Научный редактор Алексей Бландов

Покажите мне человека, который останется равнодушным, когда услышит: «Новгород, Новгородская земля…» Такое возможно в двух случаях: или он никогда не бывал в Великом Новгороде, или у него нет сердца. И если даже этот равнодушный, не познавший счастья связи с Новгородской землей — через книги ли, через путешествия, через работу, через искусство, — существует, то он все равно в выигрыше, ведь у него до последнего вздоха есть шанс узнать Новгород.

Для каждого Новгород становится особенным по-своему. Для археолога, будь он сезонный волонтер, приехавший сюда впервые, или маститый член-корреспондент академии наук, копающий здесь десятилетиями, это город, в котором время не ушло в небытие, но законсервировалось и спрессовалось под ногами. Это не просто город, а сохранившийся фолиант, страницы которого исписаны не чернилами, а слоями темной Новгородской земли, который нужно осторожно открыть с помощью лопаты и скребка. Для студента-филолога, приехавшего на практику, это живой учебник, где древнерусский язык и древненовгородский диалект оживают на стенах средневековых храмов, в берестяных письмах и даже в речи старожилов ближайших к городу деревень. Новгород для художника — это постоянно меняющееся полотно, особое северо-западное небо, отраженное в водах Волхова и Ильменя, это бесконечный ресурс света, цвета и фактур. А для путешественника это тридцать семь памятников ЮНЕСКО, замедленный ритм старинных улиц и заряд вдохновения перед возвращением в жизнь большого города.

Для того же, кто здесь живет постоянно, Новгород — это не всегда источник открытий и часто вовсе не место для отдыха и замедления. Новгород — фон для жизни, привычный и глубоко личный. Это повседневность. Но повседневность, в которую органично вплетена история. Здесь прошлое чувствуют кожей, как шершавую поверхность известняково-ракушечной кладки, и видят его каждый день из своего окна. Одним словом, для новгородцев прошлое — это будничная часть настоящего.

^{Новгород Великий, древняя столица Российская. Литография с гравюры XVIII в. «Русские народные картинки» Д. А. Ровинского, 1881–1893 гг.}

^{The New York Public Library Digital Collections}

И это прошлое являет себя не только зримо и материально. Да, мощный культурный слой Новгорода состоит не из одних лишь бревенчатых срубов и предметов быта, оставшихся от прежних горожан. Не только из домонгольской архитектуры и потрясающих музейных коллекций, но и из былин, сказаний, преданий, легенд, которые неосознанно впитываются с детства и постоянно напоминают о себе в книгах, случайных разговорах, городских топонимах, природных явлениях, на экскурсиях…

Безусловно, Новгородская земля не ограничивается Великим Новгородом. Большая ее часть располагается на сельских территориях, поэтому из города стоит сделать шаг в сторону — в новгородскую деревню. В поселениях, разбросанных по берегам Ильменя, Волхова, Мсты, Вишеры, Полисти, чувство слоистости времени лишь усиливается, а мифы прорастают из самой земли, как упрямый иван-чай, — через бревна полуразвалившейся избы на заброшенном участке. Деревенское мифологическое наследие, в отличие от городского, почти никогда не книжное, оно бытовое: его не изучают — им живут. Оно — в быличках[1] о «блудящих» огоньках на «нечистых» местах, в рассказах о почитаемых деревьях и источниках, в обычае оставлять домовому миску молока, в знании специальных слов, чтобы благополучно миновать глухую чащу, в запрете выходить в полночь во двор и в ритуалах, которые защищают от колдунов или снимают сглаз.

Деревенский ландшафт хранит память о древних финно-угорских племенах и новгородских словенах, о карельских переселенцах XVII века, о немецких, эстонских и латышских колонистах, о православных и старообрядцах разнообразных толков.

Новгородская земля никогда не была монолитом, ее пространство исторически складывалось вдоль речных путей и волоков, где смешивались языки, верования и кровь. И даже сегодня сквозь будничную ткань деревенского настоящего проступают узоры совершенно разных эпох и обычаев, создавая ту самую глубину и многоголосие новгородской памяти.

Кто-то может изумиться, еще только прочитав название книги: о каких мифах Новгорода может идти речь? Действительно, в новгородской традиции трудно найти сказания о том, как возникли Вселенная, природные явления и первые люди. Эта книга призывает посмотреть на «мифы» шире, прежде всего — как на тексты, через которые общество выражает свои верования и представления о мире. Такие «мифы» воплощены в легендах, быличках, преданиях, заговорах и других фольклорных жанрах. Конечно, мифология отражена не только в устных рассказах, передаваемых друг другу из поколения в поколение, но и в праздниках, в быту, а также в иных самых разнообразных сферах материальной и духовной культуры.

У этой книги небольшой формат, поэтому я не возьмусь показать новгородскую мифологию во всей ее хронологической глубине. Прежде всего я ставлю перед собой задачу рассказать о мифологических представлениях, бытовавших в Новгородской области в XX — первой четверти XXI века, однако для сравнения в отдельных случаях я привожу примеры из более ранних периодов. Кроме того, важно отметить, что, локализуя свое исследование в современных границах Новгородской области, я все же иногда для наглядности обращаюсь к истории соседних областей: Ленинградской и Вологодской, некогда входивших в состав Новгородской губернии.

Разумеется, основными источниками для реконструкции новгородской мифологии послужили этнографические и фольклорные материалы. При подготовке этого произведения в первую очередь использовались данные архивов: лабораторий фольклора и этнокультурных исследований Новгородского государственного университета, а также архива Новгородского музея-заповедника. Кроме того, задействованы и мои собственные экспедиционные материалы, собиравшиеся в 2018–2025 годах. Архивные и полевые материалы приводятся в сокращении и в моей бережной обработке с сохранением смысла цитат и речевой специфики информантов. Многие из приведенных текстов публикуются впервые.

Важными письменными источниками, приоткрывающими мир мифологических представлений древних новгородцев, безусловно, считаются летописи, берестяные грамоты и граффити на стенах храмов. Более того, для изучения новгородской мифологии я использовала музейные экспонаты, а также результаты, полученные учеными в ходе археологических исследований, и др.

Книга открывается главой о загадочной флоре и таинственной фауне Новгородской земли, где природа и ее обитатели становятся зеркалом, в котором отражаются верования, страхи, запреты, надежды местных жителей. Помимо мифологических историй о растениях и животных, было собрано множество рассказов о представителях так называемой народной (низшей) демонологии: домовых, лесовых, водяниках и других духах. С этими персонажами, и сегодня не теряющими своей актуальности у жителей Новгородской области, вы сможете познакомиться на страницах главы 2. О вере в магическое, о роли колдовства в жизни новгородцев поведает глава 3, а о том, в каком виде является смерть, стоит ли бояться покойников или, наоборот, рассчитывать на их помощь, а также о рае и аде «по-новгородски» расскажет глава 4.

С золотым фондом новгородских классических легенд вы познакомитесь в главе 5 через повествования об известных личностях, связанных с Новгородом. Несмотря на то что обращение к такому понятию, как «легенды», заставляет обычно думать о чем-то архаичном и несовременном, даже сегодня, в XXI веке, на Новгородской земле возникают новые поверья, легенды и связанные с ними обычаи. В этом вам позволит убедиться глава 6. И несомненно, такого рода тексты будут продолжать возникать и впредь, что обязательно через некоторое время спровоцирует появление книги о новых новгородских мифах!

И на этом можно было бы завершить вступительное слово, но уже предвижу недоумение у части читателей: «А как же известный всем пантеон славянских божеств? В какой главе расскажут о древних языческих богах? Всем необходимо узнать больше о дохристианских представлениях новгородцев!»

Специально для вас, стремящихся к мифологическим первоосновам, я написала следующую часть введения книги. И начать придется с разочарования.

Увы, говорить о разветвленном пантеоне языческих божеств новгородцев не представляется возможным в силу того, что не существует ни одного прямого и полного, «представляющего саму языческую традицию источника»[2]. С некоторой долей уверенности ученые говорят лишь о почитании в древнем Новгороде Перуна, Велеса, Мокоши.

Представьте Новгород X века. Над водами Волхова появляется грозный идол Перуна, бога грома (грозы). Если верить «Повести временных лет», он был поставлен здесь наместником князя Владимира Добрыней. И вот новгородцы приносят этому новому деревянному истукану жертвы, как богу[3]. Ученые даже спорят, где именно могло располагаться его изваяние. Самым очевидным для размещения идола кажется всхолмление в верховьях реки Волхов, имеющее созвучное древнему богу название — Перынь. Но если учесть, что культ Перуна ученые связывают прежде всего с военной функцией и князем, а Перынь отделялась от княжеской резиденции (Городища) широким и очень капризным Волховом, то эта малодоступная территория не кажется подходящей для языческого капища[4].

По мнению академика Валентина Янина, изваяние Перуна могло стоять в месте, которое находилось в южной части Славенского конца Новгорода и называлось Холмом[5]. Там и по сей день сохраняется каменная церковь Ильи Пророка XV века, древнейшим предшественником которой был одноименный деревянный храм, сгоревший в 1105 году. А ведь кто такой Илья-пророк? Уж не преемник ли он языческого Перуна? В народном сознании он предстает как грозный святой, который на своей огненной колеснице ездит по небу, «отчего и происходит гром»[6]: «Вот гроза-то была, так это Илья-пророк сердится на черта, он в его-то молнию и пускает, чтоб черта найти. Нельзя на улице быть, черт может войти, а Илья-пророк молнией его и убьет»[7].

Местами для предполагаемого языческого святилища называли также и Детинец, и Городище[8], но, где бы Перун ни стоял, в очень скором времени (если довериться летописи) ему предстояло пасть. Уже через девять лет после водружения идола Новгород был крещен в христианскую веру, а истукана сбросили в Волхов. Символом полного отказа новгородцев от культа Перуна стал эпизод летописи, когда некий питблянин, житель побережья реки Питьбы (до сих пор полноводного притока Волхова), увидев приставшего к берегу деревянного идола, оттолкнул его шестом и произнес: «Ты, Перунище, досыта пил и ел, а ныне плыви прочь»[9]. О том, как легендарный Перун до сих пор мстит избавившимся от него новгородцам, можно узнать из свидетельств самих новгородцев в последней главе этой книги.

^{Вид Новгорода. Гравюра Ван дер Аа с рисунка Н. Витсена, 1719–1728 гг.}

^{Частная коллекция Алексея Финикова}

В паре с Перуном в древнейших русских летописях упоминался «скотий бог» Волос (Велес), покровительствовавший, по мнению некоторых ученых, богатству[10]. В Новгороде, где важную роль играла торговля, Велес наверняка почитался купцами[11]. Предполагается, что, в отличие от Перуна, антропоморфного идола, Волос обладал змеиной природой[12]. Интересно, что и сегодня в народных представлениях существует мифологическое существо в виде змееобразного червя, которого называют волосом и которого некоторые исследователи связывают с дохристианским велесовым культом[13].

Новгородским местом древнего поклонения «скотьему богу» принято считать северную часть Людина конца, где не позднее 1111 года была построена церковь Святого Власия. Интересно, что на Руси святого Власия называли «коровьим богом», а в Новгороде в день памяти этого мученика к его иконе приносили коровье масло[14]. И стоит Власьевская церковь ни много ни мало на Волосовой улице! Как не увидеть в характере почитания святого и названии этого места память о языческом божестве Волосе!

Однако существует мощный контраргумент: Волос — это очень популярная в Новгороде народная форма христианского имени Власий. Здесь Волосом мог быть игумен, купец, да вообще любой новгородец! Например, в берестяной грамоте № 914 середины XI века имя Волосъ дано в перечне других христианских имен (Петра, Павла, Николы, Климента и др.). Поэтому и Волосова улица, и большинство деревень с названием Волосово, скорее всего, не имеют отношения к «скотьему богу», но отсылают к личному имени[15].

По мнению некоторых исследователей, в новгородской традиционной культуре сохранились также отзвуки почитания еще одного божества языческой мифологии — богини Мокоши. Еще в конце XX века фиксировались рассказы о духе в образе женщины, появляющемся в избе по ночам и прядущем кудель. И называли этого духа мокоша, мокуша, мокуш[16]. Уже само это название, как считает Марина Власова, позволяет соотнести его с Мокошью, верховным женским божеством древнего восточнославянского пантеона[17]. Интересно, что слово мокоша, как считает Ольга Черепанова, со временем пережило трансформацию, «в результате чего появилась мокруха, а новое название обусловило и новый признак у персонажа: мокруха оставляет мокрое место там, где посидит»[18], или же «осасывает», делает мокрою кудель[19]. Также некоторые ученые полагают, что после принятия христианства непосредственным продолжением образа Мокоши стал образ Параскевы Пятницы[20].

^{Оклад иконы «Святые Власий и Спиридоний». Неизвестный мастер, XIX в.}

^{© Новгородский музей-заповедник, Великий Новгород}

Надеюсь, этот пассаж о языческих божествах смог удовлетворить интерес взыскующих истоков мифологии. Ну а мы отправимся исследовать более поздние мифологические представления новгородцев. Наше путешествие не поиск «пережитков» язычества: полагаю, что мифологические представления, о которых пойдет речь в книге, могли формироваться без прямой генетической связи с дохристианским прошлым Новгородской земли.

И последнее. Территорию Новгородской области иногда называют Новгородчиной. Знаю тех, кому это слово кажется неблагозвучным, — заранее уведомляю: вам придется не раз встретить его на страницах этой книги. Признаюсь, я сама, прежде пренебрегавшая этим понятием, со временем стала находить его очень уместным и достойным. Оно коренное, основательное, с характером. Оно такое же, как и сама Новгородская земля, — не приглаженное, не лакированное, а настоящее.

Итак, добро пожаловать в мифологический мир Новгородчины!

Эта глава — попытка пройти по зыбкой тропе, пролегающей между миром природы и человеческих верований, где окружающая среда с ее растительностью и животными открывается как текст, полный скрытых смыслов и предупреждений. Мифологические представления о мире флоры и фауны составляют довольно значительный пласт в традиционном мировоззрении новгородцев, я же затрону лишь несколько ярких сюжетов, связанных с растениями и животными. Некоторые из них до сих пор не потеряли актуальности у жителей Новгородчины.

Почитание природы — деревьев, растений и священных рощ — особенность дохристианских верований разных народов. Нет сомнений в том, что практики поклонения деревьям были не чужды и ранним племенам, населявшим Новгородскую землю. Доверимся же предположениям о том, что в славянской традиционной культуре одним из самых почитаемых деревьев был дуб и что ассоциировался он у славян с богом-громовержцем Перуном[21]. Вероятно, и на Новгородской земле дуб был особенным деревом. По крайней мере, мы располагаем очень ранними свидетельствами о почитании этого дерева новгородцами. Датируются они X веком.

Однажды в середине XX века во время археологических раскопок в Неревском конце средневекового Новгорода, недалеко от улицы Великой, был обнаружен старый-старый дуб! Нет, конечно, не целое дерево, а лишь следы его корней. Но даже эти фрагменты указывали на то, что дуб в древности был могучим и величавым.

^{Перунова роща. Картина Н. Симонович-Ефимовой, 1935 г.}

^{© Новгородский музей-заповедник, Великий Новгород}

А рядом с этим мощным дубом археологи нашли культовый комплекс, относящийся к периоду основания города. Обнаруженная большая круглая яма диаметром шестьдесят и глубиной сорок сантиметров с плоским дном была выкопана и засыпана еще до того, как первые поселенцы построили здесь свои усадьбы. Внутри ямы располагались семь деревянных ковшей, установленных полукругом на ребро так, чтобы их содержимое (а пыльцевой анализ показал, что это был мед) стекало в центр. Еще два ковша лежали опрокинутыми в середине ямы. Также были найдены два куска воска, выполненные в форме правильных полукругов[22].

Выявленный комплекс был интерпретирован археологами как следы языческого жертвоприношения, совершенного первыми жителями этого района Новгорода. Новоселы пировали как раз под кроной мощного дуба, возможно рассчитывая на милость громовержца. И в качестве магического акта угощения преподносили Перуну мед, чтобы обеспечить процветание и благополучие на новом месте[23].

О сакральной роли этого дуба свидетельствует еще одна находка: рядом с жертвенной ямой обнаружили остатки двух богато орнаментированных дубовых колонн, которые, вероятно, являлись частью культового сооружения. Предполагают даже, что это была христианская церковь, возведенная еще до официального крещения Новгородской земли[24].

Считается, что с принятием христианства культовые деревья и священные рощи подвергались уничтожению[25]. И все же такого рода объекты фиксировались исследователями в XIX–XX веках и продолжают фиксироваться сегодня. Хотя, наверное, многим странно слышать о культе священных деревьев применительно к современной Новгородской земле. Новгородцы не финикийцы и не друиды какие-нибудь! В действительности почитание деревьев — универсальный феномен, корни которого, по-видимому, лежат в фундаментальных особенностях человеческой религиозной психологии. Поэтому на Новгородской земле подобные сакральные объекты были и есть!

Почитаемые деревья, как правило, располагались не в селении или его ближайших окрестностях, а на участке леса, где обычно находилась еще какая-нибудь святыня: часовня, крест, целебный источник[26]. Чаще всего деревья, обладающие сакральным статусом, можно было увидеть на жальниках — старых могильниках, сопках, заросших вековым лесом[27].

Растущие на жальнике старые деревья, преимущественно ели или сосны, формировали что-то вроде заповедной рощи, где могло находиться и одно особо почитаемое дерево, например дерево с явленной на нем иконой. Сюда приходили по завету, то есть по обещанию (обету), которое давали Богу, когда заболевали или обрушивалось бедствие. И конечно, почитаемому месту приносили жертвы. На ветви чтимых деревьев привязывали как небольшие кусочки ткани, так и целые простыни. Часто приматывали полотенца, косынки, ленты. А еще опускали в дупла деревьев мелкие монеты[28].

Деревья, стоявшие на жальнике, имели неприкосновенный статус, на их порчу существовал строгий запрет. Нарушителей табу настигали наказания, рассказы о которых становились важной частью местного фольклора. Например, известная в Батецком районе раннесредневековая могильная насыпь под названием Шум-гора, о которой расскажем в главе 5, издавна функционировала как местная святыня. Сюда приходили лечиться от головной боли, служить молебны о дожде и слушать «звон колокола провалившейся церкви». По преданию, семья крестьянина, срубившего ель на северном склоне насыпи, поплатилась за это жизнью[29].

Известно, что почитаемые деревья иногда выполняли функцию «экспресс-больницы», куда можно было — в прямом смысле этого слова — поместить заболевшего. Крестьяне применяли такой нехитрый способ избавления от хвори: они протаскивали, «пронимали» больного через ствол дерева. Для этой цели использовались исключительно молодые и крепкие лесные деревья, которые должны были передать крепость и стойкость ослабевшему организму. «Чтобы перенести болезнь на дерево, — писал Дмитрий Зеленин, — русские обычно выбирают молодое сильное дерево, которое растет в лесу. В середине такого дерева делают продольный разрез и через эту щель, расширив ее, протаскивают больного ребенка. При этом для мальчика выбирают дуб, а для девочки — березу или осину»[30]. Пользовавшееся популярностью лечащее дерево стояло и в Череповецком уезде Новгородской губернии. Это была толстая сосна со сквозной дырой в стволе, на ветви которой вешали лоскутки ткани. Больные «ходили к сосне и пролезали в дыру, желая получить исцеление»[31].

С деревом как символом крепости еще были связаны ожидания крестьян в отношении здоровья собственных зубов[32]. В традиционном «стоматологическом» лечении известны такие радикальные способы терапии, как, например, обычай грызть стволы. В роще Леушинского монастыря, располагавшегося некогда на территории Новгородской губернии, росли две древние сосны, прославившиеся способностью исцелять от зубной боли: «…вера в чудодейственную силу этих сосен так укоренилась среди окрестных жителей, что здесь каждый праздник можно видеть по несколько человек, усердно грызущих деревья»[33]. Лечебным было объявлено и одно из деревьев Хутынского монастыря: зубная боль проходила, стоило только «больным зубом откусить небольшую щепу». Так страждущие изгрызли одно большое монастырское дерево, а потом принялись за другое[34]. Страшно подумать, сколько деревьев на Новгородской земле было сгрызено людьми, страдавшими от кариесов и пульпитов и не имевшими доступа к зубному врачу!

Если грызть ствол охоты нет, а зубная боль дает о себе знать, то с деревом можно вступить в сделку: «Ты калина, ты калина, я не буду тебя есть, ты прими мою болезнь»[35]. Этот лечебный заговор реализует известную стратегию обмена: больной обращается к дереву или кусту, прося избавить от зубной боли, взамен обещая, что не нанесет ему ущерба[36]. Нередко такие заговоры сопровождаются поясными поклонами корням дерева[37].

Интересно, что дерево — это постоянно воспроизводимая святыня. Практически любое при определенных обстоятельствах однажды может стать особенным, священным, лечебным. Например, почитаемая на протяжении XX века могилка Марка Пустынника в деревне Миголощи Хвойнинского района относительно недавно обзавелась новым сакральным объектом: опытные паломники стали замечать, что одна из старинных сосен в непосредственной близости от могилы выделяет тепло даже в холодную погоду. И теперь от посетителей этого чтимого места можно услышать, что подвижник Марк и обнимал ее, и «разговор вел с ней все время, всю свою жизнь»[38]. И вот с огромной гладкой сосной уже обнимаются многие приходящие поклониться Марку. Объятия с деревом, наряду с молитвой у могилы и обливанием в источнике, стали обязательной частью программы посещения этого места. Об этом свидетельствует протоптанная к сосне тропинка.

Дерево в традиционной картине мира наделяется и свойствами универсального медиатора: оно одновременно соотносится с божественным, человеческим и демоническим мирами. Дерево — это пограничный локус[39]. Поэтому неудивительно, что деревья в Новгородской области могли служить даже «домами» — «домами» для погубленных некрещеных детей, которые в Холмском районе именовались невидимыми. Бытовало представление, что души таких детей не могут уйти на тот свет и существуют на пограничье между мирами. Невидимые дети обитают в лесах, выбирая дуплистые деревья. А Бог разбивает эти деревья грозой: «Я в детстве не видела расщепанных деревьев. А теперь их так много! А, говорять, много невидимых людей! Вот, которые некрященыи. <…> …Их Господь убиваеть грозой. Поэтому еты деревья и разбиваеть, где оны живут»[40].

Кстати, вместилищем духов в некоторых славянских регионах считалась именно береза, и частое попадание в нее молнии объяснялось как раз этой причиной[41]. Но на Новгородской земле березу почитали скорее хорошим, счастливым деревом. Деревом, оберегающим от зла, от болезней и… от покойников.

Сначала о счастье. В новгородском фольклоре береза — дерево, приносящее неожиданную прибыль. Так, в новеллистической сказке «Два брата и волшебная береза» белая лесная красавица представляла собой хранилище золотых монет и оказалась внезапным источником огромного дохода двух семей[42]. А в сказке «Жена-доказчица» именно под тремя березами главный герой нечаянно обнаружил клад — полный котелок «рублевиков да лобанчиков»[43].

Кроме того, береза помогает вернуть утраченное. Поэтому, вне всяких сомнений, в битве экстрасенсов победили бы те ворожеи, которые прибегали бы в своих магических услугах к березовым компонентам: известно, что на Новгородчине колдуньи вручали прутики от березового веника или кусочек верхнего слоя коры березы тем, кто обращался к ним за помощью в поисках пропавшего животного. И потерявшаяся животинка возвращалась к хозяину[44].

^{Березовый веник. Современная фотография.}

^{Nikolay Shargin / Shutterstock}

Кроме того, во многих фольклорных текстах береза символизирует женское начало. В новгородских песнях береза — олицетворение девушки.

Не березушка ль клонится,Не кудрявая ль поклоняется —Клонится-поклоняетсяДуша красная девица[45].

Также береза непременно участвовала в так называемых навозных днях. В Новгородской земле существовала традиция, когда летом молодежь «навозилась» из разных мест и собиралась в одной деревне для знакомств и совместных вечеров: «…как возят навоз в одну кучу, так и эти съезжались все в один дом»[46]. В такие дни было принято украшать дом цветами и ветвями деревьев, причем береза считалась обязательным элементом декора. В подобном украшении пространства для молодежных встреч прослеживается символика активного пробуждения жизни, а также женского начала[47]. Парни часто именно в такие вечера приглядывали себе невесту.

А в свадебных песнях срубленная береза как раз означает замужество девушки. Такие слова пелись в момент отправления к венцу, когда жениха и невесту вели к свадебному поезду:

Что сломилась березынька с полдеревца,Соезжала Марьюшка с подворья,Стой-ко, стой, березынька, без верха,Живи, живи, батюшка, без меня[48].

Береза также дерево, дарующее здоровье. Поэтому, чтобы все болячки прошли, рекомендовалось парить больного сухим березовым веником и прочитать трижды заговор:

Пресвятая Богородица Мария по миру ходила,Иисуса Христа за ручку водила,К синему морю подходила,Березки ломала, венички вязала,Иисуса Христа парилаИ мне, рабу Божьему (имя),Доброго здоровья оставила[49].

Считалось, что «самые хорошие от болезни» веники нужно ломать «между Иваном и Петром»[50] (если что, звать на помощь Ваню и Петю не надо: имеется в виду период между Ивановым и Петровым днями). Можно, кстати, поменять веник на прут: бить больного березовым прутом еще как приветствуется — болезнь должна обязательно отступить[51]. Лечебно-магическая практика предполагала не только сечение больного, но и более щадящие приемы. Например, широко применялись примочки, полученные как из ветвей, так и из листьев березы. Березовые прутья и зелень варили, а потом с особым заговором прикладывали к ране[52].

Кроме всего прочего, береза — дерево апотропейное, то есть защитное. Ветки березы использовались как оберег против нечистой силы[53]. Например, на Троицу «венчали» коров: вили веночки из березовых веток и надевали их на рога: «…венчали коров вокруг рог, а если лобастая [бодается] — надевали на шею»[54]. Этот ритуальный предмет должен был уберечь скотинку от порчи. На следующий день корову можно было «развенчать». Венок сохранялся в течение года, использовался для лечения скота, для улучшения удоев. Через год венок сжигали или бросали в позем[55].

На Новгородчине праздник Троицы даже иногда назывался Березовым днем[56]: березка была обязательным элементом троицкой обрядности. В субботу, предшествующую Троице, а где-то и в саму Троицу было принято приносить из леса срубленные березовые ветви или небольшие березовые деревья. Их размещали у домов, у хлева, у ворот — буквально везде![57] По окончании праздничных дней березовые ветки оставляли под крышей или на чердаке, потому что они способны спасти хозяйство от пожара[58], уберечь дом от молний, грозы и урагана: «После Троицы березки под крышу торкают, и вихор крышу не своротит»[59]. Кроме того, сохраненными с Троицы березовыми ветками выгоняли скот на пастбище в Егорьев день[60].

Но пока троицкие празднества в разгаре, вся деревня являет собой березовое торжество: березками украшали дворы и улицы, часовни и церкви, окна и двери, а также интерьеры домов. Крестьяне объясняли, что березки «торкают» к окнам и дверям в знак гостеприимства по отношению к умершим родителям: для того чтобы покойные родители, прилетая к дому навестить родных в ночь на Троицу, «садились на березку»[61]. В Хвойнинском районе в этот праздник умерших родных встречали еще более гостеприимно, приглашая их на совместную трапезу: готовили пышное застолье с рыбой, яичницей, киселем, привозили березовые ветки, «и вот эти бярезки, это, обложим весь стол по краям, и скамейки, и стулья — все вокруг стола; покойники приходят — чтобы садились на эти березки»[62].

Действительно, береза невероятно тесно сплетена с поминальной обрядностью. В XIX–XX веках на Троицу во многих местностях Новгородчины вязали небольшие веники из березы-веселки. Так называли березу с ровными шелковистыми листьями без шишек и сережек. Веники несли сначала на праздничную церковную службу, а потом на кладбище[63], где совершался один любопытный обряд поминовения усопших. Принесенными березовыми вениками крест-накрест хлестали, «хлопали»[64] могилы родителей и других усопших родственников, имитируя процесс парения в бане: «Мы паримся, надо и родителев попарить, они тоже париться хочут»[65]. После проведения ритуала веники оставляли на могиле или втыкали в нее[66].

Этот обряд был основан на представлении о том, что необходимо должным образом проявлять уважение и любовь к умершим. В народе верили, что те, кто недостаточно почтительно относится к поминанию предков, могут навлечь на себя их гнев, что приведет к несчастьям и потерям. Интересно, что и в похоронных обрядах часто использовались березовые атрибуты. До тех пор пока тело умершего не было предано земле, в переднем углу дома держали березовое полено, «чтобы в скором времени не увидеть покойника в своем доме»[67]. Часто в гроб усопшему клали подушечку, набитую сухими березовыми листьями[68], или веник из березовых веток[69]. В других восточнославянских регионах на могилах было принято сажать именно березу[70] или втыкать в могилу березовый кол в качестве мер, останавливающих хождение покойника[71]. И как не вспомнить славянскую легенду, повествующую о том, что грешная рука умершего ребенка, некогда ударившего свою мать, перестала высовываться из могилы лишь после того, как ее отхлестали березовой розгой?[72]

Так почему же береза сопровождала наших предков в момент перехода в другой мир? Как правило, от тех, кто практиковал «березовые» обычаи в отношении своих покойных родственников, можно было услышать лишь один ответ на этот вопрос: так принято. Но можно ли в погребениях более давнего прошлого найти следы похожих обычаев? Можно.

^{Берестяная грамота, XII в.}

^{© Новгородский музей-заповедник, Великий Новгород}

Слышишь «береста» — сразу представляешь Новгород! Прямая связь! Ведь именно там было обнаружено первое средневековое письмо на бересте. Во многом ежегодные сенсационные находки берестяных грамот XI–XV веков прославляют Новгород как центр средневековой образованности и поголовной грамотности. Благодаря бересте Новгород не сходит со страниц прессы и продолжает удивлять. Только там «Берестой» могут назвать и отель, и спа-салон, и карту для проезда на автобусе. Береста — это тот материал, на котором, если хорошенько приглядеться, проступают буквы, складывающиеся в слова: новгородская идентичность.

Но береста новгородских археологических раскопок — это не только крошечные обрывки бытовых, деловых и любовных записок. Иногда это целые полотна. Правда, без букв. Чистая поверхность этих находок, однако, не мешает видеть в них послания из прошлого, стремящиеся нам сообщить нечто важное.

Археологи обнаруживают берестяные полотна во многих новгородских захоронениях с XII по XVII век[73]. Береста использовалась в двух вариантах. Первый: в качестве обкладки поверх деревянной колоды, в которой находится покойник. Второй: береста используется как саван, в который оборачивают усопшего перед помещением его в саркофаг. Захоронения с применением бересты были найдены в кремле, на Ярославовом дворище, в Юрьевом монастыре, а также в других местах[74]. В 2024–2025 годах на Иоанновском раскопе возле обнаруженных остатков церкви Иоанна Крестителя было исследовано большое средневековое кладбище XIV–XVI веков с разнообразными гробницами. Из мощного культурного слоя Новгорода были извлечены и деревянные гробы, покрытые листами бересты, и просто берестяные короба с человеческими останками[75]. По всей видимости, обычай использовать бересту в погребениях можно объяснить особенными, магическими, теми самыми защитными свойствами березы.

Не дерево, а куст, но тоже чрезвычайно важный элемент ритуальных практик Новгородчины — это можжевельник, который в народе называют вересом (иногда — вереском). Верес использовался в различных защитных и очистительных практиках.

^{Можжевельник. Рисунок Г. Д. Эрета, 1745 г.}

^{The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, 2009.143.1}

Представьте лес. В нем полутораметровый можжевеловый куст. А под ним… Иисус Христос. В ночь на Великий четверг Он «прилетел» к людям и не покинет землю до Вознесения. Христос спустился «под вересинку»[76], и ветви вереса надежно укрывают его. И вот какая радость: в это предпасхальное время можно к Христу приблизиться, можно к нему сходить, позвать, окликнуть. Для этого надо выйти рано утром, до рассвета, и идти в лес или озимое поле, чтобы «выкричать», «вызвать» или «выгнать» Христа из-под вересового куста[77]. Так, по крайней мере, поступали женщины в Мошенском районе. Они «кричали Христа», исполняя особые песнопения — народные варианты пасхального тропаря «Христос воскресе из мертвых». В каждой деревне был свой распев. Верили, что от пения «Христа» в Великий четверг голос будет громче, сильнее и красивее[78].

А еще в этот четверговый предрассветный час нужно обязательно наломать веток вереса и принести их домой[79]. «Верес обломали — Христа поймали»[80]. Сначала у входа в хлев (на двор) следовало «вторнуть» ветку вереска как оберег скота от призора (сглаза) и болезней. Да и «дома вереску наторкаешь, чтоб не опризорили»[81]. И конечно, чтобы спасти хозяйство от бури и попадания молнии.

Намоченной веткой вереса окропляли всех членов семьи, все помещения в доме, посуду и утварь, а также окуривали вересовым дымом дом и скотину для защиты от нечисти: «Всё духов отгоняли»[82]. Дымящимися вересовыми прутьями обрабатывали и посуду для молока, парили подойники, чтобы лучше была сметана[83]. И сами «окуривались»[84]: в некоторых деревнях существовал обычай прыгать через заслонку печи, на которой дымился верес[85]. Верили, что это действие помогает избавиться от грехов, приносит здоровье и благополучие. Если соберетесь прыгать через верес, то вот слова, которые произносятся перед прыжком: «Господи, благослови! Помоги, Господи, моим детушкам, братьям и сестрам и всему миру!»[86]

^{Вересовый крест на кладбище Пестовского района Новгородской области, 2015 г.}

^{Фотография А. Бландова}

Почему же именно можжевельнику выпала честь быть «Христовым» растением? Возможно, потому, что верес, по народным представлениям, считался тем кустарником, из которого делали розги для бичевания Христа: «А вересом-то, раньше говорили, Иисуса Христа пороли»[87]. Действительно, этот колючий кустарник-долгожитель, ветви которого со временем деревенеют, вполне мог осмысляться подходящим для таких целей. Есть и еще одно народное объяснение. Когда Христа преследовали, спасаясь, он спрятался под кустом вереса: «Христос за вересиночку спрятался и уцелел. Его ловили нечистики»[88]. Как бы то ни было, в народном сознании это растение, которое касалось тела Господа, а значит, оно священно и через него можно получить благодать[89].

Верес участвовал не только в обрядах Великого четверга, но и в обходе скотины на Егорьев день[90] и даже в обрядах Масленицы. В некоторых селениях Новгородской области на Масленицу рубили ветки вереса и делали из них огромный шалаш (да-да, Масленица без чучела — такое бывает!), который на закате поджигали, стараясь, чтобы размер костра превзошел размеры костров соседних деревень[91].

Можжевельник почитался и в легендарном Ильменском Поозерье. Первый выезд на зимний лов поозерской рыболовецкой артели сопровождался множеством обычаев, одним из которых был переход через огонь: ватаман (руководитель артели) получал от жены зажженную вересовую ветку, бросал ее на пол перед порогом, переступал через нее и выходил из избы. То же самое повторяли один за другим все члены артели. Кроме того, вересовым дымом ловцы окуривали невода[92]. Эти магические действия должны были обеспечить защиту артели и их снастей в тяжелых условиях зимнего лова.

Наконец, из «святого» можжевелового дерева делали намогильные кресты. Например, такая традиция до недавнего времени фиксировалась на некоторых старообрядческих кладбищах Чудовского района Новгородской области. Несколько обнаруженных там вересовых крестов были выполнены с зооморфными и орнитоморфными навершиями[93], то есть в их верхней части можно разглядеть вырезанных животных и птиц.

И вот как раз в продолжение — мифологические представления о некоторых видах новгородского животного мира: от пресмыкающихся до летающих!

Мифологические представления о животных

Крокодил

Ну кто не слышал о новгородском крокодиле (коркоделе)?

На заре новгородской истории лютый зверь крокодил обитал в истоке Волхова напротив места, называемого Перынью. Он топил проплывавших по реке и пожирал тех, кто ему не покорствовал. Был он чародеем и построил для «ночных волхований» (магических обрядов) городок в Перыни. Но в конечном счете окаянный чародей-волхв был жестоко побит и удавлен бесами в Волхове. Бездыханное тело крокодила поплыло против течения и было вынесено на берег напротив этого самого колдовского городка. Там «со многим плачем» он был погребен идолопоклонниками по языческим обычаям — с совершением великой тризны и с сооружением высокой могилы. Правда, через три дня земля, где проходил погребальный обряд, провалилась и «поглотила мерзкое тело крокодила»[94]. Такое несколько макабрическое описание новгородского прошлого передает нам «Повесть о Словене и Русе», составленная в XVII веке.

Похожую историю от местного рыбака услышал писатель П. И. Якушкин в XIX веке: «…был зверь-змияка, этот зверь-змияка жил на этом самом месте, вот где теперь скит святой стоит, Перюньской. Кажинную ночь этот зверь-змияка ходил спать в Ильмень-озеро с волховскою коровницею. <…> Новгород окрестился. Черту с богом не жить: Новый город схватил змияку Перюна да и бросил в Волхов. Черт силен: поплыл не вниз по реке, а в гору — к Ильмень-озеру; подплыл к старому своему жилью — да и на берег! Володимер-князь велел на том месте церковь рубить, а дьявола опять в воду. Срубили церковь: Перюну и ходу нет! Оттого эта церковь назвалась Перюньскою; да и скит тоже Перюньский»[95].

Является ли рассказ рыбака вторичным по отношению к книжному повествованию[96], или действительно на протяжении многих столетий новгородцы передавали из уст в уста историю о крокодиле (змияке)? Кого они видели в этом чудовище? Княжича-оборотня, принявшего облик крокодила? Водяного хозяина Волхова? Связывали ли они новгородского зверя с образом Перуна-громовержца?[97] А может, в этом крокодиле и вовсе нет никакого чародейства и мистицизма: вдруг в новгородских водах и впрямь плавала настоящая рептилия, завезенная купцами с берегов Нила для частного зоопарка и сбежавшая во время перевозки?[98]

^{Баба-яга дерется с крокодилом. Из собрания русских народных картинок Д. Ровинского, 1881 г.}

^{The New York Public Library Digital Collections}

Пусть эти вопросы продолжают висеть в воздухе и заставляют нас время от времени ими задаваться! А мы продолжим повествование о рептилиях, опираясь на местные поверья и легенды.

Змей

Рассказывали, что у озера, под огромным валуном, обитал пятиметровый змей — с двумя головами, крыльями и мощным хвостом. Жил он в пещере, выложенной разноцветными камнями. Жители окрестных селений были обязаны кормить его. Они привозили к озеру целые мешки, набитые хлебом, а он их проглатывал. Со временем людям стало тяжело кормить змея. И вот нашелся смельчак, который наполнил мешок не хлебом, а солью и отвез к озеру. Змей, не заметив подвоха, проглотил мешок соли целиком, и его стала мучить сильная жажда. Начал он пить воду из озера, пил, пил, пока в конце концов не лопнул[99]. Вы ведь почувствовали в этом сюжете дух античной мифологии, житийных сказаний и древних былин?

Однако легенда о лопнувшем змее записана относительно недавно, и не в Греции, а в Новгородской области. Ее и сегодня можно услышать от жителей Хвойнинского и соседних районов. В собранных рассказах о змее упоминаются локальные топонимы: село Мошенское, деревня Дворищи, озеро Егорье (Игорь), Змеиный камень. Несмотря на привязку к конкретному месту Новгородчины, легенда восходит к очень древнему и широко распространенному мотиву змея как олицетворения злой силы, представленному практически во всех мифологиях мира[100].

Змей — это хтоническое существо, сидящее у воды и сторожащее вход в иное царство[101], царство подземное, сулящее неземные богатства. Недаром в процитированной легенде говорится об облицовке пещеры разноцветными камешками. Видимо, местные жители считали, что эти камни способны привлечь достаток и благополучие, поэтому активно их использовали в хозяйстве: «Теперь уж этих камешков не осталось. Их брали и клали под печку, когда строили новый дом. Но были они еще недавно, мой дедушка помнит их, видел»[102].

Змей в народных представлениях связан не только с водоемами и с подземельем, но и с воздухом. Это чудовище, сочетающее в себе пресмыкающегося и птицу[103], поэтому в новгородских поверьях c XIX по XXI век встречаются образы не только огромного пещерного змея, но и змея летающего, огненного: «А я-то как глянула на небо. <…> Гляжу, такой летит, как змей… Знаете, змеи летают? <…> И вот с таким хвостом… Огненный!»[104]

Традиционно считалось, что образ огненного змея принимает нечистая сила, ей можно продать свою душу и стать колдуном. За это злой дух оказывает таким людям помощь, например приносит деньги. Поэтому верили, что если какой-нибудь человек внезапно разбогател, то это огненный змей с хвостом ему «денег нанес»[105].

«Жил суровый мужик. Многие часто видели, как к нему в избу, через трубу, влетал дьявол в виде огненного змея. Для бесед со змеем мужик уходил в другую избу, где и запирался. Всего было много у этого мужика, а все он был почему-то недоволен. Наконец приходит к нему смерть. Мужик созывает свою семью и строго-настрого наказывает, чтобы в ту избу никто не смел входить к нему, когда он закричит. Мужик заперся в другой избе, а домашние ждут. Вдруг как закричит! Все побежали в другую избу, а там хозяин лежит мертвый: глаза выворочены, язык вырван и брошен. После смерти этот колдун не один раз являлся ночью церковному сторожу, пока не догадались вбить в могилу осиновый кол»[106].

Верили, что огненный змей навещал и сожительницу графа Аракчеева Настасью Минкину, известную своей неимоверной жестокостью. Минкина, обладая исключительной проницательностью, заслужила среди крестьян репутацию колдуньи: не иначе, «шепталась» с огненным змеем[107].

Но на Новгородчине летающие змеи могут быть не только огненными. Рассказывают и о летающих свистящих гадах! Эти необычные змеи с красными наростами на голове, похожими на петушиные гребешки, чаще всего встречаются в непроходимых чащах леса или на сенокосах. Они со свистом перелетают с дерева на дерево, а иногда налетают прямиком на людей: «Нас, пацанов, взрослые предостерегали: “Не свистите в лесу!” Рассказывали, что змеи живут на холмах. Услышат, что человек свистит, и сразу на него налетают. Как стрела впиваются в тело и сами свистят»[108]. Вы ведь тоже сталкивались с запретом свистеть в лесу?

Со змеем в Средневековье новгородцы ассоциировали яркие космические объекты. В новгородской летописи 1214 года есть «астрономическая» запись: «Змея видели летящего»[109]. Но и крестьянам в XIX и XX веках такое небесное тело, как комета, оставляющая после себя хвост из газа и пыли, напоминало змея, поэтому его именовали звездой с хвостом или хвостатой звездой[110]. Еще верили, что, когда звезды падают с неба, в это же время на землю низвергается и дьявол. Чтобы он не вселился в человека, падение нужно зааминить (трижды произнести: «Аминь»)[111].

Не только кометы, болиды, звезды, но и такое атмосферное явление, как радуга, в представлениях новгородских крестьян — это змей. Вернее, змея. Высасывающая воду из рек и озер, «она, опустив жало свое в воду, набирает в себя воду, а после выпущает, отчего и бывает дождь»[112]. Кстати, во время дождя стоит быть предельно внимательными: на Новгородчине вместе с осадками с неба порой падают разные земноводные, которые по своему обыкновению «как бы циркулируют в универсуме»[113]. Так что во время ненастной погоды поглядывайте на небо и не удивляйтесь, если ваша шляпа внезапно обзаведется украшением в виде змеи.

Змея

Змея — это один из центральных образов новгородской народной зоологии. Она непредсказуема и противоречива, сочетает в себе отрицательные и положительные функции: защищает и вредит, и ядовита, и целебна.

Поскольку змея — хтоническое животное, связанное с нечистой силой, для нее часто использовались табуированные имена. Многие, избегая упоминать змею, звали ее червяком или использовали другие наименования, например гад, гадище, поганик: «…больно страшно называть змеей, я всё погаником и называю»[114]. Был и еще один интересный способ табуизации имени опасного животного: использование зауми[115] — бессмысленных слов из необычных сочетаний звуков. Поскольку произносить слово «змея» считается делом рискованным, в Новгородской области эту рептилию могут называть с помощью загадочного двухсоставного слова, где оба элемента созвучны: шишли-выжли[116]. Эта бессмыслица считается очень сильным средством воздействия на змею: именно звуковой магией и обеспечивается защита от опасности, исходящей от ползучих гадов.

До сих пор общераспространенным на территории Новгородской области является запрет на поход в лес 27 сентября, в день Воздвижения Креста, который считается «праздником гадюк»[117]. Его еще называют Здвижев день, или Здвиженье. В этот день змеи «сдвигаются», собираются в лесу всем своим змеиным царством со змеем-вожаком во главе[118]. Они гуляют, трутся друг о друга, не дают прохода людям[119], визжат, шумят, а потом «уходят в норы клубами на зимовку»[120].

