В то самое время, когда судебный следователь по особо важным делам Иван Федорович Воловцов обдумывал рискованный план — выступить живцом, чтобы наконец выманить и изловить однорукого стрелка (того самого, что успел оставить за собой кровавый след: четверо убитых в Нижнем Новгороде, затем четыре жертвы еще в Казани; среди них и вице-губернатор, человек заслуженный, деятельный, пользовавшийся всеобщим уважением), в городе произошло событие, потрясшее всех без исключения жителей.

Нечто столь выходящее из привычного ряда городских бед, что даже видавшие виды люди понижали голос, рассказывая о подробностях случившегося. Событие это заставило обывателей впервые за долгое время по-настоящему ощутить хрупкость собственной жизни — ту самую, о которой обычно вспоминают лишь на похоронах да во время болезней. Настроение в городе переменилось: разговоры стали короче, взгляды — настороженнее, вечерние улицы — пустыннее. Тревога, словно сырой туман с Волги, проникала в дома, отравляя привычный уклад жизни.

Разумеется, известие о случившемся немедленно достигло ушей и коллежского советника[1] Воловцова, находившегося в Казани по служебному поручению.

А произошло вот что…

На исходе марта 1904 года в городской Адмиралтейской слободе на улице Жуковка в бывшем доме приват-доцента Адама Эмилюка, где ныне проживали две семьи, произошла страшная трагедия, о коей заговорил весь город и которая долго еще будоражила умы городских обывателей своей безумной звериной жестокостью.

Мещанка Авдотья Никифоровна Корякина в тот день вернулась домой немного позднее обычного: ее и других работниц полотняной фабрики Гольдмана на целый час задержало цеховое начальство. До фабричных работниц доводились какие-то новые положения, касающиеся трудовой дисциплины на фабриках и заводах, каковые, впрочем, никто особо и не слушал. Когда Авдотья Никифоровна открыла входную дверь дома и вошла в затемненное помещение, то сразу почувствовала что-то неладное: в доме стояла незнакомая мертвая тишина, чего вечерами никогда не наблюдалось. Не шумел годовалый Колька у Шимановых; не шалили обе ее малолетние дочки в их комнате; не бряцала посуда на общей кухне. Словом, тишина в доме установилась неприязненная и действовала на Авдотью Корякину весьма пагубно.

Авдотья Никифоровна прошла в комнатку дочерей и едва удержалась на ногах от ужасающего зрелища. Обе ее дочери лежали бездыханными. Старшая, Оксана, четырнадцати лет, лежала на кровати с подобранными к животу коленками. Голова ее была размозжена, волосы слиплись от обильно пролитой крови и казались приклеенными к голове. Глаза и рот оставались полуоткрытыми, как будто девочка собиралась что-то произнести, да не успела. Младшенькая, Юлия, двенадцати лет от роду, лежала на полу, раскинув в стороны руки. Затылок ее представлял кровавое месиво — созерцать такое было невозможно и невероятно страшно. Обе девочки лишены жизни с особой жестокостью. И все же Авдотье Корякиной никак не хотелось верить, что эти мертвые девочки — ее дочери, ее кровинушки, ее радость несказанная… Ведь, когда она уходила на фабрику, Оксана и Юлия были живы, веселы, жизнерадостны. И такого с ними никак не могло произойти: утром они еще живы, а вечером — мертвы. Не может такого быть! Материнское сознание отказывалось принимать очевидное: «Наверное, это какие-то чужие дети, почему-то оказавшиеся в комнате дочерей. Но точно — не мои…»

Однако это было еще не все. Кровавые следы вывели Авдотью Корякину из ее комнаты сначала в коридор, а потом в комнату соседей. Она совсем не удивилась тому, что увидела в спальне соседей. Там, на деревянном полу, в луже крови, лежала Эльвира Шиманова — Авдотья узнала ее лишь по одежде. Голова соседки представляла кровавое месиво — лица не разглядеть, оно попросту отсутствовало. Кроме того, все ее тело было истыкано ножом. Неподалеку, также в лужице крови, лежали тяжелый чугунный утюг и сломанные очки. И отсутствовал сын Шимановых, годовалый улыбчивый Колька, который едва научился ходить. Куда он подевался — было непонятно. Может, куда спрятался? Но искать соседского мальчишку Авдотья Корякина не собиралась. Когда свои дети убиты, какое дело до чужих детей?

Конечно, Корякина не сразу нашлась, что ей следует предпринять. Неподвижным взглядом взирала в немую черную пустоту. Понемногу приходило осознание совершенного злодеяния: Оксана и Юлия убиты и уже никогда не улыбнутся при виде матери, а она не посмотрит ласковым взором в их светлые и лучистые глаза. Как такое возможно вынести? Где взять на это силы? И нужна ли ей вообще сама жизнь после смерти дочерей? Не находилось слез, чтобы выплакать горе, как не было и твердости для того, чтобы сделать последующий шаг… Ноги более не держали, и Авдотья Никифоровна сползла по стеночке и просидела так на полу неизвестно сколько времени, невесть о чем думая, да и думая ли вообще. Потом, собрав в теле оставшуюся крепость, поднялась на ноги, предательски задрожавшие. Пошатываясь и придерживаясь поначалу за стены, далее за перила крыльца, медленно ступая, вышла из дома и дотопала до соседей, благо что идти было недалече. Постучалась несильно в оконце. Через минуту занавеска колыхнулась и в оконце показалась соседка Клавдия. Авдотья Никифоровна махнула ей рукой: выйди, мол. Та, оживленно кивнула и, накинув на себя просторный салоп и шалюшку, выбежала из дому:

— Господи, что с тобой, Авдотья? На тебе же просто лица нет! Что случилось?!

— Несчастье у меня, Клава, — тихо вымолвила Авдотья Никифоровна и пошатнулась. И упала бы, не ухватись за ствол березки.

— Какое такое несчастье? — участливо глянула на нее Клавдия Ивановна.

— Девочек моих… Оксану и Юлечку убили, — выдохнула Корякина, и ее снова шатнуло.

Соседка прикусила губу:

— Как так — убили?!

— Головы им размозжили, — еле слышно ответила Авдотья, задыхаясь, будто бы от быстрого бега. — Попросить тебя хочу — сбегай за городовым. Я сама не могу, сил никаких нет. До тебя едва дошла.

— Ладно, — запахнула на себе салоп Клавдия, тревожно поглядывая на Авдотью, которая раскрытым ртом хватала морозный воздух, как выброшенная на берег рыба, и добавила: — Конечно. Я мигом…

Городовой, которого привела соседка Клавдия, оказался огромного роста и невиданной силы и напоминал циркового борца.

— Это сюда, что ли? — указал он на распахнутую дверь.

— Сюда, — прошелестела губами Авдотья.

Громко затопав каблуками по дощатому крыльцу, полицейский вошел в дом. Пробыл он в помещении самую малость: очевидно, прошелся по комнатам, окинул взглядом царящую там обстановку и решил поскорее ретироваться. Смотреть на то, что произошло в комнатах Корякиных и Шимановых, было невыносимо — боль и страх доходили до предела, который не всякий крепкий мужчина выдержит.

Выйдя из избы, городовой во всю мощь легких глотнул студеного воздуха и тотчас с шумом выдохнул.

— Да-а, — только и сумел произнести он.

Женщины со скорбным молчанием взирали на полицейского, ожидая его решения. Казалось, что тот не торопится. В действительности, потрясенный увиденным, он понемногу приходил в себя.

Наконец он заговорил:

— Ничего в доме не трогайте, — и, не дожидаясь ответа, побежал рысцой прочь.

— Ты куда? — окликнула его Клавдия.

— Я скоро, никуда не уходите и никого не пускайте в дом, — не оглядываясь, крикнул он и припустил еще швыдче.

Клавдия Ивановна, потоптавшись у крыльца, все же решилась взглянуть, что там произошло: вошла в дом (вот оно, женское любопытство) и едва ли не вылетела из него, размахивая, будто крыльями, руками и с лицом, побелевшим как полотно:

— Кто же это их так, бедных? Вот горе-то какое навалилось! Как же тебе, милая, все это выдержать? Господи помилуй! — в страхе перекрестилась женщина.

Авдотья Корякина мельком глянула на соседку, опустилась на ступеньки крыльца и впервые за все время, прошедшее с момента возвращения с работы домой, ухватившись за голову, завыла в голос. Ведь там, в ее квартире, лежали с размозженными головами не какие-то чужие девочки, а ее родненькие дочери — это она теперь поняла отчетливо и ясно. Завыла горько, тоскливо и безнадежно. Так скорбят люди, встретившие смерть. Или готовящиеся принять ее, смирившись с неизбежностью и не имея ни сил, ни возможности к сопротивлению. Потому как жить стало уже невмочь — душа была полна кровавой тоски, сердце заколотилось так, словно хотело расколоться на куски о грудную клетку. Глядя на товарку, зарыдала и соседка Клавдия. А когда женщины горько плачут — это завсегда худо…

Вернулся запыхавшийся городовой. Верно, успел быстро добежать до полицейского участка на Московской улице и доложить о произошедшем на Жуковке начальству, поскольку с ним пришли участковый пристав Городецкий и полицейский надзиратель Полторак. Следом за ними с интервалом не более получаса прибыли городовой врач Коноплянкин, частенько привлекаемый для осмотра мест происшествий с имеющимися жертвами, в частности с покойниками, и судебный следователь Глушко. Как только они приступили к осмотру трупов, — а начали они с Эльвиры Шимановой, — то врач Коноплянкин, сидевший возле нее на корточках, заприметив слабое дыхание женщины, едва не закричал во весь голос:

— Господи! Она без памяти, но жива. Дышит!.. — И уже совсем тихо: — Как такое вообще может быть? Бедная…

Остальные подбежали, глянули на окровавленное тело женщины: и правда, дыхание почти незаметное, мелкое и частое, но имеет место быть. Невероятно: принять столько ударов и ранений по всему телу, весьма тяжких и, скорее всего, несовместимых с жизнью, и на́ тебе — не отдать богу душу и выжить вопреки всему самому страшному! Случается же на свете нечто необыкновенное… Конечно, то, что женщина была еще жива, можно было абсолютно без натяжки назвать чудом. Вот только вопрос: может, лучше было бы ей все же умереть, нежели продолжать жить? Ибо то, что последует позже, вряд ли можно будет назвать жизнью…

— Городовой, давай быстро за повозкой! — распорядился судебный следователь Глушко.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — откликнулся полицейский и тотчас выскочил со двора.

Обернулся быстро; отерев вспотевший лоб и переведя дыхание, доложил:

— Ваше высокоблагородие, повозка найдена и ожидает на улице.

— Хорошо, голубчик, — отозвался судебный следователь. — А теперь со всем бережением выносите женщину из избы и на повозку. — Слегка повысив голос, добавил: — И постелите что-нибудь под тело! Не на мерзлом же ей ехать!

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — с готовностью отозвался городовой. — Там в сенях тулупчик висел, вот мы его и постелим.

Женщине доктор Коноплянкин успел оказать какую-то первую помощь — перевязал голову бинтами, наложил марлевую повязку на живот, надеясь унять проступающую кровь. Аккуратно, стараясь не трясти и как-нибудь ненароком не навредить, пострадавшую женщину вынесли из спальни. Так же аккуратно погрузили в повозку и повезли в ближайшую слободскую больницу, прозванную «Виноградовской», поскольку лет сорок назад сей выдающийся профессор медицины Виноградов, известный по всей Российской империи своими достижениями и научными трудами, практиковал именно в этой больнице. Везли раненую медленно и осторожно, поскольку трясучка, особливо по булыжным мостовым, запросто могла окончиться для Эльвиры Шимановой летальным исходом. Ладно еще весна стояла ленивая и неповоротливая, и снег, что лежал на мостовых и тротуарах, не желая таять, смягчал движение повозки.

Затем был произведен осмотр трупов бедных девочек Оксаны и Юлии Корякиных, сам факт смерти которых произвел на всех присутствующих крайне тягостное впечатление. Все, кто заходил в комнату девочек, либо замолкал на все время нахождения в ней, либо невольно переходил на шепот, если имелась необходимость что-то говорить. После чего городовой врач, также явно удрученный этими двумя ужасными смертями, пришел к выводу, что убиты они тем самым утюгом, что был найден возле истекающей кровью Эльвиры Шимановой.

— Именно этим утюгом головы девочкам и размозжили, — угрюмо заявил доктор Коноплянкин, посмотрев на судебного следователя Глушко. — Характер их ран указывает на это. Да и голову их соседки также этим утюгом разбили, — вновь авторитетно добавил доктор, оглядывая присутствующих господ. — Думаю, что смерть наступила не сразу, отсюда многочисленные удары. Злодей добивал бедных девочек.

— Я уже приобщил утюг к вещественным доказательствам. Как и раздавленные очки, — в свою очередь заявил судебный следователь Глушко, занеся названные предметы в протокол осмотра места преступления. — Оба предмета окровавленные… А нож, коим ее искололи, вы не нашли?

— Нет, — отозвался полицейский надзиратель Полторак. — Верно, убивец с собой унес…

— На кухне еще посмотри, — приказал участковый пристав Городецкий надзирателю.

Полторак немедля отправился на кухню, и тут подала голос соседка Клавдия, до этого момента молча, незаметно и не без любопытства наблюдавшая за происходящим. Как ни крути, а господа из полиции есть власть. И посмотреть завсегда интересно, как силы правопорядка действуют в таких вот ужасных обстоятельствах, каковые тоже случаются не каждый день. Может, они чего-то не так делают и не грех им подсказать, как надобно бы правильнее?.. Да и будет о чем рассказать после товаркам.

— У Эльвиры ребеночек был… годовалый, — произнесла Клавдия Ивановна. — А теперя его нету.

— И куда он подевался? — недовольно глянул на нее участковый пристав Городецкий.

— А это вас надобно спросить! Вы ведь у нас полиция, — с некоторым вызовом произнесла Клавдия Ивановна и без смущения посмотрела прямо в глаза пристава. Тот не выдержал женской суровости и отвел в сторону тяжелый взор.

— Вы ведь соседкой будете потерпевшей? — тронул Клавдию за руку судебный следователь Глушко.

— Ага, соседкой, — ответила Клавдия Ивановна и с интересом посмотрела на видного черноволосого мужчину. Кажется, этот господин среди всех находящихся в доме приват-доцента Эмилюка был главным. И этот первейший представитель власти в данный момент обращался именно к ней, что польстило ее самолюбию.

— Мне надобно вас опросить, — промолвил Глушко и добавил: — Давайте отойдем немного в сторонку.

— Ну, коли надо — опрашивайте, — степенно произнесла Клавдия Ивановна и, слегка раскачиваясь из стороны в сторону, неторопливо последовала за судебным следователем — цену она себе хорошо знала. Не какая-то там базарная баба с еврейского базарчика, а женщина — самая что ни на есть серьезная!

— Расскажите, что вы знаете об этом деле, — по-деловому начал допрос судебный следователь, достав памятную книжку и карандаш.

— Дак ничо я об ентом деле-то особо и не знаю, — последовал ответ, совершенно не устроивший господина Глушко.

— Ну как же? — искренне удивился судебный следователь. — Это ведь вас позвала потерпевшая Корякина, а не кого-то другого? — посмотрел на женщину судебный следователь.

— Ничо она меня не позвала, — поправила следователя Клавдия Ивановна. — Она пришла ко мне и сказала, что девочек ее убили. И велела бежать за городовым.

— И вы побежали?

— Побежала, — кивнула женщина. — Нашла городового. Он в будке находился, замерз, видать… Я его сразу разглядела, там фонарь горел.

— Так, уже хорошо, — подбодрил свидетельницу судебный следователь Глушко. — И что именно вы ему сказали?

— Сказала ему, что в доме Эмилюка на Жуковке произошло смертоубийство. Детей двоих убили насмерть. Девочек.

— А что городовой?

— Тот пошел со мной, чтобы убедиться. Верно, не очень-то он мне поверил. — Клавдия Ивановна покачала головой. — Ну, пришли. Городовой в дом зашел и выскочил оттуда как угорелый. Вот с такими глазищами! — показала она пальцами размеры глаз, каковые удалось узреть у перепуганного полицейского. — Верно, увидел, что там творится. — Клавдия Ивановна немного помолчала. — Потом велел нам ничего в доме не трогать и побег обратно. Наверное, в полицейский участок. Мол, я скоро…

— Вы в дом входили? — задал вопрос судебный следователь.

— Ага. Как городовой-то убег, я решила посмотреть, что да как там… Вошла в дом, а там, — Клавдия Ивановна приложила ладонь ко рту и всхлипнула, — девочки мертвые Оксана и Юлечка лежат, и головы у них разбиты. И что за изверг такое содеял? Убить его мало! — Она снова всхлипнула, посмотрела на судебного следователя и замолчала.

— Что было потом? — записав что-то в памятной книжке, задал следующий вопрос Глушко.

— А потом городовой возвернулся. А с ним — вы пришли и другие господа полицейские. Позже еще и врач приехал на извозчике… Два гривенника заплатил.

— Это все? — посмотрел на женщину судебный следователь.

— Все, — ответила Клавдия Ивановна.

Покуда судебный следователь Глушко опрашивал Клавдию Ивановну и пытался после этого получить хоть какие-нибудь полезные для следствия сведения от обезумевшей от горя и мало чего понимающей Авдотьи Корякиной, полицейский надзиратель Полторак согласно протоколу отправился опрашивать ближайших соседей потерпевшей. В кратчайшие сроки важно было узнать: не видел ли кто-нибудь из них часа два назад или, быть может, два с половиной каких-нибудь подозрительных людей; или, может, заприметил нечто странное, чего в обычные дни не встретишь. Вскорости Полторак вернулся весьма довольный, ведя с собой знакомца Корякиных и Шимановых, молодого мужчину лет тридцати, проживавшего на Второй Екатерининской улице и, можно сказать, соседа.

— Вот он видел убивца, — с порога торжествующе заявил полицейский надзиратель Полторак. — Работает учителем арифметики в земском начальном училище Адмиралтейской слободы, зовут его Тимофей Боборыкин, и квартира его находится через три дома от дома приват-доцента Эмилюка. Расскажи господину судебному следователю, что видел, — потребовал Полторак и слегка подтолкнул учителя арифметики вперед.

— Я готов, — охотно ответил молодой человек.

Судебный следователь дружелюбно посмотрел на Боборыкина и мягко поинтересовался:

— Как ваше отчество, позвольте вас спросить?

— Игнатьевич, — ответил учитель арифметики.

— Тимофей Игнатьевич, — в том же мягком уважительном тоне произнес судебный следователь, — расскажите, пожалуйста, что вы видели?

— Часов в пять или в шестом часу пополудни я видел, как с улицы Жуковка на Вторую Екатерининскую, где я как раз и проживаю, выскочил почти бегом мужчина, — начал давать показания учитель арифметики Боборыкин. — Направлялся он, как мне показалось, в сторону Кузнецкой улицы. С собою нес ребенка, закутанного в одеяло.

— А откуда вы знаете, что это был ребенок? — быстро спросил Глушко. — Может, это был обычный сверток с бельем. Или вообще… полено… Мало ли чего?

— Тот мужчина шел очень быстро, буквально не разбирая дороги, потом на повороте поскользнулся и упал. И выронил сверток, как вы изволили выразиться. И почти сразу же раздался плач. Это был плач маленького ребенка, — уверенно заключил Тимофей Игнатьевич и немного насмешливо глянул на судебного следователя. — Полено не умеет плакать.

— Украл, стало быть, убивец мальчонку-то, — снова встряла Клавдия Ивановна в разговор и, встретившись со строгим взглядом участкового пристава, тотчас замолчала.

— Насчет полена спорить с вами не стану… Опишите поточнее мужчину, что нес ребенка, — попросил учителя судебный следователь Глушко и приготовился записывать показания в памятной книжке.

— Он был возбужден, очень торопился и, как я уже говорил вам, поскользнулся, упал и выронил ребенка прямо в снег, — ответил Тимофей Боборыкин. — Ребенок прокатился по снегу и заплакал, но мужчина, не отряхивая от снега ни одеяло, ни свое пальто, даже не попытался успокоить ребенка, взял его и поспешил дальше, будто бы его кто-то преследовал. Мне показалось это весьма подозрительным. Выронить ребенка и не поинтересоваться, не случилось ли с ним что-то, не ударился ли он головой… Как будто и правда он нес простое полено…

— Вы мне вот что скажите, вы раньше этого мужчину видели?

Вопрос был наиважнейший для следственного дела. И судебный следователь получил весьма неожиданный ответ, который позволял следствию найти «генеральную линию» и предпринять в расследовании случившегося на улице Жуковка вполне резонные шаги.

— А то как же, — несколько удивленно произнес учитель арифметики. — Я его сразу узнал, как только он выбежал. Это был Зиновий Шиманов. Муж Эльвиры Максимовны… Только таким взволнованным я его никогда раньше не видел. Всегда спокойный такой, рассудительный, издалека поздоровается, а то еще рукой махнет в знак приветствия. А тут оно вон как…

— Вы можете еще что-то сказать? Дополнить свои показания?

Учитель арифметики призадумался, потом уверенно произнес:

— Пожалуй, это все, что я могу сказать, господин следователь.

— Что ж, вы нам очень помогли.

В этот же день судебным следователем Валентином Валерьевичем Глушко было вынесено постановление о розыске мещанина Зиновия Ивановича Шиманова, подозреваемого в двойном убийстве и нанесении тяжких увечий своей супруге. Уже вечером в городские и уездные полицейские управления, а также в жандармские и на железнодорожные станции разошлась по телеграфу, почте и служебными курьерами рассылка личности подозреваемого. Фотография Шиманова появилась и в «Полицейских новостях». Городовые, имея при себе снимок подозреваемого и ориентировки, проверяли постоялые дворы, трактиры, ночлежки, вокзалы, осматривали прохожих, но розыск ни к чему не привел. Предполагаемый убивец как в воду канул.

В таком вот виде дело об убийстве сестер Корякиных Оксаны и Юлии соответственно четырнадцати и двенадцати лет; нанесении тяжких увечий Эльвире Максимовне Шимановой двадцати трех лет и пропаже годовалого ребенка Коли Шиманова вскоре попало в руки судебного следователя по особо важным делам коллежского советника Ивана Федоровича Воловцова.

Злодеяние, совершенное на улице Жуковка в Адмиралтейской слободе Казани, вызвало в городе большое волнение, что, впрочем, отнюдь не удивительно. Разумеется, жестокие лиходейства в Казани (а равно в иных губернских городах Российской империи) происходили и раньше и являлись не редкостью. И особой ажитации у горожан не вызывали. Но здесь совсем другой случай… С особой беспощадностью преступники убили двух малолетних девочек и похитили годовалого ребенка. Обыватели, напуганные преступлением до самого предела, невольно задавались вопросом: а что же такого произойдет дальше, если сегодня такое вершится? К чему следует быть готовыми?

В живых осталась лишь молодая женщина. Но ее до такой степени измордовали, что на ней живого места не осталось (бедняжка уже который день между жизнью и смертью барахтается, даже на секунду в сознание не приходила). И неизвестно еще, что для нее теперь будет лучше: помереть, не приходя в себя, или продолжать жить и мучиться изуродованным беспомощным инвалидом.

Правду о страшном происшествии в Адмиралтейской слободе Казани в Санкт-Петербурге узнали очень скоро. Впрочем, в век телеграфных сообщений, когда отправить телеграмму или депешу — дело нескольких минут, удивляться особо не приходится. Ну, а людей, готовых доложить вышестоящему начальству о разного рода громких происшествиях, всегда хватало везде и во всякие времена…

Все эти деяния, не знающие оправдания, произошедшие в Казанской губернии, находившейся на особом счету у правительства и у самого самодержца, заставили московское начальство продлить служебную поездку в Казани судебному следователю Воловцову на неопределенное время и взять в свои руки следственное дело, возбужденное местной полицией о случившемся на улице Жуковка. Само собой, вместе с процессуальными документами, протоколами свидетелей, вещественными доказательствами, экспертными и служебными материалами, включая рапорты, донесения и переписки по делу, а также с описью дела с перечнем всех листов и документов при обязательной нумерации.

Пристав второго участка шестой полицейской части Федор Феофилактович Городецкий встретил судебного следователя по особо важным делам Ивана Воловцова довольно прохладно. Ну а чего хорошего следует ожидать от сего московского коллежского советника с его предписанием и полномочными бумагами от самого генерал-прокурора? Разве только наставлений в высокомерном начальническом тоне да сования своего носа туда, куда совать и не следует (бумаги, что имелись у судебного следователя по особо важным делам на руках, давали ему на такое дело безграничное право).

