Эстер

Я не стучусь — просто врываюсь с разбегу, как делала всегда, как делала тысячу раз до этого. Потому что я — Эстер. Потому что он — мой Люк. Потому что этот дом для меня почти свой, почти безопасный, почти такой же родной, как моё собственное отражение в зеркале.

Но сегодня в холле тишина. Она режет хуже стекла, забивается в уши, давит на перепонки, не даёт думать.

— Люк! — кричу, и мой голос звучит слишком громко, слишком одиноко в этом пустом пространстве. — Люк, ты дома?!

В ответ только гул холодильника на кухне да тиканье часов в гостиной. Тик-так, тик-так. Слишком громко для меня и слишком навязчиво.

Сердце ёкает, пропускает удар, потом ещё один. Но я отмахиваюсь от этого чувства. Он, наверное, в душе. Или на чердаке. Или в гараже, возится с машиной, испачкав руки в масле, как всегда. Он всегда где-то здесь, даже когда молчит. Он всегда рядом. Всегда был рядом. Всегда.

Я мчусь наверх, перепрыгивая через две ступеньки сразу. Его комната. Дверь приоткрыта. Скрип петель звучит как выстрел, как сигнал тревоги, как предупреждение, которое я игнорирую.

Сердце замирает. Останавливается. Потом начинает биться слишком быстро и слишком болезненно.

Кровать заправлена идеально ровно. Ни единой складки, ни единого признака того, что здесь кто-то спал. На столе нет ноутбука. Нет наушников. Нет его старых конспектов, исписанных мелким почерком, которые он так любил перечитывать по ночам, пока я засыпала рядом. Шкаф приоткрыт — внутри зияет пустота. Вешалки болтаются, словно скелеты, словно насмешка.

— Люк? — голос срывается, превращается в вопрос, на который я уже знаю ответ, но не хочу его принимать.

Ничего. Только пылинки танцуют в луче света, пробивающегося сквозь шторы. Они единственные, кто движется в этой застывшей, мёртвой комнате.

Я выбегаю в коридор, и дыхание сбивается.

— Люк! — визжу я, и голос предательски ломается. — Люк, пожалуйста! Это не смешно! Выйди!

Бегу в ванную — сухо. В гостиную — пусто. В гараж — холодно и тихо. На чердак — только паутина и пыль. Открываю шкафы в прихожей. Заглядываю под кровать. Срываю покрывало, швыряю подушки, переворачиваю всё вверх дном, потому что если я буду двигаться достаточно быстро, если я буду искать достаточно усердно, то найду его. Найду. Обязательно найду.

Он должен быть где-то! Он не может просто… исчезнуть! Люди не испаряются. Особенно он. Особенно мой Люк. Особенно тот, кто всегда был моим якорем, когда мои мысли уносились слишком далеко и слишком неконтролируемо.

Спускаюсь вниз, и каждая ступенька кажется слишком трудной. Иду на кухню. Там Ариана стоит у плиты. Спиной ко мне. Она замирает, когда я врываюсь, словно пойманная на месте преступления. Поворачивается. На её лице такое выражение… Такая вина. Она выглядит постаревшей.

— Эстер, детка… — начинает она. Голос мягкий, как для утешения смертельно больных.

— Где он?! — Я уже почти визжу, и ногти впиваются в ладони так сильно, что я чувствую, как кожа лопается, но боль кажется нереальной и совсем неважной. — Где Люк?!

— Он… он уехал.

И тогда всё рушится. Не «становится плохо», не «плохо себя чувствую». Внутри что-то обрывается с глухим ударом, словно канат, державший меня в воздухе, перерезали ножом. И я падаю. Падаю в пустоту, в темноту, в хаос, который всегда жил внутри меня, но который он сдерживал, который он успокаивал, который он делал терпимым.

В голове пляшут тысячи мыслей сразу. Они перескакивают друг с друга. Шум, от которого лопаются сосуды, от которого темнеет в глазах, от которого мир теряет форму, теряет цвет, теряет смысл.

Я думала, он заболел. Я думала, он злится. Я думала, я что-то сломала, что-то сказала не так, что-то сделала не так. А он… он уехал. И никто не сказал. Никто не предупредил. Даже не подумали, что мне… что мне… что я не могу… что я не умею..

— ГДЕ ОН?! — кричу. Это уже не голос. Это вопль из самой глубины, из разорванной груди, из того места, где всегда жил он, где всегда было его присутствие, его спокойствие, его «всё хорошо». — ГДЕ ОН?!

Ариана делает шаг ко мне. Руки протягивает, словно хочет обнять, словно хочет успокоить, словно это возможно.

— Эстер, детка, он уехал учиться… В Швейцарию… Он хотел лучше, он хотел…

Я хватаюсь за волосы. Выдёргиваю прядь, но не чувствую боли. Грудь сжимает тисками, невидимыми руками, которые давят, давят, давят. Воздуха нет. Совсем. Лёгкие стали каменными, тяжёлыми и бесполезными.

— Мне… нужно… его… — хриплю я. Голос уходит, растворяется в тишине, в пустоте, в отсутствии того, кто всегда возвращал меня. Я падаю на колени в коридоре. Твёрдый пол бьёт по костям, но я не чувствую. Ничего не чувствую, кроме этой пустоты, этой дыры.

Тело не слушается. Оно становится чужим, тяжёлым и непослушным.

Я не могу остановиться. Я не могу дышать. Я не могу думать.

Слёзы льются, но это не плач — это разрыв, это распад, это разрушение того хрупкого равновесия, которое он так тщательно выстраивал вокруг меня. Я бьюсь лбом о пол. Стук. Стук. Стук. Царапаю ковёр ногтями, ломая их, оставляя следы. Трясусь всем телом как в агонии, как в последней отчаянной попытке почувствовать что-то кроме этой пустоты. Кричу без слов, без смысла и без надежды. Только всепоглощающая боль, белая и горячая, невыносимая.

— Я НЕ МОГУ! Я НЕ МОГУ! Я НЕ МОГУ!!!

Я не договариваю. Потому что в груди вдруг становится туго. Слишком туго. Будто бетонная плита легла на рёбра, придавила, лишила воздуха, а за ней и жизни. Я хватаюсь за горло. Воздуха нет. Я пытаюсь вдохнуть, но горло сомкнулось.

Мир кружится. Пол уходит из-под ног, становится зыбким, ненадёжным и опасным. В ушах — высокочастотный свист, который заглушает всё. В глазах — тьма по краям. Туннельное зрение. Я хватаюсь за горло сильнее. Пальцы оставляют синяки, но мне всё равно.

— Кто… кто теперь… Кто будет… меня держать…

Потому что Люк всегда держал. Он единственный знал. Он понимал, как я теряюсь в мыслях, как они кружатся, как перескакивают, как не дают покоя. Как мне нужно его «стой». Его «всё хорошо». Его взгляд, чтобы вернуться на землю. Чтобы заземлиться, остановиться и начать дышать. А теперь — ничего. Пустота. Холодный космос, в котором нет гравитации и нет его.

— Эстер, дыши! — Хейг, папа Люка, опускается рядом. Его руки тянутся ко мне.

Но тело не слушается. Мысли мечутся, как пойманные птицы, бьются о череп изнутри, не находят выхода: он уехал он уехал он уехал он уехал он не сказал он не сказал он не сказал он не сказал, а что, если он не вернётся? а что, если он забудет меня? а что, если он найдёт кого-то, кто не кричит, не путается, не роняет всё, что трогает, не требует, чтобы его якорили каждую секунду, кто не нуждается в нём так, как я?

— НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! — визжу, отползая назад, спиной чувствую холод стены, единственную опору в этом рушащемся мире. — Вы все молчали! Вы все позволили ему уйти! Вы все знали и молчали! А я… я даже не поняла… я думала… я думала, он вернётся… я думала, он всегда возвращается…

Я не говорю, что он поцеловал меня перед отъездом. Я не скажу этого никогда. Это — наше. Даже если оно больше не наше. Даже если он ушёл, не оглянувшись. Этот поцелуй горит на губах как последняя связь.

Тело трясётся. Конвульсивно и непроизвольно. Я не могу остановить дрожь, не могу контролировать своё тело, не могу собрать себя воедино. Слёзы льются рекой, размывая макияж, затуманивая взгляд, но я не плачу. Я рву себя изнутри.

Я не называю его братом. Он никогда не был мне братом. Он был… всем.

— Я не могу без него… — шепчу. — Я не умею… я не знаю как…

Я сворачиваюсь в комок и плачу без звука, потому что внутри уже нет сил даже на крик. Ужасный, бесконечный вопрос, который кружится, кружится, кружится: почему?

Я не чувствую, как открывается входная дверь. Но когда её руки обхватывают меня, такие тёплые, знакомые, настоящие, пахнущие домом и безопасностью, я вцепляюсь в неё. Как в последнее, что ещё держит меня на земле.

— Дыши, моя девочка… — шепчет мама. Голос дрожит, но она держит меня. — Я здесь. Я с тобой. Дыши вместе со мной. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

— Он не попрощался, мам… — шепчу, задыхаясь. — Он даже… не сказал… не предупредил… не оставил ничего…

Мама смотрит на Ариану, маму Люка, поверх моей головы. Её глаза становятся стальными. Голос тихий, но ледяной, не терпящий возражений, не принимающий оправданий:

— Позвони её отцу. Пусть приезжает немедленно.

Я не сопротивляюсь. Просто лежу, дрожа, задыхаясь, плача в тишине, которая снова наполняет дом. Потому что самое громкое уже случилось внутри меня. Люк ушёл. И даже не обернулся. И забрал с собой меня, но не в физическом смысле.

Эстер 6 лет, Люку 9 лет.

Детство.

Я не помню, когда началась эта игра. Может, с того, как Люк сказал: «Смотри, тучка похожа на дракона!» А может — с того, как я решила, что наша веранда — это космический корабль, а кресло — капитанское кресло, и надо спасать Землю от инопланетных бубликов!

— Люк! — кричу я, запрыгивая на подоконник босиком. — Мы летим на Луну! Быстро, садись, иначе ракета взорвётся через три… два…

— Эстер, — он смеётся, но не грубо, к счастью, потому что многие не принимают моих идей. — У нас же только что был дождь. Луну затопило.

— А-а-а! — Я хлопаю себя по лбу. — Точно! Тогда… мы пираты!

Я прыгаю вниз, подбегаю к шкафу, вытаскиваю папин шарф и повязываю на голову.

— Я — капитан Черепашка! — объявляю. — А ты — мой первый помощник… Люк-Букашка!

— Люк-Букашка? — Он поднимает бровь, но улыбается. — Ладно. Но у нас нет карты сокровищ.

— Есть! — Я хватаю лист из блокнота, размашисто рисую крестики и волнистые линии. — Вот море! Вот остров! Вот… о, о, а здесь — живой крокодил-робот!

— Крокодил-робот? — Люк присаживается рядом на корточки, потому что уже выше меня на целую гооору. — Серьёзный противник.

— Да! — Я подпрыгиваю. — Но мы его победим! Только надо найти меч!

Я мчусь в гостиную, хватаю зонт, разворачиваю его — пшшш! — и теперь это лазерный меч.

— Погоди, — говорит Люк, вставая. — А если крокодил-робот дружелюбный? Может, он просто хочет, чтобы с ним поиграли?

Я замираю.

— Ой… а правда?

— Может, его сокровище — не золото, — продолжает Люк, — а… коробка с пончиками. И он их никому не даёт, потому что боится, что все съедят, и ему не останется.

Я смотрю на него широко раскрытыми глазами.

— Люк… ты гений!

— Значит, мы не будем сражаться? — спрашивает он.

— Нет! — Я бросаю «лазерный меч», подбегаю к нему и хватаю за руку. — Мы подружимся с крокодилом! И подарим ему… самую большую пончиковую гору на свете!

— Отличный план, капитан Черепашка, — говорит он, и в его голосе — тепло, как в солнечный день.

— А теперь — на корабль! — я тяну его к веранде. — Надо построить пончиковую гору из подушек!

— Подожди, — он мягко кладёт руку мне на плечо. — Давай сначала сделаем карту получше. А то мы заблудимся в космосе-океане.

Я хочу сказать «не хочу! быстро! сейчас!», но смотрю на него — и вдруг успокаиваюсь. Потому что Люк не говорит «нет». Он говорит: «Давай сделаем это вместе».

И я сажусь рядом, болтая ногами, пока он аккуратно перерисовывает мою карту — уже с островом дружелюбных роботов, сокровищем-пончиками и космическим кораблём-пиратом по имени Черепашка-1.

— А теперь? — спрашиваю я, еле сдерживаясь, чтобы не прыгнуть.

— Теперь, — говорит Люк, складывая карту и кладя её мне в ладонь. — Мы строим гору. Но осторожно. Чтобы крокодил-робот не испугался.

— Хорошо! — Я вскакиваю, но на этот раз — не бегом, а шагаю рядом с ним. Потому что с Люком даже самые безумные идеи не кажутся глупыми. Он не заставляет меня быть «тише» или «спокойнее». Он просто… идёт со мной. Всегда. Даже если ему кажется игра глупой, он всегда играет, всегда улыбается.

И пока мой лучший друг Люк рядом, я знаю, что любая игра, может стать для меня — радостью.

Эстер 12, Люку 15

Ветер в лицо — как пощёчина от свободы. Я сижу на заднем сиденье мопеда Люка, цепляюсь за его куртку и смеюсь так громко, что, кажется, эхо отскакивает от сосен и домов, вынуждая людей смотреть в окна.

— Ещё быстрее! — кричу я, и голос уносит ветром.

— Ты с ума сошла! — отвечает он, но не сердито — скорее, с той усталой улыбкой, что появляется у него, когда я снова придумала «безумие уровня Эстер».

— Не с ума! — кричу я. — Это миссия спасения королевства Пыльных Дорог!

Мы играем в это уже полчаса. Правила простые: на дороге — драконы (камни), в кювете — коварные тролли (осы), а на перекрёстке у старого моста — портал в параллельный мир, где все правила наоборот.

— Портал через пять секунд! — предупреждаю я, прижимаясь к нему сильнее. — Готовься перевернуть реальность!

— Реальность уже перевёрнута, — смеётся он. — Ты вон в прошлый раз сказала, что облака — это шпионы.

— А они и есть! — парирую я. — Особенно тот, похожий на кролика с пистолетом!

Он резко тормозит у моста, и я почти падаю, но хватаюсь его плечи и вскакиваю.

— Мы в зоне портала! — объявляю я, разводя руки. — Здесь все должны говорить наоборот! Ты не Люк, ты… Кюл!

— Кюл? — Он делает вид, что обижается. — Это даже не слово.

— Теперь — слово!

Я начинаю бегать кругами вокруг мопеда, придумывая новые правила:

— В этом мире нельзя ходить прямо — только боком! Нельзя молчать — только петь! Нельзя быть скучным — только…

— Эстер, Люк, привет.

Я замолкаю. Оборачиваюсь.

Коул стоит у обочины, прислонившись к дереву. Руки в карманах, на лице — та самая полуулыбка, от которой у меня в животе всё сжимается. Он с нами в школе, с нами в районе, но… не с нами. Пытается стать нашим лучшим другом, но я всегда чувствую, что что-то не так.

— Привет, — говорит он, глядя на меня. — Опять спасаете мир?

— Да! — начинаю я, но вдруг голос становится тише. Я поправляю волосы, стараюсь не прыгать. — Ну… типа того.

Люк молчит. Смотрит на меня. И я чувствую — он замечает.

Как я съёживаюсь. Как стираю с лица смех. Как пытаюсь быть «нормальной» — не той, что орёт про шпионов-облаков и бегает боком.

Коул улыбается.

— Выглядит весело.

— Было весело, — говорю я, и тут же злюсь на себя за это «было».

Но Люк вдруг подходит, берёт меня за плечо и поворачивает к себе лицом.

— Эстер, — говорит он тихо, но так, чтобы слышал и Коул. — Ты что, с ума сошла?

Я вздрагиваю.

— Ты же ещё не перевернула реальность! — продолжает он, и в глазах — искра. — Мы же договорились: в портале ты — королева хаоса. А королева хаоса не шепчет, она кричит.

Я смотрю на него и понимаю, что но не хочет чтобы я сдерживалась, он хочет, чтобы я показала себя во всей красе, была собой, была...идеальной.

Улыбка рвётся сама.

— Ты прав! — кричу я, и голос снова мой — громкий, яркий, настоящий. — Коул! Добро пожаловать в королевство Пыльных Дорог! Правило номер один: если не поёшь — превращаешься в пыльцу!

Коул смеётся.

— А если я не умею петь?

— Тогда Люк споёт за тебя! — Я хватаю Люка за руку и начинаю тянуть к мопеду. — Поехали! Портал закроется через десять секунд!

— Эстер, я не умею петь! — возражает Люк, но уже садится на мопед.

— Неважно! — кричу я, запрыгивая сзади. — Главное — верить!

Коул смотрит на нас — и в его глазах не насмешка, а что-то тёплое. Почти зависть. Мопед ревёт. Ветер снова хлещет в лицо. И я кричу во всё горло:

— ВПЕРЁД, КЮЛ! К МИРУ, ГДЕ ВСЁ НАОБОРОТ!

Люк смеётся. Коул, кажется, бежит следом. А я — снова я.

Потому что с Люком мне не нужно притворяться. С ним я могу быть слишком быстрой, слишком громкой, слишком странной. А он всё равно скажет:

— Отлично. Давай ещё.

И я поверю.

Эстер 14, Люку 17

Музыка льётся в студию сначала тихо, потом всё ярче, пока не заполняет каждый уголок. Это композиция, которую я собрала сама: первые такты — струнные, почти балетные, потом врывается ритм хип-хопа, как гром среди ясного неба, и между ними — электронное эхо, будто отголосок будущего, зовущего меня вперёд.

Я уже в движении.

Ноги касаются пола — легко, как пушинки, — и тут же взрываются в резком изломе: плечи вперёд, спина выгибается, руки рисуют в воздухе невидимые символы. Я верчусь — не пируэтом, а хаотичным вихрем, где балет встречается с улицей. Пальцы ног вытягиваются в классическом «пятая позиция», а через мгновение — присед, рука на полу, тело в полувращении.

Я не танцую для кого-то. Я танцую, потому что внутри — огонь. Потому что мысли мчатся быстрее слов, а тело — единственный язык, на котором я могу выразить всё сразу: радость, боль, страх, надежду, хаос. Особенно хаос.

В балете я учусь держать себя. В хип-хопе — выпускаю. А в этом танце — я свободна.

Потом музыка стихает. Сменяется.

Новая мелодия — мягкая, струнная, с лёгким стуком перкуссии, будто сердце, стучащее в такт дождю. Я замедляюсь, поворачиваюсь…

И вижу его.

Люк стоит в дверном проёме, прислонившись к косяку. В руках — мой шарф в клетку (я оставила его вчера на скамейке у школы, конечно). На нём старая чёрная толстовка, очки чуть съехали, а губы — в той самой полуулыбке, от которой у меня в груди будто включается тёплый свет.

— Люк! — вырывается у меня, и я уже несусь к нему, не думая, не сбавляя темп.

Он раскрывает руки — и я прыгаю, обхватываю его за шею, ноги — вокруг талии, как тысячу раз до этого.

— Ты пришёл! Ты видел?! Я танцевала! Это был мой новый номер! Там и балет, и улица, и… и вообще всё!

— Привет, огонёк, — говорит он, и в его голосе — тихое восхищение. — Конечно видел. Ты… невероятно красиво танцуешь, Эстер.

Я вспыхиваю. Не от смущения, а от счастья. Потому что это Люк. Не мама, не папа, не четверо моих братьев, не зрители. Это он — мой якорь, мой компас, мой единственный «нормальный» в этом безумном мире. Мой лучший друг навсегда.

— Давай потанцуем! — хватаю его за руки.

— Эстер… — Он улыбается, но отводит взгляд. — Я не умею. Да и… я же в очках. И неуклюжий. И ботаник.

— Именно! — смеюсь я. — Ты — КЮЛ, Люк — букашка! Иди сюда!

Я ставлю его руки на свою талию, кладу свои на его плечи, и включаю ту же мелодию — ту, что играла, когда он вошёл.

— Просто дыши со мной, — шепчу я. — Ты всё умеешь и можешь рядом со мной.

И мы начинаем.

Сначала он неловко стоит, будто боится наступить не туда. Но я веду его — не командую, а приглашаю. Медленный шаг вперёд. Потом в сторону. Я поворачиваюсь вокруг него, его руки следуют за мной, неуверенно. Потом я беру его за обе руки, и мы начинаем кружиться — сначала медленно, потом чуть быстрее. Его очки запотевают от волнения, но он не снимает их. Я подпрыгиваю — он подхватывает меня.

Мы не танцуем как в шоу. Мы танцуем как мы: он — осторожный, я — безудержная; он — земля, я — ветер. Но когда мы вместе даже ветер может остановиться. Хотя бы на мгновение.

Потом я резко опускаюсь на колени, тяну его за собой, и мы падаем на пол, смеясь. Запыхавшиеся, счастливые. Я поворачиваюсь к нему. Он лежит на спине, очки съехали, волосы растрёпаны, а губы всё ещё дрожат от смеха.

Я тянусь и аккуратно поправляю ему очки.

— Ты знаешь… — говорю тихо, — ты самый красивый из всех. Очки тебе очень идут. Они… как твой супергеройский знак. Как у супермена.

Он смотрит на меня. Не улыбается. Просто смотрит.

И в этот момент — весь мир исчезает. Остаются только его зеленые глаза за стёклами, моё учащённое дыхание и эти бабочки, которые теперь не просто летают в животе — они танцуют под ту же самую музыку.

Почему так? — мелькает в голове. Но ответ приходит сразу: потому что он — Люк. Потому что он единственный, кто не просит меня быть тише, медленнее, «нормальнее». Потому что он мой лучший друг.

Мы молчим. Просто смотрим друг на друга. И в этом молчании — всё.

Пока…

— Эстер? — раздаётся мягкий голос у двери.

Мама.

Мы не вздрагиваем. Не краснеем. Не вскакиваем. Просто смотрим на неё — как всегда.

— Привет, мам! — говорю я, садясь и улыбаясь.

Люк тоже поднимается, поправляет очки и кивает:

— Здравствуйте, Лилиан. Принёс шарф. Она забыла вчера.

— О, Люк, как всегда, спасаешь, — говорит мама с тёплой улыбкой. Она входит в зал, ставит сумку на стул. — Ты видел танец? Она молодец, правда?

— Она потрясающая, — отвечает он, и смотрит на меня мягко улыбаясь.

Мама кивает, довольная, и идёт к зеркалу, поправляя волосы.

— Отлично, что вы проводите время вместе. Эстер сегодня улетела бы на Луну, если бы ты не пришёл.

— Мам! — Я хихикаю, но не возражаю.

Люк смотрит на меня, и его улыбка становится шире.

— Ладно, мне пора. Дома ещё химия ждёт.

— Химия? — Я встаю и подхожу к нему. — А завтра?

— Завтра, — говорит он, — полетим на Луну вместе.

Он машет моей маме, та кивает, и он уходит, оставляя за собой тишину. Я смотрю ему вслед, сжимая шарф в руках. Сердце всё ещё стучит. Бабочки не улетели.

Они просто… остались. Навсегда.

Люк

Эстер 15, Люку 17

День рождения Эстер всегда напоминал ураган, в центре которого горел огонь. Сегодня не было исключением. Она носилась по саду в ярко-жёлтом платье с оборками, которое было слишком пышны для летнего дня, но идеальным для неё. Волосы растрёпаны, на левой щеке — след от сока арбуза, в руках — надувной меч, которым она «сражалась» с Коулом, пока Лира пыталась фотографировать их на старый полароид. Эстер то хохотала, то вдруг резко меняла игру — «Теперь мы агенты!», «Нет, пираты!», «Нет, космонавты!» — и все, даже Лира, успевали за ней только потому, что давно знали: за этим хаосом — не беспорядок, а язык. Яркий, живой, единственный.

Она останавливалась у каждого — на три секунды, на пять, на десять. Потом — снова в движение. Но когда подходила ко мне, всё менялось. Словно время замедлялось.

Она садилась рядом, клала голову на моё плечо, и в её глазах появлялось то, чего не было ни с кем другим: покой. Внимание. Присутствие.

Я единственный, кто видел, как её внутренний вихрь затихает — не потому что он исчезает, а потому что она доверяет мне держать его.

Когда настал момент подарков, она подбежала ко мне, прыгая на месте.

— Твой! Твой! Твой!

Я улыбнулся, достал коробочку. Маленькую, чёрную, завёрнутую в простую белую бумагу без лент, без гламура. Эстер любит суть, а не обёртку. Она разорвала бумагу за секунду и открыла крышку.

Замерла.

Внутри лежал кулон в форме языка пламени. Из розового золота, с тонкой гравировкой по краю. Она осторожно вынула его, перевернула и ахнула.

Во внутренней части — миниатюрная фотография. Нас двоих, прошлым летом. Она смеётся, а я смотрю на неё. На обороте — надпись: «Мой огонёк».

— Люк… — прошептала она, и в глазах заблестели слёзы.

— Ты каждый день напоминаешь мне, что такое свет, — сказал я тихо.

Она бросилась мне на шею, так крепко, что я чуть не упал с шезлонга.

— Я на седьмом небе! На десятом! На миллионном!

В этот момент её позвал отец — что-то про торт и свечи. Она отпустила меня, но не сразу. Посмотрела прямо в глаза, как умеет только она, будто видит всё, что я прячу даже от самого себя.

— Спасибо, — сказала она серьёзно. — Это самое… самое…

— Самое что?

— Самое моё, никому не отдам, — улыбнулась она и помчалась к дому, оставляя за собой след смеха и летнего ветра.

Я смотрел ей вслед, пока рядом не остановился Коул. Он стоял с бокалом лимонада, расслабленный, уверенный. Но в глазах его появилось что-то новое.

— Она очень красивая, — сказал он, не отводя взгляда от Эстер, которая теперь пыталась задуть все свечи на трёхъярусном торте.

Я не ответил. Только чуть напрягся. Он усмехнулся.

— Не волнуйся. Я подожду. Когда ей стукнёт хотя бы шестнадцать, думаю, приглашу её на свидание.

Я посмотрел на него. Они были бы красивой парой. Тёмные волосы Эстер, её голубые глаза, и его каштановые с красивыми шоколадными. Коул занимался спортом, поэтому был подтянутым, не то, что я, ботаник в очках, не знающий даже, что такое женское внимание.

Но это и бесило, что они были бы идеальной парой.

— Все возможности открыты, — сказал я.

Но внутри всё сжалось. Коул сделал паузу. Потом, почти шёпотом:

— Даже учитывая, что вы кузены… слишком очевидно, какие у тебя к ней чувства, Люк.

Я не отвёл глаз.

— Я люблю Эстер, — ответил я чётко, без дрожи, без лжи. — Она мой лучший друг. И этого не изменить.

Он кивнул, будто принял это за ответ. Но я знал: он видел то, что я старался скрыть.

Потому что в моих глазах — не дружба. Там — другая любовь. Та, что не просит разрешения. Та, что молчит, но не исчезает. Та, что вспыхнула во мне давно, но всё укрепляется и укрепляется, заставляя меня чувствовать себя дерьмом.

А в саду Эстер смеялась, держа в руках кулон, и не знала, что в этот момент я готов отдать всё, лишь бы защитить её от мира… и от себя.

Примечание от автора: По сюжету Мать Эстер и Отец Люка — брат и сестра, причём родные, но, для тех, кто не читал книги про их родителей. Люк — не родной сын. Так что БРАТА И СЕСТРЫ ТУТ НЕТ. Просто им никто не говорит, что Люк приёмный, всё старшее поколение знает, а младшее нет.

Люк

18 лет

Стискиваю зубы, рассматривая своё отражение в зеркале. Ни у кого в семье нет проблем со зрением, кроме меня, и это дико бесит, потому что очки мне не идут. Глаза сразу становятся невообразимо большими.

Хотелось бы мне избавиться от этого, но как бы родители не предлагали сделать операцию, я отказываюсь, хотя сам не понимаю почему. Но где-то на задворках сознания мелькает "Ты самый красивый парень тут, правда, правда".

Вот она и правда-правда, разрывающая на куски. Правда-правда, от которой, я не могу избавиться. Правда-правда, которая разрушает, корёжит, коробит, сжимает все мои внутренности, да так сильно, что часто хочу блевать от своей...любви.

Сжимаю кофту в руках, снова толстовка, скрывающая живот. Ебанный насрать, да почему. Да потому что я ботаник, который учит всё, кроме системы, направленной на похудение. Мне было похрену, прямо похрену, но сейчас, наблюдая, как все вырастают, влюбляются и заводят отношения, я понимаю, что проебался. Да и не хотелось мне отношений, у меня ведь...лучшая подружка есть. Моя гребанная сестра, блять. Просто...нет слов. Я влюбился в девушку, в единственную девушку, с которой не суждено мне даже ни разу поцеловаться. Я даже думать о таком не могу, ощущая себя просто последней тварью. Последней неправильной тварью.

Да и Эстер...она ведь такая маленькая ещё, ей всего пятнадцать, она только и делает, что играется, да живёт. В отличии от меня, которого уже просто выворачивает.

— Люк, милый, держи, — мама входит в мою комнату со стуком, но не ждёт, что я её приглашу.

— А если бы я был голый, ма? — забираю из её рук письмо, быстро его открывая.

— Я видела тебя голым, правда тогда тебе был годик, но всё же, хотя погоди, я ещё помню в пять лет был момент, — я смеюсь, когда начинает смеяться она.

Ариана Голден — потрясающая женщина, которая заправляет смехом в нашей семье. Ни я, ни папа, нуууу, мы угрюмые, слишком серьёзные, и, как часто выражается мама, до безобразия бесим её своими покер фейсами. А Хизер — моя сестра, что-то среднее. Она может посмеяться, а может в момент стать серьёзной, если того требует ситуация.

— Это письмо по поводу поступления?

Сердце сжимается, да, блин, да. Но я...

— Я скорее всего не поеду туда.

Лоб мамы чуть-чуть морщится, показывая одну большую и длинную морщинку, а затем она моргает, словно испаряется всё её замешательство. Мама снова улыбается, заправляя себе прядь волос за ухо.

— Если ты так хочешь, то ладно. Тут есть великолепный университет, который был открыт твоим папой.

— Я знаю, скорее всего тут и останусь, тут вся моя жизнь.

Маменькин сыночек.

— Ты хотя бы посмотри, приняли ли тебя.

Точно. Улыбаясь, открываю конверт.

Вы зачислены...бла бла бла.

Приняли.

— Да, мам, конечно, приняли.

Швейцария, очень крутое место, в которое я хотел попасть, кажется, с десяти лет? Там есть стипендия, есть крутые перспективы и нет...Эстер.

— Ну не удивлена, ни капли, поздравляю.

--

Этим же днём, я направился на поле, чтобы поболеть за Коула, у которого сегодня игра. Он был на год младше меня. Я заканчивал в этом году, он в следующем, а Эстер через два.

Эстер была огоньком, который разгорался даже без кислорода. А может...она была такой только для меня. Жизнерадостной, счастливой, моей.

Если бы не то, что с Коулом мы дружим с детства, сомневаюсь, что стали бы дружить сейчас. С Эстер он бы стал дружить, да, но со мной...вряд ли. Миры совершенно разные.

— Брооооо, — Коул бежит ко мне, постукивая по моему плечу. Ростом он был где-то метр восемьдесят, я же метр девяносто. Если бы ещё тело как у него, может быть...не может. Вот я животное. — Ты пришёл, наконец-то, а то эти весь мозг мне сожрали, — Он зачем-то тычет в сторону поля, где собралась вся его команда.

— Слушай, я пойду сяду, пока вы разминаетесь, я...

— Слушай, я хотел вот что спросить, — он полностью игнорирует то, что я говорю, переводя на меня такой взгляд... Кажется, что мир плывёт сейчас перед его глазами, он еле фокусируется на мне. Он пьян? Под травкой? Что происходит? — Эстер придёт?

— Серьёзно?

Меня бесит, что он положил на неё глаз. Раздражает просто до скрежета в зубах, но успокаивает то, что Эстер к нему равнодушна. Она вообще никого не замечает вокруг.

— Да, а что? Хотелось бы сегодня выиграть ради неё.

Он облизывает губы, смотря по сторонам, его руки слишком сильно дёргаются.

— Ты бухой что ли, не пойму?

— Да, блять, нет. Не бухой. Просто...

В этот момент я слышу радостный крик, и сразу же понимаю, что к нам бежит цунами в красивой голубой юбке.

В моём блоге на литнет проходит розыгрыш промокода на книгу, участвуйте) А в телеграм канале много разных крутых видео к книгам...а к этой есть даже небольшой спойлер)

Эстер

Я бежала изо всех сил, пытаясь чуть-чуть замедлиться прежде, чем прыгнула в объятия лучшего друга.

Тренировка закончилась, мама была мною довольна, а я рада, что стало получаться лучше. Моё заболевание не даёт мне правильно настроиться, ведь мне хочется всего и сразу, постоянно отвлекаюсь, забывая, что делать. Я привыкла с этим жить, многие окружающие привыкли к этому точно так же, а кто-то, конечно, бесится.

Например, Стейси Пауэло…

— Эй, фригидная, может перестанешь туда-сюда маячить, голова от тебя трещит уже.

Знаю, что её бесит многое во мне, и, по большей части это не СДВГ, а моя лёгкость, которой у неё нет. Она была слишком медлительной, очень задумчивой, каждое движение, которое она делала было не от сердца, а от мозга. И из-за этого конкретно тормозила, не попадала в такт.

— Так закрой глаза.

Отвечаю, прикусывая губу. Меня не учили грубить, мама всегда говорила, что можно попробовать решить вопрос иначе, а если не получится, то… цитата от папы «Бей по яйцам». Но у неё не было яиц, поэтому…

— Я серьёзно, чудила. Сядь уже.

Вздыхаю, не обращая внимание на неё. Она влюблена в Коула, и, поэтому часто меня обзывает, я же с ним дружу. Но кто мешает попробовать ей подружиться с ним? Никто. Но почему-то она решила, что я отличная мишень.

— Может отвалишь уже от неё, а? Тупорылая ты курица, — Элиза делает выпад, чтобы напугать Стейси, та дёргается и валится на пол.

Все смеются.

Я нет.

Мне неловко, очень неловко, что всё это произошло из-за меня, но как только хочу дёрнуться, чтобы помочь ей встать, как Элиза поднимает на меня глаза. Мы не дружим, более того, никогда не общались. Но она почему-то всегда ко мне добра, никогда не игнорирует и очень часто помогает. Просто так.

Я молча ей киваю, как будто спасибо говорю, но всё же вслух ничего не произношу.

Разворачиваюсь и убегаю, подальше от этого места.

— Я думал ты задержишься немного, — оглядываюсь по сторонам, перебирая пальцами край своей футболки.

Коул раскрывает руки, и, зажмуриваясь, я делаю шаг. Он обнимает меня, как делает всегда при встрече. Я дышу, просто дышу, и считаю до пяти, чтобы после мягко отстраниться. Не могу стоять с открытыми глазами, когда кто-то касается меня. Не могу.

— Рад тебя видеть, котёнок.

Это его котёнок… Начинаю дрожать, потому что мне приятно и неприятно одновременно.

Киваю, снова поворачиваясь к Люку. Моя безопасная гавань.

— Письмо пришло?

Знаю, что должно было сегодня, но он качает головой, и… он мне врёт. Почему он мне врёт?

Я открываю, закрываю рот, перешагивая с правой ноги на левую, не могу устоять на месте, хочется… Это из-за посторонних ушей? Он молчит, потому что тут Коул? Просто киваю, надеясь, что завтра он мне всё расскажет, ну а может сегодня вечером.

Улыбаюсь ему так же, как он улыбается мне, и, взяв за руку тяну на поле, по пути хватая за руку и Коула.

— Ко, ты должен выиграть сегодня, понял?

— Понял, котёнок, победа ради тебя.

Снова дрожу. Бесит, как же бесит, аж до слёз. Сдерживаюсь, как же сдерживаюсь, но молчу.

— Ладно, попёр, давайте, занимайте места, нас ждёт лютый…, - молча кивает мне, потом Люку, не договаривая.

Что что, а при мне он сдерживается. Хотя знаю, что матерится, хуже лютого…

— Пошли сядем вот туда.

Выбираем самые лучшие места. Я не выдерживаю.

— Что с письмом, ты же врёшь мне, я сразу узнаю это.

Люк усмехается, поправляя волосы, очки снимает. Его глаза устремляются на поле, но я знаю, что он ничего не видит.

— Меня приняли, но я пока не знаю, поеду ли.

— Я приеду к тебе, сразу же, буду ездить каждые выходные, будем скайпиться, будем постоянно общаться. Люк, это твоя мечта, ты должен.

— Должен, да.

Мы молчим, больше не разговаривая, пока стадион заполняется людьми. А во мне растёт непонимание...хочу ли я, чтобы он уезжал. Да, это его мечта. И нет, ведь тогда я останусь одна. А с ним мне легко, он...защищает что-то внутри меня, кажется, словно без него я умру.

Поэтому молча прикусываю губу, давая ему решить самому, ведь знаю, если я скажу "Не уезжай" Люк не уедет.

Эстер

— Тут можно сесть?

Стейси опускается рядом плавно, почти театрально, и сразу поворачивается ко мне всем телом. Подбородок упирается в ладонь, взгляд ощущается прилипчивым, как липкая лента. Я чувствую его на коже: не просто внимание, а ощупывание. Ощупывание, от которого чешется между лопаток.

Я глубоко вдыхаю и начинаю заламывать пальцы. Сначала указательный, потом средний, потом снова. Это помогает хоть немного удержать мысли от разбегания.

— Что он в тебе нашёл?

Боже. Шестнадцать лет — и весь мир сводится к одному вопросу: «Парень». Не «что я чувствую», не «что я умею», не «как я существую». А он. Всегда он.

Я не отвечаю. Вместо этого начинаю дёргать ногой слишком быстро, ритмично, будто пытаюсь сбросить что-то невидимое с подошвы.

— Да, ты красивая, — продолжает Стейси, будто я её попросила дать оценку. — Страшилой не назовёшь. Фигура — норм. А дальше? Ты же фригидная. Всё время подпрыгиваешь, как перегретая пружина. Говоришь так, что не успеваешь за тобой уследить. Делаешь десять дел сразу и ни одно не доводишь до конца. Даже несмотря на то, что у тебя идут месячные, ты всё ещё играешь в Барби и строишь замки из песка. Это его заводит? Твоё вечное детство?

Я резко заправляю волосы за ухо, сжимая карандаш так, что дерево хрустит под пальцами. Почему я слушаю это? Почему не ухожу? Потому что уйти означит показать, что она попала в цель. А я не хочу быть мишенью.

— Да ты вообще от всего пугаешься! — смеётся она, и в этом смехе — яд.

Слёзы появляются сами. Не громкие, не драматичные, а тихие, они просто скатываются, будто тело решило, что мне не хватает влаги для всего этого напряжения. Нос щиплет, горло сжимает так, что дышать больно. Я не понимаю, почему мне так больно от её слов. Мне всегда было больно от таких слов. Но сейчас это ощущение особенно давит. Потому что в этих словах есть доля правды. А правда режет хуже лжи.

Сердце колотится, руки дрожат. Я вскакиваю, хватаю тетрадь, ручки, рюкзак — всё, что попадается. Надо уйти. Прямо сейчас.

Но Стейси хватает меня за запястье. Не больно, но жёстко.

— Отпусти меня!

Голос срывается в плач. Карандаши падают на пол один за другим, будто бегут от меня. Паника вспыхивает мгновенно, как спичка в бензине: жар, дым, невозможность вдохнуть. Всё тело напрягается. Я не просто хочу уйти, я должна. Сейчас. Сию секунду.

Вырываюсь. Резко. По-зверски. Она смеётся. Смеётся ещё громче. Смеётся, будто я — лучшее развлечение на весь день.

В голове больше нет мыслей, только стук. Сердце уже не в груди. Оно забилось прямо в висках, в горле, в пальцах ног. Оно хочет вырваться наружу, потому что здесь ему слишком тесно.

— Отпусти!

И вдруг — рывок. Воздух сжимается. Стейси отлетает. Может, мне только кажется, но на мгновение она висит в воздухе, будто её сдуло ветром, которого нет. Потом тишина. Не просто тишина. Вакуум. Как будто весь класс перестал дышать.

Кто-то обнимает меня. Запах чувствую сразу. Свежий хлопок, лёгкий аромат мыла, и что-то ещё… тёплое, знакомое, как дом. От него страх не убегает, а растворяется.

— Эстер.

Люк. Только он может сказать моё имя так будто это заклинание. Его ладонь скользит по волосам, мягко, уверенно, как всегда, когда я теряю контроль. Когда мир становится слишком громким, слишком резким, слишком настоящим.

— Огонёк, посмотри на меня.

Я не хочу. Но подчиняюсь. Отдираю лицо от его рубашки и поднимаю глаза. Его зелёные глаза, в них не просто цвет, а свет. Глубокий, живой, почти магический. Я смотрю, снова и снова, как будто пересчитываю каждую чёрточку, каждый отблеск. И постепенно сердце возвращается. Не сразу. Но достаточно, чтобы дышать стало легче.

— Люк…

Мы смотрим друг на друга. Дышим в унисон, хотя ни один из нас не шевелится. Время вокруг будто замедляется. И в этом молчании, я чувствую, что-то зарождается. Что-то тёплое и тяжёлое в районе солнечного сплетения. Я ещё не понимаю, что это. Но оно говорит. Говорит так настойчиво, что хочется закрыть глаза и просто слушать.

— Котёнок.

Голос сбоку резкий, но не тревожный. Коул врывается в класс, останавливается в паре шагов. Он не пытается вытащить меня из объятий Люка. Не требует объяснений. Ему нужен только мой взгляд. Один кивок и он всё понимает.

Он выдыхает, будто сам не дышал всё это время.

— Эту блондинку… бл… — Он осекается, но ловит мою слабую улыбку и отвечает чуть смягчённой, чуть виноватой своей. — …я уже миллион раз просил отстать.

— Всё нормально, — шепчу я, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Уже всё хорошо.

Ещё раз прижимаюсь к Люку — на секунду, на мгновение, на последний вдох. Потом отстраняюсь. С сожалением, тонким, как паутинка. Хочется не отпускать.

Но отпускаю.

Люку 18, Эстер 16

Люк

— Смотри, одну ногу сюда, другую сюда.

Люк смотрит на меня слишком серьёзно, как и всегда. Но… Только сегодня, кажется, ещё больше. Очки слегка сползают по переносице, и он машинально поправляет их. Ноздри чуть раздуваются. Взгляд — не раздражённый, не строгий… а потерянный, он словно не со мной. Я не понимаю почему. Что я сделала не так? Это из-за меня?

— Я кажусь тебе глупой?

Он на миг отключается, моргает несколько раз подряд, будто возвращается из другого мира. Потом переводит на меня глаза и вздёргивает брови. Такой знакомый жест. Такой… родной.

И в этот момент мне снова кажется, что он самый красивый человек на свете. И, как всегда, я говорю первое, что приходит в голову, даже не успев подумать:

— Я говорила тебе, да, что ты красивый?

Его губы сжимаются словно хочет сдержать улыбку. Но не выходит. Уголки рта всё равно приподнимаются, и на щеках проступают ямочки — те самые, что я обожаю. Морщинки у глаз собираются в тёплые лучики, и он издаёт тихий, почти смущённый смешок.

— Огонёк, ты говоришь мне это почти каждый день.

Пауза. Он смотрит на меня, и в его глазах не насмешка, а что-то тёплое, почти болезненное.

— И нет. Ты не кажешься мне глупой. Просто… учиться водить мотоцикл — дело непростое. А если об этом узнает Сакс…

Он проводит пальцем по горлу медленно, театрально, а потом изображает в воздухе, как его вешают на верёвке.

Я почти смеюсь. Почти. Потому что знаю: папа не стал бы вешать. Он другой. У него в ящике стола не верёвка, а пистолет. Но естественно, я об этом не знаю, как же ещё.

Но это не важно. Для меня он просто папа. Добрый, заботливый. Тот, кто читает мне на ночь, даже когда я уже вроде как выросла. Остальное — не моё дело.

— Он сам умеет! — возражаю я. — С чего ты решил, что запретит? Да и мама водит. Что в этом такого? У нас в семье, если не заметил, только Эдриан и твоя мама этого не любят.

Люк усмехается. Кивает. Но слишком быстро. Так, как обычно киваю я, когда нервничаю.

— Что случилось? — спрашиваю.

— Ничего.

Слишком резко, быстро, дёргано. Он отводит взгляд к нашему домику на дереве. Туда, где мы прятались от грозы, делились секретами, рисовали мелом на досках мечты, которые никогда не сбудутся. Я тоже смотрю туда. Потом на него. Потом снова туда. Что он ищет? Что ждёт?

Люк молчит.

Я слезаю с мотоцикла, ставлю подножку и тянусь к бутылке с водой. И в тот же миг Люк делает резкий шаг вперёд.

— Я подам.

Наши пальцы соприкасаются, как тысячу раз до этого. Но сейчас…

Сейчас всё дрогнуло. Время, воздух, земля под ногами — всё замерло. Мы застываем. Смотрим друг на друга. И я не могу дышать.

Как будто застываю в пространстве и времени, а тело поддается этому напору, оно слушается не меня… а чувств, которые я испытываю…

— Почему мне так некомфортно сейчас? — вырывается у меня.

Снова раньше, чем подумала.

Люк не отводит глаз. И в этот миг слышно гром. Молния разрезает небо. Дождь обрушивается, будто небеса не выдержали напряжения.

— А тебе некомфортно? — шепчу я.

Он смотрит на меня томно, глубоко, с приоткрытыми губами. Я поднимаюсь на цыпочки и снимаю с него очки. Они мокрые. Хочу вытереть их, как обычно, но спотыкаюсь, сделав лишь шаг.

Люк ловит меня. Притягивает к себе. Я утыкаюсь в его грудь. И чувствую, что его сердце бьётся так, будто хочет вырваться.

Ба-бах. Ба-бах. Ба-бах.

— Тебе плохо? — шепчу я.

Он тяжело дышит. Носом утыкается в мои волосы. Я маленькая. Ему до подбородка.

Я вдыхаю и узнаю его запах. Свежий и тёплый. Как будто солнце и дождь слились в одно.

Почему мне так нравится?

Надо попросить маму купить такой же кондиционер, как у Арианы. Тогда мы будем пахнуть одинаково. Всегда.

Полсекунды и его руки мягко ложатся мне на спину. Одна скользит по волосам. Нежно и осторожно. Как будто я хрустальное стекло.

— Почему, скажи мне… а?

— Что почему? — шепчу я, не понимая. Не решаясь шевельнуться.

Дождь льёт сильнее. Но мне не холодно. Мне… хорошо. Так хорошо, что хочется плакать.

— Люк, я не понимаю. Тебе плохо? Сердце так стучит… голос хрипит… Ты заболел? У тебя температура?

Он смеётся. Тот самый смех — мой, родной, домашний.

— Ты смеёшься надо мной? — обижаюсь я.

— Смеюсь, огонёк.

Голос становится тише, доходит почти до шёпота.

— Уж лучше просто смеяться, Эстер… чем…

Я замираю.

Чем что?

Новый удар грома. И в этот миг он отстраняется. Берёт меня за подбородок. Медленно. Уверенно. Подносит своё лицо к моему.

И я перестаю дышать.

Потому что в его глазах не смех. Там — страх.

И желание.

Его пальцы дрожат от холода.

Я ощущаю его пульс, дождь, его взгляд, в котором читается борьба — между тем, что правильно… и тем, что нужное лично ему.

— …Чем сойти с ума, — заканчивает он тихо, почти шепотом, но гром в этот миг будто уходит на задний план, уступая место моему собственному сердцу, которое колотится уже даже в висках.

Его пальцы на моём подбородке тёплые, несмотря на дождь. Капли скользят по его скулам, по ресницам, по губам.

Это безумие.

Он — Люк. Мой Люк. Тот, кто учил читать, кто подхватывал меня, когда падала с велосипеда, кто знал, как успокоить, когда паника била, как молот, кто поддерживал меня и играл со мной во все игры.

Его губы приближаются.

Не торопясь.

Давая время отстраниться. Но я не двигаюсь, не могу.

— Эстер… — шепчет он, и в этом имени — мольба, предупреждение.

Он боится… не меня, а себя боится в это мгновение. А я просто не понимаю, что происходит, что он…

Я поднимаюсь на цыпочки, совсем чуть-чуть, прижимаясь своим лбом к его. Чтобы успокоится… чтобы понять.

И в этот момент гром гремит снова, а его губы соприкасаются с моими.

Люк

Я целую её.

Боже… что я творю?

Но остановиться не могу. Не могу даже пошевелиться, будто весь зажат в этом мгновении, как насекомое в янтаре. Когда мои губы касаются её губ, мир вспыхивает. Не метафора, а правда вспыхивает. Точно так же, как та новогодняя ёлка пять лет назад, которую братья Эстер подожгли, играя с фейерверками. Огненный шар, треск хвои, крики, паника… и потом — пепел.

А сейчас пепел внутри меня. Потому что это не просто поцелуй. Это приговор.

Я сжимаю её хрупкие плечи — слишком хрупкие, слишком детские, слишком…. Мои пальцы помнят каждый сантиметр её тела: как она цеплялась за меня, когда падала с велосипеда, как плакала, прижавшись лбом к моей груди, как смеялась, заплетая мне в волосы цветы. И теперь я… я целую её.

— Нет. Нет, нет, нет, нет.

Отстраняюсь резко, будто обжёгся. На глаза сразу попадает её ошарашенный взгляд. Она молчит. Только глотает — раз, два, три. Потом медленно поднимает руку.

Вот и всё. Дружбе конец. Сейчас даст пощёчину. Я зажмуриваюсь, готовясь к удару.

Но вместо удара ощущаю как ладошка хлопает меня по лбу. Резко и неожиданно… Ещё одно подтверждение, что Эстер слишком… Эстер.

— Ты заболел? — голос дрожит. — Ты весь горишь… Боже… боже…

Она хватает край моей футболки, пытается стянуть её с меня, как будто жар можно снять, как мокрую одежду. Я ловлю её руку. Холодную. Дрожащую.

— Эстер…

Она качает головой. Быстро. Отчаянно. По щекам уже катятся слёзы, и, зная свою девочку, понимаю, как сильно плачет в этот момент её сердце.

Она такая маленькая. Такая… девочка.

Господи, какой же я идиот. Она — мой друг. Мой свет. Мой огонёк. Она ведь даже не поняла, что я сделал. Может, и поняла… но не так, как есть на самом деле. А я? Я всё разрушил. Своими руками. Своими чёртовыми губами.

— Люк, ты… ты…

— Да, — перебиваю, голос срывается. — Наверное, ты права. Я болен.

И эту болезнь не вылечить. Не скрыть. Ни слоем тонального крема, ни улыбкой, ни шуткой. Эти красные пятна на теле от сегодняшнего дня — они как клеймо. Как приговор.

Я всегда буду ей другом.

Всегда.

Потому что я её брат. Брат, чёрт возьми!

Хочу закричать. Хочу ударить стену. Но сдерживаюсь. Эстер этого не заслужила. Не заслужила ни гнева, ни страха, ни этого… этого гниющего чувства, которое я в ней посеял.

Отпускаю её руку. Улыбаюсь слишком натянуто, фальшиво, но она этого не замечает. А может замечает, но молчит.

— Пойду просушусь дома, ладно?

Она кивает. Ещё раз. Ещё. Сжимает руки в кулаки, разжимает, прячет за спину, снова вытаскивает. Нервничает. Путается в себе. Не знает, как быть.

Я смотрю на неё в последний раз.

Потому что выбор уже сделан.

Я переступил черту. Попробовал запретный плод — тот, что манил меня годами. Не удержался. Не смог. Пубертат? Взросление? Нет. Это было нечто другое. Что-то гораздо более тёмное и тёплое. И теперь я знаю: не сейчас — так потом. Не потом — так сейчас. Было неизбежно.

Я сломан. Я — зверь, который осмелился коснуться самого святого.

— Люк… я…

— Нет.

Я уже бегу. Мокрая одежда хлопает по телу, как цепи.

Забегаю в дом, не снимая кроссовок, врываюсь на кухню. Мама стоит у плиты, помешивает что-то в кастрюле чувствую запах корицы, мёда, видимо глинтвейн готовит. Папа обнимает её сзади, шепчет что-то на ухо. Она смеётся — мягко, заливисто, по-настоящему. Они смотрят друг на друга так, как можно смотреть только на любимого человека.

А мне этого не дано.

Не с ней. Не с Эстер.

— Я уезжаю.

Да, учёба. Да, остался один экзамен. Но это не важно. Я сдам его дистанционно. Всё, что важно это исчезнуть. Пока она ещё не поняла, что я — монстр.

Мама оборачивается первой. Её глаза расширяются. Ариана Голден прикрывает рот ладонью, подходит ближе. Отец хмурится, но молчит.

— Сынок… ты весь мокрый. Что случилось?

Всё, мам. Я не выдержал. Я целовал её. Я разрушил всё.

— Я уезжаю в Швейцарию. Учиться.

Голос ровный и холодный. Как у отца. Чётко. По делу. Без эмоций. Но папа на этот раз не учит. Он просто подходит к маме и встаёт рядом. Оба смотрят на меня.

— Ты не закончил учёбу. Почему такое решение? Неделю назад ты отказался от приглашения.

Я не отвечаю. Потому что, если скажу — они поймут. Поймут, какое чудовище вырастили под видом сына.

— Мам, пап… пожалуйста. Просто примите это. Когда я решусь рассказать — расскажу. Вы же знаете.

Мама плачет. Тихо, без истерики. Я обнимаю её, и поверх её плеча умоляющим взглядом смотрю на отца. Он кивает.

— Я отвезу тебя в аэропорт. Сейчас организую джет. Собирай вещи.

Я благодарно киваю, позволяя маме уткнуться в моё плечо.

— Люк… что-то серьёзное случилось?

— Мам, я очень тебя люблю.

Из коридора раздаётся лёгкий шорох. Хизер, моя младшая сестра, стоит в дверном проёме. Её глаза огромны. Губы приоткрыты в беззвучном вопросе. Я чуть приподнимаю руку. Она бросается ко мне. Обнимаю её крепко. Пахнет детским шампунем и ванилью.

— Я вас обеих люблю. Вы — моя семья. Но сейчас… хочу попробовать сделать то, что могу.

И ухожу, оставляя за спиной всё, что у меня было.

Включая её.

Включая нас.

Эстер

— Я не могу без него… — шепчу я, и голос уже не мой. — Я не умею…

Тело трясёт. Я задыхаюсь. Слёзы не кончаются. Я сворачиваюсь в комок, плачу без звука, потому что внутри уже нет сил даже на крик. Дыхание — рваное, поверхностное. Я задыхаюсь. Глаза застилает тьма по краям. Голова гудит. В ушах — только собственный пульс и этот ужасный, бесконечный вопрос: почему?

Я не чувствую, как вбегает мама. Не сразу. Но когда её руки обхватывают меня, такие тёплые, знакомые, настоящие, я вцепляюсь в неё, как в последнее, что ещё держит меня на земле.

— Дыши, моя девочка… — шепчет мама.

— Он не попрощался, мам… — шепчу я, задыхаясь. — Он даже… не сказал…

Она смотрит на Ариану. Голос тихий, но ледяной:

— Позвони Саксу. Пусть приезжает. Сейчас.

Я не сопротивляюсь.

Не кричу больше.

Просто лежу, дрожа, задыхаясь, плача в тишине, потому что самое громкое уже случилось: Он ушёл, и даже не обернулся.

Сакс (отец Эстер из книги "Самая тёмная ночь)

Врываюсь в дом Хейга и Арианы, ноги сами несут, сердце колотится где-то в горле. Сразу вижу: Лилиан на полу. Рядом с ней Эстер. Свёрнутая, дрожащая, как сломанная ветка.

— Что произошло?

Ариана по телефону ничего внятного не сказала. Думаю, именно поэтому звонила она, потому что я не буду кричать на неё. А вот на Хейга стал бы.

— Пааааап…

Эстер тянется ко мне, голос — жалобный, ломкий, как стекло под напряжением. Я опускаюсь на колени, потом ложусь рядом, принимаю её в позу эмбриона — маленькую, потерянную, разбитую.

— Доченька, что случилось?

Чувствую, как Лилиан отстраняется, перестаёт гладить Эстер по голове. Я беру это на себя. Мои пальцы медленно проводят по её виску, по мокрым щекам, по растрёпанным прядям. Она дрожит. Всё тело ощущается в напряжении, как струна, готовая лопнуть.

— Он ушёл. Ушёл. Он ушёл…

Три раза, и сказала бы снова, вот только боль в голове затопила её всю. Я знаю, как это, знаю как ей больно. И только один человек может вызвать у неё такой ураган. Люк. Её друг, который давно смотрит на неё абсолютно не так как должен. Что случилось?

Бросаю взгляд на дверной проём. Хейг стоит там, прислонившись к косяку. Его глаза ледяные, полные обвинения. Он смотрит на меня, как будто я виноват в том, что его сын уехал. Хочу подойти. Поговорить. Выяснить. Но сейчас точно не тот момент. Сейчас важнее она. Моя малышка.

Эстер — эмоциональная, ранимая, и с СДВГ, который мы с Лилиан заметили к десяти годам, — она не просто чувствует. Она взрывается от чувств. Она — ангел в хаосе. Моя доченька. И если Люк что-то сделал… если он ушёл, не объяснив, не попрощавшись… То для неё это — смерть. Не метафора. Потеря сердца. Потеря смысла.

Я знал, что эта дружба может плохо кончиться. Дети вырастают. Игры заканчиваются. Но быть готовым к этому? Нет. Не был.

— Он уехал учиться, — тихо говорит Ариана.

И на лице Эстер — мимолётная улыбка, слишком натянутая, даже до ужаса злая.

— Вы правы! Тогда я смогу ему позвонить?

Но Ариана лишь сжимает губы и отводит взгляд к Хейгу. Эстер даже не поворачивается в их сторону, смотрит мне в глаза...в которых я вижу то, что не видит никто. Эстер знает ответ, понимает, что больше не сможет связаться с Люком. Больше нет...Но... Почему нет? Что произошло?

— Милая, что случилось? — спрашиваю я мягко.

— Ничего, — шепчет она, но слишком быстро, ясно, что не договаривает, не готова сейчас. Я не буду настаивать. Не мне, так пусть хоть кому-то когда-то расскажет. — Он просто уехал. Пап…

Глаза снова наполняются слезами. Я прижимаю её к груди, обнимаю крепко, чтобы она чувствовала: я здесь. Я не уйду.

И тогда она говорит то, от чего у меня сжимается сердце:

— Отведи меня к психиатру или психологу… Я больше не хочу быть такой, пап, — голос тихий. Но в нём явная решимость и боль. И первая искра желания спастись.

Я целую её в макушку.

— Почему ты думаешь, что ты какая-то не такая?

— Я хочу защищать себя, а не ломаться, пап...Пожалуйста. Ни один Люк в будущем не должен сделать мне больно. Я должна научиться жить со своими эмоциями, уметь ими дышать, а не тонуть в них.

— Мы найдём того, кто поможет тебе дышать.

Я поняла, что раз никто не пишет, то книгу никто не читает. Обидно... Но ладно, видимо пишу для себя.

Эстер

Лежу в кровати с закрытыми глазами и ничего не чувствую. Слёзы больше не катятся из глаз, тело больше не дрожит, даже дыхание пришло в норму. К счастью, всё это произошло только через неделю. Ах, нет, подождите, к сожалению. Потому что наступило это не с облегчением, а как будто внутри меня кто-то потянул за шнур и свет погас.

За это время я мало вставала, мало ела и мало говорила. Его уход ударил по мне сильнее, чем я могла бы представить.

И более того, я до сих пор не понимала почему… Да, он меня поцеловал и да, не стоило этого делать, но ведь всё можно решить, поговорить, узнать. Я — в свои шестнадцать это понимаю, а он в свои почти девятнадцать нет? Я не понимаю, чем заслужила такое от него. Я всегда, всегда была ему преданным другом.

— Эстер, — голос братьев хором разносится по моей комнате, и, приоткрывая глаза, я сажусь, всматриваясь в силуэты у двери.

Вперед выходит Зайден, как всегда самый главный из этой банды. Зейден стоит чуть дальше, но также пристально наблюдает за всем, как и Зайден. Мне иногда кажется, что всем управляет Зей. Просто молча, без слов, решает всё взглядом.

— Мы принесли тебе покушать.

Я улыбаюсь, когда самые младшие ставят передо мной суп. Чувствую запах вкусного куриного супчика, который делает мама.

— А ещё принесли тебе парня. Папа сказал, чтобы вы дверь не закрывали.

Я морщусь и от удивления вскакиваю с кровати. ЛЮК!?!?

Коул заходит в комнату, маша мне, по нему видно, насколько сильно он стеснялся всего происходящего. Но всё равно пришёл. А ещё, в его руках я заметила любимые пирожные.

— Привет, котёнок.

Снова это котёнок, но я не чувствую… ничего сегодня. Наверное, только благодарность, поэтому быстрыми шагами подхожу, утыкаясь в грудь парня. Его руки остаются в воздухе, скорее всего от шока. Я никогда не делала этого первая. Никогда. И до сих пор испытываю небольшие колебания в теле, которые умоляют отстраниться, но я засовываю их куда подальше, сжимая талию парня сильнее.

— Так, — Зайден оттесняет меня, хватая за плечи. — Дверь открыта, если что кричишь. Громко. Поняла? Мы придём и набьём ему морду, не разбираясь абсолютно ни в чём.

— Набивалка выросла? — Коул хлопает его по плечу, улыбаясь, и приоткрывая пакет, где лежат чипсы и газировка. — Берите, пацаны. Я обещаю, что не сделаю ничего, что будет плохо сказываться на состоянии вашей сестры, ладно?