Но если в этот день вы все же оказались в лесу, то используйте приговор, оберегающий от змей и зверей, который был записан в Марёвском районе.

«Правой ногой шагни и остановись, когда в лес идешь. Сделай три земных поклона и скажи:

— Спаси меня, Господи,От зверя несущего,От гада ползущего!Тьфу-тьфу-тьфу (плюнуть через левое плечо)»[121].

Или же можете попробовать следующий боровичский оберег: сорвать два листочка ольхи, положить на глаза — змеи вас не увидят, и вы их тоже[122]. Правда, и грибов в этих ольховых очках вы, скорее всего, не найдете!

^{Листья и соцветия ольхи.}

^{Vario Photography / Shutterstock}

А если змея вас все же укусила, то и на этот случай отыщется целебное средство, потому что Новгородский регион богат на лечебные заговоры от укусов змей. В его репертуаре найдутся магические тексты, позволяющие деликатно, но эффективно вылечить укус: «…попрошу я у змеи: сними свое жигало и кусало»[123].

Однако в ритуальной коммуникации со змеей чаще всего не церемонились и в ход шли самые разнообразные угрозы: «…придет Иисус Христос, возьмет свою острую рипаю, прибьет ваши приплоды, прибьет, приполит и головней прибьет»[124], «…сниму я с тебя двенадцать шкур, сожгу самую тебя и развею по чистому полю»[125] или: «…не будет тебе места ни в лесах, ни в ракитовых кустах»[126].

Обычно вместе с трехкратным произнесением заговора полагалось одновременно кусать больное место или обводить его тремя пальцами — большим, указательным и средним, — сложенными вместе. А по окончании процедуры нужно было трижды плюнуть через левое плечо[127]. Кроме того, к ране часто прикладывали сырую землю, но важно было, чтобы ее цвет совпадал с окрасом змеи: если змея черная — нужна черная земля, если серая — серая. Однако верили, что если змеиный укус пришелся в пятку, то любое лечение бессмысленно: человек все равно умрет[128].

Одной из самых опасных змей считалась змея медного цвета — медяница (меданица, медница, меденица): «медница белая, как самовар, прыгает сзади»[129], жалит невыносимо больно и нередко смертельно. Но слава кошке, которая своей хитростью ослепила ядовитую змеюку и тем самым уменьшила число жертв на Новгородской земле! Рассказывали, что медяница раньше была с глазами, а кошка — без глаз. Однажды кошка пришла к ней с просьбой: «Сестрица, дай глазок на свадьбу сходить, я тебе гостинцы принесу». Медяница в ожидании лакомого куска одолжила ей свои глаза, а та их и не вернула. И с тех пор в мире стало меньше слез! Медянице по слепоте часто не удается ужалить человека. Если бы медные змеи «и доселе были с глазами, в тех местах, где они водятся, в каждом селении десятки матерей проливали бы слезы, теряя от их жала детей своих»[130].

Хотя змей в народе и остерегались, но все же это не мешало их использовать в гаданиях. Для этих целей особенно подходил так называемый червонный гад. Это маленькие серебристые змейки, которые собираются треугольником, или «ремнем», и в этой форме передвигаются с помощью направляющего, вожака. Если видели такую особенную стайку змей, то перед ней расстилали белую ткань, например платок: «…если пойдут на платок, счастье сбудется»[131].

^{Обыкновенная медянка.}

^{Hein Nouwens / Shutterstock}

Интересно, что на Новгородской земле бытовало представление о том, что у змеи есть ноги. Возможно, поэтому по отношению к ней часто наравне с глаголом «ползти» применялся глагол «идти». Свои ноги змея показывает, только когда ее бьют. По цвету ее ног можно было предсказывать будущее: красные сулили пожар, белые — смерть, а синие — богатство[132]. Но вообще, змеям лучше не вредить, иначе можно лишиться своей домашней скотинки.

На дворе змею убивать категорически запрещалось, поскольку верили, что в ее обличье — дух двора, «дворовой хозяин». Дворовой в случае симпатии к домашнему животному не причинял ему вреда, а, наоборот, ухаживал за ним[133], поэтому дворовых змей даже специально подкармливали, оставляя для них молоко. Убийство такой змеи влекло за собой и смерть скота: «И вот когда навоз возили, там гад шел. И этого гада они убили. И вечером корова идет, дурнушкой орет. Как во двор пришла, так сразу упала и пропала»[134].

Иногда корову приходилось забивать самим хозяевам. Это происходило в тех случаях, когда корова переставала «отдавать» молоко. Чтобы установить причину такого поведения, за коровой на выпасе начинали следить. Порой замечали, что в обеденное время к скотинке на пастбище подползала огромная гадюка и высасывала все молоко: «Вылязает змея, корову выдаит — и пошла! Раз, два, три… А потом пришлось корову убить!»[135] «Доенную» змеей корову никто не хотел держать в хозяйстве.

Действительно, в отличие от дворовой змеи, змея луговая в представлениях крестьян — чаще всего существо исключительно вредоносное[136]. Она могла провоцировать заболевания. Корове она обжигала вымя и «доила» у нее молоко с кровью[137]. А у людей вызывала множество желудочно-кишечных заболеваний. Верили, что, уснув в лесу или на пашне, можно не заметить, как в организм через открытый рот вползет змея. Проглоченная змея будет мучить человека, «ворочаясь в брюхе и сося под сердцем»[138]. Практически повсеместно в XIX–XX веках крестьяне были по-настоящему «одержимы гадами», объясняя чуть ли не любые боли в животе проглоченной змеей[139].

Но змея, как крайне противоречивое существо, все же способна и исцелять. Об этом повествует быличка, записанная в 80-е годы XX века в Холмском районе. Один тщедушный сухой мужичок, которого называли чахоточным, без конца кашлял во время работы на сенокосе. Изможденный трудом и болезнью, он решил прилечь на поле и отдохнуть. Лег, уснул. И вдруг откуда ни возьмись — гадюка! Люди, работавшие на сенокосе, увидели, как черная змея заползла в его открытый рот и через какое-то время выползла обратно — белая-белая! Обкаталась о травку и снова к мужичку в рот нырнула. И так повторялось трижды. Когда он проснулся, то ощутил необычайный прилив сил и рассказал, что во сне пил вкусный холодный квас. С тех пор он больше не кашлял[140].

А еще змея исцеляет не только тела, но и отношения. На Новгородчине верили, что если змею высушить и носить с собой, то «всякий будет любить»![141]

Волос

В отличие от змеи, существо, о котором речь пойдет дальше, не вызывало у жителей новгородских территорий никаких положительных ассоциаций. Только тревогу и страх! Этим опаснейшим существом был волос. Волос — тонкий, как ниточка, червь, обитающий в водоемах. Его еще именовали волосом впивным, или волосяником (волосяницей). А несколько таких червяков называли волосье, волосы, волосси. Иногда считалось, что волосси — это не какие-нибудь обычные природные черви, а оставленные лошадью в водоеме волосы, ожившие на следующее лето[142]. Если волос проникнет в человеческое тело, то может вызвать нарывы, язвы или болезнь, разрушающую ногти и кости. Саму болезнь называли волос, волосатик, костоед или ногтоед.

Как подцепить волоса? Легко! Например, искупаться в озере или просто побродить по воде босиком. Волоса можно даже выпить с водой. И тогда он всасывается в человека, пробуравливая ходы и отверстия в толще тканей тела. Иногда волос поселяется в теле человека не один, а целым семейством: с «батьками», «матками», «бабками» и «малыми ребятками», «с дедами, с правнуками, с гостями приходящими»[143]. А вместо лошадиного в теле человека порой может ожить волос любого животного: коровий, овечий, медвежий, волчий волосы[144]. Поселяясь в человеке, они «едят», «колют», «ломят», «гноят»[145] его тело и кости.

Заговор от волоса

Начинай, раба Божия (имя), говорить на черный волос:

«Черный волос, выходи,Белый волос, выходи,Серый волос, выходи.Выходите, батьки,Выходите, матки,Выходите, бабки,Выходите, маленькие ребятки,Выходите, выходите, милые детки.Вам там темно, вам там душно,А здесь вам будет хорошо.Выйди, волосок, на каменный шумок,На сливки, щелочок, на водицу ключевую, озерную, болотнуюС дедами, с правнуками, с гостями приходящими.Всякий волос: сивый волос, русый волос, черный волос,Рыжий волос, лошадиный волос, коровий волос,Волос овечий, волос медвежий, волос волчий,Волос лисий, волос заячий, волос мати.Пресвятая Богородица, выгони все скорби и печали,Взмахни своим крылом,Пусть грызут пени-корени, белые камени — не мое тело.Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь».Записан в 1995 году в Старорусском районе[146]

Чтобы вылечить костоед, нужно было «отлить» или «вылить»[147], то есть вывести, выгнать волос из раны. «Выливали» предполагаемых червей с помощью заговора и сопровождающих его действий. Например, больное место парили или поливали заваренной кипятком золой. «Выводили» волос на свежий творог, на лист ольхи, помазанный сметаной, на жеваный хлеб с солью, «на что он пойдет»[148]. Или же привязывали веточку вереса к больному месту, лили туда горячую воду и приговаривали: «Закатный волос, жильный волос, костяной волос, коричневый волос, выходи на голос — тебе здесь не место». А после процедуры осматривали верес на свет. Можно было увидеть, как волос шевелится, обвив вересину[149].

^{Заговор от волоса. Демянский район Новгородской области, 2018 г.}

^{Фотография Э. Гептинг}

К особому классу хтонических животных в народных представлениях относятся не только змеи и черви, но и некоторые птицы. В новгородской традиции такая нечистая и хищная птица — ворон (и другие представители семейства вороновых).

Ворон

Согласно древней легенде, ворон изначально был белоснежным и обладал кротким нравом, подобно голубю. Однако во время Всемирного потопа он сильно провинился. Когда ворона выпустили из ковчега, он не вернулся к Ною, чтобы сообщить об окончании наводнения, хотя вода сильно убыла и земля обсохла[150]: «Вран к нему не возвращался: земли нет»[151]. С тех пор ворон стал черной и зловещей птицей. На Новгородчине бытовало поверье, что в Великий четверток ворон купает своих детей: нужно успеть искупаться раньше воронят, чтобы лицо обрело белизну. Поэтому в Чистый четверг выходили на реку даже ночью[152].

А еще ворон — птица вещая: он может жить несколько столетий, владеет тайнами и предсказывает судьбу. Недаром в Новгороде существовала древняя традиция поклонения воронам-пророкам, «жрецом» и хранителем которой еще в XI веке был новгородский прорицатель Яков Юга.

На одном из столбов новгородского Софийского собора в начале XX века была обнаружена крайне любопытная раннесредневековая надпись. Это граффито — не что иное, как прорицание человека, гадающего с помощью воронов: «Яков Юга, жрец воронов, указывая, сказал, что Хотен Нос невредим в Воротне»[153]. Вероятно, считалось, что Хотен погиб, возможно, в результате какого-то стихийного бедствия или нападения врагов. А Яков предсказал, что Хотен Нос цел и невредим[154].

Конечно, гадание Якова Юги о судьбе Хотена Носа, в котором он обращается к пророческим способностям ворона, имеет параллели в русском фольклоре, где ворон предстает пророческой птицей, обладающей сверхъестественным знанием. Но особенно поразительны параллели со скандинавской традицией, которые дают основания предполагать, что надпись отражает варяжское влияние на культуру раннего Новгорода.

Вероятно, образ «жреца ворона» и связанные с ним гадательные практики были привезены в Новгород варягами[155]. В скандинавской мифологии ворон играет важную роль не только посредника в передаче сакральных знаний, но и связующего звена с высшими силами. Достаточно вспомнить священных воронов бога Одина — Хугина (Мысль) и Мунина (Память). Более того, источники указывают на то, что скандинавские правители с большим рвением занимались гаданиями. Даже Олаф Трюгвассон, которого официальная история изображает как ревностного христианина, «был искусен в гаданиях, наблюдал за жребием и полагался на предсказания птиц. За это он получил прозвище Кракабен (Воронья Кость)»[156]. Олаф провел юность в Новгороде, что позволяет предположить, что именно он мог стать тем, кто принес на Русь культ ворона.

^{Один с воронами Хугином и Мунином. Миниатюра исландской рукописи, XVIII в.}

^{Det Kongelige Bibliotek}

Каким же образом вороны помогали в прорицаниях? Пророческие способности Якова Юги, видимо, основывались на умении толковать предзнаменования, проявлявшиеся в полете, траектории движения, поведении, звуках птиц и в их взаимодействии друг с другом. Древнерусские проповеди, осуждавшие языческие пережитки, упоминают подобные гадания, а в списках запрещенных книг фигурирует, например, «Воронограй» — судя по названию, руководство по интерпретации птичьих криков[157].

Кроме того, известно, что даже в XV веке в Новгороде существовала кощунственная, с точки зрения церковных иерархов, гадательная практика с привязыванием к ворону креста деревянного, а к вороне — медного, о чем в своем письме сокрушался новгородский архиепископ Геннадий[158]. Высказывается даже предположение, что и Яков Юга, и Хотен Нос, фигурирующий в его прорицании, по всей видимости, являлись священнослужителями Софийского собора, однако в их повседневности гармонично сосуществовали и христианская догматика, и гадательные практики языческого происхождения[159].

Кстати, на стенах собора можно найти немало процарапанных изображений птиц. Особенно интересны рисунки двух крупных пернатых с большими вытянутыми клювами, обнаруженные в оконной нише внутристенной башни. На одной из прорисовок — очертание птицы с гордо воздетой головой. Возможно, здесь запечатлены те самые вороны, которых использовал в своих ритуалах новгородский прорицатель Яков Юга, называвший себя «вороньим жрецом».

Волхв. От этого короткого слова веет и двухтысячелетней библейской историей, и древнерусской летописной стариной. Волхв — человек со сверхъестественными способностями и обширными знаниями. Он — свершитель разнообразных магических действий, умеющий насылать беды и порчу, и в то же время исцелять и снимать колдовские чары. Он — провидец, знающий прошлое и будущее. Хранитель тайных знаний. Тот, кого боятся и уважают, от кого огораживаются и к кому прибегают с мольбой о помощи в самых сложных ситуациях.

В древнерусской традиции многофункциональные волхвы были «колдунами особого ранга, влиявшими на государственный и общинный быт»[160]. Они объясняли и искореняли источники несчастий, врачевали, предсказывали будущее и предписывали, как себя вести. Даже после Крещения Руси волхвы сохраняли значительное влияние в народе. Показателен эпизод новгородской истории конца XI века, повествующий о городском восстании, возглавляемом волхвом, который одними только «разглагольствованиями» о потенциальных «чудесах великих» смог переманить на свою сторону поверивших ему практически всех новгородцев[161].

А ведь Новгород к тому моменту уже почти сто лет как принял христианство! Да что там сто лет: доверие колдунам и творимому ими волшебству даже в рациональный и прагматичный век Просвещения оставалось значимой частью мировоззрения человека[162]. И можем ли мы сегодня с уверенностью сказать, что вера в магическое, волшебное не свойственна современному человеку?

Очевидно, что христианизированный Новгород и в вопросах здравоохранения довольно долго продолжал уповать на колдунов. Ситуация оставалась практически неизменной вплоть до второй половины XIX века. Но разве у людей были другие варианты? Врачебная помощь отличалась малодоступностью, а странствование по монастырям с целью вымолить здоровье — непозволительная роскошь для того, у кого хозяйство и дюжина детей. Поэтому шли к тому, кто «знал» и лечил причудливым соединением трав, магических заговоров и ритуалов, иногда приправленных православными молитвами. Однако с церковной точки зрения обращение к волшебным целителям за помощью считалось грехом и каралось отлучением от причастия. Такое правило закреплено в знаменитом «Вопрошании» Кирика Новгородца к епископу Нифонту XII века: «Если ради детей, когда те заболеют, женщины совершают что-либо [непотребное] или несут к волхвам, а не к попу на молитву — за то епитимия шесть недель или три, если будут [матери] молоды»[163].

Интересно, что в исходном славянском тексте слово «волхв» употреблено в женском роде — «волхва»[164]. Возможно, уже в XII веке целительством с помощью магии занимались преимущественно женщины. Мы и сейчас в бытовом общении широко используем выражения «к бабке не ходи», «бабка надвое сказала», конечно подразумевая под бабкой ворожею, ведунью, «знающую». Согласитесь, фразеологизмы о «знающем дедке» припомнить сложно.

Однако примеров чародейства, совершаемого мужчинами, отнюдь не меньше. По мнению Александра Лаврова, русский колдун в XVIII веке — это преимущественно мужчина[165]. Кроме того, в корпусе мифологических рассказов Ольги Черепановой, собранных в 1970–1990-х годах и посвященных магии и колдовству, большую часть составляют былички с участием именно колдунов-мужчин[166], которых, кстати, еще в конце XX века на Новгородчине нередко продолжали именовать волхвами. А вот волхвой колдующую женщину в этот период уже не называли, но использовали такие феминитивы, как волховинка[167] и волховитка[168].

^{Валдайская баба. Рисунок Г. И. Готтлиба, 1799 г.}

^{The New York Public Library Digital Collections}

Итак, на Новгородской земле волховали и женщины, и мужчины. А наименований для таких людей было множество: чернокнижники и чернокнижницы, колдуны и колдуньи, чародеи и чародейки, ворожеи и ворожейки, ворожбиты и ворожбихи, ведуны и ведуньи, ведьмаки и ведьмы, знахари и знахарки, лиходеи и лиходейки и пр. И даже если большинство из этих слов сегодня вышло из употребления, это вовсе не означает, что время колдунов прошло и у вас нет шансов на встречу с ними: чародей вполне может оказаться вашим соседом по деревенской улице или по лестничной клетке в многоэтажном доме.

Колдун — это чаще всего обычный с виду человек. Он, как и вы, скорее всего, имеет семью, ходит на работу, занимается хозяйственными делами, болтает с вами при встрече о житейском. О женщине-колдунье, занимавшей должность фельдшера в одной из районных больниц и умершей в 2024 году, говорили: «…на колдунью она была вообще не похожа: она была предельно общительной и доброжелательной женщиной»[169]. О деревенских колдунах рассказывали так: «Они… жили, как нормальные люди. Они не выделялись среди людей. Но просто вот что-то знали»[170].

Знающие — это в большинстве случаев люди преклонного возраста (бабушка, бабка или дед), иногда люди с физическими недостатками (глухонемые или слепые)[171] или, наоборот, с необычным для пожилого возраста преимуществом: «Дед Ваня, чародей, жил 115 лет, и все зубы у него были»[172]. Часто колдовскими способностями наделялись разные иные — представители требующих особенных знаний и навыков профессий: пастухи, кузнецы, печники, мельники и т. д.[173] Но, как правило, понять, что перед тобой колдун, было попросту невозможно[174].

Среди колдунов были те, кто «знали на плохое», и те, кто «знали на хорошее». Первые, как считали крестьяне, причиняли вред человеку. Они могли навести порчу как на людей, так и на скотину, испортить свадьбу, сделать так, что человек заболеет или даже умрет, — на поприще злых дел сильных «плохих» колдунов почитали практически всемогущими! Напротив, вторые устраняли действия злых чар и всячески помогали людям. Они умели найти потерявшуюся скотинку, вылечить от сглаза, исцелить от болезни. Стало быть, одни специалисты по колдовству могли человеку «сделать» (то есть заколдовать его, навести на него порчу), а к другим профессиональным ведунам обращались, чтобы они «отделали» (отколдовали, сняли порчу).

А были и те, кто успешно проявлял себя в двух колдовских ипостасях (они могли и навредить, и помочь). Встречаться с такими людьми остерегались, но в безвыходных ситуациях они воспринимались как последняя надежда: «У нас была такая бабушка, называли ее К-ха. Вот она знала и на плохое, и на хорошее. Почему я это знаю? Потому что обходили стороной ее дом и саму ее старались [обходить]. А вот на хорошее. У нас была корова. И вдруг корова не пришла с пастбища. День коровы нет. И пастух искал, и из деревни люди помогали, искали. Как вот сквозь землю провалилась. Никаких следов нет и нет. Ну что делать? Пошла мама к этой бабушке К-хе. <…> И бабка сказала, куда идти. <…> Идут, мама все время кричала: “Марта! Марта! Марта!” И вдруг, говорит, она подала голос. Вы, говорит, не представляете, вот если взять эту корову и направить туда, где она была, она не пройдет там. Там такая, говорит, была чаща, как будто ее вот с воздуха туда поставили, что вывести ее оттуда было невозможно. Мужчины разрубали дорогу топором, чтобы оттуда корову забрать»[175].

Действительно, роль всеведущего человека, к которому обращались за разгадкой причин разных событий, для растолкования настоящего и предсказания будущего, сохранилась за колдуном со Средневековья. В XX веке к колдуну продолжали приходить люди с мучившими вопросами о настоящем и грядущем. Жива ли заблудившаяся скотинка? Где искать пропавшую корову? А где — пропавшего мужа? Кто навел порчу? Поправится ли ребенок? И чаще всего никто без ответа не уходил.

Наряду с даром прозорливости колдуны и колдовки обладали и другими сверхспособностями. В арсенале колдунов было немало магических словесных формул, наговоров, заклинаний и проклятий. Недаром в некоторых уголках Новгородской области колдунов называли проклёнами, клёнами, кленовыми[176]: они могли «проклёнуть» (проклясть[177]). В проклятиях речь становилась действием, произнесение слова и было совершением дела[178]. В Батецком районе Новгородской области в начале XXI века вспоминали пожилую вдову-колдунью, которая словом однажды «отсушила» руку своему соседу, посадившему картошку на клочке ее земли. Во время ссоры она произнесла страшное: «Чтоб у тебя рука отсохла!» И рука соседа навсегда повисла как плеть[179].

Видимо, «отсушение» руки в Новгороде во все времена считалось действенным проклятием. Им, кстати, пользовались не только колдуны: обычные новгородцы тоже употребляли эту формулу, но скорее в целях вразумления и устрашения. В XII веке кто-то нацарапал на стене Софийского собора пространный фольклорный текст о перепелках в дубравах и пирогах в печи. А кто-то перечеркнул его и подписал: «Оусохните ти роуке»[180] («Да отсохнут у написавшего это руки»). И в XXI веке новгородцы для увещеваний друг друга порой выбирают традиционные приемы. С одной клумбы на Козьмодемьянской улице постоянно выкапывали цветы. Садовник решил проблему, поставив табличку с каллиграфически выведенным проклятием, которое еще и аминем припечатал: «Да отсохнут руки тех, кто ворует цветы. Аминь».

Проклёны-колдуны редко проявляли себя открыто и громко. Чаще они скрывали свои злодейские таланты, а «портили» людей (наводили порчу) шептанием: «Колдуна называли “шептун”»[181]. Как правило, колдун шепчет, наговаривает проклятия на продукты или напитки, которые человек будет употреблять. Порча, проникнув в человека, вызывает чувство острой тоски, безысходности и желание покончить с собой: «Однажды моя тетка невзлюбила молодуху. И она “сделала” на бутылку, ну что-то нашептала, наговорила, а попало-то моему отцу. Он выпил. Ой, он же и удавиться хотел! Вот как сделано было ему! Дак мы едва нашли бабушку, чтоб “отделала”»[182]. Часто «отделывали» (снимали колдовство) по принципу «подобное лечится подобным». Если человека «портили» с помощью водки, то и излечивали от порчи ею же: «Наговорила на маленькую, на водку. Он выпил, отряхнулся, сразу помогло ему»[183].

^{Клопский Свято-Троицкий монастырь. Рисунок художника из свиты Августина Мейерберга во время посольства 1661–1662 гг.}

^{Частная коллекция Алексея Финикова}

Известно, что «наговоренный» алкоголь использовался и в любовной магии. Важно заметить, что алкогольно-приворотными делами обычно занимались не женщины. В этом деле преуспевали как раз мужчины, чтобы «склонить женок к блуду»[184]. Вот один из таких случаев, произошедших в 70-е годы XVIII века и закончившихся для горе-любовника и светским наказанием, и церковной епитимией.

Жил-был в Новгороде писарь Василий Рыбаков. Он воспылал страстью к новгородской вдове-просвирнице Татьяне Ильиной и неоднократно предлагал ей вступить с ним в любовную связь. Но просвирница то и дело отказывала, потому что писарь ей был не люб, о чем она без обиняков незадачливому ухажеру и заявляла. Что же было делать несчастному, изнемогавшему от похоти Василию? Пришлось ему обратиться к магии. И в этом ему помог Алексей Аверкиев, служитель Клопского монастыря (да-да, «духовенство нередко грешило “волшебством”»[185]). От Аверкиева Рыбаков записал приворотное письмо «на блудное грехопадение» и усвоил инструкцию по применению: «…улуча время говорить над бутылкою, в коей было б вино, принося ту бутылку ко рту, и в ту бутылку дунуть, а потом тем вином ту просвирню попотчивать, и тогда она любить его станет»[186].

Но колдовали не только посредством гастрономии. Иногда колдуны сыпали под ноги «наговоренный» песок[187], «нашептанные» предметы подкладывали под порог или закапывали во дворе дома того человека, которому хотели навредить. Такие предметы, будучи магическим образом связаны с автором колдовства, становились в каком-то роде его представителями, а в случае обнаружения могли поспособствовать его разоблачению и обезвреживанию: «В деревне было с коровой что-то. Поехала за колдовкой за Руссу, привезла, и она говорит: “Откопайте здесь во дворе. И отбейте палкой”. Вытащили голову или коровью, или коневью — не знаю. Вот дядя Вася палкой взял [побил]. Говорит: “Я от души побил”. А после говорит: “Кто это? Скажите мне”. Она говорит: “Завтра узнаете. Она в синяках будет”. А это оказалась теща! Пришла, говорит: “Ой, Васенька, так голова болит!” А он: “Ну, хорошо я тебе дал!”»[188].

Но действеннее, конечно, было бить самого колдуна. Вообще, больше шансов обезопасить себя от его чар было у людей крепкого телосложения, умеющих драться. Ведь известно, что колдовская сила уходила из ворожея вместе с вышибленной из него кровью: «Говорят, этим колдунам нос нужно бить до крови. Так ударить, чтобы кровь пошла»[189]. Но если бы всё обходилось только маханием кулаками… Новгородская история знает даже случаи чудовищных самосудов над заподозренными в колдовстве людьми. Так, в 1879 году в деревне Врачево Тихвинского уезда заживо была сожжена пятидесятилетняя нищая солдатка Аграфена Игнатьева, обвиненная в наведении порчи на жителей двух деревень[190].

Кликуши

Но расправлялись с колдунами односельчане все же нечасто, поскольку вычислить, кто занимается ворожбой, на самом деле было очень сложно. Ведь навредить человеку, навести на него порчу колдун мог и на расстоянии: ему ничего не стоило отправить проклятие по ветру! Однако ветер порой менял свое направление, а вредительское «сообщение» иногда доходило не до своего адресата, и прилетало к тому, кому оно не предназначалось: «Раньше вот портили людей. Мама говорила: делали на кого-то другого, а попало на Марьюшку, на ейну бабушку. Ветром дунуло. Спорчена была. Вот не хочет, а выкликивает, выкрикивает в церкви»[191].

То, что произошло с бедной Марьюшкой, было достаточно известным и распространенным явлением русской народной жизни и называлось кликушеством[192]. Этот феномен рассматривался как некое психическое расстройство[193], которое, как считалось, было вызвано колдовской порчей и выражалось в особом истеричном состоянии. Кликушеские припадки усугублялись в церкви, потому что, как известно, нечистой силе, которая обосновывается внутри заболевшего, невыносимо все святое: и от запаха ладана ее воротит, и от святой воды тошнит. А уж к Святому причастию нечистая и вовсе не подпускала, заставляя своего подопечного биться в конвульсиях и терять сознание при виде потира. Охваченных этой болезнью людей называли крикунами, кликунами, кликушами, поскольку они кликали, то есть не могли удержаться от внезапных истошных криков и выкликаний (чаще всего имени того, кто на них навел порчу).

Но кричали кликуны не только человеческим голосом. Иногда эта болезнь делала «испорченного» способным к имитации голосов животных и птиц. Одни лаяли по-собачьи[194], а другие пели петухом: «Вот была женщина, ей было сделано что-то, и она утром и вечером петухом пела — вот какие-то знахаря были, колдовки»[195]. Тяжело заболевшие могли выдавать и разноголосицу: «Муж… еще холостым был испорчен гораздо, на всякий манер кричал»[196]. Естественно, этот вынужденный звукоподражательный навык для заболевших и их близких был настоящим кошмаром.

Важную роль духовных центров, исцеляющих от болезни кликушества, в царской России играли православные монастыри[197]. В качестве лечебных средств здесь предлагали исповедь, причастие, миропомазание, прикладывание к святыням и мощам. Ну а отдельные монахи проводили ритуалы изгнания бесов из одержимых (отчитки), что, по всей видимости, приносило обителям неплохие деньги. Однако известный психиатр Николай Краинский, в конце XIX — начале XX века изучавший случаи кликушества в Новгородской губернии и работавший в Колмовской психиатрической больнице в Новгороде, отмечал, что «новгородские кликуши несколько отличаются от московских тем, что здесь кликушество не имеет тесной связи с жизнью монастырей. Духовенство не поддерживает здесь народных суеверий, и отчитывание кликуш не составляет доходного промысла монастырей, хотя там и можно встретить много кликуш»[198].

^{Портрет Феофана Прокоповича. Гравюра В. К. Мейера, между 1736 и 1776 гг.}

^{The Rijksmuseum}

Петр Первый вместе с Феофаном Прокоповичем, ставшим впоследствии новгородским архиепископом, в начале XVIII века поместили кликуш в один ряд с потенциальными самозванцами, издав несколько соответствующих постановлений[199]. Уже в 1733 году Прокопович обвинил кликушу Марию Семенову из Новгородской губернии в мошенничестве и в аморальном образе жизни, ведь она посмела утверждать, что была одержима двадцатью семью демонами, ну и кроме того, родила в доме архиепископа внебрачного ребенка! В ответ на обвинения Семенова не растерялась и на допросе осудила архиепископа за изнасилование. На что тот поставил ей в вину «французскую болезнь» (сифилис)[200].

Куда же было податься несчастным новгородским кликунам и кликушам? Ни светские, ни церковные власти им не доверяли и проявляли брезгливость. Это в лучшем случае. А в худшем — жестоко преследовали[201]. Поэтому у новгородских больных, охваченных истеричным кликушным недугом, во все времена была одна дорога — обратиться к «хорошим» сильным колдунам. В арсенале их главных лечебных средств — баня, особенный заговор на соль, а также сон на русской печи: «Пришла к деду больная. Криком кричала. Говорит: не я кричу, а изнутри крик. Дед ее три раза парил, на соль заговорил. Она на печке проспала, и все прошло»[202].

Закликухи-оборотни

Несчастных кликуш, кликавших не по своей воле, ни в коем случае не стоит путать с вредными и опасными новгородскими закликухами — ведьмами-колдовками, которые с помощью специальных кликов-выкриков заколдовывали коров и отнимали у них молоко.

Активизировались закликухи накануне церковных праздников, но особенно в Петров и Иванов дни. Ночью или ранним-ранним утром обнаженная колдунья с длинными распущенными волосами взбиралась на возвышенное место — на ворота или стог сена — и начинала кликать коров, перечисляя их по именам. И молоко из вымени названных коровушек чудесным образом перемещалось к ней в дом, наполняя заранее приготовленные емкости[203]. Вот так просто: всего в один клик ваша семья могла остаться без главного продукта! И остаться надолго.

В деревнях замечали, что после такой колдовской интервенции коровы перестают давать молоко своим хозяевам: «…как кто молоко у коровы отнимает. Есть колдовки такие. У меня дает коровка молока, а тут вдруг раз, и не дала»[204]. Оставшись без капли молока, крестьяне сетовали, что вынуждены «все лето до самого Успеньева дня есть щи даже без забелки»[205].

Энергичные колдуньи воровали молоко не только дистанционно, но и порой выдаивали его у коров собственноручно: «…влезла эта ведьма в окошко в хлеву и стала корову доить. А хозяйка вошла в хлев, а колдунья под коровой. Она сразу и убегла опять через окошко. А корову-то она все-таки испортила»[206]. Иногда колдуньи совершали на хлева настоящие грабительские налеты. В этом им помогало помело: «Тут баба на помеле летает. Прилетит вот так в окно и молоко наливает в кринки. От коровы берет. Против нас жила эта баба. Она и летала. И многие видели ее летящей. Если не перекрестил вымя, она прилетит и молоко заберет»[207].

Кроме крестного знамения, от ведьм использовали и «фитозащиту». В ночь на большие церковные праздники, особенно накануне Иванова и Петрова дней, когда активизировалась нечистая сила и вместе с ней вредительская деятельность колдунов, двери домов подпирали осиновым колом или ставили у входа колючее растение — дедовину (чертополох): «…и вот тогда она ни в дом не войдет, ни скотину спортить не сможет»[208]. «Чтобы черт не пришел и чтобы люди злые чего бы не нагадали», а также «скотину колдуны не сглазили», помимо «большой колючки» на дворе, по окнам и дверям раскладывали и развешивали крапиву[209].

Но даже если весь дом будет украшен жалящими колючками, это не гарантирует полной безопасности. Чтобы предотвратить пропажу молока и порчу коров-кормилиц, колдунов выслеживали и пытались остановить: «Ну, говорят, вот на Ивана-то на Купальника колдуны в доме ходют. Молоко отнимают. <…> У меня брат двоюродный гулял с девушкой со своей, и, говорят, на помеле ведьма ехала, колдовка. <…> И вот он хватил ее, не растерялся, хватил, она и говорит: “Ну, если скажешь кому, тебе плохо будет”, а он и не сказал никому, а ему жисти не было хорошей»[210].

Как видно, индивидуальные «перехваты» колдуний ни к чему хорошему не приводили, поэтому обычно поимку и разоблачение воровок молока почитали делом коллективным. Деревенские жители уже с вечера накануне Иванова и Петрова дня собирались вместе, обязательно с ружьем, и караулили простоволосых закликух и летающих ведьм всю ночь напролет: «Ох, нам эти закликухи! Как бы не они, так спали бы с Христом дома; а то вот сиди здесь до свету»[211].

^{Сушеная крапива.}

^{Piotr Wytrazek / Shutterstock}

Караулили, караулили, да чаще всего не укарауливали. «Дак ее ведь не укараулишь. Они во все обратиться могут»[212], — сетовали невыспавшиеся охотники на ведьм. Действительно, ведьма не ведьма, если она не оборотень! Новгородские колдуньи славились своей способностью к самым многообразным превращениям, поэтому довольно сложно их было не только поймать, но и опознать в каком-нибудь животном: «Эта баба много плохого делала людям. <…> В ночь на Ивана ее караулили и хотели убить. А она собакой бегла. Они ведь могут обращаться в собаку или кошку. Вот и караулили ее мужики, но так и не убили»[213].

Но все же, если верить быличкам, иногда ночной дозор приносил результат и ведьм удавалось обезвредить: «Были случаи, когда они превращались в животных. Вот это на Иванов день было. Одна бабка превратилась в черную кобылу. В общем, убили ее. А на следующее утро пришли в дом к этой бабке, а она лежит на кровати, а к пяткам и ладоням подковы гвоздями прибиты»[214]. А однажды деревенская колдунья была убита собственным сыном. Ему, конечно, не верилось, что мать может быть причастна к пропаже молока у соседских коров. Но давление односельчан было настолько велико, что «яму не вынесь было. Весь народ говорил, что колдовка, — ну где тут жить! Ото всех коров отобрала молоко баба. И убил сын яе»[215].

Если в простоволосой женщине, сидящей на воротах и выкрикивающей имена коров, как и в какой-нибудь внезапно появившейся в деревне приблудной кобыле, несложно было идентифицировать ведьму, то не так-то просто опознать колдунью, превратившуюся, например, в… колесо! Да, новгородская ведьма — это непревзойденная специалистка по метаморфозам, способная обращаться не только в животных, но и в предметы. Которые, надо сказать, умели оживать. Так, колдовское колесо могло внезапно появиться из-за угла и начать произвольно кататься по местности. Но жители деревни не растерялись и разоблачили ведьму с помощью веревки: «Одна женщина превращалась в колясо. И она много делала худого. Когда она каталась, люди поняли, что нужно в ето колясо продеть вяревку. Поймали ето колясо и продели вяревку. А когда она стала человеком, то было продет в рот вяревка. И ей очень мяшало. Люди ей отомстили. И поэтому она осталась человеком с вяревкой»[216].

Испортить и свадьбу, и урожай…

И ладно, если бы колдуны развлекались только личными превращениями, так нет же — они еще и других людей в животных и предметы оборачивали! Чаще всего такие метаморфозы происходили на свадьбах, ведь жених и невеста считались самыми уязвимыми для порчи. Если колдуна не пригласить на свадьбу в качестве охранителя — всё: молодые точно будут «спорчены». «Свадьбы портили, если не приглашали их, колдунов. <…> …Поехали к венцу, и сделали [колдуны] весь поезд волкам. У нас старик был, у него остался клочок волчьей шерсти для памяти»[217]. Представьте, весь свадебный поезд (вереница повозок с участниками свадьбы) вдруг превращается в стаю волков, бегущую в лес! А могли ведь свадебников (участников свадебного обряда) даже в веники превратить — и такое на Новгородчине рассказывали[218].

Вообще, традиционная свадьба — это всегда экстрим! Садясь в свадебный поезд, каждый должен был отдавать себе отчет в том, что он может не выйти из него прежним или же рискует внезапно заболеть, — уж слишком велика опасность порчи. «Одна девушка шла замуж за парня, а ей нашептали. И вот, когда они ехали обратно с венчания, то все заболели: и жених с невестой, и дружки — весь свадебный поезд. Их всех понос пробрал. Никак не могли доехать»[219]. Ворожеи иногда заколдовывали и само место, где должна была проехать свадьба. И стоило лошадям выйти на этот участок, как они вставали на дыбы и наотрез отказывались двигаться вперед[220].

Поэтому-то самое почетное место на свадьбе предназначалось колдуну. Он предотвращал порчу или тут же отколдовывал: «А берут сильного колдуна: он… едет передом, и все это отделает»[221]. Воистину, свадьба в деревне — это еще и в каком-то смысле шоу «Битва экстрасенсов», когда они активно демонстрируют свои сверхспособности и соревнуются, кто из них в магии сильнее. Один пытается навредить, а другой — предотвратить эти попытки, например на время обездвижив злодейку: «…ехали молодые от дома этой ворожеи, она, говорят, высунулась в окно, и так, пока они не повенчались, с открытым ртом и стояла. Потому что у молодых была взята сильнее ворожея. Та хотела что-то испортить, но не получилось у нее»[222].

Весьма часто порча молодых происходила на почве ревности и неразделенной любви. Разбитое сердце, требуя отмщения, влекло к лиходею, который смог бы расстроить свадьбу. Одна деревенская девушка не смогла смириться с тем, что ее возлюбленный решил жениться на другой. Поэтому она съездила к сильному колдуну, который «сколдовал» так, что у жениха на свадьбе заклинило челюсть: «…и ложкой, и костыгом[223]пытались зубы ему разжать, ничего не помогало»[224]. Караул! Как же теперь целоваться-то? Тогда отец отправился за другим колдуном, который с помощью заговоренной воды смог исцелить парня и определить источник порчи: солома, свернутая кренделем и подкинутая на крыльцо к молодым.

«Против свадебной порчи. На соль.

Встану я, благословясь, пойду, перекрестясь, из избы дверьми, из двора в ворота. Пойду я в чисто поле. В чистом поле, в восточной стороне, свято Океано-море. Из-за тово, за святово Океана-моря лежит и бежит хавой волк. Пождри и побери у милово живота вся тридцать ногтей, вся тридцать скорбей. Головной ноготь, ноздревой ноготь, глазной, позаушной, позаложной, хребтовой, внутренной, сердешной, легковой, печенной, почешной, черевной, жильной, кожильной, суставной, копытной, хвостовой, пождри и побери, за Океано — сине море понеси».

Записано в д. Тигине Кирилловского уезда от крестьянки Александры Медосихи (прозвание)[225]

^{Пшеничный колос.}

^{YueStock / Shutterstock}

И все же не всегда колдуны способны «отделать», отколдовать, нейтрализовать порчу. В Любытинском районе рассказывали об одном трагическом случае на свадьбе. По традиции молодожены, приехав с венчания, должны были первыми войти в дом. На пороге их ожидала приготовленная им порча: «было сделано», чтобы при входе они онемели. Однако перед парой успела проскочить двенадцатилетняя девочка. На ней порча и сработала. У бедной девчонки отнялся язык, и до самой старости она оставалась немой[226].

Порой лиходеи наводили порчу на целые семьи и их хозяйства с помощью иных средств. Они делали в поле так называемые заломы: надламывали колосья растущего хлеба и связывали их пучком, узелком, шишкой: «Много было колдунов, да их и сейчас хватает. Раньше заломы делали. Где вот полосы — рожь или пшеница — дак завязывали шишки»[227]; «Рожь завяжут, пошепчут в середку — это залом»[228]. Такое колдовское действо способствовало гибели всего урожая.

К обнаруженным заломанным стеблям ни в коем случае нельзя было прикасаться, иначе «заломит» тело: «Заломы лучше не трогать. Если ты не заметишь, сожнешь, то тебя заломит, ноги, руки перекорежит. Как только смахнешь, так худо, ломить будет сильно. Так только бабка потом поможет»[229]. Расколдовать залом мог человек, обладающий колдовскими способностями. Часто таким человеком являлся пастух: «Матрена не стала слышать потому, что вчера сжала залом, а надо было залом расколдовать, да поблизости пастуха не оказалось»[230]. В случаях невозможности нейтрализовать порчу заломы необходимо было накрыть бороной и сжечь[231].

Очевидно, у колдуна было великое множество злодейских дел: и нашептать, и подбросить, и заломать… При этом ему приходилось еще и свое хозяйство вести! Как же он все успевал-то?

Не будем забывать, что колдун был крепко-накрепко связан с нечистой силой, а значит, редко действовал в одиночку.

Помощники колдуна… мешающие ему умереть

Существует много свидетельств того, что почти у каждого колдуна имелись помощники — этакие персональные ассистенты, назначаемые ему при заключении договора с нечистой силой. Эти мелкие нечистые духи были призваны повышать производительность своего руководителя, обеспечивать ему комплексную поддержку в делах личных и колдовских. Они жили при хозяине и выполняли все его поручения. Их часто называли маленькие, а также мальчики, худенькие, худики, чертенята и т. п. Представьте таких небольших, размером с ладонь, существ «в красных шапках с торчками»[232]. Воображение сразу рисует этакого мультипликационного гномика Васю, не правда ли? Но иногда помощников описывали и стремительно бегающими «маленькими черненькими комочками»[233], похожими на котят[234], и как обычных пареньков, однако очень невысокого роста.

Мальчики не только быстро бегали, но и чрезвычайно резво выполняли любые задания колдуна. В одной деревне жила бабка, которая прославилась тем, что всегда приносила из леса «полно ягод». Ну как можно за час набрать несколько литров малины? Односельчане были уверены, что ей помогали чертенята, и будто бы слышали, как она созывала их на подмогу словами: «Курлы! Курлы!»[235]

Маленькие были невероятно трудолюбивыми ребятами, не умели сидеть без дела и постоянно докучали хозяину просьбами и требованиями дать им еще какой-нибудь работы. И, получив задания, опрометью бежали портить чью-нибудь лошадь или насылать на кого-нибудь из соседей очередную хворь: «А не дашь работу, они тебя затерющат, жива не будешь»[236], «Замучают черти»[237]. Поэтому иногда колдуны придумывали для надоедливых и опасных мальчиков разные долгоиграющие, монотонные, бесполезные задания, например «снег зимой веять»[238] или вить веревку из песка. «Они уж вьют, вьют, совьют, понесут, веревка-то и рассыплется, и давай опять вить. До тех пор они вьют эту веревку, пока колдуну не понадобятся»[239].

Но даже если колдун всегда находил для своих помощников работенку и неплохо управлял ими в течение жизни, все равно в момент приближения смерти они становились особенно опасными для хозяина. Считалось, что непременно «нужно передать чертенка, а то тяжело будет умирать»[240]. Поэтому волхвы и волховитки заблаговременно использовали немало способов избавления от них. Чтобы «сдать» (передать) своих помощников, они делали следующее: сажали чертят на какую-нибудь вещь (платок, веревку, палку) и оставляли ее в проходном месте. Человек, поднявший этот предмет, автоматически обзаводился маленькими злобными трудяжками: «А вот кину на дорогу какую-нибудь хорошенькую штучку, ты и возьмешь. Они за тобой пойдут»[241].

Порой колдуны заранее намечали тех, кому можно делегировать своих надоевших помощников. Они приглашали потенциальных обладателей мелкой нечисти к себе, «чтобы хотя бы за руку подержаться» и незаметно передать им маленьких[242]. Поэтому, когда одной женщине пришлось ухаживать за одинокой бабушкой-колдовкой, она с порога предусмотрительно надевала рукавицы и принималась за домашние дела, стараясь не прикасаться к опасной бабуле[243].