Командированный судебный чиновник был процессуально независим, то есть не входил в подчинение никаким местным властям, включая губернатора, полицеймейстера (этот, напротив, был обязан содействовать судебному следователю в его делах) и прочих отцов города и губернии. Коллежский советник Воловцов, как и некоторые иные судебные следователи по особо важным делам, имел право возбуждать уголовные дела, производить дознание в любых его формах и даже избирать меру пресечения обвиняемым и изменять ее, ежели он посчитает это нужным. Однако приехавший в участок судебный следователь по особо важным делам был учтив и корректен, не имел склонности к высокомерию и умел быть простым в обращении, и Федор Феофилактович не то чтобы проникся к московскому гостю невероятной симпатией, но скверное предубеждение против него как-то сразу рассеялось в течение первых минут общения. А потому на его вопросы старался отвечать полно и обстоятельно, и вскоре у Воловцова о произошедших убийствах сложилось более или менее полноценное мнение.

— Вам бы еще с судебным следователем Глушко побеседовать. Он вам поболе моего скажет, — посоветовал Ивану Федоровичу на прощание участковый пристав Городецкий. И, получив в ответ уважительное «благодарю», удалился в свой кабинет, вполне довольный встречей с московским судебным следователем по особо важным делам. «Бывают же такие», — хмыкнул себе под нос Федор Феофилактович, открывая дверь в свой кабинет.

Выходило, что и среди коллежских советников попадаются вполне приятные в обращении человеки, не задирающие нос перед чиновниками низшего ранга.

Улица Московская является центральной в Адмиралтейской слободе и, начавшись от Адмиралтейского железнодорожного моста, идет прямиком к пароходным пристаням Дальнего Устья. От Московской до улицы Воскресенской, где в одном здании находились и Окружной суд и Судебная палата с двумя ее департаментами: гражданских и уголовных дел; ежели пешком топать — каблуки можно стереть. А иными словами — далековато. Посему Иван Федорович, любящий пройтись пешочком (но, право, не до такой же степени!), нанял извозчика и велел ему ехать к зданию Окружного суда, что в самом центре города. Доехав и расплатившись с возницей, вошел в здание и спросил дежурного, как ему найти господина судебного следователя Глушко. Получив ответ, прошел длинным коридором до нужного кабинета и, для приличия стукнув в дверь пару раз костяшками пальцев, открыл ее и вошел в помещение.

Кабинет судебного следователя Глушко, несмотря на электрический свет, был сумрачным. Форточка была широко распахнута, и с улицы тянуло сыростью, стол освещался неровным пятном, выхватывая из темноты края бумаг и блеск сургучных печатей. На зеленом сукне, покрывающем стол, лежало судебное дело — толстая папка, прошнурованная, с аккуратно выведенным номером на корешке. Шнур был стянут туго, концы его залиты красным сургучом, на каждом — четкий оттиск канцелярской печати. Рядом с делом — опись, сложенная вдвое.

— Можно… Разрешите представиться, судебный следователь по особо важным делам коллежский советник Иван Федорович Воловцов, — отрекомендовался московский гость.

— Просто судебный следователь Валентин Валерьевич Глушко, — сделав акцент на первом слове, представился хозяин кабинета, улыбнувшись. — Чем могу быть вам полезен?

— Вот, взгляните, пожалуйста, — протянул Глушко предписание генерал-прокурора Иван Федорович.

Валентин Валерьевич взял бумагу, внимательно прочитал ее и вернул Воловцову:

— Ах да… Мне уже сказали, чтобы я передал дело судебному следователю из Москвы… Стало быть, дело об убиении двух девочек и пропаже годовалого ребенка на Жуковке будете теперь вы вести, — без всякой вопросительной интонации промолвил судебный следователь Глушко.

— Стало быть, именно я, — ответил Иван Федорович и притворно вздохнул, будто ноша сия была для него дюже тяжела и согласился он ее нести лишь из уважения к вышестоящему начальству. — Понимаю ваши чувства, но это не моя инициатива, а распоряжение вышестоящего начальства.

Судебный следователь Глушко подошел к столу и подвинул папку с судебным делом вперед.

— Догадываюсь… Вот здесь все, что нами наработано на данный момент, — произнес он. — Все материалы приобщены к делу. Вещественные доказательства оформлены по отдельной описи.

— Вижу, что дело уже прошнуровано, — заметил Воловцов, — и оно приличной толщины.

— Мы тут тоже, как говорится, не лаптем щи хлебаем. Порядок знаем и кое-что умеем… Прошнуровано и пронумеровано, — сухо ответил Валентин Валерьевич. — Сто семьдесят шесть листов. Если вам это интересно… Печати все целы.

— Показания последнего свидетеля приобщены? — вежливо поинтересовался Воловцов, кожей ощущая, что оба они слеплены из одного теста, вот только вряд ли им удастся сработаться даже при обоюдном желании.

— Три дня назад был допрошен последний и очень важный свидетель — учитель арифметики в земском начальном училище Адмиралтейской слободы Тимофей Игнатьевич Боборыкин. В донесении все указано, — в голосе прозвучало едва уловимое раздражение.

Иван Федорович потянул папку к себе, затем проверил сургуч, провел пальцем по шнуру, словно убеждаясь в его прочности, и ответил:

— Благодарю вас, производство принимаю. А на словах ничего не желаете добавить? Мало ли… Ведь бывают детали, которые не всегда целесообразно указывать в деле.

— Более ничего, — посмотрел поверх головы Воловцова Валентин Валерьевич. — Все там, в папке… Подробнейшим образом!

— Хорошо.

Иван Воловцов взял перо и расписался внизу описи, приняв дело. Судебный следователь Глушко поставил подпись рядом — коротко, резко, будто подводил черту под состоявшимся разговором.

Папка перешла на противоположную сторону стола. С этого мгновения делом занимался московский судебный следователь. Иван Федорович кивнул на прощание, уложил судебное дело о двух убийствах и одном похищении в кожаный портфель и без промедления покинул кабинет Глушко.

Вернувшись к себе в нумер, — а Иван Федорович по-прежнему квартировал на втором этаже «Hotel de Kazan П. В. Щетинкина», находившегося на Большой Проломной улице, или, как по старинке называли горожане сию гостиницу «подворьем» или «нумерами», Воловцов дважды прочитал всю папку с делом. Потом, подперев голову ладонью, крепко призадумался.

Итак, дом на улице Жуковка в Адмиралтейской слободе города. Деревянный, из толстых брусьев, одноэтажный, отнюдь не старый, не хуже, а возможно, даже получше многих других. Ранее дом принадлежал приват-доценту Казанского императорского университета Адаму Эмилюку, подававшему большие надежды исследователю электрических явлений и земного магнетизма, однако скоропостижно скончавшемуся при невыясненных обстоятельствах несколько лет назад. После его «безвременной кончины», как писали городские газеты, во владение домом вступили его наследники — четверо племянников, которые сдали его внаем двум семьям. Дом Эмилюка — это четыре комнаты, общая кухня в доме и общий, сколоченный из досок, туалет на улице.

На момент совершения преступления в доме проживали две молодые семьи: Корякины и Шимановы. Из семейной пары Корякиных осталась только Авдотья Никифоровна Корякина, тридцати четырех лет, работница полотняной фабрики Гольдмана. Авдотья лишилась мужа три года назад: попутал леший горемычного супруга пойти на рыбалку перед самым вскрытием Волги, вот и провалился он под лед. Даже вскрикнуть не успел, только руками взмахнул, разом утоп! Случайными свидетелями произошедшей трагедии стали два рыбака, так же как и Корякин решившие (то ли чтобы испытать свою немилосердную судьбу, то ли из-за несусветной глупости, то ли из ребячьего баловства) порыбачить в опасное для этого время года и в коварном месте. Авось пронесет! Их вот пронесло. А Корякину не повезло.

Весной лед только снаружи кажется крепким, а в действительности он давно уже подтаял снизу, раскрошился, сделался кавернозным и рыхлым. Ступил не туда, куда следует, и провалился с головой. Выбраться из такой коварной полыньи крайне непросто: хватаешься за ледяные края, а они некрепкие, все обламываются. Зимой же лед тонкий, но твердый, потому что морозцем сцеплен намертво. Идешь по нему, а он только потрескивает, как будто досадует, что некто непрошеный посмел нарушить его владения.

Менее чем через год после гибели мужа Авдотья Корякина была вынуждена пойти работать — а на что прикажете содержать двух подрастающих дочерей? — для чего окончила полугодичные профессиональные курсы и поступила работницей на полотняную фабрику Гольдмана на углу улиц Жуковка и Односторонка. Ей приходилось и стоять у механического ткацкого станка, а при необходимости и красить ткани, что было небезопасно для глаз и в особенности для легких. Но это было все же лучше, нежели идти работать посудомойкой или портомоей и стирать нижнее белье невесть кому. В часы, когда было совершено нападение на ее несовершеннолетних дочерей, Корякина находилась на фабрике. Ее дочери: старшая, четырнадцатилетняя Оксана, и младшая — Юлия, двенадцати лет, — находились в тот злополучный вечер дома. Обе дочери Авдотьи Корякиной были убиты нанесением смертельных ударов по голове предположительно чугунным двухкилограммовым утюгом, найденным в соседней комнате на полу.

Шимановы — это уже полная семья, состоящая из трех человек. Глава семьи, Шиманов Зиновий Иванович, был тридцати одного года. После прохождения воинской службы три года прослужил урядником сначала в одной из волостей Свияжского уезда, а потом и в самом Свияжске при управлении уездной полиции. Затем перебрался в Казань и устроился приказчиком в городское торгово-промышленное товарищество на паях «Ахметзян Сайдашев с сыновьями и Бакый Субаев». После чего, зарекомендовав себя исключительно с положительной стороны и приобретя должную репутацию, сделался разъездным приказчиком, то бишь коммивояжером, демонстрирующим потенциальным оптовым покупателям образцы чая и сахара — это были главные предметы торговли товарищества на паях — с правом заключения сделок. В начале 1902 года женился. В феврале 1903 года в семье родился сын, которого в честь деда назвали Николаем. На данный момент Коле шел второй год от роду.

Супругу Зиновия Ивановича зовут Эльвира Максимовна Шиманова, в девичестве Горячева, двадцати трех лет, мать годовалого Коленьки. Уроженка города Казани, ранее проживавшая в Суконной слободе, имеет начальное школьное образование. В настоящий момент домохозяйка. Получила тяжкие ранения головы и колото-резаные раны по всему телу и невесть каким чудом осталась в живых. В сознание пока не приходила. Сын Коля вынесен из дома — предположительно отцом. Местоположение отца и сына неизвестно. Сам Шиманов находится в розыске.

Судебный следователь Воловцов налил себе чаю, сделал глоток и откусил от мягкого рогалика с маком. Вновь призадумался.

Что из всего этого следует? И что надобно сделать для продвижения дела в первую очередь? Конечно, продолжать искать исчезнувшего вместе с сыном коммивояжера Зиновия Шиманова. А еще тщательнейшим образом провести обыск в его квартире. Обшарить каждый вершок, каждый дюйм в обеих комнатах, что занимала семья Шимановых. Может быть, найдется что-нибудь такое, что поможет навести на след Шиманова. Жаль, что нельзя допросить Эльвиру Шиманову. Она ведь видела, кто пытался убить. Не могла не видеть. Но это пока невозможно. Да и неизвестно, появится ли таковая возможность вообще: уж больно в плохом состоянии женщина. А положительная динамика за прошедшие несколько дней так и не наметилась. И если она избежит смерти, то вряд ли восстановится и сделается снова полноценным человеком. Такие ранения, как у нее, бесследно не проходят…

Значит, следует еще раз допросить учителя арифметики Тимофея Боборыкина с улицы Вторая Екатерининская, что видел убийцу, несшего завернутого в одеяло ребенка. Возможно, свидетель вспомнит еще что-нибудь, за что можно будет зацепиться при дальнейшем ведении дела. Так нередко случается: проходит какое-то время, и в памяти вдруг всплывают забытые доселе мелочи и детали. А детали всегда выступают в качестве катализатора и нередко дают подобающий толчок к появлению новых версий и раскрытию многих преступлений. Может еще статься, что учитель просто обознался, ведь, когда он заприметил человека с ребенком на руках, час был вечерний, накатили уже сумерки. И он мог принять за Зиновия Шиманова кого-то, просто на него очень похожего. Плюс одетого так же, как он.

Ивану Федоровичу как-то не очень верилось, что жену и соседских девочек убил бывший полицейский урядник, ранее состоящий на государевой службе, в обязанности которого в первую очередь входили охрана спокойствия и безопасности граждан и пресечение любых возможных преступлений. Хотя нельзя отрицать и другого варианта: в жизни Зиновия Шиманова злоключилось нечто такое, от чего он вполне мог тронуться рассудком.

На следующий день судебный следователь по особо важным делам Иван Воловцов в сопровождении двух полицейских надзирателей Ферапонта Громыхайло и Георгия Ступина пришел в дом Эмилюка на улице Жуковка в Адмиралтейской слободе города, где произошло злодеяние, от которого до сих пор не мог оправиться целый город.

Кровь на половицах уже вытерли (от нее остались лишь темные пятна), но разбросанные вещи, дожидаясь Воловцова, лежали в неприбранном виде. Стараясь не задевать разбросанных по полу предметов, Иван Федорович принялся тщательно осматривать комнаты, а надзирателям велел тщательно обыскать квартиру и не пропускать ни единого уголка!

Шимановы занимали в доме приват-доцента Адама Эмилюка две комнаты. Одна, что была побольше, несла функцию залы. Та, что поменьше, служила спальней. В зале имелось все, что положено для «большой» комнаты в доме: два окна за бархатной занавесью; пружинный нестарый диван под велюровой обшивкой с мягкими валиками в головах и ногах и высокой резной спинкой с полочкой на самом верху; стол со стульями, на полу большой ковер с замысловатым псевдогеометрическим рисунком. Еще в зале помещался двухстворчатый шкаф с фарфоровой посудой за стеклянными дверцами, лакированный массивный комод едва ли не в рост человека и столик с заграничным граммофоном на нем. В открытом нижнем ящичке столика стояли граммофонные пластинки, односторонние и совсем новые двухсторонние немецкой компании «Одеон», всего штук десять-двенадцать. Можно сказать, самая настоящая коллекция. Наличие бархатных штор, ковра и граммофона с пластинками подтверждало вполне сносный материальный достаток семьи. Похоже, Зиновий Шиманов прилично зарабатывал на своей должности выездного приказчика. И заключаемые им сделки в разных городах и весях как Казанской губернии, так и за ее пределами приносили, надо полагать, хорошие результаты в плане денежного вознаграждения.

Вторая комната была намного меньше и использовалась в качестве спальни и одновременно детской. Там стояла широкая супружеская кровать, в дальнем уголке — деревянная детская кроватка на деревянных колесиках. Имелся еще лакированный столик с фотографической карточкой супругов Шимановых в деревянной рамочке на нем; швейная машинка «Зингер» с ножным и ручным приводами и вместительный бельевой шкаф. Пол в спальне имел пару ковриков у кроватей. На полу — коробка из плотной трехслойной бумаги, почти доверху наполненная детскими игрушками. Именно в спальне было найдено на первый взгляд бездыханное тело Эльвиры Шимановой с лицом, превращенным в кровавое месиво, и телом с множеством колотых ножевых ран, как если бы кто-то не слишком умелый упражнялся в нанесении человеку ударов ножом. Еще произошедшее походило на месть, яростную и жестокую, в которой совершенно не существовало никаких границ.

Обыск у Шимановых проходил, можно сказать, безрезультатно. Найдена была лишь фотографическая карточка Коли. Очевидно, его сфотографировали по случаю, когда ему исполнился ровно год. Симпатяга малыш с пухлыми щечками сидел в рубашонке с расстегнутым воротом и с чарующей улыбкой смотрел прямо в объектив. В его взгляде можно было прочитать удивление и покорность.

Полицейские надзиратели Ферапонт Громыхайло и Георгий Ступин являлись большими специалистами в деле досмотров и обысков, и ежели бы в квартире имелось что-нибудь стоящее, то они непременно бы отыскали. В итоге так оно и произошло. Судебный следователь Воловцов с полицейскими надзирателями собирались уже покидать дом несолоно хлебавши, как Георгий Ступин со словами «погодите-ка» вторично открыл ящики комода, что стоял в зале. Что надзирателя толкнуло это сделать, он так и не сумел ответить, хотя Иван Федорович и спрашивал его позже об этом, желая узнать причины, побудившие его вернуться к комоду. Словом, Ступин вновь открыл ящики комода и, пошарившись в бумагах короткое время, вытащил из них распечатанный конверт.

— Щас глянем, что там прячется.

В конверте находился исписанный мелкими буквами листочек — письмо Зиновия Шиманова жене из неблизкого уездного городка Козьмодемьянска, славившегося всероссийской лесной ярманкой и гнутой мебелью из черемухи. Когда Георгий Иванович прочитал письмецо, то немедленно передал его Ивану Воловцову, отнюдь небезосновательно посчитав письмо существенным для следствия.

— Гляньте, господин судебный следователь, что там за письмецо, — протянул он конверт Ивану Федоровичу.

Тот взял послание, внимательно прочитал его и призадумался. Письмо было датировано серединой марта месяца нынешнего года. Значит, Эльвира получила его совсем недавно. Заканчивалось письмо следующими словами:

“Новые неприятности обрушились на мою голову. Как известно, беда не приходит одна. Боюсь, увидимся не скоро. Люблю и целую. Обними за меня Кольку.

Ваш Зиновий”.

Так, может, и правда у Шиманова случился психический срыв? Что-то его очень сильно потрясло, что мозги набекрень встали? И он стал совершать преступные действия, не отдавая себе в том отчета? Скажем, вернулся он неожиданно из этого самого Козьмодемьянска и застал в супружеской постели жену в объятиях любовника. Ну и сорвался — ударил ее несколько раз по голове и лицу чугунным утюгом и истыкал в ярой ненависти подвернувшимся под руку ножом. А девочек, Оксану и Юлю Корякиных, порешил тем же утюгом, как ненужных и опасных свидетельниц, которые, конечно, не могли не знать о приезде Шиманова и прекрасно слышали крики от ужаса и боли Эльвиры Шимановой. Совершив злодейство, Зиновий пришел в разум, ужаснулся содеянному, забрал сына и уехал обратно в свой Козьмодемьянск, чтобы в Казани более не показываться.

Тогда почему обманутый муж в порыве безумной ярости не убил любовника своей жены? Или тот как-то умудрился сбежать? Неужто никто не видел улепетывающего по улице человека босиком и в одном исподнем?

— Георгий Иванович, организуй запрос в Козьмодемьянск. Нас интересует все, что связано с Зиновием Ивановичем Шимановым, — обратился судебный следователь Воловцов к полицейскому надзирателю Ступину.

— Понял, ваше высокоблагородие, — охотно отозвался Георгий Иванович.

— Ты же, Ферапонт Ильич, продолжай розыски Шиманова, — посмотрел Иван Федорович на другого полицейского надзирателя. — У возможного преступника на руках годовалый ребенок, такого не заметить невозможно. Постарайся узнать, не уехал ли он из Казани. А я пока поговорю с учителем Боборыкиным…

Полицейские надзиратели Ферапонт Громыхайло и Георгий Ступин были приданы прибывшему в феврале месяце в Казань судебному следователю по особо важным делам коллежскому советнику Ивану Воловцову в помощь при расследовании нескольких убийств, совершенных из одного оружия с использованием пули с шестигранным донцом. А значит, скорее всего убийства совершал один и тот же человек. Весьма интересующий полицию города Казани и не только. Преступник был опасен, поскольку являлся стрелком безо всякого преувеличения феноменальным, убившим одну из своих жертв — а именно вторую — выстрелом в голову с расстояния триста с лишком саженей. Причем погоды стояли в день убийства ветреные, каковыми они и бывают весьма часто в местности, что зовется казанскими обывателями Дальним Устьем. В таком сложном и многогранном деле один в поле не воин, вот Иван Федорович и попросил или потребовал — это уж вы как хотите, так и понимайте — у казанского полицеймейстера Павла Борисовича Панфилова парочку помощников из числа грамотных и расторопных полицейских надзирателей.

Полицеймейстер Панфилов исполнил то ли просьбу судебного следователя по особо важным делам Воловцова, то ли требование без всякого промедления. Причем выбор был сделан не из самых худших полицейских, каковых отдать было бы не жалко, дескать, на тебе, боже, что нам негоже, — а мысль такая полицеймейстеру поначалу как раз и приходила. Напротив, для московского гостя были отобраны наилучшие из самых лучших полицейских чинов младшего начальствующего состава, кои зарекомендовали себя как отменно знающие свое дело и проявившие свои способности не единожды. Выбранные Павлом Борисовичем полицейские надзиратели гарантированно в грязь лицом перед московским гостем не ударят, полицию Казани позором не покроют и не дадут повода хаять ее и поносить в обеих столицах. К тому же поймать этого феноменального стрелка было также первейшей задачей и его, казанского полицеймейстера Панфилова. Ведь он нес персональную ответственность перед государем императором, правительством империи и казанским губернатором в выполнении своей главной задачи — охраны порядка и общественного спокойствия. И отвечал за выполнение прочими чинами полиции возложенных на них обязанностей как своими обязанностями и чином, так и своей головой…

Из Первой полицейской части был откомандирован в распоряжение судебного следователя Воловцова полицейский надзиратель Георгий Ступин. Это был тот самый служитель закона, что выследил и заарестовал аристократа из мира фартовых и блатных, известного карманного вора-маравихера Потапа Петергофского. Его не смогли поймать самые опытные сыщики Первопрестольной и Северной столиц, где он чаще всего и бывал. А вот Георгий Иванович — взял да и сумел! Расставил капканы и ловушки в нужных местах, как опытный охотник, запасся терпением, что далеко не каждому под силу, и матерый зверюга попался. На кармане, то бишь с поличным. Георгий Иванович лично выследил Потапа Петергофского, в самый момент кражи оказался аккурат рядом с ним, схватил вора буквально за руку и не дал гастролеру сбросить ловко похищенный лопатник[2]. За что и получил серебряный с позолотой «Знак отличия ордена Святой Анны» с бантом из орденской ленты, пятьдесят рублей ассигнациями и очередной чин губернского секретаря[3]. Подобного рода задержаний было у Георгия Ивановича не одно и не два. Кстати, именно с его непосредственным участием было предотвращено намечавшееся членами нелегальной анархической организации Казани покушение на управляющего казанской казенной палаты Карла Штенгера. Так что получение Георгием Ступиным чина губернского секретаря — а явление это было не частым среди полицейских надзирателей — было им вполне заслужено.

Вторым в помощь судебному следователю Воловцову был направлен служивший в Четвертой полицейской части города полицейский надзиратель Ферапонт Громыхайло. Этот держал в кулаке практически всю городскую Суконную слободу (вместе с Архангельской, которая также территориально входила в район Четвертой полицейской части города). А Суконка, как называли ее местные жители и прочие горожане, благонравием и законопослушанием отнюдь не отличалась. Пьяные скандалы, поножовщина, проституция, воровство и кражи — вот неполный перечень противузаконных деяний, отличающих Суконную слободу, к примеру, от слободы Академической, Пороховой, Восстания или даже Ягодной. Чужие на Суконку и не совались: можно было в лучшем случае неслабо огрести по мордасам, остаться без штанов, а то и вовсе распрощаться с жизнью. Или пропасть неведомо куда, да так, что ни одна сыскная собака за год не отыщет…

Силушкой Ферапонт Ильич обладал недюжинной. Мог выйти победителем и против двоих и против троих, что случалось частенько и Ферапонта не особо и напрягало. А еще сей полицейский надзиратель был смышлен и расторопен и схватывал на лету все сказанное, чего, глядя на него, увальня такого, и не скажешь. И такой обманчивостью облика Ферапонт Ильич неоднократно пользовался в розыске, при поимке и изобличении лиц, занимающихся противузаконными деяниями. Многие люди, имеющие нелады с законом, разного рода хитрованы-мошенники, аферисты и даже червонные валеты[4] не воспринимали его всерьез, полагая, что он человек недалекий и не ему с ними тягаться. И напрасно. Ферапонт Громыхайло примечал самые малейшие ошибки, совершенные гражданами, преступившими закон. И мог обвести вокруг пальца мошенника так, что он поначалу и не понимал, каким это образом он очутился в допросной комнате и напротив него сидит судебный следователь и задает неприятные вопросы. К тому же в знакомцах у Ферапонта Ильича были блудницы, блатняки, барыги, красные фартовики[5] и прочая разношерстная публика, среди которой имелись и такие, кто делился с Громыхайло интересующей его информацией. А барабанщик[6] в среде фартовых да блатняков — это оружие почище ручного пулемета Мадсена.