— Мы уже поверили одному, и вон что в итоге вышло, — Зейден выходит вперёд. Молчаливый, угрожающий. Господи, сколько им? Десять?

— Вы мне не верьте, верьте ей.

Я киваю, когда Коул поворачивается в мою сторону. Братья вздыхают, но за своим «предводителем» выходят. Оставляя меня и Коула вдвоём.

Я не знаю, что сказать.

— Ты как?

Он первый нарушает тишину, подходя ближе, опускает пирожные на тумбочку, а мои любимые желатинки на кровать. Затем возвращается ко мне, берёт за руки и всматривается в глаза. Он хорош собой, тут ничего не сказать, но мне это никогда не было интересно. Я не замечала… никого… кроме Люка.

Сжимаю губы, слёзы снова подступают. Предатели.

— Ладно, давай так, ты сейчас заправляешь кровать. Мы ложимся и смотрим крутой фильм, который выберешь. Потому что я люблю ужастики и боевики, как крутые парни, — он зачем-то приподнимает руку показывая свой бицепс. И, о, удивительно, но это вызывает смех.

И я смеюсь.

— Хорошо.

Мы ложимся и действительно смотрим фильм.

— Заберу тебя завтра утром, поедем в школу вместе, хорошо?

Я киваю, голова опускается на его плечо, и я чувствую успокоение. Я правда… его чувствую.

— Хорошо.

Зачем-то добавляю через пять минут.

Коул целует меня в макушку.

С этого дня всё меняется. Та Эстер — что верила в громкие фразы, смеялась без остановки и бегала без оглядки — больше не вернётся.

Теперь — девочка, которая будет учиться дышать сама. Своим воздухом. И не впускать в этот воздух никого, кто сможет его поглотить.

Эстер

Три года спустя

Время движется неумолимо.

Не успеваешь моргнуть, и тебе уже девятнадцать. Кажется, только вчера мы устраивали этот абсурдный вечер в честь моего восемнадцатилетия — с воздушными шарами в форме кинжалов и тортом, украшенным надписью «Совершеннолетие: добро пожаловать в ад».

— Ты пойдёшь сегодня на концерт? — Лира вытирает пальцы влажной салфеткой, потом берёт ватную палочку и начинает возиться с тушью. Размазывает тень под глазами, делая взгляд глубже, затем аккуратно убирает всё лишнее.

Честно? Выглядит так же, как и пять минут назад.

— А надо? — вздыхаю, облокачиваясь на кафельную стену рядом с ней.

Мы в женском туалете университета, так что тут воняет дешёвым парфюмом и кофе из автомата. Обсуждаем вечер. Да, сегодня мой день рождения. Но это не повод сидеть дома с родителями, хотя именно этого мне и хочется.

— Ну да, я же тебе билеты подарила! — говорит она с таким видом, будто это величайший подвиг человечества.

«Подарила» — громкое слово. Группу «Фантомы» я не слышала, не знаю и, честно, не интересуюсь. Но Лира три недели твердила, что купила билеты «ещё в прошлом месяце, нет, в прошлом году, блин, ты не представляешь, как я ждала!»

На самом деле, она подарила их себе. Просто решила, что мне должно понравиться то же, что и ей.

— Лир, ты же понимаешь, что эти билеты — твои. Ты их хочешь. Я — нет.

— Как ты можешь не знать «Фантомов»?! — Она почти кричит, как будто я оскорбила святыню. — Они два года рвут чарты! Просто рвут, Эс!

Я бросаю взгляд на телефон. Ещё пять минут до пары.

Последнее время рядом с Лирой стало… сложно. Она будто перестала замечать, что я не её отражение. Что мне необязательно любить её музыку, её фильмы, её идеи о «крутых» подарках.

— Блин, подруга, — она смягчается, переключаясь на старый режим: «мы с тобой навеки». — Когда тебе было пятнадцать, я молча играла в твои войнушки с солдатиками. Пошли со мной. Что я там одна буду делать? У тебя же с родителями только в девять, а концерт в пять.

Я колеблюсь. Коул писал, что задержится. Дома делать нечего. И, чёрт возьми, я устала спорить.

— Ладно.

— ВИИИИИУ! — Лира визжит и прыгает на меня, обвивая руками шею. Я держу её, как муравей, несущий лист. И смеюсь, несмотря на всё.

— Зайду за тобой в четыре! — говорит она, уже направляясь к выходу. — У нас ВИП! Значит, не с толпой. Ну, послушай заранее хотя бы пару песен, а? Пожалуйста!

Она не ждёт ответа. Убегает, едва успевая на звонок.

Я выхожу в коридор — и почти сталкиваюсь с Элизой. Она в чёрных ботильонах на платформе, в обтягивающих кожаных штанах и, на удивление, в белоснежной рубашке. Выглядит как гость из альтернативной вселенной.

— В двенадцать? — спрашивает она, не здороваясь.

Я киваю и протягиваю свёрток — аккуратный, завёрнутый в чёртежную бумагу.

— А, да. С др.

Улыбаюсь. Хмыкаю. Салютую двумя пальцами и иду по коридору, чувствуя, как день рождения уже начинает тянуть за собой что-то новое.

Как будто сегодня — не конец, а начало.

Эстер

— Думаешь, они нас заметят?

Пожимаю плечами, не отрывая взгляда от сцены. Неоновые вывески мерцают, будто дышат. По краям развешаны старые куклы — с оторванными руками, выцарапанными глазами, в рваных платьях. Выглядит жутковато. Но круто.

Меня не сцена напрягает, а толпа.

Я ненавижу людей. Не в смысле «не люблю вечеринки». Я физически не выношу их давления, шума, хаотичных движений. Это не прихоть. Это СДВГ — когда твой мозг не фильтрует информацию и каждая молекула вокруг кричит одновременно. На концертах я задыхаюсь. Буквально. Как будто горло сжимает невидимая рука.

— Я специально взяла билеты прямо тут, — говорит Лира, тыча пальцем вперёд.

«Прямо тут» — значит, первые ряды у ограждения. За ним — охранники, за ними — сцена. Я просто не смотрю назад. И всё будет нормально. Наверное.

— Ты хоть одну песню послушала? — кричит она, хотя вокруг ещё не так шумно.

Пара человек оборачивается. Я поднимаю средний палец — медленно, с достоинством. Они отворачиваются.

— «Я — не я», «Люди в масках», «Тест на верность», — перечисляю, не моргнув. Конечно, не слушала. Просто прочитала на их сайте. Чтобы Лира отстала.

Толпа густеет. Воздух становится плотнее. Я уже жалею, что согласилась.

И вдруг начинается музыка. Сцена оживает.

Четыре парня выходят в масках — синей, серебряной, алой, чёрной. У каждого из них свой цвет. Ни лиц, ни имён. Только силуэты. Насколько я поняла, они называют друг друга по именам, и все их знают, но настоящие ли они не знает никто.

Один идёт к барабанам. Крутит палочками, выбрасывает их в воздух и ловит — публика визжит. Второй — к клавишам. Спокойный. Внимательный. Он просто настраивает инструмент, будто всё остальное — шум. Третий — к гитаре. Перебирает струны, запускает короткое соло. Девушки в первом ряду уже кричат, как будто видят богов.

Ага, а чего сразу трусики не кинули? — думаю, но не произношу вслух.

А потом понимаю почему.

Четвёртый.

Выходит с бутылкой воды, делает глоток — и пара капель стекает по шее, под майку. Ткань прилипает. Он машинально поправляет её — и на секунду майка задирается. Кубики. Рельеф. Кожа, будто вырезанная из мрамора. Очуметь. Вот этим они берут всех юных девушек к себе в команду?

Толпа ревёт. Я молчу.

Он надевает бас-гитару, подходит к микрофону. Все в масках, чтобы лиц не было.

Интересно, это сделано для интриги, или они просто хотят сохранить анонимность?

— Привет, народ! Зажжём? — рычит он в микрофон.

Голос искажён, резок, бьёт по вискам. Я морщусь. Сосредоточиться невозможно — в голове шум, как в метро в час пик.

Но вдруг…

Первые ноты. Мягкие. Прозрачные. Как дождь на стекле.

Толпа затихает. Даже я перестаю дышать.

Музыка льётся — чистая, мрачная, гипнотическая.

Но никто не поёт.

— Эш, ты чё, слова забыл? — кричит кто-то из группы.

Эш не забыл.

Он медленно опускается на корточки у края сцены. Его маска — чёрная. Я вижу глаза и то лишь мельком. И чувствую: он смотрит на меня.

Потом подносит микрофон к губам. Голос глубокий, настоящий, но тихий и словно изменённый.

— Ребят… я, кажется, влюбился. Охуеть, какая красивая.

Весь зал замер. Лира резко поворачивается ко мне. А я… просто стою. Сжав кулаки. С открытым ртом. С бешеным пульсом в горле.

Эстер

Я стою прямо, всё ещё пытаясь унять водоворот в голове, когда он встаёт. Делает пару жестов, чётких, почти военных, и группа снова запускает музыку.

Я, конечно, не знаю песни. Но на этот раз вслушиваюсь.

Голос Эша льётся в толпу, как ток: — Кем я должен стать, чтобы ты была со мной? В воспоминаниях прошлых пытался найти похожих. Плохих искал, добрых кидал, сердце болело до дрожи... Но что-то хорошее сделал — что твои чувства меня увидели. Я был заброшенным архивным видео в шаге от того, чтобы остаться невидимым... (Ваня Дмитриенко "Цветаева")

Повторяется припев.

Я закрываю глаза. Просто чтобы уйти от толпы. От неона. От жары. И вдруг понимаю: мне нравится.

Голос — грубый, но не жёсткий. Яркий, но не крикливый. Он играет с нотами, как с огнём: то подбрасывает вверх, то прижимает к груди. В нём — боль, гнев, отчаяние... но всё это не разрушает, а лепит. Лепит из боли музу. Из потери — мечту. Из девушки, которая, видимо, когда-то ушла, — божество.

Музыка продолжается. Но слов больше нет. Только инструменты. И эта тишина для меня сейчас тяжелее крика.

Открываю глаза.

Эш снова на корточках у края сцены. Смотрит на меня. И смеётся — тихо, почти про себя, но не в микрофон. Только для меня.

Музыка не останавливается, а просто затихает.

— Кем я должен стать, чтобы ты была со мной? — говорит он. Не поёт. Спрашивает.

Потом — в микрофон, для толпы:

— А имя твоё я хотя бы узнать могу?

А затем — снова обычным голосом, словно снова искажённым, тихо, почти шепотом:

— Ты ведь впервые слышишь наши песни?

Киваю. Машинально поправляю волосы, прилипшие ко лбу. Жара неимоверная. Как в духовке. Как они выдерживают полтора часа в этом аду?

Он спрыгивает со сцены. Подходит ко мне. В руке вижу бутылку воды. Эш протягивает её и ждёт

Вокруг начинаются визги. Девушки тянутся, машут, кричат. Он качает головой.

— Договоримся: эта вода — только для неё. Остальные бутылки, которые вынесу на перерыве — ваши. Обещаю, каждый из нас облизнул их.

Я морщусь.

Фу.

Видимо, произношу это вслух, потому что он снова поворачивается ко мне и настойчиво тянет бутылку.

— Если я её возьму, — спрашиваю, — ты вернёшься на сцену? Перестанешь превращать меня в центр вселенной?

— Тебе не нравится внимание?

Беру воду. Но не пью. Просто держу. Через секунду Лира хватает её из моих рук с восторженным визгом. Я даже не оборачиваюсь.

Эш не отступает.

— Номер телефона дашь. И я больше ни разу не посмотрю в твою сторону за весь концерт. Пойдёт?

— Пойдёт, — киваю, уже открывая рот, чтобы продиктовать номер Лиры.

Но он качает головой. Ухмыляется. Снова смеётся — тихо, будто мы одни в этом зале.

— Телефон давай. Я с твоего себе позвоню. Номер подруги не нужен. Братьев или систёр — тоже. А уж тем более бати.

— Нет.

Никому. Никогда. Мой номер — как паспорт в мир, куда я не пускаю посторонних. Там слишком много личного...слишком много боли, запертой под паролем. И слишком много правды, которая никогда не выйдет на свет.

— Тогда, — говорю, — придётся остаться без него. Либо верить на слово.

Он кивает. Забирается обратно на сцену. Садится в полулотосе посреди всего этого хаоса, как монах в эпицентре взрыва. Берёт микрофон.

Я уже чувствую, что сейчас будет неприятно... Так и происходит.

— Внимание! — голос резкий, но весёлый. — Концерт приостанавливается. Хотите продолжения Отберите у неё телефон. Чтобы я мог написать туда свой номер.

Пауза. Улыбка за маской — я чувствую её.

— Тик-так.

Твою мать. ПОЧЕМУ Я?!?!

Ребят, кто читает, скажите мне, как вам обложка? Я вот всё думаю. Мне вроде нравится, но вижу, что сейчас популярно другое. Поменять?

Толпа замирает. Или это только во мне — внезапный застой крови, ком в горле, головокружение от его слов.

Его слова врезаются в сознание. Отобрать мой телефон? Он сошёл с ума? Сердце колотится, дыхание спотыкается.

Или они там, за кулисами, накурились до потери реальности и теперь думают, что могут делать всё, что вздумается?

— Не смей.

Мой голос вырывается сам, он хриплый, звериный. Я почти не узнаю его. Всё тело напрягается, пальцы сжимаются в кулаки. Впервые за долгое время я говорю с такой яростью. Но он не реагирует. Либо не слышит, либо делает вид, что ему всё равно, — и переводит взгляд на остальных, которые уже начинают двигаться.

Всё вокруг замедляется, как в дурном сне. Меня накрывает. Не просто страх, а настоящая сенсорная лавина. Музыка, свет, запах пота и духов, чужие плечи, тела, дыхание. Всё давит, давит, давит….Я не могу вздохнуть.

— Шучу, — говорит он вдруг, и тон становится другим: глубже, твёрже. — Не трогайте её. Серьёзно. Кто прикоснётся — вылетит отсюда.

Он вздыхает, поворачивается в мою сторону, но смотрит мимо.

— Слушай, — обращается он к Лире, — если скажешь правильный номер её телефона, я дам тебе безлимитный пропуск на все наши выступления в этом году.

Что?

Мой мозг мгновенно переключается на подругу. Паника исчезает. Я ловлю, как Лира тянется к своему телефону. Её номер я знаю наизусть — как и почти все, что мелькает перед глазами лишь раз. Даже номер папиного бухгалтера, мелькнувший в записке на кухонном столе. Но мой номер она не знает.

Нет. Только не это.

Сердце бьётся где-то в горле. Она действительно собирается назвать его?

— Что ты делаешь?

Я хватаю её за запястье и резко выкручиваю руку. Лира вздрагивает — она не видела меня такой. Мне плевать. Она пытается вырваться, но я сжимаю сильнее. Всё замирает, моё внимание фокусируется.

— Мне больно, Эс, — шепчет она, хотя и не шепчет, а кричит… В её глаза вижу испуг.

— Так тебя зовут Эс? — вмешивается он.

— Да, — выдыхаю я, быстрее, чем следует, лишь бы Лира не успела произнести моё полное имя.

— Круто. Я — Эш. Похоже, мы родственные души. Парни, давайте ещё песню. А потом поговорим. Подумай над моими словами, Лира.

Он подмигивает — я чувствую это, хоть и не вижу глаз за маской. Хочется врезать ему. Но страх уже в груди, жжёт, сжимает лёгкие. Чего я боюсь? Он узнает номер — и что? Его всегда можно сменить. Они здесь всего на два дня, так сказала подруга. Уедут. Исчезнут.

Звучит новый трек, быстрый, танцевальный, но я уже не слушаю. Лира молчит, спрятала телефон и даже чуть отодвинулась.

«Забери меня», — пишу Коулу.

«Сижу с малым. Всё так плохо? Приеду через минут двадцать, но с Ноем. Не против?»

Вздыхаю. Забыла, что сегодня его мама на дневной смене. До восьми он с братом.

«Котёнок, всё хорошо?»

Я киваю, будто под ритм музыки, радуясь, что внимание толпы уже ушло.

«Да. Прости. Забери после концерта».

«Понял. Буду».

Еще один вздох. Но кожей чувствую, как Эш смотрит. Прямо на меня. И я не могу заставить себя посмотреть на него в ответ.

Эш

Выхожу на крышу, сдирая с лица проклятую маску. В ней невозможно дышать — ткань липнет к коже, прилипает к губам, давит на виски. Но хоть так: никто не знает, как я выгляжу. Никто не сможет преследовать.

Тёплый вечер. Конец лета. Где-то внизу студенты возвращаются в кампус, а у нас продолжаются каникулы. Я опускаюсь на край бетонной плиты, отодвигаясь подальше от выхода, и слежу, как толпа, вываливающаяся из здания после концерта, визжит и улюлюкает: Макс раздаёт бутылки воды, и они кричат ему «спасибо», будто он святой. Потому что, по их логике, всё, к чему мы прикоснулись, — теперь «облизано нами». Ну, конечно.

Провожу ладонью по влажным вискам, поднимаю взгляд к небу. Они думают, что мы — просто плейбои-отбросы без мозгов и совести. Так решили, потому что мы молчим. Ни одного интервью. Ни одного лица. Только маски, риффы (1) и танцующие тени.

Но правда в другом. Я обожаю учёбу. Джекс — гений, который может собрать двигатель из старого утюга. Ларин играет на фортепиано так, что даже профессора на международных конкурсах встают. И только Макс, возможно, действительно хочет только одного — трахать всех подряд и верить, что наша группа будет вечной.

— Ты чего тут забыл?

Я делаю глоток воды и протягиваю бутылку Джексу. Он плюхается рядом, стягивает алую маску и выдыхает:

— Наконец-то. Я пиздецки стар для таких тусовок. Там внутри вообще нет вентиляции? Я думал, сдохнем. Да ещё ты устроил этот… — он мотает головой, — спектакль с той тёлкой.

Морщусь.

— Девушка, Джекс. Не «та тёлка». Тебя что, к животным тянет?

Он тычет меня в бок и смеётся — громко.

— Бля, ну ты же видел лицо её подружки! Когда та схватила её за руку от страха — будто увидела привидение. Любая бы… тёл… — он приподнимает бровь, усмехаясь, — девушка, кинула тебе трусы с номером. А эта…

— У неё СДВГ, — перебиваю тихо. — Если бы я продолжил, она бы не выдержала, скорее всего началась бы паническая атака. То, как она сжала руку Лире… это был не гнев. Это был якорь, чтобы не утонуть.

Джекс поворачивается ко мне полностью. Его брови сходятся. Он молчит.

— Да, друг. Именно так.

— В смысле?

— Помнишь, я рассказывал, почему я изменился? Почему уехал?

Он кивает, потом медленно щёлкает языком. Его глаза расширяются. Он достаёт сигарету (2), прикрывает ладонью от ветра, чиркает зажигалкой и протягивает мне. Я беру, делаю затяжку. Дым окутывает лицо, смешиваясь с вечерним туманом. Джекс закуривает вторую — для себя.

Воспоминание.

Пот стекает по вискам. Я тяжело дышу, опираясь на колени. Вес уходит.

— Ты как? — спрашивает Джекс, поднимая большой палец. — Или щас рухнешь?

— Очень смешно.

Сплюнул на пол — пот солёный, противный. Откинулся на спину, глядя в небо.

— Расскажешь, что случилось? — Почему ты думаешь, что что-то случилось? — Я не идиот. Макс не заметит. Лар не спросит. Но я спрошу. — Я влюбился в девушку, которую нельзя любить. — Она что, королева? Ты не выбираешь, кого любить. Где тут трагедия? — Она — моя сестра. Не родная. Была моим лучшим другом с детства. А потом я не выдержал… поцеловал её. И уехал. Её было шестнадцать, друг. Он молчит долго. Смотрит на закат. Я — за ним.

— Хочу создать рок-группу. Петь умеешь?

— Она стояла в первом ряду. И не узнала тебя?

— Нет. Но, честно? Я изменился.

Хмыкаю, вспоминая год, когда я ломал себя: железо, голод, бессонные ночи. Джекс, мой сосед по общаге, не давал мне сорваться. Родители предлагали квартиру, даже дом. Я отказался. Хотел быть среди людей. Благодаря этому — нашёл друга. Переделал тело. Ум. И понял главное: моя любовь к Эстер — не грех. Мы не родственники. Но мои родители упорно это скрывают. А настоящая мать упорно ищет возможности вернуться.

— О да, изменился. Но внутри ты всё тот же потный жиробас, что жрал булки вместо тренировок.

— Ты охренел?!

Я вскакиваю, хватаю его за плечи и валяю на крышу. Он хохочет.

— Жиробааас!

— Сейчас получишь!

— Погоди… — Джекс резко вскидывает руку, прищурившись вниз.

Я поворачиваюсь.

И замираю.

Там, у чёрной машины, Эстер бежит навстречу высокому парню. Он выходит из автомобиля, и она, не раздумывая, прыгает ему прямо в объятия.

Коул — высокий, спокойный, с лёгкой улыбкой в уголках губ. Обнимает её, как будто это самое естественное в мире. Его пальцы медленно гладят её по волосам, будто убирают невидимую пыль с чего-то хрупкого и ценного.

— А ты всё ещё будешь пытаться её вернуть? — спрашивает Джекс тихо. — Или… тут как бы конец?

— Это, блядь, Коул.

Моё горло сжимается. Родители молчали. Ни слова об Эстер. Никаких деталей. Только Дина, иногда — с расплывчатыми фразами: «Она сильная», «Она теперь… другая». Всё — чтобы не ранить меня. Или не напоминать, что я ушёл и почему. Ни слова о ней, ни слова ей. Дина — мегера ещё та (Дочка Эдриана Голдена и Вианы Голден), но она единственная кто знает настоящий расклад.

Проходит пять секунд. Коул открывает заднюю дверь машины и достаёт оттуда маленького ребёнка — в яркой футболке, с растрёпанными кудрями и плюшевым кроликом в руке.

— Она что, рожала? — голос прорывается как сквозь толщу воды. Я почти не слышу Джекса.

— Нихера.

Я смотрю. Присматриваюсь. Ребёнку — год, может, чуть больше. Глаза светлые. Щёки пухлые. И — нет. Просто нет.

— Это либо ребёнок Коула, либо кого-то ещё. Но точно не её.

Я почти шепчу это, но Джекс слышит. Он косится на меня, потом снова на улицу.

— Ты так уверен?

— Да.

Если бы у Эстер был ребёнок, я бы почувствовал это. Даже из Швейцарии. Даже сквозь три года молчания. Даже если бы она никогда мне не сказала. Да и Дина бы точно сказала, или предки. Ну такое бы точно сказали.

Но всё равно — сердце бьётся так, будто пытается вырваться из груди.

Потому что она в его руках. Потому что он знает, как её успокаивать. Потому что, возможно, он — тот, кто остался, когда я уехал.

Коул стал мной.

Ну вот нет, дружище.

— Давай останемся ненадолго, что скажешь?

Люк

Ковыряю пальцем край наклейки на бутылке, взгляд скользит к часам. Сегодня день рождения у огонька. Думаю, самое время появиться перед ней. Да и родители будут рады увидеть меня в своей среде, а не в кампусе, куда часто приезжали.

Парни метаются по гримёрке, обсуждая логистику, грузовики, отели между городами. Мне плевать. Совершенно.

А затем Макс вдруг произносит:

— Почему мы, блядь, всегда должны делать то, что хочет Люк?

Макс ходит кругами, голос дрожит от раздражения. Я откидываюсь в кресле, ноги вытянуты, руки за головой. Джекс сидит рядом, пытается вставить хоть слово, между потоками слишком эмоциональных речей Макса.

— Я сказал: он остаётся здесь. Я тоже. Ты можешь ехать куда угодно. Что непонятного?

— Мы должны быть вместе! Что в этом непонятного? А если вы просто не приедете на выступления? Ничего такого, да?

— Мы хоть раз за два года подводили группу? — Джекс забирает у меня бутылку воды, протягивает руку и показывает на нашего коллегу. — Ты что-то хочешь сказать?

— Нет. Смысла нет, — пожимаю плечами, бросаю взгляд на пустую ладонь, где только что была бутылка, и приподнимаю бровь. — Если всё решили, пора расходиться.

— Ты серьёзно?! Мы ничего, блядь, не решили!

— Макс, давай честно. Нам похуй.

— Ты чё сказал?

Он бросается на меня с кулаками, но я отпрыгиваю, резко вскакивая с кресла. Он теряет равновесие, перекатывается через подлокотник и плюхается на пол.

— Мы же друзья. Прекрати. У нас три недели между турами. Отдыхай. Поезжай домой. Пляж, солнце, девушки. Чего ты как ребёнок?

— Нихера. Мы должны быть вместе.

— Пипец, ты созависимый, — вставляет Джекс, лёгким тычком отталкивая Макса, который уже почти встал с пола. — Без нас уже и подрочить не можешь?

Я закатываю глаза. Эти споры изматывают. Мы словно стайка старшеклассниц после первого свидания — ноль серьёзности, сплошная драма на пустом месте.

— Успокойтесь, — говорю ровно, вставая между ними. — Что вы устроили? Хочешь остаться здесь — оставайся. Но собираться всем вместе прямо после концерта — плохая идея. Четверо парней в одном месте? Это вызовет вопросы.

Ларин молча поднимает руку, закидывает сумку на плечо.

— Я уезжаю. Встретимся через три недели. Мне нужно от вас передохнуть.

Никто не прощается. Просто киваем. Я поворачиваюсь к Максу и Джексу.

— Понял? Проблемы — звонишь. Помощь нужна — тоже звонишь. Только, блядь, не лезь никуда специально.

Макс кивает, поднимается, проводит ладонью по волосам. Его взгляд встречается с моим — и он усмехается.

— А ты реально хочешь остаться здесь из-за той тёлки?

— Какая тёлка? Девушку так называть — быдлом быть. Не понимаю, честно.

Бросаю ему сумку, указывая на разбросанные вещи.

— Собирайся. Отвезу в квартиру.

— У тебя тут хата есть?!

— Есть.

Он хмыкает, начинает запихивать одежду обратно. Я перевожу взгляд на Джекса. Хотел предложить ему остаться гостем в доме родителей, там достаточно места. Но не знаю, как он отреагирует. Может захочет остаться с Максом.

Он будто чувствует это, слегка приподнимает уголок губ и кивает.

Эстер

— Блин, да остановись ты.

Лира ждёт меня у входа, когда я подъезжаю.

Удивительно, что после концерта, она решилась приехать сюда. Коул твёрдо попросил её оставить нас наедине после того, как я рассказала, что случилось. Сейчас же, он прощается со мной, чтобы увести брата домой, а после вернуться.

— Лир, всё хорошо, ладно? Я сейчас занята.

Не хочу привлекать внимание. Ни родителей, ни братьев. Во-первых, она действительно собиралась отдать мой номер тому типу на сцене — как будто я товар на распродаже. Во-вторых, у неё нет ни капли такта, чтобы просто сказать: «Да, хотела. Прости».

— Да чем ты занята? Твои родители будут только рады, если я отмечу праздник с ва…

Она замолкает. Рот приоткрывается. Глаза — как блюдца. Я уже подбираю колкость в ответ, но ловлю направление её взгляда — к бассейну. Поворачиваюсь.

И замираю.

Только внутренне, внешне точно нет. Три года тренировок: держать лицо, дышать ровно, не выдавать ничего. Мой рот закрыт. Взгляд скорее ленивый, даже скучающий. Хотя внутри всё встаёт дыбом.

Из воды выходит парень. Высокий, мускулистый, вода стекает по спине, по лопаткам, по пояснице. Он взъерошивает мокрые волосы и принимает полотенце из рук Дины. Та лежит на шезлонге, уткнувшись в книгу, будто вокруг ничего не происходит.

Новый парень Дины? И что он делает в моём доме, на моём дне рождения?

Я уже набираю воздух, чтобы прошипеть что-нибудь ядовитое, но он оборачивается.

Спина была впечатляющей. Но торс — как из тех романов, которые я перечитывала в десятом классе, пряча под одеялом. Рельефный, сильный, будто высеченный.

— Это кто-то из твоих братьев за пару дней так вырос? Или это просто Аполлон решил заглянуть на закуску?

Клише. Прямо отвратительное клише.

Отвожу взгляд, смотрю на Лиру.

— Ты закончила?

— Ты знаешь, кто это?

— Откуда мне знать?

— Это твой дом!

Она не отводит глаз. Её зрачки расширены, щёки порозовели.

— Я его где-то видела… но мозг не обрабатывает. Посмотри на лицо, не на тело. У тебя мозг работает в тысячу раз лучше моего.

Я закатываю глаза. Но поворачиваюсь.

И в ту же секунду сталкиваюсь с парой дерзких зелёных глаз.

Тех самых. Которые я раньше обожала. Которые снились мне по ночам. Которые я похоронила три года назад.

Они смотрят прямо на меня.

Эстер

Во мне — два чувства. Только два. Они не смешиваются. Стоят по разные стороны грудной клетки, как два зверя, готовые разорвать друг друга.

Первое это ярость. Не та, что бушует, а та, что жжёт изнутри, будто в горле застрял раскалённый уголь. Пальцы сами сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони слишком резко, почти с облегчением. Хочется схватить его за волосы — не нежно, не по-дружески, а прямо дернуть, прижать его лоб к краю бассейна и кричать: «ЗА ЧТО? За что уехал? За что исчез? За что бросил меня одну с этой болью, которая не уходила месяцами?»

Я помню, как тогда не могла спать. Как хваталась за любую игру, любой шум, любую ерунду — лишь бы не думать. Как плакала в душе с включённой на полную водой, чтобы никто не слышал. А он? Он молчал. Три года ни слова.

Но второе чувство — пустота. Не спокойствие, не равнодушие. А именно выжженная пустота, как после пожара, когда от дома остаются только обугленные балки. Я тогда истощила все эмоции. Выплакала, выкричала, вымотала себя до состояния, где даже боль — уже не боль, а просто фон. Сейчас я не чувствую к нему ненависти. Не чувствую любви. Не чувствую даже тоски.

Я чувствую — разрыв. Как будто часть меня всё ещё ждёт его ответа, а другая давно похоронила эту надежду.

Он улыбается. Та самая улыбка. Та, что раньше заставляла моё сердце биться быстрее, даже когда мы просто сидели на крыльце и ели мороженое. Но сейчас она похожа на улыбку Кюла — дерзкая, уверенная, почти театральная.

И это раздражает.

Потому что я не знаю, кто он сейчас: Люк, которого я знала? Или просто красивый незнакомец с зелёными глазами?

Раньше я бы заметалась. Сжала бы губу зубами до крови. Запустила бы пальцы в волосы. Начала бы загибать и разгибать пальцы — один, два, три, четыре — чтобы вернуть контроль над телом, над мыслями, над дыханием. Я бы дрожала. От страха, от желания, от боли. От всего сразу.

Сейчас же этого нет.

Тело натянуто, как струна, но внешне полное спокойствие. Я научилась. За три года научилась прятать всё под маску «всё нормально».

Поворачиваюсь к Лире.

Она снова что-то говорит, голос дрожит, глаза блестят. Решила заарканить? Забирай.

— Это Люк, — говорю ровно и холодно, как будто представляю обычного незнакомца на улице.

Она замирает. Всё лицо — шок. Ещё бы.

Я не жду. Просто иду. Шаг. Второй. К дому. К спасению.

— Эстер.

Его голос. Только два слога. Но всё тело реагирует: ладони становятся влажными, в висках чувствую стук, в животе — лёгкое подташнивание от адреналина.

Мозг орёт: «Беги! Не смотри! Не слушай!» Но ноги — будто вросли в землю.

Не оборачиваюсь. Я не жду, что он пойдёт за мной.

Но он идёт.

Он почти не изменился. Да, тело другое. Резкое, мускулистое, вода стекает по спине, по пояснице, по бёдрам. Но движения — те же. Лёгкие. Уверенные. Как будто он знает, что мир крутится вокруг него. Хотя раньше он этого совершенно не замечал.

А я — растеряна.

В детстве мне было плевать, что он пухлый. Мне нравилось, как он смеялся. Как защищал меня. Как говорил: «Ты — огонёк, Эстер. Не гасни».

Теперь я взрослая. Гормоны шумят в крови. Если Коул — сила, стабильность, надёжность… То Люк — хаос, искра, падение. А раньше для меня всё было наоборот.

И я боюсь смотреть на него, потому что не хочется выпускать чувства вновь. Да и впускать Люка в свою жизнь мне так же не хочется.

— Эстер.

Оборачиваюсь.

Сжимаю челюсти. Заглушаю девочку внутри — ту, что всё ещё хочет заплакать, броситься к нему, спросить: «Почему? Почему ты не вернулся раньше?»

Включаю Эс. Холодную, сдержанную, недоступную.

— Люк.

Выходит почти идеально. Голос ровный, руки — по швам, дыхание — под контролем.

Но внутри меня словно проносится огненный шар.

Бросаю взгляд за его спину. Дина чуть опускает очки. Смотрит. Подмигивает.

Отлично. Теперь мы — цирковые зверюшки.

Лира всё ещё стоит на том же месте, будто её вырвало из реальности. Да, это он. Да, я в шоке. Но теперь это не имеет значения.

Он протягивает свёрток. Бумага шуршит. Я беру и разворачиваю. Сертификат на прыжок с парашютом.

Он помнит?

Помнит, как мы в четырнадцать моих лет сидели на крыше и мечтали: «Когда-нибудь мы прыгнем вместе».

Я тогда сказала: «Ты поймаешь меня, даже если я упаду».

Он ответил: «Всегда буду ловить, огонёк».

А вот и не поймал.

Сейчас я кладу сертификат в сумку. Поднимаю подбородок. Смотрю ему в лицо — не на грудь, не на плечи, не на эту проклятую воду на коже. Иуда. Специально не надел футболку?

— Что-то ещё?

— Нет. Не против, если я останусь на ужин?

— Нет. Ты же часть семьи. Если, конечно, не забыл.

Голос чуть дрожит на последнем слове. Я ловлю себя на этом и злюсь. Злюсь на слабость. На то, что он всё ещё может заставить меня чувствовать так сильно.

Дискомфорт жжёт под кожей, как сыпь. Я хочу уйти. Хочу забраться в комнату, упасть лицом в подушку и орать — долго, хрипло, до полного опустошения. Но не могу. Потому что он смотрит. Если сейчас быстро убегу, поймёт, что до сих пор мне не безразличен. А этого я не покажу. Потому что безразличен!!

Пока я стою, пытаясь собрать осколки себя воедино, Лира наконец отмирает и подходит ко мне, берёт крепко под руку.

— Привет, Люк. Пока, Люк, — говорит, и её голос звучит как издалека.

Она уводит меня в дом. Туда, где можно, наконец, перестать быть Эс.

Хотя бы на минуту.

Люк

Столовая в доме Сакса и Лилиан пахнет как-то особенно, как будто тут всегда что-то готовят прямо секунда в секунду. Ещё в детстве, у меня всегда текли слюнки от этих запахов. Сейчас не исключение, пахнет так же потрясающе. Выпечкой, мясом, розмарином… чем-то правда тёплым, родным и домашним.

Я не был тут давно…

Сижу за столом, как будто и не уезжал. Как будто три года — просто пауза между главами моей жизни.

— Ты так вырос, — говорит Лилиан, подавая мне тарелку с запечённой курицей. Её глаза мягкие, как всегда. — И загорел. Швейцария что, теперь на экваторе?

— Учёба в университете, — отвечаю чётко и мягко. — Но летом подрабатывал на пляже в Италии. Инструктором по дайвингу.

Это правда. Частично. Я действительно учился, и действительно был в Италии. Но не инструктором. А в тени сцены, в поту и маске, с гитарой на плече и именем, которого здесь никто не знает. Почти никто.

— Дайвинг? — удивляется Сакс, откладывая нож. — Ты же боялся глубины в детстве.

— Перерос. Он смотрит на меня. Взгляд — острый, но не подозрительный. Просто отцовский. Тот, что когда-то спасал Эстер от истерик, а меня — от собственной наглости перед его дочерью.

Эстер сидит напротив. Молчит. Ест медленно, аккуратно, будто каждое движение просчитала, лишь бы не выдать эмоций. Точно так же прошла наша первая встреча, я надеялся застать её в более подходящее время, и с футболкой на теле. Но увы... Она научилась скрывать эмоции, хотя бы частично. Но я всё равно почувствовал, как она вздрогнула, когда я произнёс её имя.

Было ли мне больно? Да. Но ей было так же больно, если не сильнее, в тот момент, когда я перестал появляться в её жизни. Когда она перестала появляться в моей.

И за три года, когда меня корёжило из стороны в сторону, когда я срывался и по-настоящему, хотел приехать назад домой, понимал… что ей блин шестнадцать, что она блин моя сестра… что… что я полнейшее мусорное ведро, в которое я сам же и вылил свою жизнь. Но я же жалею.

Возможно, лишь одно бы изменил.

Не целовал её, чтобы не потерять общение. Но без этого, я бы не уехал. И не изменился. И она не изменилась бы. И теперь я вынужден с этим жить, постоянно вспоминая вкус её губ...

Да, дружба крутая херня, не спорю. Но я давно с ней не дружил так, как она со мной. Я был влюблён. Я и сейчас влюблён.

Поэтому осматриваю её, ни капли не стесняясь. Теперь я знаю, что имею на это право, и пусть хоть кто-то решит со мной поспорить.

Её волосы собраны в небрежный пучок, но одна прядь всё равно выбивается и падает на щёку. Я помню, как она ненавидела это — когда волосы лезут в лицо. Раньше она злилась, вздрагивала, сбрасывала резинку и начинала заново. Сейчас понимаю, что нет. Она просто поднимает прядь пальцем и прячет за ухо. Спокойно и собрано, даже холодно, не обращая внимание на это. Как выученное движение. Как будто научилась терпеть то, что раньше выводило из себя.

— А ты всё ещё танцуешь? — спрашиваю её.

Она чуть замедляет жевание. И поднимает на меня свой прямой взгляд. Её глаза не мечут молнии, не смотрят с обожанием, или как раньше с интересом. Они просто смотрят, как на всех вокруг.

— Нет.

— Жаль. Ты была…

— Я была кем-то другим, — перебивает она, не давая мне продолжить, и, чтобы я дальше не задавал вопросов, опускает взгляд в тарелку. Ставит точку.

Осматриваю её дальше. Она держит ложку в левой руке — привычка с детства, когда мы играли в «левшей и правшей». Она не накрасилась. Не надела платье. Просто джинсы, майка, никаких украшений.

Я помню, как она танцевала в этом самом доме — босиком, с закрытыми глазами, будто весь мир исчезал, кроме музыки. Помню, и воскресаю это в памяти раз за разом. Это было за пару дней до моего падения…

Лилиан вздыхает, чем отвлекает меня от созерцания. От воспоминаний, и от боли, что рвёт грудак. Да уж, не видеть её звиздецки рвёт на части, но видеть ещё хуже, словно кто-то выкручивает сердце и заталкивает мне…

— Эстер, ты до сих пор танцуешь. Я слышу музыку по ночам. Ты думаешь, я не знаю?

Эстер не отвечает. Но её пальцы непроизвольно сжимают край скатерти. Вот он, маленький знак, что Эстер не совсем изменилась. Сейчас ей хочется нагрубить или соврать, но она молчит и продолжает слушать.

— У тебя был настоящий потенциал, — говорит Лилиан мягко. — Не обязательно становиться звездой. Но прятать это… так грустно.

— Это мой выбор, мам.

Выбор ли? Может она закрылась от этого из-за… меня? Слишком много на себя беру? Мысли сжирают за живо, я не знаю, что происходило в её жизни. Знаю лишь мелочи, которые меня не радуют.

— А ты? — вмешивается Зейден, младший брат Эстер. — Ты всё ещё пишешь те алгоритмы, которые ломали школьные серверы?

— Теперь они защищают данные, — улыбаюсь. — Но да. Иногда ломаю. Рефлекс.

Ребята за столом смеются, папа хмыкает, а Эстер поднимает на меня глаза. Впервые я вижу хоть какую-то заинтересованность. Сразу же нахожу её взглядом, пытаясь удержаться хотя бы секунду в поле её зрения. А когда она открывает рот, чтобы заговорить… сердце так вообще готово совершить кульбит, а там, внутри, под кожей плещут такие зверские искры, что страшно, как бы не засветиться. Я весь во внимании, даже, кажется, перестаю дышать.

— Ты и правда пошёл по стопам Хейга.

Я улыбаюсь, она нет. Просто смотрит не моргая, прямо в глаза. Я словно на допросе, но без вопросов.

И вдруг взгляд Эстер снова меняется, заинтересованность пропадает, она бросает быстрый взгляд на телефон, и снова возвращается к приёму пищи.

Разговор плывёт дальше: о новых проектах наших отцов, о том, как прекрасно сейчас стало в городе и тому подобное. Всё спокойно. Почти идеально.

Пока Лира, пытаясь разрядить напряжение, видимо между собой и Эстер, не говорит:

— Кстати, вы слышали? Сегодня в кампусе выступала новая группа. Один парень в маске, зовут его Эш, просто сводит всех с ума. Голос… как бархат.

— Только голос? — Дина ухмыляется, бросая быстрый взгляд на Эстер, будто ждёт теперь комментария от неё.

Ах, ну да, Дина единственная кто знает, что Эш — я. А оттого, ей сейчас вдвойне прикольно стебаться над Лирой.

— Ну вообще, эта группа очень популярна в последнее время. Они все такие, уххх, — Лира вырисовывает какие-то странные круги в воздухе, вздыхая. — Правда, Эс?

Тишина, достаточно внушительная, достаточно ощутимая. Тот момент, когда Эстер опускает ложку, смотрит на подругу и раздувает ноздри, кажется, всех берёт за яйца. Нифига себе, Эстер научилась делать даже так, строить из себя альфу.

— Звучит опасно, — переводит взгляды на себя мама. — Эти маски… ничего непонятно. — Она показывает всем фотку с нашего концерта, приближая поближе Джейка.

Но Лира продолжает говорить про Эша.

— Он не похож на других, — добавляет, глядя на Эстер. — Он… кстати, заинтересовался…

— Лира, — прерывает Эстер ровно. — Хватит.

Она встаёт. Поворачиваясь к Саксу лицом.

— Мне нужно встретить гостя.

Сакс кивает, наблюдая, как его дочка выходит. Закрывает за собой дверь, как ниндзя, без звука.

Эстер

Происходит что-то вроде панической атаки. Только не вроде. Это она — полномасштабная, вселенского масштаба. До того, что пульс исчезает, опора под ногами рассыпается, и куда-то улетучивается само «я».

Все рецепторы рядом с Люком обостряются до предела и бьются в каком-то безумном ритме. Словно я внезапно оказалась на танцполе — посреди давящей толпы, в самой точке вихря, и мне велят делать пируэты. Чтобы выжить в этом, надо либо полностью расслабиться, либо вообще улететь в космос. Ни то ни другое сейчас невозможно.

Боже, какой бред я несу.

Сидеть и игнорировать его прямой взгляд, всё равно что залезать в электрощиток под напряжением. Бабахнет — и не встанешь. А меня почти бабахает, когда он опускает голову, ловит мой взгляд и прикусывает губу.

Он так похорошел, что гормональный сбой в моём взрослом теле бьёт не по-детски. Это не всплеск — это оплеуха.

Трясёт всю. От переизбытка эмоций сердце рвёт грудную клетку на части. Каждый удар причиняет такие муки, что дышать становится физически больно.

Я вскакиваю, как сумасшедшая, едва Коул пишет, что уже почти здесь. Как всегда, прошу разрешения у отца, и он, как всегда, сразу отпускает. На полной скорости выбегаю во двор, пересекаю его по диагонали и уже бегу по дорожке к припаркованной машине. Из неё выходит Коул. В руках у него огромный букет алых роз. Я ненавижу розы. Но всё равно улыбаюсь.

Главное — заглушить. Заглушить этот внутренний дестрой в голове. Любой ценой.

Но едва я обнимаю его, почти в прыжке повисая на этом высоченном парне, в сознании вспыхивает…

— Огонёк.

Тот самый. Огонёк. Я не слышала его два года. Даже в мыслях.

Раньше я загадывала его на день рождения, на Новый год, на падающую звезду, на 11:11 — чёрт бы побрал все эти приметы. Потом перестала. Перестала загадывать, думать, впускать. Заперла эту часть в коробку, повесила на неё амбарный замок и написала маркером: «ПРЕДАТЕЛЬ».

Теперь рука Коула скользит мне на бёдра, чтобы чуть подкинуть, для удобного поцелуя. И всё тело вспыхивает. Не метафорически. В буквальном смысле вспыхивает. По коже пробегают маячки, зажигаются нервные окончания, будто их только что включили после долгого простоя. Они перегреваются, сгорают, взрываются от одного прикосновения.

Чёртов Люк. Чёрт. НЕТ.

Губы Коула касаются моих мягко, как всегда. Он всегда целуется с нежностью.

И что мне делать?

Я прижимаюсь к нему сильнее, игнорируя голос в голове, который орёт: «НЕ СЕЙЧАС. Не смей. Не так».

От нарастающих импульсов становится дурно. Я целовалась с Коулом не раз. Недавно даже подумывала перейти на следующий уровень. Но теперь моя внутренняя Эстер, та, что ещё не научилась врать себе, визжит от ужаса. Она не ловит кайфа.

Я пробую ещё. Прижимаюсь ближе, резче, будто могу выдавить из себя нужное чувство.

Позволяю ему гладить мои бёдра. Сама кладу ладонь ему на щёку — будто это что-то значит. Он исследует мой рот, впивается, слегка кусает губу.

Я отстраняюсь.

— Это мне? — глупо спрашиваю, тыча пальцем в букет, который рефлекторно свалился на землю, в момент моего прыжка.

Меня аккуратно ставят обратно на ноги. Коул наклоняется, подбирает цветы. Смотрит на них, потом на меня, чешет затылок.

— Да. Завтра подарю другой. Заехал в три цветочных, представляешь, нигде не было твоих любимых. Прости.

Мне хочется спросить: «А какие у меня любимые?» Но я молчу. Только киваю и улыбаюсь нежно, потому что по факту, это не имеет значения. Внимание вот имеет, а его от него навалом.

Перепад моих мыслей такой, что трясёт. Секунду назад был разбег, прыжок, выбор. А теперь — пустота. Лёд. Равнодушие. Всё гаснет за миг.

Мать вашу, что происходит?

Внутри натягивается стержень, как тетива. Потому что я чувствую. Каждой клеткой, каждой молекулой, каждой фиброй знаю: там, за спиной — Люк. И он смотрит. Его взгляд скользит по моему телу, дерзкий, оценивающий, будто сдирает одежду взглядом.

Оборачиваюсь.

Какого чёрта? Ну вот, опять.

Дина и Люк стоят в нескольких шагах. Машет только она, а он лишь приподнимает руку в сухом салюте.

— Ого, какие гости, — бросает Коул легко, но тут же кладёт ладонь мне на талию и притягивает ближе.

Ревность? Собственничество? Нет. Меня сейчас не волнует ни то, ни другое. Зато волнует, как внутри вспыхивает лава. Как шлюзы распахиваются, чтобы впустить этот тошнотворный запах роз — и тут же всё дробит дробилкой.

Становится плохо.

— Я отнесу в вазу и вернусь, — говорю, отступая.

— А давай я, — отвечает Дина, хотя вопроса ей не задавали. И просьбы так же не было.

Сука. Ну вот, сука же.

Дина подходит. Улыбается Коулу — той улыбкой, от которой ледники бы застыли навек, даже при +100 в тени.

Я что, сплю? В бреду? Потому что не понимаю, что творится.

Парни смотрят друг на друга, как боксёры перед боем — без слов, только напряжение в воздухе. Коул сжимает меня так, что все мои перегретые нервы врубают режим «спасайся, кто может». А Люк — Люк улыбается. Приветливо. Даже чересчур радостно. Как будто правда рад увидеть старого друга.

Но я-то знаю Люка. Знаю его игру. Вижу, как дёрнулся его глаз. Как чуть сжались кулаки — на миллиметр, на микродозу. Это не спокойствие.

— Привет, — Коул протягивает руку.

Люк на секунду задумывается, но в ответ пожимает.

— Рад видеть, — говорит, и голос у него цементный.

— Надолго? — Коул пробует границы.

Я уже третья сиська в этом мужском диалоге. Пора сматываться, пока меня не залило тестостероном.

— Вы тут болтайте, — бросаю, — от души. На годы. Я к родителям на кухню.

Отстраняюсь. Но Коул ловит меня, целует в висок:

— Скоро подойду.

Киваю. Не смотрю ни на кого. Словно глохну. Слепну. Паника подкатывает к горлу.

Ну уж нет. К прошлым настройкам не вернусь.

Беру себя в руки. Врубаю полную скорость.

Поднимаю глаза — и сразу цепляюсь взглядом за Люка.

Он — мой собственный двигатель прогресса, грёбаный несуществующий элемент из таблицы Менделеева — пялится на меня дерзко, почти дружески, даже подмигивает. И тогда я хватаю за хвост эту энергию, что бушует во мне такую заряженную, наэлектризованную, ускоренную до скорости света. Чёртов ускоритель частиц в груди — лупит и лупит, будто хочет разнести меня на атомы.

Я всегда, всегда чувствовала к нему что-то. Но тихо. Приглушённо. Сейчас же всё иначе. Я умножаю это чувство на ненависть, добавляю щепотку предательства и подаю с десертом под названием: «Пошёл ты, предатель».

Поворачиваюсь к Коулу. Улыбаюсь. Последний раз сжимаю его руку и медленно отхожу назад.

На ходу уже планирую, как вкатить Дине за то, что натворила.

Хотя… она тут ни при чём.

Бегу. Ну, ладно не совсем бегу. Быстрым шагом пересекаю лужайку, будто скорость может смыть всё, что застряло в голове.

Казалось бы, даже такая нагрузка должна хоть немного перезагрузить меня. Снять напряжение в плечах, убрать дрожь в пальцах, выключить мысли. Особенно глупые мысли.

Они там… О чём они говорят? Обо мне? Зачем? А если не обо мне, то о чём?

Но нет. Нифига не помогает. Никак. Вообще.

Останавливаюсь резко прямо у порога. Лира выходит из дома в тот самый момент, когда я уже тянусь к ручке, чтобы юркнуть внутрь. Ещё секунда, и я стукнула бы её дверью. Но, к счастью, она не замечает моего растерянного вида, хоть мы и смотрим друг на друга в упор. Лира переводит взгляд за моё плечо, брови сходятся на переносице.

Отсюда никого не видно. Но её, похоже, это не волнует. У неё рентгеновское зрение — парней видит сквозь стены.

— А там есть вероятность, что кто-то кого-то убьёт?

— А зачем? — отвечаю полушёпотом. Голос срывается. Прокашливаюсь.

Сильнее сжимаю ручку двери. боль в ладони отвлекает. Лучше там, чем в груди. Я справлюсь.

— Ну, может, ты не замечала раньше, но Коул всегда ревновал тебя к Люку.

— Глупо. Люк — мой брат.

Отчего-то фраза бьёт, как раскалённый камень. Язык, который только что выдал эту чушь, тает, как мороженое на солнце.

И… как будто по сигналу, в голове вспыхивает воспоминание.

Стейси подходит ко мне в коридоре — через полгода после того, как Люк исчез. Я уже вошла в новый, непривычный, душный мир одиночества. Уже хожу к психологу, который учит меня искать якоря — в музыке, в танце, в чём угодно. Учит. Пока только учит.

— О, привет, брошенка! Как твои делишки?

Хлопаю дверцей шкафчика. Прижимаю учебники к груди, будто они могут стать биррикадой между нами, хотя знаю, что эта девушка может их спокойно выбить. Стейси улыбается своей тупой улыбкой, типа: «Ну не спрячешься же, просто прими удар, мне весело».

Щёки горят. Нервы натягиваются, как провода под напряжением.

И вдруг вспоминаю закон Кулона.

Если заряды разные — положительный и отрицательный — они притягиваются. Значит, Стейси — гипермегаотрицательный заряд. А я? Положительный. Отсюда и тянет её ко мне, как магнитом.

Чем ближе — тем сильнее взаимодействие.

Делаю шаг назад. Она делает вперёд, как приклеенная.

Блин, дурацкий закон Кулона.

— Чего молчишь? Я уже и забыла, что она мне сказала. Или о чём спросила. Пытаюсь обойти, но она выставляет руку, преграждая путь. Прижимаю учебники ещё сильнее. Как мне стать отрицательным зарядом? Как оттолкнуть её? — Я тебе ещё раз говорю: хватит ошиваться рядом с Коулом. Просрала своего Люка — теперь лезешь к его другу? Отвали. Он даже динамит меня со свиданием, потому что постоянно бегает подтирает тебе сопли.

Динамит со свиданием? Где? В её снах?

От этого становится противно не по-детски. Кто она такая, чтобы решать, с кем мне общаться? Последнее время только Коул заставляет меня хоть чуть-чуть выдохнуть, а не тонуть в собственном мире — в раскаянии, в самогрызении, в тишине.

— Ты никак не можешь свыкнуться с мыслью, что проиграла?

Сама не понимаю, как это вылетает. Но как только слова звучат, ноги Стейси делают шаг назад. О! Восхитительно. Я делаю шаг вперёд.

— С чего это?

— А с того. Коул даже не знает, как тебя зовут, не то, чтобы приглашать куда-то. Думаю, тебе пора уяснить, что он не твой.

Обхожу её. Она стоит как вкопанная. В ступоре. Мне нравится. Безумно.

Я кажусь себе разбойницей — шкодницей, такой, что хочется кричать и смеяться от чистого, дерзкого счастья.

И в этот момент Коул с друзьями поворачивает за угол. Его глаза мгновенно находят меня. На лице вижу мягкую, тёплую улыбку. Только для меня.

Он машет, что-то говорит парням, и медленно идёт ко мне.

— Даже если не мой, — доносится сзади, — ты, сушенка, точно его не стоишь. Мразота. Как смеешь так со мной го…

Не слушаю. Сжимаю кулаки.

Отрицательный заряд… отрицательный заряд…

Коул подходит, забирает сумку. Уроки кончились. Он, как всегда, собирается отвести меня домой. Его взгляд скользит за мою спину, лицо мрачнеет.

Стейси больше не кричит. Но я вижу всё. Весь коридор смотрит на нас.

Поднимаюсь на носочки. Пытаюсь заглушить сердце, мысли, тело — всё, что не понимает, почему я… почему только я осмеливаюсь на такое.

Припадаю к его губам, получается лёгкий, еле уловимый поцелуй.

Коул замирает. Глаза расширяются. Я молюсь, чтобы он не подумал, что я какая-то дешёвка, что делаю это специально. Хотя… да, именно так.

Он прищуривается. Тихо выдыхает. Вижу как розовеют скулы. Потом снова улыбается. Мягко. Нежно. Заземлённо. Без драмы, без полёта, без страха.

Я в этом поцелуе ничего не чувствую. Думала будет иначе, потому что в первый раз… когда… неважно. Тогда я не могла жить. Не могла дышать. Не хотела. Горела. Смущалась. Была не собой.

Сейчас ровная тишина. Ровная. Как будто так и должно быть. Как будто это правильно.

Коул берёт меня за руку, разворачивает.

— Пойдём, котёнок?

Киваю. Больше не оглядываюсь. Но слышу шёпот за спиной.

Отрицательный заряд всегда притягивается к положительному. Коул или я отрицательный заряд?

Я уставилась в одну точку, ковыряя вилкой торт, когда Коул подходит и садится рядом. Воспоминания о том, с чего начались наши «отношения», если это вообще можно назвать отношениями, ласково обволакивают грудь теплом.

— Вкусный торт?

Киваю и протягиваю ему вилку. Он тут же смыкает на ней губы, прикрывает глаза. Он ненавидит сладкое, но ест, когда я даю. Улыбаюсь.

— Знаешь, я ценю, что ты переступаешь через свои принципы ради моего торта, — рычу, когда он тянется за вторым куском, — но убери рот. Это мой кусок. Не борзей в самом деле, ну. — Хлопаю его шуточно по руке.

Мне не жаль. Но мне нравится, что он делает это только для меня.

Он фыркает, уголки губ дергаются вверх.

— Какой ты злобный котёнок.

Я улыбаюсь натянуто. Ненавижу, когда он так меня называет. Ненавидела всегда. Сколько раз я ему объясняла — даже с примерами, даже с демонстрацией последствий. А он всё равно. И нет, я так и не привыкла.

Но рядом с ним — тишина. Такая, будто море легло на дно, и больше ничего не шевелится. Меня не трясёт, не коротит, не тащит в сторону. Я не путаю слова, не сбегаю, не ломаюсь. Просто сижу — живая, целая, настоящая. Наверное, это и есть нормальные отношения.

Правда, мы ни разу не говорили, есть ли у нас вообще что-то. Он просто стал близким, когда уехал Люк. И если бы не Стейси, я бы, скорее всего, запихнула его во френдзону по умолчанию. А так — вот мы.

Коул наклоняется, целует меня в губы, а потом проводит ими по щеке, оставляя тёплый, сладкий след.

— Как разговор?

Не сдерживаюсь. Мне нужно знать, о чём они говорили. Не у Люка же спрашивать. Коул кивает, хмурится, снова кивает.

— Нормально. Поболтали о том о сём.

— О том о сём?

Голос срывается в нём слышатся: раздражение, любопытство, нетерпение. Что это значит — «о том о сём»?

Я поворачиваюсь к парню рядом с собой, кладу ладони на его колени и приближаюсь. Так близко, что вижу, как в его зрачках отражаюсь я. Он не отводит взгляд. Знает, как я это делаю. Знает, что сейчас произойдёт.

— Да, именно так. О том о сём, Эстер.

Он не хочет говорить. Ладно.

Краем глаза ловлю движение — мой младший брат мчится ко мне с букетом, принюхиваясь к цветам, будто проверяет, не запихнул ли кто внутрь что-то запрещённое. Это от моих братьев букет? Если да, то лучше мне его в руки не брать. Они ещё те...негодники.

— Если там хоть намёк на контрабанду, даже не смей мне его давать, Йен.

Он останавливается, но тут же бросает букет мне в руки и уносится прочь, прежде чем я успеваю его поймать или окликнуть. Ну что за мартышка, в самом деле.

— Это тебе доставили минуту назад, — доносится голос Зейдена из кухни.

Я даже не заметила, что он там, как он уже снова исчезает. От этого брата, кровь сразу же стынет. Если бы он не был моей семьёй, думаю, я бы его боялась.

Листаю цветы в поисках записки — её нет. Но букет… Букет — хаос. Все виды, все оттенки, взрыв цвета и формы, как сказали бы мои братья полная какофония. И всё же — потрясающий. Мне нравится.

Поворачиваюсь к Коулу — сказать спасибо. Это ведь он? Но он хмурится, такой же озадаченный, как и я. Не он.

— Это Дин *, — вылетает у меня, будто от этого правда зависит, не начнёт ли Коул задавать вопросы. Первое, что приходит имя брата, которого тут просто нет. Он на учёбе. Хвала небесам, за большую семью.

Он молчит. Только обнимает, прижимает к себе и целует в последний раз — мягко, уверенно.

— Я завтра свободен. Хочешь на пляж?

Киваю. Я хотела… Но теперь задумываюсь о том, чтобы сделать шалость. Переступить...

— Я… я… — горло сжимает. Готова ли я? — Я думаю… не хочешь после пляжа заехать в родительский домик в лесу? Если твоя мама работает два через два, у нас будет шанс переночевать.

Сначала он морщится, но потом на лице мелькает нечто — понимание, вспышка, удар по сердцу. Такое, что хочется рассмеяться от неловкости.

— Ты? Я? — Он выпрямляется, откашливается. — Да.

Говорит чётко, быстро, будто боится, что я передумаю. Я хихикаю — не могу удержаться. Щёки горят, как будто я только что совершила что-то безумное.

— До завтра, Коул.

— Да!

Дверь за ним ещё не захлопнулась, а мой телефон уже пикает. Беру.

«И всё же — не успел поздравить с днём рождения. Не знал какие цветы нравятся, так что получай всё, что смог найти. С днём рождения, прекрасная незнакомка по имени Эс. Твой новый поклонник, Эш. Всё ещё не хочешь пообщаться?»

* — Дин Голден — брат Дины Голден, сын Эдриана и Вианы Голден (Последний закат)

Эмоциональная дробилка запускается ночью, когда я натягиваю oversized-толстовку и натягиваю высокие сапоги.

Цветы от Эша мама по незнанию поставила в мою комнату. Я не стала возражать. Она и так поняла: именно эти — мои. Не те, что преподнёс Коул. Розы, конечно, тоже ничего. Даже пахнут… терпимо. Но это не моё.

Люк так и не вернулся домой. Дина — тоже. Не знаю, зачем мне это знать. Просто заметила и всё.

Открываю тумбочку и вытаскиваю ключи от папиного мотоцикла. Глубокий выдох делаю, и в груди вспыхивает тревога. Впервые за два года. Честно, это даже злит.

Я уже не та робкая девчонка, которой хватало взгляда Люка, чтобы не сорваться в пропасть. Не та, кто строила всю жизнь вокруг зависимости от него. Такой установки внутри больше нет. Стерта. Сожжена. Уничтожена.

Тогда почему, стоит подумать, что он был здесь, смотрел на меня иначе, новым взглядом, как будто в моей груди срабатывает взрыв? Всё тело дрожит. Не просто трясётся, а разваливается на части. Каждая кость, каждая мышца кричит от напряжения.

И ещё этот Эш. Господи. Откуда у него мой номер?!

Мне хочется написать ему просто в лоб: «Хватит». Но я знаю, что это только подольёт масла. Такие, как он, не останавливаются. Увидел девушку на сцене, что прямо сразу полюбил? Подойди, представься, получи отказ и уважай его. А не хватай телефон, не выслеживай, не дави. Это не ухаживания. Это одержимость.

