Каждый человек в тот или иной момент жизни испытывает страдания, которые порой кажутся невыносимыми. Правда слишком режет по живому, и мы избегаем ее, внушая себе неправду. Мы лжем себе бессознательно и ненамеренно. К сожалению, эта ложь, которая когда-то, возможно, спасла нам жизнь, со временем становится нашим злейшим врагом и причиняет еще больше страданий.

Мы обращаемся за помощью, думая, что с нами «что-то не так», хотя на самом деле это правда рвется наружу. Нам кажется, что мы «сломаны», но на самом деле это завеса лжи надламывается, приоткрывая истинные чувства. Убегая от них, мы начинаем внушать себе новую ложь, которая приносит еще больше страданий.

Ощущение, что с нами «что-то не так», на самом деле может указывать на ложь, скрывающую наше истинное, «правильное» «я». И тогда необходимо перестать убегать, повернуться лицом к правде и принять все, чего мы боимся. Осознание правды о своей жизни не только проливает свет на причины страданий, но и дает силы принять эту правду.

В этой главе мы увидим, как психотерапевт помогает понять, на что указывают наши симптомы. Как правило, это боль, которую невозможно вынести в одиночку. Заглянув за завесу лжи и обнаружив там эмоции и правду, мы вернемся к своему истинному «я» и объективной реальности.

Избегая того, с чем должен столкнуться, человек начинает испытывать симптомы, которые приводят его в психотерапию. Человек способен вынести самые суровые жизненные испытания, но психологические страдания порой невыносимы. Утрата мечты, любимых людей или надежды на то, что кто-нибудь когда-нибудь нас полюбит, может быть очень болезненной. Зигмунд Фрейд называл психотерапию «лечением любовью»[1]. Эту фразу все комментировали по-разному, что естественно, учитывая, как разнообразен человеческий внутренний мир. Спикер одной недавней психологической конференции говорил о психотерапии не как о любви, а как о «технологии, приводящей к переменам». Превратилась ли психотерапия в технику? А как же отношения психотерапевта и пациента? Кто мы — люди или объекты для манипуляций?

В наше время любое страдание склонны объяснять химическим дисбалансом в мозге, когнитивными ошибками или плохими генами. Однако эмоциональная сфера человека — его сердце — противится такой интерпретации. Человек не склад для таблеток, в нем живет стремление почувствовать связь со своим внутренним миром, окружающими и самой жизнью. Ему нужна не таблетка, помогающая избежать реальности, а дружеская рука, держась за которую он сможет посмотреть реальности в глаза.

Исцеление происходит в процессе психотерапевтических отношений двух людей, которые живут и ощущают взаимосвязь, так как оба страдают, сталкиваясь с реалиями жизни, утратой и смертью. В мире нет волшебников, которые знают ответы на все вопросы. И пациент, и психотерапевт непрерывно учатся жить и отвечать на вызовы, которые ставит перед ними жизнь.

Когда я подавал заявку на обучение на психотерапевта, психоаналитик, проводивший мое собеседование, спросил, есть ли у меня самого опыт прохождения психотерапии. Я ответил утвердительно. «А почему вы пошли к психотерапевту?» — спросил он. «Я был в отчаянии», — ответил я.

Когда я пришел на психотерапию, мне нужны были не техника и не метод, а живой человек, который помог бы мне справиться с болью. В детстве я пережил суровые испытания, которые ни один ребенок не может вынести в одиночку. Повзрослев, я погряз в невыносимых страданиях и, не осознавая их причины, понял, что нуждаюсь в наставнике, который взял бы меня за руку и вместе со мной вошел в темный лес неизведанного, где не оставлял бы меня ни на секунду, пока я учился смотреть правде в глаза. Я нашел такого наставника и благодаря ему смог избавиться от защитных механизмов, ставших причиной моих страданий, и открыть в себе мудрость, которую искал в других.

Сначала мне казалось, что психотерапия — это путь. Но если это путь, где конечная точка? Ее нет. Ведь смысл психотерапии именно в том, чтобы прекратить движение и перестать убегать от реальности. Можно всю жизнь убегать от себя к неясной цели: кто-то называет ее исцелением, кто-то — выздоровлением или просветлением. Но на самом деле эти метания бессмысленны, потому что эмоции, тревога, ложь себе и даже правда, которой мы избегаем, — все это находится внутри самого человека.

Одна пациентка беспокоилась о своем сорокалетнем сыне-аутисте. Он заболел, и ему пришлось прожить с ней несколько недель, прежде чем он снова смог вернуться в собственное жилье.

— Я так на него злилась. Однажды он переходил улицу не глядя и чуть не попал под автобус! Я закричала на него: «Ну почему ты не можешь быть нормальным! Почему не можешь быть здоровым!»

— Вы хотите, чтобы ваш сын-аутист был нормальным? — спросил я.

— Да.

— То есть хотите, чтобы он стал кем-то другим.

— Он должен измениться.

— Сын, у которого уже сорок лет РАС, должен измениться сейчас. Вы правда так считаете?

— Нет. Наверное, все-таки нет.

— Как было бы здорово, если бы достаточно было лишь разозлиться на него, и он перестал бы быть аутистом, верно?

— Но он не перестает.

— Да, он продолжает быть аутистом. Получается, вы ждали сорок лет, чтобы вместо сына-аутиста у вас откуда ни возьмись появился нормальный сын. Что ж, я вас понимаю. Вполне естественное желание. Устроим похороны нормальному сыну, которого у вас никогда не было и никогда не будет?

Пациентка наклонилась и заплакала.

Я указал матери на реальность, которую она отрицала, вовсе не с целью причинить ей боль, а с целью облегчить ее боль и избавить от иллюзий, терзавших ее целых сорок лет. Засвидетельствовав ее жизненную реальность, я тем самым показал ей, что она тоже может ее принять. Лишь отпустив несуществующего сына, она смогла бы принять настоящего.

Сможет ли она научиться воспринимать реальность такой, какая она есть? Сможет ли разрешить своему сыну быть аутистом? Обратите внимание, правда не подарок, который можно вручить человеку, чтобы тот взял его у вас из рук. Психотерапевт может только указать на правду, которая уже есть внутри человека. Прозрение рождается не в устах терапевта, а в сердце пациента.

Стоило матери осознать свое желание «исправить» сына, она увидела его таким, какой он есть, и поняла, что может с этим жить. Расставшись с фантазией, она освободила место в жизни для настоящего сына. Стоило ей осознать иллюзорность своих желаний, она поняла, как жить и общаться со своим настоящим ребенком. И чем больше она поворачивалась к правде лицом, тем меньше страдала от своей лжи.

Она не избавилась полностью от способности фантазировать. Она просто очнулась ото сна, созданного фантазиями. Я не смог избавить ее от желания иметь другого, нормального сына, но помог ей увидеть, что ее настоящий сын, существование которого она отрицала, тем не менее существовал, невзирая на это отрицание. А «нормального» сына из фантазий никогда не было: он существовал только в мечтах. Отказавшись от иллюзий, она отказалась от своей привязанности к желанию иметь «нормального» сына. Это желание, несомненно, еще возникнет, но пациентка сможет наблюдать за ним со стороны, не цепляясь за него, и всякий раз возвращаться к своему настоящему сыну и продолжать его любить.

Мы ждем того, чего нет, вместо того чтобы замечать то, что есть. Как только моя пациентка заметила своего сына и очнулась от иллюзий, она смогла сказать себе: «Боже, ведь я и есть ты. Это мне, а не тебе нужно стать нормальной. Это мне нужно смотреть по сторонам, чтобы не попасть под автобус реальности, который мчится прямо на меня».

Пациент выздоравливает, когда начинает видеть реальность такой, какая она есть; пациент заболевает, когда живет в фантазиях. Задача психотерапевта — помешать пациенту бежать от себя и укоренить его в реальности. Укореняясь в текущем моменте, пациент может прочувствовать все эмоции, которые всегда пытаются достучаться до нас через тревогу. Тревога, как ни парадоксально, является приглашением «нырнуть» в глубины «я» и увидеть то, от чего мы всегда отворачиваемся, темные неизведанные уголки, куда нам страшно погружаться.

Психотерапевт, по сути, всегда говорит пациенту одно и то же: «То, от чего вы убегаете, и есть то, где нужно остановиться. То, чего вы боитесь, и есть то, с чем вы должны столкнуться. То, что вы игнорируете, и есть то, что вы должны услышать».

Но мы очень хорошо научились затыкать уши. Мы всю жизнь куда-то бежим и не понимаем, что убегаем от чувств и от того, что их вызывает. Мы не учимся осознавать разницу между истинным и наносным «я». Чтобы прекратить убегать от реальности, нам нужен помощник, который возьмет нас за руку и поможет остановиться, прочувствовать и вытерпеть. Так все, что невозможно вытерпеть в одиночку, становится терпимым рядом с другим человеком.

Эта помощь — не психотерапевтическая техника, а совместное признание внутренней и внешней жизненной реальности: того, что происходит в душе человека и вокруг. В результате этого совместного признания и слушания и рождается любовь, о которой говорил Фрейд. Когда моя пациентка смирилась с аутизмом сына, она смогла его полюбить и больше уже не требовала, чтобы он стал «нормальным» ребенком, то есть перестала ждать невозможного. Чтобы исцелиться, психотерапевт и пациент должны вместе столкнуться с прежде невыносимым: реальностью и чувствами, которые она вызывает.

— Джон, Джон! — кричала моя сестра. Ей было два с половиной года, и она стояла в детской кроватке у окна, где мой полуторагодовалый брат запутался в шнурах от штор и задыхался.

Я вскочил с кровати, подбежал к кроватке, забрался в нее и попытался помочь сестре поднять малыша, беспомощно сучившего ножками. Он извивался, брыкался, но был слишком тяжелым. Мы пытались приподнять его, чтобы освободить шею от шнуров, но безуспешно. Я бросился на кухню звать на помощь. Няня высунулась в окно над раковиной и позвала маму: «Флорин!» Следующее воспоминание — как мать отчаянно пытается реанимировать брата, делая ему искусственное дыхание рот в рот. Через несколько минут он умер. Помню его мертвое тельце на коричневом тряпичном коврике рядом с зеленым кислородным баллоном; помню, как соседка отвела меня за руку к себе домой и привела обратно лишь после похорон. Больше я никогда не видел брата.

Жизнь. Смерть. Чувство вины из-за гибели брата. Мне было всего пять, а я уже столкнулся с вопросами, на которые у меня не было ответов.

В этом я не одинок. Всех, кто стремится залечить душевные раны, объединяет одно: им пришлось перенести боль, с которой они не смогли справиться в одиночку. Мать одной моей пациентки пыталась ее утопить. Отец другого пациента жестоко избивал его до черных синяков. Мать еще одной пациентки в состоянии психоза разделась догола на проезжей части и начала выкрикивать проповедь, обращаясь к водителям проезжающих автомобилей. Боль окружает нас со всех сторон.

У каждого, кто нуждается в исцелении, есть своя история несчастной любви, утраты и болезненных эмоций, которые не дают завершить начатый путь. Поэтому мы ищем человека, который помог бы нам пройти остаток этого пути.

В психотерапии выздоровление пациента происходит через взаимоотношения. Раны, нанесенные в отношениях с другими людьми, и залечиваться должны в отношениях с другим человеком — психотерапевтом, который не дает советы, а выводит пациента на полноценный диалог. Психотерапевту интересно выяснить, кто перед ним, что скрывается за словами, идеями и фантазиями. Расспрашивая о чувствах, а не об убеждениях, психотерапевт показывает пример совершенно других отношений и другого мира. Он не приказывает не жаловаться, «взять себя в руки» или обо всем забыть, а открывает дверь в мир принятия, позволяя высказать все чувства. Он погружает нас в глубины, куда мы боялись спуститься в одиночку, и поддерживает нас, пока мы там находимся.

Психотерапевт не говорит с пациентом о внешнем мире, а спрашивает о внутреннем — о чувствах, побуждениях и желаниях, которые мы игнорируем. Он указывает на все наши механизмы, с помощью которых мы прячемся от других и себя, а потом призывает перестать прятаться. «Вы — самый важный человек в своей жизни, — говорит психотерапевт. — Почему бы не наладить хорошие отношения с собой?»

Но чтобы наладить хорошие отношения с собой, надо научиться проникать за завесу слов, оправданий и объяснений и слышать себя. В начале наших психотерапевтических сеансов пациентка из следующей истории не рассказала мне о своей проблеме сразу, а описала поход в салон красоты и к дерматологу.

Я спросил:

— Давайте пока оставим эти разговоры о дерматологе. Скажите, с какой проблемой вы на самом деле ко мне пришли?

— Мой предыдущий психотерапевт говорил, что у меня детская травма.

— А что думаете вы? Над чем бы вы хотели поработать?

— Проблем слишком много. Трудно выбрать что-то одно.

— А если бы я попросил вас все-таки выбрать что-то одно — какая именно помощь от меня вам нужна?

— Может, я расскажу о своем детстве и тогда вы поймете?

— Но прежде чем вы начнете рассказывать, можете сформулировать свою проблему?

Она вздохнула и призналась:

— Мне некомфортно об этом говорить.

— Вам нужна моя помощь, но вам некомфортно рассказывать, в чем именно? Что произойдет, если мы не будем знать, в чем проблема?

— Вы не сможете мне помочь.

— Возможно, в этом и проблема? Вы хотите, чтобы вам помогли, но не позволяете себе получить эту помощь?

Тут ее губы задрожали, и она заплакала.

Психотерапевта не интересует маска пациента, который притворяется, что у него все под контролем, потому что это лишь частичная версия «я», которую пациенты выдают за целое. Это стена, за которой скрывается истинное «я» — человек, которым пациент боится быть. Когда психотерапевт указывает пациенту на разные механизмы, с помощью которых он прячет это истинное «я», и пациент начинает их видеть, он перестает прятаться. Лишившись защитных механизмов, он уже не может притворяться, что с ним все в порядке и у него все под контролем: маски сняты, стены рухнули.

При этом психотерапевт принимает пациента таким, какой он есть. В ходе психотерапевтических отношений встречаются два живых человека. Психотерапевт всецело принимает мысли, чувства и тревоги пациента, и последний наконец получает то, к чему всегда стремился и чего боялся: его начинают любить таким, какой он есть. Хотя на самом деле человек никогда не боится любви. Он боится боли и горя, которые выступают на первый план, когда присутствие любви обнаруживает ее прежнее отсутствие.

Взаимное принятие чувств помогает покончить с отвержением себя и страхом. Почему оно должно быть взаимным? Если психотерапевт принимает нас такими, какие мы есть, а мы сами этого не делаем, в глубине души мы продолжаем отвергать себя. Мы исцеляемся, лишь когда принимаем себя. А принятие себя начинается с признания проблемы.

Нежелание моей пациентки раскрывать свою проблему в итоге сыграло ей на руку. Ее боязнь говорить о проблеме указывала на то, что она боится от меня зависеть, а значит, когда-то было отвергнутое стремление к принятию. Депрессия пациентки была ее способом сказать «нет» прежней жизни; болезнь указывала на необходимость стать тем человеком, которым она боялась быть. Я нормально отнесся к ее сопротивлению, хотя она боялась, что я ее из-за этого отвергну. Взаимное принятие открыло двери горю и разрушило ложь о том, что люди (в частности, моя пациентка) недостойны любви.

Мы часто говорим себе: «Со мной что-то не так». На примере следующей истории попробуем понять, что скрывается за этой ложью. Речь пойдет о пациентке, страдающей от зависимости, в процессе излечения. Она слышала голоса, склонявшие ее вернуться к вредной привычке. «Я не понимаю, что со мной происходит, — но явно что-то не то. Не знаю, что такое норма, но это точно не норма». Иногда ощущение «ненормальности» указывает на правду, которая, как росток из-под земли, пытается пробиться наружу из глубин нашего существа.

Эта пациентка годами себя наказывала, так как верила, что заслуживает только страданий. Но почему? Чтобы добыть средства на свою разрушительную привычку, она торговала собой. Ей не хотелось, чтобы дочери об этом знали, поэтому она оставляла их с отцом. Узнав, что он надругался над старшей дочерью, женщина немедленно забрала детей и предъявила бывшему обвинения, но вред был уже нанесен. Из-за зависимости она пренебрегла безопасностью дочерей.

Ее предыдущие психотерапевты пытались избавить ее от вины и добиться, чтобы она простила себя. Она боялась, что я захочу сделать то же самое.

— Я поступила неправильно, и никто не убедит меня в обратном, — сказала она.

— Это верно: вы поступили неправильно. Вы будете чувствовать себя виноватой до конца жизни. Никто не сможет избавить вас от чувства вины, и я не имею права пытаться это сделать, потому что ваша вина — самое здоровое, что у вас есть. Вы испытываете вину, потому что любите дочерей. Это свидетельство любви. Психотерапия тут бессильна. Но мы можем помочь вам перестать наказывать себя, чем вы занимаетесь с тех пор, как произошла трагедия. Оттого что вы себя наказываете, вашим дочерям не легче, согласны?

Пациентка страдала, потому что верила в ложь о себе: «Я заслужила вечные страдания». Ей казалось, что с ней «что-то не так», но на самом деле с ней все было так, а чувство вины указывало на живущую внутри любовь к детям. Когда эта женщина наконец приняла свою вину и научилась жить с ней, она ощутила любовь к дочерям и поняла, что в ее внутреннем мире есть что-то прекрасное. Когда отпала необходимость наказывать себя, она смогла избавиться от зависимости и никогда больше не возвращалась к проституции. Осознав нанесенный ущерб, она начала работать с детьми в детском саду, тем самым символически исправляя ущерб, который нанесла своим детям в прошлом.

Эта пациентка была проституткой в прямом смысле слова. Но разве не разновидность проституции — заниматься нелюбимым делом и лгать себе, что эта работа на самом деле нравится? Мой пациент, которому всю жизнь прочили карьеру в семейном бизнесе, начал работать в семейной компании и вскоре впал в депрессию. «Со мной что-то не так, — сказал он мне. — Я не должен испытывать депрессию». На самом деле все было правильно. Все было «так». Почему? Потому что этот мужчина был талантливым художником. Его симптомы были сигналами его истинного «я», которое призывало бросить семейный бизнес и стать творцом. Он впал в депрессию, потому что жил во лжи. Как только он перестал лгать себе и стал жить по правде, он излечился от депрессии.

У другой моей пациентки проблема была не в карьере, а во лжи, которую она себе внушала. «Откуда эта постоянная тревога? Моя жизнь прекрасна. Я воспитала детей и поставила их на ноги. Это кажется бессмысленным». Да, тревога всегда кажется бессмысленной, пока не посмотришь в лицо фактам и не сопоставишь их.

Эта пациентка руководила семейным бизнесом, формальным руководителем которого считался ее муж. В конфликтах с персоналом он никогда не вставал на ее сторону. Когда мы стали анализировать ее чувства к нему в связи с этим саботирующим поведением, она заверила меня, что не злится на него. Гневаться, по ее мнению, было «бездуховно». Она отрицала, что злилась на своего мужа, и в итоге срывалась на других сотрудников компании.

Постоянная тревога, таким образом, была обратной стороной гнева и подавленного стремления быть честнее с собой, мужем и мной. Невысказанные чувства часто проявляются как тревога «неопределенной этимологии». В итоге моя пациентка перестала притворяться, что не злится на мужа, установила границы, открыто заявила, что она лидер компании, и перестала скрывать свои лидерские качества, которые «глушила» целых тридцать лет.

Вот почему убеждение, что с нами «что-то не так», на самом деле часто означает, что мы хотим жить в честности и согласии со своим истинным «я».

Иногда мы говорим: «Со мной что-то не так». А иногда обвиняем окружающих, что с ними что-то не так. Мы во всем ищем изъян. «Моя жена не должна опаздывать». «Мой муж должен угадывать, чего я хочу». Мы предъявляем требования окружающим. Если они «не такие, как нам надо», нам кажется, что с ними что-то не так. Однако с ними все так, просто они выталкивают нас из уютного кокона иллюзий, и поэтому нам не нравятся. Можно сказать, они помогают родиться нашему истинному «я».

Один мой пациент, мужчина, возмущенный изменой жены, на сеансе кричал:

— Она предала меня! Она мне изменила! Как она могла это сделать, это невероятно! Это ужасно!

Измена — действительно ужасный опыт, но моему пациенту она помогла свериться с реальностью. Поведение жены пробудило его от иллюзий, что с его браком все в порядке. Хотя измена привела его в ужас, он начал понимать, что его карьеризм тоже своего рода неверность, а одержимость работой — законный способ игнорировать жену. Когда иллюзия благополучного брака рассеялась, он понял, что его равнодушие убило ее любовь к нему.

— Я же разрешил ей покупать все, что захочет, — раздраженно говорил он. — Я даже положил миллион на благотворительный счет, чтобы мы вместе им управляли. А чего она хотела? Я очень занят. Четыре дня в неделю я работаю на Манхэттене. Мне не до ужинов дома. Я же купил ей особняк на улице П. Думал, это поможет ей себя занять.

Этот мужчина не любил жену. Он любил свое представление о том, какой она должна быть. Узнав об измене, первые дни он буквально дымился от ярости.

— Я велел ей прекратить, иначе между нами все будет кончено. А она ответила: «Не кричи на меня». Но я не кричал. Я просто сказал, что перестану ее содержать, если она не бросит этого мерзавца.

Шок пациента объяснялся тем, что его отрицание реальности продолжало разбиваться об эту самую реальность. Вместо воображаемой жены настоящая жена то и дело давала о себе знать. С чего бы ей возражать против его желания ее контролировать? Ему казалось очевидным, что она должна подчиняться. Для него существовали только собственные мысли и желания. Он не мог понять, почему ей не нравилось в золотой клетке. Он не понимал, что она чувствовала себя не принцессой, а пленницей. В момент, когда правда обрушивается на нас, у нас есть выбор — впустить ее или продолжить лгать себе. Этот пациент выбрал второй путь.

— Она просто эгоистичная стерва. Она меня никогда не любила. Ее интересует только один человек — она сама. Я пытался донести до нее, что с ней не так, но она не захотела слушать.

Этот мужчина воспринимал свои ошибочные убеждения как прозрения. Он решил, что жена его не любит. Это якобы верное убеждение не давало ему увидеть факты. На самом деле жена жаждала его любви, но он любил не ее, а свое представление о ней.

Эти убеждения, называемые проекциями, кажутся истинными, потому что реальны: это реальность, которую мы отвергаем в себе и переносим на окружающих. Человеку, который склонен к самокритике, кажется, что все его критикуют. Тому, кто себя игнорирует, кажется, что все его игнорируют. Тому, кто не заботится о себе, кажется, что весь мир к нему безразличен. Но люди, на которых мы проецируем свою внутреннюю реальность, могут стать зеркалом, и, посмотрев в это зеркало, мы можем увидеть, узнать и принять все, что в себе отвергаем.

Если смотреть на мир исключительно из пузыря своих иллюзий, будет казаться, что со всеми «что-то не так». Человек, существующий в таком пузыре, склонен к осуждению, порицанию и непониманию окружающих, которые кажутся ему загадкой. Почему так происходит? Потому что люди не соответствуют нашим представлениям о том, какими они должны быть. Мы считаем, что они должны быть похожи на нас, хотеть того же, делать то же и думать так же. Мы хотим, чтобы люди были идеальными — и под «идеалом» имеется в виду идеальный клон себя.

Кто на самом деле был эгоистом в ситуации с моим пациентом и его неверной женой? Жена, эгоистично изменившая мужу, или муж, поглощенный только собой? Это она стерва или он мерзавец? Он никогда ее не любил. Он любил другого человека — человека из своих иллюзий, образ, который пытался ей навязать: «правильную» версию жены, как он ее представлял.

«С тобой что-то не так» на самом деле означает: «Я боюсь правды, которую ты во мне пробуждаешь». Как сказал один мой коллега, «правда исцеляет, но сначала будет чертовски больно». Неудивительно, что мы обвиняем других в своих же изъянах.

Неспособный взглянуть правде в глаза, мой пациент продолжал приписывать жене все качества, которыми обладал сам: эгоизм, отсутствие любви, предательство. Если бы он перестал ее обвинять, боль от осознания своих изъянов стала бы невыносимой.

Что, если окружающие, с которыми, по нашему мнению, «что-то не так», — на самом деле изгнанные аспекты нашей личности, ожидающие воссоединения с «я»? Что, если измена супруги была зеркалом, в котором муж должен был увидеть, что уже давно изменяет жене с работой? Позже, когда его жена извинилась за свое поведение, он продолжал осуждать ее. Он был слеп к ее попыткам до него достучаться. Означает ли его желание осуждать, а не слушать, что он любит свое осуждение, а не жену? А если так, может, она права, что искала любви в другом месте?

Даже когда она извинилась, он продолжал осуждать ее уязвимость, хотя на самом деле презирал за уязвимость себя — и измена ему на это указала. Представьте, если бы мы могли сказать: «С тобой все так, я ошибся, спасибо тебе, что указала мне на мое истинное “я”. На самом деле все, что я ненавижу в тебе, я отвергаю в себе». Но нет, вместо этого мы проецируем свои недостатки на окружающих.

Когда психотерапевт указывает на это во время сеансов, пациент переживает боль самоузнавания. Но стоит взглянуть в зеркало — то есть на другого человека, с которым «что-то не так», — и принять другого таким, какой он есть, как у нас появляется шанс вернуться к себе. Нам ошибочно кажется, что люди, с которыми «что-то не так», испытывают к нам те же чувства, которые пробуждают в нас. У нас есть выбор: мы можем продолжать видеть соринку в чужом глазу и не замечать бревно в своем. Или можем позволить «проблемным» людям вернуть нас к истинному «я».

«Взглянуть в глаза реальности» звучит заманчиво, но что, если реальность означает потерю работы, увольнение, болезнь, развод или смерть? Сталкиваясь с трудностями, мы часто начинаем верить, что сломлены, раздавлены, уничтожены. Но что в нас ломается? Что раздавлено? И что уничтожено? Прежде всего иллюзии. Надежды. Мечты. Мы смотрим в окно, и мир кажется нам прежним. Мы заглядываем в себя и видим разрушенные фантазии.

Когда фантазии рушатся, правда прорывается наружу. Мы считаем себя сломленными и несправедливо обманутыми жизнью, но мы еще здесь. Что сломано — мы сами или наше самовосприятие? Что умерло — мы сами или наши мечты? Нет ничего больнее, чем наблюдать за крушением иллюзий.

Рассмотрим историю пациента, который отрицал серьезность психического заболевания своей жены. Он продолжал надеяться, что у него «нормальная жена», которая вот-вот согласится на лечение, а не жена в психозе, отказывающаяся от всякой терапии. Когда его иллюзия треснула, но все еще не разрушилась окончательно, он всеми силами пытался ее восстановить. «Может, ей поможет телесная терапия?» — спрашивал он меня, позволяя отрицанию восторжествовать над опытом. Он думал, что предан жене, а на самом деле хранил преданность лишь своему желанию, чтобы она была «нормальной». Наконец осознав реальность, он заплакал.

Приведу цитату писателя Джеффа Фостера: «Разрушение всегда указывает на рождение некой более глубокой истины, поскольку разрушиться может лишь ложное. Правда не разрушается. Кто-то называет это “пробуждением”, кто-то — “самореализацией”»[2].

У другой моей пациентки были галлюцинации, что ее спальня движется. Чтобы прекратить это, она билась головой о стену. Она кричала, царапала себе руки до крови. Триггером для такого поведения стал уход мужа. Мир сдвинулся с привычной оси, и она не могла этому препятствовать. Но также не могла злиться на мужа, которого любила, поэтому перенаправила гнев на себя, на свою голову и руки.

— Я чувствую себя сломанной, — говорила она. — Я должна жить ради Лоры, нашей дочери, но если бы не она, я бы точно что-то сделала с собой. Я чувствую себя разбитой на осколки. — Ей казалось, что она разбилась, хотя на самом деле разбились ее иллюзии. Движущиеся стены, которые она видела в галлюцинациях, символизировали жизнь, которая всегда стремится вперед. В ее фантазиях жизнь должна была оставаться прежней, она отрицала поступательное движение. Но фантазия разрушилась о реальность, и включилось отрицание.

Когда наши желания разбиваются о факты жизни, некоторые могут попытаться покончить с собой, чтобы заглушить боль стремления к смерти, которое суицидолог Эдвин Шнейдман называл «психической болью»[3]. Переживая смерть мечты, человек может предпочесть физическую смерть болезненному перерождению, которое следует за процессом горевания.

Моей пациентке казалось, что она умирает, ее психика страдала все больше. Однако иллюзии пошатнулись, а значит, стало возможным проявление ее истинного «я». Даже когда нам кажется, что мы «ломаемся», этого на самом деле никогда не происходит. Ломаются лишь наши иллюзии, а отрицание и требования к окружающему миру не в состоянии их починить. Когда же рушится отрицание, человек испытывает горе и гнев. Но в этом костре эмоций сгораем не мы, а наши иллюзии.

Поскольку мы боимся потерять свои иллюзии, мы рассказываем своим друзьям истории о том, как с нами несправедливо поступили. Эти истории похожи на правду, потому что согласованы с нашей внутренней реальностью, но на самом деле они ложь, потому что исключают остальную реальность. Такие искажения кажутся очень привлекательными, ведь, игнорируя определенные факты, можно демонизировать кого угодно и представить любого человека как карикатуру, а вымышленную историю — как объективную реальность.

Людям, пережившим развод, хорошо знакомо это желание демонизировать бывшего супруга. Один мой пациент, мужчина, который годами унижал жену, пришел в ярость, когда она ушла от него после нескольких лет семейной психотерапии. Его жена, несмотря на свои изъяны, была терпеливой, любящей и преданной. Как только она ушла от него, он превратил ее в своем воображении во лгунью, изменщицу и трусиху. Он жаловался на нее всем подряд, перечисляя заученный список ее недостатков. Будто забыв, что у нее много достоинств, он говорил о ней как о добродетельной женщине, которая непостижимым образом однажды превратилась в ведьму. «Теперь я знаю, какая она на самом деле. Никто не видит того, что вижу я. Люди знают ее только с хорошей стороны и не подозревают, какая она настоящая. Она так хорошо это скрывает!» Он звонил друзьям и рассказывал о ее воображаемых преступлениях: «Вы кое-что должны знать».

Мы часто склонны упиваться демонизацией своих «обидчиков» и превращать их в карикатурные фигуры. Друзья и психотерапевты, в свою очередь, могут потакать нашей жалости к себе и участвовать в этом мазохистском празднике[4], где мы воспеваем свою позицию жертвы и сетуем, что жизнь сложилась не так, как мы себе представляли.

Мой пациент ждал, когда его обидчица-жена изменится, и впал в позицию жертвы. Но в результате сам загнал себя в ловушку, так как в этой ситуации измениться мог только он. Мы считаем себя жертвами, но не видим, что сами виноваты в своей жертвенной позиции. Мы склонны обвинять окружающих за вред, который причиняем себе сами, не замечая истинного виновника.

Пациент, который изводил жену, переиначил ситуацию и стал считать, что это она лгунья, изменщица и трусиха. Пытаясь сделать из нее своего клона, он лгал себе и ей. Мало того, унижая ее, он изменял ей с идеальным образом, а настоящую жену отвергал. Человек, который оскорбляет и унижает окружающих, всегда трус: он так боится жизни, что не принимает ее, а пытается запугать и уничтожить. Когда иллюзии мужа рухнули, он попытался сломить свою жену, но она вырвалась из его пузыря.

Психотерапевт всегда должен оспаривать жертвенную позицию пациента. Он не должен поддерживать его в стремлении представить окружающих карикатурными образами. Цель психотерапевта — указать на факты, которые пациент игнорирует. Когда мы смотрим фактам в лицо, а не зацикливаемся на иллюзиях, мы признаем, что у наших близких есть хорошие и плохие черты характера, как и у нас. Мы понимаем, что были не только жертвой, но и агрессором. Нам причиняли боль, и мы сами причиняли боль. Соблазн считать себя невинной жертвой очень велик, но безупречных, безгрешных и полностью невиновных людей не бывает.

Принимать жизнь такой, какая она есть, может быть непросто. Это приводит к разрушению иллюзий. Переносить боль, не убегая от нее, не объясняя и не оправдываясь, может только очень мужественный человек. В позиции жертвы мы просим у окружающих подтверждения собственной версии событий. Но чтобы узреть свое истинное «я», должны перестать рассказывать свою версию событий.

Сняв маску, человек чувствует себя уязвимым. Когда я помог одному из пациентов столкнуться с предметом избегания, он обвиняюще произнес: «Вы что, пытаетесь вывести меня на чистую воду?» Я ответил: «У меня есть для вас хорошая новость: я не могу этого сделать. Только вы можете вывести себя на чистую воду. Выбор за вами: хотите ли вы открыться себе и перестать жить вслепую?»

Решив все-таки открыться себе, этот пациент обнаружил, что люди всегда уязвимы. Маски, которые мы носим, воображаемы и невидимы. Мы пытаемся скрыть свое истинное «я», но другие люди все равно видят, какие мы на самом деле. Мы никогда не сможем отделиться от реальности. Единственное, что нам под силу, — спрятаться за завесой наших иллюзий. Отбросив маски, мы начинаем осознавать, что люди обуреваемы желаниями и эмоциями и все без исключения лгут себе.

Что мы узнаем в ходе сеансов психотерапии? Правду. Как мы ее узнаем? Путем принятия. Кто наш учитель? Текущая реальность. Правда хочет убедиться, что мы ее не игнорируем, поэтому посылает нам сигналы: тревогу, гнев, грусть, депрессию, хорошие и плохие отношения — все, что происходит в жизни. Когда нам трудно принять те или иные жизненные события, мы обращаемся за помощью. Или не обращаемся и ждем, что все решится «само».