После открытия судебным следователем Воловцовым следственного дела по факту совершения трех, а затем и четвертого убийства (был убит в собственной квартире не кто иной, как вице-губернатор Казани), объединенных в одно производство, полицейские надзиратели Громыхайло и Ступин исполняли поручения Ивана Федоровича справно, точно и с похвальным рвением. Именно они успешно вели разыскные действия и обнаружили заказчиков двух убийств из четырех с убедительными доказательствами, против которых не поспоришь. Они же, устроив засаду, технично и четко провели задержание этого феноменального стрелка-снайпера вместе с его подручным. Конечно, сия операция проводилась согласно плану, придуманному от начала и до конца судебным следователем по особо важным делам Воловцовым, что ничуть не умаляло значимости участия Ферапонта Громыхайло и Георгия Ступина в задержании убийц. Конечно, выступая в качестве наживки для преступников, Иван Федорович во многом рисковал, хотя риск был вполне оправдан как по полученным конечным результатам, так и тем, что на полицейских надзирателей Ступина и Громыхайло можно было полностью положиться. И они не подвели: взяли злодеев, как говорится, тепленькими, не дав стрелку-снайперу выстрелить в Воловцова из своей знаменитой винтовки английского изобретателя Витворта. И Иван Федорович остался цел и невредим, на что и рассчитывал всецело, задумывая данную операцию с наживкой в виде себя. Так почему бы и дальше не поработать с такими проверенными полицейскими, как Ферапонт Громыхайло и Георгий Ступин?

Ответ на запрос из Козьмодемьянска пришел быстро. В нем говорилось, что Зиновий Шиманов уже три недели, как находится под следствием за мошеннические действия и составление подложных документов при оформлении сделок с оптовыми покупателями чая и сахара. И что находится он в следственном отделении козьмодемьянского острога вместе с иными преступными элементами.

Судебный следователь по особо важным делам Воловцов, выражая неодобрение, покачал головой. Вот он, этот розыск! По всей России разослали ориентировки, а в крошечный городишко, отстоявший от Казани всего-то на двести верст, позабыли! Прямо скажем — непорядок!

Это известие было печальным и одновременно важным для ведения следственного дела по преступлению, совершенному на улице Жуковка в Адмиралтейской слободе.

Печальным было то, что бывший урядник полиции оказался явным мошенником, использующим подложные документы, что усугубляло его вину, поскольку он более других знал, что его действия противузаконны. Факт же того, что Зиновий Шиманов «отдыхает» в следственном отделении тюрьмы, снимало с него все подозрения в двойном убийстве несовершеннолетних и нанесении тяжких увечий супруге.

Тогда кто же в таком случае сотворил все эти ужасные злодеяния в доме Эмилюка по улице Жуковка? Кто тот человек, столь безжалостно убивший ни в чем не повинных детей — двух девочек Оксану и Юлию четырнадцати и двенадцати лет? Можно ли после совершенного назвать его человеком? И как земля его носит после содеянного?

Но тогда кого, столь похожего на Зиновия Шиманова, увидел учитель арифметики Боборыкин? И вообще, не является ли это его «видение» плодом фантазии или специально продуманным хитрым маневром, чтобы пустить следствие по ложному пути? Если это действительно так, то зачем ему это нужно? И каковы настоящие причины для того, чтобы оболгать невиновного человека?

Побеседовать с господином Боборыкиным надлежало как можно скорее…

Тимофей Игнатьевич Боборыкин проживал в собственном доме, доставшемся ему от отца, Игнатия Афанасьевича Боборыкина, убитого в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов. Погиб Игнатий Афанасьевич в сражении под Плевной, имея чин бомбардира-наводчика, равный ефрейтору в пехоте. В той же дальней стороне он и был похоронен в общей могиле вместе с другими героями сразу же после боя и с воинскими почестями: священник совершил чин отпевания, над свежей могилой прозвучал ружейный салют, а потом ратники совершили молитву «на всех». Над захоронением установили крест с надписью: «Здесь покоятся воины, павшие за освобождение Болгарии».

Малолетний Тимоша остался проживать один с матерью, что в те времена было нередко, и многие мальцы росли без пригляда отцов, частенько выбирая в жизни скользкую дорожку.

Пенсиона, получаемого за погибшего на поле битвы отца, а это всего-то три рубля, на житье, конечно же, не хватало, и Маргарита Степановна Боборыкина была вынуждена работать посудомойкой в известном в городе трактире Меркулова. Платили в трактире не шибко, однако вместе с пенсионом за погибшего отца у нее получилось вырастить сына, выучить его, поднять на ноги. И когда он начал работать учителем арифметики в земском начальном училище Адмиралтейской слободы, Маргарита Боборыкина тихо и незаметно отдала богу душу, вероятно, посчитав свою миссию в этой жизни полностью выполненной, в чем с ней нельзя не согласиться. Такова была участь многих матерей, растивших сыновей без отцов. На момент прихода к ее сыну судебного следователя по особо важным делам коллежского советника Воловцова Тимофей Игнатьевич продолжал учительствовать в земском начальном училище и проживал в родительском доме, ставшем уже его собственностью, ведя при этом одинокий образ жизни вечного холостяка, что, похоже, его вполне устраивало.

Вторая Екатерининская улица шла поперек улицы Жуковка, и дом Боборыкиных стоял почти на самом углу, неподалеку от дома приват-доцента Эмилюка, где проживали семьи Шимановых и Корякиных. Конечно, Тимофей Игнатьевич хорошо знал обе семьи и, как всякий сосед, несомненно, мог отличить Зиновия Шиманова от какого-либо другого мужчины.

Иван Федорович вместе с сопровождавшим его городовым доехал в открытом экипаже до нужного ему места и, наказав вознице, чтобы непременно его дождался, постучал в закрытую дверь. Когда к ним навстречу вышел хозяин дома Тимофей Игнатьевич Боборыкин, судебный следовать представился:

— Я судебный следователь по важнейшим делам Иван Федорович Воловцов… Разрешите задать мне вам несколько вопросов по делу об убийстве сестер Оксаны и Юлии Корякиных и нанесения тяжких телесных увечий Эльвире Шимановой.

— Но меня уже опрашивали, — удивленно произнес учитель математики. — Я рассказал все, что знал.

Дружески улыбнувшись, Воловцов произнес:

— Я в курсе. Но теперь дело передали мне, и я должен во всем разобраться. Давайте пройдем в дом и там поговорим.

Пожав плечами, Тимофей Игнатьевич отозвался:

— Если вы считаете нужным… Вот только у меня не прибрано, гостей я сегодня никак не ожидал. Давайте поговорим на кухне.

— Где вам будет угодно. Мы не привередливые.

— Тогда милости прошу вас. — Боборыкин гостеприимно распахнул входную дверь.

На заданные вопросы учитель арифметики отвечал примерно так же, как до этого давал показания судебному следователю Глушко. Говорил твердо, без запинок, в своих словах сомнений не допускал и был весьма убедителен. Да, он действительно видел, как в районе пяти часов пополудни с улицы Жуковка на Вторую Екатерининскую улицу, где он, Боборыкин, аккурат и проживает, свернул мужчина с ребенком на руках, закутанным в одеяло. По всему, мужчина направлялся в сторону Кузнечной улицы.

Все было именно так, как записано в следственном деле. Иван Федорович сдаваться не собирался и, устроившись за столом, записывал показания свидетеля. Раз за разом продолжал задавать вопросы, пытаясь выявить нечто новое, что не вошло в протокол допроса.

— Расскажите мне, пожалуйста, момент, как вы догадались, что это все-таки был ребенок, а не полено. Если можно, поподробнее.

Учитель арифметики вздохнул и продолжил:

— Мужчина торопился, был взбудоражен, неловко ступил и, поскользнувшись, упал, выронив ребенка. Тот заплакал. Именно так я понял, что мужчина нес в одеяле ребенка, а не какое-нибудь там… полено. Не отряхиваясь и не пытаясь успокоить плачущего ребенка, — продолжил Тимофей Игнатьевич, — мужчина поднялся, взял ребенка и поспешил дальше…

— А какого цвета было одеяло?

Иван Воловцов предполагал, что Тимофей Игнатьевич призадумается малость, как это случается с человеком, припоминавшим нечто далекое, но свидетель ответил уверенно, нисколько не сомневаясь, словно перед глазами у него всплыла картинка происходящего.

— Синее одеяло было, это я хорошо помню. У меня примерно такое же, может, посветлее чуток, да и побольше!

— А откуда вы взяли, что этим мужчиной являлся Зиновий Шиманов, а не кто-нибудь другой? — неожиданно задал вопрос судебный следователь, после чего уперся пытливым взглядом в глаза допрашиваемого.

— Как откуда? — в свою очередь уставился на него выпуклыми глазами учитель арифметики. — Это он самый и был, Шиманов. Я его хорошо знаю и обознаться никак не мог.

— По каким именно признакам вы определили, что это именно он? — внимательно смотрел на Боборыкина Иван Федорович.

— По разным, — прозвучал ответ.

— А точнее не могли бы вы назвать? — не сводил взора с учителя арифметики судебный следователь по особо важным делам.

— Ну, одежда, скажем… Ведь здоровались мы… Иной раз даже разговаривали. Лицо его хорошо знаю, походку изучил. Он это был, он! Никакого сомнения, — вполне убедительно произнес Тимофей Игнатьевич и мотнул головой. Мол, коли нет ему веры, зачем задавать вопросы?

— Хорошо, — дописал показания Боборыкина в протокол допроса Иван Федорович и протянул его допрашиваемому: — Прочтите и поставьте внизу свою подпись.

Дальше произошло следующее, малозначительное на первый взгляд обстоятельство, которое, однако, заметил Иван Федорович. Когда судебный следователь Воловцов протянул бумагу Боборыкину, тот, сильно сощурившись, так близко поднес ее к глазам, что едва не коснулся носом ее поверхности. Ивану Федоровичу стало ясно: учитель арифметики близорук и ни черта не видит без очков! Тогда как в таком случае он сумел разглядеть, да еще с дальнего расстояния, что с ребенком в вечер убийства был именно его сосед Зиновий Шиманов? И если Шиманов под следствием в городе Козьмодемьянске, находящемся от Казани за двести с лишним верст, почему Боборыкин назвал именно его? Уж не от себя ли учитель арифметики таким образом — а почему бы и нет? — отводит подозрение?

— А где ваши очки? — задал вопрос судебный следователь и в ожидании ответа невольно заметно напрягся, поскольку минутою ранее вспомнил описание места преступления и одну весьма существенную деталь: в спальне Корякиных в луже крови лежало не только орудие убийства — утюг, но и сломанные очки…

— Да потерял где-то, — последовал ответ. — Никак не могу вспомнить, где именно!

— А не припомните ли, когда вы их потеряли? — мягко и будто бы ненароком поинтересовался Иван Федорович.

— Дня два или три дня назад, — неуверенно ответил Боборыкин. — Может, четыре… Я точно уж и не помню.

«Да уж, конечно, “ не помню”… — Судебный следователь по особо важным делам внутренне усмехнулся. — А не те ли это самые очки, утерянные учителем арифметики, были обнаружены в спальне Шимановых в лужице крови рядом с окровавленным утюгом, каковым убийца Оксаны и Юлии до этого избивал Эльвиру Максимовну? — подумалось Ивану Федоровичу, и он снова внимательно посмотрел на своего собеседника. — Если это его очки (ну, а чьи еще?), стало быть, либо он и есть убийца, либо это его принял за любовника своей жены Зиновий Шиманов и так разозлился, что начал убивать».

Так или иначе, Тимофей Игнатьевич Боборыкин, скорее всего, был в день убийства сестер Оксаны и Юлии Корякиных и нанесения увечий Эльвире Шимановой в их доме. И его непременно следовало задержать.

Иван Федорович посмотрел на городового, скучающего на соседнем стуле, и поинтересовался:

— Вы там не маетесь, милейший?

— Никак нет, ваше высокоблагородие, — подобострастно ответил полицейский. — Служба!

— Ну тогда возьмите под стражу Тимофея Игнатьевича Боборыкина, подозреваемого в убийстве сестер Оксаны и Юлии Корякиных и нанесения увечий Эльвире Шимановой. Мы вместе сопроводим его в городское полицейское управление, — распорядился судебный следователь. — Надеюсь, вам не претит наше общество? — посмотрел он учителя арифметики.

— Позвольте, за что! — вскочил со своего место Боборыкин. — Я ведь ничего не делал!

— Это мы и хотим выяснить. Если вы никак не причастны к этому злодейству, то вам не стоит беспокоиться.

— С кандалами его или без них? — по-деловому уточнил городовой.

— Можно и без кандалов, — разрешил Иван Федорович.

— А он не сбежит?

Посмотрев на побелевшего Боборыкина, Иван Федорович произнес:

— Тимофей Игнатьевич интеллигентный человек, чего же ему бегать от страж правопорядка? Так ведь?

— Так-то оно так, — нехотя согласился полицейский, но перечить судебному следователю по важнейшим делам не отважился.

Загрузились в открытый экипаж, терпеливо ожидавший их на улице: приунывшего Боборыкина посадили в середине между полицейским и следователем. После чего Иван Федорович дружелюбно поторопил кучера:

— В городское полицейское управление, голубчик.

Возница усердно взмахнул поводьями, и экипаж, отзываясь резиновыми колесами на каждую колдобину, заколесил к центру города.

За время недолгой дороги Тимофей Игнатьевич в которой раз задавал Воловцову один и тот же вопрос:

— За что же вы меня арестовали?

Иван Федорович, набравшись терпения, отмалчивался и с интересом посматривал по сторонам; наконец, не выдержав, дал исчерпывающий ответ:

— Ну что же вы, как Фома неверующий?.. Чего так разволновались? Мы вас не арестовали, а только задержали. Вот выясним все про ваше участие или неучастие в преступлениях, случившихся несколько дней назад в доме приват-доцента Эмилюка, и отпустим на все четыре стороны… Или наоборот, — немного подумав, добавил Иван Федорович.

— Так за что же «наоборот»? — продолжал допытываться учитель арифметики Тимофей Боборыкин.

— Арестовать!

Похоже, он и вправду не понимал, за что его могут не просто задержать, а арестовать и запереть в камере при полицейском управлении. А может, Тимофей Игнатьевич просто хорошо играл принятую на себя роль эдакого законопослушного обывателя, совершенно не понимающего, в чем он провинился перед законом и что такого нарушил? Может, его нарушение в том, что он утерял где-то свои очки? Так за это в камеры не сажают. Ежели сажать граждан за всякие утери ключей, сумочек, зонтиков или очков, то камер по всей России на всех попросту не хватит… Впрочем, среди злодеев и убийц неплохих актеров было много, Иван Федорович на них нагляделся, некоторые из них самого Ивана Михайловича Москвина[7] могут за пояс заткнуть! Так что на мякине его было не провести…

Добрались до полицейского участка и тотчас сопроводили подозреваемого Боборыкина в кабинет Воловцова и усадили на закрепленный стул под присмотром городового. В кабинете после завершения последнего дела об одноруком стрелке-снайпере, убившего в Нижнем Новгороде четырех людей и еще столько же в Казани, включая местного вице-губернатора, ничего не изменилось. Вот только сейф пополнился важной уликой уже по новому делу.

Иван Федорович подошел к несгораемому шкафу, открыл его длинным латунным ключом и, взяв с полки поломанные очки, найденные в спальне рядом с истерзанной Эльвирой Шимановой, показал их Тимофею Игнатьевичу.

— Это ваши очки? — спросил Иван Федорович, стараясь примечать любые изменения мимики, происходящие на лице подозреваемого.

Тимофей Игнатьевич взял очки, его лицо ничего, кроме удивления, не выражало.

— А это что на них, кровь, что ли? — поинтересовался он.

— Вы признаете, что это ваши очки? — не счел нужным отвечать на вопрос Боборыкина судебный следователь Воловцов.

— Мои, — соглашаясь, кивнул Тимофей Игнатьевич, чем сильно удивил Ивана Федоровича. — Где вы их отыскали, я весь дом обшарил! Думал, что уже навсегда с ними распрощался.

— И вы не помните, где вы их потеряли, — без малейшего намека на вопрос произнес Воловцов.

— Не помню, — последовал ответ, как показалось судебному следователю по особо важным делам, не очень-то и уверенный.

— Вы спрашивали про кровь, — после недолгого молчания решил проверить слова учителя арифметики Иван Федорович. — Да, на очках кровь. Мы нашли ваши очки на месте преступления… Вы эти очки признали за свои, верно?

— Верно, — последовал ответ.

Воловцов опять немного помолчал.

— И продолжаете утверждать, что это ваши очки? — пытаясь скрыть нотки удивления в голосе, произнес Иван Федорович.

— Мои, а то чьи же? — Теперь настал черед удивляться настойчивости судебного следователя, задававшего одни и те же вопросы учителю арифметики. — Я что, свои очки, что ли, не узнаю, пусть даже и поломанные? Вот видите, небольшая царапина на стекле? — указал Тимофей Игнатьевич на тонкую, словно волос, царапинку. — Это я как-то сунул без футляра очки в карман. А там лежали ключи… Вот и оцарапал.

Следователь по особо важным делам Воловцов своего удивления уже не скрывал…

Почему Боборыкин так легко признал очки (при этом перепачканные в подсохшей крови) за свои? Ведь запросто мог бы откреститься, ответить, что предъявляемых ему очков он не узнает и что таких, как эти поломанные очки, в городе, очевидно, имеется не одна пара, поскольку сей аксессуар стал в последнее время входить в моду, вытесняя сделавшееся старомодным пенсне, а подслеповатых людей, в особенности среди пожилых, в городе немало! «Почему же именно эти очки должны быть моими?» Во всяком случае, именно так должен был сказать убийца, который хочет уйти от праведного возмездия. Такого ответа и ожидал от Боборыкина судебный следователь Воловцов. Однако задержанный стоял на своем: мои очки, и все тут! И его слова крепко вмешались в логику мышления следователя.

А потом, если это он убийца и похититель ребенка, то зачем ему было нужно с утюгом и ножом набрасываться на женщину и убивать так жестоко двух девочек-подростков? После чего похищать еще и годовалого ребенка с неизвестной целью. Причем если девочек он убил просто ударами утюга, то Эльвиру еще и истыкал не единожды ножом. Тут уже просматривается нечто личное — так полагал судебный следователь, — возможно, ярость и ненависть или что-то похожее на месть. Дескать, на тебе за все! А за что «за все»? С какой стати у слободчанина с другой улицы такое предвзятое отношение к Эльвире Шимановой? И где сейчас находится похищенный годовалый ребенок по имени Коля?

— Уведите его в камеру, — распорядился Иван Федорович. Осознавая, что дальнейшего разговора не получится. Как-то оно все не вязалось…

Обыск, проведенный в квартире учителя Тимофея Боборыкина, ничего не выявил. Никаких следов пребывания в квартире ребенка, пусть и непродолжительное время, обнаружено не было. Где и как искать Колю — было совершенно неведомо. Причину похищения малого дитяти не удалось прояснить даже на малую толику…

Полицейский надзиратель Ферапонт Громыхайло захаживал в подвал, где находилась камера для задержанных, махал перед носом учителя арифметики своим пудовыми кулачищем и громогласно требовал:

— Говори, гад, куда ребятенка подевал!!!

Имелись обстоятельства, когда лучше бы ему не попадаться на глаза. Не любил полицейский надзиратель Ферапонт Ильич Громыхайло, когда причиняется вред или боль малым детям и беспомощным старикам. И тем мерзавцам и негодяям, кто мог такое себе позволить, Громыхайло вполне мог выписать смачную оплеуху. Может, и не одну…

Конечно, Боборыкин делал круглые глаза (отчего становились они еще выпуклее и, казалось, вот-вот готовы были выскочить из орбит и шариками покатиться по полу) и отнекивался. Дескать, не ведает, про какого ребятенка идет речь. И уж, конечно, он не крал никакого годовалого дитяти, чего и в мыслях у него никогда не случалось. Да и зачем ему, заядлому холостяку, малое дите? Хлопоты с ним одни! Он и управляться-то с ним не умеет…

— А может, пацаненка цыганам продали? — высказал разумное предположение Ферапонт Громыхайло. — У нас на Суконке пару лет назад произошел подобный случай. Семья одна по фамилии Малявины проживала во Флегонтовом переулке, — начал рассказывать полицейский пристав. — Семь ребятишек у них, отец-инвалид и старая бабка под девяносто лет, парализованная и не ходячая уже. Сама Малявина, жена инвалида, кем только не работала: и портомоей, и посудомойкой, и торговкой на базаре, а все впроголодь они жили, много хуже других. А на Суконке шибко богатых-то и нетути. И вот в тыща девятьсот третьем годе, верно, совсем невмоготу стало. И они своего самого малого пацаненка — году ему еще не исполнилось — цыганам и продали…

— Зачем? — спросил своего товарища Георгий Ступин.

— Чтобы на жалость давить, попрошайку из него сделать. А позже воровать научить, — ответил полицейский Громыхайло резонным тоном, как само собой разумеющееся. — Так у них заведено.

— А у них что, у цыган тех самых, разве своих детей нету, что ли? — задал резонный вопрос Ступин. — По улице целыми толпами шастают, а за ними еще куча детишек бегут — мал мала меньше.

— Есть, конечно, — ответствовал Ферапонт Ильич. — Только вот по традиции цыганской в семье у них непременно должен быть хоть один сын. Я вот знаю семью, где одни девки получились, восемь девиц! А коли одни дочери народились, глава семьи берет на воспитание пацаненка со стороны. Часто просто покупает. И национальность их никакой роли для него не имеет: будь мальчонка русский, татарин или даже еврей.

— Что ж, такой вариант тоже исключать нельзя, — в задумчивости произнес судебный следователь Воловцов. — Только зачем нашему учителю все это? Хлопоты ему действительно ни к чему. Продавать тоже бы не стал… Не голодает, да и зарабатывает неплохо.

В виновности учителя арифметики Тимофея Боборыкина у судебного следователя Ивана Воловцова полной уверенности не имелось. А точнее сказать, не было уверенности вовсе. Не вязалось как-то ужасное деяние, совершенное в доме приват-доцента Эмилюка на улице Жуковка, с обликом и поведением учителя арифметики Боборыкина. Речь совсем не о том, что учитель не может быть преступником… Такое тоже порой происходит, взять хотя бы недавний случай, свершившийся в одной из московских гимназий, где учитель русской словесности Венедикт Износков — мужчина сорока с лишком лет — предпринял попытку насильственного растления гимназистки выпускного класса в возрасте семнадцати лет. Что такое на него нашло, обычно спокойного и рассудительного педагога со стажем в семнадцать лет, — совершенно непонятно. Из уравновешенного преподавателя и доброго наставника он вдруг превратился в крайне возбужденного мужчину, как будто бы в него сам бес вселился! Учитель русской словесности вдруг принялся хватать гимназистку за разные интересные выпуклости, говорить базарные скабрезности и шумно сглатывать обильно выделявшуюся слюну.

Девицу от насилия спасло лишь то, что она являлась лучшей ученицей по предмету «гимнастика» и с помощью кулаков сумела отбиться от приставучего мерзкого охальника, а затем, стараясь обезопасить себя от дальнейших его посягательств и уберечь свою невинность, влезла на ближайшее дерево (не каждая барышня смогла бы это проделать) и принялась громко звать классных дам на помощь. Дело закончилось тем, что учителя словесности задержали, помурыжили малость в полицейском участке, после чего свезли в дом скорби, где ему, как оказалось, было самое место. А вот барнаульский учитель городского начального училища некто Эраст Слонимский был осужден судом на ссылку и отлучение от преподавательской деятельности за неприкрытые атеистические воззрения и антиправительственные высказывания, порочащие имя и честь глав Российской империи.

Ужасные деяния не стыковались и с самой личностью учителя арифметики Тимофея Игнатьевича Боборыкина по двум основным причинам. Он не стал (хотя и мог) скрывать, что поломанные очки, найденные на месте преступления, принадлежат ему. А ведь он мог потерять их ранее, зайдя к Эльвире Шимановой, скажем, за солью, за день или два до случившейся с ней и ее соседями трагедии. И совсем не вязалось с образом учителя арифметики земского начального училища Адмиралтейской слободы похищение годовалого ребенка, к примеру, ради продажи цыганам. Ибо следов пребывания Коли Шиманова в доме Боборыкина, даже самых малейших, выявить не удалось.