Хватаю второй телефон тот, что только для Элизы, и вылетаю из дома, пока ни один из этих мелких ублюдков не успел меня заметить. Так я их называю напрямую, но всем прекрасно известно, что семья у нас крепкая. И любим мы все друг другу. Но как же не изводить тогда с ума? Никак. Вот и малые изводят меня, как могут.

Ветер бьёт в лицо. Пальцы сжимают руль. Я пытаюсь восстановить дыхание, забыв обо всём на свете.

Мотоцикл ревёт подо мной, как зверь, которому наконец разрешили вырваться из клетки. Ночь рвётся на куски — фары режут тьму, ветер хлещет по щекам, а я всё ещё дрожу, но уже не от страха. От скорости. От свободы. От этого дикого, почти болезненного ощущения, что я всё ещё живая. Обучение вождению мотоцикла она их главных составляющих, которые помогли мне вернуться к жизни.

Через полчаса я сворачиваю на грунтовку, где когда-то тренировался Сакс Райвен, мой папа. Трек зарос по краям, но бетонные виражи и старые трибуны всё ещё стоят — покосившиеся, выгоревшие, но узнаваемые. Это место пахнет бензином, пылью и чем-то прошлым.

Мой отец купил его, а всем управлением занимался его друг Тор. Мама даже рассказывала, как тут гоняла, побеждая в гонках. Даже сейчас, спустя годы, мотокросс так и числится за Райвеном, хотя такого человека больше не существует. Папа поменял фамилию, не желая иметь ничего общего со своим отцом.

Элиза ждёт у ворот, прислонившись к ржавой будке охраны. Она в обтягивающей чёрной майке, кожаных штанах и с сигаретой между пальцев. Увидев меня, она свистит, достаточно коротко, резко.

— Ну наконец-то! — кричит Элиза, швыряя сигарету себе под ноги. — С днём рождения, дикая кошка. Хотя, кажется, я уже поздравляла.

Она подходит ближе, окидывает взглядом и хмыкает:

— Вижу по лицу, ты готова всех тут выебать в за.

К её манере общения я привыкала долго. Потом свыклась. А потом начала ловить себя на том, что улыбаюсь.

Но сейчас ничего этого нет.

Я молчу. Снимаю шлем и протягиваю ей ключи. Она ловит их на лету и ухмыляется. Ждёт, что начну говорить.

— Люк приперся, — говорю ровно, показывая, что не трогает.

Элиза мгновенно выпрямляется. Глаза поднимает на меня. Пауза. Потом тихий смешок, почти шёпотом:

— О, так твой мир пошатнулся. И как оно?

— Не знаю. Никак. Вроде пусто. А вроде что-то щекочет изнутри.

— Прикол, — говорит она, уже садясь на мотоцикл. Проводит ладонью по баку, почти ласково. — Хочу такой же. Жаль, я не наследница, как ты, золотая ложка.

— Учту. На твой день рождения подгоню старый.

— Оставь себе, — отмахивается она. — Ставить на тебя приносит мне столько бабла, что скоро сама куплю. Главное — не сливай.

Я хмурюсь. Каждый раз, когда она это говорит, внутри всё сжимается. Потому что выбора нет: я должна выигрывать. А это — яд для концентрации. Для скорости. Для всего, что держит меня на грани.

— Скажи, если понадобится помощь. Ты же знаешь — могу одолжить. Главное просто попроси.

Она вздрагивает. Закатывает глаза. Всё лицо отражает сплошное раздражение. Видно, как ей ненавистна сама мысль, что у неё есть подруга, которая протягивает руку. Она не просто не принимает это, она прячет нашу дружбу ото всех. Как будто признать, что ей кто-то нужен, — слабость.

— Не скажу, — бросает она. — Так что просто выигрывай, блядь.

— Нереально зрелая жизненная позиция.

Она усмехается, встаёт с байка и кидает мне ключи обратно.

— Про твоего Люка… Помню, как тебя штырило, когда он уезжал. Так что слушай: либо прими, что он теперь рядом. Либо скажи ему всё, что думаешь, всё, что накипело. А потом езжай с Коулом куда-то отдохнуть. Или, наконец, брось его.

— Да чем он тебе так не угодил? — ловлю себя на том, что цепляюсь за этот вопрос. Просто чтобы не думать о том, что придётся сказать Люку. О чём вообще говорить? Нет ничего. Ответа не будет. Как и вопроса.

Сзади слышу рокот моторов. Кто-то подъезжает. Быстро. Поэтому больше ничего не жду от Элизы.

Я натягиваю шлем, вскакиваю на мотоцикл и смотрю вперёд прямо на ворота, которые медленно распахиваются, выпуская ночь на трек.

И всё внутри — снова на пределе.

С НОВЫМ ГОДОМ! Пусть всё в вашей жизни будет так невероятно, что мозг будет теряться от такого огромного переизбытка чувств. Спасибо, что вы со мной.

Эстер

Я глушу двигатель — рёв мотора обрывается резко, злобно, интригующе. В тишине, что остаётся после него, всё становится острее: запах горячего асфальта, после жаркого дня, металлический привкус адреналина во рту, давление сотен глаз на спине, на руках, на шлеме.

Передо мной маячит организатор, он что-то командует, жестикулирует, отдаёт последние указания. На трассе вспыхивают прожекторы, будто разрезая ночь ножом. Толпа ревёт. И если раньше я ещё использовала на их счёт слово «кричат», то теперь понимаю, что это не крик. Это самый настоящий рёв. Как животное, почуявшее кровь.

Я не снимаю шлем. Не поднимаю визор. Никто здесь не знает, кто я. Никто, кроме Элизы.

— Давай, тигр, — доносится голос Элизы из-за спины. — Ты мой талисман.

Я — единственная девушка в этом аду из ревущих моторов и выбросов адреналина. И поэтому Элиза каждый раз делает вид, что матриархат — это не идея, а закон. Я лишь улыбаюсь внутрь шлема. Она знает, что в этот момент во мне происходит. Всегда знает. Я поднимаю руку — короткий, почти незаметный салют. И моё сердце предвкушает гонку.

И тут — жгучая боль. Ненастоящая, но ощутимая.

Спина вспыхивает, будто кто-то провёл по коже раскалённой проволокой. Не просто боль, а прикосновение. Призрачное, туманное, но такое реальное, что я едва не теряю равновесие.

Резко оборачиваюсь.

Он.

На нём — чёрный мотоциклетный костюм. А лицо… скрыто закрасной маской. Не шлемом, который парень держит в руке, именно маской. Как будто он не пришёл гонять. Он пришёл охотиться. Он стоит не вплотную ко мне, а чуть в стороне, но это не мешает чувствовать его взгляд. Тяжёлый. Уверенный. Цепляющий.

Он поднимает руку очень медленно, почти театрально. И машет мне.

Мы знакомы?

Нет. Точно нет.

Отворачиваюсь. Но сердце уже не просто бьётся — оно молотит, как будто пытается вырваться из грудной клетки. Я бы сказала, что херачит, но даже это слово слишком слабое.

Раньше я шутила, что легче было бы вломиться в трансформаторную будку босиком, чем выйти на эту трассу. Но вот она я. И я побеждаю. И это дарит мне радость, спокойствие и уверенность в себе.

Снова оборачиваюсь — организатор подходит к парню, что-то говорит. Тот кивает. Организатор смеётся, пытаясь разрядить напряжение, но парень резко отворачивается и надевает шлем.

— Дамы и господа! — гремит голос организатора. — У нас новый гонщик! Возможно, сегодня первенство нашей «тигрицы»… пошатнётся.

Он подмигивает мне, жестом указывая на парня.

— Эш, собственной персоной!

Эш.

Сердце делает сальто. Нет. Не может быть.

Он меня преследует? Нет. Невозможно. Никто не должен знать, что это я!..Или он следил?

Он подкатывает на байке, останавливается очень близко. Нога к ноге почти стоим. Не говорит. Просто стоит. Но я чувствую, как его взгляд скользит по моему шлему, по руке, по костюму — будто он читает меня, как книгу, и уже нашёл самую жгучую главу.

— Знаешь, — его голос низкий, почти шёпот, но я слышу каждое слово, будто оно звучит у меня в черепе, — я не ожидал, что ты такая… горячая девочка. Ещё и на байке гоняешь. А дальше что? Ограбишь банк?

Я вздрагиваю.

Он узнал.

— Не поверил, когда увидел тебя, — продолжает он. — Но давай честно — я просто в ахуе, Эс.

— Ты обознался, — отрезаю я.

Но мы оба знаем: это ложь. Гнилая, дымящаяся ложь. Он усмехается. Слышу и ЧУВСТВУЮ.

— Окей. Без проблем. Пойдём на свидание?

— Нет.

— А если я выиграю?

Я бросаю взгляд на Элизу. Она сжала губы, но глаза горят. Ради неё, только ради неё, я не могу допустить своего проигрыша.

— По-другому, — говорю я, несколько раз резко выжимая газ. Мотор рычит, готовясь к прыжку. — Если я выиграю, то не занесу твой номер в блок. А если проиграю… и не только тебе…

Он молчит.

— Тогда всё будет по-другому, — заканчиваю я.

Мы не видим лиц друг друга. Не слышим дыхания. Но, между нами, уже натянута струн. И стоит одному пошевелиться, как она лопнет, выпустив не звук, а взрыв.

— Дерзко, — наконец говорит он. — Тогда готовься, Эс. Поиграем.

И в этом «поиграем» звучит не вызов, а обещание.

Ну что, выиграет наша Эстер? Или проиграет Эшу?

Я не думаю, а просто врываюсь в скорость, как в последний шанс остаться целой. Для меня трасса, не просто асфальт, а туннель из света и шума, и в нём я единственная, кто не боится сгореть. Я не вижу никого и ничего, кроме прямой, по которой должна лететь на встречу своему выигрышу. Может, это смешно, но до такой полной трансформации, я дрожала лишь от одного звука мотора. Боялась, падала и вставала. Училась и училась, пока не приходила вся в ссадинах и порезах. Моя кожа стала похожа на карту моих поражений, и карту моей силы.

По началу скрывала, одеваясь во всё наглухо закрытое. Потом, когда приспособилась и стала лучше двигаться, перешла на открытую одежду. Мама не понимала, что происходит, я ведь даже отказалась от поездки на море, которая входила в обязательное в нашей семье. Но папа, будто что-то уловив во мне… почувствовав азарт и желание — уговорил маму оставить меня дома. Единственное, что он сделал — дал мне ключи от своего мотоцикла. И в этот момент я поняла, почему Сакс Голден был так для меня крут. Не только потому, что он мой отец, а ещё, потому что для него не было никаких «но». Если я хотела, он мне давал.

Естественно, это не распространялось на мальчиков. В первый раз, когда Коул приобнял меня за талию, прямо на глазах папы, я думала эта рука у парня отвалится. Но папа промолчал, просто попросил зайти Коула к нему в кабинет.

Опять же, я не знаю о чём они говорили, но Коул просто стал оставлять дверь везде открытой, если мы были внутри вдвоём. А также, по большей части старался переместить нас в гостиную, чтобы мы именно там смотрели фильмы или делали уроки. Я не возражала, потому что это означало то, что он будет поменьше меня трогать. Со временем эти рамки размылись, его прикосновения не вызывают во мне тошноты или непринятия, мой организм спокойно реагирует на него. Чего не скажешь о других. От других меня до сих пор колотит. Только одно малюсенькое прикосновение, даже если человек задел просто случайно, я уже колочусь внутри и хочу взорваться.

Просто научилась это контролировать.

Визор приподнят на миллиметр — достаточно, чтобы впустить ветер. За спиной знаю едет четверо. Эш — второй. Далеко, но навязчиво близко, как тень, которую я не призывала, но теперь никак не могу отогнать. Остальные — Крэйн, Рико, Тайсон, для меня просто тела на мотоциклах. Они никогда не выигрывали, и если Крэйн и Рико относятся ко всему спокойно, то Тайсон...полная жопа. Он как пёс чихуа-чуа, лает, сверкает зубами, но не кусается.

Пока.

А я… я всё чувствую. Даже сквозь рёв двигателей, даже сквозь гул в моих висках, который уже давно перешёл из «фонового шума» в крик нервов.

Потому что всё слишком громко.

Слишком ярко.

Слишком много.

Моё сердце — не орган, а барабан, взлетающий на самый край бездн. Ладони потные, но я не сбавляю хватку. Так бывает, когда мозг не дом, а пожар: все двери открыты, все окна разбиты, и мысли падают вниз, как горящие птицы. Я ловлю их сейчас не словами, а скоростью.

Чем быстрее еду — тем тише в голове. Проверено. Выверенно. Закреплено.

Первый вираж — я беру его на грани срыва, колено почти касается асфальта. Ветер бьёт в щель визора, впивается в глаза, но я не моргаю, потому что если моргну, то потеряю долю секунды. А надо смотреть на всё не сводя взгляда. Ни на одну секунду. По прямой можно моргать, на таких виражах нет.

На втором круге Тайсон подбирается сбоку. Словно охотник. Давно я не видела его тушу рядом с собой. Я чувствую его до того, как вижу, потому что кожа на затылке встаёт дыбом, дыхание сбивается, в груди. Теснота, будто кто-то обмотал рёбра проволокой. Это не страх. Это предчувствие, такое же знакомое, как дрожь в руках перед экзаменом или паника в толпе на концерте. Только здесь выхода нет совсем. Либо вперёд, либо остановка. В моём случае остановка сердца.

И тут — толчок.

И не в байк, а в меня.

Удивил.

Его колено попадает точно в моё бедро. Мгновение — и мотоцикл выскальзывает из-под меня, как живое существо, предавшее доверие. О нет, нет, нет, нет.

Я теряю землю. И это не метафорически. Физически! Физически!!!!

Мир переворачивается: асфальт — вверху, небо — внизу, время — в кашу.

Всё. Всё. Всё кончено. Я падаю. Я не справлюсь. Я не смогу встать. Я… Как так вообще могло произойти? Я всегда думала о том, кто рядом! Почему пропустила его?

Но рука.

Жёсткая и неожиданная хватает за предплечье. Я чувствую боль от этого движения, но вряд ли она сильнее, чем могла быть, в том случае… если бы я свернула себе шею и умерла. Папа бы не обрадовался узнав, что я снова позволила этому месту существовать.

Эш.

Он не сбавляет моей скорости. Не тормозит свою. Он врывается в мой крен, как в чужую боль, и на миг, лишь на одну долю секунд, становится моей опорой. Его пальцы впиваются в мою кожу сквозь куртку. И я ощущаю, невозможно, но ощущаю наш собственный с ним пульс. Объединённый.

— Блядь. Держись. Сука, убью его, — доносится его голос, приглушённый, злой. И какой-то надломанный, словно не он со мной говорит, а кто-то другой. Но я не могу подумать, мозг не реагирует так, как мне хотелось бы. И кроме его приказа «Держись», не регистрирует абсолютно ничего другого.

И он отпускает.

Но этого хватает.

Потому что в моём мозге происходит вспышка: не мысль, не решение, а рефлекс, чистый и яростный. Я выравниваю байк, вжимаюсь в руль, и выжимаю всё, что есть. Сердце бьёт так, что, кажется, сейчас выскочит в горло и упадёт на трассу.

Тайсон уже впереди. Думаю, сейчас он ликует, ведь думает, что победил. Думает, что я не выдержала.

А Эш… он уже догоняет его.

И я не понимаю, он это делает из-за меня!?!?! Или всё же решил обогнать и выиграть?

Певец врывается в зону Тайсона, но не толкает, не ругается, нет. Он играет. Снижает скорость на миг, заставляя Тайсона уйти влево. Потом совершает резкий рывок вправо, будто уходит с трассы… и сразу обратно, как удар кнутом. Его байк бьёт по заднему колесу Тайсона, причём так аккуратно, так тонко, как хирург, делающий надрез.

Тайсон вываливается. Он кружится, как лист в урагане, и падает. Глухо и беспомощно.

А я улетаю вперёд. Эш притормаживает, давая мне такую возможность.

В голове — тишина, странная, чистая, почти священная. Это гиперфокус: когда СДВГ не враг, а мои крылья.

Финишная черта.

Я пересекаю её первой.

Останавливаюсь. Не глушу мотор. Пусть ревёт. Пусть напоминает им, кто здесь королева.

Элиза собирается бежать ко мне — руки вверх, глаза полны слёз, но я чуть-чуть мотаю головой, выставляю руку вперёд. И она стопорится. Ну уж нет, то, что случилось не должно мешать ей зарабатывать.

Эш подкатывает, финишируя вторым.

Он так же, как и я, не снимает шлема, но поворачивается ко мне лицом.

— Ну, ты выиграла, что дальше?

Я молчу. В шлеме мне душно. Сердце всё ещё бьётся, как будто хочет вырваться и бежать дальше, даже без мотоцикла, даже если и без моего тела.

— Не знаю, — вру я. Ответа нет, и моё «не знаю», лишь секунда для передышки.

Он смотрит на меня долго. Слишком долго. И я чувствую это, ощущаю.

Понимаю, что он прикоснулся ко мне, лишь когда его ладонь сжимается на моей.

Меня не швыряет, не торкает и не дёргает, как обычно. Всё виной тому наши перчатки? Да. Иначе быть не может.

— Тогда держись крепче, — говорит он. — Вряд ли дальше всё будет спокойнее. Ведь теперь ты точно меня не заблочишь.

— А я, — отвечаю я, голос садится, но держится, — хочу сказать тебе спасибо. Что не дал упасть.

Я чувствую, как его взгляд прожигает во мне дыру. А рука, почему-то ещё лежит на моей. Я вытаскиваю её, непроизвольно стряхивая что-то. Ощущения, скорее всего.

— Сочтёмся. Запомни этот момент, потом должна будешь.

— И не надейся.

Я почему-то улыбаюсь, а Эш заводит мотор, и, до того, как кто-то к нам подбегает, уезжает.

Люк

Лежу в кровати, и вся эта фигня сегодняшнего дня возвращается ко мне. Словно я проживаю это снова и снова, не как воспоминание, а как реальность, которая так и не закончилась.

Я смотрю, как Коул обнимает Эстер. Не в воображении, а прямо сейчас, в моей голове, на повторе. И при этом ничего не чувствую, потому что чувствовать, это значит признать, что у меня есть право быть ревнивым, а у меня его, блядь, нет.

Я уже задолбался от этой пустой, бессмысленной ревности, которая, как зуд под кожей: нельзя почесать, нельзя игнорировать, но и нельзя признать, что она вообще существует. Ведь Эстер не делает ничего плохого. Она просто живёт, дышит, улыбается.

Есть три причины, почему во мне кипит этот котёл, и каждая — как гвоздь в крышку гроба моего покоя.

Первая — она не знает, что я не её брат, блядь. А надо бы уже ей рассказать.

Вторая — я сам кинул всё к …, сбежал, как побитая псина, сразу после того, как поцеловал её.

Третья — она не заслуживает, чтобы я портил её день из-за своей неспособности держать свои чувства в рамках. Не могу? Научусь. И я учусь. Хотя каждый раз, когда её огромные голубые глаза ловят мои, я чувствую, как пульс начинает рвать барабанные перепонки, а мир сжимается до одной точки — до неё.

Она такая другая, такая невозможно другая.

Или, может, всё та же, просто я перестал её узнавать по старым приметам: взгляд стал ледяным, движения — резкими, даже улыбка — скрывала множество всего, а раньше она была открыта и приветлива. Но стоит ей задуматься, уставиться в одну точку, и проскальзывает она — та самая Эстер, нежная, дрожащая, та, что плакала, когда ломалась игрушка. Я не против всех её ипостасей, с Эс я ещё не знаком. Но ради любой неё, я готов становится лучше.

Когда она получила мой подарок, её глаза вспыхнули. И я говорю не о сертификате на прыжок, который я хранил два года, в надежде подарить. В надежде, что пришёл бы, опять, как побитая псина, и попросил прощения, умоляя. Я и сейчас готов это сделать, но ощущаю, что рано. Я не хочу зависимости Эстер от себя, то что у нас было, было детским, наивным… Плюс, из-за своей особенности психически Эстер была помешана именно на моём нахождении рядом с собой, а я был помешан на ней из-за своих чувств. Сейчас же, я готов бороться за неё и за её взгляд, без сумасшествия, без привязанностей. А как должен. И поговорить с ней должен сам, опять же, когда мы будем оба готовы. Её обрадовало получить цветы. Не розы, которые ненавидит, а взрыв: пионы, эустомы, гвоздики, эвкалипт, хризантемы — хаос, который она трогает пальцами и потом вспоминает, какой цвет к какому цветку относится.

От меня, получив такой подарок, она не испытала бы такой радости. А Эш… хвала небесам, а может, наоборот, стоит поблагодарить дьявола. Что Эш так сильно бесит Эстер. Ведь это тоже эмоция.

Но Эстер уходит, и я остаюсь со своим некогда лучшим другом наедине.

— Ну, привет… ещё раз, — говорю я, и улыбка выходит неискренней.

Его глаза ещё долго следят за Эстер. За её спиной, за тем, как она исчезает за поворотом дома. И только потом он поворачивается ко мне, и улыбка исчезает с его лица, как будто её и не было. Ну, вот теперь поговорим.

— Что ты тут делаешь? — спрашивает он.

Серьёзно? Мне ещё надо отвечать на этот вопрос?

— Разве не логично? — обвожу пространство руками. — Это мой дом. Моя семья.

— Я спрашиваю не об этом, — его голос звенит, как лёд под прессом. — Что ты делаешь в доме Эстер?

Он сдерживает злость. Или страх. Или и то, и другое.

А я? Я смотрю в глаза парню, чью девушку собираюсь увести, и не отнекиваюсь, потому что честность всегда уважал. И уважаю.

— У неё сегодня день рождения, — говорю как бы между прочим. Но приподнимаю бровь. «Ты не знал?»

— Как-то тебя это не ебало раньше, когда ты проебывал все её дни рождения. Так почему ты подумал, что сейчас лучшее время, чтобы притащиться?

О, вспоминаю Коула и его любимые повадки. Он осматривает меня с ног до головы и морщится, не скрывая. Ещё бы, кажется, я перегнал даже его. Теперь без тренировок не представляю жизни, а тело стало легче и приятнее.

— А когда было бы лучшее время?

Иду вопросом на вопрос, не сомневаясь, что Коул подхватит. Это он и делает.

— Никогда. Ей без тебя лучше, поверь. И что бы ты не задумал, не смей. Эс моя девушка, если ты ещё не понял. И так оно и будет.

— Ладно.

Киваю, делая шаг назад, показывая ему на дом.

— Иди, не забудь проверить стоят ли твои розы в вазе, а то Эстер, уверен, о них не вспомнит.

Да, поступаю как гондон. Ну а что? Хочу. Правда какой-то злости или ненависти к нему не ощущаю, просто Коул. Просто парень из прошлого, который был мне какое-то время лучшим другом. Сейчас то я понимаю, что за дружба это была. Поверхностная. Интересно, он нашёл себе хоть ещё нормальных друзей?

— Думай о себе. Уверен, что до сегодня Эстер и о тебе не вспоминала, — Пауза. Потом — чуть громче, с усмешкой. — Хотя, погоди, не уверен, а знаю. Я тебя предупредил.

Он делает шаг вперёд, потом ещё один, потом ещё. Уходит.

— Я тогда тебя тоже предупреждаю.

Он не оборачивается, наверное, это и так ясно. Твоя девушка будет моей. И хрен бы кто-то смог меня остановить. Хотя кое-кто может. Эстер. Если наши чувства не будут взаимны.

И вот в этом вся разница между мной три года назад и мной сейчас. Тогда я бежал, потому что боялся, что она скажет «нет». Сейчас я остаюсь, даже если она ещё не сказала «да». И плевать мне на то, что я в её сознании брат. Скоро перестану.

Потому что я наконец-то готов.

Готов брать ответственность за неё. Готов отвечать за свои поступки — даже за те, что ещё не совершил. Готов быть взрослым мужчиной, который не сбегает от чувств, не кидает всё к хуям из-за одного «но».

Люк

Прихожу в дом, хлопаю входной дверью. Резко, чтобы стены дрогнули. Родителей нет, так же, как и Хизер. Они на дне рождения Эстер. Отлично. Значит, можно не притворяться, что всё в порядке, когда внутри — ад, разожжённый фразой Коула: «Она моя».

— Ты чё так рано? Я уже думал предки твои пришли, — Джекс вываливается из гостиной, босиком, с банкой пива в руке, футболку натягивает на ходу, будто только что выскочил из постели.

— И поэтому ты вышел к ним с голой грудью? — бросаю, скидывая кроссы. — Мать, может, засмущается и посмеётся. А отец бы выставил тебя за шкирку и стоял бы у двери, пока ты не выдавишь внятно, какого хера ты тут трёшься.

— Реально? Ты не предупредил их?

Я перестраиваю режим разговора с ним, пытаясь сдержать свои бушующие эмоции внутри. После блядкого выпада Коула, в ушах до сих пор «Она моя». Да нихуя! И пусть меня спалят на ведьминском огне, но я сделаю так, чтобы она была моей!

— Ты серьёзно влюблён? Или это что-то детское?

Резко перевожу на него взгляд, вдыхаю так глубоко, что лёгкие режет, и впиваюсь зубами в губу. Пробую заглушить внутренний шум болью. Привкус крови ощущается солёным, тёплым. Успокоюсь ли, если выпью свою же кровь? Нет.

— Я не влюблён, — говорю глухо. — Я потерян. Ты же знаешь, как никто другой, что это такое.

Он напрягается, словно я ковырнул свежую рану. А потом Джекс хмурится, явно раздосадованный и раздражённый тем, что я упомянул его собственную «любовь». А его история ещё херовее, чем моя.

— Знаю, — говорит он тихо. — И потому я не там. Больше никогда.

Киваю, понимая его. Правда понимаю. Но я хочу бороться, тогда как он сдался уже давно. И правильно сделал. Потому что там без шансов, совсем без шансов.

Мы молча смотрим друг на друга, без слов понимая, что оба ощущаем и знаем, как это любить кого-то, но не обладать. Грубо прочищаю горло, сдвигаю брови и выдавив побольше жесткости во взгляде, делаю вид, что это не то, о чём мне бы хотелось сейчас говорить. Джекс понимает без слов. И будто отзеркаливает, фиксируя моё самочувствие своим голосом.

— Твоя девчонка только что получила цветы, — тычет пальцем в телефон.

Не отвечаю. Иду в комнату. Беру телефон Эша и пишу смс.

«И всё же не успел поздравить с днём рождения. Не знал, какие цветы нравятся, так что получай всё, что смог найти. С днём рождения, прекрасная незнакомка по имени Эс. Твой новый поклонник, Эш. Всё ещё не хочешь пообщаться?»

Я резко замираю, ожидая ответа. Кажется, что меня просто нахрен разорвёт если вдруг решу пошевелиться. Но я ведь знаю, что не ответит. Знаю и всё тут, но почему-то жду. Дёргаю головой, прислушиваясь к звукам внизу, когда понимаю, что родители пришли. Отмечаю, что не разорвало меня. Отлично. Ещё поживём.

— Эй, воин, — Джекс у двери, прислонился к косяку, поправляет волосы и нюхает ладонь, на которую только что отправил струю своего дыхания, проверяя, не воняет ли перегаром. — Познакомь меня с ними, м?

— Серьёзно?

Показываю на него, ухмыляясь, когда друг переводит взгляд на коридор.

Замирает. Хмурится. Выдыхает.

— Ты кто?

Слышу голос Хизер, усмехаясь от того, как реагирует Джекс. Джекс зависает. Буквально. Стоит, как статуя. И в этот момент меня словно током шандарахает: нет, блядь, только не это. Я знаю этот взгляд.

— Ау, ты нормальный? — Хизер делает шаг вперёд. — Если пришёл грабить — моя комната последняя по коридору. Не трогай там ничего. В комнате брата стоит сейф. Если пообещаешь не лезть ко мне, дам код.

Улыбаюсь так сильно, что трещат щёки. Маленькая кобра.

— Привет, змеюка, — выхожу в коридор, кивая ей. Мы уже виделись сегодня, но она всегда требует повторного приветствия. Какой-то пунктик, но мне не сложно,

— Что за клоун? — бросает она, кивая на Джекса. — Молчать у него по умолчанию стоит?

— Я не молчу, — выдавливает он, пытаясь сглотнуть. Голос дрожит, фраза ломается.

— Яяяяясно, — Хизер закатывает глаза. — Ладно. Мы пришли, так что познакомь с предками, а то если папа увидит его тут… ждать объяснений не будет.

Змеюка уходит, притормаживая у Джекса, и, поворачивая в его сторону голову, приподнимает руку, делая вид, что закрывает ему челюсть.

Без слов, улыбается, когда мой друг переводит на неё взгляд.

Я знаю проблему Джекса. Его отец женился на его девушке… Да, как бы это не звучало. И друг пережил это настолько плохо, что все части его тела были просто переломаны, без видимых переломов. Он лежал пластом с неделю, я даже кормил его с ложки, лишь бы он не сдох. Хорошо, что хоть в туалет додумывался сам ходить.

По нему это ударило сильно. И, как он позже признался, готов был убить на месте свою «девушку» за то, что она просто из-за гребанного расстояния «упала» в руки его ублюдка отца.

Но что сказать, хорошо, что не убил. И хорошо, что у него есть я и пацаны. Пусть, блядь, молится на нас так же, как и мы на него.

Я смотрю в его глаза — и теряюсь. Там не похмелье. Не усталость. Там удивление, такое острое, что режет. И интерес, такой живой, что он почти светится.

— Джекс.

Горло высыхает мгновенно, будто кто-то выжег его изнутри. Слизистая горит — не щиплет, а прямо обжигает, и дышать становится невозможно, будто воздух превратился в стекловату. Где-то в ебучих пятках зарождаются мурашки. Предчувствие обвала. И медленно, неотвратимо ползут вверх, по икрам, по спине, к затылку.

Это что ещё за хрень? Ну, не в мою же сестру ему влюбляться? Мы что, в грёбанной мыльной опере?

— Джекс, блядь.

Он вздрагивает, переводит на меня ошалелый взгляд, в тот самый момент, когда дверь комнаты Хизер хлопает.

— Я в ахуе, — выдавливает он, будто ему дали по почкам.

— Это моя сестра.

— Чисто технически…

— Рот закрой! — рявкаю, сжимая переносицу, будто пытаюсь остановить взрыв внутри черепа. — Окей, лады, по-другому. Ей семнадцать. Ты — рок-музыкант, учишься в Швейцарии, пьёшь дешёвое пиво и спишь в гаражах. Она — заканчивает школу здесь, через полгода уезжает в Норвегию поступать на ветеринара, любит собак, ненавидит пиво и не нуждается в твоём ебучем взгляде, который сейчас смотрит сквозь дверь. Вопрос закрыт?

Он заторможенно кивает. Но вопрос нихера не закрыт, потому что его взгляд то и дело возвращается к той двери, как будто его тянет магнитом, и я вынужден щёлкнуть пальцами прямо под носом, чтобы вернуть его в реальность.

— Люк?

Голос мамы привлекает внимание, и я, повернув голову, встречаюсь с её обворожительной улыбкой. Она моя мама. Не та женщина, что день за днём пытается кувалдой открыть ко мне двери, называя себя моей биологической мамашей.

А именно ОНА. Женщина, которая меня вырастила. Не кровью, но сутью Ариана Голден моя мать. И точка.

Обнимаю её, вдыхая цветочный запах, смешанный с чем-то ванильным.

— Здравствуйте.

Джекс протягивает руку маме, когда папа поднимается по лестнице и, замечая нас, притормаживает.

— Здравствуйте.

Как болванчик Джекс проговаривает это вновь, только теперь убирая руку, словно обжёгся. Папа здоровается кивком головы, но объяснений ждёт от меня.

— Мой друг с учёбы. Хотел познакомить Вас, а то каждый раз, как вы приезжали, такой возможности не было. Подумал, что остановимся тут, вместо квартиры. Я скучаю по вам.

Выдаю всё так быстро, словно заучил слова, но это не имеет значения. Мама приветствует парня, папа пожимает в итоге ему руку.

— Пап, поговорим?

Хейг Голден молча кивает, мрачно поднимает руку и указывает на кабинет. Идёт вперёд, не оглядываясь.

Я собираюсь зайти, но на мой телефон приходит сообщение от Дины.

«Эстер выехала из дома на мотоцикле».

Быстро бросаю отцу что-то вроде «срочные дела, извини, позже», разворачиваюсь и тащусь вниз, совершая те же действия, что и она: глушу мысли, включаю скорость, бросаю всё позади. Я уверен, что сейчас за рулём сидит эта Эс. И мне правда хочется узнать, кто же она такая.

Пропускаю через себя новые волны ярости, которые не имеют названия, но ощущаются так, будто в венах течёт не кровь, а раскалённая магма. И неважно, существует ли такое в реальности, потому что сейчас, блядь, это существует. И оно разрывает меня изнутри, стоит только вспомнить, как на моих глазах Огонёк чуть не упала с мотоцикла из-за этого уебана.

Простите меня все на свете за матершину, но я схожу с гребанного ума, и моя ярость разрослась до таких размеров, что уже не помещается в груди. Ломает рёбра, давит на лёгкие и заставляет каждую клетку кричать, хотя словами это невозможно описать.

Я снова и снова пропускаю через себя тот момент, содрогаясь от мысли, что если бы я не увязался за ней, всё могло бы закончиться иначе. Я не хочу даже думать, как именно, не позволяю себе представить это, потому что каждый раз мозг отказывается, сердце замирает, и остаётся только один образ — её улыбка.

Когда я закрываю глаза и вижу её улыбку, сердце возвращается на место, и я вдруг осознаю, что живой. Да, оказывается, я живой. Спасибо, определили. Наконец-то. Живой благодаря своему Огоньку.

Сосредоточиться на том, что я сделал после, когда выловил этого пиздюка, не удаётся. Потому что в голове остаётся только рёв мотора, её взгляд в зеркале и ощущение, что, если бы я опоздал на долю секунды… которой могло не хватить…

Резкий стук в дверь отвлекает меня, и я чувствую облегчение, потому что это спасение. Поэтому я привстаю с кровати, хотя не успеваю сказать «войдите», как дверь открывается без моего разрешения.

— Мне кажется, ты хочешь поговорить, — говорит папа, не входя, только хмыкая, и, не дожидаясь ответа, разворачивается и уходит, зная, что я последую.

Я встаю и иду за ним, потому что он прав, и потому что молчать больше нельзя.

Кабинет остаётся таким же, каким был всегда: строгий, тёмный, но яркими акцентами. Всё это смягчают мамины статуэтки, выигранные за лучшие тексты песен. Некоторые песни, которые мама исполняла сама, до сих пор рвут чарты. И я даже думаю связаться с её менеджером, как Эш, чтобы попросить права на кавер. Ведь я собираюсь сказать ей, что идти не только по стопам отца, но и матери было лучшим решением в моей жизни.

На стенах висят фотографии, сначала они вдвоём — молодые, беззаботные, потом появляюсь я, затем Хизер. И по ним можно отследить, где они были, когда родился я, когда появилась сестра. Вдруг я понимаю, что нет ни одной фотографии, где я младенец. А ещё понимаю, что они не скрывали это, просто я никогда не спрашивал и не замечал.

— Садись. Будешь что-нибудь? — Спрашивает папа, наливая себе виски и приподнимая бровь в ожидании ответа.

— Нет, спасибо. Я пью только пиво, — отвечаю я, и он хмыкает, отодвигая стакан, будто понимает, что разговор требует ясности, а не опоры в алкоголе.

— Не знаю, смеяться мне или плакать, — говорит он, садясь в кресло и откидываясь на спинку. Смотрит на меня так, будто уже знает, что сейчас рухнет стена, которую мы годами обходили молчанием.

— Женщина, которая меня родила, хочет участвовать в моей жизни, — говорю я сразу, без вступлений, потому что ни я, ни Хейг Голден не любим тянуть.

Он молчит, потом медленно произносит:

— Но Ари и так участвует в твоей жизни.

— Я не о маме говорю, отец, — отвечаю, и он кивает, потому что, конечно, давно всё понял, но принять это оказалось труднее, чем я думал.

— Давай так, — начинает он, и голос у него уставший, но твёрдый. — Во-первых, Ариана не должна узнать, что тебе это известно, потому что она боролась за тебя каждый день, каждую минуту. Во-вторых, когда эта женщина с тобой связалась? У неё нет никакого права подходить к тебе, ни морального, ни юридического. Я могу добиться, чтобы её посадили за это.

— Я не собираюсь говорить об этом маме, — отвечаю я чётко. — Моя мама — Ариана Голден, и даже если я теперь знаю, что не вашей крови, сомневаюсь, что хоть что-то изменится.

Он кивает, постукивая пальцами по столу, и его взгляд уходит в сторону, на ту самую фотографию, где мы все — пять лет назад, счастливые, обнимающиеся.

— Знаешь, — говорит он тихо, — когда Ари узнала, что с тобой сделали, она, наш добрый одуванчик, врезала этой женщине прямо в лицо, а потом с рёвом бросилась на того мужчину, который посмел причинить тебе боль. Я, представляешь, держал её, да, я держал твою маму. Потому что она орала, кричала, и мне кажется, она бы убила всех за тебя.

Я улыбаюсь, но внутри всё рвёт, потому что я не их родной ребёнок. Но это не мешает мне быть их сыном, и это сильнее крови, сильнее всех нас. Они моя семья. И точка. Я их ребенок. И точка.

— Ты был весь переломан, боялся каждого звука, каждого движения, каждой поднятой руки, — продолжает он, и в голосе у него не жалость, а боль, которую он нёс все эти годы. — Ари выхаживала тебя каждый день в детском доме, пока мы не смогли тебя забрать. И поверь, последнее, чего бы мы хотели, это подпускать к тебе ту женщину, которая позволила причинить вред собственному ребёнку.

Он не договаривает, но я и так всё знаю.

Тело пропускает через себя мурашки, будто по коже бегут иглы. Потом в груди наступает это проклятое «захватывание духа». Физическая блокада, когда лёгкие отказываются втягивать воздух. В конце я сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони, просто чтобы удержаться на месте и не поддаться новой волне ощущений, которых мне сейчас категорически не надо.

— Она пришла ко мне в Швейцарии, — говорю, и голос выходит ровным, хотя внутри всё кипит. — Я тогда охренел. Ни с того ни с сего заявилась, назвала себя моей матерью, будто этого достаточно, чтобы стереть больше двадцати лет жизни, в которых я знать не знал про неё. Потом шлялась за мной по пятам, как тень с манией величия. Не переставая бесить своими вопросами, своими «я так скучала», своими слезами, которые, блядь, не стоят даже маленького волоска моей матери, пап. И в конце концов, какими-то левыми, грязными способами, она вытащила у меня волос. Сделала ДНК-тест, а потом подложила его мне в карман куртки. Тогда… ей удалось добиться моего внимания.

— Перепроверил? — Вижу небольшую улыбку на лице папы.

— Естественно.

Прикрываю глаза, проваливаюсь в воспоминания.

— Эй, ты выложил то видео с вечеринки? — Макс орёт на максималках, пытаясь перекричать музыку, которую я колабарирую. Она херачит по всему помещению так, что у меня сводит челюсть, а в ушах начинает звенеть, будто кто-то налажал в миксе.

— Кто из вас, блядь, налажал? — рычу я, резко выключаю кавер и разворачиваюсь на стуле к парням.

Все мгновенно замолкают, переводя взгляд на меня, как будто ждали этого взрыва. Я свожу брови, раздуваю ноздри, чувствуя, как злость поднимается от желудка к горлу. Потому что мы ебёмся с этой новой песней уже неделю, и никаких ебанных подвижек нет, только одно и то же говно в наушниках.

— Вы специально, что ли?

— Нет, мы… не понимаем, правда, что не так, — Джекс подходит ко мне, но глаза его скользят за мою спину, будто надеется, что микшерный пульт сам признается в провинности. — Что не так?

— Слушай, — говорю я, хватаю свои наушники и натягиваю их ему на голову, потом снова врубаю трек и отхожу на два шага.

Джекс хмурится, явно озадаченный. Но через десять секунд его глаза расширяются, потом прикрываются, и он медленно снимает наушники, поворачивается ко мне.

— Никто не косячил, — говорит он тихо. — В этот момент зашла какая-то тётка, и, видимо, этот уебок просто забыл поставить запись на стоп.

— Охеренно, — выдыхаю я, прикрывая глаза и облокачиваясь лбом на стол, потому что усталость накрывает, как волна, и я больше не могу терпеть эту хуйню.

— Валите отсюда, — бросаю, не поднимая головы. — Завтра перепишем. Я пока запишу сольную партию, потом нашу вместе, потом каждого по отдельности. Всё смиксую. Будет заебись. Не ссыте — доведу до идеала.

Парни перекидываются парой фраз и выходят, а я замечаю в дверях её. Ту самую женщину, что уже неделю маячит у студии. Походу, пора её приструнить.

— Сынок… — выдыхает она, делая шаг в комнату.

— Я последний раз предупреждаю, — говорю, не повышая голоса, но так, чтобы каждое слово врезалось в неё. — Я тебе не сын. И конкретно прошу, по матерному уже прошу, отвали.

— Ты видел тест?

Видел. Но его можно подделать. Я же не давал ей своего биологического материала. Может, взяла у своего настоящего сына и приплела меня в эту историю, как лишнюю строчку в чужой жизни.

— Видел. И чё?

— Давай проверим, если хочешь.

— Не давай, а проверим. Но на моих условиях. Если тест окажется отрицательным, ты валишь и больше не появляешься. Если ещё раз подойдёшь, я вызову копов. Поняла?

— А если положительный?

— У меня есть родители. Ничего не поменяется.

Я выныриваю из воспоминаний, когда папа тихо прокашливается, напоминая о своём присутствии.

— Это ничего не меняет, — говорю быстро, почти выплёскиваю, — но я боюсь, что она доберётся до мамы. Понимаешь? Я знаю, какая она нежная. Не хочу, чтобы она узнала, что я знаю. Не хочу, чтобы это коснулось её хоть одним словом.

Кажется, я слишком много вывалил сразу, и теперь боюсь, что он не поймёт. Но он просто кивает, берёт телефон и без лишних слов набирает номер.

— Предлагаю организовать за ней слежку, — говорит он спокойно, будто решает будничный вопрос. — Если она въедет в наш город, мы сразу узнаем. И приструним.

Эстер

Открываю глаза и сразу вижу цветы, уже морщусь, готовая закатить глаза, но на лице сама собой расцветает улыбка. Глупая, да, согласна, но мне они нравятся. Что поделать? Ничего. Всё равно от кого они. А учитывая, что Эш сделал ночью, так я ему точно должна больше, чем улыбка подарку.

Приподнимаюсь, оцениваю своё состояние и понимаю, что оно хорошее. Даже несмотря на то, что домой вернулась в три ночи. Когда бросаю взгляд на часы, вижу десять утра, но решаю, что в принципе сойдёт.

Встаю, шаркаю в душ, быстро принимаю его, чищу зубы, расчёсываю волосы, подкрашиваю глаза и наношу блеск для губ. Потому что хочу выглядеть круто, как девятнадцатилетняя мадам, которая знает, чего хочет, даже если пока не знает, чего хочет.

Вчера после гонки уехала почти сразу, как только получила выигрыш. К счастью, эти деньги сразу же беспрепятственно удалось отдать подружке, которая чуть ли не умерла со страха. И хотя я впервые видела такие эмоции у неё, странно, но было приятно.

— Мам! — кричу на весь коридор, надеясь, что все уже проснулись.

— Дочь, — папа опускает очки на нос и лукаво улыбается, — я не мама, но, может, тоже смогу помочь моему маленькому цветочку?

— Фу, — целую его в щёку и деланно фыркаю, будто мне не нравятся его слова, хотя на самом деле они греют, — забыл, что я уже взрослая?

— Сомневаюсь, что для меня ты взрослая, Эстер. Потому что я в душе мальчишка, а значит, тебе примерно пять лет.

Я заливисто смеюсь, ставлю перед ним кружку кофе. Он не просил, но знаю, что хочет. Папа благодарно улыбается, но не берёт кружку, а смотрит прямо на меня, и в его взгляде нет вопроса, только ожидание.

— Поэтому я и не буду спрашивать у тебя того, что хотела бы спросить у мамы.

— Ой, ну смотрите на неё, какая важная! — подделывает голос, чтобы скрыть своё веселье, — давай выкладывай уже.

Собираюсь с мыслями, прекрасно понимая, что творю, и выпаливаю:

— Я хотела попросить ключи от домика в лесу.

Брови папы взлетают так высоко, что он будто стареет на глазах, его глаза изучают меня пристальнее, чем пару минут назад, и я сглатываю ком в горле, но не отвожу взгляд.

— И с кем ты туда поедешь?

Что ж, обратной дороги точно нет.

— С Коулом.

— О, — папа хмыкает, делает глубокий вдох, прикрывает глаза, и его голова медленно качается из стороны в сторону, — уж лучше тебе бы правда было пять лет, потому что принять тот факт, что ты просишь ключи от места, где останешься со своим парнем вдвоём, это… ну такое себе.

— Ну, не совсем вдвоём! — лепечу пристыженно, ненавидя себя за ложь, особенно перед ним, но отчего-то становится так неловко, что хочется провалиться сквозь пол, — может, кого-то позову на вечеринку…

Папа приподнимает бровь, потом уголок губ, делает глоток кофе и смотрит на меня.

— Ладно, да, вдвоём, — не выдерживаю, взмахиваю руками, как ребёнок, который только что разбил вазу, честное слово, — ну ничего такого! Мы с ним не спали, и я…

— Стоп, стоп, стоп! — папа выставляет ладонь и прикладывает её к груди, будто сердце сейчас выскочит.

Каким бы крутым он ни был, на какие бы темы мы ни говорили, видимо, это не то, что нужно было начинать.

— Пожалуйста, Эстер, — говорит он тихо, почти умоляюще, — я чрезвычайно рад, что этот парень пока не… — он морщится, и господи, каким смешным становится его лицо в этот момент, — но это вряд ли то, что мне стоит знать.

Он вздыхает, откладывает очки, потирает глаза и смотрит в потолок, а я начинаю смеяться и похлопываю его по плечу. Потому что, честно, мне повезло с родителями, особенно с папой.

— Но как бы ни было, тебе решать, малышка.

— А как ты понял… что, ну… — прикусываю губу, чувствуя, как лицо пылает, — нет, этот вопрос, наверное, тоже надо маме задать. Ведь ты мальчик.

— О, ну это легко! — он хмыкает, выпучивает губу и показывает мне язык, когда мои глаза буквально вылетают из орбит от того, что он всерьёз собирается дальше об этом говорить, — да, я тогда был… Но с твоей мамой всё иначе было. Ты же знаешь, что какое-то время меня не было рядом с вами, пока ты была маленькая. Я не был с другими женщинами, потому что чувствовал, что это не моё, понимаешь? Когда ты рядом с ним, не только ты сама, но и твоё тело должно испытывать покой и лёгкость. Вы как пазл совпадаете, и тогда складываются звёзды, погода, ветер, твоё настроение, и тебе просто становится хорошо и спокойно.

Кажется, он немного нервничает, говоря мне это. Или много.

— Поверить не могу, что мы говорим о том, как понять, нужно ли тебе с ним лишаться девственности.

— Папа!

Я горю, просто на взрыв, господи боже ты мой.

— Это кто тут лишается с кем чего? Не поняла?

Мама ставит на стол какую-то коробку, а затем попеременно смотрит то на меня, то на папу, будто пытается понять, кто из нас только что объявил войну здравому смыслу.

— Я с тобой, — говорит папа, поворачиваясь ко мне с невозмутимым видом, — рассказываю Эстер, как мы с тобой впервые переспали в лесном домике.

— Сакс!!! — мама так сильно краснеет, что её лицо становится багровым, и я вдруг понимаю, откуда у меня такие реакции на стыд — они явно наследственные.

Она хватает полотенце с ближайшего стула и швыряет его в папу, одновременно преграждая ему палец, будто это может остановить его язык.

— Райвен, давай без подробностей! Что это ещё такое?! Эстер, что значит «лишиться девственности»? С кем?

Папа ловит полотенце в воздухе и тут же отправляет его обратно, но уже мягко, почти игриво.

— А давай подумаем, душа моя, с кем же? А?

Поверить не могу, что этот разговор вообще происходит за завтраком, среди чашек и цветов, как будто мы обсуждаем погоду, а не мою потенциальную интимную жизнь.

— Я… мы можем перестать обсуждать это? — прошу, чувствуя, как лицо горит, а пальцы нервно сжимают край футболки.

— Может, естественно, — мама вздыхает, но её голос уже не сердитый, а мягкий, почти материнский в самом глубоком смысле, — но я, прежде чем переспать с твоим папой, поняла, что никого другого в своей жизни не хочу. Возможно, будет ещё кто-то другой, возможно, будет много, но на тот момент мне был нужен только мой Сакс Райвен. В моих мыслях не было никого больше.

Папа улыбается, притягивает её к себе и целует в губы. Не для показа, не для эффекта, а просто потому, что не может не сделать этого, когда она говорит такие слова

— Ключи в кабинете моём, справа в тумбочке, первый ящик, — бросает он через плечо, всё ещё держа маму за талию.

Я смеюсь, потому что знаю, что мне повезло с ними. Я люблю своих родителей: они не запрещают, они доверяют, даже когда им страшно.

Спасибо за ожидание, за поддержку, за любовь к истории. Если есть возможность, буду благодарна вашему мнению. Будет секс? Не будет? И что вы вообще думаете) Такие большие главы получаются только благодаря Вашим откликам. Не дайте мне упасть духом. Спасибо!! Погнали.

Эстер

Солнце жарит так, что песок обжигает пятки. Я подпрыгиваю, перебегая к полотенцам, и Коул смеётся — низко, с хрипотцой.

— Котёнок не может по горячему песочку пройти? — дразнит он, протягивая мне бутылку с водой.

— Заткнись, — огрызаюсь я, но улыбаюсь.

Не могу не улыбаться. Он старается. Правда старается сделать этот день хорошим.

Сосредоточься. Будь здесь. Сейчас.

Мой мозг — это радиостанция, которая ловит все частоты одновременно. Шум волн. Крики детей. Музыка из чьей-то колонки. Запах солнцезащитного крема. Ощущение песка между пальцами. Всё сразу, всё громко, всё требует внимания.

Я делаю глубокий вдох. Выдох. Техника, которую мне показал терапевт.

Одна вещь за раз, Эстер. Одна чёртова вещь.

Озеро сверкает под солнцем, слепит глаза. Пляж заполнен людьми — семьи с детьми, компании студентов, пары. Мы расположились чуть в стороне, где меньше народу. Коул с друзьями натянули сетку для волейбола, притащили холодильник с напитками.

Джейсон — высокий блондин с татуировкой на плече — уже копается в холодильнике.

— Эй, кто-нибудь хочет мохито? — кричит он. — Я, блять, бармен сегодня!

— Давай сюда, ёбаный ты мой Том Круз! — откликается Маркус, самый громкий из всей компании.

— Том Круз играл бармена? — Джейсон поднимает бровь.

— Не знаю, мне похуй. В «Коктейле», по-моему.

— Это был Том Хэнкс, дебил.

— Хэнкс, да ну? Да пошёл ты! — Маркус швыряет в него скомканным полотенцем.

Коул качает головой, но улыбается. Подходит ко мне, опускается на полотенце рядом. Его рука ложится на мою поясницу — тёплая, знакомая. Но…. Не вызывает мурашек. Не заставляет сердце биться быстрее. Не включает в моей голове тот хаотичный фейерверк, который...

Не думай о нём. Не сейчас. Не здесь.

— Ты как? — спрашивает Коул тихо, только для меня.

Его голос меняется, когда мы одни. Становится мягче. Заботливее.

— Нормально, — отвечаю я, но это ложь.

Я не нормально. Я никогда не бываю нормально. Мой мозг — это белка на кокаине, которая не может усидеть на месте. Каждый звук, каждое движение, каждая мысль — всё требует немедленного внимания.

Но я научилась притворяться.

— Хорошо даже, — добавляю я честнее.

И это правда. Сегодня не так плохо. Я приняла таблетки утром. Они помогают. Немного. Достаточно, чтобы я могла функционировать, не срываясь каждые пять минут. И плюс терапия, конечно же. К счастью, я больше не такая маленькая зависимая девочка. Коул поддержал меня, когда Люк... когда всё рухнуло. Он был рядом. Не задавал лишних вопросов. Просто был. Я благодарна ему за это.

И сегодня мы поедем в домик в лесу. Вдвоём.

Мысль вызывает странное ощущение в животе — не бабочки, скорее... тревога? Предвкушение? Я не знаю. Мы займёмся сексом. Это очевидно. Это то, чего он ждёт. Чего я, вроде как, тоже должна хотеть.

Хочу ли я?

Мой мозг начинает прокручивать сценарии. Его руки на моём теле. Его губы на моей шее. Его вес надо мной. Я пытаюсь представить это. Пытаюсь почувствовать возбуждение. Но всё, что я чувствую — это... ничего. Пустоту. Как будто кто-то выключил свет в комнате, где раньше горели все лампы.

Стоп. Стоп, стоп, стоп. Мысли это одно, а действия другое. Его прикосновения мне приятны, поцелуи тоже.

— Отлично, — Коул целует меня в щёку. — Тогда пошли играть. Покажешь этим придуркам, как надо.

Джейсон протягивает мне стакан с мохито — мята, лёд, сладкий привкус рома на языке. Я делаю глоток, чувствую, как холод растекается по груди.

Алкоголь и СДВГ — не лучшая комбинация. Но один коктейль не убьёт меня. Проверено.

— Эстер в моей команде! — объявляет Маркус. — Мы выиграем, потому что у нас есть секретное оружие!

— Секретное оружие? — переспрашиваю я, поднимая бровь.

— Ага. Ты отвлекаешь их своей красотой, а мы забиваем.

— Иди нахуй, Маркус, — смеётся Коул, толкая его в плечо. — Это моя девушка, придурок.

— Я знаю, я знаю! Просто констатирую факт, чувак. — Маркус поднимает руки в защитном жесте. — Извини за мой французский, Эстер.

— Это не французский, это просто мат, — говорю я сухо.

— Ну да, но звучит культурнее, если сказать «французский».

— Заткнись уже и играй, — Джейсон швыряет мяч ему в грудь.

Но он не злится. Это их манера общения — грубая, прямая, но без злости. Я наблюдаю за ними, пытаясь понять эту динамику. Мужская дружба всегда казалась мне странной. Они оскорбляют друг друга, толкаются, но при этом готовы за друг друга горой. И я не понимаю как Джейсон, Маркус и Коул стали такими хорошими друзьями, видимо, всё дело, в том, что они в одной команде.

Игра начинается.

Мяч летит над сеткой — белый, яркий на фоне синего неба.

Фокус. Мяч. Только мяч.

Но мой мозг уже отвлёкся. Чайка кричит над водой. Кто-то включил музыку погромче. Ребёнок плачет где-то слева.

— Эстер! — кричит Коул, подозревая, что я отвлеклась.

Я моргаю. Мяч летит прямо на меня.

Блять.

Я бегу, песок разлетается из-под ног. Подаю. Мяч взмывает вверх, и Маркус отбивает его обратно.

Адреналин. Смех. Крики.

Адреналин помогает. Он заставляет мой мозг сосредоточиться. Это как... как будто кто-то повернул ручку громкости, и все остальные звуки стали тише. Но только в моменте.

Коул играет на противоположном игровом поле, его тело движется легко, уверенно. Мышцы перекатываются под загорелой кожей. Он красивый. Я это вижу. Все это видят. Но моё сердце не бьётся быстрее, когда я смотрю на него.

Почему?

Что со мной не так?

Почему я не могу просто... чувствовать правильные вещи?

— Эстер, лови! — кричит Маркус.

Мяч летит прямо на меня. Я подпрыгиваю, отбиваю его через сетку. Он падает на песок с другой стороны, и наша команда взрывается криками.

— Вот это да! — Коул подхватывает меня, появляясь рядом, кружит. — Моя девочка! Ты видел это, Джейсон? Видел?

— Видел, видел, успокойся, — смеётся Джейсон. — Она хороша, не спорю.

— Хороша? Она ебически крута!

Я смеюсь, цепляясь за его плечи. Его радость заразительна. Я хочу впитать её, хочу, чтобы она стала моей. Но она не становится. Она скользит по поверхности, не проникая глубже. Было же всё хорошо, почему сейчас иначе?

Мы играем ещё два раунда. Потом все валятся на полотенца, задыхаясь, смеясь.

— Я умираю, — стонет Джейсон. — Мне нужна вода. Или пиво. Или и то, и другое.

— Ты всегда умираешь, драма-квин, — Маркус толкает его ногой. — Вставай, мы ещё не закончили.

— Закончили. Я сдаюсь. Белый флаг. Капитуляция.

— Ты — позор для мужского рода.

— А ты — позор для человеческого рода, но я не жалуюсь.

Коул хохочет, запрокидывая голову. Его смех громкий, искренний. Он хлопает Маркуса по спине так сильно, что тот чуть не падает.

— Вы оба идиоты, — говорит он с любовью.

— Твои идиоты, — парирует Маркус.

— К сожалению.

Я наблюдаю за ними, и что-то сжимается в груди. Зависть? Тоска? Я хочу так же. Хочу этой лёгкости, этой простоты. Хочу, чтобы мой мозг не анализировал каждое слово, каждый жест, каждую интонацию.

— Пошли купаться, — предлагает Коул, поднимаясь.

Протягивает мне руку. Я беру её, позволяю ему поднять себя. Его рука тёплая. Крепкая. Надёжная. Через пару часов мы будем в домике. Одни.

Мысль возвращается, настойчивая. Он захочет секса. Я должна буду хотеть секса.

Хочу ли я?

Хочу.

Озеро холодное. Я захожу медленно, по щиколотку, потом по колено. Вода ласкает кожу, смывает пот и песок. Холод помогает. Он заземляет. Это ещё одна техника — физические ощущения, чтобы вернуть мозг в настоящее. Коул ныряет с разбега, поднимая брызги. Выныривает рядом со мной, отфыркиваясь, волосы прилипли ко лбу.

— Холодная, — говорю я.

— Освежающая, — поправляет он.

Его руки обхватывают мою талию под водой, притягивают ближе. Его губы находят мои — мокрые, прохладные, с привкусом мяты и рома. Я целую его в ответ. Пытаюсь почувствовать что-то. Что угодно. Его губы мягкие. Его руки нежные. Он целует хорошо. Правильно. Но это как... как смотреть фильм через грязное стекло. Я вижу картинку, но она размыта. Я чувствую прикосновения, но они приглушены.

Что со мной не так?

Почему я не могу просто... хотеть его?

Потому что он хороший. Потому что он здесь. Потому что я должна хотеть, чтобы это работало.

Но это не Люк.

Мысль приходит незваной, острой, как осколок стекла, вонзающийся прямо в сердце.

С Люком было по-другому. С Люком мой мозг замолкал. Все радиостанции выключались, и оставалась только одна частота — он. Его голос. Его прикосновения. Его взгляд. С ним я могла сосредоточиться. С ним хаос в моей голове превращался в... в музыку. В симфонию.

А с Коулом...

С Коулом тишина. Пустота.

Я отстраняюсь, улыбаюсь ему. Он улыбается в ответ, не замечая ничего.

Конечно, не замечает. Я хорошо притворяюсь.

И я хочу его, правда хочу. Бабочки в животе присутствуют, тело ослабевает… но, разве не это имел ввиду папа? Должно быть спокойно. С Коулом мне спокойно. Тихо.

— Эй, лавбёрдс! — кричит Маркус с берега. — Хватит там трахаться! Идите сюда, будем играть в карты!

— Да пошёл ты, Маркус! — орёт Коул, но смеётся. — Завидуешь, что ли?

— Ещё как завидую! Где моя горячая цыпочка?

— В твоих мечтах, придурок! Ну или прямо в руке, хоп хоп, — Коул делает жест рукой, на который я могу лишь закатить глаза.

Джейсон хохочет так громко, что чуть не роняет бутылку пива.

— Он тебя уничтожил, чувак!

— Заткнитесь оба, ёбаные комики, — огрызается Маркус, но улыбается.

Мы выходим из воды. Солнце уже клонится к закату, окрашивая небо в оранжевый и розовый. Красиво. Спокойно.

Мой мозг регистрирует красоту, но не чувствует её. Это как... как знать, что что-то должно быть вкусным, но не ощущать вкуса. Я сажусь на полотенце, Коул устраивается рядом. Его рука снова на моей пояснице. Привычно.

Секс.

Я пытаюсь представить это снова. Его тело над моим. Его руки на моей коже. Его губы на моей шее.

Хочу ли я этого?

Я не знаю.

Я правда не знаю.

Часть меня хочет. Часть меня думает, что должна хотеть. Что это нормально. Что это то, что делают пары.

Но другая часть...

Другая часть боится. Боится, что я буду лежать под ним и думать о ком-то другом. Боится, что я буду притворяться. Боится, что он заметит. Боится, что я буду замечать вокруг абсолютно всё. Каждый чёртов звук. Боится, что я сломана настолько, что не могу чувствовать правильные вещи с правильным человеком.

— Извините за выражения, Эстер, — говорит вдруг Джейсон, протягивая мне новый мохито. — Мы иногда забываемся, — он извиняется каждый раз, как мы гуляем. Каждый. Раз. Это уже традиция.

— Всё нормально, — отвечаю я. — Я не из фарфора.

— Это точно, — смеётся Маркус. — Ты видел, как она играла? Она жёстче нас всех.

— Это не комплимент, учитывая, что вы все — мягкотелые неженки, — парирую я.

Коул взрывается смехом.

— Вот это поворот! Она вас уничтожила!