Хуже, когда не знаешь, что имеешь дело с колдуньей. Тогда вежливость и услужливость могут тебя очень подвести. «Сестра… идет однажды по улице, вдруг чувствует, кто-то ее догоняет. Оказалось, знакомая. Говорит: “Шура, на, подержи бутылку”. Сестра взяла бутылку. <…> Пришла на работу, тут появились три небольших парня с полруки ростом. Говорят: “Взяла нас, так давай работу”. А сестра не знает, что делать. Придет домой, а они на шкафу сидят. Говорят: “Давай работу”. Ляжет спать, ее за волосы таскают, за ноги с постели стащить норовят. А она не знает, что с ними делать. Больше полгода мучилась. Потом нашли людей, чернокнижников, те помогли. А то бы эти парни ее убрали»[244].

Колдуны пытались оставить мальчиков в наследство и своим близким: «…надо обязательно передать кому-то, родственнику, племяннице или дочке, тогда легче ворожее умирать будет. Женщина — женщине. Мужчина — мужчине»[245]. Однако желающих, кажется, было немного. Так, в одной новгородской деревне жила колдунья, которой долго было не умереть. На смертном одре ее невыносимо мучили черти. В агонии она умоляла дочь взять их от нее, но дочь не соглашалась. Тогда она попросила принести веник: «И вот она веником как-то сбрасывала чертей, которые в колдовстве помогали. А веник потом сожгли»[246].

Однажды, когда один старый колдун умирал, сноха, жена младшего сына, подслушала его предсмертный разговор с первенцем. Колдун-отец пообещал старшему передать двух своих чертенят, а третьего оставить младшему. Видимо осознавая всю опасность такого завещания, сноха не выдержала, ворвалась в избу и закричала: «Не надо нам, батюшка, не надо, мы и так проживем!»[247]

Уход из жизни колдуна, не сумевшего передать своих чертей (и в целом свое знание), мог длиться несколько дней и сопровождался страшными мучениями, которые чудовищно деформировали тело агонизирующего ворожея. Право, лучше никогда не видеть вытянутого до груди языка[248], сгнивших конечностей[249] или скрученных в клубок рук и ног умерших колдунов.

«Прихожу, ну, она, наверное, только умерла. Я одеяло-то открыла, гляжу: это комок какой-то. Как ужи скручиваются, так и она скрутивши. Вот эти ноги прямо жгутом, как будто там и нет костей. Ну, а что делать-то? Она застынет, а потом ее не разобрать будет. А это ж надо ее одевать, в гроб-то класть. Бабка Нюша пришла со мной, говорит: “Что смотришь-то, бери рукавицы! Я буду за плечи держать, а ты давай разбирай и не жалей, будет хрустеть, не жалей, выправляй ей ноги”. Вот, мы ей ноги расправили, только хруст идет — как она скрутилася?! Руки, руки до плеча, понимаете, спиралью! Это ей было так плохо умирать»[250].

Возможно, если бы в момент тяжкой агонии колдуньи кто-нибудь оказался в ее доме и вытащил половицу или потолочину (доску из потолка), то умерла бы она быстрее и спокойнее. «А она меня предупреждала, баба Нюша: “Если ей будет плохо, ты или половицу вытащи в доме, любую выверни, или потолочину, вот, на потолке, и она умрет спокойно”»[251]. Вероятно, как только потолок или крыша разбирались родственниками или сочувствующими, злые чертенята-помощники, подвластные колдуну и мучившие его перед смертью, наконец-то отвязывались от него и через отверстие покидали дом. И тогда измученное колдовское тело наконец обретало покой.

Тест на сглаз

Завершая рассказ о магии, совершенно невозможно не упомянуть о таком явлении, как сглаз. Сглаз, который еще мог называться призором, суреком, осудом, — это вредоносное воздействие взглядом, словом, мыслью. Но если колдовство — это сознательное причинение вреда магическими средствами[252], то сглаз чаще всего невольное. Если порча наводится колдунами, то сглазить может практически любой человек.

Предлагаю вам пройти тест на способность к сглазу. У вас черные глаза? Вы любите говорить комплименты? Вы чаще произносите «ой», чем «ай»?[253] Вы можете позавидовать успеху, красоте, новому костюму ваших знакомых?[254] Поздравляю, у вас хорошие задатки для сглаза!

«Да вон баба одна сглазная есть в Ужине, до чего сглазная. Вчера шла девка по дороге с водой, ведь посмотрела она, сказавши, что молодая да ладная и ведры полные; так та бедная сразу ж споткнулась и ногу сломала»[255].

«Сглазным» людям иногда достаточно посмотреть на тебя своим «недобрым взглядом», как неудача не заставит себя ждать. Если такой человек попался на пути перед важным делом, в деревне понимали, что лучше свои намерения на время отложить и вернуться: «Вот говорили, что у нее очень плохой глаз. Папа все время говорил, что если встретил на улице вот эту женщину, то никакого пути не будет, ничего не будет. Вот он собирается на рыбалку идти, и вот она попалась ему навстречу. Все. Он приходит домой. Часик, может, посидит и только потом уйдет»[256].

^{Катинька. Литография А. Абрамова из альбома русского народного лубка 1860–1870-х гг.}

^{The New York Public Library Digital Collections}

Помимо неудач, сглаз часто провоцировал и физические недомогания: «от призору пупышки скакают на лице»[257], «сглаженные» начинают активно зевать, у них поднимается температура, открывается рвота. Универсальным средством от сглаза считалась вода: «Вода всё смывает». В большинстве случаев сглаз снимали самостоятельно умыванием лица или внезапным сбрызгиванием водой человека, чтобы он испугался. Воду предварительно трижды проливали через дверную скобку и произносили: «Сколько за скобку подержальщичков, столько у рабы Божьей (имя) помогальщичков»[258].

В тяжелых случаях «опризоренные» обращались к знающим: «Однажды была сглажена. Схватило зубы, реву день и ночь, никакого покоя, спасу нет. Смерть ко мне подходит. Я в Пестово поехала к зубному, только вытащил зуб, через порог перешагнула — у меня уже другой заболел. Хоть все таскай. Мне сказали: “Доченька, сходи к бабушке Н-хе за Мологой, не сглажена ли ты”. Я туда и пошла, к Н-хе, она попарила меня веником и сказала: “Крепкая ты, тебе бы надо умереть. Ты сглажена и у бабы, и у девки”. Она меня выпарила, и все сняло. А не сходила бы к Н-хе, то умерла бы или все зубы вытаскала. <…> Можно умереть от сглаза»[259].

Чтобы не пострадать от «дурного глаза», необходимо было символически укрепить свои границы[260], например рекомендовалось на изнанке одежды носить булавку острием вверх: как только кто-то недобро взглянет, иголка тут же начнет колоть ему глаза![261] Кроме того, защитной функцией от сглаза обладала фига[262] (mana fica) — жест, популярный еще со времен Античности, который устойчиво ассоциировался с гениталиями. «Генитальные» и «колющие» обереги, по всей видимости, «основаны на магическом принципе встречной агрессии и представлениях о проникновении внутрь чужого тела»[263]: проникновенный злой взгляд противопоставляется проникающей игле и проникающему фаллосу. Апотропейная роль отводилась и саже. Отвлечь недобрый взгляд и тем самым уберечь от опасности ребенка можно было, нарисовав ему безымянным пальцем за ухом сажей крестик и сказав: «Пялились-сбегались на сажу, а не на младенца»[264].

Мое раннее детство проходило в крошечном городке Новгородской области — Малой Вишере. Мы жили на улице Лесной в кирпичной пятиэтажке. Когда я болела, а родители не могли взять больничный, они оставляли меня в такой же, только четырехэтажной хрущевке напротив, у одинокой бабы Тани.

Однокомнатная квартира бабы Тани запомнилась мне ткаными половиками, старыми пыльными шкафами, большой кроватью с подушками, поставленными горкой и покрытыми сверху расшитой цветами накидкой. Но поражена я была только одним: баба Таня держала крысу. Нет, не ручную белую крыску-малышку, а настоящую большую уличную серую крысу! Грызунья не находилась в квартире круглосуточно, а наносила хозяйке еженощные визиты. Я узнала об этом, когда поинтересовалась, для кого на кухонном полу стоит блюдце с молоком, ведь котенка-то у бабы Тани не было. Тогда она рассказала, что каждую ночь к ней в квартиру (расположенную на четвертом этаже!) приходит крыса. И что крыса эта не простая, а волшебная. Ругать и прогонять ее нельзя, а, наоборот, нужно подкармливать и ласково с ней разговаривать.

Только спустя много лет, после своей первой деревенской экспедиции, я поняла, что эта крыса для бабы Тани была тем самым домовым, о котором нужно заботиться, чтобы не встретиться с разного рода неприятностями в своем же доме. На самом деле представления о существовании «волшебных» крыс, ласк, ужей и жаб, в облике которых предстает «хозяин» дома или двора, были повсеместно распространены на Новгородчине и до сих пор весьма устойчивы.

Однако не только домовые и дворовые, но и разные иные потусторонние существа — важная часть традиционного народного сознания. Многие жители Новгородской области и сегодня верят в их обитание в банях, в лесах, в полях и в водоемах. И не сомневаются в способности этих сущностей оказывать влияние на человеческие жизни и судьбы.

Ассортимент новгородской нечистой силы весьма широк. Это черти (или худяки, шишки, нядобрики), баенники, лешие, водяные, полевые, русалки, пастены — несть им числа! Как правило, у каждого бытового и природного пространства — свой «управляющий», свой «хозяин». Но, несмотря на то что духи могут различаться функционалом и местом пребывания, они порой смешиваются и называются одинаково. Например, домовым часто именуют и дворового[265], а иногда — и банного «хозяина»[266]. А шишком нередко называют и баенника, и лешего, и вообще любого нечистого духа[267].

Из страха вызвать нечистую силу одним словом «черт» в народе предпочитали использовать и другие всем понятные «чертозаменители»: «рогатый», «сам»[268], «Он»[269], «не наш»[270] и т. д.

Нечистая сила поистине вездесуща, всечасна и, конечно, многозвучна: утром и днем она в лесу окликает[271] и хлопает в ладоши[272], «укает» на болоте[273], вечером на сенокосе «ляскает»[274], в полночь щелкает и визжит в бане[275], ночами шуршит в доме[276], шепчется в печке[277], «стукочет» на чердаке[278] и т. д. Нечисть не только пугает разнообразными жутковатыми звуками, но и сбивает человека с пути, заставляя часами, а иногда сутками блуждать по лесу. В воде она способна утянуть на дно, а на дворе — больно ударить. Ночью нечистая сила может ворваться в дом и задушить спящего.

Чтобы навредить человеку, нечистые духи обычно используют свою уникальную способность принимать облик и воспроизводить голос родственников и знакомых. Да-да, еще задолго до появления искусственного интеллекта нечистая сила умела создавать качественные дипфейки. Поэтому всегда нужно быть начеку: не сразу верить ушам и глазам своим, а перепроверять информацию. Возможно, мать, зовущая тебя в баню, — это вовсе и не мать[279], а злобный шишок, ищущий твоей погибели.

Одним словом, нечистые духи — это источник многих проблем и несчастий человека. И все же редкий мифологический персонаж может похвастаться своей тотально демонической сущностью. Как правило, каждый из них имеет весьма противоречивый, эклектичный характер.

Есть ли в вашей жизни тот, кто ждет от вас правильного поведения и особенного отношения к себе, тот, кому вам приходится постоянно угождать и преподносить подарки? Тот, кто не выпускает вас из поля зрения, тот, кто может капризничать, озоровать, пакостить?

Кто-то сейчас, возможно, представил ребенка в очередном кризисном периоде, а кто-то — стареющего родственника с психическим расстройством. Однако сейчас речь не о людях, усложняющих нам жизнь, а о духах. Ведь и среди нас есть те, кто всю жизнь живет с осознанием незримо присутствующих в его доме существ, с которыми очень непросто выстроить отношения. Но этим неявным участникам каждодневной человеческой действительности быть вредными и несносными вполне себе позволяется, потому что они хранители дома и двора. Домовой и дворовой.

На Новгородчине говорили: «У любого должен быть домовой в доме, дворовой в хлеве»[280]. Но часто, по крайней мере на современном этапе, домового и дворового не различают: обычно эти два существа соединяются в одного персонажа — патрона, оберегающего дом, участвующего в жизни семьи, помогающего по хозяйству, заботящегося о домашней скотинке. Ласково его называли домовушко, соседушко, домоседушко, а чаще просто хозяин.

Как может выглядеть «хозяин» дома или двора? Совершенно по-разному. С домовым часто ассоциировали появляющихся во дворе дома диких животных и пресмыкающихся: «Домовой хозяин есть. Он бывает и крысой большой, и гадом. Говорили, если домового хозяина убьешь, то скота не будет. И лаской показывается, и в разных показывается видах. Домовой живет под пологом, из-под пола он выползает»[281]. Однако иногда трудно определить, в образе какого именно животного показывается «хозяин»: «Я его видела, дворового. Он большой такой, черный, как зверюга такая черная, наподобие гада, только он толстый»[282].

Домовой-дворовой может представать и в человеческом обличье: в образе умершего предка по мужской линии[283], покойного мужа[284] или здравствующего старшего члена семейства. Порой в дворовом можно увидеть самого себя! В одной деревне Новгородского района мужик находил своего жеребенка каждое утро мокрым. Пошел он к колдуну, а колдун ему и говорит: «Ляг во дворе ночью и посмотри, что там происходит». Вот вынул мужик в хозяйственном дворе половицу, лег и ожидает. Пришла полночь, смотрит вниз: жеребенка кнутом стегает кто-то. Пригляделся мужик — а это он сам![285]

^{Фигурка антропоморфная (домовой), XI в.}

^{© Новгородский музей-заповедник, Великий Новгород}

А еще домовой бессмертен, но его внешний вид периодически меняется — например, после смерти главы семьи он может принять облик нового хозяина дома[286]. Такой вот своеобразный «мифологизированный предок-покровитель», который в символической форме олицетворяет идею рода, связь поколений и нерушимость семейного очага[287].

И все же некоторые рассказчики убеждены, что дворовой-домовой невидим: «Дворового не видит никто. Ни где-то в конюшне, ни дома. Так это просто называют дворовым. А никто не видит»[288]. Или: «Дворового не увидишь. Дворовой, если угождаешь ему, не показывается»[289]. Но даже когда он невидим, он слышим: скрытый от взора «соседушко» всегда давал о себе знать шуршанием, постукиванием, звуками шагов, шептанием.

Выходить во двор можно было строго до полуночи, и всякий раз требовалось вежливо предупредить о своем появлении дворового легким покашливанием, дабы не застать его врасплох[290]. А при нарушении человеком негласно установленного этикета этот незримый, но шумный сожитель мог и руки распускать: «Я пошла в 12 на двор, а после 12 на двор ходить нельзя, так как дворовой не любит. А вот я пошла поздно, и меня кто-то прутом ударил! Я так испугалась и говорю: “Ой, я больше не пойду, прости ты меня, хозяин дворовой, я тебе помешала”. Извинилась и пошла домой»[291].

Однако обычно «хозяин» двора проявлял свое недовольство, отыгрываясь на домашнем скоте. Животные могли становиться неуправляемыми: «У меня было не угождено [дворовому], мне было летом не загнать скотину во двор»[292]. Или же бывало, что бедное животное обнаруживали каждое утро мокрым[293], «в мыле»[294], «в пене»[295]. Все понимали: это точно проказы дворового, это он «мает», гоняет всю ночь скотинку.

Разные неприятности происходили и в случае, если скотина дворовому просто не приглянулась, «не ко (по) двору пришлась», например была «не той масти»: считалось, что «у кошки и коровушки должна быть одинакового цвета шерсть»[296] или масть скотины должна соответствовать цвету волос хозяина[297]. «Дворовик во дворе. <…> …Такой пестренький теленок новый был. Пришел: ноги связаны соломой и под изгородь затолкан. Так и не ужил, не по двору пришелся»[298]. В общем, болезни или падеж скота чаще всего связывали с местью домового-дворового[299].

Поэтому-то новгородцы относились к домашнему духу с особым почтением и опаской. Члены семьи старались выполнять все пункты негласного договора между ними и «хозяином»: держать двор в чистоте и спать поперек печки (оставляя место для ее традиционного обитателя — домовушки)[300], не ругаться и не чертыхаться[301], ласково и уважительно к нему обращаться, задаривать подарками и деньгами, а также щедро угощать.

Нет, только вообразите: вы живете в деревне, трудитесь не покладая рук, содержите огромную семью, еле-еле сводите концы с концами, но при этом должны еще думать о том, как там поживает этот капризный «хозяин» и его семья! Да-да, смиритесь с тем, что в вашем жилище домовой обитает не один, а со всем своим семейством — женушкой и детками. Их тоже ни в коем случае нельзя обидеть.

Оцените, какие затраты были у тех, кто желал во всем угодить этой невидимой, но очень влиятельной семье. Для домовых под полом нужно было оставлять медные, «желтенькие», монетки[302]. А сверху на дверном косяке — монетку серебряную[303]. Но лишь деньгами не задобришь «домоседушек». Если хотели по-настоящему угодить семейному кругу дворового-домового, то не скупились, особенно в праздники Покрова и Егория: «В Покров день идешь во двор, возьмешь в стопочке винца и хлебца — это хозяину дворовому, в один уголок. А хозяйке возьмешь тряпочку новенькую — это на платьице ей, в другой уголок. А деткам их конфеток кинешь в третий уголок. А потом денежек на все расходы в четвертый уголок»[304]. Деньги, тряпки, вино, закуски — согласитесь, неплохо устроились милые «соседушки»!

Въезжая в чужой дом, нужно было прежде всего договориться с дворовым и его семьей. Помимо преподнесения им даров, их ласково просили: «Дворовой батюшка, дворовая матушка, примите мою семейку вместе с вам, будем с вам жить и будем вам служить»[305].

^{Великий Новгород. Монета Банка России из серии «Древние города России», 2009 г.}

^{Wikimedia Commons}

Новую скотину тоже всегда согласовывали с дворовым «хозяином». В этом важнейшем деле нельзя было обойтись без его дозволения. Для этого обращались к дворовому с надеждой на то, что масть нового домашнего животного ему угодит и они поладят: «Дворовой, дворовой, прими мою скотинку [такого-то] цвета»[306]. Но этого было недостаточно: дорогой дворовой-взяточник требовал заплатить и за само место в хлеву для новой скотинки. Ему во двор кидали монетку и произносили: «Хозяин, хозяин, полюби нашу скотину, продай ей местечко»[307].

При переселении в новый дом обязательно приглашали «домовушку» с собой. Хозяин, приготовив в подполье нового дома хлеб и водку для домового, ночью, без шапки, в одной рубахе приглашал его переселиться на новое место, повторяя эти слова трижды: «Кланяюсь тебе, хозяин батюшко, и прошу тебя пожаловать к нам в новые хоромы, там для тебя и местечко тепленькое, и угощеньице маленькое сделаны». Если не пригласить домового в новое жилье, то он, оставаясь на старом месте, будет каждую ночь плакать[308]. Или же явится сам, но обязательно навредит: «Сама доила, да домовой скамеечкой треснул, а коровушка-то закачалась и упала. Я сама-то в глаза его не видела, ну а скамеечка прямо по корове. Корова закачалась, закачалась, я от нее токо отскочить успела, а она и упала. Не успели мы в новый дом хозяина позвать, верно, и обиделся он»[309].

Однако некоторые неприятные выходки домового объясняли не его мстительностью, а видели в них предвестников неотвратимых перемен. Такую прогностическую функцию нес, например, ночной кошмар удушения. Если человек ночью испытывает чувство тяжести, стеснение дыхания в области грудной клетки, считается, что это наваливается, «тискает», душит домовой. Такого до жути пугающего домового называли пастен. Пастен может предстать в образе огромного мужчины до потолка или большущей черной собаки[310]. В случае нападения пастена надо пошевелить мизинцем руки или ноги и спросить: «К худу или к добру?»[311] Если услышишь «кху, кху», то к худу — жди несчастье.

Обычно такое ночное нападение интерпретировали как действие по выживанию человека из дома, как предупреждение, что человек вскоре покинет это место жительства: «…с подпола кто-то вылез и мяня ташшить с кровати. <…> Ну, и тот год я вышла замуж: мяня выташшили из этого дома!»[312]

Но в целом от домового-дворового каких-то больших несчастий не ожидали. Невидимому «хозяину» вообще нечасто приписывался демонический характер, и с нечистой силой ассоциировался он довольно редко. Наоборот, обычно с ним неплохо уживались и люди, и скотина. Ведь он сторожит двор, кормит и поит лошадей, подкладывает сена, заплетает им косички — спасибо, соседушко!

Полевой, леший, авдошки и… пастух!

Полномочия дворового в отношении скотины двором и ограничивались. За пределами домашнего хозяйства корова или лошадь подпадали под влияние уже других духов-управляющих. На полях, на сенокосных угодьях «хозяином» скота был полевой. Его называли еще полевиком, полевым (травяным) батюшкой, полевым царем, полевым хозяином. Выгоняя пастись домашнюю скотину, ее поручали попечению полевого и его семьи: «Полевой, травяной батюшка, полевая матушка, вы мой скот примите, напоите, накормите, ко времени домой пригоните»[313]. Или: «Выгоню скотину и первым долгом прошу полевого, ведь в поле-то он хозяин: “Полевой батюшко, полевая матушка, со своим малым детушкам, спасибо, что сохранили мою корову!”»[314]

На Новгородчине полевой «хозяин» по своему внешнему виду и функционалу сливается с лешим (у которого тоже было множество вариантов имен: лешак, лесовик, лесной или лесовой хозяин). Возможно, такое смешение образов связано с тем, что пастбища (по-новгородски «ухожи») часто располагались в лесах.

Итак, сначала о внешности: как полевой, так и лесовой могли принимать разные обличья. Конечно, они очень похожи на людей, но ряд некоторых диковинных черт выдавал в них потусторонних существ. По одним рассказам, тело у полевого черное, как земля, глаза — разноцветные, вместо волос — длинная зеленая трава. А по другим, наоборот, «кто-то весь в белом, да так и дует, так и дует, да еще и свищет»[315]. Леший может показаться то маленьким старичком из-под корня, то большим человеком, полностью белым[316], а то и сопящим страшилищем, покрытым мхом![317]

Но все же иногда хозяев поля и леса было не отличить от обычного человека, если бы не их фирменные фокусы — неожиданно появляться и внезапно исчезать: «Дед говорил, что поехал в Руссу, а там отлучина така, раньше ведь поля свои огорожены были. Видит: на воротах сидит человек. Дед мой ему и говорит: “Открой вороты”, а он не открывает, он второй раз сказал, не открывает. Тогда дед крикнул: “Ну и хрен с тобой, я и сам открою!” — и как размахнулся, чтобы дать ему по холке, а человека уж нет»[318].

Что касается функций лешего, то он, как и полевой, бережет скот, и к нему обращаются, когда выгоняют скотину на выпас: «Лесовой хозяин, возьми мою скотинушку и храни ею»[319]. Иногда в одной задабривающей «молитве» звучало обращение сразу к обоим хозяевам (ну и хозяйку тоже не забывали на всякий случай): «Лесной батюшка, полевой батюшка и полевая матушка…»[320]

Если в деревне летом пропадала корова, никто не сомневался: она попала «на худой след», то есть на след лешего, но вину за пропажу животных хозяева часто брали на себя, теряясь в догадках, какое именно их действие могло спровоцировать несчастье: «Наверное, не в тако время выпустишь, не так рукой махнешь или чего там… попадет “на худой след”»[321].

^{Картина Н. Брута на обложке журнала «Леший», № 1, 1906 г.}

^{Сатирический журнал «Леший» (№ 1, 1906) / Wikimedia Commons}

Чтобы коровы домой все-таки возвращались, хозяевам поля и леса нужно было носить подарки[322]. Каких же подношений они ожидали? По сравнению с дворовым управляющие в полях и лесах, по всей видимости, были не очень крупными взяточниками. Они довольствовались хлебом и медной копейкой! Но хлеб обязательно должен быть с коркой, «отрезан на левую сторону», посыпан солью. С этим правильно подготовленным хлебом и монеткой нужно было идти в лес и трижды приговаривать: «Хозяин лесовой, наделяю тебя хлебом, и солью, и золотой казной, а ты отпусти мою коровушку домой. По сей день. По сей час. По мой приговор. Аминь». Затем необходимо было положить хлеб с денежкой под куст и идти домой дожидаться скотинку[323]. Порой духов ублажали не хлебом, а куриными яйцами. Вечером нужно было выйти в поле и левой рукой бросить яйцо под куст после такого приговора: «Полевой царь и полевая царица с малыми детками, здравствуйте! Я к вам пришла, малый подарок принесла. Малый примите, за большой сочтите, отдайте мою корову, выгоняйте на чистое поле, на зеленые луга, на шелковую траву»[324].

Но самым важным традиционным деревенским ритуалом, оберегавшим скот, был так называемый обход. Обход совершали во время первого выгона скота на пастбище, обычно в Егорьев день (6 мая). Начальник процессии трижды проходил вокруг скота с иконой, произнося обязательные сакральные слова, а за ним тянулись остальные участники действа — хозяева коров. Они могли нести в руках другие ритуальные предметы: решето, свечку, пасхальное яйцо, освященную вербу и пр.[325]

Эта ритуальная практика должна была создавать вокруг скота своеобразный пояс защиты, способствуя его ограждению от негативного воздействия извне, животные с этого момента находились под охраной[326]: «…обход — чтобы скотинка никуда не потерялася. А одна корова не попала в обход (не выгнали эту корову), и она потом ушла, пропала. <…> …Завязше была в куче»[327]. Кажется, что возглавлять такое жизненно важное торжественное «молитвенное» шествие должен был священнослужитель, но батюшку на совершение магических ритуалов обычно не приглашали![328] Ключевой фигурой обхода был пастух!

О пастух! Почитаемый в деревне человек — человек, безусловно, наделенный сверхъестественными способностями! Каждый в деревне понимал, что он знающий[329], он носитель некоего тайного знания, которое передавалось «только своим»[330]: «…пастух знал что-то, что помогало ему в выпасе скота, чтобы все животные возвращались домой»[331]. В основе сакрализации пастушества лежит сходство ролей пастуха и лешака; каждый из них властвовал над скотом, но в разных мирах: один — в реальности, другой — в потусторонних сферах[332].

Многие знали, что пастух общается с полевым (лешим), который, к слову, практически однозначно соотносился с нечистой силой, поэтому иногда именовался чертом или попросту шишком. Был у пастуха контакт и с прочей нечистой силой (например, у него могли быть невидимые помощники — «худенькие»[333]), которая содействовала ему в деле выпаса скота. Иногда пастух мог заключить с лешим «плохой» договор, согласно которому он обязался отдать ему одну из коров, за что «хозяин» леса гарантировал ему сохранность стада: «Вот в Серганихе был такой пастух, что даже корову сдавал чертям… она и сдохнет. Пастухи бывают, которые пасут с чертями или без. Обход бывает божественный или такой, что обязательно надо сдать корову чертям»[334]. Или: «…раньше… пастух шишкам отдаст: уйдет корова с поля, пойдут искать, а она у их завалена между елей пузом вздувше»[335]. От таких «небожественных», недобросовестных пастухов, которые приносили лешему в качестве жертвы коров, в деревне могли даже отказаться.

Знающего пастуха животные всегда слушаются, у него не пропадает скотина, а дикий зверь, оказавшийся в стаде, ходит среди коров, не нанося им ущерба, возможно даже не видя их. Однажды в обход пастуха попал медведь. Этот медведь ходил ежедневно вместе с коровами до осени. Никакого вреда от него не было. Но деревенские мужики, опасаясь за свою скотину, вздумали убить медведя. Однако пастух им запретил, пригрозив, что тогда не будет больше пасти[336].

Большое значение для обеспечения сохранности животных имели предметы, которые брал с собой пастух на выпас скота. Проведем обзор пастушьей сумки. Итак, прежде всего в ней находилась берестяная дудочка или рожок, а у некоторых пастухов с собой была длинная труба из дерева и бересты[337], чтобы созывать скот: «…бывало, коровушек выпустит, догонит, сам сядет у ворот. Когда там надо идтить, у него была свирелка — такая труба из бересты. Он, бывало, три раза трубит, и оны, коровы, все кишкой домой»[338]. Возможно, так своей «свирелкой» пастух «подавал сигнал» лешему гнать коров из леса[339].

Кроме музыкального инструмента, в пастушьей сумке можно было обнаружить камешки. Но лежали они там совсем недолго. В Великий четверг нужно было собрать по одному камушку с трех полей. Эти камни пастух обязательно берет с собой на обход скотины. После обхода он должен их зарыть в сыром месте. И всё — овец ни один волк не тронет: ему они будут казаться камнями[340]. А еще сумка пастуха обязательно пахла едой, ведь каждая хозяйка в Егорьев день несла пастуху подарок — большую кокорку (или колобушку[341]) с картошкой да пару яиц крашеных[342]. Кроме того, в течение лета пастуха кормили по очереди и давали ему обед с собой.

Несмотря на дипломатические и магические сверхспособности пастуха в деле задабривания нечистых духов, договариваться с ними было действительно непросто, а воспрепятствовать некоторым проказам лешего попросту невозможно. Одна из самых скверных его проделок — это вождение, или увод, людей. Часто можно было услышать: «Не ходите туда, там водит»[343]. Выражение «в лесу водит» означает, что в нем живет лешак, который сбивает людей с дороги. Кстати, водкой на Новгородчине называли не только крепкий горячительный напиток, но и лесового — за то, что водил, то есть заставлял подолгу блуждать по лесу[344]. А причиной увода людей считали вхождение в лес без обращения к «хозяину», ругань в его владениях, уход из дома не в «ту часину»[345].

Когда человека водит нечистая сила, это похоже на помрачение сознания: он не помнит, как попал в то или иное место, не способен сойти с невидимых троп, по которым его ведут, теряет всякую ориентацию. «Бабушка тоже потерялась и сказала, что ее дедка в лес завел и положил на подушку. Когда нашли ее, она лежала на дереве. А кто знает, какой старик, кто ее водил?»[346] Или: «Бывало, по лесу водят, меня саму водили. Я девчонкой была, мама меня рано разбудила, надо было в лес за лошадью идти. Босиком побежала в лес, услышала, где-то брякает, туда и пошла, а лошадь стоит у толстушного пня. Я ее взяла и повела прямо на дорогу. Иду, иду и к этому пню ее снова привела. Опять взяла и пошла. Шла, шла и опять к этому пню пришла! Только на третий раз вышла на дорогу вся расстроенная и заплаканная. Лошади, видно, тоже было от пня не отойти»[347].

Обмануть «уводящего» лешего, избавиться от него можно, произнеся матерное слово или, наоборот, молитву. Иногда бывает достаточно одного восклицания с упоминанием Бога. Как-то раз шишок в обличье соседки Наташи водил одного мужика по лесу, пообещав показать ему самое ягодное место, а в итоге завел его в болото. Когда мужик обнаружил, что ягод в лесу не становится больше, а идти становится все тяжелее, он воскликнул: «Хосподи, куда мы зашли!» И тут же соседки не стало! Рассказчик уверен, что, «не сказал бы “Хосподи…”, ен бы и завел бы нявесть бы куды. И никогда б не вышел»[348].

Если путающего тропинки и пугающего в лесу лешего, как правило, боятся, то встретить полулешего-получеловека, наоборот, мечтают! Говорят, что в маловишерских лесах обитают человекообразные мохнатые существа больше двух метров ростом — авдошки. Произошли они от союза лесного человека и деревенской женщины Авдотьи, жившей в деревне Селище. Нрава Авдотья была крутого, с людьми не ладила. И решила она уйти жить в лес, чтобы ни с кем не общаться. Спустя годы охотники говорили, что видели ее в лесу с огромным мохнатым человеком. Потом Авдотья пропала, зато деревенские жители периодически стали сталкиваться с ее потомством. Прозвали этих мохнатых полулюдей авдошками, «потому что очень на нее лицом были похожи»[349].

Интересно, что этот криптозоологический нарратив имеет книжное происхождение и стал распространяться лишь в 1990-е годы благодаря книге местного поэта и «очевидца» встреч с маловишерским «снежным человеком» Олега Иванова[350]. Сюжет об авдошках, безусловно, не мог остаться незамеченным исследователями, занимающимися изучением и сбором доказательств существования мифологических существ[351].

И вот уже почти тридцать лет авдошки не дают покоя криптозоологам и уфологам из разных городов и стран, которые для поисков необычных лесных существ снаряжают многодневные лесные экспедиции по Новгородчине[352]. Да и современные туристические буклеты заманивают гостей в этот не самый известный и богатый на достопримечательности район как раз потенциальной встречей с загадочными обитателями вишерских лесов! А на центральной площади города даже установлена внушительных размеров скульптура мохнатого полулешего. Ну что, поедете искать авдошек?

Водяник, русалки, фараонки и баенник…

Думаете, если удалось выбраться из лесной чащи, избавившись от чар лешака, то можно дышать спокойно? Нет-нет, расслабляться нельзя. Лучше сразу же начинать готовиться к встрече с новыми опасностями. А они, уж поверьте, всюду — буквально в каждом пространстве, в каждом уголке новгородской вселенной. И особенную угрозу, без сомнения, представляет вода.

Как же много быличек связано именно с водой — такой необходимой, но такой непредсказуемой стихией! А непредсказуемостью своей она, кроме прочего, обязана капризному и страшному «хозяину» — духу, в ней обитающему, которого зовут то водяной, то водяной царь, а чаще водяник.

Внешне новгородского водяного описывают как обычного человека, только с очень длинными и растрепанными волосами («мохнатый как метла», «лохматый-прелохматый»[353]) или с зелеными волосами и густой растительностью на лице, чаще всего тоже зеленого цвета: «А водяной? <…> Он, верно, зеленый весь. Ну, так всегда в воды, так как же! С бородой, да. Говорит, как человек, только зеленый весь»[354]. Одним словом, в городе он вполне сошел бы за своего парня и среди рокеров, и среди припанкованных хипстеров.

^{Вид на озеро Ильмень из деревни Коростынь Новгородской области. Современная фотография.}

^{Lyudmila Sh / Shutterstock}

Еще одно из излюбленных обличий водяника — это образ рыбы. Только рыбы необычной. Водяной может показаться большущим язем[355], огромной щукой ростом с человека[356] или щукой с моховым покровом, «которая держит морду по воде»[357]. Но иногда от описаний водяного становится по-настоящему жутко, ибо он предстает аморфным бесформенным существом, которого даже остерегаются называть по имени: «В Вишере мы ловили раз рыбу; поймали ее много; пудов тридцать одних щук буди. Вдруг сделалось холодно, а мы и потянули нивод, да вдруг вытащили что-то тяжелое; думали, стирва, — ан что-то черное, да так и ворочается, а от него холод. Да еще прежде в лису откликивалось, ажно нас страх взял. Мы, вишь ты, как его вытащили, так вси и убижали на гору да ну хреститься. Один догадался: накинул на ниго питлю, что на щук накидывается. С полчаса лежал он на земли, а как только солнце стало подыматься, он давай поворачиваться, да окунываться, да окунываться, да с бродцом-то в воду вниз и ушел. Мы до солнца и не вытаскивали бродца, а потом как вытащили, то уж ничего и не было, а только холод пошел от бродца, а вода стала горячая»[358].

Повезло вишерским рыбакам — они отделались только испугом! Ведь известно, что водяной, как и любой другой дух места, способен и навредить. Самое безобидное из того, что можно ожидать от водяного, — это оказаться у него в дураках. Водяной зло разыгрывает тех рыболовов, которые вздумали разболтать кому-нибудь о своем желании идти ловить рыбу на глухое малодоступное озеро: «Идущий туда на рыбную ловлю тайком, неведомо никому возвращается с добычей. Но чуть скажет прежде о своем намерении, труды целого дня бывают напрасны. Рыболовные снаряды приносят одну траву. Почему и говорят, дедушка водяной любит шутить»[359].

Однако репутация новгородского водяного сильно подмочена не столько подобными розыгрышами, сколько его опасностью для жизни. Водянику часто приписывают гибель людей на воде: «Раньше у этого моста водяник жил, много люду погибло»[360]. Считалось, что после захода солнца купаться нельзя, — это «время водяного»: «…он либо помнет тебя, либо к себе за ногу утащит»[361].

На тех, кто входит в воду «не в тот час» и без умасливающих его слов, он насылает тяжелые болезни: «Из воды все вышли, одеются, а мне не выйтить. Не в час в озеро вошла. Так я три месяца прохворала. Вот как купаться надо, ведь с боженькой идтить. Так и приговор к водице, что ли, сказать. А я же неграмотная! Не знаю, может, спопыху вошла да и осталась-то в воды. Меня на руках домой принесли. И на лошади привезли. Вошла в воду купаться жива-здорова, а оттуда не выйтить»[362].

^{Рисунок П. Староносова к очеркам А. Озерского «В лесах новгородских».}

^{Журнал «Безбожник», № 9, 1928. Российская национальная библиотека}

Но, конечно, у новгородцев были свои проверенные средства, применяемые для задабривания злого духа воды. Для отведения его гнева, с расчетом на его благосклонность водяному приносились умилостивительные дары: «Вот апрель, так надо ему подарки нести, бросать в реку, чтоб не трогал никого этим летом. Может, тогда и не утащит. <…> Четырнадцатого апреля носили подарки водяному: “Храни, спасай нашу семью”. Прямо в речку бросали муку»[363]. Рыбаки Новгородской губернии перед ловом кидали в воду краюху хлеба со словами: «Батюшка хозяин, позволь половить рыбки»[364]. Без подкупа подводного «хозяина» разве можно было рассчитывать на хороший улов? А ватаманы (руководители рыболовецких артелей) в Ильменском Поозерье и вовсе слыли колдунами за то, что они якобы знаются с «хозяином», то есть заключили с водяным особый союз и теперь «черти им рыбу в кнею загоняют»[365].

Договор с водяным «хозяином» заключали и мельники: они жертвовали водяному не только муку и хлеб, но и водку, головы петухов и черепа лошадей, только чтобы тот не снес водой мельницу. Крестьяне боялись последствий сделки мельника с водяным, ведь, чтобы мельница работала исправно, водянику нужно было «отсулить» еще и людей, и мельник якобы хитростью заманивал прохожих к омуту, чтобы утопить их[366].

Вообще говоря, мотив обязательных приношений водяному стар как мир. Как новгородский мир. Помните самого достопочтенного и знаменитого новгородского водяного? Конечно же, это морской царь из былины о Садко. На благосклонность подводного владыки можно было рассчитывать только в случае приношения ему регулярных жертв. И Садко оказывается на дне Славенского моря, то есть озера Ильмень, как раз потому, что, сколько «по морю да не хаживал, а, видно, морскому царю дани я не плацивал. Видно, что дань с меня требуется»[367].

Помимо легендарного озера Ильмень, на новгородских территориях тысяча озер, множество сотен рек, а ручьев и ручейков вообще не сосчитать — и у каждого водоема свой покровитель, свой «хозяин», свой водяной. Но главным в этой большой новгородской семье водяных считался все же Ильменский водяник. Подтверждением тому является быличка, опубликованная в «Новгородских ведомостях» в конце XIX века.

Богобоязненный водяной озера Ильмень

На Черном ручье, впадающем в Ильмень, поставили мельницу. Водяной этого ручья, оскорбившись таким самовластием жителей, решился разрушить ее. Но для этого он должен был спросить позволения у Ильменского водяного. Как это сделать?

Водяник и обратился к мужичку, ловившему рыбу в этом ручье: «Слышь, ты, дружок, сходи-ка, пожалуйста, в это воскресенье в город, а я тебе уж за то заплачу. Да поди в Софийский собор к обедне и стой у главных ворот. Как запоют Херувимскую, так из церкви-то и выйдет старик в синем армяке с оборками. Ты его останови да и скажи: “Батюшка Ильмень-озеро, тебе Черный ручей челобитье прислал да велел сказать, что на нем мельницу поставили, а прежде этого не бывало”. Так что он тебе на это скажет, ты передай мне».

Мужик действительно исполнил поручение и во время Херувимской, увидав выходящего из церкви старика в синем армяке, сообщил ему послание Черного ручья. Старик, приняв важный вид, сказал: «Скажи Черному ручью, коли не было, так и не надо».

Мужик сообщил Черному ручью резолюцию Ильменя, и плотина мельницы была прорвана бурей в ту же ночь. С тех пор уже более и не строили мельницы на Черном ручье, несмотря на удобство ее постройки[368].

Согласитесь, по-настоящему изумляет то, что водяной оказывается практикующим верующим! Разве не диво: водяной — воцерковленный христианин?!

Хотя, что характерно, водяной не остается на всю службу, а покидает Софийский собор во время Херувимской песни, предваряющей самую важную часть литургии — евхаристию, то есть он не претендует на причащение святыми дарами, а значит, и на полноценное участие в церковной жизни. Водяник все-таки не человек, а причастие предназначено исключительно для людей. Так или иначе, будучи разумным, но существом другого порядка, он осознаёт себя частью вселенской иерархии, в которой за христианским Богом закреплено главенствующее положение. И этого главного Бога Ильменский водяной все же боится. Возможно, боится тем же идолопоклонническим страхом, каким боятся его самого маловерные (или, пожалуй, много-каким-духам-верные) новгородцы. И своим хождением в главный храм Новгородской земли по воскресеньям у этого главного Бога главный новгородский водяной пытается снискать расположение и милость. Действительно, не все ли под одним Богом ходим?

^{На старой мельнице Климовщины. Картина Н. Ионина, 1930–1940-е гг.}

^{© Новгородский музей-заповедник, Великий Новгород}

Было бы, наверное, странно, если в пару к водяному не подобрался бы женский образ. И он действительно есть! Водяница, водяная женщина, водяная баба или русалка. Только, в отличие от «дворовых хозяек» и «полевых матушек», которые играли роль бесплатного приложения к своим мужьям-патронам, водяная женщина — это вполне самостоятельный мифологический персонаж, обладающий способностью принимать решения и оказывать влияние на окружающих. Несмотря на то что иногда водяницу называют женой водяного и в функционале эти духи частично совпадают, они никогда не появляются вместе. И хотя от новгородцев можно было услышать о водяной бабе, которая показывается как раз на том самом месте, где мельник «отдал головы людей», посулив их водяному[369], все же русалка самодостаточна и действует в одиночку, без привязки к водянику.

Вероятно, при упоминании русалки воображение мгновенно рисует вам девушку с мощным рыбьим хвостом — настолько привычный уже для нас образ, сложившийся под влиянием европейской культуры. Однако в новгородской традиции хвост у водяной женщины практически никогда не отмечается, хотя в редких свидетельствах русалка может описываться полурыбой-получеловеком: «Хвост длинный такой, а голова человеческая, волосатая»[370], а ее образ порой сливается с образом фантастических гибридных существ, которых могли называть фараонами и фараонками. Верили, что такие особенного рода животные с человечьей головой, но туловищем и хвостом рыбы образовались из потонувшего в море войска фараона, когда Моисей выводил евреев из Египта: «Случается, что в ясную погоду они выскакивают из моря и кричат: “Царь-фараон на воде потонул!”»[371]. История о гибели фараона, скорее всего, заимствована устной традицией из книжной культуры, она не раз встречается в памятниках древнерусской литературы, в том числе в новгородском «Слове о знамении святой Богородицы», где с фараоном сравниваются князья, напавшие на Новгород[372].

И все же чаще всего в рассказах новгородцев русалка предстает совершенно антропоморфным существом. Обычно это красивая девушка с длинными распущенными черными (иногда золотыми) волосами: «Оны как человек, волосы длинные, распущены. <…> И груди есть. В глыбких местах живут. Выходит утром и вечером. И попка, как у человека. Красивая, груди стоят, как у женщины»[373]. Она показывалась обнаженной, сидящей в реке или на берегу: «Раньше чудилось. Мама шла с гостей, которые жили в деревне Сорокино, переходила мост и в реке увидала голую бабу с долгими волосьями. Это была водяница, русалка»[374].

Традиционными занятиями, за которыми заставали русалок, были мытье тела и расчесывание волос: «В озере вода чистая-чистая, гладкая. Говоря, сядут [русалки], есть такие кочки али что, волосы чешут, а волосы то долгущие-долгущие»[375]. Завидев или услышав человека, русалка тут же бросалась в воду: «Раньше русалка-то была в озере, да. <…> …Эта русалка, растрепавшая, сидит. Говорят, только подойдешь, она — раз в реку!..»[376]

Кто такие новгородские русалки? Чаще всего это утопленницы и проклятые матерями девицы: «Проклинаться через ребенка нельзя, а то умрет, русалкой будет»[377]. Обращаясь в русалок, такие девушки продолжают свое существование в воде, периодически показываясь людям. Интересно, что внешне они практически не меняются, остаются такими же, какими были при жизни: «Русалки были до войны в деревне. Рассказывали, что в этой деревне мать очень рассердилась на дочку и говорит: “Да будь ты проклята!” А девушка побежала и утопилась в реке. И вот потом летом начала на берег выходить. А когда начинают подходить к ней, она опять в воду. И осталась она такой, какой и была, не изменилась. Только волосы длиннее и распущены»[378].

