Первое, что я поняла, открыв глаза — моя голова сейчас взорвётся.

Второе — я не дома.

Третье — лучше бы я умерла на втором пункте и не доживала до третьего.

Я лежала на широкой кровати посреди незнакомого номера, уткнувшись щекой в прохладную подушку, и минуту просто не шевелилась, пытаясь уговорить реальность оказаться не реальностью, а наказанием за переедание сырной нарезкой на корпоративе.

Но реальность была упрямая.

Она пахла мужским парфюмом, хрустящими простынями, прохладным кондиционером и чем-то ещё — слишком телесным, слишком жарким, слишком вчерашним.

Я зажмурилась и медленно натянула на себя одеяло выше, как будто оно могло защитить меня не от сквозняка, а от собственных решений.

Сквозь ресницы в глаза лезло утро.

Светлое.

Наглое.

Жестокое.

Сколько времени?

Я повернула голову к тумбочке.

Половина восьмого.

Половина восьмого утра после летнего корпоратива компании «Воронцов Групп», который проходил в загородном клубе на берегу озера и, судя по моему нынешнему состоянию, закончился для меня не корпоративом, а уголовным делом против здравого смысла.

Я резко села.

И тут же простонала сквозь зубы.

Тело отозвалось сразу всё.

Бёдра тянуло.

Кожа на шее горела.

Губы саднило.

Внизу живота сладко и мучительно пульсировало так, что даже самой невинной девушке на свете стало бы ясно: ночью я занималась не саморазвитием.

— О нет, — прохрипела я.

Голос звучал чужим.

Я опустила взгляд.

Я была голая.

Совсем.

Не «платье задралось», не «что-то расстегнулось», а полностью, целиком, во всей своей женской катастрофе.

На ключице темнел след поцелуя.

На бедре — отпечаток чьих-то пальцев.

Внутри меня ещё жило это слишком честное, слишком яркое послевкусие мужчины.

Не абстрактного мужчины.

Моего.

Вчерашнего.

Ночного.

Незнакомого.

У меня к горлу подкатила паника.

Я не девочка из монастыря и в целом прекрасно понимала, как устроена взрослая жизнь, но одно дело — понимать теоретически, а другое — проснуться после корпоратива в чужом люксе, без трусов, без памяти и, по ощущениям, без остатков гордости.

Память, зараза, не спешила на помощь.

Она подкидывала только обрывки.

Музыка.

Подсвеченный бассейн.

Тёплый ветер, пахнущий водой и яблонями.

Смех.

Чей-то бокал у меня в руке.

Я на сцене. Или рядом со сценой.

Почему-то босиком.

Потом его ладонь на моей талии.

Большая. Горячая. Уверенная.

Тяжёлый низкий голос у самого уха:

— Осторожнее.

Я смеюсь.

Господи, я смеюсь ему в лицо.

— А то что?

А потом…

Потом поцелуй.

Такой, после которого у меня будто выбили все кости и оставили одно сплошное нервное окончание.

Я резко открыла глаза и судорожно вдохнула.

Нет.

Нет-нет-нет.

Не надо.

Не надо больше памяти, если она собирается приходить такими дозами.

Я огляделась.

Номер был дорогой. Очень.

Гостиная зона, панорамные окна, рубашка на спинке кресла, мужские часы на журнальном столике, тёмный пиджак на полу у дивана.

Мужчины рядом не было.

Только примятая простыня рядом.

Вмятина на второй подушке.

Стакан воды.

И короткая записка, прижатая к столешнице тяжёлой ручкой.

Я потянулась к ней, как к приговору.

«Выпей воды. Таблетки в ванной. Карту оставь на ресепшене».

И всё.

Ни имени.

Ни номера.

Ни «доброе утро».

Ни «ты была великолепна», раз уж моё тело и без записки знало, что ночь была... не рядовая.

У меня вспыхнули щёки.

От стыда.

От злости.

От чего-то ещё, куда хуже.

Потому что, если честно, мне не было мерзко.

Вот в чём был настоящий ужас.

Мне должно было быть мерзко.

Должно было тошнить не только от похмелья, но и от самой себя.

Я должна была проклинать вчерашнюю ночь и мужчину, с которым её провела.

А вместо этого моё предательское тело помнило его так, будто хотело ещё.

Как он целовал.

Как держал.

Как шептал что-то глухо и хрипло.

Как я сама тянулась к нему, будто знала, что делаю.

— Боже… — простонала я, зажимая глаза. — Полина, какая же ты дура.

Меня звали Полина Белова. Мне двадцать пять. Я работала координатором специальных проектов в компании, где половина людей мечтала о повышении, а вторая половина — пережить понедельник.

Я была ответственной.

Собранной.

Нормальной.

До вчерашнего вечера.

А теперь сидела в чужом номере со следами чужих рук на коже и не могла вспомнить даже лица мужчины, с которым провела ночь.

Я сползла с кровати и зашипела.

Колени подрагивали.

Мышцы ныли так, будто ночью мной пользовались со вкусом и полной самоотдачей.

Платье нашлось у кресла.

Бретелька порвана.

Один босоножка — под столом.

Второй — у входа.

Сумочка — на барной стойке.

Телефон — слава богу — тоже.

Трусиков я не нашла.

Вот тут захотелось сесть прямо на пол и тихо завыть.

Потому что если где-то в этой комнате до сих пор валялось моё бельё, значит, эта ночь не просто была.

Она была с размахом.

Я схватила телефон.

Экран встретил меня шестью пропущенными от Аси, одной от мамы и четырьмя сообщениями в общий рабочий чат, где уже кто-то делился фотографиями с корпоратива.

Меня чуть не вывернуло.

Только не это.

Только не фото.

Вдруг там есть я?

Вдруг есть он?

Вдруг кто-то всё видел?

Я открыла галерею чата дрожащими пальцами.

Танцы.

Тосты.

Сцена.

Бассейн.

Фейерверк.

Отдел продаж в неадеквате.

Финансовый в обнимку с ведущим.

Маркетинг поёт в караоке.

Меня нигде.

Слава тебе, господи.

Но легче не стало.

Потому что в самом низу галереи висел снимок, сделанный уже ночью.

Я у бара.

Смеюсь.

Волосы растрепались.

Губы яркие.

Щёки горят.

И рядом — мужская рука на моей талии.

Только рука.

Самого мужчины в кадр не захватили.

Но от одного вида этих длинных сильных пальцев у меня внутри всё напряглось.

Это был он.

Мужчина из этой ночи.

Судя по фото, до номера мы ещё были среди людей.

Значит, нас могли видеть.

Значит, можно узнать, с кем я ушла.

Эта мысль немного меня спасла.

Не всё потеряно.

Не совсем.

Я не обязана жить с этим как с тайной, выжженной на коже.

Я выясню.

Обязательно.

Кто он.

Почему я не помню его лица.

И почему, чёрт возьми, одно воспоминание о его голосе делает со мной такие вещи, что мне хочется одновременно спрятаться и снова оказаться в его руках.

Я оделась, кое-как умылась, выпила таблетку из ванной, не глядя в зеркало дольше необходимого, и уже у двери обернулась.

Мужские часы всё ещё лежали на столике.

Тяжёлые.

Дорогие.

С тёмным ремешком.

Я подошла ближе, прикусив губу.

Забрать?

Оставить?

Если заберу, это будет кража.

Если оставлю — потеряю хоть какую-то улику.

Пальцы уже почти коснулись ремешка, когда в коридоре послышались шаги.

Я отпрыгнула так, будто обожглась.

Нет.

Хватит.

Мне нужно убираться отсюда, пока судьба не решила добить меня прямой встречей с ним.

Я вылетела из номера, прижимая к груди сумку и туфли, и почти бегом понеслась к лифту.

Утро было уже живым.

Коридоры клуба наполнялись людьми.

Сотрудники, официанты, кто-то из гостей.

Каждый взгляд казался мне подозрительным.

На ресепшене дежурно улыбались.

Я сунула карту-ключ и почти не слышала, что мне говорят.

А потом, выходя на улицу, услышала:

— Полина?

Я вздрогнула.

У фонтана стояли двое из отдела продаж и региональный менеджер Артём Лисовский.

Высокий.

Светловолосый.

Уверенный.

Из тех мужчин, которые знают, что нравятся женщинам.

И в этот момент я почему-то очень ясно заметила у него на руке тяжёлые часы с тёмным ремешком.

Точно такие же?..

Или мне уже мерещится?

Лисовский прищурился, глядя на моё смятое платье, босоножки в руке и очевидно неутренний вид.

Улыбнулся.

Медленно.

— Ты, похоже, отлично провела ночь.

Меня обдало жаром с ног до головы.

— Не твоё дело, — отрезала я и пошла мимо так быстро, как только могла.

Но внутри уже заворочалась новая мысль.

А вдруг он?

Высокий.

С красивыми руками.

С такими же часами.

И он здесь. С утра. После корпоратива.

Я шла по парковке, чувствуя себя героиней дешёвой мелодрамы и собственного позора, и ещё не знала, что в понедельник меня ждёт удар куда больнее, чем это утро.

Потому что одно дело — не помнить, с кем ты провела ночь.

И совсем другое — сесть напротив собственного босса, чтобы услышать от него приговор, после которого вся моя жизнь полетит к чёрту.

В понедельник офис пах кофе, кондиционером и сплетнями.

И это было худшее сочетание из возможных.

Я почувствовала его ещё в лифте.

Потом — в коридоре.

Потом — у своего стола.

Люди смотрели.

Не в упор.

Нет.

Слишком воспитанные для этого.

Но косились.

Замолкали, когда я проходила мимо.

Обменивались быстрыми взглядами.

Кто-то даже улыбался слишком понимающе.

Значит, всё-таки видели.

Хотя бы часть.

Хотя бы то, что я с кем-то ушла.

Мне хотелось взять отпуск на три года и переждать его под одеялом.

Но вместо этого я села за рабочий стол, включила компьютер и сделала вид, что у меня вообще-то важнейшая деловая переписка, а не катастрофа в личной жизни, масштаб которой я до сих пор не могла оценить без дрожи.

Телефон тут же завибрировал.

Ася.

Жива?

Я набрала коротко:

Физически — да. Морально — нет.

Ответ прилетел моментально.

Встречаемся на кухне через 3 минуты. Я требую все подробности.

Я вздохнула.

Если кто и мог пережить мою драму с правильным уровнем сочувствия и издевательства, так это Ася.

Мы дружили второй год.

Она работала в маркетинге.

Была замужем, яркая, шумная, опасно наблюдательная и считала, что женщины обязаны либо красиво жить, либо хотя бы красиво страдать.

Сейчас у меня, судя по всему, получалось второе.

На кухне она уже ждала меня с двумя кружками кофе и выражением лица человека, которому сейчас расскажут лучшую историю месяца.

— Ну? — зашептала она, едва я закрыла дверь. — С кем? Где? Как? Почему ты не брала трубку? Почему у тебя вид грешницы после отпуска? И почему, мать твою, ты светишься так, будто тебя не просто утащили в номер, а качественно влюбили в жизнь?

— Не ори, — простонала я, опускаясь на стул. — И не формулируй так метко, мне больно.

Ася замерла.

— Только не говори, что ты ничего не помнишь.

Я закрыла лицо ладонями.

— Я ничего не помню.

— Полина!

— Не полностью. Отрывками. Музыка, бар, бассейн, поцелуй, номер... всё. Дальше туман и позор.

Ася уставилась на меня так, будто я призналась в преступлении против женской солидарности.

— То есть ты реально провела ночь с мужчиной и не знаешь, с кем именно?

— Да.

— Это одновременно ужасно и... очень горячо.

— Спасибо, утешила.

— Нет, серьёзно. Так, подожди. Ты в порядке? Всё было по обоюдному?

Я кивнула.

Это я чувствовала.

Вот странно: лицо не помнила, а ощущение — да.

Не было страха.

Не было насилия.

Не было мерзости.

Было слишком много желания.

Слишком много ответного огня.

Слишком много меня самой в этом.

— Всё было... — я осеклась, чувствуя, как вспыхивают щёки. — Добровольно.

— Слава богу, — выдохнула Ася. — Тогда без паники. Мы его найдём.

— Мы?

— Конечно мы. Ты без меня тут такого нароешь, что потом выйдешь замуж за охранника, потому что у него тоже был ремень и низкий голос.

Я фыркнула.

— У меня уже есть первый кандидат.

— Да ладно! Кто?

— Артём Лисовский.

Брови Аси взлетели.

— Региональный красавчик? Ого. Почему?

— Высокий. Уверенный. Был там с утра. И часы у него... похожие.

— На что похожие?

Я замялась.

— Кажется, у мужчины в номере были дорогие часы с тёмным ремешком.

— Кажется?

— Я плохо помню. Но да. И ещё... рука на фото у бара. Похожа на его.

Ася прищурилась.

— Это уже что-то. А ещё?

Я прикусила губу.

— Голос низкий. И парфюм какой-то... тёмный. Древесный.

— Полина, половина мужиков с деньгами пахнет одинаково: власть, дуб и кредитная нагрузка.

— Очень ценное замечание.

— Я же не спорю. Ладно. Лисовский так Лисовский. Будем проверять.

Я медленно кивнула.

Потому что мне отчаянно нужна была версия.

Любая.

Хоть какая-то опора.

Хоть мысль, что мужчина той ночи — реальный человек, которого можно вспомнить, а не бесформенный соблазн, оставивший меня с ломотой в теле и короткой запиской.

А потом дверь кухни открылась, и всё внутри меня мгновенно собралось в тугой узел.

Вошёл Андрей Воронцов.

Мой босс.

Мужчина, которого я терпеть не могла в лучшие дни и боялась убить в худшие.

Высокий.

В идеально сидящем тёмном костюме.

С лицом человека, который родился сразу взрослым, раздражённым и с готовым планом оптимизации мира.

За его спиной воздух всегда будто становился холоднее.

А может, это у меня уже выработался рефлекс.

Он окинул нас взглядом.

Коротко.

Точно.

На секунду задержался на мне.

И почему-то именно в этот момент я снова очень остро вспомнила мужскую ладонь у себя на талии.

Не его.

Вообще не его.

Просто мужчину.

Но сердце почему-то сбилось именно рядом с Воронцовым.

— Доброе утро, — сказал он спокойно.

— Доброе, Андрей Сергеевич, — почти хором ответили мы.