Джейсон и Маркус переглядываются, потом оба начинают хохотать.

— Ладно, ладно, — сдаётся Маркус. — Уважаю. Ты крутая, Эстер.

— Знаю, — говорю я, и это не высокомерие.

Джейсон раздаёт карты. Маркус рассказывает какую-то пошлую шутку про монашку и священника, и все смеются. Я делаю ещё глоток мохито. Смотрю на закат. Чувствую тепло. Не огонь. Не страсть. Не то безумие, которое заставляло моё сердце биться так быстро, что я не могла дышать. Просто тепло. Безопасное. Предсказуемое. Скучное. И, может быть, этого достаточно.

Разве любовь не должна быть такой?

Но когда я закрываю глаза, я всё ещё вижу Люка. И даже Эша, чёртового дьявола.

Я открываю глаза. Коул смотрит на меня. Улыбается, а потом снова целует, и я позволяю ему. Позволяю себе притворяться. Потому что это проще, чем признать правду. Правду о том, что я всё ещё сломана.

И может ответ слишком прост? Может это не так трудно?

Телефон пиликает, издавая сигнал входящего сообщения.

Отвлекаюсь, хватая сумку. Парни что-то снова мутят, смеются.

Твоя рок звезда: Привет, буря. Готова поболтать?

Совсем забыла, что он теперь может писать без страха быть заблокированным. Решаю, что должна снова его поблагодарить.

Золотая девочка: Спасибо за вчера, но я обещала тебя не кидать в бан. А вот отвечать не обещала.

Твоя рок звезда: Но отвечаешь. Заводит. Как дела?

Пару раз моргаю. Что? Заводит? Не… понимаю. Но чувствую, как улыбка расползается сама собой. Тупо, знаю…

Золотая девочка: Заводит? М-м-м, я смотрю ты потрясающе владеешь техникой флирта. А что дальше? Попросишь фотку сисек, или сфоткать свою киску? А может ты отругаешь меня за то, что я не сплю, и скажешь «очень бы хотела быть с тобой в кровати»?

Жду ответа, если бы могла, кусала бы ногти. И вдруг понимаю, что концентрация упала прямо на него. На Эша. Я не слышу и не вижу вокруг ничего, хотя это такая редкость. Дикость.

Твоя рок звезда: А можно фотку сисек? Хочешь свои пришлю?)))) Ладно, шутки в сторону, просто хотел узнать, как дела.

Золотая девочка: Хочу.

Боже, мой. О МОЙ БОГ, Я дура. Что я творю?

Блокирую телефон, нет, даже выключаю. Господи, нет. Звуки снова возвращаются, а Коул уже снова придвигается. Опускает лицо на мою шею, кладёт ладонь на коленку.

— Поедем отсюда? Ты готова?

Домик появляется из-за поворота, маленький и уютный, окружённый соснами. Я смотрю в окно, пытаясь разглядеть очертания в сгущающихся сумерках. Я думаю о том, что это романтично. Место уютное — деревянный фасад, вокруг тишина и покой. Но одновременно немного жутковато, потому что вокруг никого. Только лес. Только мы. И я не уверена, хорошо это или плохо. Сердце колотится так быстро, что кажется, пробьёт мне рёбра. Правильно, зачем они мне нужны?

— Вот мы и приехали, — говорит Коул, глушит двигатель и оборачивается ко мне с улыбкой, с осторожностью забирая из моих рук ключи.

Его голос мягкий, как бархат. Он глядит на меня с этой своей улыбкой, которая всегда заставляет меня чувствовать себя в безопасности. Но сейчас почему-то не помогает. Потому что я нервничаю. Боже, как же я нервничаю.

Коул выходит первым, обходит машину и открывает мне дверь. Его рука протянута ко мне, и я принимаю её, ощущая тепло его ладони. Он помогает мне выбраться, и наши взгляды встречаются. В его глазах — что-то нежное, обещающее.

Холодный воздух ударяет в лицо, словно пощёчина от самой природы, а сейчас же конец лета. Холодного воздуха быть не должно. Пахнет хвоей и чем-то свежим, земляным, первобытным. Мне нравится это место, и, я понимаю, почему родители его выбрали для уединения.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Но мысли скачут, как дикие кролики на скорости. Я не могу их поймать.

Ты готова. Ты хочешь этого. Ты взрослая. Это нормально.

Домик маленький, но милый. Гостиная совмещена с кухней. Деревянные балки на потолке создают ощущение уюта, словно мы в каком-то сказочном убежище. Небольшой диван стоит у камина, который не горит, но выглядит так, будто должен. Я представляю, как мы сидим перед ним, завернувшись в плед. Это было бы идеально. Если бы я могла перестать думать о том, что сейчас произойдёт, хотя бы на минуту в таком положении, то уже бы сама зажигала камин.

Деревянная лестница ведёт наверх, к кровати под самым потолком. Я смотрю на неё. Желудок сжимается. Потому что там это случится. И я хочу этого, правда хочу. Но почему-то не могу заставить себя перестать думать о миллионе других вещей. Например, о том, что тут спали мои родители. Буэээ.

— За домом есть джакузи, — говорю Коулу, чтобы отвлечься.

Он обнимает меня сзади. Его руки скользят по моей талии, притягивая меня к себе. Я чувствую тепло его тела, твёрдость его груди у моей спины. Он прижимается губами к шее. И мысли снова разбегаются в разные стороны.

Джакузи. Это романтично. Мы могли бы туда пойти. Или нет, сначала поесть? Я голодная. Когда я последний раз ела? На пляже только пила. Я же пила… может это алкоголь так действует?

Коул целует меня, поворачивая к себе. Его губы мягкие, настойчивые. Они двигаются по моим с уверенностью человека, который знает, чего хочет. Его руки скользят по моей талии, поднимаются выше, обхватывают грудь через тонкую ткань платья. Я пытаюсь сосредоточиться на ощущениях. На том, как приятно. Как хорошо. Но мозг не слушается. Он думает о том, что я забыла выключить плойку дома. Хотя нет, я точно выключила. Или нет? Я же ей не пользовалась.

— Эстер, — шепчет он между поцелуями. Снова знает, что отвлекаюсь?

Его голос хриплый и возбуждённый. Я знаю, что он хочет меня. Вижу это в его глазах, в том, как они потемнели, стали почти чёрными. Это должно заводить. Но вместо этого я чувствую панику, которая ползёт вверх по позвоночнику, холодная и липкая. Его руки продолжают гладить моё тело. Медленно, осторожно, как будто я хрупкая, как будто я могу разбиться. Это мило, правда мило. Но я не могу. Не могу сосредоточиться. И вдруг понимаю, что мне нужно что-то сказать. Что-то сделать. Чтобы остановить это, хотя бы на минуту.

— Я... я голодная, — выпаливаю.

Отстраняюсь. Слова звучат глупо и неуместно, но они уже вырвались. И я не могу их вернуть.

Коул моргает, удивлённо, но потом улыбается. В его глазах всё ещё горит возбуждение, но он кивает. Потому что он всегда такой. Всегда понимающий. Всегда готовый подстроиться.

— Конечно, котенок.

Мы едим. Но я почти не чувствую вкуса. Потому что мысли скачут, скачут, скачут. И я думаю о том, что сейчас мы закончим. И он снова начнёт целовать.

Коул смотрит на меня. В его глазах вопрос. Я знаю, что он чувствует моё напряжение. И я не хочу его разочаровывать. Не хочу, чтобы он думал, что я не хочу его. Потому что я хочу. Правда хочу.

Он снова целует меня. На этот раз я отвечаю. Пытаюсь погрузиться в это. Пытаюсь почувствовать. Его язык скользит в мой рот, медленно, исследующе. Вкус вина на его губах, тепло его дыхания. Вроде бы нравится. Вроде бы хорошо. Но потом мозг снова включается. И я думаю о джакузи. О том, что мы так и не пошли туда. И это было бы романтично. И может быть, там я смогу расслабиться. Может быть, вода поможет.

— Коул, — говорю я.

Отстраняюсь. Он смотрит на меня с этим тёмным взглядом, полным желания. Я чувствую себя ужасно. Потому что снова останавливаю его.

— Я... я хочу в джакузи. Можно?

Он выдыхает. На секунду кажется, что он разочарован. Но потом улыбается. Кивает. И снова эта его бесконечная терпеливость, которая заставляет меня чувствовать себя ещё хуже.

— Конечно, детка, — говорит он. — Всё, что хочешь.

Мы идём за дом. Там стоит джакузи, маленькое, но уютное, окружённое деревянным настилом. Коул включает его. Вода начинает бурлить, создавая облака пара в холодном ночном воздухе. Я иду переодеваться. Натягиваю купальник. Руки всё ещё дрожат. Я смотрю на своё отражение в зеркале.

Что со мной не так? Почему я не могу просто расслабиться?

Коул уже в джакузи, когда я выхожу. Он смотрит на меня так, будто я самая красивая вещь, которую он когда-либо видел. Его взгляд скользит по моему телу, медленно и жадно.

Я залезаю в воду. Парень обнимает меня, притягивая к себе. Его руки скользят по моей спине, по бёдрам, оставляя за собой след тепла.

— Эстер, — шепчет Коул.

Его голос тянет меня обратно. Я понимаю, что он смотрит на меня. В его глазах беспокойство.

— Ты в порядке?

— Да, — отвечаю я быстро.

Слишком быстро. Целую его, чтобы Коул не задавал больше вопросов. Он отвечает. Его руки становятся более настойчивыми. Одна скользит вверх, обхватывает мою грудь, большой палец проводит по соску через тонкую ткань купальника. Я знаю, что парень хочет большего. И я тоже хочу. Правда хочу. Ладно, пора.

— Может, пойдём внутрь? — говорю.

Он кивает, выдыхая. Этого и ждал от меня.

Я поворачиваюсь к нему, как только мы заходим в домик, и что-то в его взгляде заставляет моё дыхание сбиться. Коул делает шаг ближе, потом ещё один, и вот он уже рядом, его руки ложатся на мою талию.

— Эстер, — произносит мой парень тихо, и в его голосе столько тепла, что я чувствую, как внутри что-то тает.

Я тянусь к нему, и наши губы встречаются. Поцелуй мягкий, неторопливый, но с каждой секундой становится глубже. Его руки скользят по моей спине, притягивая ближе, и я обхватываю его шею, отвечая с той же страстью.

Я хочу этого. Хочу его.

Мысль пульсирует в голове, заставляя сердце биться ещё быстрее. Я хочу доказать — себе, ему, — что он единственный, кто мне нужен. Что между нами всё правильно. И ни о ком другом я не думаю. Никому другому места нет.

Коул углубляет поцелуй, и я задыхаюсь, чувствуя, как желание разливается по телу горячей волной. Мои пальцы скользят по его груди, ощущая жар кожи, напряжение мышц под ладонями.

— Эстер, — выдыхает хрипло, его губы скользят к моей шее, оставляя огненный след.

Я запрокидываю голову, давая ему доступ, и его руки сжимают мои бёдра, притягивая так близко, что я чувствую каждую линию его тела. Мир сужается до этих прикосновений, до его запаха — древесного, с нотками того одеколона, который я подарила ему на день рождения.

Он ведёт меня к дивану, не прерывая поцелуя, и мы падаем на мягкие подушки. Вес его тела накрывает меня, и я выгибаюсь навстречу, чувствуя, как внутри всё сжимается от предвкушения……

— Я хочу тебя, — шепчу я, и это правда. Чистая, неприкрытая правда.

Коул замирает, глядя на меня с такой нежностью, что сердце сжимается. Он проводит большим пальцем по моей щеке.

— Ты уверена?

— Да, — мой голос дрожит, и я не понимаю, от страха или желания.

Я не могу оторвать взгляд — широкие плечи, рельеф торса... Мои ладони скользят по его груди, исследуя каждый изгиб, и Коул стонет, закрывая глаза. Это опьяняет — видеть, как он реагирует на мои прикосновения. Его губы снова находят мои — жадно, требовательно. Рука скользит под полотенце, в которое я укутана, поглаживает бедро, поднимается выше, и я задыхаюсь, выгибаясь навстречу.

Господи, как же хорошо...

Но тут же, словно ледяной душ, в голове вспыхивает мысль: А что, если я делаю что-то не так?

Я сглатываю, пытаясь прогнать её, сосредоточиться на ощущениях — на том, как его губы скользят по моей ключице, как пальцы расстёгивают верх купальника.

— Ты прекрасна, — шепчет Коул, и в его голосе столько искренности, что на мгновение все мысли растворяются.

Я притягиваю его ближе, целую с новой силой, чувствуя, как желание пульсирует в каждой клетке. Его руки повсюду — на талии, на бёдрах, скользят по спине, оставляя за собой дрожь.

Я хочу раствориться в этом моменте. Забыть обо всём, кроме него.

Но голова предательски подбрасывает новую мысль: А вдруг я недостаточно хороша? Вдруг он сравнивает меня с... кем-то… А у него вообще были другие?

— Эстер? — Коул приподнимается, глядя на меня с беспокойством. — Всё в порядке?

— Да, да, — торопливо отвечаю я, притягивая его обратно. — Не останавливайся.

Я целую его снова, отчаянно пытаясь вернуть ту страсть, что пылала минуту назад. Мои руки скользят к его ремню, расстёгивают пряжку дрожащими пальцами. Быстро. Слишком быстро.

Коул замирает.

— Эй, — он перехватывает мои руки, переплетает пальцы с моими. — Мы можем не торопиться.

— Я не тороплюсь, — вру я, но голос дрожит.

Он смотрит на меня долгим взглядом, и я чувствую, как что-то внутри начинает рушиться. Он всё понимает.

— Эстер...

Как бы сильно я ни хотела этого, как бы ни пыталась доказать себе и ему — мой разум не даёт мне покоя. Каждое прикосновение перебивается мыслью. Каждый вздох — сомнением.

Слёзы жгут глаза.

— Прости, — шепчу я, отворачиваясь. — Я думала... Я хотела... Видимо я пока...я хочу, но может просто...начнём с малого?

Коул бережно обнимает меня, притягивает к себе.

— Эй, всё хорошо. Всё хорошо.

Я не успеваю даже вырнуть в его объятия, как вдруг телефон Коула звонит.

Резкий, пронзительный звук разрывает тишину. Парень замирает, смотрит на меня, потом на телефон, который лежит на столе. Я вижу, как его лицо меняется, как появляется паника. Он отстраняется. Берёт телефон. Смотрит на экран. Боже, что там такое?

— Это твой отец, — говорит он.

Голос напряжённый. Он смотрит на меня. Я вижу, что он не знает, что делать.

Мой отец.

Звонит.

Сейчас.

И я не знаю, смеяться мне или плакать. Потому что это абсурд. Полный абсурд. Но одновременно это спасение. Потому что я не готова. Не готова. И я знаю это. Наконец-то признаю это. Облегчение смешивается со стыдом. И я не знаю, что чувствовать.

— Ответь, — шепчу.

Коул смотрит на меня, удивлённый. Но кивает. И берёт трубку.

Коул смотрит на экран. Морщится. Берёт трубку.

— Здравствуйте, Сакс, — говорит он. Моё сердце делает кульбит. Или сальто. Гимнастический элемент какой-то, точно.

— Да, она здесь, — Коул смотрит на меня, и в его глазах что-то странное. Извинение? Беспокойство? Я не успеваю разобрать, потому что он уже продолжает: — Понял. Да, конечно.

Пауза. Длинная. Неприятная. Я чувствую, как воздух в комнате становится гуще. Как будто кто-то добавил в него крахмал. Можно ли добавить крахмал в воздух? Наверное, нет. Глупая мысль. Там кому-то плохо? Что-то серьёзное? Папа бы не стал звонить просто так… И почему не мне?

— Она не брала трубку? — переспрашивает Коул, и его взгляд скользит ко мне. Вопросительный и обеспокоенный.

О. Чёрт. Чёрт. Телефон. Всё понятно.

Я лезу в сумку, руки трясутся, пальцы не слушаются, достаю телефон. Экран чёрный, мёртвый. Я нажимаю кнопку. Ничего. И тут меня накрывает: я сама его выключила. После того сообщения от Эша. После тех слов, которые я не хотела видеть, не хотела чувствовать, и я просто... выключила. Как будто можно выключить проблемы вместе с экраном. Блин, вот же блин.

Идиотка.

Коул всё ещё слушает папу, и я вижу, как его брови ползут вверх. Удивление. Потом что-то ещё.

— Они здесь? — говорит он. — Кто именно?

Пауза.

— Понял.

Ещё пауза.

— Зейден сказал? — Коул смотрит на меня, и я моргаю. Зейден? Мой младший брат? Что он вообще... Ему плохо? Что происходит?

Голос папы что-то говорит — я не слышу слов, но слышу интонацию сквозь динамик. Этот характерный папин тон, когда он пытается быть строгим, но на самом деле ему смешно. Коул фыркает. Прикрывает рот рукой.

— Да, Сакс, я понял, — говорит он, и в его голосе смех. Нервный такой. — Десять минут. Хорошо.

Он кладёт трубку. Смотрит на меня. Молчит секунду. Две. Три. Я считаю, потому что не могу не считать, когда нервничаю. Уже хочу попросить объяснений, но Коул начинает говорить.

— Так, — говорит наконец. — Твой отец передаёт, что твой телефон не отвечал.

— Разрядился, — выпаливаю я слишком быстро. Слишком резко. Я сжимаю телефон в руке, прячу за спину, как будто это что-то изменит. — Я не заметила.

Коул кивает. Поверил или нет, но ничего не говорит. Не понимаю, почему нельзя ему сказать, что просто не хотела, чтобы кто-то нам мешал. Он же понял бы…

— Ещё он сказал, — продолжает Коул, и уголок его рта дёргается, — что к ним пришли мои друзья. Искали нас. Потому что мы слишком быстро свалили с озера.

Моё сердце проваливается куда-то в район желудка. Или печени. Какой-то внутренний орган, точно.

— И Зейден, — Коул делает паузу, и я вижу, как он пытается не рассмеяться, — этот, цитирую, "паразит", подслушал ваш разговор с родителями, когда ты брала ключи и рассказал им, где мы.

О.

О.

Этот маленький... Я его убью. Медленно и мучительно. Сначала отберу его PlayStation. Потом Nintendo Switch. Потом все его комиксы. А потом— может быть, может быть — я его прощу. Лет через двадцать. Господи… если он подслушал, он слышал и другое!??! Что я тут собираюсь делать?

Коул прокашливается. Смотрит в потолок. Потом на меня. И говорит, голосом папы:

— Так что если вы там голые и уже что-то затеяли, лучше одевайтесь. Они будут минут через десять.

Воздух в комнате останавливается. Просто замирает. Я чувствую его — это напряжение, оно сочится отовсюду. Из стен. Из пола. Из пространства между нами. Липкое. Неудобное. Как когда надеваешь джинсы на мокрые ноги. Или, когда кто-то говорит что-то настолько неловкое, что хочется провалиться сквозь землю.

Я не знаю, куда деть руки. Глаза. Себя. Всю.

Но Коул, он улыбается. Не смущённо, не неловко. Просто... улыбается. Нежно так, по-доброму.

— Ты сказала им, — говорит он медленно, растягивая слова, — что мы едем сюда, чтобы переспать?

Я открываю рот. Закрываю. Открываю снова.

— Я... нет! То есть... — Я хватаю своё платье с пола. Оно скомканное, помятое, и я чувствую, как краснею ещё сильнее. — Я не так сказала!

Я натягиваю его через голову — оно застревает, потому что я идиотка и не могу даже нормально одеться — и когда наконец высовываю голову, Коул всё ещё смотрит на меня. Всё ещё улыбается.

— Как же ты сказала? — спрашивает он, и в его голосе прямо сквозит веселье.

Я поправляю платье, одёргиваю подол. Пытаюсь выглядеть собранной, хотя внутри всё — хаос, паника, смущение. Но больше, конечно, смущения. А ещё… я выдыхаю. От того, что мне не придётся ни с кем сегодня спать.

— Я сказала, что мы едем… на вечеринку… хотела не болтать много, а потом… — бормочу я, не глядяна него. — А потом сказала, что едем с тобой вдвоём. И папа всё понял, потом мама пришла, и так же всё поняла.

Коул фыркает. Встаёт с дивана — я стараюсь не смотреть, как мышцы перекатываются под кожей, как он тянется за своей футболкой — и начинает одеваться. Молча. Методично.

Тишина давит. Она физическая. Я чувствую её на плечах, на затылке, в груди. Мы не смотрим друг на друга. Я поправляю волосы и пытаюсь придумать, что сказать. Что-нибудь. Хоть что-нибудь.

Но Коул опережает меня.

Он подходит. И потом его руки обнимают меня. Крепко. Как будто он может удержать весь мир от разрушения одним только прикосновением.

Я замираю.

— Я пошлю их куда подальше, — говорит он тихо, губами у моего виска. — Скажу, что мы заняты. Что хотим побыть вместе.

Я закрываю глаза. Вдыхаю его. Хочу сказать "да". Потому что всё равно моё сердце не на месте, можно же правда начать с малого… мы столько с ним вроде как вместе, что мне уже просто неловко. Господи, он до сих пор меня ждёт…

Но…

— Не имеет смысла, — шепчу я. Мой голос дрожит. — Повеселимся с ними, а потом всё равно выгоним всех и вместе ляжем спать. Правда?

Коул молчит. Долго. Слишком долго. Я чувствую, как его грудь поднимается и опускается. Раз. Два. Три. Потом он медленно кивает. Я поворачиваю к нему голову, чтобы заглянуть в лицо. Он хмурится, но кивает.

— Хорошо, — говорит он. Отпускает меня и отходит.

И воздух между нами становится холодным.

--

Ровно через десять минут к дому подъезжают машины.

Я смотрю в окно и чувствую, как челюсть отваливается.

— Это что, весь город? — бормочу я.

Коул стоит рядом, руки скрещены на груди. Он выглядит спокойным. Слишком спокойным, как перед бурей, которую давно ждал.

Из машин вываливаются люди. Маркус — конечно, Маркус, он первый, громкий, с пакетом чипсов в руке. Джексон— тихий, задумчивый, с гитарой на плече. Лира — яркая, смеющаяся, с бутылкой чего-то, что точно не лимонад. И ещё куча народу. Ребята, которых я видела пару раз. Девчонки, которых не знаю вообще. А может видела где-то в школе.

Словно мы правда устроили вечеринку.

Маркус первым врывается в дом — даже не стучит, просто распахивает дверь — и орёт:

— Зейден сказал, что тут вечеринка! Где бухло?

Я сжимаю кулаки. Джексон заходит следом, оглядывается, поднимает бровь.

— Не похоже на вечеринку, — говорит он спокойно.

— Ещё как похоже! — Лира проскальзывает мимо него, обнимает меня. — Эстер! Ты пропала! Мы волновались!

— Я... — начинаю, чтобы сказать с чего вдруг она вообще меня теряла, если мы не общались, но она уже отпустила меня и повернулась к Коулу.

— Ты тоже, мистер Таинственность. Что вы тут делали? — Она подмигивает. Подмигивает!

Коул пожимает плечами.

— Отдыхали.

— Ага, конечно, — Маркус хохочет, плюхается на диван. — Отдыхали. Я тоже так "отдыхаю" с девчонками.

— В любом случае не твоё собачье дело это, — рявкаю от злости, но чувствую, как краснею после этих слов, потому что абсолютно все поворачиваются в мою сторону. Я не люблю толпу.

Мне нужно позвонить Зейдену. Прямо сейчас. Наорать на него так, чтобы он пожалел, что вообще родился. Чёрт! Он же мой брат неужели нельзя как-то по нормальному было?

Я достаю телефон. Нажимаю кнопку включения. Экран загорается — медленно, мучительно медленно. Загрузка. Логотип. Ещё загрузка.

И потом — бип-бип-бип-бип.

Уведомления. Много уведомлений.

Я смотрю на экран.

И мир останавливается.

Твоя рок звезда: [фото]

Я моргаю. Открываю сообщение.

Торс. Его торс. Голый. Мышцы. Я... я не могу... что...

Твоя рок звезда: Такие сиськи пойдут?

Я задыхаюсь. Буквально. Воздух застревает в горле.

Твоя рок звезда: Я не псих, чтобы писать, что теперь твоя очередь.

Твоя рок звезда: Интересно, ты не отвечаешь, потому что уже до дырки в телефоне рассмотрела каждую деталь меня?

Твоя рок звезда: Эс?

Три пропущенных вызова. От него.

Я стою посреди комнаты, полной людей, музыки, смеха — и не слышу ничего. Только стук своего сердца. Только этот звон в ушах.

--

Я не знаю, как это произошло — одна секунда тут десять человек, следующая — весь чёртов район. Музыка гремит так громко, что стены дрожат. Или это я дрожу? Не могу понять.

Маркус орёт что-то про джакузи и все ломятся на задний двор. Плескаются. Визжат. Смеются так громко, что у меня болят уши. Ненормальные.

Я стою у окна. Смотрю на всё это.

Лира тащит кого-то за руку, парня если быть точной, и они падают в воду с таким всплеском, что половина джакузи выливается на деревянный настил. Джексон сидит на краю, играет на гитаре. Маркус стоит посреди джакузи, с пивом в руке, и орёт тост. Какой-то. Я не разбираю слов. И как, чёрт их возьми, они там все поместились?

А Коул.

Коул стоит у барбекю. Троица парней, которых я видела пару раз. Они смеются. Чокаются бутылками. Коул пьёт пиво задумчиво и очень медленно. Они хохочут. Хлопают его по плечу, когда он говорит, видимо, что-то смешное.

Он выглядит... расслабленным. Счастливым. Как будто это его место. Его люди. Его мир.

А я.

Чувствую себя чужой.

Толпа давит. Даже отсюда. Даже через стекло. Я чувствую её — эту массу тел, голосов, энергии. Она сочится сквозь стены, заполняет лёгкие, не даёт дышать.

Мне нужно выйти.

Я выскальзываю через боковую дверь и оказываюсь на улице.

Тишина.

Ну, не совсем тишина. Музыка всё ещё гремит за спиной, крики и смех доносятся приглушённо. Но тут — тут воздух. Прохладный. Чистый. Я вдыхаю его жадно, как после долгого погружения под воду.

Небо над головой — чёрное, усыпанное звёздами. Так много звёзд. В городе их не видно. Там только свет фонарей, неоновые вывески, это постоянное сияние, которое съедает темноту. А здесь... здесь они везде. Миллионы. Миллиарды. Я запрокидываю голову и смотрю, пока не начинает всё кружиться.

Тишина обнимает меня. Мягко. Нежно. Как одеяло.

Я стою. Дышу. Считаю звёзды — одна, две, три, сбиваюсь, начинаю заново.

Время течёт странно. Медленно и быстро одновременно. Я не знаю, сколько прошло — минута? Десять? Час? Я смотрю на часы. Два часа.

Вечеринка идёт уже два часа.

Я моргаю. Смотрю на дом. На свет в окнах. На тени, мелькающие внутри.

За эти два часа никто не вспомнил обо мне.

Ни Коул. Ни Лира. Никто.

Что-то сжимается в груди. Болезненно. Остро. Как занозу под кожей, которую не вытащить. Я не хочу возвращаться.

Ноги двигаются сами. Я иду по тропинке — узкой, петляющей между деревьями — и не знаю, куда. Просто иду. Прочь. Подальше от музыки, от голосов, от этого шума, который забивает голову.

Я достаю телефон.

Сообщения от Эша всё ещё там. Фотография. Его торс. Эти слова.

Такие сиськи пойдут?

Я смотрю. Слишком долго. Слишком внимательно. Прокручиваю вверх. Вниз. Снова вверх.

Моё лицо горит. Даже в темноте. Даже в прохладе ночного воздуха.

Я печатаю. Быстро. Не думая. Если начну думать — передумаю.

Золотая девочка: Я тут, телефон разрядился. Зачётные сиськи.

Отправляю. Сердце колотится. Я прикусываю кончик пальца — нервно, глупо — и чувствую, как внутри что-то вспыхивает. Тёплое. Приятное. Пугающее.

Мне это нравится. Эта лёгкость. Эта игра.

Ответ приходит через секунду. Буквально. Словно он ждал.

Твоя рок звезда: Я уже испугался, что придётся искать тебя с оравой собак. Всё ок?

Я улыбаюсь. Не могу не улыбаться.

Золотая девочка: Всё ок.

Три точки. Он печатает. Я стою посреди тропинки, смотрю на экран, и мир сужается до этих трёх прыгающих точек.

Твоя рок звезда: Прогуляемся завтра?

Я останавливаюсь.

Смотрю вокруг. Деревья. Тропинка. Впереди — дорога. Я почти дошла до дороги. Сзади — дом. Музыка. Вечеринка. Коул. Впереди — темнота. Тишина. Неизвестность.

Я печатаю. Пальцы дрожат.

Золотая девочка: Ты будешь в маске? Так мне тебя найти?

Отправляю. Смеюсь — тихо и нервно. Звук странный в ночной тишине.

Ответ приходит быстро.

Твоя рок звезда: В маске.

Я смеюсь громче. Прикрываю рот рукой, но смех всё равно вырывается. И тут что-то щёлкает в голове. Мысль. Безумная. Импульсивная. Та, которую нельзя думать, нельзя хотеть.

Но я хочу.

И не хочу возвращаться. Не хочу в этот дом, полный людей, которые не заметили моего отсутствия. Не хочу к Коулу, который пьёт пиво с друзьями и забыл, что я существую.

Я хочу это. Этот трепет в груди. Это предвкушение. Эту свободу.

Я печатаю. Быстро. Решительно. Прежде чем успею передумать.

Золотая девочка: Я скину тебе адрес. Будешь тут через десять минут. Тогда погуляем.

Отправляю. Надо было дать больше времени… Блин… А если по дороге с ним что-то случиться… Да и вообще зачем я!??! Сердце взрывается. Становится огромным. Таким большим, что не помещается в груди. Оно стучит в рёбра, в горло, в виски.

Радость. Нетерпение. Предвкушение. Всё сразу. Всё слишком. Всё люто.

Я хочу. Так хочу. Так сильно, что больно.

Три точки. Он печатает.

Я задерживаю дыхание.

Твоя рок звезда: Ок.

Два символа. Всего два.

Но я подпрыгиваю. Буквально. На месте. Как идиотка. Как ребёнок, получивший подарок на Рождество. Я смеюсь — громко, свободно — и звук разносится по тропинке, по лесу, по ночи.

Я отправляю ему адрес. Геолокацию. Смотрю на часы.

Десять минут.

У меня есть десять минут.

Я иду дальше по тропинке. К дороге. Прочь от дома. Прочь от вечеринки. Прочь от Коула.

И не оглядываюсь.

Ночной воздух холодит кожу. Я обнимаю себя руками, но не от холода. От волнения. Оно бурлит внутри, переполняет, не даёт стоять на месте.

Я хожу туда-сюда. Смотрю на дорогу. На телефон. На часы.

Семь минут.

Пять.

Три.

Фара.

Я вижу её раньше, чем слышу мотор. Одно яркое пятно от мотоцикла.

Я забываю, как дышать.

Он в чёрном. Джинсы. Футболка. Кожаная куртка. Эш смотрит на меня, когда слазит с мотоцикла. Вижу это по его открытому сенсору и повороту головы.

— Привет, Эс, — говорит он. Голос низкий, кажется, снова, что вымученный. Словно… словно… ему трудно говорить. — Соскучилась?

Я молчу, а он останавливается в шаге от меня. Пахнет чем-то… кожей и мятой?

— Ты правда решила прогуляться по лесу в ночи? — спрашивает он, и в его голосе удивление. — Или это розыгрыш?

Я качаю головой.

— Не розыгрыш, — шепчу. — Там есть домик, мой. Но сейчас я туда не хочу.

Он кивает, молчит секунду. Потом протягивает руку.

— Тогда пошли, — говорит он просто. — Покатаемся. Тут недалеко есть местечко... Покажу.

Я смотрю на его руку. В перчатках…

Я еду непонятно с кем, непонятно куда, и непонятно… с кем. Но мне словно бы кажется, что это правильно. Так блин надо. И что я знаю его не пару дней, а всю жизнь. Это… ненормальное сердце?

Конечно, я не думаю о том, что кто-то в итоге всё же хватится меня.

Я сейчас думаю лишь о себе.

Поэтому протягиваю руку.

Мотоцикл урчит под нами, как довольный зверь, и я чувствую, как Эш берёт мои руки и прижимает их к своему животу. Твёрдые мышцы напрягаются под моими ладонями, и я слышу, как он вздыхает — надрывно, словно пытается удержать что-то внутри.

Я тоже вздыхаю. Не могу не вздохнуть.

Его тело — это сплошное напряжение. Он качает головой, будто спорит сам с собой, а потом поворачивает ко мне голову.

— Поехали? — голос хрипловатый, низкий.

Я киваю, хотя он, наверное, этого не видит, так как уже поворачивается обратно. И зачем спрашивал?

Мотоцикл срывается с места, и мир вокруг превращается в размытые огни и тени. Ветер хлещет по лицу, путается в волосах, и где-то между первым поворотом и вторым я прислоняюсь щекой к его спине. Просто так. Без смущения, без вопросов. И это… ощущается приятно.

Я, в прямом смысле, забываюсь. Сижу на мотоцикле впервые как пассажир, и просто кайфую. Мысли, хаотично бегавшие в моей голове, вдруг останавливаются, всматриваются в пейзажи… и молчат. Она в ступоре, в кайфе, в нирване.

Мой побег из домика, где остался Коул вылетает из головы. Вместе со всем остальным — страхами, сомнениями, хаосом. Остаётся только это: тепло его спины, рёв мотора, и странное, почти пугающее ощущение правильности. Давно утраченное мною чувство, а от того настолько неожиданное, что страшно спугнуть.

Мы летим по пустынной дороге, и я замечаю, как Эш немного расслабляется. Его плечи опускаются, дыхание выравнивается.

На светофоре, где Эш останавливается, хотя рядом никого нет. Он вдруг начинает выстукивать ритм пальцами по баку мотоцикла. Медленный, гипнотический. Я не узнаю мелодию, но она цепляет.

— Что это?

— Новая песня, — отвечает парень, не оборачиваясь. — Ещё не дописал.

— Звучит... по ощущениям грустно.

— Большинство хороших песен грустные. Счастье слишком простое, чтобы о нём петь.

Светофор переключается на зелёный, и мы срываемся с места. На этот раз я готова и только крепче вцепляюсь в него.

Какие интересные слова он употребил. Счастье слишком простое для песен… почему же? Счастье слишком громкое для того, чтобы о нём шептать?

На следующем повороте какой-то идиот на джипе вылетает из переулка, не глядя по сторонам. Эш уходит в сторону так резко и точно, что я даже не успеваю испугаться — только ощущаю, как мотоцикл наклоняется под невозможным углом, а потом выравнивается. К счастью, мне хватает опыта, чтобы не завизжать и не отпустить парня.

— Чёрт, — выдыхаю громко.

— Расслабься, — бросает парень через плечо. — Я знаю, что делаю.

Я бью Эща по рёбрам — не сильно, но ощутимо. Он хрипло смеётся. Что значит расслабься? Умник!

— Насилие — не ответ, Эс.

— Насилие — это вопрос.

— Философски, — одобрительно кивает. — Мне нравится.

Мы едем дальше, и город постепенно растворяется за спиной. Огни становятся реже, дома исчезают совсем. Остаётся только дорога, ночь и звёзды над головой. Их так много, что небо кажется перегруженным, будто кто-то забыл выключить все лампочки в космосе. И это так красиво.

Где-то на прямом участке Эш сбавляет скорость. Не останавливается — просто едет медленнее, и я чувствую, как его рука на секунду накрывает мои, сжимая.

Он ничего не говорит. Просто держит.

Потом убирает руку, и я делаю вид, что мне всё равно.

Хотя мне не всё равно, от слова совсем. Это было неожиданно. И снова в моей голову всплывают вопросы. Коул… он остался там… а я тут. Неизвестно с кем, неизвестно зачем.

Боже… я дура. Повелась на поводу у желаний…

«Может так и надо»?

Резкий вопрос от моей Эс застал врасплох.

Биполярочка вдобавок что ли?

Маяк появляется внезапно — белая башня посреди абсолютного ничего. Вокруг только поле, бесконечное и плоское, как забытая Богом сковородка. Трава по колено, ветер гуляет, как хочет, и ни одного живого существа на километры вокруг.

Почему я раньше тут не была? Где мы вообще? Я знаю все места в Голден, но это…

— Вау, — выдыхаю я. — Это... пусто.

— Именно поэтому я сюда приезжаю, — говорит Эш, слезая с мотоцикла. Он протягивает мне руку, но я не беру её. — Пустота высшего качества. Премиум-сегмент.

— Ты привёз меня в поле посреди ночи. Это либо романтика, либо ты действительно серийный убийца.

— Может, и то, и другое, — задумчиво говорит Эш. — Романтичный серийный убийца. Убиваю, но со вкусом.

— С цветами и свечами?

— С винилом и правильным освещением.

Хорошо, что его лица не видно, потому что я хотя бы не чувствую смущения от его взгляда. Хотя и ощущаю лёгкие покалывания, пытаюсь игнорировать.

Мы идём к маяку, и гравий хрустит под ногами так громко, что кажется, будто мы топчем чьи-то кости. Дверь в башню приоткрыта.

— Думаешь, здесь безопасно?

— Нет, — честно отвечает Эш. — Но разве это не делает всё интереснее?

— Ты определённо псих.

— Мне от чего-то кажется, что ты не из пугливых, раз сейчас тут. Со мной.

Почему-то мне нравится, что он так обо мне думает. И это его «Со мной», показалось в моменте, что голос поменялся… и словно был мне знаком… но вот он уже прошёл внутрь. И я за ним следом. И мысли унеслись, не давая развиться.

Внутри темно, пахнет пылью и чем-то металлическим. Узкая винтовая лестница ведёт наверх, и Эш достаёт телефон, включает фонарик.

— Держись за перила, — говорит Эш. — Некоторые ступеньки гнилые.

— Ты часто сюда приходишь? Почему ты вообще в городе? Ты отсюда?

— Я прихожу сюда, потому что тут тихо думать. Или не думать.

Он не отвечает на остальные вопросы. Просто начинает подниматься, и я иду за ним, больше их не задавая.

Ступеньки действительно скользкие, местами осыпаются. Эш всё же не остался верен своему слову и переместился. Теперь идёт за мной. На задницу мою смотрит что ли?

— Ты смотришь на мою задницу?

— А ты проницательна. Если ты упадёшь, я поймаю.

— Джентльмен в маске, — фыркаю, оборачиваясь.

— Самый загадочный вид джентльменов, — Эш смотрит вперёд, и вижу, как сквозь прорези маски он подмигивает.

— Знаешь, — говорю я, когда мы на полпути, — нормальные парни водят девушек в кино. Или на ужин.

— Ты хотела нормального свидания? Стой, это что, свидание? — в его голосе слышится усмешка.

— Нет. На оба вопроса.

— Вот и хорошо.

Наверху есть небольшая площадка с перилами, и отсюда открывается вид, от которого я забываю, как дышать. Поле простирается до горизонта, тёмное и бесконечное, и над ним — небо. Звёзды. Их так много, что кажется, будто кто-то взял всю красоту мира и швырнул её вверх, не заботясь о композиции.

— Боже, — шепчу я.

— Да, — соглашается Эш.

Парень снимает куртку и расстилает её на холодном металле площадки.

— Ложись.

— Твоя куртка испачкается.

— И? В чём проблема? Она заменима, а эмоции нет.

Я ложусь на его куртку, и он устраивается рядом. Так близко, что наши плечи почти касаются. Мы оба смотрим вверх, и тишина здесь другая. Не пустая, не давящая. Она как чистый лист, на котором можно написать что угодно.

Мои мысли, которые обычно носятся как белки в колесе, вдруг замолкают. Не убегают, не пытаются вырваться — просто сортируются сами собой, укладываются по полочкам.

— Знаешь, — говорю через минуту, — я думала, ты скрываешь лицо, потому что рок-звезда. Боишься, что тебя узнают.

— Может, и так. А может, мне просто нравится загадка.

— Загадка?

— Люди видят маску и придумывают, кто я. Каждый создаёт свою версию. — Он замолкает на секунду. — А я могу быть кем угодно.

— Но ты же знаешь, кто ты на самом деле?

Пауза. Долгая.

— Иногда, — говорит он наконец. — Иногда знаю.

Что-то сжимается у меня в горле.

— Почему ты привёз меня сюда?

Ещё одна пауза. Я почти решаю, что он не ответит, когда слышу:

— Почему ты ушла из того домика в лесу?

— Там вечеринка, я чувствую себя чужой, — говорю честно, пытаясь задержать дыхание.

— Теорию стола знаешь?

Поворачиваю голову, чтобы взглянуть на Эша. Он поворачивает в ответ и его карие глаза даже в темноте кажутся яркими.

— Когда ты заходишь в комнату и видишь стол, ты должна сразу за него сесть. Если продолжаешь стоять, ждёшь, что тебя пригласят или пытаешься оценить, подходишь ли ты этому месту. То не подходишь. Не имеет смысла продолжать находиться в этой комнате. Твой стол там, где тебе не нужно доказывать своё право нахождения в этом месте. Твоё там, где ты просто сядешь и почувствуешь, что находишься в правильном месте.

Моё сердце пропускает удар.

— А если то, что я считаю правильным никак не сопоставимо с тем, что считают другие?

Он не отвечает. Просто протягивает руку и его пальцы находят мои. Не переплетаются — просто касаются. Мизинец к мизинцу. Крошечное прикосновение, почти невесомое.

Но я чувствую его всем телом.

— Эш?

— М?

— Ты когда-нибудь снимешь эту маску?

Снова пауза. Долгая. Тяжёлая.

— Когда-нибудь, — говорит он наконец. — Когда буду готов.

— К чему?

— К тому, что ты увидишь.

— Думаешь, я сбегу? О боже, ты что, страшила?

Он усмехается — коротко, без радости.

— Нет, не думаю, что ты сбежишь. И нет, я вроде как симпатичный.

— А что тогда?

Его пальцы сжимают мои чуть сильнее. Он снова не отвечает, а я снова не задаю вопросом.

— О чём новая песня? — говорю тихо.

— О любви, конечно же.

— Трудно писать?

Мы лежим молча, и я чувствую, как его дыхание выравнивается. Как напряжение медленно уходит из его тела. Как он расслабляется после моих вопросов.

— Знаешь, что самое странное? — говорит он вдруг.

— Что?

— Я привёз тебя сюда, чтобы ты успокоилась. А сам... сам не могу успокоиться.

— Почему?

Долгая пауза. Потом:

— Потому что ты рядом.

Слова застревают у меня в горле. Я не знаю, что сказать. Просто сжимаю его мизинец своим.

Его пальцы переплетаются с моими — полностью, крепко. И я раньше как-то не замечала, что он в перчатках, а теперь чувствую. Он даже свою кожу на руках не даёт мне разглядеть…

— Я пишу песню, — говорит он вдруг. — Уже три месяца. Не могу закончить.

— Почему?

— Потому что не знаю, чем она должна закончиться. — Он замолкает. — Счастьем или болью.

— А может, и тем, и другим?

Он поворачивает голову, и я чувствую его взгляд. Хотя сама уже смотрю наверх.

И вдруг начинается дождь.

КОУЛ

Маркус не закрывает рот уже десять минут. Слова льются сплошным потоком — про какую-то девку с первого курса, про то, как он её отодрал в машине, про то, какая она была мокрая. Я облокачиваюсь о стену, держу бутылку пива между пальцев и смотрю на дверь.

Эстер сказала, что выйдет на минутку. Где-то час назад?

Мой котёнок. С её мягкими волосами, всегда пахнущими яблоками. С её улыбкой, от которой что-то сжимается в груди. Она не похожа на всех этих накрашенных кукол на вечеринке — она натуральная, настоящая. Моя.

— Эй, Коул! — Маркус толкает меня локтем. — Ты вообще слушаешь?

— Угу.

— Пиздишь. — Он ухмыляется, делает глоток из своей банки. — Где твой котёнок? Наврху в кроватке? Вы, типа, того… — Он делает непристойный жест рукой. — Потрахались наконец?

Я медленно поворачиваю голову. Смотрю на него.

— Повтори.

Маркус не идиот. Обычно. Но сегодня он уже на грани, а алкоголь делает из него клоуна.

— Да ладно, чувак! — Он расплывается в улыбке. — Сколько можно ждать? Два года уже вроде как встречаетесь, а ты до сих пор…

Я бью его в челюсть раньше, чем он договаривает. Маркус падает назад, врезается в столик, пиво разливается по полу. Музыка не останавливается, но половина комнаты поворачивается к нам. Кто-то смеётся. Кто-то присвистывает. Завтра извинюсь перед Саксом, перед Лилиан и Эстер за принесённый ущёрб из дома. Сегодня же...

— Какого хрена?! — Маркус трёт подбородок, смотрит на меня снизу вверх. В глазах вижу непонимание вперемешку с яростью.

Я наклоняюсь, сжимаю бутылку крепче.

— Ещё раз про неё скажешь, я тебе выбью зубы. Понял?

Он не понимает. Никто не понимает. Эстер — не как все остальные. Она добрая. Слишком добрая для этого мира, для этих уродов, для меня, чёрт возьми. Она помогает бездомным котятам, улыбается незнакомцам, жертвует деньги в детские дома. Она чистая. И я не позволю этим мудакам пачкать её своими грязными мыслями.

Тишина. Потом он кивает. Я выпрямляюсь, делаю глоток тёплого пива и отворачиваюсь.

Напряжение висит в воздухе. Я чувствую взгляды, слышу шёпот. Мне плевать. Пусть думают, что хотят. Пусть обсуждают.

Дверь открывается.

Я поднимаю взгляд автоматически, потому что жду Эстер.

Но входит не она.

Элиза.

Мать твою.

Она стоит в дверном проёме в рваных колготках, чёрной толстовке с огромными буквами «ИДНХ», в юбке, которая больше похожа на тряпку. Волосы растрёпаны, чёрная подводка размазана вокруг глаз так, будто она спала с ней неделю. На губах намазюкана тёмная помада. Пирсинг в носу, в бровях, в ушах. Она выглядит как ходячий плакат с надписью «держись от меня подальше».

Полная противоположность Эстер. Моя девушка никогда не вымазала бы себя в такую херню. Она красивая без всего этого — естественная, с веснушками на носу, с розовыми щеками, красивыми голубыми глазами.

Кто-то хихикает. Элиза не обращает внимания. Она осматривает комнату, жуёт жвачку, и её взгляд останавливается на мне.

Элиза...Элиза...Элиза. Грёбанная свобдная сестра, которую я не могу терпеть. Просто не выношу. Она виновата в том, что моя мать живёт с гандоном, думающим, что бить женщин — норма. Нихуя. И если бы у моей мамы не было сына, то есть меня, скорее всего он бы избивал её до полусмерти. Как когда-то делал это с Эли. Она же могла просто сказать, когда моя мама приходила к ним ни раз, что отец конченный. Но нет, она улыбалась, говорила какой он душка и ПОЗВОЛИЛА стать нам частью этого дерьма.

Я иду к ней быстрыми шагами. Хватаю за руку и тащу на кухню, в некое подобие закутка. Она не сопротивляется, только фыркает.

— Какого чёрта ты здесь делаешь, ЧУДОвище? — Я закрываю дверь за нами, поворачиваюсь к ней.

Элиза закатывает глаза. Хлопает жвачкой прямо перед моим лицом.

— Разве здесь не вечеринка? — Её голос звучит скучно, будто она отвечает на вопрос учителя. — Что завёлся так?

Я сжимаю челюсти.

— Здесь нет твоих дружков-придурков-нариков. Уходи.

— Пришла сюда, потому что здесь моя подруга, — она пожимает плечами. — Не могу до неё дозвониться.

Я смеюсь. Коротко и зло.

— У тебя нет друзей.

Элиза ухмыляется. И что-то в этой ухмылке меня бесит сильнее обычного. Я делаю шаг вперёд, хватаю её за плечи, притягиваю к своему лицу. От неё несёт сигаретами — резко, въедливо. Тонна тонального крема на лице, такая толстая, что кажется, будто она носит маску. Чёрная подводка, размазанная до висков.

— Ты когда-нибудь умываешься? — Я смотрю на неё с отвращением. — Выглядишь убого.

Она не моргает.

— А ты живёшь убого. — Её голос спокойный, почти ласковый. — Бросил бы уже свою девушку, чтобы спокойно трахать всех подряд, а не шкериться, пока Эстер тебе не дала.

Я хватаю её за волосы. Резко. Она вскрикивает, но я уже тащу её к раковине. Включаю кран. Холодная вода бьёт по её лицу, по волосам. Элиза орёт, дёргается, но я держу её крепко, одной рукой прижимаю к раковине, другой смываю всю эту чёрную херню с её лица.

Тональный крем стекает серыми потёками. Подводка превращается в грязные ручьи. Помада размазывается по подбородку.

Я отпускаю её. Кидаю полотенце.

— Вытрись. Убери эту херню с лица. Сними все свои пирсинги. Возможно, станешь похожа на человека, и хоть кто-то с тобой потрахается, убогая.

Элиза поднимает голову. Волосы прилипли к лицу. Вода капает на пол. Она смотрит на меня — и смеётся.

Громко. Безумно.

Я сжимаю кулаки.

— Заткнись.

Но она не затыкается. Она смеётся ещё громче, держится за край раковины, и в её глазах я вижу что-то такое, что заставляет меня насторожиться.

— Ты ведь не знаешь, кто моя единственная подруга, а? — Она вытирает лицо рукавом, размазывая остатки косметики. — Гнопник.

Я хмурюсь.

— Что?

— Эстер мой друг. — Элиза улыбается. Широко. — Неожиданно?

Мир будто на секунду останавливается. Ну нет уж.

— Пиздишь.

— Нет. — Она наклоняет голову. — И от меня зависит, узнает ли она, что пока ты ждёшь с ней траха, тебе иногда приходится…

— Закрой свой рот. — Моя голова начинает гудеть. Воздух в кухне слишком густой. Блядь, да он весь пропитался запахом этой... — Она не твой друг.

— Верно. — Элиза отталкивается от раковины. Её толстовка насквозь мокрая, но, кажется, ей плевать. — Она моя лучшая подруга. А теперь отвали, мне срочно нужно её найти.

Я отступаю. Она проходит мимо меня, открывает дверь и выходит.

Я стою посреди кухни. Смотрю на мокрый пол. На полотенце. На воду, которая всё ещё течёт из крана.

Эстер.

Когда я видел её в последний раз?

Мы приехали сюда вечером. Она была в платье, ыыглядела как ангел — волосы распущены, никакой косметики, только её натуральная красота. Я хотел… Господи, я так хотел. Но когда я прикоснулся к ней, когда положил руку ей на талию, я почувствовал, как она сжалась. Весь мой маленький хрупкий котёнок сжался в комок, и я увидел страх в её глазах. Не испуг. Страх.

Я отступил. Сказал, что нам не обязательно. Потому что я люблю её. Чёрт возьми, я люблю её так сильно, что готов ждать. Готов терпеть. Готов быть лучше ради неё. Моя милая, добрая Эстер. Самая чистая из всех.

Сколько прошло времени?

Час. Два. Три?

Чёрт.

Я выхожу из кухни. Смотрю по сторонам. Гостиная полна людей — пьяных, громких, смеющихся. Маркус сидит на диване с пакетом льда на челюсти. Кто-то танцует. Кто-то целуется в углу. Эстер нигде нет. Я захожу в ванную, там пусто.

Выхожу на крыльцо.

Элиза стоит у края веранды, смотрит в темноту леса. Она обнимает себя руками, и я вижу, как она дрожит — то ли от холода, то ли от злости.

— Нашла? — Мой голос звучит глуше, чем я хотел.

Она поворачивает голову. Вся её косметика до сих пор стекает, выглядит до сих пор ужасно. Но, ей плевать... Я невольно рассматриваю её, пытаясь понять, зачем-то, что же с ней произошло, что она прячется так сильно. Кто она под слоем всего этого? Я никогда не видел её без косметики. Никогда.

— Нет.

Мир наклоняется под странным углом.

Эстер нет в доме. Её нет на веранде. Её нет нигде.

— Она точно здесь? — Элиза смотрит на меня. В её глазах нет насмешки. Только беспокойство.

Я не отвечаю. Спускаюсь по ступенькам, иду к краю поляны. Лес вокруг — сплошная чернота. Деревья сливаются в одну массу. Ветер шумит в ветках.

— Эстер! — Я кричу. Мой голос исчезает в темноте.

Тишина.

— ЭСТЕР!

Ничего.

Я поворачиваюсь к дому. Элиза всё ещё стоит на веранде. Она смотрит на меня, и в её взгляде — что-то похожее на жалость.

— Когда ты видел её в последний раз? — спрашивает она.

Я провожу рукой по лицу.

— Три часа назад. Может, больше.

— Три часа. — Элиза спускается со ступенек, подходит ближе. — И ты только сейчас хватился?

Паника поднимается откуда-то из груди — холодная, липкая, противная. Она обвивается вокруг рёбер, сжимает горло.

Я заигрался.

Я заигрался с друзьями до такого состояния, что не заметил, как моя девушка исчезла. Моя Эстер. Моя любовь. Единственное хорошее, что есть в моей жизни.

— Господи. — Я сжимаю голову руками. — Господи, нет.

Элиза молчит.

— Телефон не отвечает у неё. Останови вечеринку, может кто-то её видел. Мы в лесу, Коул. В лесу! Как ты мог просрать Эстер!?

Я поднимаю на неё взгляд, закрываю глаза, сглатывая.

— Как бы ты меня не бесила, помоги мне.

Эстер

Первая капля падает мне на лоб.

Лежу на вершине маяка, наши пальцы переплетены, и я думаю — господи, как же это волнует. Его ладонь горячая даже сквозь кожаную перчатку. Большая. Уверенная. Я чувствую каждую точку соприкосновения, каждый миллиметр кожи, где мы касаемся друг друга.

Вторая капля. Третья.

Интересно, сколько капель падает за секунду во время дождя? Тысячи? Миллионы?

— Дождь, — говорю я вслух что бы хоть что-то сказать.

Эш молчит. Просто смотрит на меня сквозь прорези маски. Я вижу его глаза — карие, тёмные, горящие.

— Тебе не холодно? — спрашивает Эш.

— Нет. — Я запрокидываю голову.

Капли падают на лицо, на шею, скользят под воротник белого платья.

— Мне охренительно, — выпаливаю, удивляя сама себя. Я пытаюсь не говорить такого вида слова...матного. Но с Эшем почему-то не боюсь этого, не боюсь осуждения.

Он смеётся. Низко и глубоко.

— Ты особенная, — говорит просто. Без вопроса. Как факт.

Сердце подпрыгивает.

Он встаёт. Одним плавным движением. Протягивает руку и склоняет свою голову на бок. Я беру мгновенно и замираю

— Правда? — шёпотом спрашиваю.

— Абсолютно.

Поднимаюсь следом, платье липнет к телу, волосы прилипли к лицу, мои кроссовки хлюпают

Эщ достаёт телефон. Несколько движений пальцами.

Музыка. Сначала тихо. Гитара — мягкая и печальная. Электронные биты вплетаются в мелодию. Потом его голос, понимаю это, потому что Эш начинает тихо подпевать.

Она была запретной,

Как грех в руках святого,

Хотел остаться с нею,

Но не сказал ни слова.

Любить её — ошибка,

Касаться — преступленье,

Но как же я хотел ей

Дарить своё спасенье.

Господи. Слёзы. Почему у меня слёзы? Это же просто песня. Просто слова. Но они врезаются в меня, как удары, потому что это про… больно. Отчего-то это меня тревожит.

Её глаза — как пламя,

Что сжигает дотла,

Хочу сгореть я в них,

Но знаю — не смогла.

Она чужая тайна,

Запретная мечта,

Хочу украсть её,

Но совесть — не пуста.

Слёзы смешиваются с дождём на щеках.

Эш протягивает руку, делает решительный шаг вперёд, никак не реагируя на моё состояние.

— Потанцуй со мной.

Я смотрю на его ладонь. На длинные пальцы в перчатках. На браслеты на запястье — кожаные, потёртые. Интересно, сколько ему лет? Двадцать? Двадцать пять?

— Эс, — его голос твёрже, настойчивее. — Танцуй со мной.

Прощай, моя запретная,

Останься там, за гранью,

Где я тебя не трогаю,

Где ты — моя мечта лишь.

Моё тело реагирует раньше, чем мозг. Мышечная память. Делаю шаг вперёд.

Господи. Как же давно я не танцевала.

Его рука на моей талии.

Эш притягивает меня к себе резко и властно.

В её объятьях — небо,

В её словах — гроза,

Хочу быть рядом вечно,

Но закрываю глаза.

Любить её нельзя мне,

Касаться — смертный грех,

Но я готов сгореть,

Забыв про этот смех.

Мы начинаем двигаться.

И я забыла, как это — танцевать. с партнёром, который ведёт, который знает, куда двигаться. Эш ведёт меня уверенно. Шаг, поворот, он кружит меня, и моё тело отзывается автоматически — мышечная память, о которой я говорила. Я следую за ним, но потом что-то щёлкает в голове, и я начинаю импровизировать.

Выворачиваюсь из его захвата. Делаю шаг назад. Руки поднимаются сами — плавно, волной.

Но сейчас я не отвлекаюсь.

Сейчас я в моменте.

Тот прекрасный момент, когда мысли наконец-то собираются в одной точки, не разрывая моё сознание.

Она — мой яд и лекарство,

Мой свет во тьме ночной,

Хочу назвать её "моя",

Но она — не со мной.

Эш смотрит на меня, замерев. Дождь льётся по его маске, стекает на плечи. Потом он движется следом — подхватывает ритм, и мы танцуем.

Не медленный танец. Не объятия под музыку.

Мы танцуем по-настоящему.

Я кружусь, моё платье развевается. Вода брызгами летит во все стороны. Он ловит меня, притягивает к себе, и мы двигаемся синхронно — будто репетировали это раньше. Его рука на моей талии направляет, но не ограничивает.

Запретная, желанная,

Недостижимая звезда,

Хочу обнять, но не могу,

Ты не моя. Не моя. Никогда.

Музыка достигает кульминации. Я запрокидываю голову, смеюсь очень громко, свободно. Эш кружит меня, и мир превращается в размытое пятно дождя вокруг, его карих глаз, которые…

Он резко останавливает меня. Притягивает к себе так близко, что я чувствую тепло его тела сквозь мокрую одежду. Музыка стихает. Остаётся только дождь.

— Ты охуенно танцуешь, — говорит парень. В его голосе восхищение. — Занималась танцами?

— Да, — автоматически отвечаю. — Но больше нет.

— Почему? — Его пальцы скользят вдоль моей спины медленно и обжигающе. — Ты создана для сцены, Эс.

Сердце колотится так сильно, что я уверена… он чувствует его через свою ладонь на моей талии.

— Откуда ты знаешь? — шёпотом спрашиваю. — Ты видел меня... что, один раз? Нет, два. Нет, подожди, три, если считать сегодня.

— Эс, я видел достаточно, — продолжает Эш, наклоняясь ближе. Его дыхание обжигает мою щёку. — Видел тебя на концерте — как ты двигалась, как ты чувствовала музыку. Видел тебя сейчас. Этого достаточно.

— Это... — я теряю нить мыслей, потому что он так близко, и пахнет дождём, чем-то тёмным и манящим. — Что достаточно?

— Чтобы знать, что ты особенная.

Воздух застревает в лёгких.

Его рука поднимается, убирает мокрую прядь с моего лица. Пальцы задерживаются на щеке — тёплые, нежные, контрастирующие с уверенностью его голоса.

— Особенная, — повторяю я как эхо. Слово кажется чужим. Неправильным. Я словно… словню какую-то ностальгию чувствую. Хватаю её, но никак не схвачу. — Ты тоже занимался танцами?

— Нет… У меня был близкий человек, которому было это важно. Научился ради неё. Ты так и не сказала почему бросила.

Почему? Потому что раньше я любила это делать...Раньше я не была разбита, убита, выпотрошена, и собрана заново. Раньше я любила танцевать зная, что мой лучший друг смотрит, болеет, поддерживает. А потом...потеряла радость.

— Я любила это делать потому что чувствовала поддержку дорогого мне человека, а потом его не стало.

Эш наклоняется ближё. Так близко, что его маска почти касается моего лица.

Неё? Он учился танцам ради девушки? Интересно узнать, что произошло. У каждого из нас есть истории…

И...мне опять же не стыдно рассказывать ему свою. Кажется, что он понимает. Почему мне всё время кажется, что я его знаю?

— Эс. — Его голос хриплый и низкий, неузнаваемый. Как будто он снова поменял произношение. — Перестань думать. Просто будь здесь. Со мной.

Я пытаюсь. Честно пытаюсь. Сосредоточиться на моменте. На его руке на моей талии. На дожде. На тепле его тела. Но мысли разбегаются в разные стороны… Снова.

— Поцелуй меня, — говорит Эш.

Это не просьба. Это требование, прямое и честное.

Мир останавливается.

Я смотрю на него — на карие глаза, которые горят в темноте. На губы, которые я вижу под краем маски. На его руку, которая держит мою талию так, будто я принадлежу ему.

Хочу. Боже, как я хочу.

Но.

— Я не могу, — шёпотом говорю.

Эш замирает.

— Почему?

— У меня есть парень.

Слова вырываются из меня резко. Я не планировала говорить, потому что ничего такого и не планировала. С ним проводить время не входило в мои планы.

Молчание.

Долгое. Тяжёлое.

Эш отстраняется. Я чувствую, как пространство между нами растягивается, становится пропастью.

— У тебя есть парень, — повторяет он. Голос ровный, но что-то в нём меняется. Становится холоднее. — И ты только сейчас решила мне об этом сказать?

— Я... — запинаюсь. Теряю слова. — Я не думала, что это важно. Нет, подожди, это звучит ужасно. Я имею в виду, я не думала, что мы... что ты...

