бодро орали магнитофоны в разных местах перрона, где шла посадка на скорый Мурманск — Москва в омытые майским дождем блестящие вагоны.

На Кольском шла демобилизация военных, отслуживших свой срок, и в их числе моряков Северного флота. Их черные группы в бескозырках с муаровыми лентами, щегольских бушлатах и широченных клешах виднелись тут и там, солидно ступая на подножки тамбуров.

В одной из таких, с золотистыми якорьками «штатов»[1] на рукавах, радостно скалил белые зубы и юморил с проверявшей билеты молодой проводницей смуглый сержант с гитарой на плече и небольшим чемоданом.

— Приходи к нам в гости, — подмигивал карим глазом. — Спою тебе песню про любовь.

— Да поднимайся уже, черт! — шутливо огрызалась та. — Обязательно приду, с веником, если начнете куролесить.

— Все будет тип-топ! — рассмеялся кто-то из моряков, и вся компания, исчезнув в проеме двери, бодро зацокала подковками по крашеному металлу пола.

Сержанта звали Сашка Шубин, родом он был из Донбасса и имел сербские корни.

Остальные пять сослуживцев были кто откуда, с необъятных просторов Советского Союза.

Все отлично владели стрелковым и прочими видами оружия, знали вождение, топографию и рукопашный бой, могли десантироваться с воздуха и воды в любую точку мира.

В прохладных, пахнущих дальней дорогой купе плацкартного вагона уже шумно располагались другие группы демобилизованных.

Каких тут только родов войск кроме моряков не было!

Ракетчики с аксельбантами на груди, пограничники в зеленых фуражках (один с собакой), танкисты, авиаторы, мотопехотинцы и стройбатовцы.

Морпехи расположились в своём купе, сняв бушлаты, поместили всю хурду[2] на багажные полки и огляделись.

— М-да, — сказал рыжий старший матрос с жетоном «За дальний поход» на форменке. — Не вагон, а Ноев ковчег.

На что многие рассмеялись. Соседями впереди была десантура, а сзади — пограничники со своим «Мухтаром», у которого на шее висела медаль, не иначе за службу.

Перед самим отправлением по вагону прошел патруль, старший которого — майор — громко объявил:

— В Петрозаводске будет второй, для профилактики пьянства и мордобоя. Кто подорвет престиж Вооруженных сил, — сказал он, обозрев дембельский вагон, — тот будет снят с поезда и помещен на гарнизонную гауптвахту!

— Гафф! — басовито поддержал его, завиляв хвостом, серый друг пограничников.

— Ну, тогда счастливого вам пути, — качнул фуражкой начальник патруля и проследовал дальше.

Спустя короткое время от головы состава донесся протяжный гудок, по нему пронесся лязг сцепок, и перрон плавно покатил назад.

— Наконец-то, — оживились дембеля. — Давай, машинист, наяривай!

Потом за окнами поплыли окраины столицы Заполярья, поезд сделал объемную дугу, открылась ширь Кольского залива. Во многих купе моряки с солдатами опустили окна и, высунувшись наружу, замахали бескозырками, беретами и фуражками.

— Прощай, флот! Прощай, армия!

В лица бил ветер. Соленый, морской. И почему-то влажный.

— Ну что, братишки? — вернул окно в исходное положение коренастый морпех. — Надо отметить такое дело!

— А то! — ответили сразу несколько голосов, и стал накрываться «военно-морской стол». В других купе происходило то же самое.

Многие ребята прибыли на вокзал из дальних гарнизонов полуострова и, как говорят, были с утра «не жрамши». Вскоре в вагоне запахло армейской тушенкой, копченой рыбой и колбасой, выданными на дорогу.

Имелось в каждой группе и горячительное. Прихваченный с собой в плоских фляжках спирт-ректификат, а ещё купленная во время ожидания в городе продукция ликероводочных заводов.

Спустя час под веселый стук колес настроение поднялось ещё выше, в разных концах вагона грохал веселый смех — началось единение родов войск и многие группы перемешались.

Двое морпехов оказались у соседей-десантников, с теми их единило небо, а два пограничника с братом меньшим (того звали Джек, и был он с теленка), прихватив с собой бутылку «Агдама», переместились на их место.

— Тебя че, наградили им? — угостив овчарку бутербродом с паштетом, спросил Сашка у рябого ефрейтора.

— Не, — принял тот наполненный стакан. — Мы вместе призывались. Это мой напарник.

— Значит он, как и мы, «дембель»?! — восхитились моряки.

— Р-р-р! — наморщил нос Джек, а ефрейтор рявкнул: «За боевое содружество!», после чего все сдвинули стаканы.

К этому времени Марина — так звали проводницу — шустро разносила чай. Ей помогали два военных доброхота — авиатор с танкистом. Девушку наперебой просили «на минутку присесть» во всех без исключения купе, подводники угощали шоколадом, но та отказывалась, говоря: «Потом-потом, мальчики».

Получили от ворот поворот и морпехи.

Когда Марина и один из её подсобных брякнули на их столик шесть подстаканников с горячим чаем, Сашка, как и обещал, пригласил девушку на песню.

— Соглашайся, сестренка! — поддержали его друзья. — Он, черт, хорошо поет, даже африканкам нравилось!

— Приходи вечером в служебное купе, — улыбнулась девушка. — Споешь, а заодно расскажешь про африканок.

— Да, повезло тебе, брат! — пялясь вместе с другими на удаляющиеся стройные ножки, шмыгнул носом старший брат Джека.

— Ну, дак! — тряхнул вороным чубом Сашка, потянув сверху гитару.

полетела по вагону лихая песня.

Она будоражила, брала за душу и выжимала слезы гордости.

Домой, на родину, возвращались не вчерашние пацаны, а отслужившие по два-три года крепкие и уверенные в себе мужчины.

Во втором часу ночи, когда сморенные первыми впечатлениями от гражданки уснули самые стойкие, Сашка прихватил гитару, сунул в рукав форменки бутылку портвейну и тенью заскользил к служебному купе.

— Тук-тук-тук, — постучал костяшками пальцев в наглухо задвинутую дверь с табличкой. — Мариша?

— Открыто, — глухо ответили изнутри, после чего он откатил её в сторону.

В приглушенном свете на диване сидела бабуля типа божий одуванчик и чего-то вязала, приспустив на нос очки.

— А где Маринка? — выпучил глаза Сашка.

— Я за нее. Чего, сынок, надо?

— Да так, ничего, — вздохнул гость, накатил дверь обратно и почапал назад несолоно хлебавши.

На вторые сутки вагоны с военными стали редеть, а на их места садились гражданские.

В Москве, на Ленинградском вокзале, Сашка распрощался с последними из своей «шестерки», после чего направился к метро, рядом с которым прохаживался наряд милиции. У старшего поинтересовался, как добраться до аэровокзала, вслед за тем спустился эскалатором под землю.

Метро впечатляло красотой, массами народа и небывалым ритмом жизни.

Стиснутый со всех сторон, чуть обалдевший Сашка вышел на станции «Аэропорт», откуда троллейбусом добрался до аэровокзала. Там взял билет на ближайший рейс Москва — Луганск и перекусил в кафе бутербродом с колбасой, запивая кофе. А поскольку времени до отлета у него было воз и маленькая тележка, решил прошвырнуться по столице.

В ней он никогда не был, хотелось взглянуть на Кремль с Красной площадью, а если повезет, то и побывать в Мавзолее.

Сдав чемодан с гитарой и бушлат в камеру хранения, морпех вскоре покинул аэровокзал и снова воспользовался услугами метро, домчавшего его до станции «Площадь революции». Там, восхищенно обозрев шедевр инженерии и искусства, Сашка обнаружил у одного из пилонов увековеченного в бронзе матроса, чему весьма обрадовался.

— Здорово, браток! — остановился рядом.

А затем пощупал отполированный многими руками ствол его нагана.

Далее, определившись с выходом, гость столицы вознесся наверх и через десять минут с трепетным чувством (сказались политзанятия) ступил на гранит брусчатки главной площади Страны Советов.

Она оказалась меньше, чем в документальных лентах, которые видел, но все остальное впечатляло. Зубчатые стены древнего Кремля, Мавзолей с застывшими у входа часовыми и уходящие в небо, увенчанные рубиновыми звездами Спасская и Никольская башни.

Народу на площади было немного — школьники да несколько групп туристов, а вот к Мавзолею тянулась очередь.

— М-да, — подойдя ближе, нахмурился Сашка. — Хрен попадешь к «дедушке». Тут рыл двести будет.

В это время его кто-то тронул сзади за локоть. Обернувшись, увидел стоящего рядом мужчину средних лет, в сером костюме с галстуком, который с интересом его оглядел и довольно хмыкнул.

— Понравился? — спросил Сашка с иронией.

— Ещё бы. Я когда-то служил в ВДВ, богато у тебя прыжков, сержант, — кивнул тот на форменку, где в числе других красовался жетон «Парашютист» с цифрой 15 на подвеске.

— Ясно, — понял его интерес морпех. — У нас в десантно-штурмовом у ребят было и побольше.

— В отпуск или запас?

— На дембель. Еду через Москву, хотел посетить Мавзолей, да, видно, не судьба. Народу много.

— Это не беда, — чуть улыбнулся незнакомец. — Щас решим.

И сделал знак прохаживающемуся вдоль очереди милицейскому капитану.

— Слушаю, товарищ майор, — подойдя, тихо сказал тот. И покосился на Шубина: — Нарушает?

— Наоборот, отдав стране воинский долг, возвращается домой и желает видеть Ильича. Проводи в начало очереди.

— Есть! — ответил капитан. И Сашке: — Пройдемте.

— Спасибо, товарищ майор, — поблагодарил тот незнакомца, после чего оба пошагали вперед. К революционной святыне.

«Интересный дядька», — промелькнуло в голове Шубина.

Между тем они подошли к началу очереди.

— Прошу задержаться, — протянул руку капитан перед третьей от входа тройкой. А потом Шубину: — Пожалуйста.

Сашка монолитно стал впереди, подумав про себя: «Вот это тпруха»[4], и сделал приличествующее месту лицо, выражающее скорбь и отрешенность. Через несколько минут в числе других он ступил под гранитный свод, где в небольшом фойе стояли ещё два милицейских стража и один гражданский, шарящие по процессии глазами. Лежащий в стеклянном, освещенном приглушенным светом гробу вождь мирового пролетариата был похож на восковую куклу.

«В кино он совсем не такой», — мелькнула в голове мысль. Но Сашка её тут же отогнал. Впечатляясь.

Миновав постамент с выставленным на обозрение телом, он вышел вслед за хлюпающей носом теткой на свежий воздух и проследовал вдоль кремлевской стены с многочисленными на ней табличками.

Затем Сашка выяснил, где находится Старый Арбат, доехал туда и послушал песни бардов.

Когда же на столицу опустился вечер, автобус-экспресс помчал его по проспектам и площадям в аэропорт Внуково.

Там морпех прогулялся по громадным залам в бодром шуме прибывающих и улетавших граждан, полюбовался электронной россыпью многочисленных рейсов на громадном табло, а также многочисленными красивыми девицами.

В связи с задержкой рейса посадку объявили в три ночи, сонные пассажиры погрузились в ЛиАЗ и стоя доехали до трапа самолета.

Спустя минут пятнадцать, вырулив на бетонку, Ту-154 взлетел, размеренно загудели турбины.

— Так-то лучше, — бормотнул сержант, посасывая карамельку «Взлетная».

Проснулся он от похлопывания по плечу и нежного девичьего: «Морячок, просыпайся». Салон был пуст, в него вливалась утренняя прохлада, рядом стояла бортпроводница.

— Подъем! — открыл глаза Сашка, после чего вскочил, чмокнул девушку в щечку (та рассмеялась) и, шмякнув на голову бескозырку, направился по ковру в сторону открытого люка.

Спустившись вниз по трапу, моряк ступил на землю и, разведя руки в стороны, заорал: «Здравствуй, Донбасс! Я вернулся!»

— Вставай, хлопче, — послышалось сквозь сон, и Васыль перевернулся на бок.

Рядом стоял дед Андрий и, поглаживая вислые усы, смотрел на внука выцветшими глазами:

— Сниданок на столи. Одягайся[5].

Васыль Деркач, студент исторического факультета Львовского университета, приехал к деду в Ровно на каникулы, и они собирались съездить в лес за грибами.

Чуть позже со двора крытой железом добротной хаты с яблоневым садом вокруг и обширным, в пятнадцать соток огородом, тихо поуркивая мотором, выкатился мотоцикл «Днепр» и порулил вдоль улицы. За рулем в брезентовом плаще сидел дед, а в люльке — Васыль в свитере, сонно зевая.

Старшему Деркачу было за шестьдесят, но он был ещё крепок и ворочал за двоих, внуку — в три раза меньше. Родители Васыля давно жили в старом добром Львове, относя себя к местной интеллигенции (отец имел зубоврачебную практику, а мать работала в торговле). Дед же, схоронив бабку, к ним переезжать отказывался и жил там, где родился.

Через год после присоединения Западной Украины к СССР, тогда ещё молодой парень, он был призван в армию, однако с началом войны дезертировал, вернулся в родные края и, вступив в УПА[6], предложил немцам свои услуги.

До 1944-го в её составе грабил и угонял в Германию местное население, принимал участие в карательных операциях. Когда же его хозяев погнали до Берлина, ушел с недобитыми бандеровцами в лес, откуда делал налеты на комуняк, и при одном таком попал в засаду НКВД.

Почти всю банду чекисты пошинковали на капусту, а оставшиеся в живых Андрий и ещё несколько получили по двадцать лет колымских лагерей, откуда вышли в 1953-м по амнистии.

Устроившись грузчиком на мукомольный завод, Деркач впрягся в хозяйство. Для начала чуть подправил старую батькову усадьбу (та почти завалилась), а потом стал выращивать на продажу кабанов, откармливая их высевками[7], которые по ночам таскал с работы.

Вскоре Андрий женился на разбитной вдове из села Грушки, и та стала «курить» самогон, обзаведясь многочисленной клиентурой.

Через два года на месте убогой мазанки супруги возвели каменный дом с мурованным подвалом, заложили сад и расширили огород, дающий для базара всяческий овощ.

Когда же в колыске[8] запищал наследник, Андрий окрестил его в костеле и дал там слово вывести в люди, что с успехом и проделал.

Вслед за получением хлопцем аттестата за хабарь[9] пристроил его в медицинский институт, окончив который молодой Деркач стал врачом-стоматологом. Гроши получал не абы какие, но имел солидный приработок, ставя нужным людям коронки и мосты из драгметалла. Два золотых дуката для почина подарил ему батько. Он же помог с деньгами на кооперативную квартиру в областном центре, где наследник нашел достойную подругу жизни.

Теперь вот вырос внук, который трепетно любил дедусю.

После его рождения, устраивая свою городскую жизнь, сын с невесткой часто определяли Васылька «до батькив у Ровно», где бабка Мирослава рассказывала хлопчику сказки про ведьм и вурдалаков, а дед — о героях Украины — Мазепе, Кармелюке и Олексе Довбуше[10]. От него маленький Васылько впервые услышал слово «москали», с которыми и бились эти самые герои.

Затем внук подрос, стал ходить в школу и приезжать к старикам на каникулы, где дед Андрий продолжил свое воспитание. Как следствие, ко времени поступления в университет Васыль люто ненавидел москалей, знал, что они упекли деда в Сибирь, как когда-то Кармелюка, и считал его для себя примером.

В стенах же родной альма-матер посеянное в душе внука старым бандеровцем получило благодатную почву.

Носящий имя Ивана Франко старейший университет Украины к тому времени имел ряд достойных выпускников. В их числе были Андрей Бандера — ярый националист и отец идеолога украинского фашизма, Евген Коновалец — создатель ОУН-УПА и много других, не столь известных, ставших впоследствии антисоветчиками, диссидентами или сбежавших на Запад.

Так что дедовские «лекции» подкрепились у Васыля научными, а ещё участием в националистической организации «Рух», официально созданной к тому времени в республике.

Когда внук рассказал деду о своём членстве в организации и этой самой цели, Деркач перекрестился на икону и, сказав: «Прыйшов наш час!», пожелал научить его практике. А для того поведал свое героическое прошлое, от которого у будущего журналиста захватило дух. Так было интересно.

Васыль узнал о боевых группах УПА, формах и методах их деятельности, способах тайной связи и работы с населением, а также ряде операций. И вот теперь, на очередных каникулах, внук вместе с дедом ехал учиться владеть оружием, которое у «Сыча» было припрятано в старом схроне.

Оставив позади Ровно, мотоцикл выехал на дорогу к Дубровице и прибавил скорость. На полпути он свернул в обширный, теряющийся за горизонтом лесной массив, на отдельных холмах которого виднелись руины старых, времен княжества Литовского замков, съехал в долину, по дну которой прыгала по камням неширокая речка, и покатил вдоль берега.

— Ось тут и станэмо[11], — подрулили старый Деркач к группе раскидистых берез у глинистой осыпи, после чего заглушил двигатель.

В ушах возник шум воды и стук дятла в глубине леса.

— Красивые тут места! — сойдя на траву, оглядел ландшафт внук. — Былинные.

— Эгэ ж, — ответил дед, извлекая из багажника вещмешок. — Колысь усэ цэ, — обвел вокруг рукою, — налэжало пану Потоцькому[12].

— Великий был князь, — с чувством изрек Васыль. — Не раз дрался с московитами.

— А тэпэр наш черед, — передал внуку рюкзак дед. — Ходимо зи мною.

Спустя час, идя по известным лишь старшему Деркачу приметам, оба оказались на поросшей соснами возвышенности, с остатками крепостной стены и полуразрушенной башней. Чуть пригнувшись, старик вошел в затянутый диким хмелем пролом, где включил фонарик. Луч света выхватил из мрака груду битых камней, а за ней мрачный ход каземата. Осторожно ступая, оба спустились по остаткам ступеней вниз, и Андрий ткнул пальцем в один из его углов:

— Копай, Васылку.

— Понял. — Внук извлек из рюкзака складную лопатку, прошел туда, присел и отгреб из-под ног слой песка, под которым оказалась потемневшая от времени дубовая ляда.

Схватившись за ржавое кольцо, он потянул вверх — открылся темный зев, откуда потянуло затхлостью. Оба поочередно исчезли в нем, а потом дед, пошарив у лестницы, зажег спичкой стоящую рядом плошку. Тусклый огонек выхватил из тьмы подобие склада.

У одной из боковых стен зеленели несколько плоских ящиков, у другой стояли две железные бочки, проштампованные имперскими орлами, рядом — почти сгнившие мешки с россыпью толовых шашек. В торце высился деревянный стеллаж с многочисленными жестяными коробками.

— Цэ у нас був пунк боепитания[13], — глухо сказал дед, распахивая крышку одного из ящиков.

Там, в ячейках, матово отсвечивали винтовки.

— Останний раз я тут був у прошлому годи, — взял одну в руки дед, ловко передернув затвор. — Уси готови до бою[14].

— И сколько тут? — опасливо принял от него оружие внук.

— Сорок. На стэлажи цинки з патронами.

— А в мешках что? Мыло? — положил Васыль на место винтовку.

— Кхе-кхе-кхе! — хрипло рассмеялся ветеран подполья. — То выбухивка[15], хлопчэ. А у бочках газолин, то е горючее.

Затем старый Деркач прошел к неприметной нише, достав оттуда промасленный сверток. Развернул — в нем лежал пистолет с двумя запасными обоймами.

— Парабел, — продемонстрировал Васылю. — Гэрманськый. Спочатку навчу тэбэ стрилять з нього, а потим з гвынтивкы[16].

— А тут есть где?

— Нэ тут, — запихал в карман пистолет с обоймами дед. — Для цього у мэнэ е мисцэ[17].

После этого, закрыв ящик и погасив плошку, они поднялись наверх, опустив, замаскировали люк и вышли на дневной свет.

— А зараз пидэмо он туды, — указал дед рукою в сторону едва доносившегося шума.

Пройдя меж красноватых стволов сосен, пара направилась через кусты шиповника в сторону реки. Там, за ближайшим поворотом, с высокого отрога, в неё скакал бурный поток, нарушая тишину и искрясь радугой.

— Ось тут! — прокричал на ухо внуку дед. — Давай отойдэмо у сторону!

Стороной оказался заросший ельником буерак, упирающийся в рыжую стену из глея[18]. Деркач снял плащ, вынул из кармана пистолет и попросил Васыля установить под стеной куски раскрошившегося пласта вместо целей.

— Готово! — рысцой вернулся через пару минут студент. — До них метров двадцать.

— А тэпэр дывысь, — подобрался Андрий и вскинул руку.

Один за одним грохнули три выстрела, все куски разлетелись в пыль. Словно и не было.

— Вот это да! — восхитился Васыль. — Метко стреляешь!

— Практика була богата, — разгладил усы старик. — А зараз ты, — и передал внуку оружие.

Тот, дрожа стволом, выпалил по оставшимся целям пять раз — в результате промазал.

— Ну а тэпэр будэмо вчиться, — поморщился старик и, кряхтя, уселся на сложенный плащ. — Дай сюды зброю[19].

Для начала он поведал ученику боевые характеристики пистолета, показал, как его заряжать и целиться. После снова перешли к практике, и, расстреляв вторую обойму, молодой Деркач наконец-то попал в мишень, что вызвало его бурную радость.

Затем Андрий подошел к старой груше-дичке, росшей неподалеку, и спрятал пистолет в дупло.

— Ну а зараз собэрэмо грыбив на юшку, а то сусиды спытають дэ булы, — хитро прищурился дед, — поснидаемо шо Исус послав, то поидымо до дому до хаты[20].

По дороге обратно дед с внуком набрали рюкзак во множестве росших в этих местах лисичек, масленков и опят, а когда солнце повисло в зените, вышли к мотоциклу. На извлеченный из багажника брезент поместилась корзинка с провизией, где были паляница, брус копченого сала, молодые огирки с пучком цыбули и фляжка сливянки[21].

— Ну, будьмо! — подождав, пока Васыль нарежет паляныцю с салом, поднял фляжку дед Андрий и забулькал горлом.

Прикончив все, они подремали на зеленой травке, а ближе к вечеру «Днепр» тронулся в обратный путь до хаты.

Вопрос о вступлении деда Андрия в «ряды» был решен с выездом во Львов в течение недели, и в Ровно появилась очередная боевая ячейка бандеровцев, которую он возглавил.

Теперь в лес «за грибами» по субботам, прихватывая воскресенье, наведывалась целая группа. Учеба велась в режиме строгой секретности. В укромном месте, на подходе к «тиру», выставлялась бдительная охрана с биноклем, которая постоянно менялась.

Кроме стрельбы провiдник[22] учил молодых изготавливать из подручных средств «коктейль Молотова», а также основам взрывного дела, а ещё способам конспирации и тайной связи.

По вечерам же, когда на леса опускался вечер, компания «грибников» разжигала костер у машины, варила в казане галушки с салом и слушала рассказы Деркача про славные бандеровские походы. Юные глаза светились отвагой, в них отражались будущие, которые были не за горами…

— Хайя‘аля-ссалят![23] — пропел заоблачный голос муэдзина в старой части Кабула, после чего Джек Блад разлепил глаза и хрипло выругался.

После вчерашней попойки с приятелями ужасно болела голова и хотелось пристрелить служителя культа. Сглотнув клейкую слюну, Джек нашарил рукой стоящую на полу бутылку джина, сделал из неё пару глотков, поморщился и прислушался к организму. Через несколько минут тот пришел в тонус, Блад, громко рыгнув, встал с постели.

На трех других койках дрыхли его соседи.

Сунув ноги в тапки, он проследовал в ванную, где встал под колючий душ, а потом растерся полотенцем. Затем сунул в розетку «Филипс», чисто выбрил лицо и освежил его лосьоном.

В прошлом выпускник академии Вест-Пойнт и лейтенант армии США, Джек Адамс Блад работал в частной военной компании «Triple Canopy», охраняющей американское посольство в столице Афганистана, а также его очередного президента Раббани.

После окончания академии Блад успешно начал службу, приняв участие в войне в Панаме, а затем в Персидском заливе, за что получил медаль от Конгресса. Но затем, находясь в отпуске в родном штате Канзас, изнасиловал в ночном клубе местную красотку, что поставило крест на его военной карьере.

За решетку благодаря заслугам и заступничеству отца — мэра города, где он родился, Джек не попал, однако с армией пришлось расстаться. А поскольку кроме как стрелять и командовать взводом он больше ничего не умел, теперь уже бывший первый лейтенант[24] подался в солдаты удачи.

И вот теперь Джек в числе ещё трех десятков таких же отставных военных трудился на «Triple Canopy», о чем не жалел. Работа была не пыльная и хорошо оплачивалась.

В прошлом полевой командир моджахедов, владелец изрядного состояния и торговец опиумом, четвертый президент Афганистана весьма заботился о своей безопасности и, не доверяя соплеменникам, препоручил её иностранным наемникам.

Этим утром часть из них в составе Блада и его соседей по номеру в гостинице при президентских апартаментах должна сопровождать Раббани в неофициальной поездке на юг страны в провинцию Гильменд. Там у того была назначена встреча с одним из влиятельных полевых командиров, старым другом и соратником. Точнее, это была не поездка, а перелет. В стране продолжалась война, и по дорогам даже президентскому кортежу ездить было опасно.

— Эй вы, поднимайте свои толстые задницы! — вернувшись в номер, принялся одеваться Блад. — Нас ждут великие дела и свершения!

В ответ послышалась недовольная ругань с бурчанием, и наемники быстро воспряли от сна, занявшись своим туалетом. Минут через десять в пятнистой униформе без знаков различия и с шевронами компании на груди все сидели за столом в смежном отсеке-кухне, подкрепляясь сэндвичами и горячим кофе.

Прошлое у них было примерно одинаковое. Отставной лейтенант Пирсон, в прошлом десантник, был уволен из армии за гомосексуализм; сержант Родригес, в бытность «морской котик», — за торговлю марихуаной; а последний и самый старый — майор Залесски отличился больше всех. Он был садистом и истязал пленных в Пакистане, где раньше служил военным инструктором.

Позавтракав, солдаты удачи закурили и, забросив ноги на стол, расслабились. В это время запищала лежавшая на столе мобильная рация, Залесски приложил её к уху.

— Слушаюсь, босс, — пробубнил в микрофон и бросил парням: — На выход!

Те отворили створки встроенного в стену шкафа, облачились в бронежилеты с касками и, прихватив с крючков висящие там карабины М-4, пружиня берцами, вышли наружу. Спустя короткое время все четверо поднялись на крышу одного из дворцовых зданий, оборудованного вертолетной площадкой. Там стоял «Ирокез» американских ВВС, из кабины которого весело скалились пилоты.

— Хелло, парни! — поприветствовали их солдаты удачи.

— Хелло! — ответили те, чавкая жвачкой.

Далее появился Сам в шелковом одеянии, сопровождаемый двумя личными охранниками, и наемники изобразили строевую стойку. Величаво кивнув черным тюрбаном, президент первым шагнул в машину. Затем погрузились остальные, и стальная птица понеслась над столицей, в сторону синеющих вдали гор, затянутых легкой дымкой.

Приземлился вертолет спустя час у большого кишлака близ реки, окруженного полями опийного мака, зеленеющего в долинах. Навстречу уже пылил джип в сопровождении бронетранспортера, на котором сидели несколько вооруженных моджахедов в пакулях[25] и длинных рубахах.

— Ассалам алейкум! — низко кланяясь, выскочил из автомобиля и засеменил к вертолету упитанный бородатый крепыш, в чалме и расшитой золотом безрукавке.

— Ва алейкум салам! — сделал ему шаг навстречу высокий гость, и хозяин облобызал ему руки.

Затем они заговорили о чем-то на фарси: первый — назидательно, а второй — подобострастно, охрана же обменялась подозрительными взглядами. Правоверные не любили кафиров[26].

Чуть позже, погрузившись в автотранспорт (президент был препровожден в джип, а охрана — на броню), кавалькада тронулась обратно. Миновав окраину кишлака с арыками и уходящими в небо тополями, она направилась к центру и въехала в широко открытые ворота обширной усадьбы. Та была обнесена дувалом, с вышкой в одном из углов, на которой расхаживал часовой, и имела по внутреннему периметру несколько строений.

Далее машины остановились, президент был приглашен хозяином в одно из них, возведенное из камня и с претензией на архитектуру, а солдат удачи — похожий на муллу старик — расположил на открытой террасе второго.

— Располагайтесь, парни! — Первым снял с головы каску Залесски и, положив рядом карабин, скрестив ноги, уселся на персидский ковер с несколькими лежащими на нем подушками. Остальные проделали то же самое и с интересом стали оглядывать усадьбу. По площади она составляла акр[27] и, судя по виду, была зажиточной.

Между тем по знаку муллы на террасе появились два подростка в тюбетейках, расстелили перед гостями цветастый дастархан[28] и быстро его накрыли. Там появились горячая баранина шиш-кебаб на шампурах, исходящий паром душистый плов с фисташками, белые лепешки, дыни с виноградом, а также чай в двух больших фаянсовых чайниках.

— Шам хорди?[29] — певуче вопросил у наемников старик (те недоуменно переглянулись), а потом сказал: — Лотфан, — и сделал приглашающий жест рукою.

— О’кей! — поняли американцы, разбирая шампуры, и заработали челюстями.

Когда изрядно подкрепившись, они тянули из пиал зеленый чай, лениво переговариваясь, на пороге главного дома появились Раббани с телохранителями и хозяин, прокричавший что-то в сторону джипа. Тот покатил к ним, наемники с готовностью встали, поправляя амуницию, но президент отрицательно покачал головой, приказывая им остаться.

— Нам же лучше, — ухмыльнулся Залесски, провожая взглядом отъезжающую машину. — Расслабьтесь, парни.

После трапезы все четверо задымили сигаретами, предложив одну сидевшему напротив мулле, но тот вежливо отказался на английском, что вызвало естественное удивление.

— Ты знаешь наш язык, старик? — выпучил глаза Пирсон.

— Знаю, — последовал ответ. — А ещё французский и русский.

— Откуда?

— В молодости много путешествовал и тянулся к знаниям.

— Был в нашей стране? — поинтересовался Родригес.

— Да, там я окончил два курса Стэнфорда[30].

— А откуда знаешь русский?

— С шурави[31] воевал, — огладил бороду мулла. — Когда наш президент был полевым командиром.

— Ну и какие они солдаты?

— Лучше ваших, — блеснули щелки глаз. — Американцы убивают издалека, прячась от противника в укрытиях.

— Полегче, старик, — пробурчал Залесски. — Можешь нарваться на неприятность.

— Я хочу вам показать одного, — перебирая янтарь четок в руке, невозмутимо предложил мулла. — Если пожелаете.

— А почему нет? — переглянулись наемники, соглашаясь.

— В таком случае идите за мной, — поднялся на ноги старик, и все спустились с террасы.

Проследовав в дальнюю часть двора, группа остановилась перед глухой дверью, мулла отодвинул засов, и все оказались во втором, менее обширном, но с ещё более высокими стенами. У одной из них, за оградой из жердей, меланхолично жевали жвачку овцы, у другой высился глиняный тандыр[32], где две женщины в паранджах пекли хлеб, отойдя при приближении чужеземцев в сторону.

Мулла, покосившись на них, прошел в конец двора (гости за ним) и ступил на мощенную кирпичом площадку, в центре которой виднелась железная решетка. На её петлях висел замок, сбоку стояла прислоненная к стене лестница.

— Поглядите вниз, — предложил старик. — Вам будет интересно.

Гости обступили люк и наклонились. В лившихся сверху лучах солнца, рассеивающих полумрак, на дне бетонного колодца сидел мужчина с перевязанной тряпкой головой и в обрывках полевой формы. При звуках голоса муллы он поднял давно небритое лицо, злобно блеснув глазами.

— Этот кафир — советский капитан, — сказал старик. — Захвачен нами в бою, когда шурави выводили свои войска из Афганистана. Его и ещё троих таких же мы использовали для работы на полях в качестве сборщиков мака. Но три дня назад шурави сбежали, убив двух надсмотрщиков и захватив оружие. Всех друзей неверного (кивнул на капитана) мы отправили к Аллаху, его же снова пленили.

— И что теперь с русским будет? — разглядывая пленника, спросил Блад, а Родригес с Пирсоном выжидательно уставились на рассказчика.

— Как храброму воину мы предложили ему принять ислам. Он отказался, за что завтра будет забит камнями.

— Я бы с удовольствием на это взглянул, — растянул в улыбке губы Залесски. — Не люблю русских.

Спустя ещё пару часов президент с хозяином вернулись, и гости отбыли на вертолете в Кабул, тихо и без приключений.

А когда после ужина все четверо, прихлебывая пиво из банок, сражались в номере в покер, Блад поинтересовался у Залесски, за что тот не любит русских.

— Они бешеные звери, — отложил карты в сторону майор. — Расскажу вам одну историю. В середине восьмидесятых я был в группе военных инструкторов в Пакистане, где под Пешаваром, в кишлаке Бадабер, мы готовили боевиков-моджахедов для заброски в Афганистан. Там же помимо учебного центра с полигоном, казармами и складами оружия находился лагерь, где вместе с пленными афганцами содержались и русские, полтора десятка человек из так называемого ограниченного контингента. В основном офицеры и сержанты. С последними мы плотно работали, пытаясь обратить в ислам и заставить воевать на стороне талибов. Но в один из вечеров, когда охрана лагеря на плацу, совершая намаз, молилась Аллаху, они бесшумно сняли часовых, освободили аскеров[33] и, захватив склад с оружием, а к нему артиллерийскую установку, попытались прорваться в горы. На место прибыл нынешний президент, тогда он был одним из командующих у моджахедов, и восставшим предложили сдаться. В ответ те потребовали связи с советским посольством, а когда получили отказ, продолжили бой. Он шел двое суток, пока не применили тяжелую артиллерию. Пленных не было.

— Коммунистические фанатики, — выслушав рассказ, перетасовал карты Пирсон.

— У нас таких сволочей полно на Кубе, — протянул к нему руку Родригес.

— Да, интересно было бы с ними повоевать, — заявил Блад, включая пультом телевизор.

На следующий день вся четверка выехала в одну из афганских воинских частей, располагавшуюся в пригороде Кабула.

Ко времени описываемых событий падение режима Наджибуллы[34] и новый виток гражданской войны привели к развалу афганской регулярной армии. Оставшиеся от неё вооружение и техника были разделены между противоборствующими сторонами — Северным альянсом Масуда и Дустума с одной, а также отрядами талибов и Исламской партии Афганистана с другой стороны. Именно в это время Раббани сотоварищи, начал формировать национальную армию.

И в этом немалая роль отводилась военным из Пентагона. А поскольку таковых не всегда хватало («дядя Сэм»[35] активно внедрял «демократию» в ряде других стран), к делу привлекались специалисты частных военных компаний, в том числе и парни из «Triple Canopy», за дополнительную плату. Не ограничиваясь охраной Раббани и своих дипломатов, они активно готовили из моджахедов новых солдат.

И вот теперь в полной военной экипировке, словно пришельцы из другого мира, наемники рулили по кабульским улицам на бронированном «хаммере» лихо и целеустремленно, как следует героям. Миновав центральную часть города в разноголосом шуме базаров улиц и криков ослов с верблюдами, они выехали на окраину, миновав американский блокпост, и запрыгали по рытвинам проложенной ещё советскими спецами дороге. По обеим её сторонам тянулся безрадостный пейзаж, состоявший из такыров, песка и сухого саксаула, у горизонта синели хребты Гиндукуша.

Километров через пять автомобиль въехал в ворота воинской части, у которых бдили службу местные аскеры, и оказался на её территории. Она была обширной — с плацем, на котором маршировала рота солдат, стоящим в центре штабом, увенчанным трехцветным флагом, десятком сборных казарм и парком бронетехники.

Затормозив «хаммер» у штабной стоянки, где находились ещё несколько автомобилей, инструкторы вышли из него, поднялись по ступеням к двери (часовые у неё взяли на караул) и исчезли внутри.

Получив в штабе от военного советника майора Хершбоу план проведения очередных занятий, а заодно угостившись шотландским виски, они откозыряли хозяину и отправились в казармы. Бладу предстояло занятие со взводом аскеров по огневой подготовке.

Десять минут спустя военный грузовик с тентом доставил всех на стрельбище неподалеку от части, вышедший из кабины Джек через переводчика скомандовал: «Всем вниз!» — и солдаты выстроились у машины. Неспешно пройдя вдоль строя, лейтенант критически оглядел их, харкнул на горячий песок и прорычал:

— Первое отделение — на линию огня!

Далее последовал перевод, и отделение задробило каблуками.

После того как все девять, заклацав затворами винтовок, изготовились к стрельбе лежа, была отдана команда «Огонь!», и М-16 застучали короткими очередями. Затем последовал осмотр мишеней (Блад удовлетворенно хмыкнул), место первого отделения заняло второе. Когда первая часть занятий была закончена, Блад провел со взводом краткий разбор и перешел ко второй. Стрельбе из гранатомета.

Теорию его подопечные уже знали, перешли к практике. Для начала первый лейтенант извлек из притащенного солдатами из кузова ящика одноразовый М-72[36], вышел вперед и, приведя тот в боевое положение, грохнул с колена по сожженному советскому бэтээру, стоявшему чуть в стороне от других мишеней. Пульсирующий сгусток огня ударил точно в борт, что вызвало оживление аскеров.

— Теперь ты, — отбросив в сторону трубу, кивнул Джек афганскому лейтенанту.

— Хоп мали![37] — приложил руку к груди офицер, наклоняясь к ящику.

Этот выстрел тоже оказался удачным, после чего Блад приказал проводить занятия афганцу, а сам уселся в тень и предался мечтам о скором отпуске.

Из них Джека вывел очередной в числе других выстрел, сопроводившийся диким криком. На позиции в конвульсиях бился аскер, заливая песок кровью.

— Фак ю! — выругался Блад, после чего встал и направился к месту происшествия.

Голова солдата представляла сплошной бифштекс — её поджарило реактивной струей.

— Я же учил вас безопасности при стрельбе! — заорал инструктор на лейтенанта. Тот только бессмысленно пучил глаза да что-то бормотал посеревшими губами.

— Убрать! — рявкнул переводчику Джек. — Тренировка закончена!

Когда взвод ехал назад, американец был зол и мрачен. Пуштуна ему было не жаль. А вот доллары, которые непременно вычтут из зарплаты, — очень.

Когда белесый шар солнца завершал свой дневной путь, а с гор на пустыню повеяло прохладой, освежившиеся в душе и отужинавшие в части наемники возвращались в Кабул с чувством выполненного долга.

— Давай! — махнул рукой из-за каштана на другой стороне улицы старший группы.

Сашка, прижимаясь к стене дома, чиркнул запалом по коробке, метнул в брызнувшее стеклом окно второго этажа дымовую шашку и затаился. На третьей секунде изнутри повалил густой дым, оттуда хлопнули два выстрела, а потом, кашляя и чихая, вниз спрыгнул бритоголовый амбал, тут же получивший удар прикладом автомата по затылку.

— Сдаемся! — заорал из окна второй, выкинув на тротуар обрез, и группа захвата вломилась в квартиру.

Чуть позже троих скованных наручниками братков на глазах собравшихся у дома зевак погрузили в микроавтобус, и тот покатил в областное УВД, к ждавшим там начальнику ОБОП[38] с прокурором.

— Молодец, лейтенант, — дружески толкнул Шубина в плечо сидевший рядом на переднем сиденье, руководивший операцией майор. — Качественно работаешь.

— Все как учили, — пробубнил Сашка сквозь балаклаву, поправляя на голове шлем с пластиковым забралом.

После его возвращения в родной Стаханов в родительском доме, как водится, собралась близкая родня — поглядеть на бравого морпеха и поднять за него чарку. Затем Сашка покуролесил с друзьями детства, вернувшимися из армии чуть раньше, а через неделю вернулся на шахту «Ильича», старейшую в Донбассе, откуда призывался на службу. До нее, после окончания техникума, он работал здесь горным мастером, теперь продолжил в том же качестве.

Была у парня и зазноба по имени Оксана, к которой он питал чувства ещё до службы. Оксана училась в мединституте в Луганске, приезжала на выходные домой, они вместе ходили в кино на танцы и катались на мотоцикле. Но дальше этого дело не шло, как ухажер ни старался.

Между тем в стране творилось что-то непонятное. В политику бывший сержант особо не вникал, но факт был налицо, что он наблюдал собственными глазами. Полки магазинов пустели, а цены росли, на предприятиях «Стахановугля» начали задерживать зарплату. То же творилось в области и по всему краю.

— Гребаный «пятнистый»[39]! — возмущались в нарядных шахтеры и выдвигали требования дирекции.

А поскольку «гвардия труда» была всегда решительной в действиях и поступках, на стахановских шахтах учинили стачком[40], и пошло-поехало. На пространствах Союза грянули первые шахтерские забастовки. Затем на политическом горизонте возник бывший сподвижник Горбачева Ельцин, ставший громить своего патрона с высоких трибун, призывая того к отставке и обещая светлое будущее.

— Так его, суку! — возбуждался у телевизоров рабочий класс, а интеллигенция в Москве выходила на митинги в поддержку небывалого революционера.

Бардак меж тем нарастал: случился ГКЧП, на окраинах ширились националистические движения, и пролилась первая кровь, что привело к плачевным результатам.

В декабре 1991-го усилиями Горбачева с Ельциным и при участии их западных друзей Союз Советских Социалистических Республик канул в Лету, а новые «свободные республики» с подачи Ельцина принялись созидать светлое будущее.

Украина получила самое большое наследство, включавшее индустриальный Донбасс, высокоразвитое сельское хозяйство и всесоюзную здравницу Крым — жемчужину Черноморья. Ее первый президент Кравчук, один из подписантов Беловежского соглашения[41], тут же озвучил народу программу великих преобразований: реформа политической системы, приватизация и возрождение страны. Последнее — с душком национализма. В результате гербом «незалежной» стал бандеровский трезуб[42], а гимном — песня сичевых стрельцов гетмана Симона Петлюры.

У старшего поколения жителей Востока страны и в первую очередь фронтовиков, многие из которых были ещё живы, это вызвало волну протеста.

— Немецкие холуи с такими «вилами» на конфедератках стреляли нам в спины при освобождении Львова! — возмутился отец Сашки, увидев атрибут новой власти.

«Как же так? — думал Сашка, продолжая спускаться в забой дышащей на ладан шахты имени вождя мирового пролетариата. — Была страна и нету».

В один из таких дней мрачный Сашка шел через парк «Горняк» к ближайшей автобусной остановке. Зарплату не выдавали третий месяц, и прошел слух о закрытии последних двух угольных предприятий объединения. Под ногами шуршали осенние листья, на душе было муторно и тоскливо.

Внезапно за поворотом аллеи он услышал собачий лай, когда же повернул, увидел потасовку. Трое молодых парней напали на средних лет мужчину, тот отбивался как мог, а к ним, рыча, полз рыжий пекинес.

— Сволочи! — ускорился Сашка и через пару секунд оказался рядом.

Первый, оглянувшийся, получил удар в челюсть и рухнул на асфальт, второго, кинувшегося навстречу с занесенным кастетом, Сашка перебросил через себя, а последний ломанул в кусты — только затрещало.