Пролить свет на трагические события, произошедшие в доме Эмилюка по улице Жуковка, могли показания Эльвиры Шимановой. Они бы разом все решили, и дело сдвинулось бы с мертвой точки. Судебный следователь Воловцов, узнав личность преступника, предпринял бы все необходимые следственные действия и с помощью полицейских надзирателей Громыхайло и Ступина вскорости, несомненно, поймал бы жестокого убивца и передал его в ведение прокуратуры и суда. А сам с чистой совестью отбыл бы в Первопрестольную (он и так здесь слишком надолго задержался) и с удовольствием передохнул бы от затянувшихся казанских передряг где-нибудь во Флоренции. Но допрашивать Шиманову было совершенно бесполезно. По предварительному врачебному заключению, Эльвира Максимовна оказалась лишена слуха и зрения, причем восстановление оных признано невозможным. Ее умственная деятельность на данный момент была сильно заторможена, и вряд ли удастся это со временем как-то существенно поправить. Учитель же по-прежнему отрицал свое участие в трагедии, случившейся в доме Эмилюка, по-жабьи пучил на допросах глаза, а однажды даже (вполне искренне) разрыдался от обиды, а может, и от собственного бессилия, когда ему предложили добровольно сознаться в убийстве несовершеннолетних сестер Оксаны и Юлии Корякиных. И следствие по сему делу — такое случается, когда не имеется ни улик, ни каких бы то ни было зацепок, — зашло в тупик. И походило на то, что возвращаться оно из этого тупика не собирается. Не имелось даже более или менее достоверных версий о том, что все же произошло в доме Эмилюка и кто в том повинен.

Однако вскоре новое обстоятельство, на первый взгляд не имеющее ничего общего с преступлением, совершенном на улице Жуковка, дало новый толчок следственным действиям, проводимым судебным следователем Воловцовым и двумя приданными ему в помощь полицейскими надзирателями Ферапонтом Громыхайло и Георгием Ступиным. И появившийся поворот еще более усилил сомнения Ивана Федоровича в причастности учителя арифметики Тимофея Боборыкина к тому, что случилось в последней декаде марта 1904 года в доме приват-доцента Адама Эмилюка в Адмиралтейской слободе по улице Жуковка…

Март закончился, а вот зима, как это нередко случается, сдаваться не собиралась и стойко держала свои позиции, завоеванные за время долгих морозов. Снег потемнел, превратился в кашу из обледенелой снежной колючей крошки, сильно затрудняющей ходьбу, но таять, похоже, не собирался. Дни стояли какие-то тягучие, серые и унылые. Настроение было тоже не ахти, под стать пасмурной погоде. Новой информации ни от Громыхайло, ни от Ступина не поступало, хотя бездельниками их назвать было бы несправедливо: они не плевали в потолок семечной шелухой, не били баклуши, а усердно и целыми днями добывали крохи сведений — настолько ничтожные, что следствию от них не было ни тепло ни холодно.

Необходимо было как-то сдвигать застрявшее разыскное дело с мертвой точки, и Иван Федорович направил свои стопы на улицу Воскресенскую. Это была главная улица города, где находились разного рода государственные учреждения, включая Казанское городское полицейское управление, расположенное на стыке улицы Воскресенской с улицей Поперечно-Воскресенской.

Судебный следователь по особо важным делам Иван Воловцов, направляясь в полицейское управление, желал видеть казанского полицеймейстера Павла Борисовича Панфилова. Полицеймейстер состоял в чине коллежского советника, то есть равном чину Воловцова, да и отношения у них с самого начала знакомства сложились вполне деловые и доброжелательные. А свидеться Иван Федорович с Павлом Борисовичем собирался для того, чтобы испросить у главного полицейского города помощь. Конечно, судебный следователь по особо важным делам мог бы просто потребовать эту помощь, поскольку в полномочия Воловцова, как судебного следователя, входила дача поручений и распоряжений чинам полиции и общее руководство их сыскной деятельностью. Но Иван Федорович предпочел именно попросить главу городской полиции (ну, не отвалится же от него кусок из-за этого, в конце концов), тем самым выказывая уважение полицеймейстеру Панфилову, который того вполне заслуживал. Ведь Павел Борисович являлся участником Русско-турецкой войны 1877–1878 годов и имел боевые награды. Помимо этого, начав службу в полиции в 1878 году, он из нижних полицейских чинов дослужился до чина коллежского советника и должности полицеймейстера одного из ключевых губернских городов Российской империи. И на этой ответственной должности — за время нахождения в Казани Иван Федорович слышал о нем только положительное — зарекомендовал себя ярым борцом с преступностью и пьянством, проституцией и голодом, бродяжничеством и детской беспризорностью. Для чего (его специальным распоряжением) в городе были устроены четыре даровые столовые и одна чайная, отпускавшие ежедневно около двух с половиной порций хлеба с мясным горячим приварком, а также сладким чаем, и дополнительно были учреждены еще три детских приюта для сирот. Так что уважения полицеймейстер Павел Борисович Панфилов вполне заслуживал.

Иван Федорович поднялся на второй этаж — здесь находилось городское полицейское управление, а на первом этаже располагалась Первая полицейская часть — и прошел к кабинету Панфилова. Постучал негромко пальцами в дверь и вошел.

— Можно…

— Рад видеть вас, Иван Федорович, в добром здравии, — вышел из-за стола полицеймейстер.

— И я рад вас видеть, Павел Борисович, — пожал протянутую руку судебный следователь Воловцов.

— Не успел поздравить вас с раскрытием дела об одноруком стрелке. Кто бы мог подумать? — вполне искренне подивился Панфилов. — Человек с одной рукой и при этом отменный стрелок, а еще и жестокий убийца… Каков злодей!

— Все так, — согласился Иван Федорович. — У меня в голове тоже это поначалу не укладывалось.

— Говорят, вы сильно рисковали, когда арестовывали его, — с уважением посмотрел на судебного следователя по особо важным делам полицеймейстер Панфилов. — Ведь все могло закончиться в высшей степени печально.

— Это очень большое преувеличение, — улыбнулся Воловцов. — Если и рисковал, то совсем немного. Полицейские надзиратели Громыхайло и Ступин сработали профессионально, так что мне волноваться за свою жизнь, имея за спиной таких опытных и квалифицированных помощников, не стоило. Отдельное вам спасибо за них!

— Ну что вы… Не умаляйте своих заслуг, — изрек Павел Борисович. — А то у нас ведь как часто бывает? — пытливо посмотрел на гостя полицеймейстер Панфилов. — Сделает человек путное дело на алтын, а заслуги свои раздует до рубля! И все его, стало быть, сильно уважают и всячески почитают. А о человеке, действительно заслужившем почет и уважение, если он об этом не кричит на каждом углу, никто, почитай, и не ведает… Итак: вас привело ко мне какое-то важное дело? Излагайте, Иван Федорович, я весь внимание.

— У меня просьба к вам вот какого характера, господин полицеймейстер, — ответил судебный следователь Воловцов.

— Слушаю вас со всем тщанием, — сказал Панфилов.

— Надобно во все полицейские части и участки города как можно скорее разослать распоряжения от вашего лица о том, что в розыск объявляется мужчина лет тридцати или около того с годовалым или немного старше мальчиком на руках. Чтобы околоточные надзиратели, городовые и прочие полицейские чины предприняли все меры к розыску этого человека, а при необходимости и к его немедленному задержанию.

Произнеся эти несколько фраз, Иван Федорович посмотрел на полицеймейстера Панфилова, ожидая его ответа. И Павел Борисович с ответом не замедлил:

— Считайте, что я такое распоряжение уже отдал, — твердо произнес он.

— Благодарю вас, — с нотками удовлетворения в голосе промолвил судебный следователь.

— Скажите, Иван Федорович, это мое распоряжение как-то касается расследования преступления на улице Жуковка, что в Адмиралтейской слободе? — поинтересовался полицеймейстер Панфилов, и его серо-голубые глаза чуть прищурились. Кто хорошо знал Павла Борисовича, то сказал бы, что Панфилов в сей момент видит собеседника насквозь (возможно, что так оно и было в действительности).

— Именно так, — ответил судебный следователь Воловцов, прекрасно понимая, отчего глава городской полиции задал этот вопрос. Иван Федорович и сам не преминул бы задать подобный вопрос, будь он на месте полицеймейстера Панфилова…

— А разве преступник не сыскан вами и не арестован? — продолжал все так же ясно и с легким прищуром смотреть на Ивана Федоровича полицеймейстер Панфилов.

— Теперь я крепко сомневаюсь, что задержанный нами учитель арифметики Тимофей Боборыкин и есть тот самый преступник, — с секундным замешательством произнес Воловцов.

— Значит, сомнения все-таки имеются, — почти без всякой вопросительной интонации промолвил полицеймейстер Панфилов.

— Имеются, — кивнул Иван Федорович. — Потому-то я и пришел к вам просить помощи.

— Как я вам уже сказал, считайте, ваша просьба исполнена, — заверил судебного следователя Павел Борисович.

Побеседовав еще малость о разном, Иван Федорович и Павел Борисович расстались, весьма довольные друг другом.

Очевидно, просьба судебного следователя Воловцова была исполнена полицеймейстером Панфиловым тотчас после его ухода. Поскольку уже через час в городские полицейские части стали приводить задержанных мужчин. К вечеру их набралось полторы дюжины. Отпустили их после того, когда подошедшие родственники подтвердили их отцовство. А вот с тремя оставшимися пришлось немного повозиться…

Первым был двадцативосьмилетний крестьянин из деревни Лягушкино Полянской волости Спасского уезда Казанской губернии Кузьма Филиппович Коковцев. Проживал он в Пороховой слободе и возвращался вместе с полуторагодовалым сыном от своей матери, имеющей дом в слободе Ягодной. Несмотря на внятные и убедительные объяснения, кто он, откуда идет и куда, да что за ребенок вместе с ним, он был задержан бдительным городовым Никишкиным и препровожден в Шестую полицейскую часть города. Допрашивал Коковцева сам пристав полицейской части Васильев. Увы, на момент совершения преступления в доме Эмилюка на улице Жуковка у Кузьмы Коковцева имелось твердое алиби — в городе он отсутствовал: ездил в деревню проведать девяностовосьмилетнюю бабку, свалившуюся с печи и сломавшую ногу аж в двух местах. Его отсутствие в Казани на момент преступления подтверждалось несколькими свидетельскими показаниями. Конечно, Кузьма Филиппович был отпущен, и ему принес извинения сам пристав Васильев.

— Да ладно, — отмахнулся от извинений Кузьма Коковцев (ему было неловко, что сам их высокоблагородие господин коллежский асессор[8] извиняется перед ним). — Нешто мы не понимаем…

Угодил под колесо событий и мещанин Горбоконь Конон Ананьевич. Этот господин вышел из квартиры на улицу прогуляться с ребенком в возрасте без месяца полутора лет, подышать свежим воздухом, а заодно исполнить одно небольшое, но неотложное дельце. Переходя через глубокую лужу, он взял ребенка под мышку, дабы тот не замочил ножки, и тут нос к носу столкнулся с неусыпным городовым:

— Это вы куда ребятенка несете, позвольте вас спросить?

— Моцион совершаем, — ответил мужчина по фамилии Горбоконь. И, немного подумав, выказал свою природную смелость и независимость гражданских взглядов, сказав следующую весомую фразу: — А что, нельзя?

— С ребенком под мышкой? — пропустил последнюю реплику мимо ушей городовой. — Он, вообще, ваш?

— А то чей же? — удивился мужчина.

— Кто же это детей под мышкой-то носит? Может, вы его украли, — высказал решительное предположение городовой, подозрительно глянув на мужчину.

— Это с какой такой целью я его украл? — с вызовом спросил мужчина, вскинув подбородок.

— К примеру, чтобы цыганам продать, — высказал предположение городовой и почти вплотную приблизился к явно подозрительному мужчине.

— Да что вы такое говорите! — выказал явное возмущение Конон Ананьевич и опустил ребенка на землю. — Как же я могу собственного ребенка украсть? Да еще для продажи каким-то там цыганам?!

А ребенок, опущенный родителем на землю, почувствовав желанную свободу, припустил прочь от батяни, неловко перебирая ножками, как бегают малые дети. Поспешил, так сказать, куда глаза глядят! Что опять же для детей не такая уж и редкость.

— А что это он от вас тикает, если вы его родной папаша? — еще более подозрительно посмотрел на мужчину городовой и еще ближе придвинулся к мужчине.

— Коля! Коля! — позвал Горбоконь ребенка, чем лишь усилил подозрения городового:

— Ага, Коля, стало быть, — изрек полицейский и взял Конона Ананьевича под руку. — А ну-ка, давайте-ка прогуляемся до участка…

— Но позвольте, — стал отстраняться от городового Горбоконь, пытаясь высвободить руку.

— Не позволю, — ответил полицейский и еще сильнее сжал руку подозрительному мужчине. — В каталажке тебе будет многое позволено!

Когда муж с ребенком не вернулись в положенное время домой, женщина по фамилии Горбоконь, выждав еще около часу, отправилась в ближайший полицейский участок. И, конечно же, обнаружила своего благоверного с дитятей — а это для женщины было явной неожиданностью, — выходящего с кислой физиономией из комнаты для допросов. Через несколько минут объяснений и предъявления приставу полицейского участка метрического свидетельства о рождении сына, семья Горбоконей была отпущена восвояси.

Третий, кто отнюдь не добровольно посетил один из полицейских участков города, был тридцатидвухлетний слесарь механической мастерской инженера Пичугина Мережко Игнатий Осипович. Он вез своего полуторагодовалого Васеньку на салазках и заметно торопился.

Чем он привлек внимание городового? Да вроде бы мелочью: салазки слишком громко и раздражающе шкыркали полозьями по оттаявшим проплешинам, где отсутствовали снег и лед. И, конечно же, сам ребенок, который, еще не умея говорить, время от времени кричал что-то нечленораздельное и бестолково махал руками. Со стороны могло показаться, что мальчонка взывает к справедливости.

Городовой Шагиахметов, проявляя осмотрительность, попросил мужчину остановиться и поинтересовался, как зовут ребенка.

— Василий, — не без гордости ответил Игнатий Осипович, пахнув в лицо городового водочным духом.

— А может, мальчика все-таки зовут Коля? — недобро глянул на слесаря городовой Шагиахметов.

— Нет. Его зовут Вася, — повторил имя сына Мережко, еще гуще пыхнув в лицо городового горячительными парами. — Хотя, с другой стороны… Коля тоже хорошо! Государя ведь нашего Николаем зовут.

— Вы выпивши, — констатировал полицейский и осуждающе покачал головой.

— И что с того? — с вызовом посмотрел на него слесарь механической мастерской. — После трудового дня имею право принять чекушку.

— Было бы ничего, если бы вы шли с маленьким ребенком трезвым, — заявил городовой. — А так вы выпивши…

— И что? — снова последовал тот же вопрос, теперь уже явно задевший своим тоном городового Шагиахметова.

— А вот чего! Давайте-ка пройдем в участок, — отрезал он.

— Для чего? — Слесарь уже зло посмотрел на полицейского, поскольку в участке вряд ли подадут хмельного, а добавить могут только тумаков. А вот отведать чарочку клюквенной настойки так хотелось!

— Проверим, кто ты таков есть, — жестко ответил городовой Шагиахметов и крепко взял слесаря Мережко за руку.

— А тебе какая разница, кто я таков? — продолжил беседу в неуважительном тоне слесарь Мережко. — Вон мужик идет, — указал Игнатий Осипович на мужчину в драповом пальто с поднятым воротником. — Тебе очень важно знать, кто он такой?

Но городовой даже не глянул на указываемого слесарем гражданина. Похоже, ему было абсолютно не важно, кто он. Его интересовал только подвыпивший Игнатий Мережко с ребенком.

Взяв под руку мужчину, Шагиахметов отвел его в полицейский участок, где Игнатий Осипович просидел более часа. Покуда кого-то ожидали, когда он явится в участок; покуда опрашивали-допрашивали, сверля слесаря недоверчивыми взглядами, покуда проверяли ответы Игнатия Осиповича, время-то и прошло. Потом, когда выяснилось, что Игнатий Мережко ребенка не похищал и Васечка — его кровный и законнорожденный сын, отпустили с миром. Без извинений. Наказав не выпивать более, когда находится с малым дитем, во избежание могущих случиться неприятностей. А ребенка торжественно передали его супруге.

Возрадовавшись обрушившейся на него свободе, слесарь механической мастерской, пообещав, что выпивать, когда рядом малое дите, никогда больше не будет, тотчас поспешил в чайную, где заказал себе ту самую чарку настойки, что уже давно требовала его мятежная безудержная душа. Опрокинув ее и по-доброму крякнув, Мережко сунул в рот конфетку-леденец в качестве закуски и удовлетворенный потопал домой. Там ждали его наваристый борщец, краюха свежеиспеченного ржаного хлеба и жаренная на сале картошечка, натурально тающая во рту.

Что же касается мужчин с детьми, то таковые в поле зрения городовых еще попадали, и не раз. Да все это было не то, и после недолгих разбирательств все они были отпущены в родные пределы. Колька же Шиманов пропал бесследно, и где искать его, было совершенно неведомо…

Сделаться полицейским, пусть и городовым, надеть двубортный мундир, шинель из серого сукна и круглую баранью папаху с красными кантами крест-накрест было не так-то просто. Надобно было непременно пройти армейскую службу, быть крепким в физическом смысле, чтобы иметь возможность совладать с преступником при встрече с ним один на один. Еще надлежало иметь благообразную наружность (по крайней мере, не быть страшным на лицо), быть устойчивым в психическом плане; не впадать в отчаяние и не поддаваться на могущие возникнуть провокации со стороны преступных элементов, а тем более рядовых обывателей. Помимо прочего кандидат в городовые должен был иметь острое зрение, чистую и понятную речь с выговариванием абсолютно всех букв; рост не менее двух аршин, шести вершков и различать цвета. Поведение должен иметь беспорочное, отличаться расторопностью и сообразительностью и быть, желательно, женатым.

Отслужив четыре года в пехоте как окончивший начальную школу, Еремей Глызин, будучи отставным солдатом, соответствовал практически всем обязательным и большинству рекомендованных критериев, коими должен обладать городовой, имел полное право пойти служить в полицию. Женат он не был, но являлся парнем крепким, чтению и письму обученным и человеком положительным и ответственным в решениях и поступках. Поэтому, пройдя трехнедельные курсы в полицейском резерве на казарменном положении и успешно сдав экзамены, в начале апреля 1904 года Еремей Глызин, преисполненный гордости, надел мундир городового и зафиксировал погон маленькой плетеной гомбочкой. Это означало, что теперь он есть самый настоящий городовой низшего (покуда) оклада. В его обязанности входило нести ответственность за все происходящее на вверенном ему участке, который он обязан был знать назубок, во всех подробностях.

За что конкретно Еремей Иванович Глызин нес ответственность?

За многое… Куда ни глянь — всюду государева служба!

Чтобы ездили по улицам правильно, соблюдая порядок, требования и заведенные нормы.

Чтобы фонари зажигались вовремя.

Чтобы золотарь вывозил нечистоты регулярно по четвергам и пятницам, ибо перебои в столь важном деле могли привести к выливанию нечистот из резервуаров наружу и к гнусному запаху на улицах.

Чтобы дворники зорко следили за чистотой вверенных им дворов и прочих территорий, не допуская нареканий и жалоб от городских обывателей.

Чтобы на улицах поддерживался порядок, позволяющий гражданам ходить по ним безбоязненно в любое время суток.

Чтобы с места своей дислокации ни по каким причинам не отлучаться, кроме собственной болезни, а также ради оказания помощи пострадавшим и необходимости задержания преступника.

Чтобы питейные заведения, равно как и публичные дома, не являлись местами драк, шума, криков и брани и иных нарушений правопорядка.

Чтобы не допускать возникновения пожаров, а в случае возникновения оных немедленно обеспечивать их тушение.

Еще он, городовой низшего оклада Еремей Глызин, был обязан помимо стояния на посту и патрулирования прилегающих к нему территорий в определенные часы два-три раза обходить свой участок. И знать все присутственные места на его территории, одинаково как адреса больниц, аптек, родильных приютов и гостиниц. Плюс досконально перечислять весь состав императорского дома, равно как и городских начальствующих лиц четвертого класса и выше по Табели о рангах.

В этот день городовой Глызин нес службу всего-то второй раз в своей полицейской биографии и, обходя свой участок, увидел дамочку с ребенком, показавшуюся ему подозрительной…

В предписании казанского полицеймейстера, его высокоблагородия коллежского советника Павла Борисовича Панфилова, что вчерась огласили на построении, говорилось о мужчине с малолетним ребенком на руках. К таковым, дескать, надлежит приглядываться, и ежели возникает хоть малейшее подозрение, непременно доставлять их в ближайший полицейский участок. О женщинах с малыми детьми не говорилось ни слова. Да и мало ли мамок, нянек да гувернанток прогуливается по садам да паркам в дневное время? У них обязанность такая, детей малых на свежем воздухе выгуливать.

Эта же молодая дамочка несла ребенка, завернутого в одеяло, как-то неумело, будто делала это впервые, и без обязательной нежности и осторожности. Своих дитятей так мамочки обычно не носят. Одета женщина была неряшливо, хоть и не бедно, пальто из английской шерсти распахнуто, будто впопыхах женщина не нашла времени его застегнуть… И куда она так спешила с ребенком-то? Ни на няньку, ни на гувернантку дамочка в распахнутом пальто не походила. Позже сам Еремей Глызин не смог ответить себе, какая такая сила подтолкнула его последовать за странной девицей и осторожно наблюдать за ней, чтобы она не заметила.

Тем временем ребенок заплакал, и девица, не сбавляя ходу, стала трясти его опять-таки неловко и как-то нервически, отчего ребенок не успокаивался, а, напротив, все более распалялся в громком плаче от такой несусветной трясучки. Подозрительная девица прибавила шагу, поднялась в горку по Собачьему переулку и свернула в Александровский сад. Местные жители частенько сокращают путь, проходя сквозь сад ради того, чтобы поскорее попасть из Собачьего переулка на Старо-Горшечную улицу, а то и наоборот.

Что с дамочкой и ребенком на ее руках происходит дальше, Еремей Глызин уже не может видеть. И топать за ней в сад не следует: прогулки по городским садам и паркам в обязанности городовому Глызину не вменяются, там присутствуют другие городовые. Однако Еремей все же решается обогнуть Александровский сад и подождать неопрятно одетую девицу у другого входа. Что им при этом движет, он и сам не осознавал. Но оставался в полной уверенности, что девица наверняка из сада выйдет. И городовой не ошибся: та самая девица в расстегнутом пальто вскоре вышла, крепко запыхавшись, но уже не имея ребенка на руках!

— Где ребенок?

С этим вопросом городовой буквально подскочил к девице. Его вопрос на какое-то время словно повис в воздухе, а потом девица, явно не лыком шитая, с недоуменным видом сморгнула:

— Какой еще ребенок? О чем это вы, господин полицейский?

— У вас был на руках ребенок! — в том же резком тоне сказал городовой Глызин, сверля девицу колючим взглядом.

— Не было у меня никакого ребенка, вы что-то не то говорите, господин полицейский. — Девица смотрела глаза в глаза полицейскому, и ее крашеные губы кривила наглая ухмылка.

— Но я же видел! — Ерема Глызин, пораженный наглостью девицы, несколько растерялся, что не ускользнуло от взора молодой дамочки.

Сталкиваться с подобного рода девицами ему по роду недолгой полицейской службы покуда еще не приходилось.

— Как вы могли видеть то, чего на самом деле не было? — со смешком вопросила девица и посмотрела на городового снисходительно и свысока. — А может, вы того, господин полицейский, немного не в себе? Утомились на службе. Вам бы чарочку выпить, глядишь, и полегчает! Могу и угостить, я барышня не бедная.

— Ах так? — Терпение у городового лопнуло, и он схватил железной хваткой девицу за руку: — Пройдемте-ка в участок.

— Никуда я не пойду, — попыталась вырваться девица, но у нее ничего не получилось.

— Не пойдешь, так я тебя силой за шкирку поволоку, — зло проговорил Глызин, еще крепче сжимая ее руку.

Глаза у дамочки округлились, она лихорадочно соображала, как ей следует поступить. Конечно, можно было бы истошно заорать, привлечь к себе внимание. Позвать на помощь. «Граждане дорогие, посмотрите, что делается-то! Обижают одинокую женщину!»