Верили, правда, что подвергшихся родительским проклятиям девиц, ставших русалками, можно вернуть в человеческий мир: «Русалки — это проклянутые люди. Но их можно отколдовать»[379]. Одним из известных способов было накидывание на них нательного креста[380]. «Русалка с крестом» снова становится человеком, и на ней даже можно жениться[381].

^{Обычаи русских девушек. Рисунок Ж.-Б. Лепренса из «Коллекции нарядов разных народов…», 1764 г.}

^{The New York Public Library Digital Collections}

Но, судя по всему, русалки не горели желанием возвращаться к обычной человеческой жизни: возможно, им куда интереснее было проявлять себя решительными, хитрыми и мстительными. Поэтому они весьма успешно пугали, завлекали, обманывали и топили. Чаще всего их жертвами оказывались мужчины. Почему? Не исключено, что своими действиями русалки могли наказывать молодых людей за обиды, нанесенные им во время их земной жизни. Ведь не секрет, что утопленницами часто становились обесчещенные мужчинами девушки, отверженные семьей и обществом.

Появление у воды расчесывающейся русалки часто предвещало беду: ее видели там, где в дальнейшем тонул человек. В одном новгородском рассказе русалка с длинными черными волосами сидит на прибрежном камне и причитает: «Ох, как долго нету!» — после чего скрывается в реке. В скором времени туда приходит местный учитель, решает искупаться и тонет[382]. Мы не знаем предыстории, но вполне возможно, этот учитель когда-то согрешил против девушки, которая, став русалкой, утянула его на дно.

Иногда на Новгородчине русалками становились и девушки, умершие перед самой свадьбой. В старорусской быличке рассказывается о том, как одна женщина потеряла сына: он утонул в реке, хотя и хорошо плавал. Местные были уверены, что его утащил водяной. Но оказалось, что не водяной, а водяница. Однажды женщина пошла стирать на реку и увидела красивую голую девушку, которая расчесывала черные волосы. Женщина испугалась, а русалка сказала: «Твоему сыну хорошо, иди домой и не ходи больше сюда» — и исчезла, оставив гребень. Тело сына так и не нашли. Рассказчица утверждала, что русалка — это девушка, умершая перед свадьбой: «Они вот и томятся всю жизнь, и людям жить мешают»[383].

А мешать жить русалки умели. Так, русалка могла завести пьяного на большой камень, убедив его в том, что это печка, а он, раздевшись, замерзал: «Камень был на повороте у речки. С города шел пьяненький, лег на этот камень, разделся и замерз. Вот и отец рассказывал, что выходила якобы русалка на этот камень. <…> Рассказывали много, и как она заманивает»[384]. А однажды русалка зимой выманила мужика в чем мать родила из бани. Через какое-то время его нашли дрожащим от холода на камне посреди широкой и глубоководной реки. Потом пришлось на веревке его тащить оттуда[385]. Не поддаться на русалочьи заманивания, как и на хитрости других представителей нечистой силы, можно было с помощью бранных слов: «Брат мой ее отматюгал, она за собой звала»[386].

Не исключено, что русалкам, кроме всего прочего, надоело и фривольное обращение мужчин с ними и своими действиями они мстили за себя, а еще заодно и за всех женщин, которым постоянно приходится отбиваться от ужасно некрасивых мужских приставаний. Например, вот таких: «У меня папа был, он даже сам видел русалку. Он любитель был рыбу ловить. Раньше были не сетки, а ветеря. Идет он ветеря смотреть утром рано. Она на берегу, говорит, сидит и моется. Не в озере, а прямо на берегу. А он ее созоровал. То есть почем он знал, что русалка? Да, красивая, говорит, волосы длинные. А он и думал, что какая-то там тетка. Так он идет, она не видит его, она своим делом занимается. Он идет, голая баба сидит. Так ну что? Что он скажет? Ему как-то знак-то надо дать, что он подходит-то. Он: “Тетушка, помой там это самое место-то”. А она, говорит, бульк в воду, и все, и потерялась»[387].

А как вам такое проявление харассмента по отношению к водяным девам? «Священник Заболотской церкви отец Андрей шел ночью через плотину к больному. Увидел женщину, чесавшую золотые волосы. Хлопнул ее по заду. Она сказала: “Хорошо, что на тебе сумочка, а то я бы тебя утащила”»[388]. По всей видимости, русалка, осознавая святость несомых в наперсной сумочке даров больному для причащения, не рискнула потопить их вместе с поправшим все святое слугой Божьим.

Да, некоторым мужчинам, привыкшим к непристойному поведению с женщинами, действительно везло: они отделывались только легким испугом и испорченным костюмом. «Приехавши был дядя из Москвы. Пьяный пошел на речку. В костюме, одевши как следует. Ему показалась, привиделась девушка красивая. Он приобнять хотел, руками вот так сделал — и нырнул в речку. Пришел, льет с него, а в хорошем костюме был»[389]. Возможно, после таких ошарашивающих встреч с русалкой спеси у этих ловеласов поубавилось.

Но, конечно, русалки могли вредить не только мужчинам. Они хватали за ноги и топили тех, кто заходил в воду без креста[390], оставляя на теле жертвы темные следы. «Девушка утонула, она и схоронена, купались они. Так вот, пятна темные оставши: говорили, что русалка схватила»[391]. И напротив, тем, кто хотели наложить на себя руки, но призывали Божье благословение, водяница не помогала: «А то было, пошла женщина топиться и говорит: “Господи, благослови!” А из воды голос. Женщина встала, такая же, как она, и говорит: “Топиться идешь, а крестишься”»[392].

Страшные истории о способности русалок быстро утаскивать людей под воду становились хорошим инструментом для запугивания детей — «…скажут, что русалка вас ждет, а мы забоимся»[393], — благодаря которому родители могли контролировать своих чад. «Да вот нас маленькими пугали, что какая-то женщина выходит на берег, волосы у нее черные, она их расчесывает. Пугали-то нас, чтоб на речку купаться не ходили»[394].

Страх перед русалками невольно способствовал и приучению отроков к труду: «А я туда ходила, у нас покос там. А у меня Ленушка и Дениска были. Они запросятся домой, а мне косить надо, сено загребать. Я им и говорю: “Как вы домой пойдете, под мостом ведь русалка живет!” Так они замолчат. Говорят: “Ладно уж, бабушка, давай мы эти кучи накладем, а потом вместе пойдем, мы боимся”. Я иду, а они оба за меня уцепятся»[395].

^{В русской бане. Картина В. Тихова, 1916 г.}

^{Private collection / Wikimedia Commons}

Но, наверное, больше, чем все топкие места и омуты, глухие озера и запруды, на новгородцев наводила ужас… баня. Да, разумеется, там мылись, парились, лечились, рожали… Но и там же гадали, проводили магические обряды, колдовали и обучали колдовству. «Баня — это святое», — скажут вам ее сверхъестественные обитатели, злые духи, например новгородские водяные. Они с удовольствием собирались в деревенской баньке попариться, погреться и обменяться новостями[396]. Туда же наведывалось множество маленьких и больших чертенят. А где еще, как не в бане, нечистая сила чувствует себя как дома?

И этим чертовским клубом заправлял «хозяин» бани, дух каменки и очага — банник, баенник, перебаенник, баенный, баешник, баешный, баенщик, байниш(щ)ник. «В байне тоже живет баенник. Это хозяина бани так зовут, он охраняет байню от пожара, от разрухи»[397].

Несмотря на то что черт и баенщик — это, казалось бы, разные мифологические персонажи, последнего часто называли чертом, а еще шишком, шишкарем, не(я)добриком, подчеркивая отношение к нему как к явной нечистой силе. Пожалуй, баенник действительно самый опасный и коварный из всей нечистой новгородской братии.

Банного «хозяина» описывали «страшным и шерстнатым»[398]. Кажется, он и правда выглядел не очень симпатично: «…банник — маленький такой, страшный зверек, чертенок. Есть молодые и старые»[399]. Однако баешник был способен принимать самые разные обличья, например обернуться «большонной собакой»[400] или знакомым человеком[401]. Но чаще баенник оставался невидимым «чудом»: «И в бане хозяин есть. Видать-то не видали, а раньше-то были чуда»[402]. И давал он знать о себе шумом: щелкает, визжит, кидается камнями — так «хозяин» бани выживает из своего пространства людей, показывает, что ему мешают.

После захода солнца — время нечистой силы. Вечером и ночью по программе у банных нядобриков разгул, веселье и водные процедуры: «Нет ничего хуже, чем шишкари в бане. А в баню поздно и ходить нельзя, как солнце садится. Потому что нечистая там будет мыться»[403]. И нечисть в это время в своих владениях присутствия человека не потерпит: «Все, оны уже пошли гулять, а ты там полошишься, им мяшаишь. Ну, от оны там табе дадуть!»[404] А дадут шишки, конечно, камнем в лоб или пустят в ход банную утварь: «Вымылись вси в 9, в 10 часов, а пошел мыться в 12 или в первом часу — лучше не ходи. Тех, кто не во время идет мыться, может шайком зарыть»[405].

Баенник и вправду умел пугать настолько злодейски и мастерски, что многие взяли себе за правило мыться всегда засветло: «Федора… в сумерках уже не ходила, баенника гораз боялась, все ей грезилось, что он за каменкой возится, мохнатую руку протягивает»[406]. Не только заходить в баню, но и проходить мимо в поздний час было страшно: «…там байня стоит — там чудится! Так мимо этой байни бегали бегом ночью. Кто-то выходит, какой-то человек. Боялись в байню после двенадцати, черти там…»[407]

Еще один важный запрет — не мыться в бане в «третий пар», то есть после того, как в бане уже побывали две смены людей. Третий пар нужно обязательно оставлять для нечистого «хозяина» и для членов его банного клуба: «Одна женщина пошла в третий пар мыться. И не помылась. Пришла в байну, а там крик, визг! Открыла дверь, а там дерутся! Нечистая сила! Она убежала домой голая — белье оставила»[408].

Ответом на нарушение этих важных правил были коварные проделки банника и его сотоварищей. Они могли закрыть тягу в трубе и не позволить выйти человеку из бани, закидать его грязью и каменьями, написать на голову, защекотать до смерти… Да что и говорить, изощренно издеваться черти умели: «Говорили, старуху в бане банники в бочку пустую затолкали, живая еле осталась»[409].

Но самое страшное, что мог сделать баешник, — это украсть ребенка. Родители должны были быть предельно внимательными и ни в коем случае не передавать ребенка через порог бани: «А в бане шишок живет. В бане нельзя давать что-либо через порог. Нужно выносить и отдавать. А одная у нас ребеночка помыла и через порог отдала батьке. А домой вернулась, а ребенка-то и нет. Отмаливать могла только крестная мама. Вот только тогда черт ребеночка родителям вернет»[410]. А если передачу ребенка через порог усилить чертыханием, то и на крестную мать надежды мало — будет у родителей вместо дитятки полешко: «Пришел мужик в байню за ребенком, а жена дала ему мальчонку через порог, да и говорит: “На, черт, неси!” Ну черт и унес, а мужик домой полено принес»[411].

Чтобы избежать многих бед, учиняемых злыми духами, новгородцы иногда вспоминали, что во вселенской иерархии у банника положение все же не самое высокое, и рассчитывали на помощь христианского Бога: «В баню надо всегда идти благословясь и выходить перекрестившись, и двери перекрестить»[412]. Но при этом все равно старались четко следовать негласным правилам, установленным опасным баенником, и всегда ему угождать: «…построенную баню первый раз топят для того, кто там живет, и угощение ему ставят»[413]. При обращении к банному «хозяину» использовались формы исключительно вежливого, верноподданнического характера:

Байный господин,баенная госпожа,возьми свою нечисть,отдай мне свою чистоту[414].

Как видим, в приговорах банную «хозяйку» тоже не забывали упомянуть. Видимо, на всякий случай: ну а вдруг окажется, что у их банника женка есть? Не вспомнят ее — «хозяин» еще обидится, накажет. Но настолько обходительными новгородцы показывали себя только в бане. Между собой банную нечистую силу женского пола (сходную по описаниям с банником) они величали дурой баенной: «Дура баенная вроде безобразной бабы»[415]. И использовали это выражение как ругательство: «Ой ты дура баенная!»[416]

Итак, баенных духов жутко боялись и делали все, чтобы с ними контакт минимизировать. Однако один раз в год, 14 января, в Васильев вечер, самые смелые девицы отбрасывали все предосторожности и сами искали встречи с банным «хозяином». Ибо верили: в этот день они смогут узнать всю правду о будущем муже: «…ходили в баенну… придут, берут платье, [поднимают] и в окошечко задик [выставляют]. А черт возьмет да и погладит. Если гладкая рука, значит, хороший будет парень, а если не гладкой рукой, шерстной, значит — худой, сердитый»[417]. Ну и аналогичная процедура проводилась с целью увидеть ближайшее будущее на 365 дней: «Если гладкой рукой, то значит, впереди хороший будет год для девушки, а если шершавой, то ничего хорошего не будет»[418]. Уверяли, что рука баенника выдавала всегда безошибочный прогноз!

Проблема была в том, что рука, гладящая девичьи зады, выставленные в банное оконце, не всегда принадлежала банному «хозяину». Деревенские хулиганы, узнав, что девчонки будут гадать, могли заранее спрятаться в бане и ради смеха пройтись по нежной коже щеткой для чесания льна! А инструмент этот во много крат шершавее и «шерстнее» любой самой грубой руки. Вот уж воистину не знаешь, чьи козни иногда страшнее: нечистой силы или дурного соседа.

«Нас было две девочки. Отец помер, когда три года было мне. Дрова возил на зиму. Попил холодной воды и помер. “Ганька, Ганька, что ты будешь делать с двумя девочками одная, когда я умру?! Я заберу одну с собой”, — сказал отец мамке перед смертью. Через год в тот же день девочка и умерла»[419].

Таинственная, непредсказуемая, непостижимая. К ней готовятся, а она не приходит. О ней не помышляют, а она тут как тут. Иногда ее можно предугадать, но избежать невозможно. Она неотвратима, но, когда точно нагрянет, не дано знать никому. Она — конец, она же и начало. Она — лицо того света, иного мира, потусторонней реальности. Она — сама Смерть.

Смерть, смертка, смерётка, смерёдушка… Неумолимое, своенравное, злое существо, распоряжающееся судьбами людей, похищающее, отбирающее, уводящее самых любимых: «Ой, как от нас тебя смертка лютая, увела от нас родну мамыньку…»[420] Существо, которое иногда возможно увидеть: «Пришла врачиха да сделала укол. “Ох, тошнехонько, не такой укол-то мне сделала”, в окошко-то взглянул и закричал: “Ох, смерёдушка идет!” И повалился на подушку. Увидел в окошко, что смерёдушка идет»[421]. Существо страшное, от которого иногда можно избавиться, но лишь на время: «Маша-соседка говорит: лежу я ночью. Приходит в черном весь большущий мужичига, и на руках черные перчатки. И выташил меня с кровати. “Пойдем, — говорит, — пойдем”. А я дошла до Аннушкиной избы: “Не пойду (все упиралася) и не пойду!” Дернула, от ево вырвалась. “Ну, ладно, ешо годов 30 не приду”. 30 годов и не пришел. Пришел, она и умерла [через тридцать лет]»[422].

^{Похороны. Гравюра неизвестного художника, 1732 г.}

^{The Rijksmuseum}

В старину смерть на Новгородчине называли еще и приткой. Притка может представать в человекоподобном виде и развлекаться приводящим к гибели «сталкерингом»: «…выходит к нему [путнику] в белом мужчина. “Стой, — говорит, — постой!” Он как испугался!.. И до самого дома все бежал. Прибежал домой и говорит: “За мной кто-то гнался белый!” Ну и назавтра как слег — три месяца пролежал и умер. Смерть его гнала!.. А раньше притка называли… Ему надо было остановиться, и сказал бы: “Тьфу!.. Ты что за мной гонишь!” И всё. А он до самого дома бежал»[423].

Другая новгородская персонифицированная напасть, приносящая погибель, — это памха, или памжа. Облик этого существа неуловим, но ясно одно: когда памха придет, все сгинет и пропадет. «Эка, братец, памха пришла, что у нас было, все сплыло»[424]. Памха — сама смерть. Человеку, которому желали смерти, говорили: «Скоро ли на тебя памха придет!»[425] А когда было ясно, что человеку не жить: «Памжа ему пришла»[426]. В новгородских деревнях от старожилов и сегодня можно услышать поэтичный глагол памшиться: «Все памшились, одна я осталась»[427]. Это значит, все покрылись седым мхом[428] — умерли.

Памжи все равно никому не избежать, поэтому пусть уж она тогда хотя бы будет хорошей. Награда в виде хорошей смерти вас найдет, если вы вели праведный образ жизни и не занимались колдовскими практиками[429]: смерть будет легкой, быстрой и без мучений. «Умереть хорошо» — это умереть естественной смертью, «избыв свой жизненный век»[430], то есть не слишком рано и не слишком поздно. Многие хотели бы умереть в день Пасхи (сразу в рай отправишься), а некоторые, как один крестьянин Новгородской губернии, мечтали, чтобы их «грозой убило»[431]. Казалось бы, не самая естественная смерть. Но логика такова: если молния находит человека, значит, в нем укрылся черт. И Господь, гневной стрелой поражая нечисть, невольно может убить и человека. В такой ситуации «погибший от молнии воспринимался как безвинная жертва и как тот, чье тело оказалось очищенным от скверны»[432]. Правда, для своей супруги тот же крестьянин «заказал» не столь легкую смерть, как себе: он мечтал, чтобы жена «родами померла»[433]. Зато оба варианта кончины должны были, по народным представлениям, гарантировать стопроцентное попадание семьи в рай!

Рай и ад по-новгородски

А вы уверены, что рай, местопребывание праведников, — это обязательно мир небесный? Например, среди новгородцев в XIV веке бытовало представление о том, что рай, созданный Богом для Адама и Евы, до сих пор находится на земле. Он был обнаружен Моиславом-новгородцем и его сыном Иаковом, которым посчастливилось даже потоптаться у входа в райскую обитель.

А дело было так. Где-то в северных морях два потерпевших крушение новгородских суденышка после долгих скитаний по водам наконец прибило к величественным скалам. На горе моряки увидели ослепительное изображение Деисуса, словно созданное рукою самого Бога. И хотя солнце еще не поднялось, было светло от изумительного «самосветящегося» горного света, а воздух наполнялся звуками пения и ликования. Моряки решили отправить на разведку одного из членов команды, но когда он взобрался на вершину, то вдруг радостно вскрикнул, шагнул в самое сердце чуда… и бесследно исчез. За ним был отправлен еще один смельчак, который, добравшись до вершины горы, «с великой радостью» бросился прочь от своих товарищей и тоже словно растворился.

Тогда охваченные тревогой мореходы отправили третьего, предусмотрительно привязав к его ноге веревку. Но тот так же восторженно всплеснул руками и ринулся в божественное сияние, забыв про привязь на своей ноге. С помощью веревки мореходы стащили товарища с горы, но увидели перед собой бездыханный труп с застывшей на лице блаженной улыбкой. Моислав и компания, потеряв троих членов экипажа, решили больше не рисковать и поспешили домой в Новгород, объяснив это тем, что, видимо, «нельзя им было дальше ни смотреть на это — на эту светлость неизреченную, ни слушать веселья и ликованья»[434].

Интересно, что это сказание как весомый аргумент в пользу существования земного рая использовался даже церковным иерархом! Известный новгородский архиепископ Василий Калика[435] в своем послании воодушевленно убеждает тверского коллегу епископа Феодора, что «рай на востоке, созданный Адама ради, не погиб»[436] и что живут там праведники-рахманы. Постойте, братец, ну какие сомнения могут быть в существовании земного рая? Да любой докажет! Да вот хотя бы новгородские мореходы: они же его своими глазами видели!

Бытовала даже ироническая пословица «Новгородский рай нашел», характеризующая весьма предприимчивых и в то же время самоуверенных новгородцев[437]. Хотя зачем иронизировать-то? Новгородцам с их смекалкой и энергичностью, судя по всему, откроются любые двери. Например, некоторые крестьяне Новгородской губернии заранее разрабатывали четкий план действий по попаданию в рай после смерти.

^{Белый клобук новгородского архиепископа Василия. Рисунок Ф. Солнцева, 1820–1869 г.}

^{The New York Public Library Digital Collections}

«Стану умирать, гроба не велю делать, велю завернуть меня в рогожку да зарыть помельче, с собой возьму денег да бутылку водки. Как затрубят в рожок, я из рогожки лишь вывернусь, раньше всех вскочу и пущусь к раю, прибегу первым. Если не будут пускать первым, кому пятку денег суну, кому рюмку водки — и пропустят. А как будут проверку делать, так за большими меня не увидят, а если попаду за маленьких, присяду будто маленький. Так в раю и останусь»[438].

Да что рай? Новгородцу можно присудить приз за самое скоростное в истории попадание в ад! И за способность оттуда выбраться. В соответствии со средневековой повестью, жил в Новгороде посадник Щил. Хорошо жил, богато. На проценты от кредитов другим людям возвел он церковь, но архиепископ осудил строителя-ростовщика и отказался ее освящать. Щилу же велел идти домой, устроить себе гроб и лечь в него. Так он и сделал. И когда посадника стали отпевать, вдруг на глазах у всех его гроб стремительно провалился под землю, в бездонную пропасть! Сын Щила страшно опечалился, что его отец угодил прямиком в ад. Тогда архиепископ приказал нарисовать ему на стене храма отца, объятого адской бездной, неустанно молиться и подавать милостыню. И, о чудо, через некоторое время картинка начала меняться: сначала из ада вышла голова Щила, потом он показался по пояс, а в конце концов появился и весь Щил целиком. А через 120 дней провалившийся гроб поднялся из ада![439]

Вообще, об аде порассуждать в народе любили. Ад — это «бесконечное мрачное пространство, обтянутое железной цепью»[440], это бескрайние «пещеры, наполненные бесами»[441], это территория, по которой протекает огненная река и где одно жуткое место для мучений грешников сменяется другим. Вот здесь, например, подрумянивают пятки плясунов: «Плясаньё — непрощонной грех, на том свете на каленой сковороды стоять заставя»[442]. А здесь непрерывно кипит работа по установлению дыб для душ болтунов и обманщиков: «Много врешь, да треплешься, да зря болтаешь — за язык повесят»[443].

Что душе угодно

^{Икона. Синодик, 1700-е гг.}

^{© Новгородский музей-заповедник, Великий Новгород}

Сама душа, бессмертная сущность человека, новгородцами описывалась по-разному. Например, душа могла походить на младенца, который помещается в голове и груди человека. Душа в виде маленького человечка покидает умершего человека через рот и улетает на небо[444]. А там ее подхватывает ангел и носит сорок дней по тщательно разработанным экскурсионным маршрутам. То они в райские обители с изящной архитектурой и диковинными цветами заглянут, то в пламенные чертоги завернут. Ну и гвоздем программы непременно должна стать подробная демонстрация адских мук, уготованных грешникам! По крайней мере, именно так на известном живописном четырехчастном синодике конца XVII — начала XVIII века из новгородской церкви Петра и Павла в Кожевниках[445] представлены посмертные странствия души, которая показана в руках ангела хрупким голеньким младенцем, экспрессивно открывающим для себя новую потустороннюю реальность.

Но, быть может, душа больше похожа на легкое дуновение ветра? Говорят, когда человек умирает, «душа не хочет оставаться в мертвом теле и выходит из него»[446] вместе с последним выдохом. Исходит она паром или дымком. Такое представление о душе зафиксировано в летописном своде XV века, составленном при Софийском соборе в Новгороде: «…дух его отшедше, аки дымец мал»[447]. Похожий взгляд на душу прослеживается и в рассуждениях современных жителей Новгородской области: «Он умирает, и душа изо рта выходит [собеседница в этот момент приоткрывает губы и выталкивает изо рта воздух]. Форточку открываешь, душа чтоб улетела»[448]. Или: «Душа вылетает. Вот моя сестра помирала, там был мужик ее. А моя племянница у ей пол мыла. А приходит в кухню, говорит: “Катя, иди, чего-то бабка головой завертела”. А Катенька только зашла, а она и… пшу! И все — и дух улетел. Все, говорит, дедушко, бабушка от нас улетела»[449].

Помимо того что душа крылата, она еще и материальна. До сороковины (сорочины, сорочинки, то есть сорокового дня после смерти) она ходит по родным и знакомым и может нуждаться в чем-то совершенно обыденном и человечном. Например, в водных процедурах: «Ставят сосуд с водой на окно и вешают рядом лоскуток холста, чтобы изшедшая из тела душа обмылась и обтерлась»[450]. Сосуд с водой для покойного держали в доме в течение сорока дней[451]. Для утирания на угол дома либо на сук дерева поблизости вешали полотенце: «Моя старшая сестра умерла в 47 лет. Когда она умерла, мама привязала полотенце на дерево, около дома, оно висело сорок дней — сестра будет приходить и умываться»[452]. Через 40 дней утиральники сжигали[453].

Более того, душа в первые сорок дней после выхода из тела нуждается в отдыхе. Еще бы: как не устать после хождений по домам и таких-то эмоциональных экскурсий по раю и аду! Поэтому «родственники умершего небольшую часть привязанного к полочке полотна втаркивают[454] на сорок дней в стену дома с наружной стороны для того, чтобы душа покойника имела место отдохнуть»[455]. Ну и конечно, душа нуждается в пище и питье: часто для нее в доме на окно или к иконам ставили рюмку водки, накрытую хлебом[456]^, [457].

Ты прими, да мать сыра земля,Государя да все батюшко,Ты с боков да теплешенька,Ты со верху да легошенька.Я пришла, да сиротиночка,На погостишко широкое,На кладбишшо да веселое,На могилушку высокую.Вы подуйте, да ветры буйные,Рознесите да желты пески,Ты откинься, да полотенечко,Ты промолви да словечкошко,Ты обрадуй да сердечкошко.Попрошу да сиротиночкаЯ у матушки сыры землиГосударя я да батюшка:«О Господнем да о праздничкеОпусти, да мать сыра земля,Государя да батюшкаКо мне да дороги гости».Как не опускает мать сыра земля.Говорит да мать сыра земля:«Попроси да ты, пожалуйста,У Пресвятыя да Богородицы».Попрошу, да сиротиночка,У Пресвятые да БогородицыГосударя да я батюшка:«Опусти, да Пресвятая да Богородица,Государя-то да батюшкаНа родимую сторонушку».Отвечала да сиротиночкеПресвятая Богородица:«Не проси миня, пожалуйста,Не отпушшу на родимую сторонушкуЯ ко вам, да сиротиночке.Вы живите, да пожалуйста,Без государя да батюшка».Похоронный причет записан в г. Кириллове Новгородской губернии от девицы Агафии Ферапонтовны Карповой[458]

Некоторые считали, что души умерших людей (чаще после сорокового дня) приобретают облик птицы: «Вырыли яму мужики… И тут птичка! Летала птичка, никто такой не видел. И в яму прыгнет, так летала и летала, все были извидевши. А я-то и говорю: “Это, наверное, Галя: доченька папу встречает!” Я кидаю вот ей, так она склюет, выпрыгнет и опять на тую яму. Такого чуда мы еще не видели!»[459] Мотив ожидания покойного в образе птички и приглашения погостить часто встречается в похоронных причитаниях: «Дорога матушка, прилети ко мне в дороги гости любимые, сядь на косистое ты окошечко, я буду ждать тебя и поглядывать»[460]. Или: «Распусти сизы свои крылышки, да превратися ты в сизу пташечку, да погляди ты-то на свою родимую сторонушку…»[461]

Но одно дело — когда ты встречаешь душу покойного в виде птички: такое свидание приносит скорее умиление и желание увидеться вновь. Совсем другое — когда покойник приходит к тебе без приглашения и в облике, повторяющем свой прижизненный. Тем самым он размывает, разламывает границы между жизнью и смертью и серьезно мешает своим близким. «Ходят» покойники обычно до сорокового дня после смерти. Это тот самый период, когда они еще «не перешли безвозвратно в загробный мир»[462] и вольны как на экскурсию в рай слетать, так и по земле побродить, после чего уже окончательно «душа отрывается и на небеса уходит»[463].

^{Крестьянские похороны. Рисунок П. Бореля, 1869 г.}

^{National Museum in Warsaw}

Бесцеремонные покойники

Посещения покойника страшно боялись, ведь он мог навредить живым или даже увести их за собой. Поэтому-то живые всячески старались обезопасить себя от его негативного воздействия и его появления в доме после похорон с помощью самых разнообразных противопокойницких трюков! Действительно, крестьянами было разработано и апробировано великое множество приемов, которые помогали избежать и встречи с недавно усопшим, решившим навестить родных, и новых смертей в доме. Многие ритуалы были направлены не только на то, чтобы «заставить» покойника «лежать смирно» и не возвращаться домой, но также и на то, чтобы справиться со своим тяжелым эмоциональным состоянием.

Так, если человек умер с открытыми глазами, это считалось дурной приметой: покойник явно кого-то выглядывает, чтобы забрать с собой. Поэтому веки утяжеляли монетками, пятаками[464]. А мужику могли еще стянуть бороду — он тут же покорно закрывал глаза[465]. Но даже с закрытыми глазами покойник — это источник страхов, ведь, едва умерев, человек балансирует на грани двух миров: этого (земного) и того (потустороннего). Он все еще здесь, но уже и там. И вот страшное неизведанное «там» — тот другой мир — приоткрывает себя через некоторые элементы быта рядовой деревенской избы. В доме, где находился покойник, завешивали все окна и зеркала, ведь в них отражается иной мир[466], да и сам «умерший человек может остаться в зеркале»[467] и продолжать оттуда высматривать кого-нибудь из родных, чтобы утянуть за собой[468].

И если отражающие предметы намеренно закрывали, то темные и глубокие помещения, символизировавшие вход в потусторонний мир[469], напротив, открывали. При выносе гроба остающимся дома детям нужно смотреть в печку, полностью засунув в нее голову. Провожавшие покойника близкие, вернувшись с кладбища, тоже обязательно заглядывали в открытое устье печи и в подполье со словами: «Ух, нету!»[470] Или: «Был, и не надо»[471]. Такие словесные формулы, конечно, не столько описывают действительность (был человек — нет человека), сколько стремятся ее сформировать: это попытка договориться с тем миром о том, чтобы покойник не возвращался. Ну и безусловно, это было хорошим средством самоуспокоения.

Существовало и еще несколько верных способов справиться со своим страхом перед покойником. Например, подержаться за пятку умершего[472], ведь пятка — это та часть тела, которая, как считается, отсутствует у представителей нечистой силы[473]. Кроме того, широко практиковались мебельные «перевертыши»: «табуретки отковыряют, чтобы кверху ножками»[474]. Переворачиванием скамеек, табуреток, на которых стоял гроб с покойником, усопшему «помогали» переместиться в другой, «перевернутый» мир, в потустороннюю реальность[475]. Выносили тело умершего из дома чаще всего ногами вперед[476], чтобы после погребения он не смог вернуться назад[477]. А в некоторых местностях, когда проходили улицу, гроб разворачивали ногами к дому и начинали его качать, поднимая трижды[478], видимо желая запутать покойника, чтобы он забыл дорогу к дому.

Чтобы завершить все дела-отношения с почившим, во время погребения в могилу кидали монеты, говоря ему при этом: «Вот тебе твоя доля, не проси боле»[479] (вариант: «Вот твоя доля, не ходи ко мне боле»). А иначе чем он заплатит за переправу через реку или озеро на том свете?[480] Перед уходом с кладбища не забывали еще раз напомнить своему умершему родственничку, что его возвращения не ждут, но сами, конечно, обещали его навещать: «Ты ко мне не ходи, а я к тебе буду ходить»[481].

^{Заговор от ходячего покойника.}

^{Архив лаборатории фольклора ФГБОУ НовГУ / Фотография Э. Гептинг}

Наделение покойного его долей происходило не только посредством слов или денег, но и посредством еды. На поминках под упревшую пшеничную или рисовую кутью и пышные опекиши[482], мясные щи и жирный холодец, пироги-«поминальнички»[483] и гущу[484], под густой кисель[485] и горькое вино[486] велись добрые разговоры о покойном. После поминальной трапезы все, что не влезло в животы гостей и оставалось на столе, выносилось на возвышенное место и «преподносилось» покойнику со словами: «Это твое, а что осталось в доме — мое. И дальше чтобы твоего духа в доме не было»[487]. А на следующий день покойному на место его новой и теперь уже постоянной прописки — на кладбище — обязательно несли завтрак или обед[488]. Помимо разнообразной еды[489], на мужской могиле обычно оставляли еще и рюмку водки, накрытую хлебом, которая должна была простоять там сорок дней[490]. Продолжали пышно поминать умершего и на девятый, и на двадцатый день после кончины[491] (полусорочины), и, конечно, на сороковой день.

Это неуемное ритуальное «закармливание» усопшего должно было обеспечить его сытое и довольное существование на первое время пребывания в потусторонней реальности. Нельзя было скупиться на поминальную снедь, в противном случае покойник мог вернуться «за добавкой». О важности поминок сообщает нам новгородка Мария, жившая в XV веке. На смертном одре она написала берестяное завещание, в котором передавала все, что у нее оставалось, родственнику Максиму: «Пусть он на это наследство совершит по мне поминки»[492].

А не справить поминки — это обречь умершего на голодную жизнь после смерти: «Вот было, снится женщине сон, что приходит к ней мальчик, маленький такой, говорит ей: “Вот умер я столько-то лет”, ну, скоко, не помню я, и трясет денюжкой и говорит ей, мол, мать похоронила его, только денюжку дала, а поминки-то не справила, а он кушать хочет. Ну, женщина потом и спроси его: “А где твоя мать живет?” Ну, он ей сказал. Ну, она пошла и мать нашла, ей сказала. Ну, мать заплакала, запричитала и справила поминки. И не являлся ей больше»[493]^, [494].

^{Кутья — обрядовое поминальное кушанье, сладкая каша с изюмом.}

^{Oleg Vinnichenko / Shutterstock}

Родственника, отошедшего в мир иной, нужно было снабдить не только провиантом, но и одеждой и обувью. Одежда на покойнике должна быть новой[495], чтобы «там он выглядел хорошо»[496], и светлой, ведь если явится туда в темных вещах, то его «там стирать заставят»[497]. Отправлять покойного на тот свет нужно исключительно в удобной обуви, чтобы он там не спотыкался[498]. Конечно, необязательно набивать гроб вещами на все случаи жизни смертного путешествия. Достаточно одеть любого нуждающегося живого, чтобы «там» покойнику было тепло и он не приходил жаловаться: «Милостыньку не подашь — будет сниться во сне. Если голой, босой — надо одежу подать. Здесь подашь, а там его обуют, оденут»[499].

О недостающих на том свете вещах покойник обязательно напомнит во сне и попросит передать через другого новопреставленного: «Умерла вот в Старой Руссе девочка. Этой девочке было девять лет. А они девочку-то нарядили, платье цветное, туфельки-то ей хорошенькие надели. И вдруг приснилася матери и говорит: “Матушка, сходи ты, на той улицы девочка, и пришли ты по ей [с ней] и мне тапки, нихто тут не ходит в туфлях, все в тапках. И вот ты низачем одела мне цветное платье. Вот все ходят в белых платьицах-та, а ты мне цветное одела”. Вот мать-то, как она рассказала, пошла, тапки купила, как во сне-то приснилося. Пошла в тот дом, где она сказала, — а ведь не знала эту улицу — и приходит в этот дом, говорит: “Сюда я попала аль не сюда?” Бабка старая ее встречает, говорит: “Да сюда, сюда, родная моя”. И лежит там тоже девочка померши, а етой двенадцать лет, и в гробу. Бабка матери той говорит: “Положьте”. Положила мать в гроб тапочки, и сниться перестала»[500].

Претензии покойников могли касаться и их нового «местожительства». Некоторых не устраивало расположение гроба по сторонам света. Свои жалобы они высказывали родным, как правило, в сновидениях: «Я жену свою, Якимовну, семь раз видал. Приходит во сне. Говорит, что гроб не так положили, не на восток, а на северо-запад. Надо передвинуть»[501]. Другие же снились, чтобы, наоборот, похвалить свои кладбищенские апартаменты за хорошее освещение и отопление и даже рекомендовать их к подселению родственникам: «Она [мама] мне снитцы на второй день: сестру Маню тоже здесь хороните — здесь солнышко светит и земелька тепленька»[502].

Увы, не все покойники отличаются деликатностью, чтобы скромно и ненавязчиво являться лишь во снах. Многие из них приходят в дом и показываются своим близким или же дают знать о своем присутствии звуками. Проникают покойники чаще через дверь, но иногда и через окно. Поэтому-то все проемы нужно было обязательно обезопасить. В первую очередь перекрестить («как умрет человек, нужно все окна перекрестить, чтобы он не пришел, — меня мамушка учила, чтобы все было крестом»[503]), зааминить[504] (осенить крестным знамением, произнося «аминь») и залить[505] (окропить святой водой). А для того чтобы усилить эффект защиты, крест делали видимым, рисуя его углем на окнах: «Мать стукала до сорочины. Взяла уголь из печки и пошла кресты на каждом окне крестить. Накрестила крестов — на второй день стуканья меньше было, только на чердаке»[506].

^{Похороны ребенка в России. Рисунок Э. Барлака, 1906–1907 гг.}

^{National Gallery of Art}

Ну а если и крест со святой водой не помогали, то в ход шло холодное оружие! На порог клали нож лезвием во двор[507] или вставляли топор[508]. Кроме порога, невидимую преграду для ходячих мертвецов, желающих навредить живым, создавала матица, главная потолочная балка избы. Она же спасала и от враждебной нечистой силы, принимающей облик недавно почивших. Все сорок дней после смерти близкого категорически не рекомендовалось спать у двери, но обязательно — за матицей[509].

«40 дней. Я легла по ту сторону, к двери. Топ-топ-топ, кто-то идет по коридору. Слышу: дверь в избу скрип! И тут прямо вот до самых петляков раскрылась дверь, что петляки даже затрещали! А я спросонья говорю: кто это меня пугает-то? Кто? Заходи. Никого нету. Я понемела маленько. Думаю, какой парень пришел или что. Я зажгла лампу, прошла туда-сюда, нет никого. Ой, я говорю, ой, еще пугать стали! Я-то дверь хлоп, закрыла. Батюшка говорит, что это нечистая сила была: если бы ты легла за матицу, ничего не было. Ей не перейти, матица помешает. А так бы могла мать твоя прийти и тебя, говорит, задавить»[510].

Судя по всему, покойники не отличались сговорчивостью и уступчивостью: иногда даже после всех скрупулезно выполненных ритуалов и многочисленных к ним просьб оставаться в могиле они продолжали наведываться к родным. Только представьте: в печку и в подполье давно «ухнуто», монеты в могилу брошены, с поминального стола на горочку все вынесено до крошки, табуретки и скамейки перевернуты, тщательно зааминенные окна пестрят угольными крестами, о топор и ножи на пороге спотыкаются уже и коты, и дети, но покойник «все равно стукает в окно!»[511] или беспрепятственно проникает в дом.

Кажется, умершему иногда нужно было просто отходить ровно сорок положенных для хождения дней, а потом он успокаивался: «Вот, у моей двоюродной сестры сначала умер брат мужа. И все ходит и ходит, она ему: “Вась, когда ты кончишь ходить-то?” — “Скоро кончу”. Сорок дней прошло — и все, ходить кончил»[512]. А некоторые покойные, может, и лежали бы себе в гробу смирно, но неутешное горе и незаканчивающиеся слезы родных заставляли их возвращаться и возвращаться. Ведь от слез близких сам покойник ужасно страдает — это тот самый случай, когда земля ему бывает вовсе не пухом, а тяжелой водой! И со временем этой соленой слезной воды может стать так много, что он утонет: «Плакала одна горазд по мужику. Мужик умер, осталось трое детей. Так плакала! Приснился в воде по этых пор [по шею]. Как будто тонет. И она перестала плакать»[513].

Очевидно, слезы «притягивали» покойников: умершие чаще всего являлись тем, кто слишком сильно скорбел по усопшему: «…сын свалился с мотоцикла, помёр. Мать плакала. Разве ето хорошо?! Ей и видится: как раньше сын приходить, рубашку вешаеть на стул. Как раньше приходил!»[514] И надо сказать, многие в их появлении видели единственное утешение в горе, не препятствовали их приходу и даже сами настойчиво приглашали. Ведь даже спустя долгое время после ухода близких родным порой очень хочется снова ощутить их присутствие, приветить, обогреть, разделить с ними повседневные моменты жизни, почувствовать это забытое «как раньше». Так одна пожилая женщина из Мошенского района каждый раз, когда пекла олашки (оладушки), смотрела на иконы и звала мужа: «Желанный, садись со мной»[515].

Однако такое гостеприимство, оказываемое покойникам, бывает очень опасным. Ведь мы помним, что под видом умершего родственника может явиться нечистая сила. А нечисть способна прикончить не только ваши блины, но и вас. Об этом совершенно не думала радушная вдова из Любытинского района, довольная тем, что может накормить блинчиками своего покойного супруга.

«У одной женщины умер муж. Он к ней ходил. Она егo блинами кормила. Она печет блины до полуночи. Печет, печет, а блины все исчезают. А молодуха уронила ножик, специально. Стала подымать и видит… ноги мохнатые. Она говорит: “Господи помилуй!” Он и исчез. А потом голос его слышит: “Догадалась”, мол, а так была бы она задушена»[516].

Невозможность смириться с потерей и невообразимая тоска по утонувшему супругу побуждали одну молодую женщину постоянно плакать и навязчиво желать его появления: «Хосподи, хоть бы ен ко мне приходил!» Так и случилось: каждую ночь покойный муж стал к ней являться. А она начала сильно сохнуть. Ее нездоровая худоба была замечена односельчанами, которым после долгих расспросов несчастная вдова рассказала, что к ней по ночам приходит погибший супруг и они продолжают жить «как муж с женой».

Довольно быстро было разработано коллегиальное решение проблемы: следующей ночью женщина должна была встречать своего ненаглядного не в постели, а на полу, причем лежа «ногами к Богу» (к иконам). И только она так легла, как он открыл дверь, да с таким шумом и тряской, что телеги, стоявшие во дворе дома, перевернулись вверх дном! А покойник произнес только одно: «Ага! Сегодня догадалася!» И с тех пор перестал к ней являться[517].

Но не только упоминание имени Бога и обращение к иконам имели противопокойницкую силу. Отвадить ходячего мертвеца могло и крепкое матерное слово: «Мать умерла, а дочка осталась одна. И вот эта мать пришла с кладбища в той же одежде, что жила здесь. Как живая! Пришла и растворяет хлеб на кухне. А она, дочь, все видит и слышит. Лежит и боится. Потом рассказала соседке, так соседка пришла к ей ночевать. И при ей опять пришла мать растворять тесто. И соседка тут же понесла ее по кочкам матюгам! И она больше не приходила. Значит, мата они боятся»[518].

Увы, женщинам и после смерти нет покоя — видимо, по привычке у них продолжает болеть сердце за своих близких. Даже окончив свой земной путь, они продолжают к ним приходить, чтобы помочь и поддержать. Так, в одной деревне женщина родила ребенка, а сама умерла. Муж все плакал: «Как я буду с ним?»[519] Заметьте, не по молодой жене убивался, а переживал, что не справится с малышом. Ну и что жене оставалось делать? Надо было выручать, а то как ребенка на неопытного и беспомощного папашу оставить? Конечно, официально-то она уже была отстранена от всех земных дел, но кто же покойнику может запретить сорок дней ходить?

^{Вдова. Картина П. Федотова, 1851 г.}

^{National Museum in Warsaw}

«И вот жена сказала мужу (по всей видимости, во сне): “Не плачь, я буду ходить кормить его”. Ну что ж, похоронили ее. Он остался один дома с ребенком, ребенок дурнушкой орет. Открывается дверь. Смотрит: женка входит, достает она ребенка, грудью покормила и положила. Он уснул и спал хорошо. Ночь прошла, другая прошла, на третью он мужикам и говорит: “Мужики, ко мне женка ходит”. — “Да брось ты, как она оттуда пришла?” — “А вот придите ко мне”. Мужики пришли, на пол завалились и лежали. А опереди ей (перед ее приходом) опять ребенок дурнушкой ревет, никак не успокоить. Дверь открывается, мужики смотрят и вправду видят: достала ребенка, перевернула, покормила. А мужики говорят: “Ой, правда, что она к тебе ходит. Ты знаешь, не жди хорошего. Старуху ищи, а то она может и тебя туда убрать”». Горе-отец, наверное, долго отговаривал себя, прежде чем пойти к знающей: «Да как жена мне сможет навредить? Покормит, успокоит ребенка и уйдет восвояси. Вон три ночи же ходила, и ничего!» Но страх «туда убраться» все же, видимо, пересилил. К старухе он сходил, и покойница бросила ходить[520].