Одна молодая женщина ждала, когда жизнь станет такой, как ей хочется. Она злилась, что начальник отказался ее повысить, и спросила меня:

— Это я тоже должна принять?

— Нет. Если вы не готовы, жизнь будет вас ждать.

— Я пока не готова.

— И долго вы хотите ждать?

Ожидание — волшебная палочка, с помощью которой мы надеемся подогнать жизнь под наши фантазии, но на самом деле должно быть наоборот: фантазии корректируются под текущую реальность, которая, как мы надеемся, сделает нашу жизнь лучше.

Переставая ждать, что жизнь изменится, мы сами начинаем меняться. Каждый жизненный кризис становится трещиной в защитных механизмах, пробуждает чувства и открывает скрытые измерения «я». Познав эти скрытые измерения, мы испытываем озарения, исходящие изнутри. Ныряя в глубины «я», мы лучше узнаем себя и обретаем мудрость, к которой давно стремились. Тогда перед нами встает выбор: отрицать или принять правду.

Человек делает этот выбор не раз в жизни, а каждую минуту. Однажды на сеансе я увидел слезы в глазах своего пациента и спросил:

— Что вы сейчас чувствуете?

— Я думаю о том…

— Нет, что вы чувствуете сейчас?

— Вчера я…

— Опишите свои чувства.

Он расплакался.

— Помню, когда умирал мой отец, все думали, что он нас не слышит, поэтому с ним не разговаривали. А я сел рядом и рассказал о вечеринке, на которой мы только что побывали. Он протянул руку и похлопал меня по плечу.

Этот мужчина внезапно понял, что отец, которого он ненавидел, любил его. Новое озарение пришло из глубин его существа. Мы боимся, что эти чувства, поднимающиеся из глубины, утащат нас на дно, и боимся не зря: они действительно затягивают нас в глубины «я», где находится источник всех знаний. Погрузившись в свое горе, мой пациент почувствовал не только любовь отца к себе, но и собственную любовь к отцу. Он ощутил, что был дорог ему.

Проживание эмоций превращает человека в призму. Проходящий через него спектр чувств преломляется, и возникает особая форма света — прозрение[5]. Прозрение пациента о его отце исходило не из головы, а от сердца.

Отказ от отрицания приводит к разрушению иллюзий, лавине новых эмоций и проявлению истинного «я», с которым мы пока еще незнакомы. Эмоции в данном случае — разновидность любви и приглашение принять себя такими, какие мы есть, чтобы все наносное рухнуло и проявилось истинное.

Если эмоции являются разновидностью любви, как быть с эмоциями, возникшими после травмы? Представьте, что вас переполняет тревога. Разве это имеет отношение к любви?

Одного человека схватили и пытали террористы; они изнасиловали и убили его жену на его глазах. Ему удалось бежать из страны, и он стал беженцем в далеком государстве. Он обратился за помощью, не в силах справиться со множеством симптомов.

Врачи перепробовали множество лекарств и методов терапии посттравматического синдрома. Но ничего не помогало, пока один психотерапевт не начал допытываться, на что указывает тревога. «Какие чувства провоцируют эту тревогу?» — спрашивал он. Эмоции нарастали, и наконец беженец раскрыл свою тайну.

После ужасного изнасилования и убийства жены он сбежал. Но прежде чем уехать из страны, кое-что сделал. Одержимый жаждой мести, он превратился из преследуемого в преследователя, нашел убийцу жены, избил до бессознательного состояния, связал и заживо содрал с него кожу.

Тревога этого пациента свидетельствовала не только о пережитой травме, но и о травме, которую он нанес другому человеку. Подвергнув пыткам своего мучителя, он опустился до уровня людей, которых ненавидел больше всего на свете. Результатом стали тревога, чувство вины и самобичевание — цена, которую он заплатил за месть.

Месть — пример работы магического мышления. Нам кажется, что мы избавимся от страданий, причинив такие же страдания нашим обидчикам. Но беженец не избавился от горя, сняв кожу с убийцы своей жены. Он лишь потерял свою человечность, содрав ее с себя, как кожу.

После случившегося ему пришлось нести двойную ношу: вину за пытки и боль, а также горе и беспомощность оттого, что он был вынужден смотреть, как страдает жена. Признавшись в своем преступлении психотерапевту, он взял на себя ответственность за совершенное убийство и пытки и признал свое горе, которого пытался избежать с помощью мести. Таким образом он вернул себе человечность.

Этот беженец надеялся вырвать боль из сердца, содрав кожу с убийцы. Испытывая боль, люди часто пытаются причинить ее другим: им кажется, что так они от нее избавятся. Но как бы нам ни хотелось «переложить» свою боль на другого человека, это невозможно. Наша жизнь по определению может быть только нашей, и горе, гнев, вина и иллюзии принадлежат только нам. А боль подталкивает нас к правде, которую мы боимся принять.

Почему мы лжем себе? Чтобы избежать чувств, возникающих при столкновении с реальностью.

Мы часто отвергаем правдивые факты жизни, избегая смотреть в лицо правде и ожидая, что фантазии станут реальностью. Другими словами, мы ждем, что реальное станет нереальным, и лжем себе о близких, нас самих и жизни в целом. Мы страдаем, потому что боремся с реальностью, но эту битву выиграть невозможно.

Мы не замечаем, как лжем себе. Именно поэтому нам нужен психотерапевт, который поможет увидеть ложь и ее последствия. Тогда мы сможем посмотреть в глаза правде, которую все это время избегали.

Освобождаясь от воображаемого, мы сталкиваемся с реальным. Приняв свои чувства и реальность такими, какие они есть, мы не только обнаруживаем свое истинное «я», но и начинаем видеть мир таким, какой он есть, и обретаем способность жить в этом мире среди открывшейся нам правды.

История пациента, чью жену изнасиловали и убили, а его самого пытали — исключительный пример чудовищных страданий. Не все примеры настолько ужасны, но это не значит, что они менее болезненны или вызывают меньше сочувствия. Каждая из этих историй — пример того, как психотерапия может освободить от вводящих в заблуждение иллюзий и призвать реальность в качестве надежного проводника.

Заболевая, человек понимает, что здоровье — дар, который можно потерять. Когда же смерть «крадет» нашу жизнь, мы понимаем, что нам на самом деле ничего не принадлежит. Тело, ум, жизнь, близкие — нам лишь кажется, что все это «наше», до тех пор, пока мы не испускаем последний вздох и не понимаем, что обладание — мираж. Потеря жизни избавляет от иллюзий и позволяет осознать, что в жизни все дается взаймы.

Утрата — это не хорошо и не плохо. Жизнь не интересует наше мнение о ней. Нам кажется, что жизнь должна соответствовать каким-то нашим требованиям, но она соответствует только собственным требованиям. С удивлением обнаруживая, что мир не такой, как нам хочется, мы осуждаем смерть за то, что она мешает нашей фантазии о жизни без потерь. Но сколько бы мы ни противились реальности, она всегда побеждает[6].

Однако потери — болезнь и смерть — не всегда приводят к разрушению иллюзий о жизни. Человек отрицающий считает смерть несправедливой и «неправильной». Он не принимает реальность и ждет, когда она исчезнет, а ее место займут фантазии. Пока мы продолжаем поддерживать их, жизнь проходит мимо. Мы ждем некоего фантастического будущего, но оно не наступает. Так жизненные потери усугубляются потерями, причина которых мы сами.

Смерть — часть реальности. Мы можем столкнуться с кончиной человека, брака, отношений, карьеры или мечты. По сути, любое желание рождает смерть, потому что желанию иметь то, чего нет, суждено умереть при столкновении с реальным миром. Желание постоянства сталкивается с непостоянством; желание бесконечности сталкивается с конечностью.

Одна моя пациентка жаждала любви своего брата, хотя тот систематически отвергал ее, кричал на нее и украл ее наследство. Не сумев добиться от него любви, она стала действовать через его дочь: навещала ее и заботилась о ней. Потом брат запретил ей эти посещения. Когда женщина лишилась последней надежды на теплые отношения с братом, эмоции выплеснулись наружу — горе переполнило ее, и она перестала отрицать реальность.

Почувствовала ли она облегчение, оплакав смерть своей мечты? Отношения с братом сохранились, просто не были такими, какими ей хотелось.

— Я никогда в жизни не плакала так сильно, как на прошлом сеансе. Это было очень больно, но я чувствую облегчение, — сказала она.

— Как думаете почему? — спросил я.

— Когда я выплакалась, я поняла, что могу посмотреть правде в глаза. Прежде я не осознавала, как сильно старалась этого избежать. В глубине души я догадывалась, что избегаю правды, но лишь на последнем сеансе осмелилась в этом себе признаться. Необходимость противиться правде исчезла. Мне стало легче.

Мы привязываемся к фантазиям о том, что нас должны любить, уважать и хотеть. Страдания вызваны не самими фантазиями, а нашей привязанностью к ним. Моя пациентка была привязана к своему желанию иметь любящего брата, но его не существовало. Столкнувшись с желанием покончить с жизнью, мы можем либо горевать, как эта пациентка, либо впасть в заблуждение, что жизнь ничего не стоит, хотя на самом деле это всего лишь игры нашего самовосприятия. Моя пациентка поняла, что ее любовь к племяннице имеет реальный вес, а ее мечта о том, чтобы стать любимой сестрой, всего лишь мечта. Она отгоревала потери, которые подкинула ей жизнь, и те, что навлекла на себя сама, отказываясь признавать, что ее брат такой, какой он есть.

Реальность часто разочаровывает, а фантазии соблазняют обещанием бесконечного счастья. Обращаясь к психотерапевту, мы скорбим, что эти соблазнительные мечты не сбылись. Избегая болезненных ощущений, мы игнорируем эмоциональную правду жизни и страдаем от всех сопутствующих симптомов такого избегания. Психотерапия помогает избавиться от привычки избегать эмоций и перестать жить в мире фантазий.

Мы ходим к психотерапевту, чтобы принять факты жизни и чувства, которые они провоцируют. При этом мы надеемся, что терапия поможет избавиться от страданий. И это возможно, но, сталкиваясь с потерей иллюзий, человек нередко встает на путь тайного протеста и выбирает смириться, но продолжать обижаться на жизнь.

Человек: «Я перестаю сопротивляться, но я все еще ненавижу тебя».

Реальность: «Не торопись. Не спеши. Ты можешь презирать меня сколько угодно. Некоторые занимаются этим всю жизнь».

Человек: «Ты несправедлива».

Реальность: «Справедливость существует лишь в твоих фантазиях. И ты еще удивляешься, когда вместо фантазии возникаю я. Думаешь, если будешь меня ненавидеть, я изменюсь и потерянные мечты вернутся? Нет, слишком поздно. Иллюзии уже разрушены. Когда будешь готов, можем провести церемонию похорон для твоего мертвого самовосприятия, которое уже лежит в гробу».

Трудно похоронить самовосприятие, которым человек так дорожит, особенно если он привык воспринимать себя как любимого, обожаемого, всегда правого или всегда одерживающего победу. Подобные представления о себе — тщательно продуманный костюм, за которым скрывается истинное «я». Жизнь лишает нас этого костюма, и мы горюем по нему, однако наша хитроумная психика не желает отпускать его и придумывает новую стратегию, позволяющую цепляться за прежнее самовосприятие: мы начинаем относиться к горю как к проблеме, которую нужно решить.

Однако горе не проблема, это путь. В процессе горевания человек капитулирует перед правдой, которая смывает ложное и оставляет лишь реальность. Горе — не что-то, что нужно преодолеть; это способ единения с реальностью. В этом единении даже не нужно делать усилий и отказываться от своих иллюзий, поскольку привязанность к фантазиям, ограждающим нас от реальной жизни, смывается слезами.

Примером целительной силы горя может служить один мой пациент, человек, склонный к саморазрушению и сжигавший за собой все мосты. Он пришел в психотерапию, когда его мир рухнул. Всю жизнь он саботировал себя и разрушил все серьезные отношения, которые у него были. Поняв, что он сам был этому виной, он сказал:

— Теперь мне нужно преодолеть этот стыд и чувство вины.

— А что, если это путь к исцелению? Стыд свидетельствует о том, что ты не оправдал собственных ожиданий.

— Это правда, — со слезами ответил он.

— Вина перед людьми, которых ты обидел, свидетельствует о том, что ты способен любить и благородная часть твоего «я» просит тебя к ней вернуться.

— Кажется, я никогда даже не пытался стать лучшей версией себя.

— Тебе не нужно преодолевать стыд или вину. Ты должен прожить их. Они показывают, кто ты на самом деле: человек за фасадом равнодушия.

Страдания этого пациента были вызваны не виной и стыдом, а ложью. Не сильные чувства ранят, а наше им сопротивление. Принимая жизнь такой, какая она есть, мы испытываем сильную боль. Когда умирают наши фантазии, нам кажется, что мы сами умираем, настолько болезненно проходит избавление от завесы между реальностью и «я». Но истинный покой обретается лишь в осознании правды, кто мы на самом деле.

На последующих сеансах психотерапии этот мужчина сожалел, что разрушил прежние отношения. Он осознал, что всю жизнь притворялся кем-то другим, был «фальшивкой», и поэтому никто не мог его полюбить. Оплакивая потери и испытывая вину за свою ложь, он сказал: «Вы вернули мне человечность. За это я буду вечно у вас в долгу». Но на самом деле я не возвращал ему человечность: она всегда была с ним, просто скрывалась под ложью.

Степень нашего страдания равна нашей удаленности от реальности. Мы в силах покончить со своими страданиями, устремившись к истине, но вместо этого все дальше убегаем от нее с помощью всевозможных подручных средств: еды, работы, зависимостей и секса. Однако эти привычки не настоящая зависимость — они лишь на нее указывают.

На самом деле мы зависимы от нежелания быть «здесь и сейчас». Мы не хотим испытывать чувства, обуревающие нас в текущий момент. Не хотим быть в настоящем, а желаем находиться в воображаемом прошлом или будущем.

Пациент, о котором я рассказывал ранее, — человек, убивший убийцу своей жены, — не хотел чувствовать то, что чувствовал, и помнить то, что помнил. Но его чувства и воспоминания оставались реальностью. Убив убийцу жены, он не вернул жену к жизни.

Мы подсаживаемся на воображаемый опыт «не я» и «не сейчас». Этой зависимостью страдают все без исключения — это всеобщая зависимость. Еда, интернет, секс, слава, работа, пристрастия — мы используем эти средства, чтобы уйти из реального мира в воображаемый, где, по нашему мнению, и должны находиться люди. Мы мечтаем об идеализированном прошлом или будущем, которых никогда не существовало. У нас не получается жить сегодняшним днем. Вместо того чтобы быть в настоящем, мы ждем желаемого настоящего.

Нам кажется, что если бы мы жили в другое время или в другом месте, то обрели бы внутренний покой, счастье и безмятежность. Стремление к «не я», «не здесь» и «не сейчас» лишает нас якоря. Мы пытаемся сбежать от текущего момента, стремясь к следующему, но текущий момент — единственное, что укореняет нас в реальности.

Мы постоянно стремимся оказаться в другом времени и месте или вести другой образ жизни, потому что нам кажется, что так мы станем полноценными — но мы уже полноценны. Сами того не осознавая, в гонке за своими желаниями мы убегаем от истинного «я». На самом деле мы бы почувствовали себя полноценными, если бы приняли свои чувства в текущий момент, но мы этого не хотим. Нам нужны лишь желания, и мы вечно смотрим в сторону желаний, а не вглубь себя. Мы отправляемся на поиски фантазий, и нам все время кажется, что желаемое где-то далеко, а ведь все, что нам нужно, — прямо здесь, у нас под носом.

Мы пытаемся убежать от того, что нам не нравится, оттолкнуть это и остановить, не понимая, что страх — это маяк. Луч страха высвечивает то, на что нам нужно обратить внимание: наше сопротивление. Приняв то, чего мы в себе боимся, мы объединяем внутреннее и внешнее «я».

Однако люди часто не хотят осознавать, что сопротивляются своим чувствам, и начинают сопротивляться людям, которые эти чувства вызывают. К примеру, мы можем сопротивляться партнерам, игнорировать их слова и ждать, когда они скажут то, что мы хотим услышать. Но нежелание видеть истинное «я» своего партнера часто приводит к реальному разводу.

Однажды ко мне пришел пациент, мужчина средних лет в бейсболке, обрезанных джинсах и сандалиях, и равнодушно сказал, что его жена хочет развестись. Много лет они пытались сохранить брак, ходили на личную и семейную терапию, но в конце концов она опустила руки, а он все еще хотел попробовать спасти брак.

— Не могу поверить, что она хочет развестись, — сказал он.

— А вам и не нужно в это верить, — ответил я. — Главное, что она в это верит.

— Не понимаю, почему она этого хочет.

— Вам необязательно понимать, почему она хочет развода. Достаточно знать, что она его хочет.

Он улыбнулся.

— Да, я знаю, но это кажется бессмысленным.

— Вам может так казаться. Но ваша жена видит смысл в разводе, и это главное.

— Я не хочу сдаваться.

— Возможно, время еще не пришло.

— Именно! Я хочу, чтобы у нас все-таки что-то получилось.

— Вы признаете, что это ваше желание, а не обоюдное?

На его лице промелькнула грусть. Он признался:

— Недавно мы с детьми отправились в поездку, и это было здорово. — Он замолчал. — Но «здорово» всего на день. — Он снова сделал паузу и улыбнулся. — Потом мы поссорились, и жена сказала: «Ты сердишься на меня, да?» А я ответил: «Я тебя ненавижу».

Его отрицание дало трещину, и он произнес:

— Вы, наверное, думаете, что я отрицаю реальность, но я правда не хочу сдаваться.

Если бы я прямо указал пациенту на его отрицание, я бы лишь укрепил его веру в свою ложь. Он не приблизился бы к пониманию своего отрицания. Я решил подыграть ему, стать зеркалом, чтобы он увидел свое отрицание во мне и сумел распознать его в себе.

— И верно, зачем сдаваться? Всегда можно сдаться — хоть на следующей неделе, хоть через месяц. А пока можно еще подождать.

Вздохнув, пациент признался:

— Да. Все-таки у нас дети, и она толком ничего не продумала.

— Учитывая, что у вас дети и она ничего толком не продумала, она все-таки попросила вас съехать еще в ноябре. Наверное, действительно надо подождать еще.

Тут улыбка стерлась с его лица, и он вздохнул.

— Несколько лет назад она решила, что больше не хочет заниматься со мной сексом. Сказала, что мы можем продолжать быть вместе, но секса больше не будет. А для меня секс очень важен.

— Что ж, она и сексом с вами не хочет заниматься, и даже хочет развода, но, наверное, стоит еще подождать.

— Но когда мы только познакомились, она была такой милой и заботливой…

— Ужасная потеря! В самом деле, зачем бросать милую девушку, которая когда-то вас любила.

Тут он покраснел и заплакал. А со слезами треснул фасад отрицания.

Перспектива развода причиняла боль моему пациенту, но причиной его истинных страданий было нежелание принять реальность. Он отрицал чувства супруги и тем самым продолжал разрушать свой брак. Вместо того чтобы прислушаться к жене, он прислушивался к своему желанию оставаться в браке. Неудивительно, что она захотела развестись, ведь он давно развелся с ее чувствами и словами и женился на своем отрицании. Возможно, жена захотела прекратить сексуальные отношения с ним именно потому, что он предпочел ей отрицание. Он хотел, чтобы его почти уже бывшая жена превратилась обратно в любящую, но это желание полностью вытеснило реальность. Наказывая жену за несоответствие своим фантазиям, он заставил ее стать женщиной из фантазий, давя на чувство вины. Она решила бросить его, потому что он уже бросил ее раньше: ушел к своей воображаемой жене из фантазий.

Когда он стал отрицать, что его жена на самом деле хотела с ним развестись, я мог бы с ним поспорить, но тогда между нами возник бы конфликт. Поэтому я решил стать для него зеркалом, и пациент ощутил конфликт между отрицанием и реальностью. В результате его боль просочилась наружу. Желание его жены развестись не исчезло лишь потому, что он закрыл глаза.

Была лишь одна ситуация, в которой жена могла передумать с ним разводиться: если бы он перестал игнорировать ее слова и чувства. Но зачем ей слушать его, если он сам слушал лишь свое отрицание? Он мог покончить со своими страданиями, посочувствовав ей, но ждал, что она станет другим человеком. Он не понимал, что его отношения с идеальным образом жены существовали лишь в его воображении.

Он отрицал реальность, чтобы избежать своих чувств по отношению к ней. К чему же это привело? Он игнорировал желание жены развестись, но это не помешало разводу.

Мы чаще всего бежим не от внешних проблем, а от эмоций. Не осознавая, что на самом деле страх вызывает то, что внутри, мы начинаем ошибочно бояться того, что снаружи. Мы пытаемся убежать от проблем методом «с глаз долой, из сердца вон», но жизнь повсюду следует за нами. Куда бы мы ни отправились, за нами тенью следуют чувства. Все внутреннее, от чего мы убегаем, тянется наружу и жаждет нашего одобрения. Но мы не тянемся навстречу своему истинному «я», а пытаемся скрыться от него, хотя надо бы спокойно посмотреть ему в глаза и позволить эмоциям себя преобразить.

Хотя психотерапию называют «разговорным методом», слова порой отвлекают от эмоций, с которыми нам нужно встретиться лицом к лицу[7]. Одна моя молодая пациентка на сеансе буквально тараторила всякий раз, когда я спрашивал ее об эмоциях. Я прервал ее и спросил, замечает ли она сама, что говорит очень быстро.

— Я всегда так говорю, — ответила она.

— Похоже, вы тараторите, чтобы не проговаривать тревогу и эмоции. А если отбросить слова, что вы чувствуете?

— Я не могу отбросить слова. Мне слишком многое нужно сказать.

— Понимаю. Но мы можем ненадолго сосредоточиться на вашем внутреннем мире и попробовать заметить чувства?

Она погрустнела и ответила:

— Я нервничаю.

— Какое скрытое чувство заставляет вас нервничать?

Тут она заплакала.

Стоит перестать говорить об эмоциях, как они поднимаются нам навстречу. Нам кажется, что исцеление еще далеко, но на самом деле оно содержится в текущем моменте — «сейчас», с которым мы не желаем соприкасаться и от которого бежим.

В гонке за обретением целостности мы о многом забываем. Деревья не спешат расти. Мы никогда не тянем за бутон, чтобы заставить его распуститься скорее. Цветок никогда не стремится меняться или «идти вперед». Он мирится с внутренним давлением жизни, которая заставляет лепестки раскрываться и формировать цветок. Случалось ли вам ставить в вазу одну красивую розу и несколько раз в день наблюдать, как она постепенно увядает? Роза меняется, но не теряет своей красоты, даже когда опадает последний лепесток.

Человек сложнее цветка. Эмоции всегда указывают на наше истинное «я», и если мы их отвергаем, то «отрезаем» себя от своих глубин. Непонятно, откуда возникает чувство утраты. Если мы решаем не избегать дискомфорта, вызванного эмоциями, за словами, оправданиями и объяснениями можно разглядеть истинное «я». Мы не знаем, каким оно окажется, но важно просто наблюдать и не сопротивляться его проявлению.

Что происходит, когда мы открываемся другому человеку? Мы не можем знать, каким будет наше «я» и наши отношения; не можем предсказать, как сложится жизнь. Может ли человек оставаться в неведении о том, кем станет?

Чтобы исцелиться, необходимо принять страх открыться незнакомому человеку и страх стать собой. Люди приходят к психотерапевту, чтобы раскрыться, измениться и выяснить, кто они на самом деле под маской убеждений, впитанных от окружающих, убеждений, в которые мы верили и которым следовали, возможно неосознанно. Не только ход психотерапии и ее результат неизвестны; сами люди — неизведанная территория, которую никто никогда не исследовал и не раскрывал ее потенциал.

Неприятие эмоций и истинного «я» кажется спасительным, хотя на самом деле делает хуже. Самая большая зависимость — фантазийное «я», фантазии об окружающих и вымышленные чувства. К счастью для нас, жизнь всегда находит себе дорогу. Каждый день она дает о себе знать, провоцируя эмоции и сопротивление реальности. Реальность хочет, чтобы мы ее признали и наш внутренний мир воссоединился с внешним.

Нечто похожее делает и психотерапевт. Он спрашивает: «Готовы ли вы столкнуться со своим истинным “я” и принять его, чтобы исцелиться?»

«Но я не хочу быть собой, — отвечаем мы. — Я зависим от своего фантазийного “я”».

«Проблема не в зависимости, — говорит психотерапевт. — Смиритесь, что зависимы, и это станет шагом на пути к долгожданной целостности».

«Но я надеялся избавиться от зависимости».

«Нет. Вы надеялись избавиться от истинного “я” и объективной реальности, но они с вами навсегда. Вы с ними не “разведетесь”».

Есть лишь один способ систематически отвергать внутреннюю и внешнюю реальность: лгать себе. Эта ложь отличается от других, она универсальна, и мы ее не замечаем, ведь она служит защитным механизмом. По определению психоаналитика Дональда Мельтцера, защитный механизм — это ложь, которую человек внушает себе, чтобы избежать боли[8].

Одна моя клиентка, которой изменил муж, говорила: «Он не должен был этого делать!» (То есть реальность не должна быть такой, какая есть. Это ложь.) Другой пациент, которого в детстве избивал отец, сказал: «Я рад, что мой отец меня бил. Я это заслужил». (Это тоже ложь: пациент притворяется, что существует только любовь к отцу, а гнева нет.)

Пациентка, от которой ушел муж, повторяла, что он вернется. (Ложь: если отвергать реальность, она не исчезнет.)

Другая моя пациентка дистанцировалась от людей и отношений и страдала от одиночества, изоляции и депрессии. Я спросил ее: «Что вы чувствуете к мужу, который вам изменил?» — «Я ничего не чувствую», — ответила она.

Сама того не понимая, она лгала себе и мне. Мог ли я найти общий язык с «пустым» человеком, который не чувствует ничего? Следовало ли мне указать, что эта пациентка прячется за маской «ничегонечувствования»? Верил ли я в ее ложь? Пережив сильную боль, люди часто притворяются, что ничего не чувствуют, хотя на самом деле их переполняют эмоции. Не стоит осуждать других людей за то, что они скрывают чувства.

Эта пациентка притворялась «пустой» и предлагала мне посочувствовать человеку, который ничего не чувствует, и отношениям, в которых ничего не происходит. Как психотерапевт (или если бы я был ее другом), я мог лишь указать ей на очевидный факт: она врет. У нее были чувства, потому что не бывает «пустых» людей. Она просто прятала их от окружающих. Почему?

В детстве мы скрываем внутренние переживания, так как зависим от родителей, которым не можем сказать правду[9].

Когда мы делимся эмоцией, то говорим правду о том, что испытываем в данный момент. Если родитель реагирует на проявление эмоций гневом или тревогой, ребенок учится скрывать чувства, чтобы уменьшить тревогу родителей и сохранить отношения. Моя пациентка научилась притворяться, что у нее исчезли все чувства, и достигла совершенства в искусстве прятаться под маской. Осталась лишь одна проблема: подавленные чувства не исчезают.

В прошлом близкие отношения всегда приносили этой пациентке боль. Мать была к ней равнодушна, и в ответ пациентка дистанцировалась от своих чувств и от меня. Но ее проблема — равнодушие — также оказалась даром, ведь в настоящем именно она указала на боль, причиненную в прошлом. Препятствия на пути к принятию истинного «я» обнажают раны, которые становятся предметом терапии.

Моя пациентка рассчитывала, что я удовлетворюсь «пустыми» отношениями, которыми ей самой пришлось удовлетвориться в детстве. Но если бы я согласился, что она «ничего не чувствует», у нас не сложилось бы психотерапевтических отношений. Я отказался вступать с ней в «никакие» отношения и взамен предложил отношения, которые исцеляют.

Когда она сказала, что ничего не чувствует, я ответил:

— Вы говорите, что ничего не чувствуете, тем самым предлагая мне общаться с «пустой» пациенткой. Но тогда наши отношения тоже будут пустыми. Вы воздвигли между нами стену. Какие чувства ко мне заставили вас построить этот барьер?

— Я не уверена, что хочу с вами работать.

Она пригрозила уйти, если я буду с ней честен, поступив в точности как ее мать в детстве. Услышав ее угрозу, я ответил:

— Похоже, вы все-таки что-то чувствуете, ведь реагируете на мои слова. Что вы испытываете по отношению ко мне?

Когда мы пытаемся честно общаться с людьми, а в ответ нам угрожают, мы можем согласиться с их ложью, чтобы избежать конфликта. Однако, поддерживая ложь, мы вступаем в конфликт с правдой, хотя все должно быть наоборот: ложь человека должна конфликтовать с реальностью.

Соглашаясь с чужой ложью, мы, по сути, отказываемся общаться с человеком, который лжет (с его истинным, а не ложным «я»).

Итак, я не оставлял попытки выяснить, что все-таки чувствует моя пациентка, и она ответила:

— Не думаю, что у меня есть эмоции. Я, конечно, могу выкинуть что-нибудь, но это не по-настоящему.

— Ах так. Значит, вы предлагаете мне посочувствовать воображаемому человеку и вступить с ним в воображаемые психотерапевтические отношения. Это и есть барьер между нами. Какая же эмоция заставляет вас возвести эту стену и спрятаться за «это все не по-настоящему»?

В процессе психотерапии мы часто обнаруживаем усвоенную в детстве установку: «Соври, и я тебя полюблю. Скажи правду, и я тебя брошу». Родители могут выражать эту установку словами, а если не словами, то действиями. В ответ ребенок может пожертвовать цельностью «я», честностью и даже здравомыслием ради любви родителей, которая необходима ему для выживания. Многие из нас всю жизнь несут в себе эту разрушительную установку.

Как психотерапевт или друг, я считаю своим долгом внушить человеку другую установку: «Поскольку вы мне небезразличны, я буду честен. Если вы начнете стыдить меня за мою честность, то это лишь потому, что стыдно вам. Вы станете обвинять меня, что я причиняю вам боль, но на самом деле ложь причиняет намного больше страданий. Истина, будучи пищей для души, никогда не сможет навредить; ложь, скрывающая истинное “я”, отравляет душу»[10].

Все люди лгут. Когда мы решаем подпустить к себе человека, перед нами встает выбор, старый как мир: «Могу я поделиться с тобой тем, что не вынесли другие, или лучше скрывать истинные чувства?» В прошлом всем нам приходилось жить во лжи. Психотерапевт призывает нас отказаться от нее и вместе открыться правде.

Мы пытаемся убежать от чувств, но сбежать от себя невозможно. Нельзя также убежать от «здесь и сейчас» — разве что с помощью воображения. Но когда речь заходит о любви и ее утрате, воображаемая любовь может оказаться очень заманчивой.

Ко мне обратился пациент, который никак не мог забыть свою бывшую.

— Я осознаю, что мысли о ней причиняют боль, но все время жду, что она вернется. Мне сложно смириться, что я ей больше не нужен. — Он помолчал и добавил: — Наверное, это зависимость.

Да, он действительно страдал зависимостью, но не от своей бывшей подруги, а от отрицания. Он мог бы признать, что она его бросила. Но он предпочел взаимодействовать не с реальностью, а с фантазией: «Возможно, она еще вернется». Чтобы справиться с неприятными эмоциями из-за расставания, он отрицал случившееся и пытался жить в мире фантазий.

Объектом его зависимости была не его бывшая подруга. Ее уже не существовало в его жизни. Он был зависим от фантазии, рисуя в воображении женщину, готовую взять свои слова обратно, отказаться от своих поступков и зажить долго и счастливо с мужчиной, которого она сама бросила.

— Я хочу, чтобы она вернулась, — сказал мой пациент.

— Вы хотите, чтобы девушка, которая от вас ушла, вернулась. А кто не хочет? Зачем расставаться с этой фантазией?

— Я знаю, что, если буду продолжать в том же духе, ничего хорошего не выйдет.

Чтобы помочь пациенту осознать прореху в его логике, я разыграл ситуацию так, чтобы он увидел и услышал себя со стороны.

— Если вы будете цепляться за человека, который вас отверг, возможно, ей надоест вас отвергать и она вас примет? Так вы рассуждаете? Почему же это плохо?

— Я не хочу ждать, пока это случится. Но ничего не могу с собой поделать.

— Вы не можете не хотеть воображаемую подругу из своих фантазий, которую придумали на замену отвергнувшей вас подруге. Вам важно любить ее, хотя она вас отвергает. Вы можете это принять?

— Хочу продолжать надеяться, что есть малейший шанс и она все еще меня хочет.

— То есть вы хотите продолжать надеяться, что она превратится в кого-то другого.

— Я вспоминаю, как все было хорошо, и мне больно.

— Нет. Эти воспоминания подтверждают, что вы ждете женщину, которая вас бросила. Боль причиняет ожидание, а не сами воспоминания.

Когда подруга моего пациента его отвергла, он отверг факты и ждал, что она вернется. Если ждать, пока вселенная все сделает по-нашему, можно и не дождаться. Мой пациент стоял на обочине, подняв большой палец вверх, наблюдал, как жизнь проносится мимо, и ждал несбыточную мечту. «Реальность болезненна, но отрицание опасно»[11]. В ожидании «желаемой» жизни мы рискуем потерять жизнь настоящую. Столкнувшись с реальностью утраты, мы можем отгоревать былое и открыться тому, что осталось.

Фантазии ослепляют нас и заставляют верить, что факты жизни могут измениться. Мой пациент был зависим не от любви, а от подруги из своего воображения, которая умела брать свои слова обратно, обращала время вспять и возвращала жизнь, полную безмятежной любви. Он никак не мог слезть с иглы отрицания.