Его взгляд скользнул по моей кружке, потом по Асе, потом снова остановился на мне.

— Белова, ко мне. Через десять минут.

У меня внутри всё оборвалось.

Вот и всё.

Началось.

Я кивнула.

Он вышел.

Дверь закрылась.

Ася выдохнула так, будто всё это время не дышала.

— У меня плохое предчувствие.

— У меня тоже.

— Думаешь, из-за корпоратива?

— Думаю, из-за всего сразу.

Я вернулась к своему столу как на расстрел.

Последний час я пыталась не думать о двух вещах:

о неизвестном мужчине

и о том, как именно Воронцов меня добьёт.

Потому что на корпоративе я тоже успела отличиться.

Не только исчезнуть ночью.

Я ещё и напилась до той стадии, когда человеку кажется, что честность — его главная суперсила.

На сцену меня вытащил ведущий.

Что-то про шуточную номинацию.

Что-то про самого страшного человека компании.

Что-то про «скажите первое, что приходит в голову».

И я сказала.

Публично.

В микрофон.

На весь зал.

Что Андрей Воронцов — это человек, рядом с которым умирают даже комнатные растения.

Что в его кабинете, вероятно, плачут стены.

Что если бы он был погодой, это был бы ледяной дождь с отчётом по KPI.

Тогда все ржали.

Сейчас мне хотелось ржать только над собственной могилой.

Через десять минут я постучала в кабинет генерального.

— Войдите.

Его кабинет был ровно таким же, как он сам:

дорогим,

безупречным,

холодным

и не допускающим хаоса.

Воронцов сидел за столом и просматривал документы. Когда я вошла, он не сразу поднял голову. Это была его любимая манера — заставить человека постоять под грузом чужого времени.

Ненавижу.

— Садитесь, Полина Олеговна.

Я села.

Пальцы пришлось сцепить в замок, чтобы не выдать дрожь.

— Полагаю, вы понимаете, почему здесь.

Я сглотнула.

— Из-за субботы?

Он поднял глаза.

Синие.

Холодные.

Слишком спокойные.

— А у нас есть другие причины?

Вот именно эта его манера убивала меня сильнее всего.

Ни крика.

Ни хамства.

Ни театра.

Просто взгляд, от которого ты сам начинаешь чувствовать себя мелкой, шумной и плохо организованной проблемой.

— Я хочу извиниться, — сказала я ровно.

— За что именно?

Господи.

— За поведение на корпоративе.

— Размыто.

— За публичные высказывания в ваш адрес.

— Какие именно?

Я стиснула зубы.

— Андрей Сергеевич...

— Нет, мне правда интересно. Освежите память. Про ледяной дождь я ещё помню. Про умирающие растения тоже. Было что-то ещё о том, что под моим столом, вероятно, хранятся души бывших сотрудников.

Щёки вспыхнули так, что мне стало физически больно.

— Мне очень жаль.

Он молчал несколько секунд.

Потом отложил ручку.

— Допустим.

Я моргнула.

Допустим?

Вот так просто?

Я уже почти выдохнула с облегчением, когда он продолжил:

— Увольнять я вас не собираюсь.

Сердце ударилось о рёбра и отскочило обратно.

Слава богу.

Но, как оказалось, радовалась я рано.

— Однако с сегодняшнего дня вы переходите в прямое подчинение мне.

У меня даже губы приоткрылись.

— Что?

— С сегодняшнего дня вы — моя личная помощница.

Я смотрела на него, не понимая ни слова.

— Простите?

— Мне нужен человек, который умеет быстро соображать, держать в голове несколько задач и не теряет лицо в стрессовых ситуациях.

— Я работаю в проектном отделе.

— Работали.

— У меня нет навыков личной помощницы.

— Научитесь.

— Почему именно я?

На этот раз пауза была чуть длиннее.

Совсем чуть-чуть.

Но я её почувствовала.

— Потому что у вас хорошая реакция, — ответил он наконец. — И потому что я предпочитаю держать потенциально опасных людей ближе к себе.

Ах вот оно что.

— То есть это наказание.

— Назовите как хотите.

— Я не согласна.

— Это не просьба.

Меня будто подбросило на стуле.

— Вы не можете вот так просто...

— Уже могу.

— Это произвол.

— Это управление.

— Я не хочу с вами работать.

И вот тут его взгляд впервые стал по-настоящему жёстким.

— Поверьте, Белова, восторга по этому поводу я тоже не испытываю.

— Тогда зачем это вам?

Он поднялся.

Обошёл стол.

Остановился у окна.

А потом обернулся и посмотрел так прямо, что у меня внутри всё неприятно сжалось.

— Потому что вы умнее, чем пытаетесь казаться. Потому что не лебезите. Потому что спорите в лицо, а не шепчетесь по углам. И потому что мне нужен человек, на которого можно скинуть ад.

Я нервно усмехнулась.

— Какая честь.

— Не обольщайтесь. Честь тут ни при чём.

— А что при чём?

— Работа.

Мы замолчали.

Он стоял у окна.

Я сидела напротив.

И в этой тишине почему-то было что-то слишком личное, хотя, казалось бы, разговор шёл только о моей новой должности и его произволе.

Я выпрямилась.

— А если я откажусь?

Он медленно подошёл ближе.

Без спешки.

Спокойно.

Подавляюще.

Остановился у стола, опёрся ладонью о край.

— Не откажетесь.

— Это почему ещё?

— Потому что, несмотря на весь ваш темперамент, вы любите свою работу. А ещё слишком любопытны, чтобы сбежать от того, что вас злит.

Я открыла рот, чтобы возмутиться.

И закрыла.

Потому что он попал.

Точно.

Неприятно.

По-живому.

Я действительно не умела сбегать.

Особенно от вызовов.

Особенно от людей, которые бесили до дрожи.

— Когда мне приступать? — процедила я.

— Завтра. В девять ноль-ноль. Инна передаст вам регламент.

Я встала.

— Прекрасно.

— Не сомневаюсь, что вы справитесь.

— А я сомневаюсь, что переживу это.

Уголок его рта дрогнул.

Не улыбка.

Не совсем.

Скорее тень чего-то опасного.

— Придётся.

Я уже дошла до двери, когда он произнёс:

— И, Полина Олеговна...

Я обернулась.

— Да?

Он смотрел внимательно.

Слишком внимательно.

— В следующий раз, если собираетесь исчезать с корпоратива до утра, хотя бы предупреждайте коллег, что живы. В воскресенье половина офиса обсуждала, похитили вас или вы просто решили начать новую жизнь.

Меня обожгло стыдом.

Значит, обсуждали.

Значит, видели.

Значит...

— Это не повторится, — выдавила я.

— Надеюсь.

Я вышла из кабинета, закрыла за собой дверь и только тогда позволила себе медленно выдохнуть.

Меня не уволили.

Меня сделали личной помощницей босса.

И хуже этого было только одно:

теперь мне предстояло искать мужчину той ночи буквально внутри компании, сидя у двери человека, который и без того сводил меня с ума своей холодной, тяжёлой, невозможной властью.

А если он заметит, что я кого-то ищу, начнётся ад.

Хотя, возможно, он уже начался.

Мой первый день в приёмной Воронцова начался с опоздания курьера, сломанной кофемашины и желания симулировать собственную смерть.

Инна, прежняя помощница, передавала мне дела с сочувствием хирурга, отдающего новичку живое сердце с инструкцией: не урони.

— Самое главное, — сказала она, кладя передо мной толстую папку, — не задавай ему бессмысленных вопросов.

— Например?

— «Почему?», «Зачем?» и, не дай бог, «Можно попозже?».

— Он что, демон?

— Нет. Хуже. Он человек, который привык, что всё работает.

Я мрачно кивнула.

— А если не работает?

Инна усмехнулась.

— Тогда начинается день, как сегодня.

В этот момент дверь кабинета открылась.

Воронцов вышел уже в пиджаке, с телефоном у уха и выражением лица, от которого у меня сразу захотелось спрятать всё ценное, включая нервную систему.

— Инна, отчёты по тендеру где?

— На вашей почте.

— Белова, почему график встречи с подрядчиками ещё не у меня?

Я моргнула.

— Потому что я тут с восьми пятидесяти семи и ещё не научилась делиться на троих.

Он посмотрел на меня поверх телефона.

— Учитесь быстрее.

И ушёл обратно в кабинет.

Я медленно вдохнула.

Медленно выдохнула.

— Я его убью, — сообщила я Инне.

— Не советую, — доброжелательно сказала она. — У него плотный график.

К обеду я уже знала, как устроен его день, чем пахнет его кабинет и сколько раз в час можно мысленно проклясть начальника, чтобы не получить язву.

Он работал так, будто время было его личным рабом.

Встречи.

Созвоны.

Правки.

Поручения.

Документы.

Люди.

Цифры.

И всё это летело через меня.

— Белова, где письмо от юристов?

— Белова, почему у меня в календаре подряд два звонка без окна?

— Белова, кофе.

— Белова, найдите мне последнюю редакцию договора.

— Белова, скажите финансистам, что я не стану смотреть их смету, пока они не научатся считать.

На четвёртом «Белова» я начала подозревать, что моё имя он произносит чаще, чем некоторые люди слово «дышать».

И всё было бы просто ужасно, если бы не одна деталь.

Мне нужно было искать мужчину той ночи.

А значит — смотреть по сторонам.

Слушать.

Сопоставлять.

И первый удобный случай подвернулся ближе к вечеру.

Лисовский появился в приёмной без стука, как будто пространство вокруг него было создано для красивых входов.

Белая рубашка, небрежная уверенность, загар, часы с тёмным ремешком. Вспомнив утро после корпоратива, я внутренне напряглась.

— Полина, привет, — улыбнулся он. — Не занята?

— Зависит от того, насколько серьёзно ты собираешься мешать моей работе.

— Уже кусается. Значит, живая.

Он опёрся бедром о край моего стола, и я сразу уловила запах.

Не тот.

Похожий.

Дорогой.

Мужской.

Но не тот.

Однако исключать его я не спешила.

Память после той ночи была дырявой, как мои моральные принципы в субботу.

— Ты что-то хотел? — спросила я ровно.

— Хотел пригласить тебя на кофе. В качестве жеста поддержки выжившей после корпоратива.

Я почувствовала, как что-то ледяное проходит по коже.

Поддержки?

Он знает?

Он видел?

— А с чего ты решил, что мне нужна поддержка?

Лисовский усмехнулся чуть шире.

— Полин, да у тебя в воскресенье был вид женщины, которая либо выиграла в казино, либо проиграла невинность.

Я поперхнулась воздухом.

И в этот момент дверь кабинета открылась.

Воронцов вышел так тихо, что я не сразу это поняла. Просто вдруг стало холоднее.

— Лисовский, — произнёс он ровно. — Вы по делу?

Тот обернулся без тени смущения.

— Почти. Хотел увести у вас сотрудницу на кофе.

Взгляд Воронцова переместился на меня.

Секунда.

Ещё одна.

И я вдруг очень ясно увидела, как в глубине его ледяного спокойствия шевельнулось раздражение.

Не начальственное.

Не формальное.

Мужское.

— Полина Олеговна сейчас занята, — сказал он.

— Я спрошу у неё, — легко парировал Лисовский. — Полина?

И вот тут я поняла: сейчас скажу не то — и влипну сразу в две истории.

— Не могу, — отозвалась я быстро. — Много работы.

Лисовский качнул головой, словно сожалел.

— Жаль. Тогда в другой раз.

Когда он ушёл, я уставилась в монитор, делая вид, что очень занята, хотя на самом деле ощущала на себе взгляд Воронцова почти физически.

— Интересный у вас круг общения, — произнёс он негромко.

— Простите?

— Ничего. Работайте.

Он развернулся и скрылся в кабинете.

Но по тому, как жёстко закрылась дверь, я поняла:

разговор о Лисовском ещё вернётся.

И почему-то мысль об этом заставила меня нервно сжать колени.

Разговор вернулся уже вечером.

Разумеется.

Потому что рядом с Воронцовым ничто неприятное не умирало своей смертью — он предпочитал добивать всё лично.

В половине восьмого, когда офис почти опустел, а я уже мечтала дотащить себя домой и лечь лицом в подушку, из кабинета раздалось:

— Белова, зайдите.

Тон был настолько спокойный, что я сразу насторожилась.

Это как штиль перед цунами.

Я вошла с папкой в руках.

Он стоял у окна, ослабив галстук, и смотрел на город так, будто всерьёз размышлял, кого ещё сегодня надо сожрать.

— Вызывали?

Он обернулся не сразу.

— Сядьте.

Я села.

Ненавижу это слово в его исполнении.

Всегда звучит как начало допроса.

— Что у вас с Лисовским? — спросил он без прелюдий.

Я даже не сразу поняла вопрос.

— В смысле?

— В самом прямом.

— Это допрос?

— Это вопрос.

— А мне кажется, вы их путаете.

Он медленно подошёл к столу и опёрся ладонью о край.

— Белова, не усложняйте.

— Я не усложняю. Я просто не понимаю, с каких пор вас интересует моя личная жизнь.

Он посмотрел на меня так прямо, что захотелось отвернуться.

Но я не отвернулась.

Из упрямства.

— Меня интересует, не начнут ли люди из числа подрядчиков и партнёров компании создавать вам проблемы, пока вы работаете в моём кабинете.

— Какое трогательное беспокойство.

— Не беспокойство. Контроль.

— Конечно. Я так и подумала.

Он чуть сощурился.

— Вас что-то в этом задевает?

Мне бы промолчать.

Правильно промолчать, вежливо. Но вместо этого я услышала собственный голос:

— Меня задевает, что вы говорите со мной так, будто я ваша собственность.

Тишина.

Опасная.

Нехорошая.

Та, после которой либо целуют, либо увольняют.

— Вы не моя собственность, — сказал он тихо. — Но пока вы мой сотрудник, я имею право понимать, кто крутится рядом.

— И Лисовский вас чем-то не устраивает?

— Да.

— Чем именно?

— Всем.

Я моргнула.

Слишком быстро.

Слишком честно.

Слишком по-мужски.

И именно поэтому внутри меня вспыхнуло что-то очень нехорошее.

— Вы ревнуете? — вырвалось у меня прежде, чем мозг успел встать между языком и самоубийством.

Он замер.

Совсем.

А потом в его взгляде появилось такое выражение, что мои внутренности решили эмигрировать.

