

Дальше он подключил пальцы — сначала один, смазанный чем-то скользким и прохладным — потом два, три, четыре. А потом искусственный член. И это уже стало серьёзным испытанием. Я честно дышала, как он просил — вдох-выдох, вдох-выдох — но искры буквально сыпались из глаз, боль стреляла острыми иголками, разбегалась из одной точки во все стороны, и мышцы сводило, и я стискивала зубы.

— Извини, девочка моя, — объяснял он виноватым тоном, — у него только вот такой, большой.

То, что он запихивал мне сзади, было совсем не скромного размера. Он делал это медленно, постепенно, миллиметр за миллиметром — но всё равно это было ужасно. Первый раз. Тело сопротивлялось, не хотело, напрягалось до дрожи, и я слышала своё собственное прерывистое дыхание — тоненькое, жалкое.

— Ну что так долго? — дверь резко распахнулась с громким стуком, и в проёме появился полуголый Сева. Торс обнажён, джинсы расстёгнуты — он стоял в дверях, широкий, тёмный силуэт на фоне светлого коридора.

И тут рука Васи дрогнула — может, от неожиданности, может, случайно — и член вошёл до конца, до упора, разом.

— Ай! — я закричала, голос сорвался, ушёл в высокую ноту — звук получился тонкий, незнакомый, будто не мой.

— Тихо, извини, я нечаянно, — но он всё равно его держал, не вытаскивал, растягивая меня изнутри, заполняя полностью — и это было одновременно и болью, и каким-то странным, давящим чувством внутри, которое я не умела назвать.

Я начала часто дышать — воздух рвался сквозь стиснутые зубы короткими всхлипами — изо всех сил пытаясь расслабиться, не сжиматься вокруг инородного предмета.

— Мы уже заподозрили, что ты её трахаешь вовсю, — объяснил Сева своё внезапное появление, прислонившись плечом к косяку. Голос у него был насмешливый, спокойный — как у человека, у которого всё под контролем.

— Ещё немного, — попросил Вася.

— Не, всё, давай её сюда, — потребовал Сева жёстко, не оставляя выбора.

Тогда уже Вася медленно, осторожно вытащил — ощущение пустоты, непривычное, странное, почти обиженное — и помог мне подняться, поддерживая под локоть. Ноги подгибались, не держали, и я ухватилась за его руку — крепче, чем хотела.

Сева тут же закинул меня к себе на пояс — одним резким движением, как мешок. Уже совсем голую. Кожа к коже, его руки обхватили бёдра крепко, болезненно — и я почувствовала его тепло, его силу, его абсолютную уверенность в том, что так и должно быть.

— Афродита, ёб ты, — довольно, почти с восхищением пробормотал он, неся меня к уже явно разгорячённым парням в гостиной. — Сенчик нам просто подарок сделал.

Он сделал подарок в виде меня...

Какая я дура! Идиотка! Наивная, глупая овца!

Мне почему-то казалось, мы сначала пойдём в кино. Может, поужинаем где-то в приятном месте. Критическая дура!

— Сев, аккуратнее там, — Вася поспешно шёл за ним, почти бежал.

Но вот «аккуратнее» было слишком неуместным, смешным предупреждением, учитывая их нетерпение. Я тут же оказалась поверх сидящего на диване Сени — он уже был полностью обнажён, член твёрдый, упёрся мне между ног. Меня опустили на него, и он вошёл резко, до конца — я почувствовала его внутри и зажмурилась, вдохнула сквозь нос. А сзади активно пристроился Сева, его руки легли на мою талию, пальцы впились в кожу — крепко, без нежности.

У меня всё плыло и кружилось — от страха, от непривычных, болезненных ощущений внизу живота. Глеб и Тёма подошли с двух сторон — их силуэты мелькали в периферийном зрении — взяли мои руки и положили на свои уже напряжённые члены. Горячие, твёрдые, пульсирующие под ладонями.

Вася почти сразу подошёл с гелем — прозрачная вязкая субстанция — и активно его подливал на член Севы, трахающего меня без всякого сочувствия. Жёстко. Глубоко. Больно. Я слышала звуки тел, слышала чужое дыхание — частое, сорванное, горячее — и своё собственное, которое никак не хотело становиться ровным.

Но так, с гелем, конечно было проще и лучше. Скольжение мягче, боль притупилась, превратилась в тупое давление.

Сеня внизу вёл себя относительно пассивно — только по возможности двигал мои бёдра вверх-вниз, вперёд-назад, задавая ритм. И ласкал мою грудь — большим пальцем проводил по соскам, сжимал, разминал. Ощущение острое, почти болезненное, и от этого по телу бежала волна, которую я не хотела признавать. Втягивал то один сосок, то другой. Щекотал языком.

Потом начался бесконечный калейдоскоп смены поз и того, кто где. Кто спереди, кто сзади, кто в руках, кто во рту. Мне уже казалось, что я ничего не соображаю, не вижу нормально, не понимаю, где я и что происходит. Реальность размылась, превратилась в хаотичный набор ощущений — жёстких, мягких, влажных, горячих, — в шум, в запахи, в чужое дыхание, которое ударяло в лицо, в шею, в плечи.

Однако я слышала, как сквозь пелену, что они непременно меня хвалят.

«Умница, да, вот так, талантливая девочка, глубже, ещё чуть-чуть, наклонись, активнее работай языком, возьми яички в ладонь».

Голоса звучали одновременно — перебивали друг друга, наслаивались, — и я уже не разбирала, чей это голос, откуда он, кто говорит. Просто поток слов, которые падали на меня сверху, как дождь.

Я не сопротивлялась — просто не было сил, не было смысла — надеясь, что это как-то уже когда-то должно закончиться. Но оно не заканчивалось и не заканчивалось. Я не понимала, сколько прошло времени — час, два, три? Вечность. Время стало странным, вязким, нелинейным.

Когда всё-таки они закончили — кончили по очереди, с довольными стонами — я в самом буквальном смысле слова на ногах уже не стояла совсем. Колени подкашивались, мышцы отказывались работать, руки не слушались. Я сидела на краю дивана и чувствовала под собой ткань — шершавую, тёплую от тел — и это было всё, что я могла чувствовать в тот момент.

Вася и Сева подхватили меня на руки и понесли в ванну. Вася, оказывается, уже предварительно наполнил её тёплой водой и закинул туда лавандовые бомбочки для ванн — они шипели, растворяясь, окрашивая воду в насыщенный лиловый цвет. Запах лаванды ударил в нос — густой, успокаивающий, как что-то из детства — и я вдохнула его жадно, полными лёгкими.

— Я бы тоже здесь искупался, — оглядывая ванну и опуская меня туда, протянул Сева, — но ладно, в душ пойду.

Вода приняла меня, обволокла теплом — с головы до ног, сразу, как объятие. Я почувствовала, как мышцы начинают понемногу расслабляться — медленно, неохотно, по одной.

— Вась, таблеточку ей дай, — скомандовал он своему другу, который присел на корточки рядом с ванной.

Я смотрела на него, почти сползая под воду от полного отсутствия сил — голова клонилась назад, веки наливались свинцовой тяжестью, мир покачивался.

— Да-да, конечно, — махнул ему Вася, не отрывая взгляда от меня.

— Лесечка, девочка моя хорошая, — его голос был мягким, обволакивающим, словно сам лился в воздух, как тёплая вода, — мы тебя замучали, ну всё, всё уже закончилось.

Он взял мою руку в свою — его ладонь тёплая, сухая — и тихонько целовал. Костяшки пальцев, запястье, венку на внутренней стороне руки. Я смотрела на это и не понимала — только что всё это делалось со мной жёстко, грубо, бесцеремонно, а теперь вот — такое. Контраст был таким огромным, что у меня в горле что-то сжалось.

На меня нахлынули эмоции — накрыли волной, от которой некуда деться — и я начала всхлипывать. Сначала тихо, потом громче. Хотя не хотела. Не хотела вроде плакать, показывать слабость. Но видимо всё вместе — дикий страх, напряжение последних часов, ужас от происходящего — прорвало что-то изнутри, какую-то плотину, которую я столько времени держала. Слёзы текли горячими дорожками по щекам, падали в лиловую воду, расходясь кругами — и я смотрела на эти круги и думала: надо же, как интересно работает вода.

— Лесечка, ты такая красивая, — он целовал мои руки с обеих сторон, переворачивал ладонь, прикасался губами к запястьям, — что ты плачешь?

Но успокоиться было трудно. Рыдания сотрясали тело, вырывались из груди болезненными спазмами — словно что-то внутри, долго сдерживаемое, теперь требовало выхода любой ценой, и я не могла ему отказать. Вода плескалась. Лавандовый пар поднимался над ванной. Я плакала.

Минут через семь я всё-таки взяла себя в руки — глубокий вдох, задержка дыхания, медленный выдох. Слёзы иссякли, превратились в редкие всхлипы. Остался только привкус соли на губах и ощущение пустоты в груди — как бывает после плача, когда уже ничего не осталось, только тишина.

— Тебе больно? — переспросил он тихо, вглядываясь в моё лицо.

— Не знаю, — честно призналась я, — да, немного.

На самом деле я не понимала, что именно чувствую. Они настолько вытрахали мне обе дырочки, что вообще не разбирала, откуда какая боль, где что болит — всё слилось в одно тупое, давящее ощущение внизу, которое пульсировало в такт сердцу.

Минут через пятнадцать вошёл Сева — волосы мокрые после душа, капли воды стекают по торсу, запах мужского геля для душа — что-то свежее, можжевеловое — со своей футболкой в руках и большим махровым халатом.

— Одень пока это, — подал он всю эту одежду Васе.

Я удивилась, моргнула непонимающе.

— А где моя одежда? — тихо спросила я, голос звучал охрипшим, незнакомым.

— В надёжном месте, — безапелляционно ответил Сева, — а зачем тебе эти трусы, которые впиваются везде.

Он добавил это логично. И я правда представила — сейчас натянуть мои стринги было бы просто мучением. Ткань врезалась бы в раздражённую, растянутую кожу.

— Лесечка, тебе так сейчас будет удобнее, — ласково заверил меня Вася, помогая встать. Его руки были аккуратными, бережными — как у человека, который привык следить, чтобы вещи не ломались.

Потом зашёл Глеб — он был самым высоким среди них — взял меня на руки, как ребёнка, и унёс в гостиную. Лёгко, без усилий, будто я ничего не весила. Усадил в глубокое удобное мягкое кресло, обитое бархатом. Я провалилась в него, уткнулась спиной в подушки — и это ощущение мягкого, принимающего тебя кресла было таким контрастным, что я на секунду просто закрыла глаза.

Вася дал мне горячий чай — терракотовая керамическая кружка обжигала ладони приятным теплом. Кажется, с чабрецом. Травяной, душистый запах поднимался с паром — тонкий, домашний. Я держала кружку двумя руками, грела пальцы.

— Блин, надо было ей выпить, блять, дать, — спохватился Сева, почесав затылок. — Что мне никто ничего не предлагал.

— Я не пью, — тихо ответила я, сделав глоток чая. Горячая жидкость обожгла язык, прошла вниз по пищеводу согревающей струйкой — медленно, до самого живота.

— Да? — он в буквальном смысле почесал затылок, удивлённо приподняв брови. Видимо, такого варианта развития событий он не предусмотрел.

В дверь позвонили — резкий звук, прорезавший тишину. Я вздрогнула. Сердце ёкнуло.

— Сиди тихо, поняла? — Сева шагнул ко мне, навис сверху, его лицо в нескольких сантиметрах от моего — я видела каждую деталь: тёмные глаза, чуть напряжённую челюсть, следы от пальцев на своей руке, которые оставил он сам. — Это доставка.

Я не собиралась шуметь. Кричать, звать на помощь. Главное, чтобы они побыстрее меня отсюда выпустили — домой, в безопасность, в нормальную жизнь, в свою комнату, где пахнет моими духами и где я знаю каждый угол.

К двери тем не менее пошёл не Сева, а Тёма и Вася. Вернулись они с коробками и пакетами — шуршание бумаги, запахи еды поплыли по квартире — что-то острое, кунжутное, кисловатое, пряное.

— О, пожрать принесли, — обрадовались все, заулыбались.

— Что ты будешь? — спокойно выкладывая на низкий столик большую часть того, что было в пакетах, спросил меня Сеня. Контейнеры с роллами, коробки с пиццей, упаковки вок-лапши.

Я не понимала, как я могу есть сейчас. В животе всё сжалось тугим узлом, от одной мысли о еде подташнивало. И задала самый важный вопрос:

— Сеня, ты меня отвезёшь?

Он уже расслабленно раскинулся в кресле, закинув руки за голову, разглядывая потолок с таким видом, словно планировал там ремонт делать. Даже не посмотрел в мою сторону:

— Куда?

Вопрос прозвучал так буднично, обыденно, что я на секунду засомневалась — а действительно, куда? Но тут же опомнилась:

— Ну, домой…

Надежда в голосе звучала жалко даже для моих собственных ушей — тонкая, дрожащая ниточка. Я слышала себя со стороны и ненавидела этот звук. Но ничего не могла с ним сделать. Я тогда ещё не понимала, что никуда не уеду. Не сегодня. Не завтра. Возможно, вообще никогда.

Сеня повернул голову, и в его взгляде читалась искренняя озадаченность — словно я сказала что-то на китайском или на марсианском:

— Так ты никуда не едешь.

Спокойствие в его голосе было абсолютным, непоколебимым. Как будто он сообщил, что на улице идёт дождь.

— Как это?

Я была в совершенном шоке. Мир качнулся, поплыл перед глазами рябью — как будто кто-то дёрнул ткань реальности за угол, и она сдвинулась. В животе что-то сжалось холодным, тяжёлым комком.

— Ну так это.

Сева помахал моим телефоном перед моим лицом — экран подмигивал знакомыми иконками, такими далёкими теперь, недосягаемыми, будто за стеклом.

— Звонить тоже никуда не будешь.

— Ну вот так, — он пожал плечами, откинулся на спинку кресла, — до понедельника мы для тебя совершенно свободны. Ну, то есть мы, конечно, не совсем свободны, но ты побудешь здесь пока.

Спокойно, нагло смотря на меня в упор, объяснил он.

— Сеня… — испуганно перевела я взгляд на свою как будто бы «первую любовь».

Но это явно было совсем неточное определение того, кем он был на самом деле.

А тот просто молча развёл руками — что ты хочешь, такова жизнь. Легкое, почти небрежное движение. Как будто речь шла о несущественном.

— Лесечка, покушай, — тут же подскочил ко мне Вася с коробочкой в руках. Там явно была лапша, кажется с курицей. Вок. Пар поднимался вверх, запах соевого соуса и кунжутного масла щекотал ноздри — горячий, острый, живой запах.

Я молча перевела взгляд на него. В голове крутились самые кошмарные мысли, одна страшнее другой. А вдруг они меня убьют из-за страха, что я пойду в полицию? Организуют что-то типа передоза — подкинут наркоту, подстроят всё — и никто ничего не докажет.

В ванне я уже была. Всё смыла водой. Хотя они вообще не загонялись тем, чтобы надеть презервативы — кончали, куда хотели.

— Всё хорошо, ты что? — он увидел мой дико испуганный взгляд, расширенные зрачки, побледневшее лицо.

— Сев, ну чё ты её так пугаешь? — обратился он к другу с лёгким укором.

— Я не пугаю, я объясняю, — спокойно ответил тот, пожевывая пиццу. Вот так легко. Вот так просто.

А потом он сел на корточки передо мной — опустился плавно, не отрывая взгляда. Его лицо оказалось на уровне моего лица, и я видела в нём — ничего особенного. Обычный молодой мужчина с голубыми глазами, с чуть заросшей щетиной, с выражением человека, который собирается объяснить очевидную вещь.

И стал уже популярно объяснять, что может быть, если у меня хоть какая-то мыслишка о полиции или чём-то подобном возникнет.

Очень популярно. Очень доходчиво. С подробностями. С деталями.

А суть сводилась к тому, что «убьют на хуй».

Я слышала каждое слово отчётливо — его голос был ровным, без лишних эмоций, и это было страшнее любого крика. Я видела его лицо совсем близко — спокойное, без ненависти, без злобы. Просто объяснял. Просто информировал. И я чувствовала, как под этими спокойными словами что-то во мне окончательно оседает, садится на дно.

Мне казалось, что я просто приросла к этому креслу — превратилась в часть обивки, не могу пошевелиться.

— Блять, Сева! — пытался прервать его Вася, замахал руками, но тот его посылал по тому же самому адресу — «на хуй».

Когда он наконец встал и пошёл на кухню, Вася, стоя за спинкой кресла, положил мне руки на плечи — его ладони тёплые, успокаивающие, тяжёлые ровно настолько, чтобы чувствовать их — и сказал:

— Не слушай его, он, мягко говоря, преувеличивает.

— Але, я не преувеличиваю, а объясняю политику партии! — отозвался Сева уже с кухни, почти примыкающей к гостиной, только немного отделённой частичной стеной. Звук его голоса отражался от кафельных стен, становился чуть гулким.

— Лесечка, кушай и не слушай его, — настаивал на своём Вася, подвигая коробку ближе. Запах лапши снова щекотнул ноздри.

Я неуместно вспомнила, что он тоже побывал у меня везде — во всех дырочках, во рту. И как ни странно, несмотря на свою относительно субтильную комплекцию, у него как раз был самый большой размер. Странное, неуместное наблюдение в данных обстоятельствах, но вот оно — всплыло. Мозг работает в кризис по-своему.

Мягкий голос Васи успокаивал — вибрации низкие, обволакивающие — но то, что я находилась в окружении пяти крепких парней в запертой квартире, совсем не внушало ни оптимизма, ни малейшего ощущения безопасности.

Мне было уже меньше страшно, но всё равно страшно. Но меньше.

Потому что у них у всех видимо уже подспало наркотическое возбуждение — та бешеная, электрическая энергия схлынула. Я видела это физически: движения стали мягче, голоса — тише, взгляды — ленивее. Они как-то плавно рассредоточились по квартире, спокойно подходили и выбирали себе что нравится из еды, переговаривались между собой обычными голосами, смеялись над чем-то своим. Совершенно обычные молодые люди, сидящие с едой и болтающие ни о чём. Если бы не я в халате, который мне не принадлежит, со своей одеждой в «надёжном месте».

До понедельника меня никуда не выпускали. Они побаивались, что я сорвусь в полицию — напишу заявление, подниму шум. На самом деле, я не собиралась — просто потому что уже тогда, на каком-то глубинном, инстинктивном уровне, понимала бессмысленность этой затеи. Кто поверит девочке, которая добровольно пришла к парню? Что скажу? Как объясню, почему оказалась здесь по собственной воле? Я слышала этот вопрос заранее — голос усталого следователя, шелест бумаг, скептические взгляды — и понимала ответ.

Кокаин у них закончился — и это, как ни странно, оказалось спасением. Настоящим. Оставшийся уик-энд прошёл относительно спокойно. Если, конечно, можно называть спокойным то, что их было пятеро, а я одна. Обучение основам секса продолжалось интенсивными темпами — они не теряли времени — но без той безумной, дикой агрессии, которую дарила белая пыль. Разница была ощутимой — почти физически: воздух в квартире стал другим, плотность чего-то опасного в нём снизилась, как давление перед дождём.

Воскресенье.

Я стояла на балконе, пытаясь насытить лёгкие свежим воздухом. Ветер трепал волосы, прохладой касался разгорячённой кожи, поднимал по рукам мелкую дрожь. Я вдыхала — глубоко, жадно — этот воздух, который пах городом, выхлопами, чем-то отдалённо похожим на листья. Не домашним воздухом. Но хотя бы не воздухом этой квартиры.

Панорамный вид открывал весь город внизу — миллионы огней мерцали в сумерках, жизни происходили без меня, далёкие и недоступные, словно в другой вселенной. Вид был действительно классным. Ирония ситуации не ускользнула от меня — красота снаружи, кошмар внутри.

Глеб подошёл сзади бесшумно — настоящий хищник. Я даже не услышала его шагов, не почувствовала приближения. Только ощутила его присутствие — это давление в воздухе, едва уловимое изменение пространства за спиной, угроза, которая всегда исходила от него, окутывала невидимым облаком.

— А что ты здесь стоишь?

В его голосе звучала насмешка — злая, острая, режущая.

— Прыгать собралась?

Он усмехнулся — короткий, сухой звук — и этот смех заставил меня похолодеть изнутри, покрыться ледяной коркой. Я стояла, не поворачивалась, и чувствовала его — сзади, близко, слышала его дыхание.

— Давай посмотрим, как ты летаешь. Хочешь?

Я на тот момент действительно не знала, чего хочу. Несмотря на мою врождённую любовь к жизни — инстинктивную, въевшуюся в кости — я была настолько расстроена, настолько потеряна, что даже этот вопрос повис в воздухе без чёткого ответа. Всё из-за влюблённости в Сеню. Глупой, слепой, разрушительной для меня самой.

Глеб обхватил меня сзади. Руки оказались железными, неумолимыми — стальные обручи вокруг тела, и я почувствовала его силу сразу, полностью, в одно мгновение. Он начал приподнимать меня, отрывать ноги от пола — и перила балкона внезапно показались такими низкими, такими ненадёжными. Город внизу закружился, потянул вниз магнитом. Сердце ухнуло в бездну под нами.

Я видела огни внизу — далёкие, равнодушные — и слышала ветер, и чувствовала его руки, и понимала, что ничего от меня сейчас не зависит вообще. Совсем ничего.

Мимо двери проходил Сева — видимо, услышал что-то или просто почувствовал неладное. Он моментально вышел на балкон, лицо жёсткое:

— Ты что, охуел? Отойди от неё. Быстро.

Голос резкий, не терпящий возражений, с угрозой на дне.

Глеб застыл — его дыхание щекотало мою шею, тёплое, частое — затем медленно отпустил.

— Да шучу я, шучу, — бросил он равнодушно.

Он ушёл, и звук его шагов эхом отдавался в моей голове — мерный, тяжёлый стук по паркету, удаляющийся, стихающий.

— Пойдём со мной.

Сева взял меня за руку. Его ладонь была тёплой, сухой, удивительно уверенной. Он повёл меня в свою спальню — длинный коридор, скрип паркета, приглушённый свет, тени по стенам. Я шла за ним и чувствовала себя очень маленькой.

На пороге обернулся к остальным:

— И чтобы никто не заходил. Понятно?

К тому моменту я уже поняла: вся эта затея была полностью Севы. Его идея, его план, его власть. Сеня был исполнителем, инструментом — красивым, привлекательным. Наверное, самый симпатичный из всей пятёрки — на него часто ловилась разная рыбка. И большая, и маленькая.

Сева толкнул меня на кровать. Я упала на спину, пружины мягко приняли вес тела, матрас прогнулся. Я видела потолок — белый, ровный, с маленьким пятнышком в углу, которое могло быть от воды или от чего угодно. Он встал у моих ног, медленно расстёгивая джинсы — движения размеренные, почти ритуальные, нарочито неспешные. Металлический звук молнии прорезал тишину.

— А хочешь, я тебя чему-то научу?

Я не знала, чему ЕЩЁ он может меня научить. Казалось, они уже сделали всё возможное и перепробовали все позы. И невозможное тоже. Молчание затянулось — тяжёлое, вязкое, наполненное недосказанностью.

— Я криптой занимаюсь. Могу научить. Даже дам денег на старт.

Это было неожиданно. Очень. Совершенно из другой оперы. Интерес вспыхнул мгновенно, пробившись сквозь слои усталости и страха, точно искра в темноте — живая, настоящая. Я давно хотела заняться криптовалютой — читала статьи, смотрела видео, — но не было ни средств, ни особого желания сливать последние копейки в неизвестность.

Я приподнялась на локтях, вглядываясь в его лицо, пытаясь понять, серьёзно ли это. Увидела: он не смотрел на меня как на добычу. Смотрел как... по-другому. Оценивающе, да, но иначе.

— Конечно хочу.

Он встал на кровать — джинсы расстёгнуты, рубашка распахнута, обнажая торс — потом сел на меня сверху. Вес его тела придавил к матрасу, выдавил воздух из лёгких коротким выдохом.

— Ну так ты же будешь хорошей послушной девочкой? Да?

— Так я вроде и так здесь лежу…

Я не совсем понимала, куда он клонит, к чему ведёт. В голосе проскользнула растерянность — живая, настоящая, почти детская. Я слышала себя со стороны и удивлялась тому, как жалко это звучит.

— Я не про сейчас.

Он наклонился ближе, и его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. Я видела каждую деталь: расширенные зрачки — чёрные колодцы, в которых нет дна, — напряжённую линию скул, едва заметную усмешку в уголках губ. Запах его — кожа, парфюм, что-то острое, табачное — ударил в нос резко, слишком близко. Я почувствовала его дыхание на своей щеке.

— Я про завтра. И послезавтра. И через неделю. И через месяц. И вообще так долго, как я захочу.

Теперь до меня стало доходить. Не просто доходить — обрушиваться лавиной, накрывать с головой ледяной волной понимания. Я попала. Серьёзно, глубоко попала. Думала, что сейчас отпустят — и всё. А оказалось, ничего не закончилось. Только началось. Как будто думала, что упала с велосипеда и ушиблась, а оказалось — упала с обрыва, и дна ещё не видно.