Но отрицание довольно бесполезно. Можно сколько угодно отрицать происходящее, но ничего не изменится. Почему? Потому что отрицание — это мысль. Способна ли мысль заменить реальность и заставить факты исчезнуть? Иногда людям кажется, что это возможно, и они пробуют, особенно если речь идет о ситуации наподобие описанной далее, где муж использовал свою жену.

Моя пациентка злилась на мужа, поскольку он перестал давать ей деньги и не носил обручальное кольцо. Она призналась, что хочет снова поднять тему денег, хотя говорила с ним об этом много раз и ничего не менялось.

— Понимаю. То есть вы считаете, что безнадежно снова поднимать с ним тему денег?

— Да я просто поверить не могу, что он живет за мой счет!

— Что ж, бывает. Необязательно верить во что-то, чтобы это существовало.

— Не понимаю.

— Не понимаете, что реально, а что нет?

— Я продолжаю надеяться, что он изменится.

— То есть продолжаете надеяться, что изменится реальность.

— Разве он не обязан обеспечивать детей?

— То есть вы считаете, что он обязан быть таким, каким вы хотите его видеть?

— Было бы неплохо!

— Ну да. Жаль, что это не так. Тут есть два варианта: злиться, что чего-то нет, или пойти другим путем. Если вы откажетесь идти прежним путем, это не значит, что вы предали себя или жизнь. Вы просто пойдете другим путем.

— Понимаю. Я должна взглянуть в глаза реальности.

Надежда, что реальное станет нереальным, зовется отрицанием. Жизнь рушит иллюзии и показывает, что противиться фактам бесполезно. Моя пациентка не была безнадежной, как и ее муж. Но она безнадежно заблуждалась. Не нужно отказываться от человека или от себя; нужно лишь отказаться от безнадежной фантазии. Это положит конец страданиям. Моя пациентка должна была перестать ждать, когда же ее муж превратится в мужа из ее воображения, — лишь тогда она перестала бы страдать.

Мы надеемся, что жизнь сложится в соответствии с нашим сценарием, и злимся, когда этого не происходит. Нас ждет болезненное осознание: жизнь течет по собственному сценарию. Смирившись, что наши желания — не что иное, как фантазия, мы достигаем «оптимальной безнадежности»: осознаем, что бесполезно ждать, пока истинное станет ложным.

Отвергая воображаемые дары иллюзий, мы открываемся истинным дарам жизни. Философ Эрнст Блох говорил, что подлинная надежда возникает, когда мы обретаем то, что всегда стремилось нам открыться[12]. Поворачиваясь лицом к реальности, мы можем надеяться на реально возможное. В этот момент расширяются его границы. Однако не надежда этому причина. Надежда лишь приоткрывает обширный мир за пределами наших фантазий: внутреннее пространство, о котором мы забыли.

Психотерапевт помогает увидеть ложь, внушающую ошибочное убеждение, что надежды нет. В процессе психотерапии мы учимся видеть реальность, стремиться к ней и возвращать себе надежду. Сходя с пути отрицания, мы ступаем на путь реальных возможностей. Чтобы обрести реальную надежду, мы должны отказаться от безнадежных фантазий.

Люди часто не хотят мириться с реальностью и отказываться от иллюзий и просят жизнь «подождать», пока у них будут силы с ней справиться. Например, часто можно услышать фразы вроде «Я так больше не могу», «Я не готов», «Этого не должно было случиться».

Один мой пациент, бизнесмен, пришел ко мне и начал возмущаться:

— Это просто невыносимо! Она [его жена] сделала это нарочно и намеренно поступила плохо! — Он игнорировал жену и ее жалобы, и в итоге она ему изменила.

Мы говорим «это невыносимо», но как-то выносим «это». На самом деле «это невыносимо» означает «я не хочу это выносить». А кто хочет?

Иногда кажется, что жизнь восстает против нас. Но мы тоже часть жизни, следовательно, мы не можем от нее отделиться. Жизнь включает в том числе и нас. А вот что она не включает, так это убеждение, что все должно складываться по нашему сценарию.

Жизнь не подчиняется нашим приказам, поэтому наши убеждения всегда в проигрыше. И это может казаться «невыносимым», но это не так. Если наши убеждения ежедневно рушатся под натиском жизни, нам повезло. При этом нам может ошибочно казаться, что разрушаемся мы, а не фантазии, маскирующиеся под нашу сущность, но, когда они растворятся в небытии, мы поймем, что все иначе.

Лучшие в мире разрушители иллюзий — дети, не оправдавшие надежд. Одна моя пациентка, мать, не смогла защитить сына от жестокости отца. Позже сын начал шантажировать ее и требовать финансовой поддержки, утверждая, что в его проблемах виновата она. Он давил на нее, она не выдерживала натиск и давала ему деньги. Я обратил ее внимание, что это шантаж и она пытается купить прощение сына, а попытки «купить мир» приводят лишь к новой войне.

— Меня это убивает, — сказала она.

— Нет, — ответил я. — Это убивает ваши иллюзии.

Она кивнула, поджала губы и расплакалась.

— Но я не хочу, чтобы наши отношения пострадали.

— Разве может пострадать то, чего больше нет?

Эта женщина общалась с воображаемым сыном из своих фантазий, а не с настоящим сыном. Она хотела, чтобы он видел перед собой ее, а не проекцию, которой она для него являлась. В его глазах она была плохим человеком, заслуживающим вечных страданий и обязанным до конца жизни выплачивать ему компенсации. Моя пациентка боялась, что это навредит их «хорошим отношениям», которых между ними не существовало уже несколько десятков лет. Сын видел в матери проекцию, и мать видела в сыне проекцию, мечтая о любящем сыне, который когда-то у нее был.

Избавляясь от иллюзий, мы обретаем способность жить в согласии с правдой, которой боялись. Когда эта женщина перестала ждать своего воображаемого сына, она перестала пытаться купить его любовь и полюбила настоящего сына. Шантажу пришел конец.

Однако несбывшиеся надежды не хотят умирать легко, и, прежде чем это произойдет, человек обычно устраивает еще одну акцию протеста, спрашивая себя: «Ну почему это происходит?» На самом деле это означает: «Почему реальность случается со мной?» В ответ жизнь шепчет: «А почему бы и нет? Я же случаюсь со всеми остальными. Ничего личного».

Возьмем, к примеру, меня. Раньше я говорил: «Я никогда не болею». А потом мне диагностировали рак. Фантазия, ранее воспринимавшаяся как факт, разбилась в прах. Но я не разбился: пострадали лишь мои иллюзии. Опухоль не спрашивала моего разрешения, прежде чем начать расти.

«Я не понимаю, почему это происходит», — говорим мы. И это нормально. Мы и не должны понимать, почему что-то происходит. Все происходит независимо от нашего понимания. Игнорируя факты, мы пытаемся торговаться со вселенной, надеясь, что жизнь скажет: «Ах, ты не понимаешь, почему так происходит? Ладно, я подожду, пока ты поймешь».

Другой пример сопротивления фактам — когда один супруг отказывается понимать другого и просит его «объясниться», но сам не считает нужным объяснять свое поведение. Так, раздраженная жена спрашивает мужа: «Почему ты тратишь так много времени на онлайн-шахматы?» — «Я люблю шахматы», — отвечает он. «Но это же бессмысленно. Это пустая трата времени. Это непродуктивно». — «Послушай. Я сделал все дела по дому. У меня свободное время. Я люблю шахматы. Что еще мне сделать, чтобы ты от меня отстала?» — «Ты должен объяснить, почему стоит тратить на это свое время».

Однако в обязанности мужа не входит убеждать жену, почему ему нравится то, что не нравится ей. Жена пыталась давить на мужа, так как не понимала его и надеялась, что он скажет: «Ты меня не понимаешь? Хорошо. Я перестану быть собой, пока ты не поймешь, почему я имею право быть непохожим на тебя».

По сути, жена спрашивала: «Как я могу манипуляциями заставить тебя хотеть того же, чего хочу я? Если я смогу доминировать над тобой, это решит все мои проблемы». Эта стратегия всегда оказывается проигрышной, потому что не бывает двух абсолютно одинаковых людей. Мы хотим изъять из целого человека те части, которые нам не нравятся, но без них он уже не будет целым.

Наши супруги не станут в чем-то ущемлять себя, чтобы соответствовать нашим ожиданиям, и не станут стараться стать человеком из наших фантазий. Почему? Реальность включает в себя все, в том числе наши фантазии; фантазии, напротив, исключают реальность. Мы не осознаем, что хотим изменить факт жизни, который продолжит существовать, хотим мы этого или нет, — например, факт, что муж любит шахматы. Мы слишком верны своим фантазиям и избегаем встречи с текущей реальностью.

Моя пациентка постоянно ссорилась со своим бездельником-мужем, который отказывался искать работу. Долгие годы она ругала его за поведение. Она даже втайне гордилась, что «отстаивает интересы» дочерей. Но чего она добилась? Своим примером она показала дочерям, что можно оставаться с партнером, который игнорирует твои потребности, ждать, пока он изменится, жаловаться, что он не меняется, и гордиться своим выбором страдать и позицией героини-мазохистки. Мы требуем от людей и жизни измениться и стать такими, какими нам хочется, и они действительно меняются. Но меняются по-своему, а не по-нашему. Когда они меняются не так, как мы хотим, наши иллюзии рушатся, но некоторые люди, напротив, начинают еще более усердно за них цепляться. Разрушение иллюзий всегда приносит боль.

Чтобы пережить утрату мечты, не нужно быть сильными. Нужно просто ничего не делать и ждать, пока ложь сгорит в огне правды[13]. Надежды, мысли, установки — костер реальности сожжет их все.

Каждый человек стремится контролировать реальность, но одна волна не в силах поменять направление реки. Волна разбивается о берег, а река как текла, так и течет.

Мы пытаемся отвергать реальность, но реальность никогда не отвергает нас. Она всегда раскрывает для нас объятия, хотя мы пытаемся из них выпутаться. Возможно ли не сопротивляться этим объятиям и обнять жизнь в ответ?

Принятие реальности всегда несет страдания. Такова неизбежность. Каждый из нас неизбежно потеряет все, чем обладает, и всех, кого любит, в момент смерти или еще раньше.

Но страдать или нет — выбор. Переживая утраты, мы можем использовать защитные механизмы и лгать себе, чтобы избежать боли, которую приносит жизнь. Проблема в том, что защитные механизмы — наши способы избегания реальности — причиняют еще больше страданий. Мы отвергаем происходящее и возникающие в результате чувства: «Я не злюсь, я просто разочарован», «Это невероятно!», «Она это несерьезно». При этом жизнь легко просачивается сквозь трещины в защитных механизмах.

Помните пациентку, страдавшую галлюцинациями, которую бросил муж? Пережить его предательство и причиненную им боль оказалось легче всего. Позже в ходе психотерапии мы выяснили, что она в течение многих лет жаловалась на его обращение, но все это время ждала, что он изменится.

Сложнее всего оказалось смириться с тем, что она годами его отталкивала и обвиняла, что он не такой, каким она хотела его видеть. На самом деле все эти годы она была замужем не за ним, а за своим представлением о нем. Можно сказать, она развелась с ним много лет назад, сама того не осознавая. Она ждала, что он изменится, ущемляла себя и наказывала, называя это «верностью». Но так и не поняла, что верность фантазиям была предательством по отношению к себе.

Сначала ей казалось, что он был с ней жесток. Потом она поняла, что сама была жестока к нему и к себе. Теперь ей предстояло принять факты: да, он бросил ее, но она еще раньше бросила его, себя и свои чувства.

Трудно взять на себя ответственность за жизнь, которую мы себе создали, ведь гораздо проще играть роль жертвы и утверждать, что это «они» во всем виноваты. Жертвенная позиция заманчива, как пение сирен — сладкозвучное, чистое, праведное. Оно выманивает нас из вод реальности и заставляет шагнуть в иное, вымышленное измерение, где другие люди плохие, а мы хорошие и все предельно ясно. Погрузившись в свои фантазии, мы не понимаем, кем стали: всего лишь сосудом для иллюзий.

Жертвенная позиция обнадеживает и утешает: мы же знаем, что сделали «они», почему «они» это сделали и как все должно было быть в нашем идеальном сценарии. Все эти «знания», кажущиеся простыми, истинными и очевидными, всего лишь наши предположения и действуют только в пределах мира фантазий, который существует в нашей голове, и больше нигде. Говорят, чужая душа — потемки. Это чистая правда. Поскольку наше понимание других людей всегда неполно и пристрастно, «знание» — всегда ложь, щепка, маскирующаяся под дерево.

Фантазируя, как все «должно быть», мы отдаем приказы вселенной. Мы указываем окружающим, какими они должны быть, но вселенная никогда этого не замечает; у нее свой путь, и мы не можем на него повлиять. Наши «должно быть» — фантазии об «идеальной жизни» — то и дело спотыкаются о жизнь.

Ожидая, что все сложится так, как нам хочется, а не так, как распорядится жизнь, мы ощущаем себя жертвами реальности, не осознавая, что мы сами творцы своих страданий. Ко мне пришла пациентка в депрессии, которая злилась на мужа и называла его бесчувственным и жестоким человеком, совсем не думающим о ней. Я попросил привести пример. Сквозь слезы она рассказала, как во время полового акта муж причинил ей мучительную боль. Я в ужасе расспросил подробности и испытал еще более сильный шок: оказывается, муж попросил разрешения это сделать, и она разрешила.

— Это было очень больно, — сказала она.

— Он причинил вам боль. Это правда?

— Да. Я же вам сказала.

— Позвольте взглянуть на ситуацию с другой стороны.

— Попробуйте.

— Он же не сделал это без разрешения?

— Нет.

— И вы могли бы не разрешать ему это делать, но вы разрешили.

— Он не хотел услышать «нет».

— Ясно. Он не хотел услышать «нет», и поэтому вы сказали «нет» себе.

— Хм.

— Вы разрешили ему сделать вам больно. По сути, вы сами жестоко обошлись с собой, сказав ему, что это можно сделать, а теперь вините его в собственном выборе. Понимаете, к чему я клоню?

— Об этом я не подумала.

— Если рассуждать с этой позиции, скажите, что вы почувствовали, когда муж попросил у вас разрешения сделать вам больно?

— Мне это не понравилось.

— Но что вы почувствовали? По отношению к нему?

— Я разозлилась.

— Вы разозлились на него и, чтобы справиться с этой злостью, перенаправили ее на себя и разрешили ему причинить себе боль.

— Я забыла, что злилась на него.

— Верно. Вы разозлились на него, потом забыли об этом и перенаправили злость на себя, позволив ему причинить вам боль. Можно сказать, вы предложили ему наказать вас за то, что злились на него.

— А потом предложила еще и раскритиковать ужин, который приготовила?

— Да. Вы предложили ему снова наказать вас за злость. А теперь скажите, кто проявляет к вам жестокость — муж или вы сами?

Пациентка считала мужа жестоким человеком и хотела, чтобы он стал более чутким и думал о ее потребностях. При этом она не запрещала ему причинять ей боль, то есть на самом деле была жестока и бесчувственна по отношению к себе и сама не думала о своих потребностях. Встав на позицию жертвы, она требовала от него любви, но отказывалась любить себя. Эта стратегия была обречена на провал, потому что любовь мужа никогда не смогла бы затмить ее ненависть к себе.

С крушением воображаемого образа жертвы мы понимаем, что главный агрессор — мы сами. За обнаружением истины следует неизбежное горевание.

Однако, вместо того чтобы отказаться от своих фантазий, мы порой ошибаемся и отказываемся от жизни. Моя пациентка, находившаяся в абьюзивных отношениях, спросила меня:

— Значит, мне надо бросить мужа?

— Нет, но вы должны перестать себя наказывать.

— То есть я должна измениться?

— Вопрос не в том, должны ли вы измениться, а в том, хотите ли вы этого.

В слове «должен» заложено скрытое насилие, внутренняя установка делать то, чего мы не хотим, чувствовать то, чего мы не чувствуем, и быть теми, кем мы не являемся. Лучшее, что мы можем сделать в такой ситуации, — признать, что нам хочется отвергнуть реальность и уцепиться за свои иллюзии.

«Цепляние за иллюзии» способно принимать разные формы. Например, человек может требовать от супруга, чтобы тот соответствовал его фантазиям. Одна пациентка, состоящая во втором браке, жаловалась на привычку мужа смотреть телевизор, покупать DVD-диски и тратить время на волонтерскую деятельность. Она признавала, что он хороший муж, но продолжала пытаться убедить его, что подобное хобби — это «неправильно». Они постоянно ссорились, и наконец муж пригрозил разводом, снова сделав то, что «не должен» был делать.

— Как мне убедить его, что неправильно все выходные смотреть футбол?

— А почему ему не должно нравиться то, что нравится? Если он любит смотреть футбол, что в этом «неправильного»?

— Вы смотрите футбол?

— Нет. Но почему ему не может нравиться футбол? Ведь это факт, что он ему нравится.

— Потому что это пустая трата времени.

— Кто это сказал?

— Я.

— Ясно. Что ж, если вы считаете это пустой тратой времени, так и не смотрите футбол. А раз ему это приносит удовольствие, пусть смотрит.

— Но я не выношу, когда он смотрит футбол!

— Тогда, возможно, ваш муж прав. Если вы не выносите его таким, какой он есть, вам стоит отпустить его, чтобы он мог найти женщину, которая полюбит его таким, какой он есть.

— Ну все, я так больше не могу.

— Естественно. Выбор за вами: или вы отказываетесь хотеть мужчину, который хочет того же, что и вы, или отказываетесь от мужа. В любом случае избежать развода не получится. Либо вы разводитесь со своими фантазиями о муже, у которого с вами одинаковые интересы, либо он разводится с вами, потому что, готов поспорить, другая женщина полюбит его, несмотря на желание смотреть футбол по воскресеньям.

Эта пациентка хотела контролировать мужа и подогнать его под образ в своем сознании. Но мы не можем контролировать реальность, а реальность никогда не соответствует картинам из нашего воображения. Отказываясь от фантазий, мы соединяемся с текущей реальностью. Пока этого не произойдет, сопротивление будет причинять страдания, а внутренний голос шептать: «Ты заблудился в фантазиях, возвращайся домой».

Вместо того чтобы признать горькую правду, мы часто пытаемся от нее избавиться. Несколько лет назад за ужином одна моя знакомая спросила своего мужа и нас с женой: «Если бы вы могли получить что угодно, о чем бы вы попросили?» Мы задумались и рассказали о своих желаниях. А когда подошла ее очередь, она сказала: «А мне ни к чему эти танцы на столах, я прошла психоанализ».

Сначала я был озадачен ее комментарием, а потом понял, что она имела в виду. Она отказывалась играть в игру, которую сама затеяла. Мы раскрыли свои желания, а она — нет. Ее дальнейшие объяснения обнаружили тревожную правду: похоже, она считала, что психоанализ избавил ее от неврозов, заменив прежнюю личность новой. У нас были желания, а у нее их якобы не было. Я разозлился, что она таким образом нас подставила, а ее стремление освободиться от желаний меня откровенно встревожило.

Эта женщина считала, что для того, чтобы стать такой, как ей хочется, она должна освободиться от прежнего «я». В некотором роде она была моей сестрой по несчастью, ведь я хотел от психотерапии того же, но с точностью до наоборот. Я считал, что мы должны отказаться от всех желаемых «я» и сосредоточиться на истинном «я», которое уже есть.

Хотя терапевты иногда рассматривают психотерапию как «технику», слово «психология» изначально означало «изучение души». Почему же изучение души обернулось для моей знакомой неприятием души? Она не понимала, что для исцеления мы должны принять свой внутренний хаос, а не искоренять его.

Если мужчина признается, что был мелким вором, должен ли я осудить его или признать, что он такой же человек? Может ли история магазинного воришки тронуть меня и вызвать сочувствие? Возможно, у меня тоже иногда возникает желание украсть? Что, если этот человек подсвечивает аспекты моей личности, с которыми я боюсь сталкиваться?

Исцеление начинается с любви к себе, к своему хаосу и патологиям. Помните анекдот: что такое психотерапия? Это когда полный псих встречается с психом, у которого не все настолько плохо. Все мы уязвимы перед жизнью — такова человеческая природа. И наша задача — не искоренять, а принимать свою человечность, часто через принятие человечности в ближнем.

На что мы себя обрекаем, отказываясь принять человечность в окружающих? Чужие изъяны — зеркало, в котором я вижу себя. Когда я вглядываюсь в другого человека, могу ли я принять его «изъяны», то есть все, что отвергаю в себе? Приняв их, я разрушаю преграды между собой и другим. С каждым «да» я подхожу ближе к принятию глубин чужого «я», а значит, и собственных.

Я как-то был на конференции, где один из выступающих описал идеальный брак в своем представлении: ноль негатива, отношения без конфликтов. Я тоже люблю научную фантастику, но конфликт — неотъемлемая часть жизни. Например, в каждом человеке существует внутренний конфликт противоречивых желаний — что уж говорить о разных людях. У нас всегда будут разные желания, потому что я — не ты, а ты — не я. Проблема не в этом, а в том, как мы устроены.

Я сказал другу, что «ноль негатива» — фантазия о возвращении в материнскую утробу. Друг возразил, что даже в утробе можно встретить негатив: все вредные вещества, употребляемые матерью, влияют на плод, а роды — весьма утомительный процесс для обоих. Но человек склонен стремиться к идиллическим, несуществующим формам близости без конфликтов.

Хочу ли я, чтобы все со мной соглашались? Да. Возможно ли это? Нет. Можно ли считать это «негативом»? Нет, если речь о моем развитии. Если я перестану зацикливаться на своих желаниях и отпущу свои идеальные представления о других (перестану предъявлять им скрытые требования), то научусь принимать людей такими, какие они есть. Это первый шаг к любви.

Мы мечтаем о мире, где все ладят друг с другом, а лев и ягненок мирно спят бок о бок. Какая прекрасная сказка! Когда вместо нее появляется реальная жизнь, мы начинаем злиться. «Все вышло не так, как я хотел!» Мы хотим жить в воображаемом мире, а не в реальном. Нам нужны супруги, которые хотят того же, что и мы, группы людей, которые охотно с нами кооперируют, коллеги, которые во всем с нами соглашаются. «Не будь тем, кто ты есть. Будь тем, кем я хочу тебя видеть». Мы сравниваем происходящее на самом деле с тем, что должно было произойти, и сбегаем в мир желаний.

Если человек требует «ноль негатива» от других, это, скорее всего, свидетельствует о наличии у него негативного мышления. «Не хочу конфликтов» на самом деле означает «не хочу тебя». Можем ли ты и я ужиться в моем сознании? Найдется ли в нем место для тебя реального? Если во вселенной существуют и позитив, и негатив, почему мы не можем совмещать их в себе?

Вот я выхожу на прогулку. Вижу солнце, луну и звезды. Смотрю под ноги и замечаю, что наступил на собачьи экскременты. На сеансах психотерапии мы заглядываем внутрь себя и видим там ровно такие же противоположности.

Хаос заложен в нашей природе, но мы пытаемся отвергать всякую реальность, не соответствующую своим желаниям. Решив принять что-то и не принимать другое, мы приговариваем части себя к смерти. Мы пытаемся провести полную дезинфекцию «я» и предстать в своем сознании абсолютно безгрешными. Но это не любовь, а ненависть к жизни. Пытаясь упорядочить жизнь, мы ее отвергаем.

Человек, который стремится к «нулевому негативу», отвергает все негативное в себе. Один мой пациент, священник, признался, что ненавидит себя. Я сказал: «Согласно вашему вероучению, Бог создал вас по своему образу и подобию. Так ведь?» Пациент кивнул. «И как вы считаете, Бог вас любит?» Он снова кивнул. «Поскольку Бог создал вас по своему образу и подобию и любит вас, не имеет ли смысл сделать то же самое и полюбить себя?» Тут пациент заплакал.

Итак, мы рассмотрели причины, по которым лжем себе. Теперь настало время проанализировать различные виды самообмана и искажения реальности. Люди часто отрицают правду как во внутреннем мире, так и во внешнем, ведь гораздо проще цепляться за ложь и не смотреть правде в глаза. В этой главе мы изучим различные способы игнорирования частей реальности, которые мы не хотим замечать, и узнаем, как противостоим им, вытесняем их или пытаемся изменить. Каждая из этих разновидностей лжи по-своему вредит и приводит к различным формам психологической слепоты.

Задача психотерапевта — не поддерживать защитные механизмы пациента, а показать, что именно они являются причиной страданий. Поняв это, мы сможем принять внутреннюю (эмоции, мысли, желания) и внешнюю (реальность) правду. Эта задача никогда не бывает легкой и всегда болезненна, но она выполнима, если пациент и психотерапевт действуют сообща.

Что, если отказ принять факты внешней реальности на самом деле означает отказ принять факты реальности внутренней? Конфликт с окружающими может свидетельствовать о наличии внутреннего конфликта. Что, если наши конфликты — отражение внутренней войны?

Люди часто вступают друг с другом в конфликты с целью избежать конфликтов внутренних. Однажды ко мне пришел безработный пациент, сел, развалился в кресле и стал ждать, пока я начну разговор.

— Я заметил, что вы выжидающе на меня смотрите, — сказал я.

— Вы психотерапевт. Что еще мне делать?

— Ничего. Но вы же, наверное, пришли ко мне с какой-то проблемой?

— Если бы я знал, в чем моя проблема, меня бы тут не было. Я безработный. И не ищу работу. А жена бесится, что я целыми днями дома и играю на компьютере.

— Я понимаю, что ваша жена бесится, но чем я могу помочь вам?

— Не знаю. Я перестал себе доверять и уже был у психотерапевтов, но ничего не помогло. Мне, наверное, лучше вас слушаться, иначе мне не станет лучше.

— Если вы будете меня слушаться, то преуспеете лишь в одном: научитесь подчиняться и станете несчастным.

— Вот именно! Вообще-то, я не хотел приходить и боюсь, что вы заставите меня делать то, чего я не хочу.

— Я не могу заставить вас что-либо делать. Я могу задавать вопросы, а вы уж решайте, отвечать или нет. Похоже, вы пытаетесь заставить себя проходить психотерапию, хотя вам этого совсем не хочется.

— Мне приходится заставлять себя, потому что я знаю, что это полезно. И вы наверняка скажете, что ничего не получится, если себя не заставлять.

— Значит, вы отрицаете свое нежелание ходить на психотерапию и все-таки решили меня «слушаться».

— Да, я воспринимаю приход к вам как принуждение, а психотерапию — как попытку заставить меня что-то делать.

— Я не могу заставить вас делать то, чего вы не хотите. Это под силу только вам. А вы часто так делаете? Принуждаете себя поступать так, как не хотите?

— Да, постоянно.

— И тяжело ли принимать отказ?

— Я уже себе не доверяю.

— Неправда. Вы доверяете доводам, почему должны «слушаться», но не доверяете своему желанию сказать «нет». Выходит, вы не доверяете себе, но пытаетесь доверять мне?

— Именно так.

— Вы игнорируете свое «нет». Это важно, потому что, говоря «нет» мне, вы говорите «да» себе. А говоря «да» окружающим, вы говорите «нет» себе.

— Точно.

— Но в психотерапии вы научитесь лучше «слушаться». Выходит, от психотерапии вам станет хуже!

— Поэтому я и сказал жене, что не хочу проходить психотерапию.

— Вам и не следует проходить психотерапию, потому что для вас это рабство, а не терапия.

— Забавно слышать это от вас. Ведь я был рабом на прежней работе и с тех пор научился говорить «нет».

— Сомневаюсь, что вы говорите «нет» работе. Скорее, рабству, с которым она у вас ассоциируется. Но поскольку вы подчинились, то, видимо, не знали, как избежать превращения работы в рабство.

— Об этом я не задумывался.

— Хотите, чтобы я помог вам перестать подчиняться и говорить «да» тому, чего вы не хотите?

Кто не умеет говорить «нет» окружающим, не может сказать «да» себе. Мы подчиняемся другим и обвиняем их в своем выборе, не осознавая, что сами себя предали. Чтобы принять свои желания, мы должны научиться говорить «нет» окружающим и «да» себе, особенно если не понимаем, что говорим себе «нет».

Не только пациенты, но и психотерапевты склонны отвергать факты. Давным-давно мой замечательный коллега Моррис Парло из Вашингтонской школы психиатрии говорил, что у него аллергия, но не на пыльцу, а на неуместную эмпатию. Предположим, мужчина описывает телефонный разговор и говорит, что не слушал свою жену, а потом стал высмеивать ее и называть дурочкой, после чего она в сердцах бросила трубку. Мужчина приходит в ярость оттого, что она бросила трубку, а психотерапевт говорит: «Должно быть, вам было тяжело». Моррис называл подобную реакцию «психосиропией» и считал ее разновидностью псевдоэмпатии.

В задачи психотерапевта и друга входит сопереживание, но только если это не сопереживание деструктивному поведению. Если психотерапевт поддерживает мужчину, унижающего жену, он тем самым вступаем с ним в сговор и помогает навредить супружеским отношениям. Этот человек не поймет, что отвергает жену и что она повесила трубку по его вине. Псевдоэмпатия к защитным механизмам поощряет саморазрушение. Не нужно сопереживать мужчине, разрушающему свой брак.

Такие люди часто принимают за эмпатию согласие с позицией жертвы, но, поддерживая человека в его жертвенной роли, мы лишь усугубляем его страдания. Неравнодушный друг или психотерапевт будет честен, даже если это разозлит другого человека. Впоследствии он поймет, что это и есть истинная поддержка и настоящий друг не станет поддерживать самосаботаж.

В ответ на честность люди в позиции жертвы часто говорят: «Ты меня не слышишь!» И вот что можно на это ответить: «Нет, я слышу тебя, а ты хочешь, чтобы я слышал твою ложь. Игнорируя свое равнодушное и издевательское отношение к жене, ты лжешь себе. Если бы я слушал твою ложь, я не смог бы услышать твое истинное “я”. Это было бы предательством. Я знаю, как это больно, и не стал бы говорить тебе об этом, если бы не знал, что ты сможешь это вынести». Важно разговаривать не с ложью, а с человеком, который скрывается под ней.

Говоря правду, мы освобождаем человека от лжи. Если мы сочувствуем его лжи, он остается в ее ловушке. Когда я объяснил своему пациенту-бизнесмену, что он разрушает свой брак, он разозлился на меня и заявил:

— Вы на меня нападаете!

— Неправда. Я описываю ваше поведение. Подумайте: это я нападаю на вас или вы своими обвинениями и равнодушием к жене нападаете на себя и свой брак?

— Я думал, вы должны меня поддерживать, но вы этого не делаете.

— По-вашему, кого я должен поддерживать: вас или деструктивную привычку, разрушающую ваши отношения? Если я вижу, что вы сами себе вредите, разрешите ли вы указать вам на это или я должен молча смотреть, как вы уничтожаете свой брак?

В ответ на это клиент пригрозил бросить психотерапию, если я не прекращу свои «нападки»:

— Если вы продолжите об этом говорить, я уйду!

— Ладно. Не хотите слышать правду — уходите, я не могу вам помешать. Мало того, если я говорю неправду, вы должны уйти. Но если все, что я сказал, — правда, она останется таковой, уйдете вы или нет, потому что правда всегда с нами и от нее нельзя «уйти». Я мог бы солгать вам, как другие, но вы действительно хотите таких отношений со своим психотерапевтом? Зачем лишать себя исцеления, к которому вы так стремитесь?

Каждый человек в глубине души жаждет честности, даже если просит ему солгать. «Психосиропия» приправляет ложь псевдоэмпатией, а психотерапия приоткрывает то, что скрывает ложь. Знание — пища для души[14], а ложь — яд. В терапии или в общении с близкими родственниками ложь никому не помогает, даже если щедро сдобрить ее сиропом. Правда из чужих уст напоминает об истинном «я», которое мы забыли, но жаждем снова обрести.

Мы избегаем встречи с собой, приписывая другим людям свою жизненную правду. Мы приписываем им свои желания и ждем, что они будут действовать в соответствии с ними, но сами в себе их отрицаем. К примеру, один пациент начал сеанс психотерапии со слов:

— Я не знаю, в чем моя проблема.

— Ясно, — ответил я и выждал немного.

Ерзая на стуле, мужчина выпалил:

— А вы как думаете, в чем моя проблема?

— Я не знаю.

— Но у вас должны быть хотя бы догадки.

— Нет.

— Почему нет?

— Вы же ко мне пришли, так? — спросил я.

— Да.

— И наверное, пришли по какой-то причине?

— Да, но я не знаю, в чем моя проблема.

— Что ж, человек без психологических проблем пришел в кабинет психотерапевта.

Он поерзал на стуле, вздохнул и признался:

— Ну, моя жена хочет развода. Полагаю, вы решите, что проблема в этом.

— Только вы можете знать, в чем ваша проблема. Считаете ли вы развод своей проблемой?

Он тяжко вздохнул и произнес:

— Если я не поговорю об этом с вами, жена уйдет от меня, а я этого не хочу.

Пока человек не осознает желаний в своем сердце, он видит их в чужих сердцах. Этот пациент взаимодействовал не со мной. Он взаимодействовал со своим желанием, которое перенес на меня. Затем он воспротивился якобы моему желанию лечить его и дистанцировался от него.

Пока он охранял свои чувства, перенося их на меня, он не мог ощутить, увидеть и понять, что происходит внутри него. Поскольку ему казалось, что это я хотел решать его проблемы на сеансах психотерапии, он не понимал, в чем его проблема. Вместо того чтобы признать собственное желание, он спроецировал его на меня и изучал его издалека.

Какое-то время эта стратегия работает: кажется, что другие люди разделяют наши чувства и желания. Потом случается жизнь. Уходит любимый человек, начальник критикует нашу работу, ребенок хамит, и отвергнутые чувства накатывают с удвоенной силой. Почему?