— Осторожнее, Полина Олеговна, — произнёс он ещё тише. — Вы очень любите ходить по тонкому льду.

Я нервно сглотнула.

— А вы очень любите отвечать вопросом на вопрос.

— Потому что некоторые вопросы опаснее ответов.

Я сжала пальцы на папке.

— Тогда не задавайте их мне.

Он ещё секунду смотрел.

Потом сухо кивнул.

— Свободны.

Я вышла из кабинета с горящими щеками и совершенно ненормальным сердцем.

Он не сказал «да».

Но и не сказал «нет».

И самое ужасное — какая-то часть меня, очень женская, очень глупая, была этим страшно довольна.

На следующее утро у меня появился второй ложный кандидат.

Вернее, не кандидат даже, а подозрение.

Финансовый аналитик из головного офиса, Константин Долгов, приехал с региональными отчётами и вдруг, совершенно случайно, сказал мне:

— После корпоратива ты исчезла так эффектно, будто тебя унесло страстным ветром.

Я уставилась на него.

— Чего?

Он усмехнулся.

— Расслабься. Просто многие заметили.

— Многие — это кто?

— Кто смотрел по сторонам.

— И ты, значит, смотрел?

— Я всё смотрю, это работа.

Он был тоже высокий.

Тоже в дорогом костюме.

Тоже уверенный.

И на руке у него тоже оказались часы.

Но стоило ему встать чуть ближе, я сразу поняла: нет.

Не он.

Не по запаху.

Не по голосу.

Не по ощущению.

И всё же, когда я задала ещё пару невинных вопросов про вечер, он ответил слишком уклончиво, будто что-то знает и не говорит.

Я записала его в список.

Да, у меня уже был список.

В заметках телефона.

Под названием:

Мужчины, с которыми я могла опозориться.

Женская зрелость, уровень бог.

К вечеру в списке было трое:

Лисовский,

Долгов,

и какой-то приглашённый юрист из Питера, которого я почти не помнила, но который вроде бы тоже был высоким, в белой рубашке и всю ночь пил виски.

Проблема была в одном.

Ни один из них не вызывал во мне того животного, нелепого, моментального отклика, который почему-то каждый раз запускал Воронцов, когда оказывался слишком близко.

Это раздражало меня до скрипа зубов.

Потому что Воронцов не мог быть связан с той ночью.

Не должен.

Это было бы уже слишком.

Да и вообще — у таких мужчин наверняка корпоративы заканчиваются не таинственными записками, а вызовом личного водителя и проверкой акций по дороге домой.

Но когда я вечером передавала ему бумаги, а он нечаянно коснулся пальцами моего запястья, меня вдруг словно полоснуло изнутри.

Очень короткой, очень грязной вспышкой.

Та же тяжёлая рука.

Тот же жар.

Тот же ток под кожей.

Я резко отдёрнула руку.

Воронцов тут же поднял глаза.

— Что?

— Ничего.

— Вы слишком часто это говорите.

— Может, это моё любимое слово.

Он смотрел ещё секунду.

Потом медленно произнёс:

— Тогда советую подобрать новое. Это вам не идёт.

И почему-то именно в эту секунду мне захотелось, чтобы он перестал говорить со мной как начальник и начал — как мужчина.

Я возненавидела себя моментально.

К концу недели я уже умела распознавать настроение Воронцова по шагам.

Если шёл быстро — злой.

Если слишком тихо — очень злой.

Если молчал дольше обычного — кто-то вот-вот умрёт.

В пятницу утром он вошёл именно так.

Очень тихо.

Даже дверь не хлопнула.

И я сразу поняла: сегодня лучше не шутить, не спорить, не дышать громко и вообще стать частью мебели.

Не получилось, конечно.

Потому что ближе к одиннадцати в приёмной снова появился Лисовский.

На этот раз с кофе в двух стаканах.

— Спасаю красивую женщину от офисной смерти, — сообщил он, ставя один передо мной.

Я уставилась на стакан так, будто это была граната.

— Ты совсем с ума сошёл?

— Нет. А ты?

— Я на работе.

— И что? Кофе всё ещё законен.

Я нервно глянула на дверь кабинета Воронцова.

Закрыта.

Но это не успокаивало.

Совсем.

— Спасибо, не надо.

— Поздно. Я уже купил.

— Артём...

Он наклонился чуть ближе и улыбнулся тем самым лёгким, солнечным образом, от которого женщины обычно тают.

Обычно.

Но не я.

Потому что меня сейчас интересовало совсем другое.

— Слушай, а после корпоратива... ты долго был в клубе?

Он приподнял бровь.

— Ого. Пошли серьёзные вопросы. А что именно ты хочешь узнать?

— Просто спрашиваю.

— Просто не верю. Но да, был долго. А что?

— И... ты видел, с кем я ушла?

Лисовский на мгновение замолчал.

Очень коротко.

Но я заметила.

— Нет, — сказал он потом. — Не успел.

Не успел.

Это было не «не видел».

Не «не знаю».

Именно «не успел».

Я сразу внутренне напряглась.

— В смысле — не успел?

— В прямом. Ты исчезла быстро.

— Одна?

— А вот это уже звучит как допрос.

— Мне просто интересно.

— Полин, — он сделал ещё полшага ближе, — если ты пытаешься вспомнить, кто был рядом с тобой той ночью, то спроси прямо.

У меня пересохло во рту.

— А ты был?

Он усмехнулся.

— Если бы был я, ты бы не сомневалась.

И вот тут дверь кабинета открылась.

Воздух в приёмной стал ледяным.

Воронцов вышел, окинул взглядом нас обоих, потом задержался на стакане кофе у моего локтя.

— У нас что-то изменилось в режиме посещения приёмной? — спросил он спокойно.

Лисовский выпрямился.

— Просто занёс кофе.

— Ваша забота трогательна. Но в следующий раз предупреждайте секретариат.

— Полина вроде не возражала.

Я почти физически почувствовала, как взгляд Воронцова переместился на меня.

— Полина? — повторил он медленно.

Артём никогда раньше не называл меня по имени так уверенно при нём.

И, кажется, это было ошибкой.

Потому что лицо Воронцова не изменилось.

Вообще.

Но я вдруг поняла — он зол.

По-настоящему.

— У меня рабочее время, — быстро сказала я. — Артём уже уходит.

Лисовский хмыкнул, бросил на меня какой-то странный взгляд и всё-таки отступил.

— Хорошо. Не буду мешать. Позже спишемся, Полина.

Когда он ушёл, я осталась сидеть с этим чёртовым стаканом кофе, будто с вещественным доказательством измены, которой ещё даже не существовало.

— В кабинет, — произнёс Воронцов.

Вот и всё.

Меня сейчас закопают прямо под графиком встреч.

Он закрыл дверь сам.

Тихо.

Ненавижу, когда он закрывает дверь сам.

Сразу кажется, что я не на работе, а в личном аду.

— Что это было? — спросил он, облокачиваясь о край стола.

— Кофе.

— Белова.

— Что? Вы спросили — я ответила.

— Не провоцируйте.

Я вскинула голову.

— Простите, а кто сейчас меня провоцирует? Вы ворвались с таким лицом, будто я в приёмной не кофе взяла, а уже на нём станцевала.

Пауза.

Ой.

Ну вот.

Сказала.

Сейчас точно труп.

Но Воронцов вместо вспышки гнева вдруг очень медленно выдохнул и провёл ладонью по подбородку.

— Вам нравится выводить меня из равновесия?

Я смотрела на него и чувствовала, как под кожей расходится жар.

— Вам нравится думать, что вы вообще из него выходите?

Он усмехнулся.

Коротко.

Почти зло.

— С вами — да.

Что-то внутри меня дрогнуло.

Опасно.

Неправильно.

Слишком живо.

— Я не обязана отчитываться, кто мне приносит кофе.

— Нет. Но пока вы работаете в моей приёмной, я предпочитаю, чтобы вокруг вас не кружили мужчины, которым нечем заняться.

— А если мне нравится, когда кружат?

Это было сказано из вредности.

Только из неё.

Но взгляд Воронцова изменился так резко, что у меня сразу перехватило дыхание.

— Тогда мне придётся пересмотреть объём вашей занятости, — произнёс он тихо.

— Это угроза?

— Это реальность.

Я сглотнула.

— Вы невозможны.

— Знаю.

— И что, по-вашему, с Лисовским не так?

— Всё.

— Конкретнее.

Он оттолкнулся от стола и шагнул ко мне.

Один.

Всего один.

Но этого хватило, чтобы мой пульс ушёл в истерику.

— Он смотрит на вас слишком уверенно.

— А вы, значит, скромник?

— Я хотя бы понимаю последствия.

Я вскинула подбородок.

— А может, я сама хочу этих последствий?

Он замер.

И несколько долгих секунд просто смотрел на меня.

Я почти перестала чувствовать ноги.

Потому что в его взгляде вдруг появилось что-то такое, чего раньше не было.

Не начальник.

Не раздражение.

Не контроль.

Мужчина.

Тяжёлый.

Тёмный.

Собственнический.

— Тогда очень советую выбирать их осторожнее, Полина Олеговна, — произнёс он глухо.

И отошёл.

А я, кажется, только тогда снова начала дышать.

В субботу я не собиралась думать ни о работе, ни о Воронцове, ни о мужчинах, с которыми могла проспать ночь и собственное имя.

Но, как выяснилось, мои планы никого не интересовали.

С утра мне написал Лисовский.

Обед? Без кофе в приёмной и диктатуры твоего босса.

Я минут десять смотрела на сообщение.

С одной стороны, идти было глупо.

С другой — это был шанс.

Поговорить.

Проверить.

Понять, не он ли тот самый мужчина.

Если это он, я должна была почувствовать.

Что-то.

Хотя бы намёк.

Я согласилась.

И уже через два часа сидела с ним на веранде модного ресторана, мучая салат вилкой и собственную совесть — подозрениями.

Лисовский был приятным.

Слишком приятным.

Лёгким.

Удобным.

Ярким.

Разговаривал свободно.

Много шутил.

Смотрел с интересом.

Без труда касался моей руки, подливал воду, ловил официанта раньше, чем я успевала подумать.

И ничего.

Ни одной вспышки.

Ни одного удара памяти.

Ни одного телесного узнавания.

Я смотрела на него и с каждой минутой понимала: не он.

Совсем.

Не та энергия.

Не тот напор.

Не тот жар.

Ночь в номере была как пожар в закрытой комнате — слишком сильная, слишком плотная, слишком мужская.

А Лисовский был летним ветром.

Приятным.

Но не тем.

— Ты сегодня странная, — заметил он, улыбаясь. — Как будто сидишь напротив и одновременно где-то ещё.

— Работаю над навыком раздвоения личности.

— Не помогает. У тебя слишком красивое лицо, чтобы им так много думать.

Я невольно усмехнулась.

— А ты всем женщинам это говоришь?

— Только тем, с кем хочу встретиться ещё раз.

Я подняла на него глаза.

— Артём, давай честно.

— Давай.

— После корпоратива... между нами ничего не было?

Он не удивился.

Совсем.

Вот это мне не понравилось больше всего.

— Наконец-то, — сказал он, откидываясь на спинку кресла. — Я уж думал, ты будешь кружить вокруг этого до десерта.

— Так было или нет?

— Нет.

Я смотрела пристально.

Ловила малейшую фальшь.

— Точно?

— Точно. Хотя, признаюсь, не отказался бы от такой версии событий.

Я выдохнула.

Чуть сильнее, чем следовало.

Не он.

И одновременно — чёрт.

Потому что у меня стало на одну версию меньше.

— Зря расстроилась, — мягко усмехнулся он. — Я не худший вариант.

— Ты вообще не вариант, — пробормотала я.

— Это потому что у тебя есть кто-то другой?

Я замерла.

— Нет.

— Тогда почему ты весь обед смотришь на меня так, будто пытаешься примерить чужое лицо?

У меня побежали мурашки.

Слишком точно.

— Неважно, — сказала я быстро.

Он смотрел ещё секунду, потом кивнул.

— Ладно. Неважно так неважно.

Но когда мы вышли из ресторана, у входа меня ждал новый подарок судьбы.

У чёрной служебной машины стоял Воронцов.

С телефоном у уха.

В тёмной рубашке.

С таким лицом, будто лично пришёл взыскать с меня долг за существование.

Я остановилась.

Прямо посреди тротуара.

— Только не говори, что он следил, — тихо сказал Лисовский рядом.

— Он на это слишком гордый, — так же тихо ответила я.

— Ну да. Тогда просто случайно прибыл в ту же минуту.

Очень смешно.

Очень.

Воронцов отключил звонок и посмотрел сначала на меня, потом на Лисовского, потом снова на меня.

Медленно.

С холодным, опасным вниманием.

— Полина Олеговна, — произнёс он. — Не ожидал.

— Взаимно, Андрей Сергеевич.

— Надеюсь, не помешал.

Лисовский хмыкнул.

— А вы что здесь делаете? Инспектируете нерабочее время сотрудников?

Я чуть не застонала.

Вот кто тебя, дурака, за язык тянет.

Воронцов перевёл на него взгляд.

— Нет. Но, как вижу, корпоративные связи у нас продолжают крепнуть.

— Иногда людям полезно общаться вне совещаний, — легко ответил Артём.

Я буквально слышала, как где-то в космосе богиня драмы уже заказывает шампанское.

Потому что взгляд Воронцова после этой фразы стал таким, что мне вдруг захотелось шагнуть назад.

Или к нему.

Чёрт знает почему.

— Полина, — сказал он уже мне, игнорируя Лисовского. — Через час нужно согласовать материалы по осеннему запуску. Я отправил вам правки.

Я моргнула.

— Сегодня?

— А у нас выходные отменяют дедлайны?

— Но вы могли написать.

— Я и написал. Двадцать минут назад.

Телефон в сумке действительно молчал — я выключила звук в ресторане.

Проклятье.

Лисовский рядом тихо присвистнул.

— Жестоко.

Воронцов даже не посмотрел на него.

— Увидимся в офисе через час, Полина Олеговна.

И сел в машину.

Я стояла как оглушённая, пока чёрный седан не выехал с парковки.

— Ну и кто из вас двоих больший псих, я пока не решил, — задумчиво заметил Артём.

Я медленно выдохнула.

— Я.

Потому что всё, что я чувствовала сейчас, не было нормальным.

Меня бесило, что он появился.