— Что я что, Эс?

— Что ты хочешь меня поцеловать! — выпаливаю слишком громко. Слишком отчаянно. — Я думала, это просто... приключение. Поездка на мотоцикле. Танец под дождём. Не... не это.

— Не это? — Он делает шаг ближе. В его голосе появляется что-то опасное. — Ты думала, я остановил концерт, искал твой номер, привёз тебя сюда просто ради приключения?

— Ну... да? — Я съёживаюсь. Это прозвучало как вопрос, хотя не должно было. — Я не... Господи, я не знаю! Я….Ты…

Снова чувствую себя дурой. Зачем ушла с ним, зачем!??!

— Милым, — перебивает он, и в его голосе насмешка. Горькая. — Ты решила, что я просто милый парень, который возит незнакомых девушек на маяки по ночам?

— Нет! Да. Может быть. — Я провожу руками по волосам. Они мокрые, спутанные, прилипают к пальцам. — Блин, я не знаю! Ты в маске. Ты знаменитость. Ты, наверное, делаешь такие вещи постоянно, возишь фанаток на свидания, а потом…

— Ты думаешь, я делаю это постоянно? — Его голос становится тише и опаснее. — Думаешь, я — что? Коллекционирую девушек?

— Я не... — Слёзы жгут глаза. Чёрт. Не сейчас, не плачь. — Я не это имела в виду.

— Тогда что?

— Я не знаю! — кричу, голос срывается. — Я никогда не знаю! Все всегда ждут, что я пойму что-то без слов, прочитаю между строк, увижу знаки, но я не вижу! Я не понимаю, когда кто-то флиртует со мной, я не понимаю, когда кто-то хочет большего, я просто... я просто плохо соображаю в таких вещах, окей?

Молчание.

Я и парня то заполучила только из-за того, что хотела кому-то что-то доказать. И Коул как-то… просто стал моим парнем. Всё.

Эш делает шаг ближе.

— Эс. — Его голос мягче. Но всё ещё твёрдый. — Послушай меня внимательно. Я скажу это прямо и ясно, как ты просила.

Я киваю. Не доверяю себе говорить.

— Я хочу тебя, — произносит он чётко, медленно. — Не как фанатку. Не как приключение на одну ночь. Я хочу узнать тебя. Хочу проводить с тобой время. Хочу слушать, как ты говоришь обо всём подряд, перескакивая с темы на тему. Хочу танцевать с тобой под дождём. И да, блять, я хочу поцеловать тебя. Достаточно ясно?

Воздух исчезает из лёгких.

— Но у меня есть парень, — шёпотом повторяю я.

— Я слышал тебя в первый раз. — Он поднимает руку, касается моей щеки. — Вопрос не в том, есть ли у тебя парень, Эс. Вопрос в том — ты хочешь быть здесь? Со мной? Прямо сейчас?

Да.

Ответ мгновенный, инстинктивный, честный.

Да, я хочу. Хочу так сильно, что это пугает.

— Это неправильно, — шёпчу.

— Тогда почему ты до сих пор здесь?

Потому что с тобой я чувствую себя живой. Потому что ты видишь меня — настоящую, со всеми моими странностями и недостатками. Потому что когда ты держишь мою руку, мысли в моей голове наконец замедляются, фокусируются на чём-то одном. Потому что ты не знаешь, что у меня СДВГ, просто принимаешь мою особенность. И считаешь меня… ОСОБЕННОЙ.

На тебе я спокойно фокусируюсь. Что странно. Такое у меня было только с одним человеком… И от того страшно.

Но я не говорю это вслух.

Вместо этого делаю то, что умею лучше всего.

Действую импульсивно.

Тянусь к краю его маски. Пальцы дрожат, но я не останавливаюсь.

— Можно? — шёпотом спрашиваю. — Увидеть тебя?

Эш замирает. Его рука перехватывает мою — крепко, останавливая.

— Нет, — говорит твёрдо. — Не сейчас. Мы не готовы...

— Но я...

— Ты не уверена, Эс. — Он наклоняется, его лоб почти касается моего. — У тебя есть парень. Ты запуталась. Я не хочу быть твоей ошибкой. И плюс, ты должна быть готова к тому, что увидишь.

Ошибкой.

Слово, неприятно ранит.

Я молчу, просто смотрю на него и замираю.

Эш отстраняется. Убирает руку с моей талии, и холод мгновенно заполняет пространство между нами.

Готова к тому, что увижу? Может у него всё лицо в шрамах?

— Отвезу тебя домой, — говорит парень.

— Нет. Ещё нет. Пожалуйста.

Он смотрит на меня долго, изучающе.

— Ещё одна песня?

Он снова включает музыку, не дожидаясь моего ответа. Другая песня. Медленная и печальная.

И мы снова танцуем.

Эшу что-то приходит на телефон… не на тот, что транслирует нам песню. Он вытаскивает его, бросает мимолётный взгляд на экран. Раздражённо выдыхает.

— Видимо твой парень тебя ищет, потому что только что в новостном паблике "Голден" был выложен пост о тебе.

Дорогие читатели. Просьба...Если Вам есть что сказать, пишите пожалуйста комментарии, ставьте звёздочки, и, прошу ВАС выражайте свои мысли. Негодавания, идеи, комментарии, мне так интересно узнать Ваши мысли. И ещё...У меня есть возможность писать каждый день, но маленькие главы на 2–3 страницы, а если возможность раз в 2 дня писать по 7–8 страниц. Как Вам было бы удобнее? (У меня две книги в процессе, и у героинь, так же как у героев, разное восприятие мира и характер. Каждый день трудно состредоточиться полностью на двоих гг. Поэтому такие разбросы могут быть) Как удобнее для Вас?

Эстер

Ветер хлещет по лицу, пока я обнимаю Эша со спины, прижимаясь щекой к его кожаной куртке. Мотоцикл урчит под нами — низко, мощно, успокаивающе. Я закрываю глаза и позволяю себе просто быть. Думать только об одном — о том, как мы танцевали. Просто танцевали. Ничего больше. Или я так себе только придумываю.

Никаких скачущих мыслей. Никаких обрывков тревоги, цепляющихся за каждую секунду, как репейник за одежду. Я не считала себя странной. Не чувствовала себя разбитой.

Мне было спокойно.

Так, как когда-то было с Люком — когда всё ещё казалось простым и понятным, когда я ещё не знала, что значит терять себя по кусочкам.

Хотя, во истину, понимать, что я теряюсь стала только тогда, когда Люк ушёл. Оставив после себя моё вырванное сердце, скачущие мысли и полное понимание, что прятаться больше не за кого. Я ему даже в какой-то степени благодарна. Что бы было, если бы он не ушёл? Я бы пряталась за него постоянно? Единственное, что я не смогу ему простить, то, что он поцеловал и ушёл. Разгребай свои мысли сама, Эстер. Абсолютно сама. Ну поцеловал и что, собственно, такого, да? Я бы хотела услышать его мнение на этот счёт, поговорить с ним тогда, а теперь, даже если он захочет затронуть эту тему, я больше не хочу.

Жаль заканчивать такой прекрасный вечер.

Но когда Эш сказал, что меня ищут, реальность вернулась резким толчком. Знаете чувство, когда ты сидишь и смотришь на какую-то точку, а потом бац и понимаешь, что вокруг тебя вообще-то есть реальность… Живые, мать его, люди. Я попросила отвезти меня к тропе в лесу. Чтобы дойти до домика самой. Чтобы сделать вид, что просто гуляла. Чтобы никто не узнал об Эше. О поездке. О том, что я позволила себе часы свободы, которые не принадлежат моей новой жизни.

Эш молча подчинился.

Всю дорогу я думаю о его словах. О том, что он серьёзно относится к возможности общаться со мной. Ставлю себе мысленное напоминание: спросить, когда он уезжает. И вообще — зачем ему это надо? Быть со мной?

Мотоцикл останавливается именно там, где я просила — у начала тропы, где деревья смыкаются над головой тёмным сводом. Эш поворачивается ко мне, и даже сквозь тёмное стекло шлема я чувствую, как пристально он смотрит. Изучает. Запоминает каждую черту моего лица, в данный момент.

— Точно не проводить? — голос приглушённый, но твёрдый.

— Да, — отвечаю я тихо.

Мне не нужно, чтобы кто-то судачил. И не нужно, чтобы Коул знал… Боже… Это же не измена? Я же ничего не сделала.

Не знаю, правильно ли он меня понял. Но когда Эш кивает и собирается развернуть мотоцикл, что-то внутри меня сжимается такой острой, почти физической болью. Если я ничего не сделаю, если он просто уедет, а вот я снова буду чувствовать себя разбитой.

Я делаю шаг вперёд.

— Спасибо. За танец.

И целую его. Прямо в холодное стекло шлема.

Эш вздыхает очень громко, слышно даже сквозь шлем, и этот звук отдаётся где-то в груди. Затем он приобнимает меня одной рукой, опять же очень крепко, но лишь на мгновение и кивает. Разворачивается. Уезжает.

Я стою, смотрю на красный огонёк, исчезающий между деревьями, а потом поворачиваюсь и иду вперёд по дорожке. Листья шуршат под ногами. Луна пробивается сквозь ветви неровными осколками света.

И вот оно. Снова.

Мысли начинают скакать, цепляться друг за друга, наслаиваться.

Что там происходит? Неужели спустя пять часов обо мне хоть кто-то вспомнил? А если они злятся? А если Коул злится? Что я скажу? Что я гуляла? Это же нормально гулять, правда? Или нет? Может, я должна была предупредить? Но я же не обязана отчитываться каждую минуту. Или обязана? Почему я вообще нервничаю? Я ничего плохого не сделала. Ничего. Просто танцевала. Просто...

Я сжимаю кулаки, пытаясь успокоиться, но напряжение уже ползёт по спине, сдавливает грудь тугой петлёй.

Домик показывается между деревьями. Вижу тёплый свет в окнах.

На ступеньках крыльца сидит Коул.

Он вскакивает, едва замечает меня, и бежит навстречу. Его руки сразу на мне — проверяет плечи, руки, лицо, словно ищет повреждения, следы крови, что-то, что объяснит моё отсутствие.

— Эстер! Где ты была?! — голос дрожит от беспокойства, но в нём есть что-то ещё. Облегчение? Раздражение? — Ты в порядке? Ты цела?

Я пытаюсь сосредоточиться на его лице, но мысли уже разбегаются.

Он волновался. Или злится? Нет, волновался. Но почему так осматривает? Я что, выгляжу странно? Может, на мне что-то есть? Запах мотоцикла? Кожи? Чужого одеколона? Нет, глупости. Просто скажи, что гуляла. Это же правда. Частично.

— Я... гуляла, — говорю, и голос звучит ровнее, чем ожидала. Почти убедительно. — В лесу. Просто нужно было подумать.

Коул смотрит на меня, и я вижу, как что-то меняется в его взгляде. Тень сомнения? Непонимания? Он не верит? Или верит, но не понимает, как можно гулять одной ночью в лесу? Да, звучит и правда стрёмно.

Почему я ищу оправдания? Почему я снова напряжена?

Я понимаю с горькой ясностью: спокойствие закончилось. Эш уехал, и вместе с ним уехала та версия меня, которая не считала себя странной. Которая просто была собой.

Теперь я снова здесь. В реальности. Где каждое слово нужно взвешивать. Где каждый взгляд — это вопрос, на который я не знаю ответа.

И я ненавижу это чувство.

Коул берёт меня за руку и ведёт к дому. Его пальцы тёплые и крепкие. Они мне давно служат якорем, к оторый успокаивает… успокаивал. Я позволяю себя вести, потому что сопротивляться сейчас — значит объяснять. А объяснять я не хочу. Не могу.

Мы поднимаемся на крыльцо, и он открывает дверь.

Внутри тихо.

Я замираю на пороге, оглядываясь. Никого. Ни Маркуса, ни Лиры, ни шумной компании, которая ещё несколько часов назад заполняла каждый угол этого домика смехом, музыкой, разговорами. Даже следов вечеринки почти не осталось. Бутылки убраны, пустые стаканы исчезли, пепельница на столе вычищена. Кто-то прибрался. Не кто-то, а Коул.

— Сядь, — говорит Коул мягко, кивая на диван. — Я позвоню, скажу, что ты нашлась.

Я киваю, но вместо того, чтобы сесть, иду на кухню. Мне нужно что-то сделать руками. Что-то простое. Налить воды. Или чая. Да, чай. Горячий чай сейчас это хорошо. После прогулки было бы хорошо его выпить.

Прогулки. Ха.

Я ставлю чайник, достаю кружку, пакетик ромашкового чая. Все движения автоматические, успокаивающие. За спиной слышу голос Коула, приглушённый, но отчётливый:

— Да, она здесь. Нашлась. Гуляла в лесу. — Пауза. — Да, всё в порядке. Цела.

Я оборачиваюсь. Коул стоит у окна, телефон прижат к уху, и он смотрит на меня. Не отрываясь. Изучает. Проверяет. Ищет что-то в моём лице — ответы, которые я не готова давать.

Я улыбаюсь ему. Просто так. Лёгко.

Смотри, всё хорошо. Я в порядке. Не волнуйся.

Он моргает, удивлённо, и отворачивается, продолжая разговор:

— Нет, серьёзно, всё нормально. Она улыбается. — Ещё пауза, более долгая. — Хорошо. Да. Скажу ей.

Чайник щёлкает. Я заливаю кипятком пакетик, и пар поднимается к потолку. Я беру кружку обеими руками, чувствую, как тепло просачивается сквозь керамику, обжигает ладони. Хорошо. Реально. Здесь и сейчас.

Коул кладёт телефон на стол и подходит ко мне. Он садится напротив, на стул у кухонного стола, и берёт мои руки в свои. Кружка остаётся на столе, пар всё ещё поднимается между нами. Коул поднимает мои ладони к губам и целует — нежно, почти благоговейно. Сначала одну. Потом другую. Его губы тёплые, мягкие. Его взгляд — серьёзный, глубокий, реальный. Но я не понимаю, что в нём преобладает.

Любовь? Беспокойство? Страх?

— Твой отец приедет минут через двадцать, — говорит тихо, не отпуская моих рук. — Сказал, что ночевать ты будешь дома.

Удивление первое, что чувствую.

А потом отчётливое облегчение.

Острое, почти физическое. Как глоток воздуха после того, как слишком долго задерживала дыхание.

Я не останусь здесь. Не буду притворяться. Не буду объяснять. Не буду лежать рядом с Коулом и чувствовать, как мысли грызут меня изнутри, как вина и стыд наслаиваются друг на друга, пока я не задохнусь.

Я освобождаю одну руку, беру его лицо ладонями — тёплое, знакомое, родное — и чмокаю в нос. Быстро. Легко. Игриво.

— Прости меня, что испарилась, — говорю, и голос звучит почти беззаботно. Почти. — Вы не замечали меня. Ты же знаешь, я не люблю толпу.

Коул хмурится.

— Но ты сказала, что всё хорошо.

— Да, так и было, — киваю, беря кружку и делая глоток. Горячая жидкость обжигает язык, нёбо, горло, но я не морщусь. Боль — это хорошо. Это отвлекает. — Но потом всё стало давить. И я ушла.

— Эстер. — Голос Коула становится тише, но твёрже. — Тебя долго не было. Ты могла бы хотя бы сообщить. Или попросить меня пойти с тобой.

Я ставлю кружку на стол. Смотрю на него.

— Да, — соглашаюсь просто. — Могла. Но не стала.

Мы замолкаем. Смотрим друг другу в глаза. Тишина растягивается между нами. Такая тяжёлая, липкая, полная невысказанных слов.

Коул так красив. Тёмные волосы, чуть растрёпанные, падают на лоб. Глаза тёплые и искренние смотрят на меня так, будто я — единственное, что имеет значение. Он добрый. Он открытый. Он настоящий со мной.

Почему я не могу спокойно это принять?

Почему каждый раз, когда он смотрит на меня так, я чувствую себя неправильной? Сломанной? Недостаточной?

Неужели я какая-то...

— Эстер, — говорит Коул, и в его голосе звучит что-то, что заставляет меня сосредоточиться. Боль? Отчаяние? — Я всегда хочу помогать тебе. Всегда. Я бы всех выгнал. Пошёл бы за тобой. Сделал бы всё, что нужно. Ты же знаешь это?

Я киваю. Делаю ещё глоток, просто, чтобы спрятать глаза и обдумать ответ. Но ничего лучше всё равно в голову не приходит.

— Знаю, — шепчу.

И это правда. Я знаю.

Но знание не делает это легче.

Коул любит меня. Он хочет быть рядом. Хочет помогать. Хочет спасать.

А я... я просто хочу перестать тонуть.

Но не знаю, как сказать ему, что иногда его любовь ощущается как ещё один груз. Ещё одна вещь, которую я должна нести. Ещё одно ожидание, которому я должна соответствовать.

Но сегодня, всего несколько часов назад, с Эшем я не чувствовала этого груза.

Я просто была собой.

И теперь, сидя здесь, с Коулом, держа в руках обжигающую кружку, глядя в его красивые, полные любви глаза.

Я понимаю с ужасающей ясностью: что не знаю, что мне теперь делать.

Вы злюки) Трудно что ли написать, как вам нравится или не нравится? Я вас всех запомнила)

Эстер

Машина пахнет кожей и папиным одеколоном — запахом, который всегда означал дом. Ещё в детстве, когда я тогда обнаружила, что у меня есть отец, его запах был успокоением. Так уж вышло, что я стала папиной дочкой. Хотя мама у меня классная, но папа был моим супергероев. Да и сейчас почти ничего не изменилось.

Я сижу, уткнувшись взглядом в окно, где деревья проносятся мимо чёрными призраками. Радио молчит, и музыку с телефона папа не включает. Сакс Голден сидит молча, уставившись в лобовое стекло, время от времени проводя пальцем между бровей. Этот его жест…

Хоть он и ведёт машину молча, но я чувствую эти его короткие взгляды, брошенные в мою сторону. Он обеспокоен.

— Эстер, — голос звучит мягче, чем я ожидала. — Ты в порядке?

Я киваю, не отрывая взгляда от стекла. Всегда слишком мил со мной…

— Да.

— Правда?

Поворачиваюсь к нему. Приборная панель подсвечивает его профиль: резкие черты, напряжённую челюсть, морщинки у глаз. Сакс невероятно красив, моя мама Лилиан невероятно красива. И, я вроде как выиграла эту генетическую лотерею, как и мои братья — копии отца. Кроме Зейдена, со временем его волосы стали темнее, образуя что-то среднее между мамой и папой.

— Правда, папочка.

Он вздыхает, пальцы крепче сжимают руль.

— Просто... будь осторожна, хорошо? Я не знаю, что заставило тебя уйти ночью одной в лес, но, если тебе что-то не нравится, ты не обязана это терпеть.

Вина царапает изнутри, но я проглатываю её. Он волновался. Как и Коул. Как и, наверное, мама…

— Я знаю. Прости.

Папа молчит ещё несколько мгновений, потом кивает.

— Завтра поговорим, хорошо? Мама не знает, не стал её будить.

— Хорошо.

Остаток пути проходит с приятной музыкой, которую папа всё же включает. Видимо расслабившись, он немного отпустил ситуацию.

Хоть кто-то.

--

Дома я иду прямо в комнату. Закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной, закрываю глаза.

Тишина. Наконец-то.

Стягиваю туфли, расстёгиваю молнию на платье. Оно падает к ногам шелестящей волной. Натягиваю старую футболку, которая у меня со времён мамонтов. Кажется, это какая-то из старых футболок отца… или Люка. Не разобрать, но мне всё равно. Просто нравится и всё. Ложусь на кровать, натягиваю одеяло до подбородка.

Закрываю глаза.

И вижу.

Эша.

Его маску — чёрную, загадочную, скрывающую лицо. Но в темноте своей комнаты я позволяю себе представить. Что, если бы он снял её?

Рисую в воображении черты резкие и точечные. Высокие скулы. Сильную челюсть. Губы эти полные, насмешливые, изогнутые в той ленивой улыбке, которую я слышала в его голосе.

И глаза.

Тёмные, глубокие, пронзительно карие.

Представляю, как они смотрят на меня вновь, как лучики расходятся от них по лицу, когда я его смешу.

Его голос — низкий, вымученный, словно ненастоящий: "Танцуй со мной, Эс."

Танец.

Его руки на моей талии. Его дыхание у моего уха. Тепло его тела, просачивающееся сквозь тонкую ткань платья, заставляющее кожу гореть.

Мурашки.

Они бегут по рукам прямо сейчас, здесь, в темноте. Обхватываю себя ладонями, но это не помогает. Мурашки всё равно поднимаются по предплечьям, по плечам, по шее, заползая в такие места, о которых я и не знала… Не в смысле не знала, а не знала, что туда они могут вообще попасть.

Я провожу пальцами по своим рукам. Там, где были его руки. Кожа всё ещё помнит. Всё ещё чувствует.

Чёрт.

Переворачиваюсь на бок, зарываюсь лицом в подушку.

Хватит. Хватит думать о нём.

Но я не могу. Потому что Эш — это единственное, что сегодня было настоящим. Единственное, что заставило меня почувствовать что-то, кроме пустоты.

Ужасно, просто… ужасно.

--

Засыпаю урывками — проваливаюсь в сон, потом резко просыпаюсь, сердце колотится, дыхание сбивается. Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу маску. Слышу его голос.

Наконец, когда за окном начинает сереть рассвет, я проваливаюсь в глубокий, тяжёлый сон.

-

Просыпаюсь от движения. Не звука. Именно от движения. Лёгкого смещения воздуха, едва уловимого шороха.

Глаза распахиваются. Сердце подскакивает к горлу.

Комната залита тусклым светом раннего утра. Всё на своих местах — стол, стул, шкаф.

И...

Люк.

Стоит у окна, опирается плечом о раму, руки скрещены на груди. Смотрит на меня. Просто смотрит.

Три года.

Три года я не видела его так близко. Три года после того поцелуя — внезапного, жгучего и … разрушительного. После слов, которые он так и не сказал. После того, как он просто уехал.

И вот он здесь. В моей комнате. Как будто имеет право.

Я сажусь, натягиваю одеяло выше, прикрывая себя.

Удивительно, но я не чувствую страха сейчас, нет предвкушения, нет надежды. Когда я вижу Люка, мне до сих пор мерещится, что в любой момент он свалит. И так оно и будет.

— Что ты здесь делаешь? — голос хриплый от сна, но твёрдый.

Люк не отвечает сразу. Просто смотрит. Его глаза зелёные, непроницаемые. Скользят по моему лицу, задерживаются на губах, потом возвращаются к глазам.

— Соскучился, — говорит он наконец. Голос низкий, спокойный. Слишком спокойный.

— Соскучился, — повторяю я, и в моём голосе звучит недоверие. — Три года, Люк. Три года ни слова. И ты просто... залезаешь в моё окно?

Он усмехается, да уж, как-то злобно что ли… а может горько. Он… изменился, сейчас я не знаю кто передо мной.

— Дверь была бы слишком просто. Да и вряд ли бы твоему отцу это понравилось.

— Убирайся.

— Нет.

Я сжимаю одеяло крепче. Злость поднимается волной, горячей, острой. Господи, ну что значит нет? Что значит нет?

— У тебя нет права здесь находиться.

— Может, и нет, — соглашается Люк, отталкивается от окна, делает шаг ближе. — Но я всё равно здесь.

Каждый его шаг заставляет моё сердце биться быстрее. Он движется медленно и осторожно, но я точно знаю, это не от того, что он боится меня спугнуть. Как раз наоборот, он точно знает, что я не убегу. Просто держит зрительный контакт, ожидая моих эмоций.

— Останови своё тело, — говорю очень грозно, поднимая руку. — Не подходи ближе.

Он останавливается. Но не отступает.

— Почему лес, Эстер?

Вопрос застаёт врасплох.

— Что?

— Вчера. Почему ты ушла в лес? — Его глаза сужаются. — Одна. Или не одна?

Кровь стынет в жилах. Что?

— Откуда ты знаешь?

— Слышал, — отвечает он просто.

Слышал. От кого? От Коула? От кого-то из друзей?

Вряд ли от Коула, насколько поняла там тупик тот ещё. Но кто ещё? В паблике увидел? Но тогда почему спросил про одну? Не его дело!

Я смотрю на него, пытаюсь прочитать что-то в его лице, но оно непроницаемо.

— Я просто гуляла, — говорю наконец. — Мне нужно было подышать.

— Подышать, — повторяет он, и в его голосе звучит что-то... странное. Почти насмешливое. — В лесу, одной, ночью?

— Да.

— Врёшь.

Злость вспыхивает ярче. Что значит вру?

— Какое тебе дело, Люк? — Я встаю с кровати, одеяло падает к ногам. Стою перед ним в одной футболке, но мне всё равно. — Ты исчез. Три года. Ты не звонил, не писал, не давал знать, жив ли ты вообще. И теперь ты приходишь сюда и требуешь ответов?

Он не отступает. Наоборот — делает ещё шаг ближе. Теперь между нами всего несколько сантиметров.

— Я не требую, — говорит он тихо. — Я прошу.

Его близость давит. Запах его одеколона проникает в ноздри слишком отчётливо, как если бы он только только их на себя нанёс. Неужели ради меня постарался? Ну-ну.

Я чувствую тепло его тела, вижу, как поднимается и опускается его грудь при дыхании.

Чёрт.

— Тебе не нужны мои ответы, — говорю, отступая на шаг. — Тебе нужно уйти.

— Эстер...

— Нет. — Я качаю головой. — Ты не можешь просто вернуться и вести себя так, будто ничего не было. Будто ты не...

Замолкаю. Не могу произнести это вслух.

Будто ты не поцеловал меня. Будто ты не разбил мне сердце.

Я понимаю, головой понимаю, что и поцелуй неправильно, что всё, что было неправильно. Он же… он же… но… он ещё и мой друг! Лучший друг! Мы могли поговорить, мы должны были это сделать.

Люк смотрит на меня долго и молча. Потом вздыхает, проводит рукой по волосам.

— Я знаю, — говорит полу шёпотом — Я знаю, что облажался. Но мне нужно было уйти.

— Почему?

— Потому что... — Он замолкает, челюсть напрягается. — Потому что я не мог остаться. Ты же должна понимать.

— Это не ответ. И нет не должна, с чего вдруг? Ты поцеловал меня, не я тебя. И ты был старше, ты был в этом хоть как-то подкован. Ты мог остаться, поговорить со мной, выяснить что-то, но ты сбежал, как трусливый пёс, почувствовав, что подгорает.

— Это единственный ответ, который я могу дать тебе сейчас. Буквально ещё чуть-чуть и смогу дать его полноценно.

— Только мне всё равно. И мне не нужны твои ответы больше.

— Нужны, иначе ты не задавала бы вопросов.

Я смотрю на него, чувствую, как злость смешивается с чем-то другим — с болью, с тоской, с этой проклятой тягой, которую я так старалась похоронить.

И снова! Снова я ощущаю к нему что-то приятное. И спокойствие!

— Уйди, Люк, — говорю я тихо. — Пожалуйста.

Он не уходит. Вместо этого он движется к моей кровати и просто... заваливается на неё. Ложится на спину, руки за головой, смотрит в потолок.

Я застываю.

— Что ты творишь? — шиплю громким шёпотом, оглядываясь на дверь.

Люк поворачивает голову, смотрит на меня. На его губах играет лёгкая улыбка. Стоп… губах? Я только сейчас обратила внимание, и такое чувство, будто они мне знакомы… Ну логично вообще-то, это же Люк. Но почему я сейчас заострила на этом внимание?

— Что? В детстве мы так не раз делали. Я тебе сказку рассказывал. — Пауза. — Разве сейчас ты не хочешь послушать?

Сердце пропускает удар.

Сказки.

Я помню. Помню, как мы лежали вот так. Я под одеялом, он поверх него. Как он рассказывал истории: про драконов, про принцесс, про далёкие миры. Как его голос убаюкивал меня, заставлял чувствовать себя в безопасности.

Но это было тогда. Когда мы были детьми. Когда всё было проще.

Теперь всё по-другому.

— Мы больше не дети, Люк, — говорю, но голос звучит не так твёрдо, как хотелось бы.

— Я знаю, — отвечает он тихо. Его взгляд не отрывается от моего лица. — Поверь мне, Эстер. Я знаю.

И в его глазах я вижу что-то, что заставляет моё дыхание сбиться. Что-то тёмное, интенсивное, голодное. Я сегодня такой взгляд уже видела, причём от двоих парней, а теперь ещё и Люк?!?

Я отворачиваюсь, обхватываю себя руками.

— Тебе нужно уйти, — повторяю я. — Пока кто-нибудь не проснулся.

— Скоро, — обещает он. — Но не сейчас.

Я не знаю, что сказать. Не знаю, как заставить его уйти, когда часть меня — та часть, которую я отчаянно пытаюсь заглушить — хочет, чтобы он остался.

Поэтому я просто стою. Стою и смотрю на него. На мальчика, который был моим лучшим другом. На мужчину, который разбил мне сердце.

На человека, который, несмотря ни на что, всё ещё заставляет оставшиеся половинки органа, качающего кровь, биться быстрее.

Чёрт.

Я точно сломана. Точно шизанулась.

Но я ложусь рядом, забираясь под одеяло.

Люк не поворачивает лица ко мне, лишь устраивается удобнее, и я слежу за каждым его движением, словно это имеет значение. Словно от того, как он положит руку или выдохнет, зависит что-то большее, чем просто этот момент.

— Твоя комната почти не изменилась. Разве что кубки с танцев куда-то исчезли.

— В шкаф убрала.

Отвечаю на автомате, и голос звучит сонно, безразлично. Желание спать сильнее желания его прогонять, и это странно — обычно я бы уже вскочила, выставила за дверь, захлопнула её так, чтобы весь дом услышал. Чтобы папа снова встал по среди ночи и выставил его за дверь, и я бы ни капли не испытала стыда за такое поведение. В мою спальню вломились.

Но сейчас... сейчас мне почему-то спокойно. Тревожно и спокойно одновременно.

— Сказку рассказать, огонёк?

В его голосе проскальзывает что-то непривычное. Дрожь? Едва едва уловимая. Он боится услышать отказ? Правильно боится.

— Я не хочу больше слушать сказок, Люк.

Стараюсь говорить твёрдо, но зеваю на полуслове, и вся моя уверенность рассыпается в этом глупом, сонном жесте.

— Тогда расскажу тебе суровую реальность.

Он вздыхает, поднимает руку, укладывая её под голову. Футболка задирается, обнажая полоску живота, и я снова смотрю туда, куда не должна смотреть. Пресс. Линия мышц. Кожа, которая кажется тёплой даже на расстоянии.

Рассветный свет делает всё другим. Мягче. Нереальнее. Люк выглядит не так, как я его помню. Не добрый парень, который приходил мне на помощь, не лучший друг, который ради меня пропускал все уроки, если мне вдруг приспичило поиграть. Не тот, кто приносил мне шарф, потому что я его забывала. Он пахнет даже иначе: если отодвинуть на второй план его одеколон, то я чувствую запах ночи, свежести. Даже голос его изменился — стал ниже, обволакивающим, как тёплое одеяло в холодную ночь. И как бы я ни злилась на то, что он сделал, злости как таковой не ощущаю. Только это странное спокойствие, которое меня пугает больше всего рядом с ним. Я вылечилась от него, но всё равно не была против быть рядом.

— Жил-был мальчик-вода, — начинает он, — и вдруг в его жизнь ворвалась девочка-огонь. — Я ёрзаю, потому что узнаю эти слова. Он что, мультик пересказывает?

Пауза.

— Она стала частью его мира, как бы он ни старался отгородиться. Со временем он перестал понимать, как обходился без неё раньше. Все его игры, все мысли, все действия — она была везде. В мечтах. В планах. В каждом вдохе. Он хотел защищать её, оберегать, помогать... и любить.

Я снова ёрзаю, и в горле пересыхает так, что глотать больно. Перевожу взгляд на него — и попадаю прямо в его глаза. Он смотрит на меня, не моргая, не дыша, и в этом взгляде столько всего, что я не могу разобрать, где заканчивается сказка и начинается правда.

Мысли, которые секунду назад метались во все стороны, замирают. Фокусируются. Только он. Только этот момент.

— Но была проблема, — продолжает Люк, и голос его дрожит сильнее, чем раньше. — Серьёзная проблема.

Он делает вдох, и я вижу, как напрягается его челюсть.

— Она его сестра.

Мир качается. Или это я качаюсь — не знаю. Становится душно, хотя окно открыто, и ветер всё ещё играет с занавесками. Слова оседают где-то в груди, тяжёлые, как камни, и я не могу вдохнуть полной грудью.

Сестра.

Я не отвожу взгляда от него. Не могу. Я сажусь резко, слишком резко. Голова кружится, но я игнорирую это. Смотрю на него сверху вниз, и он выглядит таким... уязвимым. Лежит на моей кровати, рука под головой, пресс напряжён, и я ненавижу себя за то, что замечаю это даже сейчас.

— Ты... — начинаю я, но слова застревают где-то между горлом и сердцем. — Ты про нас?

Глупый вопрос. Конечно, про нас. Про кого ещё?

Люк медленно садится, и расстояние между нами сокращается до опасного минимума.

— Я про нас, огонёк, — подтверждает он, и голос звучит так, будто каждое слово причиняет ему боль. — Я пытался. Честно пытался. Держаться на расстоянии, не замечать, как ты смеётся, как танцуешь, как смотришь на меня иногда, когда думаешь, что я не вижу. Но я вижу. Всегда вижу. И всегда видел. Но это ни для меня, ни для тебя было неправильно тогда.

Моё дыхание сбивается. Руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони.

— Тогда?

— Тогда, Эстер. Сейчас кое-что изменилось.

— Я, пожалу, й даже дослушаю это до конца, братик. — Специально с нажимом говорю последнее слово, выплёскивая на него всю свою ярость.

Люк тянется ко мне, медленно, давая время отстраниться. Но я не отстраняюсь. Не могу. Его пальцы касаются моей щеки, и я закрываю глаза, потому что если буду смотреть на него, то точно сделаю что-то глупое.

— Я не твой брат, — признаётся он тихо. — Ари и Хейг мои приёмные родители.

Он замолкает, а я открываю глаза и встречаюсь с его взглядом. Приёмные родители. Что ж… неожиданно.

— Чего ты хочешь, Люк?

Я задаю не тот вопрос, который крутится в голове. Множество правильных слов сейчас, были бы куда лучше, чем эти. Но… по правде говоря, всё, что в данный момент меня интересует это… Что для нас это меняет?

Люк

— Что ты хочешь, Люк? — её голос пробивается сквозь черепную коробку и оседает где-то в самом центре мозга, там, где рождаются все важные решения.

Всё. Конец.

Если раньше я был зависим от неё, то теперь я влюблён до потери пульса, до белого каления, до той точки, где логика испаряется, а остаётся только животный инстинкт — хватать и не отпускать.

Я не могу сориентироваться, что ответить. Язык словно прилип к нёбу, а мысли разбегаются, как тараканы при включённом свете.

Так же я не мог сориентироваться, когда она сказала, что у неё есть парень. Так же тупил, когда попросил её поцеловать меня. Я. Попросил. Её. Поцеловать. Эша.

Нет, у меня нет расстройства личности — я прекрасно знаю, что Эш — это я. Но тогда казалось, что она действительно воспринимает меня иначе. Эстер мне даже улыбалась. Улыбалась. Она больше не улыбается Люку.

Погодите… что я там говорил про расстройство? Может, оно всё-таки есть?

Смотрю на её губы — и снова отлетаю кометой в космос. Или, может, с космоса лечу на землю и разбиваюсь вдребезги, прямо на мелкие осколки, которые уже никогда не склеить обратно.

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Держался как мог, но сегодня, когда снова почувствовал эту лёгкость, эту жизнь, вкусил мощного личного эликсира по имени «Эстер», понял — так и должно быть. Она должна быть моей. С самого первого дня. С самой первой секунды.

Если бы только мои родители набрались храбрости и давным-давно сказали, что я не их ребёнок… было бы куда легче мне, пухляшу, признаться в любви.

Я не буду обижаться на жизнь за то, что она заставила меня пройти через это. Я похудел, поумнел, успокоился. И теперь точно понимаю, что такое любовь.

Но иногда она меня пугает. Потому что того чувака на мотоцикле, что чуть не скинул мою девочку, ожидал один из самых несчастливых сюрпризов в жизни. Разбитый нос и вечный позор — он обоссался, когда я приставил к его боку палец, имитируя пистолет. Он не видел оружия, но понимал: я в маске, и я пришёл мстить.

Пару раз моргаю, когда Эстер проводит своей маленькой ладошкой перед моим лицом, проверяя, не завис ли я.

Хватаю её руку, подношу к губам и целую костяшки пальцев — медленно, смакуя каждое мгновение.

Малышка вздрагивает, но не отстраняется. Чуть приоткрывает губы. И пялится на меня так, будто я перезагружаю её нервную систему одним только присутствием.

Я ничего не могу поделать со своей лютой одержимостью. Я никого не хочу, кроме неё. Никого никогда не хотел, кроме неё.

И тот факт, что на других у меня даже не стоит — яркое тому доказательство

Правда, Макс уже, кажется, начинает догадываться, что я девственник. Но мне огнеупорно на это похуй. Конкретно и бесповоротно я втрескался в девушку, и считаю это в разы круче, чем трахать шлюх по кабакам, как делает он.

Я принадлежу Эстер. Во мне нет ни капли контроля над сердцем. Оно полностью, бесповоротно, залипательно надёжно, охренеть как сильно — принадлежит ей.

Я хочу приручить её огонь. Я хочу подарить ей свой. Хочу гореть с ней. Я люблю Эстер, люблю Эс, люблю своего огонька.

— Я хочу начать сначала, — выдавливаю из себя, когда понимаю, что молчать больше нельзя.

Голос чуть-чуть хрипит от переизбытка чувств, но, если честно, мне похуй. Так даже лучше. Так она лучше слышит моё честное намерение.

Да и вообще — говорить голосом Эша поднадоело за день. Я тренировался этому два года, но горло всё равно продолжало болеть от перенапряжения. Да и блядские линзы заебали конкретно.

— Начать сначала нашу дружбу? — она усмехается, чуть отстраняется и округляет свои голубые глаза.

Я всегда тонул в них, а сегодня не могу оторваться ни на секунду. Хочется погружаться в эту синеву снова и снова, не всплывая.

— Было бы прекрасно начать не только дружбу, но можно и с малого, — нахожу что ответить, наблюдая, как стремительно меняется лицо огонька. Она словно застыла в шоке.

— Ты хочешь большего? Ты хочешь встречаться со мной? — Голос дрожит, срывается на каждом слове. Она словно в нескончаемой лютой тахикардии — сердце выстреливает на каждой гласной.

— Я бы хотел на тебе жениться, но, опять же, можно начать с малого.

Из неё вырывается смешок. Потом ещё. Всё больше и больше, пока не доходит до настоящего ржача. Я просто стою и жду, прекрасно понимая весь абсурд ситуации.

Я — тот ещё гандон. Кинул свою лучшую подругу, которая была на мне помешана только потому, что ей нужен был контроль над собственной жизнью. Нужны были составляющие, которые не изменятся. Константы, а не переменные — последние не для неё. И что я сделал? Взял и ушёл. Сломал, растерзал, ограбил Эстер дочиста. А сам балансировал на грани пиздеца в своей собственной голове. Ну просто представьте… Хотя нет, не надо. Я и сам больше не хочу это представлять.

А теперь вернулся. Мы виделись всего дважды, и я уже заявляю, что хочу жениться, — сразу после того, как говорю ей, что не брат.

Про Эша она пока не знает… Наверное, я поступаю как двойная скотина, но пока не готов рассказать. Пока она улыбается Эшу настоящей, живой улыбкой, а мне — словно кто-то вырезал ей рот, как джокеру.

— Ты не в себе?

Она резко замолкает, и её лицо искажает гримаса злости. Включив режим «наикрутейшей девушки в мире», она хватает подушку и швыряет мне её прямо в лицо.

— В следующий раз туда полетит мой кулак, — шипит она. — Что за бред ты несёшь сейчас? То, что ты не мой брат — для меня новость, согласна. Но она, по сути, ничего не меняет. Ну не брат и ладно, поздравляю. И? Ты сейчас себя слышишь? «Хочу жениться»? Ты сначала с головой подружись, Кюл.

Детское прозвище срывается с её губ — и в одно мгновение растворяет всё, что она говорила до этого. Стирает напрочь.

Что там вообще было? Не помню. Блять… Я залип конкретно, просто шизануться можно. Чё там говорил мне Дин недавно: «Храни себя от женитьбы навсегда, нахуй это надо?». Вот тебе и нахуй — на самый большой нахуй в моей жизни.

— Огонёк, я люблю тебя, и ты прекрасно это знаешь. Знала и тогда. Ну как ты себе представляешь, что я остался бы? Я твой брат, давай встречаться?

Она просто топает ногой, хватая ртом воздух. Негодование и удивление читаются на её прекрасном лице, я даже сдерживаю небольшой смешок, который так и просится наружу от этого зрелища.

— Кто тебе сказал, что я бы согласилась?! Ты в своём уме?! Мне было пятнадцать! Мне всё равно было, всё равно. Ты вывел меня из равновесия своим поцелуем, ты просто, просто... — она ошеломлённо моргает, прикладывая руку к груди.

Паничка? Раньше я легко определял всё, но раньше и жесты у неё другие были. Многое сохранилось в настройках, но многое и прибавилось — как супер крутое обновление.

— Эстер? — незамедлительно подлетаю к ней, беру за руку и, чуть-чуть подув, прикладываю её к своему сердцу. — Слушай, как бьётся моё сердце. Выравняй своё под моё.

Она переводит на меня взгляд, и я вижу улыбку. Настоящую улыбку в свой адрес на её лице.

— Твоё сердце колотится как сумасшедшее, скорее всего ещё хлеще моего.

Я не могу не усмехнуться её словам, чувствуя, как моё сердце действительно бешено стучит под её ладонью.

— Ну так это твоя вина, — отвечаю, не отпуская её руку. — Ты всегда умела выводить меня из равновесия. С самого детства.

Её улыбка становится мягче, хотя в глазах всё ещё читается смесь обиды и растерянности. Я осторожно провожу большим пальцем по её запястью, чувствуя пульс.

— Эстер, послушай... — начинаю говорить серьёзнее. — Тогда я поступил как трус. Я испугался своих чувств, испугался того, что подумают другие, испугался всего. Но знаешь, что самое страшное? Я испугался того, что могу причинить тебе боль. И в итоге причинил её своим уходом.

Она молчит, но не отдёргивает руку. Это уже что-то.

— Мне было восемнадцать, я был идиотом, который думал, что поступает правильно. Но я никогда не переставал думать о тебе. Никогда. И теперь, когда я вижу тебя... — я качаю головой, — теперь я понимаю, что был ещё большим идиотом, чем думал.

Её дыхание постепенно выравнивается, синхронизируясь с моим.

— Ты действительно... всё это время? — тихо спрашивает мой огонёк.

Я смотрю ей прямо в глаза, не отводя взгляда.

— Каждый чёртов день, — признаюсь я честно. — Знаешь, сколько раз я набирал твой номер и не решался нажать на кнопку вызова? Сколько раз писал сообщения и удалял их? Я следил за твоей жизнью через соцсети как какой-то сталкер, радовался твоим успехам и злился, когда видел тебя с кем-то на фотографиях.

Её глаза расширяются от удивления.

— Особенно бесило, когда Коул появился в твоей ленте, — добавляю с кривой усмешкой. — Хотя, справедливости ради, я не имел никакого права ревновать. Я сам всё испортил.

Эстер молчит, переваривая мои слова. Её рука всё ещё лежит у меня на груди, и я чувствую, как она слегка сжимает ткань моей рубашки.

Мы дышим в унисон, грудь вздымается в такт друг другу. Я смотрю на неё, жду, надеюсь поймать её взгляд, но Эстер упрямо отводит глаза. Она изучает стену напротив. Там висят десятки фотографий и ни на одной больше нет меня.

Телефон вибрирует в кармане, разрывая натянутую тишину между нами. Я морщусь, не желая отвлекаться, но что-то заставляет меня достать его и глянуть на экран.

«Она въехала в город. Срочно домой»

Блять. Ну нет. Только не сейчас. Сердце проваливается куда-то в живот.

— Эстер, — голос звучит хрипло, срывается. — Я просто хотел всё объяснить. Не говори никому, что я неродной... точнее, что ты знаешь об этом. Не хочу, чтобы Ариана узнала.

Она наконец поворачивает ко мне лицо, и в её глазах мелькает что-то — удивление?

— Ты теперь будешь называть её Арианой?

— Никогда в жизни, — отрезаю я, и слова вырываются с такой силой, что даже сам вздрагиваю. — Эта женщина — моя мать. И точка. Мне насрать на биологию и генетику.

Подмигиваю ей, пытаясь разрядить обстановку, вернуть хоть каплю лёгкости в этот тяжёлый момент. И прежде чем здравый смысл успевает остановить меня, я притягиваю Эстер к себе. Она вскидывает на меня изумлённый взгляд — широко распахнутые глаза, приоткрытые губы.

Я целую её в щёку. Быстро, но достаточно долго, чтобы почувствовать тепло её кожи, уловить тонкий аромат её собственного запаха. Рано трогать губы, похожие на сочную малину. Рано, хотя каждая клетка моего тела кричит об обратном.

— Мне нужно идти, — выдыхаю, отстраняясь, пока не передумал. — Но завтра встретимся.

Быстро, чуть ли не бегом, пока разум ещё способен контролировать тело, я вываливаюсь из её окна. Ноги находят знакомые выступы на стене, руки цепляются за карниз. Спускаюсь на автомате, не думая, только бы не остаться там. Только бы не сделать то, что нельзя делать. Ещё.

Лишь коснувшись ногами травы под её окном, я позволяю себе выдохнуть.

Люк

Машину бросаю прямо перед домом — гараж сейчас кажется чем-то абсурдно далёким и ненужным. Пальцы сжимаются в кулаки, разжимаются, снова сжимаются. Я пытаюсь выдавить из себя эту бурлящую смесь решимости и страха. Каждая клетка моего тела кричит, что я не хочу причинять маме боль. Что я не хочу видеть, как рушится тот мир, который она так тщательно выстраивала для меня. Но выбора нет.

Потому что, во-первых, я хочу быть с Эстер.

И это, блядь, уже не просто хочу — это необходимость, вплавленная в рёбра.

Во-вторых, даже если мы будем её оберегать, она когда-нибудь узнает правду. И лучше это сделаю я сейчас. Мама заслуживает правды. Ариана Голден — женщина, которая вытащила меня из ада, когда я был слишком мал, чтобы спасти себя сам. Она выдержит.

Я врываюсь в дом так, будто за мной гонятся все мои демоны разом. Хотя мои мысли похлеще их будут.

Гостиная залита мягким светом. Мама и папа на диване держат в руках стаканчики с попкорном, смотрят какой-то фильм, их плечи соприкасаются. Даже после всех лет они умудряются существовать в собственном коконе счастья, недоступном остальному миру. Что-то болезненно сжимается в груди при виде этой картины. Я хочу так же. Я всегда хотел именно этого.

— Люк?

— Мам.

Я делаю шаг вперёд. Ещё один. Бросаю взгляд на отца. Он кивает почти незаметно и отступает, давая нам пространство. Мы оба верим в эту женщину. Мы оба знаем, что она сделана из чего-то более прочного, чем мы.

— Мне нужно с тобой поговорить.

Её пальцы обхватывают моё запястье — хватка отчаянная, почти болезненная. Ресницы трепещут слишком быстро, слишком нервно. Она смотрит на мужа, поджимая губы. Боится чего-то?

— Мальчик мой, — голос дрожит, но держится. — Прошу тебя, сразу по фактам. Я не переживу томление.

Улыбка на её губах не достигает глаз. Совсем.

Воздух в лёгких превращается в битое стекло.

— Я люблю Эстер.

Начать нужно именно с этого. Потому что это — корень всего. Причина, по которой я здесь стою, разрывая на части нашу семейную идиллию. И нервы моей мамы.

— Люк... — Ари качает головой, и эти быстрые моргания теперь похожи на попытку не дать миру расплыться.

— Я знаю, что могу быть с ней. — Слова вырываются резко, даже жёстко. — Потому что я ей не брат.

Её пальцы впиваются в моё запястье так, что я чувствую собственный пульс под её ладонью. Она снова смотрит на папу — ищет якорь, точку опоры в шторме, который я только что обрушил на неё.

— Знаю, что я не ваш настоящий сын. — Моё горло сжимается, но я заставляю себя продолжать. — И это совершенно, абсолютно ничего не меняет.

Её глаза закрываются.

На одну секунду.

На две.

Вечность умещается в эти мгновения.

А потом — слеза. Одна единственная, предательская капля скользит по её щеке, и я чувствую, как что-то раскалывается в моей собственной груди. Ни разу не доводил маму до слёз.

— Как долго ты знаешь?

Голос мамы — едва слышный шёпот, но в нём столько боли, что я физически ощущаю, как она разливается по комнате, заполняя каждый угол.

— Долго.

Я не могу врать. Не ей. И не сейчас.

Она вздрагивает, будто я ударил её. Папа делает шаг вперёд, его рука ложится ей на плечо — безмолвная поддержка, обещание, что он здесь, что он никуда не денется. Хочу сделать так же, но она не отпускает моих рук.

— Знал и не сказал мне? — Её голос ломается на последнем слоге.

— Это ничего для меня не поменяло. И… я, надеюсь, для тебя тоже?

— Что? — Я вижу, как дрожат её руки. — Ты думаешь я перестану тебя любить? Откажусь от тебя?

Слёзы текут по её лицу свободно теперь. Она даже и не думает их стирать и прятать. Эмоции всегда берут над ней вверх, поэтому мы так сильно её и любим. Она — настоящая. Когда папа еле еле умеет проявлять эмоции, мама их за двоих генерирует.

— Люк, — она делает шаг ко мне, и её ладони обхватывают моё лицо так нежно, так отчаянно, что я чувствую, как собственные глаза начинают жечь. — Ты мой сын. Не важно, чья кровь течёт в твоих жилах. Не важно, как ты появился в моей жизни. Ты — мой.

— Я знаю, мам. — Мой голос звучит хрипло. — Я всегда знал.

Она мне улыбается, прежде чем стать серьёзной. Крутой поворотик, мамуль.

— Эстер.

Она отпускает меня, отступает на шаг. Смотрит, прищурив глаза.

— Как давно? Между вами. Как давно?

— Это началось не так, как ты думаешь.

— Тогда объясни мне, — её голос твёрже теперь, острее. Мать отступает, даёт дорогу своему внутреннему адвокату — той части её, что привыкла докапываться до истины, разбирать факты по косточкам. — Объясни, как это началось. Учитывая, что ты её брат.

Я провожу рукой по волосам, пытаясь собрать мысли в нечто связное. Папа же не выглядит удивлённым ни капли. Я предполагал, что он давно уловил весь смысл. А также определенно знал, что за чувства в моей голове существуют. И не только в голове, но и сердце. Папа просто знал, что если это серьёзно… то не запретно.

— Это началось, когда я уехал. Нет, — я качаю головой. — Это началось раньше. Намного раньше. Я просто не понимал, что это было. Не понимал, почему она всегда была... другой. Почему с ней всё было не так, как с остальными.

— Люк...

— Дай мне закончить, — прошу я, и она замолкает, хотя вижу, как напряжены её плечи, как сжаты её кулаки. — Я понял, что люблю её. Что всегда любил. И я пытался бороться с этим, мам. Клянусь тебе, я пытался. Потому что знал, что это неправильно. Что это разрушит нашу семью. Что это причинит тебе боль. Не помню точно когда влюбился, но я не помню себя невлюблённым в неё. Я по-другому…

— Не смог, — заканчивает она за меня и улыбается.

— Не мог.

Тишина повисает между нами. Моя родительница улыбается, нежно смотря в глаза своему мужу. Хейг Голден улыбается ей в ответ, подмигивая.

— И Эстер? — голос мамы звучит осторожно, будто она ступает по минному полю. — Она... она чувствует то же самое?

— Нет.

Одно слово. Такое простое. Такое разрушительное. Как же я надеюсь, что не прав. Как же я наде. сь, что смогу заслужить её вновь.

Мама закрывает глаза снова, и я вижу, как она борется с собой. Вижу войну, что разворачивается за её закрытыми веками — между матерью, что хочет защитить своих детей, и женщиной, что понимает, что любовь не выбирают.

— Откуда ты узнал? — спрашивает она наконец, открывая глаза. — О том, что ты не наш биологический сын.

Вот оно. Вопрос, которого я боялся больше всего.

— Ну что ж, мам, а тут тебе лучше сесть. Потому что скоро сюда заявится тот, кто мне всё рассказал.

Эстер

Заснуть не получается. Но это не значит, что я не пытаюсь.

Лежу и перевариваю всё, что сегодня услышала от Люка. Любовь... Какое же приятное название этому чувству приписали. Красивое. Воздушное.

А на деле нифига не приятно.

Разобраться в своих чувствах стоит дорого. Слишком дорого. И я, честно, пока не понимаю, что мне нужно заплатить и сколько, чтобы получить ответ на блюдечке с голубой каёмочкой.

Мысли скачут. С Люка на любовь. С любви на то, что я вообще чувствую. Потом обратно. Круговорот какой-то. Голова гудит. А если в этом круговороте представить ещё и Коула. Эша…, какого чёрта этот вообще залез в голову непонятно, но закономерно. Плюс ещё мои собственные чувства, моё тело, моя жизнь. Гудит голова, как же гудит голова.

Тихий стук раздаётся в дверь.

Без предупреждения в комнату входит Дина. Останавливается прямо рядом с кроватью и, присев на корточки, улыбается мне так, будто знает все мои секреты.

— Кажется, ты хочешь со мной поболтать, сестрёнка.

Моя комната превратилась в проходной двор. И меня это начинает раздражать.

— Кажется, я хочу поспать.

Дина разваливается рядом со мной.

— Тут, блин, мёдом намазано или что?

Дина пропускает мимо ушей мой комментарий. Она делала так всегда, причём абсолютно всегда. Воздушные, мать его, вопросы. Если не хочет отвечать — не ответит.

— Я видела, что ты сбежала с вечеринки. Почему? — она проходится снизу вверх по мне своим чёрным взглядом. Глаза наполнены жгуче ярким интересом, а вот лицо не выражает никаких эмоций. Только улыбка, которая, чем больше я молчу, тем больше расползается в подобии какой-то ухмылки.

— Не сбежала. Ушла погулять, — поправляю я, отворачиваясь к стене. — Разница есть.

— Огромнейшая разница, Эстер. Давай же, почему не поболтать? Тебе нужна моя помощь?

Моя сестра — отличный манипулятор, превосходный шахматист, отличная лисичка. Но ещё она восхитительный слушатель и сейф по хранению секретов. Какой бы сукой ни была Дина Голден — она лучшая сука из всех. Поэтому поворачиваюсь в её сторону, прищуриваясь.

— Ты поэтому пришла? Не для новых сплетен в свою коллекцию?

— О, Эстер, я как раз пришла для новых сплетен. Мне скучно. Отец не даёт новой работы, хотя я уже придумала план, как заполучить желаемое. Просто жду. Да и никаких красавцев в последнее время не попадалось для отвлечения моего внимания. А у тебя что-то интересное происходит. Делись, не жадничай.

Закатываю глаза.

— Нечего рассказывать.

Прислоняюсь к мягкому изголовью кровати, ощущая прохладу ткани затылком. Собираю волосы в хвост привычным движением, не глядя на Дину.

— Люк вернулся. Был здесь. Сказал, что любит меня.

Пауза повисает в воздухе. Смотрю на Дину искоса — ждёт ли она продолжения? Знает ли вообще, что он нам не брат?

Её лицо — застывшая фарфоровая маска. Ни намёка на эмоцию, ни малейшей трещинки в безупречной композиции. Только когда она моргает и медленно поворачивается ко мне, я вижу: глаза сужаются до тонких щёлочек. Дина Голден изучает меня. Препарирует взглядом, как под микроскопом.

Она ищет ответ на тот же вопрос, что и я.

— И да, — выдыхаю, — я знаю, что он приёмный.

Едва заметный кивок. А потом улыбка. Губы изгибаются плавной линией, в уголках глаз появляются крошечные морщинки.

Редкая, как затмение, картина.

— Ладно, — её голос звучит спокойно, обманчиво легко. — А Коул?

Внутри что-то сжимается. И она не хочет услышать моё мнение? Что ж…

— Что с Коулом? — огрызаюсь, скрещивая руки на груди. — Он мой парень.

— Ну это сомнительно, — Дина откидывается на подушки, закидывая одну ногу на другую. Её пальцы лениво постукивают по колену. — Вы даже не трахаетесь, и, насколько я понимаю, ты не собираешься этого делать.

От прямолинейности этой девушки начинает подташнивать — словно проглотила что-то горькое и едкое. Желудок скручивается в тугой узел. Но она права. И… О боже… Она ведь права.

Вздрагиваю, как от удара током, и снова попадаю под безжалостные лучи из глаз Дины. Она сканирует меня рентгеном.

— Так какое «но» тебя волнует?

Горло пересыхает.

— Я… есть ещё парень.

Вот тут брови сестры взлетают к линии волос, идеальные дуги удивления. Она разворачивается ко мне всем корпусом. Теперь улыбается во весь рот, обнажая ровные белые зубы. В глазах вспыхивает живой интерес, почти азарт.

— Я же говорю, — протягивает она, откровенно наслаждаясь моментом. — Скучно живу.

— Нечего рассказывать. Просто парень, который вроде как... — замолкаю, пытаясь поймать ускользающую мысль.

Эш мне нравится. Это факт, от которого не отмахнуться. Но что именно я чувствую? Где грань между «нравится» и «нужен, чтобы заполнить пустоту»?

Всю жизнь я не плыву — меня несёт. Волна накрывает с головой, я иду ко дну, а потом кто-то протягивает руку. И я хватаюсь. Причём крепко и отчаянно. Люк был рядом с самого детства. Коул появился, когда одиночество грызло изнутри, превращая меня в пустую оболочку. А теперь... теперь, когда я снова не чувствую под ногами дна, возникает Эш.

Цепляться за него — всё равно что признать: я не умею держаться на плаву сама. А я слишком сильно хочу держаться самостоятельно.

— Думаешь, что поступаешь неправильно? — Дина смотрит в потолок, её голос ровный, как и всегда. Иногда кажется, что ей абсолютно неинтересно ничего вокруг.

— Не знаю, — честно признаюсь. — Я даже не понимаю, что чувствую. Может, мне просто нужен кто-то рядом. Кто угодно. А может... — осекаюсь, не решаясь договорить.

— А может, ты просто боишься быть одна, — заканчивает за меня Дина, наконец поворачивая голову. В её глазах нет осуждения, только понимание, от которого становится ещё тяжелее.

— Да, — выдыхаю. — Именно это. И как мне понять разницу? Как отличить настоящее от... от этого отчаянного желания зацепиться за что-нибудь?

Дина молчит, обдумывая вопрос. За окном шуршат деревья — ветер усиливается, предвещая дождь.

— А если попробовать наоборот? — наконец произносит она. — Не цепляться. Побыть одной. По-настоящему одной, без запасных вариантов и подстраховки.

От этих слов внутри всё сжимается. Одной. Только я и пустота, которую я так старательно заполняю чужим присутствием.

— Я не смогу, — шепчу, и голос предательски дрожит.

— Сможешь, — твёрдо говорит Дина. — Вопрос в том, хочешь ли ты.

— Хочу ли я, — повторяю, пытаясь нащупать ответ где-то в глубине себя.

Дина поворачивается ко мне всем телом вновь, и в её взгляде столько решимости, что я невольно выпрямляюсь.

— Слушай меня внимательно, — говорит, и в её голосе звучит что-то почти яростное. — Получай внимание всех, кого хочешь. Трахайся с кем хочешь. Флиртуй, целуйся, делай что угодно. Но при этом — будь одна. Понимаешь? Одна внутри. Целая сама по себе, а не склеенная из чужих взглядов и прикосновений.

Я открываю рот, чтобы возразить, но она не даёт мне вставить слово.

— Будь собой. Настоящей собой, даже если это кому-то не понравится. Даже если Люк скажет, что ты изменилась. Даже если Коул решит, что ты слишком сложная. Даже если Эш... — она запинается, но продолжает твёрже, — даже если Эш испугается того, кто ты есть на самом деле. Пусть. Пусть все они увидят тебя настоящую и сами решат, остаться или уйти.

Я вслушиваюсь в её слова, и что-то слишком сильно меня напрягает. Я же…

— Я не говорила, как зовут третьего парня.

Не спускаю глаз с лица Дины, но это её ни капли не заботит. Она вылеплена из слишком сложного теста, я никогда не вижу её сбитой с толку.

— Мне не нужно, чтобы ты говорила, — отвечает она спокойно. — Я это и так знала.

— Откуда?

Её улыбка становится чуть более загадочной, почти хищной.

— Откуда я знаю про Эша? — переспрашивает она, и в её голосе звучит что-то похожее на удовольствие от моего замешательства. — Милая, я знаю про Эша давно.

Холодок пробегает по спине.

— Как? Откуда?

Дина выпрямляется и встаёт с кровати. Достаёт телефон из кармана, демонстративно смотрит на экран, проверяя время. Я хмурюсь. Она улыбается.

— Я Эша знаю, Эстер. Поверь мне, классный парень. А ты подумай насчёт того, что я сказала, потому что это самый оптимальный вариант для тебя в данном случае. Только вот поговорить с Коулом стоит намного раньше, чем ты решишь переспать с кем-то другим. Измены — говнянная вещь, сестрёнка, поверь мне.

— Откуда ты знаешь Эша?!

Меня интересует сейчас именно это. Вскакиваю за ней следом, хватаю её за руку.