Дело в том, что чувства, которые мы отвергаем, временно переносятся на других людей только в нашем воображении. На самом деле, они продолжают жить внутри нас.

Мы можем проецировать свою внутреннюю жизнь на других людей или предметы. К примеру, одному моему пациенту мерещилось, что из кустов и ветвей деревьев на него смотрит множество глаз. Глаза из галлюцинаций удовлетворяли его желание быть увиденным и признанным равнодушной матерью, которая бросила его в первый год жизни. Горе и тоска были так сильны, что он видел их даже в кронах деревьев.

Отвергая чувства, мы проецируем их на окружающих, чтобы они продолжали «жить» в других людях. Когда мы сталкиваемся с реальностью или оказываемся рядом с объектами наших проекций, мы проживаем чувства, которые считали «не своими». Чувства будто возвращаются домой, как перелетные птицы, перезимовавшие в других странах (в другом человеке).

Пациент, который сказал, что не знает, в чем его проблема, испытывал тревогу. Он хотел знать, что мне от него нужно, не понимая, что реагирует на свое желание, перенесенное на меня. Мое присутствие разбудило в нем подавленное желание. Он думал, что это я виноват в его чувствах и желаниях, ведь мое присутствие их спровоцировало, пробудив его скрытые части, которые пытались пробиться наружу и снова сделать его целостным.

На самом деле никто не может вернуть нам наши чувства, поскольку они никогда не покидают нас. Их «перемещение» происходит лишь в нашем воображении. После того как мы перестаем фантазировать о воображаемых чувствах и желаниях других людей, мы принимаем чувства, которые находились внутри нас, хотя нам казалось, что они снаружи.

Реальность пробуждает подавленные чувства, которые сигнализируют о себе тревогой. Тревога — отзвук этих чувств, их стук в дверь нашего сердца. Они как грустный ребенок, сердитый или отчаявшийся, который спрашивает: «Можно войти? Ты будешь меня любить?»

Но мы не слушаем этого ребенка, отвергаем возникающие внутри чувства и перенаправляем их на другого человека. Этим другим может быть супруг(а), ребенок, друг или начальник, но мы должны найти кого-то, кто будет злиться, критиковать, быть эгоистичным и ограниченным, так как мы не хотим признавать эти качества в себе. Перенеся чувства на окружающих, мы дистанцируемся от них и начинаем анализировать других людей, осуждать и даже наказывать.

Как понять, какие качества в себе мы отрицаем и приписываем окружающим? Наши установки, жалобы и привычные представления о людях — зеркало, заглянув в которое мы видим себя. Если мы что-то осуждаем в другом, значит, отвергаем это в себе. Мы жалуемся, что другие причиняют нам боль, не желая замечать, что сами являемся источником этой боли. Мы не замечаем бревно в своем глазу, зато прекрасно видим его в чужих глазах.

Иногда люди даже вступают в брак, чтобы иметь возможность обвинять супругов в своих проблемах. Один мой пациент, женатый мужчина, предложил мне провести телепатический сеанс психотерапии со своей женой, которая осталась дома.

— У моей жены проблемы с близостью, — сказал он.

— Вы заметили, что предлагаете мне обсудить ее проблемы, а не ваши?

— Так проблемы у нее, а не у меня.

— Возможно. Но вы понимаете, что переводите мое внимание на нее, уводя его от себя?

— Да.

— Предлагая мне обратить внимание на нее, вы просите меня вас игнорировать.

— Я вовсе не то хотел сделать.

— Но это важно. Вы предлагаете мне игнорировать вас. Значит, у нас с вами проблемы с близостью.

Анализ жалоб дает возможность понять, кто фактически виноват, и это всегда мы сами. Однако, вместо того чтобы взять на себя ответственность за свои действия, проанализировать жалобы и понять, что происходит с нами на самом деле, мы проецируем свои проблемы на окружающих. А потом перестаем замечать свой внутренний мир, потому что слишком сосредоточены на воображаемых проблемах других людей.

Психотерапевт помогает подавленным чувствам проявиться, точнее, помогает нам встретиться лицом к лицу с чувствами, которые никогда нас не покидали, существуя в нашей душе. Проекции, которые мы считали «не своими», с самого начала принадлежали нам. Мы отвергаем чувства, желания и побуждения и воображаем, что можем отослать их прочь, чтобы они жили где-то еще — в другом человеке. Но что, если наши чувства, стремления и порывы никогда не были «плохими»? Они стремятся проявиться, чтобы мы получили всю необходимую информацию.

Отвергая чувства, мы отвергаем себя. Мы проецируем эти чувства на других людей. Нам кажется, что это они злые, эгоистичные, склонные критиковать. Мы сторонимся их или пытаемся контролировать, не осознавая, что пытаемся контролировать эмоции, которыми они на самом деле не обладают, ведь мы все выдумали.

Деструктивность, которую мы видим в других, в действительности находится внутри нас. Не нужно пытаться «исправить» окружающих. Их нужно любить, а не исправлять. Любовь исправит все, в том числе нашу собственную деструктивность.

Супруги и другие люди в нашей жизни провоцируют в нас чувства, которых мы стараемся избегать. Мы отрицаем эти чувства и побуждения, прогоняем их, но как бы далеко мы ни пытались их загнать, они продолжают возвращаться. Когда мы говорим: «Из-за него я чувствую себя так-то и так-то», мы на самом деле имеем в виду: «Он напоминает мне обо всем, что мне в себе не нравится и от чего я хотел бы избавиться».

Посмотрите в окно: вы увидите деревья, голубое небо, цветы и облака. Вселенная принимает все. Точно так же мы должны принимать все человеческое, что находится внутри: мысли, чувства и побуждения. Наше воображение пытается вытеснить внутреннее вовне. Но это приводит к тоске по отвергнутым частям себя, которые мы отказываемся принимать.

Можно ли открыть окружающим это «хранилище отвергнутых чувств»[15] и позволить последним вернуться домой, где им и место? Сделав это, мы ощутим внутри целую маленькую вселенную, вмещающую все проявления внутренней жизни.

Члены семьи — самая очевидная мишень для проекции отвергнутых чувств. К кому еще можно предъявлять невыполнимые требования? Зачем скандалить где-то еще, если это всегда можно сделать дома? «Семейные» конфликты чаще всего не что иное, как конфликты с реальностью.

Например, моя пациентка, о которой мы уже говорили ранее, конфликтовала со своим взрослым пятидесятилетним сыном. В детстве отец надругался над ним. Как только мать об этом узнала, она обратилась за помощью и отправила сына и всю семью к психотерапевту. К сожалению, психотерапия сыну не помогла: у него сложилось убеждение, что мать разрушила его жизнь. Он начал взращивать в себе это убеждение и уверился, что мать обязана поддерживать его финансово. В итоге он тридцать лет ее этим шантажировал. «В моих страданиях виновата ты, и если ты не будешь меня поддерживать, то я причиню себе вред» — вот что он говорил. Мать была уязвима перед этой угрозой, потому что чувствовала вину не только за жестокое обращение с сыном, но и за самоубийство своей сестры в юности.

— Он сказал, что если я не заплачу, он подаст на меня в лицензионный совет, и я потеряю возможность заниматься юридической практикой.

— Никто не лишит вас лицензии, — ответил я. — Судя по всему, ваш сын считает, что вы должны содержать его вечно.

Пациентка заплакала.

— Я подвела его.

— Да, был период в его детстве, когда вы не смогли ему помочь, но потом вы сделали все, что могли в данной ситуации. Правда же?

Она вспомнила, как нашла сыну психотерапевта и признала свои ошибки, как нанимала ему репетиторов и добилась, чтобы он поступил в колледж, который сын потом благополучно бросил.

— Но он говорит, что насилие со стороны отца разрушило его жизнь и это я во всем виновата.

— Ваш бывший муж нанес сыну травму. Вы оба к этому причастны, проблема действительно возникла из-за вас. Это ваша ответственность, но ваш сын уже тридцать лет совершает собственные ошибки, сам причиняет себе страдания, саботирует свои амбиции, карьеру, отношения. Это сделали не вы. Это сделал он сам. Вы отвечали за его ошибки до двадцати лет, но последние тридцать лет он сам за них отвечает, и все проблемы, которые он создал во взрослой жизни, — уже его рук дело.

— Мне казалось, что если я оплачу внукам частные школы, то это поможет, но он разрешает им прогуливать, не делать уроки и смотреть телевизор.

— Вам казалось, что вы сможете купить их будущее, но он спустил их будущее и ваши деньги в трубу.

— У меня такое чувство, что я должна защищаться.

— Нет. Вы просто пытаетесь защитить свое самовосприятие. Вам нравилось воображать себя идеальной матерью, которая дает деньги сыну, надеясь, что когда-нибудь он вернет долг, но это желание как вампир, высасывающий из вас все соки. Когда вы откажетесь от этого самовосприятия, вам нечего будет защищать. Однажды вы подвели сына. Да, было. Тут оправдываться бессмысленно: это правда. Но теперь он должен сам проживать свою жизнь, вы не можете сделать это за него. Вот она, реальность. Просто ваши действия в прошлом усложнили ему жизнь в настоящем.

— Он говорит, что я пытаюсь купить его прощение.

— С этим трудно поспорить, ведь вы заплатили ему двести тысяч долларов за тридцать лет. Вы действительно хотели купить прощение за деньги, но этого не произошло. Просто ваш сын понял, что ему выгоднее вас не прощать.

Тут она рассмеялась, замолчала и добавила:

— Я пыталась объяснить ему, что он слишком балует детей, но он меня не слышит. Он или кричит на меня по телефону, или вешает трубку. Я знаю, что он перезвонит, ведь ему нужны деньги. Он должен взглянуть в глаза реальности.

— Нет, не должен. Он уже тридцать лет не смотрит в глаза реальности: его увольняли со всех работ, он разрушил все свои отношения, он безработный и отказывается искать работу, утверждая, что вы должны поддерживать его, а он будет продолжать вести образ жизни, к которому привык. Если кому и надо взглянуть в глаза реальности, то это вам.

— Верно.

— Естественно, вы хотите, чтобы он сделал это первым, но это делает вас заложницей его неадекватности.

— Я больше не могу ждать. Не могу себе это позволить. Но что, если он на меня разозлится?

— Разозлится, но не на вас. Он разозлится на факты жизни. Когда вы перестанете мешать ему видеть факты, давая деньги, он разозлится на реальность и сделает первый шаг навстречу взаимодействию с ней и принятию.

Наши близкие могут совершать ужасные ошибки, и мы не всегда в силах их остановить. Но мы часто отказываемся проживать боль, а пытаемся изменить близких, думая, что это избавит нас от боли. Когда мы делаем это и делимся с близкими нашими соображениями, мы в худшем случае провоцируем гнев, в лучшем — недоумение. Нам кажется, что мы тушим пожары вокруг, хотя на самом деле они бушуют внутри, и это наша боль, наша ярость и наша утрата. Мы не добьемся успокоения собственных чувств, если будем тушить чужие пожары. Самый щедрый подарок, который мы можем сделать своим близким, — забрать свои проекции себе и самим последовать собственным советам.

Нам трудно принять свои чувства, поэтому мы переносим их на других. При помощи объяснений, указаний или требований мы пытаемся заставить людей стать такими, какими мы хотим их видеть. Скрытый смысл наших действий в следующем: «Мое восприятие должно быть вашей реальностью!»

Под натиском наших желаний окружающие могут выполнять их и угождать нам, уступая нашим требованиям. Когда этого не происходит, мы начинаем их осуждать и говорить, что они неправы, а также без их согласия назначаем себя их советниками. А потом еще удивляемся, что они не в восторге от наших советов.

Окружающие злятся на нас, потому что мы не принимаем их такими, какие они есть. Мы относимся к ним как к своему проекту по благоустройству дома, где нам вечно что-то не нравится. «Ты почти меня устраиваешь, но нужно кое-что подправить» — вот какой посыл усваивают от нас наши близкие.

Задача других людей не в том, чтобы нам нравиться, ведь тогда им придется отвергнуть себя так же, как мы отвергаем их. Наша задача — любить их такими, какие они есть, и принять правду: каждый человек должен быть таким, какой он есть, а не таким, каким мы хотим его видеть. Принятие означает, что мы должны любить себя, даже когда никто вокруг на это не способен. Тогда мы устанавливаем границы. Это не значит, что мы просим близких изменить поведение — мы не в силах контролировать чужие поступки. Границы означают, что мы меняем свое поведение и прекращаем вознаграждать человека, который вредит нам в отношениях. Мы любим близких, но смотрим в глаза реальности и больше не потакаем их деструктивности.

Это легче сказать, чем сделать, особенно когда сами близкие сжигают наши надежды, постоянно подливая масло в этот огонь, и при этом обвиняют нас в том, что мы сами его разожгли, и просят его потушить. Моей пациентке пришлось принять, что поджигателем был ее сын: он поджег свою жизнь, и ни ее любовь, ни деньги не потушили бы этот костер, куда он постоянно подливал масло.

Когда близкие нас разочаровывают, мы можем избавиться от их ложного образа, нарисованного нашим воображением, принять свои чувства и все, что приносит жизнь — этот таинственный дар. Есть и другой вариант: отгородиться от чувств, цепляться за иллюзии, отвергать отношения, пытаться купить близкого человека и называть эти действия «любовью».

Что, если разочарование матери в сыне — не проблема, а возможность? Постоянные разочарования огорчают лишь нас самих и отражают наше сопротивление происходящему. Как говорится, если ты разочаруешь меня однажды, виноват ты. Если ты разочаруешь меня дважды — виноват уже я. Многократные разочарования свидетельствуют об отрицании реальности. Разочаровываться снова и снова можно только в одном случае: если человек отрицает правду и удивляется, что она никуда не исчезает. Люди — источники разочарований помогают увидеть реальность такой, какая она есть.

Принимая, а не отрицая разочарования, мы испытываем горе и отказываемся от надежд и фантазий о «благоустройстве дома», то есть «переделке» наших близких. Принятие достигается лишь через гибель иллюзий. В тот день в моем кабинете пациентка не пережила собственную смерть: умерла не она, а ее бессмысленные надежды. Мы провели символические похороны сына, который когда-то ее любил.

Пациентке казалось, что за деньги можно купить его любовь и здоровье, но она не могла купить жизнь, которую он сам уничтожил. Своими действиями сын посылал ей недвусмысленные сигналы: «Хватит. Твоя любовь не помешает моему саморазрушению». Постоянные разочарования в итоге отравили ее фантазии, реальность стала для них ядом.

Когда пациентка заявила, что «не может этого вынести», я напомнил: «Вы уже это вынесли. Вы выносили это тридцать лет, но теперь ваше отрицание уже не выдерживает и трескается под давлением». Нам кажется, что все, что происходит, зависит от нас, но на самом деле жизнь нам не подчиняется. Жизнь разрушает иллюзию о каком-либо контроле человека над его существованием, она всегда идет своим чередом.

Мы пытаемся закатить валун жизни на гору иллюзий, но валун то и дело скатывается и возвращает нас в реальность. Жизнь — наш учитель, а семья — лучший наставник. Помните сказку о трех поросятах, которые жили в домиках из соломы, тростника и кирпича? Домик наших иллюзий тоже постоянно трепещет под напором происходящего. Семья, способствуя нашему личностному росту, постоянно напоминает о реальности. Жизнь дует на стены нашего домика, а мы продолжаем цепляться за них, не замечая, что они уже рухнули.

Принятие и любовь к своей семье начинаются с отказа от фантазий. Нам кажется, что мы знаем своих близких, но узнавание начинается лишь с момента, когда фантазии рушатся. До этого близкие остаются для нас загадкой. Даже в рамках дисфункциональной семьи, которая нам вредит, любовь означает, что мы не отрицаем правду и усваиваем жестокие жизненные уроки.

Когда мать перестала цепляться за сына из своих фантазий, она смогла полюбить сына, который у нее был. А тот, поняв, что мать больше не станет вестись на его угрозы, был вынужден признать, что у него нет другого выбора, кроме как наладить с ней отношения. Почему? Потому что она перестала потакать его деструкции.

А как быть, если мечты рушит смерть? Моя знакомая психотерапевт рассказала о своей пациентке, умирающей от рака. В ходе операции хирург случайно задел опухоль, раковые клетки распространились по всему организму, и теперь пациентку ждал смертельный исход. На супервизии психотерапевт призналась: «Мне кажется, если мы начнем “вскрывать” подавленные чувства, это окажется для нее [пациентки] слишком». Супервизор согласилась: «Ваша интуиция вас не обманывает». Поддержка супервизора одновременно придала моей знакомой уверенности и встревожила ее. Она спросила меня:

— А ты как считаешь, выдержит ли она глубокую проработку эмоций или не стоит на нее давить?

— Вряд ли у тебя получится надавить на нее сильнее, чем это сделали рак и смерть. Ты замечала, что рак и смерть никогда не стучатся в дверь и не спрашивают: «А вы нас выдержите?» Жизненные события случаются независимо от того, готовы мы к этому или нет. Мы всегда готовы — не готовы лишь наши иллюзии.

— Но как понять, выдержит ли она?

— Она уже выдержала рак и смерть.

— Понимаю.

— Это не было для нее «слишком». Она все еще здесь. — Я задумался. — Может, это для тебя слишком? — Я выждал. Моя знакомая потупилась. — Она умирает. Тебе ее не спасти. Она злится на врача, чья ошибка ее погубила. Она теряет жизнь, хотя надеялась жить, состариться, увидеть, как повзрослеют дети. Согласна ли ты поддерживать ее перед лицом смерти и испытать эти чувства вместе с ней?

— Это болезненно.

— Да.

— И ты бросаешь мне вызов.

— Нет. Не я — жизнь бросила тебе вызов. Но на самом деле даже не тебе, а твоему представлению о работе психотерапевта. Ты думала, что твой супервизор валидирует твои чувства, но она валидировала лишь идеальное представление о работе психотерапевта и иллюзию жизни, где всегда светит солнце и нет ни тьмы, ни облаков, есть только обладание, но нет утраты.

— А мне показалось, что она меня поддержала.

— Она поддержала твое желание сбежать от смерти. Все хотят сбежать от смерти, никто не хочет у нее учиться. Я и сам преуспел в бегах от жизни, но если бы ты хотела отказаться от этой пациентки, то не заговорила бы об этом со мной. Ты сама знаешь, что не выпустишь ее руку в момент отчаянной нужды.

— Мне больно смотреть, как она умирает, а я ничем не могу ей помочь.

— Ты не можешь избавить ее от боли, не можешь подарить ей жизнь, но, признав ее боль, потерю и смерть, ты сделаешь их более выносимыми, потому что вы переживете это вместе.

— Когда я устраивалась на работу в соцслужбу, меня об этом не предупреждали.

— Психотерапевт — не работа и не профессия. Это призвание. Рак твоей пациентки, ее скорая смерть и страдания взывают к тебе. Ты должна ответить на этот зов. Твоя рука сама тянется к ней — не препятствуй. Ты должна сопровождать ее при умирании.

— Но это причиняет мне большой дискомфорт.

— А иначе и быть не может. Разрушены твои фантазии о том, как могла сложиться ее жизнь и ваша психотерапия, — и тебе тоже больно. Пациентку уже не спасти: этот огонь поглотит все, — но когда он прогорит, в пепле вы обе найдете то, что осталось. Вы пока не знаете, что именно это будет, вы не в силах описать подобное и облечь в слова. Твоей пациентке предстоит узнать, кто она за словами, фантазиями и иллюзиями, и тебе суждено выяснить то же самое.

Мы отталкиваем жизнь и смерть, но они повсюду. Это факт жизни, и не принимать его — значит лгать себе. Какую бы роль вы ни играли — друга, врача, психотерапевта, — вы должны смириться со смертью отношений, надежд и фантазий. Никогда мы не осознаем свою смертность так остро, как в момент, когда рядом находится умирающий человек. Принимая реальность такой, какая она есть, в абсолютной тишине мы познаем свое истинное «я», которое не описать словами.

Не желая смотреть правде в глаза, мы выбираем те «части» жизни, которые нам нравятся, отвергаем все остальное и пытаемся жить вне реальности. При этом нам кажется, что мы бежим от внешнего мира, но на самом деле убегаем от того, что пробуждает внешний мир в нас, — от эмоций и тревоги. Но от себя не убежать.

Эмоции наш проводник. Переживая горе, мы сталкиваемся с утратой и чувствуем любовь к тем, кто нас покинул. Столкнувшись с нарушением границ, мы испытываем гнев, и он помогает защититься. Страх — не угроза, а сигнал, предупреждающий об опасностях, внутренних или внешних. Таким образом, любые эмоции «позитивны» по умолчанию, ведь они способствуют выживанию.

Почему же тогда мы оцениваем их как «негативные»? Мы отвергаем их и говорим: «Я не хочу это чувствовать». Практикуя психологическую избирательность, мы называем «позитивными» эмоции, которые хотим испытывать, и «негативными» те, которые испытывать не хотим. Мы пытаемся поделить мир на черное и белое, поселиться в белой половине и никогда не заглядывать на черную. Еще нам кажется, что мы должны быть только «хорошими», но реальность такова, что в каждом человеке есть и хорошее, и плохое.

Поскольку проживание абсолютно всех эмоций приносит много боли, мы пытаемся избегать «черной» половины «я». Один мой пациент несколько десятков лет занимался медитацией и не позволял себе гневаться, веря, что это мешает его духовному росту. Он утверждал: «Гнев бездуховен. Развиваются те качества, на которые мы обращаем внимание, поэтому гневаться нельзя». С помощью медитации он пытался очиститься от «недуховных» чувств и абстрагироваться от реальности. Однако подавление гнева превратило его в человека, о которого все вытирали ноги. При этом внутри него была настоящая пороховая бочка. Он казался пассивным, а потом устраивал истерики на работе.

Психолог Джон Уэлвуд называл избегание гнева «духовным шунтированием»[16]. Люди часто прикрываются духовностью, избегая чувств, конфликтов и самой жизни. Стремление к состоянию отстраненности — его часто путают с духовным просветлением — приводит к своего рода «разводу» с эмоциональной сферой. Мой пациент-медитатор пытался абстрагироваться от своей внутренней жизни, отвергая ее и пряча эмоции, но не понимая, что посеял семя, которое однажды прорастет.

Он относился к «неудобным» эмоциям как к бездуховному мусору. Но подобно тому как ветер невозможен без воздуха, человек не может существовать без эмоций. Эмоции и мысли появляются — и так будет всегда. Мы никогда не сбежим от «я», потому что это не предмет и не место.

Вот почему некоторые люди, вместо того чтобы принять происходящее внутри во всем его разнообразии, пытаются «отрезать» внутреннюю жизнь, как ненужный орган. Это не психотерапия и не духовная практика, а настоящая психологическая ампутация части «я». Философ Симона Вейль говорила: «В стремлении к чистоте жизнь не должна себя калечить»[17]. А люди калечат себя, ошибочно принимая часть своего «я» за «ненужное» человеческое качество. Надеясь обрести чистоту, они ампутируют часть себя.

Сама идея чистоты противоречит правде, потому что жизнь сочетает в себе чистоту и нечистоту. Стремясь к духовной чистоте, мой пациент пытался отделить себя от чувств и фактов жизни и жить в альтернативной реальности, где гнева не существует.

Его представление об идеальном «я» противоречило фактам и его реальному «я». Мы заставляем себя стремиться к некоему идеальному образу, которым очень дорожим. Но это никогда не срабатывает, потому что мы и есть реальность. А представление о том, какими мы должны стать, — не что иное, как фантазия.

Если мы откажемся от идеи насильственного самоочищения, будут ли у нас возникать проблемы с любыми эмоциями? Отвергает ли зеркало того, кто встает перед ним?

Жизнь не супермаркет, где можно набрать «хороших» эмоций в тележку, а «плохие» оставить на полке. Зачем делить ее на две половины и полностью вытеснять одну? В психотерапии мы учимся принимать все проявления «я», хотя, по сути, в этом даже нет необходимости, ведь мы уже мы и всегда такими были.

Итак, вместо того чтобы принимать жизнь и себя такими, какие есть, мы начинаем выборочно обращать внимание только на хорошее или только на плохое. Один мой пациент выбирал лишь самые негативные факты и постоянно прокручивал их в голове. Эта привычка приобрела форму хронической одержимости. Снедаемый мыслями о худшем возможном сценарии, он не понимал, что сам создал пристрастное представление о мире и его страдания вызваны не миром, а собственным негативным восприятием. При этом он ошибочно принимал свою любимую привычку к тревожным размышлениям за некую «высшую форму мышления». В ответ я заметил, что, когда мы видим собачьи экскременты на тротуаре, мы ухитряемся пройти мимо, а не поднимаем их, не нюхаем и не кладем в карман. Мужчина в шоке уставился на меня и спросил:

— Хотите сказать, что я охотник за экскрементами?

Есть охотники за экскрементами, а есть охотники за правдой, которая «лучше» той единственной правды, что всегда с нами, то есть объективной реальности. Почему мы ее не замечаем? У всех есть слепые пятна. Из-за них человеку всегда нужен другой человек, который поможет увидеть то, чего мы сами не замечаем. Например, один мужчина хвастался: «Не поверите, каким я стал скромным!»

Психотерапия не устраняет слепые пятна. Она помогает понять, что они существуют, — вот почему важно прислушиваться к обратной связи от людей, которые видят то, чего не видим мы. Мы боимся собственного страха, избегаем обратной связи, выстраивая стену из иллюзий и защитных механизмов, и не видим мира за пределами этой стены.

Однако мы не только сами страдаем слепотой, но и хотим, чтобы ею страдали другие. Нам не нравится в одиночку вслепую идти по жизни, поэтому мы просим других людей присоединиться к нам и притвориться слепыми, отрицая происходящее в объективной реальности. Нам кажется, что, если все слепы, наступит блаженство неведения: мол, мы договорились, что никто не видит то, чего мы не хотим видеть. Увы, это никогда не срабатывает, ведь факты не могут прекратить свое существование лишь потому, что мы его отрицаем. Отрицание порождает страдания, причем сам человек не осознает, отчего страдает.

Например, одна моя пациентка с гордостью сообщила мне, что «для повышения самооценки» называет мужа идиотом.

— Но нельзя называть мужа идиотом.

— Почему нет? Я говорю правду.

— Для вас это правда, а для других — жестокость. Знаете поговорку: «Ранят палки и камни, слова не ранят»? Я в это не верю. Слова очень даже могут ранить, и, думаю, вы раните своего мужа, называя его идиотом.

— Но он должен знать правду.

— А он ее и узнал: правда в том, что вы назвали его идиотом. Вам было плевать на его чувства. И он запомнит эту правду: что вам плевать.

Пациентка считала, что видит мужа насквозь, но была слепа к воздействию своих слов, их значению и собственной жестокости. Заспорив со мной, она пыталась убедить меня присоединиться к своему отрицанию и слепоте. Когда я заметил, что муж теперь считает ее жестокой и безразличной, она ответила: «Но я этого не хотела. Ему не стоит воспринимать все на свой счет». Как будто слова можно отделить от их смысла и последствий. Увы, последствием такого отношения к мужу стал развод.

Люди приходят к психотерапевту, часто не зная, в чем причина их проблем. Многие начинают со слов: «Я не понимаю, что со мной. Я все делаю правильно, но ничего не получается». У каждого человека есть теория, объясняющая причину его страданий, но эти теории (например, «мой муж — идиот») оказываются формами слепоты, и, поскольку человек очень ими дорожит, он просит окружающих согласиться: «А вам не кажется, что он был неправ?»

Неравнодушный друг и психотерапевт никогда не согласятся с ложью, вызывающей слепоту. Они раскроют правду, которая таится за завесой лжи. Если мы любим своих друзей и доверяем психотерапевтам, то примем правду и научимся с ней жить. Но если мы больше любим свою ложь, то ответим критикой и попытаемся выплеснуть свою боль на того, кто сказал нам правду: «Ты лжешь! Ты всегда так делаешь!»

Поскольку слепые пятна есть у всех, нам не обойтись без другого человека, который на них укажет. Когда он поможет увидеть то, чего мы сами не замечаем, нам откроется новая суперсила: способность принимать реальность и ее дары. Но до тех пор мы будем слепы. Почему? Потому что ложь ослепляет.

Психологическая слепота возникает из-за защитных механизмов. Ничто человеческое нам не чуждо[18]. Но суть защитного механизма в том, что он воспринимает чувства, мысли и желания как что-то инородное. Мы осуждаем окружающих, которые лгут себе, пытаясь избежать боли, но сами поступаем так же. Мы притворяемся, что у нас не возникают определенные «плохие» эмоции, желания и побуждения. Как говорил психиатр Гарри Стэк Салливан[19], в человеке «гораздо больше человеческого, чем нечеловеческого». Все люди страдают от жизненных невзгод, потерь и смерти и пытаются избежать объективных фактов жизни.

Мы отрицаем в себе обычные человеческие проявления и осуждаем их в других. Например, мы можем говорить: «президент высокомерен», «все богачи жадные», «все бедняки ленивые». На самом деле каждый человек может быть высокомерным, жадным и ленивым, но нам, конечно, больше нравится воображать, что эти человеческие качества обошли нас стороной и присутствуют только в людях, которых мы осуждаем. Но это не так.

Мы все ошибаемся, отрицаем реальность и лжем, все причиняем боль окружающим. Неприятно, но факт. Однако, вместо того чтобы принять этот факт, мы воображаем себя высшими существами, которым чуждо все человеческое, и с этой высоты наблюдаем за прочими людьми, осуждаем их и отвергаем все человеческое в них. Сами того не осознавая, мы осуждаем себя, ведь мы такие же люди.

Любой защитный механизм пытается избавить нас от реальности — внутренней или внешней. Всякий раз, когда мы говорим, что глупо горевать, смешно чего-то хотеть или «бездуховно» гневаться, мы, по сути, совершаем убийство реальности. Умереть можно от одной раны на теле или от тысячи маленьких ран души, совершив психологическое самоубийство.

Встречаясь с другим человеком, мы встречаем другое сердце, другой ум и другую жизнь. Наш домик из фантазий рушится. На это можно реагировать по-разному: можно отпустить ситуацию и принять жизнь такой, какая она есть, а можно отвергнуть другое сердце и другой ум, отнестись к ним с презрением или даже взрастить в себе опасную фантазию: «Если я его уничтожу, я уничтожу и все, о чем он думает». Каждую неделю в новостях мы слышим о фанатиках, которые пытались убить мысли и чувства, а убивали людей.

Я говорю об убийстве как реальном или символическом уничтожении. Убийством могут быть саркастические нападки ученого мужа в ток-шоу, крики скандалящей жены, избиение ребенка родителем. Во всех этих случаях другого человека, мнение или другую часть жизни хотят уничтожить. Но жизнь, как и смерть, уничтожить нельзя.

Еще две тысячи лет назад римский теолог Тертуллиан[20] сокрушался, что «первой реакцией на истину является ненависть». Ненависть пытается заставить реальность исчезнуть, но постоянно терпит неудачу и потому старается сделать это снова с особой жестокостью. Ненависть всегда растет, пытаясь стать больше жизни в своей попытке искоренить ее. Фанатики, убийцы и агрессоры верят, что могут уничтожить мысль, хотя способность мыслить всякий раз рождается заново с рождением каждого ребенка.

Тем не менее во всех поколениях есть семьи, где детей заставляют не думать самостоятельно. Пациенты, пострадавшие от психологической тирании в детстве, часто приносят в психотерапию эту детскую «смерть души»[21]. Они переживают, что психотерапевт заставит их отказаться от своих желаний или что они сами потребуют, чтобы психотерапевт пренебрег собственным мнением, доказав тем самым свое неравнодушие. У таких травмированных детей часто возникает вопрос: «Могут ли мой разум и разум психотерапевта сосуществовать?» Это очень частый конфликт, который мы видим на психотерапевтических сеансах.

Ко мне обратился сорокалетний мужчина из-за проблем в отношениях — и, как часто бывает, «отыграл» эти отношения в контакте со мной. Я заметил, что его отстраненное поведение по отношению ко мне отражает его отстраненные отношения с женщинами, и он разозлился.

— Ерунда!

— Заметили свой сарказм?

— Ну и что? Вы же несете чушь.

— Можете со мной не соглашаться — я не против. Вы же не против, если я с вами не соглашусь?

Он пожал плечами:

— Не против.

— Вот видите, у нас две точки зрения. У вас свое мнение, а у меня — свое. Так и должно быть. Хоть мы находимся в одном кабинете, мы два разных человека и мыслим по-разному. Это же нормально, как считаете?

— Да.

— Если вы считаете нормальным, что у каждого может быть свое мнение, зачем прибегать к сарказму, если в этом нет необходимости?

Он удивился и ответил:

— Не знаю. Я никогда об этом не задумывался.

Буквально через несколько секунд он без моих подсказок спонтанно описал своего отца-алкоголика, саркастичного и жестокого тирана, который его бил. Отец его оскорблял, а теперь он оскорблял меня. Его оскорбительная речь — очевидный барьер, мешающий нормальному общению с людьми, — была окошком в его прошлые страдания. Его поведение рассказало мне его историю еще до того, как он поведал ее словами.

Несмотря на все запугивания агрессоров, жестокость отцов и преступления фанатиков реальность никуда не денется. Мой пациент вырос и стал оскорблять себя и близких — на это его толкнул страх, что оскорбят его. Он стал и жертвой абьюза, и абьюзером, продолжив порочный круг боли, от которой сам пострадал в детстве.