Пока приводил в чувство едва стоявшего на ногах мужчину, остальные тоже испарились.

— Вовремя ты, — прохрипела, хлюпая разбитым носом, жертва нападения. — Дай мне Леву, пожалуйста.

Сунув потерпевшему в руки тут же ставшую облизывать тому лицо собачонку, Шубин дотащил их до ближайшей телефонной будки и набрал 03. Вызов приняли.

Через неделю, после утреннего наряда, попросив задержаться, начальник участка сообщил, что его вызывают в прокуратуру.

— Ты там ничего не натворил? — покосился на мастера.

— Да вроде нет.

Когда же после смены он приехал на улицу Коцюбинского, 13, в канцелярии сообщили, что его ждет прокурор, сопроводив в приемную на второй этаж. Прокурор оказался тем самым мужиком с Левой, которых выручил Сашка. На нем была форма полковника юстиции, а на лбу — нашлепка из лейкопластыря.

Для начала, пригласив гостя сесть, хозяин кабинета высказал ему слова благодарности, а затем спросил, где тот научился так мастерски драться.

— Служил в морской пехоте и немного занимаюсь боксом, — скромно ответил Сашка.

— Звание?

— Сержант запаса.

— А разряд?

— Кандидат в мастера спорта.

— Однако! — высоко вскинул брови прокурор. — И с такими данными в шахте! Слушай, Александр, — пристально взглянул на Шубина. — У меня предложение. Как насчет того, чтобы пойти на службу в органы?

— В смысле?

— В прямом. Я могу составить тебе протекцию в «Беркут».

— А что это за птица? Не слышал о таком.

— Особое подразделение МВД, вроде армейского спецназа. Создано на Украине год назад, с учетом ухудшения криминальной обстановки. Главные задачи — задержание особо опасных преступников и освобождение заложников, обеспечение общественного порядка при возникновении чрезвычайных ситуаций, силовое сопровождение оперативных мероприятий, ну и ряд других, не менее важных, — закончил правоохранитель.

— Понял, — оживился приглашенный. — Круто.

— Служба, Александр, — продолжил прокурор, — сам понимаешь, ответственная и опасная, так что берут туда далеко не всех. Только после армии и по строгому отбору. Но и оплачивается соответственно, плюс возможность учебы в высших профильных учебных заведениях и дальнейший карьерный рост, что немаловажно.

После этих слов в кабинете возникла тишина, и стало слышно, как за окном стучит дождь, мелко и назойливо. Затем на столе затрещал один из телефонов, прокурор снял трубку.

— Ну вот, — послушав, опустил. — В Ирмине разбойное нападение на сберкассу. Надо выезжать на место. Так что подумай над моим предложением. До встречи.

Вернувшись домой, Сашка рассказал о предложении отцу, которого глубоко уважал, и тот посоветовал его принять.

— Угольной промышленности конец, — сказал он. — Так что иди в спецназ, это то, что ты умеешь.

Спустя три дня, навестив прокурора и дав согласие, бывший морпех был на приеме в областном УВД, у начальника подразделения «Беркут».

— По документам военкомата ты, Шубин, нам подходишь, — сказал майор, просмотрев лежавшую на столе тонкую папку. — Кстати, по запасу ты теперь младший лейтенант. И прыжков у тебя будь здоров. Опять же боксер-разрядник. Короче, пиши заявление на имя генерала, — извлек из стола и сунул ему лист бумаги с ручкой.

Так Александр Шубин стал бойцом спецподразделения «Беркут».

Жизнь покатилась дальше, и вскоре он потерял счет выездам на операции, силовую поддержку действий угро и разного рода охранные мероприятия.

— Ну что, бойцы? — пробасил старший группы, когда бандитов доставили в управление и парни освобождались от снаряжения. — Отметим это дело?

— А то! — раздалось в ответ. — За этими отморозками опера гонялись с прошлой зимы.

Сдав дежурство и переодевшись в штатское, группа вышла за КПП, где поймала двух бомбил, отвезших их на рынок. Там в складчину купили водки, а к ней закуски, после чего отправились в пригород, где у старшего имелась дача на шести сотках.

— Вы пока накрывайте поляну, — сказал майор, когда приехали на место, кивнув на дощатый стол с двумя лавками под грушей. — А я щас принесу грибки и стаканы.

Пока он чем-то гремел в жилище, парни занялись поляной. Одни стали мыть лук и огурцы с помидорами во дворе у колонки, другие, сорвав по бергамоту, с удовольствием зачавкали, а прапор по фамилии Мороз, достав финку, начал пластать сало с колбасой и хлеб.

— А хотите стих? — довольно ухмыльнулся он, когда хозяин принес из дома граненые стаканы и банку маринованных лисичек собственного приготовления.

— Валяй, — сказал кто-то из парней, водружая на стол первую пару «Луга-Новой»[43].

прочувствованно начал Мороз, притягивая к себе внимание.

— Пушкин ты наш, — умилился майор. — А ну, давай дальше.

взмахнув ножом, закончил пиит, и все дружно заржали.

— Сам придумал? Здорово!

— Не, — помотал прапор головой. — Автор неизвестен.

— Ну, тогда к столу, — сделал радушный знак хозяин.

Сидели до первых звезд, а потом разъехались. Женатые по квартирам, у кого были, остальные в общежитие.

На следующее утро у Сашки был выходной, что радовало. Их давали не так часто. Он встал пораньше, когда соседи по комнате ещё дрыхли, принял холодный душ и спустя полчаса вышел во двор общежития в мотоциклетном шлеме, джинсовом костюме и с туго набитой спортивной сумкой. Там были продукты для родителей, купленные накануне, а также подарок Оксане. После окончания института она вернулась в Стаханов и работала врачом в больнице.

У гаражного блока, отсвечивая рубином, стояла его «Ява». Шубин завел мотор, тронулся к будке КПП. Сонный дежурный поднял изнутри шлагбаум, Сашка приветственно махнул рукой и вырулил на ещё пустынные, мигающие светофорами улицы. Через десять минут он достиг квартала Гаевого, выехал на трассу, и в лицо ударил ветер.

Трасса, по которой неслась «Ява», пролегала средь бескрайних полей, окаймленных посадками, за ними, справа, тянулась череда меловых гор, у которых в утренней дымке темнели высокие осокори над белеющими в долинах селениями. Потом ландшафт чуть сменился, у горизонта, там и сям засинели терриконы, и мотоцикл стал приближаться к металлургическому Алчевску. Несколько уходящих в небо труб когда-то одного из крупнейших в Европе комбината ещё дымили, в воздухе чувствовался запах доменного шлака.

Вскоре он сменился свежестью рощ и лугов — мотоцикл вымахнул на возвышенность Брянки, за которой на широком просторе раскинулся Стаханов. Миновав окраину, а потом центр с малолюдным базаром, городской с прудом парк и квартал Стройгородок, байкер оказался на другом конце, в Чутине. Когда-то это было основанное ещё запорожцами село, а теперь несколько утопающих в зелени улиц, окаймленных сонной речушкой Камышевахой. Со стороны древнего Свято-Николаевского собора звонили к заутрене.

Подъехав к дому родителей, Сашка заглушил мотоцикл, и, прихватив с багажника сумку, направился к воротам, на басовитый лай своего любимца Дозора.

— Ну, будет, будет, — потрепал он его по загривку, войдя во двор, а навстречу уже спешила мать, вытирая о фартук руки.

— А где батя? — расцеловавшись с ней, поинтересовался гость, когда зашли в летнюю кухню.

— В саду. Зови его, будем завтракать.

— Понял, — ответил тот, поставив сумку на табурет, и вместе с Дозором прошел к внутренней калитке.

За ней белели известкой стволы десятка яблонь, слив и груш, а в конце усадьбы, на низкой лавочке рядом с плакучей ивой, у тихо струящейся воды, сутулился отец.

— Здорово, батя! — пожав старику руку, уселся рядом.

— А мы уж тебя заждались, — оживился тот. — Вот, собираю урожай, — кивнул на стоящую рядом корзину с золотистым анисом.

Сашка взял один и смачно захрустел, констатировав «в самый раз», после чего оба закурили.

— Ну, как дела на службе, сынок? — затянулся сигаретой отец.

— Вчера взяли очередную банду. Полные отморозки.

— Да, развелось этой погани кругом. Прям настоящая война, — вздохнул Иван Петрович.

— Ничего, батя, прорвемся. Там мама зовет завтракать.

— И то дело, — кряхтя, поднялся старый шахтер. — Бери корзину.

На завтрак была жареная картошка с салатом из помидоров с родительского огорода, а к ним банка тушенки «Великая стена» и копченый сыр из гостинцев, доставленных Сашкой.

— Зря потратился, сынок, — сказал Иван Петрович. — У нас с матерью все есть, урожай в этом году неплохой.

— То так, — поддержала его мать, налив сыну чая.

— По хозяйству надо чего помочь? — прихлебывая его, спросил у отца Сашка.

— Да нет. Все в порядке.

— Ну, тогда я проскочу к Оксане.

— Хорошая дивчина, — посветлела лицом мать. — Сколько лет встречаетесь, пора бы и жениться.

— Точно, пора, — взглянул на сына отец. — А то гляди, бобылем останешься.

— Не останусь, — рассмеялся сын и вышел.

Оксаны, живущей на соседней улице, дома не оказалось, её бабка сообщила, что внучка на работе, и Сашка на мотоцикле пострекотал туда, захватив подарок. Им было янтарное ожерелье, на которое лейтенант копил несколько месяцев со своего жалованья.

Проскочив утопавший в зелени Стройгородок, мотоцикл свернул к ЦГБ, расположенной в старом парке, и встал у одного из корпусов. Взбежав по ступенькам на крыльцо, Шубин потянул на себя стеклянную дверь и оказался в вестибюле с больничными запахами.

— Здравствуйте, теть Маш, — сказал сидящей за перегородкой пожилой женщине. Та, мелькая спицами, что-то вязала.

— И тебе, Шурик, не хворать, — качнула та сидящими на кончике носа очками. — Ты никак к Оксане Юрьевне? Она на втором этаже, в процедурной.

— Спасибо, — улыбнулся Сашка и шагнул к лестничному маршу.

Найдя на втором этаже нужный кабинет, постучал. Оксана, в белой шапочке и халате, сидя за столом, что-то писала.

— Ой, Сашка! — обрадовалась она. — Каким ветром?

— Степным, — белозубо рассмеялся гость. — А это тебе, — извлек из кармана и протянул девушке узкий пенал. — Подарок.

Та взяла, отодвинула крышку и прошептала:

— Красивое какое, будто солнце…

— Балтийский янтарь, — улыбнулся гость. — По поверью делает владельца красивее. Хотя этого у тебя и так с избытком.

Оксана действительно была такой. Среднего роста, с точеной фигуркой и черными очами, как её тезка из гоголевских «Вечеров близ Диканьки».

— Кстати, — наклонился к столу Сашка, — ты когда заканчиваешь? Есть предложение смотаться на Донец, искупаться.

— В три, — чмокнула его в щеку доктор, после чего встала и примерила украшение у висящего на стене зеркала.

— Саня, ты у меня такой! — обернулась, сияя глазами.

— Ну, ладно, ладно, — поднялся со стула ухажер. — Значит, в четыре я у тебя.

Когда полуденная жара спала и со стороны степи повеял ветерок, они с Оксаной неслись в сторону Северского Донца по уходящей среди полей вдаль серой ленте асфальта. Потом вдали заблестела река, и мотоцикл свернул на грунтовку.

— Ну, вот тут и станем, — подрулив к роще верб, тянущихся вдоль песчаного пляжа, заглушил мотор Сашка.

В уши ударила тишина, нарушаемая пением дрожащего в небе жаворонка.

Расстелив в тени деревьев плед и сняв одежду, пара с хохотом вбежала в воду. Парень замелькал саженками вперед, а девушка стала плескаться на мелководье.

Потом с хохотом гонялись друг за другом по песку, Сашка ходил на руках и дурачился, а затем лежали в тени дрожащих листьев и слушали, как в бору считает года кукушка.

Осенью они поженились. Свадьба была скромной, в одном из кафе, на ней сослуживцы жениха, приехавшие из Луганска, подарили молодым «Самсунг» и розового живого поросенка. Вскоре после свадьбы молодая чета сняла комнату в Каменнобродском районе областного центра, в доме дальней родственницы Оксаны.

Жизнь продолжалась.

Вольготно раскинувшись в шезлонге на овеваемой легким ветерком террасе, майор Линник потягивал из бокала ледяной «Миллер» и наблюдал закат солнца над Северским Донцом.

Утром он приехал с кураторским визитом из Луганска в Попаснянский отдел СБУ, расположенный в Первомайске, озадачил подконтрольных указаниями и полистал дела оперативного учета, после чего отобедал с начальником по фамилии Пасюк в коммерческом ресторане. По высшему разряду и с бокалом «Хеннесси», которому отдавал предпочтение перед другими напитками.

— Командировка, Олег, у меня трое суток, — сказал радушному подполковнику, ковыряясь зубочисткой во рту. — У тебя, в принципе, порядок. Я же, знаешь, немного устал. Организуй мне номер на одной из загородных баз отдыха, а вечером, часов в восемь, навестим нашего клиента.

— Слушаюсь, — изогнул спину Пасюк. А потом тихо спросил: — Номер с хорями?[44]

— Естественно, — сыто икнул Линник. — Для начала пришли одну. Помоложе и чтобы хорошо строчила[45].

И вот теперь, накувыркавшись в прохладном, пахнущем соснами номере с девицей (ту специально выделенный опер увез обратно), майор предавался размышлениям о жизни. Она была у Владимира Алексеевича двойная. До развала Союза и после.

Родившись, как и Шубин, в шахтерской семье, в одном с ним городе и на одной улице, с малых лет в семье Володя получал совсем иное воспитание.

Его отец — Алексей Линник, родом с Западной Украины, происходил из заможной[46] семьи, мужчины которой, в годы войны добровольно вступив в ряды подполья, активно боролись с оружием в руках против Советов и в результате бесславно кончили кто в густых буковинских лесах, а кто в лагерях ГУЛАГа.

Тогда ещё юному Алексею повезло. В начале июня 1941-го он приехал погостить к своей родной тетке Полине, вышедшей замуж за москаля и проживавшей в Чутине, а с началом войны и оккупации немцами Донбасса вынужден был там остаться.

С местными пацанами собирал уголь на терриконах, стрелял из рогатки и ел галок, а ещё мечтал вступить в полицию, но опасался появившихся в этих краях партизан.

Когда же Красная армия освободила Луганщину и на службу стали призывать не угнанных в Германию ребят 1925 года рождения, тетка выправила восемнадцатилетнему племяннику метрику, по которой тому было всего шестнадцать.

Новые друзья ушли на фронт и в большинстве погибли, а Алексей был определен в трудармию и стал работать подземным слесарем в шахте.

Сразу после войны его тоже призвали (служил в оккупированной Германии), а после демобилизации вернувшись в Донбасс, тайно навестил Буковину. Там от дальней родни узнал, что случилось с его семьей, и быстро уехал назад, от греха подальше.

Советскую власть Алексей никогда не считал своей. Так его учили родители и ксендз. Теперь стал ненавидеть. Но надо было строить свою жизнь при ней, что и стал делать.

Для начала выбился в стахановцы и попал на шахтную Доску почета, будучи неплохим баянистом, принимал участие в художественной самодеятельности, на людях всегда был добр и приветлив. Затем женился на одной из местных девушек и построил напротив хаты тетки свой дом с обширной усадьбой, на которой вскоре запищали сыновья — старший Александр и младший Володя.

Пока были малы, не неволил, а когда пошли в школу, исподволь занялся воспитанием потомков. Рекомендовал поменьше общаться со сверстниками — они, мол, быдло, научат плохому; стал прививать любовь к книгам Ивана Франко и Леси Украинки, а также старой истории Украины, без москалей и коммунистов. Ещё учил поменьше говорить, но больше слушать.

В результате под разными предлогами в школе те отказались вступать в комсомол. Ими стали перед поступлением в институт — отец желал дать молодым Линникам высшее образование. А перед этим сначала одному, а затем другому рассказал о своих буковинских корнях, героях-бандеровцах и дал напутствие: всегда помнить, кто они и откуда.

Потом Александр окончил Харьковский авиационный институт и уехал строить самолеты в Ташкент, а Владимир, на четвертом курсе Донецкого политеха попав на практику в Москву, отыскал там своего школьного друга. Как оказалось, отслужив срочную в погранвойсках, тот работал в КГБ, что вызвало при встрече живой интерес друга детства.

Когда же приятели выпили и обстановка стала непринужденной, Володя между делом спросил: а нельзя ли и ему устроиться в контору? Мол, сам идейный, готовлюсь вступить в КПСС и не прочь стать бойцом невидимого фронта.

— Почему нет? — оценивающе оглядел его Виктор. — Трудно. Но можно попытаться.

И рассказал, как это сделать.

Спустя год «технарь» учился в Киевской средней школе КГБ, готовящей офицеров контрразведки. Окончив ее, получил звание «лейтенант» и должность оперуполномоченного в Управлении по Луганской области.

— Молодец, сынок! — сказал по этому поводу старый Линник. — Чую, далеко пойдешь. Но не забывай свои корни.

— Не забуду, отец. Коммунистам, думаю, недолго осталось.

Вскоре Союз рухнул, Владимир продолжил службу в «незалежной» Украине и теперь не скрывал своих взглядов.

Кроме того, стал зарабатывать капитал, как все силовики в новом государстве. А проще — крышевать. Тем более что обслуживал в Луганске крупное промышленное предприятие и курировал несколько райотделов отделов СБУ на периферии. На первом за покровительство майор ежемесячно получал от новых хозяев заранее оговоренные суммы; начальники вторых отстегивали куратору за лояльность, из своей доли.

Теперь у Линника в Старобельске, куда переехала их семья, был свой, оформленный на жену бизнес, состоящий из нескольких магазинов, и Владимир планировал обзавестись небольшой фабрикой. Она была в том же городе, принадлежала бывшему директору, а метод был довольно простой — рейдерский захват.

С месяц назад он обратился за содействием в этом вопросе к своёму другу детства Шубину, служившему в «Беркуте», обещая в случае успеха долю, но тот послал его на хер и едва не набил морду.

— Я тебе это ещё попомню, сучий потрох! — вернувшись от размышлений в реальность, поставил майор бокал на стоявший рядом столик и взглянул на свою «Омегу»[47]. Стрелки показывали без одной минуты двадцать, а потом услышал тихий шум подъехавшего внизу автомобиля.

Далее хлопнули дверцы, под тяжелыми шагами заскрипела лестница, и на террасу взошел Пасюк в бейсболке, темных очках и спортивном костюме «адидас», чем-то похожий на итальянского мафиози.

— Мы готовы, Владимир Алексеевич, можем выдвигаться.

— Хорошо, через пять минут выезжаем.

В номере, сбросив купальный халат, Линник облачился в аналогичный прикид, сунув в карман куртки «глок»[48], который всегда брал с собой в командировки.

Помимо служебных заданий генерала и его замов там нередко приходилось выполнять их личные. Ибо начальство имело свои коммерческие интересы, но в отличие от подчиненных на всей территории области. В этот раз предстояло разобраться с владельцем Мирнодолинского завода, находившегося в поселке Тошковка. Дело заключалось в том, что треть акций завода, выпускающего промышленное оборудование, оформленных на подставное лицо, принадлежали одному из руководителей областной СБУ (непосредственному начальнику майора), и тот желал получать более высокие дивиденды.

Линнику поручалось решить этот вопрос, используя оперативные возможности. Часть его, до выезда, майор решил, и теперь похищенный «неизвестными» из своего коттеджа в Первомайске главный акционер предприятия четвертые сутки томился в подвале на заброшенном хуторе в лесной балке.

Первомайская милиция вместе с райотделом СБУ вела розыск коммерсанта, но безрезультатно.

Между тем черный «рейндж-ровер» с тонированными стеклами, в котором кроме Пасюка с Линником находились два оперативника, вырулил с территории пансионата и, оставив позади сосновый бор, запылил по степному шляху меж полей, в сторону села Нижнее.

В паре километров от него свернул на едва приметную дорогу, а потом, юля из стороны в сторону, спустился в поросшую вербами прохладную долину. Там, в зарослях лещины, виднелись остатки каменного дома.

— Приехали, — остановил машину сидевший за рулем подполковник.

Все вышли из неё и по густой траве направились к жилищу.

— Давайте его сюда, — остановившись рядом, приказал начальник операм.

Те скрылись внутри, а затем появились, ведя похищенного в наручниках и с завязанными глазами.

— Слушай меня внимательно, — сказал Линник, когда тройка остановилась в двух шагах, а человек, втянув голову в плечи, испуганно всхлипнул. — Пан Коцюба (так звали подставного) желает иметь на тридцать процентов больше прибыли по своим акциям. Ты меня понял?

— П-понял…

— Завтра тебя найдут менты с эсбэушниками, — продолжил майор и подмигнул коллеге. — Но им о нашем разговоре ни гугу. Ясно?

— Да-да, — часто закивал головой пленник.

— Скажешь, что тебя похитили какие-то отморозки и требовали выкуп. Ну а если сболтнешь лишнее, тебя убьют.

— Не надо!.. — зарыдал толстяк, обвиснув в сильных руках, а на его штанах затемнело пятно. — Я все, все сделаю!

— Давайте его назад, — брезгливо поморщился Линник, а когда вихляющаяся тройка удалилась, бросил Пасюку: — Пошли к машине.

Когда в мерцании первых звезд пыльный «рейндж-ровер» въехал на территорию дома отдыха, их встретил хозяин, представленный областному гостю.

— Для вас завтра выходной, — сказал операм начальник, и те потопали к стоявшему на стоянке «форду».

Хозяин же, по имени Вилорий, средних лет ражий детина, провел офицеров в свой личный блок, где те приняли душ Шарко, после чего все отправились в зал для почетных персон работавшего до утра ресторана. Оттуда слышалась разухабистая музыка и смех отдыхавших, с открытой веранды в небо то и дело взмывали, с треском лопаясь, фейерверки.

— М-да, прямо праздник жизни, — поцокал языком майор. — Красиво отдыхают.

— Сегодня день торгового работника, — расплылся в улыбке хозяин. — Это наши и из соседних районов бизнесмены.

Чуть позже, удобно расположившись в кожаных креслах гостевого зала, передняя стена которого, выполненная из прозрачного стекла, отражала звездный купол неба и сонную реку, полковник с майором с удовольствием оглядывали горячительное и холодные закуски, а Вилорий отдавал распоряжение нарисовавшейся рядом смазливой, с ногами от плеч, официантке.

— Ну что, приступим? — потянулся он волосатой лапой за бутылкой шотландского виски «Лох-Несс», когда девица упорхнула.

— Можно, — накладывая на тарелку Линника черную икру, кивнул подполковник.

Далее бокалы наполнили, и куратор произнес тост:

— За коммерцию и хозяина!

Утолив первый голод, выпили по второй — за процветание Украины, а вдогонку по третьей — чтоб муха не пролетела.

Затем появилась официантка в сопровождении второй девицы с судком стерляжьей ухи и нанизанными на шампуры шашлыками.

— Под них лучше водку, — потянул из ведерка со льдом запотевший «Абсолют» Вилорий и наполнил припасенные для него стаканы. — Ну, будьмо! — поочередно чокнулся с гостями.

Те неспешно высосали их до дна, побурев мордами, крякнули и навалились на уху, мыча от удовольствия.

Что было после, Линник помнил смутно.

Урывками в сознании всплывала длинноногая официантка, с которой целовался на брудершафт, а затем трахался в смежной комнате, затем они с Вилорием тащили в туалет блюющего Пасюка, а потом он таскал хозяина за ворот и орал: «Убью, Линник!..»

Спустя ещё сутки, отметив командировку, майор возвращался назад. Под колесами его «тойоты» ровно гудел Бахмутский шлях, магнитола томно пела голосом Челентано.

По Крещатику, залитому морем огня, шло факельное шествие. В первых рядах, вкупе со священниками-иезуитами и девчатами, несущими портрет «гэроя нации», двигались ветераны УПА в каскетах с трезубцами, молодые, с горящими глазами активисты из «Свободы»[49], а также многочисленная киевская интеллигенция со студентами и люмпенами, над головами которых реяли черно-красные знамена.

«Незалежна» с размахом отмечала столетие со дня рождения Степана Бандеры.

Время от времени активисты с мегафонами и повязками на рукавах металлически гавкали: «Слава Украiнi!», а толпа ревела в ответ: «Гэроям слава!!!»

Увенчанный в бронзе Богдан Хмельницкий на коне апокалиптически отсвечивал в языках пламени, в окнах домов, за которыми угадывались обыватели, испуганно дрожали стекла.

— Гарно маршэруем! — сказал, припадая на одну ногу, изрядно постаревший Деркач, в пошитой по такому случаю бандеровской форме, шагающему рядом с ним с факелом в руке заматеревшему внуку. — Щэ б комуняк з жидамы на фонарях и було б зовсим файно![50]

— Будуть и комуняки, дидусь, — водил по сторонам налитыми кровью глазами Васыль. — Мы теперь сила!

Затем на майдане[51], в старину именовавшемся Козьим болотом, начался шабаш. С высокой трибуны, скаля по-волчьи зубы, к присутствующим обратился теперь уже лидер фракции неонацистов в Раде Олег Тягнибок, которого встретили овациями.

— Они, — кивнул он на портрет Бандеры, а потом ткнул пальцем в стоящих внизу в первых рядах старых бандеровцев, — не боялись, как и мы сейчас не должны бояться! Они взяли автомат на шею и пошли в те леса! Они готовились и боролись с москалями, боролись с немцами, боролись с жидвой и с другой нечистью, которая хотела забрать у нас наше украинское государство! Нужно отдать Украину, наконец, украинцам. Эти молодые люди и вы, седоголовые (обвел рукою возбужденную толпу), это есть та смесь, которой больше всего боится москальско-жидовская мафия, которая сегодня руководит в Украине!..

— А-а-а!.. Смэрть им! Усих на ножи!.. — задрожал от дикого рева воздух на майдане.

После него в аналогичном контексте выступили дряхлый, увешанный оловянными медалями ветеран УПА, специально приехавший из Канады сын Бандеры, молодые нацисты, а также представители киевской элиты и интеллигенции.

— Что же это такое, Марек? — спросила мужа, стоящего рядом с ней у окна ближайшего к майдану дома, взволнованная старушка.

— Это новый фашизм, Циля, — вздохнул ветеран войны, полковник.

— И снова будет Бабий Яр[52]?

— Для нас нет, — сжал он губы. — Первых, кто придет, застрелю как собак из наградного пистолета.

Когда мероприятие завершилось, лучшие представители нации стали расходиться.

Одни — политики и киевская власть, — усевшись в черные блестящие лимузины, отправились на праздничный банкет в мэрию, заказанный по такому случаю, другие сели в ждущие их, привезшие в столицу автобусы, а студенты с люмпенами стали пить у колонны Берегини[53] и в подворотнях «за здравие» специально доставленную паленую водку.

Погрузившись в арендованный «мерседес», ровенская делегация во главе с губернатором и его свитой к утру с комфортом добралась до областного центра. Там до обеда отдохнули, а потом отправились в местный костел помолиться за юбиляра.

Дело в том, что западные области решили обратиться к папе римскому в Ватикан, дабы тот причислил Степана Бандеру к лику святых. И в этом была нужна Божья помощь. Помолились, вслед за тем тоже отправились на банкет, по примеру киевского. Там старые «гэрои» быстро набрались, после чего были развезены по домам, а молодые продолжили, с пламенными речами и изрядными возлияниями. Столы ломились от крымского коньяка, «Немирова» с перцем, артемовского шампанского и всяческих кулинарных «вытребенек», которыми была ещё богата «незалэжна».

Расположившийся справа от губернатора Васыль (он теперь занимал при нем должность помощника по идеологии) сально улыбался одной из симпатичных пани — жене спонсировавшего «Правый сектор» ровенского капиталиста.

Тот был уже изрядно пьян и канючил у городского головы престижный участок под застройку элитными коттеджами.

— Нэ дам, — стукался тот лбом в лоб просителя. И все начиналось сначала.

В очередной раз послав скучающей даме ослепительную улыбку, «идеолог» едва заметно кивнул на примыкавший к банкетному залу коридор, на что та смежила ресницы.

После этого Деркач встал и неверными шагами направился туда, в одну из комнат отдыха.

Через несколько минут там же была жена капиталиста, он провернул дверную задвижку, а пани, прошептав: «Скориш», задрала на пышных бедрах мини-юбку.

— Моя ты цыпа, — расстегнув штаны, пристроился Васыль сзади.

Когда изрядно вспотевший он вернулся в зал, там ничего не изменилось, разве что голова с просителем договорились и теперь, обнявшись, сипло тянули: «Ридно нэнька моя!», а прокурор с начальником УВД тягали друг друга за галстуки, выясняя, кто главнее.

— Панэ провiдник![54] — привлек его внимание сидящий напротив один из побуревших молодых соратников.

— Ну? — тяжело уставился на него идеолог.

— Дозвольтэ у ночi розбыты дэкiлька памятныкiв жiдам на кладовище? У чэсть батька Бандэры?[55]

— Дозволяю, — чуть подумал Деркач, покосившись на прокурора.

Тот спал, уронив в тарелку голову, а его недавний оппонент тужился поблевать. Но не успел, официанты потащили генерала в туалет, почтительно глядя на лампасы.

Наутро город зашумел. На одном из его кладбищ был разбит десяток еврейских памятников, а остальные помечены свастикой. Одни возмущались святотатством, другие, таких было большинство, помалкивали, а молодежь заговорщицки переглядывалась.

Теперь в Львовской, Тернопольской, Ивано-Франковской и других областях националисты действовали практически открыто. Как грибы-поганки, на центральных площадях и в городских скверах росли памятники Бандере и Коновальцу, организовывались шествия и демонстрации, разжигалась ненависть к России.

Не ограничиваясь этим, «Свобода» и производные от неё «Тризубы», «Оболони» и «Братства» принялись формировать и готовить свои боевые отряды. Во многих западных областях Украины, в бывших пионерских лагерях с турбазами, которые любезно предоставляла местная власть, они организовали «культурный отдых», на который потоками отправляли молодежь, воспитанную в духе национализма. Там исходный материал уже ждали инструкторы, прошедшие Чечню, Северную Осетию или Приднестровье, передающие свой опыт.

Солнечным июньским утром Васыль Деркач как куратор УНА-УНСО[56] по Ровенской области отправился навестить очередной поток курсантов-земляков, обучавшихся в одном таком лагере под Костополем. Впереди на служебном джипе следовал сам куратор с шофером, позади жужжал двигателем грузовой «Богдан», с данью от местных спонсоров.

Настроение у пана Деркача было приподнятое, и он с удовольствием слушал гремящие из колонок магнитолы бравурные марши Третьего рейха. Они весьма почитались в УНА-УНСО. Там чтили и помнили своих хозяев.

«Да, — думал керiвник[57], в такт притопывая ногой, — ещё чуть-чуть и, возможно, меня переведут в Киев, на более ответственную работу».

К тому были причины. Его львовские знакомцы по институтам, Тягнибок с Парубием, давно обретались в столице при должностях и помнили заслуги Васыля, которых у того было немало.

К передаче оружия со взрывчаткой организации (дед исполнил свое обещание) и созданию первой боевой ячейки в Ровно добавились ещё две «акции». Пару лет назад, в канун Дня Победы, он вместе с двумя подручными, по наущению старого Деркача, до смерти забил в квартире ветерана Великой Отечественной войны (преступников местная милиция не нашла), затем организовал поджог еврейской синагоги в Остроге.

Как только свернули на ответвление, впереди возник шлагбаум, а за ним два хлопца в камуфляже. Один быстро его поднял, а второй, с рацией на груди, вскинул вверх руку в нацистском приветствии. Деркач начальственно кивнул, и машины двинулись в сторону бора.

Через несколько минут они въехали в его пахнущую хвоей прохладу и свернули на грунтовку, за которой синело озеро. На дальнем берегу виднелись строения лагеря. Там, на площадке со спортивными снарядами, группа раздетых до пояса парней отрабатывала приемы рукопашного боя, за чем бдительно следил расхаживающий рядом инструктор в темных очках, шортах и пятнистой майке.

Гостей в лагере уже ждали.

Когда, въехав в ворота с растянутым вверху транспарантом «Наша влада повинна бути страшною!», автомобили подкатили к главному корпусу, с его ступеней навстречу вальяжно спустился один из руководителей курсов — здоровенный мордоворот, известный в Ровно по кличке Сашко Билый.

Его родной дядя в годы войны являлся бойцом УПА, и племянник достойно продолжал «святое дело». В начале 1990-х он воевал в Чечне против комуняк, исполняя обязанности палача при Дудаеве и отрезая русским солдатам головы, а вернувшись на родину, занялся бандитизмом. Отсидев за это тройку лет, Сашко ещё больше проникся идеями борьбы, вступил в УНА-УНСО и в свободное от криминала время передавал свой геройский опыт молодым.

Оба «провiдника» — идейный и «боевой» — почеломкались[58], выдав при этом обязательную «Слава!», приехавшие с Деркачом активисты стали его разгружать, таская коробки с мешками в склад, а начальники поднялись в кабинет Музычки.

— Як йдэ навчання, Сашко?[59] — поинтересовался идейный вождь, удобно разместившись у приставного стола в кресле.

— Усэ гаразд[60], — уселся тот в свое кресло, над которым на стене красовался портрет гауптштурмфюрера СС Романа Шухевича.

Несколько позже Музычко с одним из инструкторов демонстрировал гостю учебную подготовку. Одни курсанты, сидя в специально оборудованном классе, осваивали взрывное дело; вторые — в тени под навесом — занимались сборкой и разборкой автоматов и карабинов; из дальнего карьера, за лагерем, доносилась едва слышная пальба — там шла стрелковая подготовка.

После обеда, состоявшего из наваристого борща с пампушками, котлет и абрикосового компота, Музычко пригласил Деркача в сауну, расположенную за главным корпусом. Изрядно напарившись березовыми вениками и освежившись в бассейне с холодной водой, они перешли в гостевую комнату, с висящей на стене кабаньей головой и стильной мебелью, где их уже ждала запотевшая четверть горилки с закусью и холодная «Оболонь» в бутылках.

Первые тосты, как водится, были подняты «за нэньку Украiну и вона героiв», затем пили за все прочее.

— Дати, розповiвши, як я воював у Чечнi з комуняками?[61] — изрядно набравшись, заявил Музычко собутыльнику.

— Эгэ ж, — пьяно икнул тот. — Хочу.

И дальше началось повествование о том, как храбрый «вояк» десятками жег на Кавказе русские танки с бэтээрами, лично разгонял батальоны москалей и сбивал из «стингеров» их самолеты.

— За цэ мэнэ сам Джохар, — поднял Сашко вверх палец, — нагородыв ордэном «Чэсть нацii», та назвав моим имъям вулыцю у Грозном![62]

— Дай я тэбэ розцiлую, дружэ![63] — расчувствовался Деркач, потянувшись к нему сальными губами.

— А ще я там показав, хто таки бандэривцi, — утер щеку Музычко. — Ламати полонэним москалям пальцi плоскогубцями, виколювати очi штыком та вiдрiзавши голови[64].

— А головы навищо?[65] — мутно уставился на него идеолог.

— Щоб граты у футбол[66], — подмигнул ему Музычко и хрипло рассмеялся.

— Ото гэрой! — восхищенно поцокал языком Деркач, после чего набулькал в стаканы горилки. — Будьмо!

— Хрясь! — кулак врезался Сереге в челюсть и смел его со стула, привинченного к полу «допросного» кабинета.

— Вставай, братан, — цапнула за ворот рубашки крепкая рука, снова водружая на место.

— Ну, так что, Ионаш, так и будем играть в молчанку? — последовал вопрос из-за слепящей в глаза, стоявшей на столе лампы.

— Мне нечего сказать, — просипел Серега.

— Хэк! — рубанул его сбоку ребром ладони по шее сопящий сзади опер, в глазах поплыли радужные круги, и парень отключился.

Сидевший за столом следователь даванул кнопку под его крышкой, через секунду железная дверь с лязгом отворилась, и в её проеме возник хмурый сержант в камуфляже.

— В пятую его, — ткнул пальцем на валяющегося на полу Серегу следователь. — Пусть на досуге подумает.

— Слухаюсь, — пробубнил сержант, и они вместе с опером выволокли бесчувственное тело из допросной.

Очнулся Серега на холодном бетоне камеры и со стоном вполз на деревянный настил-шконку. Пощупал пальцами зубы (те ныли, но были целы), высморкнул из ноздрей на пол студенистую кровь, после чего осмотрелся.

Судя по виду, это была одиночка. Размером примерно два на три, с бетонным очком параши в углу, жестяной раковиной с медным краном рядом, с забранным сеткой, тускло горящим плафоном на низком потолке и небольшим, с решеткой, окошком.

Кряхтя, Серега встал, прошаркал кроссовками без шнурков к раковине и, отвернув кран, долго пил холодную, воняющую хлоркой воду. Потом ополоснул распухшее лицо, утерев его рукавом, вернулся назад, улегся на бок и забылся тяжелым сном, подтянув ноги к подбородку.

Где-то загремел гром, и Серега проснулся.

— Завтрак! — гавкнули из окошка откинутой внутрь из двери кормушки, и на неё брякнула алюминиевая кружка с пайкой черняшки.

Сиделец, морщась, встал, взял завтрак — кормушка закрылась. Хлеб он есть не стал (тупо ныла челюсть), а пахнущий соломой горячий чай выхлебал с удовольствием.

Где-то за дверью, в коридоре СИЗО, чуть слышалась музыка, за пыльным окошком камеры просматривался пятачок неба.

Сереге стало тоскливо, и его взгляд заблуждал по стенам, а потом остановился. Они все были в надписях и довольно интересных. «Федорков — козел», — выцарапал кто-то твердой рукой. «Здесь сидел Пистон», — сообщала другая, выполненная крупными каракулями, «Смерть активу и ментам!» — гласила очередная.

Начальника Стахановского угрозыска майора Федоркова Серега видел пару раз, и у братвы он носил кличку Гнус, поскольку брал взятки, крышевал и беспредельничал. Пистон был известный в округе вор и наркоман, не так давно убитый донецкой бригадой в Алчевске. Далее шел неприличный стишок и искусно выполненный рисунок голой девки, а справа от окошка полоснула по сердцу надпись «Прости, мама», выполненная затейливой вязью.

В этой жизни Серега Ионаш мало кого любил. Разве что мать и дядю.

Через пару лет после его рождения великая страна канула в Лету, а когда мальчишке исполнилось семь, при обвале в шахте погиб отец, и их семья, в которой была младшая сестренка, стала бедствовать. Зарплаты, которую получала работающая бухгалтером гороно мать, не хватало. Родня помогала как могла, но у самих тоже было негусто.

Выручал дядя. В один из своих приездов, спустя несколько месяцев после гибели отца, он устроил мать экономистом на фабрику, а крестника определил в городскую ДЮСШ — в секцию бокса. А ещё подарил пневматическую винтовку и преподал первый урок стрельбы, сказав при этом:

— Хорошо учись и занимайся спортом, Сергей. В этой жизни надо быть мужчиной и бойцом.

Что мальчишка хорошо запомнил.

В боксе он особых успехов не достиг, хотя к окончанию школы имел первый разряд, а вот стрелять из винтовки научился отменно, и это впоследствии здорово пригодилось.

Тогда дядя уже служил в Киеве и обещал племяннику помочь поступить в высшую школу милиции.

— А меня возьмут? — с надеждой спросил Серега.

— Все в твоих руках. Но нужно пройти армию.

Далее был год службы в бригаде ВДВ под Днепропетровском, где сержант Ионаш стал классным снайпером и утвердился в желании поступить в спецназ, как дядя, но после демобилизации крупно влип, что в корне изменило жизнь парня.

Тем майским вечером, спустя сутки после возвращения домой, навестившие друзья уговорили десантника отметить это событие в одном из городских ресторанов с традиционным названием «Донбасс», куда все и отправились. Заняв столик в главном зале и сделав заказ, для начала выпили за Серегино возвращение, потом за дружбу, вслед за тем потек душевный разговор — парни все были серьезные.

Тем временем посетителей в заведении становилось все больше, они приходили парами и компаниями, над столами потек сигаретный дым, бодрее забегали официанты. Затем в углу зала на таблетке эстрады возникла тройка лабухов с электроинструментами, выдав для поднятия тонуса гостей пару заводных песен. Они были встречены на ура, и далее последовала ламбада, притянувшая к эстраде несколько молодых пар, заколыхавшихся в бодром танце.

— Хорошо сидим! — проорал сквозь гром эстрады самый старший из Серегиных друзей, Юрка Шабельник, в очередной раз наполняя бокалы.

А примерно через час, когда музыканты сделали перерыв, в зале появилась ещё одна компания из трех вальяжных парней с девицами, броско одетых и самоуверенных. Встреченные самим директором, они продефилировали к одному из пустующих столов, рядом с сидевшими ребятами.

— Золотая молодежь, — ответил Юрка на вопросительный взгляд Сереги. — У всех предки не хилые бизнесмены.

— Ясно, — кивнул Ионаш.

Между тем прибывшие шумно расположились за столом, быстро накрытым официантами, и стали весело отмечать какое-то событие.

То и дело кто-нибудь из парней громко оглашал тост, а девицы весело хохотали.

Когда же музыканты снова вернулись к орудиям труда, один из компании — рыжий — помахал старшему рукой, и тот быстро возник рядом.

— Давай «Владимирский централ»! — последовал заказ, сопроводившийся вручением лабуху радужной бумажки.

Через пару минут с эстрады выдали блатной романс, а приятель рыжего — здоровенный амбал — стал фальшиво подтягивать.

— Слышь, малый, сбавь обороты! — обернулся к нему Коля Лесик. — Тут тебе не зона. Люди культурно отдыхают.

— Ты чего сказал, быдло? — пьяно выпучил глаза рыжий, вслед за тем, отпихнув стул, встал и цапнул Лесика за ворот.

— Быдло?! — прошипел Серега и, вскочив, саданул рыжему кулаком в челюсть. Тот рухнул на завизжавших позади девиц, Юрка вырубил второго, ринувшегося на помощь, после чего завязалась драка.

Далее прибыл вызванный на место наряд милиции, пускавшего сопли рыжего отправили в травмпункт, остальных участников доставили в милицию.

Там, после короткого разбирательства, золотую молодежь отпустили, а на Серегу с его друзьями составили протокол за мелкое хулиганство.

— Но они же начали первыми! — возмутились парни. — Это несправедливо!

— Справедливости захотели? — хмыкнул толстый капитан, дав им подписать бумагу. — Можете быть свободны. Пока. — И многозначительно поднял палец.

А спустя ещё три дня Ионаша опять вызвали в горотдел, теперь к следователю, который сообщил, что в отношении него возбуждено уголовное дело.

— За что? Я преступлений не совершал. Тут какая-то ошибка.

— В ресторане накануне кто учинил дебош? — вперил в него взгляд правоохранитель.