Девица открыла даже рот, чтобы прокричать уже заготовленные слова, однако передумала. Вряд ли кто отважится выступить против полицейского. Он ведь еще и выстрелить из револьвера может! Посему самое верное решение — затаиться. На время. И посмотреть, как оно дальше повернется…

Каждая полицейская часть, в том числе и Третья, в личный состав которой входил городовой низшего оклада Еремей Глызин, имела по два участка. В один из них, на улице Ново-Горшечной, городовой и привел подозрительную девицу в расстегнутом пальто из аглицкой шерсти, надеясь, что нахождение в полицейском участке облагоразумит дерзкую гражданку и умерит ее негативный пыл. Однако нахождение в полицейском учреждении отнюдь не смутило неряшливую и нахальную девицу, не собиравшуюся вести себя рассудительно. Наоборот, придало ее действиям дополнительное побуждение!

Едва переступив порог полицейской конторы, эта оторва принялась кричать и возмущаться якобы необоснованным задержанием, ведя себя все наглее и дерзостнее. Стороннему наблюдателю могло показаться, что полицейские, вместо того чтобы отрезвляюще воздействовать на горлопанку, лишь раззадоривают ее, подталкивая к вызывающему поведению.

На вопросы, обращенные к ней, девица отвечала с вызовом, нахраписто, порой с явной враждебностью, за которой мог прятаться страх перед стражами правопорядка или прескверный склочный характер. Казалось, еще мгновение — и она совсем обезумеет!

Околоточный надзиратель, Станислав Георгиевич Баранников, человек редкого терпения, сам решил допросить бесноватую девицу:

— Приведите мне эту вашу… Возмутительницу спокойствия. — И когда неизвестную привели в кабинет начальника, он произнес успокаивающим тоном: — Давайте начнем все сначала. Хочу вас предупредить: если вы снова начнете кричать и выражаться в адрес полицейских, так я вас тотчас посажу в камеру к бродягам, и вы просидите там до утра, пока совсем не успокоитесь. А что они с вами там сделают… меня совершенно не интересует. Вы хорошо меня поняли?

Что-то во взгляде дамочки поменялось. Этот высокий полицейский чин совсем не был похож на тех, что пытались поговорить с ней ранее, и сделает именно так, как и обещал.

— Да.

— Вот и прекрасно. Кажется, мы поняли друг друга. А теперь ответьте мне, как вас зовут и откуда вы? — Повернувшись к писарю, уже занявшему свое место, напомнил: — Ни слова не пропускай.

— Слушаюсь, господин околоточный надзиратель.

— Я Марфа Никаноровна Хорькова. Мещанка со Старо-Горшечной, — покорно объявила девица.

— А теперь следующий вопрос… Где ребенок, с которым вы входили в Александровский сад?

Лицо задержанной переменилось, в какой-то момент показалось, что она сейчас вскочит со стула и примется кричать, но, натолкнувшись на стальные глаза околоточного надзирателя и вспомнив о его предупреждении, громко заговорила:

— Ребенка у меня нет, что хотите со мной делайте! Хоть на куски меня режьте, немилосердные! Баба я одинокая, беззащитная, мужем брошенная, а потому совсем бездетная! И ухажеров у меня нет! И не предвидится! А если и было что… Так пять лет назад! Я уж и лица его даже не помню.

— Вы хотите сказать, что городовой ввел всех нас в заблуждение? — строго посмотрел он на Марфу Никаноровну.

— Не знаю, куда он вас повел, но этот ваш городовой привел меня сюда и стал говорить, чтобы я сказала, куда ребеночка подевала. А ему все это привиделось! А то и вовсе соврал!

— И для чего ему нужно было… лукавить?

— Знамо для чего! Чтобы заслужить похвалу от начальства! — без обиняков заявила Марфа Никаноровна. — Старается показать свое рвение, чтобы повышение по службе было.

— Не похоже на него, а потом он всего-то второй день на службе. Повышение ему еще не полагается. А куда вы так торопились?

— У меня тетка на Марусовке живет. Навестить ее хотела. Уж больно она плоха стала, того и гляди, помрет!

— Значит, вы так торопились ее утешить, что даже свое пальтишко не застегнули? — усмехнулся начальник полицейского участка.

— А кто сказал, что я торопилась? Шла себе, никуда не спешила, и пальто было застегнуто, а ваш полицейский как увидел меня, как набросился, как стал мне руки выворачивать да пальтишко мое расстегивать! Может, того… сильничать хотел! Я ему говорю, что же ты, ирод такой, на бедную женщину напал, как тебе не стыдно! Разбойник ты эдакий! Что же такого плохого я тебе сделала? А он мне отвечает, ну, если ты не хочешь, сейчас я тебя в полицейский участок отведу, вот там и поговорим! — И продолжила дальше с заметным укором: — Видно, он у вас дурной какой-то. Вы бы, господин полицейский, меры к нему какие-то применили, а то ведь так и до худого может дойти. Возьмет да стрельнет из своего револьвера! Я-то думала, там, где городовые, там порядок, а оно вон что получается! Гляньте на мои руки, — задрала дамочка рукава своей блузки, обнажая предплечье. — Это он мне таких синяков наставил. Как же я на людях теперь покажусь!.. Вы думаете, управы на вас нет?! — Голос девицы неожиданно окреп. — Я самому полицеймейстеру жаловаться буду! Найдет он на вас управу! — погрозила она пальцем.

Неожиданно околоточный надзиратель улыбнулся:

— Вижу, что вы девушка… так сказать, очень необычная. С характером. И покричать умеете и соврете так, что даже в полиции могут поверить. А еще и жаловаться вот надумали. — Посмотрев на городового, стоявшего в дверях, приказал: — Гони к черту эту сварливую бабу! У меня от нее голова разболелась! — И, отвечая на его немой вопрос, добавил: — Да не смотри ты на меня истуканом… А что прикажете мне делать, коли нет никаких оснований к дальнейшему задержанию? Мы же не какая-то там шантрапа с большой дороги, все по закону должны делать!

— Господин околоточный надзиратель, так обзывала она нас всяко, приструнить бы ее как-то. А потом, темнит она чего-то.

— Ты мне предлагаешь на каторгу ее определить за то, что она вас по матушке покрыла? Ну дуреха она, что с нее взять, полоумной! — И добавил уже миролюбиво: — Если что, никуда она от нас не денется. Как ее величают и где она проживает, мы знаем.

После того как Хорькову выставили за дверь, околоточный надзиратель вздохнул с явным облегчением, а потом вдруг неожиданно предположил:

— А что, если и в самом деле Глызину привиделось? Человек он молодой, опыта никакого. Конечно, хочет как-то себя проявить, вот и перестарался, — посмотрел он на своего заместителя.

Помощник околоточного надзирателя, бравый высоченный дядька с пышными усами, высказал сомнение:

— Разных приходилось людишек видеть, есть такие, что за грош соврут, но Глызин не из тех.

— Ладно, это я так сказал. Зови его, еще раз хочу с ним потолковать.

Вошел городовой Глызин. Тощий, худой. Он был полной противоположностью околоточному надзирателю, мужчине уже немолодому, невысокого роста, с заметным брюшком и с усталым изможденным морщинистым лицом.

— Садись давай, — указал околоточный надзиратель на стул и, когда Глызин присел, неодобрительно покачал головой: — Ну и наворотил ты дел! Как это ты вдруг ее сцапал?

— Господин околоточный надзиратель, подозрительной показалась, как же так с дитем можно…

— Ладно, — отмахнулся околоточный надзиратель, — это я тебе не в упрек. Ты даже где-то молодец. Ориентировка на мужчину была, а ты вот и женщину заподозрил, заприметил, что она неправильно ребенка держит. И даже умудрился ее в полицейский участок приволочь… Вижу, что толк из тебя будет. — Потом поинтересовался несколько строже: — Значит, говоришь, у нее действительно ребенок был?

— Да был у нее ребенок, на руках она его держала, — словно бы оправдывался городовой Глызин. — Видел я! В Александровский сад она вошла с ребенком на руках, а вот вышла без него и вся такая запыхавшаяся, будто бы бежала от кого. Говорю же: я все это видел собственными глазами! Наверняка бросила она дитя где-то там в саду. А может, и в сугроб зарыла. С такой-то ведь станется… Вы бы мне разрешили Александровский сад осмотреть, может, он там и лежит, бедненький… Замерз уже!

— Хорошо, так и быть. Ну, златоуст, уговорил-таки… Возьми с собой Мурзина, Абрамова и Еремеева, иди в Александровский сад и обыщите там каждый закоулок. И еще вот что… без ребенка не возвращайтесь!

— Рад стараться, ваше высокоблагородие.

Прежде на месте Александровского сада стояла усадьба помещика Ворожцова (место зеленое, находилось в центре Казани неподалеку от Рыбнорядской площади, между Марусовским и Ново-Горшечным буграми), человека немилосердного, славящегося деспотичным характером. Он наказывал своих крестьян за малейшие провинности, а некоторых и вовсе порол до смерти, после чего их изуродованные тела закапывал прямиком близ ограды на своей земле безо всякого отпевания. Его единственный сын, не желая мириться со злодеяниями отца, решил донести на него властям, однако был перехвачен родителем и разделил трагическую судьбу сгинувших крестьян — его закопали в ту же яму, где лежали убиенные крепостные.

Жена помещика Ворожцова ушла после смерти сына в Успенский Зилантов женский монастырь, в котором прожила еще с десяток лет. А сам помещик после убийства отрока прожил совсем недолго — его усадьбу в 1848 году подпалили, в ней он и сгорел, будучи мертвецки пьяным.

После смерти всей семьи земля перешла помещику Износкову, — дальнему родственнику Ворожцова. Землю, где был закопан не один десяток людей, он посчитал проклятой, а потому передал ее городским властям, которые решили благоустроить ее под общественное место отдыха. Строить начали не сразу, долгое время «нехорошее место» оставалось в запустении, зарастало кустами и сорными травами — поговаривали, что по нему ходят призраки (души убиенных и непохороненных людей). А затем, когда людская память о страшных событиях, произошедших на этой земле, стала понемногу стираться, в честь государя императора Александра Второго заложили сад и стали наводить порядок: построили летний театр, с десяток удобных беседок, эстраду, кафе. И вскоре сад стал популярным местом для прогулок.

Городовой Глызин вместе с подручными вошли в Александровский сад и, посматривая по сторонам, потопали по мокрой тропе, по которой должна была идти девица Хорькова.

В марте Александровский сад оставался еще наполовину зимним. Снег лежал неровными пластами — в тени аллей серый и слежавшийся, на пригорках уже подтаявший, с темными проталинами. Деревья, оголенные и потемневшие от сырости, с черными длинными ветками, растопыренными во все стороны. Аллеи оставались раскисшими, местами в колеях стояла взмученная вода, и редкие прохожие ступали осторожно, старательно выбирая сухие места.

Сад выглядел притихшим. Эстрадная деревянная площадка, на которой летом играл оркестр, оставалась заснеженной. Скамьи пустовали, лишь изредка по дорожкам проходили одиночные фигуры — студент в поношенном пальто, чиновник, закутавшийся в шарф да пара городских обывателей, вышедших «на моцион», больше по привычке, чем ради удовольствия. Воздух был сырой, с привкусом тающего снега и прошлогодней листвы. С холмов открывался хмурый вид на центральную часть города, крыши которого темнели под низким свинцовым небом. Александровский сад в эту пору выглядел строгим и неприветливым — местом не для гуляний, а скорее для тяжких раздумий и тревожных мыслей.

Два прудика с мостиками, три фонтана — один в виде веселого слоника с поднятым хоботом, почему-то никогда не работающий, уютные беседки, где можно отдохнуть и поразмышлять о превратностях судьбы, а влюбленным парочкам совершить долгожданный поцелуй. Плюс многообразие разных насаждений (в том числе яблонь, калины и рябины) и цветов, коих в иных парках Казани не сыскать, делали сад украшением города. Зимою же пройтись здесь по заснеженным тропинкам сада, среди вековых лип, дубов и кленов, своим покоем навевающих умиротворение и отдохновение души, означало попасть в сказку.

Близ тропы ребенка не обнаружили, тогда, разделившись, стали осматривать сад квадрат за квадратом, не забывая заглядывать в самые нехожие и заросшие кустами места. Опять пусто! Раскидали даже сугробы, полагая, что ребенка могли закопать в них. Вновь мимо!

Прочесали огромный сад вдоль и поперек, но отсутствовал даже намек на присутствие в Александровском саду ребенка — ни тряпочки, ни платочка, ни брошенной игрушки. Ничего!

Так что, может, и правда привиделся ребеночек молодому городовому?

Сведения, связанные с исчезновением годовалого ребенка Коли Шиманова, судебный следователь Воловцов получал прямо из первых рук. Вопрос о ребенке находился теперь в числе первостатейных. Оба его помощника — Ферапонт Громыхайло и Георгий Ступин — занимались исключительно поисками дитя. Иван Федорович продолжал верить, что Коля Шиманов и по сей день жив. Иначе зачем было его уносить из дома? Проще было оставить его на месте преступления. Все равно никому и ничего не сумел бы сказать… По крайней мере, очень хотелось верить, что малец жив и вскорости отыщется. Громыхайло и Ступин, высунув язык, усердными саврасками рыскали по всем местам, где только возможно. Разговаривали с городовыми, информаторами, простыми людьми, встреченными на улицах. Никто годовалого ребенка в руках тридцатилетнего мужчины не видел. А если и видел, все это было не то, что искали полицейские надзиратели.

— Может, в доме или на какой квартире его ховают? — высказывал вполне логичное предположение Ферапонт Громыхайло, и Иван Федорович был вынужден с ним согласиться:

— Скорее всего, так и есть…

С таким предположением согласился и Георгий Ступин.

Судебный следователь Воловцов еще дважды допрашивал учителя арифметики Тимофея Игнатьевича Боборыкина. И оба раза тот клятвенно заверял судебного следователя по особо важным делам, что несовершеннолетних девочек Корякиных Оксану и Юлию он не убивал.

Настаивал (правда, теперь не столь уверенно, как на более ранних допросах), что вечером в день, когда «все это страшно (по его словам) в том доме на Жуковке случилось», именно Зиновия Шиманова он видел с завернутым в одеяло ребенком на руках.

Иван Воловцов также упорствовал и не спешил соглашался:

— Ну как вы могли его видеть, коли он и по сей день в другом городе за пару сотен верст от Казани пребывает? — Иван Федорович об аресте Шиманова рассказывать не стал.

— А вот так — видел, и все тут, — таков был ответ учителя арифметики Боборыкина. — И ошибиться я ну никак не мог, потому как этого Зиновия Шиманова я хорошо знаю…

— Да ведь вы без очков тогда были, что вы видеть-то могли? — вполне резонно заявил судебный следователь Воловцов, понимая, что подследственный будет стоять на своем. — Да и темень накатывала… У меня вот зрение хорошее, но я бы и сам не разглядел в сумерках, кого именно там на руках держат — полено или ребенка!

— Ну и что? — продолжал упорствовать Тимофей Игнатьевич. — Видел. Вот вам крест! — И он истово перекрестился. Получилось это у него не очень ловко. Похоже, крестные знамения он накладывал на себя не часто… Хотя самое время ему бы и помолиться. Гм, кого же он все-таки видел, столь похожего на Зиновия Шиманова?

И тут произошло событие, которое, никоим боком не относясь к двойному убийству и исчезновению ребенка, сыграло исключительную роль в розыске годовалого Коленьки Шиманова…

Герка Жгутов, коего фартовые[9] дружки-приятели прозывали Жгутом, три года и четыре месяца просидевший в общей камере губернской тюрьмы, вернулся в город и решил начать новую жизнь.

— Я таперича ни-ни, — уверял он свою мать, когда разговор заходил о его прежних противозаконных занятиях. И действительно, он не ввязывался ни в какие сомнительные мероприятия, несмотря на настойчивые приглашения фартовых, и вел себя вполне законопослушно.

Конечно, выпивал, когда карман вдруг оттягивали незапланированные гривенники. Так дело это житейское. Да и кто без греха?

Устроился на работу в одну промысловую артель: валили лес, корчевали пни, заготавливали дрова, смолокурили, гнали деготь. И хоть работы были сезонными, деньги зарабатывали неплохие, во всяком случае, их хватало не только на безбедное житие, а еще оставалось, чтобы косыночку купить понравившейся девице, а вечерами чарку-другую опрокинуть вместе с приятелями.

На второй год воли познакомился Гера с одной барышней из местных мещан по имени-фамилии Алевтина Филимоновна Малова. Пару месяцев встречались, потом — а чего вола за хвост тянуть! — поженились и стали снимать домик на Поперечно-Горшечной улице, что в двух кварталах от Александровского сада. Жили неплохо — как все и даже малость получше. Бывало, даже прогуливались под ручку в этом самом Александровском саду, говоря друг другу разные приятности и попеременно угощаясь конфетками из коробочки с надписью «Ландринъ».

Пришло время — на общую радость, народили ребенка-мальчика и назвали его Василием. В начале марта 1904 года Вася — ему уже исполнился год — неожиданно и остро заболел: поднялась высокая температура, на лице образовалась пятнистая сыпь, распространившаяся по всему телу, мучил тяжелый беспрерывный кашель. Врачи диагностировали инфекционное заболевание — корь. Болезнь коварная, чревата многими неприятностями, вплоть до самых тяжких осложнений. Неожиданно для врачей болезнь развивалась стремительно: сначала произошло воспаление мозга, которое привело к параличу, а потом и к смерти малыша.

Случившееся стало ужасным потрясением для Герасима и Алевтины Жгутовых, коего они не пожелали бы испытать и своим врагам. Жгут две недели беспробудно пил горькую, стараясь забыться от постигшего его горя, а его супруга целыми днями безостановочно лила слезы. Да и чем заливать столь непереносимую утрату, как не водкою и слезами…

Под крепким подпитием или со страшного похмелья Герасим Жгутов повелся на уговоры своего бывшего поддужного[10] Веньки Грома ограбить богатую хату. Без особых приготовлений, больше действуя наудачу, они вдвоем поздним вечером стопорнули[11] квартиру купчихи Мухаметзяновой, когда ее не было дома, и взяли едва ли не доверху наполненный саквояж (на дело они пошли с докторским саквояжем, разыгрывая для видимости лекаря и его подручного) деньгами и красного товару[12]. Поделив добычу поровну, пожали друг другу руки и разошлись каждый в свою сторону до следующего раза. Когда именно он случится, да и случится ли вообще, не ведали: награбленного должно было хватить надолго, ежели тратить его по уму и бездумно не шиковать.

Жгут свою долю понес барыге[13]. Дементий — так звали скупщика — дал за товар не всю сумму, согласился только лишь на четвертую часть, пообещав полностью рассчитаться через два дня. Сославшись на то, что нужной суммы покуда нету и потребуется время, чтобы ее собрать. А на следующий день ранним утром Дементий встретился на конспиративной квартире со своим куратором, полицейским надзирателем Георгием Ступиным.

— Что у вас там нового? — по-деловому поинтересовался Ступин.

— Ваше благородие, Герка Жгут ко мне вчера заглянул…

— И что там у него? Да не тяни ты! Давай без волокиты!

— Брюлики он принес мне на продажу… А эти вещички из того списка будут, что вы мне пару дней назад дали. Гляньте!

Скупщик положил на стол шесть золотых предметов: два колечка и один перстень, а еще сережки с гранатами и колье с изумрудами.

Георгий Ступин, повертев в пальцах каждое украшение, признал в них драгоценности, похищенные из дома купчихи Мухаметзяновой.

— А ты молодец, Дементий, — скупо произнес полицейский надзиратель.

— Стараюсь, ваше благородие! Тут вот еще какое дело… Вы обещали моему племяннику помочь, сейчас он в полицейском участке сидит. Грех-то у него совсем небольшой. Пьяный был, побил одного мастерового. Может, отпустите?

Положив украшение в полотняный мешочек и затянув на горловине веревку, Георгий Ступин неодобрительно хмыкнул:

— Ничего себе грех небольшой… Да он мастеровому челюсть сломал! Ладно, посмотрю, что можно сделать.

— Благодарствую, ваше благородие!

— Ступай… А я за тобой минут через пять выйду. И только не верти башкой во все стороны! Не привлекай к себе внимание. Народ у нас не дурной, сразу поймет, куда ты захаживаешь!

Взяв со стола шапку, Дементий вышел за дверь. Выждав некоторое время, квартиру покинул и Георгий Ступин.

Основания для обыска было более чем достаточно. Дожидаться следующего дня полицейский надзиратель Ступин не стал, взял у судебного следователя постановление о проведении обыска в квартире Герасима Жгутова и уже через два часа нагрянул на квартиру Жгута с обыском.

Денежки, полученные от барыги Дементия, отыскались. И еще нашли весьма приметную золотую брошку с розовым камушком, очевидно, предназначенную для супруги Алевтины. Брошь была спрятана Жгутом меж стеной и плинтусом и дожидалась своего часу, когда она будет подарена супруге в день ее ангела. Найденная брошь также фигурировала в списке похищенных у купчихи Мухаметзяновой ювелирных драгоценностей.

Герасим Жгутов, под присмотром городового сидя на стуле, уныло наблюдал, как трое дюжих полицейских проводили обыск. И когда отыскалась брошь, полицейский надзиратель Ступин сурово поинтересовался:

— Эту брошь ты тоже у купчихи Мухаметзяновой взял?

Запираться Герасим не стал, отвечал как есть:

— У нее. Бес попутал… Уж больно эта вещица мне понравилась. Хотел жене подарок сделать. Да, видно, не судьба.

Отрицать очевидное было глупо. У фараонов[14] уже имеются улики и доказательства в полной мере. А против них не попрешь. Так чего же усугублять свое положение? Фараоны и без его признаний обойдутся, равно как и суд, который припечатает срок на всю катушку.

— Значит, стало быть, ты квартиру купчихи обнес? — уточнил полицейский надзиратель.

— Стало быть, я.

— Кто с тобой был?

— А никого! — с некоторым вызовом ответил Герка Жгут. — Я эту купчиху давно уже заприметил. Вся такая разряженная ходит… Что ни день, все новые обновы и украшения все время разные. Вот я и подумал, почему бы к ней не наведаться, когда ее не будет дома. Вот мне и повезло, хороший товар взял!

— Так ли уж и повезло? — скривился полицейский надзиратель Ступин. — Ведь на каторгу же пойдешь, дурень! Еще неизвестно, вернешься ли… А у тебя жинка молодая да дите малое, — посмотрел он в угол, где сидела молодая женщина с годовалым ребенком на руках. — Как они теперь без тебя справляться будут?

— Ничего, как-нибудь справятся, — уныло отвечал Герасим. — Мир не без добрых людей, помогут!

— Сколько драгоценностей взял у купчихи?

— Дак разве я считал? — хмыкнул Герка Жгутов. — Это ваше дело считать, а мне без надобности. Взял деньжат, что были, да еще вот пару полных горстей красного товару прихватил. Надолго бы хватило… Эта купчика охочая до веснушных[15] цацек да разного рода сверкальцев[16]. Деньжат на их приобретение не жалела.

Протокол обыска заполнял совсем молодой полицейский, полгода назад отслуживший срочную. Разместившись за столом, он старательно, опасаясь допустить промашку, описывал награбленные ценности.

— Как же вы так мужа-то проглядели, сударыня? — с укором обратился полицейский надзиратель Ступин к хозяйке. — Одной вам теперь придется мыкаться? — И уже строже, буквально буравя молодую женщину взглядом, спросил: — А может, вы сами с ним в деле? Подсказали ему, где хороший товар можно взять?

— Да что вы такое говорите! — яростно запротестовала Алевтина. — Если бы я только знала! Ведь хорошо же жили, честно. Скандалов никаких не было. Живи да радуйся! Муж в промысловой артели работал, хорошие деньги в дом приносил, не нуждались ни в чем.

— Прямо-таки ангел? — усмехнулся Ступин. — И что, даже не выпивал?

— Случалось, конечно… Но он не запойный. А ежели и выпивал, так только с хорошей получки и не шибко. Так что пожаловаться на притеснения какие-то или на его неподобающее поведение не могу, ибо ничего подобного не происходило.

— И вы даже не знали, что он воровать начал? — недоверчиво поинтересовался полицейский.

— Так откуда же мне знать? — Ребенок захныкал, но мать аккуратно покачала его на руках, что-то приговаривая, и он вновь заснул. — Не ведала ни сном ни духом. И ежели бы сказал кто, что Герка за старое взялся, так ни за что бы не поверила.

Сказанное походило на правду. Но поведение женщины Георгия Ивановича продолжало настораживать: она старалась избегать его взгляда, не сразу отвечала на вопросы, выглядела заметно рассеянной. У Ступина даже создалось впечатление, что она думала о чем-то более важном, нежели об обыске, происходящем в ее квартире.