В горле пересохло моментально. Язык прилип к нёбу шершавой коркой. Я попыталась сглотнуть, но слюны не было — рот наполнен ватой, воздух вязкий, комнатный запах — пот, духи, мужское — давил со всех сторон.

— Я…

Слова застряли где-то между мозгом и языком, не хотели складываться в осмысленные предложения. Я слышала паузу — долгую, звонкую, неловкую — и не могла её заполнить. Что сказать? Как отреагировать?

— Что «я»?

Он ждал, изучающе глядя на меня сверху вниз, не мигая. Взгляд спокойный, почти скучающий — взгляд человека, у которого ответ уже есть, он просто ждёт, когда ты сама до него доберёшься.

— Я хочу, но…

Голос дрогнул, сорвался на полуслове. Но что? Но уже третий день не было ни минуты покоя? Но я устала до ломоты в костях — в мышцах, в пояснице, везде? Но это не то, чего я хотела для своей жизни, когда поступала в университет и думала, что у меня впереди что-то хорошее?

— Короче, ты всё равно никуда не денешься. Поняла?

Он прижал мои запястья к кровати — по одному, по очереди. Его пальцы были горячими, давление — непреклонным, твёрдым, уверенным, как будто это само собой разумеется — вот твои руки, вот кровать, вот ты. Потом лёг на меня всем весом, и воздух снова покинул лёгкие, вышел со свистом — я дышала неглубоко, коротко, в пространство между его плечом и щекой.

— А если будешь себя вести послушно — научу.

Вот так. Коротко и ясно. Без лишних слов. Я действительно не понимала, что ответить. Хотелось научиться — очень хотелось, это был шанс, настоящий, живой, такой нелепый в этом контексте. Но какова цена? Сколько это будет стоить мне? Я молчала, и это молчание было согласием — невысказанным, но понятным обоим.

— Будем считать, что ты согласна. Позвоню завтра, начну объяснять.

Дальше… трах. Во всех вариантах, позициях, ракурсах. Ему нравилось сидеть сверху, чтобы я брала в рот, а он наблюдал под этим углом — смотрел вниз, видел всё. Великолепный POV, как говорят. Точка зрения от первого лица. Я видела, как он смотрит — внимательно, с удовольствием, — и отводила взгляд в сторону, в стену.

У меня уже всё болело. Абсолютно всё — каждая мышца, каждый сантиметр кожи. Боль была фоновой, постоянной, как шум в ушах. Они все были со мной по нескольку раз — каждый, по очереди, иногда одновременно. Тело не принадлежало мне, превратилось в территорию, которую они делили между собой, метили. Он мог войти в попку без подготовки — так всё было растянуто, податливо — и я чувствовала это как что-то уже привычное, с чем смирилось тело, хотя голова ещё не смирилась.

Это было «ту мач» — слишком много, за гранью разумного, за пределами возможного. Но Сева следил за моей реакцией — внимательно, цепко. Когда видел, что мне совсем невыносимо — лицо искажается от боли, дыхание срывается, пальцы непроизвольно сжимаются — менял что-то: угол наклона, темп движений, глубину. Или возвращался к своей любимой позиции и оральному сексу. В этом была какая-то странная логика заботы, кривая и непоследовательная.

Утро понедельника.

Сеня отвёз меня прямо в университет. Сначала заехали ко мне домой — переодеться, взять рюкзак, хоть немного привести себя в порядок. Я стояла под душем дольше обычного — горячая вода лилась на плечи, на спину, смывала что-то, что я не могла назвать словами. Надела чистое, знакомое, своё. Посмотрела в зеркало — и почти не узнала отражение. Лицо то же, но что-то в глазах другое. Что-то такое, чего не было в пятницу.

Приехали только ко второй паре. Я сидела в аудитории, слышала голос преподавателя — ровный, монотонный, про какую-то теорему — и не могла сосредоточиться. Сидела рядом с однокурсниками, которые ничего не знали, и это было странно — быть здесь, в этой нормальной жизни, с этим новым, чужим знанием внутри.

Сева сдержал слово. Позвонил во вторник — голос спокойный, деловой, совершенно другой, чем в выходные. И в среду тоже. Объяснял, показывал графики на экране, учил основам торговли — технический анализ, свечные паттерны, управление рисками. Я слушала внимательно, делала пометки в блокноте. Я была довольна — в этом был какой-то смысл, какая-то перспектива на будущее, что-то настоящее, что можно взять и унести с собой. Получалось, что мне даже подфартило. В некотором извращённом смысле, конечно.

Четверг.

Позвонил Сеня:

— Собирайся. Скоро заеду.

Тут у меня в голове блеснула мысль — слабая искорка надежды — а может, попробовать «соскочить»? Отказаться? Проверить, что будет? Я стояла с телефоном в руке и смотрела на экран — секунду, две, три.

— Сеня, я не хочу никуда ехать.

В трубке повисла пауза. Короткая, тяжёлая, звенящая тишиной — как тишина перед грозой, когда птицы замолкают и ждут.

— А я, блять, спрашивал, чего ты хочешь?

Голос резкий, как удар хлыстом по лицу. Я вздрогнула, поморщилась — физически, телом, — хотя он был только в трубке.

— Сеня, я вообще-то свободный человек.

Попытка возразить была жалкой, смехотворной. Я сама это слышала — неуверенность в собственном голосе, дрожь на краях слов. Он повесил трубку с громким щелчком — и тут же, не прошло и минуты, перезвонил Сева.

Что я услышала дальше…

Много хорошего и доброго. Трёхэтажным матом, с деталями, с подробностями, с обещаниями. Основная мысль: если я, блять, сейчас же не соберусь и не выйду на улицу к назначенному времени, то будет не просто плохо. А очень, очень плохо. Я слушала, держа телефон двумя руками, и чувствовала, как внутри что-то сжимается, опускается вниз, как тяжёлый камень.

Они учились в том же учебном заведении. Знали, где я живу — адрес, подъезд, этаж. Часто баловались кокаином — это делало их непредсказуемыми, опасными, людьми, у которых провод между мыслью и действием гораздо короче, чем у обычных. У меня закралось подозрение — могут устроить подставу. Вполне могут, если захотят.

Но настоящий треш был после. Гораздо позже.

Они решили, что я их собственность. Навсегда. По жизни. Почему? Кто его знает. Под кокаином и не такие фантазии посещают людей. Аргументы были весомые и простые: я никуда не денусь, потому что просто не денусь — по определению, без вариантов. А если вдруг только подумаю куда-то деться — убьют. На хуй. И это не фигура речи, не пустая угроза.

Когда к твоей голове приставляют ствол — холодный металл упирается в висок, и ты слышишь свой собственный пульс в этом виске, и чувствуешь краем глаза вороную сталь — просто потому, что нечаянно задела его зубами во время минета…

Хотя он сам виноват, мудак. Дёрнулся резко. О чём я ему и сказала прямо в лицо. Этот мудак «расстроился» — глаза потемнели, зрачки схлопнулись в точки, палец лёг на курок. И надо было моментально соображать — что заставит его не нажать? Что сказать, чтобы остаться живой?

Пришла дурацкая фраза, первая, что влетела в голову:

— А я думала, я нравлюсь твоей маме.

Сработало. Он опустил пистолет, убрал палец с курка. Как же можно вышибить мозги девушке, которая нравится его маме? Логика странная, но действенная. Я слышала, как он выдохнул — резко, с шумом — и почувствовала, как у меня самой дрожат колени, хотя пока стояла, пока держалась.

Кстати, это была правда — чистая, незамутнённая. Я действительно нравилась его маме. Она думала, что пай-девочка, хорошая студентка убережёт её мальчика от наркотиков, вытащит на правильный путь.

Не знала эта женщина, что эта девочка теперь должна не только её мальчику, но и всем его друзьям. Зато мамочка могла быть спокойна — её сыночек употреблял только чистый, качественный кокаин. Никакой новомодной дряни, никаких примесей. Высокие стандарты, что поделаешь.

Когда тебя топят в ближайшем водоёме — тёмная вода захлёстывает лицо, заливается в нос, в рот, и ты не можешь вдохнуть, и мир сужается до одной точки, до одного желания — воздух, просто воздух, пожалуйста, — просто потому, что что-то не понравилось, что-то сказала не так…

Паника сжимает всё внутри стальными клещами, мир сужается до одной единственной мысли: выжить, вдохнуть воздуха. И тогда пропадают все сомнения насчёт «убьём, если попробуешь съебать». Это не шутки. Это правда. Это ты понимаешь, когда сильные руки держат тебя под поверхностью, и нет сомнений в намерении.

Было весело. Познавательно. Поучительно. Курсы выживания в реальном времени, без страховки.

Зачем я была им нужна?

Можно же менять девочек — свежая кровь, новые лица. И они меняли — это было, периодически. НО. Это неудобно — оказалось. Кто-то требовал ЗАГС и белое платье — видела я этих девочек, с горящими глазами и серьёзными намерениями. Кто-то не хотел отлипать, писал сообщения, звонил. Кто-то ещё что-то предъявляла. А они ненавидели заморочки.

Плюс стиль жизни — насыщенный, напряжённый, на грани. Они были молоды — всего на три-четыре года старше меня. Хотелось всего и сразу — денег, власти, адреналина. И предпосылки для этого имелись — мозги, связи, наглость. Видела я это в них — живое, острое, почти азартное желание взять от жизни всё, что плохо лежит.

Эти предпосылки мне очень пригождаются сейчас — я многому научилась. Занимались они в основном хакерством — взлом серверов, кража данных, шантаж. Но периодически влипали в истории — серьёзные, криминальные. И мне приходилось помогать выпутываться — придумывать алиби, находить лазейки, импровизировать на ходу.

С течением времени я начала участвовать в аферах. Просто потому, что они при мне обсуждали — я же никуда не денусь, всё равно здесь. Я вставляла свои пять копеек, которые часто оказывались удачным решением, ключом к успеху. Заценили мои мозги. Поэтому держали под постоянным присмотром. Плюс слишком много знала — компромат на всех. Хотя, мне кажется, они никогда не думали на самом деле, что я сдам их. Просто по определению — не тот типаж.

Ещё они любили смотреть порнушку. А тут я сижу рядом, живая, тёплая… Возникало желание попробовать в разных вариантах — повторить увиденное. И попробовали. Почти всё — что физически возможно. Интенсивный жизненный период, насыщенный событиями. Скажем так.

На самом деле не всегда было трешово. Бывали и приятные моменты — редкие проблески нормальности, которые я замечала и берегла, как берегут монеты в дырявом кармане.

Они таскали меня везде — или почти везде. На отдых в том числе. Бали с его изумрудными рисовыми террасами, где воздух густой, влажный, пахнет жасмином и жжёным кокосом. Ибица с бесконечными вечеринками — оглушительная музыка, неоновые брызги светодиодов, запах пота и духов и алкоголя, который уже сам по себе опьяняет. Майорка с лазурным морем — я видела этот цвет и думала, что такого не бывает, что кто-то красил воду. Монако — поиграть и заработать в казино, тихий стук фишек, шорох карт, запах дорогого ковра. Таиланд с его экзотикой, Турция… Любили оторваться на тёплом бережке, под солнцем.

Они периодически кого-то снимали на отдыхе — местных девушек, туристок. Меня брали на всякий случай. Подстраховка. И для походов в казино — там были отработанные схемы, я участвовала. А Сева отлично играл в покер — холодный, расчётливый, читал людей как открытые книги. Я видела, как он это делает — как смотрит на человека через стол и понимает всё, что тот прячет.

Им нравилось разнообразие — на отдыхе снимали кого придётся. Мне категорически запрещали даже смотреть в сторону других мужчин или парней — ни флирта, ни улыбок, ни взглядов. Я была, по их логике, общая, но при этом — не чужая. Такая вот формула.

Таиланд. Пример из жизни.

Лежу на пляже под полосатым зонтиком — красно-белым, жёлтым от солнца, просвечивающего сквозь ткань. Песок тёплый, приятно обжигает кожу — мелкий, белый, чуть влажный там, где тень. Только искупалась — капли воды ещё переливаются на коже всеми цветами радуги, соль стягивает лицо приятной тонкой корочкой, на губах — вкус моря. Слышу волны — мягкий, ровный шум, прибой накатывает и отступает, накатывает и отступает. Запах водорослей и кокосового масла от соседнего лежака. Никого из них рядом вроде нет — разбрелись по своим делам.

Подкатывает мужчина. Лет тридцати пяти, загорелый, приличный, ухоженный. С располагающей улыбкой — белые ровные зубы на тёмном от загара лице, что-то лёгкое и необязательное во взгляде. Начинает разговаривать — про погоду, про впечатления от Таиланда, стандартный курортный флирт, ни к чему не обязывающий. Его голос приятный, ненавязчивый. Я слушала и думала — нормальный человек. Просто нормальный человек разговаривает со мной на пляже. Ничего особенного.

Откуда ни возьмись — Вася! Материализуется буквально из воздуха, будто призрак — я его не видела, не слышала, не почувствовала. Представляется моим парнем — обнимает за плечи, целует в макушку. Я ощущаю его руку на своём плече — тяжёлую, горячую, со смыслом. Лицо мужчины становится разочарованным, он извиняется и уходит. Я смотрю ему вслед.

Вася тащит меня в бунгало. Одно из двух, которые они арендовали прямо на берегу, с видом на океан — красивое, надо признать, с деревянными ставнями и циновками на полу, и этим постоянным звуком волн за окном.

В бунгало уже Сева — сидит на кровати, закуривает сигарету. Откуда они все взялись одновременно?! Следили, что ли? Он бросает меня на кровать — я отскакиваю на пружинах, слышу скрип матраса:

— Слушай, я не понял. Ты что-то попутала.

По глазам вижу моментально — заправился кокаином недавно. Зрачки расширены до предела, взгляд лихорадочный, нервный, с этим знакомым мне электрическим блеском. Лучше не спорить сейчас, не провоцировать. Я это уже усвоила — телом, инстинктом.

— Сева, прекрати, — говорю максимально спокойно. — Он сам подсел ко мне. Я просто лежала, никого не трогала.

— Значит, глазки строила.

Голос жёсткий, обвиняющий, не оставляющий пространства для оправданий. Я слышу в нём ту особую интонацию, которую хорошо уже выучила — когда слова сказаны, но ответ уже не важен.

— Ничего я не строила. Лежала с закрытыми глазами, отдыхала.

Заебали уже придирками. Держусь из последних сил, чтобы не сорваться. Под ребром горит маленький злой огонь.

— Значит, так лежала, что он не мог не подойти.

Не унимается, ищет повод для скандала.

— Может, мне вообще никуда не выходить? Сидеть в четырёх стенах?

Бесит уже до дрожи в пальцах. Но опасно сейчас отвечать ему дерзко — может сорваться. Я чувствую это как температуру в комнате — поднялась, опасная зона.

— Так да. Давай-ка закроем тебя здесь. Связать тебя, что ли?

Он ищет глазами по комнате, чем связать — верёвка, ремень, что-то подходящее. Блять. Этого только не хватало. Я вижу его взгляд — методичный, хозяйский.

Вася понимает — дело пахнет керосином, ситуация выходит из-под контроля. Если Сева завёлся, неизвестно, чем кончится. Он кладёт руку ему на плечо:

— Сев, брось, — пытается успокоить. — Она реально просто лежала под зонтом. Я видел. Он сам подвалил, начал разговор. Я просто границы обозначил товарищу, всё.

Я встаю, чтобы уйти — хотя это маловероятно, дверь наверняка заперта. Сева снова бросает меня на кровать — резким толчком, я падаю навзничь, слышу пружины:

— Ты куда? Тебя никто не отпускал.

Снимает плавки — резким движением, шлёпаются на пол, ткань шуршит. Садится на меня сверху — чтобы сделала минет, успокоила его таким образом. Вася пристраивается между ног, к киске. Запах моря на коже — солёный, морской — смешивается с запахом разгорячённых тел. Волны за окном продолжают шуметь. Им до этого никакого дела нет.

Это ещё хорошо закончилось — могло быть и хуже. Когда кончили оба, я собралась в душ — смыть с себя песок, пот, их запах. Горячая вода лилась на плечи, и я стояла под ней долго, смотрела, как вода стекает по ступням и уходит в слив. Настроение Севы уже изменилось — кокаин выветривается, агрессия спадает, как сходит морская пена:

— Ну чё, Лесь, обиделась? — почти ласково, гладит по голове. — Мы же тебя так любим.

Охренеть, какие пушистые вдруг стали. Я смотрела на него и молчала.

Вечером потащили в бар — танцпол, музыка, неоновые огни. Я не хотела — опять попасть «под раздачу», опять сцены. Но выбора не было. Типа поднять настроение, развеяться. Я надела то, что нашлось — лёгкое платье, сандалии. Чувствовала кожей этот горячий тайский вечер — влажный воздух, запах жасмина и жареного с уличных лотков, гул насекомых в темноте.

Там снова тот мужчина с пляжа. А мой «парень» Вася отжигает на танцполе с другой девушкой — блондинкой в коротком платье, она хохочет, запрокидывая голову. Мужчина обрадовался, увидев меня одну, снова подходит, намыливает лыжи для знакомства.

Сеня отрывается от своей девчонки, подваливает — теперь он объявляет себя моим парнем! Обнимает, прижимает к себе. Я чувствую его руку на своей талии и думаю: какой хороший спектакль, жаль, я в нём не по своей воле.

Мужчина в полном шоке, глаза округлились:

— Так вроде днём другой парень был…

— А Лесечка у нас такая любвеобильная, — усмехается Сеня, целует меня в шею. Губы тёплые, музыка громкая, всё вокруг двигается и светится. — Днём один парень, вечером другой. Правда, Лесь?

Обнимает за талию нежно, играет роль влюблённого. Играет хорошо — я б поверила.

— Кривда, Сень, — бросаю сквозь зубы.

Блять, задолбали своими играми. Он утаскивает меня с танцпола в бунгало. Но там у него в баре намечалось приятное знакомство с длинноногой брюнеткой, поэтому быстро сваливает обратно:

— Не получилось тебе развлечься, Лесь. Слишком популярная ты девушка у мужиков.

Усмехается и уходит, оставляя меня одну. Я слышу, как затихают его шаги, слышу музыку из бара — приглушённую, далёкую. Сижу на кровати и смотрю в окно. За окном — тёмный сад и огни других бунгало и звёзды над Таиландом. Красиво. Я сижу одна среди этой красоты, и мне не одиноко — мне просто пусто немного.

Через полчаса подваливает Глеб. Полностью закачанный — глаза мутные, походка шаткая, чуть заплетающаяся. Кокаин плюс алкоголь — гремучая смесь. Я его вижу ещё с порога — высокий, широкий, с этой особой расфокусированной мутью во взгляде, которую я уже научилась распознавать с первого взгляда.

— Ну что, обломалась с мужичком? — радостно так, зло усмехаясь.

У Глеба кукушка срывается ещё хуже и быстрее, чем у Севы. Он непредсказуем — не в смысле «может сделать что-то неожиданное», а в том смысле, что провал между импульсом и действием у него нулевой. Молчу, отворачиваюсь к окну. Смотрю на звёзды.

— Пойдём в бассейн потрахаемся? — предлагает, расстёгивая рубашку. Пуговицы щёлкают одна за другой.

Шикарное предложение, конечно. Но он уже пытался меня утопить однажды — держал под водой, пока я не начала задыхаться, пока вода не залилась в нос, пока мир не стал тёмно-синим. В таком состоянии сейчас это неоправданный риск, смертельно опасный. Я это знаю всем телом, глубоко.

Молчу, смотрю по сторонам — могу ли быстро слинять куда-то. Хоть через окно выпрыгнуть.

Он раздевается.

— А что там, может, девчонки посимпатичнее есть в баре? — намекаю осторожно, что может вернётся туда, найдёт кого-то другого.

Но это лишнее — похоже, его там кто-то обломал, отшила. Он злится, темнеет лицом, и я вижу это потемнение — как будто за стеклом его глаз что-то переключается.

— Да эти сучки…

Долгий трёхэтажный пассаж про ненадёжность нынешнего поколения девушек, про то, какие они все меркантильные. Голос у него тяжёлый, раздражённый, и я слышу в нём что-то узнаваемое — обиженного человека, который не привык к отказам. Дело дрянь — значит, никуда не уйдёт.

Предлагаю ему расслабиться, лечь, отдохнуть. Но он знает мои уловки, все манипуляции насквозь видит, посылает грубо.

На счастье мимо окна проходит Сеня с новой пассией — смуглой девушкой с длинными волосами, она смеётся, касается его плеча. Видимо услышал голоса или заметил что-то неладное — оставляет её у входа, заглядывает в бунгало:

— Глеб, смотри чтобы без твоих выходок. Понял?

Напоминает строго — голос ровный, без злобы, просто констатация факта. Надо прилично себя вести, не перегибать палку. Идея с бассейном отходит на второй план — Глеб кивает. Он тащит меня в спальню вместо этого.

Грубо. Больно. Без прелюдий, без нежности. Я лежала лицом вниз и слышала волны за окном — далёкие, равномерные, им нет дела до того, что происходит здесь. Но не топил — уже хорошо, можно выжить.

Вот так это происходило регулярно.

Утром на кошелёк поступала крипта — переводом, анонимно. Моральная компенсация за ночь. Маленькая, аккуратная, как извинительная записка без подписи. На самом деле, так как я была уже «в теме», участвовала в делах, деньги получала не только за «это». Это считалось — «извинение» за слишком грубое обращение.

У Глеба были ярко выраженные садистские наклонности. Старались его со мной наедине не оставлять вообще. Сева прямо запретил ему приезжать ко мне домой. Другим можно было — Вася, Сеня, Тёма. Он злился из-за этой «дискриминации», чувствовал себя обиженным — я видела это в нём, тёмное и тяжёлое, как камень под водой.

Подкараулил меня как-то утром. Я ещё училась тогда, выходила из квартиры в университет — рюкзак на плече, наушники в ушах, в ушах играло что-то бодрое, утреннее, в ритм шагам. Не ожидала такого подвоха. Открываю дверь — а он стоит там, прислонившись к стене напротив. Высокий, подкачанный, с хищным взглядом — я вижу его и в ту же секунду понимаю, что всё. Что сейчас что-то будет.

Я «а» не успела сказать, рот открыть, как он схватил, затащил обратно в квартиру — рука на горле, не дышать, я слышу своё собственное хриплое дыхание и его — ровное, методичное. Вырубил меня — нажал на сонную артерию, перекрыл кровоток в мозг. У меня перед глазами поплыло — сначала пятна, потом темнота, потом — ничего.

Пришла в себя связанной на кровати.

Потолок надо мной — белый, с трещиной, уходящей от угла. Запах его парфюма. Тихо. Руки и ноги привязаны к кровати. Я попыталась пошевелиться — не вышло.

— Вижу, ты меня не ждала, — усмехнулся он, присаживаясь на кровать рядом и поглаживая мои ноги. Прикосновение медленное, нарочитое. — Ничего страшного. У нас сегодня много времени, целый день.

Сука. Несколько часов издевался методично, с удовольствием. Решил оторваться по полной программе, выместить всю накопившуюся злость. Притащил кучу херни для этого — плётки, зажимы, игрушки. Видео записал на телефон, фотки понаделал — дрочить на досуге, наверное. Я слышала щелчки затвора — сухие, короткие, деловые.

Самый треш — когда решил надрезать вены на запястьях. Но так, чтобы кровь не лилась фонтаном, а потихоньку вытекала, сочилась. Хотел, чтобы я умоляла его остановиться. Чтобы говорила текст, какой он охуительный, какой у него огромный член, как все бабы от него кончают.

Текст прилагался заранее заготовленный. Пришлось раскрывать актёрские таланты. Сначала не получалось убедительно — голос дрожал, слова путались, звучало неправдоподобно, он это слышал. Но с энного раза пошло, как он хотел — с придыханием, со стонами. Я смотрела в потолок, на ту самую трещину, и произносила слова. Просто слова. Просто звуки.

Вначале попыталась сыграть на жёстко — давай, прекращай эту хрень. Не спешил прекращать, только сильнее надавил лезвием. Я почувствовала холод металла — острый, лёгкий, — потом — жжение, и тёмные капли начали падать на белую ткань кровати. Медленно, но верно. Проверять на практике, насколько он псих и до какой степени готов зайти, не стала — жизнь дороже. Что трудного, в конце концов, человеку приятное сделать, сказать, что хочет услышать?

Детские травмы у него, понимаю. Там у него на самом деле треш был. Но я не подписывалась на такую экстремальную психотерапию, это не входило в мои планы.

Непонятно, до чего бы докатилось всё это, если бы Вася не приехал вдруг, не начал ломиться в квартиру — стучать в дверь, звонить. У нас были запланированы дела, Вася позвонил по «рабочему» вопросу обсудить детали. Я не ответила на звонок. Не перезвонила через пять минут. Насторожило его — полагалось всегда отвечать, это было правило.

Глеб предусмотрительно вырубил мой телефон заранее. Вася посмотрел последнюю геолокацию — мой дом, квартира. Потом тишина, телефон офлайн. Насторожило его конкретно, очень сильно. Я потом думала об этом — что меня спасло отсутствие звонка. Технология. Цифровой след.