— Сынки местных барыг, — набычился Серега. — Хотя протокол составили на нас, в административном порядке.

— Ты причинил одному из них, Будьку, средней тяжести телесные повреждения, — никак не прореагировал на это следователь. — На вот, ознакомься. — И, вынув из лежащей на столе папки бумагу, протянул ее Ионашу.

То было заключение судебно-медицинской экспертизы, подтверждающее его слова. У Будько был сложный перелом челюсти.

— Это, не считая выбитых зубов, — отобрал бумагу старший лейтенант. — Неплохо вас там, в десантуре, учат.

— Учат как надо, — нахмурился Серега. — И что мне за это светит?

— Статья 122, часть 1 УКУ[67]. До трех лет лишения свободы.

После этого колеса Фемиды завертелись.

Родитель Будько, владевший тремя шахтами в округе, напряг все свои правоохранительные связи, но в места столь отдаленные Серега не попал, помог дядя. И поскольку путь в спецназ племяннику теперь был заказан, предложил устроить того в одну из охранных структур в Киеве. Серега отказался.

Новых «хозяев жизни» он не жаловал никогда. Сказались воспитание, окружающая жизнь и армия. Теперь это чувство усилилось. А заодно к правоохранителям, исключая крестного. В родном городе у Сереги оставались два пути: ехать на заработки в Россию или оставаться здесь, становясь люмпеном и спиваясь.

Он выбрал третий — пошел в братки по протекции Юрки Шабельника. Друг детства, в прошлом двоечник и хулиган, подвизался в этом качестве второй год и нарисовал весьма заманчивую картину.

— Мы крышуем бизнес, — сказал он на одной из встреч, пригласив Серегу в пивной бар. — У нас в Стаханове, в Алчевске и Первомайске.

— Это что, как в «Бригаде»? — имея в виду известный фильм, спросил Серега.

— Вроде того, — отхлебнул из кружки друг. — Только без романтики и понтов, по-деловому.

— Это как?

— Каждый «рубит капусту», а потом сам по себе. Я, к примеру, хочу после свалить в Крым и заняться гостиничным бизнесом. Ну и другие примерно так. Заработать первичный капитал, а после раскрутиться. Если тебе это подходит, — он наклонился к приятелю, — могу сделать протекцию нашему бригадиру.

Засиделись они тогда допоздна, многое обсудили, и Серега согласился.

Потом все закрутилось как в том самом кино, только без романтики, как и предупреждал Юрка. Бригада из полутора десятка «бойцов», замыкавшаяся на Донецк, обеспечивала безопасность плативших им коммерсантов и вступала в стычки с другими — залетными, желавшими поживиться; выполняла заказы по отъему бизнеса у конкурентов или прессовала их, за что неплохо платили. Таких бригад в Донбассе был не один десяток, и они успешно окучивали капитал. В розницу и оптом.

Осложняли работу правоохранители, в первую очередь менты, занимавшиеся примерно тем же. Когда интересы тех и других пересекались, начинались разборки, в которых всегда выигрывали люди в погонах, ибо за ними стояло государство.

Часть братков отстреливали, другие шли по этапу, а потом все налаживалось до новых.

В одну такую спустя пару лет и попал Ионаш. К тому времени его приятель Юрка покоился на кладбище с простреленной головой, а состав бригады наполовину сменился.

Отрабатывая очередной заказ высокопоставленных клиентов из Донецка по захвату двух шахт-копанок[68] в пригороде соседней Брянки, её бойцы нарвались на конкурентов из местной милиции, получавших от хозяев копанок свою долю.

Те, выехав на место, попытались задержать рейдеров, и завязалась перестрелка. Один из оперативников получил пулю в живот, а налетчики, прыгнув в машины, скрылись.

Спустя несколько дней Серегу с ещё одним бойцом повязали, и теперь велось следствие.

На очередной допрос закованного в наручники Ионаша представили через неделю.

— Хреново выглядишь, парень, — кивнув на стул, щелкнул зажигалкой следователь.

— Ничего, как-нибудь, — исподлобья взглянул на него Серега.

— Так и не вспомнил, кто шмальнул в нашего опера? Он, кстати, слава богу, выздоравливает.

— Не помню.

— Ну-ну, — выдул дым вверх следователь. — А нам теперь и не надо. Твой подельник написал явку с повинной. Опера подстрелил ты. — И зачитал бумагу.

— Брехня! Это не я! — вскинулся подследственный и тут же получил дубинкой по печени от стоявшего рядом охранника.

На следующий день состоялась очная ставка (бывший коллега все подтвердил), а через месяц заседание Стахановского горнарсуда, где Сергею Викторовичу Ионашу, 1989 года рождения, ранее не судимому, со средним образованием, холостому, определили шесть лет колонии строгого режима. Чтобы, как говорят в армии, «служба раем не казалась».

Далее были Артемовский СИЗО и ИТК-11 в городе Брянке. В новой Украине преступники, в целях гуманности, отбывали наказание, как правило, по месту жительства, что было одним из завоеваний демократии.

бодро выводил мягкий баритон на языке горцев, перемежаясь со звуками барабана.

— Кто этот артист и о чем поет? — угнездив ноги на стол и оглядывая открывающуюся внизу панораму, поинтересовался Джек Блад у подполковника Куртадзе.

Тот был командиром грузинского мотострелкового батальона, неплохо говорящим по-английски.

— Это наша гордость — Вахтанг Кикабидзе, батоно[69], — гортанно ответил подполковник, откупоривая очередную бутылку «Хванчкары». — И поет он о маленькой птичке.

— А я думал, о девках! — подставил бокал под рубиновую струю Залесски, блестя темными очками.

— И я, — щелкнул пузырем жвачки Родригес.

Все четверо сидели в полупустом летнем ресторане на верхней площадке горы Мтацминда[70], озирая сверху вечерний Тбилиси. Озаряемый лучами заходящего солнца он был непередаваемо красив и живописен.

После выполнения своей миссии в Кабуле, где во время перестрелки с талибами погиб Пирсон, уже известные читателю солдаты удачи поочередно служили в Ираке и Пакистане, а теперь работали на режим Саакашвили.

Учебный центр Минобороны Грузии в Крцаниси, где представители «дяди Сэма» ковали для Саакашвили новую армию, находился в пригороде столицы, и практически каждый вечер, после службы, инструкторы, жившие в номерах гостиницы «Ваке», отрывались по полной.

Блад с Родригесом любили посещать знаменитые серные бани, куда гостеприимные хозяева доставляли им девиц для развлечения, а Залесски крепко сдружился с местными гомосексуалистами. В отличие от прочего народа права секс-меньшинств (по образцу Европы) существующая власть блюла свято, и майор завел себе сразу несколько молодых «приятелей».

— Ну что, господа! Выпьем за боевое содружество! — поднялся со своего места Куртадзе.

— Выпьем, — не вставая, кивнули американцы, после чего военные в очередной раз сдвинули бокалы.

— Кофе, бичо![71] — щелкнул пальцами подполковник, застывшему неподалеку официанту.

Спустя несколько минут на столе исходил ароматом серебряный кофейник в окружении миниатюрных чашек, что, по местному обычаю означало «пора сворачиваться». Под него компания прикончила бутылку марочного коньяка с фисташками, после чего радушный грузин рассчитался.

Наемники обучали его солдат, и полковник по выходным организовывал для них застолья. На что выделялись деньги из специального фонда.

Когда вся группа, чуть покачиваясь и весело балагуря, спустилась вниз к его «лендроверу», Куртадзе предложил доставить «друзей» в гостиницу, но те отказались.

— Ты езжай, сынок, — покровительственно похлопал комбата по плечу Залесски. — А мы ещё погуляем, подышим свежим воздухом.

— Слушаюсь, — качнул тот головой, после чего пожал всем руки, и внедорожник испарился.

— Я бы этой обезьяне не доверил ротой командовать, не то, что батальоном. — Блад презрительно проводил взглядом автомобиль.

— Зато у него дядя — министр в правительстве, да и угощает он нас регулярно, — рассмеялся Родригес.

— Ладно, пошли, парни, нам стоит размяться, — сказал Залесски.

Спустя полчаса они были на одной из центральных улиц Тбилиси, именуемой проспектом Руставели. Обрамленный столетними платанами, в лучах заходящего солнца, он весь был покрыт «кружевами» теней от их листьев. Миновав площадь Свободы, наемники оказались в небольшом, с цветниками сквере с бьющим в центре фонтаном, рядом с которым высился бюст неизвестного им человека.

— «Пуш-кин», — прочел табличку на постаменте самый продвинутый из троих — Родригес.

— И кто он? — пыхнул Залесски сигарой.

— Какой-то революционер. Типа кубинского Че Гевары.

— Что-то в нем есть от ниггера, — прищурил глаза Блад. — В этой стране можно встретить кого угодно.

Впрочем, архитектура и памятники им скоро прискучили, и американцы перешли на другую сторону проспекта. Там тянулись магазины, сувенирные лавки и рестораны. За столиками летних кафе, вынесенных на улицу, сидели местные аборигены (в основном мужчины), прихлебывая кофе и дымя сигаретами.

— Чем-то похоже на Монмартр, — заявил майор. — Давно не был в Париже.

— А не промочить ли нам горло еще? — кивнул Родригес на мигающий неоновой рекламой ресторан.

— Можно, — согласился Блад, а Залесски буркнул «йес» и выплюнул окурок на брусчатку.

Судя по виду, заведение было из престижных, а у входа тусовалась группа парней с девицами из тех, кого именуют золотой молодежью.

Когда американцы направились сквозь них ко входу, Родригес ущипнул одну из красоток за попку, та взвизнгула, а её спутник, возмутившись, хлестко залепил латиносу пощечину.

Сержант тут же ввинтил кулак парню в лоб, грузин опрокинулся на спину, и завязалась драка. Горцев было больше, но солдаты удачи показали, на что способны. Вскоре трое грузин валялись на брусчатке, и подходившее к финалу побоище остановил примчавшийся на воющем автомобиле наряд полиции.

Местных тут же отправили в больницу, а американцев, установив их личности, любезно доставили в гостиницу, пожелав доброй ночи.

— Послушай, сынок, — проворчал Залесски, обращаясь к Родригесу, когда они поднимались наверх в лифте. — Я не так молод, чтобы бесплатно драться. Ещё раз позволишь себе такое — измордую лично.

— Виноват, сэр, — блудливо заюлил глазами сержант (он побаивался майора).

Наутро бодрые, как всегда, инструкторы рулили на пятнистом «хаммере» в Крцаниси.

Учебный центр уже проснулся.

По его периметру сопровождаемые сержантами размеренно бежали голые по пояс строи, впечатляя синхронностью движений. Рысящие сбоку от них сержанты хрипло орали речевку, и им бодро вторили сотни голосов.

— М-да, — хмыкнул сидящий за рулем Блад, когда подъехали к воротам. — Постепенно эти папуасы превращаются в настоящую армию.

Спустя час, после завтрака и подъема флагов США и Грузии на построении, инструкторский состав был собран в штабе на совещание. Помимо главы американской военной миссии там присутствовали посол США в Грузии, её министр обороны и помощник президента.

— Господа! — встав со своего места на возвышении, обвел глазами помещение глава миссии. — С этого момента я и все вы переходим на военное положение. Покидать территорию центра запрещено до особого распоряжения.

Далее поднялся министр обороны и сообщил, что ночью на заседании Совета безопасности при президенте принято решение нанести удар по сепаратистам-осетинам.

Этой же ночью, 8 августа, после массированного артобстрела и бомбежки столицы Южной Осетии — Цхинвала, по каменистым ущельям и дорогам загрохотали гусеницы «абрамсов» и украинских Т-72. Грузинская армада двинулась на территорию сепаратистов. Позади нее, в двух командных машинах, следовали американские смотрящие, в числе которых находились Блад, Залесски и Родригес. Первые двое как спецы, обладавшие опытом вторжения, а сержанту-снайперу желалось пострелять по живым мишеням.

— Сейчас наши парни всыпят этим обезьянам, — потягивая коньяк из фляжки, сказал Залесски, сидящий рядом с водителем-аварцем.

Военный городок с русскими миротворцами, уже изрядно разрушенный артиллерией, был сметен с лица земли, воинствующие грузины заорали свой боевой клич: «Мишвелетт!» (что означало «спасайтесь»), и победоносное наступление на Цхинвал, а также на весь приграничный район продолжилось.

— Ну, я же говорил! — обернулся в грохоте взрывов и треске пулеметов впереди, покачивающийся на сиденье с рацией на груди, Залесски.

Блад молча кивнул, делая пометки на карте и засекая время, а Родригес, высунувшись из верхнего люка бронеавтомобиля, бил из снайперской М-24 по метавшимся в пламени горящих зданий, вопящим жителям.

Потом что-то изменилось.

Из штаба управления операцией американцам последовал приказ вернуться в учебный центр, а в голове наступающий колонны стали гореть танки.

— Русские наносят авиаудары по Гори и другим городам! — оторвавшись от рации, выпучил глаза Залесски.

В следующую секунду блеснула вспышка, с ведущего огонь в сотне метрах впереди «абрамса» снесло башню, и по крыше «хаммера» забарабанили осколки.

— Поворачивай назад! — рявкнул майор на шофера, а на Блада сверху сполз Родригес с дыркой во лбу, хрипя и булькая.

— Настрелялся латинос! — отпихнул его в сторону Джек. После чего двинул водителя в ухо и завопил: — Живее!

Откуда-то с ребенком в руках перед машиной выскочила женщина, шофер было притормозил, но Залесски, ткнув ему в бок стволом «беретты», прошипел: «Вперед!», и под колесами броневика захрустели кости.

Вырвавшись из-под огня, машина зарыскала по дороге, на которой дымно чадила самоходка, а рядом на земле, вопя, катались двое в горящих комбинезонах.

Операция, что называется, провалилась.

Спустя сутки, прибыв на место, русские подразделения, в числе которых находились десантники и морпехи, при участии чеченского батальона «Восток» разделали захватчиков под орех, и те замелькали пятками назад, бросая раненых, технику и снаряжение.

Далее были ещё несколько дней «победоносной войны» — остатки войск вторжения рассеялись по горам, хотя часть и добежала до Тбилиси, а русские «агрессоры» нанесли авиаудары по их базам.

С Верховным же главнокомандующим Саакашвили приключился конфуз.

В эти дни, желая показать миру агрессивные действия России, он вместе с министром иностранных дел Франции Кушнером и группой европейских журналистов прибыл в пострадавший от авианалета Гори. И там национальному герою привиделся очередной русский бомбардировщик. Хотя небо было чистым.

Сбив с ног французского коллегу и нескольких журналистов, в присутствии многочисленной публики Саакашвили попытался бежать. С криком: «Б…, русские самолеты!..»

— Засранец! — констатировал Блад, когда они с Залесски в гостинице пили за упокой души Родригеса и смотрели по телевизору соответствующий репортаж. — Уверен, он к тому же и обделался.

— Точно, — ухмыльнулся майор, наполняя в очередной раз бокалы. — Зато хорошо платит.

— Неплохо, — согласился Джек, подняв свой. — Чииз!..

— Прозит, малыш! — рассмеялся Залесски, и они выпили.

— Ублюдки все-таки эти русские. — Блад переключил программу на музыкальную. — Все наши усилия насмарку.

— Наоборот, — взяв из коробки на столе «гавану», щелкнув зажигалкой, раскурил её Залесски. — Теперь этот режим потребует новых, и мы славно заработаем.

— А ведь точно! — довольно осклабился Джек. — Давай за это выпьем!

Выпили еще, закусили сулугуни и фисташками.

— Ещё бы мне хотелось повоевать с русскими, — откинувшись в кресле, тоже закурил сигару лейтенант. — Самому проверить, какие они солдаты…

— Не советую, — прищурил выцветшие глаза Залесски.

Над Киевом искрился солнцем месяц май, как всегда благостный и неповторимый.

Могучий Славутич плавно катил свои воды к Черному морю, тянущиеся по берегам леса оделись в изумруд зелени, блестящие в небесной синеве золотые купола Софийского собора радовали сердца колокольным звоном.

Украина праздновала первую неделю Пасхи.

В один из таких дней, ранним утром, по трассе Киев — Тернополь, ровно гудя мотором, несся черный кроссовер марки «SsangYong Rexton» с тонированными, матово отсвечивающими стеклами.

На его переднем сиденье, рядом с бойцом-водителем, в краповом берете на голове и дымящейся сигаретой в зубах, прищурившись, глядел вдаль Сашка. Точнее, майор спецназа «Беркут» и командир одного из его боевых подразделений Александр Иванович Шубин.

Улетевшие назад годы практически не оставили на нем следа, за исключением ранней седины на висках да старого шрама на щеке от осколка гранаты. Майор был таким же жилистым и крепким, как когда-то в дни молодости в родном Донбассе. Из Луганского УВД его перевели в Киев три года назад, отметив недюжинные оперативные способности и хватку.

Теперь семья Александра Ивановича жила в Дарницком районе столицы, в трехкомнатной квартире новой высотки, увеличившись ещё на двух Шубиных: шестиклассника-бузотера Юрку и пятилетнюю, не по годам серьезную Аленку. Жена Оксана работала завотделением в республиканской поликлинике МВД и была надежной подругой мужу в его нелегкой службе. Сам же Александр в службе разочаровался и тянул ставшей рутинной лямку.

И к тому были веские причины.

Третий год Украиной правил очередной президент по фамилии Янукович.

Уроженец Енакиева, в молодости он был мелкий урка и стукач, в бурные девяностые — уже серьезный браток с погонялом Янек, а потом, по воле судьбы, стал тем, кем хотел. Смотрящим «незалежной». С собой на царство в «Мать городов русских», новый президент привел весь свой бандитский донецкий клан (плюс олигархов), отдав тем на кормление Украину вместе с народом. И хотя его предшественники, Кучма с Ющенко, изрядно поднаторели в ограблении когда-то самой богатой в стране Советов республики, Янукович дал тем изрядной форы.

Да и куда против него бывшему «красному директору» и проамериканскому рафинированному интеллигенту.

Виктор Федорович прошел отличную бандитскую школу, стал кавалером орденов «За заслуги» 3, 2 и 1-й степени, знаков «Шахтерская слава» и «Шахтерская доблесть», орденов Святого Преподобного Нестора-летописца Киево-Печерского, Святого князя Владимира и — до кучи — Святого Даниила Московского.

А ещё получил степени академика Калифорнийской международной академии наук, члена-корреспондента Транспортной академии Украины и гордо указал в одной из президентских анкет: «проффэсор».

Но если Кучма с Ющенко, которых в народе любовно называли Чучма и Пчеловод, грабеж хоть как-то скрывали, то Янукович вершил его нагло и открыто. В государстве продавалось всё. Начиная от престижных должностей и депутатских мест в Раде до министерских портфелей в Кабмине и вакансий в президентской администрации.

То же вершилось и в силовых структурах. Генералы областных УВД стали заключать договоры на охрану силами «Беркута» местных олигархов, спецназ привлекался для рейдерских захватов предприятий и активов конкурентов. Во всем этом против воли Шубину со своим подразделением приходилось участвовать, а теперь столичный «Беркут» обеспечивал ещё и политические мероприятия. Он стал основным козырем в руках политической элиты. Началось все с «Оранжевой революции», где спецназ охранял общественный порядок и прессовал несогласных, а потом были разгоны митингов сторонников оппозиции, их шествий и демонстраций.

Нынешним утром, получив приказ от своего начальства, майор с шестью бойцами в полной экипировке и с оружием следовал в западную часть страны, город Тернополь. Там при участии областного УВД ему предстояла операция по захвату содержателей игрового казино.

Спецназ в управлении уже ждали.

После короткого инструктажа у молодого генерала, который был явно из блатных и в оперативной работе ничего не смыслил, группа Шубина с сопровождающим выехала на место, где её уже ждали местные розыскники, наблюдавшие за объектом.

Казино находилось на одной из городских окраин в небольшом двухэтажном особняке прошлого века, рядом со старым парком. У его боковой стены, под липами, стояли несколько иномарок, и внедорожник прибывших составил им компанию. В мигнувший фарами автомобиль тут же нырнул возникший из кустов старший группы — крепыш в джинсовом костюме, толково изложивший обстановку.

Хозяин заведения — чеченец — с братом отдыхали в баре на втором этаже, а на первом, под присмотром двух охранников, шла игра в покер и рулетку.

— У чехов[72] с охраной есть стволы? — чуть повернул голову назад Шубин.

— Есть. У братьев — ТТ, оба «быка» — с травматикой.

— Борзые?

— Старший воевал у Басаева, младший раньше занимался в Москве рэкетом.

— Хороша пара, баран да яра, — хмыкнул Шубин. — Они вам нужны живые?

— Лучше жмуры. От суда откупятся, так уже было.

— Ну что, ребята, все понятно? — спросил у подчиненных Шубин.

— Понятно, Иваныч, — пробасил сидевший всех ближе. — Чехов валим, остальных воспитываем.

— Ну-ну, — сняв берет, натянул на голову балаклаву майор и поставил каждому задачу.

Через пару минут оперативник испарился, спустя ещё три Шубин дал команду «Пошел» и, передернув затвор «коротыша», первым выскользнул из машины.

Местные опера, таившиеся в кустах, тут же оцепили особняк по периметру, а спецназ цепочкой порысил к двери, где изготовился к штурму.

— Работаем, — вдавил Шубин пальцем кнопку звонка, за железной дверью тонко пропело.

Затем она распахнулась, в проеме возник амбал, которого Шубин саданул затыльником автомата в лоб, амбал молча рухнул ему под ноги. Спецназовцы тут же вломились внутрь, двое положили игроков на пол, майор с остальными по-кошачьи скользнули наверх, откуда лилась восточная музыка.

Там, на высоком стуле перед стойкой, восседал чернобородый толстяк, потягивая коньяк и о чем-то беседуя с барменом, а на одном из кожаных диванов вдоль стен развалился с девицей на коленях второй — худой и бритоголовый.

— Всем на пол! — рявкнул майор, стрекотнув короткой очередью в потолок, откуда посыпались осколки люстры.

Толстяк с воплем «Аллах!» сразу же повалилися на ковер, обхватив голову руками, а второй, прикрывшись визжащей девицей, рванул из-за пояса ТТ, дважды выстрелил в бойцов и прыгнул на подоконник. Его срезали сразу из двух «коротышей», и, руша зеркальное стекло, бандит вывалился наружу.

— Это ты у нас рэкетир? — приказав девушке замолчать, проскрипел берцами к дрожащему толстяку Шубин.

— Давно была, камандыр, — чуть поднял тот голову. — Давай дагаварымся.

В ответ щелкнули два выстрела. Потом на лестнице застучали каблуки, и в бар вошел старший из розыскников с двумя парнями.

— «Беркут» свое дело сделал, капитан, — вбросив в рот сигарету, щелкнул зажигалкой майор. — Документируйте все. А мы поехали.

Однако группе пришлось немного задержаться. Отметиться на задержании приехал сам генерал в сопровождении заместителя.

— Профiсiйно зроблэно, — брезгливо косясь на окровавленный труп, подошел начальник к Шубину. — Я вiдправлю позив вашему кэрiвництву[73].

— Как сочтете нужным, — швырнул тот окурок в разбитое окно. — Мы свое дело сделали, счастливо оставаться.

— Хамло! — процедил генерал, переглянувшись с замом, когда спецназ исчез внизу.

— Цэй майор — москаль, — скривил тот губы. — Трэба довэстi пану мiнистру, що вы особисто кэрували опэрацiею[74].

Когда проезжали центр города, Александр Иванович приказал остановиться у супермаркета и обернулся к молча сидевшим на своих местах спецназовцам.

— Вы помните, какая сегодня дата?

— Ещё бы, товарищ майор, — ответили несколько голосов. — День Победы!

— Держи, Петро, — протянул Шубин одному из прапорщиков две радужные бумажки. — Возьми водки и закусить. Отъедем от города, отметим.

— А ведь даже флагов нету, Александр Иванович, — пробасил самый рослый из парней, прапорщик Валера Шалимов.

— Зато тут есть проспект Бандеры, — откликнулся второй. — Вон, на углу дома табличка.

— Не город, а оуновское кубло, — пробубнил кто-то из бойцов. — Пострелять бы их всех на хер.

Вскоре Петро вернулся с двумя объемистыми пакетами, и «Rexton» тронулся с места, взяв курс на Киев.

Минут через пять на дороге показалась немногочисленная колонна демонстрантов с красными флагами и цветами. Шли в основном старики с медалями на груди да пожилые люди. Женщины и мужчины.

— Идут возлагать венки к Вечному огню, — сказал кто-то из спецназовцев.

— Смотрите, а навстречу другие, — тяжело заворочался Шалимов. — Не иначе местные бандерлоги.

— А ну-ка, Костя, тормози, — бросил водителю Шубин.

Внедорожник притерся к обочине и встал как раз посередине.

Между тем колонны сближались, вторая, шедшая от центра, была значительно больше. Впереди здоровенный парубок с оселедцем[75] на голове тащил портрет Бандеры, за ним несколько таких же вели под руки тройку древних стариков в форме ОУН-УПА с многочисленными значками на мундирах, а позади размахивала дрекольем и бесновалась толпа, состоявшая из молодежи. Когда меж колоннами оставалось метров пятьдесят, из переулка выкатил автобус, резко затормозил, и из него стали выскакивать милиционеры с дубинками.

— Взвод ППС, — сказал кто-то из бойцов. — Вовремя.

Жидкая цепь правоохранителей стала живой стеной меж остановившихся друг против друга колонн, и из бандеровской кто-то прогавкал в мегафон: «Бий зрадникiв!»[76]

В колонну с флагами и сотрудников МВД полетели булыжники, в первых рядах завязалась драка.

— Так, — выщелкнул из штатива у ног «демократизатор» майор. — Оружие оставить в машине с Костей. Остальным надеть сферы[77] и на выход!

Спецназ прибежал на место вовремя. Один из сержантов уже валялся на земле, и его пинали ногами несколько молодчиков, остальные с ревом напирали на стражей правопорядка.

— Цепь! — перекрывая шум, рявкнул майор, бойцы протиснулись к коллегам и дружно заработали дубинками.

Первые ряды нападавших смешались, кто-то визгливо заорал: «Бэркут!», после чего обстановка резко изменилась. Увидев спецназ, пэпээсники оживились, усилили напор, и толпа националистов стала разбегаться. На руках самых активных, сваленных наземь шубинскими бойцами, милиционеры защелкивали наручники и препровождали тех в автобус.

— Спасибо тебе, майор, — подошел к Шубину раскрасневшийся подполковник с рацией в руках. — А то я уже собирался вызывать подмогу.

— И вiд нас спасибi, — прихромал со стороны возмущенных ветеранов войны щуплый старичок с тремя орденами «Славы» на потертом пиджаке, в сопровождении ещё двух ветеранов. — Гарно дали цiм фашистам![78]

— С праздником вас, отцы, — тепло пожал руки всем троим Александр Иванович, то же сделал подполковник. — Можете следовать дальше.

— И мы с вами, — добавил милицейский начальник. — Теперь все будет нормально.

Чуть позже, отъехав от Тернополя километров пятьдесят, переваливаясь на колдобинах, внедорожник свернул на грунтовку и встал на опушке леса. Когда бойцы вышли из кабины, в уши полилась тишина, перемежаемая стуком дятла, а груди задышали запахами цветов и разнотравья.

— Хорошо-то как! — восхищенно обозрел ландшафт майор. — Всем накрывать на стол! Будем отмечать День Победы!

Из багажника тут же извлекли пятнистую плащ-палатку, на которой появились четыре бутылки «Немирова» с перцем, брус розоватого, с запахом чеснока сала, три оковалка одесской колбасы, буковинский сыр, шпроты, а также пук зеленого лука и четыре пышных паляницы.

Неподалеку обнаружился кристально чистый ручей, где все, стянув камуфляж, смыли трудовой пот, после чего, весело переговариваясь, вернулись к своёму «Рэкстону». Взявший на себя обязанности хозяйки, Шалимов свинтил пробки сразу с двух «перцовок» и наполнил доверху семь пластиковых стаканчиков.

Бойцы взяли их в руки, майор первым встал, то же проделали остальные, и торжественно произнес:

— С Днем Победы, парни! За всех, кто воевал! За наших отцов и дедов!

Стаканы беззвучно сдвинулись, группа выпила.

— А теперь прошу всех к столу, — чуть улыбнулся Александр Иванович. — Самое время подкрепиться.

Ели молча и неторопливо. Время от времени Валера подрезал финкой сала, колбасы и мягкого, с хрустящей корочкой, удивительно вкусного хлеба.

— Налей по второй, — убедившись, что парни хорошо закусили, кивнул прапорщику Шубин.

Когда тот закружил бутылку над стаканами, кто-то из бойцов удивительно протянул:

— Глядите — беркут!

В синем, с перьями облаков небе гордо и величаво парила птица, зорко оглядывая землю.

— Знаково, — проводил её взглядом майор. — Выпьем за него! — и принял в руку стаканчик.

— И за нас тоже, — обведя взглядом друзей, добавил Петро.

Выпили. Закусили.

Потом, как водится в такой день, парни стали вспоминать своих дедов (бойцы были намного моложе командира), которые сражались в Великую Отечественную войну с фашизмом. Таких оказалось трое. У Валеры Шалимова, Петра Гузяка и Кости Ярового.

— А у вас, Александр Иванович, кто-то воевал? — спросил Гузяк, и все поглядели на майора.

— Дед, отец и три моих дяди, — задумчиво ответил тот. — С фронта вернулись только отец с дедом.

— Давайте помянем всех фронтовиков! — обведя всех глазами, предложил самый молодой из спецназовцев Митя Васнецов.

— Обязательно, — сказал майор.

Налили. Молча выпили.

— Так, а теперь всем отдыхать до 18.00, — взглянул на часы Шубин.

Когда солнце зависло над кромкой синих лесов, внедорожник несся по пустынной трассе. Бойцы сонно дремали на своих местах, из магнитолы лилась музыка Поля Мориа, Шубину грезился мост над тихими водами.

Над Старобельском опускался летний вечер.

Полуденный зной уступил место легкой прохладе, наносимой со стороны окаймленного плакучими вербами Айдара, по опустевшим центральным улицам изредка проезжали автомобили, где-то на окраине в садах гукала горлинка. Размеренно и печально.

Во дворе помпезного дома, выстроенного в европейском стиле, под синеющим на штангах виноградом за столом сидела семья Линников и ужинала. Напротив самого хозяина, с благородной сединой на висках и в белой рубашке, сидела его вторая жена (с первой Владимир давно расстался), а по бокам двое юных чад — мальчик и девочка.

Как во всех зажиточных украинских семьях, ужин был обильным: зеленая, на хлебном квасе и с копченостями, густо заправленная сметаной окрошка, вареники с творогом и душистый компот из абрикосов. Здесь же стоял хрустальный графинчик с янтарным коньяком, из которого муж принял пару чарок.

Настроение у главы семьи было неважным, это чувствовали все домашние, и ужин проходил в молчании.

С приходом к власти президента Януковича, выслужив подполковника и не видя дальнейших перспектив в службе, Линник вышел в отставку, как многие его коллеги, вплотную занявшись бизнесом. Поначалу дела шли неплохо — к записанным на жену магазинам прибавились колбасный цех и автозаправка, чему способствовали оставшиеся в областной СБУ связи. Но затем, как всегда бывает при новой власти, произошла ротация руководящих кадров: старые заменились новыми, из донецкой команды, те назначили на кормление своих, и Линник из «неприкасаемого» превратился в обыкновенного предпринимателя. Его стали навещать с проверками налоговики, ОБЭП, санстанция, и пожарники, которым пришлось отстегивать за лояльность.

Затем как-то посетили местные братки, предложив свою крышу, а когда заслуженный чекист отказался, спалили его заправку. Возмущенный Линник обратился с соответствующим заявлением к городскому прокурору (тоже из новых), но тот, пригласив коммерсанта сесть и внимательно выслушав, прозрачно намекнул, что его помощь будет дорого стоить.

— Сколько? — пересиливая клокочущую внутри злость, подался вперед Линник.

Прокурор щелкнул золотым «паркером», что-то намалевал на листе бумаги и подвинул его к посетителю. Там значилась цифра с пятью нулями.

— У меня столько нет, — тяжело заворочав шеей, соврал Владимир Алексеевич. А про себя подумал: «Ну и сука!»

— Ну, на нет и суда нет, — улыбнулся прокурор. — Можете быть свободны.

Как и следовало ожидать, поджигателей искать никто не стал, а в возбуждении уголовного дела отказали. Линник обратился в областную прокуратуру, откуда спустя месяц пришел ответ: «Ваша жалоба рассмотрена. Оснований для её удовлетворения нет. Решение прокуратуры города законно и обоснованно».

— Гребаные коррупционеры! — смяв конверт в руках, скривил губы ветеран органов.

С бандитами он тогда проблему решил, помог знакомый адвокат из бывших ментов, часто выступавший в таких вопросах решалой. Заплатить, естественно, пришлось, но значительно меньше, чем требовал прокурор. Адвокатские расценки оказались скромнее.

Только вот «царевы слуги» не отставали и исправно щипали бизнес Линника, лишая его покоя и значительной части прибыли. В результате пришлось закрыть колбасный цех, а затем продать один из ставших убыточным магазинов.

— Нужно примкнуть к кому-то из сильных, — решил знакомый с политикой бизнесмен. — Одного, вне стаи сомнут.

И примкнул. Да ещё как удачно.

Когда служил в СБУ, у него имелся подающий надежды сексот, подвизавшийся на ниве журналистики. Публикуя под контролем областной службы бэзпэки заказные статьи, он помогал выявлять инакомыслящих при Кучме и Ющенко, впоследствии был продвинут в столицу, но своего первого наставника не забыл, и они периодически встречались. Агасфер, таким был псевдоним журналиста, не без поддержки своих тайных покровителей стал в Киеве известным политологом и ведущим программы на телеканале «Интер». Он-то и порекомендовал Линнику в один из своих наездов в Старобельск вступить в националистическое движение «Спiльна справа»[79]. А по секрету сообщил, что организация курируется по линии СБУ Украины при участии американского госдепа, который недоволен политикой действующего президента, и впереди грядут великие перемены.

— Давно пора! — воодушевился Линник. — Я готов принять участие в этом деле.

В результате Агасфер свел его в Киеве с лидером «Спiльной справы» и своим близким приятелем Александром Данилюком. Тот тоже состоял на связи в столичной СБУ, патриоты быстро нашли общий язык, и лидер ввел потенциального соратника в курс дела.

Движение насчитывало несколько десятков тысяч активистов, представленных малым и средним бизнесом, а также его наемными работниками. Отделения «Спiльной справы» активно работали во многих областях Западной и Восточной Украины, и Данилюк предложил Линнику, вступив в ряды, организовать такое на Луганщине.

— Я уже ваш, — преданно глядя ему в глаза, заявил бывший чекист, после чего был принят в члены, получил программу действий и вернулся в Старобельск для создания соответствующего регионального отделения…

Завершив трапезу, он утер губы салфеткой и исчез в доме, откуда вышел в охотничьем камуфляже, панаме и с зачехленным ружьем в руке.

— Ну, я поехал, — сказал он жене, направляясь к высоким, металлическим воротам, за которыми стоял внедорожник «хонда».

Чуть позже, миновав центр города, Линник вырулил на трассу в сторону областного центра, стрелка спидометра поползла вправо. Спустя полчаса автомобиль повернул налево и запылил по степному шляху меж балок с полями в сторону Новоайдара. Там, в плавнях, на берегу одноименной реки у Линника была назначена встреча с активом созданного и руководимого им областного отделения националистов.

Вскоре шлях пересекся затравеневшей дорогой, опускавшейся в поросшую смешанным лесом долину, где блеснула неширокая лента реки, окаймленная камышом и плакучими ивами. На берегу, меж ними, виднелся охотничий домик, огражденный забором из жердей, за которым в ельнике поднимался легкий дымок костра, а у крыльца стояли ещё четыре автомобиля.

Когда, въехав во двор, Линник припарковался рядом, из дома вышли несколько мужчин в таком же камуфляже — то были прибывшие на встречу активисты.

— Слава Украiнi! — подойдя, сказал лидер.

— Героям слава! — последовал разноголосый ответ, после чего стороны, как говорят на Украине, «поручкались».

В числе прибывшего на встречу актива были коммерсанты из Рубежного, Кременного, Лисичанска и Северодонецка. Они, как и Линник, были недовольны властью, вступили в представляемую им организацию и были готовы к борьбе за свои, нажитые непосильным трудом капиталы.

— Ну что, начнем? — обвел присутствующих взглядом «керiвник», когда все расселись на лавках за деревянным столом, в одной из комнат дома.

После этого сообщил, что их движение ширится, ряды пополняются новыми активистами, а общенациональный лидер Данилюк призывает крепить их и быть готовыми к очередной акции на майдане, с требованиями отставки Януковича и роспуска Верховной Рады.

— Только в этот раз нам следует лучше подготовиться, — заявил Линник. — Чтобы противостоять «Беркуту» и ОМОНу. Как в этом плане дела на местах? — снова обозрел он соратников.

Когда отчитались все и Линник подсчитал в уме число имевшихся в его распоряжении сил «народного гнева», таковых оказался едва ли не батальон, по армейским меркам.

— Неплохо! — констатировал он. — Вы все отлично поработали.

— Ну, дак! — развел руками собственник турбазы в Кременном. — Мы же стараемся для народа.

Далее обсудили вопросы финансирования, конспирации и связи, наметили ряд протестных акций в городах, после чего решили немного подкрепить силы.

Все вышли на свежий воздух под уже звездным небом, из багажников автомобилей были извлечены продукты с горячительным, и местный егерь, он же активный член организации дядько Панас, водрузил на расстеленный на траве брезент парящее ведро ухи, а к нему стопку алюминиевых мисок с ложками. Единомышленники расселись вокруг, наполнив кружки из бутылок по интересам, Панас разлил в подставленные миски варево, после чего взоры обратились к керiвнику, сидевшему поджавши под себя ноги, как когда-то запорожцы.

— За успех нашего дела! — поднял он складной стаканчик с коньяком.

— Будьмо! — откликнулись соратники.

Далее все как один крякнули, занюхав тост ржаным хлебом, после чего стали активно сербать уху, называемую в этих местах юшкой. Затем под сало и другие холодные закуски последовали ещё несколько, и завязался общий разговор, как всегда бывает в таких случаях. Сподвижники говорили о своём бизнесе, тотальной коррупции в стране и всячески хулили власть, обманувшую их надежды.

Улучив удобный момент, Линник пересекся глазами с одним, сидящим напротив и кивнул головой в сторону. Тот кивнул ответно. Чуть позже, дымя сигаретами, они стояли на уходящих в реку мостках и тихо переговаривались.

— Ну что, привез? — шлепнув на щеке зудящего комара, спросил Линник у Кочубея (так звали собеседника).

— Привез, груз лежит в багажнике. Как я и обещал — десять килограммов динамита, три метра бикфордова шнура и двадцать электродетонаторов.

— Можешь организовать еще?

— Вполне. Начальник охраны на заводе, где это производят, мой кум. За деньги вывезет сколько надо.

— Пойдем перегрузим в мою машину, пока все гудят, — швырнул окурок в реку Линник.

Когда первые лучи солнца окрасили пурпуром восток, он распрощался с теми, кто уже встал, и «хонда» покатила по росистому двору к выходу. Настроение у борца с режимом было мажорным — встреча удалась, и полезное он совместил с приятным. А кроме того, выполнил задание «центра», для которого следовало достать взрывчатку, подлежащую отправке по тайному каналу в Киев.

Выехав из раскинувшихся кругом полей на трассу, Линник включил магнитолу и прослушал последние новости. Они были обычными. Курс гривны падал, на заседании в Раде между депутатами случилась очередная драка, политологи предрекали Украине светлое будущее в Европе.

— Европа — это хорошо! — мечтательно протянул Линник и сладко зевнул, предвкушая завтрак, секс с молодой женой и объятия Морфея.

Но всему этому не пришлось сбыться. При въезде в Старобельск, у поста ДАИ, его автомобиль остановил милицейский капитан с жезлом, за которым нарисовались трое гражданских.

— Служба бэзпэки Украины, — сунул в открытое окно малиновую корочку один. — Прошу выйти из машины.

Далее состоялись проверка документов, досмотр автомобиля керiвника и изъятие обнаруженного там груза.

— Ну а теперь проедем к нам, — сделал приглашающий жест в сторону подрулившего микроавтобуса старший из чекистов.

После этого, обыскав, задержанного доставили в городской отдел СБУ, где он был допрошен одним из руководителей областного управления на предмет обнаруженной взрывчатки.

— Купил на айдарском базаре по случаю, глушить рыбу, — пояснил Линник.

— Полноте, Владимир Алексеевич, — усмехнулся начальник. — Ты же руководитель областного отделения националистов, а оно, как нам известно, готовит новый майдан, вместе с «Правым сектором». Так что давай колись, или тобой займутся опера. Как это делается, ты знаешь.

— Так я и говорю, купил по случаю, — вспотел Линник. — У какого-то мужика из местных, по виду браконьера.

— Браконьера говоришь? Ну-ну, — забарабанил по столу пальцами начальник, после чего нажал на электронном пульте кнопку.

Из тамбура двери возникли два крепких парня, сопроводившие задержанного в камеру подвального этажа и занявшиеся с ним «работой». Она сопровождалась возгласами: «Говори, тварь!», сопеньем и звуками глухих ударов, а также животными воплями истязаемого. После завершения сеанса старший из оперов наклонился над Линником, прошипев: «Думай, гад!», после чего оба удалились.

Когда за ними лязгнул запор металлической двери, борец с режимом со стоном пошевелился, затем подполз к одному из углов камеры и привалился спиной к шершавому бетону.

«Ещё один такой сеанс, и я расскажу все, — стучало в голове. — Что делать?»

Потом Линник, кривясь, вытянул ушибленную ногу и почувствовал под коленом инородное тело. Рука пару раз лапнула то место, и задержанного прошиб холодный пот. В ножном кармане бридж пальцы нащупали мобильник.

Это был шанс на спасение. Оглянувшись на дверь, Линник быстро извлек аппарат, открыл крышку — шкала засветилась. Далее последовал автонабор, гудок вызова и далекий голос: «Слушаю». Прикрывая рукою микрофон, абонент назвался и сообщил в Киев Данилюку (то был он) о том, что случилось.

— Твою мать! — выругался лидер. — Не вздумай колоться, выручим.

И отключился.

— М-да, хлопцы, — пряча мобильник в карман, скривил разбитые губы керiвник. — А обыскивать-то вы нынче не умеете.

Вслед за тем улегся на бок и уснул под шуршание бегающих по стенам тараканов.

Следующим утром его снова доставили в кабинет к областному руководителю, где тот, пряча глаза, встал и извинился:

— Досадное недоразумение, Владимир Алексеевич. Можете быть свободны, никакого задержания не было. — А затем подошел вплотную и тихо сказал: — Мы с вами. Слава Украине!..

Над площадью Незалежности, увенчанной полстаметровой колонной Берегини, дрожало зарево. В его багровом свете, перемежающемся вспышками взрывпакетов и всплесками петард, слышался многоголосый рев толпы, усиленные мегафонами звуки команд сотников и грохот железных бочек, в которые размеренно били стоявшие в разных местах довбыши[80].