— Я просто смотрю вокруг себя, Эс. Я просто умею видеть. Ты тоже попробуй, вдруг прокатит.

Она целует меня в щёку и, закрывая за собой дверь, подмигивает.

Кстати, книга про Дину выходит 9 марта!) И в ней она поедет...в Россию) Горячая будет книжка, с хмурым мужчиной. Спойлер: В ней будет "случайная ночь".

Я не успеваю завершить рассказ, потому что в дверь звонят.

Мы все трое знаем, кто пришёл. Люди папы следили за каждым движением моей биологической матери последние дни: камеры наблюдения, отслеживание телефона, агенты в штатском на противоположной стороне улицы. Но никто к ней не подходил — нельзя спугнуть добычу раньше времени. Вопрос нужно решать здесь и сейчас, на нашей территории, потому что так больше продолжаться не может. Главное, что я успел к маме до того, как эта женщина бы начала её донимать.

— Это она? — шёпотом спрашивает Ариана, хотя ответ написан на моём и папином лицах.

Лицо мамы мгновенно каменеет. Мягкость, с которой она слушала мой рассказ минуту назад, испаряется, словно её и не было. Черты заостряются. Глаза превращаются в две узкие щели, полные такой ярости, что воздух вокруг неё будто сгущается. Она становится опаснее питбуля, почуявшего угрозу своей стае. Я видел маму злой — видел много раз. Но сейчас... Это какой-то новый уровень. Первобытный. Материнский инстинкт в его самом тёмном, самом беспощадном проявлении.

Мама вскакивает, прищуривается, переводя взгляд с меня на папу, и выставляет вперёд указательный палец — жест предупреждения, не терпящий возражений.

— Никто из вас двоих не остановит меня, когда я начну резать её на мелкие кусочки, — голос Ари звучит тихо, но каждое слово падает, как лезвие гильотины. — Ясно?

Мы с отцом одновременно киваем. Но папа ещё и усмехается — этой своей фирменной кривой усмешкой. В его глазах плещется тёмное веселье.

— Я помогу тебе спрятать труп, родная, — произносит он весёлым тоном.

Я прикусываю губу изо всех сил, пытаясь сдержать смех, который оживает в груди. Абсурдность ситуации великолепна. Мои родители обсуждают убийство, пока за дверью стоит женщина, которая когда-то родила меня. Всё это кажется одновременно ужасающей и истерически смешной историей.

Мама выдыхает очень медленно и достаточно долгов. Напряжение в её плечах слегка ослабевает. Уголки губ вздрагивают, и она тоже начинает тихо посмеиваться.

— Ладно, — она проводит ладонями по лицу, собирая себя по кусочкам. — Стало чуть легче. Но пусть она только попробует меня взбесить.

Первым к двери идёт Хейг, потому что он единственный, кто сможет сдержаться. Я, возможно, тоже смог бы, но мне сейчас куда важнее находиться рядом с мамой. Поэтому я остаюсь с ней, когда она обхватывает мою ладонь своей, и смотрю вперёд.

Отец открывает дверь.

Секунда… Две…

Глаза биологической матери находят мои, и улыбка — наигранная или искренняя, не понять — расцветает на её лице.

Опять секунда… Две…

И мама не выдерживает.

Она срывается с места, как спринтер — резко и очень быстро. Я не успеваю понять, что происходит. Женщина, которую я всю жизнь буду называть матерью, влетает в женщину, которая просто меня родила. Со всего своего маленького тела накидывается на неё.

— Да как ты смеешь появляться тут?! — её рёв, клянусь, слышат даже на том свете. — Ты, тварюга такая! Пришла к моему мальчику после всего, что натворила? Что? Мало тебе было двадцать лет назад, пришла за добавкой?! Ну я тебе покажу!

Ни я, ни папа не сдвигаемся с места, как и обещали маме. Она вцепилась в биологическую мать мертвой хваткой. Волосы летят в разные стороны, крики эхом разносятся по коридору.

— Миссис Голден, пожалуйста! — голос женщины звучит почти отчаянно. Она явно не ожидал такого напора от хрупкой женщины.

— Не смейте меня останавливать! — мама вопит, размахивая руками. И явно к нам обращается, хотя мы даже не двигаемся. — Эта... эта... она бросила его! Оставила младенца! А теперь явилась, как ни в чём не бывало! Да она, блядь, хуже того, кто его избил!!!

Биологическая мать пытается защититься, прикрывая лицо руками:

— Я просто хотела поговорить! Я изменилась! Я...

— Изменилась?! — мама хватает её за воротник. — Двадцать лет! Двадцать лет ты не подавала признаков жизни! И вдруг "изменилась"?! Сидела бы там, где сидела! Радуйся, что в тюрьму не попала, как твой муж.

Я стою рядом с отцом, и мы оба смотрим на происходящее с одинаковым выражением лица — смесь шока и гордости. Папа тихо шепчет:

— Вот это моя женщина.

Я киваю, не в силах оторвать взгляд от разворачивающейся драмы.

— Может, всё-таки стоит вмешаться? — неуверенно спрашиваю я.

— Обещали не вмешиваться, — отец пожимает плечами. — К тому же, она справляется.

Папа всё же выдыхает и делает шаг вперёд, когда мамин кулак замирает в миллиметре от скулы этой женщины. Почти. Почти врезается. Но тормозит на последнем издыхании здравого смысла. Мама словно выныривает из транса. Разжимает пальцы на воротнике чужой кофты, отшатывается на шаг назад.

— Чего тебе надо?

Женщина отряхивается, распрямляется во весь рост. Я ещё тогда заметил, но сейчас вижу отчётливее — у меня её глаза. Одни в один. Это удручает больше всего.

— Я просто хочу общаться со своим... с Люком.

Запинка, в которую, кажется, все перестают дышать.

— Я рада, что у тебя сейчас не хватило смелости назвать его своим сыном, — голос мамы режет воздух. — Потому что я не дала тебе в рожу лишь потому, что здесь находится мой ребёнок.

Пауза звенит, как натянутая струна перед разрывом. Или как тишина перед громом. Бабахнет же сейчас.

— Мой ребёнок, — повторяет мама, и в этих двух словах столько яда. — Которого я воспитывала. Которого кормила по ночам. Который от побоев отходил пару лет! Он нормально не мог стоять, лежать, дышать!! Ты это понимаешь!?!? Он не мог нормально есть! Не мог спокойно находится в обществе людей. Он был напугал. Он ходил по врачам, чтобы просто сказать кому-нибудь "привет"!

Мне становится плохо… Я не так чтобы помню эти моменты, но слова мамы сжимают моё сердце, особенно, когда я вижу в её глазах слёзы.

Женщина бледнеет, но держится.

— Я была дурой тогда, мне самой было страшно… Я…

— Мне насрать! — мама делает шаг вперёд, и папа хватает её за локоть. — Насрать, ты слышишь?! Я никогда в жизни не защищу ни одну женщину, которая позволяют колотить своих детей! Ты ничего не сделала, чтобы его защитить! Ничего! Никому не сказала, пока дело не дошло до переломов! Ты можешь мне хоть тут горло сорвать от своих высказываний! Я никогда в жизни не подпущу Люка к тебе, ясно!? НИКОГДА.

— Я не… я не…

— Ты подписала отказ! — мама теперь кричит. — Ты подписала бумаги и исчезла! А потом, через двадцать лет, когда вся грязная работа сделана, когда он уже человек, а не орущий комок, требующий внимания 24/7, не сломленный мальчик с поломанной душой и психикой. Ты вдруг решила, что "хочешь общаться"?!

Тишина возникает внезапно. И я уже пиздец как хочу схватить маму и прижать к себе. Боже… Она прошла через многое, лишь бы просто быть моей мамой. Женщина смотрит на меня. Я чувствую это, но всё внимание сейчас сосредоточено на Ари.

— Люк, — голос биологической матери дрожит. — Я понимаю, что не имею права...

— Правильно понимаешь, — обрывает мама. — Не имеешь. Вообще никакого. — И закрывает перед ней дверь.

Эстер

Танцую, отдаваясь своему телу. Шаг вправо, выпад, красивые перепады. Мышцы тянутся, кожа горит. Шаг влево, выпад, изгибы. Провожу по своей груди, потом по бокам, и пальцы оставляют за собой след огня. Представляю, что сейчас танцую перед кем-то, кого слишком сильно хочу впечатлить.

Перед ним? Перед кем?

Но сознание рисует картинки, которые не должно рисовать. Его глаза. Тёмные, внимательные, прожигающие насквозь. Его руки, которые могли бы скользить там, где сейчас мои собственные. Его дыхание на моей шее. Его голос, низкий, хриплый: "Продолжай".

Жар разливается по телу, и я не знаю — от танца или от мыслей.

Раз — и я поднимаю ногу вверх, медленно, тягуче, чувствуя, как растягиваются мышцы бедра, как юбка задирается выше, чем нужно. Провожу ладонью от лодыжки вверх, по икре, по внутренней стороне бедра. Кожа горячая под пальцами. Чувствительная.

Когда я в последний раз прикасалась к себе вот так?

Два — провожу по своему бедру медленно, чувственно, задерживаясь на изгибе, где нога переходит в ягодицу. Бёдра сами собой описывают круг — плавный, гипнотический. Волна проходит через всё тело: от стоп через колени, бёдра, живот, грудь, плечи. Я словно океан, и каждая часть меня движется в своём ритме, но все вместе создают единое целое.

Из горла вырывается звук. Тихий стон, который сразу же заглушается музыкой, но я слышу его. Слышу и чувствую, как щёки вспыхивают. Тело не слушает разум. Оно знает что-то, чего я боюсь признать.

Три — падаю на согнутую ногу, на пол, бёдра раскрываются, и я медленно опускаюсь в шпагат. Движение откровенное и дерзкое. Руки скользят по полу впереди меня, спина выгибается, грудь почти касается пола. Я поднимаю голову, смотрю в воображаемые глаза напротив, и медленно, очень медленно начинаю подниматься.

Сначала бёдра. Они описывают восьмёрку в воздухе — раз влево, раз вправо. Потом живот волной поднимается вверх. Грудь выгибается вперёд. Плечи откидываются назад. Голова запрокидывается.

Боже.

Боже мой.

Я чувствую это. То, что годами пряталось внутри, зажатое, задавленное, забытое. Оно просыпается, разворачивается и требует выхода.

Сексуальная энергия. Огромная, пульсирующая, живая.

Она всегда была здесь. Всё это время. Копилась, росла, не находя выхода. С Коулом — целомудренные поцелуи, стыдливые прикосновения, всегда с оглядкой на приличия. Всегда правильно и всегда сдержанно.

Всегда мёртво.

Но сейчас, здесь, в пустой студии, где меня никто не видит — она вырывается наружу. Я встаю на колени, раздвигаю их шире. Руки скользят по бёдрам вверх, к талии, по рёбрам, обхватывают грудь. Сжимаю. Голова откидывается назад, волосы касаются пола. Бёдра толкаются вперёд, описывая круги, словно я оседлала невидимого любовника.

Стон вырывается громче и я не сдерживаю его.

К чёрту.

Музыка меняется — более быстрая, более агрессивная. Я вскакиваю на ноги и начинаю двигаться быстрее, резче, злее.

Поворот — и бёдра резко толкаются в сторону. Ещё поворот — руки скользят по телу сверху вниз, от шеи к груди, к животу, к бёдрам. Я обхватываю себя за ягодицы и медленно поднимаюсь, выгибая спину, выставляя грудь вперёд

Каждое движение — это секс. Чистый, неприкрытый, честный.

Я танцую так, как хочу заниматься любовью. Страстно, без стыда и без правил.

Прыжок — и я разворачиваюсь в воздухе, приземляюсь на одну ногу, вторая взлетает высоко вверх. Руки обхватывают бедро, притягивают его ближе к груди. Я замираю в этой позе, балансирую, и медленно провожу рукой по внутренней стороне бедра.

Когда я в последний раз чувствовала себя желанной? Когда в последний раз хотела сама?

Никогда.

Ответ приходит мгновенно и ранит меня.

С Коулом я никогда не хотела. Не по-настоящему.

Не так, как хочу сейчас. Не с этим огнём в животе, не с этой пульсацией между ног, не с этим безумным желанием, чтобы кто-то увидел меня вот такой — дикой, распущенной, настоящей.

Он бы увидел.

Мысль приходит сама собой, и я не прогоняю её.

Он бы смотрел не отрываясь. Его глаза бы потемнели от желания. Его дыхание бы участилось. Он бы сжал кулаки, борясь с желанием прикоснуться.

А потом не выдержал бы.

Шагнул бы вперёд. Схватил бы за бёдра. Притянул бы к себе.

И я бы не сопротивлялась.

Боже, я бы не сопротивлялась.

Я падаю на пол, на спину, и начинаю двигаться. Бёдра поднимаются и опускаются, описывая круги. Ноги сгибаются в коленях, раздвигаются, снова сходятся. Руки скользят по телу. Я выгибаюсь мостиком, опираясь на лопатки и стопы, и бёдра толкаются вверх, раз за разом, в ритм музыки.

Это непристойно. Это вульгарно.

И это невероятно.

Я переворачиваюсь на живот, поднимаюсь на четвереньки. Спина выгибается вниз, ягодицы поднимаются вверх. Я медленно опускаю грудь к полу, руки вытягиваются вперёд, и всё тело вытягивается в одну длинную, чувственную линию. Кошечка. Потом начинаю ползти. Медленно и хищно. Бёдра покачиваются из стороны в сторону. Плечи перекатываются. Я словно кошка, крадущаяся к добыче.

Или к любовнику.

Встаю на колени, сажусь на пятки. Руки скользят по бёдрам вверх, к талии, обхватывают себя за рёбра. Большие пальцы касаются нижней части груди. Я медленно веду руками вверх, и ткань топа задирается.

Что, если бы он был здесь? Что, если бы смотрел?

Что, если бы я хотела, чтобы он смотрел?

Я замираю, руки всё ещё на груди, дыхание частое и неровное.

Правда обрушивается на меня. Я хочу. Хочу, чтобы меня видели. Хочу, чтобы меня хотели. Хочу чувствовать себя желанной, сексуальной, живой.

Всё это время, все эти годы — я душила это в себе. Притворялась, что это не важно. Что секс — это что-то второстепенное, что любовь важнее страсти.

Но это ложь.

Я хочу страсти. Хочу огня. Хочу, чтобы кто-то смотрел на меня так, словно я — единственная женщина в мире. Словно он умрёт, если не прикоснётся ко мне прямо сейчас. Так, как мой папа смотрит на маму.

Пойти по правилам игры, которую предложила мне Дина, означает потерять Коула.

Сердце сжимается при мысли о нём. Коул. Безопасный, предсказуемый, правильный Коул. Тот, кто любит меня такой, какой я притворяюсь. Тот, кто никогда не узнает, кто я на самом деле. Потому что я сама не знаю.

Потерять его.

Боль. Острая, режущая. Но не такая сильная, как должна быть. Потому что где-то глубоко внутри, в месте, куда я боюсь заглядывать, живёт облегчение. Тихое, стыдное, но такое настоящее.

Я не люблю его. Не так, как должна.

Признание обжигает изнутри. Но зато — возможность наконец-то найти себя.

Коул крутой, но просто не мой.

И даже одна мысль о том, чтобы наконец-то стать самой собой, породила во мне желание выплеснуть эмоции. Все эти годы притворства, улыбок, которые не доходили до глаз, слов, которые застревали в горле. Все эти "правильно", "как надо", "что подумают люди".

Я медленно встаю. Ноги дрожат — от усталости или от эмоций, не знаю. Подхожу к зеркалу и смотрю на своё отражение.

Растрёпанные волосы, раскрасневшиеся щёки, блестящие глаза, приоткрытые губы. Топ съехал с одного плеча, юбка задралась высоко на бёдрах.

Я выгляжу так, словно только что занималась любовью.

И я прекрасна.

Не та правильная, скромная, приличная девушка, которой притворяюсь. А эта — дикая, страстная, жаждущая.

Настоящая.

Я поднимаю руку, провожу пальцами по губам. Медленно и чувственно. Представляю, что это не мои пальцы. Что это его рука. Что он стоит позади меня, прижимается к моей спине, и его дыхание обжигает шею.

Что он шепчет: "Ты прекрасна вот такой. Дикой. Моей."

— Знаешь, я ещё тогда на концерте увидел, какой дикой ты можешь быть, — голос низкий, с хрипотцой. — Какой страстной...

Не сразу понимаю, откуда идёт звук — кажется, что он в моей голове, но это не так. Разворачиваюсь, смотря на дверь. Эш стоит, опершись на дверной косяк. Его бицепсы красиво обрисовывают весь силуэт. Он...

— Почему ты такой красивый?

Говорю, сама не знаю зачем, но слова, как обычно бывает, забрать назад не хочу. Так и есть, и это при том, что я не видела его лица. Он притягивает, просто притягивает к себе. У меня давно такое чувство, что я его знаю. И знаю очень давно.

Он медленно отрывается от косяка, делает шаг ко мне.

— Ты прекрасна вот такой. Дикой. Моей, — шепчет он, и в его голосе столько обещаний, что по спине пробегает жар.

Матерь божья, я что, сказала это вслух?

Эш делает ко мне два шага и замирает.

Воздух между нами сжимается, как пружина. Он не касается меня, но я чувствую каждый миллиметр пространства, которое нас разделяет — оно пульсирует, дышит, живёт какой-то своей невозможной жизнью. Эш смотрит на меня так, будто читает что-то написанное под моей кожей. Не мысли — глубже. Что-то древнее и животное, что я сама в себе не знаю, но охотно хочу принять.

Я хочу шагнуть к нему. Мышцы уже напрягаются, вес тела смещается вперёд, но он опережает меня.

Преодолевает расстояние за долю секунды, и теперь его дыхание обжигает мне висок.

— Потанцуем?

Его руки ложатся мне на талию — не спрашивая и не выжидая. Пальцы скользят по ткани юбки, поправляя складку, потом поднимаются выше, чтобы опустить съехавший край топа. Движение медленное, почти небрежное, но в нём столько присвоения, что у меня перехватывает горло.

— Я вроде как не соглашалась на то, чтобы ты меня лапал.

Голос выходит сорванным и очень хриплым, но я не откашливаюсь, чтобы это изменить. Выдох. Вдох. Чёрт. Жар разливается по телу волнами, одна за другой, накатывает и отступает, оставляя за собой дрожь. Что-то электрическое пробегает под кожей — не спрашивая разрешения, не считаясь с моей волей. Просто врывается, захватывает, владеет.

Руки Эша перемещаются выше, на лопатки, и он делает ещё шаг.

Я перестаю дышать.

Тепло, которое секунду назад растекалось по рёбрам, срывается вниз — стремительно и безжалостно. Оседает там, где не должно. Между ног вспыхивает что-то острое и мокрое, и я сжимаю зубы, пытаясь удержать хоть какой-то контроль. Бесполезно. Тело предаёт меня — жадно, бесстыдно, отчаянно.

С Коулом такого не было. Никогда.

И это доказательство. Окончательное и беспощадное. Мысли можно заставить замолчать, но тело? Тело кричит. Оно выбрало не того, кого нужно. Оно выбрало его.

— Соглашалась.

Голос Эша срывается, становится грубым, рваным. Я поднимаю взгляд — и тону в его глазах. Там что-то горит. Что-то, от чего хочется либо бежать, либо сгореть вместе с ним.

Я не бегу.

И ещё замечаю одну деталь… У него линзы?

Но понять правильно ли в моей голове вспыхнул этот вопрос не успеваю.

Его руки скользят ниже, возвращаются на талию, и он разворачивает меня спиной к себе. Моя грудь вздымается, а сердце колотится. Музыка где-то далеко, приглушённая, но ритм въедается в кожу, диктует движения, которые я не контролирую.

И тут я вижу нас в зеркале.

Вся стена напротив — сплошное отражение. Я — разгорячённая, с растрёпанными волосами. И он — за моей спиной, высокий, широкоплечий, в этой чёртовой маске, которая делает его похожим на что-то из тёмной фантазии. Его руки на моей талии выглядят почти непристойно контрастно — загорелая кожа на фоне моего светлого спортивного топа.

— Смотри, — его голос у самого моего уха заставляет меня вздрогнуть. — Смотри на нас.

Я не могу отвести взгляд. Мы выглядим... запретно. Опасно. Как кадр из фильма, который не стоит смотреть в приличной компании.

Эш прижимается ближе. Я чувствую его через ткань: жёсткость, жар, напряжение. Всё его тело — сплошное обещание чего-то запретного, опасного. Его дыхание скользит по моей шее, губы почти касаются кожи за ухом, и я непроизвольно запрокидываю голову назад, на его плечо.

В зеркале я вижу, как напрягается его челюсть под краем маски.

— Вот так, — шепчет он, и в его голосе столько довольства, что я хочу его ударить. Или поцеловать. Или и то, и другое одновременно. Да боже, что со мной такое…

Его ладони медленно поднимаются вверх по моим бёдрам — я вижу каждое движение в отражении, и это в сотни раз интимнее, чем просто чувствовать. Видеть, как его большие руки скользят по моему телу, присваивают, изучают. Они движутся по животу, останавливаются под грудью. Не касаются, а просто замирают там. Дразня.

Я задыхаюсь, пытаюсь сделать вдох, но воздух застревает где-то в горле. В зеркале моя грудь вздымается, соски явно проступают сквозь тонкую ткань топа, и я вижу, как его взгляд опускается туда, как темнеет ещё больше.

— Эш...

Не знаю, что хочу сказать. Остановись? Продолжай? Не останавливайся никогда?

Его руки наконец двигаются выше, накрывают мою грудь, и я выгибаюсь в его прикосновение. В зеркале это выглядит почти непристойно — как я прогибаюсь назад, прижимаясь к нему всем телом, как его пальцы сжимаются, большие пальцы проводят по соскам сквозь ткань.

— Смотри, как ты реагируешь на меня, — его голос низкий, хриплый, полон тёмного удовольствия. — Видишь? Твоё тело знает, кому оно принадлежит.

— Я никому не принадлежу, — выдыхаю я, но в зеркале вижу ложь собственных слов. Вижу, как я таю в его руках, как моё тело изгибается под его прикосновениями.

Одна его рука скользит ниже, по животу, останавливается у пояса юбки. Пальцы играют с краем ткани, дразнят, но не идут дальше. В зеркале я вижу, как моё дыхание учащается, как грудь вздымается, как я непроизвольно подаюсь бёдрами вперёд, к его руке.

— Жадная, — усмехается он, и я вижу эту усмешку в отражении. В этой маленькой щёлке на маске. Как же хочется узнать как он выглядит на самом деле. — Хочешь, чтобы я коснулся тебя там? Хочешь, чтобы я показал тебе, как сильно ты меня хочешь?

Его другая рука всё ещё на моей груди, сжимает, массирует, и каждое прикосновение отзывается пульсацией между ног. Я вижу в зеркале, как краснеют мои щёки, как блестят глаза, как губы приоткрыты в немом стоне.

— Скажи это, — требует он, его рука у пояса давит сильнее, пальцы скользят под резинку, но не идут дальше. — Скажи, что ты хочешь.

Я смотрю на нас в зеркале — на то, как мы сплетены, как его тело окружает моё, как его руки владеют мной. На маску, которая делает это ещё более запретным, анонимным, будто это не совсем реальность, а какая-то параллельная вселенная, где правила не работают.

— Я... — голос срывается, и я облизываю губы. В зеркале вижу, как его взгляд следит за движением моего языка, как напрягается его тело за моей спиной. Я не только вижу всё это, но и чувствую. — Я хочу, чтобы ты коснулся меня.

— Где? — его пальцы скользят чуть ниже, под ткань, и я задыхаюсь. — Будь конкретнее, детка. Я хочу услышать, как ты это говоришь.

Это унизительно. Возбуждающе. Невыносимо.

— Там, — выдыхаю я, и мои бёдра сами собой двигаются навстречу его руке. — Прикоснись ко мне там, Эш. Пожалуйста.

Его довольный выдох обжигает мою шею.

— Вот так-то лучше.

И его рука скользит ниже.

Я вижу в зеркале, как мои глаза закатываются, как рот открывается в беззвучном крике, когда его пальцы находят то место, где я уже мокрая и пульсирующая. Даже сквозь ткань нижнего белья его прикосновение — как удар током.

— Боже, ты такая мокрая, — рычит он мне в ухо, и его пальцы начинают двигаться — медленные, методичные круги, которые заставляют меня извиваться в его руках. — Всё это для меня?

Я не могу ответить. Могу только смотреть в зеркало на то, как он трогает меня, как его рука движется, как моё тело реагирует на каждое прикосновение. Это самая эротичная картина, которую я когда-либо видела.

— Не отводи взгляд, — приказывает он, когда мои глаза начинают закрываться от удовольствия. — Смотри. Смотри, что я с тобой делаю. Запомни это.

Его пальцы находят мой клитор сквозь тонкую ткань трусиков и надавливают, и я громко и отчаянно вскрикиваю. Звук эхом разносится по пустой студии, смешивается с музыкой, всё ещё играющей из колонок.

— Вот так, — довольно выдыхает Эш. — Не сдерживайся. Здесь никого нет. Только мы и зеркала.

Только мы и зеркала, которые отражают нас со всех сторон. Куда бы я ни посмотрела, я вижу нас — его руки на моём теле, моё лицо, искажённое удовольствием, его тёмный взгляд, следящий за каждой моей реакцией.

Это слишком. Это недостаточно. Это всё, чего я хочу, и всё, чего боюсь.

— Эш, — задыхаюсь я, когда его пальцы ускоряются, давление становится сильнее. — Я не могу... Я сейчас...

— Тогда кончай, — рычит он. — Кончай для меня, детка. Прямо здесь, в этих зеркалах. Пусть они запомнят, как ты выглядишь, когда разваливаешься на части в моих руках.

И я разваливаюсь.

Оргазм накрывает меня волной, такой сильной, что колени подгибаются, и только его рука, обхватившая меня за талию, не даёт упасть. Я кричу — его имя, проклятия, бессвязные звуки — и вижу всё это в зеркале. Вижу, как содрогается моё тело, как сжимаются его руки, удерживая меня, как в его глазах вспыхивает торжество и что-то ещё — что-то тёмное и собственническое.

Когда волны наконец отступают, я обмякаю в его объятиях, тяжело дыша. В зеркале мы выглядим как произведение искусства — я, разрушенная и сияющая, и он, всё ещё собранный, всё ещё контролирующий, но с напряжением в каждой линии тела.

— Это было... — начинаю я, но голос срывается.

— Только начало, — обещает Эш, и его рука поднимается к моему подбородку, разворачивает моё лицо к себе. — Мы ещё даже не начали по-настоящему.

— И прежде, чем начнём, я могу? — Поднимаю дрожащие руки к маске, чуть приподнимая её с низу.

Эш кивает, хотя и напрягается ещё сильнее.

— Не уверен, что ты обрадуешься, но да. Так и нужно поступить.

О боже… Я сейчас смогу увидеть его лицо?

Выдыхаю от волнения, и, только начинаю тянуть, как меня окликают.

— Эстер?

Ребят, что думаете? Эш правильно вообще поступает? Сущий демон, считаю!

Эш

Отрываюсь от Эстер, прикрывая глаза.

Вот же идиот. Не устоял. Не сдержался. И зачем, спрашивается, если она буквально сочится этим всем, дышит этим, существует как одно сплошное, незащищённое желание. Просто мышцы сводит спазмом, кровь кипит извергая какими-то гиперновыми для меня оттенками.

Нет.

Прикрываю глаза. Фокусируюсь на жжении в глазах, а не теле. Линзы съехали, или гель не закапал, или просто этот день решил добить меня окончательно — не знаю. Знаю только, что надоело. Капитально.

Делаю вдох. Медленно. Ещё один. Забываю выдыхать.

Пульс не слушается. Стучит где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев — везде сразу, как будто тело ещё не получило сообщение, что всё, стоп, приехали. Гейм, блять, овер. Сжимаю кулак. Разжимаю. Снова сжимаю. Просто чтобы почувствовать что-то кроме неё. Кроме этого запаха, этого тепла, этой чёртовой близости, которую я сам же и устроил.

Идиот.

Но как же это приятно, как же хорошо, как же волнующе. И я сам себя теперь к ней ревную. Говорил же, биполярка не иначе.

Я был готов. Честно. Ждал, что она сорвёт маску, врежет между ног с той силой, на которую способна только по-настоящему разъярённая женщина. Я бы не дёрнулся. Заслужил — это мягко сказано.

Но… Словно всё против этого.

Провожу рукой по лицу. Медленно. Наконец-то вспоминая, кто я и что происходит. И что на мне маска.

— Ари.

Поворачиваю голову. Смотрю на маму — взгляд плывёт, как после третьего стакана. Моргаю. Пытаюсь собрать себя обратно в какую-то форму, которая хотя бы отдалённо напоминает человека.

Блять.

Я же пришёл сюда зачем-то. Было что-то важное, конкретное, с этим связанное — слова уже были, почти готовые, почти правильные — и всё испарилось в ту секунду, как увидел танец. Этот чёртов, невозможный, жуткий танец. Как вообще можно перестать, если это у тебя в крови? Эстер родилась чтобы светиться, чтобы танцевать и гореть. Она — огонь. Не зря так её всегда называл.

Эстер несётся к моей маме, и я понимаю: она тоже пытается прийти в себя. Они обнимаются, пока я стою, сунув руки в карманы, и думаю над тем, что сейчас читаю в маминых глазах.

Эш договорился о встрече с ней как с композитором. Естественно, я не говорил ей, кто я и чем занимаюсь. Но мама не из тех, кого проведёшь.

— Лилиан дала мне ключи, чтобы я провела переговоры в кабинете. Не знала, что ты тут, — Ариана переводит взгляд на меня, чуть прищуриваясь. — А вы, видимо, Эш?

— Да, это он. И мне пора, извините.

Эстер хватает вещи, выдёргивает телефон из колонки, уже разворачивается к выходу, и тут я не выдерживаю. Ну реально. Ничего с собой не поделать. Заботливый, да.

— Кофту.

Эстер приостанавливается. Голос я специально не менял до полной неузнаваемости, оставил свои нотки. Мама почти незаметно прикрывает глаза и медленно поворачивается ко мне. Смотрит. Не отрываясь. А вот Эстер так и не поворачивается. Говорит в сторону, тихо, и я, к счастью, слышу.

— Что?

— Ты забыла кофту. На улице ветер.

Прохожу к вешалке, беру её в руки. Долго смотрю на эту тряпку, потому что понимаю: она моя. Большая на Эс, потому что я носил её ещё пухлым мальчиком, но точно моя. Она оставила себе мою кофту. И до сих пор носит.

Подхожу к ней медленно и уверенно. Протягиваю.

— Спасибо.

— Я наберу тебе, ок?

Она не отвечает. Прощается с мамой и уходит.

Проходит несколько секунд. Я убеждаюсь, что больше никого нет, и снимаю маску.

Люк

Мама ничего не говорит.

Просто разворачивается, и резко, как будто само моё присутствие стало невыносимым, уходит в кабинет быстрым, чётким шагом. Без слов. Без взгляда через плечо.

— Мам, — зову я её обречённо.

Потому что уж лучше бы цокнула, как всегда это делала. Закатила глаза, усмехнулась, выдала что-нибудь в своём фирменном стиле — острое, меткое, немного обидное, но живое. Тупой игнор — это Хизер. Ну или на худой конец отец, когда ему действительно нечего сказать. Но маме всегда есть что сказать. Всегда. И именно поэтому её молчание — хуже всего.

— Ну, мам.

Она останавливается в дверях кабинета. Не оборачивается, а просто замирает на секунду, и я вижу, как её плечи чуть приподнимаются, будто она собирает себя в кулак.

— Извините? — голос у неё ровный, почти светский. Она наконец поворачивается, и в глазах её вижу не злость. Хуже. Разочарование, завёрнутое в иронию. — А вы разве мой сын? Я вот вижу, что встреча у меня с неким Эшем, исполнительным… — она на секунду прикрывает глаза, будто само это слово даётся ей с трудом, — директором группы «Фантомы».

Я захожу следом. Наливаю стакан воды и только потом опускаюсь рядом с ней на диван. Мама уже сидит, прямая осанка, как всегда. Да. Ей стакан воды, и она его принимает.

Я понимаю её. Просто по-другому не мог. Мне не хотелось никому говорить — ни ей, ни отцу, ни вообще кому-либо. Это было моё. Единственное, что было только моим.

— Во мне не течёт твоя или папина кровь, — говорю я тихо, глядя в пол. — Но в итоге я пошёл и по твоим, и по его стопам.

Мама молчит секунду. Потом медленно кивает — и что-то в ней отпускает ситуацию. Было бы это так легко со всеми… Она откидывается на спинку дивана, расслабленно, почти устало, и я впервые за этот разговор чувствую, что могу выдохнуть.

Я обвожу взглядом кабинет. Маленький, уютный, заставленный стопками бумаг и какими-то папками, которые явно никто не трогал месяцами. Студия давно во владениях семейства Голден, но здесь, в этом кабинете, я никогда не был. Наверное, потому что большую часть времени проводил с Эстер в репетиционном зале. А тут восседала её мама.

— Знаешь, — начинает Ариана, и голос уже другой. Мягче, но не менее серьёзный. — Я, конечно, безумно рада, что ты вроде как не страдаешь. Музыкой занимаешься, хакер неплохой, даже учёба у тебя на полные пятёрки. Хотя… — она прищуривается. — Где ты вообще время на это находишь?

Я открываю рот.

— Не говори мне, — она выставляет руку вперёд, не дав мне даже начать. — Риторический вопрос.

Я шутливо киваю. Мама оттаяла. Хорошо.

Но ненадолго.

— Мне непонятно другое, — она смотрит на меня в упор, и под этим взглядом я снова чувствую себя на десять лет моложе. Как будто выговор получаю, хотя так оно и есть. — Ты, взрослый сильный лоб, зачем-то припёрся в маске к девушке, которую — по твоим же словам — любишь. — Она делает паузу, и пауза эта весит тонну. — Я даже не буду спрашивать, знает ли она, кто такой Эш. Ответ и так очевиден. Люк, у неё на худой конец есть парень! Да и даже если бы не было — ты как вообще себе это представляешь? Будешь встречаться с ней в образе Эша, не снимая маску? Или снимешь — а она такая: «Ой, Люк, это ты, ну всё, я влюбилась» — и бросится тебе на шею?

Она тычет меня в грудь своим маленьким указательным пальцем — точно, как в детстве, когда я что-то натворил и думал, что пронесёт.

Не пронесло тогда. Не проносит и сейчас.

— Не поступай так с ней, — говорит она тихо. Уже без иронии. Просто — тихо и серьёзно, и от этого почему-то больнее всего.

— Я знаю, что это неправильно. Но когда я увидел её на концерте, то был в образе Эша. И она ему улыбалась, понимаешь? После того как я уехал, Эстер мне так не улыбалась. Она ведь...

Провожу рукой по лицу. Взгляд сам уходит к фотографии на стене. Там Эстер, Сакс, Лилиан и все братья — улыбаются. Семья.

— Она ведь не так счастлива, как могла бы быть. Перестала танцевать. Перестала гулять просто так, без причины. Ты знаешь, что она любит мотоциклы?

Ариана хмурится. Ну да. Откуда ей знать, сама то она их не любит. Никто не знает об этой любви Эстер, я почти уверен. Разве, что, возможно Сакс знает, она редко от него что-то скрывала.

— А она любит, мам. — Голос становится тише, но тверже. — Я знаю, что она считает ступеньки, когда поднимается по лестнице. Знаю, что всегда дочитывает книгу — даже если она не понравилась. Что извиняется, даже когда права. Что улыбается шире всего именно тогда, когда не хочет, чтобы спрашивали как дела. Что трогает мочку уха, когда врёт. Что задерживает дыхание перед тем, как сказать что-то важное. Что перечитывает сообщения по три раза — и всё равно потом жалеет. Что засыпает с мыслью о том, что могла сделать иначе. Каждую ночь, годами.

Молчу секунду.

— А самое главное — я знаю её как песню, которую никогда не писал, не слышал и не пел. Но знаю наизусть. — Прикладываю кулак к груди, к тому месту, где это сидит. Сердце. — Вот здесь. И только она. И никогда не было никого другого.

Смотрю на маму. Глаза у неё блестят.

— Я облажался. Капитально и натурально. Но сделанного не воротишь, мам. Теперь я могу только жить с этим — и исправлять. Я буду исправлять это годами. Добиваться Эстер. Не уйду, не уплыву, не улечу. Меня только смерть остановит.

Мама кивает — раз, другой, шмыгает носом. Потом встаёт. Молча подходит к шкафу, открывает одну из дверц и достаёт что-то маленькое. Вижу альбом. Протягивает мне и садится обратно.

— Ты знаешь, что до Хейга Голдена я шесть лет была в отношениях? (История "На восходе солнца")

Я киваю. Что-то слышал, но естественно подробностей, как и имён, не знал.

— Его звали Люк. — Она произносит это тихо, как произносят имена, которые давно перестали болеть, но всё ещё что-то значат. — Он был добрым, вежливым. Любил меня как умел. И я была счастлива, милый. По-настоящему. Но когда он ушёл... — Пауза, в которую она выдыхает воздух. — Я долго не разговаривала. Не улыбалась. Хотела просто исчезнуть. Пока не встретила угрюмого Хейга, парня, который почему-то умудрялся заставлять меня смеяться.

Она смотрит куда-то мимо меня.

— И знаешь, что я поняла? Я бесконечно люблю Люка. Всегда буду. Но я не была с ним счастлива так, как стала счастлива с твоим папой. И самое важное: я была счастлива. Но не была счастливой. Понимаешь разницу?

Я понимаю. Киваю медленно.

— Эстер счастлива с Коулом, — говорит мама. Прямо. Без жалости, но и без жестокости. — Вместе, не порознь. И если ты обещаешь себе бороться — у тебя получится, я верю. Но... — Она смотрит на меня в упор. — Ты сможешь сделать её счастливой настолько, что когда ты уйдёшь, это счастье не пропадёт? А ты будешь уходить часто из-за такой жизни. Из-за работы, музыки, учёбы.

Я не отвечаю.

Слова оседают в груди. Тяжёлые, неудобные, но правильные. Я бы отдал всё. Музыку, сцену, маску, имя. Просто смотреть, как Эстер танцует для меня оказывается, это так же много, как петь для тысячи. Может, больше.

— Почему вы с Люком расстались?

Мама улыбается чуть грустно и складывает альбом обратно. Я успеваю заметить: там есть ещё одна фотография. Женщина рядом с папой.

— Он умер.

Я хмыкаю раньше, чем успеваю остановить себя. Прикусываю губу.

— Извини. Это было некрасиво. Но только смерть позволила вам с папой понять, что и как?

— О, мы с Хейгом познакомились ещё когда оба были в отношениях. — Она чуть наклоняет голову, и в глазах появляется что-то живое. — Твоя тётя Виана на свой день рождения включила камеру на телефоне. И я увидела, как этот чёрт неправильно ест пиццу. Думаю, мы бы нашли друг друга в любом случае. По запаху пиццы.

Я смеюсь. По-настоящему, громко, качая головой, и маска в руках чуть дрожит.

— Ладно. Понял. Хорошо.

— Даже после смерти Люк сделал кое-что хорошее, — говорит мама тише. — Я обратила внимание на твоё имя в списке детей раньше, чем увидела, что с тобой случилось.

Я смотрю на неё.

— Ну, я польщён. Незамысловато назвала меня как бывшего? Стой. — До меня доходит. — А Хизер зовут как бывшую отца?

Мама смеётся. Она подходит, садится рядом и кладёт голову мне на плечо.

— Нет, её звали Мио. Но твоё имя было как-то странно переделывать. Хейг никогда не был против, а мне, если честно, было всё равно. Я когда тебя увидела — просто сошла с ума. Ты был моим сыном. Как бы тебя ни звали. — Она чуть прижимается ближе. — Ты и есть мой мальчик. И никто никогда этого не изменит.

Я целую её в волосы. Пахнет домом и розами.

— Ладно, — говорю я. — Давай о деле. Создадим хиты для Фантомов.

Эстер

Глава для меня болезненная. Не из-за внутрянки, а из-за эмоций. Я проживаю их с героями(

Боль от расставания всегда тяжелее, чем любая другая боль. Разбитое сердце нельзя склеить, доверие нельзя вернуть. Но какая именно потеря добивает человека? Потеря того, кого любит. Необязательно своей второй половинки, но чаще всего именно это и является началом. Триггером.

Стучусь в дом Коула, прикрывая глаза.

Страшно. До лютейшего безумия страшно, до зайчиков перед глазами, до того, что пальцы немеют прямо на двери. Я собираюсь с ним порвать, потому что... Если раньше я ещё могла подумать, переосмыслить, убедить себя, что всё не так плохо, то теперь, когда до меня дотронулся другой мужчина... Это стало нереальным. Господи. Да я изменщица. И это... это... ну просто пиздец. Полный и окончательный.

Дверь открывается раньше, чем я успеваю постучать второй раз.

Коул стоит на пороге чуть помятый, с заспанным лицом и слишком милым прищуром. Волосы набок. Футболка мятая. Он спал.

Мельком смотрю на время. Десять утра. С чего ему спать? Он никогда не спит уже в это время.

— Ты спал?

— Да. — Он приоткрывает дверь шире, и я тут же захожу, бросаю сумку у входа. — Ночью ездил на работу, поэтому сейчас отсыпаюсь.

Работу?

Он работает?

Я не знала. Я думала, он так же, как и я, просто учится, ходит на занятия, на футбол. Что ещё за работа? Почему он мне не говорил?

— Я не знала.

— Ага. — Он пожимает плечом. — Деньги то нужны.

Он никогда меня не упрекает тем, что я с преспокойной душой беру деньги у родителей. Нет ни капли стыда, они что, зря работали? Я пока маленькая, могу себе позволить ею и побыть. Время придёт буду зарабатывать так, что ещё и родителям отсыплю. Уверенность — важное качество, так всегда говорит папа. И я ему верю.

Но сейчас мне кажется, будто меня упрекают.

Поджимаю губы. Больше не задаю вопросов.

Мы так и не решили ничего с тем, что я ушла в лес одна, а он просто обо мне забыл. Больно? Да. Чертовски? Нет. И хотя Коул очень близок мне, я не хочу знать о нём многое. Как и он обо мне. Мы оба молчим о разном, и это молчание давно уже стало частью нас — тихой, привычной, почти уютной.

— А я вот иногда по ночам катаюсь на мотоцикле.

Поворачиваюсь к нему. Наблюдаю, как поднесённый стакан с водой останавливается в миллиметре от его рта. Он смотрит на меня. Секунда. Две. Потом продолжает пить.

— Я знаю.

Знает?

Это как? Откуда? Он хочет сказать, что знал всё это время и молчал? Но почему? Зачем?

— И?

— И всё. — Он ставит стакан на стол. — Ну что мне сказать? Тебе это нравится, так почему бы и нет. Я ждал, что ты расскажешь сама. Не хотел приходить с претензией.

Хмурюсь. Как бы логично, но... Претензией?

— Но ты ведь понимаешь, что я другая. Да? Не та Эстер, которую ты знаешь.

Он смотрит на меня. Долго. Так, как смотрят, когда уже знают ответ, но всё равно спрашивают.

— И как это?

— Как это — быть другой? — повторяю я тихо. — Это значит, что я не знаю, кто я. Что я делаю вещи, о которых не говорю тебе. Что ты делаешь вещи, о которых не говоришь мне. И мы оба притворяемся, что это нормально.

Коул молчит.

Он не спорит. Не говорит да ладно, всё нормально, ты преувеличиваешь. Просто стоит и смотрит на меня с тем самым выражением, которое я так и не научилась читать за всё время. Спокойное, закрытое, отстранённое.

— У тебя есть секреты, — говорю я. — У меня есть секреты. И мы оба решили, что так лучше. Что не надо лезть. Не надо спрашивать. Но Коул...

Голос ломается на его имени. Ненавижу это. Ненавижу, что даже сейчас, когда я пришла сюда с готовым решением, он умудряется выбивать почву из-под ног одним только молчанием. Потому что он никогда так не молчал...

— Это не близость. Это просто... сосуществование.

Он медленно опускает взгляд. Смотрит на стакан, потом снова на меня.

— Я знал, что ты так думаешь.

— И ты ничего не сделал.

— А ты?

Пауза.

Честная.

Режущая.

Нет. Я тоже ничего не сделала. Я тоже молчала, тоже не лезла, тоже делала вид, что нам хватает того, что есть. Что тепло рядом с ним — это достаточно. Что не нужно больше. И теперь мне правда больно.

— Нет, — говорю наконец. — Я тоже ничего не сделала.

Он кивает, но очень медленно.

— Тогда в чём разница?

— В том, что я пришла сюда сейчас.

Коул смотрит на меня. По-настоящему смотрит — не так, как смотрят на человека, которого хотят переспорить. Так, как смотрят на человека, которого боятся потерять и уже чувствуют, что теряют. Уже потеряли.

— Эстер.

— Не надо.

— Я ещё ничего не сказал.

— Я знаю, что ты скажешь.

— Тогда дай мне сказать. — Он делает шаг ко мне. Один, но не дойдя станавливается. — Я люблю тебя. Ты это знаешь. Возможно не так, как ты видела в кино или читала в книгах, но так как я умею. Я с детства отдавал тебе всё, что мог. Эмоции для меня такая же проблема, как и для тебя. И мне так же больно. Больно, понимаешь?

Сжимаю зубы.

Потому что да. Понимаю. И ведь знаю, как именно это происходило... Как именно он начинал любить.

— Я тоже тебя люблю, — говорю искренне. Потому что это чистая правда. — Но уже не так. Или точнее не так, как нужно любить. Точнее не так, как ты заслуживаешь.

Тишина. Такая, что слышно, как где-то за окном едет машина. Как холодильник гудит на кухне. Как он дышит — чуть глубже, чем обычно. А я снова теряюсь в мыслях, даже не могу подобрать слова. Пальцы то и дело заламываю за спиной, лишь бы спокойно дышать и говорить.

— Не так, — повторяет он.

Просто повторяет, будто пробует слово на вкус. И морщится от неприятного послевкусия.

— Да.

— Это потому что есть кто-то другой?

Я не отвечаю сразу. И этого достаточно. Но дело ведь не в ком-то. А в нас. Мы оба единственная наша проблема.

Коул не злится, не повышает голос. Просто смотрит в сторону. Туда, где окно, где серое утреннее небо, где ничего интересного нет, но смотреть на меня, видимо, сейчас тяжелее.

— Понятно.

— Коул...

— Нет, всё нормально. — Он проводит рукой по волосам. — Я не буду устраивать сцену.

— Я не думала, что будешь.

— Тогда зачем говоришь моё имя таким голосом?

Потому что мне больно. Потому что я не хочу причинять тебе боль. Потому что ты стоишь передо мной с помятой футболкой и заспанным лицом, и ты работаешь по ночам, и я не знала, и ты не говорил, и мы оба такие идиоты. Боже…

— Подожди, — говорит он вдруг. Тихо. Почти умоляет. — Просто подожди немного. Не сейчас, не сегодня. Дай мне... дай нам время.

— Коул.

— Я не прошу вернуть всё назад. Я прошу подумать.

— Я думала. Долго.

— Недостаточно.

— Достаточно для меня.

Он смотрит на меня. И я вижу — вижу, как что-то в нём принимает это. Не соглашается. Именно принимает. Через силу, через боль, через то, что он никогда не скажет вслух.

— Ты уверена.

Не вопрос.

— Да.

Он кивает. Снова один раз и снова очень медленно.

Потом отворачивается к окну, и я понимаю, что это всё. Что больше не будет слов. Что он не будет держать, не будет умолять, не будет делать ничего из того, что делают в кино. Потому что он — Коул. Потому что он именно такой.

Я беру сумку у входа.

Пальцы не слушаются. Застёжка не поддаётся с первого раза. Злюсь на себя. И очень сильно хочу плакать. Не сдерживаюсь, чувствуя, как слёзы во всю льются из глаз. Коул стоит всего на свете, даже этих слёз. Но чувствовать обязанность быть с ним только потому, что он меня спас когда-то — не хочу.

— Эстер.

Оборачиваюсь.

Он всё ещё смотрит в окно.

— Если когда-нибудь... — Он замолкает. Сглатывает. — Неважно.

— Скажи.

Долгая пауза.

— Если когда-нибудь тебе будет плохо, — говорит он наконец, — ты знаешь, где я. Ты знаешь, что я всегда тебе помогу.

Выхожу, ничего не отвечая.

Дверь за спиной. Я прислоняюсь к ней и просто стою.

Секунду.

Две.

Три.

А потом всё.

Слёзы приходят не так, как в кино — не красиво, не тихо, не одна дорожка по щеке. Они приходят как волна, как что-то, что слишком долго держали под водой и наконец отпустили. Горло сжимается так же сильно, как и грудь. Я зажимаю рот ладонью, потому что нельзя, нельзя, чтобы он слышал, нельзя, чтобы через дверь, нельзя.

Но всё же всхлипываю. Если в доме ещё держалась, то тут уже просто не могу.

Плечи трясутся.

И я ничего не могу с этим сделать.

Слёзы жгут — именно жгут, не текут, не капают, а жгут, как будто изнутри что-то горит и никак не может догореть до конца. Я вытираю лицо тыльной стороной ладони, и это бесполезно, потому что сразу снова.

Снова.

И снова.

Если когда-нибудь тебе будет плохо — ты знаешь, где я.

Зажмуриваюсь.

Всё правильно.

Это всё правильно.

Я повторяю это себе. Правильно. Правильно. Правильно.

Даже если больно.

Особенно если больно.

Потому что если бы не было больно — значит, ничего и не было. Значит, всё это время было пусто. А оно не было пусто. Оно было настоящим. И он настоящий, и то, что между нами, было настоящим. Просто закончилось. Просто выросло во что-то, чему уже нет места.

Вытираю лицо ещё раз.

Дышу.

Отлепляюсь от двери. Поправляю сумку на плече.

Делаю шаг.

Потом ещё один.

Слёзы всё ещё текут — я не останавливаю. Пусть. Пусть текут, пусть кончатся сами, когда будут готовы. Я не буду их торопить. Я не буду делать вид, что их нет.

Просто иду.

Расставание — это потеря. И кто бы что не говорил, сейчас мы друг друга потеряли. Но надеюсь, обретём хотя бы себя, но уже порознь.

Отключаю телефон и еду на тот маяк, что показывал мне Эш. Поднимаюсь наверх, хотя скрипучие ступени пугают сильнее всего остального. Сажусь, свешиваю ноги, хватаюсь руками за перекладину.

Впереди пустой пейзаж. Такой же пустой, как я.

Расставание — это отдельная пытка, особенно когда нет никакой причины расставаться, кроме нас самих.

Закрываю глаза. Дышу полной грудью.

Ветер здесь другой. Не городской — не тот, что несёт запах выхлопов. Этот — солёный, хотя, казалось бы, с чего вдруг, тяжёлый, почти живой. Он лезет под кофту, треплет волосы, и почему-то от этого становится чуть легче. Как будто что-то снаружи берёт на себя часть того, что давит изнутри.

Сижу на этом маяке и буквально пытаюсь нащупать себя. Как человек в темноте нащупывает стену — медленно, осторожно, боясь не найти.

Вдыхаю.

Выдыхаю.

Я здесь. Я существую.

Пока этого достаточно.

Время проходит незаметно, но настоящий мир никто не отменял.

Спускаюсь вниз, сажусь на мотоцикл и еду домой. Не замечаю дороги — ныряю в себя где-то на первом светофоре и выныриваю уже у ворот

Останавливаюсь.

Почти весь свет в доме выключен. Такое было последний раз примерно... никогда.

Обхожу к задней двери — и снова то же самое. Тишина. Ни звука. Хотя обычно мальчишки устраивают внутри что-то среднее между боевыми действиями и стихийным бедствием. И продолжается это ровно до тех пор, пока Зейден не остановит балаган. Без строгого голоса мамы и без злого взгляда отца.

Я всегда это знала. В их компании рулит не Зайден. Зейден слишком отстранён, чтобы командовать напрямую. Он просто держит рядом живой щит — руку, которая набьёт морду кому угодно, когда нужно. И эта рука даже не догадывается, что её развернули в нужную сторону.

Несколько раз оглядываюсь ведь, кажется, кто-то идёт следом. Берусь за телефон, начинаю включать. Потому что страшно, боже, правда страшно. Руки чуть дрожат или это просто холод? Нет, страх. Это так необычно. Сегодня вроде не день рождения, не праздник — не тот случай, когда они прячутся за диваном и орут, едва я вхожу

Телефон включается мучительно долго. Ну давай же.

И тут я вижу свет. На кухне.

Фух. Выдыхаю. Мама.

Захожу, снимаю кеды — один летит куда-то под вешалку, второй остаётся посреди коридора, и мне уже всё равно — иду к кухне. Толкаю дверь.

Но там не она.

Останавливаюсь в дверях, несколько раз моргаю, потому что не верю глазам. Это? Это вообще реально?

— Привет, — Люк оборачивается, сдувает прядь со лба. — Или мне стоило дать тебе постоять и посмотреть на меня чуточку дольше?

— Я…. — Не нахожу что сказать.

— Ты, — он приподнимает уголок губ. Потом хмурится и снова поворачивается к плите — как будто там что-то требует срочного спасения.

Судя по запаху — требует.

Он… готовит?

— Ты умеешь готовить? — скептически произношу я, подходя ближе, чтобы оценить «шедевр». На сковородке что-то чёрное, сморщенное и явно обиженное на весь мир. — А, всё, отбой, вижу, что нет. Если ты готовил горелые шины — у тебя примерно всё получилось. И запах, и цвет, и текстура. Ммм. Пять звёзд.

— Издевайся больше, — он не оборачивается, но я слышу в голосе что-то между обидой и смехом. — Я всё делал по рецепту. Почему не вышло-то?

Трёт лоб пальцем. И я замечаю чёрную полоску, которая теперь красуется прямо над бровью.

— А что у тебя руки чёрные? — не удерживаюсь. — Ты уголь куда-то подкладывал? Или это часть рецепта?

Сама не понимаю как, но хватаю его руку — рассматриваю. Ладонь тёплая, пальцы длинные, как…

И тут — дежавю. Странный флэшбек накрывает прямо сейчас, здесь, на кухне, где пахнет горелым. Сегодня. Танцы. Руки Эша. На моём теле. Сжимают. Я конча… Ух.

Поднимаю взгляд на Люка — ищу хоть что-нибудь. Вижу только недоумение и чёрную полоску над бровью. Отлично. Это знак? Что? А знак чего? Мысли разбегаются, но стоит ему начать улыбаться, они просто... исчезают. Эффект «Кюля». Вечная моя проблема.

— О, я переворачивал говядину, взял руками, — говорит он абсолютно серьёзно.

Молчу секунду.

— И зачем?

— Ну… — он явно не готов к этому вопросу. — Так быстрее.

— Быстрее, — повторяю я. — Ладно. — Смотрю ему за спину. — Погоди. Это вообще говядина?

Люк улыбается. Я качаю головой.

— Давай сначала. Что ты тут делаешь?

— Готовлю.

Ну, нихрена себе. Разговор удаётся на пять баллов. Как у говядины на сковородке.

— Люк, давай нормально.

Он вздыхает — коротко, почти незаметно — и откладывает лопатку.

— Я приехал, хотел провести с тобой время. Твои родители собирались в ресторан и забрали парней с собой, я остался. Посмотрел, что еды нет, а ты же придёшь голодная. Решил приготовить.

Говорит просто, точно не врёт. Ни капли притворства.

— У нас нет говядины в морозилке. Мама всегда заказывает свежую.

— Я заказал.

Смотрю на него. Даже не так, я тупо пялюсь.

— И ты не подумал, что можно было сразу заказать готовую еду.

Пауза. Он моргает. Потом морщится и начинает смеяться. Тихо сначала, потом нормально, по-настоящему — запрокидывает голову, прикрывает глаза. Смеётся над собой, что ли.

Мне почему-то тоже хочется.

Потом он резко хмурится — потому что мясо снова начинает гореть — и бросается к плите с видом человека, у которого ещё есть шанс всё исправить.

Шанса нет. Мы оба это знаем.

— Стоп, — говорю я, аккуратно убираю его руку от сковородки. — Отойди. Дай мне.

— Я справлюсь.

— Люк.

Он смотрит на меня секунду, а потом отступает. Молча. Прислоняется к столешнице, скрещивает руки, наблюдает.

Я беру лопатку, смотрю на то, что осталось от говядины, и понимаю, что спасать уже нечего. Выключаю плиту.

— Всё, — говорю. — Пациент мёртв.

— Мне жаль.

— Говядине тоже.

Он фыркает. Я не оборачиваюсь, но слышу — и что-то внутри слегка расслабляется. Как будто отпускает.

Достаю телефон, открываю приложение доставки. Привычно, на автопилоте — рис, курица, что-нибудь простое. Протягиваю ему экран.

— Выбирай. А я пока пойду помою руки.

Выхожу быстро в ванную, чтобы привести себя в порядок пару минут. Когда возвращаюсь вижу Люка у холодильника.

— В холодильнике есть говядина. Новая.

Поднимаю взгляд.

Он стоит держит пакет с видом человека, который только что нашёл решение всех мировых проблем.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Ты только что сжёг первую партию.

— Это был опыт.

Смотрю на пакет. Потом на него. Потом на сковородку, которую он уже успел помыть.

— Ладно, — говорю. — Хорошо. Я помогу

Подхожу ближе, он не успеваю даже вздохнуть нормально, потому что он уже рядом, и его руки подхватывают меня под бёдра. Я лечу вверх раньше, чем успеваю возмутиться.

— Что ты….

— Всё, — говорит он удовлетворённо. — Сиди.

Я сижу. На его плечах. Попой. Как мешок с картошкой, только мешок с картошкой хотя бы не держится за его голову обеими руками.

— Люк, это безумие. Отпусти.

— Я видел в одном мультике. Там так готовили. Выглядело круто.

— В мультике???

— Очень убедительном мультике.

Смотрю вниз — на его затылок, на плиту, на чистую сковородку. Отсюда, сверху, всё выглядит немного иначе. Немного смешнее.

— Волосы мои возьми, — говорит он. — Направляй.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Секунда. Две.

Чёрт, блин, ладно. Мне интересно.

Я запускаю пальцы в его волосы. Осторожно сначала, потом увереннее. Наклоняю его голову чуть влево, к плите.

— Вот так, — говорю. — Видишь огонь?

— Вижу.

— Включай. Средний.

Он тянется, щёлкает. Пламя вспыхивает.

— Хорошо, — говорю. — Теперь мясо.

Он кладёт на сковородку и раздаётся шипение.

Молчим немного.

— Зачем ты приехал, — говорю тихо. В его затылок. — Не отнекивайся и не придумывай. Говори как есть.

Он не останавливается. Смотрит на сковородку.

— Потому что люблю тебя, — говорит просто. — И хотел проводить время вместе.

Тишина, в которую, кажется, даже мясо тише шипит.

— Вот и всё, — добавляет он. Без интонации, как будто это очевидно. Как будто это не требует объяснений, потому что и правда не требует.

Смотрю на его затылок. На то, как мои пальцы лежат в его волосах.

— Мясо переверни, — говорю наконец.

— Рано ещё.

— Люк.

— Эстер. Я знаю, когда переворачивать.

— Напомню тебе, ты только что сжёг первую партию!

Наклоняю его голову обратно к сковородке. Он готовит — неловко, старательно, но совершенно серьёзно.

Говядина шипит.

Это хороший знак — Люк сказал именно это, с таким видом, будто только что открыл закон физики.

— Шипит — значит, нормально, — повторяет он, на всякий случай.

— Я слышала тебя все те разы, необязательно так часто говорить об этом.

Громко смеюсь. Гладя непроизвольно его по голове.

— Просто говорю потому что хочу.

— Ты уже три раза сказал.

Он молчит. Потом:

— Шипит хорошо.

Смеюсь громче. Он доволен собой так, что это почти невыносимо.

Я сижу у него на плечах и смотрю сверху вниз на сковородку, и это, честно говоря, лучший обзор, который у меня когда-либо был на процесс готовки. Видно всё. Включая то, что он держит лопатку не той стороной.

— Переверни её.

— Уже переворачивал же только что.

— Лопатку, Люк. Ты держишь её вверх ногами.

Пауза, в которую он смотрит на лопатку.

— Она симметричная.

— Она не симметричная.

— Ну, почти.

— Переверни.

Он переворачивает. Молча. С достоинством человека, который не ошибся, просто решил сделать иначе. Мясо начинает пахнуть нормально — не горелым, не сырым, а именно так, как должно пахнуть что-то, что скоро можно будет есть. Я слегка наклоняюсь вперёд, проверяю, и он тут же перехватывает мои ноги крепче.

— Не падай.

— Я не падаю.

— Ты наклонилась.

— Я смотрела просто, истеричка.

— Смотри вертикально, огонёк.

Его пальцы лежат у меня на щиколотках, и он медленно проводит большим пальцем по косточке. Туда. Обратно.

И вот тут.

Мурашки идут от щиколотки вверх по голени, и я почти не успеваю понять, что это вообще было. Просто большой палец. Просто косточка. Просто — туда и обратно.

Но что-то сжимается где-то внутри, тепло и немного неловко, и я смотрю вниз на его руку и думаю: стоп. Но лишь думаю, рот так и не открываю.

Снова — по косточке, медленно, рассеянно, — и мурашки снова, и я почти забываю выдохнуть.

Это просто рука. Просто щиколотка. Это ничего не значит.

Значит.

— Ты боишься, что я упаду.

— Нет, я же тебя держу.

— Люк.

— Эстер.

Он меня придерживает большим пальцем. По косточке. Туда-обратно.

Я смотрю в потолок на секунду и чувствую, как по спине снова расходится это тепло, медленное, как будто кто-то убавил громкость у всего остального.

Шум сковородки. Запах мяса. Его ладони, тёплые и тяжёлые, на моих ногах.