Полез смотреть через приложение камеру над входом в мою квартиру — увидел Глеба. Сразу догадался, что к чему. Прошло уже несколько часов с того момента. Вася примчался на машине, нарушая все скоростные режимы. Я слышала потом — визг шин во дворе, торопливые шаги по лестнице.

Глеб был крайне недоволен — прервали его, застали за любимым занятием, испортили кульминацию. Он стоял над связанной мной и смотрел на дверь с таким выражением, как смотрит ребёнок, у которого отбирают игрушку.

Вася и Сеня были самыми спокойными из всей пятёрки, уравновешенными. Но не решали главные вопросы. Главный, альфа — Сева. С Глебом у него были постоянные стычки, борьба за власть. Глеб не любил подчиняться кому-либо, считал себя равным. Сева пытался ограничить ему доступ к моему телу — слишком опасно.

Вася открыл дверь собственным ключом — только у него из всей пятёрки был ключ от моей квартиры. Глеб не спешил открывать, делал вид что не слышит.

Увидел мои порезанные вены, кровь на полу — тёмные пятна на паркете, маленькие, но их было много — кинулся бить Глебу морду, с кулаками. Я слышала звуки ударов — глухие, и его злое дыхание, и шум борьбы — но физическое превосходство явно не на его стороне. Глеб выше, тяжелее, тренированнее.

Вася звонит Севе, кричит в трубку. Сева матом обложил Глеба — длинно, с чувством, с паузами между словами для наибольшего эффекта. Но — что теперь делать? Скорую не вызывали — нельзя. Если я сама порезала вены — поставят на учёт в психдиспансер, будут проблемы. Если он порезал — причинение телесных, уголовка. Ни то, ни другое в планы не входило категорически.

Сеня притащил капельницу откуда-то — не знаю, где нашёл, откуда достал. Может, у знакомого врача стащил. Поставили мне, остановили кровь, промыли рану. Я лежала и смотрела в потолок — на ту же трещину, которую разглядывала несколько часов. Чувствовала иглу в вене, тяжесть усталости, что-то тупое и холодное в запястье.

Глеб попал на серьёзные «штрафы» — финансовые, плюс ограничения. Мне долго пришлось избавляться от шрама на запястье. Небольшого, тонкого, но заметного. Мазями, кремами, лазером потом. Я прикрывала его браслетами — широкими, серебряными — и привыкла к этой привычке так, что ношу браслеты до сих пор.

С Глебом никто не хотел ссориться по-настоящему, окончательно. Он был богом, гением во взломе систем. Любой сервер, любая защищённая система, любые зашифрованные данные — для него не существовало преград. Незаметно проникнуть, украсть информацию, не оставить следов. Незаменим был в том, чем они занимались — хакерство, кража данных, шантаж. Когда он работал — тихий, сосредоточенный, с наушниками, перед тремя мониторами — это был другой человек. Я иногда смотрела на него в такие моменты и думала: вот где он настоящий.

Вы спросите — как, Леся, как это вообще могло происходить?! Как ты жила в таких условиях?!

Вот так! Просто так!

Во-первых, условие «если подумаешь съебать, убьём нахуй» никто никогда не отменял — оно висело дамокловым мечом постоянно. Я его чувствовала — не как слова, а как давление, постоянный фон. Во-вторых, чем дальше в лес, тем больше дров — чем больше совместных афер мы проворачивали, тем больше нитей меня связывало с ними, тем глубже я увязала. Это происходило постепенно, незаметно, как болото — нога уходит чуть глубже, ещё чуть, и уже не выбраться. В-третьих… деньги. Совсем не маленькие суммы. И совсем не за секс. Мальчики были умненькие, талантливые. Вместе с ними удавалось очень хорошо заработать — на взломах, аферах, казино.

Были и приятные моменты, проблески человечности. Сидели как-то вечером в джазовом клубе — небольшом, камерном, с живой музыкой. Играл медленный джаз, саксофон. Мягкий приглушённый свет, сизый дым коромыслом, запах виски и кожаных сидений. Саксофон тянул медовую, тягучую ноту — долгую, немного печальную — и она висела в воздухе, и я слышала её всем телом, и мне вдруг стало хорошо. Просто хорошо, без оговорок.

К Севе активно клеилась блондинка — явно с накачанной силиконом грудью и губами-подушками. Красивая, эффектная, из тех, что умеют входить в комнату так, чтобы все обернулись.

Он резко встал, даже не посмотрев на неё, пошёл прямо ко мне через весь зал — я видела, как он идёт, уверенно, прямо, не огибая людей:

— Пошли танцевать.

— А блондинка? — удивилась я. — Вроде симпатичная девушка, тебе нравится обычно такой типаж.

— Ты издеваешься? — поморщился он. — Сплошной силикон везде. Я натюр люблю, настоящее.

Пошли танцевать на маленький танцпол. Все смотрели на нас — я это чувствовала, взгляды как лёгкие прикосновения, — мы действительно красиво двигались. Сева вёл уверенно, крепко держал, танцевал хорошо — видимо, учился когда-то. Его рука на моей спине — тёплая, твёрдая — и музыка, и дым, и этот медовый саксофон. Сеня снял нас на телефон — видео вышло похожим на влюблённую парочку на грани помолвки, счастливую пару.

Мы не были счастливой парой. Но в тот вечер, несколько минут, я слышала музыку и чувствовала его руку, и позволила себе не думать о том, что это такое.

Кто пятый в этой компании? Тёма. Темочка — фетишист ярко выраженный. Ему нравились мои ножки. Вернее, ступни — изгиб, пальчики, пятки. Он мог сидеть и смотреть на них долго, молча, с каким-то сосредоточенным удовольствием, которое я не понимала, но принимала как данность. Поддерживать их полагалось в идеальном состоянии постоянно. Педикюр свежий, кожа мягкая, увлажнённая. Чтобы было приятно прикасаться, целовать, нюхать. А то Темочка мог расстроиться, обидеться. А ситуация потом развивалась непредсказуемо — в зависимости от количества употреблённого кокаина в крови.

Обувь мне полагалось носить только удобную — чтобы не терло нигде, не жало, не натирало мозоли. Было мягко, комфортно ногам. Лак для ногтей на ногах Темочка выбирал сам — приносил флакончики, красил иногда собственноручно, сосредоточенно выводя ровные линии. Я смотрела на его склонённую над моей ступнёй голову — светлые волосы, голубые глаза в сторону — и думала: люди странные существа. Все. Без исключений.

Странная, искажённая жизнь. Но это была моя жизнь тогда.

А потом… Потом они вляпались по полной программе, как дураки в лужу с головой. Причём так глубоко, что дна не нащупать. Их нашли — и не просто нашли, а взяли за горло и прижали к стенке, прижали так, что воздух из лёгких вышел свистом. Товарищи из органов. Сначала парни побледнели до цвета творога, пот прошиб холодный, липкий, противный — такой, что рубашки к спинам прилипли мокрыми тряпками. Я видела их в этот момент — и впервые за всё время увидела страх. Настоящий. Не чужой, не мой. Их.

Но эти самые товарищи оказались не дураками — смекнули быстро, что ребята-то потенциальные, с мозгами, с хваткой. Пригодиться могут. А значит — можно доить периодически, выжимать по капельке, как губку. И в качестве откупа, этакого козыря в рукаве, им предложили сдать меня в бессрочную аренду. Вот именно так, без красивых слов — в бессрочную.

Мол, пока не надоест, пока интерес не пропадёт. И они согласились. А куда было им деваться? В тюрьму никто не хотел.

А так как товарищи эти были именно из органов, с корочками в нагрудных карманах и связями по всей вертикали власти, то жаловаться мне было, как вы понимаете, абсолютно некому. Жалоба в полицию на сотрудника полиции — это примерно как жалоба директору завода на директора завода. Бессмысленно, бесполезно, смешно даже.

Но треша особого там не было, справедливости ради. Всё шло мирно и спокойно, без истерик и драм. Просто надо было отвечать на телефон всегда — в любое время суток, хоть среди ночи, хоть на рассвете, хоть когда ливень стучит по крыше монотонными пальцами, хоть когда голова гудит и спать хочется так, что глаза слипаются прямо на ходу. Когда кто-то из них чего-то от меня хотел — трубка должна была взлететь к уху мгновенно, раньше, чем прекратит звонить. Звук звонка — такой привычный, такой неизбежный — я слышала его теперь даже там, где его не было. В тишине. Во сне. В паузе между вдохом и выдохом.

Не много ли на меня одну? Да, многовато. Слишком даже. А что делать? Выбора-то не было.

Диалог, который Леся не слышала

Тот самый Вадик сидел со своим коллегой Димой в прокуренном кабинете после работы, когда за окном уже сгущались сумерки и город начинал светиться жёлтыми квадратами окон. Воздух был густой, осязаемый почти — тяжёлый от дыма сигарет и крепкого кофе, что давно остыл в щербатых кружках. Запах этот — горький, усталый, мужской — Вадик чувствовал как нечто почти домашнее. Сизые нити дыма тянулись к потолку, растворялись в жёлтом свете настольной лампы. Они обсуждали, что делать с теми парнями — крутили, вертели варианты, как кубик Рубика: и так не сложится, и эдак не собирается. Решили попридержать пока дело, не давать хода, пусть повисит. Дима потянулся за очередной сигаретой, щёлкнула зажигалка — маленький оранжевый огонёк на секунду осветил его лицо снизу вверх, придав ему что-то такое... хищное.

И тут Вадик, прищурившись сквозь дым, вдруг спрашивает — как бы между прочим, как бы невзначай, но Дима, давно его знавший, уловил в этой небрежности нечто нарочитое:

— А что там у них за девчонка, она чья?

Дима пожал плечами — медленно, неопределённо, — стряхнул пепел в переполненную пепельницу, где чинарики лежали вперемешку, как маленькие обугленные трупики:

— Да не знаю особо. Ну да, симпатная, даже очень. Глаза какие-то особенные, зелёные.

— Ну так узнай, — Вадик выдохнул дым кольцом, медленно, обдуманно. Кольцо повисело секунду и распалось.

— А зачем? — не сразу врубился Дима, поднял взгляд, недоумённо моргнул.

Вадик опустил сигарету на край пепельницы и, не поднимая глаз, произнёс тем голосом, которым обычно говорят о чём-то уже решённом:

— А затем, Дима, что пусть они её нам отдадут.

Дима замер с сигаретой на полпути ко рту. Секунда тишины — слышно было только, как где-то по коридору прошли чьи-то шаги и затихли за поворотом:

— Это как? А если она не согласится? — пауза, он почесал затылок, усмехнулся криво, — Хотя мысль хорошая... интересная даже.

— Жека наверное тоже не против будет, — добавил Дима, вспомнив про их третьего товарища, который тоже в этом деле замешан по самые уши.

— Так ты им доходчиво объясни, что должна согласиться, — Вадик говорил медленно, весомо, и каждое слово ложилось как камень, — Иначе у них будут крупные проблемы. Очень крупные. Там уже на несколько статей набежало. Ну ты же умеешь, ты мастер убеждения.

Вадик чувствовал запах своей собственной сигареты — горький, смоляной — и смотрел мимо Димы в тёмное окно, где в чёрном стекле отражалась комната, они сами, лампа, дым. Параллельный мир, чуть размытый, без теней.

И тогда Дима хорошенько грузанул Сеню и Севу, а особенно Глеба. Разложил перед ними все статьи, все сроки, все перспективы, как карты на столе — спокойно, методично, не повышая голоса, потому что когда голос спокойный, это страшнее любого крика. И парни согласились, причём очень даже быстро, аж с облегчением. А вот про «бессрочно» — это уже возникло прямо в ходе разговора, спонтанно.

— Так, а сколько, сколько раз? — решил уточнить Сева, голос дрогнул слегка.

— Не сколько раз, а сколько времени, — поправил Дима жёстко, и сам удивился собственной наглости, — Столько, сколько потребуется. То есть бессрочно.

Он сам офигел от таких своих слов — внутри что-то ёкнуло, мурашки побежали по коже тонкой щекоткой. Ну и потом продолжил перечислять — методично, спокойно — какие сроки им могут грозить, какие зоны, какие перспективы. Голос монотонный, неумолимый, как капель по нервам — кап, кап, кап, — и от этого монотонного голоса делается хуже, чем от громкого.

И тогда парни уже не стали спрашивать, что такое «бессрочно». Сглотнули, переглянулись и замолчали. Воздух в машине, где они все сидели, стал тяжёлым, густым.

Уже на следующий день Сева позвонил — голос у него был бодрый, даже слишком бодрый, наигранно весёлый, с той особой интонацией, которую слышишь, когда человек очень старается звучать нормально:

— Всё в порядке, с Лесей переговорили, можно ей звонить в любое время.

Довольный собой Дима тут же набрал Вадику, пальцы по кнопкам застучали:

— Ну всё в порядке, договорились они вроде с ней.

— Отлично, телефон высылай, — сказал Вадим коротко, по-деловому.

— Так может первый раз все втроём, а? — предложил Дима, и в голосе проскользнуло что-то нехорошее, хищное, — У неё вроде и опыт такой имеется. Я, когда спросил чья она девчонка, они мне знаешь, что ответили?

— Что? — уточнил Вадим.

— Общая, блять... — Дима сам был ошарашен тем, что говорит, голос охрип от неожиданности.

— Охереть, — протянул Вадик, и в трубке повисла пауза — тяжёлая, неловкая, гудящая тишиной.

— Нет, втроём не будем, — сказал Вадик, и голос стал холодным, режущим, как вода из-под крана зимой.

— Почему? — расстроился Дима, даже обиженно так.

— Потому что не будем. Телефон высылай, — довольно жёстко обрезал Вадим.

— Ах, ну да, ты видно хочешь право первой ночи, раз ты всё это придумал, — протянул Дима с усмешкой, — Ну ладно, бери, мы с Жекой подождём, ничего страшного. Не жалко.

Он выслал телефон.

Вадик смотрел на цифры на экране — просто числа, семь цифр, ничего особенного — и пальцы вдруг задрожали слегка. Хотел сразу набрать — но завис. Рука повисла в воздухе. Внутри что-то сжалось, неприятно так — то ли сомнение, то ли вина, то ли что-то ещё, чему он не хотел давать имени. Сегодня всё равно не получится... Времени нет, да и места подходящего нет. А в машине — нет, не хочется как-то. Дёшево.

Но всё равно набрал. Гудки. Раз, два. Сердце почему-то застучало чуть быстрее — он заметил это и удивился, почти раздражённо. Это была всего лишь незнакомая девушка с чужого телефона.

— Может в кафе просто пока встретимся? — предложил он, и голос вышел неожиданно мягким, почти просящим.

— Конечно, где? — ответила Леся так легко, так непринуждённо, будто речь шла о встрече с подругой за чашкой кофе. Никакой настороженности. Никакого напряжения в голосе. Только ровный, спокойный тон.

Он даже засомневался — действительно ли они с ней о чём-то договорились? Может, всё это недоразумение? Леся вела себя так естественно, так свободно — улыбалась, слушала, кивала. Сидела напротив него в кафе, и он видел огоньки в её зелёных глазах — тёплые, живые, отражающие свет ламп, — и слышал её голос — ровный, без надломов, — и чувствовал себя... странно. Не так, как ожидал. Ему было не по себе, но совсем не так, как обычно бывает не по себе.

— Ну так до завтра, — в завершении встречи сказал он, и голос прозвучал неуверенно, с лёгкой дрожью, которую он поймал слишком поздно, чтобы спрятать.

— Конечно, напиши, где и когда тогда завтра, да? — опять так легко ответила она, и ресницы дрогнули, опустились, взметнулись. Смотрела на него своими большими зелёными глазами, и в них мерцали золотистые искорки света. В таких глазах можно было утонуть, раствориться без следа — он понял это и почувствовал, как что-то тягучее, тёплое разливается где-то в районе груди, там, куда обычно не обращаешь внимания.

— Да, — он смотрел на неё и не понимал. Совсем не понимал. Зачем он это сделал? Зачем всё это затеял? Внутри поднималась волна странного чувства — смесь сомнения, вины и чего-то ещё, неназываемого. Но давать задний ход было уже поздно. Слишком поздно.

Леся.

Однако это, надо признать, сильно изменило отношение моих мальчиков ко мне. Разительно изменило. О том, чтобы приставить что-то к голове, речи вообще не шло больше — даже намёка такого не возникало. Я видела это сразу, физически: они держались по-другому, двигались иначе, стояли чуть дальше, чем раньше. Слова начали подбирать — осторожно, взвешенно, будто на весах золото меряют. И почти не наезжать. Атмосфера стала другой — воздух будто чище стал, легче дышать, и я это чувствовала буквально, в лёгких: что-то отпустило, ослабило хватку. Жить стало проще и спокойнее, без этого постоянного напряжения в затылке — того особого, знакомого напряжения, когда ждёшь удара и не знаешь, с какой стороны.

Потом возникла у них идея новая — засылать меня к богатым папикам, а потом шантажировать. Схема простая, обкатанная. Не мы первые придумали. Но на второй раз уже пошло всё не так, криво и косо.

«Клиент» заупрямился — встал в позу, отказался платить. Я видела его на фото: лет пятидесяти, представительный, с тем выражением человека, привыкшего решать вопросы. Глеб разозлился — я слышала его голос по телефону тогда, резкий, злой, с металлом в каждом слове, — и слил компромат жене. Фотографии, видео, всё что было. Она подала на развод. Резко так, в одночасье. Всё рухнуло, семья трещала по швам, и где-то в квартире этого незнакомого мне мужчины кричали дети, и пахло разрухой.

Мне всё это категорически не понравилось. Внутри что-то взбунтовалось, закипело — горячее, тугое, не сводящееся к словам. Мне не нравилось быть поводом для развода, разрушительницей семей. Не для этого я соглашалась, это было не моим делом.

Мы вообще-то договаривались, что жене ни при каких обстоятельствах ничего не отправлять — было чёткое условие, которое я слышала своими ушами и могла бы воспроизвести слово в слово. А тут раз — и всё к чёртовой матери.

Короче, я послала их с этой великолепной идеей далеко и надолго, причём без вариантов возврата. А так как они сами мне устроили такую вот «крышу», предоставили защиту, то возражать они уже не могли. Связали себе руки собственными цепями. Сами, своими же руками.

Однако, как-то листая всякие фотографии с олигархами в глянцевых журналах, разглядывая яхты — белые, сверкающие под южным солнцем, — виллы, часы за миллион, я поняла одну простую вещь — а я чем хуже?! Ну вот серьёзно — чем? Да ничем!

Внешность есть, мозги работают, хватка имеется. Чувствую людей с первого взгляда — где слабое место, где страх спрятан, где тщеславие выпирает наружу. Ну вот и начала ходить по дорогим заведениям, где эти олигархи водятся — в те самые места, где воздух пропитан запахом дорогих духов и кожаных сидений, где официанты в белых перчатках бесшумно разливают шампанское в хрустальные бокалы, где даже тишина звучит иначе — богаче, что ли. Конечно, эскорт был более прямой дорогой, короткой и понятной — но мы же простых путей не ищем, так сказать. Интереснее играть в долгую. Дольше, но честнее перед собой.

А вообще мне и так, извините за откровенность, хватало траха — хоть отбавляй, с избытком даже.

Ах, кто такой Вадик, спросите вы? Так вот — один из моей неожиданно образовавшейся крыши, из той самой троицы. Просто с Вадей у нас сложились крепкие, так сказать, дружеские отношения. Особенные такие. Я слышала в его голосе — когда он думал, что скрывает, — нечто, что я научилась распознавать. Тепло. Беспокойство. Желание. Сложная смесь. Странная. Неудобная для него самого.

Когда Миша клюнул на удочку, я, естественно, предупредила всех заранее — написала в общий чат: извиняйте, пацаны, ухожу в бессрочный отпуск, но вернусь с деньгами, так что ждите и молитесь. Поэтому все сидели тихо, как мыши под веником. А я... Может вы уже догадались? Периодически сливала интересную инфу. И видео. Грузила всё на облако, к которому у Вадика был доступ — пароль знал, мог заходить когда угодно. А вот сегодня с Пашей подфартило, так подфартило, что аж самой не верилось.

Итак, вечер. За окном уже темнота бархатная, фонари горят жёлтым светом, пятна которого расплываются на мокром асфальте после дождя. Я плаваю в бассейне — вода тёплая, шелковистая, обволакивает тело. Мышцы расслаблены, движения плавные, неспешные. Тишина здесь особенная — мягкая, пузырчатая, с тем характерным плеском воды о стенки, который ни с чем не перепутаешь. Запах хлора, лёгкий, почти приятный, оседает на языке.

А Паша сидит на бортике и томно смотрит, вспоминая наверняка, как мы приятно провели время совсем недавно. В глазах у него такой взгляд — довольный, немного затуманенный, такой у людей бывает только когда они думают, что никто не смотрит. И он таки уже успел скачать всё, что можно, с компа Миши. И даже дистанционно, без единого следа. То есть комар носу не подточит, как говорится. Чисто, профессионально — я сама ему объяснила, как именно, поэтому знаю это точно.

А я — уже успела грузануть это всё на облако, то самое, к которому у Вадика и ребят доступ круглосуточный. Ну и написала коротко, ясно: мол, влипла по самые уши, беда приключилась. Ну и инфу по девочкам всем этим — кто, где, когда, сколько. Пальцы летели по клавишам привычно, быстро — этот ритм я знала на уровне мышечной памяти, тело делало всё само.

А вот про это Паша, конечно, понятия не имел. Он думал наивно, что вся инфа только на моём ноуте, который теперь был у него в руках. Я специально его отдала Паше — подсунула, можно сказать. Потому что Миша теперь меня будет жопить дай боже, трясти до последней нитки. И обнаружение ноута с кучей весьма интересных программок совсем было бы мне не на руку. Вопросы возникнут лишние, неудобные.

А ещё Паша не знал одной маленькой детали — что на ноуте стоит автоматическая защита, умная такая штука.

При попытке несанкционированного проникновения всё стирается начисто, без следа. Более того, пароль периодически меняется сам по себе, автоматически. Алгоритм сложный, непредсказуемый. Так что без меня Паша даже до этой инфы на ноуте не сможет дотянуться, как ни старайся. Но это он узнает чуть позже, когда попытается залезть. Будет сюрприз. Маленький, неприятный.

Заходит Миша — и видит эту картину маслом, идиллию такую. Лицо у него мрачное, брови сдвинуты к переносице, скулы напряжены — вижу это сразу, по первому взгляду. Видимо, опять взбешён чем-то. Что-то я часто стала его бесить в последнее время. Нюх, так сказать, потеряла — забыла, кто хозяин в доме, кто тут главный.

— Что вы тут делаете? — голос холодный, режущий. Такой голос у него бывает, когда он старается не кричать. Вот ведь внимательный — такое ощущение, что заметил сразу, КАК именно Паша смотрит. С каким выражением. С какими мыслями в глазах.

— Михаил Валерьевич, так я думал... — начал Паша оправдываться, и голос дал слабину, задрожал, поплыл. Хотел объяснить, что должен был за мной приглядывать, охранять. Вот и приглядывает с особым усердием.

— Иди, — еле сдерживаясь, говорит Миша.

Губы поджаты, кулаки сжимаются и разжимаются у бёдер — я вижу это и знаю, что значит этот жест. А хотел, наверное, заорать во всё горло. Но сдержался. Взял себя в ладони. Паша поспешно уходит, шаги его быстрые, торопливые по плитке отдаются эхом — раз, два, три, — и затихают.

А мне, конечно, стремно. Внутри всё сжалось в один холодный комок, уселось под рёбрами и не двигается. Сердце застучало чаще, неровно.

Лежу на спине посередине бассейна, как морская звезда. Вода плещется тихо, успокаивающе — она одна здесь никуда не торопится. Миша садится у бортика, всё ещё в одежде — костюм дорогой, туфли начищены до блеска. Смотрит на меня сверху вниз, и взгляд тяжёлый, давящий, как рука на плече.

— Иди ко мне.

Ишь ты, «иди». А вдруг притопит? Держать будет, пока не захлебнусь?

— Боюсь, — честно отвечаю я и продолжаю лежать посередине бассейна. Не двигаюсь. Вода колышется вокруг, отражает свет люстры желтоватыми бликами.

— А правильно делаешь, что боишься, — подтверждает мои опасения Миша, и в голосе сталь, холод. Ну и что у нас дальше по программе? Экзекуция?

Лежу, молчу. Слушаю. Жду, что дальше будет делать. Знаю точно, что Паша стоит где-то недалеко от входа — прислушивается, готов ворваться, если что. Воздух натянут, как струна, которую тронули и которая ещё вибрирует, ещё звучит.

Миша раздевается — резко, рывками, будто злится на каждую пуговицу. Рубашка летит на плитку — белая, дорогая, теперь на полу. Брюки следом. И голый прыгает в бассейн — буквально пара движений, и он уже подо мной. Хватает, увлекает меня на дно. Вода взрывается пузырями, бурлит, шумит в ушах. Свет преломляется, мир становится размытым, нереальным — как в том сне, когда знаешь, что спишь, и не можешь проснуться.