Прикрываясь пластиковым щитом и упираясь плечами в плечи соседей, упрямо нагнув голову в шлеме с опущенным забралом, Шубин, скрипя зубами и тихо матерясь, сдерживал очередную атаку восставших.

В похожую на древнеримскую «черепаху» конфигурацию бойцов «Беркута», преграждавших прорыв многотысячной толпы к Дому Правительства, летел густой град вынутых из брусчатки булыжников, «коктейли Молотова» и другие подручные средства, которыми были вооружены нападавшие. Периодически, по чьей-то незримой команде, из рядов атакующих выбегали крепкие, в балаклавах парни, пытавшиеся крушить спецназ специально изготовленными цепными кистенями, заточками из железной арматуры и бейсбольными битами. Изредка это удавалось (кто-нибудь в «черепахе» падал), и окровавленного бойца тут же утаскивали назад под улюлюканье толпы и блицы камер, снимающих побоище зарубежных репортеров.

По линии своего министра и от Администрации президента спецназ получил категорическое указание: оружие не применять, обходясь спецсредствами.

Между тем штурмующие все усиливали напор, а с крыш высотных зданий, находящихся в тылу «Беркута», по людскому морю внизу начали бить снайперы, отстреливая на выбор обороняющихся и атакующих. За прошедшие сутки с обеих сторон погибли не менее тридцати человек, а более сотни были ранены.

В одну из коротких передышек, когда сводный отряд, состоящий из подразделений майоров Шубина и Садовника, отвели назад, в занимаемое спецназом здание, где пострадавшим бойцам наскоро оказали медицинскую помощь, его командир — полковник Сергей Костюк вышел по рации на связь с министерством.

— По нам с тыла бьют снайперы! — хрипло доложил он, утирая на щеке кровоточащую ссадину. — У меня два «двухсотых» и семь раненых!

— Какие ещё снайперы?! — заорали в ответ. — Сзади вас все чисто и под контролем! Ты что-то путаешь!

— Это вы путаете! — прорычал Костюк. — Можете приехать и убедиться!

— Не забывайся, полковник! — возник в рации напряженный голос курирующего замминистра. — По снайперам я дам команду проверить! А пока ни шагу назад. К вам скоро прибудет подкрепление!

— Прошу добро на применение оружия в отношении боевиков «Правого сектора»! — выслушав сентенцию начальника, заиграл желваками Костюк. — Они в первых рядах восставших и безнаказанно увечат личный состав, делая наших бойцов калеками.

— Запрещаю! — взвился до визга генерал. — Никакой стрельбы! Это приказ Самого! Ты меня понял?

— Понял… — ответил Костюк, выключая связь. И скрипнул зубами: — Мудило!..

— А что за подкрепление? — поинтересовался стоявший рядом, нервно сосущий сигарету Шубин. — Наши вроде все здесь, — кивнул он в сторону вновь начавшегося шума.

— Пришлют каких-нибудь пацанов из внутренних войск, — хмуро бросил командир. И протянул к майору руку: — Дай зобнуть[81].

Замминистра не обманул. Спустя полчаса у здания остановились два «Богдана»[82] с тонированными стеклами и передвижной водомет, а старший — толстый подполковник доложил о прибытии.

— Контрактники? — спросил Костюк, глядя на строящуюся у автобусов со щитами в руках и бронежилетах роту.

— Только командиры взводов и отделений, — испуганно озираясь, сглотнул слюну толстяк. — Остальные последнего призыва.

— Вы бы ещё младенцев привезли, твою мать! — выругался Костюк. — Садовник, Шубин, принимайте пополнение и вперед! Смените бойцов Абисова.

Всю ночь атаки майдановцев на спецназ не прекращались (тот горел, умывался кровью, но стоял), а к утру, потеснив «Беркут», боевики «Правого сектора» захватили автобусы с водометом внутренних войск, тут же превратив машины в пылающие факелы.

Статистика утра была ещё печальнее. Число убитых при столкновениях на майдане выросло до сотни, из них в бюро судмедэкспертизы доставили шестьдесят семь тел гражданских, многие из которых были подстрелены с высоток неизвестными снайперами.

К этому времени ряды киевского «Беркута» значительно поредели. Несколько бойцов были убиты прицельными выстрелами в спины, ещё десяток получили множественные переломы и увечья, а оставшиеся напоминали видом гладиаторов, сражающихся кому-то на потеху.

Их щиты опускались все ниже, руки с дубинками затекли от ударов, защитная «черепаха» едва держалась. В один из таких моментов к бойцам правосеков прибыло свежее подкрепление.

Прямо перед Шубиным, вращая над головой гудящей цепью, с шипованным шаром на конце, из рядов атакующих выскочил здоровенный малый и с криком «москалiв на ножi!» обрушил его на голову стоящего плечо в плечо с майором сержанта Мити Васнецова. Не выдержав удара, шлем спецназовца треснул, а Митя, ойкнув, повалился назад, забрызгав товарищей мозгами с кровью.

— Ах ты ж гад! — взвыл от отчаяния майор и, сделав стремительный выпад, перебил нападавшему горло дубинкой.

— Сотныка, сотныка Олеся вбылы![83] — отхлынула в этом месте толпа назад, а потом Шубина что-то ударило в плечо, и вверху закружилось небо. С летящими вниз черными хлопьями и хвостами дыма.

Очнулся он в просторной, с белым потолком и запахом лекарств комнате. В ней, хрипя и стеная, на кроватях лежал ещё десяток раненых.

— Где я? — прохрипел Шубин подошедшей женщине в белом халате.

— На Оболоне, в больнице, — нагнувшись, она поднесла к губам майора поилку. — Вот, глотните и молчите. Вам нельзя разговаривать.

— А мои ребята где? — утолив жар в груди, прошептал Шубин спекшимися губами.

— Я не знаю…

Застонав и сделав над собой усилие, он попытался поднять голову и снова уплыл во тьму, вязкую и с кошмарами, а когда очнулся, увидел сидящего рядом с костылем подмышкой, Валеру Шалимова в больничном халате.

— Ты? — горячечно блеснул глазами Шубин.

— Я, — с кряхтеньем уселся тот на пластиковый стул у кровати. — Ну, вы нас и напугали. Были без сознания почти неделю!

— Вас — это кого?.. — спросил Шубин.

— Оксану Андреевну и меня. Она ушла час назад, всю ночь сидела рядом.

— Как у неё дела? — забеспокоился майор. — Как дети?

— Все нормально.

— А как обстановка там? — скосил Шубин глаза на ближайшее окно. — Чем все закончилось?

— Полный абзац. Янукович сбежал, тварь! С начальником СБУ и Генеральным прокурором. Власть теперь у майданутых.

— А как «Беркут»?

— Костюк всех увез на базу. Живых и мертвых.

— Наши все целы?

— Все, кроме Васнецова. Светлая ему память!..

Оба надолго замолчали.

— Так кто теперь во главе страны? — спросил чуть позже Шубин.

— Председатель Верховной Рады Турчинов, премьер-министром стал Яценюк, а во главе МВД — Аваков.

— Первый гомосек, второй кролик, третий баптист, — гадливо скривился майор. — Бедная Украина! И кто же их назначил?

— Майдан, — пожал плечами Шалимов.

В это время в палате появился старенький врач в сопровождении медсестры, чем-то похожий на Айболита.

— Так, больной, в койку, — легонько похлопал по плечу Шалимова. — Ну, как вы, батенька? — Уселся на его место.

— Ничего, терпимо, — тихо произнес Шубин. — У меня, насколько понял, огнестрел?

— Огнестрел, батенька, огнестрел, — кивнул седой головой доктор. — С повреждением правой лопатки. Могло быть хуже, если б не бронежилет. А это вам на память, держите. — И он вложил в руку Шубина пулю.

— От натовской снайперской винтовки «Гепард М-4», — внимательно осмотрел её майор. — У нас таких нету.

— Может, и так, — блеснул стеклами очков врач. — А сейчас вас погрузят на каталку, и я осмотрю рану. — Анна Львовна, — обернулся к медсестре, — распорядитесь.

— И долго мне тут лежать?

— Если все пойдет хорошо, недели две-три, может, чуть больше.

Вслед за тем Айболит встал и продолжил обход палаты.

После осмотра, перевязки и других процедур ближе к обеду в палате появилась Оксана в накинутом на плечи халате и с объемистым пакетом.

— Здравствуй, Саша, — присела на стул, сдерживая слезы.

— Привет, — улыбнулся Шубин, чувствуя запах знакомых духов. — Как сама, как дети?

— С нами все хорошо. Ты-то как? Вон, какой бледный…

— Не беспокойся. Со мной все нормально.

— Здесь для тебя соки, и все то, что разрешил Михаил Антонович. Может, ещё чего надо?

— Спасибо, дорогая, — взял её руку в свою Шубин. — Спасибо. Чем занимаются Юра и Аленка?

— Сидят дома. В город выходить опасно.

— Чего так? — широко раскрыл глаза муж. — Ведь теперь власть вроде у народа.

— На улицах полно западенцев Тягнибока и боевиков Яроша из «Правого сектора». Ловят и избивают милиционеров, а по ночам начались грабежи еврейских квартир. Многие срочно уезжают из Киева.

— Вон оно как, — протянул Шубин. — Теперь все ясно. А что слышно за «Беркут»?

— Он в вашем военном городке вместе с семьями. Я звонила подруге. Периметр окружен боевиками, но на штурм пока не идут. Оттуда никого не выпускают. Ведут переговоры о сдаче.

— Это вряд ли, — хмыкнул муж. — Наши теперь при оружии. Жаль, семьи их связывают. А теперь слушай меня внимательно. Больше сюда не приходи.

— Да я же… — начала Оксана.

— Я повторяю: слушай! — жестко сказал Шубин, она испуганно кивнула. — Как только вернешься домой, собери все самое необходимое и погрузи в нашу «Ниву». Детям скажи, что едете в гости к бабушке в Стаханов. То же самое соседям. С собой для охраны захватите Аскольда. Здесь в ближайшее время будет установлен бандеровский режим со всеми вытекающими. По принципу «наша влада повинна бути страшною»[84]. Я тебе рассказывал.

— Ужас! — прижала ладони ко рту Оксана. — Неужели так и будет?

— Все к тому шло… — Шубин уставился в потолок. — За меня не беспокойся, тут, ты знаешь, Валера Шалимов. Мы приедем туда же, как только я встану на ноги. А теперь вытри слезы и иди. Делай все, как сказал. Буду тебе позванивать.

— Иду, родной, — наклонившись, поцеловала его в щеку жена. После чего быстро встала и ушла, оглянувшись на прощание.

Шубин между тем задумался.

От Киева до Стаханова семьсот двадцать километров, и на внедорожнике их можно проскочить часов за десять, с остановкой на ночевку. Трассу жена знала, в прошлом году они ездили по ней в отпуск, и машину Оксана водила прилично. Трехлетний «немец» Аскольд, прошедший выучку в служебном питомнике УВД, в пути будет отличной охраной. По команде «фас» порвет горло любому.

«Так, а где же мой сотовый телефон?» — всплыла в голове мысль, и Шубин посмотрел в сторону дальнего окна, в которое с интересом пялился Шалимов.

— Псс! — издал шипящий звук майор, прапор вздрогнул и обернулся.

Обойдя другие кровати, у двух из которых тоже находились посетители, он, помогая себе костылем, прихромал к начальнику и уселся на стуле.

— Как твоя нога? — поинтересовался Шубин.

— Заживает, как на собаке, Александр Иванович. Врач сказал, через пару дней снимет швы и «адью», можно лечиться амбулаторно.

— Добро. Слушай, а кто меня сюда доставил?

— Мы с Петром. А в чем дело?

— Где мои камуфляж и мобила?

— Шмотьё под замком у кастелянши, там же, где и мое. А мобилу, удостоверение и бумажник я притырил до времени в надежном месте.

— После ужина и обхода принесешь их мне. Кстати, что тут за контингент лечится вместе с нами?

— Всякой твари по паре. На койках у крайнего окна два западенца с майдана. У одного дырка в черепе, у второго сломана ключица. Этот второй час назад звонил какому-то сотнику. Мыслю, сообщил о нас, сука! Остальные — избитые на улице зеваки и один — хачик, упал с лесов на стройке. Вот вам, Александр Иванович, моя финка, — он сунул холодное оружие под одеяло, — а у меня дубовый костыль. Если что, сломаю — сойдет за нунчаки.

— Думаешь, за нами придут?

— Чем черт не шутит? — пожал плечами Шалимов.

И не ошибся.

На следующее утро, во время врачебного обхода, в палату, гремя берцами, вошли двое в пятнистом камуфляже, с тяжелыми кобурами на ремнях, воняющие дымом и перегаром.

— Слава Украiнi! — заорал первый с оселедцем на бритой голове и серебряным шевроном на рукаве куртки.

— Гэроям слава! — вразнобой откликнулись от окна. — Будь ласка, проходьтэ, панэ сотнику[85].

— Вы что себе позволяете?! — возмутился врач поведением пришедших. — Здесь не казарма, а больница.

— Мовчи, москаль, бо дам в пыку! — вылупил на него мутные глаза сотник. — Стэпан, дэ ти бэркуты?[86] — повернул к окну голову.

— Ось цэй и цэй! — встав с койки, ткнул парень с загипсованным плечом пальцем в Шубина, а потом в Шалимова.

— Тэ-экс, — заложив руки за спину, подошел к койке майора сотник и стал его пристально разглядывать.

— Глаза поломаешь, — нахмурился тот. — Чего надо?

— Ты бэркут?

— Беркут. Что дальше?

Сотник развернулся и направился к поднявшемуся навстречу с койки Шалимову.

— А ты?

— И я. А ты кто будешь?

— Я нова влада, — процедил сотник. — И можу вас розстрiляты. Алэ поки нэ буду[87].

— А м-може повбиваемо iх та пiйдэмо?[88] — потянул «ТТ» из кобуры второй, до этого громко икавший.

— Нэ можно, — чуть подумав, изрек сотник. — Ми iх будэмо судить, як зрадникiв украiнского народу. Значить так, — обернулся в сторону окна, и Степан изобразил подобие строевой стойки. — Будэшь наглядать за «бэркутами». Щоб нэ втiкли. Вiдповидаешь головою! [89]

— Ось тобi пiстоль, — прошагал к Степану второй и протянул ему свой «ТТ». — Трiмай, у нас тэпэр цього добра багато[90].

— Ну шо, Васыль, пiшли? — обратился ко второму. — Пошукаемо щэ пташок, з цiма покiнчэно[91].

— Зараз, пане сотник, — пробубнил подручный, обыскав напоследок тумбочки спецназовцев и забрав с собой бритву с одеколоном, принесенные Оксаной для мужа.

После того как «гэрои» покинули палату, приказав доктору следовать за собой, в ней установилась тишина, нарушаемая жужжанием бьющейся в стекло окна мухи.

Шубин разжал пальцы, крепко сжимавшие финку под одеялом, и переглянулся с Шалимовым. Тот невозмутимо поигрывал костылем в волосатой лапе. В том, что они с Валерой при необходимости положили бы «гэроив» на месте, сомнений у майора не было. Но Шубин пока не мог ходить, и с этим приходилось считаться. Но и оставаться в больнице дальше было нельзя. Не сегодня завтра их могли арестовать и поместить в следственный изолятор.

Когда наступило время обеда и санитарка развезла лежачим больным пищу, Валера, хромая больше, чем раньше, проковылял к койке Шубина, взял с его тумбочки тарелку и стал кормить майора из ложечки манной кашей.

— Значит так, — прошептал тот в ходе процесса. — Во время тихого часа выйдешь из палаты в гальюн, заберешь из притырки мою мобилу с документами и позвонишь Юрке. Коротко расскажешь ему, что к чему. Ночью будем уходить, утром будет поздно.

— Понял, командир. Не дурак, дурак бы не понял.

— Да не пихай ты в меня эту кашу, черт! — пробурчал Шубин. — Я её глотать не успеваю.

Коренной киевлянин Юрий Свергун был одним из лучших бойцов группы, которую возглавлял майор, но отличался обостренным чувством справедливости. Примерно год назад, при задержании владельца подпольного казино в центре столицы, он, не сдержавшись, дал в морду депутату Рады, крышевавшему заведение и приехавшему на место разбираться.

Последствия оказались для лейтенанта плачевными. Несмотря на заступничество Шубина и командира полка, Свергуна уволили из органов по служебному несоответствию. Теперь он руководил небольшой охранной фирмой «Легион», но связи с бывшими коллегами не терял, и они нередко встречались в неформальной обстановке.

Когда обед закончился и многие погрузились в сон, а вместе с ними теперь питающийся по усиленному рациону Степан, Валера стал бурчать, что у него заболел живот, и похромал из палаты. Спустя полчаса он вернулся, незаметно подмигнул Шубину, улегся на кровать и захрапел. «Артист», — подумал Александр Иванович.

Вечером санитарка занесла в палату купленные для больных за их деньги газеты, Шалимов взял свою и присел у койки Шубина.

— Все там, — незаметно сунул он под одеяло небольшой пакет. — А теперь поглядим, что пишут.

— Свергун будет ровно в полночь, — тихо прошептал Шалимов, а потом громко: — В Киев прилетела госпожа Нуланд!

Когда дежурная сестра, пожелав всем спокойной ночи, выключила дневной свет и зажгла ночной, оставив палату, Шубин, подождав ещё полчаса, с головой накрылся одеялом, после чего вытащил из пакета мобильник.

Неярко вспыхнула шкала (заряд был на исходе), он нажал вызов.

— Слушаю тебя, родной, — донесся издалека голос Оксаны.

— Вы где? — прошептал в микрофон.

— На половине пути. Все нормально.

— Молодец! Обязательно отдохни в мотеле, а потом езжайте дальше. У меня тоже все нормально. До встречи в Стаханове! — и отключился.

Ровно в полночь в коридоре раздались какие-то голоса, далее послышался звук шагов, и в палате вспыхнул свет. Проснувшиеся недовольно забурчали.

— Цыть! Усим зоставатысь на мисцях! [92] — буркнул один из вошедших. Коренастый и в одетой поверх камуфляжа разгрузке. За ним маячили ещё двое, в касках, с балаклавами на лицах, вооруженные АК-74.

— Хто тут Шубин та Шалимов? На выхид!

— Шалимов, это я, — тяжело поднялся с койки Валера. — А Шубин — вон тот, — указал пальцем на майора. — Только он ходить не может.

— Ничого, мы допоможэмо, — покосился в ту сторону коренастый, после чего к койке раненого шагнули двое.

— А вы пановэ з якой сотни? — пялясь на них, недоуменно вопросил Степан. — Я вас нэ знаю.

— Мы вид Парубия, дурэнь. Щэ пытання?

— Звыняюсь, — пробормотал нацист, потупив голову.

Спустя ещё несколько минут «арестованных», поддерживая под руки, сопроводили вниз, вывели на улицу и усадили в небольшой микроавтобус.

— Здравия желаю, Александр Иванович, — сев напротив, протянул руку командиру Свергун.

— Здорово, Юра, — пожал её Шубин. — Спасибо за помощь. Ты разыграл все как по нотам!

Ведомые идущими в первом ряду Данилюком, Линником и ещё несколькими керiвниками, вооруженные дубинками, арматурой и булыжниками — оружием пролетариата, боевики «Спiльной справы», выкрикивая партийные лозунги и речевки, сплоченно приближались к расположенному на улице Городецкого, 13, зданию Минюста. Незадолго до этого они уже захватили министерства аграрной политики и угольной промышленности, оставив там боевые группы, и теперь наращивали усилия.

Со стороны майдана глухо доносился шум митингующих, вступивших в схватку с «Беркутом», над ним поднимались в небо удушливые клубы дыма от горящих покрышек.

Перед зданием, над подъездом которого развевался «жовто-блакитний прапор», в касках и бронежилетах, прикрывшись щитами, стояло оцепление милиции во главе с полковником, оснащенным мегафоном.

— Граждане! Предлагаю немедленно разойтись! В противном случае в отношении вас будут применены спецсредства! — в очередной раз поднеся его к губам, металлически прогавкал милицейский чин, ворочая по сторонам головою в смушковой шапке.

В ответ заревели: «Долой!», «Ганьба!», и в правоохранителей полетели булыжники. Один угодил полковнику в лоб, и тот опрокинулся на щиты, Данилюк обернулся к соратникам, взмахнув рукой — вперед! И толпа сшиблась с оцеплением.

Пятясь под градом камней, летящих в лицо петард и взрывпакетов, милиция привычно заработала дубинками, а нападающие — своими, плюс железными кистенями и арматурой. Там и сям, с обеих сторон на землю стали рушиться бойцы, ярость все прибывающей толпы нарастала. Спустя ещё десяток минут оцепление было прорвано и, прикрываясь щитами, отступило, а нападавшие стали бить стекла в окнах первого этажа и ломать входные двери.

Когда они подались и створки распахнулись, боевики во главе с лидерами ворвались в вестибюль, разбегаясь по этажам и захватывая помещения. Внутренняя охрана тут же разбежалась (сопротивления никто не оказал), и скоро здание оказалось в революционных руках «Спiльной справы».

Перепуганных чиновников, разрешив захватить личные вещи, вытолкали вон, а Данилюк со своим активом в сопровождении нескольких боевиков проследовал в кабинет министра. Он вместе с приемной оказался пуст: министр, а точнее, министерша по фамилии Елена Лукаш заблаговременно оттуда ретировалась, и Данилюк организовал там свой штаб по дальнейшему захвату правительственных учреждений.

В этой связи следует отметить, что единого плана действий по свержению ненавистного режима у участников революционного Майдана не было. Националистическая «Свобода» бандеровцев Тягнибока, а также примкнувший к ней «Удар» боксера Кличко увечили на площади безоружный спецназ под лозунгами «Перевыборы Президента, отставка Кабмина, парламентские выборы»; «Спiльна справа» шла к власти более коротким путем — как большевики в семнадцатом. А поскольку её действия не укладывались в рамки спланированной американским госдепом США для Киева режиссуры, а также не отвечали принципам «демократии», он потребовал от двух первых призвать третьего играть по правилам.

— Есть! — будучи приглашенными в американское посольство на ковер, взяли те под козырек, и решительный боец Кличко лично отправился в Минюст призвать погромщиков к порядку.

Встречен он там был с известной степенью уважения как чемпион мира, любимец немцев и кандидат наук, но беседа по поводу «действовать в русле» не получилась.

— Скажи своим Тягнибоку с Ярошем, не хрен нас учить! — сказал, сидя за столом министра, Данилюк. — Мы сами знаем, что делать.

В голове чемпиона защелкали временные связи: а не дать ли наглецу в лоб? Но сбоку лязгнул затвор одного из боевиков-охранников.

«Против лома нет приема», — промелькнула мысль, и Кличко, распрощавшись, ретировался.

«Так-то лучше», — проводил его глазами Данилюк. После чего устроил совещание с активом.

Части керiвникив, приехавших со своими бойцами в Киев из глубинки, в том числе Линнику, была поставлена задача вернуться и учинить захват областных администраций. Остальным — завершить в столице то, что начали.

Совещание завершилось грандиозной пьянкой (из разгромленного неподалеку супермаркета бойцы доставили изрядное количество продуктов и горячительного), а на следующее утро региональные отряды спiльносправцiв, получив удостоверяющие мандаты, отправились устанавливать власть на местах. От имени и по поручению.

Линник со своими, в числе трех десятков (остальные где-то затерялись), погрузился на вокзале в фирменный поезд «Лугань», оккупировав спальный вагон рядом с вагоном-рестораном. На вопрос бригадира насчет оплаты проезда тому был предъявлен мандат:

«Настоящим удостоверяется. Предъявитель сего — полковник Линник Владимир Алексеевич. Кэрiвник отделения “Спiльной справы” по Луганской области. Герой Майдана. Пользуется правом ношения оружия и беспрепятственного движения по территории Украины. Всем государственным структурам и должностным лицам оказывать пану Линнику всяческое содействие.

Лидер партии “Спiльна справа” Данилюк.

Комендант Майдана Парубий».

Ниже — две печати с трезубцами.

— Вопросы? — «полковник» свернул бумагу и спрятал её в карман.

— Это, гражданин, мандат, — заявил, нахмурившись, поездной начальник. — А я спрашиваю про оплату.

— Хлопцы, разберитесь с ним, — кивнул Линник своим бойцам. — Чтоб служба раем не казалась.

Бригадиру тут же набили морду, приговаривая: «Будешь, гад, знать героев Майдана!», досталось и нескольким проводникам, прибежавшим на вопли начальника.

Ровно в назначенное время поезд дал длинный гудок и отправился в путь-дорогу. За окнами проплыл немноголюдный перрон (обыватели внимали революцию дома, сидя у экранов), затем улица Симона Петлюры, после чего состав бодро загремел стрелками в направлении Дарницы.

Для начала, стащив в персональном купе экипировку в виде советских времен каски и бронежилета с портативной рацией, Линник проследовал в умывальник, где смыл с рук и лица копоть Майдана, после чего вернулся назад и потребовал к себе директора вагона-ресторана.

Через десять минут, подталкиваемый двумя активистами в спину, тот появился в проеме отодвинутой двери и выслушал приказ о кормлении всех, следующих в вагоне активистов.

— За это получишь расписку, — глядя на перепуганного толстяка, заявил «полковник». — По ней расплатится власть, которую я представляю. Вопросы?

— Вопросив нэма, — проблеял директор, поскольку знал, что случилось с бригадиром.

Спустя час, оставив в вагоне дневального для охраны кое-какого, прихваченного из Минюста имущества, вся группа подкреплялась в ресторане. Помимо закусок, наваристого борща и свиных отбивных с картофелем на столах искрились бутылки с «Хортицей», обед то и дело перемежался тостами.

После него чувства патриотизма потребовали выхода, и на остановке в Лубнах, где на перроне было изрядно зевак, изрядно охмелевший Линник, забравшись на багажную тележку, толкнул перед ними речь, сообщив о победе революции в столице. А ещё призвал вступать в ряды борцов, захватывать учреждения прежней власти и назначать свою, из предпринимателей.

Его посылы вызвали живой интерес, и публика начала было задавать вопросы, но время остановки кончилось, и жестяной голос из вокзальных репродукторов объявил отправление.

— Не дают с народом пообщаться сатрапы! — покачнулся на тележке керiвник, после чего был бережно взят сподвижниками под руки, сведен вниз и препровожден в вагон, колеса которого начали медленно вращаться.

Ночью Линнику снилось, что он назначен губернатором и принимает поздравления от восхищенного электората.

— М-м!.. — чмокал слюнявыми губами «полковник», ворочаясь на жестком матраце.

На следующий день, ровно в 13.00, заиндевелый поезд вкатил на главный путь Луганского железнодорожного вокзала. Выгрузившихся из вагона похмельных «гэроив» встретили соратники по движению, остававшиеся крепить ряды, и сообщили принеприятнейшую весть: Луганщина не восприняла Майдана. Более того, вся она была охвачена митингами «против» и не желала новой власти. Областная администрация выступила заодно с народом, призвав к организации отрядов самообороны для борьбы с киевскими экстремистами, вслед за тем в городах и районах началось их формирование.

Возбудившись, Линник с соратниками погрузился в принадлежащий организации автобус и направился в администрацию, надеясь призвать её к благоразумию и покорности.

На площади, у бывшего здания обкома, увенчанного российским флагом, проходил очередной митинг, и здесь же, рядом, активисты «Луганской гвардии», записывали желающих в отряды самообороны.

— Мы не должны этого допустить, — бросил «полковник» соратникам, когда все вышли из автобуса. — За мной! — И стал проталкиваться к трибуне.

Оттуда как раз вещал очередной оратор, призывая к неповиновению киевским властям и требуя запрета всех радикальных организаций в области.

— А от хрена уши не хочешь?! — заорали пробившиеся наконец-то в первые ряды герои Майдана. Их поддержала стоящая неподалеку группа молодежи с флагом «Правого сектора», и под возникший шум, с улюлюканьем и свистом, соратники Линника водрузили керiвника на трибуну.

— Земляки! — отпихнув в сторону выступавшего, вскинул тот вверх руку, призывая к вниманию. — Я представляю в области всеукраинское движение «Спiльна справа» и только что прибыл с соратниками с Майдана!

— Долой!.. Пусть говорит!.. Пошел на х… — стала возбуждаться толпа, а оратор меж тем продолжил:

— В Киеве революционный народ сверг ненавистный режим и взял власть в свои руки!

— Какой народ?! — завопили в рядах. — Там были одни бандеровцы и фашисты!

— А я говорю — народ! — побурел лицом керiвник. — В том числе я и мои однопартийцы!

— Так это вы захватывали здания и убивали спецназ?! — угрожающе загудел электорат, ближе придвигаясь к трибуне.

— Это бывший комитетчик! — рявкнул голос в толпе. — А теперь коммерсант! Я его знаю!

— Бей сатрапа! — подхватили ещё несколько, и у трибуны образовалась свалка.

Линника сдернули с помоста, саданув чем-то тяжелым по голове, его соратники взвыли и, сопя, заработали дубинками.

Очнулся керiвник от вони нашатырного спирта.

— Где я? — оттолкнув руку с ваткой, болезненно поморщился он.

— В СБУ, Владимир Алексеевич, — последовал ответ. — В родных, так сказать, пенатах.

Потом с глаз сошла муть, и перед сидящим на стуле Линником материализовался обширный кабинет с Железным Феликсом на стене, а ещё стоящий рядом знакомый начальник. Тот самый, который задерживал с взрывчаткой, а потом обещал «мы с вами».

— Можете быть свободны, — бросил начальник человеку в белом халате, и тот, прихватив чемоданчик, неслышно вышел из кабинета.

— Вы что, снова меня задержали? — уставился Линник на полковника.

— Отнюдь, — уселся тот за приставной стол напротив. — Мы вас, можно сказать, спасли от рук разъяренной толпы. Все могло кончиться печально.

— И на чьей же стороне СБУ? — криво ухмыльнулся «полковник». — Если не секрет, конечно.

— Для вас — нет, — сказал начальник. — Мы с МВД и армией на стороне новой власти.

— Так почему не разгоните всю эту шваль? — кивнул Линник на окно, за которым что-то орали в мегафон и слышался неясный шум электората.

— Пока не было указаний, — пожал плечами полковник. — Да и сложно: митингует весь Донбасс под флагами России. Быдло вышло из-под контроля. Наш генерал с начальником УВД и прокурором области сейчас в Киеве. С часу на час ждем их возвращения.

— Гребаная шахтерня! — скрипнул зубами керiвник. — Мы ей это припомним! А теперь вот, — он извлек из кармана мандат, развернул и положил перед начальником.

— Нет вопросов, — внимательно прочитав текст и изучив печати, вернул бумагу тот. — Какое вам нужно содействие?

— Оружие для моих людей, — наклонился Линник к полковнику. — Плюс оперативная информация о лидерах митингующих, не признающих нашу власть. Для их последующей нейтрализации.

— Решение по первому вопросу, как вы сами понимаете, я принять не могу до возвращения генерала, — наклонился к нему в свою очередь хозяин кабинета. — А по второму можете нами располагать. Вся нужная информация у вас будет в ближайшее время. Я дам необходимые указания.

— И чтобы ваши сотрудники на местах и милиция нам не мешали, — заговорщицки продолжил керiвник.

— Можете быть уверены, — кивнул полковник. — Не будут.

Далее он вызвал из приемной адъютанта, приказав тому сопроводить гостя, оба начальника пожали друг другу руки и расстались. Вполне удовлетворенные друг другом.

Внизу, во дворе управления Линника ждал автобус с соратниками, которые весьма обрадовались его появлению.

— А мы уж думали, нас всех хотят посадить, — сказал заместитель Линника по фамилии Нетудыхата. — Привезли и сказали: всем сидеть тихо. Да ещё вон, приставили охрану.

Впереди и сзади автобуса, в полной экипировке и с автоматами в руках стояли несколько альфовцев в шлемах, угрюмо взирающих на задержанных. По знаку адъютанта они тут же испарились, керiвник поднялся в автобус и занял свое место, а капитан махнул рукой в сторону будки у высоких ворот, которые тут же стали отъезжать в сторону.

— Давай, — усевшись сбоку от водителя, бросил Линник, и «Богдан» плавно тронулся к растущему проему.

На следующее утро в Старобельске тоже состоялся митинг. Но отличный от тех, что проходили в Луганске. За ночь спiльносправцы связались с местными радикалами, представленными в городе отделениями «Свободы» и «Удара», которые быстро сорганизовались.

На площади перед зданием горадминистрации закипели страсти. Для начала на подогнанный грузовик, превращенный в импровизированную трибуну, взошли лидеры радикалов во главе с Линником, который выступил перед горожанами с пламенной речью. В ней он поздравил всех со свержением ненавистного режима в Киеве, что вызвало бурные овации, красочно рассказал об участии в нем себя и своих «гэроив», плотно окружавших грузовик, после чего призвал электорат изгнать из кабинетов администрации и Совета народных депутатов ставленников Януковича, назначив внеочередные выборы.

— Ура-а! Даешь!! Гэть банду!!! — дружно завопили спiльносправцi с примкнувшими к ним радикалами.

— Не позволим! Позор Майдану!! Сами гэть!!! — возмутились им в противовес присутствующие здесь же регионалы и коммунисты.

На платформу грузовика попытались взобраться городской голова с председателем Совета, но их стащили за ноги, что возмутило местных депутатов, и повторилось то же, что было накануне в Луганске. Представители партий и движений стали лупцевать друг друга знаменами, дубинками и плакатами, беспартийные, матюкаясь, активно заработали кулаками. Находившиеся здесь же наряды милиции в потасовке не участвовали, время от времени что-то докладывая начальству по рациям.

Противостояние нарастало.

Задымленный, чем-то похожий на кошмар из больного сна, киевский майдан кишел толпами электората. В едином порыве и предвкушении новой жизни в Евросоюзе там собрались практически все слои украинского общества. Рядом стояли чумазые, в касках, со щитами и дубинками в руках боевики «Правого сектора», пахнущая парфюмом, добротно одетая и ликующая столичная интеллигенция, а также многочисленные, воняющие трущобами люмпен-пролетарии как необходимый атрибут всякой революции.

С высящейся в центре сцены, усиленные мощными динамиками, в массы летели крылатые лозунги и призывы истинно народных трибунов — Яценюка, Кличко и Тягнибока.

Первый впечатлял харизматичностью, второй — статью, а третий — звериным оскалом.

Бдящие в первых рядах боевики время от времени прерывали эти выступления нестройным ревом: «Слава Украине!», интеллигенция с творческой элитой, утирая слезы умиления, отвечала: «Героям слава!», а люмпены, пуская по кругу бутылки с дармовой водкой, заодно чистили карманы зазевавшейся элиты.

В короткие паузы меж речами снующие в толпе активисты с мегафонами заводили речевку «Хто нэ скаче — той москаль!», и тысячи щирых украинцев прыгали под неё в едином порыве.

Эта речевка перемежалась другой, ещё более колоритной. «Украина — цэ Европа!» — начинали одни. «А Россия — повна жопа!» — проявляли высочайший интеллект другие.

После одной такой, вскинув вверх руку и призвав к вниманию, Яценюк сообщил массам, что по решению Рады украинская Жанна д’Арк (она же Юлия Тимошенко) освобождена из тюрьмы и следует с кортежем в Киев. Столь радостная весть вызвала очередной приступ восторга, и электорат стал скандировать её имя.

После этого на подмостках сцены появилась популярная на Украине певица Руслана, обернувшая пышные формы национальным флагом, и под овации толпы спела гимн «Нэзалэжной». Все с трепетом внимали.

Однако праздновали победу далеко не все. В Доме профсоюзов, где разместился со своим штабом комендант Майдана Парубий, активно кипела работа. По мобильным каналам связи и нарочными «автомайдана» во все концы столицы, боевым сотням ОУН-УПА летели срочные приказы. Ими уже были взяты под контроль здания Верховной Рады, Администрации президента, Кабмина и МВД, а теперь блокировались все въезды и выезды из столицы.

Киевской милиции предписывалось надеть желто-голубую ленту и заняться патрулированием улиц вместе с самообороной.

Самое активное участие в работе штаба принимал уже известный читателю Васыль Деркач из Ровно. По протекции Музычко (Сашка Белого), с которым они стали близкими друзьями, он был переведен в Центральный провод[93] в Киев, где принял самое активное участие в подготовке восстания. Когда же оно началось, пан Деркач, проявив недюжинные способности, стал правой рукой Парубия. Тому, кстати, это весьма пригодилось.

Умственно отсталый от рождения (что подтверждалось медицинскими документами и часто неадекватным поведением в Раде), комендант в критические минуты терял нить мышления, и тогда его подстраховывал Деркач, предлагая свои решения. Как правило, они оказывались верными, и стратег выдавал решения за свои, многозначительно надувая щеки.

Одним из таких было — расположить снайперов «Правого сектора» на крышах высоток в тылу «Беркута», при штурме восставшими правительственных зданий, в провокационных целях.

Этим достигалась двойная цель: расстреливался стоявший живой стеной на майдане спецназ, а боевики считали, что по ним с крыш бьет его снайперское подразделение. В этой охоте на людей принял участие и сам Деркач, изрядно поднаторевший в стрельбе в учебном лагере Музычко — Билого. Оружие — американские штурмовые винтовки «Kolt» М-4 с оптическими прицелами и глушителями — в штаб Майдана тайно доставил депутат Рады Пашинский со своими помощниками. Из боевых сотен Майдана туда была срочно вызвана пятерка снайперов, двое из которых принимали участие в войнах на Кавказе, и Парубий поставил перед хлопцами боевую задачу.

— Трэба з высоток на Институцькой вполювать дэкилька бэркутив и э-э… — потеряв мысль, он вопросительно взглянул на помощника.

— …а заодно десяток тых, хто их штурмуе. Зрозумилы? — вставил Деркач.

— Эгэ ж, панэ комэндант, — переглянулись боевики. — Гарна задумка!

— И щоб менi жоден не цвiрiнькав! — подошел к ним вплотную Парубий. — Зробитэ и забули. А щоб усэ було гаразд, за старшого з вами пiйдэ пан Дэркач. Ви його знаетэ[94].

После этого в специально оборудованной под оружейку комнате группа получила портативные рации и американские винтовки М-4 с патронами, проверила их готовность к использованию, вслед за тем, уложив оружие в три спортивные сумки и прихватив их с собой, вышла из штаба через заднюю дверь на улицу. Пройдя дворами к заваленной мусором Институтской и сориентировавшись в обстановке, Деркач приказал двоим занять позицию на последнем этаже гостиницы «Украина», второй паре — на крыше Центра культуры профсоюзов, а сам, с последним, решил подняться на здание Центрального банка.

— Звязок по рацiям тiльки зи мной, вогонь распочать по командi! [95] — коротко проинструктировал Деркач подчиненных.

— Слухаемось, панэ провiдник! — кивнули балаклавами те. — Усэ зробымо!

После чего группа растворились в толпе зевак, отслеживавших события на майдане.

Вскоре бесшумный лифт вознес Деркача с Палием (так звали его напарника) на последний этаж банка, куда их беспрепятственно пропустили уже взявшие учреждение под контроль бойцы «Правого сектора», а командовавший ими сотник в козацком шлыке[96] лично отпер для гостей металлическую дверь, ведущую на крышу.

— Будэтэ знiмать? — кивнул он на спортивную сумку, висевшую на плече Палия.

— Щэ як будьмо! — подмигнул ему снайпер. А Деркач добавил:

— Давай, панэ сотник, ключи. И ты нас нэ бачив!

С высоты птичьего полета Майдан был как на ладони. В хмурое небо поднимались клубы черного дыма от горящих покрышек, едва слышно доносился рев толпы и размеренные удары довбышей в бочки темная когорта спецназа, блестя шлемами, шаг за шагом отступала под напором атакующих.

Поставив сумку у поребрика крыши, Палий раздернул её молнию и передал Деркачу одну из винтовок с несколькими обоймами.

— Гарный обзор, — сказал тот, передернув затвор. — Займаемо позiцiю. — И опустился на колено у поребрика. Потом включил рацию и вышел на связь с другими группами, те доложили о готовности.

— Вiдкрити вогонь! — отдал команду «провiдник», вслед за тем вжал приклад в плечо, приникнув к прицелу.

Сильная, с подсветкой оптика, сделал дальнее близким. На визирную сетку поочередно наплывали осатаневшие в борьбе соратники, метавшие вперед «коктейли Молотова» с булыжниками, а потом возникли прикрытые щитами ряды «Беркута».

— Кранк, кранк, кранк! — захлопали винтовки правосеков.

Сначала Деркач два раза промахнулся, а Палий нет. Чувствовались выучка и опыт.

После его выстрелов под ноги товарищей в последней шеренге сразу же свалились два беркута.

Внимание же Деркача привлек один из бойцов «Правого сектора». Раз за разом выбегая из передних рядов, он раскручивал над головой цепь с прикрепленным на конце шаром, обрушивая её на щиты и головы спецназовцев.

— Гэрой, справжнiй гэрой! — бормотнул Васыль, выцеливая очередную жертву.

Ею оказался рослый спецназовец с блеснувшей на погоне майорской звездой, сваливший «гэроя» при очередной атаке мастерским ударом дубинки.

— Клятый москаль! — выругался Деркач, плотнее вдавливая глаз в обрезиненный окуляр прицела.

Две пущенные им пули высекли искры из брусчатки, а третья, судя по всему, попала офицеру в плечо, развернув и швырнув того на землю.

— Вiдслужився майор! — смахнул пот со лба стрелок, после чего вставил в приемник «кольта» новую обойму. — Так, Микола, — повернул он голову к Палию, — зараз пэрэносимо вогонь на самооборону. Бiй тих, хто ховаеться за других. То нэ бiйци, а мотлох[97].

— Слухаюсь, пан провiдник, — ловко перезарядил винтовку снайпер.

Теперь стали падать и разбегаться бойцы «Правого сектора». Когда участок площади перед ещё теснее сгруппировавшимся спецназом опустел, за исключением неподвижно лежащих убитых и ползущих в укрытия раненых, Деркач приказал напарнику прекратить огонь, после чего отдал соответствующую команду по рации другим группам.

— Всiм повернутися назад, — завершил связь и отключился.

В штабе его встретил довольный Парубий, сообщив, что получил с Майдана доклад о трех убитых и шести раненых снайперами «Беркута» бойцах самообороны.

— Зараз iх там знiмають захiдни та росiйськi ЗМI. I про усе доведено у посольство США. Вiтаю, чиста робота[98].

Кадры расстрела спецназом сражающегося с кровавым режимом Януковича украинского «народа» облетели земной шар, возбудив правозащитные организации. Лидеры США и ряда европейских стран заявили решительный протест, усмотрев во всем «руку Москвы», вслед за тем стали оговаривать вопрос о вводе на Украину миротворческого контингента.

Одухотворившийся же своим «подвигом» Деркач, обласканный руководством УНА-УНСО, после победы Майдана решил заняться личным обустройством. С первых дней пребывания в столице и до сегодняшнего дня, находясь в гуще революционных событий и готовя переворот, Деркач не имел в Киеве ни жилья, ни отдыха, обретаясь в одной из гостиниц на окраине.