Но несмотря на его пренебрежительное отношение к себе и ко мне, его внутренняя жизнь продолжала существовать под маской пренебрежения. А тревога — верный проводник — все время указывала на ее присутствие и жажду привлечь его внимание. В этом смысле мы никогда не приходим к психотерапевту сами: нас приводят тревога и симптомы в надежде на исцеляющее принятие.

Мы хотим избавиться от внутренней жизни, которая тянет нас в психотерапию. Но наша задача — принимать и выносить себя такими, какие мы есть. Мы все люди: я — это ты, а ты — это я. Мы примиряемся с собой и окружающими, поскольку всем нам свойственно ошибаться, отрицать и проецировать. Что, если, приняв то, что мы отвергаем в себе и проецируем на других, мы обретем долгожданное спасение? Мой пациент понял, что я не его отец и не собираюсь его обижать. Тогда он увидел, что сам причинял зло себе и окружающим. Он смог оплакать свои потери и столкнуться с подавленным гневом на отца. Приняв свою внутреннюю жизнь, он вышел из порочного круга абьюза и отважился снова полюбить.

Общаясь с другими людьми, мы узнаем о существовании других умов, мыслей и убеждений и осознаем, что все мы разные. Наше видение мира и представление о себе не совпадает с чужим. Поняв, что наш образ других людей — это отражение собственных убеждений, а не их сущности, мы теряем уверенность в своей правоте. Нельзя представить живого человека как что-то застывшее и неподвижное. Пациент, который утверждал, что я «несу чушь», на самом деле говорил о себе, а не обо мне. Он забыл, что наши реакции и убеждения всегда указывают на нечто большее.

Осознав, что наше представление о других людях как о непохожих на нас и ущербных всего лишь иллюзия, мы наблюдаем разрушение воображаемых преград между «я» и нашей общей человеческой природой. Но пока мы делим мир на «я и они», отчуждение и одиночество будут отравлять нашу жизнь, принося страдания.

Принятие окружающих невозможно, пока мы не признаем свою и чужую ложь. Но что, если другой человек просит вас солгать? Один мой пациент утверждал, что ему не нужна психотерапия. Мол, его друзьям кажется, что он страдает от зависимости, поэтому он пришел ко мне и попросил меня взять деньги за сеанс, чтобы он мог сказать друзьям, что проходит курс лечения.

Таким образом он проверял меня: предложу ли я ему «терапию ложью» или настоящую терапию?

— Я просто хочу, чтобы друзья от меня отстали, — сказал он.

— А они к вам и не пристают. Это правда к вам пристает. Они просто указывают на нее.

— Но если они перестанут указывать, то я смогу о ней забыть.

— Забывайте сколько хотите. Правде не нужно, чтобы о ней помнили. Она все равно никуда не денется. Сколько бы вы ни пытались от нее убежать, правда всегда будет с вами.

— Слушайте. Давайте я буду просто приходить и платить вам за сеансы. А вы скажете моим друзьям, что лечите меня.

— Но вы же не будете лечиться. Это ложь.

— Но они же не узнают.

— Зато мы будем знать. Вы просите меня притвориться, что я провожу вам сеансы психотерапии, хотя мы оба будем знать, что это неправда. Вы что, надеетесь купить какую-то другую реальность, заплатив мне за нечестность? Это невозможно.

Он ухмыльнулся:

— Я никому не скажу. А вы меня выручите.

— Я выручу вашу ложь, а не вас. Если я продам вам свою честность, то стану никчемным лгуном, еще одной ложью в вашей жизни.

— Я уже ходил к психотерапевтам и даже был в рехабе. Все были только рады взять у меня деньги.

— Если я возьму ваши деньги и выполню вашу просьбу, значит, я порочный человек, не заслуживающий вашего доверия. У вас не будет причин мне доверять.

— То есть вы советуете мне обратиться к другому психотерапевту?

— Вы, безусловно, найдете людей, которые помогут вам врать дальше, если хорошо поищите. Но зачем нанимать лгуна вместо психотерапевта?

Лгуны есть всюду — их можно встретить не только в кабинете психотерапевта, но и в жизни. Просто нужно честно признаться себе, что человек лжет, и если мы ему поможем, то это будет ложью себе.

Мы хотим исцелиться, но боимся лекарств: слов, чувств, правды. Все люди лгут, и никто не собирается отказываться от защитных механизмов лишь потому, что психотерапевт так сказал. Защиты падают, когда психотерапевт честен, не соглашается с нашей ложью и не делает вид, что не замечает защитных механизмов. В исцеляющих отношениях честны должны быть оба.

Нельзя попросить лжеца быть честным. Так мы лишь солжем себе и проявим сопротивление при столкновении с его ложью. Лжец просит нас солгать, потому что хочет выяснить, можно ли нам доверять. Когда он лжет, мы должны заметить мольбу в его голосе или в своих сердцах: это кричит его прежнее «я», исчезая под завесой лжи, но крики постепенно затихают и наконец сходят на нет.

Обесценивание тоже форма лжи. Одна моя пациентка утверждала, что я «никчемный», мои комментарии «абсурдны», а психотерапевтические сеансы бесполезны. Она обесценивала не только меня, но и своих друзей и родных, отталкивая их и приговаривая себя к пожизненному одиночеству.

Каждый из нас хотя бы раз в жизни сталкивался с обесцениванием. Такое поведение никогда не направлено против нас лично, это всегда защитный механизм того, кто обесценивает, — и он имеет безличный характер. Пожарный кран не виноват, что собака поднимает лапку, и мы также не виноваты, что подвергаемся обесцениванию. Люди, которые отвергают нашу ценность, поступают так потому, что пытаются от нее не зависеть. Обесценивание становится для них способом избежать зависимости от окружающих, в которой они видят угрозу. Люди также могут отрицать ценность других людей, чтобы одержать над ними воображаемую победу, если завидуют нашему истинному успеху. Не в силах совладать с завистью, они обесценивают в нас то, что не находят в себе[22].

Когда моя пациентка заявила, что наши сеансы бесполезны, я спросил:

— А вы замечаете, что обесцениваете меня?

— То есть я должна вас ценить, по-вашему?

— Вовсе нет. Можете не ценить. У нас свободная страна. Но до тех пор, пока вы меня обесцениваете, вы находитесь в отношениях с никчемным психотерапевтом. Соответственно, ваша терапия будет бесполезной.

— Так она бесполезная.

— Я рад, что в этом мы сходимся. Да, наши сеансы абсолютно бесполезны до тех пор, пока вы продолжаете меня обесценивать.

— Я ничего не получаю от этих сеансов.

— Ну разумеется. Вы же меня обесцениваете, а следовательно, отказываетесь от меня зависеть. Поэтому вы не получите ничего от этих сеансов. Вы можете продолжать меня обесценивать, если вас это устраивает, но тогда сеансы ни к чему не приведут.

— А почему я не должна вас обесценивать?

— Я ваш психотерапевт, а не ваш унитаз.

— Что, если ваши сеансы не принесут пользы?

— А вы задумайтесь, что на самом деле не приносит пользы: сеансы или ваше обесценивание? Можете продолжать меня обесценивать. Не в моих силах вам помешать, но тогда ваша психотерапия упокоится на кладбище несложившихся психотерапевтических отношений, и нам придется похоронить жизнь, которая могла бы быть у вас, если бы психотерапия все-таки подействовала. Зачем вы саботируете свои сеансы? Зачем усугубляете страдания?

Когда мы предлагаем другому человеку какой-либо вариант близости, это приглашение неизбежно всколыхнет память о прошлых близких отношениях. Прежде близкие причиняли этой пациентке боль. Мое предложение помочь вызвало смешанные чувства: с одной стороны, пациентка хотела, чтобы о ней позаботились, а с другой — боялась моей воображаемой жестокости.

Она опасалась, что ее начнут обесценивать, как уже случалось в прошлом, поэтому сама «предупредительно» обесценивала людей в настоящем. По сути, она разыгрывала ситуацию из прошлого: «Если я положусь на тебя, ты бросишь меня и обесценишь, поэтому я сделаю это первой».

Когда нас обесценивают, мы злимся. Точно так же злились наши обидчики, когда обесценивали их. Если мы не увидим этой злости, есть риск обратить ее на себя. «Возможно, она права, и я действительно никчемный психотерапевт». Злость также может пугать, и тогда мы подчиняемся обесцениванию, как моя пациентка подчинилась матери: «Поскольку она злится, когда я разговариваю, мне лучше молчать: ей так больше понравится».

Зигмунд Фрейд называл процесс понимания и интерпретации этой динамики «проработкой»[23]. Но в интерперсональном психоанализе подобное «поднятие» сильных эмоций в процессе психотерапии называют «проживанием»[24]. В отношениях люди всегда сталкиваются с сильными эмоциями, и сама жизнь становится школой их проживания. Это значит, что, когда нас обесценивают начальники, коллеги или супруги, мы должны распознать это и назвать вещи своими именами.

Автоматической реакцией на обесценивание является молчание, которое часто путают с кротостью, но на самом деле это не что иное, как мазохистское подчинение. Средневековый богослов Фома Аквинский писал, что никогда нельзя подчиняться другому человеку: так мы вынуждаем другого согрешить[25]. Системное обесценивание причиняет страдания обидчику, а если мы сами терпим обесценивание, то начинаем страдать от гнева, депрессии и отчаяния. Смирение и попытки отплатить тем же не помогут. Что же делать? Сказать правду.

Обесценивание не является мнением другого человека о нас — это «побочный продукт» ума. Никакой человек не бесполезен, а вот обесценивание бесполезно. Забавно, но обесценивание как раз указывает на нашу ценность, на предмет зависти обидчика или на блага, которые ему невыносимо от нас принимать. Обесценивающий человек никогда не заведет здоровых человеческих отношений. Он пытается убить все хорошее, так как все хорошее пробуждает в нем зависть.

Чтобы помешать уничтожению отношений — не только психотерапевтических, но и любых, — на ненависть нужно отвечать силой[26]. Другой человек может сколько угодно нас обесценивать, но у нас тоже есть выбор: мы можем расстаться с этим человеком, отказавшись принимать участие в его саморазрушительном поведении. Отказ мириться с обесцениванием может даже стать началом дружбы или — в моем случае — позитивных психотерапевтических отношений, в которых пациент не пытается уничтожить психотерапевта, а начинает ему доверять.

Столкнувшись с обесцениванием, необходимо установить границы, чтобы наши отношения не превратились в слив для нечистот[27]. Соглашаясь с обесцениванием, мы, по сути, поощряем человека совершать преступление: убийство отношений. В жизни и психотерапии от нас часто требуется смирение, но мириться с обесцениванием не надо. Миритесь с правдой, а не с ложью, ведь что такое обесценивание, как не ложь, которую обидчик пытается нам внушить.

Бывает, нас обесценивают, но гораздо чаще мы обесцениваем себя сами. Одна пациентка призналась:

— Я постоянно нахожу в себе изъяны. Сомневаюсь в себе каждый божий день.

За неуверенностью в себе скрывалась ненависть к себе, которую она тоже считала некой «высшей формой мышления».

— Я хочу посетить один семинар, но недостаточно умна для этого.

— Вам не кажется, что вы занимаетесь самокритикой?

— Что, если у меня нет нужных качеств?

— Может, вы просто в себе сомневаетесь?

— Что, если у меня ничего не получится?

— Можно ли прожить завтрашний день сегодня?

— Нет.

— Обратите внимание, как вы используете свои фантазии о будущем, чтобы мучить себя в настоящем. Вы как будто говорите: «Зачем страдать завтра, когда можно уже сейчас?»

Она усмехнулась:

— Я часто так делаю.

— Может, вы сомневаетесь в себе «авансом», потому что таким образом наказываете себя за желание уволиться и найти работу получше?

Она виновато рассмеялась.

Сомневаясь в себе, мы отказываемся проживать свои чувства и внимать тому, что они скрывают. Мы тревожимся «авансом», наполняя будущее страхами, вместо того чтобы принять свое неизвестное «я».

Мы идем по жизни со свечой, воображая, что ее свет освещает весь мир, но он освещает лишь его маленькую часть. Истинная ценность человека не в этом освещенном кусочке реальности, а во тьме. Кто знает, что скрывает будущее? Никто. Наша задача — сдаться и принять неизвестность «я».

Избавляясь от постоянно звучащего в голове голоса сомнений, мы осознаем, как этот голос не давал нам заметить собственный потенциал. Избавляясь от самоуничижительной лжи, мы открываемся эмоциям, и они открывают нам глаза, чтобы мы могли жить по правде, ранее скрытой за сомнениями.

Другие люди могут метафорически «ослеплять» нас, требуя, чтобы мы соглашались с их ложью, но и мы можем ослеплять себя ложными убеждениями. Например, мы отказываемся признать, что чужая душа — потемки, и утверждаем, что знаем все о другом человеке. Это убеждение становится очередным слепым пятном. Настоящее узнавание всегда начинается с признания, что мы не можем знать другого человека досконально. Неведение — обязательное условие для узнавания любого человека. Оно позволяет открыться тайне чужой личности. Но что происходит, когда человек отказывается открываться?

Один мужчина консультировался у меня по поводу своего предыдущего психотерапевта.

— Она сказала, что у меня глазной тик, потому что меня переполняет сильный гнев. Ее слова правда?

— Нет. Это чтение мыслей, а не психотерапия, — ответил я. Неведение о чужой душе означает жизнь с постоянным риском. Иллюзия, что мы знаем других людей, — всего лишь иллюзия.

Мой пациент продолжил:

— Бывало, психотерапевт говорила обо мне что-то негативное, а я не соглашался. Тогда она утверждала, что это признак сопротивления. А если я соглашался с ее обвинениями, она была рада. Я словно попал в «Уловку-22»[28].

— Точно, — ответил я.

Интерпретируя несогласие как сопротивление, мы порой пытаемся заставить людей подчиниться и называть это «сотрудничеством». При этом человек может искажать любые факты с целью убедить другого, что проекция реальна. Такое поведение называется газлайтингом в честь знаменитого фильма[29], герой которого скрывал и искажал факты с целью убедить жену, что она сходит с ума[30].

Люди, которые пытаются доминировать над другим человеком и контролировать его, не хотят слышать его голос, а вкладывают свои слова в его уста, то есть, по сути, занимаются чревовещанием. Им совершенно недосуг разбираться в чужих внутренних конфликтах. Вместо этого такие люди просто указывают другим, что делать. Когда у них возникает чувство дискомфорта, они начинают обвинять окружающих, что это они «заставили» их испытывать нежелательные чувства. Психотерапевт однажды пожаловался супервизору: «Пациентка проецирует на меня свой внутренний хаос». Супервизор ответил: «Нет, мой дорогой, это ваш внутренний хаос».

Мы обвиняем других в своих чувствах, не разобравшись, кто настоящий виновник. В отсутствие привычки анализировать чувства мы приписываем их другому человеку. Потом мы отождествляем этого человека со своим убеждением: «Глазной тик бывает у тех, кого переполняет сильный гнев», — и можем взаимодействовать уже не с живым человеком, а с образом в своей голове.

Но «подгонять» окружающих под свои представления — путь в никуда. Что нам на самом деле нужно сделать, так это подогнать свои представления под реальность, став более восприимчивыми. Студентка, обучавшаяся на психотерапевта, однажды спросила о своей пациентке: «И что она теперь сделает?» — «Не знаю», — ответил я. Попытки «предсказать», что будут делать наши пациенты, — это избегание незнания. Работа психотерапевта заключается в том, чтобы открыться непредсказуемому. В отсутствие этой открытости мы занимаемся не терапией, а предсказаниями будущего, а предсказание будущего — это проекции.

Мы пытаемся предсказать будущее, а не дожить до него, постепенно узнавая других людей и проникая в их «потемки». Предсказания помогают контролировать тревогу по поводу неизвестности. Один мой пациент познакомился с женщиной в баре и попросил у нее номер телефона. Позже он пригласил ее на свидание, но она держалась холодно и не согласилась. Когда я спросил его, что он чувствует, он ответил: «Меня сильно к ней влечет, и я точно знаю: она меня полюбит». Разумеется, ничего он не «знал», а просто верил в свое убеждение. И не любил эту женщину. Он любил идею в своей голове и вел себя так, словно его сильное желание могло превратить реальное в нереальное. Он продолжал звонить ей, пока она не заблокировала его номер. Испытав гнев и горе, он попытался ее контролировать: «Она меня отвергла». Его попытки означали, что он не принимал ее такой, какая она есть. Отказавшись от представления о том, какой она «должна» быть, он перестал пытаться контролировать ее и жизнь. Он открылся ей, своей утрате и чувствам и принял реальность. Раньше ему казалось, что он сможет отрицать законы утраты и переписать действительность. Затем он прожил свои чувства: гнев и утрату. Он перестал желать того, что не происходило, и начал примиряться с происходящим в реальности.

Мы можем открыться жизни, а можем противостоять ей. Одна психотерапевт не желала открываться своим пациентам и повторяла, что они «беспомощны, жалки и ущербны» или «страдают глубокой патологией». Маскируя свои проекции под психоанализ, она сваливала их на пациентов, как токсичные отходы на помойку.

У психотерапевта тоже есть некая история деструкции, и когда он воспринимает пациента как такого же живого, ошибающегося человека, то не проливает свет на чужую патологию, а подсвечивает общую человеческую природу. Проекции — это наш способ справиться со своими кризисами. Но мы забываем, что осуждаем в других то, что отвергаем в себе.

Мой пациент, который «любил» отвергнувшую его женщину, считал, что она должна предпочесть его желания собственным, и осуждал ее за то, что она его отвергла, хотя он сам отвергал ее желания. Ему казалось, что она не дала ему шанса. На самом деле это он не дал ей шанса. Ему нужно было принять ее желание, а он «влюбился» в свое. Он придумал для нее идеальный фантазийный сценарий и верил, что она отвергла его, хотя на самом деле он сам отверг ее настоящую.

Когда мы перестаем требовать от окружающих, чтобы те соответствовали нашим идеалам, мы можем быть честны с ними и с собой — и в противостоянии реальности больше не будет необходимости. Занимаясь газлайтингом, мы пытаемся изменить реальность или сделать так, чтобы другие ее не замечали, а мы продолжали жить в мире своих фантазий. В реальном мире люди принимают других такими, какие они есть, а не такими, какими хотят их видеть. Если этого не происходит, мы боремся с реальностью, хотя нам кажется, что это она борется с нами.

Увы, будь это так, люди просто перестали бы использовать защитные механизмы. Психиатры от Бруно Беттельхейма до Аарона Бека неоднократно повторяли, что «одной любви недостаточно»[31]^,[32]. Отчего же миф, что «любовь все преодолеет», оказался таким живучим? Дело в том, что это стратегия выживания, усвоенная в детстве: «Если я буду любить маму и папу, они будут любить меня».

Любовь способна на многое, но, чтобы она вошла в дом, дверь должна быть открыта. Защитные механизмы закрывают дверь, и войти не может никто. Ребенок считает, что сердца родителей закрылись из-за его «неправильных» поступков. Он винит себя и начинает думать, что должен стать «хорошим мальчиком» и любить родителей «лучше», — тогда их сердца откроются.

Это желание люди проносят через всю жизнь и, уже став взрослыми, продолжают надеяться, что если будут добрыми, то и окружающие станут относиться к ним по-доброму, а если полюбят, то их полюбят в ответ. Но может ли любовь изменить факты?

Даже в психотерапии мы сталкиваемся с этим мифом. На одном из психотерапевтических веб-сайтов потенциальных пациентов спрашивают: «Какой была бы ваша жизнь, если бы ваш отец умел любить вас и поддерживал бы вас в разные жизненные периоды? Открылось бы ваше сердце любви? Репарентинг взрослых поможет восполнить пробелы, недополученные в отсутствие здорового опыта детства». Какая чудесная сказка: психотерапевт дает мне любовь, которую я не получил от отца, и все прошлые потери чудесным образом «стираются»!

Кто из нас не питал надежду, что любовь из настоящего может стереть боль прошлого? Нам хочется верить, что любовь творит чудеса, да и психотерапевты, рутинно сталкивающиеся с чудовищной болью, хотят того же. Несколько лет назад один психотерапевт предлагал пациентам надеть подгузник, сесть к нему на колени и пить из бутылочки. Он применял методику репарентинга, которая якобы исправляет промахи настоящих родителей.

Но увы, что потеряно, то потеряно. Репарентинг — не психотерапия, а магия, попытки заполнить пробелы прошлого фантазиями в настоящем. Нельзя воскресить мертвых. Нельзя отмотать назад кинохронику жизни и записать на эту пленку новый фильм. Не в силах стереть прошлое, мы можем лишь улучшить настоящее и принять утрату как часть жизни.

Как бы нам ни хотелось устранить боль прошлого с помощью любви, необходимо признать, что в жизни есть ограничения: это сама жизнь, утрата и смерть. Лишь с признанием ограничений наступит исцеление. Психотерапия не может заменить утраченного, но способна помочь преодолеть препятствия на пути любви. Затем можно будет оплакать прошлое, которое уже невозможно изменить, и построить новое настоящее.

Нет, любовь неспособна разрушить защитные механизмы. Любовь не вода, а защитные механизмы не лед. Пытаться разрушить защиты с помощью любви — все равно что пытаться разжечь костер, пока другой человек льет на него воду. Подобная слепая любовь не позволяет увидеть человека целиком: мы видим лишь ту часть, которую хотим видеть. Отказываясь принимать факты — например, «он меня отвергает», — мы начинаем любить в человеке все, что нам нравится, и игнорировать самого человека. Это не героический подвиг, а проявление ненависти к человеку в его целостности. Мы мним себя всемогущими и пытаемся затмить собой реальность: «Я заставлю тебя себя полюбить, несмотря на то, что ты меня отвергаешь».

«Заставить полюбить» — это не любовь, а насилие. Мы пытаемся убить человека, которого видим перед собой, и полюбить того, кого хотим видеть. Это не имеет с любовью ничего общего. Мы любим фантазию о том, что наш «возлюбленный» станет таким, каким нам хочется.

Все хотят, чтобы одной любви было достаточно для исцеления, однако, когда защитные механизмы стоят у двери, любовь попросту не может войти. Если сердце закрыто, оно должно открыться. Но если чужая дверь закрыта, мы должны стучаться в другие двери — те, что открыты перед нами и куда может зайти любовь.

В жизни и в психотерапии человек умирает дважды: он переживает смерть тела и гибель иллюзий. Чтобы начать жить «по правде», задолго до физической смерти мы должны пережить смерть иллюзий, гибель отрицания, уничтожение масок и ложного образа «я», которое мы проецируем в мир, требуя от окружающих восхищения и подпитки.

Психотерапевт и пациент проводят символические похороны ложного «я» — представления о себе, которое поддерживали и мы, и окружающие. Оплакивая смерть ложного самовосприятия, мы наблюдаем, как уходит отрицание и испаряются иллюзии. Под слоем лжи обнаруживается правда о себе.

Чтобы в сердце вошла любовь, необходимо перестать прятаться под маской. Назначение человека — жить по правде, но многие живут в темнице ложного самовосприятия. Как другой человек сможет полюбить нас, если видит не наше истинное «я», а маску?

То, что мы привыкли называть «я» или нашей личностью, — на самом деле образ, который мы демонстрируем миру, требуя от окружающих подпитывать его, как это делаем мы сами. Чужая жалость и похвала становятся крючком для нашей самооценки, и мы постоянно цепляемся за них. Мы боимся, что без них люди поймут, кто мы на самом деле. Нам кажется, что, если это произойдет, нас ждет катастрофа: разрушение лжи, ложного самовосприятия и личности.

Расставаться с любимой ложной идентичностью может быть очень больно. Однажды ко мне на прием пришла женщина-архитектор, на которую ее сотрудники подали в суд за оскорбления и расизм. Она была возмущена и считала, что против нее все ополчились. Муж попытался ее успокоить и напомнил, что иногда она слишком агрессивно и даже ядовито общалась с сотрудниками фирмы. В ответ она накинулась с оскорблениями на него.

— Я заметил, что вы бурно отреагировали на замечание мужа, — сказал я.

— Да, он тоже обернулся против меня, — огрызнулась пациентка.

— Почему вы так думаете?

— Он встал на их сторону.

— Он вспомнил, что вы общались с сотрудниками слишком агрессивно. Это правда, по-вашему?

— Правда, но они это заслужили.

— Ясно. Если вы агрессивно общались с сотрудниками, против чего выступает ваш муж — против вас или агрессивного стиля общения?

— Ой.

— Ой. Не муж обернулся против вас, а ваша привычка общаться агрессивно. Так что вам вредит — муж или собственный стиль общения, учитывая, что муж в вашей фирме не работает?

— Хотите сказать, что я стерва, враждебно настроенная к окружающим?

— Нет, я скорее вижу, что ваша манера общения враждебна по отношению к вам самой, ведь таким образом вы саботируете свое желание преуспеть в карьере.

— Думаю, вы правы, но мне кажется, вы меня осуждаете.

— Вам кажется, что вы находитесь рядом с человеком, который предлагает вам открыться, а потом использует ваши слова против вас, осудит и накажет?

— Именно так.

— Этот образ стоит между нами, и вам кажется, что вы находитесь перед судьей, а не перед психотерапевтом. — Я заметил, что после этих слов она расслабилась, и продолжил: — Как правило, люди, которые боятся, что их осудят, слишком к себе самокритичны. Вы считаете себя слишком самокритичной?

— Да, я ненавижу себя с той самой минуты, как узнала об иске.

— Хотите, я помогу преодолеть паттерн самокритики, чтобы вы решили свои проблемы из спокойного состояния, а не из страха?

Моя пациентка хотела, чтобы ею восхищались, но скрытая неуверенность в себе побуждала ее критиковать окружающих точно так же, как она критиковала себя. Ее агрессивность усиливалась, начали поступать жалобы, что спровоцировало усиление самокритики, и этот цикл продолжался до тех пор, пока судебный иск не стал последним ударом по ее самооценке. В идеальном сценарии ей следовало смириться с крушением представления о себе как о человеке, которого не в чем упрекнуть, посмотреть правде в глаза и принять последствия своего поведения. Вместо этого она разозлилась из-за того, что муж и сотрудники ее не поддерживали.

Но на самом деле они ее поддерживали, просто не хотели поддерживать ложь, маску идеального человека. Когда самовосприятие рушится, мы всеми силами пытаемся его восстановить и просим окружающих сделать то же самое. Мы лжем себе и просим других лгать, но жизнь закручивает нас в водоворот, не обращая внимания на наше отрицание, гнев и убеждения.

Муж моей пациентки, по сути, пытался удержать ее от профессионального самоубийства: таким образом он проявлял любовь. Но она смогла бы заметить эту любовь, только если бы рассталась с представлением о себе как о непогрешимом, идеальном человеке. Чтобы увидеть свое истинное «я», она должна была перестать отрицать факты. Часто, вместо того чтобы принять себя, мы цепляемся за свое самовосприятие и не замечаем «здесь и сейчас» и даров жизни.

На одном из последующих сеансов моя пациентка спросила меня:

— Должна ли я соглашаться с тем, что говорят обо мне другие? Вы, мои сотрудники и муж?

— Не должны. Вы можете отвергнуть наши слова и посмотреть, что будет. Реальность настигнет вас в любом случае, ведь она повсюду. Нужно лишь увидеть факты, не отвергая их, не манипулируя ими и не пытаясь подогнать под свои предпочтительные установки.

Столкновение с правдой меняет человека. Бывает, что уловки, которые срабатывали в прошлом, перестают работать в настоящем. Чтобы прожить то, чего мы избегаем, нужно отказаться от старых уловок.

В итоге моя пациентка-архитектор прислушалась к своему мужу, сотрудникам и себе и признала, что образ, который она проецирует в мир, — лишь маска. Однажды расплакавшись от осознания своей словесной жестокости, она сбросила маску праведного гнева и позволила себе прочувствовать вину, признав наконец свою человеческую неполноценность. «Мне казалось, что я выше этого», — сказала она.

Стоит принять боль, и терапия становится чем-то вроде очищения от шелухи: мы избавляемся от известного (нашего самовосприятия) и шагаем в неизвестность (то, что живет за пределами наших иллюзий). Отказавшись от маски идеального человека, моя пациентка поняла, что она несовершенна, но способна на любовь и прощение. Любовь начала руководить ее действиями, и она стала другим человеком.

Избавляясь от ложных «я», мы разрушаем невидимые преграды между собой и окружающими. Люди недаром боятся любви: любовь требует сбросить маску. Отказ от ложного самовосприятия всегда влечет за собой горевание.

Погрузившись в глубины истинного «я», мы должны оплакать ложное.

Со мной поделился коллега:

— Мой пациент, больной раком, боится умереть. Как с этим быть?

— Можно открыться страху и позволить пациенту прожить его, чтобы он понял, на что тот указывает.

— Боюсь, мы можем просто не успеть.

— Точно. Мы же не знаем, сколько ему осталось.

— Я беспокоюсь и не знаю, когда лучше поставить точку в терапии.

— Смерть поставит точку. Если, конечно, ты не хочешь закончить терапию до того, как он умрет, чтобы тебе не пришлось сопровождать его до конца?

— Мне кажется, так будет лучше. Боюсь, он начнет спрашивать про смысл умирания и так далее.

— Ты можешь не отвечать на этот вопрос, а просто обсудить его.

— Он часто говорит, что смерть — божья кара.

— Нет. Смерть кажется карой лишь тем, кто живет в воображаемом мире, где никто никогда не умирает.

Не желая смотреть реальности в глаза, мы проводим жизнь в отрицании, убегая от всего финального и окончательного, хотя от смерти еще никому не удавалось убежать. Лишь с ее приближением мы позволяем отрицанию умереть. До тех пор мы пытаемся победить смерть с помощью фантазий.

Желание жить в мире без потерь приводит к постоянным страданиям. Мы ждем, когда же эта воображаемая реальность воцарится, но вместо нее нас всегда окружает реальный мир. А в реальном мире потери подстерегают на каждом шагу: это и расставания, и болезни, и потери близких, и, наконец, собственная смерть. Эти смерти, буквальные и метафорические, разрушают фантазии до тех пор, пока не умирает наш отказ принять свою и чужую конечность.

Бунт против смерти носит не только индивидуальный, но и культурный характер. В западной культуре существует настоящая фобия смерти. Мы убегаем от нее, выкрикивая слоганы: «Просто сделай это!», «Ты можешь стать кем угодно!», «Можно иметь все и сразу!» Эти фантазии вдалбливают нам в головы как реальность, но реальными оказываются лишь ограничения, которые ставят перед нами жизнь и смерть.

Страх смерти редко ощущается как собственно страх: он принимает форму модных диет, пластической хирургии, окрашивания волос, неустанного потребления и фанатичного достигаторства. Тем временем кожа теряет упругость, появляется седина, а достигать получается все меньше. Увы, мы не можем стать теми, кем не являемся: более юной и отдаленной от смерти версией себя.

Мой друг-диетолог однажды сказал: «Питайтесь правильно, занимайтесь спортом, и вы все равно умрете». Если мы рассматриваем смерть как противника, которого нужно одолеть, исход этой битвы известен. Несмотря на все диеты и пластические операции, мы все будем кормить червей. Принимая жизнь, человек принимает и неминуемую смерть. Этот путь описан в следующей притче[33].

Куколка из соли решила прогуляться по берегу.

— Кто ты? — спросила она у океана.

— Я — океан. Подойди поближе, познакомимся.

Куколка вошла в воду и, перед тем как раствориться, произнесла:

— Кажется, теперь я поняла, кто я.

Горе не нужно сдерживать, контролировать и понимать; его нужно проживать, чтобы наши иллюзии растворились. Тогда реальность проявляется. Оплакивая утрату иллюзий, мы узреваем реальность.

Мы умираем не по собственной воле, но в наших силах принять свои чувства по поводу умирания. Когда умирают наши близкие, коллеги и друзья, мы можем символически сопровождать их и таким образом осознаем собственную конечность.

Погружение в тайну смерти требует отказа от иллюзий, которыми мы так дорожим. Горе избавляет от отрицания, и оно умирает раньше нас. Осознавая свою конечность, мы продолжаем жить. Смерть всегда рядом, потому что каждый миг умирает и сменяется следующим.

Умирание призывает нас отказаться от отрицания и признать реальность: смерть всегда поджидает за углом. Разделяя опыт смерти с умирающим близким, мы даем ему то, что он может унести с собой в могилу, — любовь.

Любить и получать дар любви от любимого человека, который вот-вот переступит порог между жизнью и смертью, — большая ценность. Но это и испытание даже для тех, кто, казалось бы, живет в «здесь и сейчас». Оно приводит к еще более глубокому горю, доказывая нашу человеческую уязвимость. Сопровождая человека в умирании, держа его за руку, любя его, зная, что он чувствует себя любимым, мы переживаем опыт, описанный Йозефом фон Эйхендорфом в стихотворении «На закате»:

Большинство людей умирают от болезней и старости, но некоторые видят в смерти возможность избавиться от боли. Когда умирает любовь, нам порой хочется повторить слова одного впавшего в уныние влюбленного: «Я хочу умереть. Я так больше не могу». Что делать психотерапевту, чей пациент столкнулся с желанием умереть?

Прежде всего засвидетельствовать это желание. Принять его и исследовать. Открыться этому побуждению человеческого сердца, не воспринимать пациента как сломанную вещь, нуждающуюся в починке, а относиться к нему как к человеку, которого нужно любить. Протянуть руку, а не прописать пилюлю. Психотерапевт может дистанцироваться от его боли и от общечеловеческого желания сдаться, которое возникает с крушением надежд. Когда пациенту говорят «нужно жить», он чувствует, что его не слышат.

Однажды я спросил пациента, страдающего депрессией:

— Когда у вас возникло желание сдаться?