Георгий Иванович подошел к ней поближе, и взгляд его вдруг упал на ребенка. И тут ему вспомнилась фотографическая карточка годовалого Коленьки, что была обнаружена при обыске квартиры Шимановых. Ребенок, что держала на руках Алевтина Жгутова, один в один походил на этого самого Колю с карточки из спальни Шимановых. А может, это он сам и есть? Похищенный Коля Шиманов? Говорил же Ферапонт Громыхайло, что мальчонку скорее всего где-нибудь на квартире прячут или в доме. «Вот ведь какой сметливый, — невольно хмыкнул Ступин, подумав о товарище. — Опять прав оказался этот теленок деревенский! А глянешь на него, так ни за что не скажешь, что голова у него как у министра соображает!»

— А ребеночка вашего как зовут? — осторожно обратился к Алевтине полицейский надзиратель.

— Васечка, — выдохнула женщина, как если бы ступила в студеную воду.

— А что же вы так заволновались-то, сударыня? А может, его все-таки зовут Коленька? — с неизбывной язвой в голосе поинтересовался Георгий Ступин, внимательно наблюдая, как женщина поведет себя после этих его слов.

Алевтина как-то судорожно прижала к груди ребенка и отрицательно покачала головой:

— Что вы такое говорите?! Васечка его зовут, он сын мой.

Малые дети частенько бывают похожими друг на друга. Но чтобы сходство выглядело столь поразительным, надлежало ему быть исключительно братом-близнецом…

— Мой, мой Васечка, — твердила Алевтина, все более волнуясь и сильнее прижимая к себе ребенка, укрывая его от взора полицейского надзирателя. — Все забирайте, только Васечку моего не троньте.

— Нам вашего ничего не нужно, мы берем только то, что по закону положено, — строго напомнил полицейский надзиратель Ступин.

«Похоже, что женщина малость не в себе… Что-то здорово тряхнуло хозяюшку, и, похоже, произошло это совсем недавно! С ней надо как-то пообстоятельнее побеседовать. Может, даже в клинику определить», — решил Георгий Ступин, глядя на встревоженную женщину, которая даже на секунду не желала отпускать ребенка.

— А давайте пройдемте с вами в полицейский участок, — решил Георгий Иванович.

— Зачем? Я ведь вам все сказала, — запротестовала женщина.

— Нужно уладить кое-какие формальности, — произнес он как можно терпеливее. — В бумагах судебного следователя нужно расписаться.

В полицейскую часть забрали обоих Жгутовых. Вернее, всех троих: Герасима, Алевтину и Васечку, которого женщина продолжала держать в руках. Васечка, не умолкая, плакал всю дорогу. В допросной комнате Алевтина перепеленала его в сухие пеленки. Мальчик успокоился, перестал плакать и вскоре уснул. Всем стало очевидно, что он очень похож на пропавшего Коленьку Шиманова.

Скоро в часть прибыл судебный следователь по особо важным делам Иван Воловцов. К этому времени полицейский надзиратель Георгий Ступин выяснил, что у Алевтины и Герасима и правда имелся годовалый ребенок. Мальчик. И звали его Василием. Но он в начале марта, то есть месяц назад, умер от скоротечной инфекционной болезни под названием корь. Посему вопрос, откуда тогда взялся еще один Васечка, оставался покуда неразрешимым.

— Вот, ваше высокоблагородие, гляньте на мальчонку, — указал полицейский надзиратель Георгий Ступин на ребенка в руках Алевтины Жгутовой. — Ничего не находите?

— Нахожу, — ответил судебный следователь Воловцов, достав из кармана фотографическую карточку Коли Шиманова. — Нахожу, что этот мальчик очень похож на пропавшего Колю Шиманова… Если это не он самый и есть, — добавил Иван Федорович.

— Да он это! Он! — заверил судебного следователя по особо важным делам полицейский надзиратель.

Воловцов, соглашаясь, кивнул. Без сомнения, «Васечка» — это и был пропавший Коля Шиманов.

Вывод напрашивался сам собой. Герасим Жгутов, муж Алевтины, попавшийся на сбыте краденых драгоценностей купчихи Мухаметзяновой, и есть тот самый убийца, столь жестоко расправившийся с сестрами Корякиными и едва не убивший мать Коли Шиманова.

Хотя в этом трагическом деле присутствовало много неясностей. И самой неприкрытой бесчеловечности! Неужели, чтобы завладеть ребенком, следовало убить двух человек, а молодую женщину сделать инвалидом? Что же это за дикость такая!

«Если порассуждать, как это могло примерно произойти? — призадумался Воловцов. — Герасим Жгутов вошел в дом Шимановых и попытался вынести годовалого ребенка. Мать дитяти бросилась на него, чтобы защитить сына от похитителя, а тот попытался ее убить. Но почему тогда он убил сестер Корякиных? Они-то тут при чем? Хотел избавиться от возможных свидетелей? Выходит, что похищением Коли он хотел восполнить утрату сына и таким образом хоть как-то утешить свою жену. Что у него, собственно, и получилось: Алевтина быстро прикипела к чужому ребенку и стала считать его своим. Это видно с первого взгляда… В Коле Шиманове женщина видела своего умершего от болезни Васечку. К тому же дети и правда похожи. Вон она как: “Все забирайте, только Васечку моего не трогайте…” Да, скорее всего, так оно и есть: Герка Жгут похитил Колю для жены. Видно, сдали у него нервы… Сам не в себе был! Каково мужику видеть свою супругу, целым днями льющую слезы по умершему ребенку? Тут и черствое сердце не выдержит. Вот Жгутов и нашел выход… И если Герасим Жгутов похож на Зиновия Шиманова, он и является убийцей несовершеннолетних девочек. Надо будет показать Жгутова учителю Тимофею Боборыкину. Складывается так, что именно его он видел в тот злополучный вечер, когда случилась трагедия на улице Жуковка. А покуда следует провести допрос четы Жгутовых. Сначала Герасима, а потом и Алевтины…»

— Увидите Жгутова в камеру, — распорядился Воловцов. — Предчувствую интересную беседу.

— А с женщиной как поступить? — недоуменно спросил Ступин.

— Пусть домой пока идет. Ребенка покормить нужно. А еще устал он. — И заметив неудовольствие в глазах полицейского надзирателя, повысил голос: — А потом еще зима на дворе! Не держать же ее, бедную, с ребенком на руках в камере! Что мы, злодеи, что ли, какие-то?

Герасим Жгутов, мужчина в возрасте двадцати восьми годов, на допросе у судебного следователя Воловцова не запирался и давал признательные показания весьма охотно. Да и к чему отпираться от очевидного, ежели в его доме отыскали брошь, принадлежавшую купчихе Мухаметзяновой, которую они с Венькой Громом прилично обнесли. К тому же — в этом Герка Жгут был почти уверен — сдал его фараонам не кто иной, как барыга Дементий. Тот еще жук! С ним еще будет разговор, если удастся уцелеть… Так что у языка[17] и свидетель еще имеется. А это, братцы, означает, что свободной жизни пришли кранты. За кражу со взломом из жилища по «Уложению о наказаниях уголовных и исправительных», если это повторная кража, его ожидают четыре года исправительных арестантских отделений. А сам он отныне именуется как опасный рецидивист! Предстоит трудиться где-нибудь на тяжелых принудительных работах. Но это еще не каторга. Если уж совсем не повезет, так приговорят к каторжным работам. Отошлют куда-нибудь на Нерчинские рудники — и поминай как звали!

— Стало быть, «работали» вы у купчихи Мухаметзяновой один, — скорее заключил, нежели задал вопрос, судебный следователь Воловцов.

— Один. Оно как-то сподручнее, — подтвердил Герка Жгут и посмотрел на судебного следователя честным и ясным взором.

— А в доме Эмилюка на Жуковке тоже один работал? — жестко изрек Иван Федорович, перейдя с подследственным на «ты», и уперся в него недобрым взглядом.

— Какой еще такой Жуковке? — поднял в удивлении брови Жгут. — Это вы про что?

— А про то! — вдруг громко и неожиданно прикрикнул на него Иван Федорович, и жилы на его шее стали похожи на веревки. — Что ты, мразь, убил двух ни в чем не повинных девочек четырнадцати и двенадцати лет! Оксана и Юлия их звали… Им бы еще жить да жить! Нанес тяжкие увечья молодой женщине и похитил у нее годовалого ребенка. Того самого, — продолжал орать на Жгута судебный следователь, — что сейчас на руках у твоей супруги и которого она так ласково называет Васечкой… А вот только не Васечкой его зовут, а Колей!

Воловцов редко прибегал к такому острому приему: внезапно, казалось бы, безо всякого повода, рявкнуть на допрашиваемого, на миг лишая его самообладания и сбивая с толку.

Иначе говоря, подследственный, насколько позволяли ему ум и обстоятельства, заранее готовился к допросу: подбирал ответы на вероятные вопросы, заучивал их, прилаживал к памяти. Создавал крепкую линию защиты. Для себя он решал, какую роль ему следует сыграть перед следователем, какую личину надеть: перепуганного простака; человека рассудительного, с припрятанной хитрецой, или же вовсе недотепу, который и сам не понимает, где очутился и за какую провинность сюда угодил. И вдруг судебный следователь теряет самообладание и срывается на крик. У допрашиваемого в ту же секунду рушится весь заранее четко выстроенный план, все идет наперекосяк. Все смешалось! Что говорить — непонятно, половина заготовленных фраз начисто вылетает из головы. Как держаться — тоже неизвестно.

В таком неустойчивом состоянии из преступника порой можно вытянуть то, что при хладнокровном допросе он сумел бы утаить.

Однако реакция Герасима Жгутова оказалась довольно неожиданной. Вытаращив глаза, он некоторое время с изумлением взирал на Ивана Воловцова, не в силах что-либо произнести. Тот самый случай, когда ошеломление пересилило животный страх.

Наконец он заговорил:

— Вы чего, спятили, что ли? — выпучил он глаза на судебного следователя по важнейшим делам. — Чего вы мне лепите?! Каких это таких девочек я убил?! Не крал я никаких детей! Если я какую-то брошь спер, так вы думаете, что у меня сердца, что ли, нет?! Воровал, признаю… Но я не убивец!!

— А то, что тебя видели, как ты с ребеночком из дому на Жуковке выбегал, где детей убили, что ты на это скажешь?

Потянулась минута полнейшей тишины. Герасим понемногу приходил в себя после услышанного.

— Меня? — неожиданно спокойным голосом спросил он. — И кто же такой глазастый меня прямо-таки увидел? — криво и зло усмехнулся Герка Жгут. — Мне бы очень хотелось ему в глаза посмотреть.

— Не исключаю, что такая возможность представится, — ответил судебный следователь Воловцов.

— А когда это было-то? — исподлобья взглянул на Ивана Федоровича Герасим.

Воловцов назвал день и время. Жгут облегченно заулыбался и расправил плечи…

— Промашечка вышла, — уже вполне дружелюбно произнес Герка Жгут. — Я весь вечер в тот день в чайной Мустафы Керимова просидел с дружками, о жизни толковали, чаек, так сказать, попивали, — невесело хмыкнул Жгут, намекая, что попивал он совсем не чай, а нечто иное, чего можно выпить много (а вот чая много не выпьешь). — Посидели до самого закрытия, покуда городовой не распорядился чайную прикрыть, — двенадцатый час ночи уже шел. А чайная работает то ли до восьми, то ли до девяти пополудни, — пояснил Герасим. — Так вот: меня в той чайной видел сам Мустафа Керимов, Ванька Протопопов с Ново-Горшечной, Зураб из Собачьего переулка и Зинка-корзинка из Мазуровских нумеров. Да и городовой меня запомнил… И не отлучался я оттуда даже на минуту. Так что промахнулись вы, — повторил Жгут и выдохнул. — А потом через эту Жуковку я дней десять уже не проходил! Ну, а стоперку[18] купчихи Мухаметзяновой или, как там у вас говорят, «тайное похищение имущества из обитаемого помещения» — отрицать не стану, моя работа…

— Хорошо, твое алиби мы проверим, — осознавая, что Жгут говорит правду, спокойно, будто и не орал минуту назад, промолвил судебный следователь. Но тогда кто же сотворил то ужасное злодеяние на Жуковке?

— Проверяйте, — равнодушно изрек Герасим Жгутов и демонстративно посмотрел в сторону.

— Значит, никаких убийств ты не совершал… — раздумчиво произнес Иван Федорович, скорее уже не для Жгута, а для себя.

— Нет, не совершал, — последовал ответ.

— Это хорошо… И ребенка ты, конечно, не похищал, — все так же в некоторой задумчивости произнес Воловцов, мельком бросив внимательный взгляд на Герасима.

— Конечно, — ответил Жгут и слегка напрягся, что не ускользнуло от взгляда Ивана Федоровича.

— А откуда тогда у вас взялся годовалый ребенок, когда ваш сын Василий месяц назад богу душу отдал? — задал новый вопрос судебный следователь. Теперь он уже демонстративно не сводил внимательного взгляда с допрашиваемого Герасима, примечая все, что отражалось у того на лице.

Этот неожиданный вопрос застал Жгута врасплох. Какое-то время он размышлял, глядя прямиком на портрет императора, находившийся за спиной Воловцова, который мог лишь только догадываться, что творилось в его мятежной душе. Потом Герасим посмотрел прямо в глаза Ивану Федоровичу и твердо произнес:

— А я не стану отвечать на этот вопрос. Вот хоть режьте меня на куски!

— Резать, конечно, мы вас не собираемся, но пошто так? — как-то по-простецки поинтересовался Воловцов не без иронии в голосе.

— Не стану, и все тут… И объяснять не буду!

При этом Герка Жгут посмотрел на Ивана Федоровича так, что у того пусть и не первый раз, зато отчетливо проявилась такая вот мысль: а замешан ли Герасим Жгутов вообще в том, что случилось в доме приват-доцента Адама Эмилюка на улице Жуковка? Может, ребенок Шимановых как-то приблудился к Жгутовым? Но каким таким образом? Где Жуковка и где улица Поперечно-Горшечная? От одной улицы до другой верст пять, не меньше. Не мог же годовалый ребенок на своих ножках такое расстояние пройти. Или Жгутовым его принес кто-то?

Иван Федорович был человеком обязательным и ответственным во всех делах, за которые брался. Будь то следственное дело или просто забивание гвоздя. Конечно, показания Жгута были тщательно перепроверены, и вот каков получился результат: в часы трагедии в доме Эмилюка на Жуковке и много позже ее подозреваемый Герасим Жгутов и правда безвылазно находился в чайной Керимова на Поперечно-Горшечной улице, где в цветастых литровых чайниках подавалась «Московская» водка. Впрочем, ничего особенного в этом не было — такое новшество практиковалось во многих чайных города, не имеющих никакого отношения к приходским обществам трезвости.

Нахождение Герки Жгута в чайной подтвердил сам держатель заведения Мустафа Керимов. На вопрос полицейского надзирателя Ступина, был ли в их заведении подозреваемый Герасим Жгутов в вечер убийства, Мустафа Керимов, крепко сложенный татарин лет сорока, отвечал:

— Был он, ага. Как пришел часа в четыре, так и просидел с дружками едва ли не до полуночи.

Показания, позволяющие утверждать о наличии железного алиби у Герки, дали артельщик Иван Протопопов, живущий на улице Ново-Горшечной, Зураб Чебурадзе из Собачьего переулка и Зинаида Шпица, проживающая в Мазуровских нумерах, что на Рыбнорядской площади.

То, что вечер и начало ночи Герасим Жгутов находился в чайной Керимова на Поперечно-Горшечной улице, подтвердил и городовой старшего оклада Пафнутий Сидоров, разогнавший где-то около двенадцати ночи всю эту пьяную компанию и знающий в своей округе по именам всех, включая древних стариков и малых детей, возрастом от года и выше. Выходило, что Герасим Жгутов никого не убивал. И ребенка Колю Шиманова не крал. Откуда же тогда годовалый ребенок попал в семью Жгутовых и стал Васечкой? Как это произошло?

Ответ могла дать только Алевтина…

Поговорить с Алевтиной Жгутовой надлежало по-умному, с отеческой теплотой, без малейшего на нее давления, от которого она могла бы замкнуться и ничего не рассказать. Прием, что провел судебный следователь Воловцов по отношению к ее супругу, — заорал неожиданно на него и сбил все его заготовки — не пройдет, только ухудшит процесс допроса. Потом хоть клещами тяни из нее слова — ничего не получится!

А узнать, откуда у нее появился ребенок, было непременно нужно. Именно разрешение этого вопроса могло вывести на след настоящего убийцы и дать толчок всему следственному делу.

Пригласив Алевтину в полицейский участок, Иван Федорович начал допрос мягко, без малейшего нажима. Со стороны могло подуматься, что это добрый друг интересуется положением женщины, попавшей в неприятную ситуацию и не знающей, как из нее выбраться. И сей наставник всеми силами пытается ей помочь. Возможно, так оно и было. В какой-то степени. А еще может быть, это была просто тактика грамотного и опытного судебного следователя, желающего добиться поставленной цели.

— Поверьте, я вас очень хорошо понимаю. — Добрые глаза судебного следователя Воловцова излучали неподдельное великодушие и несомненное сострадание. — И сочувствую вашему горю. Потерять ребенка — такого не пожелаешь даже злейшему врагу…

Алевтина вдруг заплакала. Тонко и как-то по-девчоночьи запищала. Ее и правда было неимоверно жалко. Иван Федорович дал ей вволю выплакаться, а когда она уняла слезы, осторожно и участливо спросил, не отводя взора:

— Ребенка принес муж?

Она довольно долго молчала, и Воловцов ждал и не решался ее торопить.

— Нет, — наконец произнесла Алевтина и отрицательно покачала головой. — Мне его Бог послал за мои невыносимые страдания. Я его сама нашла. Васечку моего…

— Что значит — нашли? — опешил Воловцов, не ожидавший подобного ответа.

Как это надо понимать — нашла? Где это видано, чтобы малыми детьми разбрасывались? Или, может быть, ей ребенка аист в клюве принес? Подбросили… Так случается. Иван Федорович, похоже, не мог справиться с собственными мыслями. Оставалось только слушать ответы Алевтины. А вот верить или не верить им, это было на его усмотрение…

— А вот так: шла и нашла. Не иначе как кто-то выбросил. Или забыл…

Воловцов во все глаза взирал на Алевтину. Не похоже, что врет.

— Вы можете рассказать подробнее, как и где вы нашли ребенка? — промолвил Иван Федорович.

Воловцов наконец вроде бы смирился с тем, что услышал. И решил слушать невероятный рассказ дальше.

— Хорошо, — обреченно сказала Алевтина Жгутова. — Я в тот день возвращалась с Рыбнорядской площади: ходила в мясные ряды прикупить телятины. Чтобы сократить дорогу до дому, решила пройти через Александровский сад, я всегда так делаю, да и не только я одна. Вижу, какая-то дамочка в расстегнутом пальто ребеночка несет, в одеяло завернутого. Неумело так несет, будто мешает он ей. Явно ребенок не ее. А потом оглядывается так воровато, садится на скамейку и кладет ребенка прямо в снег. Да не просто кладет, а просто бросает, будто за ненадобностью. После чего едва ли не бегом торопится к выходу из сада. Я глазам своим поверить не могу. — Алевтина вскинула голову и посмотрела на следователя повлажневшими глазами. — Как это можно малого дитя в снегу одного оставить… Как вещь какую-нибудь ненужную. У кого-то ребеночек умирает, и люди от горя с ума сходят, а кто-то за ненадобностью его в снег бросает, как вещь какую-то испорченную. — Тут Алевтина немного помолчала, затем продолжила (не расплакалась, сумела совладать с собой): — Я подошла, на ребеночка глянула, а он на нашего Васечку очень похож… Так же улыбается и глазки такие же, — добавила она. — Думаю, вот Господь сыночка нам возвращает. Ну и взяла мальчишечку домой. Этой, что его бросила, он ведь все равно не нужен был…

Какое-то время женщина молчала, искоса поглядывая на Ивана Федоровича и теребя полу душегрейки. О том, что творилось в ее душе, Иван Федорович примерно догадывался. А вот заглядывать в его душу Алевтина Жгутова обязана не была…

— Мне что, надо было его там в снегу замерзать оставить?!

Вопрос Алевтины прозвучал очень громко. Надо было что-то ответить. Но что — этого судебный следователь Воловцов не знал. Чего никогда с ним не случалось.

С самого начала, как только полицейским частям и участкам города полицеймейстер Панфилов (по просьбе коллежского советника Воловцова) предписал специальным распоряжением выявлять мужчин с малыми детьми на руках и устанавливать, кто они такие и что за дети находятся с ними, данные о задержанных по истечении самого малого времени поступали к Ивану Федоровичу неукоснительно.

Он знал о задержании городовым Никишкиным из Шестой полицейской части Кузьмы Коковцева из Пороховой слободы, у которого оказалось на момент преступлений на улице Жуковка твердое алиби.

Судебному следователю Воловцову доложили также о мужчине по фамилии Горбоконь, несшего под мышкой годовалого ребенка. Мужчину сопроводили до участка, допросили, после чего выяснилось, что ребенок — это родной сынок Горбоконя и он имеет полное право носить своего ребенка на руках, в том числе и под мышкой.

Также судебному следователю по особо важным делам было известно о подвыпившем слесаре Мережко, коего с малолетним сыном задержал городовой Шигиахметов и препроводил в свой участок. Где и выяснилось, что гулял слесарь с собственным сыном, на что имел полное родительское право, пусть и в выпившем (не так уж и сильно) состоянии.

Иван Федорович получил сведения и о некоей Марфе Никаноровне Хорьковой, задержанной городовым низшего оклада Еремеем Ивановичем Глызиным. Причина задержания, как донесли судебному следователю Воловцову, была следующей. В Александровский сад Марфа Хорькова вошла с малолетним ребенком на руках. А вышла уже без него. И по какой-то причине очень спешила. Все это показалось городовому Глызину подозрительным, и он привел ее для разбирательства в участок Третьей полицейской части. Однако то, что ребенок у нее находился на руках, когда она входила в Александровский сад, Хорькова после задержания всячески отрицала. А поскольку было неясно, имелся все же ребенок на руках у мещанки Хорьковой или нет — может, совсем недавно поступившему на службу городовому это действительно привиделось, — ее отпустили восвояси. Ведь никому и в голову не могло прийти, что эта Марфа Хорькова совершила поистине бесчеловечный поступок: бросила ребенка в снег и ушла. Конечно, вспомнив про этот случай с Хорьковой, Иван Федорович задался вопросом: а не тот ли это ребенок был на руках этой Марфы Никаноровны, коего нашла потом в Александровском саду Алевтина Жгутова? Или это просто невероятнейшее совпадение? Хотя в подобное совпадение поверить очень трудно… И коли это так, то показания Алевтины Жгутовой — чистая правда…

Хотя в многолетней сыскной практике Воловцова случались куда более занимательные совпадения…

В 1900 году, когда Иван Федорович еще служил всего лишь судебным следователем, ему досталось на первый взгляд пустячное дело — пьяная драка, в которой отправился на тот свет метрдотель модного ресторана «Кухмистерская» на Хлебной площади. Звали покойного Кондратий Павлович Побочный.

А вышло вот что.

Рязанский купец Дерябов, человек оборотистый и денежный, провернув особенно удачную многотысячную сделку, ушел в продолжительный и на широкую ногу загул. Вместо привычного трактира в Гостином дворе его понесло в «Кухмистерскую» — заведение с претензией на старинную благопристойность, но с весьма живыми нравами.

В отдельной, тяжело зашторенной кабинке он изволил вкушать казенную «монопольку» под румяного молочного поросенка, источавшего такой дух, что слюна выступала даже у лакеев.

Подобные кабинки пользовались известной славой. Туда, словно по наитию, слетались девицы «вольного промысла» — особенно если в зале оказывался «богатенький грач». На языке фартовых и их марух так именовали купцов, подрядчиков и прочих состоятельных господ, чьи кошельки отличались приятной пухлостью и удивительной легкостью при правильном обращении.

И в тот вечер один такой залетный грач уже сидел за столом. Неожиданно бархатная занавесь кабинки раздвинулась, и в небольшой уютное помещение — со столом, уставленным яствами и питием, с зеркалом на стене и мягкими диванами вдоль стола — просунулась аккуратная головка публичной женщины годов двадцати пяти весьма привлекательной наружности.

— Скучаете, господин хороший? — открыла ротик женщина и растянула в милой улыбке пухлые губы, накрашенные помадой розового цвета. — Скрасить досуг с интересной дамой не желаете?

— Желаю, — осклабился довольный купец Дерябов и сунул в рот приличный кусман грудинки.