Дельный совет в этом плане ему дал близкий сподвижник «по справi», а теперь широко известный на Украине Музычко — Билый. В дни Майдана Сашко не опускался до сотника, активиста, а тем паче рядового бойца, участвовавших в акциях и схватках с беркутами. Это для героя Чечни и бывшего сидельца, ставшего теперь одним из лидеров УНА-УНСО, было западло, как он любил выражаться. Билый занимался более серьезными делами и нес в массы идеологию бандеровского движения.

Он вламывался с автоматом и ножом на заседания ещё не демонтированных органов прежней власти, демонстрируя их как государственный атрибут, мордовал неугодных прокуроров с чиновниками, а меж делом экспроприировал у буржуев для партии и себя любимого изрядные суммы в валюте, недвижимость и дорогие автомобили.

— Роби як я, — сказал он Деркачу, когда отъезжал в западные области для организации экспорта революции. — У Киiви повно багатих жидiв. Бери любого на цугундер и викидуй на вулицю.

Ну как было не внять столь мудрому совету старшего товарища? И Васыль Деркач принял его к исполнению. Для начала он согласовал все с Парубием (тот не возражал), после чего встретился с несколькими сотниками, окучивавшими центральные районы Киева. Те, испытывая известные у националистов чувства к иудеям, уже знали, где обитают наиболее состоятельные из них, дав пану провiднику адреса и необходимую информацию.

В один из вечеров, прихватив с собой двух вооруженных боевиков — сотника Джуру и Мороза из Ровенской сотни, — Деркач сел в конфискованный у коммунистов черный джип с водителем-активистом, хорошо знавшим Киев, и для начала отправился на Подол, раскинувшийся на берегу Днепра и считавшийся весьма престижным районом столицы.

Миновав Андреевский спуск с древней церковью, автомобиль выехал на улицу Воздвиженка, вдоль которой тянулась череда стилизованных под старину домов с разноцветными крышами, и неспешно покатил меж них. Деркач закрутил головой.

— Так, ось цэй! — поглядев в прихваченную с собой бумажку, бросил он водителю, приказав тому припарковаться у одного — помпезного и с вычурной архитектурой.

В связи с революционными событиями и опасностью для жизни вокруг было безлюдно, не считая бегавшую по улице стаю собак и группу оборванных бомжей, гревшихся в ближайшем сквере у костра, поочередно прикладывавшихся к бутылке.

— Хлопцi йдуть зi мною, а ти чэкаеш нас тут! [99] — буркнул активисту Деркач, открывая дверцу джипа.

При виде вооруженных людей с повязками самообороны на рукавах, бомжи оживились и вразнобой заорали: «Слава Украини!»

— Гэроям слава, — лениво ответили те и, поддернув «коротыши» на плечах, пошагали вслед за провiдником к подъезду дома.

Его фигурная металлическая дверь с сенсорами электронного замка, венчавшегося решеткой домофона, оказалась запертой изнутри, что возмутило Джуру, и сотник стал стучать в неё затыльником автомата.

Вскоре за дверью послышались шаги, чей-то недовольный голос, после чего она чуть приоткрылась.

— Самооборона, пани! — оттеснив в сторону оторопевшую консьержку, первым вошел Мороз, пропуская следовавшее за ним начальство.

— На якому поверсі проживає сім’я Цукерманів? [100] — оглядев просторный холл со стильным лифтом, мраморными ступенями и лепниной на высоком потолке, поинтересовался Деркач у представительной, средних лет женщины.

— На п’ятому, проше пана, — с готовностью ответила она. — Тiльки вони усi з тиждень як драпанули.

— До Израилю? — уточнил Деркач.

— А то ж куди, — ответила саркастически консьержка. — На Святу землю.

— Ключi вони вам не передавали? — нахмурился Деркач.

— Мені ні. Сусідам навпроти. Вони також євреi.

— Чую, тiточко не поважаеш ти жидiв, — подмигнул консьержке Мороз, когда все трое направились к лифту.

— Хай iх чорт поважае! — вернулась та на свое место в закуток и занялась вязанием.

Бесшумный лифт вознес экспроприаторов на нужный этаж и отворил двери. На просторную лестничную площадку с зеркальным окном, оборудованную охранной видеокамерой, выходили две квартиры.

— Оцэ сусiд, — снова взглянул на бумажку провiдник, а Джура нажал сенсор звонка двери слева.

— Тили-бом! — нежно пропело за дверью, и спустя минуту она открылась.

— Прошу вибачення, панове?[101] — вопросительно уставился из проема на гостей средних лет упитанный мужчина с характерной внешностью.

— Я керiвник штабу Майдана, — представился Деркач. — У вас ключі від моєї квартири.

— Зрозумив, — часто закивал толстяк и дрожащим голосом позвал: — Сара!

Когда ключи были переданы, сосед доверительно сообщил, что он ювелир, симпатизирует Майдану и помогает киевской сотне.

— Чим?

— Коштами та амунiцiею.

— Гарно! — похлопал спонсора по плечу сотник. — Будеш допомагати і нам. А тепер іди відпочивай[102].

Через несколько минут, отперев три замка двери и включив в квартире свет, новый хозяин с коллегами осматривал квартиру.

Она впечатляла размерами, дизайном и роскошью обстановки. Комнат в квартире было шесть, не считая просторной кухни, двух отделанных бронзой и малахитом ванн, а также эркера с видом на Днепр.

— Ну, прямо палац! — восхищенно сказал Мороз, оглядев все это великолепие, а потом остановился у одной из картин в гостиной. — Файна дiвка! — поцокал языком. — Схожа на одну мою знайому.

— То «Даная» Рембрандта, — подошел к нему Джура, бывший в прошлом фотографом. — Дуже гарна копия!

На кухне, встроенный в стену, обнаружился красного дерева бар со множеством разнокалиберных бутылок, Деркач извлек одну и прочел наклейку: «Хенесси».

— Ну що, хлопці, вип’емо по чарці? За мое нове житло в Киеві.

— Святе дiло, — уселся первым за стол Джура, а Мороз снял с полки три хрустальных бокала.

Деркач свинтил с посудины колпачок и набулькал в них янтарного напитка.

— Щоб у хозяина було щастя и прибуток! — провозгласил тост сотник, и все дружно задергали кадыками.

— Гарний напiй! — утер рукавом губы Мороз. — Але до ровенського самогона iому далеко.

— Ну а тепер, панове, повертайте до сотнi, — убрал в бар бутылку Деркач. — Та скажіть водіеві, щоб завтра до восьми подав сюди машину.

— Слухаемось, пане провiдник, — встали со своих мест боевики, после чего оставили квартиру.

Оставшись один, новый владелец ещё раз внимательно осмотрел жилище, после чего найдя в одной из спален платяной шкаф, извлек оттуда новый атласный халат, а из нижнего ящика — пушистое махровое полотенце. Затем он принял ванну и прошлепал хозяйскими тапками в зал, где уселся в одно из мягких, с вензелями на спинке кресел.

Обнаружив на стоящем рядом ломберном столике пульт, взял его и навел на плоский, висящий на стене экран японского «Панасоника».

С приходом весны начались боевые действия националистов в отношении восставшего против них Донбасса, названные антитеррористической операцией. Для участия в ней в Киев были доставлены солдаты удачи.

В числе группы, насчитывающей три сотни бойцов, прибыли и Блад с Залесски.

— Ну вот, Джек, — сказал майор, когда их разместили на одной из армейских баз вблизи столицы. — Сбылась твоя мечта повоевать с русскими.

— Но ведь те, которых здесь называют сепаратистами, вроде тоже украинцы?

— Один черт! — ухмыльнулся Залесски. — Все они здесь русские. Кстати, среди прилетевших с нами парней есть один, который из тех мест. Зовут Серж Рубин, раньше служил в Иностранном легионе.

— Он что, русский? — удивился Джек.

— Самый настоящий. Воевал в спецназе на Кавказе, а потом выехал в Европу, став солдатом удачи.

— И что этот парень рассказывает?

— Тот регион, что предстоит зачистить, именуется Донбасс, а сепаратисты — шахтеры.

— Шахтеры — крепкие ребята, — тяжело ворочая челюстями, сказал Джек. — Но у них нет боевой выучки.

— Не скажи, — нахмурился майор. — Серж рассказывал, что многие из них служили в армии, причем в элитных войсках: десантниками, морпехами и пограничниками.

— Все равно это сброд! — выдул Джек изо рта пузырь. — Мы разнесем всех этих сепаратистов в клочья.

— Это само собой, — согласился Залесски. — И главное, неплохо заработаем.

На следующий день они решили ознакомиться с украинской столицей. А в качестве гида пригласить того самого Сержа, оказавшегося разбитным и компанейским парнем. К тому же он когда-то окончил здесь военное училище и обещал интересную экскурсию, а заодно знакомство с местными красотками, жратвой и напитками.

Выехали утром, сразу после завтрака, на военном «хаммере» из американской гуманитарной помощи.

Киев удивил повидавших многие столицы мира наемников своею неповторимой красотой и величием.

— Колосаль! — не переставая, восхищался устроившийся рядом с Бладом на заднем сиденье французский легионер Поль Готье. — В шарме не уступает Парижу!

— А крыши церквей из чего? — поинтересовался у сидящего за рулем Сержа практичный Залесски, когда перед ними открылись купола Киево-Печерской лавры.

— Из золота, майор, — небрежно ответил тот. — У нас его много.

— В 1941-м мой дед победоносно вошел в этот город, — глядя в окно, сказал напросившийся с ними пятый «турист» — австриец по фамилии Рунге. — Дед был командиром танковой роты.

— А потом? — обернулся Серж.

— Сгорел под Прохоровкой.

— Ты приехал мстить? — покосился на немца Блад.

— Именно. Ненавижу русских и коммунистов!

У памятника Богдану Хмельницкому, привлекая внимание зевак, наемники сфотографировались на память, а потом внедорожник покатил на Майдан, им было интересно взглянуть на революционеров.

Площадь тоже впечатлила своей грандиозностью и архитектурой, задымленными, обложенными покрышками баррикадами, палатками сотень и куреней с табличками, а также сновавшими кругом людьми в полувоенной форме, многие из которых были при оружии.

Тех сразу же привлек американский военный автомобиль и прибывшие на нем гости.

— Мы вас щиро поважаемо, пановэ! — подошел к вышедшим наружу наемникам рослый сотник. В пятнистом камуфляже, с длинным оселедцем на бритой голове, окруженный десятком подчиненных. — На экскурсiю? — разгладил он вислые усы. — Ласкаво просимо![103]

Далее состоялось короткое знакомство. Тимош, так звали сотника, и его бойцы весьма обрадовались, узнав, откуда родом Серж, и незамедлительно организовали гостям экскурсию по площади. В ярких красках Тимош обрисовал прошлые события, рассказал, как его и другие сотни геройски сражалась с «Беркутом», после чего заверил, что украинский народ будет бороться с москалями и жидами до конца, вместе с западными братьями.

Далее, как водится в таких случаях, герой Майдана пригласил наемников в гости в свой курень отведать украинского самогона и сала.

— О, самокон гут! — толкнул Блада в бок Рунге. — Я его пробовал в Югославии.

Чуть позже все шестеро (остальных Тимош отправил бдить службу) сидели на раскладных стульях в просторной, армейского типа палатке, наблюдая, как его молодая сподвижница Маричка — фигуристая и тоже в камуфляже, шустро накрывает стол, стреляя в гостей карими глазами.

— Она что, тоже воюет или ты её трахаешь? — нагнувшись к хозяину, тихо спросил сидевший рядом с ним Серж.

— I те й iнше, — разливая по граненым стаканам из четверти пахучий самогон, подмигнул ему Тимош, а затем встал и огласил тост: — За вiльну Украiну!

Земляк перевел, сотник поднял стакан и со словами «будьмо!» высосал, не отрываясь.

То же проделали остальные, включая Маричку, после чего западные друзья, выпучив глаза, осторожно выдохнули, а Рунге, просипев: «Майн готт!», стал лапать рукой бутылку с минералкой. Это вызвало дружный смех остальных, а порозовевшая Маричка нежно пропела:

— Проше, панове.

Как и самогон, сало оказалось выше всяческих похвал: снежно-белое, с розоватой прорезью в три слоя и легким запахом чеснока, одним словом, «цимус». Понравились наемникам и пупырчатые соленые на смородиновом листе огурцы, а ещё больше — залитые смальцем кольца домашней колбасы из банки.

Спустя примерно час в палатке появился ещё один гость. Это был уже известный читателю сотник Палий (близкий приятель Тимоша), зашедший на огонек с гостинцем. В качестве такового он водрузил на стол извлеченную из вещмешка четверть ровенской сливянки.

— Це старовинний козачий напій, панове американці, — обращаясь к гостям, разлил он издающий медовый аромат алкоголь по стаканам.

Затем Палий тоже произнес тост, Тимош рявкнул: «Будьмо!», и все в очередной раз сдвинули стаканы. Поль Готье стал понимать украинский язык, Залесски — тоже, Блад гладил под столом колено сидевшей рядом Марички, а изрядно охмелевший Рунге пытался затянуть песню «Хорст Вессель».

— Слышь, земляк, — обратился к сотнику заплетающимся языком Серж. — Я тут ребятам обещал хороших баб, где тут у вас приличный бордель? Мне нужен адрес.

— То не вопрос! — ухмыльнулся Тимош и кому-то позвонил по сотовому телефону. — У мене у сотнi е хлопець, — подмигнул Сержу, — вiн займаеться цiм бiзнесом.

Через пять минут в палатке нарисовался молодой хлыщ с прической «ирокез» и шевроном «Дивизия СС Галичина» на рукаве натовского камуфляжа.

— На, Мюллер, прими, — сунул ему сотник стакан, а когда тот выпил, изложил суть проблемы.

— У мене в Подолі е точка з гарними дівчатами, — покосился на веселящихся гостей хлыщ. — Зараз подзвоню мамці і все буде гаразд[104].

— Давай, — благосклонно кивнул сотник. — Потiм менi скажеш. Ну, ось, а ты боявся! — хлопнул Сержа по плечу. Тот довольно рассмеялся.

Спустя ещё час, распрощавшись с гостеприимными хозяевами, наемники в сопровождении Мюллера отправились в бордель. А поскольку все изрядно нагрузились, за руль сел сутенер.

— Гарна тачка! — ознакомившись с управлением, уважительно сказал он, после чего врубил скорость, и «хаммер» с песней рванул по улицам столицы в сторону Подола.

Сидевшие в кабине нестройно орали: «Soldier of Fortune», пугая идущих по тротуарам немногочисленных прохожих. Потом они вырулили на Контрактовую площадь, осененную весенней зеленью каштанов, пересекли её на красный свет и въехали через арку во двор многоэтажного, сталинской постройки дома.

— Ось тут, — пригласил Мюллер гостей на выход, и они поднялись по истертым ступеням на третий этаж, остановившись у одной из трех выходящих на лестничную клетку дверей. На ней висела табличка «Фонд помощи самообороне», а сбоку чернел звонок, в кнопку которого хозяин утопил палец.

Стекло дверного глазка на миг потемнело, потом изнутри загремел запор и дверь распахнулась.

— Проше, панове, — расплылась в улыбке средних лет, изысканно одетая дама, за которой возвышался здоровенный амбал, чем-то похожий на голливудского актера Стивена Сигала.

Из затененной мягким светом прихожей гостей провели по мягкому ковру в стильно обставленную ярко освещенную гостиную, где их уже ждали облаченные в бикини пять молодых девиц весьма импозантной внешности.

На круглом, стоящем в центре столе в двух мельхиоровых ведерках со льдом искрились инеем несколько бутылок с водкой и шампанским, а меж них стояла ваза с фруктами и виноградом в окружении холодных закусок.

— О-ля-ля! — весело сказал Поль Готье, потирая руки, и тут же направился к приглянувшейся ему хрупкой брюнетке.

Блад выбрал пышную блондинку с высоким бюстом, Серж — рыжую, прогонистую девицу, а Рунге — самую молодую, похожую на задорного мальчишку.

Залесски же, усевшись на один из стульев, извлек из ведерка водку, свинтил с неё колпачок и, хлопнув рюмку, что-то сказал Сержу по-английски.

— Чего он базлает? — спросил Мюллер. — Не нравится товар? — кивнул на обиженно надувшую губки оставшуюся без пары девицу.

— Майор желает садо-мазо, — усадив себе на колени приглянувшуюся подружку, рассмеялся Серж. — Эта явно не в его вкусе.

— Псс, — сказал девице охранник, и та исчезла в одной из примыкающих к гостиной комнат, а «мамка» понимающе улыбнулась:

— У нас всэ е. Хай пан майор трошки почэкае.

— Так, — бросил Мюллер «Сигалу». — Зараз відвезеш мене назад, а потім доставиш сюди Ольку з іншої точки. — Затем поднял руку: — Всем аривидерчи!

И пара испарилась.

Оставшиеся уселись за стол. Настя — так звали «мамку» — включила аудиоцентр, и под звуки «Бони-М» все предались веселому застолью. Когда оно было в самом разгаре и Блад с Сержем уединились со своими пассиями в «апартаментах», вернулся охранник с девушкой для Залесски.

— О-о-о! — восхищенно захлопал кто-то из мужчин, а Готье заорал: «Шарман!» и набулькал ей полный бокал пенистого шампанского.

Девица впечатляла красотой типа «вамп» и гренадерской статью. В руках она держала изящный кейс, который передала охраннику, а сама, приняв от Готье бокал, осушила его залпом.

— Проше, пани, — кивнул Залесски на свободный стул рядом с собой и плотоядно облизнулся.

Веселье между тем все больше набирало обороты. Вернувшиеся после первого «захода» к столу потные Блад с Сержем хлопнули по рюмке и довольно гоготали, обмениваясь впечатлениями; Готье, облапив свою девицу за зад, изображал в центре гостиной танго, а Рунге спал рядом со скучающей девицей, упав лицом в тарелку.

— Ну что, пойдем развлечемся, малышка? — похлопав Ольгу по упругой ляжке, засопел носом майор. — Покажешь мне, на что ты способна.

— Трахаться? — профессионально поняла его девица, вскинув брови. — С превеликим удовольствием.

Она встала из-за стола, взяла поданный охранником кейс, и они с ветераном многих войн прошли в одну из предназначенных для утех комнат.

— Ну, сейчас дед порвет её на части, — уверенно сказал Блад. — Такое уже бывало.

— Или она его, — рассмеялся Серж, выпив на брудершафт со своей блондинкой.

Чуть позже он решил отлить и, пошатываясь, направился в туалет, распложенный сбоку от прихожей. Там, на крышке унитаза, со спущенными штанами сидел Готье, а его партнерша делала французу минет. С чувством и грациозно.

— О-о, йес!.. — в экстазе стонал Поль, остекленев глазами.

— Пардон, — икнул Серж, пустив струю в писсуар, а затем прошел в находящуюся рядом ванную. Там, ополоснул голову под холодной струей, снова вернулся к столу, на котором одна из девиц под восточную мелодию исполняла танец живота. Блад с воспрянувшим от сна Рунге, дымя сигаретами, внимали высокому искусству.

Внезапно из комнаты, где предавался садистским утехам майор, донесся его жалобный крик, и братья по оружию заспешили туда, падая и толкаясь. Ударом ноги Блад вышиб запертую изнутри дверь, а потом все застыли на месте.

На просторной тахте, пристегнутый наручниками за руки к её спинке, хрипя и извиваясь, подсигивал с кляпом во рту Залесски, а на нем в позе наездницы, рыча, колыхалась Ольга, сдавливая руками горло партнера.

— Ты что, стерва, делаешь! — вышел из ступора Джек, и они вместе с Готье стянули вошедшую в раж садистку с жертвы.

— Не надо… — глубоко задышал освобожденный от кляпа поляк. — Мне было так хорошо. Отстегните браслеты…

Когда его просьбу выполнили (теснившиеся сзади девушки хихикали и отпускали сальности), Залесски сделал пару глотков из стоящей рядом с тахтой бутылки, повернулся на бок и захрапел.

— Да, не хило, — с вожделением взглянул Серж на присевшую в кресло Ольгу. — Слышь, красотка, пойдем, поскачешь на мне. Только без браслетов.

Что было дальше, солдаты удачи помнили смутно, но поутру они проснулись в части, в той самой комнате казармы, где временно проживали.

— Ну как? Все на месте? — вопросил со своей койки Блад, закуривая натощак первую сигарету.

— Француз остался у баб, — зевнул в углу Серж. — Сказал, пока всех не перетрахает, не вернется.

Залесски же молча встал с койки, прошлепал босыми ногами к холодильнику, открыл его и бросил каждому по банке пива.

— Кстати, кто такой Будьмо? — высосав свою и утерев губы, поинтересовался у Сержа Блад. — Каждый тост русские завершали этим именем.

— А хрен его знает, — пожал плечами Серж. — Но пить за этого козла я больше не буду.

Уже вторую неделю Шубин с Шалимовым отсиживались на даче Свергуна в Дарнице. В окружающем её сосновом лесу было тихо и безлюдно. Иногда покой нарушался дробным стуком дятла в чаще, да с крон старых берез вниз порой рушились пласты снег, подтаявшие на весеннем солнце.

Дача досталась Юрию в наследство от отца, работавшего в свое время инженером на заводе «Арсенал», и находилась в садово-огородном товариществе, многие дома которого в эту пору ещё пустовали.

Рана у майора заживала не так чтобы очень, но в целом дело шло на поправку. Днем, сначала с помощью Шалимова, а затем сам, Александр Иванович потихоньку ходил по садовым дорожкам, а после прогулок отдыхал в шезлонге на открытой террасе. Каждые два дня, как правило, в сумерках их навещал Свергун, доставляя продукты с медикаментами и сообщая новости.

Они были тревожными. С началом весны на востоке Украины начали проходить акции протеста. Их участники не признавали легитимности новых губернаторов-олигархов, назначенных после бегства Януковича новой властью, и требовали федерализации. Вспыхнув в Донецке и Харькове, митинги её сторонников продолжились в Мариуполе, Луганске, Славянске, Краматорске, Енакиеве и других городах, а также во многих населенных пунктах.

— Чувствую, поднимется Донбасс, и Киеву мало не покажется! — сказал как-то Александр Иванович Шалимову, когда они вечером смотрели по ТВ обзор событий.

— Шахтеров трудно вывести из себя, — согласился прапорщик, — но затем хрен остановишь.

Между тем события на Правобережной Украине становились все драматичнее. В Киеве, Львове и других её городах прошли очередные шествия радикалов под лозунгом «Бандера приде — порядок наведе!», сопровождавшиеся погромами офисов коммунистов и поджогами синагог, а заодно избиениями несогласных и разрушениями памятников вождю мирового пролетариата. В Раде правили бал Яценюк с Тягнибоком и себе подобными, страна явно скатывалась к нацизму.

Но далеко не все регионы желали с этим мириться. В Симферополе начались массовые акции протеста, завершившиеся всенародным референдумом, Республика Крым объявила о своей независимости, после чего вошла в состав Российской Федерации. По её примеру на Востоке восстали Донецк с Луганском, отказываясь подчиняться новой власти и объявив декларацию о своём суверенитете.

Изрядно перетрухнув, новые хозяева Украины в лице исполняющего обязанности президента евангельского баптиста Турчинова с одобрения Рады, заявили о начале антитеррористической операции на территории Донбасса, чтобы привести непокорных к повиновению. И поскольку в ходе Майдана правоохранительные структуры ими были разгромлены и деморализованы, а боеспособность украинской армии желала лучшего — призвали под знамена АТО бандеровцев «УНА-УНСО» с нацистами «Правого сектора».

Назначенный всей этой камарильей министром внутренних дел некий Аваков (в прошлом фигурант ряда уголовных дел и сексуальных скандалов) спешно начал формировать из них «национальную гвардию». Толпы записывающихся туда молодчиков дружно скандировали: «Москалив на ножi!», ярая депутатша Рады призывала залить Донбасс кровью, а освобожденная из тюрьмы и внезапно восстановившая подвижность Юля Тимошенко — сбросить на него атомную бомбу.

— Это гражданская война, — посмотрев в очередной раз по телевизору выступления первых лиц государства, с горечью сказал майор Шалимову. — Я еду к своим в Донбасс. Не могу тут больше сидеть сложа руки.

— Я, Александр Иванович, с тобой, — минуту помолчав, ответил прапорщик. — Этих тварей надо уничтожать как бешеных собак. Одно слово — фашисты!

Вечером на дачу в очередной раз наведался Свергун и рассказал, что приказом нового министра спецподразделение «Беркут» ликвидировано, а Генеральная прокуратура арестовала бывшего его командира Садовника и готовит ещё ряд арестов бойцов спецназа.

— А чего ещё от них ждать? — нахмурился Шубин, после чего сообщил об их с Шалимовым решении.

— Да, вам надо срочно отсюда валить, — согласился Свергун. — И мне, кстати, тоже.

— А тебе, Юрок, с какого перепуга? — удивленно вскинул брови Шалимов. — Ты же не при делах. Сидел тихо, спокойно.

— Вот, Александр Иванович, взгляни, — достал из кармана бумажку Свергун и протянул её Шубину.

«Кэрiвнику ЧОП «Легион» Свергуну Ю. И., — вслух прочел майор. — 15-го квiтня в 12.00 прiбути у прiймальну МВД Украiны по вулицi Богомольця, 10. При нэвиконаннi буде застосовано привiд». Печать. Подпись.

— Ну и как, прибыл? — вернул повестку Шубин.

— А куда ж я денусь? Там собрали всех руководителей частных охранных структур Киева. Рыл полста, не меньше. Выступил помощник Авакова — Геращенко, толстый такой, похож на пидора, и потребовал выделить людей в их нацгвардию. Двести человек. А ещё предупредил: кто не выделит — изымут лицензию на работу.

— Ну а ты? — заинтересованно спросил Шалимов.

— А что я? Сказал «есть» и отправился исполнять. Только среди моих хлопцев желающих не нашлось. Почти все — бывшие вояки и менты. Сказали «на хер — на хер». Так что «Легиону» кирдык. Выдам ребятам расчетные, продам что смогу, а потом рвану с вами. Если вы, конечно, не против.

— Мы, Юра, едем защищать Донбасс, — глядя парню в глаза, сказал Шубин. — Думаю, там будет война, так что хорошо подумай.

— Уже.

— Ну, тогда держи пять! — Он крепко пожал лейтенанту руку, сверху опустил свою Шалимов.

Уезжали спустя два дня, как и прошлый раз, ночью.

Тихо урча мотором, во двор вкатил Юркин микробус, из подвала дома они с Валерой загрузили в салон несколько стеклянных банок с салом, туес меду и два мешка картошки.

— А ты, смотрю, запасливый, — прогудел Шалимов, когда они снова спустились вниз. — У тебя тут случайно ствола нету?

— Есть, — невозмутимо ответил лейтенант. — Я ж побольше твоего прослужил в спецназе.

После этого из неприметного тайника за стеллажом он извлек брезентовый мешок, в котором что-то звякнуло.

— Ты смотри, «коротыш!» — умилился здоровяк, приняв от приятеля куцый АКС-74 с магазином. — Откуда?

— Где он был, там теперь нету, — перебросив через плечо ремень второго «коротыша», многозначительно изрек Свергун. — Ну а это командиру.

— Стечкин! — выпучил прапорщик глаза. — Ну, ты блин даешь, Юра!

— Дают девки, Валера, я вручаю, — сунул мешок назад Свергун.

Шубин тоже обрадовался оружию, которое все трое тут же проверили. Оно работало как часы.

А спустя полчаса «Соболь» несся по ночной трассе на восток, спидометр исправно отсчитывал километры.

— Так, — сказал управлявший машиной Свергун, — что нам скажет штурман? — И мазнул пальцем по сенсору навигатора.

На приборе высветилась голубая шкала с картой и выдала подробный маршрут движения.

— Если все будет путем, завтра в полдень будем в Луганске, — сказал, покачиваясь на сиденье рядом, Шубин.

Майская ночь между тем была чудесной. В ясном высоком небе сбоку плыла луна, выше мерцали россыпи звезд, в открытое со стороны водителя окно врывался свежий ветер.

— Слышь, Юрок, включи, пожалуйста, музыку, — сказал после долгого молчания сидевший сзади Шалимов. — Вы как, товарищ майор, не против?

— Точно, Юра, включи, — отозвался майор. — Что-нибудь спокойное.

Водитель молча кивнул, протянув руку к магнитоле. Сначала в салоне зашумел эфир, наполняя его какофонией звуков, а потом из них родилась мелодия в унисон с ночью.

— Красиво, — прочувствованно сказал Валера, шмыгнув носом. — Что за песня?

— Последние стихи. На слова Рабиндраната Тагора, — ответил Шубин.

Трасса была пустынной, только изредка навстречу проносились фуры, одиночные и «поездами». Киев много ел и пил, как любая европейская столица.

Когда подъезжали к Хоролу, край неба у горизонта зарозовел, предвещая утро.

— Так, Юра, сейчас впереди будет приличный мотель, — повернул голову к водителю Шубин. — Остановимся на пятнадцать минут, перекусим.

— Добро, — кивнул Свергун.

Позади раздавался богатырский храп — Шалимов, отдавал дань Морфею.

Мотель оказался небольшой, современного стиля постройкой, с огнями в окнах первого этажа и примыкавшей к зданию стоянкой. На площадке стояли две фуры с польскими номерами, бежевая с пристегнутым прицепом «Волга» и последнего выпуска «Джип-Чероки».

Свергун припарковался рядом, обернувшись назад, крикнул Шалимову: «Подъем!», и они вышли из машины. В уже работавшем кафе витал дразнящий запах кофе, в углу зала пила чай пожилая чета, в центре, дымя сигаретами, четверка бритоголовых мужчин употребляла водку.

— Так, дочка, — подойдя к стойке, оглядел ассортимент блюд Шубин. — Нам три двойных капучино и чего-нибудь горячего.

— Чебуреки подойдут? — спросила девушка.

— А то! — облизнулся Шалимов. — Мне четыре штуки.

— Присаживайтесь, — улыбнулась девушка. — Сейчас вам все подадут, — вслед за тем процокала каблучками на кухню.

Гости уселись за одним из столиков у окна, и через пять минут смуглый официант в белой куртке принес заказ, пожелав всем приятного аппетита.

— М-мм, — прогудел Валера, вгрызаясь в первый чебурек и прихлебывая кофе. — Вкусно!

— Из молодого барашка, — высасывая горячий сок из своего, сказал Свергун со знанием дела.

Когда уже заканчивали, один из выпивох в центре, обернувшись к стойке, заорал:

— А ну-ка, малышка, вруби нам «Владимирский централ». Для полноты ощущений!

— Извините, — пожала плечами девушка. — У нас нет такой песни.

— А ты знайди! — рявкнул второй. — Лахудра!

На шум из кухни подошел официант и попытался урегулировать вопрос. В ответ прозвучало: «Вали отсюда, чурка!»

Видя, что назревает скандал, «беркутовцы» переглянулись, а потом Шубин неспешно закурил и обратился к компании:

— Кончайте, парни. Нехорошо себя ведете.

— Чего?! — прозвучало в ответ, и один из тех, встав, направился к их столику. — Да вы никак крутые? — наклонился вперед, обдавая перегаром.

— Не, друг, — отрицательно качнул головой Свергун. — Мы, наоборот, редкие.

— Так, может, того, — ухмыльнулся парень, — выйдем побазарим?

— Отчего ж не выйти, — погасил сигарету в пепельнице майор. — Тем более что мы уже поели.

После этого, окликнув официанта, он рассчитался с ним, спецназовцы встали и направились к выходу. Отказавшись платить, в предвкушении развлечения парни, гогоча, двинулись вслед за ними.

Однако не срослось.

Как только все вышли наружу и остановились, а самый рослый из братков потянул руку к Шубину, Свергун молниеносно цапнул её правой и рванул с вывертом вверх, а левую ввинтил братку под ребра.

Шалимов тоже не дремал, и пока амбал, зевая ртом, рушился, сгреб двух других за воротники курток, хряснув лбами друг о друга. Те тоже повалились.

— Замочу, с… — выхватил из кармана финку последний. Но договорить не успел. На него из руки Шубина глядел ствол пистолета.

— Брось, — тихо сказал майор. — Порежешься.

Когда сталь звякнула об асфальт и Свергун отбросил её в сторону ногою, Шалимов по-слоновьи сделал два шага вперед, развернул побледневшего бойца, нагнул и выдал тому ногой здоровенного пенделя. Малый кубарем полетел в кусты терна.

— Хлипкий бандит пошел, — харкнул на землю Валера. — Раньше были покрепче.

— Обыщите их и — вперед, — сказал Шубин, потом поморщился (заныло плечо) и пошагал к машине.

Когда «Соболь», за рулем которого теперь сидел Шалимов, развернувшись, отъезжал от мотеля, среди лежащих на стоянке тел наметилось шевеление.

— Ну вот, — пробасил он. — Я ж говорю, хлипкие. Сколько времени прошло, а они все лежат. Одно слово — засранцы.

— Зато икряные, — отозвался сзади Свергун, щелкая затвором. — «Токарев» самое то, да и «вальтер» приличное оружие.

Минут через десять Шалимов, изредка поглядывавший в зеркало заднего вида, невозмутимо сообщил, что их преследует джип, который видели на стоянке.

— Братки хотят поквитаться, — тоже взглянул назад Свергун. — Какие будут мысли, Александр Иванович?

— Выжми, Валера, из аппарата все, что есть, — глядя вперед, сказал Шубин. — Может, отстанут.

Шалимов утопил педаль газа в пол, «Соболь» понесся быстрее.

— Хрен там, — проворчал через минуту Свергун, — они тоже прибавили.

— Ну что же, не мы первые начали, — скрипнул креслом майор. — Вон впереди, Валера, поворот, прибавь ещё чуток, и за ним сразу по тормозам, а ты Юра, смети братков с трассы.

— Поняли, командир, — ответили в унисон парни.

Завершив маневр, Шалимов, резко сбросив скорость, принял вправо и, окутавшись пылью, машина вполоборота встала на обочине, а Свергун, раздернув створку бокового окна, приник к автоматному прицелу.

Через несколько секунд по более широкой циркуляции из-за поворота вынесся джип, из микроавтобуса коротко стрекотнуло, и внедорожник, визжа тормозами, врубился в отбойник, снес его и загромыхал вниз по склону.

— А теперь вперед, — кивнул майор. И обернулся назад: — Качественно стреляешь, лейтенант. Вижу, навыков не утратил.

— Ну, дак, — расплылся в улыбке Свергун. — Чья школа?

При въезде в Полтаву их остановил патруль ДАИ из двух инспекторов и солдата внутренних войск в разгрузке, вооруженного автоматом.

— Ваши документы, — пробурчал старший, капитан, подойдя к дверце водителя.

Шалимов молча вынул удостоверение и развернул. Офицер нахмурился.

— У нас приказ из Киева, прапор, — он шмыгнул носом. — Задерживать ваших, если будут следовать в сторону Донбасса.

— Ну, так попробуй задержи, — лениво ответил Шалимов, а Шубин поманил к себе инспектора пальцем.

— Слышишь, капитан, — приоткрыл дверцу, когда тот возник рядом. — Я майор спецназа. Не ищи на жопу неприятностей.

— Понял, — бормотнул «гроза дорог», затем отступил назад и крутанул жезлом, — проезжайте.

Луганщина встретила солнцем в зените, первой зеленью степей и синеющими у горизонта терриконами. По блестящей гудроном трассе, с мелькающими вдоль обочин посадками, миновали Первомайск, пересекли висящий над текущей внизу Луганью широкий автомобильный мост и далее, оставив сзади Теплогорск, въехали в Стаханов.

— Теперь, Валера, поверни направо, — сказал на светофоре рядом со зданием ВГСЧ[105] Шубин. — Заедем на рынок, надо купить детям и родным гостинцев.

День был воскресный, и Стахановский колхозный рынок (по-местному — базар) кишел народом. Через полчаса вернулись назад с покупками, определили их в салон, и машина вырулила со стоянки в направлении Чутино.

За прошедшее время окраина ничуть не изменилась. Разве что обновилась церковь.

— Ничего так место, — сказал Шалимов, когда «Соболь» покатил по обсаженным осокорями и вербами еленеющим первой травой улицам.

— А что за речка? — спросил Свергун, кивнув на блеснувшую в проулке затоку, в которой плескались утки.

— Камышеваха, — сказал Шубин, — тут первыми поселились запорожские казаки. Так, — добавил: — Давай Валера, вон к тому дому. Приехали.

Микроавтобус остановился у знакомых ворот, Шалимов дал длинный сигнал, и, прихватив гостинцы, все вышли наружу. Отворив родную калитку, майор первым шагнул во двор, из глубины которого к нему на махах вынесся Аскольд, оглашая воздух радостным лаем.

— Привет, дружище! — потрепал его по затылку Александр Иванович, а навстречу, с палочкой в руке, уже хромала мама.

— Здравствуй, сынок! — прижалась к его груди. — Мы тебя так долго ждали!

— Здравствуйте, мама, — поцеловал старушку в щеку сын. — Как вы? Как Оксана, дети?

— Слава Богу, — вытерла та слезы платком. — Все живы-здоровы.

— Ну, тогда встречайте гостей, — впервые за много дней улыбнулся майор. — Это вот Юра, а это Валера.

— Надежда Никитична, — представилась хозяйка. — Гостям всегда рада, проходите, будь ласка.

— Ну а где мои? — приобняв мать за плечо, спросил Шубин, когда все прошли во двор и поставили сумки на стол, под старой яблоней.

— Аленка спит, набегалась с утра, а Оксана с Юрой на базаре. Поехали на машине за продуктами.

— И мы там были, но не встретились, вот незадача, — развел руками Шубин. — Ну ладно, мы, мама, с дороги, ребятам надо для начала умыться, а затем покушать и отдохнуть. В летней кухне в умывальнике достаточно воды? А то я принесу с колодца.

— Достаточно-достаточно, — засуетилась старушка. — Проходите, хлопцы, туда, а я сейчас принесу свежие полотенца.

Пока парни по очереди плескались у умывальника в кухне, мать с сыном решали, где накрыть стол: в доме или во дворе, на свежем воздухе.

— Можно и во дворе, — согласилась Никитична на предложение сына. — Весна в этом году ранняя, день теплый и погожий.

После ребят Александр Иванович тоже смыл с себя дорожную пыль.

— Вечером попаримся в баньке, — сказал парням, утираясь полотенцем.

А затем старушка накрыла стол принесенной из дома новенькой цветастой клеенкой. Когда приготовления к обеду были в самом разгаре: в кухне на плите разогревалась кастрюля борща, рядом, во второй, варилась картошка, а облаченный в фартук Шалимов ловко пластал финкой на кухонном столе купленные на базаре сало с полтавской колбасой, к воротам, тихо урча мотором, подкатил автомобиль и остановился.

Аскольд, навострив уши, тут же потрусил к ним, потом стукнули двери, на калитке звякнула щеколда и в её проем с криком «папка! папка!» нарисовался Юрка, с сумкой в руке, а за ним улыбающаяся Оксана с пакетами.

Встреча семьи состоялась.

Потом вернулась Никитична со свахой — мамой Оксаны, жившей на соседней улице, и всем были вручены подарки. В том числе малышке, которая сидела на коленях у отца, с интересом рассматривая незнакомых дядей.

Больше всех своим остался доволен Юрка.

— Классная вещь! — сказал он, получив от отца новенький спиннинг в чехле. — Вечером смотаюсь на речку с Витькой — порыбачу.

Далее все расселись за столом под яблоней (ее посадил еще дед Шубина в день рождения внука), Шалимов, хлопнув пробкой, налил женщинам в бокалы пенистого «Артемовского», а Свергун наполнил рюмки мужчин янтарной «перцовкой».

— За встречу на родной земле, — поднял свою Александр Иванович.

— Будьмо! — добавил Свергун, после чего все чокнулись и выпили.

Далее гости навалились на борщ, а остальные принялись неспешно закусывать.

После второй (под картошку с домашним гусем) за столом возник общий разговор, главной темой которого были киевские события.

— И що ж воно тепер буде, Олександр? — поинтересовалась мама Оксаны. — З цими бандерами.

— По телевизору показывают, что они собираются усмирять Донбасс, — добавила жена. — И направляют к нам какую-то нацгвардию.

— Так, Аля, иди погуляй, — опустил дочь на землю Александр Иванович. — Собираются, — проследив за ней взглядом, он извлек из кармана сигарету и щелкнул зажигалкой. — Поглядим, как это у них получится.

— Кто сюда придет, тут и зароем, — прогудел Шалимов, а Свергун молча кивнул, сунув лежавшему под столом Аскольду очередную косточку от гуся.

Затем Шубин сообщил, что он с ребятами пока останется здесь (на что теща предложила Валере с Юрой расположиться в её доме), а завтра, с утра, они съездят в областной центр для прояснения обстановки.

— Кстати, а какие настроения в Стаханове? — пустив носом дым, поинтересовался он у женщин.

— Да какие, — вздохнули мать со сватьей. — Старики вспоминают прошлую войну и по возможности запасают продукты, а шахтеры — известное дело. Говорят, пусть только сунутся. Умоются кровавой юшкой.

— На днях в Луганск из города уехала целая группа, — наклонилась к мужу Оксана. — Из организации ветеранов-десантников. Хотят создать там ополчение. Старший у них Валерий Болотов.

— Откуда знаешь? — поднял вверх левую бровь Шубин.

— Со мной в больнице работает подруга по институту. Она с ним училась в школе.

Обед закончили тортом с чаем, после чего Варвара Марковна (так звали маму Оксаны) увела спутников зятя отдыхать.

— Дом у меня большой — четыре комнаты. Живите, сынки, на здоровье.

Потом она вернулась и помогла женщинам мыть посуду, дети отправились к друзьям на улицу, а Александр Иванович, кликнув Аскольда, отправился в сад. Который любил с детства. Многие из его деревьев он сажал ещё с отцом. Будучи школьником. В саду пахло прелой листвой и свежестью, вдоль дорожки из битого кирпича проклюнулись синие петушки, в ветвях дуплистой, уже опушенной сережками ивы у реки свистел и щелкал скворец, радуясь хорошей погоде.

Подойдя к тихо струящейся воде, Александр Иванович присел на отцовскую лавочку и закурил, глядя в степной простор. Туда же смотрел и Аскольд, положив голову на лапы.

Погожий апрельский день сменялся вечером. Золотой шар солнца тонул за горизонтом, край неба в том месте окрасился в пурпурные тона, на голубую степь ложились первые тени.

Длинная колонна военной техники под желто-голубыми знаменами, с сидящими на броне украинскими десантниками, наемниками и нацгвардейцами, оставляя после себя душный запах выхлопных газов, шла по трассе из Днепропетровска в направлении столицы Донбасса.

Головным в походном порядке, под защитой идущих сзади БМД[106] с бэтээрами, следовал штабной автомобиль, в котором вместе с командиром армейского подразделения и его начштаба сидел одетый в военный камуфляж Васыль Деркач, хмуро зыркающий по сторонам, что являлось признаком плохого настроения. Его несколько дней назад испортили старшие соратники по партии — Парубий с Ярошем.