Но были и те, кто так и не смогли отказаться от гостей-покойников, продолжая их привечать, невзирая на предупреждения об опасности такого общения. И тогда покойнику удавалось увести за собой живого. Чаще всего представители старшего поколения уводили представителей младшего[521]. Одна такая печальная история произошла в Боровичах.

После смерти матери взрослый сын остался один. Словно предчувствуя возвращение в дом покойницы, его родная тетка, живущая поблизости, предложила ему ходить ночевать к ней. Но он наотрез отказался. Тетушка держала ухо востро и решила в первую же ночь проконтролировать ситуацию. Около полуночи она подошла к окну племянника и слышит его голос: «Пей, мама, пей. Самовар согрелсы». Утром тетя снова уговаривает ночевать у нее, но он ссылается на то, что нужно маму чаем поить. «Мать одну ночь пришла. Вторую пришла. На третью ночь пришла, его и задавила». Тетка утром стучалась, но дверь не открыли. Обошла дом и через окно увидела, что племянник лежит на кровати, не шевелится. Тогда вместе с мужем они выставили раму в кухне «и вошли: он лежит мертвый, весь перецопанный[522]»[523].

И все же, чтобы отправиться вслед за покойником, необязательно с ним распивать чаи и вести задушевные беседы. Иногда бывает достаточным его увидеть: «Нынче поехали мы в Новгород на машине. Вот, едем мимо кладбища, я говорю, не знаю, зайтить али не зайтить. Но не зашла. Вот, приехали туда, легла спать. Мне не уснуть было. Лежала, лежала, позадремала. Вдруг как в раму забарабанило. Я только кричу [родным]: не подходите к окну! Думаю, только чтобы они не подошли к окну. Потому что мне одна знакомая, Валя, рассказывала: ей застучало в раму. Я, говорит, подошла к рамы-то, я не спала. Подошла к окну-то, вижу: мать. С клюкухой пошла к калитке и на дорогу. Мать умёрши у ей была. И Валя эта вскоре умерла. Мать увидела и умерла! Это она за ней приходила. Лучше не подходить, потому что не дай Бог сам да уйдешь туда… Так я вот думаю, что это Володькина душа. Наверное, это он барабанил, потому что на кладбище мы не зашли»[524].

Мертвая вода и мертвецкое мыло

К смерти могли привести не только сами встречи с покойным, но и вода, которой его обмывали, подготавливая к переходу в иной мир. Поскольку вода, соприкасавшаяся с телом мертвеца, считалась опасной, ее после ритуала обмывания покойника выливали в такое место, где люди не ходят[525]: на «пережний» (передний) угол дома[526] или «куда помои льешь»[527]. Но тот, кто занимался вредоносной магией, старался во что бы то ни стало разжиться мертвой водой — действенной магической субстанцией для наведения на человека смертельной болезни.

Одна молодая женщина готовилась к родам, но ее муж нашел к этому времени другую и решил сжить жену со свету. Договорившись с матерью, которая, по всей видимости, была из тех, кто «знала на плохое», он уехал к своей любовнице. А мать должна была сделать так, чтобы невестка в родах умерла. Роды были долгими и мучительными, но все же женщина родила дочь и сама выжила. Тогда для изведения бедняжки была подключена мертвая вода под видом белого вина: «Она мне сует в рот: на, выпей. Я взяла с ейной руки-то, понюхала, вином не пахнет. Я глотнула, гляжу: вода, я взяла эту воду-то, выпила, а это вода-то, что покойников моют, — смерётная! Это хозяин мне дал, чтоб я померла и девчонка померла»[528]. Но, как вы, наверное, догадались, «смерётная» вода не сработала: натерпевшаяся от этой колдовской семейки женщина в итоге прожила долгую жизнь, родив шестерых детей (надеюсь, не от этого мужа, но об этом архив умалчивает).

В отличие от мертвой воды, использующейся во вредоносной магии, мыло, которым обмывали покойника, наоборот, применяли в благотворных целях. Верили, что, натирая покойницким мылом больные места[529], болезнь замирает так же, как умирает человек[530]. Логично? Еще как логично! В той же логике действовали уставшие от побоев мужей женщины. Мыло, которым натирали покойника, они давали мужьям в баню. Протягивая мыло, приговаривали: «Как покойник тот ни рукой, ни ногой, так и ты, чтоб никогда меня не бил»[531].

«Помогал» покойник и в деле избавления от заполонивших дом насекомых, он мог «увести» их на тот свет. Для этого нужно было незаметно для других подкинуть ему в гроб тараканов и сказать: «Как этот человек умер и больше ему не живать, так в моем доме никакой пакости не бывать! Засохните, завяньте, пропадите!»[532]

Жальники: опасные или священные?

Как ни удивительно, но и современные жители Новгородской области нередко рассчитывают на помощь от покойников. Тех покойников, которые похоронены на особенных кладбищах, называемых жальниками. Жальник (от древнерусского «жаль» — гробница[533]) — это новгородское название древнего грунтового могильника[534]. Хотя иногда жальниками могут именовать вообще любые погребальные археологические памятники, в том числе сопки. Возникновение этих могильников в сознании местных жителей нередко связывается с «ранними» людьми, погибшими в ходе иноземного нашествия[535]. Кроме этого, верили, что на жальниках похоронены умершие от заразных заболеваний[536] и вообще «нечистые» покойники: по крайней мере, в XIX–XX веках на многих средневековых жальниках хоронили некрещеных младенцев: «На жальниках хоронили некрещеных детей и вообще нехристей. Оттого, что их было жалко, пошло название “жальники”»[537].

^{Жальник деревни Заделье Новгородской области. Современная фотография.}

^{Фотографии Э. Гептинг}

Кстати, к «нечистым» покойникам помимо «нехристей» и детей, которых не успели окрестить, относили людей, умерших насильственной смертью или от несчастного случая. «Нечистые» покойники — это погибшие «не своей» смертью: самоубийцы, утопленники, опустившиеся пьяницы, то есть те, кто не изжил свой жизненный срок. Как ни странно, в народной традиции круг «неправильных» покойников был значительно шире, чем в традиции церковной[538].

По «нечистым» покойникам не справляли поминок, их «не провожали»[539] и избегали хоронить на общих кладбищах[540]. Их тела погребали на месте гибели, на границах деревень или обочинах дорог: «У соседки моей сын повесился… его похоронили в центре нашего кладбища, и что вы думаете? Там такой начался ураган: венки летали! Потому что их надо хоронить с краю, отдельно, за оградой»[541].

Некоторые жальники считались могилами «забыдущих родителей»[542], то есть забытых предков — тех мертвых, которых некому поминать. В 1903 году Н. К. Рерих писал о том, что на жальниках Боровичского уезда в определенные дни совершается панихида по «забыдущим родителям»[543]. На таких древних могильниках нередко возводились часовни. Но и в конце XX века в поминальные дни на жальники люди продолжали «ходить молиться». Оставляли там монетки, конфеты, «свечечку ставили», крошили яичко и не забывали произнести слова «молитвы»: «Забудущие родители, помогите нам»[544].

Так все же жальники — это опасное или священное место? Похороненные там покойники вредят или помогают живым? По-видимому, и то и другое.

Одно из таких страшных и в то же время священных мест Новгородчины — жальник деревни Заделье Хвойнинского района. Его невозможно не заметить. За деревней открывается густотравное поле, через которое ведет широкая проселочная дорога. И вдруг на ее обочине вырастает небольшое всхолмление с леском из двух дюжин высоченных кривоватых сосен — это и есть Задельский жальник. Его появление связывают то с литовским разорением[545], то с захоронениями некрещеных младенцев[546] и больных чумой[547]. Местные жители часто наблюдают там мистические видения: «…мы увидели прямо в жальнике какие-то огонечки, как будто синий, красный и разные огоньки… мы побежали туда, нам стало интересно. А нам же нельзя туда ходить, страшно. И в итоге мы дошли до половины пути: у нас собака вперед бежала, и просто стало ей плохо. И мы настолько испугались, что нам нельзя туда идти, и убежали назад. Но огоньки быстро прошли… Мы так и не можем понять, что это светилось»[548].

^{Жальник деревни Заделье Новгородской области. Современная фотография.}

^{Фотографии Э. Гептинг}

Но парадокс заключается в том, что тот же самый пугающий местных жителей жальник функционирует в Заделье как местная святыня. С незапамятных времен туда приходят на молитву в праздничные и воскресные дни: «Там стоят иконки. Туда бабушки старенькие ходят молиться, ложат денежки, носят пирожки. И там вот как священное место»[549]. К жальнику приурочены обетные практики: «А иконку повесят — дак и завещались все. Ужо повешу я… для здоровья, для чего»[550]. И в наши дни старые сосны Задельского жальника бросаются в глаза множеством приделанных к ним иконок, возле которых на прибитых полочках оставлены монеты, пластиковые цветы, свечи и конфеты.

Да и в самом жальнике жители видят особенное место, связывающее два мира — свой и иной, через который они получают блага исцеления и избавления от смерти[551]. «Много лет назад, да мы вообще молоденькие были, мы попали в аварию, и нас унесло в этот жальник. И я даже не понимаю, как мы там оказались. Понимаете, мы от жальника еще были очень далеко, но мы ехали, ехали, крутили, крутили, и нашу машину унесло туда, прямо в этот жальник. Хотя мы могли просто уехать в канаву, там с одной стороны канава и с другой стороны канава. А мы вот прямо вот в этот жальник, боком, и машина обняла дерево. И у нас машина не подлежит ремонту, а мы выжили. Была такая авария, что там невозможно было [выжить]. И после аварии принесли на это дерево иконку, игрушечку — какое-то спасибо, что все-таки жальник нам дал, наверное, выжить. Люди считают, что это священное место и как будто нас спас кто-то. Вот это место нас спасло, и мы не погибли»[552].

Когда исторические источники скупы и противоречивы, беспрерывно рождаются и усердно перекрикивают друг друга многочисленные научные и псевдонаучные гипотезы, предания и легенды. Такие интеллектуальные и мифотворческие бурления уже не одно столетие происходят вокруг имени Рюрика. Ведь что нам известно об основателе династии, правившей Россией более семи веков? Доподлинно — ничего. А гипотетически? Много.

По древнерусским летописям мы знаем Рюрика как предводителя варягов, призванного из-за моря в 862 году в Новгород со словами: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами»[553]. Возможно, этим варягом был даже Рорик Ютландский, датский конунг-викинг, известный своими набегами и службой у франкских королей[554]. Но антинорманисты (поверьте, они все еще существуют) обязательно начнут с вами спорить: забудьте о скандинавских корнях Рюрика, он, без сомнения, славянин! И поведают вам о том, что первый князь Руси был выходцем из славянских племен, живших на южном побережье Балтийского моря[555], или даже солеваром из соседнего города — Русы[556].

В легенде, воспроизведенной Иоакимовской летописью, акцент стоит на законности правления Рюрика в Новгороде. Согласно этому повествованию, старейшине ильменских словен Гостомыслу приснился сон: огромное дерево с плодами выросло из чрева его средней дочери Умилы и покрыло весь город Великий. Толкователи сновидений заверили Гостомысла, что его наследником будет сын Умилы, вышедшей замуж за одного из варяжских князей. И этим сыном оказался, конечно же, Рюрик. Так что никакой вам Рюрик не чужестранец, а свой, родной, новгородский! Да, с примесью варяжской крови, конечно, но все же не сбоку припека, а внук самого Гостомысла по материнской линии![557]

Есть и еще одна легенда о первом русском князе, зафиксированная в Никоновской летописи XVI века. Она повествует о том, что единоличное правление Рюрика вызвало недовольство среди местной элиты и уже через два года после его призвания часть новгородской знати во главе с Вадимом Храбрым подняла восстание со словами: «Как можно нам быть рабами и терпеть столько зла от Рюрика и его рода?» Но Рюрик жестоко подавил мятеж: Вадим Храбрый и многие другие новгородцы были убиты[558]. Вот вам и свой, родной.

^{Медаль с изображением Рюрика, 1908 г.}

^{Numismaattiset kokoelmat. Helsingin yliopiston rahaja mitalikok ennen 1920. FINNA}

О причинах смерти и месте захоронения Рюрика споров еще больше, чем о его происхождении. Возможно, он умер естественной смертью в Новгороде[559], а возможно, был убит в бою где-то под Корелой, современным Приозерском[560]. Помимо крепости Корела, мест возможного погребения Рюрика великое множество. Может быть, оно в Старой Ладоге, а может быть, в Новгороде: «Рюрик, говорят, похороненный. Кто говорит — вот здеся, кто говорит — в Новгороде»[561]. Но не исключено, что могила его в другом месте. Например, в непосредственной близости от Новгорода (в северном Поволховье, на Верхней Луге, в Пооредежье), — сегодня довольно популярны сказания о Рюрике в золотом гробу, погребенном в сопке[562].

«…И после войны уже ходили, вот Рюрика в золотом гробу искали. <…> Где зарыт? Вот на каких-то сопках между Новгородом и Лугой и вот где-то здесь в наших районах. <…> И наши деды, прадеды рассказывали, и папа… Но како место, никто не знает, похоронен. Что он похороненный в золотом гробу, золотые сапоги, с золотой саблей; весь, вот это, в каске золотой. Вощем, весь гроб из золота. Все из золота. <…> Вот называли Рюрик, а кто такой Рюрик? Какой-то был как вояка какой-то был главный… <…> Так он и ненайденый. Никто его не нашел. Потому что сопок здесь очень много»[563].

Одна из насыпей, расположенных на южном берегу реки Луги, в Батецком районе Новгородской области, отличается от всех прочих и своими внушительными размерами, и необычной конструкцией. Этот памятник высотой тринадцать с половиной метров и диаметром до семидесяти пяти метров по форме напоминает ярусную пирамиду[564]. В литературе эта сопка получила наименование Шум-гора. В сознании нынешних местных жителей это грандиозное сооружение прочно связывается с погребением Рюрика: «Это сопки, там Рюрик похоронен, да, Долгорукий, основатель вообще Новгородский губернии. Знаете, что ФСБ за ними смотрят. Там миллионеры ваши питерские, у них там дачи отстроены, и они наблюдают. То есть, если ты, допустим, метров пять-семь нарушишь территорию, ты будешь арестован. Сразу, да. Охранная зона восемьсот метров. Смотрите сами, хотите — идите»[565].

Рассказывают, что князь похоронен здесь якобы в золотом гробу, а с ним еще сорок бочонков серебряных монет[566]. Но только до сих пор ни Рюрика, ни золота, ни серебра найти не удалось.

^{Шум-гора. Батецкий район Новгородской области, 2018 г.}

^{Фотография А. Бландова}

Скорее всего, устные предания о Рюрике возникли довольно поздно: возможно, лишь в конце XIX века[567]. Интересно, что появление Рюрика в фольклорных текстах хронологически совпадает с установкой памятника Тысячелетию России в Новгороде и освещением этого события в тогдашней прессе[568]. Вероятнее всего, открытие в 1862 году монумента, где фигура Рюрика занимает центральное место, и стало тем мощным катализатором, который разбудил интерес жителей северо-запада к этой легендарной фигуре. Поэтому предания о князе — это не архаичный пласт народной памяти, а фольклорный отклик на официальную публицистику и историографию. Кстати, в том же XIX веке, всего за несколько десятилетий до установки памятника, новгородские историки-краеведы дали новое название бывшему укрепленному поселению в истоке Волхова, упоминавшемуся в летописях с XII века как Городище, — Рюриково городище[569].

Итак, мы не знаем, откуда точно пришел, как умер и где похоронен Рюрик, как и не знаем ответа на вопрос: а был ли Рюрик вообще? В конечном счете вопрос «Был ли Рюрик?» уступает по важности другому: «Почему нам так хочется в него верить?» Возможно, потому, что человеческое сознание испытывает непреодолимую потребность в некоем символическом фундаменте. И в этом смысле Рюрик, вне зависимости от своей исторической достоверности, оказался очень подходящей фигурой, заставляющей нас постоянно вглядываться в густой туман истоков Новгорода.

Антоний Римлянин

Не современник Рюрика, но тоже значимая личность, прибывшая «из-за моря» и выполнившая в Новгороде функцию «основателя-пришельца», — это Антоний Римлянин. Только основал он не княжескую династию, а один из главных новгородских монастырей. И без легенд вокруг его имени, разумеется, тоже не обошлось.

В «Житии Антония Великого»[570] сказано, что он родился в Риме в семье богатых родителей, которые держались восточного христианства, то есть православия. После их смерти он раздал имущество бедным и удалился в монастырь, где провел двадцать лет. Однажды, уединившись на приморской скале, он молился, но внезапно началась буря, и камень, на котором он стоял, откололся от скалы и оказался в море. А вместе с ним и Антоний. Камень нес молитвенника по морским и речным водам, пока не пристал к берегам Новгорода. На том самом месте в память о своем чудесном прибытии Антоний Римлянин построил сначала деревянную церковь, а вскоре основал монастырь и заложил в нем в 1117 году большой каменный собор в честь Рождества Богородицы[571].

^{Икона с изображением Антония Римлянина, кон. XIX — нач. XX в.}

^{Частная коллекция Вячеслава Волхонского}

Мотив «плавание святого на камне» широко представлен в народной традиции. Схожие устные предания о подвижниках, плывущих на камне к месту своего служения, до сих пор бытуют в разных уголках России[572]. Прочная привязка святого к камню родилась, по-видимому, на пересечении двух традиций: народной сакрализации больших валунов и христианского освящения, религиозного «прочтения» этих издавна почитаемых природных объектов[573].

В западном притворе собора Рождества Богородицы новгородского Антониева монастыря по сей день лежит тот самый молитвенный камень Антония Римлянина, на котором, согласно преданию, святой и совершил свое водное путешествие. Люди с развитой фантазией на этом большом сером валуне умудряются разглядеть след от стопы святого[574]. И конечно, как водится, с этим церковным камнем-следовиком связываются многочисленные исцеления[575].

Но, оказывается, «тот самый» камень не один. Жители деревни Пороги Ленинградской области были уверены, что камень Антония Римлянина расположен в низовьях Волхова возле их родной деревни. В начале порогов на берегу Волхова стоял каменный четырехконечный крест на постаменте из крупного булыжника, примерно два метра в высоту и три в ширину. Рассказывали, что это «тот самый камень, на котором приплыл преп. Антоний, продолжавший отсюда путь в Новгород берегом»[576]. Вот такая классическая народно-православная арифметика: если у Иоанна Крестителя по миру обнаруживается несколько «честных глав», то почему у Антония не может быть несколько «честных камней»?

Тем более что совсем недавно появился еще один камень Антония Римлянина. Уже третий по счету. Это огромный валун, расположенный на реке Волхов возле Парка 30-летия Октября в полутора километрах от Антониева монастыря. Предположу, что ассоциировать этот объект с камнем святого Антония стали лишь после того, как к нему присоединили большой деревянный восьмиконечный крест (приблизительно в 2022 году). По поводу внезапно появившегося креста в социальных сетях разгорелась дискуссия. Одной из возможных причин появления креста на камне было названо стремление обозначить, выделить древнюю святыню — камень святого, приплывшего на нем из Рима в Новгород[577]. Теперь камень с крестом фиксируется как городская достопримечательность с названием «Камень Антония Римлянина» на «Яндекс Картах» и, безусловно, обрастает новыми легендами. Например, говорят, что валун, обычно скрытый в темном Волхове, появляется из-под воды каждый год именно 16 августа — в День памяти преподобного Антония Римлянина[578].

Садко

С камнем связана судьба еще одной известнейшей личности — былинного купца и музыканта Садко. В жизни отчаявшегося новгородского гусляра камень становится своеобразной испытательной площадкой и началом поразительных изменений.

Согласно былинам, Садко был довольно талантливым, но бедным новгородским артистом. Карьера светского музыканта на пирах богатых купцов внезапно остановилась: он перестал получать приглашения на празднества. Тогда печальный Садко трижды совершает один и тот же ритуал: уходит к озеру Ильмень, садится с гуслями на «синь-горюч камень» и самозабвенно играет.

Первые два раза, когда вода «смущается», Садко в страхе убегает и тем самым не проходит испытание на смелость. Но на третий раз он остается на камне. Очевидно, именно эта настойчивость и готовность встретиться с неизвестным запускает маховик перемен в его жизни.

А й как тут над Садком топерь да случилосе,Не зовут Садка уж целый день да на почестен пир,А й не зовут как другой день на почестен пир,А й как третий день не зовут да на почестен пир.А й как Садку топерь да соскучилось,А й пошел Садке да ко Ильмень он ко озеру,А й садился он на синь на горюч камень,А й как начал играть он во гусли во яровчаты,А играл с утра как день топерь до вечера.Былина о Садко[579]

Своей игрой Садко привлекает внимание водяного царя, который в благодарность за понравившуюся ему музыку делится с ним одной действенной экономической стратегией: поспорить с купцами о существовании в озере «золотоперых рыб», поставив на кон свою «головушку». Садко рискует «буйной головой» и выигрывает, становясь частью купеческой элиты Новгорода и владельцем богатых лавок[580]. Так точкой принятия судьбоносного решения — довериться потустороннему покровителю — стал синь-горюч камень.

Интересно, что примерно в сорока километрах от Новгорода, на восточном берегу озера Ильмень, действительно существует объект под названием Синий камень — большой ледниковый валун из черного гранита. Самое любопытное, что лежит этот камень рядом с землями Сытинского погоста, откуда, по всей видимости, происходил известный по летописям Сод(т)ко Сытинич(ц)[581], построивший в центре Новгорода каменный собор Бориса и Глеба[582]. Некоторые авторы склонны видеть в этом новгородском богаче XII века реальный прототип былинного персонажа. Очень соблазнительно предполагать, что легендарный гусляр Садко играл, сидя на действительно существующем валуне у берегов своего «родного» погоста[583].

Оказывается, для современных новгородцев и сам Садко — не просто герой стародавних былин и летописей, а настоящий, «живой» агент городских преобразований! Летом 2020 года скульптуры бронзового фонтана «Садко», открытого в 1978 году в Кремлевском парке, получили новую окраску: фигура Садко стала золотой, а фигура его спутницы Волховы — серебряной. Преобразить заржавевший и заляпанный птичьим пометом фонтан в центре Новгорода решил Андрей Огнев — уличный художник и музыкант. Над своим проектом «Фонтан счастья» он работал четыре ночи. Но закончить его ему так и не удалось: на пятую ночь он был задержан сотрудниками полиции. Вскоре Андрею было предъявлено обвинение по статье «Вандализм». По словам художника, сподвиг его на такой рискованный поступок сам Садко: «Во сне мне явился Садко и сказал: „Хватит думать — действуй! Если сделаешь меня золотым, Великий Новгород превратится в город счастья”. Это было так реально и правдоподобно»[584].

Попробуем взглянуть на этот относительно недавний курьезный случай с точки зрения переосмысления известной былины. В классическом сюжете Садко, сидя на синем камне у Ильменя, получает от водяного царя важную информацию, которая ломает социальный порядок и делает его богачом. В современной версии роли поменялись: теперь сам Садко является во сне горожанину. Он не предлагает ему богатства, а дает экзистенциальное обещание сделать Новгород городом счастья. Здесь Садко — не покровитель личного процветания, а символ коллективного благополучия и преображения городской среды. Уголовное же дело по статье «Вандализм» становится современным аналогом испытания, через которое должен пройти герой, бросивший вызов системе.

История с фонтаном показывает, что в коллективном новгородском сознании Садко — это по-прежнему значимая личность. Он может прийти во сне с пророчеством, может спровоцировать на действие, заставить задуматься: как превратить Новгород в город счастья и готовы ли мы пойти на риск ради его преображения?

Архиепископ Иоанн

Если бы купец Садко был реальным персонажем, то он мог бы быть знаком с архиепископом Иоанном, чья биография больше напоминает сценарий мистического фэнтези, чем привычное житие святого. В ней есть место и финансовым кризисам, и чудесным победам в битвах, и даже полетам на бесе!

Став архиепископом, Иоанн тут же сталкивается с серьезным испытанием, которое нашло отражение в произведениях древнерусской литературы. К городу подступают суздальцы, а с ними муромчане, рязанцы, смоляне и другие: огромное объединенное войско «со всеми князьями всей земли Русской»! Новгородцы в скорби и панике. А что же Иоанн? А Иоанн молится. И получает указание свыше: идти в церковь Спаса на Ильине, взять там икону Знамения Божьей Матери и водрузить ее на стену города.

Наутро икону торжественно вынесли из храма и установили на крепости. «И полетели на город стрелы, словно дождь проливной». И вдруг случилось то, чего никто не ожидал: икона развернулась ликом к городу, а из глаз Божьей Матери потекли слезы. Потрясенный Иоанн стал вытирать слезы Богоматери своей фелонью. И тут уже настал черед нападавших бояться и метаться. На суздальцев будто напала тьма, их объял жуткий страх, в лагере начался хаос, воины бросались во все стороны и убивали друг друга. В этот момент новгородцы вышли за городские стены и кинулись в бой. Осада города была снята. «Так минула слава суздальская и честь, Новгород же избавлен был от беды молитвами святой Богородицы»[585]. В честь победы новгородцев Иоанн сразу учредил в Новгороде праздник Знамения Богородицы, который и сегодня торжественно отмечается, а Знаменская икона XII века до сих пор почитается как одна из главных новгородских святынь.

^{План осады Новгорода суздальской ратью в 1170 г. Приложение к Памятной книжке Новгородской губернии на 1891 год.}

^{Частная коллекция Алексея Финикова}

Спустя несколько лет после битвы Иоанн со своим братом Гавриилом решили построить в основанном ими новгородском Благовещенском монастыре каменную церковь. И вот когда большая часть храма уже возведена, возникает классическая проблема всех строителей: закончились деньги. Тогда братья начинают… что? Правильно! Усердно молиться. И конечно же, проверенной помощнице — Богородице. И происходит то, что любой современный предприниматель назвал бы божественным инвестированием: возле недостроенного храма появляется «конь необычайной красоты», по обеим сторонам седла которого висят два «чемоданца», наполненные доверху серебром и золотом. Ждали братья хозяина, не дождались. Взяли деньги — конь тут же исчез. И средств этой трансцендентной спонсорской помощи хватило, чтобы завершить строительство храма Благовещения и расписать его фресками[586].

Однако самое поразительное событие в жизни архиепископа — это, безусловно, путешествие в Иерусалим[587]. Можно надменно усмехнуться: тоже мне событие, как будто никто из новгородцев на Святую землю в Средневековье не ездил. Ездить-то ездили, но только в те времена дорога из Новгорода до Иерусалима занимала несколько месяцев, а Иоанн умудрился осуществить свою поездку всего за одну ночь!

Дело было так. Однажды ночью Иоанн застал в своем рукомойнике плескавшегося беса, который хотел напугать святого. Согласитесь, трудно не испугаться, когда в ночной тишине слышишь странные звуки, доносящиеся из умывальника. Но святой не растерялся и осенил крестным знамением принимавшего водные процедуры беса, тем самым заточив его в рукомойнике. Только подумайте, произошло нечто действительно неординарное: не бес захватил человека, а человек — беса!

Иоанн не только поймал нечистого, но и использовал его как инструмент для достижения одной своей цели, поставив, по сути, весьма могущественное духовное существо в положение бесплатного таксиста. Когда бес попросил его освободить, архиепископ выдвинул ему ультиматум: превратись в коня, отнеси меня в Иерусалим поклониться Гробу Господню и тотчас привези обратно. Бес соглашается, но ставит встречное условие: Иоанн не должен никому рассказывать о произошедшем[588].

И все же архиепископ не смог удержаться в своей проповеди от рассказа о том, какой унизительный контракт пришлось заключить бесу с человеком и как нечистый дух стал первым в истории перевозчиком из преисподней, взятым силой веры в аренду для благих целей. Правда, повествовал Иоанн об этом иерусалимском путешествии как о якобы совершенном не им самим, а его знакомым. Но бесу этого было достаточно, чтобы почувствовать себя посрамленным, и он начал мстить святителю: обернулся женщиной и вышел из кельи архиепископа у всех на глазах, оставив в его покоях женские предметы одежды и украшения. Новгородские священнослужители, бывшие у него в подчинении, коллегиально решили избавиться от такого «порочного» владыки: посадили его на плот и пустили по Волхову. Однако случилось то, чего никто не мог предвидеть: плот поплыл против течения, по направлению к Юрьеву монастырю. Тогда, согласно «Повести о путешествии Иоанна Новгородского на бесе», ошарашенные новгородцы осознали святость своего архипастыря, со слезами умоляли Иоанна вернуться на престол «и плакали о своем согрешении перед ним, прощения прося»[589].

Николай Кочанов

Еще одним не сразу понятым новгородцами святым был блаженный Николай Кочанов, живший в Новгороде, по всей видимости, в XIV веке. О его биографии мы знаем благодаря «Чудесам Николы Кочанова», записанным в XV или XVI веке[590].

С юности Николай начал вести себя как-то странно[591]. Посудите сами: родился в знатной семье богатых новгородцев, но вместо того, чтобы пользоваться семейным благосостоянием, он, покинув отчий дом, облачился в рваную одежду и босым скитался по Новгороду. Летом и зимой. В метель и зной. Передвигался Николай тоже не как все люди: он не ходил, а скакал. А еще ругался неприличными словами.

^{Икона с изображением Николая Кочанова, кон. XIX — нач. XX в.}

^{Фотография Н. Велицкого}

Асоциальность, отчаянность, эпатажные реплики и специфическая двигательная активность — такие внешние проявления поведения Николая, с точки зрения психиатра нашего времени, могли бы стать поводом для обследования. Да и многие его современники считали полураздетого скачущего скитальца простецом, безумцем, дураком. Его осмеивали, бранили и били, а он даже не сопротивлялся. Впоследствии верующие люди поняли, что Николай принял на себя особенный подвиг, подвиг юродства — казаться безумным и выносить все поношения от людей. Его «безумие» — это добровольно выбранная маска, это инструмент смирить свою гордыню и обличить мир.

В этом смысле Николай больше похож на художника-акциониста. Его поведение как радикальный живой перформанс, цель которого — шок, провокация и глубокое послание. Подобно некоторым современным художникам, он использует свое тело, эпатирующие слова и жесты как инструменты для серьезного высказывания, а публичное пространство городских улиц — как холст для обращения к миру. Он жертвует личным комфортом и социальным статусом ради того, чтобы вывести зрителей, обычных горожан, из состояния привычного благополучия, заставить их увидеть ценность во внутренней свободе и отказаться от зла.

Самый яркий перформанс, который надежно закрепился в новгородской народной памяти, Николай исполнил вместе с Феодором — еще одним юродивым Новгорода. Николай жил на левом берегу Волхова — Софийской стороне, а Феодор — на правом берегу, Торговой стороне. Между двумя частями города тогда царила вражда, похожая на противостояние фанатов двух футбольных клубов: драки стенка на стенку были обычным делом. Столкновения обычно происходили на Волховском мосту[592].

Как только Николай замечал Феодора на «своей» Софийской стороне, он с бранью и пинками гнал его к мосту. Но стоило Николаю в пылу погони оказаться на Торговой стороне, роли мгновенно менялись: уже Феодор гнал его обратно. Однажды, застав Феодора на Софийской стороне, Николай начал его бить и упрекать: «Как ты осмелился явиться в чужую часть города?» Феодор побежал к себе, а Николай преследовал его до Волхова. Феодор, не попав на мост, бросился в реку и пошел по воде, как по суше. А Николай, чтобы не оставить своего врага без отмщения, вырвал кочан капусты из чьего-то огорода, находившегося на берегу реки, и с ним бросился за противником. И тоже бежал по воде, как по суше! Добежав до середины реки, он швырнул кочан в Феодора[593].

Народ глазел на этот динамичный, разгульный, удивительный спектакль и хохотал. А некоторые начинали осознавать, ведь поведение этих «дурачков» пародировало бесконечную вражду «умных», но вечно делящих мост новгородцев. Это была проповедь, которую не услышишь в церкви, — проповедь живая, «безумная», страстная и миротворческая; возможно, это действо было единственным, что могло заставить новгородцев по-настоящему поверить в бессмысленность их раздоров, распрей и ненависти.

После этого «капустного представления» блаженного Николая прозвали Кочановым. И обоих «артистов» впоследствии канонизировали. Сегодня Николай Кочанов, исполнитель «радикальных духовных перформансов», смотрит на нас с большой иконы церкви Апостола Филиппа и будто иронично грозит кочаном: «А вы не затеяли ли какую-нибудь очередную абсурдную ссору?»

Марфа-посадница

В XV веке вольный Великий Новгород вступил в роковое противостояние с набиравшей силу Москвой. С легкой руки Николая Карамзина Марфа-посадница, вдова влиятельного новгородского посадника Исаака Борецкого, лидера антимосковской партии, стала героическим и трагическим символом гибели Новгородской республики[594]. Ее называют последней защитницей новгородской вольности, считают могущественной и гордой женщиной, пытавшейся отстоять независимость Новгорода от Москвы. Поражение Борецкой и ликвидация боярской республики в 1478 году стали концом целой эпохи, что и закрепило ее образ в легендах.

Самая известная из них, дошедшая до нас в составе летописи, рассказывает о том, как однажды Марфа позвала на свой пир игумена Соловецкого монастыря Зосиму. За столом, ломившимся от яств, Зосима внутренним духовным зрением увидел не веселье, а мрачное пиршество: шестеро знатных бояр, занимавших почетные места, сидели… без голов![595] Бояре во главе с Марфой, не ведая того, сидели на собственных «похоронах» — пиру перед крушением всего их мира. Видение сбылось: войско Ивана III разгромило новгородское ополчение, те шестеро гостей были обезглавлены[596], а сама Марфа в скором времени умерла. Правда, неизвестно как и неизвестно где. И эта неизвестность породила новые легенды о мятежной боярыне.

По одной из версий, Марфа была сослана в Нижегородский монастырь[597], откуда сбежала. Пробираясь в родной Новгород, она якобы заболела и умерла в селе Млеве на Мсте[598]. Но с какой стати в истории о новгородской боярыне вдруг возник этот маленький населенный пункт в Тверской земле? Дело в том, что в 1815 году на млевском кладбище при рытье могилы была случайно обнаружена старая надгробная плита с загадочной эпитафией некоей Марфе. Недолго думая, эту плиту связали с легендарной Марфой-посадницей[599].

^{Предполагаемая могила Марфы-посадницы. Удомельский район Тверской области, 2022 г.}

^{Фотография А. Бландова}

В 1906 году Млево посетил Николай Рерих и, то ли на основе народных преданий, то ли собственной фантазии, написал очерк «Марфа Посадница». По мнению Рериха, Марфа тайно прожила в млевском монастыре целых четырнадцать лет и скончалась там же. А со временем новгородская оппозиционерка стала почитаться в тех краях как святая! Когда сложился ее культ — неизвестно. Но Рерих утверждал, что священнослужители вели записи о помощи новгородской посадницы людям: «В старую книгу при млевской церкви иереи вписали длинный ряд чудес Марфы»[600].

«По Мcте, красивой, стоят городища. На Тверской стороне во Млеве был монастырь. Слышно, в нем скрывалась посадница Марфа. В нем жила четырнадцать лет. В нем и кончилась.

Есть могила Марфы во Млеве. Тайне ее там схоронили. Уложили в цветной кафельный склеп. Прятали от врагов. Так считают. Уже сто лет думают так, и склеп не открыт до сих пор.

Чудеса творятся у могилы Марфы. С разных концов Новгородской земли туда идет народ. Со всеми болезнями, со всеми печалями. И помогает Марфа.

Является посадница в черной одежде с белым платком на голове. Во сне является недугующим и посылает на могилу свою. Идут. Молятся. И выздоравливают.

Марфа-заступница! Марфа-помощница всем новгородцам! Лукавым, не исполнившим обещания, Марфа мстит. Насылает печаль еще горшую».

Николай Рерих, очерк «Марфа Посадница», 1906[601]

Однако, что характерно, новгородская посадница, получив неофициальный, но все же статус святости на Тверской земле, по мнению Рериха, помогала только своим, новгородцам: «С Тверской стороны не являются на могилу Марфы. Обаяние ее туда не проходит. К посаднице идут только от новгородских пятин. Идут, почему не знают. Служат молебны. Таинственный атавизм ведет новгородцев ко млевской могиле»[602]. Эмоциональный очерк «Марфа Посадница» заканчивается практически молитвенным обращением Рериха к новгородской боярыне: «Марфа, сильная духом, нам помоги…»[603]

Сегодня, в XXI веке, мало кто из новгородцев знает об этом надгробии, зато местными жителями могила активно почитается. На древнюю плиту, поросшую лишайником, приходят желающие излечиться от разных недугов. Говорят, что Марфа всегда оказывает помощь тому, кто, припав к плите, искренне ей молится[604]: «Вот это у нас могила, на каждом кладбище есть могила Марфы-посадницы, слышал такое? На каждом есть, но у нас самая настоящая. Когда она с купцами плыла, здесь же плыли вот купцы, тут торговали у нас купцы. И она, короче, здесь умерла, вот ее настоящая могила. Знаешь, сколько приезжают сюда к ней на эту могилу? И лечатся все. На самом деле помогает! <…> Я, например, со спиной легла, мужик у меня со спиной лег, вылечил якобы, сказал»[605].

Иван Грозный и Новгород

Народная память о жестоком Новгородском походе, учиненном царем Иваном Грозным в 1570 году, породила несколько ярких сказаний и легенд, которые стали неотъемлемой частью локальной идентичности, ведь без них не обходятся ни экскурсии по Новгороду, ни путеводители[606], ни детская литература[607]. Дошедшие до нас в записях XIX века сказания о тех жутких шести неделях — это не просто фольклор, а способ осмысления истории, который продолжает формировать образ Новгорода и его особенное место в русской истории.

Согласно одному из сказаний, начал Иван Грозный с казни колокола[608]. Услышав, что в Великом Новгороде бунт, оставил царь Москву и отправился к бунтарям новгородским верхом на коне. Когда въехал он на Волховский мост, ударили в колокол у святой Софии. От неожиданного и мощного звона царский конь испугался и пал на колени. Почувствовав себя уязвленным оттого, что потерял контроль и оказался публично униженным в центре мятежного города, самодержец обрушивает ярость на своего пугливого коня: «Ай же ты мой конь, пеловой мешок (мякина), волчья ты сыть; не можешь ты царя держать — Грозного царя Ивана Васильевича». Но и после этого словесного потока гнева в царе оставалось еще предостаточно, поэтому он вымещает свою злобу на напугавшем бедное животное колоколе, проведя над ним полноценную казнь. Доехав до Софийского собора, царь приказывает отрубить все снасти у колокола, повалить его наземь и отрубить ему уши![609]

^{Портрет Ивана Грозного из «Титулярника», 1672 г.}

^{The New York Public Library Digital Collections}

Согласно летописной «Повести о походе Ивана IV на Новгород», затем царь принимается и за людей. Прежде всего он расправляется с арестованной элитой: владычными боярами, знатнейшими торговцами и чиновниками. Трагедия усугубилась тем, что казни подверглись все члены их семей, включая женщин и детей. Жертв истязали чудовищными пытками, после чего их сбрасывали с моста в реку, а слуги царя следили, чтобы никто не выжил[610]. Николай Костомаров в XIX веке писал: «В народе до сих пор осталось предание, что Иван Грозный запрудил убитыми новгородцами Волхов и с тех пор, как бы в память этого события, от обилия пролитой тогда человеческой крови, река никогда не замерзает около моста, как бы ни были велики морозы»[611]. Надо признать, что и в XXI веке некоторые новгородцы продолжают объяснять практически никогда полностью не замерзающий Волхов именно этим преданием[612].

«Нарыли народу на двенадцать верст; там народ остановился, нейдет дальше, нельзя Грозному народу больше рыть! Послал он посмотреть за двенадцать верст вершников — отчего мертвый народ вниз нейдет. Прибежали вершники назад, говорят царю: “Мертвый народ стеной стал”. — “Как тому быть! — закричал царь, — давай коня!” Подали царю коня; царь сел на коня и поскакал за двенадцать верст. Смотрит: мертвый народ стоит стеной, дальше нейдет. В то самое времечко стало царя огнем палить: стал огонь из земли кругом Грозного выступать. Поскакал царь Иван Васильевич прочь, огонь за ним; он скачет дальше, огонь все кругом!.. Царь соскочил с коня да на коленочки стал, Богу молиться: “Господи, прости мое согрешение”. Огонь и пропал. Приезжает царь в Новгород; там через сколько-то времени пришел к митрополиту обедать в постный день. Митрополит поставил на стол редьчину, а царю кажется — голова кобылья! “Чем ты меня потчуешь, митрополит? — говорит царь. — Теперь пост, а ты поставил мясо, да еще какое — кобылью голову, что есть и в скоромный день грех большой!” Митрополит усмехнулся да и говорит: “Есть кобылью голову грех, а народ губить — святое дело!” Благословил митрополит ту редьчину, царю и показалась редьчина редьчиной.

С тех пор Волхов и не мерзнет на том месте, где Грозный царь народ рыл: со дна Волхова тот народ пышет… А где народ становился за двенадцать верст, там Хутынский монастырь царь поставил…»

«Иван Грозный в Новгороде»[613]

Среди методов давления и террора, применявшихся к новгородцам в эти поистине страшные дни, один выделяется особой изощренностью. Его описал Альберт Шлихтинг, служивший переводчиком у придворного врача Ивана IV. Целью стал Федор Сырков — богатейший человек Новгорода. Пытка началась с воды, когда Сыркова, туго опутанного веревкой, бросили в ледяные воды январского Волхова. Через некоторое время Иван Грозный повелел вытащить несчастного и сам спросил его, «не видал ли он чего-нибудь случайно в воде». Заметьте, вопрос был странный и зловещий: о зрительных впечатлениях жертвы под водой.

Ответ Сыркова стал вызовом, отчаянной попыткой переложить часть ужаса с себя на мучителя. Из холодной водной пучины Федор Сырков принес царю весть: видел злых духов, живущих на самой глубине, «и они вот-вот скоро будут здесь и возьмут душу из твоего тела». Но наложить мистическое табу на зверства царя Сыркову, увы, не удалось. За дерзкий ответ последовала страшная расправа — обваривание ног кипятком. Финал этой истории довершил символический ритуал уничтожения. Тело убитого не предали земле. Его расчленили и бросили в реку[614]. Так пытались стереть саму память о человеке, растворив ее в темных водах Волхова и навсегда сделав самого Федора Сыркова частью той мрачной мифологии, к которой он в отчаянии апеллировал.

Быть может, самая известная легенда Новгорода рассказывает о голубе, который спустился на вершину креста центральной главы Софийского собора и увидел жуткую кровавую катастрофу, учиненную Иваном Грозным и его опричниками. При взгляде на погибающих новгородцев сердце птицы, полное скорби и отчаяния, не выдержало, и голубь застыл от ужаса[615], навсегда вписавшись в силуэт города. Якобы с тех пор и пошла молва: пока голубь сидит на кресте — будет стоять Новгород, а как только слетит — городу наступит конец. Когда возникла эта легенда — неизвестно. Она появляется на страницах краеведческой литературы начала XX века и значится там как древнее предание[616].

Пророчество едва не свершилось в годы фашистской оккупации Новгорода: снаряд сорвал крест с его векового места. Он чудом не рухнул — повис на растяжках, да и сама судьба города висела на волоске. А потом крест пропал. Никто не знал, что он был увезен в далекую Испанию солдатами Голубой дивизии. Но легенды не умирают. Спустя долгие шесть десятилетий произошло невозможное: крест-странник вернулся домой и сегодня стоит у алтаря Софийского собора[617]. А под облаками на златой главе храма гордо парит его точная копия, которую венчает свинцовый голубь. Теперь у города двойная защита. А значит, Новгород стоял и будет стоять.

XX век, особенно его послевоенные десятилетия, для Новгорода — эпоха «великой миграции». Потоки людей с окрестных сел и деревень устремились в город, чтобы устроиться разнорабочими, кухарками, строителями, официантами, милиционерами… Но вместе с тюками, набитыми скромным скарбом, они везли с собой в город и багаж невидимый — целый ворох представлений о нечистой силе и сверхъестественном. Духи глухих лесов, водоемов и покинутых деревенских изб отправились вслед за искавшими городской жизни людьми, стараясь найти себе новое пристанище в лабиринтах хрущевок, административных зданиях, ресторанных залах, музеях и домах культуры. Этим мифическим переселенцам предстояло пережить урбанистическую трансформацию, эволюционировав из духов природы в духов городской цивилизации и социальных тревог. Но все ли персонажи деревенских быличек смогли прижиться в городе? И всех ли коснулась урбанизация? А может, есть что-то мифологическое, присущее только городской культуре?

Как мы помним, главный среди новгородских водяников, водяной озера Ильмень, уже в XIX веке регулярно участвовал в литургии, и не где-нибудь, а в важнейшем общественном пространстве Новгорода — Софийском соборе, причем не выделяясь внешне среди горожан. Одним словом, Ильменский водяник довольно давно впитал в себя городской образ жизни.