Девица отдернула портьеру, зашла в кабинку и присела за стол, закинув ногу на ногу, обнажив при этом ножку аж до самых икр в вязаных кружевных чулочках. Тотчас появился официант и склонился в лакейском поклоне, выжидающе глядя на купца. Дерябов достал из внутреннего кармана сюртука пухлый бумажник и, размахивая им, приказал принести шампанского, черной икры, вина «Шато-Лафит» по цене двенадцать рублей за бутылку и фруктов, включая «сладкую капусту» (так называли местные знатоки и гурманы ананасы из «баташевских» теплиц).

И купеческая разудалая гулянка получила новый виток своего развития. Ибо ежели русский человек между водкой и бабой выбирает водку, то после оной он выбирает уже бабу. Дело дошло до того, что Дерябов был готов вот-вот разложить чиканку[19] здесь же, прямо на мягком диванчике (и дама, похоже, была на сей острый эксперимент согласная). Дерябовская ладонь уже оглаживала самый низ живота девицы, как вдруг тяжелые портьеры раздвинулись и в кабинку разъяренным кабаном ворвался мужчина годов сорока, с густыми черными бакенбардами, сросшимися с усами, отчего лик незваного гостя сильно смахивал на морду брыластого бульдога.

— Вот, выходит, как?! Значит, эта вот рожа — теперь твой новый хахаль! — Бульдог недобро посмотрел на Дерябова пылающим взором, готовый мертвой хваткой вцепиться в горло соперника.

— Ну, я ее новый хахаль, и что с того? — с вызовом произнес опьяневший купец, приподнимаясь с дивана.

— А ничо! — подскочил к Дерябову мужчина с бульдожьим лицом и сунул ему кулаком в ухо.

Купчина был не лыком шит и ответил бульдогу тем же. Да так, что тот едва устоял на ногах.

— Помогите, господа! Здесь драка! — в отчаянии крикнула в зал девица.

И молниеносно заела свой испуг бутербродом с черной икрой и запила его двумя большими глотками «Шато-Лафита» по двенадцать рублей за бутылку.

Тем временем у мужчины с бульдожьим лицом в руке появился финский нож.

— Щас мы поглядим, что ты за фрукт такой! — прорычал он, размахивая ножом.

— Господа, господа, прекратите! В нашем приличном заведении драка недопустима! — Метрдотель бросился к дерущимся и, раскинув руки, встал между ними живым щитом, надеясь тем самым унять все разгоравшийся скандал. Но человек с бульдожьим лицом, глаза которого заливала кровь, уже мало что видел. Он рванулся вперед и выбросил руку с финкой — коротко, зло, почти наугад. Удар пришелся не в соперника. Клинок мягко, почти без сопротивления вошел в живот метрдотеля. Тот тихо охнул, будто удивился случившемуся, прикрыл глаза, схватился за кровоточащий бок и медленно осел на пол, цепляясь пальцами за скатерть. Белая узорчатая ткань поползла следом, стягивая со стола бутылку вина и шампанское; закуску, разложенную на тарелках; хрустальные рюмки. Посуда печально зазвякала и покатилась. Меж пальцев у метрдотеля сразу выступила густая темная кровь — почти черная при ресторанном свете. Побочный, метрдотель, смотрел на нее с детским недоумением и слабо шевелил губами, силясь что-то произнести.

Ревнивец несколько секунд стоял над раненым, тяжело дышал, продолжая сжимать в ладони перепачканный кровью нож. Потом поднял глаза на купца Дерябова: удивительно, но его вид точно повторял болезненную гримасу Побочного. Лицо и у того и у другого было одинаково побелевшим, бессмысленным.

Кто-то громко вскрикнул.

«Бульдог» вздрогнул, будто проснулся, рванул к выходу и сшиб официанта с подносом с ног. Металл грохнул о плитку, а раздавшийся звук выстрелом хлестнул по залу. Посетители вскочили, стулья опрокинулись, кто-то пронзительно закричал.

А убийца уже вылетел за дверь и растворился в темноте Хлебной площади.

Метрдотель прожил еще несколько минут. Он все пытался что-то произнести, отчаянно хватал воздух ртом, но у него ничего не получалось — силы оставляли его вместе с обильно вытекающей кровью. Потом его ладонь медленно разжалась, взгляд застыл и голова тяжело скатилась набок.

Когда прибыли участковый пристав, судебный следователь и полицейский врач, Кондратий Павлович Побочный уже скончался.

Но суть была не только в том, что в драке погиб буквально попавший под руку убийце ни в чем не повинный человек, которого, конечно же, было жаль. А еще в том, что метрдотель Побочный странным образом походил на купца Дерябова, да так, будто они были братьями-близнецами. Хотя таковыми они отнюдь не являлись, что позже было досконально установлено.

Удивительное совпадение заключалось еще и в следующем. Мало того, что Дерябов тоже был по отчеству Павловичем. Полностью совпали даты их рождения — 30 марта 1858 года. Жены их имели одинаковые имена: обе звались Маринами. Как можно разумно объяснить столь частые и необычные совпадения между двумя людьми, которые не связаны родственными узами и даже не знакомы?

И еще одно странное, необъяснимое совпадение: на следующий день, в то же самое время, когда в ресторане «Кухмистерская» погиб метрдотель Кондратий Побочный, ударом ножа в печень был убит купец Дерябов. Следственное дело по его убийству вел Иван Воловцов, который вскоре вычислил преступника и успешно арестовал его.

И еще одно странное, едва ли не мистическое совпадение…

Через два года, уже в Москве, судебному следователю Ивану Воловцову пришлось заводить следственное дело по факту самоубиения — или убийства, что и предстояло выяснить, — мещанки Марии Буткевич. Так распорядился правительствующий сенат, отреагировав на поданную жалобу родственников Марии, не верящих в то, что она сама наложила на себя руки.

И правда: все выглядело слишком гладко и безупречно — то, чего судебный следователь Воловцов не любил и к чему относился с осторожностью. В апреле 1902 года во второй участок Сущевской полицейской части явился мещанин Буткевич и сообщил, что его жена, Мария Остаповна Буткевич, находясь дома одна, нанесла себе ножом удар в шею. По заключению врачей, осмотревших тело, лезвие попало в сонную артерию и женщина скончалась. Буткевич Николай Иванович, вернувшись с работы, застал супругу мертвой.

Рядом с ее телом лежали предсмертная записка и кухонный нож с подсохшей кровью на сверкающем лезвии. В записке Мария Остаповна прощалась с родными, сообщая, что больше не может жить, и просила простить ее. На вопрос судебного следователя, где находился сам Буткевич в момент трагедии, Николай Иванович ответил, что работал в мастерской Казакевича, на углу Новослободской и Лесной. Подтвердить это могут сам держатель мастерской, Эммануил Казакевич, и двое его работников, также скорняков, как и Буткевич.

Все вроде бы было ясно, и дело было закрыто и сдано в архив.

Однако родственники Марии Остаповны не согласились с исходом дела и обратились с жалобой в сенат. Дескать, расследование гибели Марии Буткевич было проведено поверхностно и спустя рукава, да и причин свести счеты с жизнью у их родственницы отнюдь не имелось. Сенат, рассмотрев поступившую жалобу, принял решение повторно исследовать все обстоятельства смерти Марии Буткевич и вынести по сему делу решение, не подлежащее на сей раз сомнению.

Этот сенатский наказ был передан в департамент уголовных дел Московской судебной палаты и таким образом попал в производство к судебному следователю Воловцову. Иван Федорович принялся скрупулезно исследовать все обстоятельства дела, однако никаких зацепок, которые позволили бы рассматривать факт смерти Марии Буткевич как убийство, не находилось.

То, что женщина покончила жизнь самоубийством, выглядело неоспоримым фактом, при всем старании Ивана Федоровича найти хотя бы тонюсенький волосок, за который можно было бы потянуть и направить тем самым расследование в сторону убиения жертвы. Предсмертная записка ясно свидетельствовала о том, что Мария добровольно свела счеты с жизнью, а ее муж располагал неопровержимым алиби.

В процессе раздумий Иван Федорович внезапно вспомнил, что лет десять назад читал занимательную книжицу автора Семена Панкова, некогда тоже судебного следователя. Это был сборник криминальных повестей, одна из которых называлась «Убийство в городе Медведково». Сюжет разворачивался в тихом городишке Калужской губернии: мещанин по фамилии Радкевич убивает жену ножом в шею, мастерски инсценирует самоубийство и подделывает предсмертную записку, в которой она прощается с родными и надеется, что им удастся простить ее поступок. Сам же Радкевич устраивает себе на первый взгляд железное алиби.

Медведковское происшествие было пугающе похоже на то, что совсем недавно всколыхнуло Москву. Даже фамилия главного действующего лица повести мещанина Радкевича была созвучна фамилии мужа Марии Остаповны — Буткевича. И судебный следователь Воловцов предпринимает следующий шаг… Несмотря на то что почерк в предсмертной записке раньше не вызывал сомнений и считалось, что писала ее сама Мария Остаповна, Воловцов решил передать записку и образцы ее почерка на экспертизу. И не кому-нибудь, а лучшему ученику выдающегося ученого-криминалиста и основателя судебного почерковедения в России Евгения Федоровича Буринского. Ученика звали Иван Афанасьевич Шестаков, он был ведущим почерковедом Москвы.

Через непродолжительное время Шестаков представил следствию свое короткое заключение: «Мастерская подделка».

Иван Федорович повнимательнее присмотрелся к алиби самого Буткевича, которое после дополнительной проверки стало рассыпаться. Оказалось, что он в день гибели его супруги отлучался из мастерской дважды. И за это время вполне мог совершить злодеяние. Что и было доказано опытным путем, с недавнего времени ставшим называться следственным экспериментом. А якобы предсмертную записку он написал загодя и после убийства просто ее подложил.

А потом приступили к допросам. Николай Буткевич сломался на втором и дал признательные показания. Даже покаялся. Лил горючие слезы. Было ли это заслугой грамотного ведения допросов судебного следователя Ивана Воловцова или волею самого Буткевича — не столь важно. А значительным — или, скорее, удивительным — было иное: книги Семена Панкова и в частности криминальной повести «Убийство в городе Медведково» Буткевич никогда не читал и даже в глаза не видел. Николай Иванович Буткевич вообще не читал книг и газет, считая сие занятие совершенно бесполезным…

Словом, невероятные и удивительные совпадения случаются как в обычной жизни, так и в преступных деяниях. Но было ли настоящим совпадением то, что годовалого ребенка оставила в Александровском саду девица Марфа Хорькова и что там же оказался Коля Шиманов с Алевтиной Жгутовой?

Судебный следователь по особо важным делам Иван Воловцов сам отправился в полицейский участок Третьей полицейской части, где служил городовой низшего оклада Еремей Глызин, чтобы побеседовать с ним с глазу на глаз. Подобные беседы нередко проливают свет на обстоятельства, прежде остававшиеся темными и вызывавшие множество вопросов без ответов. Однако Еремей Иванович находился на обходе и вернуться должен был где-то минут через сорок, возможно, что и через час. Ну не ехать же обратно! И судебный следователь Воловцов, перекинувшись парой дежурных фраз с приставом участка, решил подождать. В минуты вынужденного ожидания человек неизбежно остается наедине с насущным — и с вопросом, как ему с этим насущным проживать дальше. Этим насущным было для Ивана Федоровича дело о двойном убийстве девочек-подростков, покушение на убийство молодой женщины и похищение годовалого ребенка, произошедшее в доме Адама Эмилюка на улице Жуковка в Адмиралтейской слободе.

Итак, что было известно по этому делу на данный момент и над чем стоило подумать…

«В последних числах марта нынешнего года где-то в районе от трех с половиной до четырех с половиной часов пополудни, по утверждению полицейского медика, проводившего судебно-медицинское исследование с трупами убитых девочек, сестер Оксаны и Юлии Корякиных, некто злоумышленник вошел в дом Адама Эмилюка по улице Жуковка, что в городской Адмиралтейской слободе. Каковой являлась истинная цель визита преступника в сей дом — покуда неизвестно. Возможно, это была месть Эльвире Шимановой за какие-то грехи с ее стороны, на что косвенно, но указывают ножевые ранения, нанесенные уже после избиения женщины чугунным утюгом. Ведь соседские девочки Оксана и Юлия Корякины ножевых ран не имеют. Значит, к ним никакой личной неприязни преступник не испытывал. Просто нанес смертельные удары утюгом по голове, освобождаясь от свидетелей, и на том закончил… Возможно, целью злодея как раз оставался ребенок Коля Шиманов. Но его похищение было выгодно только Герке Жгуту. А он весь вечер и начало ночи просидел в чайной на улице Поперечно-Горшечной. И его присутствие засвидетельстовали несколько человек. Так что у него железное алиби…»

Судебный следователь Воловцов достал из кармашка жилетки часы «Павел Буре» на металлической цепочке и открыл золоченую крышечку: в полицейской части он находится уже двадцать пять минут. Что ж, время подумать еще имеется…

«Как примерно преступление может происходить…

Злоумышленник входит в дом Эмилюка. Проходит в комнату Шимановых. Сразу же возникает первый вопрос: кто ему открыл входную дверь? Если Эльвира Шиманова — что, скорее всего, так оно и было, — значит, она хорошо знакома с преступником. Но могло ли получиться так, что входная дверь просто была открыта, как это зачастую практикуется в селах и деревнях? Вполне! А что такое слобода? В действительности та же деревня, только в черте города или пригороде, со всеми деревенскими устоями… Убийца производит несколько неожиданных ударов по голове и лицу Эльвиры чугунным тяжелым утюгом, попавшим ему под руку (как она только осталась еще жива), после чего извлекает из кармана нож и наносит женщине еще несколько колото-резаных ран. Эльвира, надо полагать, пыталась кричать и сопротивляться, покуда не потеряла сознание, что не удивительно после полученных ранений. Стоны, крики и глухие удары, сопровождавшие мучения Эльвиры Шимановой, без сомнения, достигли слуха сестер Корякиных — Оксаны и Юли. Преступник вскоре осознал, что поблизости есть свидетели. Ведь комната соседей всего-то за дверью… Прихватив утюг, он прошел в соседскую комнату и убил сестер: нанес им смертельные удары утюгом в голову. Потом вернулся в спальню Шимановых, бросил на пол окровавленный утюг, взял из кроватки ребенка, завернул его в одеяло и вынес из дома. Торопливо миновав Жуковку, мужчина свернул на Вторую Екатерининскую и направился к Кузнецкой. Так показывал на допросе учитель арифметики земского начального училища Тимофей Боборыкин. Однако снимать с него подозрения рановато. Не исключено, что именно он и был тем самым злоумышленником, натворившим дел в доме Эмилюка. А рассказ о человеке, похожем на Зиновия Шиманова, мог оказаться не чем иным, как ловко продуманным ходом — способом отвести от себя интерес следствия и направить его в сторону. Ход умный. Хотя и не новый».

В следственной практике Ивана Федоровича подобное уже встречалось. Один убийца, стараясь спасти собственную шкуру, уверял, будто видел настоящего преступника. Описывал его подробно, с жаром, даже цвет глаз назвал. И все же судебный следователь Воловцов разобрался, где правда, а где вымысел. Обмануть его было трудно, что удавалось лишь единицам.

«Преступник, натворивший столько дел в доме Эмилюка, несомненно, был как-то связан с нахальной девицей Марфой Хорьковой, — продолжал Воловцов размышлять дальше. — Иначе каким образом ребенок оказался у нее? А вот зачем она решила от ребенка избавиться и бросить его в сугроб в Александровском саду — вопрос пока что оставался открытым. Ну, и заключительный акт трагедии (а может, невероятное везение) это то, что ребенка находит и забирает себе Алевтина Жгутова, посчитавшая, что это сам Господь снизошел к ее нестерпимому горю и послал ей ребеночка взамен умершего…»

Иван Федорович додумал свою мысль и поднял голову. Возле него смущенно переминался с ноги на ногу молодой мужчина в форме городового с одной гомбочкой на витом наплечном снуре.

— Прошу прощения, ваше высокоблагородие, — отчеканил городовой и вытянулся в струнку.

— Глызин? Еремей Иванович?

— Так точно! — последовал ответ.

— Прекрасно! Это ведь вы задержали некую Марфу Хорькову? — задал вопрос судебный следователь по особо важным делам.

— Я, ваше высокоблагородие, — ответил городовой Глызин.

— Ну чего вы столбом стоите? Присаживайтесь, — предложил Воловцов, и городовой сел на свободный стул. — А теперь расскажите, что заставило вас обратить на нее внимание, — попросил Иван Федорович. — Только не торопясь, ничего не упуская, даже малозначительные, на ваш взгляд, детали.

— Я понимаю, — промолвил городовой и, кашлянув в кулак, заговорил: — У меня в тот день было второе по счету дежурство. Я ведь из полицейского резерву всего неделю как, — смущенно пояснил Глызин. — Так вот, — продолжил он, — нам положено два-три раза участок свой, стало быть, пешим образом обходить и примечать, что и где неладно, дабы опосля кому положено наставление сделать, чтобы все эти неполадки вскорости устранил. Ну, я и пошел в обход. Иду по Рыбнорядской, гляжу, впереди девица куда-то торопится с ребенком на руках, в одеяльце укутанным. А нам на разводе сказывали, что надобно мужчин тридцати лет или около того примечать, ежели они с детьми малыми на руках идут. И ежели какое подозрение заимеется — в участок таковых доставлять. А тут — баба…

— Чем же она привлекла ваше внимание? — воспользовался короткой паузой в речи Глызина судебный следователь Воловцов.

— Да я бы и внимания на нее не обратил, да дите она несла неправильно, будто полено какое, — начал пояснять городовой Глызин. — У батяни с маманей нас десять деток, я за старшего, а потому пеленать и таскать малолетнюю ребятню приучен, может, поэтому как-то сразу заприметил, что неверным образом она ребенка несет, как будто бы впервые. Я и догадался, что ребятенок-то явно не ейный, коли она детей малых держать правильно не умеет. И на няньку девка совсем не похожа… Идет, торопится, пальто у нее расстегнуто, будто наспех собиралась и застегнуться времени не хватило. Ну, и меня будто что-то подтолкнуло, и я пошел за ней. Осторожно, чтобы не заприметила. А девка поспешает, и дите у нее вдруг заплакало, а она трясет его и еще хуже делает, а не успокаивает. А потом она в Собачий переулок свернула, в горку поднялась и в сад Александровский едва ли не бегом побежала. Я за ней не побег, а обошел сад и встал у другого входа дожидаться. Поглядеть, стало быть, еще на нее. А она тут как тут! Выходит из сада. Запыханная вся, бежала, верно. А вот только ребеночка у нее на руках уже нет! Я к ней разом: где, мол, ребенок, куда ты его подевала? Говори мне немедля! Страха хотел на нее напустить. А она: «Какой такой еще ребенок? Знать не знаю… Не было у меня никакого ребенка! И вообще я девка свободная и незамужняя». Я и оторопел от наглости такой, надо бы ей сказать чего-то, а что именно — не знаю! Все слова куда-то запропастились, — недоуменно глянул на судебного следователя городовой Глызин. — Говорю ей так грозно: «Я ж собственными глазами видел, как ты ребенка на руках несла, когда в сад входила!» А она упертая оказалась, опять за свое: «Нет, ничего такого ты видеть не мог, потому как никакого ребенка малого у меня сроду никогда не было!» И лыбится так нагло, будто я петрушка какой-то балаганный или крот слепой, который только что из земли вылезший. Ну, я вскипел, конечно, за такое непочитание к полицейскому чину. Хвать ее за руку и айда в участок. А коли не пойдешь, говорю, тогда поволоку. Она ведь вырываться пыталась…

Городовой перевел дух и взглянул на их высокоблагородие.

Иван Федорович молчал. Вопросов не задавал — обдумывал услышанное. Да и не хотел сбивать полицейского с благостного настроя. Известное дело: вмешайся не вовремя — и человек собьется, потеряет первоначальную нить, начнет путаться. А вместе с нитью нередко ускользает и самое важное.

Городовой Глызин продолжил:

— Приволок я ее сюда, значит, в наш участок. Думал, она струхнет здесь и правду в конце-то концов расскажет. Мужики бывалые, так и те, что сильно до того ерепенились, по приходу в участок смирными делались да послушными. Прям паиньки становились, которых разве что по головке погладить… Но эта — куда-а там… Оторвою такой оказалась — не приведь господь! Орать стала во весь голос, будто ее резал кто или насильничал прямо в участке. А околоточному надзирателю нашему так и заявила: никакого ребенка, дескать, у нее не было и быть не могло, потому как она одинока и бездетна.

Тут городовой замолчал и как-то виновато посмотрел на судебного следователя по особо важным делам.

— Отпустили ее? — спросил Иван Федорович.

— Ага, отпустили, — последовал ответ городового, и в его голосе послышалась неизбывная печаль.

Воловцов немного помолчал, потом спросил адрес этой девицы и полное имя-отчество.

— Марфа Никаноровна Хорькова ее зовут. На Старо-Горшечной она проживает в доме номер семь, — охотно поведал городовой Глызин. — Непростая она девица, скажу я вам. Ох непростая! Так что терпения вам, коли говорить с ней надумали. Что, вызывать ее к себе будете или к ней пойдете?

— К ней пойду, — просто ответил Иван Федорович.

— А ребеночек-то у нее все-таки был, — заявил на прощание Еремей Иванович. — Только вот когда мы с ребятами в Александровский сад пришли, то не только что ребенка, но и следов его там не обнаружили. Будто и правда никакого ребятенка у нее не было…

Дом № 7 по Старо-Горшечной оказался одним из самых невзрачных. Сразу было видно: мужика-хозяина здесь не наблюдается. Иначе он бы поправил покосившийся старенький забор, перекрыл по-новому крыльцо, а то ступени сгнили так, что страшно было на них наступить. Можно и ногу вывихнуть — тогда месяц привычной жизни потерян. Да и крепко ободраться можно о гнилые доски — радости никакой. От перил остались лишь воспоминания: вместо них — пара шатающихся столбиков, похожих на гнилые зубы. Крышу давно следовало подлатать. Дранка[20] ободралась, а где-то и вовсе отлетела. Так что ее следовало по новой класть. В доме дел по хозяйству было невпроворот, а вот исполнять их некому.

Иван Федорович пришел к Марфе Хорьковой вместе с полицейским надзирателем Ферапонтом Громыхайло, когда часовые стрелки подбирались к полудню. Взял он его не потому, что опасался какого-то нападения татей (уж как-нибудь сумел бы за себя постоять, да и с пистолетом никогда не расставался), а поскольку так предписано в «Наказе судебным следователям», — к подозреваемым в одиночку не ходить во избежание ненужных эксцессов. А потом не по чину судебному следователю по важнейшим делам «смит-вессоном» размахивать, для этого имеются низшие полицейские чины.

Громыхайло действительно прослыл богатырем, подобных которому встречаешь редко. Фамилии своей он не посрамил и обладал силой, каковой хватило бы на троих. И бывало, на службе в Суконной слободе ему приходилось отбиваться от целой толпы разбойников, и он всегда выходил победителем.

Хозяйка дома встретила непрошеных гостей крайне недружественно. Она словно чего-то опасалась, похоже, даже скукожилась как будто, что, по рассказам городового Глызина, на нее совсем было не похоже.

— Вам чего? — отнюдь не политично промолвила она, бросив исполненный злобы взгляд в сторону коллежского советника Воловцова. — Я в гости вас не звала.

— А мы и не в гости, барышня, — с полуулыбкой в тон ей ответил Иван Федорович, давая Марфе Хорьковой понять, что рассыпаться в любезностях он также не намерен. — И разрешения мы совсем не спрашиваем, когда нам следует приходить. — И уже по-деловому, как и подобает вести разговор со свидетелями, продолжил: — Я судебный следователь по особо важным делам Иван Федорович Воловцов. Мог бы вас вызвать к себе, но решил поговорить с вами у вас дома. Возможно, что так для вас будет легче.

Хозяйка дома настрой судебного следователя Воловцова поняла очень даже правильно: шибко церемониться эти двое с ней не станут, а коли она будет кочевряжиться, потащат в участок, невзирая на все ее мольбы, где наверняка посадят в клетку и начнут мурыжить допросами…

— Насчет ребенка небось опять расспрашивать начнете, с вас станется! — начала Хорькова, не дожидаясь вопросов от незваных гостей и с самого начала взяв инициативу в свои руки, предугадывая, какие именно вопросы приготовил для нее судебный следователь по особо важным делам. — Какие же вы все-таки приставучие… Ну так я вам вот что скажу, господа хорошие: никакого ребенка у меня ни тогда, ни вообще не было. И фараону вашему все это привиделось. Небось он с похмелья был тяжкого, а тогда все время какие-то черти мерещатся, вот малость умом и тронулся. А более вам я ничего сказывать не стану. Хоть бейте меня немилосердно, хоть режьте на мелкие кусочки, хоть пытайте каленым железом…

Хозяйка криво усмехнулась. Казалось, она перестала чего-то бояться, но опасливость из глаз не исчезала. С чего бы это?