— Мы с моей девушкой были помолвлены и назначили дату свадьбы, — ответил он. — Как-то вечером мы пошли на вечеринку и слишком много выпили. Я был в патио с друзьями и заметил, что ее нигде нет. Начал искать, открыл дверь в спальню и увидел, как она занимается сексом с хозяином дома. Я не мог поверить своим глазам. Вышел наружу, сел в свою машину и поехал домой. Она позвонила мне на следующий день, извинилась и сказала, что влюблена в этого парня и хочет отменить свадьбу. Я тогда решил, что, может, она еще передумает.

— Что вы почувствовали к ней, узнав о ее предательстве?

— Я впал в депрессию.

— Но что вы почувствовали к ней?

— Я люблю ее, но ненавижу себя. Я хочу, чтобы она вернулась.

Его желание было палкой о двух концах. С одной стороны, оно возникло, потому что гнев на бывшую невесту не нашел выхода и перенаправился на него самого. «Во всем виноват я, а не она». С другой стороны, его мысли говорили о желании жить — жить, не испытывая боли: «Я не хочу так больше. Мне не нужна эта видимость чистой любви. Жить во лжи невыносимо».

Конец жизни представлялся ему более предпочтительным исходом, чем гибель мечты. Его мечты о возвращении бывшей невесты были кладбищем, где он ждал воскрешения мертвых отношений. Он мог бы допустить смерть надежд, но вместо этого раздумывал о собственной кончине.

На сеансе психотерапии мы провели панихиду по мертвым отношениям, чтобы он мог символически их похоронить. После этого пациент начал воспринимать бывшую как реального человека, а не как свое желание с ней воссоединиться. Не стоит жить несбыточными мечтами. Только похоронив свое желание, этот пациент смог начать жить в реальности.

Нельзя принять правду, находясь за ее пределами. Лишь шагнув в нее и растворившись в ней, как соляная куколка в океане, мы сможем с ней согласиться. Горе растворило иллюзии моего пациента, и он избавился от привязанности к образу, к несуществующей девушке, которую хотел бы видеть на месте своей бывшей. Он принял реальность, и это его освободило. В конце концов он встретил другую женщину, они полюбили друг друга такими, какие есть, и поженились.

Мой пациент был прав: не стоит проживать жизнь на кладбище иллюзий. Он хотел бы избежать боли, которую испытал, осознав смерть своих отношений, но вместе с этим избеганием потерял бы шанс избавиться от иллюзий и найти свою реальную любовь. Психотерапевт помог ему отпустить невесту, которая его уже отпустила. Вот почему мы говорим, что кто-то привязан к вымышленному образу, а не к человеку: мой пациент цеплялся за образ женщины, которая хотела быть с ним, потому что его реальная невеста этого не хотела. Он не испытывал привязанность к реальному человеку, а цеплялся за то, чего на самом деле не существовало.

Даже идея свести счеты с жизнью может стать объектом такой иллюзорной привязанности. Ко мне на консультацию пришла женщина с самоповреждающим поведением, сохранившимся несмотря на двадцать лет психотерапии. Когда я заметил, что она подавляет свои чувства — «умерщвляет» их, — она ответила:

— А может, я и хочу быть мертвой.

— Что ж, есть хорошая новость: ни я, ни ваш прежний психотерапевт не сможем принять решение за вас. Люди умудряются совершать самоубийства, даже находясь в больнице под присмотром. Но у вас есть выбор, так объясните: почему такой талантливый человек, как вы, хочет лежать в гробу? В чем дело?

Ее лицо исказилось от боли, и она заплакала. После этой консультации у этой пациентки с суицидальной депрессией впервые за все время наступило улучшение. Под тягой к смерти скрывалась страстная жажда жизни. Что, если желание сдаться стало первым шагом на этом пути? Может ли намерение покончить с «мертвой» жизнью указывать на стремление жить реальной, «живой»?

Что касается моей пациентки, ее тяга к смерти скрывала желание выбраться из могилы, которую она сама себе выкопала. Боль сообщала ей: «Прежде ты толком не жила, ты была мертвой». Можно сказать, психологически она вела жизнь мертвеца. И у нее было право отчаиваться: жизнь во лжи безнадежна.

Выслушивая человека, который хочет умереть, следует выяснить, почему он этого хочет. Что-то действительно должно умереть. Не сам человек, а жизнь в качестве живого трупа.

Одни стремятся к смерти, которой можно избежать, а другие пытаются избежать ее, когда она неизбежна. Как психотерапевту говорить с умирающим? Следующий диалог — воспроизведение ролевой игры — покажет, как я помог студентке, которая испытывала трудности в работе с умирающей от рака пациенткой. «Как мне с ней общаться?» — спросила она. Мы договорились разыграть воображаемый сеанс по ролям: я был психотерапевтом, а моя студентка играла роль своей пациентки.

— Я пришла, потому что мне осталось жить совсем мало, — начала она.

— Вы можете это принять?

— Я так много не успела.

— И думаете, что уже не успеете.

— Не знаю, сколько мне осталось.

— Ну разумеется.

— Я как будто постепенно исчезаю. Смотрю в зеркало и вижу, что от меня осталась лишь половина.

— Вы умираете. Я тоже это вижу.

— Это ужасно. Сколько еще раз я смогу к вам прийти?

— Этого мы не знаем. Возможно, это последний раз.

— Нет, нет, нет! Я же запланировала последнее путешествие в Париж и приду к вам на следующей неделе.

— Ммм.

— Но я могу умереть внезапно. Худшее, что может быть, — мне придется жить как овощ, на лекарствах.

— Это возможно.

— Но неприемлемо для меня.

— Реальность неприемлема. Вы можете смириться с тем, что не принимаете жизнь такой, какая она есть?

— Я не могу смириться, что много лет не жила, как хотела.

— Вы не можете смириться с прошлым, но его не изменить, и оно не нуждается в вашем принятии.

Она замолчала.

— Я поняла, что, возможно, боюсь.

— Вы принимаете свой страх?

— Это сложно.

— Вы принимаете, что вам сложно принимать свои чувства?

— А что мне остается?

— Хотите вы этого или нет, вас окружает реальность. Что вы чувствуете, когда мы смотрим в глаза смерти и вашему страху?

— Пустоту.

— Разумеется. Ведь пустота лучше смерти, рака и страха. Мы проведем несколько сеансов, и я вам помогу. Вы же хотите, чтобы я помог вам перед смертью? Если вы пока решили прятаться за пустотой, это нормально.

— У меня живот заболел.

— Мысль о столкновении со смертью и прощанием вызывает тревогу.

— Я впервые это поняла. Мне очень трудно с этим смириться.

— А вы можете принять, что вам трудно смириться со смертью и реальностью?

— Прогноз мне известен. Но я лишь сейчас осознала близость конца.

— Вас переполняют эмоции и мысли о смерти. У нас есть сегодняшний сеанс и, надеюсь, еще несколько, чтобы вместе проработать эти чувства. Если перед смертью вы хотите, чтобы стена рухнула, у вас есть такая возможность. Даже если вы жалеете о прошлом, вы сможете умереть в покое, не сожалея о настоящем. Без стены у нас будет этот шанс, но это нелегко. Если вы решите бороться с реальностью, бороться со смертью и дальше прятаться за пустотой, я с уважением отнесусь к вашим желаниям и, когда вы умрете, благословлю вас и вашу память.

— Во мне нет пустоты. Во мне так много всего, и я боюсь, что мне не хватит времени.

— У вас есть время сейчас. Зачем ждать? Вы ждали всю свою жизнь. Ожидание привело к разочарованиям. Зачем плодить разочарования? Хотите вырваться из клетки одиночества, пока это еще возможно, пока вы еще живы?

Она воскликнула:

— Это ужасно — думать, что мы встречаемся в последний раз! В чем смысл всего этого? Зачем это все?..

— Можем ли мы принять ваше желание не вовлекаться в работу? Можем ли принять ваше желание дистанцироваться и остаться в одиночестве? Можем ли принять ваше желание умереть в одиночестве? Должно быть, для вас важно спрятаться от меня и мне не открываться.

— Нет. Я хочу хотя бы однажды ощутить полное принятие и близость и боюсь, что это конец. Это того не стоит.

— Хотите ли вы близости со смертью? Смерть уже вступила с вами в близкие отношения. Она буквально пробралась внутрь вашего тела, в ваш кишечник и печень.

— Я так больше не могу.

— Можете ли вы принять смерть?

— У меня нет выбора.

— Верно, ведь смерть уже приняла вас. Что вы чувствуете, когда мы принимаем смерть как третьего участника этой беседы?

— Мне уже не так страшно.

— А что вы чувствуете, когда мы допускаем, что смерть рядом, внутри вас и внутри меня?

— Я начинаю воспринимать ее как часть себя.

— Вашу смерть. Какие чувства вы замечаете, принимая свою смерть?

— Как ни странно, покой.

— Вам не надо никуда идти, не надо ничего делать, не надо никем притворяться. Есть только вы, я и смерть.

— Как будто так было всегда.

— А смерть всегда была рядом, просто вы только сейчас это поняли. Что вы чувствуете, принимая, что смерть всегда была рядом?

— Покой и облегчение. Я думала, что, возможно, не готова прощаться. Я хотела бы со многими попрощаться, а еще у меня есть несколько незаконченных сценариев, и я хотела бы их закончить.

— Мы никогда не сможем закончить все. Вы сказали, что хотите попрощаться с друзьями. Сделав это, вы признаете, что любите их и они имеют значение.

— Особенно сейчас.

— Ваша любовь имела значение, вы ценили своих друзей, и ваша любовь важна.

Боль исказила ее лицо, и она сказала:

— Мне очень больно.

— Это родовые муки. Рождение вашего «я».

— Это очень сложно выносить.

— Да.

— Я бы хотела сказать, что все в порядке, — призналась она.

Мы закончили ролевую игру.

Психотерапевты не делятся с пациентами прозрениями, а помогают им самостоятельно узреть истину — и тогда прозрение родится внутри. Психотерапевт никогда не сообщит вам того, чего вы не знаете. Он лишь укажет на то, о чем мы интуитивно догадываемся, но не хотим проживать в одиночку. Психотерапевт преподносит реальность так, что мы становимся готовы выслушать его, принять реальность и вместе ее прожить.

Избавляясь от лжи, мы открываемся правде. Мало того, само наше существо расширяется, возникает внутренняя открытость. Открытость сердца меняет восприятие: мы начинаем иначе видеть, слышать и чувствовать, разрушаются барьеры между «я» и реальностью.

Когда внимание к окружающим исчезает и человек начинает концентрироваться на своих размышлениях, он теряет способность к диалогу и все дальше уходит от определения Симоны Вейль, которая утверждала, что «внимание — форма молитвы».

Зачем нам внимание и какую роль оно играет в психотерапии? Внимание к чужим заблуждениям помогает преодолеть собственные. Поэт Гёте писал: «Человек не может знать о себе больше, чем он знает о мире; он осознает себя, лишь находясь в мире, и осознает мир только внутри себя. Каждый новый объект, на который мы обращаем внимание, активизирует новый орган восприятия».

Избавляясь от лжи, мы всякий раз на шаг приближаемся к реальности, какая она есть. Психотерапевт указывает нам на защитные механизмы: привычные мыслительные паттерны и внутренний комментарий, популярные проекции, баррикады, которые мы воздвигаем, отгораживаясь от близких. По сути, психотерапевт учит слушать. Человек открывается другим людям и начинает видеть их, а не свое представление о них. Никогда не стоит считать себя некой конечной, полной и завершенной формой. Как говорил Гёте, человек вечно «эволюционирует, растет и во многом не поддается определению». Вопрос не в том, кто «я» в сравнении с теми, кого я отвергаю, а кто «я», когда барьеры рушатся и мы открываемся всем и всему, что прежде отвергали.

Вместо того чтобы открыться жизни и позволить ей изменить нас, мы требуем, чтобы жизнь открылась нам и изменилась. Женщина кричит на детей: «Перестаньте!» Студент, разозлившись, что профессор не аттестовал его из-за не вовремя сданных заданий, грозится: «Я подам на вас в суд!» Когда жизнь не меняется в ответ на наши приказы, мы можем требовать от окружающих, чтобы те нас изменили. В психотерапии такое часто бывает.

Одна женщина, большая начальница, прикрикнула на моего коллегу-психотерапевта: «Мне не нравится, как я себя чувствую. Сделайте же что-нибудь!» Она пригрозила ему, как рабу, который должен выполнять все ее желания. Мы иногда воспринимаем психотерапевтов как волшебников, которые могут присыпать нас волшебной пылью. Психотерапевты тоже желают быть магами и иметь волшебные палочки. Кому хоть раз в жизни не хотелось чудесным образом изменить другого человека и избавить его от страданий?

Но магическое воздействие не предусматривает самостоятельного участия того, на кого воздействуют. Магия возникает без взаимодействия: объект просто изменяется в присутствии волшебника.

С этой точки зрения магия — полная противоположность любви. Любовь опасна, она заставляет открываться окружающим, лишает иллюзий и мобилизует потенциал. Не каждый способен впустить реальность и открыться чувствам.

Чтобы сбежать от этой опасности, мы просим других измениться или требуем, чтобы они изменили нас. Все это делается с единственной целью — остановить изменения, которые уже начались внутри. Мы начинаем бесконечный проект по «внутреннему благоустройству», когда говорим: «Я ненавижу себя», — или по благоустройству окружающих, когда просим: «Пожалуйста, изменись ради меня!» Что случится, если мы сойдем с этой карусели так называемого самосовершенствования, которая причиняет лишь страдания?

Проблема начальницы, которая приказывала психотерапевту «стать волшебником» и изменить ее по мановению волшебной палочки, заключалась в следующем: в желании, чтобы психотерапевт манипулировал ею так же, как она пыталась манипулировать окружающими и жизнью. «Относитесь ко мне как к неживому предмету. Не воспринимайте меня как живого человека. Научите меня контролировать окружающих, чтобы я могла избежать взаимодействия». Но люди не предметы, которыми можно управлять по своему усмотрению; они не собственность, которой мы распоряжаемся. Это источник, к которому мы можем припасть, дар, который стоит ценить, и тайна, которую нам предстоит раскрыть.

Обычно люди приходят в психотерапию, потому что хотят избавиться от боли или исследовать свой внутренний мир. Но при этом никто не хочет принимать реальность, все надеются, что психотерапия, таблетки и медитация изменят реальность. А при худшем из возможных сценариев — даже верят, что психотерапия «вылечит» их, превратив в другого человека.

Таким образом мы приветствуем насилие над собой. Один мой пациент, бизнесмен, с детства страдал от требовательного критичного отца, которому было невозможно угодить. Тот всегда считал его недостаточно хорошим, недостаточно умным и успешным. Он во всем находил изъян. Когда мы завершили работу, пациент сказал:

— Я разочарован результатами терапии.

— Ну разумеется, — усмехнулся я.

Он улыбнулся и рассмеялся.

— Да, это так.

— Чем именно терапия вас разочаровала?

— Даже не знаю. Я надеялся пережить глубокий эмоциональный опыт, как показывают в кино или по телевизору. Думал, всплывут детские воспоминания, которые все объяснят.

— Я тоже видел такие фильмы. Но у нас с вами все было по-другому, верно? Всплыли глубокие чувства, но не новые воспоминания.

— Может, у меня были завышенные ожидания от психотерапии?

Я не стал говорить, что он, видимо, ждал, что я окажусь супертерапевтом, как его отец ждал, что он окажется суперсыном. Я сказал:

— Вы надеялись на экстраординарный результат, а получили обычный результат психотерапии.

Он снова засмеялся.

— Какие чувства у вас вызываю я, самый обычный терапевт, с которым вам пришлось работать?

— Я, наверное, слишком многого жду от окружающих, а потом разочаровываюсь.

— Более того, я вам гарантирую, что в моем кабинете вы испытаете разочарование.

Он рассмеялся.

— Может, мне следует у вас поучиться. Тогда, если окружающие будут мной разочарованы, я не расстроюсь.

— Так у вас тоже талант разочаровывать людей! Не знал, — пошутил я.

— Это неизбежно, да?

— Поскольку желания безграничны, разочарования не избежать. Это единственное, что можно гарантировать в этой жизни.

— А я как раз пытался уйти от этого.

— Вы пытались всем угодить, выбились из сил, начали ненавидеть окружающих и решили устроить забастовку.

Всю свою жизнь этот пациент пытался избежать конфликта, притворяясь тем, кем другие хотели его видеть. При этом его близкие любили воображаемый образ, проецируемый им в мир, но не любили его самого, потому что никогда с ним не встречались.

Он надеялся, что его отец полюбит своего настоящего сына, но тот любил лишь идеальный образ, существующий в его голове. Мой пациент считал, что должен стать идеальным и перестать быть реальным, поэтому всеми силами пытался стереть различия между «я» и идеальным представлением своего отца о сыне. Он считал себя неполноценным, потому что не соответствовал идеалу отца. Но отцовская вера в этот идеал свидетельствовала уже о неполноценности отца.

— Что, если ваши так называемые изъяны всего лишь объективная реальность? Никто не может быть идеальным: мы реальные люди.

Если все время сравнивать себя с идеалом, естественно, обнаружатся изъяны. И сбежать от себя не получится. Этого пациента, по сути, с самого детства «выгоняли из дома», внушая, что он должен «уйти», перестать быть собой и «вернуться» уже идеальным сыном — лишь тогда его полюбят. В психотерапии он тоже пытался быть идеальным пациентом и угодить мне. Я же хотел помочь ему стать собой, а не идеальным пациентом или идеальным сыном.

Люди рождаются не для того, чтобы кружиться вокруг других людей, как спутники, даже если другим этого хочется. Мы, конечно, можем лелеять чужое эго и притворяться, что во всем похожи на планету нашего притяжения, но мы никогда ею не станем. Отец пациента любил образ идеального сына, которого никогда не существовало. Наше виртуальное представление о том, какой должна быть жизнь, — сказка, плод воображения. Реальная жизнь всегда наступает ей на пятки.

Моему пациенту предстояло научиться быть реальным человеком, а не псевдоидеалом. После курса психотерапии он понял, что он обычный человек и всегда будет разочаровывать окружающих, если те продолжат сравнивать его со своими идеальными фантазиями. К сожалению, перестать быть человеком невозможно.

Пациент пытался полюбить идеал своего отца и возненавидеть себя, но разве кто-то из нас идеален? Любовь учит осознавать, что все несовершенны и каждому свойственно человеческое. Несовершенство и есть человеческая природа; она воспринимается как изъян лишь сквозь призму перфекционизма. Отказавшись смотреть на мир сквозь кривой кристалл, мы открываемся себе, окружающим и всему несовершенству этого мира.

Мы часто слышим, что надо «быть в моменте». Но где еще можно быть? Даже если человек витает в облаках, это происходит в моменте. Просто он смотрит не себе под нос, а прокручивает в голове события прошлого.

Уилфред Бион говорил, что психотерапия — прыжок веры, в процессе которого человек трансформируется через единение с эмоциональной правдой текущего момента. Как мы себя чувствуем — и есть та истина, к которой мы стремились. Нет нужды пытаться находиться в моменте. Все чувства, страхи, избегание — все это уже происходит сейчас. Не нужно стараться измениться — важно лишь засвидетельствовать то, что есть.

Одному пациенту пришлось засвидетельствовать смерть. Однажды он спустился в погреб вместе со своим пятилетним сыном и увидел жену, которая повесилась на потолочных балках. Через несколько дней он сказал своему психотерапевту, что хочет умереть. Терапевт обратился ко мне за помощью. Мы разыграли диалог: он сыграл пациента, а я — психотерапевта.

— Чем вам сегодня помочь?

— Я не могу найти себя, — ответил «пациент».

— Похоже, вы себя уже нашли, но обнаружили внутри много горя и утраты и вновь увидели жену, свисающую с потолочных балок в погребе. Поскольку вы нашли себя, теперь вы хотите себя потерять. Никто не желает наткнуться на смерть.

— Не могу поверить, что она это сделала.

— Не можете поверить, что она покончила с собой?

— Она всегда в моих мыслях. Мы были женаты пятнадцать счастливых лет. А теперь я зол на нее.

— Ну разумеется. Вы злитесь, что она бросила вас с сыном. А злиться на женщину, которую любите, очень сложно.

— Не знаю, долго ли я смогу так жить. Жизнь потеряла смысл.

— Она не потеряла смысл, просто для вас он очень болезненный, и вам кажется, что лучше умереть, чтобы боль прекратилась.

Каждое произнесенное им слово было указанием, над чем предстоит работать. В текущем моменте присутствовало все, что нужно. Его тревога указывала на чувства, которые необходимо было принять, чтобы запустить процесс исцеления.

Никто не хочет мириться со смертью. Никто не хочет злиться на жену, которая покончила с собой. Никто не хочет жить после смерти любимого человека. Но жизнь шепчет: «Открыт ли ты этому опыту?»

Когда жена этого человека покончила с собой, умерла не только она, но и его идеализированное представление о ней, его очищенное восприятие себя и совместные планы. Естественно, стали возникать мысли о физической смерти, которая помогла бы избежать смерти психологической, после которой он бы переродился, но какой ценой! В том погребе он обнаружил не только тело жены, но и свои мертвые надежды.

от

или свобода

для

?

Открытость чувствам, мыслям и мечтам — сложная задача, но она становится легче, если психотерапевт ее поощряет. Принимать свою внутреннюю жизнь можно лишь целиком, то есть не только то, что легко, — любовь, радость, счастье, — но и то, что тяжело, например сопротивление и отказ сотрудничать.

Ко мне пришел пациент и, развалившись в кресле, описал, что хочет получить от психотерапии. Когда я спросил, готов ли он приложить усилия для достижения этих целей, он уставился в потолок и застонал.

— В каком-то смысле, конечно, не готов. Пожалуй, я не знаю, смогу ли продолжить психотерапию и тратить много времени на распутывание своих проблем.

Приняв его нежелание, я отметил:

— Вы не знаете, готовы ли вы начать длительный процесс психотерапии.

— Да.

— Рад, что вы столь откровенны. Вы можете быть не готовы. Это нормально.

— Я просто хотел сразу об этом предупредить. Событий моей жизни хватит на годы психотерапии. Не уверен, что готов провести в ней много лет. Но хочу убедиться, что по окончании терапии достигну осязаемых результатов.

Он ошибался, решив, что проблема в длительности исцеления.

— Поскольку психотерапия — совместный процесс и я готов посвятить себя ему, осталось выяснить, готовы ли к этому вы. То есть готовы ли вы постараться ради себя.

Он снова посмотрел в потолок, улыбнулся и ответил:

— Готов ли я постараться? Интересный вопрос.

— Вы считаете себя достойным психотерапии?

Он усмехнулся и снова посмотрел в потолок.

— Да, я в этом уверен.

— Что вы чувствуете, когда это говорите?

Он улыбнулся и сказал:

— Я как будто пытаюсь продать себе курс психотерапии.

— Что вы чувствуете, когда говорите, что достойны психотерапии? Какие триггеры при этом всплывают?

— Часть меня откликается, что я должен немедленно согласиться, ведь я этого достоин.

— И что вы чувствуете, когда говорите, что достойны этого?

— Сомнения, хочу ли тратить на это много времени и денег.

Поскольку он до сих пор ошибочно думал, что его проблема в нежелании начинать длительную терапию, я объяснил:

— То есть вы сомневаетесь, что ради себя стоит стараться? Вы сомневаетесь, что достойны терапии? Одна часть вас хочет начать, другая колеблется.

— Точно. Вы правы.

— Значит, вы сомневаетесь, стоит ли стараться ради себя и своих целей.

Он отвел взгляд и ответил:

— Возможно, это то же самое, но я постоянно как бы «редактирую» свой внутренний монолог.

Мы часто редактируем свои мысли и внутреннюю речь, чтобы соответствовать представлениям окружающих о себе и тому, что окружающие хотят услышать. Увы, эта саморедактура мешает быть открытыми и слушать себя.

— Как думаете, достойны ли вы, чтобы вас услышали?

— Наверное. Странно. Я этого не чувствую. Полагаю, я хочу уверенно выражать свои взгляды и делать то, что хочу.

— Вы не уверены, достойны ли психотерапии. С одной стороны, вам хочется себя редактировать, с другой — себя слушать. А еще вы хотите делать, что хочется?

— Да.

Поскольку мы так и не выяснили, насколько он готов стараться, я спросил:

— А эта саморедактура — каковы ее масштабы?

Он вздохнул.

— Понимаете, моя свобода ограничена. Я не могу делать только то, что хочется. Наверное, главный вопрос в том, могу ли я быть честным с окружающими и при этом не чувствовать, что уничтожу все, что для меня важно. — В его глазах блеснули слезы.

— Ваши чувства по поводу честности и страха, что честность навредит окружающим, очень важны — на них нужно обратить внимание. Мы должны быть максимально честны, и если вы боитесь, что ваша честность навредит мне, то нам надо уделить этому особое внимание.

— Нет, дело не в этом. Я хочу быть честным и более уверенным в себе. Почему для меня так важно, что думают и чувствуют окружающие?

— Вам хотелось бы больше верить в себя?

Он вздохнул и отвернулся.

— Конечно.

— Сомнения в себе мешают вам?

— Да.

— Полагаю, вы пришли ко мне по своей воле, вас никто сюда не тащил?

— Нет.

— Итак, вы пришли сюда по своей воле. Но как только сказали, что хотите постараться быстрее докопаться до причины своих трудностей и добиться своих целей, начали сомневаться в своих желаниях.

— Да.

— Вы воюете с собой. Вы не уверены, что стоит себя слушать и прислушиваться к своим сомнениям.

— Я даже не уверен, в чем проблема. Мне трудно понять, стоит ли слушать свои импульсы.

В ответ на его смятение я помог ему разделить «я» и сомнения в себе.

— Вы так долго в себе сомневались, что уже не знаете, что значит «я». Вы не можете отделить «я» от желания сомневаться и от объекта сомнений.

— Об этом даже думать страшно.

— Что вы чувствуете?

Он улыбнулся и покачал головой.

— Не знаю.

— Не спешите. Это может вызвать сильные эмоции.

— Странно, в разговорах с осознанными и эмпатичными людьми я начал понимать, что у меня есть проблемы. В осознании, что у меня есть проблемы, нет ничего страшного, но кто я на самом деле? И чего хочу?

— Если вы не хотите начинать психотерапию, я не имею права вас об этом просить.

— Нет, хочу, но сомневаюсь в ее полезности.

— Вы воюете с собой. С одной стороны, вы хотите начать психотерапию ради себя, а с другой — сомневаетесь, стоит ли нам объединять усилия для вашего блага.

Он улыбнулся.

— Вы правы. Я все время думаю: «Боже, я в этом кресле надолго».

— Если вы сомневаетесь, стоит ли стараться ради себя и продолжать это делать, вы как раз можете затянуть лечение надолго, — заметил я. — Оно может занять и двадцать, и тридцать, и сорок лет, если вы будете все время сомневаться. — Он рассмеялся, а я продолжил: — Так что, если вы не хотите без нужды затягивать процесс, нам надо выяснить, что мешает быстро получить результат, и пресечь это.

Когда психотерапевт слушает нас, не требуя, чтобы мы изменились, любовь становится третьим участником психотерапевтических отношений. Психотерапевт разъясняет принцип действия защитных механизмов и их вред, но не может заставить отказаться от них. Пациент может долго сохранять приверженность к защитным механизмам — именно поэтому многие люди годами ходят на психотерапию и совсем не меняются.

Психотерапевт безусловно принимает наши защитные механизмы, потому что для эффективности терапии необходимо принять факты. Радикальное принятие сопротивления пациента заставляет последнего усомниться в целесообразности отвержения «я». Пациент отвергает терапевта, но тот не теряет любопытства и принимает отвержение, не требуя принятия. Именно тогда пациент может впервые испытать некое «шевеление внутри».

Мой пациент не хотел начинать длительную терапию и работать над своим внутренним ростом. Ему казалось, что он избегает ловушки длительной психотерапии. Но на самом деле он попал в ловушку сомнений и стремился освободиться от своих чувств, сомневаясь в них. Это недостижимая цель, ведь человек никогда не может освободиться от себя.

До конца жизни мы будем испытывать тревогу, грусть, гнев, стыд, любовь и радость — эти облака, омрачающие ясное небо внутренней жизни, никогда не перестают появляться. Свобода возникает не когда мы начинаем сомневаться во внутренней жизни, а когда мы принимаем ее во всей целостности.

Принимая беспрестанный поток эмоций, который и есть наша внутренняя жизнь, мы смещаем внимание с чувств на органы их восприятия. И выясняем, что «я» — не только возникающие чувства, но и пустота, в которой они возникают; тишина, наполняющаяся гамом, и небо, по которому плывут облака.

Человек, скованный защитными механизмами, стремится освободиться от эмоций и жить «на бегу». Он тянется к недостижимым формам свободы: свободе от конфликта, чувств, жизни и смерти. Мы ищем свободу там, где ее невозможно найти, — в фантазиях. Мой пациент жил в темнице своих сомнений и был одиноким наблюдателем, обреченным сидеть на берегу жизни и никогда не войти в ее воды.

Свобода любить и принимать что есть, напротив, вполне достижима. Когда человек перестает убегать от реальности и принимает ее, он обретает долгожданную свободу.

Кажется, что слушать легко, но это не так: открываясь чужой точке зрения, мы рискуем изменить самовосприятие, восприятие окружающих и даже мира. Не желая допустить риск измениться в процессе слушания, мы занимаемся псевдослушанием и спорим с окружающими, пытаясь их изменить. Но что страшного случится, если слушание нас изменит? Философ Мартин Хайдеггер утверждал, что мы страдаем, потому что забыли, как слушать других и себя. Мы забыли о своей сущности, потому что разучились слушать.

У одной моей пациентки были проблемы со слушанием себя. Она тараторила, перескакивала с мысли на мысль, а еще все время дергала ногой.

— Вы так быстро говорите, — поразился я. — Вы это замечаете?

— Я этого не замечала, но не хочу об этом говорить.

— Привычка тараторить — симптом тревоги. Вы сейчас чувствуете тревогу?

— Да, но я не хочу об этом говорить.

— Понимаю. Но вы замечаете, что игнорируете тревогу и призываете меня сделать то же самое? — Тут я заметил, что ее глаза полны слез, и спросил: — Что вы сейчас чувствуете?

Она расплакалась.

Эта женщина слушала внутреннюю болтовню, а не тревогу в теле и пренебрегала собой и своими чувствами. Она бессознательно призывала меня игнорировать свое истинное «я», забив мне уши болтовней.

Мы можем не слышать себя или окружающих. Еще одна пациентка описала конфликт с мужем. Он жаловался, что она постоянно его перебивает. «А зачем мне его слушать? Я же знаю, что он скажет». Но она не знала, что он скажет: она лишь думала, что знает. Даже я не знаю, что скажу! Нельзя предсказать, что мы скажем в тот или иной момент. Именно поэтому мы слушаем. Даже если нам кажется, что близкие все время повторяют одно и то же, они, возможно, делают это, потому что в первый раз мы их не услышали. А они по-прежнему надеются, что это произойдет.

Эта женщина слышала лишь собственное убеждение, что муж не скажет ничего нового, — поэтому его и перебивала. Ее муж имел полное право сказать: «Ты меня не слушаешь». Ей казалось, что ее уши слышат одно, а на самом деле она воспринимала лишь проекции собственного ума. Она все время говорила ему: «Вот видишь?», воображая, что его ум закрыт для восприятия. На самом деле она сама закрылась и взаимодействовала со своим представлением о муже, а не с ним. Что, если наши представления не истинны, а мешают увидеть истину?

Ко мне на супервизию пришла психотерапевт и рассказала о своем клиенте, который, по ее мнению, страдал от серьезного психического нарушения. Однако я не нашел этому никаких подтверждений. Тем не менее эта врач не сомневалась в своей точке зрения и продолжала гнуть свою линию. Как ястреб в поисках добычи, она выискивала факты и набрасывалась на них, приводя их в качестве «доказательств»; беспрестанно спорила с пациентом, пыталась доминировать и подчинить его своей проекции: «Вот видите! Вы такой, как я думаю». Для нее его слова были идеями, которые надо было вовремя «поймать», чтобы подтвердить свою точку зрения. Слушание превратилось в стрельбу по мишеням.

Чтобы научиться слушать, необходимо принять, что человек перед нами достоин быть услышанным. Он не объект для нашего пренебрежения, споров или доминирования. Лишь в этом случае мы сможем принять тот факт, что у других людей может быть другая точка зрения. Нам кажется, что мы видим картину целиком, но мы всегда смотрим на нее только с одной стороны.

В доказательство этой истины настоятель дзен-буддистского храма Рёан-дзи построил сад камней. Если посмотреть на сад с веранды, с любой точки будет видно четырнадцать камней. Пятнадцатый камень можно увидеть, сменив положение, однако в таком случае из виду пропадет другой камень. Так мы узнаем, что всю картину нельзя увидеть ни с какой позиции.

Открываясь чужой точке зрения, мы открываемся возможности диалога, но это влечет другую ошибку в слушании: мы начинаем слушать, чтобы «узнать» другого человека. Проблема в том, что это невозможно. Мы даже себя никогда не сможем узнать до конца.

Когда другой человек говорит: «Я знаю, что ты думаешь», он видит перед собой не вас, а свою проекцию. Он приравнивает вас к своему представлению о вас, но другой человек всегда останется непостижимой тайной.

Смирившись с ограничениями наших знаний и точки зрения, мы обретаем способность к смиренному слушанию. Мы отказываемся от убеждения, что «знаем» другого человека или сможем когда-либо его узнать, и понимаем, что наши убеждения об окружающих лишь мыслеобразы, бережно взращиваемые творения ума, приятная, но ошибочная замена реальности. Осознав это, мы открываемся другому человеку.