Следовательно, можно было бы предположить, что в XX веке он полностью переберется в город на постоянное место жительства и окончательно урбанизируется, обосновавшись, например, в канализационной системе или фонтане «Садко». А по выходным будет ходить в театр или на каток. Но нет! Оказывается, даже в век урбанизации водяной остался верным Ильмень-озеру и своим традиционным коварным занятиям. Он лишь изредка появлялся в городе, и, кстати, эти его появления влияли на преобразование городской среды. Вот, например, глубоким и судоходным Федоровский ручей, как выяснилось, был во многом благодаря тому, что представлял для водяного важный опорный пункт в решении личных жизненных вопросов. Как только водяник потерял к нему интерес, ручей обмельчал и со временем на его месте возникла одноименная улица.

^{Вид на озеро Ильмень. Современная фотография.}

^{Фотография Э. Гептинг}

«[Я] родилась и детство провела в Новгороде, и рассказывала мне моя бабушка, что в [ее] бытность протекал по Новгороду Федоровский ручей, большой был водный поток, ходили по нему пароходы, баржи грузовые, в жаркие дни купались в нем новгородцы и гости города. И вот в один летний день купалась в ручье молодая девушка и вдруг камнем ушла под воду, кинулся спасать ее мужчина не робкого десятка, нырнул, но вскоре вынырнул обратно. Был он белее полотна и рассказал собравшимся на берегу людям, что увидел он сидящего на дне водяного, который держал в своих объятиях девушку и зло грозил пальцем мужчине, уходи, дескать, не спасешь ее и сам пропадешь. И с тех самых пор стал мелеть Федоровский ручей, заболачиваться, пока совсем его не закопали. Поговаривают, что водяной искал себе невесту, а как нашел, так и уплыл в Ильмень-озеро, не нужен ему стал Федоровский ручей»[618].

А что до остальных представителей нечистой силы, то они явно не выдержали испытаний городом: русалок, фараонок, баенников здесь можно даже не искать — им в городе делать нечего. Водка, или леший, наверное, первое время пытался путать дорожки людей в парках и скверах, но вскоре понял, что дело это бесперспективное: и зарослей маловато, да и «пугатели» пострашнее его самого там водятся — всякие городские маньяки и убийцы. Иными словами, тексты о традиционных мифологических персонажах в городе фиксируются крайне редко.

А вот домовой очень старался устроиться в городе и в итоге устроился, трансформировавшись в «шумного духа» — полтергейст, который, как и его деревенский прототип, похож на требовательного капризного ребенка. Но если домовой в деревне чаще отыгрывался на домашней скотине, то городской дух забавляется над всеми обитателями квартиры. Как и домовой, он дает знать о себе стуком, грохотом, но может сделать и так, что внезапно ломается мебель и лампочки сами выкручиваются из патрона[619]. В 2013 году своей «чертовщиной» прославились дома в районе спортивного комплекса «Манеж» — там регулярно в квартирах летали чайники[620].

Славу аномальной зоны Новгорода заслужил и пешеходный мост, называемый в народе Горбатый. Его связывают с множеством странных смертей. Мало того, толкуют, что в 1990-х годах, во время салюта в День Победы, на мосту погибла женщина, в которую попал снаряд, выпущенный из ручной ракетницы. Так еще и те, кто решали покончить с собою, якобы часто выбирали именно это место: «Можно верить или не верить этим легендам, но место действительно какое-то странное. <…> Есть примеры того, как люди, которые и не хотели бы расставаться с жизнью по собственной воле, непонятным образом падали отсюда в воду. Периодами затягивает сюда людей, купающихся в жаркую пору под мостом»[621].

^{Горбатый мост. Современная фотография.}

^{Фотография Н. Велицкого}

О да, что-что, а тонут под Горбатым мостом отдыхающие нередко. В интерпретациях таких трагических случаев от новгородцев уже не услышишь и слова о проказах водяного, зато обязательно ими вспомнится древнее проклятие Перуна. Того самого языческого бога, идол которого в X веке был установлен над Волховом. Как мы помним, согласно летописному сообщению, после крещения Новгорода отношение к языческому кумиру кардинально изменилось: обруганный и измазанный калом деревянный истукан был сброшен в реку. Проплывая под Великим мостом, находившемся почти на том же месте, где сейчас стоит Горбатый, Перун швырнул на него свою палицу и крикнул: «Люди новгородские, бейтесь и, потешаясь этим, вспоминайте меня»[622]^, [623]. И так, видимо, убедительно и зловеще крикнул, что и правда начались на мосту «потехи» — постоянные драки горожан. Интересно, что в соборе Бориса и Глеба, располагавшемся в Новгородском кремле, долгое время хранились в качестве реликвий некие предметы, именовавшиеся «палицами Перуна». Полагают, что новгородцы употребляли их в своих междоусобных побоищах. Как бы то ни было, в 1652 году палицы были сожжены по указу митрополита Никона[624].

И вот больше тысячи лет прошло, уже никто из новгородцев не потешается драками на мосту, а Перун, оказывается, до сих пор не успокоится: он продолжает строить козни и собирать себе жертвы. Как только обнаруживается очередной утопленник под мостом, новгородцы уверены: то не сильное течение увлекло за собой или правила безопасности в воде были нарушены — то Перун отомстил, которого в Волхов скинули[625].

Новгородские призраки

О ритуале строительной жертвы хотя бы краем уха в Новгороде слышали, наверное, все. Ну как же? Во-первых, с ним связана одна старая, хотя и не подтвержденная, но живучая версия происхождения названия новгородской крепости Детинец. И отсылает она к якобы существовавшему в древности обычаю замуровывать в стенах живых детей при основании средневековых цитаделей[626]. Во-вторых, регулярные археологические раскопки приносят и регулярные находки в виде конских, коровьих, козьих и прочих черепов под стенами новгородских средневековых усадеб[627]. А сколько кусочков шерсти, монет, зерна обнаруживается в основании деревянных домов XIX–XX веков[628] — не перечесть!

^{Великий Новгород. Гравюра по рисунку А. Олеария, 1647 г.}

^{Частная коллекция Алексея Финикова}

На самом деле без жертвоприношения при закладке дома или другого крупного строения в прошлом обойтись было попросту невозможно[629]. Верили, что рубка деревьев может повлечь за собою смерть человека[630], потому что загубленных растений древесные духи людям не прощали. Вот и приходилось как-то компенсировать духам срубленные для постройки деревья. Сами-то умирать строители, конечно, не хотели, поэтому обманывали демонов, подсовывая им вместо себя детей, животных[631], еду и разные предметы[632].

Есть версия, что в средневековый период человеческие жертвоприношения были повседневной реальностью и у славянских народов, как писал Дмитрий Зеленин, «строительною жертвою становился большей частью первый проходящий мимо»[633]. Поэтому-то все старались за версту обходить стройки, не приближаться к возводящимся зданиям, не разговаривать со строителями[634]. А некоторые полагают вполне вероятным применение в древнем Новгороде мучительного способа казни путем замуровывания людей заживо в стены строившихся зданий[635].

И похоже, древний ужас перед внутристенным погребением накрепко вшит в человека. Иначе откуда в Новгороде взялось столько историй о людях, навсегда оставшихся в стенах кремлевских башен, панельных многоэтажек и административных зданий?

Одна из самых известных современных историй — это легенда о замурованном трупе в здании Новгородской областной думы. Если оказаться в левом крыле этого огромного строения, возведенного в 1950-е годы, то на втором или на третьем этаже возле мужского туалета всегда стоит крайне неприятный запах. И нет, утверждают посетители, это не запах отходов мужской жизнедеятельности — гораздо хуже: «…это оттого, что в стене замурован труп еще со времени строительства здания»[636]. И не просто в стене, а в одной из колонн, и не просто труп, а труп строителя![637] А строителями, оказывается, были заключенные (по другой версии легенды, пленные немцы[638]): «Когда здание строили, оно было обнесено колючей проволокой и его строили зэки. Один пропал, а при разбирательстве выяснили, что его замуровали в колонну, искать не стали… Так он там и находится»[639].

Оказывается, свой замурованный заключенный есть не только в здании правительства, но и в жилом доме спального района Новгорода: «Вот этот дом на Кочетова, десятиэтажный дом. Жена Б., говорила, что, дескать, этот дом строили какие-то зэки. И когда они строили, они там кого-то то ли убили, то ли прям чуть ли не в стену замуровали. И теперь у этого дома какая-то там нехорошая аура. Чем-то там таким светится, но нехорошим. Там чуть ли не дух этого зэка теперь бродит и смущает честных людей»[640]. Кстати, оба здания со «встроенными» в них строителями выглядят на редкость прочными и не требующими ремонта — вот что значит сила строительной жертвы!

Не жертвы ради, но в наказание за прелюбодеяние, говорят, была замурована в стену Покровской башни Новгородского детинца одна монахиня. Как водится, дух несчастной не смог успокоиться и с тех пор бродит по кремлю. В советское время призрачной монахине хотелось общества и развлечений, поэтому она любила бывать на вечеринках ныне закрытого легендарного ресторана «Детинец», располагавшегося в той самой башне, и не раз показывалась его посетителям[641].

А вот в церкви Николы Белого, судя по рассказываемым историям, давным-давно было совершено погребение человека в положении сидя! В подцерковье храма, где располагается гончарная мастерская, обитает ну совсем необычное существо. Некоторые видят его в образе старичка: «Приехала ко мне знакомая из Санкт-Петербурга со своей подругой. Сидим разговариваем, а она все озирается туда, где плиты погребальные сложены. Потом сказала: я озиралась, потому что оттуда, из-за угла, кто-то все выглядывал. Кто-то типа старичка. Он там сидит в углу. Скорее всего, его похоронили в сидячей позе. Колени поджаты, и голова опущена. Он вот тут у вас так и сидит»[642]. Другим же он показывается ребенком: «К нам в клуб пришла девушка, и она частенько здесь одна оставалась. И она потом говорит: у меня здесь постоянно ребенок бегает. Я, говорит, тут леплю, а вот тут вот ребенок бегает. И все мне подмигивает»[643].

Одна из сотрудниц рассказала, что первое время это существо внушало ей необъяснимый страх: «…вечерами все разбегутся, а я остаюсь, чтобы столы намыть, и вот накатывала такая просто жуть иррациональная»[644]. Со временем к ней пришло осознание, что в этом, как и в любом старом здании, есть «хозяин», с которым нужно учиться взаимодействовать: «Я стала договариваться: мне полчаса, и я уйду. И эта жуть прекращалась, отходила. Не надо здесь без договоренностей поздно сидеть»[645].

Оказывается, территория бывшего Николо-Бельского монастыря, принадлежащая Дому народного творчества, хранит в себе не одну загадку. Кроме старо-юного «хозяина» церкви, в Доме народного творчества обитает еще один персонаж, легенды о котором передают из уст в уста: «…мне рассказывали, что здесь призрак монаха ходит, но я его так и не видел!»[646] Монаха видят, как правило, в коридорах художественных мастерских засидевшиеся допоздна сотрудники[647]. Кто знает, возможно, монах-аскет небесами назначен на должность хранителя территории бывшей обители и мягко намекает работникам культуры, что вечером пора бы уже покинуть трудовое помещение? А может, он по своей еще прижизненной привычке пытается призвать всех к внутреннему распорядку дня и напоминает, что пора вставать на вечернюю молитву? По крайней мере, одна из сотрудниц уверяет, «что когда-то там, на углу, была часовня, а ее мастерская как раз примыкает к этому углу, и она не раз во время, приближенное ко времени вечерней службы, видела, что просто вот проходит тень, каждый день проходит вот в эту часовню»[648].

^{Изображение плана Великого Новгорода (не ранее начала XVlll в.). Фотография М. Монца, 1925 г.}

^{Biblioteka Narodowa / Polona}

Торговая сторона города тоже не обделена появлением на ее улицах загадочных монашеских фигур. И там они даже, возможно, выразительнее. Местом действия становится территория возле Знаменского собора.

«Рассказывает мне моя подруга такую историю. Идут они с сыном по осени гулять, вот где Знаменский монастырь, но не по Ильине, а по другой улице, по Знаменскому переулку. И тут они видят: рядом со Знаменским, там, где у него вот эти ворота, идут две такие вот черные фигуры, как будто бы в монашеском одеянии. Они удивились, потому что вроде как бы там недействующий монастырь, никаких предпосылок для того, чтобы были такие фигуры. И вот эти черные фигуры как будто бы завернули и вот в эти ворота как будто бы зашли либо подошли к ним, то есть Юля с сыном перестали их видеть, они шли по улице сзади. Идут они, идут, подходят и думают, что они увидят сейчас вот этих вот двух монахов. В итоге, когда они подошли к монастырю, к вот этим воротам, они увидели вместо монахов двух черных кошек»[649].

В Новгороде возможны мистические встречи не только с монахами-анонимами, но и с очень известными святыми Православной церкви. Один из преподавателей-историков рассказывал, как однажды в 90-е годы во время совместной вылазки на природу со студентами они столкнулись с самим преподобным Варлаамом Хутынским! Эта встреча произошла на территории лежавшего в руинах Хутынского монастыря в ночь на Ивана Купала, когда нечистая сила особенно активна. Команда из семи человек в сумерках пробиралась через развалины и битую арматуру.

«Я впереди шел, потому что дорогу показывал. За мной трое парней шли и три девушки дальше. У девушек меньше шаг, поэтому они были позади немножко. И вдруг одна из девушек вскрикнула. Я обернулся. От меня это было… метра четыре. Да, не больше. Я обернулся на крик Иры. А там — фигура монаха.

Даже при своих минус девять с половиной я видел лицо, он в клобуке был, но тем не менее лицо так, в общем-то, видно было. Ну, может, кроме лба. Но ноги от колен растаивали, ничего не было. От колена начиная и дальше уже нормальное тело. А от Иры он стоял вот так вот недалеко. На вытянутой руке. Она потом говорила, что даже видела поры на коже. Он так держал посох еще в руках. Настолько реально все было. И близко. Но мы застыли, тут не знаешь, как реагировать… Я не знаю, сколько мы там стояли. Три секунды, не знаю, полминуты… И потом он начал таять на наших глазах достаточно быстро. И растаял»[650].

Преподаватель смекнул, что видели они самого основателя обители — Варлаама Хутынского, но решил проверить догадку с помощью похода в музей в один из последующих дней.

«В одном из залов музея висела знаменитая Михайловская икона. Там Богоматерь Знамения изображена, а внизу кремль. И по сторонам восемь новгородских святых. Они довольно крупные, поясные изображения. Там Варлаам Хутынский есть, Антоний Римлянин, Михаил Клопский и другие. В этом зале мои студенты не были, это точно, мы туда раньше не ходили. Я только попросил, чтобы они не читали даже надписи, но именно смотрели изображения, чтобы понять, кого мы видели из них. И вот мы входим в зал. Естественно, первая идет Ира — та девушка, которая глаза в глаза ему смотрела. И она вот шаг сделала, остановилась, а там между окон висела эта икона. И она показывает: вот этого я видела. И все подошли: да, это он. Варлаам Хутынский»[651].

Будь преподаватель или его студенты попредприимчивее, наверняка они организовали бы ночные экскурсионные маршруты в Хутынь, на место встречи с монастырским призраком. Но такая идея пришла в голову не им, а местным мальчишкам в районе Деревяницы, ведь там тоже водились свои привидения. И тоже весьма колоритные.

^{Вид на Хутынский монастырь. Гравюра по рисунку А. Олеария, 1696 г.}

^{Частная коллекция Алексея Финикова}

Поговаривали, что в обветшалой усадьбе бывшего городского головы Григория Сметанина время от времени видят призраков. По легенде, «когда-то там жила девушка, которую хотели выдать замуж без ее желания, она повесилась, и по той, уже полуразрушенной усадьбе ходил ее неупокоенный дух»[652]. Девушкой была дочь Сметанина. Однако по руинам усадьбы бродил не только девичий дух. Похоже, за несчастной дочерью почетного гражданина Новгорода в вечное путешествие решил отправиться и ее возлюбленный, с которым она при жизни не смогла соединить свою судьбу. Поэтому чаще всего перед взорами прохожих появлялась пара неупокоенных духов — «дочери помещика Сметанина и ее любовника, крепостного. <…> …Когда я училась в школе, старшеклассники за 50 рублей организовывали туда экскурсию в вечернее время смотреть призраков»[653].

Когда «нехорошую» усадьбу снесли, а на ее месте стали строить многоквартирный дом, в новгородских газетах писали, что вряд ли кто-то из верящих в страшилку о сметанинских привидениях купит там квартиру[654]. И действительно, когда пятиэтажку построили, СМИ пришлось констатировать, что этот новый дом «тоже жуткий. Но не потому, что призрак сюда переселился, а потому, что большинство окон в темное время суток черны: не так много людей квартиры здесь купили»[655].

И конечно, невозможно не упомянуть о, пожалуй, самом известном привидении Новгорода — о призраке графини Анны Орловой-Чесменской. Скорее всего, не каждый новгородец с ходу ответит на вопрос, когда и почему эта известная женщина приобрела под Новгородом усадьбу и каковы ее заслуги перед городом, но при упоминании ее имени наверняка каждый воспроизведет многочисленные легенды о том, как графиню похоронили заживо, и о бесконечном блуждании ее духа по своей бывшей усадьбе, ставшей в итоге частью музейного комплекса «Витославлицы».

Эти легенды передавались из уст в уста, из книги в книгу, из газеты в газету, а также из книги в уста, из уст в газету, из газеты снова в уста — и опять по кругу![656] В таком информационном круговороте истории об Анне Орловой обрастали новыми деталями, подробностями и вариациями. Так, в Новгороде теперь можно услышать еще одну любопытную легенду — о том, как и почему дух графини наконец-то перестал совершать ночные прогулки по усадебному дому и смущать впечатлительных смотрителей.

«Мне рассказывала моя подруга, а ей — ее приятельница. У нее то ли брат, то ли муж работал давно в доме Орловой в “Витославлицах” сторожем, дежурил по ночам. А она в какой-то момент его там заменяла, когда он заболел. И все говорили про белую даму, которая время от времени там появляется. И вот в одну ночь она обход делает, по коридору идет, и раз — навстречу ей вот эта фигура белая, такая полупрозрачная. Земли не касается. Плывет так на нее прям. И как будто даже на нее посмотрела. Она так немножко посторонилась и проводила ее глазами. Сама стоит ни жива ни мертва. <…> И вот на следующий раз она там снова дежурила. По коридору, значит, плывет опять эта фигура. И эта женщина ласково стала говорить фигуре этой: “Бедная, чего ж ты прямо вот никак не успокоишься? Ну и что ты слоняешься? Ну что ты ходишь неприкаянная?” И фигура остановилась. Что-то такое женщина ей там ласково приговаривала. Так вот она с ней поговорила, так это мирно, так это ласково… да, вот, раз — и белая фигура растаяла! Прямо у нее на глазах исчезла! Больше она ее не видела»[657].

Может быть, привидение графини десятки лет появлялось в музейных залах в ожидании того, кто проявит к ней сочувствие и сердечность. Может быть, десятки лет ей не хватало простого человеческого общения. В конечном счете ласковое, участливое слово и призраку приятно!

Новгородские «места силы»

Жуть жутью, а благодать благодатью. Есть и такие места в Новгороде, в которые приходят ради исцеления души и тела. Этакие «места силы». Одно из них — уже упомянутый Хутынский монастырь.

С одной стороны, вслед за архимандритом Макарием, авторами «Жития Варлаама Хутынского» и многочисленными путеводителями новгородцы любят выводить из наименования местности Хутынь не «благодатную», а как раз «худую» этимологию: Хутынь — «худынь, худое место»[658]. Место, которое кишело змеями. Место, в котором орудовала нечистая сила, очищенное впоследствии основателем обители.

«Да, Варлаам Хутынский сделал из “худого” места этого святую обитель, и нечистая сила здесь отступила. Но только каждый год нечистая сила в реке в этом месте забирает себе очередную человеческую жертву… Так случилось, что летом 1961 года мой дедушка, молодой совсем парень, утонул в том самом месте при купании на глазах многочисленных свидетелей. Сразу пошли разговоры: “Взяла река Сашеньку нечистой силе на откуп…” <…> Не так давно “река забрала” нашего соседа-рыбака, правда, несколько поодаль от монастыря. Когда наши бабушки и прабабушки полушепотом, крестясь, рассказывали друг другу об очередной жертве на воде, у нас, детей, внутри все замирало. Было жутко»[659].

С другой стороны, крупнейший новгородский топонимист Валерий Васильев считает Хутынь названием с положительной характеристикой — «хорошее, желанное место», — отражающим праславянский корень «xǫt», откуда в русском языке произошло слово «хотеть»[660]. И действительно, для многих Хутынский монастырь — то самое притягательное место, в которое постоянно хочется возвращаться. Несмотря на то что здесь, как мы помним, встречаются призраки, новгородцы уверяют, что видения Варлаама Хутынского уж точно пугаться не стоит. А наоборот, необходимо всячески с ним взаимодействовать — это приведет к улучшению здоровья. Так, по крайней мере, считают некоторые исцелившиеся.

«Рассказывала одна студентка, что давно директором турбазы возле Хутынского монастыря был ее дядя. Он такой, знаете, абсолютно советский человек, который не верит ни во что, в мистику всякую. Про таких людей говорят: он, наверное, в детстве даже в сказки не верил. У него бывали иногда приступы какой-то болезни. И сразу температура резкая, он почти при смерти, надо скорую вызывать… Вот он как директор в ту ночь дежурил, и у него этот приступ болезни случился. Нянечка не знает, что делать, скорую вызывает. В общем, скорая вообще не приехала или там потом под утро приехала уже. И нянечка, местная жительница, она решила по-своему. Она через руку его перекинула, как санитарка Великой Отечественной, потащила его к развалинам храма Спасского собора. А могила [Варлаама Хутынского] там всегда была ухожена. Развалины вокруг, а могила ровненькая, там все вычищено, свечки, букетики…

И она туда принесла его и оставила. Ушла сама на турбазу, там 300 метров. А потом через некоторое время он пришел. Абсолютно здоровый человек. И знаете, вот он потом продолжал не верить ни во что, но, если заболевал, он просил только одного у своих родных: отвезите меня на развалины. И просил оставить его одного. Его отвозили, и все приступы у него проходили. И они все, естественно, пытали его: а что там происходит? Он никому не говорил ничего, что там. Но однажды какой-то праздник был, подпил он немножко. Его спросили: а что там происходит? Тебя постоянно отвозят туда. На что он так односложно ответил: общаемся»[661].

Историй исцелений в Хутынской обители огромное множество. И не всегда новгородец, услышав чью-то жалобу на непроходящие боли, отправит заболевшего к врачу. «Болит нога?» — «В Хутынь!» «Голова?» — «В Хутынь!» «Непонятно что, но очень-очень болит?» — «В Хутынь!» И часто страждущие идут прямиком к горке Варлаама Хутынского[662], которую, по народной легенде, в XII веке насыпал сам преподобный Варлаам своей шапочкой[663]. А как же горке не быть целебной, если буквально каждой пяди ее земли касалась рука или скуфейка святого?

«Могу рассказать про друга из Питера. У него прихватило спину. Лежал в больнице. Приехал в Хутынь. Полежал на горке Варлаама Хутынского. Такой ритуал есть: на горке полежать и три раза обойти. Подействовало. Из больницы выписали. Жив, здоров. Ходит, слава богу»[664]. Одним словом, Хутынь часто воспринимается как некая скорая помощь, место, где можно быстро получить исцеление от болезней.

В отличие от Хутынского, территория бывшего Свято-Духова монастыря не облюбована паломниками и здесь нет никаких целебных объектов. Но все же новгородцы видят в нем особенное место: «С древности Духовская улица была для новгородцев очень непростым местом. Кто знает, тот понимает»[665]. За этой территорией закрепилась репутация источника «странных ощущений»: «…у меня всегда странные ощущения, когда там прохожу. Что-то как будто там есть эдакое, портал не портал, место силы…»[666]

И есть новгородцы, которые верят, что именно это «место силы» помогает в разрешении сложных моральных дилемм: «Сюда ходили в каких-то безвыходных, неразрешимых ситуациях. Если возникла проблема, следует до восхода солнца просто пройти от Великой улицы между церквей Святого Духа и Троицы. Делать при этом ничего не надо. Прошел — и занимайся дальше своими делами. Но наблюдай, как будет меняться жизнь в лучшую сторону. Неразрешимые, казалось бы, проблемы сами собой уйдут. Появятся интересные, посильные задачи. Мне рассказал об этих вещах мой дед, коренной новгородец (годы жизни: 1886–1958). Явился ночью, году в 2015-м, перед рассветом, в темноте. Я не спал, пытался заснуть, но не мог. Он и выдал: собирайся и сходи… Потом дошло, что, как и почему: Дух Святой в момент прохода оказывается и слева, и справа от проходящего… Теперь и другие ходят. То, что это работает, убеждался не только на себе»[667].

Тайны, лежащие под ногами

Прижмитесь ухом к чугунному люку на Воскресенском бульваре. Прислушайтесь. Возможно, сквозь гул проезжающих автомобилей вам почудится эхо несущегося поезда. Потом дойдите до Торговой стороны города. Прильните к ливневке между Знаменским собором и церковью Спаса Преображения на Ильине улице. Вы же слышите отдаленный звук шагов? Все это шум города под городом. Того второго Новгорода, который существует параллельно первому, всем известному и славному.

Второй Новгород — это город, скрытый под толщей земли и бетона. Это пространство с бомбоубежищами, обещавшими спасение от ядерного апокалипсиса сильным мира сего. Это территория со сводчатыми перекрытиями подземных станций секретного новгородского метро. Это место с мрачными сырыми ходами, ведущими с одной стороны города на другую. Это вместилище тайн, страхов и надежд. Добро пожаловать в «серую зону» Новгорода — в мир под землей!

Информация о том, что в Новгороде существует секретное метро, начала широко распространяться примерно в середине 2000-х годов с появлением социальных сетей. Активные адепты этой идеи даже создали виртуальное сообщество любителей метрополитена Великого Новгорода, где обсуждался тайный мир новгородской подземки. Ну а в режиме офлайн новгородские метролюбы занимались исследованием города с целью обнаружения вожделенных входов в подземные тоннели.

Резонно возникает вопрос: как можно всерьез рассуждать о метро, когда Новгород по численности населения даже до четверти города-миллионника недотягивает? Разве автобусов и троллейбусов на всех не хватает? Вопрос лишен смысла, если мы смотрим на новгородское метро как на общественный транспорт.

А если взглянуть на него как на засекреченный объект, построенный исключительно для членов советского правительства? Ведь именно так и воспринималась невидимая, но бойко обсуждаемая подземка доброй частью клуба почитателей новгородского метрополитена: «…метро создано… для эвакуации из города правительства (не только московского, но и местного)»[668]^, [669]. А чтобы к информации о метро относились максимально серьезно, в историях обязательно давалась «установка на достоверность»: «…от знающих людей известно, что эти тоннели построены во времена холодной войны для защиты правительства от ядерных бомбежек»[670].

Не верите? Тогда можно отыскать и взглянуть схему от тех же «знающих людей» с нанесенными на карту города тремя ветками метро, проведенными вдоль основных новгородских улиц. Красная ветка — правительственная. Синяя — военного назначения. Розовую ветку на карту нанесли, но построить якобы не успели. По крайней мере, так утверждали некоторые знатоки метрополитена в Новгороде, которые впоследствии даже опубликовали в Сети увлекательный рассказ под названием «История новгородских тоннелей».

«Постройка метро в обоих крупных городах обеспечивала защитой высшее руководство партии. Возникал закономерный вопрос: а что, если «час Х» застанет членов политбюро где-то в пути. Поэтому было принято решение строить подобные сооружения в городах, расположенных между Москвой и Ленинградом. В частности, в Новгороде. Только в отличие от ударных строек Ленинграда все происходило в режиме повышенной секретности и не афишировалось в прессе. <…>

Первоначально была построена ветка от вокзала до Софийской площади и далее на восток через Волхов на проспект Гагарина. Свидетельством тому сейчас является наличие бульваров между вокзалом и домом советов, а также очень подозрительной вентшахты во внутреннем дворе администрации. <…>

Естественно, огромных подземных дворцов, как в Москве, не планировалось: достаточно скромные станции и сдвоенный туннель под вагоны Еж6. Подстанция и метродепо — в районе вокзала (наличие кучи вагонов в отстойниках — хорошая маскировка). Но сдать в эксплуатацию все это не успели. Смерть Сталина в 53-м основательно нарушила все планы. Последовавшее за этим правление Хрущева с режимом экономии на всем привело к консервированию уже сделанных участков метро. За 60–70-е было немного прокопано от центра города до площади Строителей… а также тоннели от проспекта Гагарина мимо здания горкома партии в район Деревяниц»[671].

^{Великий Новгород. Современная фотография.}

^{Фотографии Н. Велицкого}

Если вас не смогло убедить столь обстоятельное повествование об истории новгородского метро, пора услышать некоторые аргументы жителей города в пользу его существования. Самый популярный из них — это тряска земли под ногами: «Мне еще бабушка говорила, что под нами тоннели есть, когда при проезде автобуса у телеграфа под ногами тряслась земля»[672]. Потому что совершенно очевидно: «…если земля трясется, значит, под ногами пустота»[673]. Так некоторые новгородцы начали соотносить эти дрожащие участки земли в городе со схемой секретного метро: «Когда перехожу дорогу на Псковской возле “Меркурия”, то если стоишь на переходе и мимо проезжает что-то больше “Газели”, то чувствуется ощутимая тряска. По карте это синяя линия…»[674]

Однако есть те, кто объясняет тряску под ногами не проложенными под землей тоннелями, а богатым археологическим наследием древнего города, его знаменитым культурным слоем: «В 1986 году, когда я первый раз приехал в Новгород, мы стояли с группой студентов-историков на остановке на углу Б. Московской и Ильиной, она тогда была Первого Мая. Показался автобус, и брат, с которым я приехал, сказал, что вот сейчас он проедет и вы почувствуете, как дрожит земля. Потому что мы стоим на 10 метрах культурного слоя и все, что там накопилось за десять веков, трясется под нами, как в консервной банке»[675].

По мнению убежденных последователей веры в новгородское метро, сомневаться в наличии подземки в Новгороде неразумно, в том числе и из-за неоднократного проседания грунта в местах, где проложены тоннели: «Если верить схеме, то синяя ветка от вокзала идет в район ТД “Русь”, под зданием суда. Что у нас сейчас на Октябрьской возле здания суда? Обвал грунта. Уже на моей памяти 3-й обвал грунта в районе предположительного прохождения тоннеля»[676].

И все же проседание почвы оказалось не самым сильным аргументом в споре новгородцев о том, есть ли в их городе метро или нет. Скептики утверждают, что обвалы происходят отнюдь не из-за обрушения старых подземных тоннелей, а из-за того, что размывает уязвимые участки почвы, например, в местах, где проходит ливневая канализация или где протекала ныне засыпанная река Гзень[677].

А вот что касается разнообразных технических помещений, электрощитовых и сооружений с вентиляционными решетками, разбросанных по городу, то они вызывают у новгородцев явные подозрения: «Кто-то мне сказал присмотреться к двум колоннам с афишами на “Киноцентре”. На них есть характерные вентиляционные решетки. Похожие также есть на задней части здания правительства области»[678]. А вы же помните, что в «Истории новгородских тоннелей» как раз упоминалась «очень подозрительная вентшахта во внутреннем дворе администрации»?

Подозрительным и непременно связанным с метро считают и круглое техническое помещение за уже упомянутым ТД «Русь». О «Русь»! В историях горожан о секретном метро именно этот легендарный универмаг Новгорода упоминался и упоминается чаще всего. Возможно, именно здесь и скрывается один из входов-выходов подземки: «За торговым домом “Русь”, там есть двор, и там такая круглая ТП-шка, я не знаю, что там в ней вообще. И мы когда-то с мальчиком шли, и он говорит: “Ты знаешь, у нас в Новгороде есть метро (на полном серьезе), вот это выход из метро. Просто он сейчас закрыт, но когда-то его откроют”»[679].

Что интересно, именно в этой части города некоторые жители, даже не прилагая особых усилий, иногда слышат звуки функционирующего новгородского метрополитена. Для этого нужно всего лишь оказаться в одном из подземных помещений «Руси», например в книжном магазине, находящемся на цокольном этаже универмага: «Сегодня слышали звуки новгородского метро! На самом деле был стук колес, скрежет, как во время движения, и что-то напоминающее “Осторожно, двери закрываются!”»[680].

Уверенность в существовании новгородского метрополитена подпитывалась и якобы имевшим место дикторским сообщением в прибывающей из Санкт-Петербурга электричке: «Станция “Новгород пассажирский”. Конечная. Выход к метро на правую сторону»[681]. И пассажиры, конечно, шли на правую сторону, но вход в метро так никем никогда и не был обнаружен.

Неутомимые любители новгородского метро продолжают придумывать и делиться в социальных сетях все новыми и новыми инженерными проектами, схемами метрополитена, трехмерными моделями станций и мечтами об открытии общественной подземки. Эти мечты даже были визуализированы в интерьере одного из кафе Великого Новгорода в виде масштабной живописной карты новгородского метро с четырьмя ломаными линиями и центральной — кольцевой. Только представьте, садитесь вы в метро на станции «Трубичино», а где-то минут через десять уже выходите на станции «Перынский скит». Разве не чудесно?

Но среди новгородцев есть те, кто не верит ни в будущее новгородского метрополитена, ни уж тем более в его настоящее и прошлое. Они убеждены, что слухи о существовании метро порождены наличием во многих дворах вентиляционных шахт для бомбоубежищ: «У меня во дворе шахта вентиляционная для бомбоубежища, вот отсюда слухи»[682]. Ну и упоминаемые «подозрительные» столбы под афиши в «Киноцентре» рассматриваются как сооружения, связанные не с метро, а с укрытием: «Слышала, что под “Киноцентром” есть бомбоубежище: квадратные столбы с решетками — это вентиляция для убежища»[683]. В то же время в некоторых рассказах новгородцев подчеркивается, что эти бомбоубежища были построены не для всех, а исключительно для высших эшелонов власти: «Бомбоубежище большое, специально для работников КПСС из дома советов»[684]. Или: «Говорят, что где-то в городе есть бомбоубежище для сильных мира сего, куда простым смертным доступ будет воспрещен»[685].

И если верить в то, что легенды о секретном метро — это всего лишь трансформация слухов о тайных бомбоубежищах для советской номенклатуры, то вполне возможно, что и сами легенды о бомбоубежищах — наследницы давних и до сих пор чрезвычайно популярных в Новгороде слухов о подземных ходах, построенных, конечно же, тоже не для простых людей.

Действительно, существование подземных тоннелей — это один из самых распространенных сюжетов современного новгородского фольклора. Согласно легендам, такие тайные ходы связывают различные исторические объекты города. И чтобы быстрее попасть на другой берег реки, по ним могли перемещаться князья, монахи, богатые купцы между своими владениями, монастырями и различными заведениями[686].

О том, что новгородцы верят в устройство подземных сообщений, связывающих важные точки города, еще в 1934 году упоминалось в книге под названием «Подземный Новгород». Однако в ней подобные слухи опровергались, во-первых, наличием сырой и болотистой почвы, а во-вторых, тем фактом, что культурный слой, достигающий в Новгороде огромной толщины, превращает многие надземные постройки в подземные. В XVI–XVII веках нижние этажи старых зданий часто не разрушались, а засыпались мусором и землей. При обнаружении этих прочных сводчатых помещений, не зная их истории, люди часто «принимают подобные остатки за подземелья, и в результате возникают целые легенды»[687].

Видимо, примерно так в Новгороде и распространилась легенда о подземном переходе, соединяющем две палаты известной боярыни Марфы Борецкой, якобы находившиеся на разных берегах Волхова. Все началось с того, что неизвестную каменную руину на улице Рогатица безосновательно окрестили домом Марфы-посадницы. Так это здание именовали в популярной литературе о Новгороде в XIX — начале XX века[688]. А поскольку, согласно летописным источникам, ее палаты находились на Софийской стороне, то новгородцы поспешили предположить, что Марфа была владелицей сразу двух домов, между которыми, конечно, должен быть подземный переход! Подтверждением этим слухам стал неожиданно образовавшийся в 1925 году провал земли во дворе дома на Рогатице, в котором обнаружились старинные сводчатые камеры, заваленные мусором. Естественно, начали судачить о том, что найден тот самый тоннель, который имеет продолжение под Волховом и который соединяет два дома боярыни. Однако, по замечанию профессора Николая Покровского, версия о подземном ходе была следствием не научного анализа, а любви человечества ко всему загадочному и таинственному[689].

^{Панорама реки Волхов. Современная фотография.}

^{Фотографии Н. Велицкого}

Надо признать, что любовь жителей Новгорода ко всему загадочному и таинственному не ослабевает и легенды о подземных тоннелях до сих пор отказываются умирать. Помимо нашумевшего хода Марфы-посадницы, есть еще один чрезвычайно популярный, постоянно упоминаемый в разговорах, можно сказать, культовый: в его существование новгородцы верят свято и непреложно. Это «подземный ход под Волховом, который начинается под Екатерининской горкой»[690].

Так называемая Екатерининская горка — это фрагмент бастиона Малого земляного города, который в 1974 году стал площадкой для установления монумента Победы, единственной конной статуи Новгорода. Вот под ней-то, по словам новгородцев, и прячется вход в старинный подземный тоннель: «Про подземные ходы под Волховом слышала… <…> Под Конем. Рассказывала одна из представительниц Общества коренных новгородцев. Еще после войны дети искали там вход»[691].

Итак, если допустить, что под памятником Победы находится вход в этот подземный тоннель, то где же из него выход? И вот тут мнения новгородцев расходятся. Некоторые называют пунктом выхода из подземелья Юрьев монастырь: «Историю о подземном ходе, который якобы идет от памятника… с пляжа Великого Новгорода и до Юрьева монастыря, я слышал в детстве, но я туда не лазил, подтвердить не могу, но я в это верил. Старый-старый ход действовал еще во время ВОВ»[692].

Другие версии легенды размещают выход из подземно-подводного тоннеля на Торговой стороне: «Во времена босоного детства ходила легенда, что под “всадником”, если залезть в щель, что в постаменте, спуститься по винтовой лестнице под землю, есть проход на другой берег Волхова, то есть на Торговую сторону. Но духа, как правило, не хватало спуститься дальше двух пролетов. А когда духу стало хватать, то было уже не влезть в эту щель в постаменте»[693].

Легенду о подземном переходе, связывающем два берега города, даже публиковали в местных газетах: «…подземный переход, ведущий с Софийской стороны на Торговую, говорят, абсолютно реален. Вход в этот туннель якобы находится под памятником Победы. Ведь ни для кого не секрет, что монумент был воздвигнут на месте бывших военных укреплений. Ходов и переходов под ними должно было быть много. Рассказывают в народе, что смотровая площадка памятника потому и закрыта, а дверь на вход заварена именно по той причине, что через эту дверь можно попасть в один длинный-предлинный переход. С потолка там течет вода, а конец туннеля заканчивается на Торговой стороне. По одним данным, в церкви Спаса на Ильине, по другим — в Знаменском соборе»[694].

Но, кроме этих тоннелей, в Новгороде, как говорят, есть и другие! Рассказывают о том, что подземные переходы связывают Софийскую сторону с Хутынским монастырем[695], Колмовский — с Деревяницким[696], кремль — с каждой крупной обителью[697], НовГУ — с одним из заводов…[698] Вот так слушаешь новгородцев, и складывается впечатление, что в Новгороде существует невероятно разветвленная система подземных ходов, соединяющая буквально всё со всем!

Но для чего же новгородцы рассказывают друг другу все эти удивительные истории?

Во-первых, можно взглянуть на современные легенды как на важный канал для альтернативного выхода социального напряжения[699]. Если мы предположим, что через легенды находят выражение нерешенные городские проблемы и ожидания, то окажется, что в Новгороде… не хватает мостов! Вероятно, истории о подземных ходах под Волховом имеют в Новгороде такое продолжительное и устойчивое бытование, кроме прочего, из-за подсознательного желания новгородцев быстрее перебираться на противоположную сторону города[700]. Оказывается, двух мостов в центре города через практически никогда не замерзающую зимой реку — мало! А если еще добавить регулярные проблемы с общественным транспортом, то и мысль о новгородском метро не покажется такой уж неуместной.

Во-вторых, через легенды выражаются специфические для современного общества страхи и тревоги, которые людям трудно выразить напрямую. Поэтому горожане используют легенду как своего рода язык, помогающий проявить эмоции, которые они «не в состоянии сформулировать и проговорить другим способом»[701]. Это касается легенд о тайных бомбоубежищах и метрополитене, предназначенных для высших эшелонов власти. В таких историях проявляются и типичные для городских жителей опасения за свою жизнь в чрезвычайных ситуациях, и недоверие к местным властям.

Более того, подобные слухи способствуют приручению страха[702], когда срабатывает некий психотерапевтический эффект: рассказывая какую-нибудь таинственную историю, мы словно берем волнующую нас ситуацию под контроль и уже беспокоимся чуть меньше. Ну и нельзя отбросить, по-видимому, возникающую при рассказывании таких легенд специфическую гордость за свой город: представление о том, что в маленьком провинциальном Новгороде существует сооружение, способное защитить не только местное правительство, но и столичное, повышало статус города в восприятии самих его обитателей[703].

К легендам, не столько отражающим эмоции, сколько их провоцирующим, относятся страшные истории с потусторонними агентами в главных ролях. Ведь «люди устроены так, что стремятся распространять слухи, вызывающие наиболее сильные эмоции»[704]. Например, жизнеспособность новгородских легенд о «нехороших» местах и призраках, вероятнее всего, связана не с информацией, которую они содержат, а с теми мощными переживаниями, которые они вызывают у слушателей: потрясением, ужасом, оторопью, страхом. Подобные истории будут жить всегда.

И в целом легенды удивительно живучи, наверное, еще и потому, что их невозможно ни окончательно доказать, ни опровергнуть. Они существуют в «серой зоне», на стыке документально подтвержденных фактов, полузабытых историй и откровенных фантазий.

Вот и завершается наш короткий вояж по мифологическому ландшафту Новгородской земли. Мы прогулялись по рощам с почитаемыми деревьями, мысленно обнимались с сосной Марка Пустынника, а в лесу «выкрикивали» Христа из-под можжевелового куста — вереса. Мы заглянули на древние сопки и жальники, послушали о них мистические рассказы и понаблюдали за совершающимися там ритуалами. Мы пробрались к рекам и озерам с их страшными обитателями — крокодилом и впивным волосом, повидали огромного двухголового змея и летающих свистящих гадов, прошли путь через пугающие практики магии и колдовства в обители нечистой силы, убегая от произвольно катящегося живого колеса и обманывая опасных ходячих мертвецов. Мы вспомнили золотой фонд новгородских преданий и познакомились с новыми городскими легендами.

Надеюсь, что это небольшое путешествие смогло показать, что миф — не пережиток прошлого, а живая дышащая система, способная к трансформации. От былин о Садко и быличек о встречах с русалками до современных легенд о тайном метрополитене и призраках в стенах общественных учреждений миф продолжает свою работу. Он по-прежнему объясняет необъяснимое, маркирует табуированные зоны, дает имя коллективным страхам и чаяниям, а главное, наделяет каждое место Новгородчины многомерным смыслом, превращая историю в вечно длящееся настоящее.

Ярким примером жизнестойкости мифа служит, пожалуй, одна из наиболее известных легенд Новгорода — сказание о создании в куполе Софийского собора фрески Спаса Вседержителя со сжатой рукой.

И все же рука Спасителя «распространилась», разжалась: фреска была уничтожена. Война не пощадила тот самый образ Спасителя. Материальное воплощение мифа исчезло, обратившись в пыль. Но здесь и происходит самое важное: фрески уже нет, а легенда жива. Миф оказался прочнее камня и краски. Теперь уже не фреска подтверждает легенду, а сама легенда, живущая в исторических книгах, путеводителях, рассказах экскурсоводов и школьных учителей, воскрешает в воображении тот грандиозный лик Спасителя со сжатой рукой. Рука, держащая Новгород, перестала быть изображением. Она стала идеей.

Эта незримая рука, запечатленная теперь в слове и памяти, — метафора новгородского мифа. Мифа, уцелевшего в круговороте истории, который сам теперь держит город: держит саму память о нем, держит горести и тревоги, радости и надежды всех поколений. И в этом жесте — уже не предостережение конца, а торжество непрерывности.

Выражаю сердечную благодарность за бескорыстную научную помощь и моральную поддержку:

1. Архив лаборатории фольклора Новгородского государственного университета имени Ярослава Мудрого (АЛФ НовГУ).

2. Архив Новгородского государственного объединенного музея-заповедника (архив НГОМЗ).

3. Архив учебно-научной лаборатории этнологии и социокультурных исследований Новгородского государственного университета имени Ярослава Мудрого (УНЛ НовГУ).

4. Древнерусская эпиграфика: онлайн-ресурс. URL: www.epigrafika.ru.

5. Древнерусские берестяные грамоты: онлайн-ресурс. URL: www.gramoty.ru.

6. Личные полевые материалы автора (2018–2025).

7. Национальный корпус русского языка: онлайн-ресурс. URL: www.ruscorpora.ru.

8. Социальная сеть «ВКонтакте».