Бесило, что вмешался.

Бесило, что вообще считает возможным дергать меня в субботу.

И ещё сильнее бесило то, что где-то глубоко внутри мне было приятно.

Так приятно, что самой себе хотелось влепить пощёчину.

В офис я приехала злая.

Нет.

Не злая.

Взведённая до такой степени, что если бы кто-то дотронулся до меня не тем тоном, я бы, возможно, укусила.

Воронцов ждал в кабинете.

Без пиджака.

С закатанными рукавами.

Над столом с разложенными документами.

Иногда мне казалось, что он нарочно выглядит так, чтобы у подчинённых путались мысли.

— Вы опоздали на четыре минуты, — сказал он, не поднимая головы.

— Я вообще-то приехала в свой законный выходной.

— Уже нет.

— Удивительно, как тонко вы умеете портить людям жизнь.

Он вскинул глаза.

— Садитесь.

— Ненавижу это слово.

— Прекрасно. Значит, запомните его быстрее.

Я села с таким видом, будто делала ему величайшее одолжение.

Он подвинул ко мне бумаги.

— Здесь правки. Нужно согласовать сегодня.

Я пролистала страницы и поняла, что работы на несколько часов.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно.

— Это можно было сделать в понедельник.

— Можно. Но тогда в понедельник мы потеряем темп.

— Иногда мне кажется, вы спите с ежедневником.

— А иногда мне кажется, вы слишком много интересуетесь моей личной жизнью.

Я подняла на него взгляд.

Он смотрел спокойно.

Почти лениво.

Но под этим спокойствием уже жила знакомая искра.

— Не льстите себе.

— Тогда не задавайте провокационных формулировок.

— А вы не устраивайте сцены у ресторанов.

Он замолчал.

Точнее — опасно притих.

— Сцены? — переспросил он очень ровно.

— Да. Именно. То, что было сегодня, — это нерабочее вторжение.

— Вы были на свидании?

Я едва не поперхнулась воздухом.

— С чего вы взяли?

— С того, как он на вас смотрел.

— А вы, значит, специалист по мужским взглядам?

— По мужским намерениям — да.

— Серьёзно? И что же вы там увидели?

Он откинулся на спинку кресла и посмотрел так, будто сейчас будет препарировать не Лисовского, а меня.

— Достаточный интерес, чтобы мне это не нравилось.

У меня сбилось дыхание.

Нет.

Нет.

Нет.

Так нельзя.

Нельзя говорить подобные вещи женщине, которая и без того живёт на грани нервного срыва и глупости.

— Почему? — спросила я тише, чем собиралась.

Он выдержал паузу.

Слишком длинную.

Слишком тяжёлую.

— Потому что вы мне мешаете думать, — сказал он наконец.

У меня похолодели пальцы.

— Простите?

— Вы прекрасно слышали.

— Нет. Я, кажется, ослышалась.

— Не ослышались.

Я смотрела на него и чувствовала, как почва уходит из-под ног.

Потому что такого я не ждала.

Не сейчас.

Не так.

Не после недели его тяжёлых взглядов, раздражения на Лисовского и слишком личного контроля.

— Если это такая форма давления... — начала я.

Он резко встал.

— Довольно.

Я замолчала мгновенно.

Воронцов обошёл стол и остановился рядом.

Слишком близко.

Слишком большой.

Слишком мужчина.

— Вы всё время думаете, что я играю, — произнёс он негромко. — Что мной движет только контроль, привычка командовать и желание держать всё в кулаке. Да, это тоже есть. Но не только.

У меня во рту пересохло.

— Тогда что ещё?

Он смотрел на меня тяжёлым, прямым взглядом.

— Вы.

У меня вспыхнуло всё тело.

Глупо.

Мгновенно.

Необратимо.

— Это... неуместно, — прошептала я.

— Согласен.

— Я ваша подчинённая.

— Знаю.

— Тогда зачем вы это говорите?

Воронцов чуть наклонился ко мне.

— Потому что с каждым днём всё сложнее делать вид, что вы меня не задеваете.

Господи.

Я должна была встать.

Сказать что-нибудь жёсткое.

Напомнить о границах.

О субординации.

О здравом смысле.

Вместо этого я сидела и чувствовала, как моя кожа вспоминает мужчину из номера сильнее, чем когда-либо.

Не его.

Не его.

Только не его.

Но рядом с ним мне становилось так же жарко.

Это было страшно.

— Я не знаю, что вам ответить, — сказала я честно.

— Ничего не отвечайте.

— Тогда зачем?

— Потому что я не хочу, чтобы вы думали, будто мне всё равно, с кем вы ходите по ресторанам.

И вот тут я поняла: это не просто ревность.

Это уже хуже.

Гораздо хуже.

После субботы всё между нами изменилось.

И одновременно не изменилось никак.

Мы не поцеловались.

Он не перешёл границу до конца.

Я не ответила ничем определённым.

Но воздух стал другим.

Более густым.

Более личным.

Более опасным.

В понедельник он снова был холоден на людях и собран как всегда, но стоило нам остаться вдвоём, как это напряжение включалось между нами само, будто кто-то тянул невидимый провод.

Я работала, как заведённая.

Пыталась отвлечься.

Пыталась думать о мужчине той ночи.

О поисках.

О рациональном.

Не помогало.

Особенно потому, что появился новый ложный след.

Юрист из питерского офиса, Кирилл Волков, приехал на согласование контракта и в разговоре вдруг обронил:

— После корпоратива загородный клуб ещё долго не спал. Особенно люксы.

Я вскинула на него глаза.

— Откуда вы знаете?

— Я жил там на этаже выше. Слышимость отличная.

У меня мгновенно загорелись щеки.

— И... что вы слышали?

Волков усмехнулся.

Слишком понимающе.

— Ничего приличного.

Проклятье.

— И из какого номера?

— Не запомнил, — сказал он и улыбнулся ещё шире, явно наслаждаясь моей реакцией.

Высокий?

Да.

Тёмный?

Да.

Голос низкий?

Да.

И я, дура, даже на секунду подумала: а вдруг он?

Пока не поймала знакомый запах его одеколона.

Нет.

Снова нет.

Уже начинало казаться, что мужчина той ночи — плод моего коллективного унижения, а не живой человек из плоти и наглости.

Но самое неприятное случилось позже.

Волков, видимо, решив продолжить своё обаяние, задержался в приёмной дольше необходимого и заговорил со мной откровенно флиртуя.

— У вас красивые серьги, Полина.

— Спасибо.

— И очень уставшие глаза.

— Это от общения с юристами.

Он рассмеялся.

И именно в этот момент дверь кабинета Воронцова открылась.

Я уже научилась чувствовать такие вещи до поворота головы.

— Волков, документы у вас готовы? — спросил Андрей Сергеевич ровно.

— Почти. Не хотел мешать, просто болтали.

— Полина Олеговна на работе. Болтают обычно в курилке.

Волков чуть прищурился.

— А у вас здесь строго.

— У меня здесь эффективно.

— И ревниво, — слишком тихо пробормотал юрист, думая, видимо, что никто не услышит.

Услышали все.

Я.

Он.

Даже воздух.

Волков быстро ретировался, а я осталась сидеть с гулом в ушах.

Воронцов закрыл дверь кабинета не сразу.

Сначала посмотрел на меня.

— Ко мне, — произнёс он.

Я вошла уже почти без страха.

Страшнее самой себя всё равно ничего не было.

— Вы наслаждаетесь этим? — спросила я, едва дверь закрылась.

— Чем?

— Тем, что пугаете всех мужчин, которые со мной заговаривают.

Он медленно снял часы и положил их на стол.

У меня почему-то дёрнулось сердце.

— Если бы я хотел их пугать, — сказал он тихо, — последствия были бы заметнее.

— А это что тогда?

— Раздражение.

— На что?

Он посмотрел прямо в глаза.

— На вас.

— Очень мило.

— Вы спрашиваете, почему я раздражён, а потом делаете вид, что не понимаете.

Я сложила руки на груди.

— Тогда объясните.

Пауза.

Потом его низкое, тяжёлое:

— Потому что вы смотрите на них так, будто ищете что-то.

Кровь отлила от лица.

Он заметил?

Что именно заметил?

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, Полина, что последние две недели вы слишком внимательно присматриваетесь к каждому мужчине выше ста восьмидесяти.

Я похолодела.

Чёрт.

Он не просто наблюдателен.

Он опасно наблюдателен.

— Это смешно, — выдавила я.

— Неправда.

— Вы выдумываете.

— Нет. Я вижу.

Мы замолчали.

Я пыталась лихорадочно понять, сколько он успел сложить в голове.

Он — читал моё лицо так, будто оно было не лицом, а отчётом с пометками.

— Вы кого-то ищете? — спросил он наконец.

И это был тот самый момент, когда одна правда могла всё разрушить, а одна ложь — отсрочить катастрофу.

Я выбрала ложь.

— Нет.

Он смотрел ещё секунду.

Потом кивнул.

— Хорошо.

Но по его тону было ясно:

не хорошо.

Совсем не хорошо.

Чем сильнее я пыталась держаться от Воронцова на расстоянии, тем абсурднее становилась жизнь.

Он будто нарочно сокращал между нами воздух.

Поздние совещания.

Работа в кабинете вдвоём.

Совместные выезды на встречи.

Его сообщения по вечерам.

Мои ответы ночью.

Постепенно это перестало быть просто работой.

Это стало чем-то, что жило отдельно от рабочего времени.

А ещё я всё чаще ловила себя на том, что жду его взгляда.

Это было уже совсем плохо.

Во вторник вечером мы застряли в офисе вдвоём почти до десяти.

Все ушли.

Даже охрана на этаже перемещалась где-то далеко.

В приёмной горела только настольная лампа.

Я дописывала письмо подрядчикам, когда услышала:

— Поужинайте.

Я подняла голову.

Воронцов стоял у моего стола с контейнером из ресторана.

— Что это?

— Вопрос странный. Еда.

— Я вижу. Зачем?

— Вы не ели с обеда.

— Вы следите за моим желудком?

— За вашей работоспособностью.

— Конечно.

Он поставил контейнер передо мной и не ушёл.

Я смотрела на еду.

Потом на него.

— Почему вы вообще это делаете?

— Что именно?

— Всё это. Контролируете. Следите. Раздражаетесь, если рядом кто-то из мужчин. Подкармливаете, как бездомного котёнка.

— Вы плохо подходите на роль котёнка.

— Зато вы хорошо подходите на роль человека, который не отвечает прямо.

Он чуть сощурился.

Потом внезапно сел напротив.

— Хорошо. Прямо так прямо.

У меня в груди всё сжалось.

— Я слушаю.

— Вы меня интересуете.

Я нервно усмехнулась.

— Это уже было.

— Тогда ещё раз. Вы меня интересуете. Слишком. И мне не нравится, когда рядом с вами крутятся мужчины, у которых на лице написано «хочу».

— У вас на лице иногда написано «убью».

— Это другое.

— Чем?

Он помолчал.

Смотрел на меня.

Очень долго.

— Тем, что я хотя бы умею держать себя в руках.

Вот после этой фразы у меня внутри всё вспыхнуло.

Потому что я внезапно очень ярко представила, как именно он себя держит.

Сколько в нём может быть силы.

Какой он, когда не держит ничего.

Я отвела глаза первой.

— А если я не хочу, чтобы вы держали?

Сказала — и сама обомлела.

Воронцов тоже замер.

Воздух в приёмной натянулся.

— Полина...

— Забудьте.

— Уже не получится.

Он встал.

Медленно.

Обошёл стол.

Остановился рядом.

Я сидела, не шевелясь, и чувствовала, как всё во мне дрожит.

— Посмотри на меня, — сказал он тихо.

И мир рухнул.

Фраза ударила в память так, что перед глазами на миг потемнело.

Тот же тон.

Не тот же голос — или тот?

Тот же приказ, от которого внутри мгновенно становилось жарко.

Я подняла глаза медленно.

Он смотрел прямо.

Тяжело.

Так, будто сейчас поцелует.

И я, чёрт возьми, хотела, чтобы поцеловал.

В машине было тихо.

Слишком.

Я сидела на пассажирском сиденье, смотрела в окно и изо всех сил делала вид, что меня не разрывает изнутри.

«Посмотри на меня».

Эта фраза всё ещё гудела под кожей.

Он мог сказать её случайно.

Просто так.

Не зная.

Не знача ничего.

А мог...

Нет.

Нельзя.

Если начать связывать каждую мелочь с той ночью, я сойду с ума раньше, чем найду правду.

— Вы хотите поговорить? — спросил Воронцов, не отрывая взгляда от дороги.

— Нет.

— Лжёте.

— А вы всегда так уверены, что знаете лучше меня?

— В вашем случае — часто.

— Это невыносимо.

— Согласен.

Я резко повернулась к нему.

— И что это значит?

— Что?

— Всё. Это ваше поведение. Эти намёки. Контроль. Ревность. А потом — тишина, как будто ничего не было.

Он крепче сжал руль.

Я заметила.

И почему-то от этого у меня побежали мурашки.

— Я не привык к ситуациям, в которых не могу действовать прямо, — сказал он наконец.

— Почему?

— Потому что вы работаете на меня.

— И?

— И я не хочу пользоваться положением.

Я моргнула.

Это было...

неожиданно.

Слишком честно для него.

Слишком по-мужски.

Без игры.

— Но при этом вы всё равно меня ревнуете, — тихо сказала я.

Он усмехнулся без веселья.

— Да.

Сердце глухо ударилось о рёбра.

— К кому?

— Ко всем, кого вы рассматриваете дольше трёх секунд.

Кровь бросилась в лицо.

Он видел.

Он всё это время видел.

— Я никого не...

— Полина.

Тихо.

С нажимом.

Так, что спорить стало бессмысленно.

— Вы кого-то ищете, — продолжил он. — И меня это бесит.

— Почему?

На светофоре он повернул ко мне голову.

И взглянул так, что у меня сжалось всё внутри.

— Потому что я хочу, чтобы вы смотрели только на меня.

После этой фразы нужно было немедленно выпрыгивать из машины.

На полном ходу.

С молитвой.

Без оглядки.

Вместо этого я просто сидела и чувствовала, как по телу медленно расходится опасный, вязкий жар.

— Вы говорите ужасные вещи, — прошептала я.

— Нет. Честные.

Светофор переключился.

Машина тронулась.