Но надо сказать вам, товарищи, мой личный рекорд под водой — пять минут ровно. Меня, видите ли, когда-то долго тренировали, мучили, заставляли дышать в определённом ритме, расслабляться, замедлять пульс до ровного, почти медитативного бьения. Ничего не делаю сейчас, не сопротивляюсь — потому что знаю наверняка, что дольше меня он не продержится. Просто открываю глаза под водой и поворачиваюсь к нему. Смотрю спокойно, изучающе — вижу его лицо в мутноватом подводном свете, напряжённое, с прищуренными глазами, с лёгкой паникой, которая начинает проступать сквозь злость. Свет просачивается сквозь толщу воды зеленоватыми лучами, преломляется, дробится на десятки маленьких прожекторов. Конечно — полторы минуты максимум, и он всплывает. Лёгкие требуют воздуха, тело выталкивает вверх — физиология, с ней не поспоришь.

А я быстро, прямо как русалочка из сказок, двигаю к противоположному бортику бассейна. Ноги работают мощно, руки режут воду — я слышу этот плеск, это мягкое сопротивление воды, этот звук движения тела сквозь стихию. Когда он немного отдышался, откашлялся, осмотрелся мокрыми глазами — я уже была на суше, сидела на краю, ноги болтались в воде. Вода стекала с кожи ручейками, волосы прилипли к плечам и шее, тяжёлые, холодные.

— Блять, я в ахуе, — вообще-то Миша обычно так не выражается, следит за речью. Но видимо правда в шоке, в ступоре. Голос хриплый от воды, что попала в горло.

Забегает Паша, врывается — я вижу его силуэт в дверях, широкий, напряжённый:

— Всё в порядке? — в голосе тревога, беспокойство. Видимо боится всё-таки, что Миша меня притопит, утопит окончательно.

— Я тебя не звал! — гаркает Миша, и голос разносится эхом по помещению, отскакивает от плитки и воды, становится громче, чем есть на самом деле.

Паша видит, что я уже выбралась из бассейна целая и невредимая, и уходит — но не очень быстро, медлит, оглядывается через плечо. Шаги неуверенные, чуть запаздывающие.

— Миша, а может мы просто потрахаемся? — предлагаю я более оптимистичный вариант развития событий, и улыбаюсь так, игриво, легко, будто никакого бассейна не было.

И ручку себе в трусики направляю — неспешно, демонстративно. Вероятно, идея притопить любовницу в собственном бассейне уже не кажется ему столь увлекательной.

Он вылезает из воды — мышцы напряжены, вода стекает по торсу и по ногам, образует маленькие лужицы на плитке. Подходит. Ну ок — начнём с минета, классика жанра. Притягивает мою голову к себе и держит крепко, пальцы в волосах — мокрых, тяжёлых.

Быстро кончает. Резко даже. Может, перевозбудился от собственных фантазий, от адреналина? Всё-таки конец рабочего дня — устал небось, нервы на пределе. Я слышу его дыхание — как оно сбивается, как выравнивается, как становится медленнее.

— Ты понимаешь, что ты никуда от меня не денешься? — ещё раз напоминает он, и голос звучит веско, убедительно. Стоит голый, только с уже повисшим членом. Но всё равно красивый — тело подтянутое, плечи широкие. Я смотрю и думаю: жаль, что он такой. Могло бы быть совсем иначе.

— Ми-ша, — протягиваю нараспев, — пойдём в спальню.

— Я устал.

Ну да, я в общем-то вижу. Плечи опущены, усталость в глазах, в уголках рта — тот характерный рисунок, когда человек выжат до дна. Встаю и обнимаю его, несмотря на разницу в росте — прижимаюсь щекой к груди, слышу, как стучит сердце. Медленно, ровно. Запах хлора с его кожи, и под ним — его собственный запах, тот, который я уже изучила.

— Зачем ты меня пугаешь всё время? — опять пытаюсь в пусичку играть, в беззащитную.

— Чтобы ты вела себя хорошо, — уточняет он.

Интересно всё-таки — он сам-то понимает, что именно имеет в виду? Что значит «хорошо»?

— Пойдём поужинаем и пойдём спать, — предлагает он неожиданно.

Офигеть — оттаял, что ли? Паша явно делает выдох облегчения, когда видит, что мы мирненько так идём в столовую, рука об руку почти. Плитка под ногами холодная, влажная, следы мокрые остаются за нами.

Я вечером не ем обычно. Ну так — чайку попью, для компании. Белая чашка, горячий чай с лимоном — запах цитруса тонкий, едва уловимый. Держу в ладонях, греюсь.

— Как прошёл день? — спрашиваю я, как будто ничего не случилось, как будто не было этой сцены в бассейне, как будто мы просто двое людей за ужином.

— Хорошо, Денис дал хорошую скидку, — намекает он на то, что мол хорошо я ночью поработала, постаралась. Удовлетворённо так говорит. В голосе слышна усталость, но под ней — довольство.

— Ну вот видишь, как хорошо всё складывается, — намекаю уже в свою очередь я на то, какая я, блять, полезная в хозяйстве. Незаменимая.

— Пойдём со мной спать, — говорит он, хотя обычно спит один.

Ещё какие-то сюрпризы преподносит. Но иду, покорно.

Лежим в кровати — постель мягкая, шёлковая, приятно холодит кожу после бассейна. Я чувствую этот контраст: горячее тело и холодный шёлк, и то, как постепенно ткань принимает мою температуру. Он на спине, я у него на груди, слушаю дыхание. Оно ровное, медленное — он устал по-настоящему. Классическая романтическая картинка, как в кино. Думает о чём-то — я слышу, как он думает, в этой особой тишине, которая бывает, когда рядом человек, занятый мыслями. Ну да — тяжело же решить, наверное. Убить сейчас или потом? По всему склоняется к «потом». Дыхание ровное, спокойное.

Ну уже хорошо. Отсрочка получена. Может, Вадик всё-таки что-то придумает, как меня вытащить из этого пиздеца.

— Миш, я реально могу тебе быть очень полезна, ты подумай, — говорю я тихо, убедительно, голос почти шёпот — так звучит искреннее.

— Зачем камеру выключила? — это он про то, что эксклюзива у него теперь нет, что запись не ведётся.

— Ну косяк, исправлюсь, — заверяю я его в своей преданности, и голос звучит раскаянно, немного виновато.

Кстати, про эксклюзив — у него на компе его предостаточно. Целая коллекция. И всё это уже благополучно на облаке. Интересно — Вадя уже смотрит, листает файлы, наслаждается находкой? Сплошные, блять, олигархи. Целая база данных.

Думаете, я Вадику доверяю? Наверное, да. Насколько вообще можно доверять в нашем мире. Он же тогда меня прикрыл, вытащил из серьёзной передряги.

Тогда — это когда?

Как-то был приятный такой майский денёк. Тёплый уже, всё зелёное кругом, листья блестят на солнце с той особенной яркостью, которая бывает только в мае — не летняя пыльная зелень, а что-то живое, почти кричащее. Воздух пахнет свежестью и цветами — и этот запах тоже только майский, не спутаешь ни с чем. Красота, благодать. Тёма решил ко мне заскочить — он очень не любил, когда его кто-то отвлекает, дёргает по пустякам. В этот раз как-то всё хорошо прошло, гладко даже. Претензий к ножкам моим и пяточкам не было — а он обычно придирчивый, требовательный. И даже он был в настолько хорошем настроении, что стал целовать мои ножки — нежно, медленно, поднимаясь выше. Пальцы скользили по коже, губы оставляли влажные следы на подъёме стопы, на лодыжке. И потом-таки предложил:

— Хочешь?

Он имел в виду оральный секс. Редко это бывало, но когда бывало — то хорошо было, качественно. Я кивнула. Почему же нет? Приятно же. В этот раз тоже было отлично — Тёма сегодня явно был в ударе, старался, и это чувствовалось в каждом прикосновении. Волна удовольствия поднялась откуда-то снизу живота и распространилась по всему телу ленивой тёплой рекой.

Потом мы собирались поехать к Севе. На самом деле мы очень часто собирались у Севы — у него квартира большая, удобная, всегда можно было посидеть, обсудить дела. Всегда было что обсудить — либо какая-то работа, планы, либо ещё что-то, а иногда и просто так, поболтать. Запах его кофе я помню до сих пор — крепкий, горьковатый, с ноткой кардамона. Как-то так сложилось у них, традиция.

Потом Тёма вспомнил внезапно, что ему поручили купить немного кокаинчика. Созвонился с дилером, договорились о встрече, поехали. Ну естественно, мы вместе поехали — ведь потом всё равно вместе к Севе направлялись. Выяснилось неожиданно, что у Тёмы почему-то нет кеша — что-то там с деньгами вышло, какая-то заминка. Дилер не хотел давать отсрочку, кредит — принципиальный такой оказался. И вообще ничего кроме наличного кеша не хотел. А у Тёмы не было. И у меня не было. Они начали орать друг на друга — голоса повышались, лица краснели, в воздухе накапливалось напряжение, плотное, осязаемое.

Тёма тоже с пол-оборота заводится, нервный. И тут этот чудик-дилер достаёт пушку — резко, неожиданно, будто фокус показывает — и приставляет к голове Тёмы. Я охуела от такого оборота событий, сердце ухнуло вниз — провалилось куда-то в желудок и там замерло. Надо же как-то разруливать ситуацию, срочно, пока всё не полетело к чертям.

Тёмыч стоит и по факту не знает, что делать — лицо побелело, руки застыли в воздухе, ни вперёд ни назад. Слышу его дыхание — прерывистое, сдавленное.

Я беру ствол из бардачка — холодный, тяжёлый металл в ладони, такой знакомый, такой нехороший вес, — и выхожу из машины, демонстративно передёргивая затвор. Щелчок громкий, отчётливый — это звук, который все слышат одинаково. Говорю твёрдо, без дрожи:

— Убрал сейчас же пушку.

Тот, видно, сам перебрал чего-то — глаза безумные, зрачки расширены до черноты. Хотя золотое правило дилеров — самим не употреблять, но видимо не для всех это правило работает. Тут этот чудак также передёргивает затвор и направляет пушку на меня. Время замедлилось — это не метафора, это буквально так: каждая секунда растягивается, обретает форму и вес. И сука стреляет! Вспышка — яркая, неожиданная, — грохот оглушительный, и я слышу его не ушами уже, а всем телом.

Я автоматически также нажимаю на курок — рефлекс, инстинкт, тело действует раньше, чем мозг успевает подумать. Тёма успевает его толкнуть в последний момент — поэтому в меня он не попал, пуля просвистела мимо уха. Я слышала её свист — высокий, тонкий, мгновенный. А я вот попала. Точно, чётко.

И хорошо так попала — насмерть. Он упал, захрипел — этот звук я слышу иногда, когда не хочу, — затих. Просто бред и треш одновременно, как в дешёвом боевике. А вечер обещал быть спокойным и приятным. И начался же вроде так хорошо, так романтично...

Понятное дело, мы перепугались — адреналин зашкаливал, руки тряслись мелкой непрерывной дрожью. Я стала звонить Вадику немедленно, пальцы дрожали на кнопках, промахивались по цифрам. Потому что он мне говорил когда-то: если что — звони сразу. В любое время. Он примчался быстро — я слышала его шаги ещё до того, как увидела его, — убрал всё, что можно было убрать — улики, следы. Профессионально, чётко. И все свалили оттуда.

А Тёма тем не менее ещё стал звонить Глебу, чтобы тот почистил все камеры, где мы могли светануться. Рациональненько так думает, голова работает даже в стрессе. Телефон дилера тоже пропал — как в воду канул. А Вадик потом позаботился о том, чтобы дело осталось висяком, нераскрытым. Связи, знакомства, влияние.

Ну теперь вы знаете, что с оружием я обращаться умею. Обучена, натренирована. Только сейчас это было совсем не актуально — потому что сейчас его у меня не было. Никакой защиты, никакого козыря.

Диалог, который Леся не слышала.

Тот самый Вадим вместе с коллегами и друзьями — Димой и Женей — решили как-то после смены сбросить напряжение за кружкой пива. Свет в пивной был тусклым, янтарным, пробивался сквозь сизую завесу табачного дыма, который плавал под потолком ленивыми клубами — лениво, без спешки, как будто этот дым тоже отдыхал после трудного дня. Деревянные столы источали застарелый запах пролитого эля, смешанный с ароматом жареных сухариков. За соседним столиком гремела какая-то шумная компания — их голоса то взлетали пьяным смехом, то приглушались до заговорщицкого шёпота.

Дима откинулся на скрипучем стуле, обхватил холодную бутылку ладонями и прищурился, разглядывая Вадима сквозь дымку. Пена на его пиве оседала медленно, оставляя белые разводы на стекле.

— Вадь, а ты чё тем дилером-то интересовался, на коль он тебе? — голос Димы звучал неторопливо, но в нём чувствовалась цепкость, как у рыбака, закидывающего удочку в мутную воду.

Вадим сделал долгий глоток, почувствовал, как горьковатая прохлада разливается по горлу. Поставил бутылку на стол чуть резче, чем намеревался — она звякнула о деревянную поверхность.

— Да не на коль, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно, но где-то внутри уже натянулась тугая струна напряжения.

Женя наклонился вперёд, локти на столе, и его взгляд стал острее. В приглушённом свете пивной его лицо казалось более жёстким, угловатым. Он медленно покрутил бутылку между пальцами — стекло влажно поблёскивало.

— Не, ты не темни, я же знаю, что он этим, тоже кокаин толкал, — Женя не давил, но продолжал настойчиво, словно пробуя на прочность невидимую стену, которую Вадим поспешно возводил между ними и опасной темой.

— Жек, тебе больше всех надо, а? — Вадик попытался отшутиться, но даже сам услышал, как фальшиво это прозвучало. Он провёл ладонью по лицу, почувствовав покалывание щетины под пальцами, и отвёл взгляд в сторону, туда, где барная стойка утопала в полумраке.

Дима усмехнулся — коротко, сухо, и в этом смешке слышалось понимание, что друг юлит. Он откинулся назад, заложил руки за голову, изображая расслабленность, но его глаза оставались внимательными, изучающими.

— Вадим, ну ты что кого-то из них покрываешь, что ли? Да не парься, всё нормально. Просто интересно, кто его так ловко грохнул, — в голосе Димы появились нотки иронии, но под ними чувствовалось настоящее любопытство, острое и неутолимое.

Женя кивнул, будто подтверждая слова друга, и добавил:

— Так он вроде тоже стрелял, — эта фраза повисла в воздухе, как ещё один крючок, заброшенный в мутные воды их разговора.

Вообще дела с наркоторговцами совсем не относились к их отделу — это была мелочь, суета, которой занимались другие. Они же работали с вещами гораздо более серьёзными, сложными, требующими интеллекта: хакерство, кибератаки, сетевые преступления, где след тянулся не по тёмным подворотням, а по запутанным лабиринтам серверов и шифрованных данных. Жмурики были не их профиль, но раз Вадик зачем-то интересовался тем делом, они тоже навострили уши — из чистого любопытства, а может, из профессиональной привычки не упускать ничего, что касается своих.

Дима подался вперёд, его лицо приблизилось к Вадиму, и тот различил запах пива в его дыхании, смешанный с чем-то ещё — то ли одеколоном, то ли табаком.

— Не, колись, а то у следователя спрошу, что там по камерам, — это уже был открытый шантаж, но произнесённый с улыбкой, почти дружеской, что делало его ещё более неприятным.

Вадик почувствовал, как по спине прошёл холодок — быстрый, противный, тот самый, который нельзя унять усилием воли. Пальцы инстинктивно сжали горлышко бутылки — холодное стекло стало влажным от тепла его ладони.

— А по камерам там всё в порядке, — ответил он, и только после того, как слова вылетели, понял, что сболтнул лишнего. Ощущение было паршивым, словно сам себе подставил ногу.

Женя рассмеялся — громко, раскатисто, довольный, как кот, поймавший мышь. Его смех был слышен за соседним столиком, голоса там притихли на секунду, потом опять загомонили.

— Вот ты и проболтался, — его голос звенел торжеством.

Вадик мысленно выругался, чувствуя, как напряжение в затылке переходит в тупую головную боль — постукивает в основании черепа, настойчиво, как незваный гость.

— Ну не напрягайся, просто интересно, — Дима кивнул, более мягко, почти примирительно.

— Интересуйтесь чем-то другим, — Вадим снова попытался перевести разговор в безопасное русло, но голос его звучал устало, без прежней уверенности.

Он знал этих парней — они как гончие, взявшие след: не отстанут, пока не докопаются.

Тут Дима и Женя начали соображать — медленно, но верно. Мысли их пошли параллельными дорожками, сходясь в одной точке. Они знали Вадика давно, знали, что он обычно был откровенен с ними, особенно в делах, которые касались их общих интересов.

Эту компашку хакеров они продолжали доить — кто деньгами, кто услугами, а кто и тем, и другим одновременно. А Леся их... Леся была в полном, так сказать, распоряжении — этот факт висел между ними неозвученным, но понятным. И раз Вадик, который на Лесю явно запал — это было видно по всему, по тому, как менялось его лицо, когда она появлялась в разговоре, по тому, как он старался узнать о ней побольше, но делал это как-то обходными путями — раз он так упорно молчит, значит, она там фигурирует. Просто не могло быть иначе.

Женя обменялся с Димой быстрым взглядом — таким, какими перекидываются те, кто понимает друг друга с полуслова. Два опытных человека, которые умеют читать ситуацию. Потом повернулся к Вадику, и в его глазах появилось что-то новое — не насмешка уже, а озадаченность, смешанная с пониманием.

— Так это ты из-за Леськи, что ли, молчишь? — голос Жени звучал уже по-другому, без той игривой наглости, что была прежде. В нём слышалось удивление, даже уважение к серьёзности ситуации. Как будто они только сейчас увидели что-то, что было у них перед глазами всё это время.

Вадим молчал. Смотрел в свою бутылку. Янтарная жидкость отражала желтоватый свет лампы. Он слышал шум пивной — голоса, смех, звон стекла, чью-то громкую музыку откуда-то сзади. И он чувствовал — под рёбрами, там, где обычно ничего не должно болеть, — что-то тугое, неудобное, похожее на признание, которое не хочется делать даже самому себе.

Вадик не ответил. Он просто смотрел на свою бутылку — будто там, в янтарной глубине пива, можно было найти ответ на все вопросы сразу. Бутылка запотела, по стеклу сползала медленная капля, оставляя влажный след на деревянной стойке. Тишина между ними натянулась, наполнилась невысказанным пониманием — тем особым молчанием, которое тяжелее любых слов.

Дима хмыкнул и добавил, уже без прежней насмешки:

— А мы её при случае спросим.

Это «при случае» резануло Вадика острее, чем он ожидал. Слова повисли в воздухе, словно холодное лезвие, которое никуда не летело, а просто висело — прямо на уровне груди. Он почувствовал, как челюсти непроизвольно сжались — намертво, до хруста, — как напряглись мышцы на скулах, как кожа вдруг стянулась на лице, точно маска. В ушах зазвенело от внезапного прилива адреналина — тонкий, почти неслышимый звон, какой бывает, когда тело ещё не знает, бежать или стоять.

— И часто у вас эти случаи-то бывают? — он не смог удержаться, чтобы не уточнить.

Голос прозвучал жёстче, чем хотелось — с металлическими нотками, с тем самым скрипом, который появляется в горле, когда слова прорываются сквозь сжатые зубы. В этом смысле они ему, так сказать, не отчитывались — и это бесило, злило тем сильнее, чем больше он об этом думал. Злость поднималась откуда-то снизу, из-под рёбер — тёплая, тяжёлая, как кипяток в запаянной трубе.

Дима медленно улыбнулся — улыбкой, которая не коснулась глаз. Такая улыбка — она хуже, чем открытая насмешка. Видишь её — и понимаешь: человек тебя насквозь, понимает, где больно, и не торопится уходить оттуда. Он не торопясь отпил пива, дал паузе повиснуть между ними — густой, ощутимой паузе, которую хотелось разорвать, но не было сил.

— А ты, Вадь, такое ощущение, что хочешь, чтобы мы её телефончик-то стёрли, — он завёл разговор о действительно больной теме, и Вадик это почувствовал всем нутром. Буквально — как удар под дых, когда воздух уходит, и несколько секунд просто стоишь и не можешь вдохнуть.

Молчал. Горло пересохло, несмотря на пиво — пиво не помогало, оно только горчило на языке, оставляло неприятное послевкусие. Конечно, хотел — и как же хотел! Но как он теперь может им это запретить? Сам же предложил когда-то, сам открыл эту дверь, через которую теперь не мог их вытолкнуть обратно. Чувство бессилия накатывало волнами — тяжёлыми и вязкими, как мазут, — облепляло, не давало двигаться. Он слышал, как где-то за барной стойкой кто-то смеётся, как звенят стаканы — жизнь вокруг шла своим чередом, и это раздражало отдельно.

Женя покачал головой, изобразил сокрушение — весь его вид говорил «ну что ты будешь делать», — но в глазах его плясали весёлые искорки, живые, незаслуженные:

— Не, Вадь, ты нас отлично понимаешь — не можем, не получается. — Он сделал театральную паузу, поднял руку, будто держит телефон. — Вишь, открываю, нахожу её номер, хочу стереть — и всё, палец замирает, никак не получается.

Он шутил, но шутка эта была правдой. Они не хотели забывать Лесю — никак не хотели. Она засела в голове, под кожей, в памяти — и оттуда её было не выковырять, даже если бы захотели. Это Вадик понимал лучше всех — именно поэтому и злился.

Вадим поднял глаза — медленно, с усилием, как будто это требовало физического труда, — и они увидели в них то, чего не ожидали. Настоящую ярость. Холодную, жёсткую, без истерики, без надрыва — вот такую ярость самую страшную. Его голос, когда он заговорил, был тихим. Но в этой тишине что-то стояло за спиной — что-то, что лучше было не проверять:

— Не смейте её ни о чём спрашивать. Поняли?

Пауза. Дима и Женя переглянулись — быстро, незаметно, но Вадик видел этот взгляд. Это было серьёзно. Настолько серьёзно, что даже им, привыкшим балансировать на грани, стало не по себе — кожей, интуицией, тем животным чутьём, которое срабатывает раньше мозга.

— Хорошо, хорошо, — Дима поднял руки в примирительном жесте, ладонями вперёд. — Меньше знаешь, крепче, так сказать... сон, — он снова намекал, но на этот раз осторожнее, мягче. Уступал — и это само по себе говорило многое.

Женя кивнул:

— Ладно, договорились. Не будем трогать.

И они действительно решили больше эту тему не поднимать. В конце концов — какая на хер разница, кто там что сделал? Жмурик есть жмурик, а они все в одной лодке, хотят того или нет. Вадик почувствовал, как что-то чуть отпустило в груди — не стало легче, нет, просто немного меньше давило. Допил пиво. Оно было уже совсем тёплым.

Леся. Спальня Миши.

— Хочешь, массаж сделаю? — предложила я Мише, глядя на него сквозь полупрозрачные сумерки спальни.

Он лежал на спине, руки за головой, и смотрел в потолок — куда-то мимо меня, мимо этой комнаты, погружённый в собственные мысли. Свет из окна падал косыми полосами, рисуя на стенах размытые тени от веток — они шевелились чуть-чуть, и тени тоже шевелились, будто спальня дышала. В воздухе чувствовался слабый запах его парфюма — что-то древесное, терпкое, с нотой пряностей на выдохе.

Он повернул голову, и в его глазах промелькнуло согласие. Кивнул молча.

Я устроилась рядом, мои пальцы легли на его плечи, почувствовали напряжение мышц под тёплой кожей. Мышцы были как камень — прямо под лопатками узлы, твёрдые, почти болезненные на ощупь. Начала разминать — медленно, ритмично, надавливала кругами, чувствовала, как под ладонями постепенно отступает напряжение, как мышцы сначала сопротивляются, а потом сдаются. Его дыхание стало глубже, ровнее — это чувствуется ладонями, как движение спины при вдохе становится тише, плавнее. Запах его кожи смешивался с запахом хлопковых простыней — свежим, чуть прохладным. Я водила руками по его спине, ощущая под пальцами каждый позвонок, каждое движение рёбер при вдохе, тепло, которое исходило от него и согревало мне руки. Через какое-то время его дыхание стало совсем тихим, размеренным — уснул.

А я, офигеть, как устала. Веки наливались свинцом — тем самым приятным свинцом, когда не закрыть их невозможно, а не закрывать уже и не хочется. Мысли расплывались, как акварель на мокрой бумаге — начнёшь думать о чём-то, а оно уже разъехалось, смешалось с другим. Легла рядом, укрылась краем одеяла, почувствовала его тепло вдоль своего бока — и провалилась в сон почти мгновенно. Глубокий, без сновидений. Хороший сон.

Проснулась первой.

Утренний свет был другим — более резким, белым, он лился в окно широкой полосой, заставляя щуриться. Я несколько секунд лежала не двигаясь, слушала тишину спальни — она была другой, чем ночью. Живой. В ушах ещё звенела тишина сна, но постепенно её заполняли звуки города — далёкий гул машин, чей-то голос во дворе, звук хлопнувшей двери подъезда. Жизнь снаружи уже началась, не дожидаясь моего разрешения.