Мне нравится. Нравится сидеть здесь, нравится его затылок прямо передо мной, нравится этот большой палец, который движется как будто сам по себе, и нравится, что он крепко держит.

— Ты крепко придерживаешь.

Молчание.

Потом отвечает тихо, почти себе под нос:

— И так будет всегда.

Мурашки… и я кусаю щеку изнутри, чтобы не улыбаться слишком широко.

— Мясо, — говорит он наконец. — Смотри за мясом.

Смотрю за мясом.

Его большой палец всё ещё движется — туда, обратно…

Мясо, кстати, почти готово.

Но теперь я почти не думаю о мясе.

Кручу нашу совместную фотографию в руках, напоминая себе, что он однажды уже уходил. Что же мешает ему уйти сейчас? Но обиды нет. Злости — тоже. После сегодняшнего вечера, такого тёплого и почти невозможного, моя память даёт короткое замыкание, как у золотой рыбки, и всё просто растворяется — без следа, без боли, без слов.

Я убрала все фотографии из комнаты. Каждую, где был хоть краешек его лица, хоть намёк на него. Убрала с полок, со стен, с подоконника. Но убрать с глаз — не значит убрать из жизни. Альбом всё это время лежал под кроватью, притаившись в темноте, и вот теперь он у меня в руках, тяжёлый, как всё то, что я так и не сказала.

Вот мы маленькие — играем в полёты в космос, смеёмся до икоты, совершенно уверенные, что весь мир принадлежит нам. Вот я учу его танцевать, серьёзная не по годам, а он нарочно путает шаги, лишь бы подольше не отпускать мою руку. А вот он пытается стянуть меня с дерева, пока я, наивная спасительница, карабкаюсь всё выше за чужой кошкой. Оба тогда искалечились и поцарапались знатно — зато смеялись так, что живот болел, и были счастливы той простой, бесхитростной радостью, которую потом так трудно найти снова.

На всех фотографиях, начиная примерно с тринадцати лет, Люк смотрит на меня так, словно я единственная звезда в его небе. Я не замечала этого раньше — не умела читать такие взгляды, не знала, что они вообще бывают. Но теперь, повзрослев, вижу совершенно отчётливо: он влюблялся в меня тогда, медленно и неотвратимо, как рассвет. А я была ещё той девочкой, которая зажмуривалась и закрывала глаза ладошкой, когда в кино двое людей тянулись друг к другу губами.

Сейчас я выросла и, наверное, готова это признать. Я тоже влюблялась — но не так. Я не знала тогда, как это называется, но чувствовала: что-то живое, тёплое, почти невыносимое. Что-то достаточно настоящее, чтобы его потеря разломила меня пополам. Когда он ушёл, я потеряла не просто друга, не просто брата, не просто самого важного человека в своей жизни. Я потеряла себя. Ту девочку, которая умела смеяться без причины и верить без доказательств.

Сейчас я потихоньку её нахожу.

Люк сегодня ни на чём не настаивал. Мы ели, смотрели фильм и в какой-то момент он замечает то, чего не замечаю я сама: моя коленка стёрта в кровь после танцев. Он просто встал, принёс аптечку и сел рядом. Молча. Его руки двигались аккуратно, почти бережно, будто он боялся причинить лишнюю боль.

Я позволяю ему прикоснуться к себе.

Один день. Двое мужчин.

И я не чувствую себя неправильной.

Откладываю фотографию в сторону, раздражённо выдыхая сквозь зубы. Раньше их было трое. Теперь двое. Ради собственного рассудка стоило бы оставить одного, а то и вовсе никого — потому что происходящее давно перестало укладываться в какие-либо рамки здравого смысла.

Беру телефон и пишу Эшу.

«Привет».

Ну а что ещё написать, верно? Великое начало разговора.

«Привет, красавица. Я ещё на студии. Придёшь на концерт?»

Значит, вот как он объясняет своё молчание. Концерт. Я моргаю, перечитываю сообщение ещё раз, будто слова могут сложиться в другой смысл, если смотреть на них достаточно долго.

«Что за концерт?»

Ответ приходит почти мгновенно. Будто он уже знал, что я напишу, и держал пальцы наготове.

«Странно, что твоя подружка ещё не прислала тебе новость. Мы устраиваем внеплановый концерт. Хотим проверить новые песни на живой аудитории. Ваш город подходит идеально. Я уже связался с местной элитой — твоей семьёй — и получил разрешение на выступление».

Местная элита.

Я медленно опускаю телефон на колено и смотрю в потолок. Он знает кто я такая, откуда, что стоит за моей фамилией. Просто рядом с ним я как-то умудрялась об этом забывать. Растворялась в его смехе, в его голосе, поведении.

Пальцы сжимают телефон чуть крепче.

Прикусываю губу, уставившись в экран.

«Я приду при одном условии».

Сердце делает что-то странное. Не успеваю понять что, потому что приходит ответ.

«Показать тебе свой пресс»? Я так и знал, что тебе только это от меня и надо».

Смеюсь вслух — по-настоящему, запрокидывая голову. Телефон едва не выскальзывает из рук. Ну что за человек, господи. Что за совершенно невозможный человек.

Пальцы сами набирают ответ:

«Лучшие места хочу».

Пауза. Чуть дольше обычного. Я почти слышу её — эту секунду тишины по ту сторону экрана, прежде чем он решает, что именно написать.

«Место за кулисами со мной подойдёт? Чтобы ты рядом была всегда».

Сердце бьётся так, будто забыло, как это делается правильно.

Он флиртует.

Конечно флиртует — я сегодня кончила на его руках, как бы ему не флиртовать. И всё равно от этих слов что-то тянет внизу живота, что-то тёплое и острое одновременно, что-то, чему я не хочу давать имя прямо сейчас.

Пишу, почти не думая:

«Нет, так будет неинтересно. На твой зад я могу в любое другое время посмотреть, а вот спереди — не всегда удаётся».

Отправляю.

И только потом понимаю.

Перечитываю.

Закрываю глаза.

Боже мой.

Телефон вибрирует почти сразу.

«Значит, тебя интересует моя передняя часть».

Не вопрос. Утверждение. Я почти слышу, как он это произносит — этот голос, чуть хрипловатый, с паузой именно там, где она выразительнее всего звучит и красноречивее.

Кладу телефон на грудь. Смотрю в потолок. Считаю до пяти.

Не помогает. Всё равно стыдно и неимоверно желанно. Господи, как много сейчас во мне противоречий.

Поднимаю телефон.

«Передняя часть у тебя вполне ничего. Но я правда её не видела пока».

Отправляю. Улыбаюсь своему потолку, как идиотка.

Три точки появляются и исчезают. Появляются снова. Он думает — это редкость, обычно он отвечает раньше, чем я успеваю моргнуть.

«Только лицо?»

Два слова. Всего два слова, и у меня пересыхает во рту.

Я печатаю:

«Ну и про руки ещё. У тебя красивые руки».

Пауза.

Долгая.

Господи, идиотка, зачем написала это? Это в тему вообще? А если… Ну… Боже…

«Я знаю, что ты с ними делала сегодня».

Воздух выходит из лёгких разом.

Щёки горят. Шея горит. Всё горит.

Пишу, потому что молчать невозможно:

«Это нечестно».

«Что именно?»

«Ты знаешь что».

Три точки. Исчезают. Появляются.

«Скажи».

Одно слово. Тихое, почти ленивое — я представляю, как он лежит где-то, телефон в руке, и ждёт. Спокойно. Уверенно. Зная, что я отвечу.

Пишу медленно, букву за буквой:

«Я в них тонула».

Отправляю.

Телефон падает на одеяло.

Я зарываюсь лицом в подушку и говорю что-то неразборчивое и нехорошее.

Вибрация.

Смотрю.

«Концерт через три дня. До этого момента я не смогу с тобой увидеться. Но я очень хочу, чтобы ты знала. Я покажу тебе лицо после концерта. И трахну тебя, Эс. А теперь спи, и закрой окно».

Люк

Джекс выдёргивает кабель из гитары, морщась с таким видом, будто я только что совершил что-то непростительное.

— Ты пытаешься вырвать из неё струны? Какого хрена творишь?

Может, он единственный, кто поймёт. Если расскажу. Но я только киваю и тянусь к бутылке с водой, делаю долгий, жадный глоток. Внутри — сплошной раздрай. Дисбаланс. Дестрой. Всё трещит по швам, и у этого треска есть имя.

Эстер.

Я провёл лучший день за последние три года. Ел мясо, который сам же и приготовил по указке малышки. Чувствовал её прикосновения — лёгкие, тёплые, как будто она и есть тот самый огонёк, который я давно перестал искать. Моя девочка. И никто не отберёт. Мой огонёк.

Вот только Эш отбирает. А Эш — это я. И мне от этого не легче ни на грамм.

Надо кончать с этим.

— Воу, приятель. — Джекс прищуривается, изучает меня с ленивым любопытством. — Мне сейчас с Эшем говорить или с Люком?

Этот Брут туда же.

— На кого я сейчас похож? — рычу ему прямо в лицо, гляжу исподлобья. — Или ты думаешь, у меня ипостасей много? Давай повыбираем, раз такое дело.

Джекс вскидывает голову и ухмыляется — медленно, с удовольствием. Потом с показным видом закатывает несуществующие рукава на своей футболке.

— О, ну давай померяемся письками, приятель. Вместо того чтобы просто побыть дамскими сплетницами. — В голосе его звенит что-то похожее на радость. — Бить тебе морду — это же так весело.

— Да пошёл ты.

— Пойду, — но он всё равно делает шаг ближе, не нарушая пространства. — Давай, выкладывай. Какая киска виновата? Эстер?

— Я тебе сейчас вмажу. Сколько раз говорил — не смей так. И прекращай торчать с Максом целыми днями, ведёшь себя как скотина.

Джекс приподнимает уголок губ и качает головой.

Урод.

— Да, ты прав.

Я опускаюсь на кровать, вытягиваю ноги. Усталость сидит где-то за глазами, аж звёздочки перед ними гоняют. Только что закончил переписку с Эстер, в которой не выдержал и написал то, что писать не следовало. Слова, которые теперь не забрать.

Но Эстер ответила: «Жду билетов. Спокойной ночи».

Она. Согласна.

Переспать. С Эшем.

У них с Коулом что-то было? Господи. Я не имею права даже думать об этом. Никакого права. Никакого. НО думаю. Блядь. Думаю.

— Я заигрался. И теперь не могу остановиться.

Джекс ждёт. Я смотрю в потолок.

— Эстер общается с Эшем.

— О, потрясающе. — Делает небольшую паузу. — Но ты хочешь, чтобы она общалась с Люком.

— А ты, блядь, как думаешь? — Голос выходит жёстче, чем я хочу. — Что она с Эшем будет встречаться? Семью заведёт, детей родит. А он будет ходить в маске всегда? Не отсвечивать, что на самом деле является мной?

Джекс молчит секунду.

— Ебать ты завернул. — Он трёт лицо ладонью. — Прости, но мне реально не по себе стало. Так в чём проблема-то?

— Ты не понимаешь?

— Попробуй объяснить.

— Эш ей нравится. Люк — нет.

— Так Эш и есть Люк? — Он смотрит прямо на меня. — Или ты ведёшь себя иначе, чем вёл бы?

Я задумываюсь. Нет. Я тот же. Просто в Люке живёт масса желания быть рядом с ней и столько же страхов, что ей это не нужно. А когда я Эш — этих мыслей нет.

— Я это я. Что Эш, что Люк.

Джекс опускает голову, смотрит на стену перед собой.

— Знаешь, — начинает он, — когда я узнал, что моя девушка переспала с моим отцом... потом вышла за него... а теперь лежит в больнице с переломами. — Он не делает из этого историю, просто перечисляет, как факты, с которыми уже смирился. — На первое я разозлился. На второе — офигел. А на третье... мне её жаль. По-настоящему жаль. Но я также понимаю: выбор, который она сделала — только её. Она так решила. И все вокруг обязаны этот выбор принимать. Обсуждать, осуждать, негодовать — куда ж без этого, блядь. Но принимать.

Он наконец поворачивает голову ко мне.

— Эстер взрослая. По твоим рассказам — умная, дерзкая, звонкая, огненная... — он усмехается, — и ещё какие-то прилагательные, которые ты мне пьяным перечислял.

Смеётся, но как-то даже тепло.

— Но её выбор будет её выбором. Эш — крутой парень. Только его не существует. И если она узнает… Думаю, что она поймёт, со временем, что за маской всё это время был живой Люк. Который обнимал, целовал, смеялся с ней. Ты.

Он делает тяжёлый вздох, мотая головой из стороны в сторону.

— Выбор — это подлянка, которую нам подсовывают каждый день. Но мы всё равно обязаны его сделать. Расскажи ей. Пока не стало поздно. Расскажи сам, потому что иначе она либо узнает от кого-то, либо сама. А это в разы хуже. Когда вместо твоего лица она увидит чужое — то, которое перевернёт всё, что она думала о вас.

Я смотрю на него.

Он смотрит на стену.

Молчание оседает между нами, но нас оно не нервирует. Привычно, правильно, даже хорошо.

Потом я задаю вопрос, который не решался задавать уже очень долго. Мне всегда было интересно. Но интерес никогда не казался важным. Джекс важнее. И он это знает — поэтому, когда уголки его губ чуть вздрагивают, он всё же отвечает.

— Ты бы что-то изменил, если бы мог? Забрал бы Джульетту оттуда?

— Нет. — Отвечает мягко, не резко, не злясь. — Я любил её. Хотел, чтобы у нас что-то получилось. Но человек, который не хочет тебя так же сильно, как ты его — не твой человек. Это не жестокость, это просто арифметика. Я правда верю, что в мире каждой, блядь, твари по паре. Моя тварь просто ещё не нашлась.

Я смотрю на него секунду.

— Ммм. И это говоришь ты — человек, который упрекает меня в завуалированности. Смотри как загнул.

Мы ржём в полную силу. И я чувствую мимолётное облегчение. Мир сразу кажется чуть больше, чем обычно.

Потом Джекс переводит взгляд и кивает на тетрадку.

— Написал что-то?

— Ага. Мы с мамой накидали новую песню. Музыку вот придумываю. Завтра доведём до идеала. — Я приподнимаю тетрадь. — Хочешь позырить?

Таращусь на мотоцикл, как на что-то чужеродное, явившееся из другого измерения. Будто его сюда занесло помимо моей воли и поставили прямо передо мной. И что, мне нужно на нём ехать в таком виде?

Прошло три дня, и сегодня наконец состоится тот самый концерт, ради которого я так горела нетерпением. Я долго собиралась: красилась, примеряла, вертелась перед зеркалом.

И вот стою — уже не та растрёпанная девчонка, которой была ещё недавно. Дина одолжила мне наряд, и теперь я сама себя не узнаю. Корсет плотно обхватывает талию, подчёркивая изгибы, которые я давно перестала замечать в себе. Поверх него — оверсайз пиджак глубокого чёрного цвета, небрежно скрывающий то, что корсет так старательно выставлял напоказ. Кожаная юбка струится по бёдрам, а высокие берцы придают образу что-то воинственное, почти хищное. Губы горят алой помадой. Под глазами чёрные стрелки.

За эти три дня Лира несколько раз пыталась выйти на связь. Но, похоже, как и с Коулом, я просто переросла это. Она по-прежнему родная, но уже не близкая. Странно осознавать, но факт остаётся фактом. Зато Элиза стала другой — или это я стала другой рядом с ней. Мы словно научились понимать друг друга без слов, на каком-то негласном, почти телепатическом уровне.

В общем, трансформация началась. Медленно, но необратимо, как смена сезона, которую не замечаешь, пока однажды не выдыхаешь пар на морозе. Я начинаю понимать, кто я. Осталось разобраться с парнями в моей жизни. Эш — потрясающий. Люк — невероятный. С одним мне хочется скорости, риска, движения — туда, где ветер бьёт в лицо и некогда даже думать. С другим я готова смеяться до колик, валяться на диване и танцевать под дождём прямо в одежде. Жаль, что их никак не совместить в одном человеке.

— Ты чего выпучила свои глазища на мотоцикл, словно слониха на мышонка?

Зайден подходит ближе, коротко кивая мне. За ним тенью маячит Зейден — с той самой нахальной ухмылкой, которую, кажется, носит постоянно. Господи, им же всего тринадцать. Почему они выглядят как переростки? Зейден заметно накачаннее своего близнеца — и куда опаснее на вид. К счастью, мне не стоит их опасаться.

— Я в юбке. И шлем испортит макияж.

Произношу это вслух и тут же морщусь. Не от перспективы испорченной помады, а от собственной непредусмотрительности. Надо было думать раньше, когда собиралась. Теперь думаю о паркинге, о том, какие машины там стоят, какую папа разрешит взять и куда её потом поставить.

— Давай отвезу.

Зейден уже разворачивается к дому. За ключами, судя по всему. Я моргаю.

— Стоп. В каком смысле отвезёшь?

— В прямом.

— Тебе тринадцать лет.

Он оборачивается с видом человека, которому только что сообщили, что небо голубое.

— И что? А тебе девятнадцать. Факты разложили?

— Тебе рано водить.

— Чисто технически — да. Практически я уже давно спец.

— Чисто практически папа об этом не знает, — говорю я уверенно, потому что знаю точно.

Его взгляд на долю секунды становится чуть менее твёрдым. Совсем чуть-чуть, но достаточно для меня. Я знаю своих братьев. Сколько бы он ни старался казаться старше, возраст всё равно проступает в таких мелочах. Ещё мальчишка.

— Зей. — Я говорю мягче, чем собиралась. — Побудь пока тринадцатилеткой. На машинах ты ещё накатаешься, обещаю.

Он смотрит на меня не моргая. Губы чуть заметно шевелятся. Он что-то хочет сказать, что-то уже почти готово сорваться с языка.

Не успевает.

Со стороны дома появляется папа. Его взгляд скользит по двору, находит меня, и он присвистывает, остановившись как вкопанный.

— Ничего себе. Это что за экспромт? Я на секунду даже забыл, что женат.

— Фу, — говорим мы с братьями одновременно и одинаково.

Папа смеётся. Смех у него совершенно не изменился с тех пор, как я была маленькой.

— Ладно, фуфушники. Что происходит?

— Я не могу поехать на мотоцикле. Юбка, макияж.

— Ага, понял. — Он уже достаёт ключи. — Сейчас отвезу.

— Ты же на работу торопился.

— Зайден, слезай, — говорит папа, не повышая голоса, но так, что спорить не хочется. Зайден как раз успел оседлать мой мотоцикл примеряясь. — И оба идите маме помогите. Она вас уже везде ищет.

Затем он снова поворачивается ко мне.

— Думаешь, работа важнее вас? — добавляет он, и в этом нет ни капли пафоса. Просто факт, который он давно перестал считать нужным объяснять.

--

В клуб я приезжаю за пятнадцать минут до начала. Папа желает удачи и уезжает, напоследок роняя какую-то шутку, которую я уже не слышу. Волнение стоит в ушах плотнее ваты. Достаю телефон и пишу Эшу.

«Я опоздала, прости. Я внизу».

Отправляю и убираю телефон. Потом достаю снова. Потом убираю. Что теперь? Он же не выйдет сам? Это было бы катастрофой, его фанатки разнесли бы меня на молекулы прежде, чем я успела бы что-то сказать.

— Эстер?

Оборачиваюсь. Ко мне в немом шоке движется Лира — с тем выражением лица, с каким люди смотрят на дорожные аварии. А я так надеялась продержаться незамеченной хотя бы чуть дольше.

— Нихера себе, а что произошло? Ты уронила бомбу себе на тело?

Что? Ничего не поняла.

— Ага, атомную.

Пытаюсь отстраниться, когда она наклоняется меня нюхать. Боже. Почему я раньше не замечала этого? Мне нравилось? Было нормально?

Киваю на её руки, не решаясь задать вопрос. Они исписаны сверху донизу, как страницы чьего-то дневника.

— А, это переводные татушки. Я нанесла все имена группы, сделала красивые зарисовки. Тут вот лицо Эша, моего любимчика, а вот тут Макса. Боже, они такие сасные.

Это что означает? Я в аду? Что за сасные? Переводимое слово вообще?

Она снимает куртку и разворачивает передо мной всё это великолепие с таким счастливым видом, словно демонстрирует полотно в галерее.

— Эс Голден?

Оборачиваюсь. Ко мне подходит статный мужчина, посматривая в телефон, потом на меня. Краем глаза успеваю заметить фото на его экране — снято в день маяка. Эш меня фотографировал?

— Да, это я.

— Мистер Эш просил меня отвести вас к нему. Пойдёмте, побыстрее.

Киваю и оборачиваюсь, чтобы попрощаться с Лирой. Но её лицо — это отдельная история. Она застывает с вытянутой рукой, открывает и закрывает рот, как рыбка, которую только что вытащили из воды.

— Я пойду. Рада была встретиться, надеюсь, ещё увидимся.

Она хватает меня за руку.

— Ты и Эш? Какого хера? Что происходит? Ты решила променять Коула на Эша? Охренеть. Почему мне не сказала? А меня можешь взять с собой? Я даже обещаю не кричать громко от радости. Боже мой. Моя лучшая подруга с Эшем.

Она это орёт.

Громко.

И все поворачиваются.

Блядь. Ну правда что ли?

— Нет. Я не с ним. Он просто предложил мне билет на концерт, вот и всё. И заткнись, пожалуйста. Сбавь децибелы.

Вырываю руку из её хватки и больше не оборачиваясь бегу к служебному входу.

Тащусь за охранником, оглядываясь по сторонам. Вокруг слишком много людей, слишком много бликов, от которых голова начинает кружиться, но я стискиваю зубы, продолжаю идти вперёд и не позволяю себе остановиться. До тех пор пока мы не заходим за угол и дверь не открывается передо мной. Медленно захожу внутрь и снова морщусь от света. Потому что если там были яркие, режущие глаза блики, то здесь царит холодное, стерильное освещение, от которого глазам становится ничуть не легче. Я прищуриваюсь, ощущая, как в животе зарождается липкое, противное волнение. Ведь я так ничего и не выбрала, кроме как быть собой. Хотя понимаю, что сегодняшний концерт ни к чему не обязывает. Эш появляется внезапно, хотя именно ради него я сюда и шла. Но это не мешает мне вздрогнуть всем телом, когда его хриплый голос, привычный и такой родной, звучит сейчас с какими-то странными нотками, в которых сквозит волнение. Или мне кажется, что это дежавю, или даже не знаю как описать, будто говорит не он вовсе. — Малышка, всё хорошо? Всё ли хорошо? Снова морщусь, глаза уже привыкли к полумраку, но волнение никуда не ушло. Я думаю о том, что там, снаружи, было так много людей, что хотелось завыть. — Людей много, но всё хорошо. Привет, — улыбаюсь, ловя его взгляд.

И господи, я не вижу его лица за маской, но чувствую, что он чрезвычайно красив. Потому что считываю его энергетику кожей, ощущаю исходящее от него напряжение и хочу потрогать его, что тут же и делаю. Протягиваю руку и касаюсь его бицепса. Эш даже не опускает голову, чтобы посмотреть, что я творю. Он не напрягается специально, чтобы выделиться, а просто стоит рядом, поражая меня своим запахом, который опять кажется знакомым. Но я не могу понять чем, возможно потому что, господи, тут воняет потом, дымом и чем-то противно кислым. — Запах у вас тут не из лучших, — бросаю, чувствуя, как нос морщится сам собой. Слышу хриплый смех и перевожу взгляд в сторону, где сидит ещё один парень в маске. Я не знаю, кто из них кто, так как не фанатка, но всё равно машу ему рукой. — Привет, ээээ, прости, но я не знаю твоего имени. — Поверь, тебе пока не надо, — отрезает этот тип, и его голос пропитан таким презрением, что меня передёргивает. — Снимет этот парень маску, я с тобой нормально познакомлюсь, а пока что ты просто очередная девка. Я замолкаю, прищуриваюсь, и внутри всё закипает от такой наглости. Но прежде чем я успеваю ответить, Эш делает шаг вперёд, заслоняя меня собой. — Я тебе что говорил? Фильтруй свою ротовую полость не только вшивыми ополаскивателями, а мозгами, которые тебе, видимо, забыли вставить при рождении.

— Ой, да ладно тебе, горе-любовник. Хуева туча баб там хочет сунуть тебе в лицо свою киску, а ты выбираешь неприступную блядь целку. И я ещё родился без мозгов? Эш делает шаг вперёд, напрягаясь всем телом, но внезапно кто-то хватает его за руку, выходя прямо из-за моей спины. Я отскакиваю в испуге, ударяясь спиной о грудь Эша, и его руки моментально обхватывают мою талию, фиксируя на месте. Я заливаюсь румянцем до корней волос. Снова его руки на мне. Снова я в диком, липком волнении, от которого подкашиваются ноги. — Не перед выступлением, — говорит новый голос, спокойный и властный. — Набьём ему морду позже. Нам пора идти. Парень тоже молодой, но голос звучит увереннее, зрелее, взрослее, чем у того хама. Эш наклоняет голову, обдавая мою щёку тёплым дыханием, и нежно целует меня в кожу. Боже… он… Я тихо вздыхаю, закрывая глаза на секунду. — Тебя ассистенты отведут на хорошее место, не в толпе, — шепчет он, отстраняясь, но не отпуская взгляда. — А ты внимательно слушай музыку, ладно? Я киваю. Киваю ещё раз. Потом ещё. Как проклятый болванчик, который разучился говорить. Эш дожидается, пока неприятный тип выйдет из комнаты, потом ещё раз бросает на меня долгий взгляд, полный чего-то невысказанного, и только тогда выходит следом, оставляя меня одну в тишине, которая вдруг стала оглушительной.

Ассистентка отводит меня за кулисы, туда, откуда видна почти вся сцена, но я остаюсь в тени, скрытая от чужих глаз. Внизу мелькают танцующие силуэты, крики сливаются в сплошной гул, но моё внимание приковано только к Эшу. Он выходит на свет, и от него исходит такая бешеная энергетика, что сердце начинает колотиться без остановки, как ненормальное. В его походке, в каждом движении чувствуется животный магнетизм, который притягивает словно магнит. Но всё же… я не могу понять. Не получается. Что-то изменилось с тех пор, как я начала... думать? Наверное, неправильно так выражаться, но у меня словно включились мозги, и теперь я вижу всё иначе. Он подходит к микрофону, и толпа взрывается визгом таким пронзительным, что, клянусь, ещё пара человек — и окна бы лопнули. Я непроизвольно закрываю уши ладонями, но тут же убираю их, когда Эш начинает говорить. — Ребяяяят, всем привет! Я так рад, что получилось снова у вас выступить! Голоса из толпы перекрикивают друг друга:

— Давай, Эш! Жгите! — Я вас люблю! — Хочу от тебя детей! — Лови мои трусики! И Эш на автомате ловит летящий в него предмет. Я удивлённо таращусь на это, а потом, сама того не замечая, начинаю хихикать как дура. Эш всего секунду крутит эти кружева в пальцах, а затем небрежно кидает их тому хаму, что стоит у него за спиной. — Спасибо, детка, но, к большому сожалению, твои трусы мне не по размеру. — А тебе нужно что-то по размеру? — раздается звонкий, бесстыжий голос из первого ряда. — Я готова предоставить все свои части тела, чтобы найти нужный размер! Я прикрываю глаза рукой, чувствуя, как внутри всё сжимается от стыда за неё. Господи, эта девушка ведь чья-то дочка. Чья-то будущая жена. Чья-то мать. Как она может так спокойно говорить такие вещи? Словно это нормально? Неужели для них это действительно норма, а проблема только во мне? Неужели я просто скучная?

— Ну, вариантов немного. А на данный момент я прошу у всех тишины. Тсссс. Он прикладывает палец к губам, и зал замолкает мгновенно, будто магией остановленое время. Я тоже замираю, прикованная взглядом к его фигуре, не смея даже вдохнуть полной грудью. — Все вы знаете, что этот концерт означает. У нас для вас есть пара новых песен. Тишина сохраняется, густая и напряженная, хотя теперь он говорит тише, а парни медленно, почти неуловимо начинают перебирать струны, создавая низкий, вибрирующий фон. — Я нашёл в вашем городе крутого композитора и певицу, так что решил сконнектиться и вывести нас с парнями на новый уровень. Сейчас она выйдет к нам и сядет вот на эту табуретку. Моё сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться где-то в горле. Он что, серьёзно? Ариана сейчас появится тут? — И если хоть одна или один из вас не выскажет ей должного приветствия, — он мотает головой, и в его голосе проскальзывает опасная, игривая нотка. — Ой-ой, будет ата-та. В зале раздаются несколько смешков, нервных и предвкушающих. — Я всегда пишу музыку по настроению. И так вышло, что я влюбился. От этих слов у меня подкашиваются ноги. Влюбился? Он? Сейчас? Или это часть шоу? Господи. В меня? Я? — Настроение — переменчивая сука, и теперь… — он делает паузу, обводя взглядом зал, но я клянусь, его глаза на секунду останавливаются именно на тени кулис, где стою я, — мы с вами зажжём в такой тональности, что башку каждому снесёт. Музыка резко набирает обороты, превращаясь в мощный, ритмичный бит, и Эш протягивает руку в сторону.

Ари действительно выплывает в красивом красном платье и садиться на ту табуретку, которую он любезно поставил перед ней.

Моя тётя офигенна.

Начинается песня очень нежно, красиво, ярко. И я, как и просил меня Эш вслушиваюсь в слова.

Ребят, листаем дальше. Песня написана в рамках моего желания. Не отнимала ни у кого из певцов. Просто песня-стих. Но я попробую создать атмосферу песни. Аминь, детка(подмигивающий смайлик)

Название: «Тишина» Исполнители: Эш (уверенный, мягкий, настойчивый) и Ари (— чистый, растерянный, тихий). (Куплет 1) (Музыка начинается очень нежно, только перебор акустической гитары) Эш: Я видел тебя в каждом сне, ещё до того, как мы встретились взглядом. Ты была тишиной в моем шуме, самой нужной и верной отрадой. Я искал твой силуэт в толпе, где все лица сливались в одно, Я любил тебя всегда, хоть имя твоё мне не дано. Ари: Но я не знаю этих слов, я не учила такой язык. Вся моя жизнь была простой: звук, скорость, ветер, миг. Я никогда не думала о любви, не замечала чужих глаз, Мир крутился вокруг оси, где не было места для «нас». Нет, не хочу... вернее, не могу принять то, чего не понимаю, Я стою на краю чего-то нового и сама себя теряю. (Припев) (Ритм становится чуть увереннее, добавляется легкий бит, музыка становится объемной, а голоса сливаются) Эш: Я пойду до конца, я подожду, пока ты найдешь ответ. Я не требую слов прямо сейчас, мне важен только твой свет. Я пройду через все «не знаю», через все твои «может быть», Я люблю тебя так, как умею, и буду рядом, чтобы любить. Ари: Но я боюсь... не тебя, а себя, своих чувств, что проснулись вдруг. Я не знаю, куда их деть, они вырываются из рук. Я привыкла быть одна, привыкла не ждать, не смотреть назад, А теперь всё меняется, и я не знаю, кому я рада, а кому не рад. Я боюсь ошибиться, боюсь, что это сон, что я всё неправильно поняла, Я никогда не любила, и теперь я просто замерла. (Куплет 2) (Музыка нарастает, становится глубже, добавляется бас) Эш: Не надо ничего решать, просто слушай, как бьется ритм. Твоё незнание — это чистый лист, а не дефект и не лимит. Мы напишем новую историю, страницу за страницей, Я буду тем, кто держит фонарь, пока ты будешь учиться. Ари: Я начинаю понимать... что-то тёплое льётся внутри. То, чего раньше не было, то, что горит, как огни. Но я всё ещё в тупике, я не знаю, как сделать шаг, Вдруг я всё испорчу? Вдруг я не смогу? Вдруг это просто мираж? Я смотрю на тебя и вижу мир, которого раньше не знала, И от этого знания мне становится и страшно, и мало. (Куплет) (Музыка резко затихает. Остается только один тихий звук пианино или гитары. Голоса становятся ближе к микрофону, интимнее) Эш: Забудь про правила. Забудь про страх. Здесь нет правильных ответов, есть только мы в этих глазах. Ты не должна ничего решать сегодня или завтра. Просто будь собой. Этого достаточно. Этого хватит. Длинная пауза. Зал затаил дыхание. Эш делает полшага вперед, его голос срывается на шёпот, но каждый звук летит в самую дальнюю точку зала. Эш: Просто знай... (тихо, но с абсолютной уверенностью) Я люблю тебя.

Я стою в полном неверии и шоке, прижавшись спиной к холодной стене кулис, и прокручиваю каждое его слово в голове, как заевшую пластинку. Я ничего не понимаю. Что происходит? Сердце бомбит в груди, как ненормальные выстрелы, сбивая дыхание, ломая рёбра изнутри.

Он же… о чём он пел вообще?

Понятно, что обо мне, но мы не знакомы так, чтобы он пел мне такое. Чтобы говорил это при сотнях людей. Чтобы признавался в любви, которой, по идее, не должно быть. Он словно… знает меня всю жизнь. Видит меня насквозь, читает мысли, которые я сама боюсь озвучивать. Тело леденеет, а потом начинает мелко, предательски дрожать. Ноги становятся ватными, руки трясутся так, что я с трудом держу телефон.

На сцене вспыхивает новая песня, драйвовая, громкая, видимо, одна из их старых хитов, потому что весь зал сразу подхватывает припев, скандируя слова в унисон. Этот контраст между всеобщим весельем и моим внутренним хаосом становится невыносимым.

Я не могу здесь оставаться.

Разворачиваюсь и почти бегу к выходу, не сбавляя шагов, толкаясь плечами с охранниками, которые смотрят на меня с недоумением, но я не обращаю внимания. Мне нужен воздух, нужна тишина. Нужно понять, что это было. Вылетаю на улицу, в холодный ночной воздух, который обжигает разгорячённое лицо. Дрожащими пальцами набираю Люка.

Один гудок.

Два гудка.

Тишина в трубке.

Никто не берёт.

Просто полный ноль.

Люк, где ты? Мне нужно услышать твой голос, мне нужно, чтобы ты сказал, что я сошла с ума, что это просто бред, что так не бывает. Что ты не он. Что ты не Эш. Ну бери трубку, бери!! Да как так-то? Нет. Не может быть. Это какая-то ошибка, совпадение, чья-то злая шутка.

Оглядываюсь по сторонам и иду вперёд, как будто найду там ответ. Вижу недалеко от входа мотоцикл Эша. Решаюсь дождаться его здесь. К нему-то он точно вернётся. Не бросит же свою машину посреди ночи. И я надеюсь, очень надеюсь, что в этот раз он выйдет без маски. Потому что я больше не хочу гадать.

Я хочу видеть его глаза, когда он скажет всё мне в глаза. Смотря прямо в душу.

Толпа после концерта медленно рассасывается. Голоса стихают, шаги удаляются, и вскоре вокруг остаётся только гул города и холодный ветер. Мой телефон разрывается в кармане.

Но я не беру трубку. Даже не достаю его, чтобы не видеть имя на экране.

Если это Эш… Я боюсь, что сорвусь. Если Люк… Я боюсь, что сорвусь. Я не сорвусь только в том случае, если звонит папа. Но если это папа… я просто расплачусь в трубку, как ребёнок. Дилемма. И легче просто не брать этот проклятый телефон в руки. Чтобы желание ответить наконец выключилось вместе с экраном.

Я стою тут уже полтора часа. Ноги гудят, холод пробирает сквозь куртку, но я не чувствую себя дурой. Ни капли. За это время я успеваю успокоиться. Продумываю всё. Не скажу, что придумываю что-то грандиозное, но по крайней мере решаю для себя главное.

Сегодня Эш снимет маску.

И я всё равно поеду домой одна.

Я устала от этих попыток сделать меня чьей-то. Чьей-то девушкой, чьей-то тайной, чьей-то проблемой. Я хочу быть собой. Своей.

Эш вроде как даже не живёт здесь. Господи, да я про него ничего не знаю. Совсем ничего. Вообще. Кроме того, что и так очевидно. Сколько ему лет? Где он живёт? Как, мать вашу, он выглядит? Понимаю, почему он шифруется. Конспирация, анонимность, имидж. Но теперь этому точка. Всё. Восклицательный знак.

Стою так ещё минут тридцать. Люди совсем уходят, охрана расходится. Я поднимаю глаза к небу. Оно затягивается тучами, тяжёлыми и свинцовыми. Видимо, сегодня пойдёт дождь. Что ж… всё движется к моему угрюмому настроению. Идеальное совпадение.

Вдруг металлическая дверь с лязгом распахивается.

Оттуда выходит парень. Один.

Он несколько раз проводит рукой по волосам, сбрасывая невидимую пыль, а потом замирает. Смотрит на меня. Смотрит долго, будто впитывает, пожирает взглядом. Расстояние между нами сокращается, хотя он ещё не сделал ни шагу.

Он определённо симпатичный. Возможно, даже красивый. Но не вызывает во мне особого трепета. Слишком обычный. Это он? Эш?

— Привет, — говорю. Голос звучит хрипло от холода. Делаю шаг вперёд.

Парень шагает ко мне увереннее. На ходу проходится по моему лицу глазами, сканируя, оценивая. Когда останавливается рядом, я вижу его глаза. Карие. Тёмные, глубокие.

Карие… Такие же? Или мне кажется?

Он пахнет вроде как-то иначе. Не так, как я раньше улавливала. Но они же там находились в душном помещении, потом в вонючей гримёрке переодевались, пот, лак для волос. Всё закономерно.

— Привет, Эс, — его голос хриплый. Очень похож на голос Эша. Всегда непонятный, непохожий на обычный. Словно переделанный или подстроенный под сцену. Сейчас нотки хриплые, будто он говорит через силу. И плюс это его "Эс". Значит знакомы.

— Я…, — начинаю. Что мне сказать? Спросить, Эш ли это — Я тут…

Слова застревают в горле, потому что парень не даёт мне договорить. Он наклоняется резко, без предупреждения, и целует меня в губы. Не нежно, не спрашивая. Он начинает пожирать меня. Его губы горячие, требовательные. Рука ложится мне на затылок, притягивая ближе.

Я впадаю в ступор, потому что где-то на подсознании понимаю, что это не Эш…

Люк

— Ты видел девушку, которая пришла ко мне сегодня? — спрашиваю у охранника. Того, что привёл Эстер перед концертом. Он хмурится, думает пару секунд, потом медленно кивает.

— Она вышла после первой песни. Стояла у выхода, потом подошла к мотоциклу вашему. Думаю, до сих пор там торчит.

Блядь.

Я знал — надо было эту песню поставить в самом конце. Но мама настояла: первая, и точка. Маме не нравится половина того, что я делаю с Эстер. Особенно враньё. Но она хотя бы понимает, зачем я это делаю, хоть и не одобряет. Песню помогла придумать подходящую. Под самую суть.

Я боюсь реакции Эстер. Желудок сводит от одной мысли. Но тянуть больше нельзя.

— Эс решила сбежать раньше, чем услышала наши новые хиты? — Джекс хлопает меня по плечу, одновременно закатывая глаза. Ухмыляется. — Иди уже и скажи ей всё. Не ссы.

— А чё, ты решил расчехлить свою целку? — голос доносится из угла.

Макс проходит мимо и садится на диван.

Блядь… Лучше бы он не лез. Лучше бы молчал.

— Ты можешь закрыть своё хлебало, пока я не разорвал тебе пасть? — рычу, не оборачиваясь.

Я не буду лезть в драку, предпочитая всё решать иначе. Но...как же он меня бесит. Желваки ходят ходуном, кулаки сжимаются сами собой. Я еле держусь, чтобы не вмазать ему, не распотрошить эту самодовольную физиономию. Но благо рассудок ещё на месте.

— Ну и пошли вы нахер, ублюдки! — Макс поднимается с дивана, швыряет полотенце на пол. — Я домой. Купите бухла.

Он выходит из гримёрки, и словно воздух меняется. Становится легче дышать, но напряжение не уходит.

— Ты знаешь его, — Джекс пожимает плечами, завязывая шнурки на кроссовках. — Чуть сумасшедший, но безобидный.

— Безобидный, — повторяю я сухо.

Мы выходим, улыбаясь. По крайней мере, пытаемся. Я знаю, что сейчас на улице меня ждёт Эстер. И что я сразу же выйду к ней без маски. Я хочу всё сразу решить. Чисто. Честно.

Но как только дверь открывается, Джекс застывает. Буквально. Нога зависает в воздухе.

— Ну только не это, пиздец, — шепчет он.

Я опешиваю, толкаю его в плечо, чтобы выйти наружу. И вижу.

Макс стоит слишком близко. Его рука касается её лица. Пальцы на её щеке. Её прекрасное лицо, которое должно быть только моим приближается. Эстер в испуге открывает рот, а Макс на него набрасывается.

Пелена падает мне на глаза. Красная, густая, застилая абсолютно всё пространство. Мир сужается до одной точки. До его руки на её коже. До его губ, касающихся её.

Не дожидаясь никаких ударов сердца, я рву вперёд. Ноги сами несут. Гравитация исчезает.

— Я, блядь, тебя предупреждал!

Удар приходится ему прямо в скулу. Сухой, хрустящий звук. Кость о кость. Эта сука начинает смеяться, даже не отвечая. Кровь брызжет из носа, но он всё равно ухмыляется.

— Вот и пресвятой взбесился, — Макс вытирает кровь тыльной стороной ладони, размазывая по лицу. — А нужно было лишь поцеловать эту малышку.

Он делает шаг ко мне. Я делаю шаг навстречу.

— Мммм, а ты знаешь, что её губы отдают малиной? — он облизывается, глядя мне прямо в глаза. — Или ты даже не сосался с ней?

Всё.

— Макс, блядь! — Джекс пытается оттащить меня, хватает за плечо. — Остынь!

Но это лишнее. Для всех.

Я вырываюсь и накидываюсь на друга, как в последней битве за жизнь. Кулак летит в челюсть. Он уклоняется, но не полностью — удар скользит, сдирая кожу. Макс отвечает сразу, жёстко, в живот. Воздух вышибает, но я не сгибаюсь.

— Ты думал, что играть с ней в угадайку норма? — он хрипит, замахиваясь снова. — Она сама подошла. Ошиблась парнем. — Сука ржёт.

— Заткнись!

Я врезаюсь в него плечом, сбивая с ног. Мы падаем на асфальт, гравий впивается в спину. Он пытается встать, но я не даю. Ещё удар. Ещё. Кулаки мокрые от крови. От его крови.

— Пацаны, хватит! — Джекс орёт, пытаясь разнять нас.

Но я не слышу. Я вижу только ухмылку Макса. Только его слова. Только её лицо, когда он коснулся её.

— Она моя, — выдыхаю я, поднимая его за воротник. — Понял? Моя.

Макс плюёт кровью мне в лицо.

— Ничья она, ясно? Я тоже могу надеть маску и быть перед ней Эшем.

Джекс наконец разнимает нас, оттаскивая меня в сторону. Макс остаётся лежать, держась за ребро.

— Ты больной, — шиплю, вытирая костяшки о штаны.

— Мы все больные, Эш, — он ехидно отвечает с земли. — Просто как иначе тебя подтолкнуть к действиям? Ходишь девственником, сохнешь по своей целке. Роли, блядь, играешь. Мы не в театре. Это нахуй настоящая блядь жизнь.

Я смотрю на него пару секунд, пока сознание приходит в норму.

Эстер.

Оборачиваюсь, и вижу, как она срывается с места убегая к набережной.

Быстро перебираю ногами, не зная, куда себя деть. Я… мне… мне больно. Эта волна в теле ни с чем не сравнимая. Словно тысячи маленьких пираний поедают моё тело изнутри, а затем в груди что-то так сильно щёлкает. Аж дух захватывает. Я опускаюсь на корточки, прикладываю к щекам ладони, потому что слёзы бегут не замедляясь. Не. Замедляясь. Мне больно. Боже….

Я такая идиотка. Просто идиотище. Я думала, думала, думала… Что могу простить Люка хотя бы за то, что он сделал. А на деле, он добивает. Просто добивает. Как мне… как это… я не….

Людей на улице почти не замечаю, но крик, который вырывается из меня — тихий, заглушенный. Я не кричу голосом, я кричу душой.

— Эстер, — тихий, напуганный голос заставляет меня выпрямиться, но не повернуться в его сторону.

— Когда ты ушёл тогда — ты сломал меня. Ты даже не представляешь, как мне было больно от того, что человек, который был со мной всю жизнь, которому я доверяла так сильно, что готова была чуть ли не вывернуть себя наизнанку, просто ушёл. Не звонил, не писал, не связывался ни с кем из родственников, чтобы просто… ну не знаю, попросить сказать мне, что живой. Я долго восстанавливалась. Оооочень долго. Сейчас мне так же больно, — голос становится ледяным. — Но теперь я не буду восстанавливаться. Я просто приму эту боль. И пошлю тебя нахрен.

Делаю два шага вперёд, когда его рука касается моей. Не одёргиваю. Просто замираю.

— Это вышло само собой. Ты появилась на концерте раньше, чем я успел сказать тебе, что приехал. Это не оправдание, но ты… была рада Эшу.

Начинаю смеяться через слёзы, создавая внутри себя какую-то некорректную программу по распознаванию чувств. Сейчас она, похоже, ловит такие дикие переменные во мне, что ни одна бы система так долго не прожила. Моя сердечная в том числе.

— Я была рада Эшу. И сейчас я была бы ему рада. Но вот загвоздочка, да? Его нет. Так что принимаю этот факт, а Люка посылаю нахрен. Опять же, не забывай, что ты ушёл от меня, не моргнув глазом. Я уйду сейчас, сделав то же самое.

— Пожалуйста, просто выслушай меня. Дай мне хотя бы две минуты.

Я морщусь, но он не видит, как в эту секунду у меня разваливается мир. Я не понимаю, зачем нужно было это всё делать. Зачем играть со мной, врать мне, притворяться другим человеком? Я же никогда не высказывала ему своих обид, никогда ни в чём открыто не винила. Может, это была моя проблема? Может, надо было рассказать, какой кусок говна он? Что я кричала и билась в конвульсиях, пока он ехал в аэропорт, чтобы улететь в свой грёбаный новый мир.

Люк принимает молчание за согласие, поэтому начинает говорить, но до этого накидывает мне на плечи куртку, и я утопаю в ней. Запах… Как же я раньше не улавливала это сходство. Он пахнет и Люком, и Эшем. Так, словно моё желание о соединении этих двоих происходит сейчас. Или надо мной решил поиздеваться мир.

Господи… Да меня ещё и поцеловал этот придурок у мотоцикла… Макс, аж блевать охото.

— Ты замерзла, дрожишь вся.

Прикусываю губу изнутри, чтобы не огрызнуться. Дрожу я не из-за холода, а из-за того, что ты мне врал.

— Я кончала тебе на пальцы, Люк! А ты играл роль другого парня. Что ты хочешь сказать мне? Что любишь? Что хотел быть со мной? Что у тебя в голове выстроился идеальный план по получению меня через свой псевдо костюм? Что?

— Я не хотел быть с тобой, а хочу до сих пор. И я не уйду. Никогда. И никуда. Ты можешь выгонять меня, убегать, злиться. Я вернусь, догоню и приму все удары, пока ты меня не впустишь.

— В тело? Да без проблем, вон, выступ. Пошли переспим. Ты же ради этого мне под юбку лез! Господи… А я действительно ведь подумала, что хоть кто-то стал меня понимать со всеми моими отличиями.

— Я и есть Эш. Так почему ты не думаешь, что я тебя понимаю и принимаю?

Я фыркаю, боясь даже не того, что он меня не поймёт, а того, что он меня поймёт, но неправильно.

— Люк, ты притворялся другим парнем. Ты знал обо мне всё, но при этом играл роль. Ты актер, артист, солист, гитарист, идиотист, — последнее слово придумываю и выплёвываю зло.

Но Люк и правда даже не морщится.

— Хорошо, ты права. Я всё заслужил.

— Ты знал, что у меня есть парень. Когда я тебе говорила об этом. Ты знал, что у меня есть Коул, но всё равно полез!

— Да. И сделаю так ещё раз.

Он делает шаг вперёд, но я так сильно отскакиваю назад, что ударяюсь об лавочку. Слезы снова жгут глаза, да ещё и Люк присаживается на корточки и целует мою ногу в районе бедра, которым я ударилась.

Я смотрю на него, на его губы, которые нежно прикасаются ко мне. И снова не понимаю, где правда, а где ложь.

Отдергиваю ногу, будто обожглась. Встаю, шатаясь. Лавочка впивается в спину, но боль теперь где-то далеко. Есть только он. И его губы. И его ложь.

— Убери руки, — шепчу. Голос срывается. — Не смей меня трогать.

Люк медленно поднимается. В его глазах нет вины. Только упрямство. Темное, глухое упрямство человека, который решил: будет по-моему.

— Я не могу не трогать, — говорит он тихо. — Ты думаешь, мне легко было смотреть, как ты встречаешься с Коулом? Знать, что он прикасается к тебе, а ты… ты даже не смотришь на него так, как на Эша смотрела.

— Эша не существует! — выкрикиваю я. Слезы снова горячат веки. — Эш был честен со мной, мне так казалось. А ты притворялся им!

— Я не притворялся, — он делает шаг. Я отступаю. Он еще шаг. Я упираюсь спиной в холодную стену. — Я просто… использовал шанс. Единственный шанс быть рядом.

— Ты манипулятор, — шиплю я. — Ты использовал мою боль. Моё желание быть кем-то понятой.

— Я использовал всё, что мог, чтобы ты посмотрела на меня, — он признает без тени сомнения. — И знаешь что? Это сработало. Ты здесь. Ты плачешь из-за меня. Ты дрожишь от моих прикосновений. Коул когда-нибудь заставлял тебя чувствовать себя живой настолько, что хочется разбить что-то вокруг?

Молчу. Потому что ответ мне не нравится. Потому что он прав, и это бесит больше всего.

— Это не любовь, — говорю наконец. — Это одержимость.

— Это одно и то же, Эстер.

Он протягивает руку, хочет коснуться лица. Я перехватываю его запястье. Сжимаю сильно. Ногти впиваются в его кожу.

— Если ты сделаешь еще шаг, — предупреждаю зло. — Я уеду. И ты меня больше не увидишь. Сделаю как сделал ты.

Люк замирает. Рука висит в воздухе. В его взгляде что-то ломается. Трещина в этой броневой стене уверенности. Он испытывает такую же боль, как и я. Хорошо…

— Ты не сможешь, — говорит он, но голос уже не такой твердый. — Ты нужна мне. А я нужен тебе. Ты сама сказала… больно. Значит, не все равно.

— Мне больно, потому что меня предали, — поправляю я. Выпускаю его руку. Вытираю лицо рукавом его же куртки. — Не потому что люблю.

Вру. Господи, как же я вру. Я знаю свои чувства, хоть и отталкиваю их. Если мне нравился Эш, то мне нравится и Люк. Ведь головой то понимаю один и тот же человек.

— Хорошо, — он кивает, подыгрывая мне. — Не люби. Пока. Но дай мне шанс доказать, что Люк и Эш — это один человек. И этот человек не уйдет.

— У меня есть парень, — напоминаю я, зная, что он пока не в курсе расставания.

— Коул? — он усмехается. — Хорошо. Позвони ему, скажи что любишь. Если ты сможешь спокойно сказать эти слова — я подумаю над другой техникой завоевания тебя.

Он ен отпустит меня что бы я не выбрала? Это он имеет ввиду? Ветер усиливается. Первые капли дождя падают на асфальт, оставляя темные пятна.

— Я не буду звонить, — говорю тихо.

— Потому что не любишь, — заканчивает он.

— Потому что мы расстались.

В его глазах вспыхивает победа. И я спешу добавить.

— Я его очень сильно люблю, и могу сказать это в лицо каждому, в том числе и ему. Но он любит меня иначе, и делать больно я не собираюсь больше. Это никак не связано с тобой, ясно? А только с ним и мною.

Он молчит несколько секунд, в которые я вижу на его лице кровь. Не замечала до этого, потому что не рассматривала. А сейчас смотрю. Боже… Он ведь так подрался с тем парнем, набросился на него, как сумасшедший. Я даже не знала, что в нём такое есть.

— Тогда поехали, — он кивает на мотоцикл, рядом с которым я его долго ждала. — Я отвезу тебя домой.

— Я поеду одна.

— В таком состоянии? — он смотрит на мои ноги. — Ты едва стоишь.

— Лучше упаду сама, чем поеду с тобой.

Разворачиваюсь. Делаю шаг. Потом еще один. Ноги ватные, но держат. Я не оборачиваюсь. Знаю, что он смотрит в спину. Чувствую его взгляд, как физическое прикосновение.

— Эстер, — окликает он. Я не останавливаюсь. — Я позвонил твоему отцу, потому что знал твой ответ. Он будет тут через минуту.

Дождь начинается по-настоящему. Холодные струи бегут по шее, под куртку. Я не ускоряю шаг, иду медленно. Знаю, что сейчас он мне не лжёт, а значит папа и правда где-то рядом. Даже тут чёртов Кюл знает меня на все сто процентов.

Внутри… внутри я уже знаю, что это не конец. Потому что в его глазах было то самое желание обладать. И теперь осталось лишь ждать его следующего шага, потому что я больше делать ничего не собираюсь.

Переворачиваюсь со спины на живот, сладко потягиваясь. Вопреки ожиданиям, сплю как убитая. Никаких кошмаров, никакой бессонницы. И мне даже не пришлось пить снотворное. Смотрю на часы. Боже мой, десять утра. Я всё на свете пропустила. Подскакиваю, понимая, что кружится голова. Комната делает оборот вокруг своей оси. Ох, чёрт, надо чуть-чуть успокоиться. Глубокий вдох. Выдох. — Маааам! — кричу достаточно сильно, чтобы либо мама сама услышала, либо кто-то из мелких засранцев-братьев ей передал мой вызов. И правда, мама приходит спустя три минуты. Улыбается от уха до уха, словно у неё не дочь-развалина. — Привет, малышка. Я уже думала идти будить, — её «малышка» всегда действует на меня успокаивающе. Словно она знает, что я взрослая девушка, но для неё-то я всегда маленькая девочка. Которую можно защитить. — Ари не звонила тебе? Сегодня у Арианы день рождения. И я надеялась… Глупо, но надеялась, что хотя бы на него приедет Люк. Надеялась, но не ждала. Две недели назад он уехал со своей группой дальше, а теперь вроде как день рождения его матери. И… он мне даже не писал. Снова. А я снова как дура на что-то надеялась. Видимо, троп «Тронь её, и я тебя убью» или «Я за тебя горой» — чушь собачья. По крайней мере, для нас. Надо идти дальше. Поэтому хотела бы сказать ему это в лицо. Смотреть в глаза и говорить: «Всё кончено». Но за две недели я успокоилась. Немного подумала. Конечно, вероятность того, что я сама по себе прощу его и забуду, как он просто наглым образом меня обманывал, невозможна. Но может, разговор с ним хотя бы оставит нас в более приятных отношениях, чем враги или никто. — Нет, Эстер. Но она попросила прийти нас к шести, а не к семи. Значило бы это что-то, было бы хорошо, но не значит. Скорее всего, просто раньше начнут резать торт. — Надо собираться, — я подхожу к зеркалу, трогая свои спутанные волосы. Сзади подходит мама. Мы с ней на одно лицо. Но мои черты всё же чуть плавнее, словно меня вылепили в стране зефирок. У мамы взгляд острее, строже. Думаю, модельная внешность моего отца дала о себе знать. Хотя братья строгостью пошли в маму, а модельностью — в папу. Лилиан тоже невероятно красивая, но если выбирать, кто зарабатывал бы на нашу семью телом, то тут выигрывает папа. Прыскаюсь, замечая, как мама начинает улыбаться и заламывать бровь. — Ничего особенного, — смеюсь, перехватывая её взгляд. — Просто подумала, что из папы вышла бы отличная эскортница. — Показываю на своё лицо. — Если бы мы вдруг обеднели. Мама улыбается в ответ, закатывая глаза, но тоже тихо смеётся. — Ну, твой отец часто дрался в молодости, как раз чтобы исправить своё эскортное лицо, — она прикусывает губу, явно что-то умалчивая. Тайна из прошлого? Я молчу. Не лезу. — Я приготовила для тебя платья, выберешь? — Покажи, — говорю, отворачиваясь от зеркала.

--

Погода невероятная, поэтому я нисколько не удивляюсь, что Ари выбрала самое красивое кафе на берегу озера. Вода переливается красивыми бликами, когда ко мне подходит папа. Он не разговаривал со мной по душам уже очень давно, но почему-то прямо сейчас мне хочется его послушать. — Привет, карамелька, — папа касается моей руки, привлекая внимание. Я вздыхаю. Смотрю на озеро, чтобы не видеть его глаз. — Он приедет? Папа смотрит на воду, будто собираясь с мыслями, чтобы сказать мне «нет». Я уже напрягаюсь всем телом, сжимая кулаки под столом. — Я не знаю. Не говорил ни с кем об этом. Но… знаешь, что я тебе скажу с высоты своего опыта и возраста? Я усмехаюсь, оглядывая его. Выглядит он на двадцать лет. Без преувеличения. Ну ладно, может совсем небольшое преувеличение. — И страх, и мечта заставляют тебя поверить во что-то, чего не существует. Я хмурюсь. Красиво, но непонятно. — Не знаю, рассказывала ли тебе мама такие подробности. Но я бесплоден. До сих пор. Хотя, как бы, у меня пять детей, — он снова смотрит на озеро, блаженно улыбаясь. И нет, я не знала такого о нём. Шок медленно накрывает с головой. — А мама твоя изначально хотела быть со мной. Просто я хотел ей и семью подарить, и детей. Хотел, чтобы она была счастлива. Но не со мной. Твой дед был психом, я боялся, что стану таким же. И становился. Без твоей мамы. Мне становится жалко папу. Но лишь ненадолго. В итоге-то они вырулили ситуацию. — Но вот в чём была загвоздка, милая. Если бы я не боялся тогда того, чего в итоге нет… То всё было бы иначе. Абсолютно всё. Но я никогда не буду жалеть, потому что в итоге у меня есть ты, мама и четыре головные боли, — я засмеялась в голос, прикладывая руку ко рту. Тупо, но очень хочется. Папа улыбается, продолжая: — А Ари и Хейг, казалось бы, обожают детей. Все организации благотворительные — это же их рук дело. Все комплексы, много оплаченных счетов в больницах на операции. Но своего собственного ребёнка они не хотели. Им нравилось путешествовать. И тут — раз, как гром среди ясного неба. Усыновили Люка. И да, мы знаем, что они его спасли, но… именно он пришёл в нашу семью. Я замираю. Папа тогда уже думал о том, что может произойти? Намекает на судьбу? — Я помню день, когда ты его увидела. Ты словно крылья на себе взрастила. Побежала, нет, даже полетела к нему навстречу. Начала диктовать правила, придумывать игры. Тебе было всё равно на то, что он не говорит, не играет, боится. Ты просто была собой рядом с ним. И он постепенно тебе открылся. Он замкнутый, а ты открытая, как яркий солнечный луч. И постепенно именно это заставило его выздороветь, а тебя не думать, что СДВГ — это болезнь, а принимать её. Я уже смахиваю слезы, понимая, что папа прав. Но он не знает самого главного… — Он музыкант по имени Эш. И он начал со мной общаться как Эш, понимаешь? В маске. Я… дура, что не узнала его сразу, но мне так хотелось, чтобы… не знаю… ощущать себя… — Снова словно с Люком? Я оборачиваюсь к нему резко, потому что он попал в яблочко. Я не могла подобрать нужных слов довольно давно, но папа не только подобрал, но ещё и правильно сформулировал. — Да. — Милая, Люк идиот, но он не из плохих побуждений это сделал, я уверен. Просто ответь себе на вопрос: «Тебе с ним хорошо?». А когда ответишь, подумай вот о чём. И без него тебе должно быть так же хорошо. Просто с ним — в тысячу раз лучше. Он целует меня в макушку и направляется в кафе, пока я остаюсь думать над его словами. Да, мне стало хорошо. Я даже начала радоваться мелочам вновь, уменьшила дозу таблеток, сплю сама. И я… дышу. Дышу миром, дышу собой, стала снова танцевать. Телефон в моей сумке вибрирует. Я достаю его и вижу сообщение… От Эша? Сердце мгновенно идёт в скачь, когда я включаю аудио сообщение, которое он мне скинул. Голос звучит тихо, на фоне играет красивая мелодия. Но его голос снова будто гипнозом сковывает.

Ты была моим желанием на Новый год, На упавшую ресницу и на день рождения. Желанием после каждой из падающих звезд, В общем, после каждого нелепого совпадения. Я загадывал тебя после задутых свеч, После того, как сдувал одуванчики тоже. А теперь я не могу контролировать при тебе свою речь, А ты после неё не хочешь дать мне по роже Но даже если бы ты была последней, кого я узнаю Я бы совершил 7 миллиардов ошибок 7 миллиардов людей и 7 миллиардов попыток, Зная, что с каждой попыткой я к тебе буду ближе. И когда-то для тебя буду близок, Я буду знать, что ты — шедевр на этапе эскиза Моя жизнь станет праздником, А ты в этом празднике — главным сюрпризом.

Я оборачиваюсь и сразу же сталкиваюсь с зелёными глазами. Они блестят так же, как и мои. Но Люк не произносит ни слова. Просто подходит быстро, решительно, и сгребает меня в свои объятия. Так крепко, что перехватывает дыхание.

— Я скучал, — слышу его голос у самого уха. Расплываюсь от внутреннего желания слушать его постоянно. Сама себе, похоже, противоречу. Но не могу остановиться, поэтому убираю голову от его груди и заглядываю в лицо.

— Ты мог написать или позвонить мне, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Голова была забита концертами?