А я поняла, что пропадаю.

Ещё не влюбилась окончательно.

Но уже близко.

Слишком близко.

И где-то внутри меня от этого стало по-настоящему страшно.

Потому что я не имела права.

Пока мужчина той ночи не найден.

Пока правда не установлена.

Пока я не знаю, кого вообще подпустила тогда к своему телу и сердцу.

Но сердце, как выяснилось, моих доводов не слушало.

Оно уже делало глупости.

Он остановился у моего дома.

Я потянулась к ручке двери, но он произнёс:

— Полина.

Я замерла.

— Да?

— Если вы и дальше будете от меня шарахаться после каждого откровенного разговора, это начнёт задевать уже моё самолюбие.

Я обернулась.

И едва не задохнулась от его взгляда.

— А оно у вас, конечно, нежное и ранимое.

— Нет. Но вы почему-то умеете попадать точно туда.

У меня дрогнули пальцы.

— Спокойной ночи, Андрей Сергеевич.

— Ненавижу, когда вы так официальны.

— А я ненавижу, когда вы так смотрите.

Он прищурился.

— Как?

Я выдохнула.

— Как будто уже всё решили за меня.

Он медленно улыбнулся.

Почти незаметно.

Очень опасно.

— Пока нет.

Я выскочила из машины быстрее, чем успела ляпнуть что-то ещё более глупое.

Но всю ночь потом мне снилось одно и то же:

его взгляд,

его голос

и фраза, которая теперь звучала из двух мест сразу —

из офиса

и из того номера, где я оставила часть памяти.

На следующий день я решила сосредоточиться только на поисках мужчины той ночи.

Не на Воронцове.

Не на его взглядах.

Не на том, как у меня слабеют колени, стоит ему подойти близко.

Только на фактах.

И факты привели меня к неожиданному человеку.

К ведущему корпоратива.

Да.

Смешно.

Но у меня уже не оставалось сил смеяться.

Он был высоким.

Голос низкий.

После полуночи ходил по всей территории клуба.

Мог знать всех, всё видеть и теоретически сам вполне мог оказаться одним из тех, кто не только ведёт программу, но и красиво завершает вечер.

Я отыскала его страницу через контакты подрядчика и написала под предлогом просьбы скинуть ещё фотографии с мероприятия.

Он ответил быстро.

Скинул.

А потом написал:

Вы исчезли в самый интересный момент.

Я уставилась в экран.

В каком смысле?

Ответ пришёл через минуту:

В том, что после вашего танца у бара половина мужчин проводила вас глазами.

Я тяжело сглотнула.

А кто ушёл со мной, вы не видели?

Три точки мигали дольше обычного.

Потом:

Нет. Но тот счастливчик явно был не простым офисным мальчиком.

Очень ценно.

Очень.

Хоть сейчас в рамку.

Я закрыла переписку и уставилась в монитор.

«Не простым офисным мальчиком».

Это сужало круг.

И одновременно не сужало никак.

Потому что у нас в компании и вокруг неё крутилось достаточно мужчин, которые не были «простыми офисными мальчиками».

Я так задумалась, что не заметила, как Воронцов вышел из кабинета и подошёл к моему столу.

— Вы с кем переписываетесь?

Я вздрогнула так резко, что едва не выронила телефон.

— Господи! Вы вообще умеете шуметь?

— Иногда. Если это необходимо.

Он смотрел на экран слишком внимательно.

Я инстинктивно перевернула телефон дисплеем вниз.

Плохой ход.

Очень плохой.

Потому что его взгляд сразу стал жёстче.

— Это кто?

— Личное.

— То есть мужчина.

Я возмущённо выпрямилась.

— А если и так?

— Значит, я был прав.

— В чём именно?

Он наклонился ближе.

— В том, что вы кого-то ищете.

У меня холодок пробежал вдоль позвоночника.

— Вы слишком много себе позволяете.

— А вы слишком явно нервничаете, когда вам задают прямые вопросы.

— Да потому что вы задаёте их так, будто имеете право!

— А я и хочу иметь.

Тишина.

Одна.

Две.

Три секунды.

Моё сердце билось так громко, что, кажется, слышал весь этаж.

— Это уже перебор, — сказала я шёпотом.

— Возможно.

— Тогда остановитесь.

Он смотрел на меня так, будто остановиться — это последнее, что он сейчас способен сделать.

Но именно в этот момент в приёмную вошла Инна с документами, и напряжение рассыпалось.

Воронцов выпрямился.

Снова стал собой.

Ледяным.

Собранным.

Опасно спокойным.

— Через двадцать минут совещание, — бросил он и ушёл.

А я осталась сидеть, прижав ладони к разгорячённым щекам.

Если так пойдёт дальше, я либо выдам себя раньше времени, либо просто сорвусь на него в самой неприличной форме из возможных.

И, честно говоря, я уже не знала, что из этого хуже.

Срыв случился не у меня.

У него.

Хотя, возможно, это был и мой тоже.

В среду вечером у нас была встреча с подрядчиками в ресторане при бизнес-центре. Обычный рабочий ужин, скучный, формальный, тягучий.

Я сидела между Лисовским и нашим дизайнером, делала заметки и мечтала только о том, чтобы все поскорее разошлись.

Лисовский снова начал флиртовать.

Легко, как дышал.

Непринуждённо, как будто вообще не чувствовал опасности.

То подольёт воды.

То наклонится слишком близко.

То шепнёт что-нибудь смешное прямо у уха.

Я терпела.

Ровно до тех пор, пока не заметила Воронцова.

Он сидел напротив, чуть в стороне, и ничего не говорил.

Вообще.

Но смотрел.

Сначала на нас.

Потом на руку Лисовского у спинки моего стула.

Потом мне в лицо.

И я вдруг поняла:

это конец.

Потому что в его взгляде уже не было обычного раздражения.

Там была ревность.

Настоящая.

Мрачная.

Почти дикая.

После ужина я едва успела выйти в коридор, как меня резко окликнули:

— Полина.

Я обернулась.

Воронцов шёл прямо ко мне.

Быстро.

Не оглядываясь.

Не притворяясь спокойным.

— Что? — спросила я почти шёпотом.

— Со мной.

— Андрей Сергеевич...

— Сейчас.

Он завёл меня в пустую переговорную на этаже ресторана и закрыл дверь.

Не хлопнул.

Но лучше бы хлопнул.

Потому что тишина после этого стала совсем нехорошей.

— Что происходит? — спросил он низко.

— А что происходит?

— Не делайте вид, что не понимаете.

— Вы вломились сюда как ревнивый муж!

— Не муж, — отрезал он. — Пока нет.

Я застыла.

Пока нет?

Пока.

Нет.

Слова ударили куда-то под рёбра.

— Вы вообще слышите, что говорите? — выдохнула я.

— Да. Впервые за долгое время — прекрасно слышу.

Он подошёл ближе.

Слишком близко.

Слишком тяжёлый.

Слишком живой.

— Мне надоело смотреть, как вокруг вас крутятся мужчины, которым вы даже не нравитесь по-настоящему. Им нравится сам факт, что вы рядом.

— А вам что нравится?

— Всё.

Господи.

— Не надо...

— Надо.

Он остановился вплотную.

Я чувствовала его дыхание.

Жар его тела.

Эту чёртову силу, от которой хотелось и бежать, и прижиматься ближе.

— Скажи честно, — произнёс он тихо. — Ты хоть раз посмотрела на кого-то из них так, как смотришь на меня?

Вопрос был нечестным.

Потому что я не могла соврать.

Потому что сама уже знала ответ.

— Нет, — прошептала я.

И этого хватило.

Он поцеловал меня так, будто терпел слишком долго.

Жёстко.

Жадно.

Без остатка.

Я ахнула прямо ему в губы.

Мир качнулся.

Стал узким.

Тёплым.

Опасным.

И, боже мой, я ответила так быстро, будто ждала этого вечность.

Его ладонь легла мне на шею.

Вторая — на талию.

Ровно так, как не должен был трогать начальник.

Ровно так, как трогает мужчина, который давно считает женщину своей бедой.

Это был лучший поцелуй в моей жизни.

И самый страшный.

Потому что в его руках мне было так правильно, что мозг просто перестал работать.

Не было больше Лисовского.

Поисков.

Вопросов.

Был только он.

И я.

И тот ужасный факт, что рядом с ним мне не хотелось вспоминать другого мужчину.

Воронцов оторвался первым.

Только чтобы посмотреть мне в лицо.

И я увидела в его глазах то, чего уже не могла развидеть.

— Всё ещё скажешь, что я тебе безразличен? — спросил он глухо.

Я не смогла.

Потому что если бы сказала — соврала бы уже не ему, а себе.

После поцелуя мы оба замолчали.

Стояли в полутёмной переговорной, слишком близко, слишком дыша друг другом, будто кто-то наконец вслух произнёс то, что слишком долго висело между нами без названия.

Воронцов первым провёл ладонью по моим волосам, убирая прядь с лица.

Нежно.

Вот это и добило меня сильнее самого поцелуя.

Не напор.

Не жадность.

Не мужская тяжесть.

Нежность.

От него.

— Полина, — сказал он низко, уже иначе, — если ты сейчас попросишь забыть это, я не забуду.

Сердце дрогнуло.

— А если не попрошу?

— Тогда будет хуже.

— Для кого?

Он усмехнулся.

Очень коротко.

Очень опасно.

— Для моего самоконтроля.

Я бы рассмеялась, если бы не была сейчас на грани того, чтобы просто уткнуться лицом ему в грудь и перестать быть разумной женщиной.

Но разум всё ещё шевелился.

Слабо.

На последнем издыхании.

И напоминал:

ты не знаешь, с кем была той ночью.

Ты не нашла его.

Ты всё ещё живёшь с дырой в памяти и стыдом под кожей.

Ты не имеешь права вот так.

Я отступила на шаг.

Воронцов сразу заметил.

Разумеется.

— Что?

— Ничего.

Он тихо выдохнул.

Почти беззвучно.

Раздражённо.

— Полина.

— Я не могу так сразу.

— После всего, что между нами происходит, ты считаешь, что это «сразу»?

Я зажмурилась.

Потому что да.

Он был прав.

Между нами уже давно происходило слишком многое.

Взгляды.

Напряжение.

Ревность.

Эти его срывы.

Мои реакции.

Тот поцелуй в машине почти случился ещё раньше — просто мы оба делали вид, что не видим края.

— Мне нужно время, — сказала я тихо.

Он смотрел пристально.

Очень долго.

Потом кивнул.

— Хорошо.

Но голос у него уже стал жёстче.

Словно он соглашался только потому, что иного сейчас просто не было.

Мы вернулись к людям отдельно.

С разницей в несколько минут.

С абсолютно рабочими лицами.

Только внутри у меня всё уже было нерабочим.

Потому что я знала:

я влипла.

Не просто в босса.

Не просто в желание.

Я влипла в мужчину, рядом с которым начинала рушиться вся логика моей жизни.

И хуже этого было только одно:

в ту же ночь, лёжа дома без сна, я поняла, что почти не думаю о мужчине с корпоратива.

Почти.

А это значило, что я уже совершаю то, чего боялась с самого начала.

Начинаю влюбляться в Андрея Воронцова, не разобравшись с прошлым.

И если правда догонит меня позже, она ударит так, что мало не покажется.

После того поцелуя жить стало одновременно лучше и хуже.

Лучше — потому что больше не нужно было врать себе, будто между нами с Воронцовым ничего нет.

Хуже — потому что теперь это «что-то» приходилось прятать не только от офиса, но и от собственной совести.

Он не давил.

Вот что оказалось самым страшным.

Не требовал.

Не ломал.

Не ставил меня перед выбором.

Просто смотрел.

Так, будто уже знал: я всё равно вернусь к нему сама.

И, кажется, именно это подкашивало меня сильнее всего.

На следующий день после поцелуя он вёл себя безупречно.

На людях — холодный, собранный, дистанцированный.

Со мной — вежливый.

Чуть более тихий, чем обычно.

Но не ближе.

И это бесило.

Потому что я теперь реагировала на каждую мелочь.

На то, как он произносит моё имя.

Как задерживает взгляд.

Как в приёмной вдруг становится тесно, если он выходит из кабинета и просто останавливается рядом.

К обеду я уже ненавидела собственную чувствительность.

А потом всё стало ещё хуже.

Потому что во время рабочего звонка с питерским офисом в приёмную зашёл Волков — тот самый юрист, который тогда намекал на «шумные люксы».

И, дождался, пока я положу трубку, с невинным видом спросил:

— Полина, а ты ведь жила в клубе на третьем этаже?

Я замерла.

— С чего ты взял?

— Просто помню, что наши номера были где-то рядом. Или мне кажется?

У меня в груди похолодело.

— Может, и кажется.

— Жаль, — он улыбнулся с той самой скользкой полуиронией. — Я просто подумал, что мы могли пересечься ночью.

Чёртов юрист.

Чёртовы намёки.

Чёртов корпоратив.

— Кирилл, если ты сейчас пытаешься флиртовать через угрозу инфаркта, то получается плохо.

Он рассмеялся.

— Я не угрожаю. Мне просто любопытно.

— А мне нет.

И в этот момент дверь кабинета открылась.

Воронцов вышел так, будто почуял беду через бетон.

— Волков, — произнёс он холодно. — Документы по арбитражу готовы?

— Почти.

— Тогда, возможно, стоит заняться ими, а не моими сотрудниками.

Волков поднял руки.

— Уже ухожу.

Он ушёл, а я осталась сидеть с ровной спиной и дико колотящимся сердцем.

— Ко мне, — сказал Воронцов.

В его голосе не было ничего нового.

Но я уже знала:

разговор будет неприятным.

— Что он от вас хотел? — спросил он, едва я закрыла дверь.

— Поговорить.

— О чём?

— А я обязана отчитываться?

— В данном случае — да.

Я сжала зубы.

— Почему?

Он поднял на меня глаза от бумаг.

— Потому что вы выглядите так, будто вас только что поймали на краже государственной тайны.

Я медленно выдохнула.

Он опять увидел больше, чем должен был.

— Это личное, — сказала я наконец.

— Значит, мужчина.

— Это уже нездорово.

— Нет. Нездорово — это мой уровень терпения в последние недели.

Я уставилась на него.

— Простите?

Он встал.

Подошёл ближе.

Слишком близко, как всегда.