Выскользнула из постели осторожно, чтобы не разбудить его. Пол под босыми ногами был прохладным, слегка гладким — приятный контраст после тепла одеяла. Прошлепала в ванную. Душ смыл остатки сна — горячая вода стекала по коже, расслабляла мышцы, приводила в чувство, возвращала из того нигде, где бываешь, когда спишь. Зубы почистила, разглядывая себя в запотевшем зеркале — лицо заспанное, волосы мокрые, прилипшие к шее. Нормальное лицо. Живое. Привела себя в порядок — крем, расчёска, лёгкий макияж, чтобы не выглядеть совсем измученной. Почти получилось.

Вышла из ванной, и он как раз проснулся. Смотрел на меня как-то удивлённо — брови слегка приподняты, глаза не до конца сфокусированы, тёмные от сна. Будто не сразу понял, где он и кто я. Потом лицо разгладилось, в глазах появилось узнавание — да, это он сам меня позвал, сам притащил сюда.

— Иди ко мне, — он приподнялся на локте и жестом показал — садись сверху.

Я подошла, почувствовала тепло его тела, когда устроилась на нём. Его руки легли на мои бёдра — ладони горячие, чуть шероховатые, с этим ощущением силы, которую он придерживает. Ну утром оно недолго — быстро, почти механически, без лишних слов и прелюдий. Просто физиология, утренняя необходимость. Бывает.

Потом, когда дыхание выровнялось, он спросил:

— Хочешь со мной поехать?

Голос ленивый, сонный ещё — тот особый утренний голос, чуть хрипловатый, без дневных интонаций. Я почувствовала, как внутри что-то подпрыгнуло от радости — блин, ну конечно хочу! Сдержалась.

— В офис? — уточнила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, будто это обыденный вопрос, а не что-то, чего я втайне жаждала.

— Ну и в офис тоже, — он ответил как-то задумчиво, и в его интонации была какая-то недосказанность — она зависла между нами, как недопетая нота, которую не поймёшь, пока не услышишь конец мелодии.

Будем надеяться, что по дороге не передумает, не закопает эту идею, как делал уже не раз. Видимо, в офисе особо дел нет сегодня, иначе бы не позвал — он не из тех, кто смешивает личное с деловым без причины. Каждое движение просчитано. Просто иногда я не успеваю понять, что именно просчитывается.

Потом стало понятно, зачем звал. Захотелось ему меня в кабинете отыметь — вот так просто, без сложных объяснений. Ну тоже разнообразие какое-то. Офисный стол твёрдый, холодный под спиной, запах полировки и бумаги — не самый романтичный аромат, но когда деваться некуда, начинаешь замечать детали: как солнце в больших окнах, как тихо за стеклом, как давит на спину уголок какой-то папки, которую не убрали. Жизнь.

А потом... Потом просто атас.

— К вам следователь, Михаил Валерьевич, — голос секретарши прозвучал из динамика на столе, вежливый и нейтральный. Такой голос, который вообще ни о чём — просто информирует. Просто голос. Просто слова.

Я замерла. Кровь отхлынула от лица — вот буквально, я почувствовала этот холод, как он пробегает по щекам, по лбу, — кожу обдало холодом, пальцы на столе непроизвольно сжались, ногти впились в деревянную поверхность. Сердце не ускорилось — нет, оно как будто пропустило удар, провалилось куда-то, и потом забилось снова, но уже не там, где было. Следователь. Сейчас. Здесь.

Вадя, красава! Откуда он терпилу этого нашёл? Удивительно.

Миша посмотрел на меня — долгий, изучающий взгляд, который я почувствовала на своём лице, как прикосновение — тяжёлое, неприятное. Потом медленно, с расстановкой произнёс в динамик:

— Пусть войдёт.

И специально — специально! — оставил меня сидеть в кабинете. Я почувствовала, как сердце забилось быстрее, как в висках застучало — размеренно, гулко, слышно. Он хочет посмотреть на мою реакцию, проверить меня. Пипец.

Дверь открылась, и в кабинет вошёл молодой парень — лет тридцати с небольшим, в недорогом сером костюме, с папкой под мышкой. Лицо обычное, ничем не примечательное — такое лицо, которое забываешь на следующий день. Но взгляд цепкий, внимательный, профессиональный — он окинул кабинет оценивающим взглядом, задержался на мне, и я почувствовала, как его глаза скользнули по моему лицу, будто сканируя, записывая каждую деталь в какую-то внутреннюю картотеку. Я старалась смотреть мимо него. В окно.

— Илья Владимирович, — представился он, протягивая руку Мише. — Следователь.

Голос молодой, но поставленный, уверенный. Он пах недорогим одеколоном и табаком — не свежим, а застарелым, въевшимся в ткань пиджака, живущим своей жизнью. Такой запах, который помнишь потом долго.

Миша пожал ему руку, жестом предложил сесть. Следователь устроился в кресле напротив стола, положил папку на колени — аккуратно, привычным движением — и предложил:

— Михаил Валерьевич, может, поговорим конфиденциально?

Намёк был прозрачным — он посмотрел в мою сторону, бровь чуть приподнял. Я почувствовала этот взгляд боковым зрением, не повернулась. Миша усмехнулся — коротко, сухо:

— Пусть сидит.

Хочет посмотреть на мою реакцию, сука. А я? Я в ахуе сижу, стараюсь дышать ровно — медленно, равномерно, как будто мне совершенно всё равно, — не выдать себя. Лицо, надеюсь, спокойное. Внутри всё сжалось в тугой узел, который тихо пульсирует где-то под рёбрами.

Илья пожал плечами:

— Я пришёл поговорить о... ваших, так скажем, почему-то пропавших пассиях.

Пауза. Слова повисли в воздухе, как камень, брошенный в тихую воду — и круги разошлись, и ничего уже не вернуть. Я почувствовала, как кожа на затылке покрылась мурашками — мелкими, быстрыми. Постаралась не дёргаться, не менять выражения лица. Просто смотрела в окно, на крыши, на небо — будто меня это совершенно не касается.

Следователь продолжал, тоном нарочито спокойным, почти скучным:

— Нет, ничего такого серьёзного. Просто хотел узнать — виделись ли вы с ними недавненько, может, есть телефончик, как связаться... Ну, вы понимаете.

Миша откинулся в кресле, и его лицо стало абсолютно непроницаемым — ни тени беспокойства, ни намёка на волнение, ни единой лишней мышцы. Он умел делать такое умное, спокойное лицо, за которым можно было спрятать что угодно. Я смотрела на него и думала — вот это класс. Станиславскому нравится.

— Мы расстались, — ответил он ровно. — Давно уже. Больше ничего не знаю.

И такая невинность в голосе, такая непорочность — будто он и мухи не обидит. Он даже наклонился вперёд, изобразил обеспокоенность — брови чуть сдвинулись, голос чуть потеплел:

— А что случилось? Что-то серьёзное?

Пауза. Следователь смотрел на него, и я видела, как он пытается прочитать что-то в лице Миши — ищет трещину, зацепку, — но ничего не находит. Только искреннюю озабоченность. Театр одного актёра, и труппа не нужна.

— Если что узнаете, Илья Владимирович, вы же мне сообщите? — Миша даже голос чуть понизил, добавил туда тревоги. — Я так волнуюсь! Даже и не знал, что что-то не так!

Бля. Станиславский был бы доволен. Утвердил бы на роль не раздумывая.

Следователь кивнул, записал что-то в блокнот — я слышала тихий скрип ручки, — закрыл папку:

— Хорошо, Михаил Валерьевич. Если что вспомните — звоните. — Он протянул визитку, Миша взял её, посмотрел, кивнул.

— Обязательно.

Илья поднялся, попрощался, вышел. Дверь тихо щёлкнула за ним.

Тишина.

Тишина после его ухода была другой — плотной, настороженной. Я не поворачивалась к Мише, чувствовала его взгляд на своей спине — тяжёлый, пронизывающий, как будто между лопатками что-то горит. Хорошо, что мы в офисе. Здесь он не может сделать ничего такого, что сделал бы в другом месте. Вот в это я очень хотела верить.

Медленно подошла к окну, посмотрела на город — панорамный вид открывался отсюда шикарный. Небоскрёбы, улицы, крыши домов, дальний лес на горизонте, всё немного в дымке. Солнце било в глаза, заставляло щуриться — я подняла руку, прикрыла ладонью. Где-то внизу двигались люди — такие маленькие отсюда, муравьи, — машины, жизнь шла своим чередом. А здесь, за стеклом, время замерло.

Он подошёл сзади — я услышала его шаги по ковру, тихие, почти неслышимые, но я слышала, — почувствовала его дыхание у своего затылка. Тёплое. Спокойное. Это спокойствие пугало больше всего. Потом его руки легли на мои плечи — и сжали. Больно. Пальцы впились в кожу, как стальные тиски, — я поморщилась, но не вырывалась. Бесполезно.

— Как же ты успела... — голос его был тихим, но в нём клокотала ярость, едва сдерживаемая. — И откуда же у тебя такие знакомства?

Хотел придушить — я чувствовала это по тому, как напряглись его пальцы, как задрожали от сдерживаемого гнева, по этому тихому дрожанию, которое передаётся прямо в плечи. Но не мог — здесь, в офисе, при людях.

— Да я его первый раз вижу, веришь? — я повернула голову, посмотрела ему в глаза. Честно. Без вранья.

Его лицо было тёмным — не смуглым, а вот именно тёмным, как будто внутри что-то потемнело, — глаза почти чёрными от ярости. Губы сжаты в тонкую линию, почти белую по краям. Я видела, как пульсирует вена на виске — размеренно, быстро.

— Как же я тебе шею хочу свернуть, — он произнёс это тихо, почти нежно. И от этой нежности стало ещё страшнее. Когда человек орёт — это понятно, это хотя бы предсказуемо. А вот когда вот так, тихо...

Я сглотнула, почувствовала, как сухость в горле мешает говорить — как будто там что-то застряло и не пускает слова. Но надо было вернуть его к реальности, напомнить о последствиях.

— Миш, ну ты же сам знаешь, доказательств у них нет, — голос мой звучал удивительно спокойно, хотя внутри всё тряслось, вот прямо мелко так тряслось. — А вот если я сейчас пропаду — вот это уже да, будет как-то неудобненько.

Он замер. Пальцы ослабили хватку — не убрал рук, просто чуть отпустил. Стоял так, тяжело дыша, борясь с собой — я слышала это дыхание, слышала, как он берёт себя в руки, по одному вздоху. Потом резко отпустил, отвернулся. Достал телефон.

Набрал Пашу. Говорил тихо, отрывисто — я не слышала слов, только интонацию, жёсткую, приказную, и короткие паузы на ответы. Повесил трубку, повернулся ко мне:

— Паша заберёт тебя.

Пиздец, короче.

Паша примчался быстро — буквально через пятнадцать минут. Появился в дверях кабинета как тень — беззвучно, без лишних движений, без лишних слов. Кивнул Мише, а тот в ответ показал мне: иди. Я сделала глубокий вдох — медленно, ровно, — выдохнула, и ровной походкой поплыла из кабинета. Ощущение чужого взгляда в спину не пропало, пока двери лифта не закрылись. Коридор был длинным, блестящий пол отражал лампы — красиво, если честно, как будто идёшь по воде.

— Богиня, — тихо наклонившись к моему уху, сказал Паша, чуть улыбаясь, как только двери лифта сдвинулись. Его голос был низким, почти неслышным — только для меня. Лифт пошёл вниз, мягко, плавно, и я почувствовала это в ногах — лёгкое, почти невесомое проседание.

Вот мы уже в машине. Я на заднем сиденье, смотрю в окно, вижу, как мелькают улицы, дома, люди — всё это скользит мимо, как в немом кино — и не могу избавиться от ощущения, что всё это может закончиться в любой момент. Любой. Момент. Это ощущение я уже знаю — оно сидит где-то в районе солнечного сплетения и тихо ноет.

Паше-то все эти программки и навыки достались на шару, так сказать. Хотя, конечно, без меня он повторить этого не сможет — никогда, ни за что. И не совсем, конечно, на шару — а за мою жизнь, по сути. Такой размен. Однако помню я очень хорошо, как всё это досталось мне...

Как я уже говорила, в этом смысле Глеб у нас был бог. Настоящий, без преувеличения — тот, кто мог вломиться на любой сервер, обойти любую защиту, взломать что угодно. Я восхищалась им — и боялась одновременно, вот такой вот коктейль, не самый полезный. После того раза с порезанными венами он, естественно, никак не мог ко мне подобраться — все его жопили изо всех сил, не давали даже близко подойти. Но он придумал-таки, как.

Звонит как-то. Я увидела его имя на экране — и внутри всё сжалось, как будто кулак закрылся прямо под рёбрами. Сердце ударило сильнее, ладони вспотели. Ответила, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— Алло?

— Ле-ся, — он произнёс моё имя так, будто пробует его на вкус, растягивает каждый звук, смакует. Я слышала в его голосе это — обволакивающее, тёплое, обманчивое. — А что ты сегодня делаешь?

— А что? — я напряглась, пальцы сжали телефон крепче.

— Хотел тебя в гости пригласить, — опять этот голос, мягкий, как будто ничего между нами и не было.

— Зачем? — вопрос идиотский, но я не могла удержаться.

Пауза. Я слышала, как он дышит в трубку — медленно, размеренно, спокойно. Потом:

— Могу рассказать тебе, как я сервера взламываю.

Вот это было предложение. Удар под дых. Я не просто хотела это узнать — я мечтала. Годами. Это был мой личный Грааль, вершина, к которой я тянулась, но не могла достичь. В голове вспыхнула какая-то яркость, как будто свет включили. И вот он предлагает. Просто так. На блюдечке.

— И что ты хочешь? — опять идиотский вопрос, но надо было услышать это вслух.

— Всё, — он ответил без обиняков, прямо, жёстко. — Всё, что захочу.

И если бы это был кто-то другой... Ну вы понимаете — фигня вопрос, не стоило бы даже раздумывать. Но вот с Глебом никогда нельзя было быть уверенной, чем это всё закончится. Он не увлекался бдсм — нет, это было бы слишком просто, слишком предсказуемо, с сейфвордами и правилами. Он был садистом. Настоящим. Ему просто нравилось причинять боль — любыми возможными способами, физически, морально, эмоционально. Он получал от этого удовольствие, истинное, глубокое. Это не злость, не желание наказать — просто вот так устроен.

Я молчала, борясь с собой. В голове проносились картинки прошлого раза — ощущение холода лезвия на коже, вид собственной крови, тёмной и вязкой на белом. Руки затряслись — мелко, почти незаметно, но я их чувствовала.

— Ну давай хотя бы без крови, — выдавила я, голос дрогнул.

— А я подумаю, — ответил он, и в голосе его слышалась усмешка — лёгкая, почти ласковая.

— Только ты всем пишешь, что ты сама поехала и что тебя до завтра не беспокоить.

До завтра. Охереть. Целые сутки. У меня голова закружилась, когда я вспомнила прошлый раз — не знаю, от страха или от нехватки воздуха, я прислонилась лбом к холодной стене — стена была шероховатая, прохладная, и это как-то помогло. Я закрыла глаза. Такие предложения, знаете ли, бывают только раз в жизни. Потом уже может не обломиться. И если отказаться сейчас — я никогда не прощу себе этого. Никогда.

— Хорошо, — услышала я свой голос, будто со стороны. — Приеду.

Повесила трубку, постояла, собираясь с духом. Потом написала всем — Васе, остальным — что еду сама, что меня не беспокоить до завтра. Пальцы дрожали на экране, буквы чуть расплывались. Отправила.

Вася тут же перезвонил. Голос встревоженный — даже в трубке слышно это беспокойство, эти знакомые нотки:

— Лесь, ты честно сама, или он тебе чем-то угрожает?

— Вася, всё нормально, — я постаралась, чтобы голос звучал уверенно. — Мы просто с ним кое о чём договорились.

— Ну если что — звони, сразу, — Вася явно не мог забыть того зрелища. Он же застал ещё вытекающую кровь. Я слышала в его голосе это воспоминание.

Мне было ужасно стремно. Внутри всё сжималось, холодело — то самое ощущение, когда идёшь куда-то и знаешь, что лучше бы не шла, но ноги всё равно идут. Хотелось развернуться и бежать. Но я поехала.

Дверь его квартиры открылась почти сразу, будто он ждал у неё — или смотрел в глазок. Глеб стоял в проёме — высокий, крупный, широкоплечий, накачанный. Футболка обтягивала рельефные мышцы, джинсы сидели низко на бёдрах. Лицо спокойное, даже приятное — вот в этом и была главная хитрость, что лицо у него нормальное, и если не знать, что за ним скрывается, можно и не догадаться.

— Заходи, — он отступил в сторону, жестом пригласил.

Я вошла. Услышала, как за спиной щёлкнул замок — тихо, аккуратно, но я этот звук запомнила. Запах его квартиры знакомый — чистота, что-то мужское, смесь геля для душа и кофе, и ещё что-то своё, неопределимое — просто его запах. Комната большая, светлая, окна во всю стену, за ними город, залитый дневным светом. Красиво. Я подумала — вот парадокс, да.

Он подошёл, сел в кресло перед компьютером — большое, кожаное, со спинкой. Похлопал себя по коленям:

— Иди сюда.

Я подошла, устроилась у него на коленях, почувствовала твёрдость его бёдер под собой, тепло его тела. Он обнял меня одной рукой — не нежно, скорее как фиксируя на месте, — а второй включил монитор. Экран вспыхнул синеватым светом, залил нас обоих.

— Смотри и запоминай, — произнёс он. И начал.

Он рассказывал — подробно, методично, основательно. Показывал строки кода — я видела их, зелёные символы на тёмном фоне, следила за его пальцами, которые двигались по клавиатуре быстро, уверенно, без единого лишнего движения. Объяснял, как работают протоколы, где искать уязвимости, как обходить защиту. Я впитывала каждое слово, каждое движение, старалась запомнить всё до мелочей — откладывала в ту часть головы, где хранится важное. Но воспринимать информацию в таком ракурсе было, мягко говоря, сложновато. Я чувствовала, как он возбуждён — как напрягается подо мной его тело, как стало теплее. Член стоял, упирался мне в спину, твёрдый, горячий даже сквозь ткань джинсов. Но он не двигался, не торопился — выдержка у него была железная. Он умел ждать. Профессионально умел.

— А мы за один день сможем всё охватить? — я не удержалась, спросила, голос прозвучал взволнованно. Хотелось узнать всё, сразу, здесь и сейчас.

Он усмехнулся, я почувствовала, как его грудь дрогнула от смешка:

— Так ты можешь приходить ко мне, когда захочешь.

Сказал это так невинно, будто предлагал попить чаю. Я напряглась, но ничего не ответила. Он продолжал рассказывать, объяснять, даже дал мне попробовать самой — на чём-то лёгком, простом сервере без серьёзной защиты. Я взяла клавиатуру, пальцы задрожали — чуть-чуть, самую малость — но попробовала. Строчки кода, команды, ответ системы. Получилось. Вот этот кайф — когда видишь, что сработало, что ты проникла туда, куда не должна была, — это непередаваемо. Это лучше любых слов.

— Молодец, — он положил руку на мою голову, провёл по волосам. Жест почти ласковый, но я знала, что это обманчиво. Как всё у него.

Часы шли. Информация лилась — я слышала его голос, ровный, спокойный, как у преподавателя, который знает своё дело и не суетится. Записывала, запоминала, переспрашивала. Он был терпелив — удивительно терпелив, учитывая, как он был возбуждён. Но рано или поздно дело должно было дойти до дела...

— Ну так что, ты готова? — он повернул меня к себе, заглянул в глаза. В его взгляде был интерес, предвкушение, это особое внимание, которое хуже безразличия.

Готова ли? Да ни хера я не готова, но деваться уже некуда. Я кивнула.

Он резко поднялся, и я, потеряв опору, едва устояла на ногах — поймала себя руками за спинку кресла, кожа кресла была прохладной. Схватил за руку, потащил к кровати, бросил. Я упала на мягкое одеяло, почувствовала запах его постели — свежее бельё с оттенком его запаха, знакомый, раздражающий.

Он раздел меня быстро, грубо, без нежностей — рвал одежду, не расстёгивал пуговицы, а просто срывал. Трусы разорвал — зачем, непонятно, но он так делал всегда, будто маркировал происходящее как нечто насильственное. И сначала был просто трах — жёстко, быстро, без прелюдий. Он всегда умудрялся сделать больно, даже когда вроде ничего особенного не делал. Просто угол не тот, или сила, или темп — всегда было больно. Я слышала своё дыхание, слышала скрип кровати.

В перерывах было разное. Терпимое, в общем-то. Он курил — я слышала, как он чиркает зажигалкой, чувствовала запах дыма, который плыл к потолку тонкой струйкой. Я лежала, смотрела в потолок, пыталась восстановить дыхание. Потом он взял верёвки.

— Глеб, зачем? — я почувствовала, как страх снова подкрадывается — холодит кожу на руках, на спине.

Он не ответил. Привязал меня — руки к спинке кровати, ноги врозь. Верёвки были жёсткими, синтетическими, врезались в запястья сразу. Стремно, конечно, но что делать. Я не сопротивлялась — бесполезно, да и договорённость была такая.

А потом начался треш.

Он встал, прошёл к шкафу, открыл его, достал что-то. Я приподняла голову, увидела — плеть. Длинная, кожаная, с узлом на конце. Сердце ухнуло вниз, желудок сжался плотным комком.

— Глеб, мы же договорились... — начала я, но он уже замахнулся.

Удар. Боль пронзила спину — острая, жгучая, как будто кожу содрали живьём. Я вскрикнула, дёрнулась, верёвки держали крепко. Второй удар — ещё больнее, кожа горела, будто её поливали кипятком. Я слышала свист плети в воздухе перед каждым ударом — этот звук я теперь не забуду.

— Глеб, ты что, у меня же следы останутся! — я в ахуе и от боли, и от осознания, что каждый удар оставляет след.

— Ну да, и что? — он не остановился. Удар. Ещё удар. Я чувствовала, как кожа лопается, как появляется влажность — кровь или лимфа, — тёплая и неприятная.

— Ну мы же договорились без крови! — я пыталась его остановить, голос сорвался на крик.

— Да ни о чём мы не договаривались, — он произнёс это совершенно спокойно, будто обсуждал погоду. — Я сказал, что подумаю. Вот и подумал.

Ещё удар. Я закричала — не смогла удержаться. Боль была такой, что ни о чём другом думать уже невозможно.

— Глеб, прекрати, пожалуйста! — я была в ужасе, чувствовала, как по спине текут тёплые струйки — кровь, однозначно кровь, тёплая и липкая.

Он остановился. Подошёл ближе, наклонился, его лицо было в нескольких сантиметрах от моего — я видела его глаза, спокойные, внимательные, почти любопытные:

— Ну скажи же мне что-нибудь.

Опа. А на что это намёк? Конечно! Он же в прошлый раз со мной всё отрепетировал — чтобы умоляла, чтобы говорила, какой он охуенный, как хорошо он это делает. Лошара я безмозглая, как же я забыла!

Я собралась — вдох, выдох, проглотила комок в горле, — и начала говорить:

— Глеб, Глебушка, ты такой... ты лучший, ты так умеешь, никто так не может, пожалуйста...

Слова лились сами, на автомате, механически. Я не думала, не анализировала — просто говорила то, что он хотел услышать. Вроде остановился. Отступил, смотрел на меня, изучал — я слышала его дыхание, ровное, медленное. Я выдала весь сценарий, какой только могла вспомнить. И думала — всё, хватит, сейчас развяжет.

Но он опять начал, сука!

Плеть свистнула в воздухе — этот звук, — обрушилась на спину. Я заорала, уже не сдерживаясь, не стыдясь. Боль затопила всё — не было ничего, кроме боли. Только боль, и звук плети, и скрип своих же верёвок.

— А как ты ко мне относишься? — он остановился, спросил это будто между делом, но голос был напряжённым.

Ого. А вот это мы не репетировали. Теперь импровизация? Что сказать?

— Глебушка, ну я же люблю тебя, ну как же ты так можешь, — я говорила это, и где-то внутри, в той части, которая всегда наблюдает со стороны, думала — а ведь если сильно напрячь фантазию, это почти правда! Почему бы мне его не любить? Он же умный, сильный, красивый, талантливый — только вот садист ёбаный.

— Правда? — он спросил с интересом, наклонился ближе, всматривался в моё лицо — читал, проверял.

Не училась я на актёрском, не училась! Но пришлось врать, как могла:

— Глеб, я тебя умоляю, прекрати!

И тут — о слава яйцам! — звонок в дверь. Громкий, настойчивый. Вася! Вася ломится!

Глеб выругался — коротко, зло, — бросил плеть на пол:

— А ты что, его не предупредила?

— Предупредила, — я почти застонала это. Только бы он не ушёл!

Так как дверь у Глеба почти бронированная, массивная, через неё ничего не прокричишь, Вася начал строчить смски. Я слышала, как телефон Глеба вибрировал на столе — снова и снова, настойчиво, не отставая.

Глеб взял телефон, прочитал, и его лицо стало жёстким:

— «Покажи мне Лесю, я не уйду».

— Пиздец какой заботливый, — он произнёс это с презрением, но плеткой больше не бил.