Если жарким летом ехать по асфальту, он «плавится», и создается иллюзия, что впереди вода, — но по мере приближения мираж удаляется. Езда навстречу вечно меняющемуся ландшафту сродни любви: в любви тоже происходит постоянное разрушение иллюзий, а бездонное «я» другого человека постоянно отодвигается, как недостижимый горизонт.

Зрение плодит визуальные иллюзии, а ум — эмоциональные. В психологической действительности мы видим не людей, а наши представления о них. Представление — эвфемизм слова «защита».

Защиты позволяют искажать, фильтровать, блокировать и интерпретировать реальность, приводя к появлению паттернов невежества, которые мы считаем «правдой». В детстве они почти всегда представляют собой механизмы адаптации, но в любых других отношениях, кроме детско-родительских, вызывают страдания. К примеру, если я буду придумывать оправдания, почему не сдал экзамен, я ошибочно приму свои оправдания за факты и не смогу увидеть правду: я плохо готовился. Если я груб с женой и она возражает, я могу в свое оправдание начать считать ее «слишком чувствительной» и буду видеть только это убеждение, а не свою грубость.

Действительность можно игнорировать, но она повсюду. На каждом шагу мы будем спотыкаться о текущую реальность. «Почему я не сдал экзамен?» «Почему жена снова злится? Как можно на все обижаться?» Защиты мешают увидеть реальность, и мы видим только нереальное: свои представления. Увидеть реальность — значит отказаться от ложного восприятия.

Но мы не спешим отказываться — скорее, попросим других согласиться с нашей ложью и будем до конца избегать фактов, противоречащих нашим убеждениям. Мы рассуждаем: «Если все будут думать так же, как я, значит, я прав». Последнее слово всегда должно быть за нами, но это бессмысленно. На смертном одре человек узнает, что последнее слово всегда остается за реальностью.

Когда другие с нами не соглашаются, мы не слушаем, а спорим. «Не надо путать меня с фактами, не мешай мне заблуждаться!» Нам кажется, что мы слушаем, хотя на самом деле полны ожиданий, осуждения и оценок. Мы сравниваем услышанное со своими убеждениями. Лишь отказываясь от ожиданий, осуждения и оценок, мы начинаем слушать.

Никто не знает ответов на все вопросы. Кем мы станем? Что в голове и в душе у другого? Столкнувшись со страхом неизвестности, мы заполняем бездну ложными предположениями. Это «знание» — не что иное, как проекция.

Поэту Китсу принадлежит определение «негативной способности»: это способность признать, что мы не можем знать всего, пока не пережили соответствующий опыт. Незнание — колодец, из которого черпают все знания. Брак — самое явное подтверждение этой теории.

Один мой пациент на сеансе уничижительно отзывался о жене. Я спросил его:

— А что, если мы возьмем и вместе придумаем про нее какую-нибудь дурацкую историю!

Он удивился, рассмеялся и поделился осознанием:

— А ведь я постоянно этим занимаюсь.

Он так много на нее проецировал, что видел лишь свои проекции, а не жену.

Другие люди по определению непостижимы, и мы можем лишь догадываться, какие они. Проекции не помогают постичь внутренний мир наших близких, который остается для нас неизведанной территорией. Подобно первым составителям карт, помещавшим на карты Нового Света мифологические горы, несуществующие города и волшебных существ, мы создаем причудливые фантазии о других людях и воображаем их мотивы. Так мы пробуем составить представление о чужом внутреннем мире, который остается скрытым.

Пытаясь понять другого человека, трудно признать, что мы ничего не знаем и не можем знать. Есть большое искушение заполнить пустоту вымыслом. Поскольку это наш вымысел, он кажется фактом. «Если я так чувствую, значит, это правда», — думаем мы.

Неизвестное окружает нас со всех сторон. Мы сами неизвестное. Мы не можем предсказать ни будущее, ни изменения на фондовом рынке. Например, не в силах вынести непредсказуемость последнего, мы обращаемся к иррациональным оптимистам или иррациональным пессимистам, «быкам» или «медведям», торговцам страхом и жадностью, которые скармливают нам свой вымысел. Их противоречивые фантазии лишь отражают наш отказ терпеть незнание. Аналогично, когда мы не понимаем другого человека, мы делаем предположения о нем, ведь нам слишком трудно принять собственное непонимание.

Одна моя пациентка, женщина средних лет, которой казалось, что все ее притесняют и обижают, сказала:

— Я должна вам признаться: мне не нравится, что вы мне говорите. Вы, наверное, злитесь на меня. На первый взгляд вы кажетесь эмпатичным, но это не так. Зря я думала, что вы чем-то отличаетесь от остальных.

Был ли я виноват в том, в чем она меня обвиняла? Я имел другое мнение на этот счет. Она спрашивала, почему я с ней не соглашался. Не в силах понять мое несогласие, она полагала, что я хочу ее обидеть. Таким же образом, с небольшими вариациями, она пыталась объяснить все свои отношения. Она неизменно считала себя «хорошей», а окружающих «плохими». Таков был ее паттерн невежества: она не допускала, что может не знать другого человека, игнорировала неизвестное в нем и пыталась заполнить эту неизвестность враждебными мотивами. Проигнорировав факт (неизвестность моих мотивов), она сразу перешла к следующему шагу: заполнила неизвестность своими предположениями. Она никогда бы не увидела меня настоящего за стеной своих убеждений. Эта стена мешала ей познать реальность.

Вместо того чтобы познавать через проживание и чувствование, она пыталась избежать опыта, занимаясь псевдомышлением[35]. Все ее проблемы объяснялись тем, что она «все знала». Но чтобы по-настоящему познать реальность, ей надо было отказаться от своих убеждений, «раззнать» ложь, которая заменила ей жизнь, близких и меня. У нее был выбор: признать, что она меня не знает, или подогнать меня под свои фантазии. Выбирая второй вариант, она оказывалась наедине с искаженным, карикатурным образом реальности, от которой, естественно, можно было ожидать лишь самого ужасного.

Люди могут проецировать свой внутренний мир на окружающих, чтобы избежать чувств, или на психотерапевта, чтобы тот подыграл им и согласился стать «сценой», где человек сможет проанализировать свои проблемы. Психотерапевт тоже должен обладать негативной способностью мириться с неизвестностью.

Однажды ко мне пришел пациент, страдавший шизофренией, и сказал:

— Джон, я поставил вам диагноз.

— Да что вы говорите, — ответил я, — и какой же?

— Сатириазис — неуправляемый сексуальный голод по отношению к женщинам, — ответил он и рассмеялся.

— О боже, и как вы это поняли? Даже мой психоаналитик ничего подобного не заметил.

Он усмехнулся и ответил:

— Но это же очевидно.

— Ого! Что ж, мне стыдно. Я думал, что хорошо научился скрывать свой диагноз. И как, по-вашему, есть надежда на излечение?

— Да, но вам понадобится очень длительная психотерапия.

Предложив ему роль своего «психотерапевта», я спросил:

— Как думаете, в чем причина моей болезни?

— Наверное, в младенчестве вас слишком мало кормили грудью.

— Думаете, поэтому я одержим женским бюстом?

— Да. — Он рассмеялся и продолжил анализировать мою «болезнь» в течение последующих двадцати минут, а потом сказал: — Что ж, хватит про вас. Хочу поговорить о чем-нибудь еще.

— Хорошо, раз вы настаиваете. О чем же вы хотите поговорить?

— Мне трудно начинать разговоры с женщинами.

Пациент не хотел, чтобы ему прямо диагностировали сатириазис, назвав это его проблемой. Он хотел, чтобы я стал «сценой», где можно разыграть свою проблему, чтобы потом он мог проанализировать ее самостоятельно, уже в себе. Мне пришлось поверить, что он найдет способ отрефлексировать внутреннюю жизнь, сперва спроецировав ее на меня. Точно так же от нас требуется поверить, что мы со временем поймем людей, которых пока не понимаем. Но чтобы это произошло, мы должны столкнуться с неизвестностью. Перефразируя Симону Вейль, что, если первородный грех — не что иное, как наше стремление заполнить пустоту и разгадать загадку другого человека?[36]

Без веры и открытости, не в силах понять другого человека, мы предполагаем, приписываем и проецируем. Одна моя пациентка пожаловалась: «Не знаю, почему муж не хочет новый дом. Он так не уверен в себе и переживает из-за долгов. Когда речь заходит о деньгах, он ведет себя иррационально». Она смогла выдержать неизвестное буквально одну секунду, а потом сразу взялась заполнять его своими предположениями. Опасность здесь в том, что она видит перед собой лишь свои предположения, а не мужа.

Этой женщине казалось, что неизвестное — причина, почему они с мужем не хотят одного и того же, — вопрос, на который нужно дать ответ. Она попыталась избавиться от вопроса, дав на него ложный ответ. Но что, если в вопросе нет ничего плохого?

Находить ответы на все вопросы вовсе не обязательно. Мы должны допустить, что некоторые вопросы в жизни могут остаться без ответов, и просто пережить это. «Что будет дальше?», «Кто этот человек?», «Чего я хочу?» Желание преждевременно ответить на эти вопросы лишает нас опыта проживания жизни, через который ответы и находятся. Если познание путем проживания и чувствования кажется нам невыносимым, мы начинаем лгать, и в этом нам помогает ум, создающий ложные знания — предположения.

Мой пациент, мужчина средних лет, описал открытку от дочери на День отца. В открытке она написала: «Мне так повезло, что я твоя дочь».

— Какая чушь, — фыркнул он. — Она просто хочет поехать со мной на каникулы во Францию, потому что я ее пригласил. Она хочет меня использовать. На самом деле ей плевать на меня.

— Заметили, как вы взяли ее проявление любви, превратили его в «чушь» и усугубили свое одиночество?

— Любви? — рявкнул он. — Она меня не любит. Она вечно на меня злится.

— Да, потому что вы отвергаете ее любовь. Я бы тоже злился.

— Я спросил: зачем ты это написала? Что ты на самом деле хотела сказать? А она разозлилась.

— Вы обвиняете ее в том, что она вас не любит, а потом сами просите опровергнуть ваши обвинения и защищаться. Когда она злится, вам кажется, что это доказывает ваше убеждение, но на самом деле это доказывает лишь одно: когда вы ее обвиняете, она злится.

— А я не имею права знать, зачем она это написала?

— Когда вы проецируете на нее свои предположения, кто в ответе за ваши проекции? Она или вы?

Он уронил голову на грудь.

— Я просто порчу ей жизнь.

— Что вы чувствуете?

— Мне плохо.

— И что это за «плохое» чувство?

— Вина. Я ничего не могу поделать.

— С прошлым — не можете. Но в ваших силах признать, что вы сделали, извиниться и попробовать исправить ущерб.

Он уронил голову на руки — слезы покатились по щекам, плечи затряслись.

Из-за своих обвинений он не замечал любви дочери и запер себя в воображаемом мире. Он понял это, лишь когда слезы открыли ему глаза. Он заполнил пустоту своими проекциями, обвинял дочь в мотивах, которых у нее не было, и в поступках, которых она не совершала, и требовал, чтобы она защищалась. Она не могла выиграть ни один спор, потому что он цеплялся за свои представления, а природа проекции такова, что она никогда не включает в себя человека, а лишь исключает его.

Его дочь, как любой другой человек, оставалась для него непостижимой загадкой. Но вместо того чтобы признать, что он ее не знает, он напридумывал себе всякого, обращал внимание только на свои фантазии и больше не видел перед собой настоящую дочь. Он слушал ответы своего ума, чтобы не слушать ее, и любил свои мысли больше, чем дочь. Когда мы делаем выбор в пользу собственных проекций, то обнаруживаем страх перед правдой.

Мы ненавидим незнание. Ненавидим, когда жизнь задает нам вопросы, поэтому «раскапываем» старые ответы на старые вопросы. Но мой пациент должен был забыть старые ответы и открыться новому вопросу: кто моя дочь? Лишь отказавшись от своих проекций, приняв ее и выслушав, он получил шанс узнать ее по-настоящему.

Его проблема заключалась не в самом незнании, а в пути его принятия. Ступая на путь принятия неизвестного, мы испытываем дискомфорт. Через этот дискомфорт жизнь приглашает нас полюбить другого человека.

Мой пациент думал, что у него есть все ответы, но они были ложными, и ему предстояло избавиться от лжи. Затем он должен был признать и полюбить все, что не понимал в дочери. Когда мы открыты людям, перестаем строить проекции и смиряемся с опытом проживания правды, возникает шанс узнать другого человека.

Этот отец, как и все мы, вынужден был признать свой страх неизвестного в другом человеке. Ему пришлось смириться, что его дочь — загадка, а не набор проекций; лишь тогда он смог ее полюбить. Писатель Жозе Сарамаго говорил, что «внутри нас есть нечто безымянное, и это и есть мы»[37]. Приняв свою дочь — невидимую, безымянную и непостижимую, — отец научился любить ее, а не свои проекции.

Избавляясь от ложных ответов, мы перестаем бояться вопросительных знаков жизни. Мой пациент выпустил свою дочь из темницы своих проекций. Мы тоже должны смириться, что у нас не будет ответов на все вопросы о жизни, других людях и себе, — и бережно относиться к правде, похожей на птицу в ладони, которая погибнет, если сжать кулак[38].

У меня была пациентка с психозом, женщина средних лет, которая каждую неделю с восторгом сообщала мне о новых открытиях. То она узнала, что в прошлой жизни была Клеопатрой. На следующей неделе она обнаружила, что была Анной Франк. Каждую неделю на приемах она описывала мне свои прошлые жизни. Иллюзорная слава ее кармических двойников, безусловно, грела ей душу, ведь из-за психоза, развившегося в молодом возрасте, она потеряла карьеру, друзей и мужа.

Однажды она явилась ко мне с улыбкой, села и сообщила:

— В прошлой жизни я была Марией Магдалиной.

— О, я всегда это знал, — ответил я.

— Откуда?

— Запомнил, как вы омывали мне ноги.

Она вздрогнула, вытаращилась на меня и рассмеялась.

Эта женщина переживала мучительную боль, не имея внутренних ресурсов с ней справиться, поэтому ей пришлось держать на расстоянии невыносимую реальность, удалившись в мир приятных фантазий. Через игру я проник в мир ее бреда, и на миг она почувствовала себя менее одинокой, оказавшись в этом мире с человеком, который понимал функцию ее иллюзий: вынести невыносимую утрату. Она бессознательно постигла мудрую теорию Зигмунда Фрейда о том, что бред — попытка человека вернуть безвозвратно утерянное.

Через некоторое время эта женщина умерла от рака в хосписе. Перед смертью она сказала: «Видите, я вам говорила, что за мной охотятся нацисты. Они знали, что я рожу Спасителя. И заразили меня раком». Улыбнувшись сквозь слезы, я отказался от своих врачебных амбиций и согласился с ее бредом, ведь это была единственная нить, придававшая смысл ее текущей реальности. Ее мания величия оставалась единственным талисманом, дававшим ей успокоение перед лицом смерти, не считая, конечно, наших отношений.

На похоронах ее дети поблагодарили меня за работу. «Представляю, как вам тяжело. Мне известно, как много она для вас значила», — сказал один из них. Тогда я решил, что они проецируют на меня свое горе. Но на самом деле это я спроецировал свое горе на них. Мне действительно было тяжело. Моя пациентка находила утешение в бреде, а я — в своих проекциях. Мы все болезненно переживаем жизненные потери. Иногда они становятся невыносимыми, и разум не выдерживает давления. Однако при определенной жизнестойкости разрушение иллюзий и смерть идентичности приносят возможность перерождения и проявления истинного «я».

Не в силах совладать с жизненными потерями, мы можем утешаться бредом. Но если потери все-таки удается перенести, это всегда происходит через опыт смирения, причем смирение всегда случается «само собой» — его нельзя форсировать.

Одна моя пациентка сокрушалась: «Моей матери диагностировали рак. Врачи не знают, когда она умрет. Возможно, через несколько дней или месяцев. Стоит ли давать ей полные порции еды? Врач говорит, что ей все равно. Как мне поддержать в ней жизнь? Медсестры говорят, что я должна смириться и отпустить ее. Я должна смириться?»

Когда умирают близкие, нам, конечно, хочется, чтобы они жили, но смерть все равно появится на пороге. Мы не знаем, что делать, потому что смерти невозможно помешать.

В книгах все время повторяют, что мы должны научиться «отпускать», но отпускать близких не надо. Надо лишь принять происходящее. Когда мы принимаем смерть, «отпускание» случается само собой. Деревья же не противятся зиме: они роняют листья.

Смерть не требует, чтобы мы отпустили близких и они могли спокойно уйти. Но что же мы тогда должны отпустить? Когда мы держим за руку умершего близкого, внутри что-то поднимается. Жизнь близкого человека, наша тоска по неслучившемуся — все проходит через это рукопожатие. Мы не хотим мириться с их смертью, но их холодные руки свидетельствуют, что они уже смирились и призывают нас смириться с тем, что нам уже неподвластно. Они прислушались к смерти — сможем ли мы прислушаться к их рукопожатию?

Прошлое — это прошлое, а настоящее — это настоящее. Пока наши близкие еще могли дышать, мы не теряли надежду на будущее. После их смерти умерла и надежда. Не нужно их отпускать: они навек останутся в наших сердцах. Пролитые слезы и крики отчаяния послужат напоминанием о нашей способности любить, которая никуда не денется после смерти близких.

Смирение перед реальностью — не что иное, как умение признать факты. В схватке с реальностью отрицанию никогда не победить. Не нужно ничего делать, и нет идеального способа прожить утрату. После потери близких в каждом из нас бушует река горя с опасными порогами. Ее воды будут шуметь, пока океан принятия не поглотит нашу скорбь. Ускорить течение этой реки невозможно, ведь этот поток любви и есть наше истинное «я». Втекая в свою сущность и находя успокоение в тишине и неподвижности, мы понимаем, что последним даром умерших близких нам был призыв к смирению.

Исцеление невозможно без принятия правды, которую мы избегаем, и чувств, которые провоцирует эта правда. В понятие правды входят наши внутренние переживания (эмоции, тревога и механизмы избегания) и внешняя жизнь (реальность). В принятии мы обнаруживаем свою истинную сущность и «я», сокрытое под слоем лжи.

Влюбленность — чудесное приключение, но через несколько лет брака случается что-то странное. Супруги становятся «другими» и разочаровывают нас. Почему?

В моем случае я влюбился в фантазию, а через некоторое время познакомился со своей женой. О, какой это был кризис! Я очень разочаровался, что она оказалась не такой, как девушка из моего воображения. Я-то думал, она должна быть такой, как я хотел. Никто не спрашивал меня: «Джон, а кто назначил тебя Богом?» В результате мои страдания (да и ее) затянулись.

Потом я понял, что не смогу любить ее такой, какая она есть, и должен отпустить, чтобы ее полюбил кто-то другой. Она не подписывалась быть моим идеалом. Если у меня есть идеал, решил я, то я сам должен ему соответствовать и не требовать этого от других. «Хотя это тоже невозможно», — подумалось мне.

Я пошел в бракоразводный суд в своей душе и развелся со своей фантазией. Этот болезненный развод затянулся на несколько лет, но стоило мне развестись со своими идеями, как я смог жениться на своей жене. Можно сказать, я гораздо сильнее любил свою иллюзию, чем жену. Я не обесценивал свои иллюзии, но они ослепляли меня и не позволяли увидеть ее внутреннюю красоту, скрывающуюся под «изъянами», которые всего лишь были несоответствием моему идеалу.

Заголовки в СМИ обещают научить нас, «как быть идеальным партнером», поделиться «34 шагами к сексуальному пробуждению» и рассказать, «как возродить брак». Но ни в одной статье не говорится, что отношения умирают, если манипуляциями пытаться заставить друг друга соответствовать идеалу или быть победителем секс-олимпиады. Нигде не написано, что брак рушится, если любить идею, а не супруга.

Если человек любит историю о том, каким должен быть супруг, он пытается вручить ему сценарий. «Почему ты всегда опаздываешь?», «Нельзя так много смотреть телевизор», «Может, наденешь это платье?», «Хватит, ты уже достаточно выпила!» Мы свободно и якобы благонамеренно раздаем эти указания, а также наши глубокие соображения по поводу того, почему супруг или супруга их не выполняют. Все это часто выливается в скандал. Супруги понимают, что мы хотим любить иллюзию, а не их самих, и почему-то начинают злиться.

Когда мы говорим что-то вроде «Вот если бы ты вставал раньше, ты бы чувствовал себя намного лучше», на самом деле мы имеем в виду «Я чувствовал бы себя намного лучше, если бы ты не был собой и превратился бы в того, кем я хочу тебя видеть». Потом мы стонем, жалуемся, ищем книги и статьи, в которых нас учат правильно вести споры в браке. Но зачем противиться реальности? Разве правильная ссора заставит мужа или жену из фантазий появиться, а настоящего мужа или жену исчезнуть?

Конфликт с супругом может отражать более обширный конфликт с самой жизнью. На самом деле мы никогда не ссоримся с человеком: мы вступаем в конфликт с идеей, которую он воплощает. Одной женщине не нравилось, что ее муж ел фастфуд в отпуске. Для него отпуск был единственной возможностью вдоволь поесть чипсов и шоколадного печенья. Она считала, что он в принципе не должен хотеть фастфуд.

Она вообразила себя ЗОЖ-полицией, читала мужу лекции о влиянии фастфуда на здоровье или смотрела на него волком, гордясь своей «сдержанностью». Все эти действия, по сути, сообщали, что она хочет, чтобы его не было: «Не думай так, не делай это, не будь таким». Настоящий муж ее не интересовал. Ее интересовала лишь фантазия. «Хватит быть собой, будь воображаемым мужем, которого я хочу». Если бы муж не захотел становиться мужем из ее воображения, ей пришлось бы отпустить воображаемого близнеца своего супруга. Она не могла полюбить мужчину, который был ее мужем, потому что состояла в браке с образом из своего воображения и мучила их обоих. Наконец до мужа дошло, что она давно развелась с ним в своем воображении и вышла за другого — за вымышленного партнера. Он согласился, что так будет лучше, и ушел от нее уже в реальной жизни.

Почему супруги не хотят становиться идеалами из нашего воображения? Может, нужно отпустить свои идеалы? Брак — это всегда развод с фантазиями и принятие человека, за которого мы вышли замуж, — того, кто никогда не станет идеалом.

Что такое любовь? Ее можно свести к сексуальному инстинкту, интересу или положительной эмоции. Но если реальным считать лишь сексуальное притяжение, сама любовь становится нереальной. Если любовь нереальна, качества, которые мы видим в возлюбленном, — наши проекции. Действительно ли это так?

Выбираем ли мы любимых, сравнивая их с другими «товарами» в приложении знакомств? Если относиться к поиску пары как к походу на рынок и выбирать людей как товар, естественно, нас будет интересовать наиболее выгодная сделка, которая соответствует нашим предпочтениям. Но любовь не полка супермаркета. Она по природе своей непостижима и неописуема, ее можно лишь почувствовать и прожить, и «инаковость» другого человека — главное, что притягивает нас в любви.

Напротив, любовь к себе лишена главного качества любви — способности выйти за пределы «я», узреть внутреннюю ценность другого человека и откликнуться на его внутреннюю красоту. Женщина-нарцисс ошибочно принимает любовь к себе за любовь к мужу. Она злится, когда люди его оскорбляют, но не потому, что ему больно. Ей кажется, что больно ей: она воспринимает мужа как свое продолжение.

Любящую женщину не заботит ее реакция: она сочувствует боли партнера. Дело не в ней. Она четко видит, что перед ней другой человек; ей ни к чему проецировать на него «свое». Ей не нужно уговаривать себя любить его: она не может его не любить.

Является ли ее любовь чувством? Чувства возникают и исчезают в ответ на внешние раздражители. Эмоция — это состояние ума. Любовь же более долговечна. Хотя мы все переживаем внутренние флуктуации любви, они непохожи на облака, которые появляются в небе и растворяются. Скорее, это приливы и отливы вездесущего океана, проявления нашей неизменной сущности.

Любовь также не приятное переживание наподобие теплой ванны. Никто никогда не женился на ванне. Можно свести любовь к потребности, желанию, сексуальному влечению. Но эти разновидности иллюзорной любви основаны на мимолетной жажде, а не глубинном отклике на красоту возлюбленного. Если партнер всего лишь утоляет жажду, он объект для использования, а не любимый человек.

Удовлетворение потребности снижает интерес к объекту потребности. Например, если мы хотим пить и выпиваем стакан воды, интерес к воде снижается. Однако любовь усиливает чувство благоговения и заставляет тянуться к возлюбленному. Удовлетворение жажды — конечное действие; погружаться в глубины «я» другого человека можно бесконечно.

Когда нас спрашивают, любим ли мы своего партнера, мы порой не знаем, что сказать. Объяснения вроде «он добрый и милый» соответствуют истине, но не в силах описать всю глубину происходящего. Ценность другого человека не передать, описывая отдельные его части.

Любовь не поддается описанию и даже не выражается в поступках, потому что любящий человек перестает воспринимать себя как отдельного человека, совершающего некое «действие» по отношению к другому. Любящий человек находится в потоке любви, возникающем в момент, когда он перестает считать другого человека объектом, вещью и мысленной категорией. Другой человек — такой, какой есть, и существует отдельно от ваших фантазий. Вы любите его, а не фантазию о том, каким он может стать. И он тоже любит вас, а не образ, который вы проецируете в мир. Загадка любит загадку. Люди, неспособные на любовь, никогда не смогут разгадать эту загадку, потому что гонятся за своей фантазией.

Ко мне на прием пришел обеспеченный мужчина: он хотел доказать жене, что работает над своими проблемами, которые привели его к супружеской неверности. В то же самое время он лгал жене, обещая хранить ей верность, и лгал любовнице, обещая бросить жену. На приеме он назвал свою настоящую проблему: ему хотелось «умаслить» свою любовницу, чтобы она была всем довольна и не захотела рассказывать жене про измену. Он воспринимал женщин как вещи, которые можно купить, использовать и выкинуть. Люди в принципе являлись для него вещами, и у каждой была своя цена.

Этот человек все воспринимал как средство для достижения целей. В его плоском мире отсутствовали такие понятия, как жертва, неожиданность, загадка. Он жил в ловушке своих фантазий, а реального мира для него не существовало. Он отделил себя от реальности и не воспринимал жену и любовницу как живых людей, которых нужно любить и беречь. Они стали для него предметами для использования и обладания.

Он не мог позволить ни жене, ни любовнице быть собой. Вместо этого он требовал, чтобы они были такими, какими он хотел их видеть. Он считал, что жена должна поверить в его обещание хранить верность, которое на самом деле было суррогатом верности, а любовница — в обещание на ней жениться — суррогат брака. По сути, он говорил им: «Верьте моим словам и игнорируйте мои действия».

Он не мог воспринимать этих женщин как людей, потому что для него они были вещами. Он не понимал, что когда мы относимся к людям как к вещам, то имеем дело не с людьми, а с нашими фантазиями. Лишь когда люди перестают быть фантазиями, они становятся настоящими. Только тогда возможна любовь.

Любящий человек радуется, когда видит внутреннюю красоту возлюбленного. Внутренняя красота взывает к нам, и мы откликаемся на эти глубины, которые нельзя описать словами. Слова могут лишь приблизительно намекнуть, что там находится. Внутренняя красота возлюбленного пробуждает любовь, а любовь, в свою очередь, позволяет проявиться красоте. Теолог Дитрих фон Гильдебранд говорил: «Ценность другого человека пронизывает мое сердце и рождает в нем любовь»[39].

Когда мы начинаем по-настоящему ценить наших возлюбленных, окружающие могут сказать, что мы «ослеплены» любовью и ценность, которую мы видим, — иллюзия. Но истинная любовь не создает иллюзию ценности. Обесценивание лишает человека ценности, а возникшая иллюзия не имеет реальной цены. Любопытно, что обесценивание тоже разновидность любви: это любовь к образам. Обесценивающий человек стремится обесценить другого и иметь дело с образом, не имеющим ценности. Он испытывает тайную привязанность к этой обезличенной форме. Полюбив этот образ, он теряет способность видеть внутреннюю красоту окружающих и начинает страдать от духовной слепоты.

Напротив, истинная любовь никогда не будет привязанностью к образу или фантазии. Нельзя любить и образ, который мы сами проецируем в мир. Любящий человек также не станет настаивать, чтобы им восхищались, потому что он такой любящий. Природа любви такова, что любящий и возлюбленный сами становятся любовью. Все реакции происходят из глубин существа, а не исходят от масок, которые мы носим.

Суть любви подразумевает, что человек не центр внимания. «В кого влюблены источающая аромат сирень, грушевое дерево, приносящее обильный урожай, и любознательно щебечущий жаворонок?» — спрашивает Роберт Вулф[40]. Человек не является дарителем любви, отдавая ее другому человеку, который находится вне «я» и выступает как получатель. «Я хочу, чтобы ты любил меня» на самом деле значит «Ты предмет, который должен удовлетворить мои желания». Восприятие людей как предметов, которые нужно заполучить, — не любовь, а иллюзия.

В любви нет образа «я» и образа «ты» — есть лишь общее поле, в котором растворяются все образы, как кусочки сахара в воде. В любви нет любящего и возлюбленного. Любовь всегда растворяет пределы «я». «Я» и «ты» становятся неотделимы от любви — мы понимаем, что воображаемое разделение лишь артефакт ума. Так проекция ли любовь? Нет. В отличие от обесценивания.

Индуистский святой пришел на берег реки Ганг искупаться и увидел членов семьи, которые громко кричали друг на друга[41]. Он повернулся к ученикам, улыбнулся и спросил: «Почему люди в гневе кричат друг на друга?» Ученики задумались, и один ответил: «Потому что люди кричат, когда выходят из себя». — «Но зачем кричать, ведь другой человек стоит прямо перед вами? — не унимался святой. — С таким же успехом можно сказать то же самое тихо». Ученики стали предлагать объяснения, но все они не раскрывали сути. Тогда святой объяснил: «Когда люди злятся друг на друга, их сердца отдаляются. Чтобы преодолеть это расстояние, приходится кричать, иначе мы друг друга просто не услышим. Чем сильнее злится человек, тем громче приходится кричать, так как расстояние становится все больше и больше. А что бывает, когда двое влюбляются? Они начинают шептаться, ведь их сердца близко. Расстояние между ними мало или вовсе отсутствует».

Святой продолжил: «Чем сильнее любовь, тем меньше потребность в разговоре. Любящим людям не надо даже разговаривать друг с другом, достаточно смотреть в глаза и слышать, как два сердца бьются в унисон. В споре старайтесь не произносить отталкивающие слова, иначе придет день, когда вы настолько отдалитесь друг от друга, что уже не найдете пути назад».

На самом деле мы кричим не на самого человека, а на образ, которым наделили его в своем воображении. Например, это может быть образ человека, который не желает слушать. А ведь со слухом у него все в порядке. Но если мы решили, что он не хочет слушать, то будем кричать на свою проекцию. Мы кричим на того, кто, как нам кажется, не желает нас слушать, но не хотим слушать его, ведь, если бы это было так, мы бы не кричали.

На приеме пациент рассказал, как занимался сексом с подругой, но представлял другую женщину. Мы обсудили эту проблему, и я сказал:

— Вы рассуждаете об этих женщинах и плодите фантазии, а потом предлагаете нам обсуждать этот вымысел. Вы подталкиваете нас обоих совокупляться с вашими фантазиями и при этом не присутствуете в разговоре со мной.

— С ней я тоже не присутствую, — согласился он, имея в виду секс с реальной подругой, во время которого он представлял другую женщину.

Совокупление с фантазиями отвлекало его от любви подруги. Акт любви должен разрушать стены и способствовать усилению близости, но этот пациент с помощью воображения отделялся от своей пассии. У него было много сексуальных партнерш, но ни с одной он не занимался любовью. Вечный странник по жизни и «любовный турист», он так и не осмелился назвать ничье сердце своим домом.

К другому человеку можно относиться как к предмету, который мы помещаем за пределы «я» и рассматриваем издалека. А можно открыться загадке, от которой мы больше не хотим отделяться и которую никогда досконально не поймем. Человеческую сущность нельзя превратить в вещь и размышлять о ней с точки зрения рассудка.

Человек — не неподвижный кусок пластика, а живое, меняющееся существо. Когда мы любим человека, мы имеем дело с тем, кого знаем, кого еще предстоит узнать и кого мы никогда всецело не познаем. Это не кусок глины, из которого можно слепить что угодно, а личность, с которой мы вступаем в отношения.

Когда мы «отрезаем» себя от другого человека, то начинаем цепляться за выдуманный образ, обездвиживаем его и говорим себе: «Это ты». Мы больше не имеем дело с человеком — перед нами фантазия. «Понять» фантазию так же реально, как поймать ветер сачком. Истинная любовь, напротив, рушит все рамки представлений, в которых мы пытаемся удержать другого человека. Истинная любовь обнаруживает «я» другого человека, отличное от наших фантазий и проекций. Сближаясь с любимым человеком, мы начинаем уважать его инаковость и непостижимость.

В конце приема мужчина, который представлял других женщин во время секса, смог эмоционально раскрыться и, заплакав, произнес:

— Странно. Я не могу описать это словами и не понимаю, откуда эти слезы.

— Эта бессловесная тишина и есть вы.

— Я никогда не чувствовал ничего подобного.

— Это дом. Теперь можно больше не искать.

— Я сомневаюсь, что это реальность.

— Ум постоянно сомневается, но под болтовней ума всегда существует ваше «я».

За ложным знанием обнаружилось бессловесная суть. Пациент молча плакал, мы вместе прожили это, а потом он сказал:

— Я ничего не говорю.

— Но ваши слезы говорят нам все, чего не могут сказать слова.