— Полина, я из последних сил пытаюсь не влезать в то, что явно не касается работы. Но вы упрямо втягиваете меня в это одним своим лицом каждый раз, когда рядом появляется кто-то из этих... кандидатов.

Я похолодела.

— Каких ещё кандидатов?

Воронцов усмехнулся без тени веселья.

— Не надо. Я же не слепой.

У меня вспотели ладони.

Он знает?

Нет. Не может знать всё.

Но уже очень много понял.

— Вы кого-то ищете, — продолжил он тихо. — И меня это бесит сильнее, чем должно.

Я опустила глаза.

Потому что врать дальше становилось не просто тяжело — почти невозможно.

— Это не ваше дело, — выдавила я.

Несколько секунд он молчал.

Потом сказал:

— Уже жаль.

И отвернулся к окну.

Я вышла из кабинета с ощущением, будто ещё немного — и он вытащит правду из меня голыми руками.

Если раньше моё расследование было хаотичным, то теперь оно стало отчаянным.

Потому что каждый день рядом с Воронцовым делал меня слабее.

Слабее перед ним.

Перед собой.

Перед тем безумным желанием просто махнуть рукой на прошлое и позволить настоящему случиться.

А нельзя.

Нельзя влюбляться в одного мужчину, если где-то в памяти и крови у тебя уже сидит другой.

Даже если этот другой — всего лишь ночь.

Даже если ты не помнишь его лица.

Даже если, возможно, никогда его больше не увидишь.

Я упрямо продолжала искать.

Поднимала фотографии с корпоратива.

Сопоставляла номера в отеле.

Пыталась выяснить, кто из гостей жил в люксах.

Спросила у администратора клуба под предлогом потерянной серьги, какие номера были заняты сотрудниками компании, а какие — партнёрами.

Ответ меня добил:

половина данных конфиденциальна.

Конечно.

Потому что мир создан не для удобства женщин с похмельной амнезией.

Единственное, что я выяснила точно: номер был из vip-блока.

То есть либо руководители,

либо ключевые партнёры,

либо кто-то очень небедный.

Круг не сузился.

Он просто стал ещё неприятнее.

А потом появился ещё один ложный след.

Глеб Миронов, наш внешний консультант по инвестициям, пригласил меня на рабочий обед обсудить презентацию, а в середине разговора вдруг сказал:

— После корпоратива ты исчезла так быстро, будто кто-то тебя увёл специально.

Я замерла с вилкой в руке.

— Ты видел, кто?

— Нет. Только спину мужчины. Высокий, тёмный костюм.

— И всё?

— Ещё, кажется, часы блеснули на руке. Дорогие.

Я уставилась на него.

Это уже было похоже на издёвку судьбы.

Дорогие часы, высокий мужчина, тёмный костюм.

Да у нас половина руководства под это описание подходит.

— А лицо? — спросила я тихо.

— Нет. Он стоял к мне спиной.

— Понятно.

— Почему ты спрашиваешь?

— Никак. Забудь.

Он улыбнулся.

— Если это связано с той ночью, можешь не объяснять. У тебя был вид женщины, которой явно не до объяснений.

Я покраснела.

Сильно.

До шеи.

— Все, что ли, всё заметили?

— Не всё, — усмехнулся Миронов. — Но интерес был заметен.

Интерес.

Отличное слово.

Прямо хоть на надгробии выбивай.

Когда я вернулась в офис, Воронцов вызвал меня к себе почти сразу.

И, конечно, уловил всё с первого взгляда.

— Кто теперь? — спросил он, не отрываясь от ноутбука.

Я замерла у двери.

— Что?

— Миронов? Волков? Лисовский? Или у вас уже новый фаворит?

Я медленно закрыла дверь.

— Это уже не сарказм. Это диагноз.

Он поднял глаза.

— Ответьте.

— Нет.

— Нет — это кто именно?

— Нет — это не ваше дело.

Он смотрел так тяжело, что в кабинете, казалось, стало на несколько градусов жарче.

— Вы специально это делаете?

— Что именно?

— Доводите меня.

Я нервно усмехнулась.

— По-моему, вы прекрасно справляетесь сами.

— Полина.

От одного этого тона у меня внутри всё сжалось.

— Если вы ещё хоть раз придёте ко мне после очередного обеда с мужиком и будете делать вид, что ничего не происходит, я перестану быть вежливым.

Я сглотнула.

— Это угроза?

— Нет, — ответил он тихо. — Это честное предупреждение.

И почему-то после этих слов мне захотелось не испугаться, а сделать шаг ближе.

Это уже не лечилось.

Первый раз я оказалась у него дома в четверг.

Не потому что так планировала.

Потому что в офисе вырубило электричество на половине этажа, а наутро у нас была презентация для совета директоров, которую нужно было закончить любой ценой.

Я уже готова была предложить работать из коворкинга, из машины, из пещеры — лишь бы не там, где нет света.

Но Воронцов просто сказал:

— Поехали ко мне.

— Простите?

— У меня всё готово для работы.

— Это плохая идея.

— Почему?

— Потому что вы мой босс.

— И?

— И потому что я уже не уверена, что умею рядом с вами только работать.

Повисла тишина.

Потом он очень медленно закрыл папку, которую держал в руках.

— Наконец-то, — произнёс он низко, — хоть одна честная фраза за этот день.

Щёки вспыхнули мгновенно.

— Я не это имела в виду.

— Лжёте.

Я отвернулась.

Он был прав.

Проклятье, как же он был прав.

И всё же через сорок минут я уже сидела за длинным столом в его квартире, среди ноутбуков, распечаток и бокалов с водой, и пыталась убедить себя, что всё под контролем.

Квартира была очень его.

Просторная.

Лаконичная.

Сдержанная.

Дорогая.

И, как ни странно, тёплая.

Не в интерьерном смысле.

В ощущении.

Здесь было слишком много мужчины.

Но не пустоты.

— Чай или кофе? — спросил он, проходя к кухне.

— Лучше нервную систему обратно.

— Этого у меня нет. Есть зелёный чай.

— Тогда чай.

Он двигался по своей кухне так уверенно и спокойно, что я невольно засмотрелась.

Потом поймала себя на этом и мысленно отвесила себе подзатыльник.

Работать.

Ты приехала работать.

Первые полтора часа мы действительно работали.

Жёстко, быстро, слаженно.

Даже слишком.

Иногда мне казалось, что мы давно уже не начальник и помощница, а команда из двух слишком упрямых людей, которые умеют добивать любой хаос до результата.

И это было опасно.

Потому что именно в такие моменты я особенно ярко чувствовала, как хорошо мы подходим друг другу.

А потом в какой-то момент у меня соскользнула с плеча кофта, и Воронцов вдруг замер.

Я проследила за его взглядом.

На моей ключице, чуть ниже, всё ещё виднелся бледный след старого поцелуя с той самой ночи. Я думала, он давно сошёл. Видимо, нет.

Я резко дёрнула ткань вверх.

Поздно.

Он уже увидел.

И в его лице что-то очень нехорошо изменилось.

— Это он? — спросил он тихо.

У меня внутри всё застыло.

— Что?

— Тот, кого вы ищете.

Я не ответила.

Не смогла.

Потому что вопрос ударил слишком точно.

Слишком больно.

Слишком ревниво.

Он встал.

Подошёл ко мне.

Остановился вплотную.

— Полина, — голос у него стал глухим, — вы хоть понимаете, как сильно я сейчас хочу услышать, что это был не он?

Дышать стало трудно.

Я подняла на него глаза.

— А если был?

Он смотрел так, будто ещё секунда — и сам себе не ответит.

— Тогда мне придётся очень постараться, чтобы не возненавидеть мужчину, о котором я даже ничего не знаю.

И, боже мой, именно после этих слов я поняла:

я люблю его.

Не просто хочу.

Не просто схожу с ума рядом.

Не просто реагирую на силу и мужскую тяжесть.

Люблю.

По-настоящему.

Так, что внутри всё обрывается.

И это было самым ужасным открытием за весь месяц.

Я уехала от него в ту ночь без поцелуя.

Без прикосновений.

Без финальной точки.

Просто потому, что если бы осталась ещё на пять минут, уже не смогла бы держаться.

А держаться было надо.

Потому что любовь к Андрею Воронцову превращала мою историю в ещё большую катастрофу.

Теперь это была не просто женщина, которая не помнит мужчину после корпоратива.

Теперь это была женщина, которая влюбилась в босса, пока продолжает искать другого.

Я лежала без сна до трёх ночи, а утром меня разбудила тошнота.

Сильная.

Резкая.

Такая, что я еле успела добежать до ванной.

Когда отпустило, я списала всё на нервы.

Потом — на усталость.

Потом — на кофе натощак.

Но к обеду меня снова накрыло.

На этот раз прямо в офисе.

Я едва успела запереться в туалете.

Ася, увидев моё лицо, сразу запаниковала.

— Полина, ты зелёная. Что с тобой?

— Ничего. Желудок.

— Ты ела?

— Пыталась.

— И?

— Организм не оценил.

Она прищурилась.

— Ты случаем не беременна?

Я уставилась на неё.

Потом нервно рассмеялась.

Слишком громко.

Слишком фальшиво.

— Очень смешно.

— Я серьёзно.

— Ася, перестань.

— Полина.

Я замолчала.

Потому что в этот момент где-то внутри меня очень тихо, очень холодно шевельнулась мысль, которой я до этой секунды не позволяла даже родиться.

Нет.

Нет.

Только не это.

Цикл у меня действительно сбился.

Но такое бывало.

От стресса.

От переработки.

От чего угодно.

И всё же весь остаток дня я ходила как по стеклу.

Каждое движение тела казалось подозрительным.

Каждая слабость — угрозой.

Каждый приступ тошноты — приговором.

Воронцов заметил, конечно.

Вечером, когда я перепутала время звонка и дважды переспросила по одному документу, он просто вышел из кабинета и посмотрел на меня так внимательно, что мне захотелось сразу исчезнуть.

— Вы больны?

— Нет.

— Врёте.

— Устала.

— Домой.

— Что?

— Езжайте домой.

— У меня ещё...

— Я сказал, домой.

В его голосе было столько твёрдости, что спорить не хотелось.

Но я всё равно упрямо сжала губы.

— Я не маленькая.

— Вот именно. Поэтому должны понимать, когда пора остановиться.

— А если не хочу?

Он подошёл ближе.

— Полина.

Одно слово.

И в нём всё.

Раздражение.

Забота.

Мужчина.

Контроль.

— Пожалуйста, — добавил он уже тише.

И это добило меня окончательно.

Потому что Андрей Воронцов не просил.

Он приказывал.

Решал.

Давил.

А сейчас — просил.

Я встала молча, взяла сумку и ушла.

В коридоре меня догнала Ася.

— Всё. Завтра идёшь к врачу.

— Не драматизируй.

— Это ты не драматизируй, когда шатаешься как призрак. И да, купи тест.

Я резко повернулась к ней.

— Прекрати.

Но голос прозвучал не зло.

Испуганно.

Она это услышала.

И уже мягче сказала:

— Полин, лучше узнать и выдохнуть, чем сводить себя с ума.

Я не ответила.

Потому что если узнаю — назад уже не развидеть.

Тест я купила вечером.

И всю ночь смотрела на коробочку так, будто внутри лежала не полоска пластика, а взрывчатка.

Сделать я не смогла.

Трусость?

Да.

Но утром меня снова вывернуло.

Потом закружилась голова.

Потом я едва не проспала.

И вот тогда страх оказался сильнее трусости.

Две полоски появились так быстро, что мне показалось: это издевательство.

Я сидела на краю ванны, смотрела на тест и не чувствовала ничего.

Совсем.

Ни шока.

Ни слёз.

Ни истерики.

Только белый шум в голове.

Беременна.

Я беременна.

От мужчины той ночи.

Или...

Нет.

Стоп.

От мужчины той ночи.

Потому что больше никого не было.

Ни до.

Ни после.

И всё.

Вот только у этой правды была вторая половина, от которой хотелось орать.

Я не знала точно, кто он.

Да, разум уже шептал, что это слишком может быть Андрей.

Слишком многое сходится.

Слишком сильно меня бьёт рядом с ним.

Слишком живая связь.

Но я не знала наверняка.

А значит — не имела права.

Не имела права приходить к мужчине, которого люблю, и говорить:

«Я беременна. Возможно, от тебя».

Возможно.

Это слово было хуже ножа.

Ася приехала ко мне через сорок минут, как только я написала одно:

Приезжай. Срочно.

Увидев меня, она сразу всё поняла.

— О боже, — выдохнула она. — Да?

Я молча кивнула и показала тест.

Ася села рядом и несколько секунд просто молчала.

Потом обняла меня.

Крепко.

Так, что я наконец начала дрожать.

— Тихо, — шептала она. — Тихо. Дыши.

И только тогда меня прорвало.

Слёзы хлынули резко, зло, с отчаянием, от которого ломило грудь.

— Я не знаю, что делать, — выдохнула я. — Ась, я не знаю.

— Сначала успокоиться. Потом к врачу. Потом думать.

— Я люблю его.

Она отстранилась и посмотрела мне в лицо.

— Воронцова?

Я закрыла глаза.

— Да.

— А ребёнок?

Вот здесь я и сломалась окончательно.

— Я не знаю, — прошептала я. — Я не знаю наверняка.

Ася медленно выдохнула.

— Ты думаешь, это мог быть он?

— Думаю, да. Но вдруг нет? Вдруг я просто... привязала всё к нему, потому что уже люблю? Вдруг это кто-то из тех, кого я ищу? Как я ему это скажу?

Она молчала.

Долго.

Потом очень осторожно спросила:

— А если не говорить пока?

— Это будет ложь.

— Не ложь. Пауза.

— А если он узнает?

— Тогда узнает. Но сейчас ты в таком состоянии, что любой разговор только всё добьёт.

Я вытерла лицо ладонями.

— Он меня возненавидит.

— Или нет.

— Если ребёнок не его — да.

— А если его?

— Тогда я ещё большая дура, потому что чуть не разрушила всё на ровном месте.

Ася взяла меня за руку.

— Значит, сначала врач. Потом сроки. Потом анализы. И только потом разговоры.

Я кивнула.

Это звучало разумно.

Только сердце всё равно проваливалось куда-то вниз.

Потому что я уже знала, что сделаю.

Я оттолкну его.

Пока не поздно.

Пока он не увидел во мне женщину с его ребёнком или, ещё хуже, с чужим.