Я почувствовала облегчение — горячее, почти физическое, — хотя спина горела, будто её тёрли наждачкой, и каждое движение отзывалось болью. Он подошёл, начал развязывать верёвки. Руки затекли — когда он освободил их, я не могла пошевелить пальцами, только чувствовала покалывание, как тысячи мелких иголок одновременно.

— Ну и как я тебя в таком виде показывать буду? — он спросил, глядя на меня, и в голосе было что-то похожее на сожаление. Почти человеческое.

— Ответь ему, чтобы проваливал, я сейчас наберу ему, — он взял телефон.

Ой, только бы набрал! И он набрал!

Как только Вася ответил, я заорала — из последних сил, из-под всего, что ещё оставалось:

— Вася, не уходи, он меня тут изуродует!

— Да что б тебя! — Глеб сбросил звонок, бросил телефон на кровать.

Телефон опять завибрировал — Вася строчил смски:

«Впусти, я полицию вызову».

Это, конечно, прогон был — никакую полицию он бы не вызвал. Но Глеб не хотел лишнего шума. Шум — это последнее, что ему было нужно.

«Жди, сейчас открою», — написал он.

— Блять, и что теперь делать? — он повернулся ко мне, в глазах злость и раздражение. — Мы же договорились до утра.

Я молчала. Смотрела на него — на это красивое, спокойное лицо, за которым живёт что-то совсем другое. Молчала и думала: а я выйду отсюда сегодня. Выйду с тем, за чем пришла. И это, наверное, главное.

Пиздец, что бы он со мной сделал до утра!

— Иди в ванную, — он кивнул в сторону двери.

Голос — ровный, почти скучный. Как будто отправляет меня за стаканом воды, а не после того, что только что было. Я быстро, как могла, поднялась. Ноги почти не слушались — каждое движение требовало отдельного усилия, отдельной команды мозга, как будто связь между головой и телом прервалась и работает теперь через плохой сигнал. Поплелась в ванную.

Боже, как больно было двигаться.

Каждый шаг — и огонь в спине, острый, тянущий, расходящийся волнами от позвоночника к рёбрам. Я слышала собственное дыхание — неровное, сквозь зубы — и старалась ни на что не смотреть. На его лицо точно не смотрела.

Закрылась. Щёлкнул замок — маленький, тихий звук, и этот звук почему-то дал что-то вроде облегчения. Хотя какое облегчение, если он там, за дверью, и никуда не делся.

Подошла к зеркалу.

Зеркало было большое, во всю стену, с тёплой подсветкой по периметру — такие ставят, чтобы льстить. Вот только сейчас льстить было нечему. Лицо бледное, глаза чуть красноватые по краям — не плакала, нет, просто так получилось. Губы сухие. Я облизнула их — вкус чужой, металлический, странный.

Повернулась спиной.

Охренеть.

Спина была вся в полосах — красных, вздувшихся, тёмных к центру и розовых по краям, некоторые кровоточили. Я смотрела на своё отражение несколько секунд, просто смотрела — и в голове было удивительно тихо. Потом внутри что-то медленно, методично сжалось — не больно, а как будто кто-то взял и намотал на кулак.

Пиздец.

Да что же за сука он такая.

Включила душ. Выставила прохладную воду, встала под струю. Вода касалась ран — и это было больно, острой, шипящей болью, от которой перехватывало дыхание, — но терпимо. Терпимее, чем думала. Я стояла, опустив руки, и чувствовала, как вода стекает по позвоночнику, по лопаткам, как смывает что-то, что не отмоешь, но хотя бы чувствуешь, что пытаешься.

Пахло его шампунем — мужской запах, хвойный с чем-то едким, смолистым. Чужой запах в чужой ванной. Я дышала через рот.

И тут — голоса.

Я услышала, как открылась дверь квартиры. Звук замка, потом — шаги. Два голоса, оба мужские. Один — Глеб, его я узнаю уже, кажется, по дыханию. Второй — Вася. Мой Вася. Я узнала его ещё до того, как поняла, что узнаю — что-то в тембре, в том, как он говорил, рывками, взволнованно.

Шаги приближались к ванной.

Я успела только чуть повернуться — и дверь распахнулась.

Вася влетел внутрь. Остановился. Увидел меня.

Его лицо — я это видела чётко, как в замедленной съёмке — побелело. Буквально на глазах, как будто кто-то убрал цвет. Глаза расширились — не просто удивление, это был шок, настоящий, физический, когда человек не может сразу соединить то, что видит, с тем, что понимает.

— Вася, как ты вовремя, — я почти прошептала.

И почувствовала, как горло сжимается. Не от страха уже — от чего-то другого. От облегчения такой силы, что оно похоже на боль. Я безумно рада его сейчас видеть — невозможно, неприлично рада, до дрожи в коленях.

— Леся, Лесечка... — Вася стоял в ступоре, не зная, что делать, куда смотреть, куда деть руки. Руки его висели вдоль тела — беспомощные, растерянные. Губы дрожали. Я видела, как у него дёргается угол рта — он пытался что-то сказать и не мог.

— Не уходи, пожалуйста, — я попросила, и голос сорвался на последнем слове. Вот же. Вот.

Глеб зашёл следом.

Неторопливо. Как ни в чём ни бывало — этот его шаг, уверенный, спокойный, который я уже ненавижу. Будто только что не сдирал с меня кожу.

— Она сама пришла, — сказал он, остановившись в дверях. — И сама согласилась.

Спокойно. Без эмоций, без вины, без малейшего колебания в голосе. Как факт, который неинтересно оспаривать. Я смотрела на него и думала: как так можно. Как вообще так можно.

Я выключила воду. Звук душа исчез — и стало резко тихо, почти оглушительно тихо, только слышно было, как капает откуда-то из крана. Взяла полотенце — первое, что попалось под руку, большое, белое, — завернулась в него. Ткань шершавая, жёсткая после стирки, впиталась в раны через секунду — и я поморщилась, потому что это было неожиданно больно, хотя надо было ожидать.

— Я не знала, — сказала я, глядя на Васю. Именно на Васю, не на Глеба. Потому что Глебу объяснять бессмысленно. Он всё знает. Он всё уже решил.

— Почему же не знала, — Глеб возразил, и в голосе — ни малейшего раздражения. Опёрся о дверной косяк, скрестил руки. Смотрит. — Ты сама на всё согласилась.

Технически — да. Технически я сказала да. Но есть же разница между да и ДА ВОТ ЭТО КОНКРЕТНО. Хотя объяснять это Глебу... Да нет. Не буду.

— Полотенце на выкид, — он кивнул на полотенце, которым я была обмотана.

Я уставилась на него. Полотенце ему жалко. Суке.

Вася шагнул вперёд. Я видела, как у него напряглись плечи — весь сжался, потянулся к Глебу. Но тот даже не двинулся с места. Смотрел на Васю с лёгким, почти скучающим интересом. Физическое преимущество было полностью на его стороне — он был выше, шире, плотнее. В нём было что-то такое, что Вася чувствовал даже через воздух.

— Ты что сделал?! — Вася почти кричал. Голос его дрожал от ярости и от чего-то ещё — от бессилия, наверное, которое злит сильнее ярости.

— Дёрнешься — закопаю, — Глеб произнёс это тихо. Тихо — но это была та тишина, которая не требует повторения. Вася замер.

Пауза. Слышно было, как где-то в квартире тикают часы.

Он понял, что самое важное сейчас — забрать меня отсюда. Живую. Вот и вся математика.

— Мы с Лесей вообще-то до утра договорились, — Глеб не двигался с места. Смотрел на Васю спокойно, почти с насмешкой. Насмешка не злая — равнодушная. Хуже злой.

До утра какого дня, интересно?

— Я её забираю, — Вася дрожащим голосом произнёс, и я видела, как он изо всех сил сдерживается. Весь — один комок подавленного желания броситься.

— А я её не отпускаю, — Глеб перегородил путь к двери. Просто шагнул в сторону. Легко, без усилия.

Бля. Что сейчас происходит? Что это значит?

— Леся, — Глеб посмотрел на меня. — Если ты от меня ещё что-то хочешь получить, ты сейчас никуда не пойдёшь.

В его взгляде читалась угроза — и одновременно предложение. Деловое такое предложение. Почти коммерческое.

Я стояла и думала. Лихорадочно, быстро, пытаясь выстроить это всё в какую-то логику. Естественно, хочу. Как вы думаете, можно за один раз всему научиться? Конечно нет. Мы ещё не закончили. Мы не добрались до половины того, что мне нужно. Но если я сейчас уйду — он больше не предложит. Это я понимаю. У него на лице написано.

У меня коленки затряслись — от страха и от осознания выбора, который я должна была сделать прямо сейчас, без времени на раздумья.

Я растерянно смотрела на Васю, потом на Глеба.

— Хорошо, я обещаю... — начал Глеб, и я навострила уши. Это было неожиданно.

— Что обещаешь? — Вася был в таком шоке, что слова выдавливал через силу. Казалось, каждое слово давалось ему физически.

— Ну что больше такого делать не буду, — Глеб произнёс это ровно. Как будто речь шла о чём-то незначительном. О том, что обещает не опаздывать на встречи, например.

Я мысленно споткнулась о слово «такого». А если он придумает что-то другое? Что-то, что не подпадает под «такое»?

— Да не ссы, — он словно прочитал мои мысли. Иногда мне кажется, что он умеет это делать. — Не буду я с ней больше ничего такого делать. Но ты должен сейчас съебать.

Настаивал. В голосе — твёрдость, которую не обходят, а только принимают.

Мне стрёмно дико. Внутри что-то сжималось и разжималось в такт сердцу. Но я же хочу, чтобы он мне всю информацию выгрузил. Это шанс, который может не повториться никогда. Буквально никогда.

— Вася, знаешь... Ты, наверное, иди, — говорю я ему.

И сама слышу, как это звучит. Как это вообще звучит. У самой всё внутри сжимается от страха, от осознания того, что я сейчас делаю.

— Ты серьёзно? — Вася смотрит на меня так, как будто видит впервые. Как будто перед ним не я, а какая-то другая женщина, которой он не знает и не понимает.

— Да. Глеб же пообещал, правда, Глеб? — я перевожу взгляд на него. Ищу хоть какую-то зацепку, хоть что-то, что можно принять за гарантию.

— Правда-правда, — он ответил. Не очень довольно, но твёрдо. Слово сказано — он его держит. Это я про него уже поняла.

— Иди, Вась, иди.

Глеб подтолкнул Васю к выходу. Не грубо — просто рукой направил, как направляют человека, который не знает, куда идти, но должен идти именно туда. Вася оглянулся на меня — последний раз, через плечо. В глазах — вопрос, который он не задавал вслух, потому что уже знал ответ.

— Леся, ты уверена?

— Да, — сказала я.

А про себя думала: да ни хера я не уверена. Совсем.

— Уверена она, уверена, — Глеб буквально выпихнул Васю за дверь.

Дверь закрылась с глухим щелчком.

Тишина.

Я осталась наедине с ним.

Он вернулся в ванную, встал у двери. Смотрел на меня. В его глазах было удовлетворение — спокойное, почти ленивое. Он добился своего. Получил то, что хотел. Это читалось так отчётливо, как будто было написано у него на лице.

Я уже успела найти в ванной халат — лёгкий, короткий, хлопковый. Явно не его размер. Женский. Накинула на себя, завязала пояс. Ткань мягкая, лёгкая — приятная к телу после шершавого полотенца. Пахнет стиральным порошком и чем-то цветочным, едва уловимым.

Глеб смотрел на меня в этом халатике. Взгляд потеплел — не по-доброму, а по-своему, как смотрят на что-то, что принадлежит тебе.

— А откуда у тебя этот халат? — я спросила рассеянно, имея в виду размер. Явно женское, явно маленькое.

— А может, я тебя ждал, — он ответил.

И в голосе — неожиданная мягкость. Тихая такая, почти незаметная, как свет под дверью.

Вот уж неожиданность.

— Хорошо, что ты осталась, — он подошёл ближе. Я ощутила тепло его тела раньше, чем он остановился рядом. — Я второй раз не предлагаю. Иди ложись на кровать.

Пиздец. Интересно, зачем.

— Зачем, Глеб? — я спрашиваю, и внутри уже готовлюсь к худшему. Просчитываю варианты.

— Ну смажу тебя чем-нибудь, — он произнёс это почти ласково. Успокаивающим таким тоном. Как врач.

— Чем? — я реально уже не знаю, чего ожидать. У него такая фантазия, что любое «чем-нибудь» может оказаться чем угодно.

— Ложись, не дрейфь, — он кивнул на кровать. Уверенно, без вопросительной интонации.

А что мне делать?

Иду. Ложусь на живот. Осторожно, медленно — стараюсь не задеть спину лишний раз, потому что каждое неловкое движение отдаётся горячей волной. Одеяло мягкое — тяжёлое, приятное, из какого-то качественного материала. Пахнет им. Этим его запахом — сложным, мужским, который я не могу разобрать на составляющие, и который теперь ассоциируется у меня одновременно с ужасом и с чем-то ещё, чего я не могу объяснить и не буду пытаться.

Он подошёл. Сел рядом, и кровать слегка просела под его весом. Я это почувствовала через матрас — вес его тела, близость. Открыл какую-то баночку. Запах резкий, пронзительный — антисептик, йодовый, с чем-то охлаждающим.

Нанёс на пальцы. Потом — аккуратно, почти нежно — начал смазывать раны.

Прохлада мази расходилась по коже, снимала жжение. Он делал это медленно. Внимательно, как человек, которому важно не пропустить ни одного места. Не торопился. Молчал. Только слышно было его ровное дыхание и редкое позвякивание крышки о край баночки.

Я лежала и думала — что это? Что это вообще за человек такой?

— Спасибо, Глеб, — я сказала это честно. Без иронии, без второго дна. Просто — спасибо.

— Спасибо некрасиво, — он ответил, и я почувствовала, как его рука замерла на моей спине. Ненадолго. Потом продолжил.

Ну блин. И что же теперь?

— Ладно. Пойдём чаю попьём, — он похлопал меня по плечу. Аккуратно, чтобы не задеть раны. Это был совершенно неожиданный жест — бытовой, почти домашний.

Охренеть. Какое шикарное предложение — впервые за весь этот ёбаный вечер.

Мы действительно пошли на кухню.

Кухня была просторная — светлая плитка, тёмные столешницы, окно с жалюзи, закрытыми наполовину. На плите — чайник из нержавейки, тёмный от многолетней эксплуатации. Глеб поставил его молча, не спрашивая, что я хочу, — просто поставил, и всё. Я прислонилась к стене и наблюдала за ним. Он двигался в своей кухне без лишних движений — знал, где что стоит, не смотрел по сторонам.

Налил. Поставил передо мной чашку.

Я обхватила её ладонями — горячая, почти обжигает, — и почувствовала, как тепло разливается по пальцам. Поднялось по руке. Что-то в этом тепле было — успокаивающее, простое, живое.

Мы сидели молча.

Пили. Он действительно больше ничего со мной не делал. Вернее, конечно, не совсем ничего... Но ничего такого. Мы просто сидели и пили чай в его кухне, и это было так нелепо и так странно, что я почти засмеялась. Почти.

В итоге он говорит:

— Пойдём спать.

А мне бы только съебать побыстрее отсюда!

— Глеб, я бы домой поехала, — пытаюсь спрыгнуть с этого крючка. Говорю осторожно, но внятно.

— Мы до утра договорились, — он напоминает. В голосе нет угрозы, но есть настойчивость. Спокойная, непробиваемая.

— Так поздно уже, — пробую ещё раз.

— Но ещё не утро, — резонно возражает Глеб.

Не поспоришь.

В итоге он укладывает меня с собой спать.

Ну бля. Неожиданность за неожиданностью.

Кровать у него удобная — широкая, с хорошим матрасом, который принимает тело и не давит. Одеяло лёгкое снаружи, но тёплое — из таких, которые не жарят, а просто согревают. Он укрывает меня, заботливо поправляет край одеяла. Я лежу на боку, спиной к нему, и жду. Слушаю. Чувствую, как постепенно успокаиваются мышцы, которые были натянуты весь вечер — медленно, неохотно, но успокаиваются.

Он ложится рядом.

Осторожно проводит рукой по моей спине — едва касаясь, кончиками пальцев, там, где нет ран. Лёгкий контакт, почти невесомый. Ой-ой. Что это значит?

Рукой проверяет, мокрая ли я. Просто так, без предупреждения — скользнул пальцами. Я напряглась, тело собралось в струну.

— Хочешь кончить? — он спрашивает это неожиданно. Почти небрежно, как спрашивают, хочешь ли ещё чаю.

Я, честно говоря, ничего не хочу. Просто хочу, чтобы это всё закончилось. Но что говорить?

Молчу.

Он не ждёт ответа. Подкладывает под меня одеяло — чтобы было помягче, чтобы не давить на спину. Этот жест — практический, продуманный — я запоминаю. Потом начинает. Пальцы его умелые, знающие. Он не торопится. Делает всё медленно, методично, с каким-то особым вниманием — как будто это ритуал, в котором важен каждый шаг. Я чувствую, как напряжение постепенно уходит. Как тело отзывается, несмотря на страх и боль и усталость. И — кончила я. Сильно, ярко, неожиданно для себя самой — так, что на несколько секунд перестала дышать.

Умеет он, оказывается, не только плеткой пользоваться. Умеет хорошо. Очень даже хорошо.

— Придёшь ещё? — он спрашивает, обнимая меня, притягивая к себе. Его рука тяжёлая на моей талии. Тёплая.

Стрёмно мне жутко. Но я говорю:

— Конечно.

Потому что мы с ним не закончили ещё с серверами. Совсем не закончили.

Он заснул быстро — его дыхание выровнялось, стало ровным и тёплым на моём затылке. Рука тяжёлая и горячая у меня на талии. Я лежала и слушала тишину квартиры — редкий шум машин с улицы, далёкий чей-то смех, потом снова тишина. И думала: ебать-тарахтеть, какие причуды природы.

Я тоже в итоге вырубилась.

Он меня валерьянкой напоил — я это поняла уже потом, по характерному привкусу в чае, который слишком поздно осознала. Спала я хорошо. Глубоко, без кошмаров, без того тревожного полусна, когда каждые полчаса просыпаешься и слушаешь темноту. Просто провалилась — и всё. Даже странно было, когда проснулась: несколько секунд не могла понять, где я, почему пахнет чужим, почему потолок не такой.

Потом вспомнила.

А утром Глеб приготовил завтрак.

Яичницу — с помидорами, с зелёным луком. Тосты из тёмного хлеба, поджаренные до хрустящей корочки. Кофе — настоящий, не растворимый, запах шёл с кухни ещё до того, как я встала. Тёмный, густой аромат, который проникает в голову сразу и будит лучше всяких будильников.

Охереть.

Но приятно, блин. Неожиданно и приятно.

Я сидела на кухне, завёрнутая в тот самый халатик — ела, держала кружку с кофе двумя руками и думала. Смотрела на него краем глаза, пока он стоял у плиты и возился с чем-то там ещё. Спина прямая. Движения точные. На кухне он такой же, как везде — без лишних движений, без суеты. Делает то, что делает.

Что же это за человек такой? Садист, который умеет быть нежным. Монстр, который готовит завтрак. И почему, блять, мне это нравится?

И всё-таки вернёмся к Паше.

— Паша, ты же понимаешь, что без меня ты всем этим объёмом информации воспользоваться не сможешь, — напоминаю ему я.

Голос звучит ровнее, чем хотелось бы. Это привычка — скрывать напряжение за интонацией. Каждое слово даётся мне с усилием, которое я не показываю. В горле сухо, язык чуть прилипает к нёбу.

— Догадался, — отвечает он.

Я ловлю его взгляд в зеркале заднего вида — тёмный, непроницаемый. Зрачки сузились до острых точек. Он не злится и не боится — он думает. Это видно по тому, как он держит руль: двумя руками, чуть напряжённо, но ровно.

Замечаю мой ноутбук на соседнем сиденье. Матовый серебристый корпус отражает проблески уличных фонарей — желтоватые вспышки, одна за другой. Хорошо. Вадик сможет отследить моё местоположение, если что. Хотя... кажется, за нами уже тянется хвост. Странно, но это почти обнадёживает.

— Паш, а ты заметил? — показываю я на машину позади нас.

Тёмный седан — держится на трёх корпусах позади, не приближается и не отстаёт. Как привязанный невидимой нитью. Равномерно, профессионально.

— Заметил, — произносит Паша так, что по спине пробегает холодок. Одно слово, но интонация в нём — как лезвие. Воздух в салоне сгущается, становится вязким. Я слышу своё дыхание.

— А ты меня тоже слила? — в голосе звенит ярость, зажатая в узкую щель спокойствия. Пальцы его сжимают руль — костяшки белеют, проступают под кожей острыми бугорками.

Что ответить? Ну, конечно, слила. Я что, главного исполнителя Вадику не озвучила бы? Только что говорить теперь? Молчу. Чувствую, как пересыхают губы.

Паша пытается оторваться от хвоста. Мотор рвёт — резкий звук, почти злой, — машину бросает вправо, потом влево. Меня швыряет из стороны в сторону, ремень безопасности врезается в плечо, в рёбра. Я держусь за ручку над окном — холодный пластик, пальцы скользят.

И ему это удаётся. Пиздец. Преследователи растворились в городском потоке — как сахар в горячей воде, исчезли, не оставив следа. Везёт меня в какой-то дальний загород. Асфальт под колёсами сменяется грунтовкой — машину начинает подбрасывать на ухабах, я стукаюсь плечом о дверцу.

За окном мелькают силуэты деревьев — чёрные, корявые, похожие на кривляющихся великанов, которые машут руками. Темнота за стеклом живая. Фары выхватывают полоску дороги впереди — и больше ничего.

Дом практически в лесу.

Да, блять, когда же я отдохну наконец ото всего этого?

Что это за избушка на курьих ножках? Впрочем, нет — присмотревшись, вижу вполне добротное строение. Цельное бревно, тёмное от времени и смолы, потемневшее неравномерно — там, где дождь, темнее, там, где солнце, светлее. Пахнет хвоей и сыростью. Где-то совсем рядом шумит ручей — монотонное, низкое журчание вплетается в тишину, как фоновая музыка.

Наверное, специально прикупил себе для таких вот «особых случаев». Чтобы не слышно и не видно. Чтобы никто не пришёл на крик.

Грубо берёт за руку. Пальцы сжимают запястье с такой силой, что я ощущаю, как пульс бьётся под его ладонью — толчками, частыми. Ведёт в дом. Я не сопротивляюсь — получить по рёбрам или ещё как-то совсем не хочется. Под ногами скрипят старые доски — протяжный, сырой скрип. Где-то капает вода. Запах дерева, старой пыли, чего-то смолистого.

Ну вроде мы как бы уже дружим, а вроде он как бы расстроен.

Сажает в кухне. Жёсткий деревянный стул холодит даже через ткань платья — ощущение сразу, как только сажусь. Стены — в тёмной вагонке, потолок низкий, одна лампа над столом даёт жёлтый, тёплый, но узкий круг света. За этим кругом — полутьма.

Чуть переведя дыхание и собравшись с мыслями, встаю и направляюсь к плите и ящикам. Руки двигаются сами собой — ищут зацепку, любую возможность взять ситуацию под контроль. Хоть какую-нибудь.

— Может, кофейку сообразим? — предлагаю я, как ни в чём ни бывало. И даже улыбаюсь. Уголки губ натянуты, как тетива, но держатся. Во блять — а на актёрских-то не училась. Глебушка вот только тренировал.

— Откуда же ты такая взялась? — смотрит на меня Паша.

Взгляд тяжёлый, обволакивающий — как густая патока, которая медленно накрывает. Тёмная вода в его зрачках колышется. Он смотрит на меня, и в этом взгляде — что-то, что я не сразу могу назвать. Интерес. Настоящий, не деловой.

А я начинаю искать турку. Открываю шкафчики — петли скрипят протяжно, внутри пахнет старым деревом и пряностями, то ли кардамоном, то ли анисом. Нахожу джезву — небольшую, медную, потемневшую. Нахожу кофе в жестяной банке. Надо же как-то успокоиться, взять паузу, выдохнуть.

Он подходит сзади.

Слышу шаги — тяжёлые, медленные. Ощущаю тепло его тела за спиной ещё до прикосновения. Чувствую запах — парфюм, что-то резкое и чуть сладкое, незнакомое. И задирает платье.

Прохладный воздух касается кожи бёдер. Лёгкий, почти невесомый.

Ну да — Миша просил надеть платье утром. Такая же была идея. Надо же — как говорится... Мысли сходятся. Хотя, конечно, не совсем.

Конструктивнее, чем остальное.

Вставляет — и ощущение наполненности, распирания, жар разливается волнами. А мне нравится. Тело отзывается само, бёдра подаются навстречу. Подмахиваю, чувствую, как внутри нарастает сладкое напряжение. Потом замираю — сознательно останавливаю движение, чтобы не кончил слишком быстро, чтобы растянуть время. Геолокация-то у Вадика есть. Очень на него надеюсь.

Засаживает на полную глубину и тоже останавливается. Полностью внутри. Держит, крепко прижимая за талию — пальцы впиваются в кожу, оставляют следы. Целует сзади у основания шеи — губы горячие, влажные, дыхание обжигает. Мурашки рассыпаются по коже, стекают вниз по позвоночнику.