— Ти чiе житло заняв, придурок?! — заорал на него с порога Парубий, как только срочно вызванный нарочным Деркач переступил порог штаба «Правого сектора».

— Як чiе? Жидовiна, — непонимающе взглянул на него Высыль. — Вiн з сiм’ею втiк до Iзраиля.

— Цей «жидовiн» людина пана Коломiйського! — набычился комендант — А хто вiн такий для нас, ты знаешь!

— То так, — потупился «провiдник», услышав фамилию главного спонсора Майдана и всесильного олигарха.

— З квартири сьогоднi ж геть, — вступил в разговор Ярош. — А за свавильство вiдправляемо тебе в Донбасс, наглядачем вiд партii за ходом антитерористичноi операцii.

— Дякую за довiру, — пробубнил Деркач. Ехать в шахтерский край ему не улыбалось.

— З собою вiзьмеш Джуру та два десяткi iого хлопцiв, — добавил Парубий. — На зв’язок зі штабом виходитимеш щовечора[107].

Передовая механизированная колонна направлялась к Славянску. Это был крупный индустриальный город с железнодорожным узлом стратегического значения и одним из лучших целебных курортов на Юго-Востоке. А помимо прочего, еще центром Юзовского месторождения сланцевого газа, разрабатывать который планировала американская компания «Shell».

— Як думаєш, пане полковнику, сепаратисти самі розбіжаться або доведеться їх напоумляти?[108] — отвлекся от созерцания окрестностей Деркач.

— Там побачимо, — пробурчал командир украинских десантников, глядя вперед. Ему не нравился полученный от нового министра обороны Коваля приказ о подавлении восстания силами армии, а также раздражал соглядатай, приставленный к его десантникам «Правым сектором».

— На мою думку, трэба карать, — сузил глаза Деркач. — Як казав Стэпан Бандэра «наша влада повынна буты страшною!».

Полковник на эту сентенцию промолчал, а начальник штаба отметил на карте очередной населенный пункт, который миновала колонна.

— Через п’ять кiлометрiв Славянськ, — доложил командиру, щелкнув тугими кнопками.

— Добро, — кивнул тот. — Колоннi «стiй». Пустити уперед розвiдку.

— Слухаюсь, пане полковнику, — ответил майор, нажимая тангетку рации.

Вслед за этим последовал приказ (колонна замедлила движение и встала), а вперед, лязгая траками, унеслись две БМД с разведчиками. Затем офицеры вышли наружу размять ноги (то же сделал и Деркач), после чего полковник доложил по связи командующему АТО генералу Крутову о выходе в заданный район.

— Добре, — ответил тот. — Стiй на мiсцi до шостоi ранку. Потiм — штурм[109].

Вслед за этим колонна рассредоточилась по обе стороны от трассы, было выставлено боевое охранение, личный состав получил ужин, выданный сухпаем, и захрустел галетами. А когда полковник с майором и Деркач, расположившись в поставленной для них палатке, подкреплялись разогретым на спиртовке американским беконом, запивая его прилагавшимся к этому виски «Блэк Уотер», в проеме нарисовался командир разведвзвода.

— Ну, шо там у тебе, Штiрлiц? — сыто рыгнул полковник.

— Розвiдники перейшлi на сторону сепаратистiв, — испуганно глядя на начальство, доложил молодой старший лейтенант. — Обои машiни.

В палатке возникла мертвая тишина, а затем полковник, багровея лицом, прорычал:

— Ты шо, п’яний?!

— Нi в якому разi, — проблеял офицер. — П’ять хвилин тому вони вийшлi у эфiр i отаке казали.

Полковник покосился на Деркача, засопел, после чего последовала непередаваемая игра слов и междометий. Лейтенанту был обещан трибунал, а предателей полковник обещал расстрелять лично, сразу же после штурма.

— Що будемо робить? — нарушил тишину майор. — Доповiсти у штаб?

— Нi в якому разi!..

В шесть утра, когда восток окрасила заря, штабная рация ожила. Поступил приказ генерала Крутова о начале штурма Славянска. Покрытые за ночь росой боевые машины взревели моторами, полковник гавкнул в микрофон: «Уперед!», и колонна героически двинулась на мирно спавший город. Под желто-голубыми развернутыми знаменами.

— Слава Украiнi! — вопили сидевшие на броне похмельные нацгвардейцы.

— Героям слава! — без особого воодушевления бурчали продрогшие за ночь десантники.

До начала боевых действий начальник штаба организовал и лично возглавил пешую разведку, которой в черте города был выявлен блокпост ополченцев. В бинокль майор насчитал там десяток бойцов, часть которых грелась у разведенного костра, вооруженных легким стрелковым и охотничьим оружием.

— Вояки, твою мать! — тихо выругался он, после чего дал команду на отход.

Разведка растворилась во мраке.

Огонь по блокпосту головные машины открыли с ходу, как только он проступил в утреннем тумане. Вспышки пулеметных трасс с визгом понеслись туда, в ответ разнобойно застучали автоматы. Потом ярко вспыхнули, чадно задымив, подожженные ополченцами автомобильные покрышки.

— Дают своим сигнал! — уткнувшись в триплекс идущего по полю параллельно трассе командного БТР-80, бормотнул Содоль, после чего приказал головным машинам прорвать блокпост с ходу, а их десанту уничтожить всех оставшихся в живых сепаратистов.

— Есть! Есть! Есть!.. — трижды отозвалась рация, и через пару минут две БМД, протаранив баррикаду, в копоти и огне понеслись дальше. Шедший же за ними бэтээр зацепил бетонную плиту, чуть притормозил, и ему в борт тут же ввинтился пульсирующий сгусток, выплеснувшийся из примыкавшей к трассе рощи.

— Подавить ПТУРС! — услышал в наушниках панический крик начальника штаба полковник, а сидевший рядом Деркач перекрестился.

Спустя несколько секунд башенные пулеметы с гранатометами посекли рощу в щепки, и, тяжело переваливаясь через развалины, колонна стала втягиваться на городскую окраину, откуда уже доносились автоматная стрельба и взрывы.

— Зупини![110] — приказал Содоль механику-водителю, когда бэтээр въехал на разгромленный блокпост, и они с Деркачем, отвалив тяжелую дверь, выбрались наружу.

Кругом трещали, соря искрами, разбросанные по сторонам покрышки, среди распоротых осколками и посеченных пулями мешков с песком, кусков бетона и расщепленных шпал в причудливых позах лежали тела нескольких мужчин, рядом с которыми валялось их оружие. У всех на рукавах или в петлицах курток золотились георгиевские ленточки.

Здесь же, на обочине, завалившись в кювет, пузырился краской на бортах разбитый бэтээр, из люка которого свесился боец. Второй, лежавший на земле и похожий на сгоревшую головешку, скалился белыми зубами в небо, откуда стал накрапывать дождь.

Кругом тошнотно воняло горелым мясом.

— Ось и перши вбитi колоради! — пошевелил берцем голову одного из убитых Деркач, шумно раздувая ноздри. — Собакам — собача смерть! Будуть знати як повставити.

— А у нас цiлий экипаж «двохсотих», — буркнул полковник. — Не подобається мені такий початок[111].

Между тем стрельба стала перемещаться к центру Славянска, а потом возникла на его северной и восточной окраинах. Силами АТО город брался в кольцо, согласно плану. Неравный бой длился до глубокой ночи, но успехом не увенчался. Народное ополчение отчаянно сопротивлялось.

В местах вероятного движения бронетехники были устроены завалы, из окон домов, а также с крыш по штурмующим велся прицельный огонь из стрелкового оружия и гранатометов, вниз летели бутылки с «коктейлем Молотова».

При этом, в самом начале сражения, на сторону восставших перешли ещё несколько экипажей боевых машин 25-й десантной бригады, в числе которых служили парни из восточных областей Украины.

В последующие несколько дней штурм города продолжался. Армейскими подразделениями при участии подошедшего батальона внутренних войск МВД, а также боевиков «Правого сектора» удалось захватить ряд городских муниципальных учреждений, а также телебашню на горе Карачун, господствующей над местностью. Однако атошники вскоре были выбиты оттуда, понеся значительные потери в живой силе и технике.

Гарантированный новой властью блицкриг не удался, в ряд центральных и западных областей Украины отправили первые гробы, и там заголосили чьи-то матери.

Утробно завывая двигателями, военно-транспортный Ил-76 украинских ВВС коснулся шасси бетонной полосы, пронесся вдоль рулежной дорожки, потом замедлил бег и встал в паре сотен метров от главного терминала аэровокзала. На нем светилось табло «Donetsk International Airport» и развивалось желто-голубое знамя.

Этому предшествовали следующие события.

В середине апреля сторонники федерализации вывесили на фасаде Донецкого аэровокзала флаг самопровозглашённой Донецкой Народной Республики. В конце месяца внутренний периметр аэропорта взяли под контроль вооружённые силы Украины, а его работа была приостановлена из-за угрозы безопасности полётов.

Ночью 26 мая на территорию аэропорта прибыла вооруженная группа донецких ополченцев из батальона «Восток» с требованиями о выводе оттуда украинских военнослужащих и передаче контроля над объектом представителям ДНР. Оно было выполнено, армейское подразделение отошло в лесопосадку неподалеку от взлётной полосы, а аэропорт приостановил обслуживание рейсов.

Ближе к полудню, получив приказ из Киева, украинское воинство перешло в наступление, в ходе завязавшейся перестрелки оттеснило ополченцев со стратегически важной территории, и вот теперь там высаживался десант.

Аэровокзал впечатлял размерами, передовой инженерной мыслью и современным дизайном, выполненными в ходе реконструкции два года назад, при подготовке Украины к «Евро-2012». Его новая, четырехкилометровая взлетно-посадочная полоса позволяла принимать регулярные и чартерные рейсы, совершаемые авиалайнерами любых типов, а сам аэропорт мог обслуживать до пяти миллионов пассажиров в год с максимально комфортными для них условиями.

От здания аэровокзала к самолету тут же понесся военный уазик, а вслед за ним задробили каблуки встречающих, в касках, разгрузках и с автоматами.

Между тем турбины Ила завершили свое последнее вращение, потом зашипела гидравлика, отваливая аппарель грузового отсека, и с него, взрыкивая и чихая, на бетон стала выползать бронетехника. Одновременно с этим из чрева гиганта навьюченные словно мулы возникали под приветствия встречающих солдаты удачи.

— Ничего аэропорт, — окинул взглядом панораму Блад в солнцезащитных очках, неспешно перемалывая челюстями жвачку.

— Плевать, — щелкнул зажигалкой Залесски, прикуривая сигарету. — Главное, что здесь можно неплохо подзаработать.

— Ты прав, майор, — весело переглянулись Готье с Рубиным, а как всегда хмурый Рунге что-то буркнул по-немецки.

В составе ещё сотни наемников они отправились из Киева в Донбасс поучаствовать в АТО и на личном примере показать украинским военным, как надлежит подавлять восстания.

Предоставив местным аборигенам разгружать транспортник, вся группа во главе с двумя натовскими военными советниками проследовала в главный терминал, освободившись там от амуниции, а оттуда в вип-зал, где её уже ждали представитель украинского генштаба и заместитель министра внутренних дел Украины с группой старших офицеров.

Со стороны взлетной полосы слышался гул очередного приземляющегося транспортного «ила», время от времени над терминалом проносились обеспечивающие высадку десанта боевые вертолеты.

Обождав, пока наемники рассядутся по местам, а прибывшие с ними советники взойдут на подиум, генштабист с замминистра поздравили наемников с благополучным прибытием, выразили уверенность в их преданности делу освобождения «незалежной» от прорусски настроенных сепаратистов и поставили первую боевую задачу: в составе подразделений украинских войск и нацгвардии зачистить прилегавшие к аэропорту поселки Авдеевку и Пески.

Для этих целей часть солдат удачи придали названным подразделениям, оставив остальных в резерве, и после обеда, сопроводившегося непродолжительным отдыхом, зачистка началась по строго разработанному плану.

Согласно ему, поселки следовало блокировать и войти туда на бронетехнике с ходу, исключив возможность бегства жителей, проверить территорию на предмет возможного наличия там сепаратистов, которых в случае обнаружения надлежало захватить в плен или уничтожить, после чего обустроить на окраинах стационарные блокпосты, взяв под контроль все ведущие к Донецку дороги.

Операция, как и ожидалось, прошла блестяще.

Выброшенные на проселочные дороги подвижные разведгруппы исключили возможность отхода вероятного противника из её зоны, а полтора десятка бронетранспортеров и боевых машин пехоты с десантом на броне победно заняли населенные пункты. На их административных зданиях были водружены «жовто-блакытни прапоры», всех, кто оказался внутри, выгнали наружу прикладами и задержали до выяснения обстоятельств, а разбежавшийся по улицам десант активно принялся за зачистку.

Блад с Залесски и Рунге, включенные в один из добровольческих батальонов, в составе его отделения, ведомого командиром по кличке Сыч, углубились в близлежащую, окаймленную высокими тополями улицу. В первых двух домах, кроме перепуганных женщин с детьми и престарелой супружеской четы, никого заслуживающего внимания они не нашли, а вот в третьем обнаружили то, что искали.

На стене зала обыскиваемого дома в числе других висела фотография трех российских сержантов ВДВ с орденами и медалями на груди, окаймленная виньеткой «В память о Чечне».

— Цэ ты? — ткнул пальцем Сыч в крайнего справа, после чего воззрился на хозяина. Тот вместе с женой, сынишкой лет восьми и престарелой матерью стояли напротив под наведенными на них дулами автоматов.

— Я, — вызывающе вздернул подбородок хозяин, средних лет мужчина, высокий и с пустым, заткнутым за пояс, рукавом рубахи.

В это время в дом вошел довольный нацгвардеец с охотничьим карабином в руке.

— Ось, знайшов у коморi!

— Твiй? — вздернул левую бровь Сыч.

— Мой, — последовал ответ.

— Та ти сепаратист, — ухмыльнулся Сыч, — пiдеш з нами.

— Русише бандит! — переведя взгляд с фотографии на мужчину, скривил губы Рунге.

Когда хозяина дома стали выводить, женщина с криком «не пущу!», бросилась к дверному проему, но Сыч свалил её ударом ноги в живот, после чего сам покатился на пол от удара вырвавшегося из рук солдат бывшего десантника. Тот прыгнул к брякнувшему о доски «коротышу», но схватить оружие не упел — Залесски прошил инвалида тремя выстрелами из своей М-16.

— Кiнчайте усiх! — выхаркнул изо рта выбитый зуб Сыч, вставая на ноги, и треск автоматных очередей слился с криками убиваемых.

Когда последняя дымящаяся гильза со звоном откатилась к порогу, «чистильщики», убедившись, что все мертвы, продолжили обыск. При этом Рунге снял со стены в одной из спален приглянувшуюся ему небольшую, древнего письма икону, Сыч вырвал из ушей залитой кровью женщины золотые сережки, а остальные ограничились разного рода понравившимися им вещами.

Когда вся группа с чувством выполненного долга вышла из кисло воняющего порохом дома, в разных концах поселках слышалась беспорядочная стрельба, вопли местных жителей и лай перепуганных собак. Зачистка продолжалась. Около восьми вечера, в сиреневых сумерках гаснущего дня, она была закончена с подсчетом конечных результатов.

Собравшиеся в здании поселкового Совета младшие командиры доложили старшему о выявлении и ликвидации трех оказавших неповиновение сепаратистов, а также аресте ещё шестерых, в том числе двух женщин.

— Пiшли, я гляну, — записав все в журнал боевых действий, поднялся тот из-за стола, над которым уже висел портрет Бандеры.

На небольшой площадке перед административным зданием стояли несколько пыльных бэтээров с БМП, окруженных гоготавшими бойцами (многие были явно навеселе), а чуть в стороне, у окаймлявших её кустов сирени, под охраной двух бойцов угрюмо стояла захваченная в плен группа местных жителей. Мужчины (среди них подросток и старик) были в кровоподтеках и ссадинах, женщины с растрепанными волосами и заплаканные.

При коротком разбирательстве выяснилось, что все они являлись местными активистами, призывали односельчан не подчиняться новым украинским властям и обращаться за помощью к России.

— I цей шмаркач? — кивнул батальонный командир на щуплого подростка.

— Так, пане маiор, — ответил один из охранявших пленных нацгвардейцев. — Двух заарестованних i iого виказав ось цей патрiот.

Рядом тут же материлизовался юркий, с бегающими глазами тип, сообщивший, что он за новую власть, которой готов служить верой и правдой. По его словам, мальчишка отказывался изучать украинский язык в школе и призывал к этому других, а во время одного из митингов швырнул камень в представителя «Свободы», приезжавшего в поселок для ведения агитационной работы.

— А ты сам хто будеш? — заинтересованно оглядел «патриота» майор. — I чим займаешься?

— Я Сергей Маркович Осмачко, — подобострастно ответил тот. — Преподаю физкультуру в поселковой школе.

— Наша людина, — покровительственно похлопал Осмачко по плечу Сыч, а Рубин перевел суть беседы наемникам, и те одобрительно закивали.

— З цього часу ты тутешний староста, — заявил майор. — А чi е у селiщи ще патрiоты?

— Как же, — настороженно покосившись на арестованных, наклонился к нему новоиспеченный староста, — имеются. Мой кум Петро Ломака и сосед Иван Гнидин. Недавно вернулся из заключения.

— Гаразд, — констатировал батальонный начальник. — Завтра о шостiй ранку усiм бути в комендатурi, — он кивнул на здание поссовета. — Отримаетэ посвiдчэння, зброю та завдання[112].

— Есть! — осклабившись, изобразил строевую стойку Осмачко. — Рад стараться!

На следующий день, выставив на окраине поселка несколько блокпостов, группа зачистки, прихватив арестованных, вернулась в аэропорт, в котором уже были развернуты батареи залпового огня «Град» и изготовлены к бою самоходные артиллерийские установки.

Спустя ещё час (по получении приказа) начался массированный обстрел Донецка.

Реактивные снаряды с воем уносились в сторону темнеющих вдали городских окраин, им вторили залпы самоходных установок. После непродолжительной артподготовки, для нанесения авиаударов, туда же прострекотали несколько вертолетов, началась осада столицы Донбасса.

— Слава Украiнi! — взяв под козырек, напутствовал выдвигавшуюся туда из аэропорта бронегруппу маститый генерал из Киева.

— Героям слава! — вразнобой и без особого подъема отвечали сидящие на броне солдаты с нацгвардейцами.

И это было понятно. Антитеррористическая операция шла в шахтерском крае уже больше месяца, но вместо побед разродилась целым рядом досадных поражений.

В апреле провалился так хорошо спланированный при участии американских военных советников штурм Славянска. Уже было ворвавшаясяся туда нацгвардия, усиленная элитным спецподразделением МВД «Омега», понесла значительные потери и вынуждена была позорно отступить, бросая технику с вооружением и боеприпасы.

Желая взять реванш, при поддержке авиации с артиллерией, силы АТО вновь предприняли наступление на героически обороняющийся город, и уже было заняли господствующую над местностью гору Карачун, но вскоре были выбиты оттуда, героически предавшись драпу.

За три дня кровопролитных боев украинская армейская группировка потеряла под Славянском три боевых вертолета, сбитых ополченцами из ПЗРК, несколько сгоревших вместе с экипажами бронемашин, а также до сотни раненых, попавших в плен и убитых.

Примерно то же произошло и в ряде других, атакованных силами АТО городов Донбасса.

В Мариуполе 72-я отдельная мотострелковая бригада ВСУ, усиленная карательным батальоном нацгвардии «Азов», получила достойный отпор местных ополченцев и, лишившись нескольких командиров, а также до двух десятков бойцов, позорно бежала. Под Краматорском двигавшаяся на город колонна бронетехники с десантом попала в засаду, понесла значительные потери и ретировалась к горе Карачун, а под Волновахой ополченцы сами напали на украинский блокпост, уничтожив там более полусотни «героiв».

Новая украинская власть впала в шок и вместе со своими заокеанскими друзьями разразилась сентенциями о «руке Москвы» в донецком ополчении. Мол, в нем воюет российский спецназ, руководимый ГРУ Министерства обороны России.

Все это было ложью, поскольку командовал донецким ополчением полковник запаса Игорь Иванович Стрелков, в прошлом боевой офицер, прошедший не одну горячую точку. Многие же из его бойцов — местные жители, в свое время служили в советской армии. Как правило, в ВДВ, погранвойсках и на флоте.

Пришли на помощь землякам, как всегда было в тяжкую годину, и казаки с Дона и Кубани. Вот и весь спецназ, который так перепугал сидящую в Киеве хунту…

Оставив позади аэропорт, штурмовая группа покатила в сторону шахтерской столицы, окраины которой то и дело вспучивались фонтанами артиллерийских разрывов, а сверху обстреливались ракетами двух, едва различимых в небе Су-25.

В разных концах миллионного города в небо поднимались клубы дыма, до ушей доносился стон воздушной тревоги.

— Отличная огневая поддержка! — проорал Блад, держась рукой за скобу башни головного бэтээра, подсигивающим рядом на теплой броне Залесски с Рунге.

— Да, — мотнули касками те. — Не завидуем мы повстанцам!

На подъезде к окраинным кварталам колонна развернулась в боевой порядок: головной бэтээр с урчащей за ним БМП остались на шоссе, а остальные сползли с него и двинулись по обеим сторонам озимого поля.

— Атака! — высунулся из башни командир, после чего машины прибавила ходу.

Спустя пару минут за поворотом открылась густая лесопосадка, а на шоссе, перекрывая его поперек, засерел выполненный из бетонных плит, окаймленных автопокрышками, блокпост с развевающимся над ним российским флагом, откуда навстречу атакующим понеслись огненные трассы.

— Ду-ду-ду-ду! — задвоили в ответ крупнокалиберные пулеметы обеих машин, а десант кубарем скатился на землю.

— Русиш швайн! — нырнув в близлежащий кювет, выхаркнул попавшую в рот землю Рунге и стал обстреливать баррикаду короткими очередями.

Из другого кювета, на противоположной стороне шоссе, к нему присоединились Залесски с Бладом, а ещё несколько бойцов, в том числе три солдата удачи, пригнувшись и ведя на ходу огонь, засеменили вслед за сбросившими ход бронемашинами.

Внезапно под днищем одной уже почти достигшей горящего блокпоста, чадно воняющего резиной, оглушительно грохнул взрыв, её подбросило, развернуло, и железо вспыхнуло костром, сквозь который донесся жуткий вой заживо горящих внутри стрелков и экипажа. Потом в борту отвалилась дверь, и изнутри выбросились два факела.

— А-а-а!!! — душераздираюше понеслось в грохоте боя.

Ворвавшись на разрушенный блокпост, «чистильщики» обнаружили там прошитого пулеметной очередью мертвого старика, рядом с которым валялось охотничье ружье, и истекающего кровью, раненного в грудь молодого парня в тельняшке, с пустой кобурой на поясе, с ненавистью глядящего на победителей.

— Ну что, земляк, отвоевался? — передернув затвор, встал над ним разгоряченный Рубин.

— Сука ты, а не зем… — прохрипел раненый и не закончил. Наемник трижды выстрелил ему в голову.

— Поторопился ты, Серж, — отхлебнул из фляги подошедший Залесски, внимательно озирая развалины. — Парня нужно было сначала допросить, а уж потом… — он возвел глаза в небо.

— Он бы ничего не сказал, — шевельнул ногой труп Рубин. — Судя по виду, в прошлом моряк. А они все коммунисты и фанатики.

— Я-я, — наклонился над убитым стариком Рунге, после чего вынув из ножен кинжал, отсек у того на руке палец с обручальным кольцом. — Золото, — продемонстрировал напарникам. — Высшей пробы!

Между тем сквозь развороченный блокпост, урча и воняя выхлопами, проползали грузовики с десантом второй волны. В поддержку атакующим.

На выезде оттуда, посередине дороги, лежал ещё один труп в зеленом камуфляже. Водители рулили через него, превращая то, что ещё недавно было человеком, в лепешку.

Высокое небо расчеркивали перистые облака, солнце радовало глаз, воздух дышал утренней свежестью и прохладой. На плацу жилой зоны, перед казармами, застыл выстроенный в несколько шеренг контингент — в шапках, робах с номерами на груди и кирзовых ботинках.

Мордастый зам по режиму, стоя перед строем и выпятив живот, хриплым голосом читал текст амнистии. Чуть позади него, с выражением значительности на лицах находились начальник лагеря, прокурор, а ещё представитель главка ИТУ из Киева.

«…Настоящий Закон вступает в силу со дня, следующего за днем его опубликования. Исполняющий обязанности Президента Украины, Председатель Верховной Рады Украины Турчинов. Город Киев 8 апреля 2014 года», — закончил оглашение документа майор, и его последние слова отдались эхом среди бетонных коробок.

Далее возникла звенящая тишина, а потом из шеренг выкрикнули:

— Туфта! Снова освобождают одних убогих!

— Это кто там гавкает? — сделал шаг вперед начальник зоны, полковник. — Выйти из строя!

Ответом было молчание. Никто не вышел.

— Засранцы! — пробурчал начальник и обернулся к представителю главка. — Прошу вас, Сергей Петрович.

Тот встал рядом, откашлялся в кулак и сообщил, что амнистия не туфта, а очередной шаг новой власти к торжеству справдливости и демократии.

— А потому, — заявил он, — акт милосердия будет распространяться и на тех, кто пожелает ей служить в рядах вооруженных сил Украины.

— Это как?! — снова выкрикнули из рядов, и заключенные стали перешептываться.

— Молчать! — поднял кулак начальник лагеря. — Всем слушать!

— С сегодняшнего дня во всех местах лишения свободы, — продолжил киевлянин, — работают соответствующие комиссии. И помимо лиц, указанных в законе, в списки на освобождение будут включены лица, изъявившие намерение принять участие в АТО в составе украинской армии. Оно должно быть оформлено заявлением.

— Ни хрена себе! — прошелестело по рядам, и контингент оживился.

Далее выступил прокурор, рассказавший необходимые юридические детали, после чего заключенных развели отрядами по казармам. Думать и писать заявления в комиссию.

Необычной амнистии на Украине предшествовал целый ряд неблагоприятных для Киева событий, и в первую очередь антитеррористическая операция в Донбассе, которая задумывалась как блицкриг, но все пошло иначе.

Сначала она была вроде бы победной: каратели высадили десант в Донецком аэропорту, расстреливали артиллерией Славянск и бомбили с воздуха Луганск, беря восставших в смертельное кольцо, но успеха не добилась.

Народное ополчение Донбасса сорганизовалось и отбило все атаки. Горели подожженные танки и бронетранспортеры украинской группировки, с неба все чаще рушились её сбитые самолеты с вертолетами, брошенные командирами солдаты стали сдаваться в плен и разбегаться. Новых же «героiв», желающих принять участие в АТО, становилось все меньше.

Вот тогда в мудрых головах киевской власти и родилась мысль найти их среди заключенных. Амнистировать планировалось порядка тридцати тысяч.

Гремя каблуками по истертым доскам казармы, отряд, в котором тянул свой срок Серега Ионаш, заполнил пахнущее хлоркой помещение, после чего одни сразу же отправились в умывальник, служивший одновременно курилкой, а вторые, рассевшись по койкам, стали живо обсуждать услышанное.

— Ну, дожили, братва! — пихнув под спину подушку, заявил рецидивист Хрящ, отбывавший очередные пять лет за грабеж. — Зассали граждане начальники, просят у нас помощи!

— Хрен им в нюх! — отозвался из своего угла отрядный авторитет по кличке Дед. — Ворам брать оружие в руки западло. Пусть сами воюют, твари!

— Не скажи, — блеснул на него глазами второй, с погонялом Сократ. — Западло было раньше. Теперь все поменялось.

— Ну и что ты предлагаешь? — цыкнул слюной на пол Дед. — Взять и накатать заяву?

— А почему нет? — прищурился Сократ. — Глядишь и попрет. Откинемся, а там будет видно.

— Сократ дело говорит, — скрипнул койкой беспредельщик Сеня Бык. — Главное, выйти на волю и получить стволы. Потом вальнем начальников и — гуляй, рванина.

Спустя некоторое время со стороны входа хлопнула дверь, а через пару минут у двухъярусных коек возник дневальный.

— Всех желающих подать заявления приглашает к себе отрядный! — забазлал он.

— Быстро заворачивают начальники, — встал с койки Сократ. — Ну, кто как, а я пошел записываться.

— И я, и я, — встали ещё несколько. Дед громко выругался.

К вечеру заявления о желании принять участие в АТО на стороне украинской армии накатал почти весь лагерь. Даже туберкулезники и педерасты. У всех взыграло «патриотическое чувство».

А ещё через неделю, когда оперчасть оформила необходимые дела, в зону приехала комиссия во главе с прокурором. Из подавших заявления амнистировали половину, в том числе воровских авторитетов. После этого потенциальным защитникам родины (таких набралось две сотни) вернули хранящееся на складе шмотье, в котором они прибыли с воли, конвой вывел их из ворот лагеря и сопроводил в отдельно стоящий блок, для передачи военным «покупателям».

— Р-равняйсь! Смирно! — проорал рыжий капитан в камуфляже, после того как «товар» был построен на площадке перед блоком. Бывшие зэки, посмеиваясь и толкая друг друга в бок, выполнили команду, вслед за тем была проведена перекличка.

— Пан майор! — прошагав к стоящему перед строем военному начальнику, вскинул к кепи руку капитан. — Прием — передача добровольцев проведен! Налицо все, согласно полученным документам!

— Здравствуйте, панове добровольци! — в свою очередь приложив к козырьку пальцы, гаркнул майор. — Поздоровляю вас с вступлением до украинской армии!

— И тебя с тем же!.. наше вам с кисточкой!.. га-га-га!.. — донеслось из рядов, и один, на правом фланге, стал отбивать чечетку.

— А-атставить!! — порысил вдоль строя капитан, а майор налился краской и процедил: «Сгною, падлы».

Далее последовала команда, и «товар» под надзором взвода солдат, державших наизготовку автоматы, был загружен в грузовики, доставившие всех на железнодорожный вокзал близлежащего Алчевска.

Там, отогнав в сторону зевак, амнистированных построили у двух концевых вагонов поезда Луганск — Харьков, устроив перекличку и недосчитавшись троих, после чего всех загнали внутрь, выставив там усиленную охрану. Чуть позже, залязгав сцепками состава и дав длинный гудок, поезд тронулся в путь, за окнами поплыли трубы металлургического завода с городскими, утопающими в зелени окраинами.

Вольготно раскинувшись на голых полках без матрацев (поездные бригады предусмотрительно убрали все лишнее, от греха подальше), будущие герои сразу же сожрали выданный им в дорогу паек, после чего стали рассматривать из окон волю, играть в карты и строить планы на будущее. Единого его видения у бывших сидельцев не было, думать о завтрашнем дне они отвыкли, но определенные наметки были.

Часть, в основном авторитеты и беспредельщики, были не прочь получить оружие и пограбить население, другие мыслили при первом удобном случае подорваться, а третьим все было по барабану. Куда вывезет.

Серега и его близкий приятель по зоне Генка Веселов, попавший туда из военного училища, решили для себя второе, помалкивали и ждали удобного момента. Они были земляки, Генка получил срок, подравшись в отпуске с ментами, и парням очень хотелось домой, выяснить у родных, что же творится в Донбассе.

На следующее утро «добровольцев» выгрузили в Чугуеве, откуда в сопровождении военных доставили в один из летних лагерей украинской армии. Прибывших тут же погнали в баню, после которой всем выдали полевое обмундирование, накормили, и началось их распределение по взводам, с учетом имевшихся в прошлом военных специальностей.

Отслужившие в свое время в украинской, российской, а то и советской армиях, бывшие сидельцы имели самые разные военно-учетные специальности, начиная от стрелков с гранатометчиками и заканчивая более сложными.

Поскольку из Веселова в училище готовили офицера-танкиста, его тут же определили механиком-водителем БТР, а следовавшего за ним в очереди Серегу штабной майор включил в состав экипажа наводчиком.

Всех вновь прибывших распихали по разным подразделениям, под надзор прапорщиков с сержантами постоянного контингента, а также наблюдателей «Правого сектора», приставленных к армии.

Командиром боевой машины, к которому были доставлены новые члены экипажа, оказался средних лет сержант-контрактник из Тернополя Степан Мусий, встретивший их довольно неприветливо.

— З Донбассу? — поинтересовался для начала, хмуро оглядев новых подчиненных.

— Ага, — сказал Серега, а Генка добавил:

— Типа добровольцы.

— Он як, — хмыкнул командир. — За що були у тюрьмi?

— Не поладили с властями. Ну, нас и посадили.

— А що це таке знаете? — кивнул Мусий на стоящую рядом пятнистую бронемашину.

— БТР-80, Горьковского автозавода, — ответил Веселов. После чего выдал подробную техническую характеристику.

— Служив?

— Три курса Харьковского танкового училища. Эта «коробка» для меня — семечки.

— А ты? — перевел Мусий тяжелый взгляд на Ионаша.

— Я оттрубил два года в ВДВ, снайпером.

— Пiдходящi ви хлопцi, — прищурился сержант. — Тiльки я вам не довiряю.

— В смысле?

— Усi, хто з Донбасса, нам вороги.

— А мы?

— То буде видно. Але якщо що не так, — похлопал Мусий по пистолетной кобуре, — я вас, лярв, пострiляю. Ясно?!

— Чего яснее.

После занятий и ужина всех рекрутов собрали в большой танковой палатке недалеко от штаба, где заместитель командира части выступил перед ними с лекцией. В том же плане, что и украинские СМИ: в Донецке и Луганске воду мутят сепаратисты, там полно российских войск, которые гнобят население и посягают на целостность Украины. В завершение подполковник сказал, что в ближайшее время добровольцы пройдут обучение и в составе бригады будут отправлены на Донбасс, воевать за «нэзалэжнисть».

Лекция дала свои плоды. Ночью трое из вновь прибывших сбежали, но к обеду их поймали и доставили назад. А потом расстреляли перед выстроенными на опушке новобранцами.

Следующим утром, в торжественной обстановке и при развернутом знамени части, все добровольцы приняли присягу, поклявшись в верности новой Украине, а потом каждый собственноручно расписался под текстом.

Через неделю после нее бронетранспортер Мусия, приняв на борт отделение «Правого сектора», был командирован в Харьков для оказания помощи МВД в разгоне очередного выступления демонстрантов. Тех, как и ожидалось, разогнали, а в машину бойцы притащили трех активистов — двух мужчин и женщину, окровавленных и избитых.

На середине обратного пути, в перелеске, сотник приказал остановить броневик, и задержанных вытолкали наружу, приказав убираться на все четыре стороны. Когда же те отошли метров пятьдесят назад, Мусий, развернув башню, хладнокровно расстрелял из пулемета всех троих под хохот и улюлюканье правосеков.

— Что же это такое, а Серега? — стянув дрожащими руками шлемофон с головы, спросил Генка у бледного приятеля, когда они вернулись в часть, а командиры убыли в штаб для доклада.

Тот молчал и прятал глаза, не зная, что ответить.

Еще через несколько дней в бригаду поступил приказ о передислокации её в Донбасс для участия в боевых действиях. И тогда друзья решили оставить часть на марше. Поначалу думали уйти ночью, пешком, во время привала. Но потом у Сереги возникла умная мысль. Свинтить внаглую, на боевой машине. Он тут же озвучил её Генке.

— А почему нет? — согласился тот. — Заведем по-тихому, люки на запор и вперед. Если попытаются догнать, поработаешь по ним из пулеметов.

На следующий вечер, когда солнце опустилось за леса, груженная под завязку боеприпасами, и продовольствием бригада, под жовто-блакитными прапорами на антеннах, выползла из леса и запылила по грунтовой дороге. В нескольких километрах за Купянском, уже в сумерках, подсвечивая включенными фарами, колонна свернула в близлежащую посадку и встала.

Для отцов-командиров поставили несколько палаток, а бойцы расположились неподалеку от машин и стали подкрепляться сухпаем.

Заглушив двигатель раскаленного зноем бронетранспортера, Генка вместе с Серегой покинули его последними и, расстелив у переднего борта плащ-палатку, тоже перекусили. Чуть позже Мусия и других командиров машин вызвали на доклад к ротному, звяканье ложек и солдатские разговоры постепенно стихли, а потом в разных местах возникли храп и сонное бормотанье.

Спустя полчаса вернулся сержант, что-то напевая, и, прихватив из машины туго набитый сидор, расположился у недалекой акации. Вскоре оттуда послышалось чавканье и нанесло запах самогона, потом Мусий чуть повозился и тоже уснул. А в ночном воздухе возник стрекот цикад и потянуло свежестью.

— Ну что, пора? — приблизил губы к уху лежащего рядом Сереги Генка.

— Только тихо! — прошептал тот, встал и первым скользнул в открытый люк механика-водителя. За ним Генка.

После этого приятели тихо задраили верхнюю и переднюю крышки, взревел двигатель, и, набирая ход, машина понеслась в сторону от посадки. Когда уже выруливала на трассу, сзади раздались шум и крики, а потом в небе лопнули сразу несколько ракет, осветив все мертвенным светом.

— Давай, Генка, давай! — орал из боевого отсека Серега, разворачивая башню пулемета.

Затем оттуда громыхнули несколько очередей, и все стихло. Через несколько километров бронетранспортер свернул с трассы на проселочную дорогу и исчез среди ночных полей, перемежающихся лесными балками.

Когда край неба посветлел, а в долинах поплыл туман, друзья остановили машину в степи у старого кургана с триангуляционной вышкой на макушке и сориентировались по карте. Она имелась в планшетке командира, висящей на перископе.

— Так, вот это трасса, это дорога, на которую мы свернули, а вот это курган, где находимся сейчас, — сделал отметку синим карандашом Серега.

— Не хило продвинулись, — зевнул Генка. — Теперь надо зашхериться и отдохнуть. У меня круги перед глазами.

Машину загнали в кусты, опоясывающие курган, и проспали до обеда. Небо меж тем затянули тучи, затем грянул гром, тучи расколола молния, и на землю пролился ливень. После него иссушенная земля запарила, а зелень стала ярче, вверху, из края в край, прорисовалась радуга.

— Форверст! — врубил передачу Генка, когда приятели снова погрузились в бронемашину, после чего, стрельнув выхлопами, он тронулся дальше.

К вечеру, следуя по полевым дорогам, оставили позади Сватово и объехали стороной Северодонецк с Лисичанском, вокруг которых бахало и грохотало.

— Да тут самая настоящая война! — озирая в перескоп окрестности, проорал Генке Серега.

Затем стали встречаться свидетельства тому в виде стоящей в полях разбитой и обгорелой техники, встреченного по пути разрушенного села, совершенно пустого, по улицам которого бегали одичавшие собаки.

Северский Донец, сверившись с картой, ребята форсировали в районе села Нижнее, где впервые увидели местных жителей. Два пожилых дядьки с пацаном гнали вдоль берега небольшое стадо.

— Здорово, отцы! — остановив рядом облепленный тиной бронетранспортер, высунулся из люка Генка.

— И тебе не хворать, — настороженно сказал один, второй молча кивнул, с опаской поглядывая на машину, а пацан засунул в рот палец (никогда таких не видел).

— У вас, как мы тут поглядим, война? — выбравшись из башни наружу, спрыгнул на землю Серега.

— Война у городах, — махнул один из дядьков в сторону гула рукой. — У нас поки тихо.

— А ви, хлопцi, хто будете? — поинтересовался второй. — Бандерiвцi цi ополчэнцi?

— Мы, батя, солдаты, — значительно изрек Серега. — Едем по служебным делам в Стаханов. Как там обстановка?

— У городi ополчение и казакi, — переглянулись дядьки. — А от со стороны Кiровска вроде бандеры.

— В смысле?

— По дороге на Стаханов блокпост, с таким броневиком, як ваш. I над ним прапор з трiзубом. Ну а потiм другий. Киломэтрiв через два. У тiх россiйський.

— Ясно, — сказал Генка из люка. — Ну что, Серега, двинули?

— Бывайте, отцы, — вскарабкался тот на борт и исчез в башне.

Оставив позади село и выехав на возвышенность, с которой открывался широкий обзор, экипаж остановил машину на обочине и принялся совещаться.

Петлять по полям с оврагами и перелесками парням изрядно надоело, в связи с чем они решили выбраться на автодорогу Кировск — Стаханов, находившуюся впереди в десятке километров. А поскольку там находился украинский блокпост, проскочить его, подняв над машиной желто-голубой флаг, убранный до поры до времени.

Сказано — сделано.

Через полчаса в прилегавшей к трассе посадке Серега прицепил на антенну измятый флаг, после чего задраил верхний люк и проорал Генке:

— Готово!

— Добро, — кивнул тот шлемофоном, и БТР чертом выскочил на асфальт, набирая скорость.

За бортом замелькали подсолнечные поля с пустошами, а потом надвинулась окраина Кировска. Тяжелая машина буром пронеслась по пустынным улицам и вырвалась на финишную прямую. Серый, из бетонных плит, украинский блокпост был возведен на выезде из города в прямой видимости Стаханова. У поста стоял военный «Урал», рядом с которым прохаживались несколько солдат в касках, никакой другой военной техники не было.

— Уже легче! — обернулся назад Генка, а Серега лязгнул затвором башенного пулемета.

При появлении следующего из тыла бэтээра один из бойцов, выйдя вперед, поднял руку, требуя остановиться, а остальные уставились на машину. Метрах в десяти от поста Генка сбросил ход (военный сделал пару шагов навстречу), а когда тот оказался рядом, снова рванул вперед, приведя стражей в недоумение. Одни из них стали что-то орать, размахивая руками, а тот, что подходил, сорвал с плеча автомат и запустил вслед удаляющемуся броневику очередь.

— Дзинь-дзинь-дзинь! — секануло в корму, не причинив вреда, в ответ рыкнул пулемет, и стрелявший кубарем покатился по асфальту.

Через несколько километров впереди, на въезде в Стаханов, показался второй блокпост, насколько ребята поняли, ополченский.

— Давай, брат, меняй флаг! — притормозив, заорал Генка.

Серега быстро отдраил верхний люк, вытащил из-за пазухи не первой свежести вафельное полотенце и шустро все исполнил.

— Вылазьте наружу, суки! Живо! — наставили на вставшую у блокпоста машину несколько стволов гражданские, с георгиевскими ленточками в петлицах.

— Земляки! Мы свои! — спрыгнул им навстречу с брони радостно улыбающийся Серега.

— Ну, да! — поддержал приятеля, выбираясь из люка, замурзанный Генка. — Едем к папкам с мамками.

Лежа на опушке редкого сосняка, примыкавшей сбоку к окаймленной меловыми горами долине, Шубин оглядывал в бинокль тянущуюся вдоль неё дорогу. Та была пустынной.

Через несколько дней после возвращения домой, вступив вместе с Шалимовым и Свергуном в Луганское ополчение, майор принял активное участие в боевых действиях против карателей в качестве командира небольшого отряда. Когда же ополчение соорганизовалось в армию и партизанщины стало меньше, понадобилась разведка. В этой связи бывшего беркутовца вызвали в штаб, где командование предложило ему наладить эту работу. Однако не терпевший писанины и кабинетов майор отказался, попросив разрешения сформировать и возглавить диверсионно-разведывательную группу.