Потому что потерять его после надежды будет больнее, чем не подпустить совсем.

В клинике подтвердили беременность.

Срок был небольшой.

Но достаточный, чтобы мир окончательно перестал быть прежним.

Пять недель.

Пять недель.

Тот самый корпоратив.

Та самая ночь.

Выходя от врача, я держала в руках результаты и чувствовала себя стеклянной.

Всё стало конкретным.

Не страхом.

Не догадкой.

Не тестом из ванной.

Ребёнком.

Моим.

И, возможно, его.

Воронцов писал мне трижды за утро.

Где вы?

Полина, ответьте.

Если вы не появитесь в офисе в ближайший час, я приеду сам.

Я смотрела на экран и не могла заставить себя набрать даже «мне плохо».

Потому что не просто плохо.

Потому что если он приедет — увидит.

Поймёт.

Взглядом снимет с меня всё, что я пыталась скрыть.

Я написала коротко:

У меня личные обстоятельства. Сегодня не смогу.

Ответ пришёл через минуту.

Адрес. Я заеду.

Сердце подпрыгнуло.

Нет.

Нет-нет-нет.

Я быстро отправила:

Не нужно. Мне надо побыть одной.

Тишина.

Долгая.

Тревожная.

Потом:

Вечером поговорим.

Я закрыла чат и прижала телефон к груди.

Не хочу.

Не могу.

Не сейчас.

Но вечером он всё равно приехал.

Конечно.

Потому что Андрей Воронцов не был тем мужчиной, которого можно остановить сообщением.

Я открыла дверь и сразу поняла: он на взводе.

Не кричит.

Не давит.

Но злость в нём ходила под кожей как ток.

— В чём дело? — спросил он, входя в квартиру.

— Ничего.

— Полина, хватит.

— Я устала.

— Это я уже слышал.

Он снял пиджак, не спрашивая, и положил на стул. Домашний. Уверенный. Как будто мой порог уже тоже входил в его зону контроля.

И, чёрт, часть меня от этого дрогнула.

— Ты избегаешь меня со вчерашнего вечера, — сказал он тише. — Что случилось?

Я смотрела на него и понимала: ещё секунда, и всё вывалю.

Прямо сейчас.

Без подготовки.

Без плана.

Нельзя.

Я сделала шаг назад.

— Нам нужно прекратить это.

Он замер.

— Что именно?

— Всё.

Тишина стала оглушительной.

— Объясни.

— Нет.

— Полина.

— Потому что так правильно.

— Для кого?

— Для всех.

Он смотрел так пристально, что мне стало почти больно.

— Это из-за того мужчины?

У меня сжалось сердце.

Вот он.

Тот вопрос, которого я боялась.

Я могла сказать:

нет.

Могла соврать.

Могла отвести его от края.

Но тогда всё только затянулось бы.

Поэтому я прошептала:

— Да.

Он отступил на полшага.

Совсем чуть-чуть.

Но я это увидела.

И в его лице впервые за всё время проступило не раздражение.

Не злость.

Удар.

Живой.

Мужской.

Тяжёлый.

— Ты всё ещё его ищешь, — произнёс он глухо.

Я опустила глаза.

— Да.

Это было наполовину правдой.

И от этого ещё гаже.

— И при этом позволила мне...

Он не договорил.

Не смог.

Или не захотел.

Я чувствовала себя чудовищем.

— Прости.

Он молчал так долго, что у меня начало звенеть в ушах.

Потом очень спокойно сказал:

— Я понял.

И пошёл к двери.

Вот так.

Без скандала.

Без сцены.

Без борьбы.

Это оказалось страшнее всего.

Потому что я смотрела, как он надевает пиджак, и понимала:

если сейчас отпущу, потом уже не соберу себя обратно.

Но я всё равно молчала.

Потому что ребёнок.

Потому что страх.

Потому что я трусиха.

У порога он всё-таки обернулся.

— Если когда-нибудь решишь быть честной, — сказал он тихо, — я выслушаю.

И ушёл.

Дверь закрылась.

А я сползла по стене на пол и впервые в жизни поняла, что такое — самой разорвать себе сердце.

Следующие дни были похожи на жизнь после взрыва.

Всё вроде бы стоит на месте.

Стены целы.

Окна целы.

Люди ходят.

Офис работает.

Но внутри — выжжено всё.

Я взяла два дня больничного по настоянию Аси и врача.

Сказала в офисе, что отравилась.

Никто не удивился.

Кроме Воронцова.

Он не писал.

Ни разу.

Вот это было хуже сообщений.

Гораздо.

Потому что его молчание оказалось не холодом.

Приговором.

Когда я вернулась на работу, всё было как обычно.

Только без воздуха.

Он вёл себя безупречно.

Идеально.

Официально.

Пугающе вежливо.

— Доброе утро, Полина Олеговна.

— Отправьте документ.

— Перенесите встречу.

— Спасибо.

Ни одного лишнего взгляда.

Ни одной паузы.

Ни одного личного слова.

Меня это убивало медленно и очень качественно.

Ася наблюдала за мной с выражением лица человека, который уже морально готов задушить обоих участников драмы подушкой.

— Ты бледная как смерть, — сказала она однажды на кухне. — И он такой же, только дорогой.

— Не начинай.

— Не могу не начинать. Вы оба выглядите так, будто вас одновременно бросили, ограбили и лишили права на сон.

Я отвела глаза.

— Так и есть.

— Скажи ему.

— Нет.

— Полина...

— Нет!

Голос сорвался резче, чем я хотела.

Ася тут же смягчилась.

— Ладно. Не сейчас.

Но именно «не сейчас» и стало проблемой.

Потому что живот, конечно, ещё не был заметен.

Но тело уже жило иначе.

Тошнота.

Слабость.

Запахи.

Сонливость.

Я держалась из последних сил.

А он всё равно замечал.

Однажды, когда я не смогла допить кофе и просто отодвинула чашку, Воронцов поднял на меня глаза.

Только глаза.

Больше ничего.

И в этом взгляде было столько немого знания, что мне стало страшно.

Но он ничего не сказал.

И я — тоже.

Вечером того же дня ко мне подошёл Миронов.

— Белова, ты в порядке?

— Да.

— Врёшь.

— Все сегодня как сговорились.

Он посмотрел внимательнее.

— Босс тебя сожрал?

Я нервно усмехнулась.

— Почти.

— Тогда, может, поужинаем? Тебе явно нужно выйти из офиса и выдохнуть.

Я собиралась отказаться.

Правда.

Но потом краем глаза увидела в стеклянной перегородке отражение.

Воронцов стоял в дверях кабинета и смотрел на нас.

Прямо.

Молча.

Жёстко.

И что-то болезненно-саморазрушительное толкнуло меня в спину.

— Хорошо, — сказала я Миронову. — Давай.

О, господи.

Я действительно это сказала.

Миронов улыбнулся.

Воронцов в отражении не изменился в лице.

Но воздух вокруг меня будто схлопнулся.

Ужин прошёл ужасно.

Не потому, что Миронов был плохим собеседником.

Как раз наоборот.

Он был умным.

Спокойным.

Остроумным.

И ещё раз убедил меня, что не он.

Совсем не он.

Потому что рядом с ним во мне ничего не отзывалось.

Потому что это был просто мужчина.

Приятный.

Удобный.

Понятный.

А я всё время думала только об одном:

увидел ли Воронцов, как я согласилась?

Понял ли, что это было сделано нарочно?

И зачем, чёрт возьми, я вообще это сделала?

Ответ был мерзкий:

мне хотелось его задеть.

Хоть чуть-чуть.

Хоть на секунду.

Чтобы он тоже почувствовал ту пустоту, в которой я теперь жила.

Получилось.

Слишком хорошо.

На следующий день ад случился в кабинете.

Он вызвал меня ближе к вечеру.

Я вошла уже зная: будет плохо.

Не из-за работы.

Из-за нас.

Он стоял у окна.

Классика.

Если Воронцов у окна — берегите психику.

— Закрой дверь, — сказал он, не поворачиваясь.

Я закрыла.

— Что-то случилось?

— Да.

Он обернулся.

И я сразу поняла: его держит на чистом самоконтроле.

— Зачем был этот ужин?

Я сжала пальцы.

— Рабочий.

— Не лги.

— А с чего вы решили...

— Полина.

Моё имя прозвучало так, что притворяться стало бессмысленно.

— Хорошо, — сказала я тихо. — Не рабочий.

— Тогда зачем?

Я вскинула подбородок.

— А вам какое дело?

Он подошёл.

Быстро.

Слишком быстро.

— Мне? — переспросил он низко. — Ты серьёзно хочешь сейчас это спросить?

— Да.

— После того, как сама сказала, что ищешь другого мужчину?

После того, как выкинула меня из своей квартиры?

После того, как вчера нарочно ушла с ним ужинать у меня на глазах?

Каждое слово било точно.

Без права уклониться.

— Я никого из вас ни к чему не привязывала, — выдохнула я.

— Нет, — усмехнулся он зло. — Ты просто держишь всех рядом, пока сама решаешь, кого из нас тебе удобнее любить.

Я побледнела.

— Это неправда.

— Тогда скажи правду.

Вот тут я почти сломалась.

Почти.

Потому что правда стояла в горле комом:

я беременна.

я боюсь.

я люблю тебя.

я не знаю, твой ли это ребёнок.

Но я не смогла.

Просто не смогла.

— Нечего говорить, — произнесла я сипло.

Он смотрел на меня так, будто ещё немного — и схватит за плечи, заставит, вытрясет из меня всё.

Но вместо этого очень тихо спросил:

— Ты хоть понимаешь, что со мной делаешь?

Глаза защипало.

Потому что да.

Потому что точно так же делала и с собой.

— Прости, — выдохнула я.

— Нет.

Он резко отвернулся.

— Этого уже мало.

Я стояла, не чувствуя ног.

Тогда он сказал последние слова, после которых я поняла, что мы действительно рухнули куда-то очень глубоко:

— С сегодняшнего дня между нами только работа. Постарайся хотя бы в ней не врать.

И отвернулся к столу.

Я вышла, почти ничего не видя перед собой.

А уже в туалете меня снова вывернуло так сильно, что я опустилась на холодную плитку и долго не могла подняться.

Неделю спустя правда треснула сама.

Не вся.

Не сразу.

Но достаточно, чтобы началась цепная реакция.

Я сидела у врача на плановом УЗИ, когда мне позвонила Инна.

— Полина, ты где?

— На больничном, — соврала я автоматически.

— Воронцов спрашивает.

Сердце дёрнулось.

— Зачем?

— Не знаю. Но у него голос такой, что я бы на твоём месте уже бежала.

— Спасибо. Успокоила.

— Это не всё. Лисовский был у него в кабинете. И вышел оттуда белый.

Я замерла.

— В смысле?

— Не знаю, что там произошло. Но, похоже, кто-то очень зря что-то сказал.

Связь прервалась, потому что меня позвали в кабинет.

На УЗИ врач улыбнулась.

Повернула экран.

Сказала про маленький срок и то, что всё хорошо.

Я почти не слышала.

Потому что впервые увидела это не как анализ, не как страх.

Как жизнь.

Мою.

И, возможно, его.

Слёзы сами навернулись на глаза.

Я вышла от врача уже другой.

Не более спокойной.

Нет.

Но более ясной.

Этот ребёнок — не проблема.

Не ошибка.

Не наказание.

Он уже мой.

Как бы дальше ни сложилось.

И именно с этой новой, хрупкой ясностью я столкнулась вечером с Аськой, которая влетела ко мне домой с лицом экстренного выпуска новостей.

— Он знает!

Я застыла.

— Кто? Что знает?

— Не всё. Но что-то узнал. Похоже, от Лисовского.

У меня кровь отхлынула от лица.

— Что именно?

— Кажется, Лисовский на корпоративе видел, как тебя уводили. И сегодня зачем-то решил обсудить это с Воронцовым.

Мир качнулся.

— С ума сошёл?

— Видимо, да. Или ревность, или глупость, или оба варианта разом.

Я опустилась на стул.

— Что он сказал?

— Точно не знаю. Но, судя по Инне, после разговора Воронцов отменил две встречи, заперся в кабинете и никого не пускает.

О нет.

О господи.

— Он едет сюда, — сказала Ася через секунду, глядя в телефон.

— Откуда ты...

Она показала экран.

Инна:

Если Белова у тебя, советую не отпускать телефон далеко. Наш шеф сейчас в состоянии “сломаю мир руками”

У меня внутри всё сжалось.

— Я не готова.

— Уже поздно, — тихо сказала Ася.

Потому что в этот момент телефон действительно зазвонил.

Андрей.

Я смотрела на экран и не могла дышать.

— Подними, — шепнула Ася.

Я нажала.

— Да?

— Где ты? — спросил он без приветствия.

Голос у него был такой, что кровь стыла.

— Дома.

— Хорошо. Никуда не уходи. Я приеду.

— Андрей, подожди...

— Нет.

И сбросил.

Ася медленно села напротив.

— Ну вот.

— Я боюсь.

— Пора.

И, кажется, она была права.

Потому что сколько бы я ни бегала, больше прятаться уже не получалось.

Он приехал через двадцать минут.

Я услышала его шаги на лестнице ещё до звонка в дверь.

Сильные.

Быстрые.

Опасные.

Будто он не пришёл — пришёл забрать своё.

От этой мысли по телу прошёл жар, смешанный со страхом.

Ася открыла ему сама.

— Я с ней, — сказала она сразу. — И если ты собираешься орать, то сначала выпей воды.

Он даже не посмотрел на неё.

Смотрел только на меня.

У меня в горле всё пересохло.

Потому что лицо у него было не злое.

Хуже.

Собранное до предела.

— Оставь нас, — сказал он Асе.

— Нет, — автоматически ответила я.

Он перевёл взгляд на подругу.

— Пожалуйста.

Это «пожалуйста» прозвучало так, что даже Ася поняла: лучше не спорить.

— Я на кухне, — буркнула она. — Но если что — я вооружена.

Дверь закрылась.

Мы остались одни.

Он стоял в прихожей, не снимая пальто, и просто смотрел.

Я сидела на краю дивана и чувствовала себя так, будто сейчас будет суд.

— Это правда? — спросил он наконец.

— Что именно?

— Не начинай.

Он шагнул ближе.

— Лисовский видел тебя той ночью.