Его слезы продемонстрировали, кто он за пределами слов, фантазий и ярлыков. Открывшись, он наконец понял, что он ничем из этого не был, он — чистая осознанность, пронизывающая все его существо. Психотерапия помогла увидеть внутреннее пространство, которого он раньше не замечал.

[43]

Реляционное знание отличается от когнитивного. Вот почему его ценность сомнительна. Если бы от когнитивного знания действительно была польза, люди давно избавились бы от своих проблем, прочитав книги по практической психологии.

Когда у нас возникает интеллектуальное знание о людях, мы говорим о них как о предметах. Это не истинная психотерапия, а нарушение, которое можно вылечить с помощью настоящей психотерапии. Зачем же окружающие предлагают нам вступить в эти «отношения на расстоянии»?

Я заметил, что один мой пациент, бывший жиголо, дистанцировался от меня на сеансах, и спросил его, какие эмоции он ко мне испытывает и что заставляет его воздвигать этот барьер.

— Не знаю, — ответил он.

— Говоря «не знаю», вы прячетесь, но в этом случае я никогда не узнаю, кто вы на самом деле. Какие эмоции возникают в моем присутствии, почему вы чувствуете, что должны закрываться от меня?

— Без понятия. Я могу, конечно, что-нибудь придумать.

— Да, и тогда станете еще и психологическим жиголо. «Может, Джону понравится услышать это? Или лечить вот такого человека?» Тогда у нас с вами будут не менее деструктивные отношения, чем были у вас с подругой. Какие же эмоции заставляют вас выстраивать этот барьер и быть психологическим жиголо?

— Их много, полагаю.

— Замечаете, что встаете в позицию наблюдателя? Вы как бы смотрите на наши отношения со стороны и наблюдаете за отношениями между мной и человеком, которого зовут так же, как и вас. Вы вне терапии, вы наблюдатель. Вы и в жизни турист, все время наблюдаете за происходящим со стороны.

В его глазах блеснули слезы.

— Что заставляет вас прятаться за маской отстраненного наблюдателя?

— Я часто так себя веду. Остаюсь наблюдателем или судьей.

Этот мужчина дистанцировался от окружающих и даже от себя и жил как отстраненный наблюдатель. Не проживая эмоции, он всю жизнь посвятил попыткам от них отделиться. Он повторял то, что ему говорили другие, но этот «взгляд снаружи» не мог решить его проблему.

Мы приходим в психотерапию с целым набором «взглядов снаружи». Это мнения наших родителей, учителей и друзей; установки, за которыми внутренний голос не слышен. «Взгляды снаружи» не имеют ничего общего с истинным пониманием себя, так как истинное понимание себя идет изнутри. Прислушиваясь к мнениям, а не к чувствам, мы удаляемся от «я» и плодим такие «взгляды снаружи». Если слушать их, можно оглохнуть и никогда не услышать внутренний голос.

Как научиться слушать себя и посмотреть на себя изнутри? Мы слышим ушами, но этого недостаточно. Надо научиться слушать всем своим существом, открыться любым прозрениям, и тогда правду не надо будет «выяснять»: мы начнем проживать ее и проживать эмоции, не прибегая к словам, преждевременным выводам и новой лжи.

Однако сможем ли мы вынести то, что расскажут эмоции? Проживая чувства, мы наконец слышим голос из глубин. Далее перед нами встает следующая задача: «Слушай то, что скрывается под мыслями, и услышь то, что никогда не услышат те, кто “все знает”».

Чтобы понять, что такое психотерапия, надо задать себе вопрос: с чем взаимодействует психотерапевт? С перечнем симптомов, с диагнозом, расстройством личности? Нет, психотерапевт взаимодействует с человеком, скрывающимся под симптомами, а симптомы вызваны разладом человека с внутренней жизнью, с его «я».

Психотерапевт поощряет пациента наладить отношения с «я» и принять эмоции. Защитные механизмы с годами помогают забыть об истинных устремлениях и желаниях. Такова цена пренебрежения собой — привычки, которую следующая моя пациентка освоила в совершенстве. Она рассказала, что у нее конфликт с бойфрендом, но заявила:

— Я не хочу это анализировать.

— У вас есть проблема, и вы не хотите ее анализировать? Вам нравится пренебрегать собой? — спросил я.

— Мне кажется, это не имеет значения.

— Вам кажется, что вы не имеете значения. Вы открещиваетесь от своей проблемы и от себя.

Грусть мелькнула на ее лице.

— Понимаю.

— Вы заметили, что и меня призываете вами пренебречь? Вы игнорируете свою проблему и просите меня игнорировать вас и говорить: «Вы не имеете значения. Мы можем пренебречь вашей проблемой». Зачем вы это делаете?

Она заплакала и призналась:

— Я к этому привыкла. Таков мой паттерн в отношениях с мужчинами.

Мы пренебрегаем собой и называем это «силой», но на самом деле это ненависть к себе. Эта женщина попросила меня игнорировать ее, подкрепляя паттерн пренебрежения, сложившийся у нее в отношениях с мужчинами. Она пыталась забыть о себе и просила меня сделать то же самое. Когда же я отказался становиться сообщником ее преступления против «я», в ней всколыхнулись эмоции и зазвучал истинный голос. Психотерапевты уделяют внимание не только словам, но и тому, прислушивается ли человек к своим чувствам, прежде чем начать говорить. Умеет ли человек проживать свои эмоции, отражают ли его слова происходящее внутри? Когда моя пациентка прожила боль самопренебрежения, родилось прозрение: «Таков мой паттерн в отношениях с мужчинами».

Приходя к психотерапевту, мы приносим с собой историю страданий. Иногда психотерапевт узнает о ней со слов пациента, а иногда — наблюдая за его отношением к себе. Если в прошлом другие люди обижали нас, мы продолжаем делать это с собой, порой не замечая. Таким образом круг страданий в настоящем продолжается. Заметив этот подспудный селфхарм, психотерапевт не станет выяснять, что было в прошлом. Вместо этого он обратит внимание, что мы вредим себе в настоящем.

В следующем отрывке из записи первого сеанса психотерапии моя пациентка говорит, что ее тронули мои слова.

— Что вы чувствуете, позволяя мне вам помочь? — спросил я. — В начале сеанса вы от меня прятались.

Она вздохнула.

— Я боялась заплакать.

— Но почему? Не лучше ли плакать, чем испытывать тревогу?

— Лучше. Вы меня очень тронули. Я подумала: «Раньше я никогда не встречала человека, который соглашался меня выслушать».

— Тогда почему вы не хотели, чтобы я видел, как вы плачете?

— Я передумала плакать.

Увидев, что пациент отвергает свои эмоции, психотерапевт отмечает этот акт жестокости, который мы совершаем над собой, так как сами мы этого не видим. Психотерапевт не станет поощрять наше пренебрежение собой, но не станет и осуждать нас за это. Он эмпатично заметит, что мы сами причиняем себе страдания.

— Вы хотите и дальше испытывать тревогу? Зачем вы так жестоки к своим слезам? Разве они не заслужили любви? Долго еще вы будете отвергать свои слезы? Когда они смогут вернуться домой? Они так давно стоят за дверью, что, наверное, замерзли. Долго еще ваши слезы должны страдать на холоде, пока вы не пустите их в дом? Вам нужно переживать не из-за меня: я не стану вас отвергать. Переживайте из-за себя, ведь это вы отвергаете себя и свои слезы.

— Я подумала, что, чем плакать, лучше поговорить о чем-то важном.

— Вы подумали, что лучше проигнорировать слезы и заменить их словами. Но вы же не пришли сюда игнорировать свою боль?

Ее лицо было полно печали.

— Не препятствуйте боли.

— Боюсь, что если начну плакать, то уже не смогу остановиться.

— Вы и так все время плачете, только внутри, не давая себе заплакать настоящими слезами. Вот почему вам нужно дать волю слезам, чтобы наконец перестать плакать. Тогда и боль пройдет.

— Может, я и позволю себе заплакать, но смогу вовремя прекратить и остановиться.

— Вы останавливаете слезы, а значит, останавливаете себя. Вы отвергаете себя и свои слезы. Грустно смотреть, как вы так собой пренебрегаете. Зачем вы продлеваете свои страдания? Зачем отвергаете боль? Когда вы сможете снова обнять эту грустную девочку — себя? Позвольте ей выплакаться.

Она позволила и плакала несколько минут.

— Я сейчас думаю: боже, я такая негативная, сижу и плачу.

— И снова вы причиняете себе боль. Не наказывайте себя, не критикуйте. Выплесните ее. Не нужно больше держать боль в себе. Вы можете исцелить свое сердце. Вот так. Смотрите, сколько в вас было слез, сколько боли и страданий. Выпустите все. Вот зачем вы ко мне пришли.

— Мне стыдно.

— Как грустно. На пике боли вы еще и критикуете себя. Прошу, не надо так себя обижать. Вы и так много страдали. Не усугубляйте свои страдания. Не время стыдить себя — посочувствуйте своей боли. Не время быть к себе жестокой, страдания вам ни к чему. Как грустно, что вы хотите наказать себя за то, что выплеснули боль и грусть. Не надо себя сдерживать.

— Со мной так всегда.

— Вы всегда наказываете себя за сближение с другим человеком?

— Мне говорили, что я все порчу. Всегда преувеличиваю и все выдумываю.

— Вас наказывали, когда вы делились болью.

— Всем. Даже радостью.

— Вас наказывали за то, что вы живой человек.

— Да.

— Плачьте. Я разрешаю вам быть живым человеком. Позвольте себе жить. А кто осуждал вас за нормальные человеческие эмоции?

— Родители. Мать и отец.

— У них вы научились наказывать себя за нормальные человеческие проявления?

— Да, так все и случилось.

Она могла не рассказывать, как ее эмоциями пренебрегали родители, — я и так все понял, глядя, как она пренебрегает своими чувствами и игнорирует их. Сначала мне пришлось помочь ей заметить привычку к пренебрежению собой и позволить горю и боли всколыхнуться и запустить процесс исцеления. Затем мы смогли столкнуться с эмоциями по отношению к ее жестоким родителям, особенно с гневом, который пациентка направила на себя. Она всегда защищала вымышленный образ родителей, считая их «хорошими», а себя — «плохой». Совершая над собой трагический акт насилия, она тем самым обнаруживала в себе любовь к родителям, но ценой собственного благополучия.

Осознав эти эмоции, она впервые ощутила улучшение в длительной депрессии. Перестав пренебрегать собой, она развила самосострадание и постепенно научилась сострадать не только себе, но и родителям, а еще — собственному ребенку. В пучине эмоций, суждений, мыслей и обид растворилось ее прошлое. Она поняла, что ее «я» не тождественно родительским установкам. Теперь она допускает, что у родителей могут быть свои проблемы, но не допускает, чтобы их проблемы становились ее тюрьмой.

«Ерунда эта ваша психотерапия», — с этих слов начался сеанс с одним моим пациентом. Он тридцать лет ходил к психотерапевту без каких-либо результатов. После этого эпического провала его психотерапевт направил его ко мне на консультацию. Пациент сказал, что пришел, потому что его психотерапевт послал его ко мне, и добавил: «Я не верю, что вы сможете сделать что-то полезное». Мы начали анализировать причины его неуспешного лечения, и он сообщил, что на 99 % разочаровался в психотерапии. Я спросил, почему он тогда пришел ко мне, и он ответил: «Надежда умирает последней». Я попросил его описать это чувство надежды, но он ответил: «Я ничего не чувствую», а потом сказал, что психотерапия — это ерунда, а психотерапевты — шарлатаны. «Я будто в тюрьме и жду смертного приговора», — добавил он.

Смысл этих противоречивых утверждений начал проясняться, когда я понял, что, придя ко мне за помощью, он занял пассивную позицию и ждал, что его спасут. Друзья, девушки, психотерапевты — все должны были надеяться и хотеть его выздоровления, брать на себя эту ответственность за его благополучие. Когда они это делали, в нем поднималось чувство противоречия, он спорил с ними и побеждал. Я же не стал проявлять за него надежду и желание; я решил обратить его внимание на отсутствие у него надежды и желания. В следующем отрывке из записи сеанса показано, как человек учится говорить себе правду и принимать ее.

Итак, в начале сеанса мой пациент проявил ко мне пренебрежение, назвав меня очередным «шарлатаном», неспособным принести ему пользу. С другой стороны, он сам хотел, чтобы я ему помог. Поскольку он боялся, что, если доверится мне, я начну его обесценивать, он с самого начала решил обесценить и меня, и себя заодно. Например, он описывал себя как безнадежного, беспомощного, никчемного и безобразного человека.

— Является ли ваша самокритика разновидностью насилия по отношению к себе? — спросил я.

В глазах пациента тут же блеснули слезы.

— Никогда об этом не задумывался.

Он всю жизнь подвергал себя нападкам, но никогда не воспринимал это как насилие над собой. Сейчас он впервые это понял, что стало для него полной неожиданностью. Он осознал, что проявлял к себе жестокость, и на миг проникся самосостраданием.

— Ваше презрение ко мне не носит личный характер. Таким образом вы показываете мне, как презираете себя.

Он снова заплакал. Но на миг позволив себе ощутить горе из-за совершаемого над собой насилия, он опять принялся с удвоенной жестокостью нападать на себя и оправдывать каждую нападку. Он обесценивал все мои замечания.

Наконец он произнес:

— Кажется, пора признать поражение.

— Если вам нравится ваша ложь и нравится считать себя безобразным и безнадежным, если вы действительно в это верите, имеет смысл признать поражение.

— Психотерапия мне не поможет, но я не перестаю надеяться, — безжизненным голосом сказал он.

— Я не слышу надежды в вашем голосе и не вижу ее в ваших глазах.

— Надеюсь, надежда есть.

— Кажется, вы уверены в своей правоте. В таком случае лучше всего будет оставить надежду и дождаться конца.

— Да, наверное. Но в нашем городе азартные игры запрещены, поэтому я хожу к психотерапевту. Мне нечего терять, кроме денег.

— То есть вы намеренно посещаете неэффективные сеансы? Зачем зря тратить деньги?

— Может, мне попадались плохие психотерапевты.

— Их много, можно поискать подходящего.

— Не поможет. Подходящих просто нет.

— Так зачем вы продолжаете искать?

— Я все еще надеюсь.

— Что-то непохоже. Не заметил надежды в ваших глазах.

— Я и сам ее не замечаю. Но надеюсь, что она есть.

— То есть в некотором смысле вы потерпели неудачу в психотерапии, даже ее не начав.

— Вероятно, все так и есть. Да.

— Что ж. Нельзя вылечить всех.

— А если я почитаю ваши книги, мне это поможет?

— Мы сейчас говорим об отказе от надежды. Если вы уже опустили руки, зачем пытаться?

— Я не совсем опустил руки, — апатично произнес он. — И прошу, не спрашивайте меня, что я чувствую. Я не знаю.

— Вы точно не опустили руки?

— На 99 % в этом уверен.

— Что ж, ответ принят. Должно быть, у вас есть веские причины потерять всякую надежду на излечение. Я не имею права отговаривать вас, раз вы все уже продумали. Бывает, что люди решают просто смириться со своей участью. Или есть случаи, когда надеяться бессмысленно. Время надежды прошло.

— Не знаю, на что вы намекаете. Вы говорите, что надежды нет, я должен сдаться и перестать ходить на психотерапию? Или нет?

— Вы же сами сказали, что надежды у вас остался только 1 %.

— Вы играете в адвоката дьявола? — резко спросил он.

— Нет. Я лишь констатирую реальность. Вы на 99 % уверены, что ничего не поможет, но ждете, что психотерапевты возьмут на себя ответственность за ваше выздоровление. Вы зря тратите время.

Он решил, что это какая-то уловка. Он не понимал, что настоящая уловка — его ложь, которую он внушал себе тридцать лет.

— Я хожу к психотерапевтам уже тридцать лет.

— Да, тридцать лет. Но это же ни к чему не привело. И если вы и дальше будете ходить к психотерапевтам, ничего не произойдет. Вам надо сменить тактику. Вы на 99 % уверены, что ничего не выйдет, и ждете, что психотерапевт возьмет на себя ответственность. Это не сработает.

Он вздохнул:

— Значит, вы хотите сказать, что, если я на 99 % уверен, что психотерапия мне не поможет, мне не нужно ходить к психотерапевту.

— Именно.

— Тогда, может, мне действительно стоит прекратить? Я буду просто принимать лекарства. Я, наверное, надеялся, что вы сможете убедить меня продолжить психотерапию.

Он надеялся, что я буду спорить с ложью, которую он себе внушал. Тогда его внутренний конфликт стал бы нашим конфликтом. Но я сказал ему правду. Теперь он испытывал конфликт между своей ложью и реальностью.

— А вам мало тридцати лет? Тридцать лет вас пытались в этом убедить. Если вы уверены на 99 %, значит, у вас есть веские причины. В таких условиях психотерапия не поможет. Если вы ждете, что психотерапевт заставит вас надеяться, ничего не выйдет.

— А как мне не терять надежды? Есть у вас соображения на этот счет?

— Только у вас могут быть соображения на этот счет. Наверняка был в вашей жизни момент, когда вы чувствовали надежду, а потом она умерла. Что-то случилось, и вы решили больше не надеяться.

— Это был постепенный процесс.

— Что ж, и так бывает.

Он выпрямился в кресле, а я продолжил:

— Я пытаюсь быть с вами честным. Ни к чему еще десять лет тратить время зря. Психотерапия не всем помогает.

— А что делать, если психотерапия не помогла?

— Именно это сейчас вам и надо решить. Пить таблетки, например, и посмотреть на состояние.

— Если я вылечу колено и буду регулярно заниматься спортом, начнут вырабатываться эндорфины, и мое психологическое состояние улучшится.

— Занятия спортом никому не вредят.

— Еще я могу притворяться, пока не получится.

— Это тоже некоторым помогает.

— Говорят, нужно заниматься тем, что нравится, но мне ничего не нравится. Значит, вы считаете, что психотерапия мне не поможет?

Этот пациент ошибочно полагал, что психотерапия ему не поможет. Его стратегии — опустить руки, занять пассивную позицию, спорить — не привели ни к чему хорошему. Он был прав. Его ложь ему совсем не помогала.

— Вы уже тридцать лет пытаетесь бросить психотерапию и пришли ко мне, имея на руках все доказательства ее неэффективности. Тридцать лет, а результат нулевой. Но не работает не психотерапия, а то, как вы себя ведете. Если вам нужен другой результат, вам нужно вести себя по-другому. Возможно, окажется, что все действительно бессмысленно. Но только вы сможете это узнать.

— Вы перекладываете на меня ответственность. А ведь я ничего не могу поделать.

— Вы считаете себя беспомощным? Бывают физические и психологические инвалиды. Если вы относите себя ко вторым, примите, что вам придется жить жизнью инвалида.

— Вы режете правду-матку, да?

— Именно. Есть инвалиды. Если у вас действительно психологическая неполноценность, придется с ней жить. Опять же, я этого не знаю. Лишь вы можете знать, что можно изменить, и можно ли.

— Я могу изменить лишь одно — пойти к другому психотерапевту.

Он считал, что нужно сменить психотерапевта, хотя на самом деле надо было изменить свое участие в психотерапевтическом процессе. Он считал, что должен перестать ходить к психотерапевтам, хотя и не начинал к ним ходить. Он тридцать лет занимался саморазрушением и называл это терапией.

— Вам зря кажется, что другой психотерапевт сможет сделать то, что не может никто. Как вы сами верно подметили, вы беспомощны — но только если ждете, что придет психотерапевт и вас спасет. Вы тридцать лет это делали. Не понимаю, почему вам мало свидетельств неэффективности такого подхода.

— Так вы не играете в адвоката дьявола?

— Я перечисляю факты. Вы попробовали быть беспомощным. Это помогло лишь в одном: вы стали более беспомощным. Зачем платить деньги, чтобы вам стало хуже? Быть беспомощным вы уже умеете. За это вообще не нужно платить другому человеку.

— То есть вы предлагаете сдаться.

— У вас была сложная жизнь, а сдаваться еще сложнее. В вас много боли и горя из-за того, что вы себя ненавидите. С другой стороны, вы хотите сдаться и свалить ответственность на других. Я лишь указываю, что если вы продолжите хотеть, чтобы кто-то другой взял на себя ответственность, то потратите много денег, но вам станет только хуже.

— Так, может, мне подумать, что надо сделать, чтобы стало лучше?

— Такой вариант есть.

— Если бы я хотел, чтобы мне стало лучше, я бы смог что-то сделать.

Гипотетическое желание — «я бы хотел, чтобы мне стало лучше» — заменяло искреннее желание работать над собой в психотерапии.

— Возможно, но вы сами должны захотеть. Если вы хотите этого всего на 1 %, то и результат будет не больше 1 %.

— А как захотеть?

— Вы признались, что вам не нравится результат 1 %. Вы сами понимаете, что это ерунда, и вам это не нравится. Чем же вы можете помочь себе в оставшееся время? Сеансы психотерапии занимают всего пятьдесят минут в неделю, а оставшиеся часы вы проводите наедине с собой. Важнейший фактор в психотерапии — личность пациента. Личность психотерапевта отвечает лишь за маленький процент успеха.

— То есть гипотетически вы говорите, что я зря трачу время.

— Если вы будете продолжать в том же духе, вы и сами знаете, что зря тратите время и деньги. Вы же мне сами сказали. Такая психотерапия неэффективна. То, как вы ведете себя в терапии, неэффективно. Не стоит тратить столько денег на терапию, которая даст такой кошмарный результат.

— Да. Что ж, тогда я скажу своему психотерапевту, что вы сказали, что психотерапия — пустая трата времени.

Он снова пришел к выводу, что виновата психотерапия, хотя всему виной было его саморазрушительное поведение.

— Можете сказать ему, что это пустая трата времени, если вы на 99 % уверены, что она не сработает, и только и делаете, что ждете, пока вас кто-то спасет. Это бессмысленно.

— Вы же сами сказали: надежды нет. Вы только зря потратите деньги. Почему?

— С одной стороны, вы хотите, чтобы вам стало лучше. Часть вас хочет выйти из тюрьмы, но другая часть довольна пребыванием в тюрьме и хочет остаться там до конца жизни. Другая часть оправдывает тюрьму. Пока вы счастливы в тюрьме, вы там и останетесь.

— Но как мне выйти из тюрьмы? Как захотеть другого?

— А зачем вам хотеть другого?

— Я не хочу жить в тюрьме.

— Может, еще не время отпускать этот сценарий. Вы за него цепляетесь, значит, на то есть причина. Зачем вы заставляете себя хотеть того, чего на самом деле не хотите?

— Я не хочу этого хотеть.

Тут он сказал правду, но он также тридцать лет противился психотерапии. Мне нужно было помочь ему понять, что он хочет, чтобы терапия была эффективной, и одновременно хочет занимать пассивную позицию в рамках психотерапевтических отношений. И то и другое правда.

— Давайте примем текущую реальность: вы потеряли надежду и готовы опустить руки. Пусть будет так. Вот с таким человеком я сейчас разговариваю. Мы можем признать эту реальность?

— А вы представьте, что я в инвалидной коляске, но вы не знаете, есть ли лекарство от моей болезни. Возможно, я навсегда прикован к коляске, но не хочу терять шанс встать с нее.

— Вам надо признать, что вы не хотите вставать с коляски. По большей части.

— Ясно.

— Заметьте это в себе, примите, побудьте с этим, не испытывайте нужды ничего менять или оправдываться, не заставляйте себя поступать иначе.

— Вы, наверное, и раньше сталкивались с безнадежными случаями.

— Да.

— И каков процент безнадежных?

— Маленький.

— И вы их просто отпускаете? Ну надо же!

— Я вынужден принять факты. Если вы верите, что безнадежны, я должен смириться с вашей оценкой. Ваша личность расколота надвое: одна часть жаждет перемен, другая верит, что вы безнадежны и беспомощны. Эти силы живут в вас, но безнадежность побеждает. Мы должны принять ваше ощущение беспомощности и безнадежности — это факт.

— Но я не хочу его принимать. Я не хочу мириться с этими фактами. Когда я слышу, что вы это говорите, мне хочется бороться.

— И что вы при этом чувствуете?

— Не знаю. Как будто у меня все еще есть контроль над ситуацией. Когда вы говорите, что я безнадежен, мне не хочется в это верить. В моей жизни было много боли, но я не забился в угол и не умер — при желании я могу продолжать надеяться. Я с вами не согласен. Я не готов сдаться.

— Значит, вы готовы к чему-то другому.

— Я готов признать, что совершаю насилие над собой, и готов осознавать это всякий раз, когда так поступаю. Я не хочу быть собой. Я хочу чего-то хотеть. И я не считаю себя на 99 % безнадежным. — Он выпрямился в кресле. — Может, не все еще потеряно.

— Может, не все еще потеряно, — повторил я.

— Просто пилотная горелка погасла. Мне надо снова ее разжечь, и котел заработает.

— Только этот котел должен находиться внутри вас. А вы все ждали, пока огонь загорится в другом человеке. Это очень важное осознание, и я редко слышал, чтобы пациент так красиво формулировал свои мысли. Вы ждали, что вас согреет чужой котел, но вас может согреть только тот, что внутри вас. Нужно лишь зажечь пилотную горелку.

— Кажется, я смогу это сделать. Не думаю, что этот огонь погас навсегда.

— Нет. Его можно зажечь. Если вы это не сделаете, он погаснет навсегда. Так вы хотите это сделать?

— Я хочу этого хотеть.

— Хотеть хотеть недостаточно, — заметил я.

— Этот котел, возможно, не сможет греть сильно, потому что он старый. Возможно, он сломан.

— Даже старый котел может протопить дом.

— Странно, но безрадостная картина, которую вы нарисовали, пробудила во мне желание бороться. «Он неправ!» — Пациент начал плакать, а потом собрался и ответил: — Я все еще контролирую ситуацию. Нельзя жить повесив голову и не хотеть сбежать из тюрьмы. — Он снова заплакал, успокоился и поерзал в кресле. — Кажется, вы все-таки играли в адвоката дьявола.

— Я просто говорил правду. Ваше поведение — действительно безрадостная картина. Это факт.

Он продолжил плакать.

— Трудно вдруг стать позитивным, когда всю жизнь был негативным.

— Трудно. И мы замечаем, что вам непросто позитивно относиться к себе. Однако ваше негативное отношение к себе — медленное самоубийство. Вы по кусочку себя убиваете. Теперь мы наконец поняли, что вы так больше не хотите.

— Я легко могу перестать.

— Именно. Выбор всегда есть. Вы всегда сможете вернуться на путь ненависти к себе.

Он задумался.

— Выбор всегда есть. Можно начать умирать или начать жить. А разговоры — они ничего не стоят.

— Именно так.

— Кажется, вы считаете, что, если я осознаю свои эмоции, они меня освободят?

Вместо того чтобы концентрироваться на происходящем в своей душе, пациент рассуждал о происходящем в моей голове. Так он избегал заглядывать себе в душу.

— У кого возникла эта мысль?

— У меня.

— Вы хотите осознать свои эмоции?

— Да.

— Вы уже ощущаете себя более свободным?

— Да. Сам факт, что мне захотелось взять управление на себя…

— Это очень важно. Вы хотите прожить свои эмоции. У вас возникает желание сделать что-то позитивное для себя, вы признаете это и чувствуете угрозу. Поэтому приписываете это желание мне. Вам страшно признаться, что вы хотите освободиться. Это очень важно. Вы боитесь внутреннего уродства, но еще больше боитесь внутренней красоты, желания исцелиться, всего хорошего, что в вас есть, — и поэтому переносите это желание на меня. Вы расщепляете красоту, приписываете ее мне и продолжаете воспринимать себя как нечто уродливое. Вам надо вернуть это желание исцелиться себе, осознать, что оно принадлежит вам.

Он задумался.

— Я никогда не смотрел на это с такой точки зрения.

— Что вы чувствуете, когда присваиваете себе это желание?

— Вспоминаю песню Рэя Стивенса «Красота повсюду». Это глупость, наверное.

Он заплакал.

— Вы очень тронуты.

— Да. Я ужасно устал, мне все надоело, но теперь я вижу возможность иначе на все посмотреть.

— Теперь вы видите, что можете разжечь этот котел. Вы выбираете жизнь, а не забиваетесь в угол.

Тут он сменил тему и заговорил о своей девушке.

— Мне кажется, она постоянно мне врет, — сказал он.

— Возможно, но вот что интересно: вспомните, о чем мы говорили на этом сеансе, и подумайте — а как вы сами себе лжете? Намного хуже, если вы будете лгать себе, чем если это сделает ваша девушка.

— Я преувеличиваю, когда называю себя физически отталкивающим. Немного, но преувеличиваю. Я лгу себе, говоря, что ничего не контролирую. Что у меня нет иного выбора, кроме как забиться в угол, притвориться мертвым или умереть на самом деле. Я лгу себе, когда говорю, что окружающим на меня плевать. Есть люди, которым не плевать.

— А кому на вас больше всех плевать?

Он удивился и задумался. Тут я указал на него пальцем.

— О. Вы имеете в виду меня. Да, это не приходило мне в голову.

— И в чем это наплевательство проявляется?

— В том, что я стараюсь не высовываться. В том, что плохо думаю о себе, но главное — я постоянно нападаю на себя. Твержу себе: ты никчемный. Ты безнадежный. Некомпетентный. Вот как я себе лгу. Как вы выразились, я совершаю над собой насилие. А ведь все это просто мысли. Их можно изменить. Если я думаю, что некомпетентен, значит, могу попытаться быть компетентным.

— Наш сеанс заканчивается. Что вы чувствуете?

— Джон, мне стало лучше. Намного лучше. После того как вы назвали меня инвалидом в коляске, я почувствовал себя лучше. И мне захотелось дать отпор. — Он снова заплакал и продолжил: — Кажется, я ощутил эмоциональную свободу и дал волю горю. Когда вы сказали, что я безнадежен и бывают психологические инвалиды, я понял, что могу возразить, если захочу. — Он снова расплакался. — Я могу дать отпор. — Слезы текли рекой.

— Вы можете бороться за себя и за свою жизнь.

— Да. Не знаю, что случилось. Почему все пошло не так.

— Вы причинили себе сильный вред, но это можно исправить. Я не знаю, что с вами случилось, но вред, который вы нанесли себе сами, можно исправить.

— Теперь я могу думать лишь о том, что совершал насилие над собой и был с собой несправедлив. Спасибо, Джон.

После этого прорыва, осознав, что много лет саботировал себя, пациент ощутил горе и боль и начал противостоять своим саморазрушительным защитным механизмам. Он понял, что конфликтовал с реальностью, а не со мной. Раньше он не догадывался, что именно самосаботаж уничтожал всю пользу от терапии. Именно поэтому он считал психотерапию «ерундой».

Он понимал, что несчастен, но не осознавал, что сам построил свое несчастье. Ему казалось, что окружающим на него плевать, хотя на самом деле ему самому было на себя плевать. Он считал окружающих лжецами, но сам был главным лжецом. Наконец он осознал, что его личность намного обширнее лжи.

Если сравнивать правду с океаном, то теория — количество воды в стакане. Мы не осознаем, что наши близкие остаются для нас загадкой даже через несколько десятилетий совместной жизни. Мы никогда не можем узнать их досконально: общение с другим человеком — бесконечный процесс узнавания. Под нашими убеждениями и установками находится совершенно незнакомый человек, неподвластный нашим представлениям о нем; человек, которого можно только принять и таким образом почувствовать. Истинное «я» другого человека всегда обширнее наших теорий о нем.

Человек не довлеет над окружающими, занимая некую «суперпозицию». Это реальность довлеет над ним, и, как говорил Хайдеггер, именно эта позиция представляет собой истинное понимание действительности[44]. Она позволяет не только лучше понять окружающих, но и глубже заглянуть себя. Именно из этого обширного внутреннего пространства рождается истинное знание.

Узнать другого человека — значит побыть в его шкуре и встретить в нем себя, ведь человеческая природа едина для всех, и вместе с тем каждый человек уникален, поэтому в другом мы также встречаем и не себя. Каждый человек — центр собственной вселенной, и вы тоже. Таких центров множество[45].

Истинное взаимодействие подразумевает взаимодействие с самой сущностью человека, скрывающейся под внешними условностями. Мы открываемся тому, кто пытается разглядеть в нас «я» и чье «я» мы сами пытаемся увидеть. Мы также можем пытаться подогнать другого человека под свои представления. Однако жизненный опыт показывает, что люди приходят в этот мир не для того, чтобы подкреплять наши теории, а чтобы их опровергать. Если пытаться подогнать других людей под наши убеждения, мы никогда не увидим сути другого. И покуда мы любим свои иллюзии, мы никогда не познаем неожиданной встречи с настоящим человеком, скрывающимся за ними.

Можно поместить человека в клетку его истории и своих требований. Тогда истинная сущность станет рукой, гладящей нас по лбу и ждущей, пока мы очнемся от комы, в которую сами себя отправили. Если повезет, инаковость другого «расшевелит» в нас чувства. Открыв глаза, мы начнем постепенно видеть истинную суть другого человека и свою попытку полностью его познать. Но как говорил Гераклит[46], «пределы души непостижимы, даже если все ее тропы исхожены; ее фундамент слишком глубок». Поистине, ни одного человека нельзя познать досконально.

Итак, каждый человек — загадочное сознание, лишенное категорий пространства, места, памяти и желаний. В каждом заключена безмолвная открытость. И любая теория, какой бы чудесной она ни казалась, — всего лишь палец, указывающий на «я».

Если перед нами стоит выбор, взаимодействовать с человеком или своим представлением о нем, следует всегда выбирать человека. Лишь тогда наш разум расширится и сможет вместить реальность такой, какая она есть. Можно ли познать «я»? Нет, но его можно принять. И жизнь — не что иное, как вечное принятие.