Ну хорошо же.

Начинает разминать попку — пальцы медленно кружат, надавливают, проникают. Ощущение другое — более острое, на грани боли и удовольствия. Как-то и там всё тип-топ — тело расслабилось, приняло, открылось. Тут чем дольше, тем лучше. Время тянется — секунды превращаются в вязкий мёд.

Кончил. Чувствую, как волна проходит через его тело и отдаётся во мне пульсирующими толчками. Прижимает крепче — ребра давят на край столешницы, дерево твёрдое под ладонями. Целует в шею, в то чувствительное место под ухом. Хорошо, блин. Тепло разливается по телу, мышцы размягчаются.

— Паш, у тебя есть отличный вариант — сваливать прямо сейчас, — предлагаю я ему реальный вариант развития событий. Голос ещё чуть хрипловат, дыхание не до конца выровнялось.

— Значит, ты со мной, — решает он. Не спрашивает — констатирует факт, как будто решение уже принято, осталось только зафиксировать.

— Ну так я вроде так и предлагала, — отвечаю, выравнивая платье. Ткань скользит по разгорячённой коже.

— Паспорт-то есть? — уточняю, понимая, что без документа никуда не уехать.

— Я твой прихватил, — это прям радует. Молодец какой. Предусмотрительный.

Вызывает такси через приложение. Экран телефона светится синеватым в полутьме кухни. Голубоватый свет на его лице — скулы резкие, взгляд сосредоточен. Вот это я не учла: не хочет светить свою тачку. Умно.

Слава яйцам, ноутбук держит при себе — я краем глаза слежу за серебристым корпусом.

Едем в аэропорт.

За окном мелькают огни — жёлтые, красные, белые, сливаются в мутные полосы. Город снаружи живёт своей жизнью, не зная про нас. Фонари проносятся один за другим. Я смотрю в окно и думаю: как странно. Как всё это странно.

Ближайший рейс — на Анталью.

Аэропорт встречает механическим гулом голосов, шорохом чемоданов на колёсиках, резким запахом кофе из кафешки у входа и дежурным холодом кондиционеров. Слышу объявления по громкой связи — равнодушный женский голос, который называет номера рейсов и выходов. Прошли регистрацию. Идём на посадку. Прям с виду такая парочка — наверное, мило и прилично смотримся. Кто же знает, что там у него за основной вид деятельности. Одет прилично — серый костюм сидит безупречно, рубашка свежая, держится культурно, никакой нервозности в движениях.

И тут я вижу — буквально влетает в зал тот самый Илья.

Вау! Успел!

Лицо красное, взмокшее — явно бежал. Грудь вздымается часто, пиджак перекошен. Ловлю его взгляд — он видит нас и останавливается. Выдыхает.

— Паш, ты иди, а я с ними поговорю — хорошо? — говорю ему.

Он держит ноут в руках. Решает. Глаза бегают — просчитывает риски быстро, профессионально. Сейчас явно на него ничего нет. Но вот не факт, что не появится. Он быстро соображает и оценивает ситуацию — это видно по тому, как меняется его взгляд, как чуть расслабляются плечи.

— Ты мне позвони. Я же тебе сказала, что всё сделаем, — напоминаю ему. Планы у нас были грандиозные. И они никуда не делись. Просто я, в свете последних событий, стрёмаюсь с ним куда-то ехать.

— Ну пока... — он прижимает меня к себе и целует ухо. Прям страстно. Губы накрывают мочку, язык проводит по завитку — медленно, с нажимом. Внутри что-то сжимается. Не от страха — от чего-то другого.

— Пока, — я улыбаюсь, беру его руку и чуть сжимаю. Мол, мир, дружба, жвачка. Мы ж друзья навеки! Ладонь его тёплая, чуть влажная.

Он садится на рейс.

Я иду к Илье — и улыбаюсь искренне. Лицо расслабляется, напряжение спадает само собой, как воздух из шарика.

— Ох, успели, — честно признаётся Илья, вытирая лоб рукавом. — Хорошо, что Вадим Петрович локацию нам дал.

— И правда хорошо, — соглашаюсь я.

Вадик ждёт в своём бумере. Не выходит — видно только силуэт за тонированным стеклом. Я сажусь на переднее сиденье. Кожа сиденья прохладная, почти холодная после тепла снаружи. Пахнет дорогим салоном — смесь кожи и едва уловимого парфюма, что-то восточное, тяжёлое. Дверца закрывается с мягким, сытым щелчком.

Мотор урчит ровно. Машина плывёт по дороге — плавно, бесшумно, как на волне.

— Ну что, всех олигархов перетрахала? — он держит руку на моей коленке. Ладонь тяжёлая, горячая. В голосе нет осуждения — скорее любопытство. Просто для начала разговора.

— Вадя, спасибо!!! Как же я лоханулась, — признаюсь я.

И голос дрогнул. Я слышу это сама — как он дрогнул. Накатила волна благодарности, смешанной с облегчением, такой силы, что на секунду стало трудно дышать.

— Ну, в общем, всё хорошо, что хорошо продолжается. Ты столько материала скинула, что тут на оставшуюся жизнь хватит, — намекает он на контент, который заплатят хорошие деньги. Пальцы поглаживают мою коленку через ткань — лёгкие, круговые движения.

— Да и не только это. Паша как доберётся — так и продолжим ещё одно увлекательное занятие. Перевод денежек через офшоры, — напоминаю я ещё один важнейший пункт плана. Этот пункт никуда не делся.

— Паша... хм... что — хорош? — в голосе Вади что-то звучит такое, что я оборачиваюсь. Он смотрит прямо. Не отводит взгляд.

— Ну... да... — признаюсь. Вадик вздыхает. Грудь поднимается и медленно опускается.

— Лесь, а я с женой развожусь, — как-то грустно говорит он.

Слова падают в тишину салона. Тяжело. Отдельно.

— Почему? — я точно этого не ожидала. Разворачиваюсь к нему всем телом, смотрю в лицо.

— А может, из-за кого? — ну блин. Поворот событий. В груди что-то ёкнуло — маленький толчок, как будто сердце пропустило удар.

— Ты серьёзно? — уточняю я.

Мне нужно увидеть. Понять — правда это или игра. Я смотрю на него внимательно: как он держит руль, как дышит, как смотрит — есть что-то, что люди не умеют контролировать.

— А может, я серьёзно?

Я, честно, от него такого не ожидала. Хорошие у нас отношения. Классные. Но не ожидала. Сердце застучало быстрее, в ушах немного зашумело.

— Я же козёл, Лесь, — признаётся он. Тихо, почти шёпот.

— Ну так вы все такие, — справедливо замечаю я. Пытаюсь сохранить лёгкость — хотя внутри всё переворачивается.

— Просто это же моя была идея — чтобы они тебя нам отдали... — признаётся он. — Я просто так тебя захотел...

Повисает пауза.

Только шум мотора. Гудение шин по асфальту. Где-то снаружи — гудок машины, далёкий, приглушённый стеклом.

— Вадик, так по факту-то получилось, что хорошая была идея, — улыбаюсь я.

Ну, конечно, не совсем это так. Не совсем. Но уж что теперь! Глотаю ком в горле.

— Я квартиру отдельную снял, — опять удивляет меня он. Поворачивает голову, ловит мой взгляд.

— Ну так поехали, — говорю я.

Да уж, какой-то бесконечный у меня трах сегодня получается. Но я рада. Честно. Приятно. Не ожидала. Тело расслабляется — тянется к теплу, как кошка на солнечное пятно.

— Вадь, а я рада. Ты меня приятно удивил, — честно говорю я.

Квартира приятная. Не сильно далеко от центра, в уютном южном райончике столицы. Свежий ремонт — пахнет краской и новой мебелью, тем особенным запахом жилья, в котором ещё никто не жил, которое ещё не успело накопить чужие запахи и истории. Светлые стены, паркет светлый, окно большое.

Я после душа стою в уже готовом для меня халатике у окна. Халат мягкий, тёплый, укутывает с ног до головы — стою и смотрю на улицу. Чуть влажные волосы холодят плечи. За окном — вечер, или уже ночь? Огни домов напротив, движение внизу, маленькие люди на тротуаре. Нравится мне — смотреть в окно. Нравится наблюдать, как свет играет на стёклах домов напротив, как двигаются люди внизу — маленькие, как муравьи, со своими маленькими, срочными делами. И жить мне нравится! Офигенно нравится. И офигенно нравится, что Вадя мне опять продлил это удовольствие.

Что-то Вадя не спешит переходить к активным действиям. Стоит в дверях, смотрит. В глазах что-то сложное — многослойное, как слои в том тёмном взгляде, который я не сразу умею читать.

— Я даже не представляю... Как ты... со всеми ими... и с нами... — ну да. Это про обилие траха в моей жизни после того, как меня лишили девственности. Голос его сбивается — слова застревают, выходят с паузами. Да я и сама не очень представляю. Я просто об этом не думала. А что думать — что от этого изменится?

Удавиться мне никогда не хотелось. Это я уже говорила.

— Не знаю... — честно отвечаю я. Пожимаю плечами — халат сползает, обнажает плечо. Я не поправляю.

— Я тоже виноват, — это он про то, что... Ну да. Мог бы сделать так, чтобы они все от меня отлепились, ещё тогда. Молчу. Что говорить? В жизни бывает много ситуаций, которые, может, и хочется изменить — да не можется уже. Это история. А история, как известно, не имеет сослагательного наклонения.

— А ты хочешь только со мной? — спрашивает Вадик. Как-то неуверенно — в голосе проскальзывает что-то юношеское, незащищённое. Он стоит в дверях и ждёт.

— Хочу! — блин, ну конечно хочу. Замоталась я уже.

Отвечаю быстро, решительно — пусть знает, что это правда.

— Так я же не олигарх, — опять как-то скромно. Опускает глаза. Почти смешно.

— Вадь, так это же временно, — намекаю я на то, что всё впереди. Какие наши годы. Естественно, Вадик старше — лет так эдак на двенадцать. Ну и что? Для такой болезни, как олигархия — это ещё не возраст. У него есть уже большой сын от первого брака, который как-то совсем быстро распался. Видимо, по молодости и дурости. А во втором — почему-то никто так и не родился.

— Вадь, а почему у тебя с женой детей нет? — он понимает, что я про ту, с которой сейчас разводится.

— Знаешь, я не просил. А она как-то тоже... не предлагала, — ответил он и сам задумался. Взгляд уходит в сторону, в какую-то свою внутреннюю даль. Пауза длинная.

А я вот тоже задумалась. Это что же значит — от меня ждут вот таких вот предложений? А я-то пока не совсем, так сказать, готова. Ну ладно. Посмотрим. Пока займёмся финансовым обеспечением.

Он берёт меня на руки и несёт на кровать.

Руки крепкие, уверенные — я чувствую себя лёгкой, почти невесомой. Странное ощущение — приятное. Как будто кто-то взял на себя часть веса, который ты несёшь сам. Вадя, как приятно.

И я уже не помню, что было совсем недавно.

Зачем мне об этом помнить? У меня может память короткая, когда надо. Это не недостаток — это навык. Очень полезный навык, кстати говоря.

Глава 30. Вася, как всё было.

Мы, как обычно, собрались у Севы и уже всё, что нужно, обсудили.

У него классная квартира. Большая гостиная-столовая-кухня, как сейчас принято делать — открытое пространство, высокие потолки, панорамные окна. Свет льётся потоками, отражается на глянцевых поверхностях столешниц и полированного пола. Куча диванов и кресел — мягких, глубоких, тех, в которых тонешь с головой и не хочешь вставать. Удобненько. Пахло у него всегда по-особому — дорогой техникой, кожей диванов, чем-то ещё, что я не мог назвать, но что стойко ассоциировалось с этими вечерами.

Сейчас мы уже заправились коксом и ждали. Порошок обжёг ноздри — острая химическая волна, горечь стекла по горлу, и теперь внутри всё вибрировало. Кровь стучала в висках громче обычного, мысли бегали, не задерживаясь, и всё казалось одновременно очень важным и очень простым. Сеня должен был привести куколку. Сева её так расписал, что всем не терпелось.

Вообще-то Сева сказал, что они с Сеней буквально недавно — ну, то есть это был для неё первый раз. Надо же. Как она только согласилась с ними двумя? Ну, Сеня такой лапшедуй, что кого хочешь уломает — он у нас просто профессионал по съёму девчонок. Они на него как на мёд липнут. Голос такой мягкий, улыбка правильная, умеет слушать — ну и всё, готово. Только Сева в самый последний момент сказал, что она не знает, что нас тут пятеро.

Ёлки-палки. Как он себе это представляет? А если она испугается и не согласится? Он сказал, что выпускать её нельзя.

Ну что значит «нельзя» — я вот не понимал тогда. Я до сих пор не уверен, что понимал правильно. Тогда казалось, что это просто слова.

И вот Сеня с ней заходит.

Блин.

Ну точно нельзя было.

Кукла. Настоящая живая кукла — фарфоровая кожа, такая белая, что кажется, светится изнутри. Огромные глаза — зелёные, с золотистыми крапинками, которые я заметил уже потом, когда смотрел вблизи. Губы бантиком, без помады. Волосы — шатенистые, живые, рассыпались по плечам. Лесей зовут. О-ле-ся.

У всех, кажется, ещё больше встало. Воздух в комнате как-то сгустился — стал тяжелее, гуще. Запахло возбуждением и потом, и ещё чем-то, что бывает, когда несколько мужчин смотрят на одну женщину и все это знают.

Она точно испугалась — это было видно сразу. Зрачки расширились, поглотили почти всю радужку. Пальцы сжались — я заметил, как побелели костяшки. Дышала часто, поверхностно — грудь вздымалась под тонкой тканью, неровными рывками. Точно первый раз тогда был у неё. Такое ощущение, что она вот-вот в обморок хлопнется — просто стоит и соображает, что произошло, куда попала, что делать.

А ребята её ещё пугали — мол, соседей нет, кричать нет смысла, а если будет сопротивляться, то свяжут. Голоса уверенные, небрежные. Как будто это нормально — так говорить.

Ну, это они, конечно, переборщили. Блять, да как они это себе представляют? Она же... У неё же анального секса, как я понял, не было ещё. Блять, они все такие возбуждённые, они же её порвут сейчас — кокс делает своё дело, всех несёт, глаза блестят нездоровым блеском, движения стали чуть быстрее и резче обычного.

Я тут сообразил, что надо бы её как-то подготовить.

Сказал ребятам, что пока уведу её в комнату. Они поняли, что я прав — что нельзя так сразу. Надеюсь, они дадут мне хоть немного времени.

Я завёл её в комнату. В спальню Севы — там у него всегда был порядок, несмотря ни на что. Большая кровать с тёмным бельём, торшер в углу, приглушённый свет. У него там были кое-какие игрушки. Ну и гель, естественно.

— Тебя же Леся зовут? — спросил я, стараясь говорить мягче, спокойнее.

— Да, — она еле говорит. Голос дрожит — как натянутая струна, которую задели, и она гудит, не успокаиваясь.

Сеня с Севой её уже до белья раздели. Пиздец какая куколка. Я сам еле держусь — джинсы давят нестерпимо, кровь пульсирует, голова работает плохо. Но надо было взять себя в руки. Хотя бы немного.

— Ляжь на кровать, хорошо? Я кое-что сделаю, а ты расслабишься.

Положил её на живот, расстегнул лифчик — пальцы слегка дрожали. Кожа под руками шелковистая, тёплая, и от каждого прикосновения она чуть вздрагивала — не от удовольствия, от страха. Стянул трусики — кружевные, нежные. Кажется, она вообще не думала, что едет встречаться с кем-то, кроме Сени. Оделась, как девушка одевается на свидание с одним парнем — просто, аккуратно, без второго дна.

Она даже не ответила. Только кивнула, уткнувшись лицом в подушку.

Я решил попробовать сначала массаж — может всё-таки расслабится. Провожу ладонями по спине — от плеч вниз, кожа бархатная, белая, невероятная просто. Чувствую, как под пальцами перекатываются мышцы — напряжённые до звона, как будто она вся — один сжатый кулак. Я стянул майку, но джинсы пока снимать не стал — не то точно не удержусь.

Сел сверху, она опять напряглась. Всё тело как каменное.

— Леся, всё хорошо. Ребята все очень хорошие, всё будет отлично, просто расслабься.

Я наклонился и поцеловал шею — осторожно. Потом ниже по спинке. Слегка раздвинул попочку. Как вкусно пахнет — чистой кожей, лёгким цветочным парфюмом, чем-то совсем юным, незащищённым. О, май год, я сам еле держусь, а она молчит. Слышу только её дыхание — прерывистое, неровное. Она даже не плачет. Просто молчит и дышит.

Потом взял гель и начал аккуратно пальцами — холодная субстанция постепенно согревается от кожи, от тепла. Второй рукой киску глажу, пытаюсь возбудить. Влажность появляется медленно, неохотно. Плоховато пока. Тело её сопротивляется — не специально, просто не успевает за ситуацией.

— Лесечка, расслабься, всё хорошо.

Три пальца входит. Четвёртый добавляю — медленно, осторожно. Только бы они потерпели ещё. Она глубоко дышит — грудная клетка поднимается и опускается, ровно, как должно быть. Ну, вот. Беру член искусственный — поменьше который. У Севы там на любой размерчик. Прижимаю её рукой к кровати и потихонечку — вхожу по миллиметру, чувствуя сопротивление.

— Лесечка, расслабься, всё отлично получается.

Честно говоря, я даже удивляюсь, что она ещё не начала вырываться. Молчит и действительно старается. Ощущаю, как мышцы то сжимаются, то отпускают — она слышит меня и пытается. По ходу, она хорошо понимает, что примерно её ждёт. Вернее, приблизительно представляет. У меня у самого мурашки по коже — ситуация запретная, острая, и это возбуждает сильнее всего остального.

Другой рукой продолжаю — блять, да у неё там узенько так! Надо было ей выпить что-ли дать. Что-то они на неё прям сразу так набросились, даже ничего не предложили.

— Лесечка, а ты какое вино любишь? У Севы вообще всё есть, что ты хочешь?

— Я не пью, — голос глухой, задушенный подушкой. Такой тихий, что я еле разобрал.

Вот это номер. Не ожидал.

— Ну, может, чуть-чуть совсем? — предлагаю снова. Сам, конечно, не останавливаюсь.

— Я вообще не пью.

Тихо. Боится. И это «вообще» — в нём такая усталая окончательность, что мне на секунду стало как-то не по себе.

Тут стучат. Сева заглядывает — дверь распахивается резко, из гостиной врывается шум: чьи-то голоса, смех, музыка. Он стоит в дверях — брюки расстёгнуты, торчит из ширинки, смотрит.

— Ну ты, бля, скоро?

Я нечаянно резко — прям на всю. Она вскрикнула чуть-чуть. Тонко, жалобно. Этот звук — я его помню до сих пор. Прямо в душу.

— Леся-Леся, всё хорошо, я нечаянно.

Но сам держу. Не вынимаю, чтобы она привыкла. Клитор массирую — круговые движения, надавливание. Чувствую, как она слегка отзывается, несмотря ни на что.

— Да сейчас уже. Ну, подождите! — Сева явно не хочет уходить. Стоит, смотрит, тяжело дышит. Она от этого взгляда опять напряглась — и ей больно, слышу, как сдавленно ахнула. Совсем тихо.

— Лесечка, расслабься, всё хорошо.

Целую в ушко, в шею. Кожа солёная от пота.

— Всё — давай её сюда, по ходу дела разберёмся, — настаивает Сева.

Да уж. Они разберутся, конечно. Я аккуратно вынимаю — она вздрагивает, всхлипывает беззвучно. Что делать. Надо возвращаться.

Они тут же обступают её. Пятеро мужиков, и одна она — маленькая, в чужой спальне, в чужом доме. Блять, ну что за дебилы — ну как так можно?

Я до сих пор думаю иногда: ну как так можно. И понимаю, что я сам тоже — как так можно. Это неудобная мысль, и я её обычно отодвигаю.

Вася, как всё было.

Мы, как обычно, собрались у Севы и уже всё, что нужно, обсудили.

У него классная квартира. Большая гостиная-столовая-кухня, как сейчас принято делать — открытое пространство, высокие потолки, панорамные окна. Свет льётся потоками, отражается на глянцевых поверхностях столешниц и полированного пола. Куча диванов и кресел — мягких, глубоких, тех, в которых тонешь с головой и не хочешь вставать. Удобненько. Пахло у него всегда по-особому — дорогой техникой, кожей диванов, чем-то ещё, что я не мог назвать, но что стойко ассоциировалось с этими вечерами.

Сейчас мы уже заправились коксом и ждали. Порошок обжёг ноздри — острая химическая волна, горечь стекла по горлу, и теперь внутри всё вибрировало. Кровь стучала в висках громче обычного, мысли бегали, не задерживаясь, и всё казалось одновременно очень важным и очень простым. Сеня должен был привести куколку. Сева её так расписал, что всем не терпелось.

Вообще-то Сева сказал, что они с Сеней буквально недавно — ну, то есть это был для неё первый раз. Надо же. Как она только согласилась с ними двумя? Ну, Сеня такой лапшедуй, что кого хочешь уломает — он у нас просто профессионал по съёму девчонок. Они на него как на мёд липнут. Голос такой мягкий, улыбка правильная, умеет слушать — ну и всё, готово. Только Сева в самый последний момент сказал, что она не знает, что нас тут пятеро.

Ёлки-палки. Как он себе это представляет? А если она испугается и не согласится? Он сказал, что выпускать её нельзя.

Ну что значит «нельзя» — я вот не понимал тогда. Я до сих пор не уверен, что понимал правильно. Тогда казалось, что это просто слова.

И вот Сеня с ней заходит.

Блин.

Ну точно нельзя было.

Кукла. Настоящая живая кукла — фарфоровая кожа, такая белая, что кажется, светится изнутри. Огромные глаза — зелёные, с золотистыми крапинками, которые я заметил уже потом, когда смотрел вблизи. Губы бантиком, без помады. Волосы — шатенистые, живые, рассыпались по плечам. Лесей зовут. О-ле-ся.

У всех, кажется, ещё больше встало. Воздух в комнате как-то сгустился — стал тяжелее, гуще. Запахло возбуждением и потом, и ещё чем-то, что бывает, когда несколько мужчин смотрят на одну женщину и все это знают.

Она точно испугалась — это было видно сразу. Зрачки расширились, поглотили почти всю радужку. Пальцы сжались — я заметил, как побелели костяшки. Дышала часто, поверхностно — грудь вздымалась под тонкой тканью, неровными рывками. Точно первый раз тогда был у неё. Такое ощущение, что она вот-вот в обморок хлопнется — просто стоит и соображает, что произошло, куда попала, что делать.

А ребята её ещё пугали — мол, соседей нет, кричать нет смысла, а если будет сопротивляться, то свяжут. Голоса уверенные, небрежные. Как будто это нормально — так говорить.

Ну, это они, конечно, переборщили. Блять, да как они это себе представляют? Она же... У неё же анального секса, как я понял, не было ещё. Блять, они все такие возбуждённые, они же её порвут сейчас — кокс делает своё дело, всех несёт, глаза блестят нездоровым блеском, движения стали чуть быстрее и резче обычного.

Я тут сообразил, что надо бы её как-то подготовить.

Сказал ребятам, что пока уведу её в комнату. Они поняли, что я прав — что нельзя так сразу. Надеюсь, они дадут мне хоть немного времени.

Я завёл её в комнату. В спальню Севы — там у него всегда был порядок, несмотря ни на что. Большая кровать с тёмным бельём, торшер в углу, приглушённый свет. У него там были кое-какие игрушки. Ну и гель, естественно.

— Тебя же Леся зовут? — спросил я, стараясь говорить мягче, спокойнее.

— Да, — она еле говорит. Голос дрожит — как натянутая струна, которую задели, и она гудит, не успокаиваясь.

Сеня с Севой её уже до белья раздели. Пиздец какая куколка. Я сам еле держусь — джинсы давят нестерпимо, кровь пульсирует, голова работает плохо. Но надо было взять себя в руки. Хотя бы немного.

— Ляжь на кровать, хорошо? Я кое-что сделаю, а ты расслабишься.

Положил её на живот, расстегнул лифчик — пальцы слегка дрожали. Кожа под руками шелковистая, тёплая, и от каждого прикосновения она чуть вздрагивала — не от удовольствия, от страха. Стянул трусики — кружевные, нежные. Кажется, она вообще не думала, что едет встречаться с кем-то, кроме Сени. Оделась, как девушка одевается на свидание с одним парнем — просто, аккуратно, без второго дна.

Она даже не ответила. Только кивнула, уткнувшись лицом в подушку.

Я решил попробовать сначала массаж — может всё-таки расслабится. Провожу ладонями по спине — от плеч вниз, кожа бархатная, белая, невероятная просто. Чувствую, как под пальцами перекатываются мышцы — напряжённые до звона, как будто она вся — один сжатый кулак. Я стянул майку, но джинсы пока снимать не стал — не то точно не удержусь.

Сел сверху, она опять напряглась. Всё тело как каменное.

— Леся, всё хорошо. Ребята все очень хорошие, всё будет отлично, просто расслабься.