Я похолодела.

— И?

— И видел мужчину, который тебя увёл.

— Но лица он не видел.

— Нет. Не видел.

Мы замолчали.

Он смотрел в упор.

Я — мимо него.

Потому что если поймаю его взгляд, развалюсь.

— Я хочу знать одно, — сказал он тихо. — Ты беременна?

Вот так.

Без подготовки.

Без обходных путей.

Прямо в сердце.

Я закрыла глаза.

И поняла: врать больше нельзя.

— Да.

Тишина в квартире стала абсолютной.

Я слышала, как на кухне Ася специально шуршит пакетом, делая вид, что не подслушивает.

Как за окном проезжают машины.

Как у меня в груди колотится сердце.

Он не двигался.

Вообще.

Потом очень медленно снял пальто.

Повесил.

Сделал ещё шаг.

— Срок?

— Пять недель.

Его челюсть дрогнула.

Едва заметно.

Но я увидела.

— И ты молчала.

Это был не вопрос.

Приговор.

— Я не знала, как сказать.

— «Я беременна» — вполне рабочая формулировка.

— Не издевайся, пожалуйста.

Он резко провёл ладонью по лицу.

— Я не издеваюсь, Полина. Я пытаюсь понять, почему женщина, которую я... — он осёкся, сжал зубы и продолжил уже жёстче, — почему ты решила, что можешь скрыть от меня такое.

Я вскинула голову.

— Потому что не знала, твой ли это ребёнок!

Слова вылетели.

Разрезали воздух.

Повисли между нами.

Вот и всё.

Сказала.

Правда, от которой я бежала, теперь стояла посреди комнаты во весь рост.

Он побледнел.

Реально.

Прямо на глазах.

— Объясни, — сказал он очень тихо.

Я судорожно вдохнула.

— Потому что я до сих пор не помнила лицо мужчины с той ночи. Потому что искала его. Потому что потом... потом между нами началось это. И я не знала наверняка, понимаешь? Не знала! Да, мне казалось, что это ты. Очень. Слишком. Но казалось — недостаточно, чтобы прийти и сказать: поздравляю, возможно, ты отец.

Он смотрел не мигая.

— Почему не сказала сразу, что думаешь на меня?

Я засмеялась.

Надтреснуто.

Почти больно.

— Серьёзно? Ты правда не понимаешь? Потому что если бы это оказался не ты, я бы унизила нас обоих. Потому что если бы я ошиблась, ты смотрел бы на меня как на женщину, которая пытается повесить на босса чужого ребёнка. Потому что я уже любила тебя и не могла пережить это вслух!

На последней фразе голос всё-таки сорвался.

Я прижала ладонь ко рту.

Поздно.

Он услышал.

Конечно, услышал.

Любила.

Прошедшее?

Настоящее?

Не знаю.

Может, и то и другое.

Воронцов закрыл глаза на секунду.

Потом открыл.

И в них уже не было ярости.

Только что-то глубокое.

Тяжёлое.

Почти больное.

— Полина, — сказал он глухо. — Это был я.

Я замерла.

— Что?

— В ту ночь. Это был я.

Воздух исчез.

Совсем.

Я смотрела на него и не могла понять, то ли меня сейчас отпустит, то ли, наоборот, разорвёт.

— Почему... почему ты молчал?

— Потому что тоже не был уверен до конца. Потому что помнил тебя кусками. Потому что, чёрт возьми, я начал догадываться слишком поздно. И потому что ты всё время уводила разговор, а потом шарахалась от меня так, будто я — ошибка, а не мужчина, который сходит по тебе с ума.

Слёзы брызнули сами.

От облегчения.

От боли.

От злости на себя.

На него.

На этот бесконечный, идиотский лабиринт.

— Ты... ты уверен?

Он шагнул ко мне вплотную.

— Абсолютно.

Я смотрела в его лицо и вдруг вспоминала всё сразу.

Не картинкой.

Не кадром.

Ощущением полной правильности.

Да.

Конечно.

Это он.

Его руки.

Его голос.

Его напор.

Его фраза.

Его запах.

Его злость.

Его жадность.

Всё.

Я закрыла лицо ладонями и разрыдалась.

По-настоящему.

Глубоко.

Срываясь.

И в следующую секунду уже была у него на груди.

Он держал меня молча.

Крепко.

Так, будто я больше не имею права распадаться на части отдельно от него.

И, возможно, именно это я и чувствовала впервые за много недель:

что больше не одна.

Что можно перестать тащить всё на себе.

Что можно хоть на минуту перестать быть сильной, разумной, осторожной.

Я плакала ему в рубашку и понимала, как бесконечно устала.

— Тихо, — сказал он наконец, проводя ладонью по моим волосам. — Всё. Всё. Я здесь.

Вот эта фраза меня добила окончательно.

Потому что она была слишком простой.

Слишком надёжной.

Слишком про дом, которого у меня в этот момент, кажется, не было нигде, кроме его рук.

Когда я немного успокоилась, он отстранил меня ровно настолько, чтобы посмотреть в лицо.

— Почему ты всё тянула одна?

Я горько усмехнулась сквозь слёзы.

— Потому что дура.

— Нет.

— Да.

— Нет, — повторил он жёстче. — Потому что испугалась. Но это закончилось.

Я шмыгнула носом.

— Ты сейчас так говоришь, будто это просто выключатель.

Он прищурился.

— Для меня — да.

— Очень удобно быть тобой.

— Сомнительное удовольствие.

Я впервые за вечер почти улыбнулась.

И тут он вдруг стал абсолютно серьёзным.

Собранным.

Жёстким.

Тем самым Воронцовым, которого невозможно переспорить.

— Собирай вещи.

Я моргнула.

— Что?

— Ты переезжаешь ко мне.

Я даже отступила на полшага.

— Нет.

— Да.

— Андрей...

— Нет, теперь ты послушаешь меня.

Он смотрел прямо.

Без шанса увильнуть.

— Ты больше не будешь одна ходить по врачам, падать в обморок в офисных туалетах, скрывать от меня анализы и решать за двоих, что мне с этим делать.

Я открыла рот.

Закрыла.

Снова открыла.

— Это всё ещё моя жизнь.

— И мой ребёнок.

Тишина.

Оглушительная.

Светлая.

Страшная.

Он произнёс это так спокойно, так твёрдо, что у меня внутри что-то перевернулось окончательно.

Мой ребёнок.

Не «если».

Не «возможно».

Не «разберёмся».

Мой.

— Андрей...

— Хватит, Полина.

Его голос стал ниже.

— Хватит бегать. Хватит решать за меня. Хватит делать вид, что ты можешь тащить всё это одна. Не можешь. И не будешь.

У меня дрожали руки.

Потому что это было жёстко.

Собственнически.

По-мужски до мурашек.

И, боже мой, именно этого мне сейчас, кажется, и хотелось.

Чтобы кто-то наконец пришёл и сказал:

всё, достаточно, дальше вместе.

— А если я не соглашусь? — спросила я почти шёпотом.

Он шагнул ближе.

— Тогда я всё равно заберу тебя к себе.

Сказал без улыбки.

Без шутки.

Так, что я поняла — не блефует.

— Потому что ты носишь моего ребёнка, — добавил он тише. — И потому что я больше не собираюсь жить отдельно от вас обоих.

Господи.

У меня снова защипало глаза.

На кухне что-то громко уронила Ася.

Похоже, подруга всё-таки подслушивала и в этот момент пережила личный катарсис.

Я нервно рассмеялась сквозь слёзы.

— Ты невозможный.

— Знаю.

— Самоуверенный.

— Да.

— Тиран.

— Не спорю.

— И всё равно...

Я замолчала.

Он ждал.

— И всё равно люблю тебя, — прошептала я.

Вот теперь что-то сломалось уже в нём.

Не снаружи.

Внутри.

Я увидела это по глазам.

По тому, как он медленно выдохнул.

По тому, как коснулся моего лица обеими ладонями, будто держал нечто невероятно хрупкое.

— Ещё раз, — сказал он тихо.

Я засмеялась сквозь слёзы.

— Ты как ребёнок.

— Нет. Я мужчина, который слишком долго ждал этих слов.

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Люблю тебя.

Он поцеловал меня так, будто всё это время именно за этим и жил.

Без спешки.

Глубоко.

Нежно и жадно одновременно.

И в этот момент я поняла:

всё.

Домой.

Переезд состоялся на следующий день.

Нет, серьёзно.

На следующий.

Потому что если Андрей Воронцов что-то решил, у вселенной есть два варианта:

согласиться

или быть оптимизированной.

Ася приехала ко мне с коробками и видом человека, который дождался финала любимого сериала и теперь не может выбрать, плакать или открывать шампанское.

— Ну что, — сказала она, складывая мои вещи, — официально заявляю: я была права с самого начала.

— В чём именно? — буркнула я, запихивая свитер в чемодан.

— Во всём. В том, что это босс. В том, что он в тебя влип. В том, что ты тоже. И в том, что тебя нужно было просто хорошенько потрясти.

— Очень гуманно.

— Зато эффективно.

Я улыбнулась.

Впервые за долгое время — спокойно.

Без боли.

Без комка в горле.

Словно внутри наконец что-то встало на место.

А потом приехал он.

Сам.

Хотя, разумеется, мог прислать водителя, помощников, грузчиков и, наверное, отдельную логистическую службу.

Но нет.

Поднялся.

Забрал чемоданы.

Поцеловал меня в висок.

Посмотрел на Асю с тем особым уважением, которое мужчины выдают только женщинам, пережившим их катастрофы рядом.

— Спасибо, — сказал он ей просто.

Ася прищурилась.

— Я её вам отдаю под расписку.

Он кивнул совершенно серьёзно.

— Могу подписать.

Мы обе рассмеялись.

Дома у него всё стало уже не чужим.

Моим.

Нашим.

На кухне стояли фрукты, которые он купил «потому что врач сказал витамины».

В ванной появилась отдельная полка для меня.

В спальне — мягкий плед, потому что мне по вечерам стало зябко.

На тумбочке у кровати — вода, витамины и зарядка для телефона.

Это была не романтика из открыток.

Это было лучше.

Настоящая мужская забота.

Точная.

Без лишних слов.

Надёжная.

Иногда он всё ещё бесил меня до трясучки.

Командовал.

Следил, поела ли я.

Запрещал таскать тяжёлое.

Смотрел так, будто если я ещё раз не отвечу на звонок, он купит мне персонального охранника.

Но теперь я знала, что стоит за этим.

Любовь.

Большая.

Тяжёлая.

Мужская.

Совсем не нежная снаружи, но до невозможности сильная внутри.

Через две недели, лёжа вечером у него на груди, я спросила:

— А когда ты точно понял, что это была я в ту ночь?

Он усмехнулся, перебирая мои волосы.

— Не сразу.

— Это я уже слышала.

— Почти тогда, когда ты начала вздрагивать от некоторых моих фраз. Потом — по реакции на прикосновения. Потом — по тому, как ты смотрела на мои часы. Но окончательно понял, когда ты стала искать кого-то другого и при этом целовала меня так, будто уже знала.

Я подняла голову.

— То есть ты всё это время молчал специально?

— Частично.

— Вот мерзавец.

— Не спорю.

— А если бы я так и не сказала про беременность?

Он посмотрел на меня долгим, очень взрослым взглядом.

— Всё равно бы докопался.

— Каким образом?

— Я слишком хорошо тебя чувствую.

У меня от этих слов мурашки пошли по спине.

Потому что да.

Это было правдой.

Мы слишком долго ходили вокруг друг друга, чтобы теперь притворяться, будто между нами что-то случайное.

— Я ненавидела тебя, — призналась я тихо.

— Знаю.

— Очень.

— Особенно за это и полюбил.

Я стукнула его ладонью в грудь.

— Маньяк.

— Твой.

И вот от этого простого, совершенно мужского «твой» у меня внутри снова всё стало мягким.

Тёплым.

Спокойным.

Светлым.

Через три месяца на первом официальном семейном ужине с моей мамой и его братом Андрей совершенно невозмутимо убрал у меня из тарелки всё острое, подвинул воду, положил руку мне на колено и сказал брату:

— Даже не начинай пугать её своими историями про родительство. Я сам справлюсь.

— С чем именно? — усмехнулся брат.

— Со всем.

Я посмотрела на него.

И в этот момент вдруг очень ясно увидела всю дорогу:

тот чёртов корпоратив,

утро в чужом номере,

страх,

поиски,

ложные следы,

ревность,

поцелуи,

мой побег,

его ярость,

эту правду,

этого ребёнка.

Если бы мне тогда, в утро после корпоратива, сказали, что мужчина, которого я не помню, окажется моим боссом, любовью и отцом моего ребёнка, я бы рассмеялась в лицо.

А теперь сидела рядом с ним, с его ладонью на моём колене, с тихим счастьем под сердцем и понимала:

некоторые ошибки на самом деле оказываются судьбой.

— Ты опять на меня так смотришь, — пробормотала я, стоя у зеркала и пытаясь застегнуть платье на заметно округлившемся животе.

Андрей подошёл сзади, легко отвёл мои руки и сам справился с молнией.

— Как именно?

— Как будто это всё ещё не укладывается у тебя в голове.

Он поймал мой взгляд в зеркале.

Сильный.

Красивый.

Мой.

— Не укладывается, — сказал он спокойно. — Что ты вообще существуешь. Что носишь моего ребёнка. И что при этом всё ещё споришь со мной каждый день.

Я улыбнулась.

— Ты тоже не подарок.

— Знаю.

Он обнял меня сзади, ладонями накрывая живот.

И наш сын — потому что мы уже знали, что будет сын — толкнулся под его рукой.

Андрей замер.

Потом тихо выдохнул.

Каждый раз, когда малыш шевелился, у него становилось такое лицо, что я заново влюблялась.

— Вот видишь, — шепнула я. — Уже характер.

— Весь в мать.

— То есть красивый и невыносимый?

— То есть мой.

Я рассмеялась.

Он поцеловал меня в висок, потом в щёку, потом повернул к себе лицом и посмотрел так, как смотрел всегда, когда забывал скрывать, насколько сильно любит.

— Поехали, — сказал он тихо. — Нас ждут.

— Кто?

— Все. Но главное — наша жизнь.

И это было, пожалуй, самое красивое, что я когда-либо от него слышала.

Потому что теперь я точно знала:

если он однажды выбрал меня —

то уже навсегда.