— Это дело я хорошо знаю, — сказал начальству. — А штабистика не по мне.

Начальство возражать не стало.

В группу, как и следовало ожидать, попали Свергун с Шалимовым, а также сбежавший из украинской армии любимый племянник Ионаш вместе со своим приятелем Веселовым. Разведчикам был придан бронетранспортер, который те угнали из чугуевской бригады, и группа приступила к выполнению заданий.

Первый же поиск принес желанные результаты.

В Станично-Луганском районе, занятом нацгвардией и украинскими войсками, куда разведчики просочились ночью по полевым дорогам на своей боевой машине, они обнаружили в селе Золотаревка группу мародеров, которую полностью уничтожили, захватив при этом их командира. Тот оказался сотником и имел при себе карту с местами дислокаций карательных частей и подразделений. Сотник вместе с нею был доставлен в штаб, дав там много ценной информации.

Затем были ещё несколько удачных операций, сопровождавшихся нападениями на блокпосты карателей, их отдельные группы, а также налаживание агентурной работы.

У начальника контрразведки ЛНР, в прошлом особиста советской армии, Шубин получил доступ к изъятым в областных правоохранительных структурах спискам и делам их сексотов. Они составляли обширную сеть осведомителей по всей области. И в этой связи, тайно посещая их со своей группой, майор предлагал продолжить сотрудничество (на что многие соглашались), давал им задания на сбор и передачу ему необходимой информации, которая вскоре стала поступать регулярно.

Вот и сейчас, по агентурным сведениям одного из таких, жившего в Кременском районе, туда, со стороны Харькова, должна прибыть автоколонна с боеприпасами и продовольствием для украинской военной группировки. Сообщил он и маршрут её следования.

Источнику можно было верить, поскольку в его доме жил командир расположенной там части, и усиленная отделением ополченцев группа скрытыми путями выдвинулась на место.

И вот уже почти сутки группа сидела в засаде.

— Может, их и не будет вовсе? — жуя травинку, сказал лежащий рядом с Шубиным командир ополченцев с позывным Чечен. — Дело уже к вечеру.

— Должны быть, — вполголоса ответил майор, а потом бинокль в его руке дрогнул. — Вон они, бродяги, — растянул в ухмылке обветренные губы. — На, убедись сам, — протянул оптику Чечену.

Тот цепко ухватил бинокль, приложил к глазам под длинным козырьком кепи и тихо присвистнул. Справа, в дальнем конце долины, на полевой дороге, бликуя стеклами и едва слышно гудя, возникла колонна автомашин, впереди которой пылила БМП с сидящими на броне солдатами.

— Так, двигай к своим, — отобрал у Чечена бинокль Шубин. — Сразу после взрыва твои гранатометчики бьют в последнюю машину, а остальные расстреливают колонну. Парни, готовность один! — обернулся он к лежавшим с другой стороны «беркутовцам» и Сереге.

— Есть, командир! — щелкнул переключателем взрывной машинки Свергун, подав на неё питание, Шалимов клацнул затвором станкового РПК, а Ионаш, пригнувшись, метнулся к замаскированному в кустах, метрах в двадцати бронетранспортеру.

Между тем, переваливаясь на неровностях дороги и гудя моторами, колонна, стреляя отработанными газами, приближалась. Сразу за БМП следовали пять тяжело груженных, с брезентовыми тентами, армейских ЗИЛов, а последним шел гражданский внедорожник с установленным на крыше турельным пулеметом.

— Давай, Юра! — сказал Шубин Свергуну, когда бронемашина оказалась почти напротив, и тот нажал на кнопку.

Мощный взрыв под её днищем подбросил тяжелую машину, и, валясь набок, она запылала факелом, сквозь который доносились вопли горящих солдат да лязг работающих траков.

А ещё через секунду справа хлопнул гранатомет, и пульсирующая комета поразила внедорожник.

Одновременно с этим из засады заработал пулемет бронетранспортера, которому стали вторить РПК Шалимова и автоматы диверсантов. Через несколько минут по команде майора огонь прекратился: у горящей БМП и возле грузовиков валялось с десяток тел, а на противоположной стороне дороге колыхались кусты. Там неясно мелькали фигуры убегавших.

— Герои, твою мать! — процедил Шубин, вскочив и махнув рукой, первым заскользил по траве вниз. К расстрелянной колонне.

Завалившаяся в кювет БМП продолжала чадно гореть, постреливая оставшимся внутри боезапасом, кабины и тенты грузовиков были посечены очередями, внедорожник превратился в кучу искореженного металла.

Настороженно озираясь, разведчики быстро осмотрели лежащие в причудливых позах тела (живых не было), потом груз — в кузовах, в зеленых ящиках были артиллерийские снаряды, мины и гранаты, а в цинках — патроны.

— Да, нашим бы это все здорово пригодилось, — выдернул из рук свисающего с борта солдата автомат Свергун, повесив его на плечо. — Тут боекомплект на полк, а может, и того больше.

— Им бы тоже, — кивнул Шалимов на труп без головы с офицерскими погонами на камуфляже. — Теперь, как говорят, ни нашим ни вашим.

— Давай, Чечен, приготовьте все это к взрыву, — кивнул на грузовики Шубин. — Да поживее. Отсюда надо побыстрее убираться.

Чечен, по военному билету — сапер, и один из его бойцов, в прошлом мастер-взрывник на шахте, с позывным Тор, занялись минированием, используя прихваченные с собой динамитные шашки, остальные, выгрузив из кузовов по несколько цинков с патронами, потащили их к стоящему в охранении бронетранспортеру, а Шубин, расстегнув висящий на боку планшет, уткнулся в карту.

Отсюда их путь лежал дальше. На трассу Счастье — Новоайдар, где располагался блокпост нацгвардейцев. Для нападения на него и захвата языка. Тот требовался для получения сведений о силах карателей, расположенных в Новоайдаре.

— Готово, — доложил через десять минут Чечен. — Можно поджигать огнепроводные шнуры и сваливать.

— Давай, — щелкнул кнопками на планшете майор, на что тот махнул рукой Тору, и он забегал меж грузовиков.

Когда все трое, сопя, прорысили к бронетранспортеру, укрывшись за ним вместе с остальными, земля на дороге качнулась, и раздался вселенский грохот. От динамитных шашек сдетонировали боеприпасы, в небо взлетел огненный вихрь и пронесся над головами.

— В машину! — приказал Шубин, после чего часть бойцов исчезла внутри, а остальные уселись на броню, Веселов, скаля зубы, воткнул скорость, и машина, осторожно съехав вниз, покатила по дороге в ту сторону, откуда пришла автоколонна.

Чуть позже, миновав вброд мелкий в этих местах Евсуг с песчаными берегами, она запетляла по степной дороге. Закат солнца группа встретила в лесопосадке в нескольких километрах от трассы, где на пересечении с второстепенной дорогой находился украинский блокпост, окруженный с двух сторон полями цветущего подсолнечника, что несколько упрощало задачу.

Выставив в двух местах секреты, Шубин приказал загнать машину в неглубокую ложбину среди деревьев, разрешив всем отдыхать, а сам вскарабкался на раскидистый дуб, возвышавшийся над массивом.

Градуированная оптика бинокля приблизила блестящую вдали гудроном трассу, с изредка проходящим по ней транспортом, нарушающую гармонию химеру блокпоста, где несколько человек в хаки останавливали и досматривали автомобили, а также установленный на бруствере вырытого на обочине окопа станковый гранатомет «Пламя», у которого резались в карты два раздетых до пояса солдата.

— Неплохо устроились, — пробурчал Шубин, продолжая изучать местность.

Минут через десять он, кряхтя, спустился вниз (сказывался возраст), направил на свое место наблюдателя и, назначив две группы захвата, изложил план действий. Согласно ему, к посту надлежало подойти с двух сторон по полю, примыкавшему к нему почти вплотную, забросать гранатами и взять языка, желательно командира.

Бронетранспортеру с экипажем и оставшимися стрелками предписывалось в ходе операции подойти ближе, обеспечив огневую поддержку и прием групп на борт с последующим отходом.

— Вопросы? — обвел взглядом присутствующих майор.

Таких не поступило.

— А теперь нужно произвести разведку, — продолжил Шубин. — На предмет обнаружения «монов».

По опыту боевых действий ополченцы знали, что подходы к украинским блокпостам минируются противопехотными минами МОН, весьма коварной и неприятной штукой. Они были натяжного действия, при необходимости могли подрываться операторами дистанционно и поражали на расстоянии до пятидесяти метров все живое.

— Я пойду, — глубоко затянувшись, ткнул в траву окурок Чечен.

— И я, — добавил Тор. — Для надежности.

Шубин молча кивнул, после чего разведчики стали готовиться к выходу.

— Готовы, — сказал через несколько минут Чечен, а Тор поправил на плече саперную сумку.

— Добро, — ответил майор, и пара, перебежав открытое место, нырнула в подсолнухи. Потянулись тягостные минуты ожидания. Одни, коротая их, захрустели выданными в паек галетами, запивая их теплой водой из фляжек, другие молча курили, третьи тихо переговаривались.

— Возвращаются, — доложил спустя час сидевший на дереве наблюдатель.

Спустя некоторое время у бронетранспортера возникли, загнанно дыша, ополченцы.

— Все сделали, — прохрипел Чечен, утирая рукавом со лба пот, а Тор, приняв из чьих-то рук фляжку, забулькал горлом.

Затем они сообщили Шубину, что сняли пять «монок» и устроили проход к блокпосту, откуда можно добросить гранаты.

— Как начнет смеркаться, пойдем, — взглянул на часы Шубин. — А пока всем проверить оружие и ждать.

Когда на степь легли вечерние тени и где-то в полях затрещал стрепет, группы захвата стали выдвигаться к блокпосту, а бэтээр, тихо работая двигателем, подтянулся к идущей в ту сторону, заросшей грунтовой дороге. Часть поля ведомые Чеченом с Тором ополченцы прокрались на ногах, время от времени замирая и прислушиваясь, а остальное на животах, по-пластунски.

— Здесь, — прошептал Шубину в ухо Чечен, показав пальцем на два привязанных к подсолнухам впереди обрывка бинта, указывающих проход в минном поле.

Чуть приподнявшись, майор сделал условный знак, группы выдвинулись туда и расползлись по сторонам: одна направо, вторая налево.

Когда блокпост, окаймленный метелками полыни, оказался метрах в двадцати, Шубин поднял руку, и группа прекратила движение. Со стороны укрепления доносились неясные голоса, музыка и смех. Там было спокойно.

Выждав ещё пару минут, он извлек из разгрузки свисток, воздух огласила громкая трель, и в блокпост с двух сторон полетели гранаты. А как только они взорвались и над головами с визгом пронеслись осколки, в чадные дым, пыль и перепуганные вопли понеслись автоматные вспышки групп захвата. Потом с поля чертом вынесся бронетранспортер и, развернув башню, стал расстреливать окоп с завалившимся набок гранатометом.

Вскоре все было кончено. Рядом с постом и на асфальте валялись шесть подплывавших кровью нацгвардейцев, на бруствере — прошитый очередью гранатометчик, а в кювете, прижимая руки к животу с пузырящимися оттуда кишками, смертно икал ещё один, с шевронами сотника на мундире.

Не обошлись без потерь и разведчики. В ходе скоротечного боя ответной очередью с блокпоста был убит один из ополченцев Чечена, а второй легко ранен в ногу.

— М-да, — подойдя к кювету, присел на корточки перед мертвым сотником Шалимов. — А их командир того, кончился.

И сплюнул на землю. В это время из проема укрепления появился Свергун, волокущий за шиворот бородача в натовском камуфляже.

— Заховался под нары гад! — подтащил пленного к снаряжающему патронами магазин Шубину.

— А вот это его винторез, — сказал подошедший вслед за ними боец, демонстрируя зарубежного образца винтовку со снайперским прицелом.

— Кто такой? — вщелкнул магазин в приемник автомата майор. — Отвечать! Быстро!

Затравленно озираясь, бородач что-то забормотал по-английски.

— Так он наемник, тварь! — ощерился боец и саданул пленного кулаком по морде.

— Нье убивайт! — пустив из сопатки кровь, рухнул тот на колени. — Я ест комбатант!

И зашелся в плаче.

— Сука ты, а не комбатант, — сузил глаза Шубин. — Так, парни, этого в машину, быстро собрать оружие, уходим!

К следующей ночи ДРГ была в лесном урочище под Старобельском, где остановилась на отдых. В этом месте, хорошо укрытом от посторонних глаз, у разведчиков был небольшой схрон, в котором хранились пара бочек горючего, боеприпасы и немного продуктов.

Вскоре на окруженной деревьями поляне, у родника трещал небольшой костер, где на железном тагане в ведре закипал кулеш, приправленный салом. Наскоро похлебав горячего и выставив охранение, группа завалилась спать, а майор, оставшись у затухающего огня, извлек из планшета листок кальки, развернул и стал рассматривать.

Там были отображены улицы и дома села Запорожское, где ему следовало встретиться с осведомителем и получить у того план укрепрайона, строящегося оккупантами в Старобельске, а заодно сведения о точных местах их дислокации и численности.

Ранним утром, как только начало светать, группа похоронила погибшего бойца в выкопанной под старым кленом могиле, потом, с минуту помолчав, все направились к бронетранспортеру.

— Как с боезапасом и горючим? — поинтересовался Шубин у протирающего тряпкой пыльный триплекс Веселова.

— Первого в наличии полбыка[113], горючего под завязку, товарищ майор, — оторвался тот от дела.

— Добро, — кивнул Шубин, после чего назначил, кто вместе с ним пойдет в Запорожское. Такими стали Шалимов и один из ополченцев. Он раньше, как выразился сам, «приймачил тут у одной молодычки», хорошо знал подходы к селу и кой-кого из местных.

— Александр Иванович, возьмите и меня, — попросил майора Ионаш. — А то у нас с Генкой все бэтээр да пулемет. Хочется живого дела.

Племянника Шубин не выделял из других, жучил, когда надо, и был, в принципе, доволен парнем. Серега, как и его приятель, был не трус, с желанием участвовал в боях и ходил в поиски, но относился к войне как к игре, что не особенно радовало майора. По-видимому, сказывалось его братковское прошлое. Не иначе.

— Добро, — немного подумав, сказал он. — Тогда ты, Валера, останешься.

— Хорошо, — кивнул прапорщик.

Чуть позже, с Примаком во главе, которого ополченцы так и звали, все трое шли по тропинке на лесистом склоне в сторону села. У майора с Примаком на груди висели автоматы, Серега прихватил снайперскую винтовку.

Когда группа поднялась из ложбины наверх, где в километре впереди среди высоких тополей белели первые хаты, Шубин оставил племянника в засаде в кустах, приказав тому внимательно наблюдать за обстановкой, а они с Примаком короткими перебежками достигли крайней, с густым вишняком усадьбы и скрылись между деревьями.

Разведчиков не было примерно час, а потом где-то в центре села хлопнул выстрел, следом стрекотнул автомат. Коротко и глухо.

— Вляпались! — пронеслось в голове, и Серега хотел рвануть на помощь. Но потом одумался, щелкнул затвором и прильнул к прицелу. Окуляр приблизил зелень садов, крыши домов и пыльную дорогу меж ними.

Затем в вишеннике колыхнулись ветки, из него выскользнули две фигуры и ходко побежали в сторону Сереги. Когда Шубин с Примаком (а это были они) были метрах в ста от засады, на дороге появились ещё трое. Первый из которых заорал: «Стой!», а остальные стали палить по бегущим из автоматов.

— Хрен тебе! — прошипел Серега, плавно нажимая спуск, и оравший, согнувшись пополам, рухнул на землю. Следующим выстрелом Ионаш убил второго, а последний мгновенно исчез. Словно его и не было.

— Молодца! — просипел набежавший через пару минут Шубин, рядом с которым загнанно дышал Примак. — Давай, ходу!

Спустя некоторое время все трое лежали на пригорке перед ложбиной и высматривали, нет ли погони. Такой не оказалось, и они заспешили по тропе назад, к месту стоянки.

— Ну как, дядь Саш, удалось встретиться с нашим человеком? — труся рядом с майором, поинтересовался Серега.

— Вполне, — подмигнул тот. — И встреча была плодотворной! — он похлопал рукой по планшетке.

— Только откуда взялись эти гниды? — поддернул на плече «коротыш» Примак. — В селе ведь, как мы выяснили, гарнизона нету.

— Думаю, с соседнего, — ответил Шубин. — Там у них комендатура.

Всю оставшуюся дорогу ему не давала покоя одна мысль. Один из гнавшихся за ними, тот, что кричал «стой!», кого-то смутно напоминал. И у него был знакомый голос.

К вечеру, использовав оговоренный заранее «коридор», группа была в Луганске. Пленного определили под охрану, а потом Шубин отправился на доклад к начальству. Тот оказался весьма довольным — работа диверсантов впечатляла.

— Так, Александр Иванович, — сказал командующий, рассматривая аккуратно вычерченный карандашом план укрепрайона. — Группа отлично сработала, можете отдыхать.

— И готовься к рейду на Донецк, — добавил начальник штаба. — Будешь обеспечивать перемещение туда нашего подкрепления.

В том, что он сказал, не было ничего нового. Все более сорганизовываясь и превращаясь в армию, ополчение Донбасса стало проводить успешные совместные операции, оказывать друг другу помощь бойцами и захваченных у карателей техникой с боеприпасами.

— И куда точно, если не секрет? — поинтересовался Шубин.

— Для тебя нет, — оторвался от плана командующий. — В район Саур-Могилы. Мы там готовим укропам крупную неприятность.

Об этом стратегически важном для шахтерского края участке обороны Шубин знал из боевых сводок. Возвышавшаяся почти на триста метров над уровнем моря Саур-Могила позволяла контролировать и держать под огнем значительную часть Донецкого кряжа, а также не малой протяженности границу с братской Россией, откуда регулярно поступала помощь в виде добровольцев-интернационалистов, а также гуманитарных конвоев.

— Знаковое место. Её штурмовал мой отец, в сорок третьем, — сказал Шубин.

— Там же, на Миусс-фронте, в сорок первом погиб мой дед, — нахмурился командующий.

— Все возвращается на круги своя, — философски изрек начальник штаба.

Начало карательной операции в Донбассе Линник воспринял с энтузиазмом.

— Если быдло не желает жить по нашим законам, нужно его заставить! — заявил соратникам герой Майдана.

Утвердить власть «Спiльной справы» в Старобельске, а тем более на Луганщине ему не удалось, ввиду известных событий, и теперь керiвник с нетерпением ждал освободителей. Вскоре те не преминули явиться. В лице украинской армии и батальонов нацгвардейцев, сформированных из активистов Майдана. На бронетехнике, с начесанными чубами и под развернутыми знаменами.

Один такой, под названием «Айдар», вошел в Старобельск в конце мая. Горадминистрация прежнего режима, как и следовало ожидать, разбежалась, и Линник взял быка за рога. Встретил со своим активом бандеровцев хлебом-солью. Тем более что был знаком с командиром батальона подполковником Мельничуком, представленным ему в Киеве Парубием.

Как водится в таких случаях, знакомцы обнялись и почеломкались, что сопровождалось криками: «Слава героям; Украiнi слава!», после чего высшее руководство удалилось отметить событие в специально заказанный по такому случаю лучший в городе ресторан, а батальон двинулся на расквартировку в расположенное неподалеку село Половинкино.

По своему статусу «Айдар» являлся добровольческим подразделением территориальной обороны, а в его задачи входило патрулирование дорог, взятие под контроль «освобождаемых» от сепаратистов населенных пунктов, а также взаимодействие с войсковыми соединениями армии Украины в зоне АТО. Плюс карательные функции.

Когда заздравные тосты кончились и соратники утолили первый голод, Линник предложил Мельничуку помощь.

— У смысли? — хлопнув очередную рюмку коньяка, тот зажевал её лимоном.

— Я, Сергей, предоставлю вам списки всех коммунистов, регионалов и жидов в городе, — наклонился бывший чекист к приятелю. — А заодно и неблагонадежных.

— Пойдеть, — оживился комбат. — А що бажаешь взамiн?

— Возможность расширять бизнес.

— Не вопрос, — ухмыльнулся Мельничук. — Наливай. — И кивнул на бутылку.

— Кстати, — промокнул губы салфеткой Линник, когда они выпили. — Я бы мог помочь батальону продуктами, если ты не против.

— Якiй протiв? — выпучил глаза комбат. — Це найголовнiшiй вопрос. Моi хлопцi завжди голоднi.

— Так вот, ты мне документ, что я типа заместитель по тылу. А я вам регулярно жратву. Ну там, хлеб, сало, молоко, овощи.

— Гаразд! — хлопнул радетеля по плечу подполковник. — Буде тобi бумага!

А в это время батальон, войдя в село, обустраивался на новом месте. Для начала нацгвардейцы заняли под казарму со штабом школу, приказав директору с учителями убираться, в сельсовете развернули комендатуру и ограбили несколько домов на пробу. Потом изъяли все спиртное в местном магазине, отметив новоселье стрельбою в воздух и пением «Черемшины».

На следующий день Линник, приехав в комендатуру, получил у Мельничука «посвiдчення»[114], в котором значилось, что он является помощником командира батальона по тылу.

— Тiльки не забувай, що обіцяв, — сказал комбат. — Iнакше буде погано[115].

В течение последующих двух суток по ночам айдаровцами в городе были арестованы часть лиц из списка, полученного от лидера «Спiльной справы», отправленных в Харьковскую СБУ, остальные успели скрыться.

Затем славный батальон приступил к боевым действиям на Луганщине. Для начала, выдвинувшись на бронетехнике в район города Счастья, он атаковал блокпост ополченцев из пяти человек, которые отошли после часового боя, а спустя сутки айдаровцы захватили сам город, переправу через Северский Донец и Луганскую ТЭЦ, что весьма воодушевило карателей.

Расстреляв для устрашения десяток определенных в сепаратисты местных жителей, они приступили к зачистке, сопровождавшейся грабежами, после чего объявили себя военной властью и назначили в Счастье коменданта.

Мельничук, ощутив себя стратегом, тут же решил идти на Луганск, предвкушая лавры победителя, но случился досадный конфуз. «Азов» попал в коварно расставленную ополченцами засаду, был разбит и, понеся ощутимые потери, улепетывал до самого Старобельска. Бросая по дороге раненых, награбленное добро и технику.

По этому поводу в Киеве возник первый шок: «повстанцы разгромили нацгвардию!», а командующий силами АТО в Донбассе некий генерал Муженко получил разнос от министра обороны Коваля.

— Ты не Муженко, а мудак! — вопил тот по ВЧ-телефону.

Командующий слушал и молчал, тяжело вздыхая.

Линник же в это время вплотную занимался расширением бизнеса. По принципу «куй деньги, не отходя от кассы». Он уже завладел городским рынком и автосервисом (конкуренты оказались в списке), потом навестил ряд состоятельных коммерсантов и, предъявив «посвiдчення», предложил тем свою крышу.

— В противном разе вы можете попасть в число сепаратистов, — сказал им.

Коммерсанты, поняв намек, тут же согласились. А в качестве отступного Владимир Алексеевич обязал данников регулярно снабжать карателей продуктами в оговоренных им ассортименте и количестве, назвав это спонсорской помощью.

Дальше — больше. Когда при очередной встрече с Мельничуком тот выразил удовлетворение начавшимися поставками, Линник предложил подполковнику стать его компаньоном.

— Що треба робить? — оживился комбат. — I моя доля?

— Почти ничего. Время от времени выделять мне пару-тройку бойцов без комплексов.

— У смислi отморозкiв? — рассмеялся подполковник. — Таких в частi багато.

— Они будут сопровождать меня в деловых поездках и делать, что скажу, — продолжил Линник. — Тебе за это двадцать тысяч в месяц.

— Долларiв?

— Гривен.

— Не, не пойдеть, — замотал головой комбат. — Дешево цінуєш моїх солдатів. Це ж герои Майдана!

— Тогда сколько?

— Сорок! — растопырил собеседник четыре пальца. — И половина уперед. Як предоплата.

— Черт с тобою, уговорил, — скривился Линник, и они ударили по рукам.

Затем Мельничук снял трубку телефона, приказав дежурному направить к нему бойцов Фрица и Гуцула. Те вскоре явились, изобразили перед начальником строевую стойку и прогавкали партийное приветствие.

— Слухайте мене, хлопцi, — начал тот. — Будете сопроводжувать ось цього пана, — он кивнул на Линника, — на завдання, коли скаже. Вiн наша людина и дiе у интересах батальона. Зрозумiло?

— Яволь! — рявкнул Фриц, а Гуцул щелкнул каблуками: — Буде выконано!

— На первое отправимся завтра, — обратился к солдатам керiвник. — Я заеду за вами в девять. При себе иметь оружие.

— Ясно? — оглядел подчиненных командир. Те молча вытянулись.

Когда бойцы, гремя ботинками, вышли, компаньоны распили бутылку «Жан-Жака», которую прихватил с собой Линник, после чего Мельничук, закурив, предложил тому поучаствовать в допросе.

— Кого будем допрашивать? — заинтересовался керiвник.

— Старого комуняку, — выдул из ноздрей подполковник дым. — Вiн забив моiго ротного Щура. При операцii у Светлом.

И далее рассказал следующее. Сутки назад взвод айдаровцев под командованием ротного Щура проводил в этом селе плановую зачистку. Ну а после нее, устав обыскивать хаты с коморами да подвалы, бойцы решили отдохнуть и расслабиться. Заняв здание почты, взвод стал пить там реквизированный самогон, закусывая его салом с медом, а Щур с адъютантом и двумя младшими командирами расположились в доме бывшего председателя колхоза, приказав ему с дочкой накормить всех обедом. Когда это было сделано и гости распили четверть горилки, деда заперли в хате, а дочку потащили в сарай на сено, где стали насиловать. Та начала кричать и отбиваться.

— I цей стервець, замість того щоб сидіти тихо і не рипатися, — наклонился к Линнику Мельничук, — дістав заховану рушницю, вибив плечем двері і, забігши в сарай, всадив два заряду в ротного, який якраз був на бабі. Ну чи не гад?![116] — долбанул по столу кулаком комбат, грязно выругавшись.

— Гад, — согласился Линник.

— Хлопцi вiдразу ж iого скрутили, — продолжил подполковник, — зробили у хатi обшук i знайшли партiйний квiток. Оказався комунiст, сука. Так шо тепер будьмо iого допитувать на предмет зв’язку с сепаратистами.

— Мудрое решение, — согласился Линник. — Все они одного поля ягоды.

Далее соратники, покинув кабинет, отправились в комендатуру, где содержались арестованные. Бывший сельсовет, каратели приспособили под свои нужды. На крышу водрузили флаг с трезубцем, в помещениях разместили караул, оружейку и склад с конфискатом, а в подвале под зданием содержали арестантов.

Комбата с гостем встретил комендант с псевдонимом Шнырь, назначенный из числа сотников, в прошлом — охранник Тернопольского СИЗО, и для начала провел их в свой кабинет с портретом Бандеры на стене, обставленный реквизированной мебелью.

— Докладай, як у тебе дiла, — уселся в кресло командир, кивнув Линнику на соседнее.

— Усе гаразд, пане пiдполковник, — отрапортовал Шнырь. — Село пiд контролем, продовжуемо iого зачiстку, унизу шiсть заарештованних колорадiв.

Это презрительное наименование повстанцев возникло на Майдане, было доставлено «освободителями» сюда и использовалось в их лексиконе.

— А чому шiсть? — взглянул на Шныря Мельничук. — Позовчора було дев’ять.

— Три двинули конi! — осклабился комендант. — На допитах по отiй iнструкцii, яку ми прiмiняемо.

— Дай ii сюды, — потребовал комбат, комендант метнулся к стоящему у окна сейфу, извлек оттуда карманного формата брошюру и протянул начальнику.

— На, ознайомься, — вручил тот её Линнику. — Тобi буде цiкаво[117].

Сподвижник открыл залапанную пальцами картонную обложку и стал читать. Там значилось 135 разновидностей пыток и убийств, от которых стыла кровь в жилах.

— Что это? — изучив все до последнего листа, спросил Линник.

— Iнструкцiя Центрального проводу 43-го року про способы допиту, — выпустил вверх несколько колец дыма подполковник. — Дае гарнi результаты.

— Откуда?

— Надрукували поляки у газетi «Na Rubiezy», а ми перевiвши[118].

— Сильная вещь, — одобрил керiвник. — В нашем святом деле.

За время службы в СБУ, особенно в последние годы, Линник поднаторел в различного рода допросах. Но здесь было совсем иное. От чего веяло ужасом и средневековьем.

Миновав длинный коридор, с ещё несколькими, все трое остановилась в конце, перед глухой дверью. По знаку Шныря стоящий там часовой, громыхнув засовом, открыл ее, и начальство стало спускаться в подвал по узкой лестнице. Внизу гостей встретили ещё два стража, доложившие, что в тюрьме порядок.

— Гаразд, — бросил комендант, после чего они прошли в одно из помещений. Это было подобие караулки со столом, сейфом, ружейной пирамидой и нарами у стены. В углу в ржавый умывальник из крана капала вода. С потолка лился мертвенный свет из запыленного плафона.

— Так, давай сюды комуняку, що вбив ротного, — приказал коменданту Мельничук, усевшись за стол, показав Линнику на стул рядом.

— Сполнять! — прогундел Штырь подчиненным, и их шаги, удаляясь, загремели по бетону.

Через несколько минут они втащили в караулку закованного в наручники пожилого, лет шестидесяти мужчину с распухшим лицом, и бурыми пятнами на штанах и разорванной рубахе. По знаку коменданта его шмякнули на поставленный в центре караулки табурет, а охранники, заложив руки за спины и расставив ноги, встали сзади.

— Ти за що, стерво, вбив героя Майдана? — по-волчьи блеснув глазами, задал первый вопрос комбат. И подался вперед: — Вiдповiдай! Швидко!

— Он не герой, а насильник и бандит, — пожевав разбитыми губами, прохрипел старик. После чего с трудом поднял голову. — И ты тоже.

— Так, — налился краской подполковник. — Пытання друге. Хто ще у селi комунякi?

— Я один, — тряхнул седым чубом старик. — Других не знаю.

— Освiжiть iому пам’ять, — процедил начальник, после чего охранники заработали кулаками. Хряск ударов мешался с хрипом избиваемого и сопением исполнителей. А когда сбитый с табурета арестант свалился на пол, каратели стали пинать его ногами.

— Досить! — подал команду Мельничук, вслед за чем допрашиваемого водрузили на место.

— Повторю запитання, — скривил подполковник рот. — Вiдповiдай, бо роздiлую як бог черепаху!

Старик молча качался на табурете, сплевывал изо рта кровь и тяжело дышал, с ненавистью глядя на комбата.

— Ну що ж, — выждал паузу тот, а потом достал «инструкцию», пробежал глазами начало и приказал Шнырю: — Пункт першiй.

Тот просеменил к сейфу, открыл его, извлек оттуда молоток с длинным шиферным гвоздем, после чего вернулся к истязаемому. Подручные схватили его за плечи и голову (старик задергался, вырываясь), а Шнырь, оскалив зубы, угнездил острие на седой макушке и нанес первый удар. Воздух содрогнулся от крика. На пятом или шестом взмахе молотка, достигнув апогея, крик пресекся, жертва задергала ногами, издала последний хрип и обмякла.

— Кончився, сучий потрох! — утерев окровавленной рукой лоб, с сожалением буркнул комендант, Мельничук недовольно крякнул и перевел взгляд на Линника:

— Ну, як тобi?

— Впечатляет, — сглотнул тот слюну. — Только быстро подох, собака.

На следующее утро, заехав за выделенными ему бойцами, Винник провел с ними инструктаж.

— Значит так, хлопцы, отправимся в село Чмыровку к бывшему председателю колхоза. После развала СССР он приватизировал в свою пользу ферму со свинарником. Должен поделиться в пользу батальону.

Вскоре машина керiвника пылила в нужном направлении по шляху.

Операция прошла успешно. Сначала было местный аграрий заартачился и попытался качать права, но, когда Фриц с Гуцулом по приказу Линника отходили его прикладами, а затем под вопли семьи потащили на расстрел, взмолился и подписал все бумаги. Нацгвардейцам Линник пояснил, что это договоры на поставки им продуктов. Вскоре таким же образом керiвник захватил в районе две частных пасеки и зарыбленный пруд, а затем решил навестить село Запорожское. Там он решил присмотреть угодья для расширения своего хозяйства.

В Запорожское вместе с подручными приехал утром, по первому холодку и для начала навестил сельсовет. Тот оказался закрыт.

— Эй, бабо, а де ваш голова? — заорал Гуцул, увидев гнавшую по улицу корову женщину.

— Де, де, збiг, — недоверчиво косясь на людей с оружием, ответила она. — А ви хто будете?

— Мы, гражданка, из Старобельска, по служебным делам, — подошел к женщине ближе Линник.

— Тодi можете пройди до секлетаря, вiн жеве он у тiй хатi, що пiд яворами, — ткнула та хворостиной в дальний конец улицы.

— Так, за мной, — оглянулся Линник на спутников, и они пошли вперед.

— Пiшла, Зорька! — двинулись в противоположную сторону женщина с коровой.

Когда до конца улицы оставалось всего ничего, глазастый Фриц заметил двух людей в камуфляже, удаляющихся по узкому переулку.

— Треба перевiрiти, хто таки, — бросил он коллегам, после чего громко заорав «а ну стiй!», выхватил из кобуры ТТ и пальнул в воздух.

В ответ незнакомцы оглянулись, коротко стрекотнул автомат, и они исчезли.

— За ними! — приказал Линник.

Когда пробежав переулок, группа выскочила на околицу, двое уже мелькали в кустах вишенника впереди, бросаясь из стороны в сторону.

— Стой! — снова завопил керiвник, а бандеровцы ударили по бегущим из автоматов. В ответ с той стороны хлестко щелкнул выстрел, затем второй, и вокруг стало тихо.

Линник, обливаясь кровью из простреленных легких, скреб землю ногтями, рядом смертно хрипел Фриц, понемногу затихая.

Устроившись у амбразуры полуразрушенного бетонного парапета, Залесски доставал штыком из вскрытой банки куски волокнистого мяса, отправлял их в обросший щетиной рот, сплевывая хрустящий на зубах песок и время от времени прикладывался к фляге.

Рядом с его головой в каске торчал приклад ручного пулемета с вставленной в приемник лентой, из дальней части смотровой площадки наносило трупный смрад. Там, в снарядной воронке, заменившей могилу, чуть присыпанные землей, гнили двое солдат удачи из прибалтов, а вместе с ними Отто Рунге, убитые сутки назад, при очередной атаке. Трупы были раздеты догола, что исключало возможность установить в них наемников, а лица разможжены прикладами для затруднения опознания.

— Да, Отто, не повезло тебе, — хлебнув из фляги в очередной раз, покосился в ту сторону поляк. — В прошлую войну русские пришибли в степях твоего деда, а сейчас — тебя. Не позавидуешь.

Затем нацепил пустую банку на конец штыка и метнул её через парапет вниз.

Изрытый воронками от снарядов и мин, с ведущей вверх разбитой гранитной лестницей и сгоревшим у её подножия танком, он плавно переходил в равнину, окаймленную лесопосадками, в которых для очередной атаки накапливались ополченцы.

Стратегического значения высота с остатками некогда величавого мемориала на вершине, в память одного из сражений прошлой войны, снова была в центре событий. Господствуя над местностью, она позволяла обстреливать тяжелой артиллерией занимаемую повстанцами территорию в радиусе сорока километров, держать под контролем трассу Ростов — Донецк и другие дороги, не допуская переброски к ним подкрепления и техники.

Бои за Саур-Могилу велись с переменным успехом с начала лета. Начались они 5 июня в районе таможенного пункта Мариновки к югу от высоты, в результате чего каратели заняли расположенный неподалеку город Снежное, а потом с использованием реактивных систем залпового огня «Град» предприняли ряд атак на высоту, не увенчавшихся успехом.

Тогда армейское начальство, получив втык от политического руководства из столицы, бросило на штурм «высоты 277,9» (так Саур-Могила именовалась в сводках) добровольческий батальон «Азов», сплошь состоявший из майдановских активистов. Бандеровцы ломанулись вверх при поддержке артиллерии с авиацией, а когда ополченцы открыли по ним огонь — вниз, бросая по пути раненых и оружие с амуницией. В той атаке полег почти весь «геройский батальон», привыкший сражаться со стариками, детьми и женщинами.

Недосчитались украинские стратеги и пары штурмовиков Су-25, сбитых повстанцами из трофейных ПЗРК. Для полноты ощущений.

Киевская власть испытала очередной шок, Рада забурлила негодованием, вследствие чего командир сводной батальонно-тактической группы сил АТО подполковник Процюк был смещен с должности и отдан под суд военного трибунала.

Убитых «героiв» отправили родственникам в гробах, раненых распихали по госпиталям, к Саур-Могиле подтянули бригаду десантников, усиленную нацгвардией с наемниками, и с большими потерями взяли.

За спиной Залесски послышался скрип гравия, сопение, и рядом устроился Поль Готье, воняющий потом и небритый.

— А где Блад? — поинтересовался майор, хмуро вглядываясь вдаль и прислушиваясь к артиллерийскому гулу за горизонтом.

— Дрыхнет в норе, — почесался француз. — Любит поспать, как все янки.

— Так мы всё к дьяволу проспим, — прикурил сигарету Залесски. — Чувствую, сепаратисты что-то замышляют.

— Думаешь, будут снова атаковать? — насторожился Готье. — Сколько можно?

— Они же фанатики, — кивнул майор на амбразуру. — Непременно.

Словно в подтверждение его слов, в степных просторах что-то заскрипело, а потом вверх взмыли десятки комет, с визгом устремившихся к кургану.

— Налет! — завопил кто-то за углом площадки, и француз с поляком повалились вниз, закрывая головы руками.

Через секунды вершина Саур-Могилы скрылась в грохоте разрывов, вверх полетели арматура, камни и тела. Небо затянуло дымом. Когда огневой налет чуть ослаб и Залесски с Готье приникли к амбразуре, внизу, развертываясь по фронту, из лесопосадок выползали несколько танков с бронетранспортерами, за которыми, пригнувшись, бежала пехота.

— Ду-ду-ду-ду! — задрожал в руках майора станковый пулемет, а Готье стал бить по наступающим из штурмовой винтовки.

Сзади, в орудийном дворике, раз за разом захлопал миномет, а на левом фланге Залесски хрипло заорал: «Куда, назад, засранцы!»

После того как подкрепление из Луганска в составе двух захваченных у карателей танков, трех таких же БМП и двух КамАЗов с бойцами прибыло в район Саур-Могилы, командующим армией ДНР была поставлена боевая задача: во взаимодействии с основными силами атаковать и взять «высоту 227» во что бы то ни стало.

— Завладев ею, — сообщил он командирам, — мы обеспечим котел всей украинской группировке на южном направлении. Чем добьемся перелома войне и нашей последующей победы.

Далее начальник штаба изложил диспозицию, а также план предстоящей операции. Согласно ему, после рассредоточения наличных сил и необходимой подготовки имевшиеся у ополчения установки «Град» предпримут на высоту огневой налет, вслед за которым последует атака. Потом тщательно огворили все детали, и было названо время: 9.00 следующих суток.

— Вопросы? — завершил военный совет командующий.

— Пленных брать? — поинтересовался один из командиров. — Укропы наших, как правило, расстреливают.

— Мы, не они. Брать. А раненым по мере сил оказывать помощь.

Утро занялось хмурое, с низко плывущими облаками с Приазовья.

— Скоро осень, — протирая ветошью автомат, взглянул в небо Свергун, привалившийся к колесу бронетранспортера.

— Да, летит время, — пихнув в разгрузку ещё один заряженный магазин, пробасил сидящий рядом Шалимов.

В бронетранспортере звякали железом Ионаш с Веселовым, завершая последние приготовления к бою, а за кормой машины дремал приданный десант из ополченцев. Еще через полчаса из глубины балки, где находился штабной пункт, вынырнул Шубин со связным, приказав всем приготовиться.

— Команде подъем! — бросил в корму, поднявшись, Шалимов. Свергун первым вскарабкался на борт, а возникший в люке Веселов запустил двигатель.

По сторонам, среди деревьев и кустов, заработали ещё два, нарушив тишину утра.

— Без пяти девять, — взглянул Шубин на часы, а потом на приникший к броне десант. Потянулись тягостные минуты ожидания.

Когда прыгающая стрелка отсчитала последнюю секунду, в степи, нарастая, возник гул, и край неба полыхнул зарницами. Они плеснули в сторону Саур-Могилы, и её верхушка вздыбилась сериями разрывов.

— Атака! — высунулся спустя пять минут из открытого люка башни Ионаш, державший связь со штабом.

— Пошел! — махнул рукой майор, вслед за тем машина, завывая мотором, выползла из балки в степь и в числе ещё трех, садя из пулеметов, закачалась в сторону высоты, прибавляя ходу. На середине пути по склону вершина высоты ожила, и из клубящегося там дыма вниз понеслись огненные трассы, за ними перед фронтом атакующих вспучились минные разрывы.

— С машины! — заорал, сигая с башни наземь, Шубин. Вслед за ним посыпались ополченцы.

Прикрываясь ползущими впереди бронетранспортерами и БМП, которые вели огонь по высоте с ходу из пулеметов, штурмовые группы приблизились к её подошве и, развернувшись в цепь, стали карабкаться по склону. Время от времени кто-то из бойцов падал и катился вниз, где одна за другой сразу вспыхнули две машины.

Ударяясь шлемом в мутный триплекс и матерясь, Генка круто развернул свой бэтээр, прижав его бортом к остаткам гранитного пилона у лестницы, Серега, вертанув башню, стал прикрывать свою штурмовую группу пулеметным огнем, а ещё трое находящихся внутри солдат задробили в амбразуры из автоматов.

Склоны высоты затянуло пылью и взрывами от гранат, которые осажденные швыряли сверху в атакующих, в воздухе с двух сторон летели, перекрещивались и взблескивали серпантином смертельные трассы. Тем не менее изрядно поредевшая цепь, время от времени залегая, все ближе подвигалась к смотровой площадке вверху, которую раз за разом накрывали минометные батареи ополченцев.

Потом они вдруг замолчали (стал слышен стрекот автоматов), у самого гребня покатилось «…рр-а-а!», и атакующие ворвались на вершину.

Швырнув гранату в огрызающуюся огнем амбразуру, Шубин бросился на землю, а когда ухнул взрыв и над головой взвизгнули осколки, вскочил и прыгнул за парапет, упав на что-то мягкое. Этим мягким был вопящий Готье с разорванным животом и пузырящимися оттуда кишками.

От искореженного пулемета на майора кинулся Залесски, метя зажатым в руке штык-ножом в шею.

— Врешь! — прохрипел Шубин, перехватив запястье, и они сцепились в смертельных объятиях.

Потом сзади в шею поляка врубилась саперная лопатка, и из-за него возник оскалившийся Свергун:

— Порядок, Александр Иваныч!