И девчонками? Бесит. Ведь я опять же понимаю, что такие крутые музыканты женским вниманием не обделены. Я… ревную? Господи, да я просто киплю.

— Мне нужно было разобраться со всеми делами. Я хотел дать тебе свободу. Чтобы ты подумала. Соскучилась. — Он смотрит на меня серьёзно. — Ведь теперь я вряд ли куда-то уйду.

Я непонимающе хмурюсь, вырываясь из его объятий. Шаг назад. Дистанция.

— Не говори так. Ты всегда куда-то уходишь. Второй раз уже просто пропал. Исчез.

— У меня были концерты, — он заправляет прядь волос мне за ухо. Его пальцы задерживаются на щеке. Он начинает широко улыбаться. — А ещё я перевёлся сюда. Чтобы доучиться последний год.

Я застываю. Что? Что значит «перевёлся»? Как? Куда? Зачем? Что?

— Я не могу без тебя, мой маленький огонёк, — его пальцы мягко касаются моей подвески в виде огонька. Той самой, которую Люк ещё в детстве подарил мне на день рождения. Именно сегодня я захотела её надеть. Потому что она подходила к платью. Да ладно, себе-то лучше не врать. Я надела её, потому что хотела чувствовать его рядом. Нет никаких скрытых мотивов. Конечно нет.

— И поэтому ты бросил учёбу в Швейцарии и группу, чтобы быть рядом со мной в Голдене? — в моём голосе сквозит такое неверие и непонимание, что мне кажется, даже глухой бы это услышал.

— Учёбу я не бросал, просто перевёлся. Тут тоже хороший факультет. Плюс, я уже и не учился нормально, сдал всё давно. А про группу пока не решил. Буду решать этот вопрос со своей девушкой. Так как находиться вдали от неё теперь будет убийственно сложно.

Сердце пропускает удар.

— Я тебе не девушка.

Он ухмыляется. И я почему-то отчётливо вижу Эша. Точно такую же ухмылку, тот же блеск в глазах. Господи, теперь я ещё больше сойду с ума. Два в одном — это слишком много для моей психики.

— Ладно, давай войдём внутрь и потанцуем.

— Ты не умеешь танцевать, — фыркаю.

Говорю по привычке. Потому что часто говорила это в детстве, а потом всё равно брала его за руку и вела танцевать. Так же делаю и сейчас. Протягиваю руку. И Люк, ещё бы возражал, не возражает. Берёт мою ладонь. Его рука тёплая, уверенная.

Мы входим внутрь, и все поворачиваются в нашу сторону. Под «всеми» я имею в виду абсолютно всех. Разговоры стихают. Взгляды прилипают.

— Ты ещё ни с кем не здоровался? — шепчу я, чувствуя себя под прицелом сотен глаз, хотя тут только свои.

— Нет. Я приехал, а ты на улице. Стоишь такая потрясающая, нежно ждёшь меня. Как я мог пройти мимо?

— Я не ждала тебя, — огрызаюсь, но щёки горят.

— Ага, я так и понял, огонёк, — он хохочет тихо, хватает меня за талию и разворачивает к себе. — А ещё я умею танцевать. Специально учился. Чтобы потом на нашей свадьбе станцевать.

Воздух застревает в лёгких.

— Я даже не твоя девушка, — выдавливаю, а щёки чувствую, заливает жар. Огонь быстро переходит на шею и не замедляясь уходит на всё тело.

— Ага, — Люк прижимает меня к себе. Действительно начиная очень круто вести в танце. Правда, что это за танец, мне непонятно. Что-то современное, плавное. Но я чувствую его, понимаю каждое движение, поэтому выходит круто. Мы скользим по полу, словно единое целое.

— Тебе надо, наверное, со всеми поздороваться? — говорю сбивчиво, когда музыка затихает. — Я побуду тут.

Люк снова ухмыляется, но в этот момент его телефон начинает звонить. Он морщится, вытаскивает его из кармана и смотрит на экран.

— Я буду через минуту, ладно? — он наклоняется и целует меня в щёку. Быстро, легко, но от этого поцелуя у меня подкашиваются ноги.

Затем он разворачивается и выходит на улицу. Я стою посреди зала, прижимая ладонь к горящей щеке. Погодите… Он поцеловал меня в щёку? На людях? И сказал про свадьбу?

Мир вокруг снова начинает вращаться, но теперь это приятное головокружение.

— Я так понимаю, вы помирились?

Ари возникает возле меня внезапно. Я даже вздрагиваю, всё ещё не придя в себя после разговора с Люком. Сердце колотится не переставая, покидая законное место обитания, и поселяясь везде, даже в горле.

— Я думаю, что мы ещё поговорим об этом. Начнём с малого, — отвечаю сбивчиво.

Понимаю, что вообще-то… Господи. Ариана — его мать. И моя тётя. Для моего мозга это слишком...это ведь...Боже. Мой же мой брат для всех остальных. Это...жесть.

— Он тебя любит, — говорит Ари тихо и уверенно, заставляя меня перестать слушать собственные мысли.

Я киваю. Это понятно по глазам. Только вот пока действия хромали. Но переезд сюда… Он бросил целую Швейцарию. Его мечту.

— А ты знаешь, что он ушёл с учёбы? — смотрю на именинницу.

Она кивает, мягко улыбаясь, а потом берёт меня за руку.

— Его мечтой всегда была не Швейцария, а девушка, Эстер. Просто идти быстрыми шагами — это не его. Долго и по чуть-чуть для вас куда безопаснее.

Она отпивает бокал шампанского. В этот момент в зал кто-то врывается. Дверь распахивается с грохотом. Женщина стоит на пороге, обводит всех глазами. Очень и очень напуганными.

— Какого хрена! Я тебе что, не говорила не приходить!? — голос Ари срывается на крик.

Она меняется так быстро, что я не успеваю сориентироваться. Её рука вырывается из моей, и она фурией летит на эту женщину. Ого, я такой её вижу впервые. Жёсткой, опасной, злой.

— Я… Где Люк!? — голос женщины дрожит.

Люк? Присматриваюсь. У неё глаза как у него. Зелёные. Это… его настоящая мать?

— Тебе какая разница? Как ты посмела! — Ари загоняет её в угол взглядом.

— Его отец сбежал! — выкрикивает женщина, и в зале повисает тишина. — Он прислал мне сообщение, что все, кто испортил ему жизнь, будут наказаны! А единственный, кого он ненавидит, это мой сын! Твой сын, Ариана! Найди в себе силы на один день сотрудничать со мной! Где Люк?

— Это невозможно, мне бы сообщили, — Ари бледнеет.

Хейг подходит ближе, вытаскивая свой телефон. Его лицо, обычно бесстрастное, принимает слишком злобное выражение. Челюсть ходуном ходит.

— День рождения жены, телефон поставил на беззвучный. Блядь!

Все поворачиваются в мою сторону. А я, кажется, уже не дышу. Воздух застревает в лёгких комом. Понимаю, что происходит, но мне очень трудно сконцентрироваться. Господи, я хочу под землю в такие моменты провалиться. Исчезнуть.

— Милая, куда ушёл Люк? — Ари снова становится Ари. С нежным голосом и приятным тембором. Она знает, что я напугана или дезориентирована, или и то и другое. Но наддо взять себя в руки. Бери, Эстер, бери.

— Ему кто-то позвонил, и он вышел на улицу, — шепчу.

Хейг быстрым шагом пересекает зал. Мой отец и Эдриан следуют за ним. А остальные, кажется, даже не дышат.

— Не зря прилетел, — слышу голос Дина.

Оборачиваюсь. Он стоит рядом со своей сестрой и безэмоционально смотрит на всё происходящее. Они так похожи, что это иногда ужасает. Женская и мужская копия. Только если в одной видна: жизнь, стервозность и острота. То в другом видна: скука, холоднокровие и незаинтересованность. Рука Дина уже тянется к пачке сигарет.

— Но мне скучно. Пойду покурю. Тоже поищу братика.

Дина закатывает глаза, кивает мне. Я киваю в ответ, сжимая бокал так сильно, что удивляюсь, как ножка ещё не треснула.

Проходит пара минут. Мужчины возвращаются назад. Лица каменные. Хейг смотрит на Ари. Голос звучит глухо, словно из-под воды.

— Его нигде нет.

Мои любимые читатели, попрошу Вас. Точнее не так, смею Вас попросить, написать комментарий, любой. Даже можете поставить точку, но я хочу видеть, что книга интересует Вас и для обсуждения этого со мной. Есть какие мысли, взгляды, пожелания? Я очень жду от вас обратной связи. И, говорю даже "Пожалуйста".

Завтра новая глава. А если напишите коммент, то сделаю её очень большой)

Люк

— Да? — гаркаю в трубку сильнее, чем планировал. Меня оторвали от Эстер, и настроение из-за этого паршивое, хочу обратно.

— Ты чё, мудак? Забрал документы? А мне позвонить, сказать об этом? Я насран, что ли? — Макс как всегда устраивает шоу, повышая голос до нечеловеческих децибел.

— Я тебе об этом говорил. Не моя проблема, что ты был бухой, — отвечаю спокойно.

С Максом всё решили, к счастью. Этот мудак был прав насчёт меня и моего поведения. К несчастью, его губа рассечена достаточно сильно. К его несчастью, естественно. Нечего было трогать мою девушку. Сука, ещё же специально в губы полез.

— Ну так надо было повторить, — бурчит он в трубку.

— Я тебе не попугай, Макс.

— Блядь, да не будь ты сучкой. У нас вообще-то концерты, программа.

— Я решу вопросы дома. Поговорю со своей девушкой и решим, что и как будет.

— Ты серьёзно? Будешь зависеть от целки? Бляха, ну что за….

Телефон резко отключается, потому что я жму на кнопку сброса. Господи, вот же заёбистый, честное слово. Курить хочу. После таких разговоров с ним тяга становится невыносимой, но держусь изо всех сил. Сдавать позиции нельзя. Не перед Эстер.

— Будет закурить?

Нагловатый тип подходит ко мне, ухмыляясь и протягивая руку. Выглядит он очень старым. Даже не так… можно ли так называть людей, но он похож на потёртые джинсы, которые носили десятилетиями. Морщинистое лицо, длинные неухоженные волосы. Кажется, я его где-то встречал, но не врубаюсь, где. Инстинкт кричит «опасность», но я игнорирую.

— Я не курю.

Собираюсь отвернуться, когда он хватает меня за руку. Открывает рот в «великолепной» желтозубой улыбке.

— Сейчас ты должен спросить: «А если найду?» И вломить мне по башке, обокрав?

Мужик скалится, но при этом смеётся. Одет вроде нормально, даже в чистом. Что надо-то?

— Я не курю, но могу подкинуть бабла, если так хочется.

Отдираю его руку от своей, но взгляда не отвожу. Чую неладное.

— О нет. Мне не нужны деньги. По факту, мне нужна свобода.

Не понимаю его, но делаю шаг назад. Как-то машинально получается, когда он делает шаг вперёд. Надрать ему зад, что ли? Но мысли путаются за секунду.

Удар.

Кто-то резко херачит меня по голове. Прямо в затылок. Тяжёлым, кажется металлическим. И я вырубаюсь. Мир гаснет мгновенно. ***

Глаза открываю. Всё вокруг плывёт, как в аквариуме. Меня запихивают в тачку. Сотрясение, потрясающе. Пытаюсь поднять руку, чтобы потрогать голову, но решаю не тратить силы. И так понятно: кровь хлещет. Прищуриваюсь. Они пока не заметили, что я очнулся. Вид за окном мелькает знакомый, значит, мы отъехали буквально минуты две назад.

— И чё ты будешь делать с ним?

Не вижу, кто говорит, но зато вижу снова этого мужика. Он сидит рядом, прикрывает глаза, блаженно улыбаясь.

— Я не хотел этого мелкого сосунка, но не смог уговорить жену не рожать. В итоге он сломал мне жизнь. Теперь я сломаю его. Надо будет так же похитить его мелкую тёлку. Покажем ему, что значит терять всё, что есть.

Это мой настоящий отец? Видимо, правду говорят: гены генами, но воспитание тоже рулит. Моё, к счастью, зарулило в нужное направление. Очень туго соображаю, голова гудит, но понимаю: они говорят об Эстер.

Рука нащупывает биту. Она лежит под сиденьем. Придурки даже не подумали, что я крепче, чем кажусь, и очнусь быстро. Замахиваюсь, что есть сил, и херачу батю по башке.

Он сначала визжит, потом поворачивается. Глаза полные ненависти.

— Ах ты, сука.

Бью ещё раз. По лицу. Хряст.

Заваливается.

Поворачиваюсь к тому, кто за рулём. Машина виляет.

— Пацан, не глупи. Вокруг много машин.

— Останови.

Голос еле-еле звучит, язык прирос к нёбу. Больно говорить, и всё кружится неимоверно.

— Останови, сказал!

Но на меня снова сзади налетают. Отец очнулся. Начинает бить по лицу, душит. Под дых даю ему, потом переворачиваюсь. Мы оба еле держимся на последних, блядь, силах. Салон превращается в клетку.

— Я не позволю тебе снова меня бить! — рычу.

Кажется, скалюсь и кричу, как зверь. Нет! Не снова! Я скорее убью, чем дам себя или Эстер обижать!

Бью и бью. Машина теряет контроль. Колёса визжат, кузов трясёт.

Поднимаю голову…

Он… он просто выпрыгнул? Какого?

Вскакиваю, понимая, что на месте водителя никого нет. Дверь распахнута на ходу. Но машина со скоростью идёт вперёд. Сама? Нет, руль заклинило. Или он успел что-то сделать.

— Я никогда и не собирался убегать. Сдохнем вместе, сынок. Последнее, что я вижу: как перед нами выезжает синяя машина. Даже марку не запоминаю, потому что потом мир начинает кружиться в бешеном ритме.

Удар.

Машина переворачивается несколько раз. Меня нескончаемое количество раз ударяет обо всё вокруг. Стекло, металл, кровь.

А затем… наступает тьма.

Эстер

Все начинают суетиться. Хейг подключается к системе безопасности, папа звонит в полицию, Дин, как обычно, курит в сторонке, а Эдриан пытается всех успокоить. Это выглядит смешно, потому что из него кто угодно, но только не успокоительное.

Я же, кажется, застываю. Не понимаю, что происходит. Как это — его нигде нет? Он бы в жизни не ушёл без меня. Или ушёл? Он уходил, значит, может. Но мне снова хочется верить в хорошее. СНОВА.

— Я ему ноги вырву! Как он посмел трогать моего ребёнка! — Ариана снова кричит, расхаживая туда-сюда по ресторану. Каблуки стучат по полу безумно дерзко, отдаваясь в моей голове молотом. Мысли не могут сконцентрироваться.

Не выдерживаю. Выхожу на улицу. Самой надо проверить. Слышу, как за мной кто-то выходит, но не оборачиваюсь. Думай, думай, думай. Где он? Куда его дели? Кручу головой туда-сюда, но мало что вижу. Выхожу на дорогу, опять кручу головой. И вот вдали вижу машину… Почему-то на ней фокусируюсь. Белая точка в темноте.

— Где твой мотоцикл? — Я не знаю, кто стоит сзади, но искренне надеюсь, что это кто-нибудь с тачкой. — Быстрее!

Ключи моего отца появляются в поле зрения. Папа вышел за мной. Киваю, не поднимая на него головы, но в последний момент кричу:

— Езжайте за мной!

Быстро запрыгиваю. Мотоцикл ревёт как сумасшедший. Времени надевать шлем нет. Я просто должна ехать. Предчувствие ужасное, словно мой мир снова рушится. Но только в этот раз я знаю, как его вернуть. Мне нужно выдохнуть.

Ускоряюсь, проезжая на красный. Хорошо, что уже вечер выходного дня, машин мало. Вижу, как белая машина виляет. Снова ускоряюсь, кажется, выжимая из мотоцикла всё.

Давай же.

Давай.

Почти ровняюсь, но тут кто-то… Господи. Водитель выпрыгивает из машины на ходу, ударяясь об асфальт. Катится кубарем. Еле его объезжаю, поднимаю голову.

Звук застревает в моём горле, когда белая машина переворачивается. Она словно застывает в воздухе, а потом со скоростью сверхновой крутится и крутится, не останавливаясь. Металл скрежещет, стекло сыпется дождём.

Я останавливаюсь вместе с ней. Чуть не заваливаюсь на бок, но выдерживаю. Бегу туда, когда машина начинает вспыхивать огнём. Боже, нет, нет, нет. Твою мать, бегу, не останавливаясь. Мне плохо, очень страшно. Я как будто в вакууме. Нет, хуже. Я в клетке со своими мыслями, которые кричат, что это конец.

Нет! Заткнитесь!

Открываю дверь, еле-еле дёргая её на себя. Металл горячий, обжигает ладони. Ищу взглядом Люка, когда жар обхватывает лицо. Мне всё равно, всё равно. Я его найду, найду!

— Уходи, — Люк хрипит сбоку, когда я протягиваю к нему руки. Он весь, АБСОЛЮТНО весь, в крови. Лицо неузнаваемое. — Эстер, пожалуйста.

— Я не уйду! Пошёл в жопу, ты от меня не уйдёшь так просто, ясно?! Я не смогу жить, зная, что не умерла тут с тобой. Я тебя спасу, придурок, будешь мне потом ноги целовать за спасение.

Говорю всё это на эмоциях, потому что только они мне помогают. Держусь за его рубашку, тащу, но он тяжёлый. Не получается.

У Люка, кажется, сломана рука, поэтому он не помогает мне, а лишь смотрит в глаза. Они… гаснут. В них собираются слёзы. И он мне улыбается.

— Я очень сильно люблю тебя, мой огонёк. Никогда в жизни, слышишь? Никогда я не причиню тебе больше боли, обещаю. Это последний раз.

Я взрываюсь.

— Заткнись!

Мне очень больно… Больно… Больно.

— ВЫБИРАЙСЯ!!!!

Жар всё ближе, я уже чувствую его всем телом. Кожа горит. Скоро машина рванёт, а я никак не продвигаюсь!

— ПОМОГИТЕ! КТО-НИБУДЬ! ПОЖАЛУЙСТА, пожалуйста, Господи, я сделаю всё что угодно. Вытащи его оттуда, вытащи!

— Эстер, — Люк снова улыбается. Глаза закрываются. — Ты… моя… любовь...

Он теряет сознание. Рука падает безвольно.

А огонь тем временем подбирается к баку.

Я тяну изо всех сил, сцепляя зубы. Но что я могу сделать, когда он прижат чем-то тяжёлым? Господи, я даже не знаю, что это такое… Металл согнулся, зажал его ноги.

— Отойди, — мужской голос появляется прямо возле моего уха. Я не сразу понимаю, кто это, но реагирую мгновенно — отстраняюсь.

Мужчина тянет на себя то, что сдерживало тело Люка, а затем вытаскивает моего парня на себя. Боже, и железо поддаётся. Огонь уже ярко вспыхивает внутри салона, языки пламени лижут обивку. Я тяну руки, чтобы помочь, но…

— Отойди, блядь, Эстер, на расстояние! Если ты сейчас тут сдохнешь… Отошла! — Коул рявкает на меня, заставляя наконец-то проморгаться и понять, кто передо мной. Он… никогда так со мной не говорил. Возможно, именно это заставляет меня подчиняться. В его голосе присутствует незнакомая мне сталь.

Я встаю и делаю шаг назад, когда мой бывший вытягивает Люка из огня, а затем кивает мне на ноги.

— Хватай.

Я беру ноги Люка, когда Коул берёт его за плечи.

Раз.

Два.

Три.

И машина взрывается. Волна жара и воздуха отбрасывает нас в сторону. Мы падаем на асфальт.

Но…

— Люк, Люк, — я подползаю к нему, кладу голову на грудь. Слезы текут как ненормальные, но то чувство внутри, что вспыхивает… надежда.

Он не откликается, но чувствую, как грудь опадает и поднимается под моей щекой. Я начинаю плакать ещё сильнее. Не замечаю, как вокруг уже появляются люди, как где-то слышен звук сирен. Как рядом на колени плюхается Ариана и та женщина, которая, видимо, является биологической матерью Люка. Ничего не замечаю, кроме него. Он живой. Живой. И мы живы. Успели. Спасибо.

Я не встаю, крепко держу его в своих объятиях, пока папа не поднимает меня насильно.

— Нет! Нет! Отпусти, пусти! — раньше папа был моим якорем, способным меня заземлить, теперь же я иду напролом, без возможности остановиться.

— Малышка моя, его везут в больницу, мы следом поедем. Всё хорошо, — голос отца твердый, но руки дрожат. Видимо за меня жутко переживал.

Успокаиваюсь, потому что он прав. Люк жив, это главное…

— Где Коул?

Смотрю по сторонам, так как не вижу его. Папа хмурится.

— Там, в машине, был Коул?

В машине? Осматриваю пространство, одновременно с этим бью папу по руке, чтобы отпустил. Папа отпускает.

— Нет, там был какой-то урод, всё равно на него. Коул вытащил Люка.

— Я не видела его, — папа обнимает меня, напряженно вздыхая. — Если решишь сгореть заживо, пригласи меня на эту адскую вечеринку, пожалуйста. А лучше никогда так не делай.

— Я не могла иначе, пап, — обнимаю его в ответ, когда вижу приближение мамы. Она тоже прыгает на нас, не сбавляя темпа.

— Я получу сердечный приступ из-за тебя, Эстер, раньше, чем из-за мальчишек, честное слово.

Мы стоим так достаточно долго, пока я наблюдаю, как все бегают вокруг сгоревшей машины. Вдали всё же вижу Коула. Он сидит на земле и курит… Он курит? С каких пор?

— Я скоро приду и поедем в больницу, да?

Папа кивает, прослеживая за моим взглядом.

Подхожу к Коулу, присаживаюсь рядом и, не обращая внимания ни на один взгляд, обнимаю его. Касаюсь своей головой его плеча и крепко сжимаю. Не знаю, каким чудом он оказался тут, но спасибо.

— Курить будешь?

Он протягивает мне сигарету, и я отрицательно качаю головой.

— Я бы выпила, если честно.

Он ухмыляется, поворачиваясь ко мне лицом и целуя в макушку.

— В той тачке, что попалась на пути, — он кивает на синюю машину, которая всмятку. — Мать моя сидела. И отчим.

Он делает новую затяжку, смотря в небо. А я в шоке открываю рот, но произнести ничего не могу.

— Я сначала к ним побежал, хотел мать спасти. Но она умерла, свернув себе шею, похоже, сразу. Придурок рядом с ней корчился, но…, — он сглатывает, а потом смотрит мне в глаза. В них пустота. — А затем услышал тебя. Думал, ты застряла где-то.

— Мне…, — я не могу найти слов. Он говорит, что его мама мертва!? Он…

— Жаль? Да, мне тоже жаль.

— Я не…, — вообще-то именно это я и хотела сказать. Соболезнование. Но оно застревает в горле, так как в его словах жуткая насмешка.

— А чё Люк делал в этой машине? — Коул кивает, откидывая сигарету и беря новую. Руки чуть дрожат. и очень красные. Ожоги?

— Я не знала, что ты куришь, — выпаливаю вместо того, чтобы ответить на вопрос.

— Ты была права, мы многое друг о друге не знали и утаивали. Видимо, пришло время стать самими собой, — он встаёт, отряхиваясь. — Малой дома один, поеду к нему. Ещё же надо как-то сообщить, что он теперь всё. Без мамы жить будет.

У меня так сильно разрывается сердце, что я снова к нему подскакиваю, обнимая.

Не знаю, что сказать, просто не знаю. Коул снова целует меня в макушку, но руки, чтобы обнять в ответ, не поднимает. Будто боится рассыпаться или проявить чувства.

— Знаешь, что самое охеренное? Меня бросила девушка, умерла мама, выгнали из универа. Какая-то хуевая полоса в жизни, не находишь?

Он усмехается, и я поднимаю на него глаза. Он… не он. Совсем. Глаза мертвые, а голос пустой. Хотя оно и понятно...

— Я пошёл, котёнок.

Он разворачивается и, идя мимо каталок, накрытых простынёй, уходит к машине. Господи… Он же… Только что…

— Эстер, — папа зовёт меня, а я решаю позже заехать к Коулу, чтобы поддержать.

Сейчас поддержка нужна кое-кому другому. Мне.

Сижу в коридоре вместе со всеми. Если судить по шкале от нуля до ста, то наше состояние сейчас уходит в жирный минус. Каждый находится в таком шоке, что описать словами невозможно. Я даже не знаю… Впервые вижу свою семью такой. Сломанной и тихой.

Мама сидит рядом с Ари и Вианой. Они беспрерывно болтают о чём-то незначительном, видимо, чтобы заглушить боль внутри, заговорить тишину. Я же не могу, проживаю эту боль. Снова и снова… Снова и снова…

Дверь открывается и выходит врач, снимает маску и улыбается устало. Я почему-то мысленно выдыхаю, понимая, в каком напряжении держалась всё это время. Плечи опускаются.

— Огромная же семья у паренька, — говорит он, обводя нас взглядом. — Кто родители?

Хейг и Ариана проходят ближе. Женщина, которая очевидно является его биологической мамой, осмеливается сделать шаг вперёд. Ари следит за ней взглядом, напрягается, но ничего не говорит. Врач, похоже, не замечает этой немой войны.

— Ваш мальчик в реанимации, но состояние стабильно неплохое.

— Что ещё за словечки такие? «Стабильно неплохое»? — Эдриан выгибает бровь, делая шаг вперёд. Голос у него рычащий. — Он не сдох, но всё впереди?

Хейг вместе с моим папой закатывают глаза. Папа кладет руку на плечо Эдриану, успокаивая.

— Я… Ладно, — врач теряется на секунду, но быстро берет себя в руки. — В общем, мы за ним последим сейчас. Вам лучше ехать домой и отдохнуть. Думаю, что в скором времени сможем перевести его в обычную палату и разрешим посещения.

Мы все выдыхаем. Облегчение накатывает волной, но не на меня. Как это — я его сейчас не увижу? После всего?

— У него сломана рука, и ребро, и сотрясение мозга, — продолжает врач, глядя в блокнот. — Но парень крепкий. Думаю, всё быстро пройдёт.

— Я никуда не поеду, — говорю тихо. Но в тишине коридора мой голос звучит безумно громко. И все, как обычно, поворачиваются в мою сторону. Не люблю взгляды, но сейчас мне от чего-то всё равно, это ведь не самое главное.

Мама открывает рот, чтобы возразить, но я поднимаю руку.

— Я останусь здесь. Пока он не проснётся. Врач смотрит на меня, а затем кивает.

— Тогда вам нужно купить кофе. Много кофе. И я оформлю палату заранее, сможете там переночевать.

Я остаюсь сидеть, когда решив дежурить по очереди, все собираются домой. Первая дежурю я, но по факту я отсюда не уйду.

Чувствую, как кто-то садится рядом, и кладёт голову мне на плечо. Дина.

— Я думала ты холодная стерва?

— Да, это так.

Мы продолжаем молчать в ожидании...чего-то хорошего.

--

Люк

Два дня спустя

Меня наконец-то перевели из реанимации в обычную палату. Это значит, что посетители могут приходить без ограничений. Что, собственно, и происходит прямо сейчас.

— Ты выглядишь как дерьмо, — говорит Макс, входя в палату с букетом цветов. — Серьёзно, бро, я видел трупы свежее.

— Рад тебя видеть, — хриплю, так как голос ещё не восстановился, звучу как старый трактор. Киваю на букет, который мой друг любезно швыряет на стол.

Эстер, которая сидит рядом и кормит меня йогуртом, замирает с ложкой у моего рта. Эта девушка невероятна. Не отходит ни на одну секунду. Кажется, будь её воля, я бы и в туалет ходил лично под её охраной. Мне это нравится, но я, как истинный джентльмен, всё равно ворчу.

— Он не ел нормально три дня, Макс. Заткнись.

— Ого, — Макс поднимает руки. — Кто-то уже в режиме «жена».

Эстер краснеет, ложку не убирает и даже не смотрит больше на хама, потревожившего её спокойствие в данный момент.

— Открой рот, — командует она мне.

— Я сам могу, — пробую возразить, но рука в гипсе не слушается.

— Ага, вижу, как можешь, — Эстер запихивает ложку мне в рот. — Ешь.

Макс садится на стул, ухмыляясь.

— Слушай, а помнишь, как ты мне по башке дал недавно? Так я обнаружил, что ты мне шрам оставил. Люк, блядь, шрам на моём прекрасном теле!

— Заслужил, — говорю с полным ртом йогурта.

— Ладно, прощаю, — говорит он непринуждённо, будто это не фигня для него какая-то. — И кстати, советую тебе больше не попадать в передряги такого формата, а то я тебя сам укокошу. Естественно, за то, что твоя смерть отберёт половину наших фанатов.

— Естественно, — ухмыляюсь я одновременно с Эстер. Завуалированно Макс сказал, что переживал.

В этот момент открывается дверь. Входит Джексон с огромной сумкой и по пути кивает Максу.

— Привет, Макс, — говорит бодро и ставит сумку на пол. — Я принёс тебе вещи, Люк. И еду. Нормальную, а не эту больничную дрянь.

— Спасибо, — киваю, снова пробуя ложку йогурта.

Джексон садится в угол, скрещивая руки. Он всегда был спокойнее Макса. Меньше слов, больше дела. В этот момент в палату входит Дина. Без цветов, без улыбки, но зато с коробкой в руках. Она смотрит на Макса словно на пустое место. Только потому, что его она раньше в моём окружении не видела.

— Ты кто? — спрашивает холодно, в своей манере.

Макс моргает несколько раз, обескураженный такой ситуацией и поведением,

— Макс. Я его друг и музыкант. Люблю красивых девчонок и... — он кивает на меня. — Он мне по башке дал.

Дина прищуривается. Оценивает его. И зачем только он сказал про девчонок, а затем про башку?

— Интересно. И ты ещё жив?

— Мне повезло, хули, — сухо отвечает Макс, но в глазах смешинки.

Эстер фыркает, вытирая мне угол рта салфеткой.

— Дина, перестань его пугать.

— Я не пугаю, просто оцениваю угрозу. В наше время никому нельзя верить, — Дина пожимает плечами, а затем ставит коробку на тумбочку. — Я принесла тортик. Врачи сказали можно, но чуть-чуть.

— Сестрёнка, — стону. — Я три дня не ел нормально, а ты мне торт?

— Именно поэтому, — она целует меня в лоб, хлопая по носу, как малявку. — Тебе нужно набраться сил. Чтобы потом я могла тебя отчитать.

Эстер смотрит на торт, потом на меня. А я не могу не улыбаться. Господи, я же счастливчик. Самый настоящий, блядь, счастливчик.

— Ты съешь один кусок, не больше.

— Да кто тут вообще главный? — возмущаюсь я наигранно, хотя сам тащусь от этого.

Все смотрят на меня. Потом одновременно говорят:

— Я.

Я моргаю в попытке сдержать смех.

— Понял. Я в меньшинстве.

Макс смеётся.

— Бро, добро пожаловать в реальность. Теперь тобой управляет комитет жён и сестёр.

— Я ещё не жена, — автоматически говорит Эстер.

Все замолкают. Смотрят на неё. Она понимает, что сказала, и краснеет до корней волос. Моя девочка.

— То есть... я не... мы не... — она машет руками.

Я улыбаюсь. Несмотря на боль, несмотря на всё.

— Пока нет, — говорю радостно. — Но работаем над этим.

Эстер закрывает лицо руками.

— Я вас ненавижу всех.

— Нет, не ненавидишь, — говорит Дина, нарезая торт. — Ты нас любишь.

В этот момент в палату заходит врач. Смотрит на нас, затем на торт, на Макса с гитарой за спиной, на Джексона с сумкой еды, на Дину с ножом для торта.

— У вас тут вечеринка? — спрашивает сухо, но видно, что с добротой.

— День рождения, — говорю серьёзно. — Мне исполнилось два дня без комы.

Врач вздыхает.

— У вас десять минут. Потом отдых.

— Слышали? Десять минут. Ешьте быстрее.

Эстер закатывает глаза, но улыбается. И в этот момент я понимаю — да, я в больнице. Да, у меня сломано ребро и сломана рука. Ну и что? Эстер рядом, а значит я дома.

— Кстати, — Макс открывает гитарный чехол. — Я тут песню написал. Про тебя.

— Не надо, — быстро говорю, точно зная, как ужасно он пишет.

— Надо, — он уже настраивает струны. — Называется «Идиот в коме, блядь».

— Макс, я тебя убью, — обещаю, выставляя вперёд руки. — Джексон!

Но Джекс разводит руками в стороны, шепча: «А вдруг это хит». Козёл.

— Сначала выздоровей, — подмигивает Макс.

И мы все вместе смеёмся. Громко и счастливо. Даже несмотря на то, что песня, скорее всего, будет ужасной. И несмотря на то, как сильно болит моё ребро.

Два месяца спустя

Захожу в квартиру, медленно снимая кроссовки. Люк должен быть где-то здесь, потому что в универе его сегодня не было. Прохожусь взглядом по гостиной, отмечая идеальную чистоту. Я и так знаю, что он педант, но сейчас это похоже стало его абсолютной рутиной. Хорошо, потому что я не люблю убираться.

Возможно, за эти два месяца мы не только выстраиваем друг для друга новую систему координат, но и окончательно в ней теряемся. Об отношениях никто из нас не говорит вслух. Никаких «ты моя девушка» или «мы вместе». Но Люк неоднократно доказывает делом своё намерение. Цветы, подарки, поцелуи в щёку, еда, которую он приносит в универ, в студию, даже домой. Он абсолютно всегда и везде меня поддерживает. На экзаменах, на танцах… И даже мои выступления, которые, к слову, он же мне и устраивает, становятся проще. Точнее, не то чтобы проще. Как правильно говорит папа: я могу жить без Люка, но с ним всё становится лучше. Ярче, что ли.

В этот раз я в нём не тону. В любой момент могу выйти на сушу. Но только рядом с ним… Постоянный шторм. Меня штормит, кажется, уже вечность.

Подхожу к двери ванной. Тишина. Стучу пару раз. Ответа нет. Его что, нигде нет?

Нажимаю на ручку. Дверь поддаётся. Открываю, чтобы проверить, и застываю.

Мать твою…

Люк стоит в душевой кабине, повернутый ко мне боком. Вода стекает по его телу, словно по мраморной статуе, которую забывают накрыть тканью. Его рука почти зажила, гипс он уже не носит, но вот… Я, кажется, забываю, как дышать.

Господи, я никогда не видела его таким.

Руки — сильные, жилистые. На бицепсах играют мышцы, когда он двигается.

Вода скользит по широким плечам, очерчивая каждую мышцу. Грудь — рельефная, с чётко прорисованными грудными мышцами, которые напрягаются при каждом движении. Вода бежит вниз, по впадине живота, где кубики пресса выступают так ярко, что хочется провести по ним пальцем. Нет, не пальцем. Ладонью. Языком. О боже... Его спина — отдельная пытка. Широкая, мощная, с мышцами, которые ходят под кожей при каждом движении. Вода стекает по позвоночнику, словно по желобу, исчезая ниже, там, куда я не должна смотреть.

Но смотрю. Хотя и резко отвожу взгляд.

Люк стоит в наушниках, запрокинув голову, принимая на себя горячие струи воды. Его очерченное, рельефное тело вызывает такую волну жара, которую я не могу даже выцепить из себя, не то что контролировать. Сердце колотится так сильно, что я боюсь умереть молодой в эту самую секунду. Стук отдаётся в ушах, в горле, в кончиках пальцев. Ладони потеют. Колени дрожат. Типичная я.

Я должна уйти. Прямо сейчас. Развернуться и выйти. Но ноги словно врастают в пол. Стыдно. Господи, как же стыдно. Я подглядываю. Это неправильно. Это… но я не могу отвести взгляд.

Часть меня кричит: «Уйди!». Другая часть — та, что глубже, темнее, честнее — шепчет: «Смотри. Ещё. Больше. Бери. Твоё.» Страх, что он меня заметит, отступает вместе с остальными эмоциями, оставляя властвовать только одно желание — смотреть.

Люк вытягивает здоровую руку и опирается ею о стену, попутно опуская голову. Это позволяет мне вновь увидеть его спину, которая кажется сейчас меньше всего меня интересует, потому что…

Господи боже, мне надо уйти. Надо уйти, надо... но...

Смотрю ниже. Туда, где его рука движется вдоль тела и опускается вниз, плотно сжимая член. Несколько раз вниз-вверх, расплавляя мою магму внутри. Я как заколдованная. Дыхание сбивается. Воздух становится густым, тяжёлым. Каждый вдох — как усилие. Каждый выдох — как стон.

Ну или всё проще, я просто больная. Стыдно должно быть тебе, Эстер, когда он повернёт голову и видит тебя за подглядыванием он точно думает, что ты извращенка. Что ты… но мысль не заканчивается, потому что из его рта вырывается стон, и я моментально приоткрываю губы.

Чёрт возьми, это что сейчас было?

Он просто выдыхает звук, а у меня всё тело накаляется. Жар разливается от живота вниз, между бёдер. Как нейронные связи путаются в мозгу, так и тело готово упасть от перенапряжения. Волоски сразу же встают дыбом. Соски твердеют под тканью футболки, и я ненавижу себя за эту реакцию. И обожаю.

Он начинает работать интенсивнее.

О нет, нет, нет, нет… Я же смотрю? О боже... Не отвожу глаз. Не могу. Это сильнее меня.

В груди что-то сжимается — от дикого желания.

Снова стон. Теперь уже с глубоким мужским рыком.

Как удержаться и не опустить руку себе на грудь? Я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль помогает. Чуть-чуть.

Голова Люка дёргается. Он поднимает её и… поворачивается в мою сторону, ни капли не смущаясь.

Наши глаза встречаются.

Он словно забирается мне под кожу, снова становясь Эшем. Нахальным, дерзким, требующим. Я не сопротивляюсь. Не могу. Смотрю не на его глаза, а вниз, где рука так же продолжает работать, но уже с остервенением… Быстро, дико…

Я…

В горле пересыхает. Сердце сейчас разрывает грудную клетку. Я хочу отвернуться. Хочу остаться. Хочу закричать. Хочу молчать. Поднимаю глаза наверх и прохожусь языком по губам. Само получается. Не контролирую. Не хочу контролировать.

Но, похоже, именно это становится финалом для Люка.

Он кончает, прикладывая лоб к холодной стене плитки, и выдыхает:

— Эстер…

Моё имя.

Я не жду продолжения. Выбегаю из ванной, захлопываю дверь спиной и сползаю по ней на пол. Сердце всё ещё колотится. Щёки горят. Между ног пульсирует.

Словно то, что я убежала сможет меня стасти.

Но я знаю — ничего не спасает. Потому что я хочу большего.

Девочик и...возможно мальчики. Вопрос: Мы к 18+ как относимся? Нормально? Герои нежные у нас создания, жесткача не будет. Но опять же...Если никто не проголосует, то, возможно просто опущу этот момент.

— Эстер.

Люк подходит ближе, останавливаясь всего в каких-то миллиметрах от меня, но я опять делаю вид, что не вижу его. Господи, кажется, что я теперь никогда не смогу смотреть ему в глаза. Хотя, казалось бы, почему? Я была готова переспать с Коулом, хотя, к счастью, поняв свои чувства, остановилась в нужный момент. Может… может в этом проблема?

Тут я прекрасно понимаю свои чувства и знаю, что не остановлюсь. Просто не могу ответить на один простой вопрос: а готова ли я к этому?

Тем временем мужчина подходит ко мне ещё ближе, что казалось для меня невозможным, и забирает из моих пальцев стакан. А затем, опуская свои горячие ладони мне на талию, подбрасывает меня и опускает на столешницу. Я взвизгиваю от удивления, но это заставляет меня поднять взгляд и посмотреть прямо в его зелёные глаза. Мой любимый цвет…

— Давно подсматривала? — он проводит носом по моей шее, целуя за ухом. И рой многочисленных мурашек, не видящих препятствий, несётся по мне, как спринтеры.

— Я не… Нет.

Он усмехается, хотя я не вижу ничего смешного. Его руки перемещаются мне на бёдра и нагло их разводят.

— Люк…

— Тсссс, ты видела, чем закончилось моё мытьё и твой побег. Но я удовлетворил свои потребности, а ты?

— Я… я… мне не надо, мне, я…, — слова застревают в горле, когда он, не давая ни секундной передышки, целует меня в губы. Глубоко, собственнически, так ярко и до невозможности остро, что если бы я стояла, мои коленки бы точно подогнулись. Стону ему в рот, сама не понимая, что происходит.

Моё тело отзывается на его ласки со стопроцентным удовольствием. Никаких барьеров, никаких запретов, никакой жажды власти. Я жажду, чтобы мной владели… Ох, боже.

Я стону ещё сильнее, когда его наглые руки пробираются мне под юбку, сдвигая ткань трусиков. Я так смущена, что хватаю эту самую руку в попытке остановить.

— Тшшш, доверься мне, пожалуйста. Я не сделаю ничего такого, чего бы тебе самой сейчас не хотелось.

Не отпускаю, но хватку ослабляю. Если не доверять ему, то кому? Уж точно не себе в данный момент. Я так…

О боже.

Он касается меня там, нежно проводя по чувствительной коже. Проверяя, в какой я степени готовности, а по честному — я просто сосуд из одной только воды, которая, кажется, выходит сейчас именно в том месте. Боже, ну и бред я несу в своей голове, я… ах.

Стону сильнее, когда он начинает сильнее надавливать на мою чувствительную точку, а затем проникает одним пальцем внутрь. Моя система внутреннего сгорания, кажется, горит. Пылает. Адским пламенем. Я…

— Люк, — стону в его губы, не прекращая целовать, не прекращая поддаваться вперёд и извиваться от наслаждения.

Он ведь уже делал это… Но я тогда думала о другом человеке, а сейчас… Сейчас мне… Мне приятнее в тысячу раз.

Он стонет мне в ответ, прикладывая свой лоб к моему, и отрывается от губ. Его глаза захватывают мои в плен. И я вижу там такое огромнейшее желание, что непроизвольно подаюсь вперёд, насаживаясь на его пальцы. Стону громче, не останавливаясь.

— Блядь…

Да, блядь, но я не могу остановиться. Мне не больно, страшно — да, но я думала, будет другой вид боли. Хотя это скорее всего из-за того, что всё же во мне его пальцы, а не он сам, а ещё потому что мокро и я…

— Перестань думать, огонёк. Отключись, — Люк хрипит мне в губы, но снова не целует. Как он узнаёт?

Давление внизу живота увеличивается с небывалой скоростью, так же как и движения его пальцев.

Я…

Я…

Я…

Боже…

Хватаю Люка за плечи и бурно, громко кончаю.

Я так рада, что вы читаете книгу и часто отмечаетесь и, некоторые, когда я прошу пишут комменты. Я благодарю Вас всей душой за это. И запоминаю Вас, а это хорошо, потому что может означать одно: "Если вы дальше пойдёте со мной в другие книги — некоторые могут стать для вас бесплатными".

Люк

Выключаю двигатель мотоцикла, слезаю после Эстер, но я всё ещё чувствую тепло её ладоней на своей талии, даже когда она убирает руки. Сразу же хочется вернуть их обратно. Вообще никогда не позволять ей от меня отклеиваться. Прижать к себе и держать, пока мир не перестанет крутиться. Но я не могу, блядь. Это почему-то запрещено. Не знаю кем и чем, но запрещено! Поэтому, сняв шлем и улыбнувшись, нахожу её руку в воздухе. Переплетаю наши пальцы.

— Пошли.

Мы позвонили моим предкам и её родителям, чтобы они собрались в доме. Нам нужно что-то сказать. Я знаю, что все понимают причину, и мало кто сейчас удивится, но это нужно решить. Официально. И лучше это сделать как можно быстрее, потому что переезд Эстер ко мне — уже закрытая тема. Я просто больше не могу без неё спать. В пустой кровати холодно, а на душе хреново. И если вдруг она сама откажется, буду сидеть у неё в спальне. Точнее лежать. Каждый. Божий. День. Пока не согласится.

— Ты думаешь, это так необходимо? — спрашивает она, когда мы подходим к двери.

Моя девочка прикусывает губу. Ей реально непонятно, почему я считаю, что нужно устраивать этот спектакль. Точнее, не то чтобы она не понимает… Она скорее просто независима, наконец-то, от мнения людей. Но не наши родители. Они же грёбаные основатели города. Для них репутация — это важное слово.

Открываю входную дверь, пропускаю Эстер вперёд, придерживая ладонью её поясницу. Затем снимаю с неё куртку. Мои пальцы случайно касаются шеи, она вздрагивает, но не отстраняется. Притягиваю её к себе за талию. Целую быстро в губы, задерживаясь так на секунду дольше, чем планировал, вдыхая её запах.

— Всё будет хорошо, — шепчу ей в волосы. — Я рядом.

Чёрт возьми, после нашего первого раза у меня теперь в голове только она. Её вздохи, нежные глаза, которыми она не переставая смотрела на меня, мягкие руки и адски пошлые стоны, что эхом звучат в ушах. Я хочу ещё. Поэтому мы тут. Официально сделаю её своей. Перед всеми.

— Эстер, милая, — Лилиан подходит к дочери первой. Обнимает, отстраняет, осматривает. Материнский рентген.

Я изучал этот вопрос: по Эстер никак не заметить, что буквально два часа назад она лишилась девственности. Ну только по её щекам, ведь они вспыхивают румянцем в момент, когда взгляд Лил проходится по её фигуре. Цепкий такой, изучающий, внимательный. А мне от этого становится смешно.

— Привет, мамуль, — Эстер улыбается, но я вижу, как она ищет меня взглядом. Нахожу её руку снова, сжимаю.

— Что случилось? — Моя мама тоже подлетает ко мне. Я, как обычно, целую её в щёку, улыбаясь от уха до уха. Хочется, чтобы они видели: я счастлив.

— Садись, моя царица, сейчас расскажу, — мама хлопает меня по плечу посмеиваясь, но идёт к папе. Он явно допёр, в чём смысл, и уже зырит на меня, не прекращая… господи, точнее, прекращая моргать. Он даже не моргает. Сверлит взглядом.

— Если Эстер беременна от тебя, то это не будет новостью, — Дин закатывает глаза, смотря на меня с приподнятой бровью. Он меня бесит больше, чем Дина. Та хоть какую-то эмпатию вызывает. Этот же — как безэмоциональная глыба дерьма.

— Что? — Эстер напрягается рядом со мной. Я слегка надавливаю на её пальцы: «Тише».

— В каком смысле? — спрашивает кто-то из родителей.

— Правда? — опять кто-то... — Нет.

Последнее «нет» звучит из моих собственных уст, когда я прожигаю Дина взглядом. Он поднимает руки в шуточном жесте капитуляции и плюхается на диван, больше не обращая ни на кого внимания. И кой чёрт он вернулся вообще? Уехал же в Россию, пусть там бы и зависал.

— Мы с Эстер официально вместе, — мой голос звучит твёрдо. — И прежде, чем кто-то из вас скажет хоть слово, хочу пояснить: никому нас не разлучить. Мнение никого, кроме меня и её, для нас не имеет значения. Мы это говорим лишь для того, чтобы решить вопрос с репортёрами, жёлтой прессой и всем остальным. Мы для общественности брат и сестра. И я не хочу, чтобы Эстер эмоционально страдала от того, что какая-нибудь шваль скажет ей об этом или как-нибудь испортит её день.

Замолкаю и беру свою девочку за руку. Поднимаю её ладонь, целую костяшки. Она окончательно краснеет, но смотрит на всех прямо. Она молодец. Действительно молодец. И я жутко и безумно ей горжусь. Хочется укрыть её от всех этих взглядов, но сейчас она должна видеть, что я не отступлю.

Отвожу взгляд, впиваясь в глаза отца. Он молчит.

— Мне кажется, единственная возможность — либо забить жирный хуй, либо рассказать прессе, что он приёмный, — Дин снова вступает в разговор, пока все молчат. Его голос скучный, но слова бьют точно. — Даже можно его настоящую вынашивательницу показать.

И как бы мне не было тошно, этот сукин сын прав. Мда, пардон, Виана точно не похожа на… Так что… беру свои слова назад. И...вынашивательницу? Ммм, как круто он сказал "биологичская мать".

— Дин! — Эдриан делает свой голос стальным, с ноткой осуждения. Но его сын смотрит ему прямо в глаза, создавая таких страшных монстров на лице, что воздух пропитывается чем-то едким.

— Я не прав? Вы забили на факт, что Виана — сестра Хейга и Ари, а ты их брат. Чтобы не вызывать резонанс в прессе вы молчали об этом. Пусть и они забьют, просто скажут, что не брат и сестра, без объяснений.

Я моргаю пару раз, пытаясь осмыслить первую фразу. Я этого не знал… Бросаю взгляд на Эстер. Её милое личико тоже искажается недоумением. Она так же, как и я, не понимает… Мы смотрим друг на друга, и в этом взгляде немой вопрос.

— Дин! — Виана встаёт в полный рост и хватает своего двадцатитрёхлетнего сына за ухо. — Маленький поросёнок, что я тебе говорила!

— Мам! — Дин хватает свою маму за талию, легко раскручивает её вокруг оси, ставя на пол. — Я молчу, но это же правда.

Когда он отпускает её, она хватается за его плечи, фыркая, но в глазах улыбка.

— Так значит, у нас достаточно много секретов в семье, — Эстер подаёт голос первая. — Пойдём погуляем, пока они подумают?

Я киваю. Мне не нужно ничего больше слышать.

Бросаю быстрый взгляд на её отца. Он сидит спокойно. Вспоминаю наш последний разговор. Он знал, что я приду сюда с ней сегодня, поэтому молчит. Просто кивает мне, едва заметно. Разрешение.

Беру Эстер за талию, разворачиваю к выходу.

— Пошли, огонёк.

Эстер

Люк привозит меня к маяку, который на удивление кипит жизнью. И это не в том смысле, что тут есть кто-то кроме нас. Он словно… ожил сам по себе. Внутри горит тёплый свет. Ступеньки, которые раньше были выбиты и выломаны, теперь восстановлены, гладкие и надёжные. Стены покрашены в свежий белый цвет, который серебрится в лунном свете.

Я бросаю на Люка быстрый взгляд, когда он подаёт мне руку. Придерживает меня, чтобы я не оступилась на гравии. Его ладонь тёплая и уверенная. Но парень даже бровью не ведёт, чтобы как-то прокомментировать эту заботу. Просто держит, пока мы не подходим к двери.

— Тут был ремонт? — спрашиваю я, чувствуя, как голос предательски дрожит.

— Да, — отвечает он. Голос Эша… низкий, немного напряжённый.

— Люк?

Я начинаю за него переживать. Он какой-то тихий. Словно утонул в себе или… я не понимаю. Мы заходим внутрь, и я застываю.

В центре зала стоит столик. Он украшен живыми цветами и вкусностями. Свечи мерцают, отбрасывая мягкие тени на стены. Приоткрываю рот от удивления. Он всё это подготовил для меня? Здесь? Сейчас?

— Я выкупил это место, — он трёт затылок ладонью, смущённо смотря в пол, а потом резко переводит взгляд на меня. Видно, что переживает от сказанного и сделанного. Боится моей реакции.

— Правда? — голос у меня немного дрожит, но мне не составляет труда встать на носочки и быстро чмокнуть его в губы, когда он кивает.

Люк протягивает мне папку с документами. Я бегло просматриваю страницы. Да, он правда его купил. Более того — сразу записал маяк на меня.

— Это… удивительно, — шепчу я, поднимая на него глаза. В горле ком.

— Да, подарок тебе, — он делает шаг ближе. Его запах окружает меня, успокаивает. — Ты… будешь моей девушкой?

Удивляюсь ещё больше. Кажется, даже не могу сдержать рвущуюся улыбку. Она просачивается незамедлительно, вызывая не только быстро колотящееся сердце в моей груди от его слов, но и его ответную улыбку. Облегчённую. Счастливую.

— Мне кажется, что мы с тобой уже говорили об этом, — я лукаво прищуриваюсь. — Ну, в более… лежачем положении.

Он закусывает губу, но всё равно нервно кивает. Щёки слегка розовеют.

— Да, Люк, я буду твоей девушкой, — говорю серьёзно, вкладывая в каждое слово вес.

— Хорошо, — выдыхает он. И начинает ещё больше переживать. Руки слегка дрожат.

Что происходит? Хочется спросить, но тут вдруг начинает играть музыка. Я почти сразу узнаю песню, которую Люк напевал в душе. Тогда это было словно из-под воды, с каким-то странным и непонятным мотивом. Но теперь я слышу это четко. Вслушиваюсь в слова, обращая внимание на то, как Люк подходит ко мне ближе. Подпевает тихо, только для меня.

Быть с тобой — будто самый лучший сон,* Я не верю, что со мной, да, ты случилась.* Быть с тобой, но прощаться с головой,* Я не верил, что со мной можешь ты случиться…*

Я смотрю в его глаза, которые сверкают весельем и нежностью. Он ведёт меня на балкон, который тоже отремонтирован и красиво украшен гирляндами. Я осматриваюсь вокруг, понимая, что тут почти миллион наших фотографий. С детства. Недавно сделанные. Есть те, которые я вижу впервые — словно из-под тишка, за то время, которое мы провели рядом, пока я не видела. Мы смеёмся, мы серьёзные, мы вместе.

Я… сентиментальная, чего уж тут. Поэтому на моих глазах собираются слёзы. Они затуманивают взгляд, и это не помогает мне, когда я оборачиваюсь и вижу его на одном колене передо мной.

Что? Что? Это? Что?

— А женой моей будешь?

Я не… воздух застревает в лёгких.

— В смысле? Я же… мы только парой стали, ещё… как, я не…

Он поднимается, доставая кольцо из кармана. Простое, изящное, оно сияет в свете гирлянд. Протягивает мне. Я на автомате, не сопротивляясь, подаю ему правильную руку и подставляю палец. Металл холодный, но рука Люка горячая.

А-у-у-у-у-у,* Я кричу тебе на всю: «Помоги мне, я тону!»* А-у-у-у-у-у,* Больше думать не могу ни о чём, кроме тебя…*

— Твой отец рассказал мне, как делал предложение твоей маме*, — говорит он тихо, надевая кольцо. — И я не вижу ни единого повода, чтобы долго держать нас в качестве встречающихся людей. Я хочу, чтобы мы официально были вместе. Уже заколебался, если честно, быть вдали от тебя.

— Ты говорил с папой? — раскрываю рот от шока. И что Люк жив после этого разговора?

— Да, — мой парень снова улыбается. В уголках глаз лучики смеха. — Он одобрил отношения. Но в своей манере сказал, что отрубит мне член, если я тебя обижу.

Я закрываю рот ладошкой, выдавливая из себя самый яркий смех, который есть в моём арсенале. Слезы катятся по щекам, но мне всё равно.

— Господи, папа… Ничего нового. Ты же знаешь, что он правда это сделает? — Люк серьёзнеет, но в глазах блестит юмор. — Даже несмотря на то, что ты ребёнок Ари и Хейга, да?

Люк кивает.

И мы оба взрываемся хохотом. Звук разносится в пространстве, легкий и свободный. А потом резко замолкаем. Он смотрит мне в глаза прямо. Без улыбки. Без того веселия, которое было с нами секунду назад.

— Так ты согласна?

— Согласна, Люк, — шепчу я. — Вряд ли я найду лучше.

Я лукаво закатываю глаза и смотрю в даль, но уголки губ предательски ползут вверх.

— Ах ты жучка, мой огонёк, — он подхватывает меня на руки, кружит. Музыка продолжает литься из колонок, обволакивая нас. Я снова смеюсь, запрокидывая голову.

Мой Люк. Моя детская любовь. И моя жизнь.

Счастье — хрупкая вещь, которая может предать за секунду. Но как только это происходит, единственное, что можно сделать, это закрыть глаза и понять: есть ли внутри тебя хоть какая-то капля злости… Если нет, то это прощение.

И я простила всё, что было. Обиды, страх, боль. Я отпустила, принимая это счастье в самые глубины своей души.

И знаю — теперь оно моё. Навсегда.

* Песня "Ты случилась" Мартин

* Сакс Райвен сделал предложение Лилиан Голден через секунду после того, как предложил ей встречаться. Хотя до этого у них было много всего интересного (Книга Самая тёмная ночь)

Два года спустя.

Я выгибаюсь и громко стону, когда Люк хватает меня за бёдра и резко входит. Его лицо скрыто маской, и это необычно заводит. Даёт мне возможность представлять его Эшем, который так и не ушёл из моего мира, а лишь слился с моим мужем воедино в моей голове.

Карие глаза передо мной закатываются от наслаждения, а губы впиваются в мои, чтобы заглушить очередной стон. Я выгибаюсь ещё больше, принимая нужную глубину, обхватывая его ногами за талию. Снова сливаясь с ним воедино.

Люк ускоряется, кусая меня за шею. Больно, приятно, остро.

— Эстер… — он дрожит от наслаждения. Я делаю примерно то же самое, сильно сжимая его внутри себя. Люк хрипит и рычит, снова кусая меня, отмечая территорию. — Малышкааа, прекрати, — он усмехается, прикусывая мои губы в ответ.

Как оказалось, он любит кусаться. А я люблю принимать эти укусы.

— Вы серьёзно трахаетесь за минуту до выхода!? — голос Макса врывается в мой мозг, как ледяной душ.

От неожиданности я сильнее сжимаю Люка во всех местах, а он стонет, сбиваясь с ритма.

— Вышел нахер отсюда! — Люк прикрывает меня собой. Хорошо, что я хоть в платье, а не голая.

Мы знали, что в гримёрку в любой момент кто-то может зайти, но ни меня, ни Люка это не остановило. Мы редко делаем теперь то, что нам не хочется, отдаваясь жизни по полной. Конечно, мой муж не перестал быть рок-музыкантом. И даже крутым музыкантом. Их «Фантомы» рвут чарты, все чуть ли не молятся на них, возвышая на абсолютно новые вершины. А их солист… Их любимый и неповторимый Эш был моим мужем Люком… И это греет не только моё самомнение, но и меня целиком.

Иногда бывает до ужаса тяжело, особенно скрываться. Но мы редко заостряем на этом серьёзное внимание. Не хотелось бы, чтобы все узнали, но если бояться — значит открывать слабости. А мы не хотим быть больше слабыми. Вместе — сила.

— Эстер, блядь! Ты знаешь, сколько он потратит на неустойку! Сука, да почему я не могу так трахаться, как ты, придурок!? Где моя телка!?

— ВЫШЕЛ!!! — Люк, не поворачиваясь, кричит так громко, делая голос таким властным и дерзким, что я снова сжимаю его сильнее. — Огонёёёк, — он начинает трахать меня сильнее, жёстче, невыносимее, ставя точку.

Господииии…

— Эш, — я выдыхаю, встречаясь с его глазами в маске. На секунду пугаюсь, что он может остановиться, но Люк не останавливается. Наоборот, ускоряется. Мои губы приоткрываются, и я издаю звук наслаждения, который тонет в его поцелуе.

Кончаем почти одновременно.

Не дожидаясь ни секунды, он быстро поправляет моё платье, натягивает мне маску на лицо, поправляет свои джинсы, а затем громко шлёпает меня по заднице.

— Это от Эша, поняла?

Я усмехаюсь, но киваю в ответ, когда он бежит к сцене. Парни уже стоят там, дожидаясь своего лидера. Джекс закатывает глаза, здороваясь с нами. Макс пошло двигает бёдрами. За два года я привыкла к нему, поэтому шлёпаю его по руке. Он приобнимает меня в ответ, поправляя край моей маски.

— Спрячь свой подбородок, а то эти дамы в зале нарисуют твой автопортрет, имея в своём арсенале только твою часть тела. А потом будут по нему искать.

Мы все усмехаемся, но я делаю два шага назад, отходя от них, скрываясь за сценой. Парни выходят на сцену. Зал взревает оглушительными воплями. Кажется, что оглохли абсолютно все в округе.

— Нарооод, как вас много, — Люк… Эш… кричит в микрофон.

Люк моментально принимает в себя эту часть, своего Эша. Ему нравится это. Я не хочу забирать из его жизни такие перемены. Я езжу с ним, провожу уроки английского, русского и французского онлайн, преподаю для детей, а также не забываю танцевать. Иногда бывает кое-где выступаю. Моё психическое и нервное состояние находится в идеальной норме. И я даже отказалась от лечения, которое мне назначил врач. СДВГ для меня стало не приговором, а особенностью. Люк привык, что я по миллион раз проверяю всё, придумываю свои миры, идеи, шутки. Он привык ещё в детстве. А наши друзья даже не заостряют на этом внимания. Макс даже на полном серьёзе захотел полететь со мной на Луну, когда я в шутку вспомнила игру из детства.

Я счастлива.

Я присматриваюсь, увидев плакат прямо возле сцены: «Хочу за тебя замуж, Эш». О, детка, мне жаль, но он занят.

Люк редко видит лица в толпе, но зато часто отзывается на плакаты. А этот плакат его, похоже, воодушевил. Никто не знает, что Эш-Люк женат. Это наша тайна.

— О, милая, есть проблема, я не могу жениться на тебе. Вот прямо тут, — он показывает на свою руку в перчатках. — Есть кольцо, а я не многожёнец.

Я выпучиваю глаза, а сердце, кажется, колотится прямо в горле, отдаваясь во всём теле. Он только что….? Зал охает. Кажется, что это делают все одновременно, как по команде. Тишина повисает на секунду, прежде чем начнётся шторм.

— Да, девчонки, да, так бывает. Но вы не сдавайтесь. Со своей женой я познакомился на концерте.

Ну, не всё выложил. Эш же правда познакомился со мной на концерте.

Кто-то орёт, кто-то воет, кто-то выкрикивает что-то типа: «Это возможно!?».

— А теперь начнём концерт! — Люк ударяет по струнам, и музыка поглощает всё.

В темноте кулис я прижимаю ладонь к груди, где всё ещё бешено колотится сердце.