1. Агапкина Т. А. Восточнославянские лечебные заговоры в сравнительном освещении. Сюжетика и образ мира. — М.: Индрик, 2010. — 822 с.

2. Адоньева С. Прагматика фольклора. — М.; СПб.: Т8 Издательские Технологии; Пальмира, 2022. — 335 с.

3. Азбелев С. Н. Историзм былин и специфика фольклора. — Л., 1982. — 327 с.

4. Алексашин С. С. Новые исследования Шум-горы и новые данные в генеалогии Рерика Фрисландского — Рюрика Новгородского // Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН, 2008. — С. 15–61. — URL: https://www.kunstkamera.ru/files/lib/978-5-88431-162-6/978-5-88431-162-6_02.pdf.

5. Анкудинов И. Ю. «Синь-горюч камень» былины о Садко // К юбилею А. А. Зализняка. — URL: https://inslav.ru/zalizniak80/congratulations/ankudinov.html.

6. Анохин Г. И. Новая гипотеза происхождения государства на Руси // Вопросы истории. — 2000. — № 3. — С. 51–61.

7. Архипова А.^◊[706], Кирзюк А. Опасные советские вещи: городские легенды и страхи в СССР. — М.: Новое литературное обозрение, 2020. — 536 с.

8. Беляев Н. Т. Рорик Ютландский и Рюрик начальной летописи. — Прага: Seminarium kondakovianum, 1930. — С. 216–270.

9. Бердяева О. С. «Рано Христос придет в Великий четверг»: обряд Великого четверга в новгородской народной традиции // Новгородика 2010: материалы научно-практической конференции. Ч. 3. Великий Новгород, 2011. — С. 20–35.

10. Библиотека литературы Древней Руси: в 20 т. Т. 6. XIV — середина XV века / РАН. Институт русской литературы (Пушкинский Дом); под ред. Д. С. Лихачева и др.; подг. текста, пер. и коммент. Л. А. Дмитриева. — СПб.: Наука, 1999. — 583 с.

11. Библиотека литературы Древней Руси: в 20 т. Т. 10. ХVI век / РАН. Институт русской литературы (Пушкинский Дом); под ред. Д. С. Лихачева и др. — СПб.: Наука, 2004. — 617 с.

12. Бландов А. А. «Золотой гроб Рюрика», «избушка Александра Невского» и «Олегова сопка»: сфальсифицированные предания в устной традиции // Фальсификации и ошибки в фольклористике и культурной антропологии: сборник тезисов и материалов XVII Международной школы-конференции. — М.: РГГУ, 2017. — 190 с.

13. Бландов А. А. «Конструирование» сельской святыни. Случай д. Миголощи // Северо-Запад: этноконфессиональная история и историко-культурный ландшафт — 3. Девятые Шёгреновские чтения с международным участием. К 75-летию Ольги Михайловны Фишман: сборник статей. — СПб.: Свое издательство, 2022. — С. 247–255.

14. Богатырева И. С. Тайный, полезный и опасный: Московский метрополитен в городских легендах // Фольклор и антропология города. — 2018. — № I (1). — С. 153–177.

15. Бошенятов Ю. Б. Подземный Новгород. Подземелья, тайники, клады. — Новгород-на-Волхове: Изд. Новгородского государственного музея, 1934. — 63 с.

16. Васильев В. Л. Топонимические древности Новгородской земли. — М.: Рукописные памятники Древней Руси, 2012. — 816 с.

17. Васильев М. А. Язычество восточных славян накануне Крещения Руси: религиозно-мифологическое взаимодействие с иранским миром. Языческая реформа князя Владимира. — М.: Индрик, 1999. — 325 с.

18. Великий Новгород в иностранных сочинениях XV — начала XX века / сост. Г. М. Коваленко. — М.: Стратегия, 2005. — 288 с.

19. Велицкий, Н. Ф. Современные новгородские легенды: образ города и мифологические представления горожан: специальность 51.04.01 «Культурология»: выпускная квалификационная работа / Велицкий Николай Федорович; Новгородский государственный университет имени Ярослава Мудрого. — Великий Новгород, 2024. — 123 с. — Библиогр.: с. 70–74. — Текст: непосредственный.

20. Виноградова Л. Н. Смерть хорошая и плохая в системе ценностей традиционной культуры // Категории жизни и смерти в славянской культуре: сборник статей. — М.: Ин-т славяноведения РАН, 2008. — С. 48–56.

21. Воробец К. Одержимые. Женщины, ведьмы и демоны в царской России / пер. с англ. А. Фоменко. — М.: Новое литературное обозрение, 2023. — 344 с.

22. Грузнова Е. Б. Новгородский змияка-Перун и его аналоги // Rossica Antiqua. — 2010. — № 1. — С. 108–127.

23. Жизнь и чудеса блаженного Николая Качанова, Христа ради юродивого, Новгородского чудотворца. — 2-е изд. — М.: Отдел распространения духовно-нравственных книг при Московском обществе любителей духовного просвещения, 1901. — 32 с.

24. Зеленин Д. К. Восточнославянская этнография. — М.: Наука, 1991. — 511 с.

25. Зеленин Д. К. Тотемы-деревья в сказаниях и обрядах европейских народов. — М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1937. — 78 с.

26. Зиборов В. К. К истории предания о смерти князя Рюрика в г. Кореле // Труды отдела древнерусской литературы. — Л.: Наука, 1981. — Т. 36. — 416 с.

27. Иванов М. А. Рерихи и Тверской край. — Тверь: ГЕРС, 2009. — 120 с.

28. Иванов О. М. Авдошки. Встречи со «снежным человеком». — Малая Вишера, 1996. — 52 с.

29. Игнашина Е. В., Комарова Ю. Б. Русская икона XIX–XX веков в собрании Новгородского музея-заповедника. Путеводитель по экспозиции. — Великий Новгород; СПб.: Любавич, 2018. — 216 с.

30. Карамзин Н. М. Марфа Посадница, или Покорение Новгорода. Историческая повесть. — 3-е изд. — М.: Тип. Платона Бекетова, 1808. — 136 с.

31. Кирзюк А. А. Сюжет — это симптом? Как фольклористы изучают городские легенды // Фольклор и антропология города. — 2018. — № I (1). — С. 20–43.

32. Коваленко Г. М., Смирнов В. Г. Легенды и загадки земли Новгородской. — М.: Вече, Провинция, 2011. — 319 с.

33. Кондаков Б. В., Королева С. Ю., Туманова О. С. «Я только всякую страшную правду знаю»: легенды о промышленных объектах, катакомбах и долгостроях Перми // Фольклор и антропология города. — 2018. — № I (1). — С. 251–271.

34. Конецкий В. Я., Носов Е. Н. Загадки Новгородской округи. — Л.: Лениздат, 1985. — 120 с.

35. Конецкий В. Я. Русь Новгородская: первые века. — СПб.: Крига, 2022. — 400 с.

36. Конецкий В. Я., Трояновский С. В. «Большая сопка» Передольского погоста в контексте социально-политической истории Новгорода на рубеже XI–XII веков // Новгородский исторический сборник. — Вып. 13 (23). — Великий Новгород, 2013. — С. 3–19.

37. Королькова Л. В. Полевые исследования на территории расселения старообрядцев-русских (бывший Новоладожский уезд) 2004–2006 гг. // Полевая этнография — 2006: материалы международной конференции / под ред. В. А. Козьмина, И. В. Юхневой, И. И. Верняева. — СПб.: Левша, 2007. — С. 160–163.

38. Костомаров Н. И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. Кн. 1. Вып. 1–4. — М.: Сварог, 1995. — 768 с.

39. Краинский Н. В. Порча, кликуши и бесноватые как явления русской народной жизни. — Новгород: Губернская тип., 1900.

40. Кучин И. В. Рыбный промысел на Ильмене озере. — СПб.: Типо-лит. М. П. Фроловой, 1904. — 94 с.

41. Лавров А. С. Колдовство и религия в России. 1700–1740-е гг. — М.: Древлехранилище, 2000. — 574 с.

42. Ласковский В. П. Путеводитель по Новгороду: пособие при обозрении города и его ближайших окрестностей, его святынь и древностей. — Испр. изд. — Новгород: Губернская тип., 1910. — 354 с.

43. Левкиевская Е. Е. Заумь в славянской народной культуре: голос из потустороннего мира // Русская речь. — 2007. — № 5. — С. 115–119.

44. Легенды Маловишерского района. С. 13–14. URL: https://mvishadm.gosuslugi.ru/netcat_files/userfiles/Istoriya/Legendy_Malovisherskogo_rayona.pdf?ysclid=mor9z8e9k5908473971.

45. Магия слова. Заговор. По материалам фольклорного архива Новгородского государственного университета: учеб. — метод. пособие / авт. — сост. О. С. Бердяева. — Великий Новгород: НовГУ им. Ярослава Мудрого, 2006. — 99 с.

46. Макарий [Миролюбов, Николай Кириллович, 1817–1894]. Археологическое описание церковных древностей в Новгороде и его окрестностях. Ч. 1. — М., 1860. — 431 с.

47. Максимов С. Нечистая, неведомая и крестная сила. — СПб.: Азбука, 2018. — 475 с.

48. Маловишерские авдошки: памятка читателю / сост. А. Н. Николаева. — 2-е изд., доп. — Малая Вишера, 2024. — 28 с.

49. Медынцева А. А. Древнерусские надписи Новгородского Софийского собора XI–XIV вв. — М.: Наука, 1978. — 312 с.

50. Мельников И. А. Традиционные народные верования Валдайского района. По материалам этнокультурологической экспедиции НовГУ. — Великий Новгород: Археодоксiя, 2016. — 92 с.

51. Народная проза / сост., вступ. ст., подг. текстов и коммент. С. Н. Азбелева. — М.: Русская книга, 1992. — 608 с.

52. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. — М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1950. — 568 с.

53. Новгородские былины. — М.: Наука, 1978. — 456 с.

54. Новгородския летописи (Так названные Новгородская вторая и Новгородская третья летописи). — СПб.: Археографическая комиссия, 1879. — 488 с.

55. Ой вы, братья мои, сестры… Духовные стихи староверов Новгородской области / cост. И. А. Мельников — М.; Великий Новгород: Археодоксiя, 2011. — 177 с.

56. Остин Д. Как производить действия при помощи слов: избранное / пер. с англ. яз. В. П. Руднева; Смысл и сенсибилии / Джон Остин; пер. с англ. яз. Л. Б. Макеевой. — М.: Дом интеллектуальной книги, Идея-пресс, 1999. — 329 с.

57. Памятники древнерусского канонического права. Ч. 1. Памятники XI–XV вв. — 2-е изд. — СПб., 1908. — 1466 с.

58. Памятники старинной русской литературы, издаваемые графом Григорием Кушелевым-Безбородко. Вып. 1–4. Сказания, легенды, повести, сказки и притчи / под ред. Н. Костомарова. — СПб.: Тип. Кулиша, 1860–1862. — 304 с.

59. Панова Т. Д. Царство смерти. Погребальный обряд средневековой Руси XI–XVI веков. — М.: Радуница, 2004. — 183 с.

60. Панченко А. А. Исследования в области народного православия. Деревенские святыни Северо-Запада России. — СПб.: Алетейя, 1998. — 305 с.

61. Панченко А. А. Мертвецы: «добрые», «злые» и непонятно какие. Восприятие смерти в аграрных культурах // Отечественные записки. — 2013. — № 5 (56). — С. 135–143.

62. Панченко А. А., Петров Н. И. «Жальники» Востока Новгородской области в современной сельской культуре // Дивинец староладожский. Междисциплинарные исследования / отв. ред. Г. С. Лебедев. — СПб.: Изд-во Санкт-Петербургского государственного университета, 1997.

63. Панченко А. Крест и срам: к изучению полемики конца XV в. о «новгородских еретиках» в контексте истории апотропеев // Антропологический форум. — 2025. — № 655. — С. 11–36.

64. Повесть о Благовещенской церкви. Другая повесть про Иоанна и Григория, архиепископов новгородских и чудотворцев, и о Благовещенском монастыре, который стоит вблизи от Великого Новгорода, в трех поприщах. 6687 (1179) год // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 6. XIV — середина XV века / под ред. Д. С. Лихачева и др.; подг. текста, пер. и коммент. Л. А. Дмитриева. — СПб.: Наука, 1999. — С. 460–463.

65. Повесть временных лет / подг. текста, пер., ст. и коммент. Д. С. Лихачева; под ред. В. П. Адриановой-Перетц. — 2-е изд., испр. и доп. — СПб.: Наука, 1996. — 667 с.

66. Повесть о походе Ивана IV на Новгород в 1570 году // Изборник (Сборник произведений литературы Древней Руси) / сост., общ. ред. Л. А. Дмитриева, Д. С. Лихачева. — М.: Художественная литература, 1969. — 799 с.

67. Повесть о путешествии Иоанна Новгородского на бесе. Слово второе. О том же великом святителе Иоанне, архиепископе Великого Новгорода, как он за одну ночь попал из Новгорода в Иерусалим-град и снова возвратился той же ночью в Великий Новгород // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 6. XIV — середина XV века / под ред. Д. С. Лихачева и др.; подг. текста, пер. и коммент. Л. А. Дмитриева. — СПб.: Наука, 1999. — С. 450–459.

68. Полное собрание русских летописей, изданное по высочайшему повелению Археографическою коммиссиею. VI. Софийския летописи = Софийские летописи. — СПб.: Изд. Археографической комиссии, 1853. — 358 с.

69. Полное собрание русских летописей, изданное по высочайшему повелению Археографическою коммиссиею. VIII. Летописный сборник, именуемый Патриаршею или Никоновскою летописью = Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. — СПб.: Изд. Археографической комиссии, 1901. — 266 с.

70. Полное собрание русских летописей. Т. 3. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. — Репринт. изд. — М.: Языки русской культуры 2000. — 692 с.

71. Полное собрание русских летописей. Т. 15. Летописный сборник, именуемый Тверской летописью / гл. ред., подг. изд. А. Ф. Бычков. — Репринт. изд. — СПб.: Тип. Леонида Демиса, 1863.

72. Полное собрание русских летописей. Т. 25. Московский летописный свод конца XV века / изд. А. Кошелев. — Репринт. изд. — М.: Языки славянской культуры, 2004. — 463 с.

73. Померанцева Э. В. Мифологические персонажи в русском фольклоре. — М.: Наука, 1975. — 191 с.

74. Попов В. А. Фундаменты под деревянные здания // Традиционное строительство из дерева и плотницкое мастерство. — М.: Ин-т наследия, 2019. — С. 57–75.

75. Попов Г. И. Русская народно-бытовая медицина: по материалам этнографического бюро кн. В. Н. Тенишева. — М.: Амрита-Русь, 2022. — 532 с.

76. Послание Василия Новгородского Феодору Тверскому о рае // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 6. XIV— середина XV века / РАН. Институт русской литературы (Пушкинский Дом); под ред. Д. С. Лихачева и др.; подг. текста, пер. и коммент. Л. А. Дмитриева. — СПб.: Наука, 1999. — С. 42–49.

77. Пропп В. В. Морфология волшебной сказки. Исторические корни волшебной сказки. — М.: Колибри, Азбука-Аттикус, 2021. — 640 с.

78. Рерих Н. К. Глаз добрый. — М.: Художественная литература, 1991. — 223 с.

79. Рерих Н. К. Некоторые древности пятин Деревской и Бежецкой. — СПб.: Тип. И. Н. Скороходова, 1903. — 35 с.

80. Русская агиография. Исследования. Материалы. Публикации / Институт русской литературы (Пушкинский Дом); отв. ред. Т. Р. Руди, С. А. Семячко. — СПб.: Пушкинский Дом, 2011. — Т. 2. — 640 с.

81. Святые Новгородской земли, или История святой Северной Руси в ликах X–XVIII вв.: в 2 т. Т. 1. X–XV вв. — Великий Новгород: Тригон, 2006. — 735 с.

82. Седов В. В. Языческая братчина в древнем Новгороде // Институт истории материальной культуры. Краткие сообщения. — М., 1956. — Вып. 65. — С. 138–141.

83. Секретарь Л. А. Дома, события, люди (Новгород. XVIII — начало XX вв.). — Великий Новгород: Кириллица; СПб.: Тип. № 1 ВО «Наука», 1999. — 252 с.

84. Селин А. А. Образ Рюрика в современном пространстве северо-запада России // Историческая экспертиза. — 2016. — № 4. — С. 89–110.

85. Серова М. Новгородские сказки. — Л.; М.: Петроград, 1924. — 79 с.

86. Сказание о битве новгородцев с суздальцами. Слово о Знамении святой Богородицы в год 6677 (1169) // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 6. XIV — середина XV века / под ред. Д. С. Лихачева и др.; подг. текста, пер. и коммент. Л. А. Дмитриева. — СПб.: Наука, 1999. — С. 444–449.

87. Сказания Новгорода Великого (IX–XIV вв.) / сост., пер., коммент. и вступ. ст. Ю. К. Бегунова. — СПб.: Политехника, 2004. — 876 с.

88. Сказки и песни Белозерского края. Сборник Б. и Ю. Соколовых: в 2 кн. Кн. 2. Иваново: Роща, 2019. — 802 с. Печатается по изданию: Сказки и песни Белозерского края (с ввод. ст., фотограф. снимками и географ. карт.) / записали Борис и Юрий Соколовы. — М.: Изд. Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук, 1915. — 801 с.

89. Сказы Великого Новгорода / авт. пересказа текста О. С. Бердяева; ил. Г. Н. Булганиной. — Великий Новгород: Новгородский музей-заповедник, 2016. — 56 с.

90. Смилянская Е. Б. Волшебники. Богохульники. Еретики. Народная религиозность и «духовные преступления» в России XVIII в. — М.: Индрик, 2003. — 464 с.

91. «Строительная жертва» середины XIII в. на усадьбе «Ц» Троицкого раскопа (новые данные об обрядах средневековых новгородцев) / Е. А. Тянина, В. К. Сингх, О. С. Лебедева и др. // Археологические вести. Институт истории материальной культуры РАН (Санкт-Петербург). — 2025. — № 49. — С. 82–91.

92. Терешкина Д. Б. Рай погибл, в нем же был Адам (Послание новгородского епископа Василия о рае) // Новгородский край в русской литературе. — Великий Новгород: НовГУ им. Ярослава Мудрого, 2009. — С. 36–40.

93. Терешкина Д. Б. Vox populi — vox dei: святые и народная молва. Антоний Римлянин и Варлаам Хутынский // Новгородский край в русской литературе. — Великий Новгород: НовГУ им. Ярослава Мудрого, 2009. — С. 54–63.

94. Традиционный фольклор Новгородской области. По записям 1963–1976 гг. Песни. Причитания: сборник / подг. В. И. Жекулина и др.; отв. ред. А. А. Горелов. — Л.: Наука, Ленинградское отделение, 1979. — 350 с.

95. Традиционный фольклор Новгородской области. Пословицы и поговорки. Загадки. Приметы и поверья. Детский фольклор. Эсхатология. По записям 1963–2002 гг. / сост.: М. Н. Власова, В. И. Жекулина. — СПб.: Тропа Троянова, 2006. — 479 с.

96. Традиционный фольклор Новгородской области. Сказки. Легенды. Предания. Былички. Заговоры. — СПб.: Алетейя, 2001. — 542 с.

97. Трояновский С. В. Великий Новгород. Седмицы истории. 859–1990-е годы. — М.: Весь Мир, 2015. — 544 с.

98. Тянина Е. Магия освоения пространства // Родина. — 2012. — № 12. — С. 73–75.

99. Фольклор Новгородской области: история и современность, по материалам фольклорного архива Новгородского университета за 30 лет / сост. О. С. Бердяева. — М.: Стратегия, 2005. — 351 с.

100. Фомин В. В. Варяги и варяжская Русь: к итогам дискуссии по варяжским вопросам. — М.: Русская панорама, 2005. — 486 с.

101. Христофорова О. Б. Колдуны и жертвы: антропология колдовства в современной России. — М.: ОГИ, 2010. — 432 с.

102. Христофорова О. Б. Одержимость в русской деревне. — М.: Неолит, 2016. — 392 с.

103. Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды Русского Севера / сост. и автор коммент. О. А. Черепанова. — СПб.: Изд-во Санкт-Петербургского ун-та, 1996. — 212 с.

104. Штырков С. А. Предания об иноземном нашествии: крестьянский нарратив и мифология ландшафта (на материалах Северо-Восточной Новгородчины). — СПб.: Наука, 2012. — 228 с.

105. Якушкин П. И. Сочинения / вступ. ст. и коммент. З. И. Власовой. — М.: Современник, 1986. — 591 с.

106. Gippius A. A. An Eleventh-Century Poetic Divination from St. Sophia’s, Novgorod // The Russian Review. 2018. Vol. 77, № 2. P. 183–199.

107. Heath Ch., Bell Ch., Sternberg E. Emotional selection in memes: The case of urban legends // Journal of Personality and Social Psychology. — 2001. — № 81 (6). — Р. 1028–1041.

1. Великий Новгород. История и культура IX–XVII веков: энциклопедический словарь. — СПб.: Нестор-история, 2009. — 552 с.

2. Власова М. Энциклопедия русских суеверий. — М.: Азбука-классика, 2008. — 782 с. URL: https://djvu.online/file/fkqto14atnGRM?ysclid=mk2gkfhxo3279297416.

3. Новгородский областной словарь / изд. подг. А. Н. Левичкин, С. А. Мызников. — СПб.: Наука, 2010. — 1435 с.

4. Русский биографический словарь / изд. под наблюдением А. А. Половцова. — СПб.: Императорское Русское историческое общество, 1896–1913. — Т. 3. Бетанкур — Бякстер. — 1908. — 699 с.

5. Славянская мифология: энциклопедический словарь. — 2-е. изд. — М.: Международные отношения, 2002. — 512 с.

6. Славянские древности: этнолингвистический словарь: в 5 т. / под общ. ред. Н. И. Толстого. — М.: Международные отношения, 1995–2014.

7. Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 2. Вторая половина XIV–XVI вв. Ч. 2: Л — Я / отв. ред. Д. С. Лихачев. — Л.: Наука, 1989. — 528 с.

8. Фасмер М. Этимологический словарь русского языка: в 4 т. Т. II, III. — М.: Прогресс, 1986.

1. А раньше тут жили // Новгородские ведомости. — 23 июля 2025. — URL: https://novvedomosti.ru/articles/region/57820/.

2. Гептинг К., Николаев А. Жуть новгородская // ВолховЪ. — 12–18 июля 2010. — № 27.

3. Дёмина Е. Полтергейст полтергейсту рознь // Новгородские ведомости. — URL: https://novvedomosti.ru/articles/society/7868/.

4. Зверев И. Одно из поверий моей родины // Новгородские губернские ведомости. — 1870. — № 8. — 21 февраля. — С. 5–6.

5. Какие привидения живут в Великом Новгороде // Комсомольская правда. — 6 июля 2006. — URL: https://www.spb.kp.ru/daily/23735.3/120766/.

6. Куприянов И. Внутренние известия. Письмо к редактору из Новгорода // Москвитянин. — 1853. — № 11. — С. 63–68.

7. Ли В. Жители Крестецкого района рассказывают о загадочных гадах, которые летают и свистят // Провинция. ру. — 26 августа 2014. — URL: https://www.province.ru/vnovgorod/reporter/zhiteli-krestetskogo-rayona-rasskazyivayut-o-zagadochnyih-gadah-kotoryie-letayut-i-svistyat.html.

8. Могила Марфы Посадницы // Тверские ведомости. — 11 апреля 2018. — URL: https://vedtver.ru/news/society/mogila-marfy-posadnitsy/.

9. Пардалоцкий Ф. Народные приметы, суеверия и предрассудки, заговоры и ворожба // Новгородские губернские ведомости. — 1875. — № 18. — 3 мая. — С. 9–10; 10 мая. — № 19. — С. 9–10.

10. Сам он страшный, снежный, но в душе он нежный! // Комсомольская правда. — 24 сентября 2004. — С. 19.

11. Уличный художник, раскрасивший фигуры фонтана в кремле. Во сне мне явился Садко и сказал: «Если сделаешь меня золотым, Великий Новгород превратится в город счастья» // Великий Новгород. ру. Региональный информационный портал Новгородской области. — 10 июля 2020. — URL: https://vnru.ru/news/48865-ulichnyj-khudozhnik-raskrasivshij-figury-fontana-v-kremle-vo-sne-mne-yavilsya-sadko-i-skazal-esli-sdelaesh-menya-zolotym-velikij-novgorod-prevratitsya-v-gorod-schastya.html.

12. Фролов А., Молыгин В. Страшно, аж жуть // Новгородские Ведомости. — 23 сентября 2011. — URL: https://novvedomosti.ru/articles/society/11923/.

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/kultura-letter

Былички — мистические истории. Здесь и далее прим. ред.

Славянские древности: этнолингвистический словарь: в 5 т. М.: Международные отношения, 1995. Т. I. С. 205.

Повесть временных лет / подг. текста, пер., ст. и коммент. Д. С. Лихачева; под ред. В. П. Адриановой-Перетц. 2-е изд., испр. и доп. СПб.: Наука, 1996. С. 37.

Конецкий В. Я. Русь Новгородская: первые века. СПб.: Крига, 2022. С. 318–319.

Великий Новгород. История и культура IX–XVII веков: энциклопедический словарь. СПб.: Нестор-история, 2009. С. 486–487.

Славянская мифология: энциклопедический словарь. 2-е изд. М.: Международные отношения, 2002. С. 202.

Старорусcкий район, 1990. См.: Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды Русского Севера / сост. и автор коммент. О. А. Черепанова. СПб.: Изд-во Санкт-Петербургского ун-та, 1996. С. 43.

Конецкий В. Я. Русь Новгородская… С. 318–319.

Полное собрание русских летописей. Т. 3. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. Репринт. изд. М.: Языки русской культуры, 2000. С. 159–160.

Славянские древности… Т. I. С. 210.

Конецкий В. Я. Русь Новгородская… С. 328.

Славянские древности… Т. I. С. 210.

Славянские древности… Т. I. С. 210.

Славянские древности… Т. I. С. 383.

Васильев В. Л. Топонимические древности Новгородской земли. М.: Рукописные памятники Древней Руси, 2012. С. 341–342.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий. М.: Азбука-классика, 2008. С. 429.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий. М.: Азбука-классика, 2008. С. 429.

Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 101.

Новгородский областной словарь. СПб.: Наука, 2010. С. 558. (Далее — НОС 2010.)

Славянские древности… Т. I. С. 209.

Славянские древности… 1999. Т. II. С. 141.

Седов В. В. Языческая братчина в древнем Новгороде // Институт истории материальной культуры. Краткие сообщения. Вып. 65. М., 1956. С. 138–141; Тянина Е. Магия освоения пространства // Родина. 2012. № 12. С. 73–75; Конецкий В. Я. Русь Новгородская… С. 338.

Седов В. В. Языческая братчина в древнем Новгороде // Институт истории материальной культуры. Краткие сообщения. Вып. 65. М., 1956. С. 138–141; Тянина Е. Магия освоения пространства // Родина. 2012. № 12. С. 73–75; Конецкий В. Я. Русь Новгородская… С. 338.

Конецкий В. Я. Русь Новгородская… С. 339.

Славянские древности… Т. II. С. 67.

Панченко А. А. Исследования в области народного православия. Деревенские святыни Северо-Запада России. СПб.: Алетейя, 1998. С. 70; Славянские древности… Т. II. С. 67.

Штырков С. А. Предания об иноземном нашествии: крестьянский нарратив и мифология ландшафта (на материалах Северо-Восточной Новгородчины). СПб.: Наука, 2012. С. 145.

Панченко А. А. Исследования в области… С. 82–84.

Панченко А. А. Исследования в области… С. 143–144.

Зеленин Д. К. Восточнославянская этнография. М.: Наука. Главная редакция восточной литературы, 1991. С. 286.

Панченко А. А. Исследования в области… С. 115.

Агапкина Т. А. Восточнославянские лечебные заговоры в сравнительном освещении. Сюжетика и образ мира. М.: Индрик, 2010. С. 467.

Попов Г. И. Русская народно-бытовая медицина: по материалам этнографического бюро кн. В. Н. Тенишева. М.: Амрита-Русь, 2022. С. 264.

Куприянов И. Внутренние известия. Письмо к редактору из Новгорода // Москвитянин. 1853. № 11. С. 64.

Магия слова. Заговор. По материалам фольклорного архива Новгородского государственного университета: учеб. — метод. пособие / авт. — сост. О. С. Бердяева. Великий Новгород: НовГУ им. Ярослава Мудрого, 2006. С. 53.

Агапкина Т. А. Восточнославянские лечебные заговоры… С. 477–478.

Магия слова… С. 52–23.

Бландов А. А. «Конструирование» сельской святыни. Случай д. Миголощи // Северо-Запад: этноконфессиональная история и историко-культурный ландшафт — 3. Девятые Шёгреновские чтения с международным участием. К 75-летию Ольги Михайловны Фишман: сборник статей. СПб.: Свое издательство, 2022. С. 251.

Славянские древности… Т. II. С. 60–61.

Холмский район, 1987. См.: Традиционный фольклор Новгородской области. Сказки. Легенды. Предания. Былички. Заговоры. СПб.: Алетейя, 2001. С. 319. (Далее — ТФНО 2001.)

Славянские древности… Т. I. С. 157.

Фольклор новгородской области: история и современность / сост. О. С. Бердяева. Стратегия, 2005. С. 226. (Далее — ФНО 2005.)

Серова М. Новгородские сказки. Л.; М.: Петроград, 1924. С. 30.

Окуловский район. См.: НОС 2010. С. 39.

Любытинский район, 1972. См.: Традиционный фольклор Новгородской области. По записям 1963–1976 гг. Песни. Причитания. Л.: Наука, Ленингр. отделение, 1979. С. 167. (Далее — ТФНО 1979.)

Парфинский район, 2007. См.: Архив лаборатории фольклора НовГУ. К. 36. П. 3. Л. 4. (Далее — АЛФ НовГУ.)

Бердяева О. С. «Рано Христос придет в Великий четверг»: обряд Великого четверга в новгородской народной традиции // Новгородика 2010: материалы научно-практической конференции. Ч. 3. Великий Новгород, 2011. С. 25.

Пестовский район, 1968. См.: ТФНО 1979. С. 167, 333.

Магия слова… С. 17.

Холмский район, 1986. См.: Традиционный фольклор Новгородской области. Пословицы и поговорки. Загадки. Приметы и поверья. Детский фольклор. Эсхатология. По записям 1963–2002 гг. / сост.: М. Н. Власова, В. И. Жекулина. СПб.: Тропа Троянова. С. 194. (Далее — ТФНО 2006.)

Славянская мифология… С. 32.

Магия слова… С. 50.

Славянские древности… Т. I. С. 159.

Холмский район, 1986. См.: ТФНО 2006. С. 193.

Холмский район, 1986. См.: ТФНО 2006. С. 193–194, 437.

Холмский район, 1987. См.: ТФНО 2006. С. 193.

Мошенской район, 2006. См.: АЛФ НовГУ. К. 34. П. 1. Л. 37; Боровичский район, 2003. См.: АЛФ НовГУ. К. 31. П. 19 (1). Л. 4.

Валдайский район, 2007. См.: АЛФ НовГУ. К. 35. П. 5. Л. 26.

Холмский район, 1987. См.: ТФНО 2006. С. 193.

Старорусский район, 2009. См.: АЛФ НовГУ. К. 37. П. 3. Л. 12.

Марёвский район, 1986. См.: ТФНО 2001. С. 298–299, 462; ТФНО 2006. С. 176, 437; Парфинский район, 2007. См.: АЛФ НовГУ. К. 36. П. 3. Л. 3.

Панченко А. А. Мертвецы: «добрые», «злые» и непонятно какие. Восприятие смерти в аграрных культурах // Отечественные записки. 2013. № 5. С. 138.

Боровичский район, 2006. См.: Архив УНЛ этнологии и социокультурных исследований НовГУ. Отчет Дороговичевой Я. Л. 47. (Далее — УНЛ НовГУ.)

Валдайский район, 2007. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Гавриловой А. Л. 52.

Холмский район, 1988; Боровичи, 1785, 1854. См.: ТФНО 2006. С. 192.

Холмский район, 1985. См.: ТФНО 2006. С. 436; Валдайский район, 2007. См.: АЛФ НовГУ. К. 35. П. 5. Л. 26.

Пардалоцкий Ф. Народные приметы, суеверия и предрассудки, заговоры и ворожба // Новгородские губернские ведомости. 1875. № 18. 3 мая. С. 9–10.

Боровичский район, 2004. См.: АЛФ НовГУ. К. 32. П. 4. Л. 8; Боровичский район, 2006. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Дороговичевой Я. Л. 41–42.

Валдайский район, 2007. См.: АЛФ НовГУ. К. 35. П. 5. Л. 60; Валдайский район, 2007. См.: АЛФ НовГУ. К. 35. П. 5. Л. 73; Боровичский район, 2006. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Лахмоткиной А. Л. 24–25.

Славянские древности… Т. I. С. 159.

Славянские древности… 2009. Т. IV. С. 123.

Славянские древности… Т. I. С. 159.

Панова Т. Д. Царство смерти. Погребальный обряд средневековой Руси XI–XVI веков. М.: Радуница, 2004. С. 147–148.

Панова Т. Д. Царство смерти. Погребальный обряд средневековой Руси XI–XVI веков. М.: Радуница, 2004. С. 147–148.

А раньше тут жили // Новгородские ведомости. 23 июля 2025. URL: https://novvedomosti.ru/articles/region/57820/.

Бердяева О. С. «Рано Христос придет в Великий четверг»… С. 25.

Мошенское, 2006. См.: АЛФ НовГУ. К. 34. П. 1. Л. 50.

Бердяева О. С. «Рано Христос придет в Великий четверг»… С. 31.

Мошенской район, 2006. См.: АЛФ НовГУ. К. 34. П. 1. Л. 48; Боровичский район, 2003 // АЛФ НовГУ. К. 31. П. 1. Л. 9.

Пестовский район, 2000. См.: Архив НГОМЗ. № 3198. Л. 69.

Бердяева О. С. «Рано Христос придет в Великий четверг»… С. 29.

Боровичский район, 2003. См.: АЛФ НовГУ. К. 31. П. 19 (1). Л. 4.

ТФНО 2006. С. 432.

Боровичский район, 2004. См.: АЛФ НовГУ. К. 32. П. 2. Л. 8.

Боровичский район, 2006. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Васильевой Е. Л.13.

Мошенской район, 2006. См.: АЛФ НовГУ. К. 34. П. 1. Л. 49.

Бердяева О. С. «Рано Христос придет в Великий четверг»… С. 28.

Пестовский район, 2000. См.: Архив НГОМЗ. № 3198. Л. 72.

Бердяева О. С. «Рано Христос придет в Великий четверг»… С. 28.

Бердяева О. С. «Рано Христос придет в Великий четверг»… С. 28.

Валдайский район, 2007. См.: АЛФ НовГУ. К. 35. П. 5. Л. 11; Маловишерский район, 2010. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Андреевой И. Л. 13; Парфинский район, 2001. См.: АЛФ НовГУ. К. 29. П. 7 (к). Л. 80.

Кучин И. В. Рыбный промысел на Ильмене озере. СПб.: Типо-лит. М. П. Фроловой, 1904. С. 60.

Королькова Л. В. Полевые исследования на территории расселения старообрядцев-русских (бывший Новоладожский уезд) 2004–2006 гг. СПб.: Левша, 2007. С. 160.

Сказания Новгорода Великого (IX–XIV вв.) / сост., пер., коммент. и вступ. ст. Ю. К. Бегунова. СПб.: Политехника, 2004. С. 51.

Якушкин П. И. Сочинения / вступ. ст. и коммент. 3. И. Власовой. М.: Современник, 1986. С. 92.

Васильев М. А. Язычество восточных славян накануне крещения Руси: религиозно-мифологическое взаимодействие с иранским миром. Языческая реформа князя Владимира. М.: Индрик, 1999. С. 313.

Грузнова Е. Б. Новгородский змияка-Перун и его аналоги // Rossica Antiqua. 2010. № 1. С. 108–127.

Коваленко Г. М., Смирнов В. Г. Легенды и загадки земли Новгородской. М.: Вече, Провинция, 2011. С. 9.

Хвойнинский район, конец 1980-х. См.: Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 65.

Хвойнинский район, конец 1980-х. См.: Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 114.

Пропп В. В. Морфология волшебной сказки. Исторические корни волшебной сказки. М.: Колибри, Азбука-Аттикус, 2021. С. 500–501.

Хвойнинский район, конец 1980-х. См.: Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 65.

Пропп В. В. Морфология волшебной сказки. Исторические корни волшебной сказки… С. 476.

Мошенской район, 2006. См.: АЛФ НовГУ. К. 34. П. 1. Л. 14.

ТФНО 2006. С. 358.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 243.

ТФНО 2006. С. 358.

Ли В. Жители Крестецкого района рассказывают о загадочных гадах, которые летают и свистят // Провинция. ру. 26 августа 2014. URL: https://www.province.ru/vnovgorod/reporter/zhiteli-krestetskogo-rayona-rasskazyivayut-o-zagadochnyih-gadah-kotoryie-letayut-i-svistyat.html.

Полное собрание русских летописей… Т. 3. С. 52.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 223.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 225.

Славянские древности… Т. II. С. 387.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 247.

Солецкий район. См.: НОС 2010. С. 839.

Левкиевская Е. Е. Заумь в славянской народной культуре: голос из потустороннего мира // Русская речь. 2007. № 5. С. 115–119.

Магия слова… С. 62.

Мошенской район, 2006. См.: АЛФ НовГУ. К. 34. П. 1. Л. 52.

Старорусский район, 1990. См.: Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 66.

ТФНО 2001. С. 456; ТФНО 2006. С. 195.

Боровичский район, 2004. См.: АЛФ НовГУ. К. 32. П. 2. Л. 8.

Марёвский район, 1990. См.: ТФНО 2001. С. 282.

Боровичский район, 2004. См.: АЛФ НовГУ. К. 32. П. 2. Л. 8.

Магия слова… С. 63.

Магия слова… С. 63.

Магия слова… С. 62.

Валдайский район, 2007. См.: АЛФ НовГУ. К. 35. П. 5. Л. 78.

Магия слова… С. 63–64.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 252.

Поддорский район. См.: НОС 2010. С. 547.

Пардалоцкий Ф. Народные приметы, суеверия… № 19. С. 9.

Любытинский район, 1986. См.: Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 66.

Славянские древности… Т. II. С. 335.

ТФНО 2001. С. 456.

Мошенской район, 2005. См.: АЛФ НовГУ. К. 33. П. 1 (продолжение). Л. 59.

Холмский район, 1987. См.: ТФНО 2001. С. 279.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 249.

Пестовский район, 1986. См.: Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 66.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 250.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 250.

Холмский район, 1987. См.: ТФНО 2001. С. 278–279.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 251.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 136.

Магия слова… С. 50.

Магия слова… С. 50–51.

Магия слова… С. 50.

Магия слова… С. 50–51.

Волотовский район. См.: НОС 2010. С. 143.

Боровичский район, 1981. См.: ТФНО 2001. С. 364.

Магия слова… С. 51.

Валдай, 1878. См.: ТФНО 2006. С. 432.

Ой вы, братья мои, сестры… Духовные стихи староверов Новгородской области. М.; Великий Новгород: Археодоксiя, 2011. С. 57.

ТФНО 2006. С. 432.

Поэтическое прорицание Якова Юги, жреца воронов. URL: http://epigrafika.ru/epigraphy/inscription/show/900.

Gippius A. A. An Eleventh-Century Poetic Divination from St. Sophia’s, Novgorod // The Russian Review. 2018. Vol. 77, № 2. P. 187.

Gippius A. A. An Eleventh-Century Poetic Divination from St. Sophia’s, Novgorod // The Russian Review. 2018. Vol. 77, № 2. P. 193.

Gippius A. A. An Eleventh-Century Poetic Divination from St. Sophia’s, Novgorod // The Russian Review. 2018. Vol. 77, № 2. P. 193.

Gippius A. A. An Eleventh-Century Poetic Divination from St. Sophia’s, Novgorod // The Russian Review. 2018. Vol. 77, № 2. P. 196.

Gippius A. A. An Eleventh-Century Poetic Divination from St. Sophia’s, Novgorod // The Russian Review. 2018. Vol. 77, № 2. P. 197–198.

Gippius A. A. An Eleventh-Century Poetic Divination from St. Sophia’s, Novgorod // The Russian Review. 2018. Vol. 77, № 2. P. 199.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 142.

Повесть временных лет. С. 215–216.

Смилянская Е. Б. Волшебники. Богохульники. Еретики. Народная религиозность и «духовные преступления» в России XVIII в. М.: Индрик, 2003. С. 47.

Памятники древнерусского канонического права. Ч. 1. Памятники XI–XV вв. 2-е изд. СПб., 1908. С. 60.

В Национальном корпусе русского языка (ruscorpora.ru) это место трактовано как содержащее форму слова «вълхва» женского рода. Благодарю А. А. Гиппиуса за указание на этот факт.

Лавров А. С. Колдовство и религия в России. 1700–1740-е гг. М., 2000. С. 89–132.

См.: Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды…

См.: Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 54.

НОС 2010. С. 125.

Великий Новгород, 2025. Из личных материалов автора.

Хвойнинский район, 2025. Из личных материалов автора.

Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 107–108.

Маловишерский район, 2010. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Осиповой М. Л. 22.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 318.

Но были способы узнать. См.: Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды Русского Севера / сост. и коммент. О. А. Черепанова. СПб.: Изд-во С. — Петербург. ун-та, 1996. С. 51.

Хвойнинский район, 2025. Из личных материалов автора.

Любытинский район, 2000. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Щетинкиной В. Л. 16.

Верили, что проклятия могут сбываться и у обычных людей, если они произносятся в некоторые неблагоприятные дни или часы. См.: Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды Русского Севера. С. 80–81.

Остин Д. Как производить действия при помощи слов. М.: Дом интеллектуальной книги, Идея-пресс, 1999. С. 18.

Батецкий район, 2002. См.: АЛФ НовГУ. К. 30. П. 1. Л. 17.

Медынцева А. А. Древнерусские надписи Новгородского Софийского собора XI–XIV вв. М.: Наука, 1978. С. 149.

Поддорский район, 2004. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Тереховой О. Л. 32.

Хвойнинский район, 2025. Из личных материалов автора.

Хвойнинский район, 2025. Из личных материалов автора.

Смилянская Е. Б. Волшебники. Богохульники. Еретики… С. 182.

Смилянская Е. Б. Волшебники. Богохульники. Еретики… С. 41.

Смилянская Е. Б. Волшебники. Богохульники. Еретики… С. 183.

Мельников И. А. Традиционные народные верования Валдайского района. По материалам этнокультурологической экспедиции НовГУ. Великий Новгород: Археодоксiя, 2016. С. 59.

Старорусский район, 2008. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Кручины И. Л. 29, 30.

Поддорский район, 2007. См.: АЛФ НовГУ. К. 35. П. 3. Л. 36.

Краинский Н. В. Порча, кликуши и бесноватые как явления русской народной жизни. Новгород: Губернская тип., 1900. С. 77.

Хвойнинский район, 2025. Из личных материалов автора.

Подробнее об этом феномене, который продолжают исследовать и сегодня, см.: Воробец К. Одержимые. Женщины, ведьмы и демоны в царской России / пер. с англ. А. Фоменко. М.: Новое литературное обозрение, 2023; Христофорова О. Б. Одержимость в русской деревне. М.: Неолит, 2016.

Кристин Воробец описывает кликушество как культурно санкционированный, ритуализованный способ реагирования на хронический стресс преимущественно женщинами в условиях патриархального общества с сильной религиозной традицией. См.: Воробец К. Одержимые. Женщины, ведьмы и демоны в царской России.

Мошенской район, 1985. См.: Архив НГОМЗ. № 1850. Л. 76.

Маловишерский район, 2010. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Осиповой М. Л. 22.

Тихвинский уезд Новгородской губернии, 1900; Краинский Н. В. Порча, кликуши и бесноватые… С. 192.

Воробец К. Одержимые. Женщины, ведьмы и демоны в царской России / пер. с англ. А. Фоменко. М.: Новое литературное обозрение, 2023. С. 19.

Краинский Н. В. Порча, кликуши и бесноватые… С. 187.

Воробец К. Одержимые. Женщины, ведьмы и демоны… С. 40.

Воробец К. Одержимые. Женщины, ведьмы и демоны… С. 46.

«В провинции и в ХVIII в., и в более позднее время были известны не только случаи самосуда при решении дел о кликушах, о “порче” и “колдовстве”, но и смертные приговоры, вынесенные со ссылкой на закон». См.: Смилянская Е. Б. Волшебники. Богохульники. Еретики. Народная религиозность и «духовные преступления» в России XVIII в. М.: Индрик, 2003. С. 199.

Валдайский район, 1985. См.: Архив НГОМЗ. № 1535. Л. 27.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 222.

Поддорский район, 2004. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Чугуновой В. Л. 9.

Зверев И. Одно из поверий моей родины // Новгородские губернские ведомости. 1870. № 8. 21 февраля. С. 5–6.