Я наклонился и поцеловал шею — осторожно. Потом ниже по спинке. Слегка раздвинул попочку. Как вкусно пахнет — чистой кожей, лёгким цветочным парфюмом, чем-то совсем юным, незащищённым. О, май год, я сам еле держусь, а она молчит. Слышу только её дыхание — прерывистое, неровное. Она даже не плачет. Просто молчит и дышит.

Потом взял гель и начал аккуратно пальцами — холодная субстанция постепенно согревается от кожи, от тепла. Второй рукой киску глажу, пытаюсь возбудить. Влажность появляется медленно, неохотно. Плоховато пока. Тело её сопротивляется — не специально, просто не успевает за ситуацией.

— Лесечка, расслабься, всё хорошо.

Три пальца входит. Четвёртый добавляю — медленно, осторожно. Только бы они потерпели ещё. Она глубоко дышит — грудная клетка поднимается и опускается, ровно, как должно быть. Ну, вот. Беру член искусственный — поменьше который. У Севы там на любой размерчик. Прижимаю её рукой к кровати и потихонечку — вхожу по миллиметру, чувствуя сопротивление.

— Лесечка, расслабься, всё отлично получается.

Честно говоря, я даже удивляюсь, что она ещё не начала вырываться. Молчит и действительно старается. Ощущаю, как мышцы то сжимаются, то отпускают — она слышит меня и пытается. По ходу, она хорошо понимает, что примерно её ждёт. Вернее, приблизительно представляет. У меня у самого мурашки по коже — ситуация запретная, острая, и это возбуждает сильнее всего остального.

Другой рукой продолжаю — блять, да у неё там узенько так! Надо было ей выпить что-ли дать. Что-то они на неё прям сразу так набросились, даже ничего не предложили.

— Лесечка, а ты какое вино любишь? У Севы вообще всё есть, что ты хочешь?

— Я не пью, — голос глухой, задушенный подушкой. Такой тихий, что я еле разобрал.

Вот это номер. Не ожидал.

— Ну, может, чуть-чуть совсем? — предлагаю снова. Сам, конечно, не останавливаюсь.

— Я вообще не пью.

Тихо. Боится. И это «вообще» — в нём такая усталая окончательность, что мне на секунду стало как-то не по себе.

Тут стучат. Сева заглядывает — дверь распахивается резко, из гостиной врывается шум: чьи-то голоса, смех, музыка. Он стоит в дверях — брюки расстёгнуты, торчит из ширинки, смотрит.

— Ну ты, бля, скоро?

Я нечаянно резко — прям на всю. Она вскрикнула чуть-чуть. Тонко, жалобно. Этот звук — я его помню до сих пор. Прямо в душу.

— Леся-Леся, всё хорошо, я нечаянно.

Но сам держу. Не вынимаю, чтобы она привыкла. Клитор массирую — круговые движения, надавливание. Чувствую, как она слегка отзывается, несмотря ни на что.

— Да сейчас уже. Ну, подождите! — Сева явно не хочет уходить. Стоит, смотрит, тяжело дышит. Она от этого взгляда опять напряглась — и ей больно, слышу, как сдавленно ахнула. Совсем тихо.

— Лесечка, расслабься, всё хорошо.

Целую в ушко, в шею. Кожа солёная от пота.

— Всё — давай её сюда, по ходу дела разберёмся, — настаивает Сева.

Да уж. Они разберутся, конечно. Я аккуратно вынимаю — она вздрагивает, всхлипывает беззвучно. Что делать. Надо возвращаться.

Они тут же обступают её. Пятеро мужиков, и одна она — маленькая, в чужой спальне, в чужом доме. Блять, ну что за дебилы — ну как так можно?

Я до сих пор думаю иногда: ну как так можно. И понимаю, что я сам тоже — как так можно. Это неудобная мысль, и я её обычно отодвигаю.

Сева на диване усаживает её сверху — натягивает, как куклу. Буквально. Сеня тут же пристраивается сзади — она зажата между ними. Губу закусила — вижу, как побелела тонкая линия, как выступила капелька крови. Но ничего не говорит. Сева целует ей грудь — жадно, с причмокиванием.

Ну, может, хоть как-то возбудится.

Глеб и Тёма подходят с двух сторон и пока ей в обе руки дают подрочить. Как-то у неё получается — движения механические, правильные. Она учится прямо на ходу. У меня у самого уже совсем крышу сносит — джинсы мокрые, липкие.

Сеня освобождает место для Тёмы, а сам уже в рот ей даёт — она давится, хрипит, слёзы текут по щекам. Не вытирает. Понеслось.

Она, кажется, сейчас заплачет по-настоящему, но вроде держится. Нет — ну я тоже не железный. И я тоже, конечно, побывал везде. И не один раз. И всё у неё такое узенькое, такой кайф — горячо, влажно, тесно. Ощущения накатывают волнами.

Я вообще не знаю, как она не вырубилась просто. Она-то и не пьёт, и коксом не заправлялась. Не, Сеня предложил — но она в таком испуге отказалась, что он не стал настаивать.

Я не знаю, сколько это всё продолжалось. Долго. Свет за окном погас — наступила ночь, за стёклами огни города стали ближе и ярче. Потом снова посветлело. Серый рассвет полез в щели жалюзи.

А потом я опять чего-то не ожидал.

Сидит еле живая в кресле — кожа серая, под глазами тёмные круги, губы потрескались. Дали ей в ванну сходить и одеться. Волосы мокрые, прилипли к щекам. Сидит — и спрашивает Сеню голосом, в котором нет ничего, кроме усталости:

— Сеня, ты меня домой отвезёшь?

А тут Сева крутит её телефон в руках — экран мигает, отражается в его глазах синеватым. И говорит:

— А ты никуда не едешь.

Она чуть не задохнулась. Воздух застрял у неё в горле — я это видел по тому, как сжались ключицы. Глаза распахнулись.

— Как это?

— А вот так. Не едешь и всё. И не звонишь.

О, блять. Они что, ебанулись? Сколько можно?

Короче, не отпустили они её никуда аж до утра понедельника. А то был вечер пятницы. Коксом назавтра уже никто не заправлялся — но это не отменяло того, что всё равно никто себе отказывать в Лесечкином теле не собирался.

В воскресенье она уже стоит на балконе, бледная. Смотрит вниз, на асфальт далеко внизу. Ветер треплет мокрые волосы, рубашка прилипает к телу. Она стоит очень тихо — не двигается, просто смотрит. Глеб как-то с ней глупо пошутил — мол, полетать хочешь?

Да, блять. Уже на третий день она, наверное, и не знала, что она хочет.

Честно — я даже испугался, что она правда подумает прыгнуть. Тело её качнулось чуть вперёд — и у меня сердце ёкнуло, реально. Физически ёкнуло. Козлы мы, блять. Все. И я в том числе.

Но Сева утащил её в комнату. Поговорить. Ну, чтобы мол молчала, и все дела. Потом крипту ей предложил — во, нездоровая фантазия. А она, оказывается, заинтересовалась. Надо же. Глаза засветились впервые за эти дни — что-то включилось там внутри, какой-то огонёк. Любопытство, расчёт. Она умная, я это понял тогда. Гораздо умнее, чем казалась.

В понедельник Сеня повёз её в Универ — она же на нашем факультете училась, только на первом курсе. Тоненькая, в пальто, с рюкзаком. Шла к машине — и не оглянулась.

И что-то никто не хотел забывать, как всё это так отлично прошло. Тело помнит — хочет ещё. Оказалось, что она здесь в Москве одна живёт, подружек считай нету. До этого с дедушкой и бабушкой жила в Подмосковье. Ну вот — нам повезло. А ей, считай, нет.

В итоге Сева её прессанул. И уже в четверг Сеня опять её привёз.

Может, вы думаете — вот ещё один длинный уик-энд, и всё? Да не всё. Севе пришла в голову охуенная мысль, что никуда она всё равно не денется, и так и будем приятно проводить время — всегда. Пиздец. А что самое главное — никто же не был против. И я тоже хотел. Не так, конечно. Но всё равно хотел. Член вставал от одной мысли о ней.

И деваться ей некуда было. Мы же вообще кого хочешь можем прижать, а уж тем более девчонку восемнадцатилетнюю. Да ещё одну в городе. Без шансов.

Честно говоря, заносило ребят периодически. Кокс — это такое дело. То Севу понесёт — становится жёстким, движения резкие, голос острый. То Тёма вообще слетел с катушек. Я даже не успел опомниться.

У Тёмыча фетиш такой был — любил он очень, чтобы ножками ему член дрочили. Ступнями, пальчиками. Специфическая штука, но, видимо, кайфовая — он об этом мог говорить часами.

А у Лесечки и ножки, и вообще всё просто охуительное. Он её заставлял, чтобы они были в идеальном состоянии. Да у неё вообще всё в идеальном состоянии — кожа гладкая, тёплая, пахнет кремом. Хотя не так, как другие — она не красилась ярко, не одевалась откровенно. Просто следила. Педикюр аккуратный, кутикула убрана, пальчики длинные. Из-за Тёмы она даже не носила каблуки — только мягкую удобную обувь, чтобы стопы не деформировались. Мы-то были довольны. Нам её каблуки и не нужны.

Привычка у неё появилась — всегда ножки закидывать куда-то повыше. На спинку дивана, на подлокотник, на стол. Охуенно сексуальная, знаете ли, привычка. Длинные, стройные. И сразу хочется их раздвинуть — посмотреть, что там между ними.

Так вот. Не знаю, чего его клинануло. Ножки ему не понравились — нашёл какую-то шероховатость, царапину. И стал резко — в ротик ей. Уж не знаю, как так получилось, но, видно, поцарапала она его что ли? Думаю, он сам козёл — с ней такого не бывало, она аккуратная. Разорался, стал оскорблять — слова грязные, оскорбительные, летели пулями, одно за другим.

Я уже хотел его успокаивать — как вдруг Леся ему что-то высказала. Типа «сам мудак».

Он хватает Севин пистолет.

Металл блеснул в свете ламп. Предохранитель — слышу щелчок, резкий и маленький. И к голове ей приставляет. Холодное дуло упирается в висок.

Я охерел. Наверное, все охерели. Комната как будто перестала дышать. Время остановилось.

И орёт — лицо красное, перекошенное, вена на лбу. Слова уже неразборчивые, просто ярость.

Она быстро так сообразила. Голос — ровный. Почти спокойный. Говорит:

— А я думала, что нравлюсь твоей маме.

Я бы такого вообще не придумал. Ни за что. Это правда была — Тёмина мама её несколько раз видела и была от Лесечки нашей в восторге. Думала, наверное, что это Тёмина девушка. Ну или хотела, чтобы это была Тёмина девушка.

И Тёмыч успокоился.

Пушку убрал — опустил руку медленно. Плечи опали. Из него как будто воздух вышел. У всех отлегло — у меня аж в ушах зашумело от того, как выровнялось дыхание. Я пиздец как испугался. И главное, быстро всё так произошло — секунд десять, не больше.

А у Глеба вообще как-то крыша стала подтекать. Ну да — у него травма детская. Маму убили. Утопили. Ужас просто. Но Леся-то причём?

Как-то отдыхали на озере. Вода тёмная, холодная, чуть пахнет тиной и глубиной. Что-то там произошло между ними — я не понял, что именно. И он берёт её и притапливает. Хватает за плечи, толкает вниз. И держит под водой — я вижу, как она бьётся, как из воды вырываются пузыри, один за другим. Я бегу — ноги вязнут в мокром песке, не слушаются.

— Глеб, ты что делаешь, отпусти!

Хотел его оттаскивать, но он сам отпустил. Она вынырнула — задыхаясь, кашляя, вода стекает с волос по лицу, по шее. Сева увидел, орёт. Голос срывается. Не знаю, что с Глебом. Он вообще пиздец какой умный. Крутой. Не понимаю, почему у него крыша так потекла.

Он с Лесей как-то так себя вести стал — ужасно просто. Я даже не всё знаю, что он делал. Она постоянно в синяках была после него — фиолетовые пятна на руках, на бёдрах, на шее. Мы стали следить, чтобы он по возможности с ней наедине не оставался, когда никого рядом совсем нет.

Вот как-то в Тае был случай.

Мы же Лесю всегда с собой брали отдыхать. А отдыхать-то мы любили — потусоваться хорошо. То Ибица, то Тай, то Бали, то Монако, то ещё что-то. Деньги были всегда — отрывались. Солнце, море, коктейли, девчонки. Нет, ну мы там девчат, конечно, снимали себе — загорелых, длинноногих. Леся у нас в этом плане иногда даже и действительно отдыхала.

Но проблема была в том, что надо было постоянно за ней следить.

Нет, она-то ничего такого себе не позволяла. Но мужики на неё липли просто непрерывно. Особенно те, что постарше. Мне казалось, что они кончали уже просто от взгляда на неё — не отрывали глаз, слюни текли.

И вот лежит Лесечка наша под зонтиком. Искупалась только — капли воды сверкают на коже, как мелкие бриллианты. Купальник облегает. Солнце на мокрых волосах. А на соседнем лежаке уже какой-то кент устроился. Ничего себе такой, представительный мужчина — дорогие часы, загар ровный. Смотрит на неё.

Надо было срочно расставлять точки.

Я метнулся, сказал, что я её парень, и утащил её в бунгало. Сева, блин, заметил, тоже припёрся и давай на неё наезжать. Мол, как будто это она в чём-то виновата — голос злой, обвиняющий. Он вообще часто так делал, и это всегда было несправедливо, и я это знал, но молчал. Леся попыталась уйти, но Сева толкнул её на кровать — она отлетела, упала на спину. Он сел сверху, раздвинул её руки.

А передо мной ножки её загорелые — кожа золотистая, пахнет солнцезащитным кремом и морем. Я стянул трусики купальные и нырнул в киску — солёненькая, купалась же только. Язык скользит, находит клитор. Потом уже, конечно, и вошёл тоже, когда совсем мокренько стало — тесно, горячо, хорошо.

Ну вот да. Частенько у нас так бывало. По два, по три. Поэтому я и говорю — когда мы девчонок снимали, Леся отдыхала.

После у Севы настроение улучшилось. Стал говорить, как мы её любим и всё такое — гладил по голове, целовал. Вечером потащил её в бар, мол для улучшения настроения. А там снова этот кент. Сидит за столиком — видит её, глаза загораются. Он видит, что я с другой — блондинка с силиконовой грудью висит на мне — и опять к Лесе клеится. Сеня бросил свою чиксу и опять к ней метнулся. Утащил в бунгало — вернулся минут через пять. Быстро. Жалко было бросать, чикса классная.

Она одна там осталась. А потом вижу — Глеб что-то высказывает своей какой-то девчонке, размахивает руками, лицо недовольное. И пошёл. Явно к Леське.

Блин.

Не знаю, что он там делал. Но наутро, чтобы загладить ситуацию, кинул ей крипты — за моральный, так сказать, ущерб. На телефон перевел. Я видел уведомление у неё на экране — цифра довольно большая. Жалко мне Лесечку. А что делать — мы же не можем ему совсем запретить к ней приближаться.

А потом вообще какой-то треш был.

Как-то был свободный день, она по идее должна была в Универ ехать. Я позвонил — что-то хотел спросить по работе. Ну там — может и заехать бы. Она не отвечает. Гудки, потом сброс. Ну, мало ли — хотя она всегда на телефон отвечала. Сева её так застроил: брать трубку всегда, даже в туалете.

Плюс у нас геолокатор её был — приложение на телефоне.

Опять звоню. Опять не отвечает. Смотрю — телефон отключён. «Вне зоны доступа». Последняя локация — её дом. Полез камеру смотреть над входом в квартиру — у нас был доступ. И пиздец.

Вижу — Глеб там стоит. Утром.

А прошло уже больше шести часов. Я в ужасе ломанулся — схватил ключи, побежал. Стучу смсы, чтобы открыл. Он не открывает.

Открываю дверь своим ключом — замок щёлкает.

И пиздец.

Он её связал. Верёвки врезались в запястья, в лодыжки — я вижу красные полосы на коже. И вены ей перерезал — тонкие красные линии на руках, кровь сочится медленно, стекает на пол. Тёмные лужицы на светлом ламинате.

Меня аж повело. Пол качнулся под ногами, в глазах потемнело. Хотел морду ему набить — замахнулся. Но он парень крепкий и выше меня почти на голову. Перехватил мою руку, скрутил. Не получилось.

Я Севе звонить — он орёт в трубку. А чего орать-то — надо делать что-то. Сколько она крови потеряла? Губы у неё синие, кожа восковая, глаза полузакрыты.

Сеня откуда-то притащил капельницу — физраствор, иглы. Мы же не могли врача вызывать. Что говорить? Если сама — то на учёт в психушку, а если сказать, что это Глеб — то это уже статья. Уголовная. Ну, пиздец какой-то. Ну что у него с крышей-то?

И ещё другой трешовый случай был.

Пишет Леся всем смс, что мол поехала к Глебу, сама, и не кантовать их до утра. Сообщение пришло днём — часа в два. Мне плохо аж стало. Желудок сжался в комок. Что он там с ней до утра сделает? Фантазия рисовала картины одна страшнее другой.

Я перезвонил, уточнил, уверена ли, что всё нормально.

Сказала, что договорились о чём-то. О чём интересно? Как он её уломал, ума не приложу — Глеб не самый обаятельный, скорее наоборот. В нём что-то такое есть, что заставляет чувствовать себя немного меньше, чем ты есть.

Я ждал. Она не звонит. Опять не отвечает — телефон молчит, экран чёрный. Поехал к Глебу. А дверь-то у него бронированная — толстая, тяжёлая, замок с тремя ригелями. Стою под дверью, пишу смсы. Мол, покажи Лесю, не уеду, пока не увижу.

Он в итоге перезванивает. Голос ровный, даже весёлый.

— Поговори с ней.

Даёт ей трубку.

Дыхание частое. Голос дрожит:

— Вася, не уходи. Он меня изуродует.

Страх настоящий. Животный. Я это слышу — через телефон, через шипение связи. Кровь застыла в жилах.

Я пишу, что полицию вызову. Прогнал, конечно — но надо было что-то писать, чтобы открыл. Давить, угрожать.

В итоге открыл.

Вхожу. Слышу воду в ванной — шум льющейся воды, пар валит из-под двери. Бегу туда. Она под душем стоит — вода стекает струями, спина к двери. И я вижу эту спину.

Я просто дар речи потерял. Стою. Смотрю. Он какой-то плёткой её исполосовал — красные рубцы, тёмные, вздувшиеся, кое-где кожа лопнула, сочится сукровица. Вода смывает её и снова. Вода розовеет у стока.

Она в полотенце заворачивается — руки дрожат, но молча. Не смотрит на меня.

А он говорит:

— Полотенце на выкид.

Полотенце. Он. Пожалел. Полотенце. А спину её не пожалел. Сука ебаная.

И тут совсем пипец. Он ей говорит: если она уйдёт, то больше ничего от него не получит. Это потом выяснилось — он её учил серверá ломать. Вернее, учил. Оно же за несколько часов не расскажешь — тут недели нужны, месяцы.

И тут она, испуганно, но говорит:

— Вася, иди.

Смотрит на меня — глаза большие, мокрые. Решительные. Такие два противоречия в одном взгляде, что я не знал, что делать.

— Ты уверена?

— Да.

Глеб пообещал больше ничего не делать — поднял руку, как клятву давал. И вытолкал меня. В грудь толкнул, захлопнул дверь.

Я до утра дико перенервничал. Еле заснул — ворочался, каждый шорох — вздрагивал. Но вроде правда больше ничего не было. Ну, кроме секса, естественно. Это уже как данность.

Пиздец, как мне ему морду хотелось начистить.

Ну что за ёб твою мать с ним такое? Ну вроде же нормальный парень. Умный. Пиздец какой крутой. Ему вообще равных нет просто. У нас, в принципе, команда крутая собралась. Но он был вне конкуренции — видел связи там, где другие не видели, решал задачи за минуты, там, где у остальных уходили часы.

И папа у него такой интеллигентный. Политолог, кажется, что-то в этом роде. На реально высоких кругах вертелся — постоянно по заграницам, командировки какие-то. В костюме всегда, галстук, очки в тонкой оправе. Для Глеба делал просто всё. Хотел в Лондон его отправить учиться ещё на первом курсе — но мы уже как-то закентовались удачно, и он решил, что лучше он никуда не поедет. Сразу у нас как-то удачненько всё пошло — проекты, деньги, связи.

А Лесечка вообще классная. Только как-то всё тяжело так складывалось. Для неё.

Потом нас прижали менты. Выследили, суки, материал собрали — папки толстые, фото, видео, переписки. Охереть. И знаете, какое условие поставили помимо того, что мы им, естественно, должны были услуги всякие оказывать бесплатно? Знаете, как охуели?

Чтобы Лесечка наша с ними троими спала. На постоянной основе. Прям так и сказали — в лицо, спокойно, даже не смущаясь. Как что-то само собой разумеющееся.

А что делать? Там на несколько статей было. В особо крупных размерах. И наркоту бы до кучи нахлобучили. Там на самом деле один на неё дико запал — Вадик зовут. Как потом выяснилось — хорошо, что запал. Он её в итоге спасал. Хотя сука мог бы корешей своих не подвязывать. Но власть, она такая.

Там был случай с Тёмой. Долбоёб ещё тот. Он был у Леси — ну, ножки же у неё идеальные для него. Потом они должны были к Севе ехать. А мы ещё до этого ему сказали кокса привезти. И он к дилеру попёрся с Лесей. Зачем взял её, ума не приложу.

Я уже не знаю, чего там этот придурок с дилером не поделил, только он ему пушку к башке приставил. Чёрный ствол, холодный металл — это я потом уже по описанию представлял. А Леся, знаете что?

Ну, у нас всегда ствол в машине был — на всякий случай. Вот она взяла этот ствол, вышла и направляет на дилера.

— Пушку бросай.

Руки не дрожат. Голос твёрдый.

А эта скотина безмозглая берёт и на неё направляет — и стреляет. Выстрел грохнул, эхо пошло по переулку. Благо Тёмыч успел его пихнуть, и он не попал. Пуля ушла в стену, штукатурка посыпалась.

А Лесечка, видимо, автоматически тоже выстрелила. И попала — дилер осел, схватился за живот.

Вот тогда-то Вадик очень пригодился. Помог следы замести. Примчался быстро. Глеб, конечно, камеры вычистил — влез в систему, стер записи. Но ещё следы могли остаться. Гильзы, отпечатки, кровь. Вадик всё убрал. Молодец. Помог.

Нет, мы потом вообще нормально с этими кентами сработались. Взаимовыгодное сотрудничество. Но от Леси они уже отказываться не хотели. Вкус познали.

А потом — суп с котом.

Лесечка наша олигарха сняла! Да так серьёзно сняла, что жить к нему переехала. Мы все затихли — ну, знаете ли, не хочется, чтобы тебе яйца отстрелили за то, что ты трахаешь любовницу олигарха. Деньги, власть, связи — с такими не шутят.

Мы даже стали думать, что может он на ней женится.

Ан нет. Оказалось всё не просто не так, а пиздец как не так.

Очередная сука какая-то попалась. Да что нашей Лесечке так не везёт — как магнит на уродов. Этот заебун, оказывается, своих любовниц подкладывал под своих партнёров, а потом — чтобы точно уж всё конфиденциально было — просто отправлял на тот свет. Без лишних свидетелей. Партнёры-то тоже все олигархи. И компроматик на них насобирал таким образом. Видео, аудио, документы. Сука конченная.

Леся хорошо вовремя догадалась. Нам инфу скинула — на сервер, куда Вадик и Глеб имели доступ. Зашифрованный канал. Вадик, слава богу, опять быстро подвязался и вытащил нашу Лесечку. Реально мужик молодец. Потому что проникнуть в охраняемую резиденцию — это уже было пиздец. Камеры, охрана, собаки.

Она ещё с Пашей закентовалась как-то. А Паша этот и есть тот самый исполнитель — который всех этих девочек на тот свет отправлял. Киллер, блять. Я не сразу всё узнал — всё так быстро начало разворачиваться, когда он пронюхал, что Леся догадалась обо всём.

Вадик её через какого-то своего молодого сотрудника умудрился вытащить. Тот еле успел — буквально минуты. Олигарх этот уже её отдал Паше. И если бы она ему не наобещала кучу бабла срубить с его же хозяина — вообще неизвестно, чем бы всё закончилось. Пуля в затылок, и в реку.

А так Леся, как всегда — всё в лучшем виде вырулила. Голова работает быстро, язык подвешен.

И, слава богу, жива осталась. И ещё столько всего напиздила у этого олигарха, что у нас появился великолепный, просто замечательный план. Документы, пароли, счета. Правда, в этом плане Глеб должен был быть ключевой фигурой — на нём висело куча схем по выводу денег. Ну и серверá — сами понимаете. Паша тоже в теме оказался. Ничего не поделаешь — он нам был нужен.

Паша её пытался увезти в Анталью. Ну, типа с собой, в виде страховки. И вот Вадиков человечек её буквально с аэропорта вытащил. В последний момент. Уехала с Вадиком.

Ну, мы уже не стали ничего спрашивать. С Вадиком, так с Вадиком. Главное — что жива.

И это, знаете, главное. По-настоящему главное.