Шубин оттолкнул от себя фонтанирующее кровью тело, и оно, обмякнув, свалилось на бетон, глухо стукнувшись головою, с которой покатилась каска.

А по всей площадке, с разбросанными на ней развалинами, там и сям хлопали выстрелы вперемешку с хряканьем и черным матом — ополченцы добивали не успевших сбежать бандеровцев и украинских десантников. Оставшиеся в живых кубарем катились по противоположному склону, в ужасе бросая оружие с амуницией и оставляя раненых.

Когда выстрелы стихли, по траншее пробежал замурзанный связной с приказом всем командирам подразделений собраться у обелиска. Его как такового не было (памятник обрушила артиллерия), уцелевшие собрались.

— Значит так, — обвел их набрякшими глазами руководивший операцией. — Пересчитать людей, раненых отправить в тыл и укрепиться на вершине. Корректировщикам быть готовым дать целеуказания для штаба.

— А что делать с пленными? — спросил один из командиров. — У меня их пятеро, из них двое раненых.

— Всех отправить под охраной в тыл. Вместе с нашими.

Когда Шубин вернулся к своим и устроил перекличку, выяснилось, что трое из его группы убиты и тяжело ранен Шалимов. Он лежал, перетянутый бинтами поверх груди на плащ-палатке в тени бэтээра, который Веселов уже загнал вверх, и молча кусал губы.

— Как же это ты не уберегся, а Валера? — опустился рядом на колени Шубин.

— Так получилось, командир, — прошептал прапор. — Ты уж извини. — И попытался улыбнуться.

После того как было выставлено охранение, всех раненых, погрузив на трофейный «Урал», обнаруженный на вертолетной площадке, осторожно свезли вниз, а пленных (таких набрался десяток) заставили стащить трупы убитых карателей в углубление фундамента на склоне и там закопать нашедшимися на позициях лопатами.

Далее сорвали с флагштока у обелиска желто-голубой флаг и водрузили российский, а ещё в нескольких местах — пару морских. Среди бойцов было немало бывших флотских.

Обнаруженные трофеи впечатляли. На занятых ополченцами смотровой и примыкавшей к ней вертолетной площадках стояли два брошенных танка, три выдвинутых в разные стороны БМП и сгоревший бэтээр с валяющейся рядом башней. В глубине ещё курилась дымком разбитая минометная батарея, а под развалинами обелиска был оборудован склад боепитания.

— Хорошо устроились фашисты! — Серега отшвырнул носком берца валяющуюся на бетонном крошеве камуфляжную куртку с нашивками «Азов» и паучьей свастикой.

— Лучше всех устроились вон те, — кивнул чумазым лицом в сторону могилы карателей Генка. Пленные закопали все тела, и теперь два бойца пинками гнали их вниз для передачи в контрразведку.

Спустя час оттуда прибыло подкрепление, в виде батареи гаубиц с расчетами, на курган доставили воду и продукты, бойцы подкрепились, чем Бог послал, и вскоре высота огласилась храпом. Не спали лишь часовые у пулеметов, вглядываясь в степь и слушая не прекращающийся гул за горизонтом.

Рано утром, выкопав братскую могилу в каменистом грунте, предали земле своих (таких оказалось больше взвода), дали вверх расколовший тишину залп и с минуту молчали.

— По местам! — надел первым каску старший из командиров, после чего все направились на позиции. День обещал быть жарким.

Потом в степных просторах снова загромыхало, а по рации из штаба пришел приказ: не допустить передвижение вражеской живой силы и техники в сторону попавшей в окружение украинской группировки. Она уже варилась в котле, о котором говорилось накануне штурма. В окружении оказались пять аэромобильных и механизированных бригад, полк спецназа и сводный погранотряд, а также карательные батальоны «Азов» и «Шахтерск».

Уже на следующее утро к окруженной украинской группировке со стороны Мариуполя попыталась прорваться механизированная колонна, состоявшая из десятка БМП и нескольких «Уралов» с солдатами, попавшая в поле зрения укрепившейся на Саур-Могиле штурмовой группы. Ее корректировщики тут же дали целеуказания гаубичным расчетам, и по колонне был нанесен огневой удар при поддержке танковых орудий. В одном из трофейных Т-64, дергавшемся после каждого залпа, умело управлялись Соболев с Ионашем и Свергун, а из второго вели стрельбу ополченцы из бывших артиллеристов.

Спустя несколько недель котел приказал долго жить — украинская армия потерпела сокрушительное поражение. Более трех тысяч оккупантов приняли в донецких степях смерть, часть, перейдя границу, попросила убежища у России, а остатки сдались в плен. Благо там не расстреливали, как они сами.

Армия же ополченцев стала ещё более грозной силой, захватив восемнадцать единиц РСЗО «Град», зенитно-ракетные комплексы «Оса», пятнадцать танков, а также множество другой техники и оружия с боеприпасами.

Шоколадный президент Порошенко в Киеве глотал валидол, в Раде прекратились драки и впали в прострацию. Турчинову с Яценюком и Парубием стала грезиться виселица.

Побывав под Славянском и набравшись «боевого опыта», Деркач вскоре был отозван руководством «Правого сектора» в Киев. К тому времени его соратник Парубий стал секретарем Совета национальной безопасности и будировал идею создания в войсках что-то вроде политорганов. Они должны были поднимать боевой дух армии, вбивать в головы солдат национальную идею исключительности украинской расы, непримиримость к недочеловекам в Донбассе, а ещё взаимодействовать с СБУ в проводимых той негласных операциях.

Для начала старший партиец организовал награждение Деркача орденом «За заслуги», врученным тому самим Порошенко, в числе других «героiв», а затем на торжественном банкете по этому случаю предложил однопартийцу, отдохнув неделю, снова отправиться в зону АТО его личным порученцем.

— Будешь там наглядать за вiйськовим командуванням и доносити менi. А то воно багато бреше. СНБО повинен знаты все точно.

— А як жэ СБУ? — спросил Деркач. — У смыслi Наливайченко?

— То повный кретин. Iого люди навiть фальшiвки зробить не можуть. Так що, згоден?

— Эгэ ж. А якi у мене будуть повноваження?

— Самi шiрокi. Вiд мiого именi посещать любую часть i перевiрять командування, як воно виконуе накази. А потiм доносить у Совет, для приняття рiшення. До речi, вiйськова СБУ буде у тебе на пiдхватi.

Столь широкие полномочия открывали новые горизонты, и Деркач сразу же этим воспользовался, обратившись к соратнику по борьбе с просьбой.

— Пане Андрий, — возбужденно засопел носом. — А чi не можна менiи у власнiсть село пiд Славянськом?

— Все у нашiй владi, — рассмеялся Парубий. — Виженемо сепаратистiив i воно твое, разом з усiма насельниками. До речi, зараз можеш пiдiбрати собi тут квартиру. У моему секретарiатi е список вiльних.

— А дэ iх хазяйва?

— Одних ми розстрiляли, других посадили, — заговорщицки подмигнул секретарь. — Це жiтло для героiв, таких як я i ты. Так що завтра йiдь i вибирай. Будьмо! [119] — и поднял бокал с шампанским.

Деркач не преминул воспользоваться этим и на следующий день присмотрел себе двухкомнатную квартиру недалеко от центра. В ней раньше проживал российский шпион из журналистов, получивший за это пять лет.

Спустя неделю, которую орденоносец провел с толком, в составе пополнения бригады нацгвардии «Киевская Русь», изрядно потрепанной под Дебальцево, он прибыл военным эшелоном в Харьков, пропьянствовав всю дорогу в купе с командирами, откуда направился под Иловайск, где каратели готовились к его штурму. В начале августа героические батальоны «Донбасс» с «Азовом» уже пытались его взять, но получив достойный отпор, с позором отступили.

По этому поводу комбат «Донбасса», некий Семенченко, в прошлом неудавшийся актер и по виду дегенерат, разразился на своей странице в интернете пораженческой статьей, по принципу «плохому танцору яйца мешают». Да ещё стал хулить высшую власть. Мы, мол, бьемся за свободу, а она только болтает. Вот с боевым духом этого батальона и предстояло разобраться Деркачу.

На место он приехал в душный полдень, вместе с двумя эсбэушниками из штаба группировки. Расквартированный в полуразрушенном селе батальон напоминал цыганский табор. Там и сям, загнанные в поломанные сады, стояли несколько БМП, военных «Уралов» и гражданских внедорожников, меж которых и оставшихся хат слонялись похожие на бандитов, вооруженные люди в камуфляже.

— Де тут у вас штаб? — поинтересовался Деркач на въезде в село у двух сонных караульных на блокпосте, лениво игравших в карты.

— А ты хто такий? — встал с патронного ящика старший, с нашивками десятника, вразвалку подойдя к джипу.

— Я представник СНБО вiд Парубiя, — надул щеки Деркач, предъявив стражу удостоверение. — А зi мною охвiцэри СБУ.

Сидевшие сзади тоже предъявили документы.

— Он у тiй хатi, — скользнув глазами по бумажкам, показал десятник рукой в сторону почти целого каменного здания с проломленной крышей, в сотне метров от поста.

Рядом с ним, под каштанами во дворе, усыпанном белыми листами, стояла пара внедорожников без номеров и мотоцикл «Днепр» с пулеметом на люльке.

— Давай туды, — бросил Деркач шоферу, джип подкатил к дому, и приехавшие вышли из машины.

Когда Деркач с сопровождающими вошли внутрь, им в нос ударил парной запах крови. В просторном помещении с высокими стеллажами, на одном, спиной наружу, висел полуголый человек, а ещё двое, потные и в расстегнутом камуфляже, методично охаживали его шомполами с двух сторон по изорванному в клочья телу. Напротив, за уставленным бутылками с закусками столом, забросив на него ноги и развалившись в кресле, сидел пьяный Семенченко и ещё двое в камуфляже. Все трое с интересом наблюдали за истязанием, гогоча и прихлебывая пиво.

При появлении новых персонажей командир «Айдара», смяв высосанную банку, швырнул её в угол и мутно уставился на них:

— Вы хто такие?

Солдаты прекратили экзекуцию и тоже воззрились на вновь прибывших.

— Я представник СНБО вiд Парубiя, — шагнув вперед, объявил Деркач, — а це, — он кивнул на стоявших позади, — охвiцери СБУ. Ми до вас з перевiркою.

— Шо ты казав? Перевiрять? Мене? Ах ты ж гад! — заорал Семенченко, пытаясь встать и вынуть из кобуры пистолет, но более трезвые собутыльники уцепили его за руки.

— Пустить, тварюки! Убью! — стал вырываться командир, однако те утащили его в смежную комнату, откуда вскоре послышался храп, а потом вернулись.

— Цього убрать, — бросил один из них палачам, кивнув на потерявшую сознание жертву, а когда её отцепили и выволокли наружу, сделал пригласительный жест Деркачу с его спутниками: — Сiдайте.

Как оказалось, это был начальник штаба подполковник Власенко, а третий из компании — ротный, с позывным Жак, захвативший в плен ополченца, которого допрашивали.

— Ну, що? Вып’емо для знайомства? — громко икнул начальник и мотнул головой ротному: — Наливай по повнiй!

— Проше, панове, — по-волчьи осклабился Жак, потянувшись к четверти с самогоном.

Для начала выпили по граненому стакану за Украину и «героiв», закусив салом и молодой картошкой с луком, потом за смерть москалям с жидами, после чего начштаба предложил развлечься.

— У смысли? — поинтересовался Деркач, чувствуя, как приятная истома охватывает тело.

— Будемо розстрiлювать сепаратистiв, — поковырял Власенко спичкой в зубах. — Пропоную поучаствувать.

— Гаразд, — тут же согласился проверяющий.

— I ми не проти, — хрупнул огурцом старший из эсбэушников, полковник.

Затем выпили ещё по стакану, Власенко по рации выдал кому-то приказ, а чуть позже с багровыми мордами компания вышла наружу.

Где-то на другом конце села истошно вопил женский голос, в воздухе плыл куриный пух, по раздолбанной дороге улицы куда-то пылила БМП, с сидящими на ней расхристанными бойцами и привязанными сзади коврами с холодильником.

— То трохвеi, — перехватив удивленный взгляд младшего эсбэушника, подмигнул ему Жак. — Вiдправляемо помаленьку родичам на Днiпропетровщiну.

Обойдя пепелище за домом с остатками строений и запахом гари, вся группа, миновав несколько сельских хат, подошла к низкому кирпичному строению, над обитой железом дверью которой висела табличка «Сельпо». У двери с геройским видом прохаживался часовой, рядом, привалившись к стене, чавкал жвачку здоровенный малый, экипированный под Рэмбо, а чуть дальше, усевшись на пожухлой траве, лениво переговаривались, отгоняя назойливых мух, несколько дебильного вида нацгвардейцев.

— Ну, що, ми готовi, — хлопнув пузырем на губах, не спеша подошел здоровяк к прибывшим.

— Це наш керiвник СБ Череп зi своiмi хлопцями, — представил его подполковник, после чего стороны поручкались.

— Усiх будемо кiнчать, чi як? — кивнул головой на дверь «кэрiвнык». — Все що змогли, ми з них вибили.

— Тодi усiх, — переглянулись Власенко с Жаком. — Почiнайте.

Выхаркнув жвачку, Череп отдал команду часовому, и тот загремел ключами, а сидевшие на траве, встав, направились к двери и вскоре вывели из сельпо четверых мужчин и двух женщин.

Все были зверски избиты, в запекшейся крови и разорванной одежде.

— Упер’од колоради! — окружив пленников, погнали их прикладами на пустырь за зданием нацгвардейцы.

— Не толкай, укроп! — прохрипел один из мужчин с перевязанной головой и багровой впадиной вместо глаза.

— Iди, гад! — ощерился один из солдат. — Зараз ми вам покажемо свободу!

Начальство молча следовало позади, хрустя бурьяном.

— Стiй! — проорал старший из конвоя, когда пленных подвели к развалинам трансформаторной будки. От неё шарахнулись несколько тощих собак, и потянуло трупным смрадом. Рядом с остатками бетонных стен чернела землей наполовину засыпанная впадина, с краю которой торчала штыковая лопата и валялись три садовые тачки.

При их виде одна из женщин — молодая, с распущенными волосами — дико закричала и, рухнув на колени, взмолилась: «Пощадите!», но бандеровцы, сопя, подтащили её к будке, где уже стояли другие. По знаку Черепа солдаты привычно стянули пленным руки и залепили рты скотчем, после чего отошли чуть назад и выстроились в короткую шеренгу напротив, клацнув затворами.

Начальник СБ встал от них чуть впереди и сбоку, покосился на киевских гостей и взмахнул рукой: «Вогонь!». Автоматы задробили короткими очередями. Пятеро, марая бетон кровью, сползли по нему вниз и затихли, а молодая женщина забилась в конвульсиях, выгибаясь.

— Ти дивись, яка жiвуча! — подошел к ней Череп и дважды выстрелил в голову из пистолета.

С интересом наблюдавший казнь Деркач одобрительно крякнул и, услышав за спиной непонятные звуки, обернулся. Младший эсбэушник — капитан, согнувшись пополам, блевал под куст полыни.

На ночь представителей центра разместили в одной из хат, недалеко от штаба. Хозяевам — дряхлому старику с бабкой и малолетней внучкой, приказали убираться.

Утром в штабе без свидетелей состоялся разговор с помятым Семенченко. Протрезвевший комбат понял, кто от кого к нему приехал и во что это может вылиться. Он угрюмо слушал Деркача, с опаской косясь на эсбэушников, потому как достоверно знал, что много болтавший Сашко Билый был ликвидирован не без их участия.

— Так ты усе зрозумiв? — заканчивая «профилактику», наклонился к нему сидящий напротив Деркач. — Щоб таку херню у фейсбук бiльше не писав. Бо буде погано!

— Зрозумiв, — втянул голову в плечи комбат. — Цього бiльше не буде.

— А хлопцi у тебе хоть куди! — разрядил обстановку все это время молча сидевший эсбэушный полковник. — Гарно катують и розстрiлюють. Истиннi героi!

Спустя ещё сутки, приняв участие в зачистке расположенного неподалеку хутора, хозяева которого по разведданным проявляли лояльность к сепаратистам (его сожгли дотла вместе с жителями), представник с сопровождением навестил батальон МВД Украины «Днепр-1», дислоцировавшийся в соседнем районе. Этот героический батальон был сформирован в апреле лично фейсбушным министром Аваковым на основе «гражданских формирований» и состоял из украинских националистов и крымских татар, бежавших после известных событий с полуострова. Для боевых действий его готовили в Днепропетровске военные инструкторы Израиля и Грузии, а для устрашения повстанцев, «героi» были экипированы в черную, наподобие эсэсовской, униформу.

Впечатляли и операции, уже проведенные батальоном в шахтерском крае. Его бойцы, уклоняясь от прямых боестолкновений с повстанцами, похищали, грабили и пытали мирных обывателей, жгли дома и отравляли колодцы, глумились над священниками и оскверняли православные храмы, получали деньги за расстрелы пленных ополченцев.

— Оце бойовый дух, оце результати! — изучив в штабе журнал боевых действий подразделения, констатировал Деркач. — Е що докладати у Совет безопасностi.

— Ну, дак, — надулся командир «Днепра» майор Береза. — Тепер ось захопимо Иловайськ та зробимо там колорадам козью морду!

Накануне, в числе других командиров, он получил приказ об очередном штурме окруженного города и уже предвкушал победу.

Захотелось примазаться к ней и представителям «центру». Они тоже не сомневались в успехе. Тем более что под Иловайск каратели стянули значительные силы: шесть механизированных и танковых бригад, полки спецназа, инженерного обеспечения и связи, а к ним в придачу пять территориальных батальонов нацгвардии.

Сигнал на штурм был дан утром 19 августа, после чего артиллерия оккупантов открыла по Иловайску и позициям ополченцев массированный артиллерийский огонь с использованием реактивных систем «Град» и минометов. А после него на город с четырех сторон двинулась бронированная армада.

Впереди, лязгая траками в синей дымке выхлопных газов, ползли танки, за ними на броне следовала многочисленная пехота, а во втором эшелоне на автомобилях управления и передвижных радиостанциях в клубах пыли двигались отцы-командиры. Эфир был забит бодрыми командами и первыми победными реляциями о прорыве линии обороны сепаратистов. Городские, пульсирующие вспышками окраины становились все ближе.

— Ну, ось! — подпрыгивая на жестком сиденье «ягуара», обернулся к сидящим сзади Деркачу с эсбэушниками Береза. — Ще трохи i Иловайськ буде наш! — После чего стал вопить по рации команды.

Затем что-то внезапно изменилось.

Впереди раздался вселенский гул, покрывая звуки боя, и все вокруг полыхнуло мертвенным светом. «Ягуар» подбросило вверх, потом он стал заваливаться набок, потом раздался скрежет металла и вопли находившихся в боевой машине.

Вынеся головой боковую дверь, Деркач кубарем покатился на землю, краем глаза увидев, как она вспыхнула факелом, из которого выметнулись двое в горящем обмундировании и с диким воем.

— А-а-а!!! — присоединился к нему представник, убегая на четвереньках в сторону, а потом свалился в ещё дымившуюся воронку. Там, ломая на руках ногти, он попытался закопаться глубже, а когда неподалеку рванула новая серия разрывов, в ужасе затих, скрючившись в позе эмбриона.

Спустя минут пять, когда огневой налет закончился и в воздухе опять возникла далекая стрельба, Деркач заставил себя развернуться, подвывая, выглянул из воронки, и перед его глазами простерлась апокалиптическая картина.

По всему вспаханному разрывами, дымящемуся полю, рвотно воняющему тротилом, порохом и жареным мясом, там и сям чадно горели танки с бронетранспортерами, в промежутках меж ними валялись растерзанные тела, а с низкого неба, кружась, опадала сажа с копотью. Из перевернутой неподалеку вверх днищем БМП, с ещё гремящими отполированными землей траками, кто-то рыдающим голосом звал на помощь, а прямо у кромки воронки, в которой спасался Деркач, валялась оторванная голова сопровождавшего его полковника.

— Боже, що робить? Що робить?! — зацокал он зубами.

Потом в поле зрения попала толпа солдат, улепетывавших в сторону, откуда началась атака, и несколько пятящихся туда бронемашин, огрызавшихся огнем в сторону Иловайска.

Выбравшись из укрытия, представник тут же пристал к бегущим, и вскоре все скрылись в ближайшей балке. Когда спустя ещё час, едва двигая ногами, потный и в изодранном обмундировании Деркач приковылял в числе оставшихся в живых карателей на исходную позицию, там царили страх и неразбериха.

Оставшиеся в тылу стратеги пытались организовать новое наступление, вышедшие из боя отказывались, вопя: «Нас зрадили!», все это сопровождалось бестолковой суетой, тасканием друг друга за грудки и черным матом. Наконец из штаба поступил приказ о следовании в соседний квадрат для перегруппировки, весь табор погрузился на остатки бронетехники, и колонна двинулась туда, согласно командной мысли.

Сражение за Иловайск продолжалось почти неделю. Ополчение не сдавалось, переходя в контратаки, а потом вся штурмовая группировка оказалась в окружении, потеряв треть личного состава и техники. В котел попали добровольческие батальоны «Днепр», «Донбасс», «Херсон», «Свитязь» и «Миротворец», а также подразделения 17-й и 93-й бригад вооруженных сил Украины. Часть отцов-командиров, бросив личный состав, драпанула, боевое управление нарушилось, и возник хаос. Одни группы оккупантов ещё палили куда придется, другие метались в поисках выхода, третьи поднимали руки и сдавались.

Не успевший сбежать Деркач (штабники выкинули его из машины) решил сделать последнее. Потому как знал, что ополченцы пленных не убивают. Для этого он переоделся в армейский камуфляж, стянув его с мертвого солдата, а свой натовский закопал, уничтожил все личные документы, а когда наступила ночь и стрельба поутихла, уполз на нейтральную полосу, где затаился у подбитого орудия.

Когда же наступил день и после огневого налета ополченцы в очередной раз пошли в атаку, он переждал, пока их боевые порядки уйдут вперед, а затем сдался трофейной, собиравшей оружие, команде.

— Ты гляди, какой мордастый, не иначе командир! — пробурчал старший, пожилой дядька в кубанке с красным верхом и карабином на плече, обыскивая стоявшего с поднятыми руками пленного.

— Та нi, — дернул кадыком Деркач. — Я Микола Опанасенко, селянин з-пiд Овруча. Мене насiльно мобiлiзували.

— В нас стрелял? — подошел к ним ещё один ополченец с перевязанной головой.

— Боронь Боже! — замотал головой Деркач. — Я був водiем.

— А это мы сейчас поглядим, — хмыкнул тот. — Сними куртку.

Пленный дрожащими пальцами расстегнулся и сделал, что сказали. На правом плече виднелся синяк. От приклада автомата.

— Трах! — впечатался в скулу Деркача кулак, свалив его на бок.

— Это тебе, чтобы не брехал, — харкнул на землю ополченец.

Спустя ещё час «селянин» шаркал берцами в толпе сдавшихся, подгоняемых конвоем, по разбитому вдрызг городу, от которого мало чего осталось. На небольшой, усеянной воронками площади, ближе к центру, пленных остановили, а затем, пересчитав и записав фамилии, свели в подвал полуразрушенного здания. Там уже вповалку лежали или сидели, опустив головы на руки, ещё несколько десятков таких же, грязных и обросших щетиной.

Ночь прошла беспокойно: одни орали во сне, другие молились, третьи хлюпали носами, а наутро всех вывели наверх, построив перед зданием.

Со стороны окраин ещё доносилась стрельба, но здесь было тихо. На площади стояли закопченный танк, пара бэтээров и дымила полевая кухня, у которой весело переговаривались ополченцы. В небе летали голуби.

— Значит так! — сказал, подойдя к унылым шеренгам, один из ополченцев, по виду командир, обведя строй глазами. — Всей украинской группировке кирдык! А вам, считайте, повезло. Жить будете. Сейчас всех накормят и пойдете разбирать завалы. Понятно?

Пленные недоверчиво косились на него и тупо молчали.

— Я спрашиваю, понятно? — напряг горло командир, а боец из охраны щелкнул затвором автомата.

— Понятно… ясно… зрозумило… — прошелестело по рядам, и кто-то громко зарыдал. Ожидали иного.

Два дня Деркач вместе с другими ударно трудился, ожидая обмена пленными, который, по слухам, должен был вскоре начаться, а на третий попался как кур в ощип. Его опознали.

Когда вечером колонну гнали на ночевку в подвал, ей встретилась очередь женщин с ведрами и бидонами у автоцистерны с водой. Они хмуро скользнули взглядами по оккупантам, шаркающим по асфальту, а потом одна, пожилая, уронив ведро, закричала: «Попался, сволота!», после чего набросилась на Деркача с кулаками.

— Женщина, прекратите! — стали оттаскивать её конвойные. — В чем дело?

— Это каратель! — вырываясь, плюнула она в лицо пленного. — По весне наезжал со своей бандой к нам в поселок под Славянском. Арестовал парторга с зоотехником. Потом их нашли в балке повешенными!

— Це якась помилка, то був не я!.. — побледнев, забегал бандеровец глазами.

— Ты, ты, гад! — ткнула в него пальцем женщина. — Здесь, в городе, есть ещё несколько семей из нашего поселка, который спалили ваши!

— Так, с тобой все ясно, — покосился начальник конвоя на Деркача. — Малой!

— Я! — шагнул к нему рослый ополченец.

— Отведешь этого героя вместе с женщиной в штаб, пусть там разберутся.

— Давай, укроп, топай! — вытолкнул тот пленного из строя.

Спустя полчаса его допрашивали в штабе ополчения. Поначалу Деркач запирался и все отрицал, но, получив пару раз в морду, стал давать показания. Назвал свою настоящую фамилию, должность и миссию, с которой прибыл в зону АТО. Допрашивавшие переглянулись.

— Да ты, пан, я смотрю, важная птица! — сказал один, бородатый и в выцветшей казачьей фуражке.

— Отправим тебя в контрразведку, в Донецк, — добавил второй, из-под камуфляжа которого синела тельняшка.

В полдень Деркач под охраной трясся в кузове трофейного «Урала» с ранеными ополченцами, следовавшего в столицу шахтерского края, в полях чернела сожженная и брошенная украинской армией техника, навстречу по дороге гнали очередную колонну пленных.

Отгремел Иловайский котел, и каждому было воздано по заслугам. Народное ополчение Донбасса превратилось в грозную военную силу, с самородками-командирами, умелыми бойцами и захваченными в боях оружием с техникой; около тысячи украинских окуппантов нашли там свою позорную смерть или бесславно сдались в плен; остальные были выпущены по гуманитарному коридору в «незалежну». Подобно стаду баранов.

Киевская же хунта в лице Порошенко, Яценюка и еже с ними, пытаясь в очередной раз выдать поражение за победу, достойно наградила оставшихся в живых «героiв».

— Да, чудны дела твои, Господи! — закончив читать вслух киевскую газету, смял и выбросил её в окно Шубин.

— Складно брешут, укропы, — сказал сидевший рядом за рулем Свергун, а кто-то из бойцов сзади крепко матюгнулся.

После Саур-Могилы луганское подкрепление приняло участие в боях за Иловайск и теперь возвращалось обратно в несколько меньшем составе. Во время ликвидации котла погибло немало ополченцев и среди них Веселов, сгоревший вместе с экипажем в танке. На трофейную машину он пересел после того, как был подбит бэтээр группы Шубина, возглавив успешную атаку на отступавших карателей.

То, что осталось от танкистов, похоронили на кладбище Иловайска вместе с другими павшими бойцами, дав в воздух прощальный залп, после чего все вернулись в город, а Ионаш с Шубиным остались у могилы.

— Эх, Генка, Генка, — сдерживая слезы, дрожал губами Серега.

— Ничего, ничего, — похлопывал племянника по плечу майор. — Он был солдат и погиб как настоящий мужчина.

Потом они со Свергуном попытались установить, куда отправили на лечение Шалимова, но не успели. Подкрепление отозвали назад. Операция завершилась.

Теперь колеса американского «хаммера», на который пересел Шубин с остатками своих бойцов, ровно гудели в следующей в сторону Луганской области колонне бронетехники и грузовиков, с каждым часом приближая к дому.

— А вот мне интересно, Александр Иванович, сколько продлится это самое перемирие? — поинтересовался с заднего сиденья Чечен, хмуро оглядывавший окрестности.

Накануне их выезда, 5 сентября, в Минске, по инициативе президента России, между главами самопровозглашенных республик и Киевом было подписано соглашение о прекращении огня по всему фронту, создании гуманитарного коридора для выхода из котла остатков карательной группировки, а также мирного урегулирования возникшего конфликта.

Оно вызвало неоднозначное мнение в штабе ополчения и среди полевых командиров, у которых на этот счет было иное мнение. С разгромом изваринской группировки у армий Донецкой и Луганской республик открывалась возможность освобождения Мариуполя с последующим выходом к морю, а после Иловайского котла — уничтожение остатков украинских оккупационных войск на Левобережье.

— Я думаю, — не сразу ответил Шубин, — перемирие продлится не долго. Вспомни историю со сбитым «боингом».

— Да, — отозвался сзади Примак. — Тогда тоже заключили что-то вроде него, а эти суки ответили бомбежками и налетами.

— Поживем — увидим! — Свергун переключил скорость. — Главное, мы почти дома. Вон уже окраина Луганска.

Город встретил их опадавшей с деревьев листвой и немноголюдьем улиц, колонна проследовала в сторону железнодорожного вокзала, где завершила свой путь в месте постоянной дислокации.

— С машин! — раздалась бодрая команда.

После этого командиры отправились на доклад в штаб, а бойцы, загнав технику в ангары, в баню — мыться.

На следующий день, в торжественной обстановке, наиболее отличившимся вручили награды. Шубин получил именной пистолет «форт», ещё несколько командиров и бойцов медали «За боевые заслуги», а остальным участникам боев за Иловайск командование предоставило недельный отпуск.

Шубин с Ионашем и Свергун сразу же решили навестить Стаханов. Дядя с племянником не видели родных несколько месяцев, а Юрий пожелал составить им компанию.

— До своих, в Крыму, я сейчас вряд ли доберусь, — вздохнул он. — Так что поеду вместе с вами.

Получив на время отпуска недельные пайки (из Иловайска вместе с трофейной техникой ополченцы доставили в часть две тонны продуктов), отпускники загрузили их в вещмешки, Свергун завел армейский, закрепленный за ДРГ УАЗ, после чего все сели в кабину.

— Эх, жалко, Валеры с нами нет! — посетовал Шубин, а затем кивнул Свергуну: — Трогай!..

Юрий выжал сцепление, и автомобиль вырулил за ворота.

На окраине Луганска их остановили на блокпосте, рядом с которым стояли бэтээр и зенитная установка, вслед за тем, исполнив зигзаг меж бетонных плит, автомобиль вырулил на трассу, прибавив газу.

За открытыми стеклами понеслась осенняя степь с золотящимися в ней посадками и селениями в голубоватой дымке, а над всем этим высокое блеклое небо с тянущим к югу птичьим клином.

— Журавли, — высунулся из окна Серега. — Красиво!

— Да, словно и нет войны, — откликнулся Юрий.

По пути их проверили ещё дважды: на въездах в Алчевск и Брянку, а на Стахановском блокпосту разведчики встретили знакомого. Ими оказался старший из ополченцев, в прошлом милицейский капитан, летом участвовавший в одной из совместных операций.

— Александр Иванович, вы? — неподдельно обрадовался он. — Никак к нам с заданием?

— Да нет, Костя, — улыбнулся майор. — Вот, приехал с ребятами в отпуск.

— Хорошее дело, — кивнул тот. — Пропустить! — И приложил руку к кепи.

Когда миновав пост и остаток увенчанной пирамидалными тополями трассы, с тянущимися слева корпусами вагонзавода, автомобиль свернул на светофоре вправо, Шубин попросил Свергуна ехать чуть тише.

За время их отсутствия город практически не изменился. По проспектам, с прилегающими к ним улицам, туда-сюда катили легковые автомобили, грузовики и автобусы, по тротуарам ходили обыватели. Среди которых было немало мужчин призывного возраста.

— Герои резерва, — нахмурился Ионаш, а Свергун кивнул головой — «точно».

Рынок, как всегда, поражал многолюдьем, в центре, над зданием администрации развевался флаг России, а внизу была сооружена из мешков с песком баррикада. Возле нее по брусчатке площади расхаживали несколько ополченцев с казаками в камуфляже, вооруженные автоматами.

— Бдят, — кивнул на них Свергун, поворачивая на тенистую, тянущуюся вдоль стадиона улицу.

В Чутине гостей уже ждали. Накануне выезда Шубин позвонил жене, что приезжает с ребятами в отпуск, и первыми, кто их встретил на околице, были Юрка с Аскольдом. Свергун, улыбнувшись, остановил машину, отец, выйдя из нее, обнял сына, а потом отстранил от себя.

— Ну как вы тут без меня? Живы-здоровы?

— Ага, — шмыгнул носом Юрка, а Аскольд сунул хозяину под руку башку, чтобы погладил.

— Хороший, хороший! — потрепал его по загривку Шубин. — Дай лапу!

Кобель выполнил приказ с явным удовольствием, и все весело рассмеялись.

Затем была встреча с остальными родными и визжащей от радости Аленкой.

— Папа! Папа приехал! — чмокала она его в щеки, оказавшись на руках, а женщины прослезились. Кроме Оксаны с Надеждой Никитичной дорогих гостей встретили её кума и Серегина мама.

Спустя полчаса все сидели за накрытым столом под старой, усыпанной золотистыми яблоками антоновкой, отмечая встречу. На столе высилась четверть с домашним вином, в окружении овощных салатов нового урожая, емкое блюдо жаренной на сале картошки и второе, с пирогами, а также несколько банок с тушенкой, консервами и шоколадом фабрики Порошенко, доставленных гостями.

Когда все выпили за встречу (женщины вина, а мужчины спирта из прихваченной с собой фляжки), а потом закусили, состоялся обмен новостями. Отпускники рассказали, как они воюют, особо не вдаваясь в подробности, а хозяева — как и чем живут в городе. При этом оказалось, что о разгроме оккупантов под Иловайском в Стаханове мало кто знает, поскольку российские каналы телевещания Киев отключил, а по национальным идут реляции о победах украинской армии.

— Победители! — хмыкнул Свергун. — Бегут, только пятки сверкают!

— И на базаре про это говорят, — сказала кума.

— Правильно говорят, теть Маш, — расправляясь с очередным пирогом, заявил Серега. — Наш базар лучше всякого телевидения.

Шубин же молчал и улыбался, гладя по русым волосам сидящую у него на коленях дочку.

— Ой, ребята! — обводя гостей глазами, сказала Оксана. — Чуть не забыла. Валера Шалимов в городе.

— ?!

— Ну да, — кивнула она. — Привезли вчера вечером к нам в больничный городок из Донецка ещё с тремя ранеными.

— Вот и нашелся наш прапор, хлопцы! — опустил Аленку наземь Шубин. — Иди побегай, юла. Как его состояние?

— Ничего. Через пару недель встанет на ноги.

— За это дело надо выпить! — радостно потер руки Юрий.

— Не возражаем, — рассмеялись за столом, и Серега как самый младший стал наполнять стаканы. Женщинам рубиновым вином, мужчинам разведенным спиртом.

Разошлись, когда на город опустился вечер. Шубин остался с семьей, Ионаш с мамой отправились на Стройгородок, где у них была квартира, а Свергуна определили на постой к куме, у которой они весной жили с Шалимовым.

Ночью Шубину не спалось. Оксана, приобняв его рукой, умиротворенно сопела носом, в зале в лунном свете размеренно тикали ходики, отсчитывая минуты и часы.

«Интересно, когда все начнется снова? — думал Александр Иванович, имея в виду перемирие, в которое не верил. Как и многие, такие как он, долго служившие в силовых структурах, а потому не питавшие иллюзий в отношении пришедших к власти националистов. — Они непременно продолжат войну. Чего бы это не стоило…»

Помощь России восставшим была неоспоримой: ряды ополчения пополнялись казаками и едущими оттуда добровольцами, в Донбасс следовали гуманитарные конвои, Кремль требовал от Киева прекращения братоубийства. Но, по мнению Шубина, остановлено оно могло быть только в одном случае. Полного разгрома украинской армии вместе с её карательными батальонами из националистов, освобождения всего Левобережья и взятия Киева. Перемирие же сводило все эти усилия на нет и давало хунте время на перегруппировку.

Уснул майор только к утру, когда на небе стали гаснуть звезды.

На следующий день, ближе к обеду, он вместе со Свергуном и Ионашем навестили в больничном городке Шалимова. Тот лежал в трехместной палате хирургического отделения вместе с ещё двумя ранеными ополченцами и несказанно обрадовался встрече.

— Ну, здравствуй, Валера, как дела? — поправляя на плечах тесный халат, опустился на стул у его кровати Шубин.

— Спасибо, Александр Иванович, все путем, — пожал Шалимов всем троим руки.

— А мы думали, тебя увезли в Донецк, — присел в ногах приятеля Свергун.

— Ага, приехали в отпуск, а ты тут! — рассмеялся оставшийся стоять Серега.

— Меня сначала туда и отправили, — прогудел Валера. — Заштопали, а потом сюда. В Донецк стало поступать много раненых.

— Это после Иловайского котла, — заявил Свергун. — Мы пару дней как оттуда.

— Да, всыпали там укропам по самое не горюй, — кивнул Шалимов. — В госпитале ребята рассказывали. А у вас на сколько дней отпуск?

— Неделя по случаю перемирия, — сказал Шубин.

— Может, меня через неделю выпишут, и я с вами, а, Александр Иванович?

— Тебе лежать не меньше двух, — наклонился к нему майор. — Мне Оксана сказала. Так что давай лечись. И никаких фантазий.

— А это, тебе Валера, доппаек, — поставил у тумбочки емкий пакет Серега. — Тут трофейная жратва, яблоки, плюс шоколад фирмы «Рошен» от украинского президента.

— Как это? — удивился Шалимов.

— Его бандерлоги привезли, а мы взяли, — подмигнул Свергун, и все рассмеялись.

Побыв у друга ещё полчаса и обещав навестить снова, посетители распрощались и вышли из лечебного корпуса на улицу.

— Так, — взглянул Шубин на часы, когда они сели в машину. — Сейчас заедем к коменданту, отметимся, а потом домой, обедать.

Городская комендатура располагалась неподалеку от центра, у входа прохаживался часовой, здесь же стояла БМП и несколько автомобилей. Припарковавшись рядом, отпускники вышли из УАЗа, предъявили часовому удостоверения, после чего вошли внутрь здания.

— Дремов на месте? — спросил Шубин у двух казаков в камуфляже, тащивших к выходу какой-то ящик.

— У себя, — ответил один, пыхтя и отдуваясь.

Комендант сидел в прокуренном кабинете за столом и с кем-то ругался по телефону матом.

— О! Шубин! — увидя вошедших, округлил набрякшие глаза, после чего сделал жест рукою, приглашая садиться.

— Значит так, ищи людей где хочешь, а этих тварей взять! Приеду, проверю лично! — завершил разговор, хлопнув крышкой мобильника. — Какими судьбами? — буркнул, взглянув на разведчиков.

— Вот приехал с ребятами после Иловайска в отпуск, — сказал майор. — Зашли отметиться.

— Да, хорошо там укропам дали, — остывая, прищурился комендант, протягивая гостям открытую пачку «Беломора», — закуривайте.

Те вынули по папиросе и размяли, хозяин щелкнул зажигалкой. Все четверо были знакомы по боям в Северодонецке. Там Дремов командовал ополчением, а после стал в Стаханове комендантом.

— Ну и как тут у вас, Паша, дела? — поинтересовался Шубин, когда Дремов учинил им отметку в отпускном билете, пришлепнув её печатью.

— Дела как сажа бела, — ответил тот, прикусив мундштук папиросы. — Все предприятия стоят, зарплат нет, начались перебои с пенсиями. А тут ещё после амнистии бандиты разгулялись, в городах начались грабежи и разбои. Еле успеваем выезжать и разбираться.

— Отстреливать их надо, — выдул дым из ноздрей Свергун. — Без суда и следствия.

— Что и делаем, если берем с поличным, — нахмурился комендант. — Но не всегда получается. Народу не хватает.

— Да у вас в городе полно мужиков! — удивился Ионаш. — Своими глазами видел.

— То-то и оно, что полно. Но к нам идут не особо. Хитрожопые сразу же свалили кто куда, а большинство сидят по домам или жрут водку с пивом в барах. Вот сейчас надо ехать в Брянку, там на окраине шалман из бывших зэков. По ночам грабят людей под видом ополченцев. А у меня свободных бойцов нету. Все в разгоне.

— М-да, дела, — ткнул в пепельницу окурок Шубин. — Как, оружие дашь? — прозрачно взглянул на коменданта. — А то мы свое оставили дома.

— В смысле? — высоко вскинул брови Дремов. — Не понял?

— Поедем и повяжем ту банду, на хер! — подмигнул ему Свергун.

— Или постреляем, в случае чего, — добавил Серега.

— Оружие щас будет, — расплылся в улыбке комендант и дважды стукнул кулаком в стену позади кресла.

Через минуту в кабинет вошел бородатый казак в папахе.

— Слушай меня, Петро, сюда, — обратился к нему комендант. — Я щас с этими ребятами (кивнул на гостей) уезжаю на операцию. Тащи сюда три калаша с подсумками и гранаты.

— Добро, — кивнул казак и вышел.

— А я пока созвонюсь с нашим отделением в Брянке, — извлек Дремов из кармана мобильник.

Спустя ещё десять минут все четверо уселись в УАЗ и вырулили со двора на улицу.

Отделение Стахановской комендатуры в Брянке располагалось в здании бывшего банка, и там группа пополнилась ещё тремя бойцами на «Ниве», получив дополнительную информацию. Согласно ей, шестеро бывших заключенных обосновались в одной из пустующих казарм на окраине города, в поселке Рудник — Краснополье, были вооружены и терроризировали местное население. Днем мародеры пьянствовали и отсыпались, а на разбой выезжали ночью.

Миновав развязку Стаханов — Алчевск, с единственным работавшим в городе светофором машины ополченцев проехали пару километров вперед по трассе, ведущей на Дебальцево, откуда свернули налево, в сторону поселка. Когда-то, ещё до революции, с него начинался этот шахтерский город. Теперь поселок умирал. Наполовину пустой и заброшенный. В километре справа, меж посадок, высился старый рыжий террикон, от которого в разные стороны тянулись застроенные частными домами улицы.

Нужная ополченцам казарма белела за остатками футбольного поля, среди деревьев, рядом с дорогой, ведущей в долину, где было городское кладбище.

— Удобное место, — сказал сидевший за рулем местный ополченец. — Отсюда можно, не заезжая в центр, колесить по всему району.

Припарковав автомобили на соседней улице, заросшей кустарником и безлюдной, группа вышла из них и коротко посовещалась. Бойцам комендатуры во главе с их начальником Шубин поручил блокировать казарму с четырех сторон, а Свергуну с Ионашем быть с ним и осуществить задержание.

Когда, прячась за деревьями с остатками заборов и различного хлама, группа осторожно приблизилась к зданию, оттуда донеслись звуки музыки.