Поддорский район, 2004. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Гамаюновой И. Л. 24.

Поддорский район, 2004. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Гамаюновой И. Л. 21.

Поддорский район, 2004. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Гамаюновой И. Л. 20–21.

Поддорский район, 2004. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Гамаюновой И. Л. 18.

Старорусский район, 2008. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Гамаюновой И. Л. 36.

Зверев И. Одно из поверий моей родины…

Поддорский район, 2004. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Гамаюновой И. Л. 20–21.

Поддорский район, 2004. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Гамаюновой И. Л. 23–24.

Поддорский район, 2004. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Гамаюновой И. Л. 23–24.

Холмский район, 1988. См.: ТФНО 2001. С. 339.

Холмский район, 1987. См.: ТФНО 2001. С. 333.

Старорусский район, 1990. См.: Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 56.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 313.

Поддорский район, 2004. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Тереховой О. Л. 32.

Любытинский район, 2000. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Щетинкиной В. Л. 16.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 313.

Маловишерский район, 2010. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Осиповой М. Л. 21.

Костыг — широкий металлический крючок для плетения изделий из лыка, бересты. См.: Новгородский областной словарь. СПб.: Наука, 2010. С. 445.

Валдайский район, 1987. См.: Архив НГОМЗ. № 2353. Л. 68.

Сказки и песни Белозерского края. Сборник Б. и Ю. Соколовых: в 2 кн. Кн. 2. Иваново: Роща, 2019. С. 726.

Любытинский район, 2000. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Щетинкиной В. Л. 16.

Поддорский район, 2004. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Гамаюновой И. Л. 23–24.

Молвотицкий район. См.: НОС 2010. С. 297.

Старорусский район, 1990. См.: Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 53.

Новгородский район. См.: НОС 2010. С. 297.

См.: Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 53.

Пестовский район, 1986. См.: Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 58.

Любытинский район, 2000. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Щетинкиной В. Л. 17.

Боровичский район, 2003. См.: АЛФ НовГУ. К. 31. П. 19 (2). Л. 51.

Любытинский район, 2000. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Щетинкиной В. Л. 17.

Пестовский район, 1986. См.: Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 57.

Старорусский район, 2008. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Кручины И. Л. 29–30.

Мошенской район, 1985. См.: Архив НГОМЗ. № 1850. Л. 90.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 530.

Любытинский район, 2000. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Щетинкиной В. Л. 17.

Боровичский район, 2003. См.: АЛФ НовГУ. К. 31. П. 19 (2). Л. 51.

Старорусский район, 2008. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Кручины И. Л. 32.

Старорусский район, 2008. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Кручины И. Л. 32.

Мошенской район, 1985. См.: Архив НГОМЗ. № 1850. Л. 90.

Маловишерский район, 2010. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Осиповой М. Л. 21–22.

Валдайский район, 2007. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Васильевой А. Л. 32.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 304.

Маловишерский район, 2010. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Осиповой М. Л. 23.

Хвойнинский район, 2002. См.: Архив НГОМЗ. № 3276. Л. 46.

Старорусский район, 2008. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Кручины И. Л. 30–31.

Старорусский район, 2008. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Кручины И. Л. 31.

Христофорова О. Б. Колдуны и жертвы: антропология колдовства в современной России. М.: ОГИ, 2010. С. 95.

Любытинский район, 2000. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Щетинкиной В. Л. 18–19.

Поддорский район, 2004. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Тереховой О. Л. 32.

Старорусский район. См.: НОС 2010. С. 1069.

Хвойнинский район, 2025. Из личных материалов автора.

Опеченский район, НОС 2010. С. 945.

Мошенской район, 2005. См.: АЛФ НовГУ. К. 33. П. 1. Л. 26.

Пестовский район, 2001. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Захаровой А. Л. 6.

Адоньева С. Прагматика фольклора. М.; СПб.: Т8 Издательские Технологии, Пальмира, 2022. С. 105.

Поддорский район, 2004. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Тереховой О. Л. 32.

Валдайский район, 2007. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Васильевой А. Л. 38; Хвойнинский район, 2002. См.: Архив НГОМЗ. № 3276. Л. 46.

Панченко А. Крест и срам: к изучению полемики конца XV в. о «новгородских еретиках» в контексте истории апотропеев. См.: Антропологический форум. 2025. № 65. С. 18.

Магия слова… С. 24.

Парфинский район, 2007. См.: АЛФ НовГУ. К. 36. П. 3. Л. 6.

ТФНО 2001. С. 245.

ТФНО 2001. С. 244–268.

Пестовский район, 1984. См.: Архив НГОМЗ. № 1329. Л. 29 (31).

ТФНО 2006. С. 456.

Пардалоцкий Ф. Народные приметы, суеверия… № 18. С. 10.

Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 30.

ТФНО 2001. С. 257.

ТФНО 2001. С. 239.

ТФНО 2001. С. 256.

ТФНО 2001. С. 243, 246.

Батецкий район, 2002. См.: АЛФ НовГУ. К. 30. П. 1. Л. 16.

Старорусский район, 2009. См.: АЛФ НовГУ. К. 37. П. 3. Л. 14.

Мошенской район, 2005. См.: АЛФ НовГУ. К. 33. П. 1. Л. 93.

Холмский район, 1987. См.: ТФНО 2001. С. 247.

Боровичский район, 2004. См.: АЛФ НовГУ. К. 32. П. 3. Л. 6.

Любытинский район, 1986. См.: Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 28.

Крестецкий район, 2003. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Бандуры М. Л. 28–29.

Старорусский район, 1990. См.: Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 25.

Валдайский район, 2007. См.: АЛФ НовГУ. К. 35. П. 5. Л. 71.

Новгородский район, 2002. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Шералиевой О. Л. 4.

Валдайский район, 2007. См.: АЛФ НовГУ. К. 35. П. 5. Л. 70.

Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 87.

Мошенской район, 2005. См.: АЛФ НовГУ. К. 33. П. 1. Л. 18.

Мошенской район, 2005. См.: АЛФ НовГУ. К. 33. П. 1. Л. 127.

Пестовский район, 2000. См.: Архив НГОМЗ. № 3198. Л. 62. Л. 65.

Боровичский район, 2003. См.: АЛФ НовГУ. К. 31. П. 1. Л. 1.

Мошенской район, 2005. См.: АЛФ НовГУ. К. 33. П. 1. Л. 127.

Валдайский район, 2007. См.: АЛФ НовГУ. К. 35. П. 5. Л. 70.

Новгородский район, 2002. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Баталовой О. Л. 23.

Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 26–27.

Любытинский район, 2000. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Щетинкиной В. Л. 18.

Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 88.

Волотовский район, 1993. См.: Архив НГОМЗ. № 2542. Л. 113.

Боровичский район, 2004. См.: АЛФ НовГУ. К. 32. П. 3. Л. 6.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 185.

Мошенской район, 2006. См.: АЛФ НовГУ. К. 34. П. 1. Л. 26.

Мошенской район, 2006. См.: АЛФ НовГУ. К. 34. П. 1. Л. 41.

Новгородский район, 2002. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Шералиевой О. Л. 5.

Боровичский район, 2003. См.: АЛФ НовГУ. К. 31. П. 1. Л. 1.

Мошенской район, 2005. См.: АЛФ НовГУ. К. 33. П. 1. Л. 18.

Хвойнинский район, 2025. Из личных материалов автора.

Новгородский район, 2002. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Шералиевой О. Л. 5.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 195.

Пестовский район, 1986. См.: Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 27.

Мошенской район, 2005. См.: АЛФ НовГУ. К. 33. П. 1. Л. 94–95.

Поддорский район, 2004. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Чугуновой В. Л. 19.

Холмский район, 1987. См.: ТФНО 2001. С. 238.

Валдайский район, 2009. См.: АЛФ НовГУ. К. 37. П. 1. Л. 3.

Пестовский район, 1986. См.: Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 41.

Максимов С. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб.: Азбука, 2018. С. 75–76.

Любытинский район, 1986. См.: Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 30.

Холмский район, 1987. См.: ТФНО 2001. С. 248–249.

Старорусский район, 2008. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Кручины И. Л. 39.

Мошенской район, 2005. См.: АЛФ НовГУ. К. 33. П. 1. Л. 18.

Пестовский район, 2001. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Захаровой А. Л. 4

Крестецкий район, 2003. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Воскресенской Т. Л. 49.

Пестовский район, 2001. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Язепова С. Л. 3.

Старорусский район, 2007. См.: АЛФ НовГУ. Отчет Павловой Н. Л. 8.

Пардалоцкий Ф. Народные приметы, суеверия… № 19. С. 10.

Крестецкий район, 2003. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Бандуры М. Л. 27.

Любытинский район, 2000. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Щетинкиной В. Л. 18.

Хвойнинский район, 2025. Из личных материалов автора.

Крестецкий район, 2003. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Бандуры М. Л. 26.

Крестецкий район, 2003. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Бандуры М. Л. 26.

Пестовский район, 2001. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Захаровой А. Л. 4.

Маловишерский район, 2010. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Осиповой М. Л. 28.

Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 108.

Маловишерский район, 2010. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Осиповой М. Л. 28.

Валдайский район, 2007. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Загорского В. Л. 17.

Крестецкий район, 2003. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Воскресенской Т. Л. 49.

Любытинский район, 2000. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Щетинкиной В. Л. 18.

Новгородский район, 2000. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Шералиевой О. Л. 8.

Крестецкий район, 2003. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Воскресенской Т. Л. 19.

Славянские древности… Т. III. С. 638.

Боровичский район, 2006. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Васильевой Е. Л. 4.

Хвойнинский район, 2025. Из личных материалов автора.

Крестецкий район, 2003. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Бандуры М. Л. 26.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 111.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 111.

В народных представлениях существует понятие о благоприятных и опасных часах в сутках. См.: Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды Русского Севера. С. 80–81.

Пестовский район, 2001. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Захаровой А. Л. 4.

Пестовский район, 2001. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Захаровой А. Л. 4.

Холмский район, 1987. См.: ТФНО 2001. С. 260.

Сам он страшный, снежный, но в душе он нежный! // Комсомольская правда. 24 сентября 2004.

Иванов О. М. Авдошки. Встречи со «снежным человеком». Малая Вишера, 1996. 52 с.

Легенды Маловишерского района. С. 13–14. URL: https://malovisherskijr49.gosweb.gosuslugi.ru/netcat_files/userfiles/Istoriya/Legendy_Malovisherskogo_rayona.pdf.

Маловишерские авдошки: памятка читателю / сост. А. Н. Николаева. 2-е изд., доп. Малая Вишера, 2024. С. 22.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 118.

Старорусский район, 1990. См.: Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 35.

ТФНО 2006. С. 363.

ТФНО 2006. С. 364.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 119.

ТФНО 2006. С. 362–363.

Пардалоцкий Ф. Народные приметы, суеверия… № 19. С. 10.

Хвойнинский район. См.: НОС 2010. С. 120.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 129.

Боровичский район, 2008. См.: АЛФ НовГУ. К. 36. П. 1. Л. 10.

Старорусский район, 1990. См.: Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 35.

ТФНО 2006. С. 365–366.

Кучин И. В. Рыбный промысел на Ильмене озере. С. 55.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 127.

Померанцева Э. В. Мифологические персонажи в русском фольклоре. М.: Наука, 1975. С. 59.

ТФНО 2006. С. 362.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 113.

Старорусский район, 2008. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Кручины И. Л. 35.

Пардалоцкий Ф. Народные приметы, суеверия… № 19. С. 9.

Сказание о битве новгородцев с суздальцами. Слово о Знамении святой Богородицы в год 6677 (1169) // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 6. XIV — середина XV века / под ред. Д. С. Лихачева и др.; подг. текста, пер. и коммент. Л. А. Дмитриева. СПб.: Наука, 1999. С. 449.

Старорусский район, 1990. См.: Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 35.

Пестовский район, 2001. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Захаровой А. Л. 5.

Крестецкий район, 2003. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Воскресенской Т. Л. 49.

Боровичский район, 2008. См.: АЛФ НовГУ. К. 36. П. 1. Л. 16.

Старорусский район, 1990. См.: Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 34.

Поддорский район, 2004. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Гамаюновой И. Л. 22.

Крестецкий район, 2003. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Бандуры М. Л. 33.

Славянские древности… Т. IV. С. 495–496.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 574.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 571.

Старорусский район, 1990. См.: Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 35.

Старорусский район, 2008. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Кручины И. Л. 35.

Крестецкий район, 1987. См.: ТФНО 2001. С. 276.

Боровичский район, 2008. См.: АЛФ НовГУ. К. 36. П. 1. Л. 16.

Мошенской район, 2006. См.: АЛФ НовГУ. К. 34. П. 1. Л. 26.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 113.

Батецкий район, 1988. См.: Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 34.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 571.

Старорусский район, 2008. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Кручины И. Л. 35–36.

Пестовский район, 1986. См.: Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 34.

Пестовский район, 2001. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Захаровой А. Л. 5.

Старорусский район, 1990. См.: Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 35–36.

Боровичский район, 2008. См.: АЛФ НовГУ. К. 36. П. 1. Л. 16.

Боровичский район, 1962–1972. См.: ТФНО 2006. С. 329–330.

Волотовский район, НОС 2010. С. 13.

Любытинский район, 2000. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Щетинкиной В. Л. 17.

Крестецкий район. См.: НОС 2010. С. 19.

Любытинский район, 1989. См.: ТФНО 2001. С. 246.

Холмский район, 1987. См.: ТФНО 2001. С. 244, 247.

Пестовский район, 2001. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Захаровой А. Л. 4.

Поддорский район, 2004. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Гамаюновой И. Л. 22.

Холмский район, 1988. См.: ТФНО 2001. С. 246.

Крестецкий район, 2003. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Воскресенской Т. Л. 29.

Хвойнинский район. См.: НОС 2010. С. 11.

Мельников И. А. Традиционные народные верования Валдайского района… С. 54.

Маловишерский район, 1976. См.: НОС 2001. С. 243.

Старорусский район, 1990. См.: Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 37.

Поддорский район, 2004. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Гамаюновой И. Л. 23.

Поддорский район, НОС 2010. С. 13–14.

Поддорский район, 2004. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Гамаюновой И. Л. 23.

Любытинский район, 2000. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Щетинкой В. Л. 18.

Старорусский район, 2007. См.: АЛФ НовГУ. Отчет Павловой Н. Л. 8.

Тихв. уезд. См.: НОС 2010. С. 238.

Тихв. уезд. См.: НОС 2010. С. 238.

Валдайский район, 2007. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Гавриловой А. Л. 35.

Старорусский район, 2008. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Кручины И. Л. 35.

Волотовский район, 1993. См.: Архив НГОМЗ. № 2542 (1660). Л. 115.

ФНО 2005. С. 83.

Крестецкий район, 2003. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Воскресенской Т. Л. 67–68.

Крестецкий район, 2003. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Воскресенской Т. Л. 67.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 537.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 486.

Валдайский район. См.: НОС 2010. С. 787.

Поддорский район. См.: НОС 2010. С. 786.

Новгородский район, 2021. Из личных материалов автора.

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка: в 4 т. Т III. М.: Прогресс, 1986. С. 195.

Славянские древности… 2012. Т. V. С. 61.

Виноградова Л. Н. Смерть хорошая и плохая в системе ценностей традиционной культуры // Категории жизни и смерти в славянской культуре: сборник статей. М.: Ин-т славяноведения РАН, 2008. С. 49.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 510.

Виноградова Л. Н. Смерть хорошая и плохая… С. 53.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 510.

Библиотека литературы Древней Руси: в 20 т. Т. 6. XIV — середина XV века / РАН. Институт русской литературы (Пушкинский Дом); под ред. Д. С. Лихачева и др.; подг. текста, пер. и коммент. Л. А. Дмитриева. СПб.: Наука, 1999. С. 42–49.

Василий Калика был архиепископом новгородским с 1331 по 1352 год.

Библиотека литературы Древней Руси: в 20 т. Т. 6. XIV — середина XV века / РАН. Институт русской литературы (Пушкинский Дом); под ред. Д. С. Лихачева и др.; подг. текста, пер. и коммент. Л. А. Дмитриева. СПб.: Наука, 1999. С. 49.

Терешкина Д. Б. Рай погибл, в нем же был Адам (Послание новгородского епископа Василия о рае) // Новгородский край в русской литературе. Великий Новгород: НовГУ им. Ярослава Мудрого, 2009. С. 40.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 499.

Памятники старинной русской литературы, издаваемые графом Григорием Кушелевым-Безбородко. Вып. 1–4. Сказания, легенды, повести, сказки и притчи // под ред. Н. Костомарова. СПб.: Тип. Кулиша, 1860. С. 21–24.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 499.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 499.

Крестецкий район, 2003. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Воскресенской Т. Л. 34.

Крестецкий район, 2003. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Воскресенской Т. Л. 34.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 495.

Игнашина Е. В., Комарова Ю. Б. Русская икона XIX–XX веков в собрании новгородского музея-заповедника. Путеводитель по экспозиции. Великий Новгород, 2018; Санкт-Петербург: Любавич, 2018. С. 171–176.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 496.

Библиотека литературы Древней Руси: в 20 т. Т. 10. ХVI век / РАН. Институт русской литературы (Пушкинский Дом); под ред. Д. С. Лихачева и др. СПб.: Наука, 2004. С. 42.

Хвойнинский район, 2025. Из личных материалов автора.

Крестецкий район, 2003. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Воскресенской Т. Л. 68.

Пардалоцкий Ф. Народные приметы, суеверия… № 18. С. 9–10.

Валдайский район, 2007. См.: АЛФ НовГУ. К. 35. П. 5. Л. 15.

Боровичский район, 2006. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Дорогивичевой Я. Л. 41.

Мошенской район, 2005. См.: АЛФ НовГУ. К. 33. П. 1. Л. 39.

Втаркивать — от слова «торкать», то есть втыкать.

Пардалоцкий Ф. Народные приметы, суеверия… № 18. С. 9–10.

Любытинский район, 1985. См.: Архив НГОМЗ. № 1851 (1386–1). Л. 69.

Боровичский район, 2006. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Дорогивичевой Я. Л. 47.

Сказки и песни Белозерского края… С. 352–353.

Валдайский район, 2007. См.: АЛФ НовГУ. К. 35. П. 5. Л. 16.

ФНО 2005. С. 73.

ФНО 2005. С. 83.

Славянская мифология… С. 374.

Парфинский район, 2008. См.: АЛФ НовГУ. К. 36. П. 3. Л. 4.

Демянский район, 2007. См.: АЛФ НовГУ. К. 35. П. 1. Л. 46.

Мошенской район, 2005. См.: АЛФ НовГУ. К. 33. П. 1 (продолжение). Л. 137.

Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 76.

Валдайский район, 2007. См.: АЛФ НовГУ. К. 35. П. 5. Л. 29; Хвойнинский район 2025. Из личных материалов автора.

Боровичский район, 2006. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Дорогивичевой Я. Л. 46.

Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 74.

Славянские древности… Т. V. С. 77.

Хвойнинский район, 2025. Из личных материалов автора.

Пардалоцкий Ф. Народные приметы, суеверия… № 18. С. 9–10.

Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 74.

Любытинский район, 2000. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Щетинкиной В. Л. 15; Мошенской район, 1985. См.: Архив НГОМЗ. № 1850 (1388). Л. 80.

Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 75.

Боровичский район, 2006. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Лахмоткиной А. Л. 29.

Власова М. Энциклопедия русских суеверий… С. 500.

Боровичский район, 2006. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Дорогивичевой Я. Л. 45.

Боровичский район, 2006. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Дорогивичевой Я. Л. 44.

ФНО 2005. С. 66.

Мошенской район, 2005. См.: АЛФ НовГУ. К. 33. П. 1 (продолжение). Л. 93.

Опекиши — лепешки из кислого дрожжевого теста. См.: Пестовский район. 2001 // УНЛ НовГУ. Отчет И. Васильевой. Л. 11.

Любытинский район, 1985. См.: Архив НГОМЗ, № 1851 (1386–1). Л. 69.

Гуща — каша из ячменя с добавлением бобовых. См.: Мошенской район. 1985 // Архив НГОМЗ. № 1850 (1388). Л. 81.

Парфинский район, 2008. См.: АЛФ НовГУ. К. 36. П. 3. Л. 4.

Волотовский район, 2009. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Яковлевой А. Л. 29.

Мошенской район, 1985. См.: Архив НГОМЗ. № 1850 (1388). Л. 81.

Мошенской район, 2005. См.: АЛФ НовГУ. К. 33. П. 1 (продолжение). Л. 137.

Валдайский район, 2007. См.: АЛФ НовГУ. К. 35. П. 5. Л. 15.

Валдайский район, 2007. См.: АЛФ НовГУ. К. 35. П. 5. Л. 60.

Хвойнинский район, 2025. Из личных материалов автора.

URL: https://gramoty.ru/birchbark/document/show/novgorod/692/.

В некоторых районах по детям поминки не справляли. См.: Мошенской район. 1985 // Архив НГОМЗ. № 1850 (1388). Л. 81.

Старорусский район, 1990. См.: Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 18.

Любытинский район, 1985. См.: Архив НГОМЗ. № 1851 (1386–1). Л. 69.

ФНО 2005. С. 64.

Боровичский район, 2006. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Лахмоткиной А. Л. 21.

Волотовский район, 2009. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Яковлевой А. Л. 23.

Крестецкий район, 2003. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Воскресенской Т. Л. 37.

Старорусский район, 1990. См.: Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 19. Приводится в сокращении.

Маловишерский район, 2010. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Осиповой М. Л. 27.

Хвойнинский район, 2025. Из личных материалов автора.

Валдайский район, 2007. См.: АЛФ НовГУ. К. 35. П. 5. Л. 15.

Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 13.

Демянский район, 1990. См.: ТФНО 2001. С. 300.

Мошенской район, 2005. См.: АЛФ НовГУ. К. 33. П. 1 (продолжение). Л. 93.

Мошенской район, 1985. См.: Архив НГОМЗ. № 1850 (1388). Л. 80.

Любытинский район, 2000. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Щетинкиной В. Л. 15; Хвойнинский район, 2025. Из личных материалов автора.

Хвойнинский район, 2002. См.: Архив НГОМЗ. № 3276. Л. 46.

Боровичский район, 2003. См.: АЛФ НовГУ. К. 31. П. 19. Л. 44–45.

Мошенской район, 2005. См.: АЛФ НовГУ. К. 33. П. 1 (продолжение). Л. 93.

Старорусский район, 2008. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Кручины И. Л. 37.

Крестецкий район, 2003. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Воскресенской Т. Л. 61.

Холмский район, 1985. См.: ТФНО 2001. С. 307.

Мошенской район, 1985. См.: Архив НГОМЗ. № 1850 (1388). Л. 81.

Любытинский район, 1986. См.: Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 15.

Холмский район, 1987. См.: ТФНО 2001. С. 305–306.

Мошенской район, 2005. См.: АЛФ НовГУ. К. 33. П. 1 (продолжение). Л. 93.

Мошенской район, 2005. См.: АЛФ НовГУ. К. 33. П. 1. Л. 42.

Мошенской район, 2005. См.: АЛФ НовГУ. К. 33. П. 1. Л. 42, 46.

Черепанова О. А. Мифологические рассказы и легенды… С. 75.

Перецопанный — то есть исцарапанный.

Мошенской район, 2005. См.: АЛФ НовГУ. К. 33. П. 1. Л. 44–45.

Хвойнинский район, 2025. Из личных материалов автора.

Волотовский район, 2009. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Яковлевой А. Л. 23.

Боровичский район, 2006. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Лахмоткиной А. Л. 20.

Волотовский район, 2009. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Яковлевой А. Л. 24.

Старорусский район, 2008. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Кручины И. Л. 33.

Мошенской район, 2005. См.: АЛФ НовГУ. К. 33. П. 1 (продолжение). Л. 136.

Славянские древности… Т. IV. С. 125.

Окуловский район, 2004. См.: АЛФ НовГУ. К. 32. П. 7. Л. 1.

Мошенской район, 1985. См.: Архив НГОМЗ. № 1850 (1388). Л. 85.

Фасмер М. Этимологический словарь… Т. II. С. 35.

Панченко А. А., Петров Н. И. «Жальники» востока Новгородской области в современной сельской культуре // Дивинец староладожский. Междисциплинарные исследования / отв. ред. Г. С. Лебедев. СПб.: Изд-во Санкт-Петербургского государственного университета, 1997. С. 95.

Штырков С. А. Предания об иноземном нашествии… С. 158.

Хвойнинский район, 2025. Из личных материалов автора.

Хвойнинский район, 1991. См.: Штырков С. А. Предания об иноземном нашествии… С. 5.

Славянские древности… Т. IV. С. 119.

Волотовский район, 1993. См.: Архив НГОМЗ, № 2542 (1660). Л. 114.

Волотовский район, 2009. См.: УНЛ НовГУ. Отчет Яковлевой А. Л. 27.

Хвойнинский район, 2025. Из личных материалов автора.

Панченко А. А. Исследования в области… С. 209.

Рерих Н. Некоторые древности пятин Деревской и Бежецкой. СПб.: Тип. И. Н. Скороходова, 1903. С. 3.

Любытинский район, 1994. См.: Панченко А. А. Исследования в области… С. 209.

Штырков С. А. Предания об иноземном нашествии… С. 158.

Хвойнинский район, 2025. Из личных материалов автора.

Хвойнинский район, 2025. Из личных материалов автора.

Хвойнинский район, 2025. Из личных материалов автора.

Хвойнинский район, 2025. Из личных материалов автора.

Штырков С. А. Предания об иноземном нашествии… С. 156.

Штырков С. А. Предания об иноземном нашествии… С. 164.

Хвойнинский район, 2025. Из личных материалов автора.

Сказание о призвании варяжских князей. Из «Повести временных лет» // Сказания Новгорода Великого (IX–XIV вв.)… С. 75.

Беляев Н. Т. Рорик Ютландский и Рюрик начальной летописи. Прага: Seminarium kondakovianum, 1930. С. 216–270.

Фомин В. В. Варяги и варяжская Русь: к итогам дискуссии по варяжским вопросам. М.: Русская панорама, 2005. 486 с.

Анохин Г. И. Новая гипотеза происхождения государства на Руси // Вопросы истории. 2000. № 3. С. 51–61.

Начальная история словен и Новгорода. Из Иакимовской летописи // Сказания Новгорода Великого (IX–XIV вв.)… С. 67.

Сказание о восстании новгородцев под руководством Вадима храброго против князя Рюрика // Сказания Новгорода Великого (IX–XIV вв.)… С. 79.

Полное собрание русских летописей. Т. 15. Летописный сборник, именуемый Тверской летописью / гл. ред., подг. изд. А. Ф. Бычков. Репринт. изд. СПб.: Тип. Леонида Демиса, 1863. С. 32.

Зиборов В. К. К истории предания о смерти князя Рюрика в г. Кореле // Труды отдела древнерусской литературы. Л.: Наука, 1981. Т. 36. С. 251.

Старая Ладога, 1994. См.: Панченко А. А. Исследования в области… С. 220.

НОС 2001. С. 435.

Батецкий район, 1993. См.: ТФНО 2001. С. 221.

Конецкий В. Я., Трояновский С. В. «Большая сопка» Передольского погоста в контексте социально-политической истории Новгорода на рубеже XI–XII веков // Новгородский исторический сборник. Вып. 13 (23). Великий Новгород, 2013. С. 3–19.

Батецкий район, 2018. Из личных материалов А. А. Бландова.

Алексашин С. С. Новые исследования Шум-горы и новые данные в генеалогии Рерика Фрисландского — Рюрика Новгородского // Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН, 2008. С. 15–61. URL: https://www.kunstkamera.ru/files/lib/978-5-88431-162-6/978-5-88431-162-6_02.pdf.

Бландов А. А. «Золотой гроб Рюрика», «избушка Александра Невского» и «Олегова сопка»: сфальсифицированные предания в устной традиции // Фальсификации и ошибки в фольклористике и культурной антропологии: сборник тезисов и материалов XVII Международной школы-конференции. М.: РГГУ, 2017. С. 19.

Селин А. А. Образ Рюрика в современном пространстве северо-запада России // Историческая экспертиза. 2016. № 4. С. 94.

Трояновский С. В. Великий Новгород. Седмицы истории. 859–1990-е годы. М.: Весь Мир, 2015. С. 19.

Вероятно, текст жития складывался постепенно, с XII по XVI век, пока в XVI веке не оформился в канонический текст. См. Русская агиография. Исследования. Материалы. Публикации / отв. ред. Т. Р. Руди, С. А. Семячко. СПб.: Пушкинский Дом, 2011. Т. 2. С. 4–5.

Макарий. Археологическое описание церковных древностей в Новгороде и его окрестностях. Ч. 1. М., 1860. С. 456–457.

Русская агиография. Исследования. Материалы. Публикации. Т. 2 / отв. ред. Т. Р. Руди, С. А. Семячко. СПб.: Пушкинский Дом, 2011. С. 11.

Русская агиография. Исследования. Материалы. Публикации. Т. 2 / отв. ред. Т. Р. Руди, С. А. Семячко. СПб.: Пушкинский Дом, 2011. С. 18.

Панченко А. А. Исследования в области… С. 64.

Русская агиография… С. 34–36.

Панченко А. А. Исследования в области… С. 136.

Велицкий, Н. Ф. Современные новгородские легенды: образ города и мифологические представления горожан: специальность 51.04.01 «Культурология»: выпускная квалификационная работа / Велицкий Николай Федорович; Новгородский государственный университет имени Ярослава Мудрого. — Великий Новгород, 2024. — 123 с. — Библиогр.: с. 70–74. — Текст: непосредственный.

«Яндекс Карты».

Новгородские былины. М.: Наука, 1978. С. 157–158.

Новгородские былины. М.: Наука, 1978. С. 161–162.

См.: Азбелев С. Н. Историзм былин и специфика фольклора. Л.: 1982. С. 218–221.

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1950. С. 219.

Анкудинов И. Ю. «Синь-горюч камень» былины о Садко // К юбилею А. А. Зализняка. URL: https://inslav.ru/zalizniak80/congratulations/ankudinov.html.

Уличный художник, раскрасивший фигуры фонтана в кремле. Во сне мне явился Садко и сказал: «Если сделаешь меня золотым, Великий Новгород превратится в город счастья» // Великий Новгород. ру. Региональный информационный портал Новгородской области. 10 июля 2020. URL: https://vnru.ru/news/48865-ulichnyj-khudozhnik-raskrasivshij-figury-fontana-v-kremle-vo-sne-mne-yavilsya-sadko-i-skazal-esli-sdelaesh-menya-zolotym-velikij-novgorod-prevratitsya-v-gorod-schastya.html.

Сказание о битве новгородцев с суздальцами… С. 445–449.

Повесть о Благовещенской церкви. Другая повесть про Иоанна и Григория, архиепископов новгородских и чудотворцев, и о Благовещенском монастыре, который стоит вблизи от Великого Новгорода, в трех поприщах. 6687 (1179) год // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 6. XIV — середина XV века / РАН. Институт русской литературы (Пушкинский Дом); под ред. Д. С. Лихачева и др.; подг. текста, пер. и коммент. Л. А. Дмитриева. СПб.: Наука, 2004. С. 461.

Сюжет этой легенды восходит к сказочному фольклору Древней Руси, а ее литературно-письменная фиксация осуществлена, вероятнее всего, в XV веке. См.: Библиотека литературы Древней Руси: в 20 т. Т. 6. XIV — середина XV века / под ред. Д. С. Лихачева и др. СПб.: Наука, 2005. С. 569–570.

Повесть о путешествии Иоанна Новгородского на бесе. Слово второе. О том же великом святителе Иоанне, архиепископе Великого Новгорода, как он за одну ночь попал из Новгорода в Иерусалим-град и снова возвратился той же ночью в Великий Новгород // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 6. XIV — середина XV века / РАН. Институт русской литературы (Пушкинский Дом); под ред. Д. С. Лихачева и др.; подг. текста, пер. и коммент. Л. А. Дмитриева. СПб.: Наука, 1999. С. 453.

Повесть о путешествии Иоанна Новгородского на бесе. Слово второе. О том же великом святителе Иоанне, архиепископе Великого Новгорода, как он за одну ночь попал из Новгорода в Иерусалим-град и снова возвратился той же ночью в Великий Новгород // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 6. XIV — середина XV века / РАН. Институт русской литературы (Пушкинский Дом); под ред. Д. С. Лихачева и др.; подг. текста, пер. и коммент. Л. А. Дмитриева. СПб.: Наука, 1999. С. 451–457.

Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 2. Вторая половина XIV–XVI в. Ч. 2: Л — Я / отв. ред. Д. С. Лихачев. Л.: Наука, 1989. С. 511.

Текст «Жития блаженного Николая» приводится в авторской интерпретации по изданию: Жизнь и чудеса блаженного Николая Качанова, Христа ради юродивого, Новгородского чудотворца. 2-е изд. М.: Отдел распространения духовно-нравственных книг при Московском обществе любителей духовного просвещения, 1901.

См. о трактовке причин распрей новгородцев в главе 6.

Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 2. Вторая половина XIV–XVI в. Ч. 2: Л — Я / отв. ред. Д. С. Лихачев. Л.: Наука, 1989. С. 18–19.

Карамзин Н. М. Марфа Посадница, или Покорение Новгорода. Историческая повесть. 3-е изд. М.: Тип. Платона Бекетова, 1808. 136 с.

Полное собрание русских летописей, изданное по высочайшему повелению Археографическою коммиссиею. VIII. Летописный сборник, именуемый Патриаршею или Никоновскою летописью = Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. СПб.: Изд. Археографической комиссии, 1901. С. 138.

Полное собрание русских летописей, изданное по высочайшему повелению Археографическою коммиссиею. VI. Софийския летописи = Софийские летописи. СПб.: Изд. Археографической комиссии, 1853. С. 193.

Русский биографический словарь / изд. под наблюдением А. А. Половцова. СПб.: Императорское Русское историческое общество, 1896–1913. Т. 3. Бетанкур — Бякстер. 1908. С. 219.

Иванов М. А. Рерихи и Тверской край. Тверь: Издательство ГЕРС, 2009. С. 104.

Иванов М. А. Рерихи и Тверской край. Тверь: Издательство ГЕРС, 2009. С. 102.

Рерих Н. К. Глаз добрый. М.: Художественная литература, 1991. С. 194.

Рерих Н. К. Глаз добрый. М.: Художественная литература, 1991. С. 194.

Рерих Н. К. Глаз добрый. М.: Художественная литература, 1991. С. 194.

Рерих Н. К. Глаз добрый. М.: Художественная литература, 1991. С. 195.

Могила Марфы-посадницы // Тверские ведомости. 11 апреля 2018. URL: https://vedtver.ru/news/society/mogila-marfy-posadnitsy/11 апреля 2018.

Тверская обл., Удомельский район, 2022. Из личных материалов А. А. Бландова.

Ласковский В. П. Путеводитель по Новгороду: пособие при обозрении города и его ближайших окрестностей, его святынь и древностей. Испр. изд. Новгород: Губернская тип., 1910. С. 51–52.

Сказы Великого Новгорода / авт. пересказа текста О. С. Бердяева, ил. Г. Н. Булганиной. Великий Новгород: Новгородский музей-заповедник, 2016. С. 50–51.

Текст предания, записанного Барсовым Е. В. в XIX веке, приводится в авторской интерпретации по изданию: Народная проза / сост., вступ. ст., подг. текстов и коммент. С. Н. Азбелева. М.: Русская книга, 1992. С. 80.

Сказы Великого Новгорода / авт. пересказа текста О. С. Бердяева, ил. Г. Н. Булганиной. Великий Новгород: Новгородский музей-заповедник, 2016. С. 80.

Повесть о походе Ивана IV на Новгород в 1570 году // Изборник (Сборник произведений литературы Древней Руси) / сост., общ. ред. Л. А. Дмитриева, Д. С. Лихачева. М.: Художественная литература, 1969. С. 481.

Костомаров Н. И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. Кн. 1. Вып. 1–4. М.: Сварог, 1995. С. 391.

Об этом свидетельствует опрос, проведенный мною на платформе телеграм-канала «И к селу, и к городу». URL: https://t.me/ikseluikgorodu/583.

Текст предания приводится в сокращении по изданию: Народная проза. С. 81.

Великий Новгород в иностранных сочинениях XV — начала XX века / сост. Г. М. Коваленко. М.: Стратегия, 2005. С. 41–43.

Великий Новгород. История и культура IX–XVII веков… С. 138.

Ласковский В. П. Путеводитель по Новгороду… С. 33.

Великий Новгород. История и культура IX–XVII веков… С. 138.

Велицкий Н. Ф. Современные новгородские легенды… (№ 67). История записана Н. Ф. Велицким в ходе исследования современных городских легенд, проводившегося в 2023–2024 гг. в Великом Новгороде на базе НОЦ «Гуманитарная урбанистика» НовГУ и вошла в корпус легенд выпускной квалификационной работы «Современные новгородские легенды: образ города и мифологические представления горожан». Далее тексты легенд из этой работы будут обозначаться «Велицкий 2024». В скобках указывается номер текста данного корпуса.

Дёмина Е. Полтергейст полтергейсту рознь // Новгородские ведомости. URL: https://novvedomosti.ru/articles/society/7868/.

Великий Новгород, 2025. Из личных материалов автора.

Фролов А., Молыгин В. Страшно, аж жуть // Новгородские ведомости. 23 сентября 2011. URL: https://novvedomosti.ru/articles/society/11923/.

Фрагмент, по-видимому представляющий собой вставку в первоначальный рассказ, дошел с искажениями и исходно мог выглядеть так: «…людие новогородстии, сим тешащеся, поминайте мене, бьющеся». Благодарю за консультацию по этому вопросу А. А. Гиппиуса.

Полное собрание русских летописей. Т. 25. Московский летописный свод конца XV века / изд. А. Кошелев. Репринт. изд. М.: Языки славянской культуры, 2004. С. 366.

Великий Новгород. История и культура IX–XVII веков… С. 520.

Комментарий в сети «ВКонтакте» от 08.06.2024.

Зеленин Д. К. Тотемы-деревья в сказаниях и обрядах европейских народов. М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1937. С. 9, 15.

Тянина Е. Магия освоения пространства. С. 75; «Строительная жертва» середины XIII в. на усадьбе «Ц» Троицкого раскопа (новые данные об обрядах средневековых новгородцев) / Е. А. Тянина, В. К. Сингх, О. С. Лебедева и др. // Археологические вести. Институт истории материальной культуры РАН (Санкт-Петербург). 2025. № 49. С. 82–91.

Попов В. А. Фундаменты под деревянные здания // Традиционное строительство из дерева и плотницкое мастерство. М.: Ин-т наследия, 2019. С. 72.

Славянские древности… Т. II. С. 215.

Зеленин Д. К. Тотемы-деревья в сказаниях и обрядах… С. 20.

Зеленин Д. К. Тотемы-деревья в сказаниях и обрядах… С. 20.

Славянские древности… Т. II. С. 217.

Зеленин Д. К. Тотемы-деревья в сказаниях и обрядах… С. 10.

Славянские древности… Т. II. С. 216.

Бошенятов Ю. Б. Подземный Новгород. Подземелья, тайники, клады. Новгород-на-Волхове: Изд. Новгородского государственного музея, 1934. С. 14.

Велицкий 2024 (№ 52).

Велицкий 2024 (№ 14).

Гептинг К., Николаев А. Жуть новгородская // ВолховЪ. 2010. № 27. 12–18 июля.

Велицкий 2024 (№ 24).

Велицкий 2024 (№ 1).

Какие привидения живут в Великом Новгороде // Комсомольская правда. 6 июля 2006. URL: https://www.spb.kp.ru/daily/23735.3/120766/.

Великий Новгород, 2025. Из личных материалов автора.

Великий Новгород, 2025. Из личных материалов автора.

Великий Новгород, 2025. Из личных материалов автора.

Великий Новгород, 2025. Из личных материалов автора.

Великий Новгород, 2025. Из личных материалов автора.

Велицкий 2024 (№ 87).

Великий Новгород, 2025. Из личных материалов автора.

Великий Новгород, 2025. Из личных материалов автора.

Велицкий 2024 (№ 10).

Велицкий 2024 (№ 10).

Велицкий 2024 (№ 76).

Велицкий 2024 (№ 50).

Гептинг К., Николаев А. Жуть новгородская // ВолховЪ. 2010. № 27. 12–18 июля.

Фролов А., Молыгин В. Страшно, аж жуть.

См., например, на эту тему: Коваленко Г. М. Смирнов В. Легенды и загадки земли Новгородской; Велицкий 2024 (№ 9, 28, 39 и др).

Великий Новгород, 2025. Из личных материалов автора.

Макарий. Археологическое описание церковных древностей… С. 8.

Великий Новгород, 2025. Из личных материалов автора.

Васильев В. Л. Топонимические древности Новгородской земли. М.: Рукописные памятники Древней Руси, 2012. С. 507.

Велицкий 2024 (№ 11).

По данным исследований археологов, этот холм является сопкой, дохристианским погребальным памятником новгородских словен. См. Конецкий В. Я., Носов Е. Н. Загадки Новгородской округи. Л.: Лениздат, 1985. С. 23.

Терешкина Д. Б. Vox populi — vox dei: святые и народная молва. Антоний Римлянин и Варлаам Хутынский // Новгородский край в русской литературе. Великий Новгород: НовГУ им. Ярослава Мудрого, 2009. С. 55.

Великий Новгород, 2025. Из личных материалов автора.

Комментарий в сети «ВКонтакте» от 23.05.2025.

Великий Новгород, 2025. Из личных материалов автора.

Великий Новгород, 2025. Из личных материалов автора.

Интересно, что и в других городах популярна похожая легенда о тайном правительственном метрополитене, например в Перми и в Москве. Об этом см.: Кондаков Б. В., Королева С. Ю., Туманова О. С. «Я только всякую страшную правду знаю»: легенды о промышленных объектах, катакомбах и долгостроях Перми // Фольклор и антропология города. 2018. № 1 (1). С. 251–271; Богатырева И. С. Тайный, полезный и опасный. Московский метрополитен в городских легендах. Фольклор и антропология города. 2018. № I (1). С. 153–177.

Комментарий в сети «ВКонтакте» от 22.08.2008.

Комментарий в сети «ВКонтакте» от 05.12.2007.

Опубликован в сети «ВКонтакте» 29.02.2008.

Великий Новгород, 2025. Из личных материалов автора.

Велицкий 2024 (№ 40).

Комментарий в сети «ВКонтакте» от 24.08.2009.

Великий Новгород, 2025. Из личных материалов автора.

Комментарий в сети «ВКонтакте» от 16.09.2008.

Комментарии в сети «ВКонтакте», июль — август 2008.

Великий Новгород, 2025. Из личных материалов автора.

Великий Новгород, 2025. Из личных материалов автора.

Комментарий в сети «ВКонтакте» от 22.09.2010.

Велицкий 2024 (№ 40).

Великий Новгород, 2025. Из личных материалов автора.

Велицкий 2024 (№ 48).

Великий Новгород, 2025. Из личных материалов автора.

Велицкий 2024 (№ 38).

Велицкий 2024 (№ 38).

Бошенятов Ю. Б. Подземный Новгород… С. 9.

Секретарь Л. А. Дома, события, люди (Новгород. XVIII — начало XX в.). Великий Новгород: Кириллица; СПб.: Тип. № 1 ВО «Наука», 1999. С. 237–238.

Секретарь Л. А. Дома, события, люди (Новгород. XVIII — начало XX в.). Великий Новгород: Кириллица; СПб.: Тип. № 1 ВО «Наука», 1999. С. 238–239.

Велицкий 2024 (№ 35).

Великий Новгород, 2025. Из личных материалов автора.

Великий Новгород, 2025. Из личных материалов автора.

Велицкий 2024 (№ 44).

Фролов А., Молыгин В. Страшно, аж жуть.

Велицкий 2024 (№ 79).

Великий Новгород, 2025. Из личных материалов автора.

Велицкий 2024 (№ 26, 51).

Велицкий 2024 (№ 22).

Богатырева И. С. Тайный, полезный и опасный: Московский метрополитен в городских легендах // Фольклор и антропология города. 2018. № I (1). С. 156.

Велицкий 2024.

Кирзюк А. А. Сюжет — это симптом? Как фольклористы изучают городские легенды // Фольклор и антропология города. 2018. № I (1). С. 33.

Архипова А.^◊, Кирзюк А. Опасные советские вещи: городские легенды и страхи в СССР. М.: Новое литературное обозрение, 2020. С. 443.

Архипова А.^◊, Кирзюк А. Опасные советские вещи: городские легенды и страхи в СССР. М.: Новое литературное обозрение, 2020. С. 443.

Heath Ch., Bell Ch., Sternberg E. Emotional selection in memes: The case of urban legends // Journal of Personality and Social Psychology. 2001. № 81 (6). Р. 1028–1041.

Легенда приводится в сокращении по изданию: Новгородския летописи (Так названныя Новгородская вторая и Новгородская третья летописи). СПб.: Археографическая комиссия, 1879. С. 181–182.

^◊ Признана Минюстом РФ физическим лицом — иностранным агентом. Прим. ред.