Хмыкнув, Воловцов откликнулся:

— Резать и пытать вас не станем, Марфа Никаноровна, а вот вопросы кое-какие зададим. Давайте пройдемте в дом, там и поговорим. А то как-то зябко на улице становится.

Когда Иван Федорович с полицейским надзирателем Ферапонтом Громыхайло подходили к дому Марфы Хорьковой, ведя разговор о непростом и запутанном деле, находящемся в их расследовании, Ферапонт Ильич внезапно высказал мысль, которая звучала в данном месте неуместно:

— С бабами — оно завсегда труднее.

— Вынужден с вами согласиться, — поддержал Иван Воловцов полицейского надзирателя, подумав о своем.

Вынудить Марфу Хорькову сказать что-либо путное оказалось решительно невозможно. Про ребенка она, несомненно, врала, а правду сообщать никак не желала.

С подобного рода свидетелями и подозреваемыми Воловцову приходилось встречаться. И не однажды! Еще в конце 1898 года, в бытность Ивана Федоровича Воловцова судебным следователем при Рязанском окружном суде — а перевод его в Москву и присвоение чина коллежского советника состоялись лишь в 1901 году — пришлось ему столкнуться с одной преступной дамочкой. Звали ее Незнамова Елизавета Феоктистовна. Начинала Елизавета свой жизненный путь так же, как и многие городские девицы, которым приходилось самим отыскивать свое место в жизни. Окончив восьмой педагогический класс гимназии, она поступила гувернанткой к дворянам Кобяковым — известной в Рязанской губернии семье, служившей еще в бытность Рязанского княжества боярами великого князя Ивана Ивановича. Незнамова получила все, на что рассчитывала, может, даже немного больше: стол, неплохое жалованье, уважительное обращение, а со временем к ней стали относиться почти по-семейному. А что еще нужно девушке, только-только ступившей на жизненный путь? Верно: ей захотелось любви. Ее-то Елизавете Феоктистовне и недоставало. Все было благопристойно до того самого дня, когда к Кобяковым приехал погостить двоюродный брат Сергея Кобякова Павел Петрович Полосухин.

Был он из обедневших дворян, каковых к тому времени в Российской империи (после выхода в свет Манифеста государя императора Александра Николаевича «О всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей») развелось во множестве, и с каждым годом число их только увеличивалось. А барышня Елизавета Незнамова была девицей миловидной. И кроме того имела к своей привлекательной внешности существенный довесок: четыре тысячи рублей в ценных бумагах, доставшихся ей от безвременно ушедших в мир иной родителей, успевших-таки позаботиться о своем чаде.

Последнее обстоятельство побудило Павла Полосухина настойчиво ухаживать за гувернанткой. Он стал оказывать ей явные знаки внимания, всячески давая понять, что неравнодушен к ее природной красоте и желает более близких отношений. Сначала Елизавета Феоктистовна почти не замечала его попыток сблизиться с ней, но когда мужчина упорно и целеустремленно добивается расположения женщины, его усилия, как правило, не остаются напрасными. Так произошло и на этот раз: постепенно Елизавета Незнамова стала невольно думать о Полосухине, искать встречи с ним, желать видеть его каждый час и каждую минуту.

А потом… Состоялось венчание в благолепном кафедральном Успенском соборе, и его кружевная белокаменная резьба подчеркивала важность происходящего таинства. Ценные бумаги Елизаветы — уже не Незнамовой, а Полосухиной — стали общими с мужем, а по истечении нескольких месяцев он стал закладывать акции и облигации в банки под залог, получая за них денежные ссуды уже в личное распоряжение. Денежки Павел Петрович успешно проматывал в борделях и ресторанах, как до этого он благополучно профукал все сбережения отца. Прознав про такие траты, Елизавета, не сказавшись мужу, устроила в арендованной квартире тайник, куда поместила оставшиеся облигации. На просьбы и требования отдать ценные бумаги ему Елизавета отвечала решительным отказом. Однако Петр Полосухин каким-то образом прознал про тайник, и как-то вечером, вернувшись от Кобяковых домой, она нашла тайник опустошенным.

Конечно, кто выпотрошил тайник и забрал ценные бумаги, гадать не пришлось: это сделал не кто иной, как муж. Именно он похитил бумаги. И теперь не кажет носу домой. И правда, зачем ему жена, которую он никогда не любил и на которой женился исключительно ради денег, когда кругом столько красоток и прехорошеньких и вполне доступных дам полусвета, с которыми много приятнее и интереснее проводить время. И от которых можно получить море удовольствия. А получать удовольствие было для Павла Петровича Полосухина главным желанием в жизни…

Вскоре Елизавета Феоктистовна узнала: муж живет у своей любовницы на Малой Мещанской и практически содержит ее (на ее, Елизаветины, денежки). Что ей делать дальше, Елизавета Феоктистовна не представляла. К тому же Кобяковы ее рассчитали: гувернантки на седьмом месяце беременности спросом, увы, не пользуются.

Она родила — помогла знакомая бабка-повитуха. Еще через пару месяцев деньги закончились совсем. А через три месяца пришел домовладелец и потребовал либо оплатить проживание, либо освободить квартиру. Женщина с трудом уговорила его подождать. Если бы не маленький ребенок, он бы ее выгнал безо всякого сожаления. Не помогли бы и женские слезы…

Елизавета пошла к мужу — а куда ей было еще податься? — вымаливать деньги: помоги чем можешь, погибаю вместе с ребенком. Но он отказал и, почти прогнав ее, заявил, что ни она, ни ребенок для него ровным счетом ничего не значат. Две недели Елизавета провела в безысходном отчаянии, а затем взяла подушку и задушила младенца. После этого завернула его в газеты и принесла мужу: «Вот, забирай, это твое дитя! Теперь оно тоже мне не нужно». Муж, ужаснувшись содеянного, немедленно отправился в полицию заявлять на супругу.

Несмотря на всю явную трагичность происшедшего и то, что медицинские эксперты подтвердили удушение ребенка, Елизавета продолжала все отрицать. Постоянно твердила, что ребенок умер сам: дескать, она отвлеклась всего-то на минуту — и вот что приключилось. Большая беда! Врачи, обследовав ее, признали Елизавету вполне вменяемой. Ей грозила неминуемая каторга, а она упорно отрицала все, что в ее положении казалось совершенно нелепым и лишенным смысла.

В том-то и разница между преступившими закон женщинами и мужчинами. Мужчина, припертый к стенке уликами, доказательствами, показаниями свидетелей, в конечном результате пишет признательные показания. Женщина, даже в том случае, если ее вина всецело доказана, продолжает упорствовать, отпираться и отрицать очевидное. «Не убивала, не воровала, не мошенничала…»

Иван Федорович вместе с полицейским надзирателем Громыхайло прошли внутрь дома, комнаты которого были едва освещены электрическим светом. Под ногами запищали старые половицы.

Непонятный шорох или, скорее, какой-то проскрип прозвучал из соседней комнаты, чем привлек внимание судебного следователя Воловцова.

— Вы не одна? — спросил Иван Федорович.

— Одна. Кто же у меня еще может быть? — попыталась изобразить удивление Марфа Хорькова, но это у нее не очень хорошо получилось.

— А тогда кто там половицами скрипит? — кивнул на дверь соседней комнаты следователь по особо важным делам.

— Кошка, наверное, — последовал неуверенный ответ, не устроивший Ивана Федоровича. Он попытался встретиться с Марфой Хорьковой взглядом. Не удалось.

— А мы сейчас посмотрим…

Иван Федорович кивнул полицейскому надзирателю Громыхайло, и тот бросился к двери в соседнюю комнату и рывком распахнул ее. В ту же секунду раздался тонкий резкий звон — брызнуло оконное стекло. Ферапонт Ильич успел увидеть лишь сгорбленную спину человека, который, выпрыгнув в окно, уже мчался по слежавшемуся снегу.

Неловко протиснувшись следом через расколоченную раму и, кажется, окончательно доломав ее, Громыхайло выскочил на улицу и пустился в погоню. Но время было упущено — догнать беглеца не удалось.

Минут через двадцать полицейский надзиратель вернулся (в комнате было холодно, через разбитое окно с улицы врывался ветер) и застал их высокоблагородие неподвижно стоящим перед Марфой Хорьковой и неотрывно глядящим на нее.

— Ну, и кто это был? — продолжал сверлить Хорькову взглядом судебный следователь по особо важным делам. — Признавайся!

Марфа молчала.

— Может, это был годовалый ребенок, которого ты бросила в Александровском саду прямо в снег, Коля Шиманов с улицы Жуковка? И которого вы выкрали! Что ты на это ответишь?.. Его выкрал тот человек… если его, конечно, можно назвать человеком. — Тут Иван Федорович ожег девицу Хорькову взглядом и добавил: — Впрочем, как и тебя… Так это был тот человек, который убил чугунным утюгом двух девочек-подростков и нанес непоправимые увечья матери Коли?.. Как тут ни крути, — судебный следователь Воловцов, уже немного поостыв, иначе посмотрел на Марфу Хорькову (Громыхайло даже показалось, что с некоторой долей участия), — ты получаешься соучастницей двух убийств, нанесения увечий, сделавших молодую женщину инвалидом до конца дней, и кражи ребенка. По «Уложению о наказаниях» тебе, как соучастнице всех вышеуказанных преступлений, определенно грозит каторга. Лет двадцать! Вернешься с каторги ты уже жалкой никому не нужной старухой. Если, конечно, вернешься… Но скорее всего помрешь от чахотки… Но сначала от хронического недоедания и отсутствия витаминов у тебя выпадут волосы, от цинги — зубы. У тебя воспалятся десны и все время будут кровоточить и причинять невероятную боль. Уже через десять лет ты превратишься в сгорбленную старуху с потухшим взглядом. Мне приходилось видеть этих бедных женщин… И тебе лучше сказать нам, кто был тот человек, что скрывался у тебя и только что сбежал через окно. Так ты сможешь стать лишь свидетелем по кровавому и ужасному преступлению, что случилось на улице Жуковка в Адмиралтейской слободе. Свидетели же неподсудны. А можешь и дальше молчать и тем самым покрывать убийцу-злодея. Тогда ты уже не свидетель. Ты — соучастница преступника-убийцы… Что выбираешь? — продолжал с долей участия (что давалось ему нелегко) смотреть на Хорькову Иван Федорович.

Марфа молчала.

— Ну, говори же, дура! — уже в приказном тоне произнес судебный следователь. — Не губи себя из-за какого-то выродка!

Марфа Хорькова посмотрела в глаза Воловцова. Что она там увидала, известно было лишь ей самой. Только немного помолчав, она вздохнула с каким-то надрывом и тихо произнесла:

— Это был…

Когда Хорькова назвала его имя, на лице Ивана Федоровича Воловцова на миг отразилось неподдельное изумление: его густые брови дрогнули и поднялись. Но следователь тотчас справился с собой, вернув лицу привычную невозмутимость, и лишь внимательный наблюдатель мог бы заметить, что услышанное его по-настоящему поразило.

Зиновий Шиманов слыл человеком слова. Так о нем думали многие, кто его знал. В том числе и шестидесятилетний купец первой гильдии Ахметзян Сайдашев, чайный король Поволжья, заводчик, благотворитель и учредитель акционерного общества: торгово-промышленного товарищества на паях «Ахметзян Сайдашев с сыновьями и Бакый Субаев». Товарищество занималось в первую очередь оптовой торговлей чаем и сахаром, параллельно развивая стекольное производство и выделку пушнины, — дело для Сайдашева новое и сулящее со временем большую выгоду. Именно купец Ахметзян Сайдашев разрешил принять на работу бывшего полицейского урядника Шиманова исправляющим обязанности приказчика на одно из своих предприятий (Зиновий Иванович, уволившись со службы, приехал в Казань из Свияжского уезда и окончил коммерческие курсы). И именно Ахметзян Сайдашев по прошествии не столь большого времени распорядился из мелкого приказчика, выполняющего функции то продавца, то кассира или учетчика товаров, сделать Зиновия Ивановича коммивояжером с правом заключения сделок. Потому как зарекомендовал себя Зиновий Иванович за время служения купцу и промышленнику Сайдашеву человеком исполнительным и всегда отвечающим за свои слова. Что сам Ахметзян Сайдашев и его компаньоны ценили в людях в первую очередь.

Став коммивояжером, Зиновий Шиманов посетил многие уездные города Казанской и прочих близлежащих губерний, совершая выгодные для «Товарищества на паях» сделки и принося купцам-учредителям солидные барыши. Зарабатывал неплохо, имея помимо фиксированного жалованья еще и процент от сделок, им заключенных. И чем больше сделок он совершал, тем больше денежек получал в собственный карман, что было вполне справедливо и заслуженно.

Однажды в уездном Царевококшайске с Шимановым случилось происшествие, круто перевернувшее всю его дальнейшую жизнь. Заключая сделку с торговым домом «Христофор Талмудов и Луидор Мамадыжский» — единственным в городе сколько-нибудь значительным коммерческим предприятием, — Зиновий Иванович получил в счет предстоящей поставки полторы тысячи целковых задатка и выдал расписку в получении денег.

Беда заключалась в том, что расписка эта была составлена на бланке давно разорившегося «Товарищества братьев Г. А. и В. А. Власьевых». Бумага, удивительно похожая на деловые бланки торгово-промышленного товарищества на паях «Ахметзян Сайдашев с сыновьями и Бакый Субаев», неведомо как затесалась в его рабочую папку. Шиманов заполнил ее машинально, в полной уверенности, что имеет дело с нужным бланком.

Лишь поставив подпись и уже передавая расписку купцам, он заметил неладное. Сердце у него екнуло. На одно мгновение Зиновий Иванович даже собрался было признать ошибку, извиниться и переписать документ как полагается. Все еще можно было поправить — хватило бы одного слова.

Но купцы уже взяли бумагу, скользнули по ней глазами и, не найдя повода для сомнений, спокойно убрали к себе за пазуху.

И вот тут что-то переменилось.

Шиманов увидел, что оплошность его осталась незамеченной. Более того — она могла остаться без последствий. Мысль эта вспыхнула, как искра, и в ту же секунду была поймана, осмыслена и… оставлена без сопротивления. Он отчетливо понимал, что поступает нечистоплотно, что следовало бы сейчас же остановить сделку и все объяснить покупателям. Но вместо этого предпочел промолчать.

С этого молчания все и началось.

Раскланявшись с почтенными господами Талмудовым и Мамадыжским, Зиновий Иванович вышел на улицу уже другим человеком, хотя внешне он оставался прежним. А к вечеру того же дня поспешно отбыл в губернскую Казань — подальше от места своей первой, еще неловкой, но уже вполне сознательной аферы.

Покуда он трясся в экипаже все сто сорок верст до Казани, мыслей у него в голове перебывало несметное множество. Сначала совесть неловко шевелилась, напоминая о невольном обмане, о чужих деньгах и о том, что все это, пожалуй, добром не закончится. Но чем дальше оставался позади Царевококшайск, тем тише становился ее голос.

К середине пути тревога уже не жгла, а лишь неприятно пощипывала где-то под сердцем, а к концу дороги и вовсе уступила место рассудочным, почти деловым соображениям.

Добравшись до дому и усевшись за стаканом крепкого чая, Зиновий Иванович окончательно сформулировал мысль, которая всю дорогу то всплывала, то тонула в сумбуре его раздумий: а не повторить ли подобную операцию еще разок-другой — разумеется, при случае удобном и безопасном?

Ведь, если разобраться, ничего особенно страшного не произошло. Бумаги перепутались — экая невидаль! С кем не бывает? Обнаружат — он тотчас спохватится, извинится со всем возможным почтением: «Простите великодушно, господа, досадная ошибка вышла!» — и перепишет все честь по чести, на надлежащем бланке. Какие тут могут быть претензии? Все мы люди, все мы ошибаемся. Не ошибается, поди, один лишь покойник — да и то только потому, что в словах и поступках чрезвычайно стеснен.

Так, незаметно для самого себя, Зиновий Иванович нашел способ примирить собственную совесть с весьма сомнительным замыслом, и это примирение оказалось куда опаснее самой первой оплошности.

Воистину не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Сия поговорка на все сто процентов подтверждала то, что случилось с Зиновием Шимановым. Пока что Зиновий Иванович нашел. Вернее, обрел… Полторы тысячи рублей — деньги немалые. На них можно было купить двести тридцать пять пудов пиленого сахару или триста десять пудов с лишком манной крупы и годами кормить манной кашей сынка Коленьку и еще сотню таких же детей, как он. Можно было приобресть около трех с половиной тысяч бутылок «Смирновской» водки. И без малого два года пить ее, родимую, по бутылке в день каждодневно, закусывая соленым огурчиком и не дуя в ус. Можно было обзавестись стадом дойных коров в двадцать пять голов. И затеять торговлю молоком по восьми копеек за бутылку (а то и по гривеннику) и говяжьим мясом по шестидесяти копеек за фунт. А можно было открыть собственное дело, заарендовав помещение под лавку или магазин. И торговать там теми же мясом и молоком — товарами ходовыми, завсегда имеющими спрос. Следовало только заплатить за промысловое свидетельство на мелочную (покуда) торговлю пятнадцать рублев да за торговый билет еще шесть.

Словом, применение свалившимся с неба деньгам можно было найти вполне неплохое, ежели грамотно рассудить. А можно было и присовокупить к полутора тысячам рубликов еще столько же. А то и поболе, ежели столь прибыльное дело грамотно поставить. Словом, попутал Зиновия Ивановича Шиманова бес — так сказывают в подобных случаях. И оно, скорее всего, так и есть.

В бытность в городе Цивильске Зиновий Шиманов повторил свой трюк с фальшивыми бумагами. Поскольку он к нему готовился — подобрал нужные бумаги и кое-какие подправил, — все прошло гладко: купец Николай Петрович Зурбатов бумаги подписал и выдал аванс в размере трех тысяч рублей, заявив, что надеется на долгосрочное сотрудничество с «Товариществом братьев Г. А. и В. А. Власьевых».

— Оно ведь будет взаимовыгодным, верно? — заявил с надеждой купец Зурбатов, крепко пожимая руку Зиновию Шиманову.

— Верно… — соглашаясь, кивнул тот. — Я непременно доложу об этом своему руководству, — заверил купца Зурбатова выездной приказчик, ухмыляясь в душе, и они расстались, весьма довольные друг другом.

Так Зиновий Иванович стал богаче еще на три тысячи рублей.

«Где блины — там и мы». Так приговаривали в старину, и поговорка эта, пропахшая дымком печи да топленым маслом, не выветрилась и поныне. Сменились времена, иные заботы легли на людские плечи, а стоит лишь где-нибудь зашипеть сковороде да разлиться по избе теплому, румяному духу, глядишь, и поговорка снова оживает, словно и не было между прошлым и нынешним веком никакой разлуки.

Потому что времена меняются — меняются нравы, покрой одежд и сама речь людская, — а человек остается все тем же. Как сидел он у входа в пещеру, прижимая к груди свой нехитрый скарб, так и ныне сторожит границы уже иных владений. Все так же ненавидит врагов, завидует удачливым, спорит, ссорится, воюет — из-за любви, из-за власти, из-за права первым протянуть руку к добыче. Лишь обличье изменилось у извечной борьбы. Тогда — теплый угол у костра, лишний ломоть дымящегося мяса, шкура потолще да женщина, что согласится делить очаг. Теперь — кабинеты, счета, титулы и слова погромче. А суть одна и та же: вечная, упрямая, почти звериная жажда урвать себе место под солнцем, будто это солнце когда-нибудь принадлежало кому-то одному.

Зиновий Иванович будто разговелся и оскоромился после долгого срока потребления постной пищи и, отправляясь в очередную командировку в славный город Козьмодемьянск, уже знал, что снова постарается смошенничать или, как говорят фартовые ребята, «сходить по музыке».

Город Козьмодемьянск, что стоял на высоком берегу Волги, небольшой, да ладный. После пожара, спалившего город в 1833 году, город вновь отстроился уже по точному плану, утвержденному самим государем императором Николаем Павловичем, — прямые широкие улицы, каменные дома на центральных улицах, учебные заведения, включая женское училище; банк, лечебница почти на сотню коек; библиотека, два лесопильных завода и один пиво-медоваренный. А еще семь церквей и одна старообрядческая молельня. Словом, все как надо, не хуже и не лучше других.

Близ Базарной площади на Успенской улице возвышался большой двухэтажный каменный дом купца Ивана Яковлевича Голубовского, старика старообрядца годов семидесяти, но все еще бодрого и весьма деятельного в коммерческом плане. Торговал купец чаем и сахаром, закупаясь на Нижегородской ярмарке и в Казани; держал несколько прибыльных бакалейных лавок, в том числе и на первом этаже собственного дома, являлся пайщиком обоих лесопильных заводов Козьмодемьянска. Ну и еще имел кое-что по мелочи, вроде магазинчика колониальных товаров и лавки детских игрушек… Годовой оборот от торговли составлял двести пятьдесят тысяч — весьма немалый, надо сказать, для уездного городка. Так что с полным правом его причисляли к богатейшим купцам, близким к уровню именитых граждан. К купцу Голубовскому в конце февраля 1904 года и приехал из Казани с предложением купить большие партии чаю и сахару коммивояжер Зиновий Иванович Шиманов с подложными рекомендательными письмами и внешностью, вызывающей доверие…

Образцы привезенного Шимановым товара Ивана Яковлевича устроили, да и цена их показалась купцу Голубовскому приемлемой.

Составили соглашение на закупку чая и сахару всего на сумму пятнадцать тысяч рублей с копейками при авансе в тридцать процентов. Зиновий Шиманов аванс в пять тысяч рублей принял, написал расписку и вручил ее Голубовскому. Купец, прочитав расписку, хмыкнул, но ничего не сказал и пригласил коммивояжера отобедать «чем бог послал». Шиманов согласился и, усаживаясь за стол и оглядывая многочисленные закуски и разносолы, не углядел, как Голубовский что-то сказал своему слуге и тот быстренько собрался и почти бегом покинул дом.

Зиновий Иванович не без удовольствия откушал отменной мясной селяночки, с превеликим удовольствием заел первое блюдо кусищем задней части жареного поросенка с хрустящей корочкой и жирным куском запеченной белорыбицы, — рыбы поистине царской и отменно нежной на вкус. Не побрезговал Шиманов отведать и «Смирновской» водочки с маринованными опятами и хрустящими на зубах солеными лисичками с легкой, едва уловимой горчинкой. Потом пили кофей с ликером, как и положено было в знатных и богатых городских домах, держа чашку с кофеем за дужку и оттопыривая мизинец. Насытившись как никогда, коммивояжер Зиновий Шиманов поблагодарил хозяина за столь знатное угощение и с большим уважением тепло с ним распрощался. А выйдя из дома, гость купца был принят под белы рученьки помощником исправника и двумя полицейскими стражниками в папахах и шинелях с черными петлицами. Вышедший на крыльцо проводить коммивояжера старик купец Голубовский на прощание сказал:

— Перед тем как с тобою дело иметь, я кой-какие справки о тебе навел. Оказалось, ты, мил человек, мошенник первосортный и самый что ни на есть пройдоха. Бывай покуда и боле мне на глаза лутче не показывайся. Не то измордую и зенки твои бесстыжие повыковыриваю…

Так окончился деловой вояж выездного приказчика Зиновия Шиманова в славный город Козьмодемьянск, основанный, по преданиям, самим Иваном Васильевичем Грозным, возвращавшимся вверх по Волге из победного Казанского похода…

Зиновия Шиманова провели в Козьмодемьянское уездное полицейское управление, где для его допроса прибыл от уездного суда судебный следователь титулярный советник[21] Рачков. Сергей Иванович Рачков был следователем по возрасту еще молодым, а по своим воззрениям наверняка опережающим время: из любых своих (да и чужих) действий он намеревался всегда извлечь какую-либо выгоду лично для себя. Она могла заключаться в повышении должности или чина, то бишь в карьерном росте; награждении грамотою, медалью или даже орденом, а то и в материальной выгоде, коей Сергей Иванович отдавал предпочтение (после ордена, конечно).

Однажды Сергею Ивановичу удалось сотворить нечто вроде юридического чуда. Мошенничество, совершенное с умыслом неким темным господином, столь прозрачным, что его, казалось, можно было разглядеть без всякой лупы, в изложении Сергея Ивановича обернулось делом почти невинным — досадной случайностью, нелепым стечением обстоятельств. Злой расчет тихо испарился, словно утренний иней, а твердое намерение превратилось в простую неосторожность.

Суд, опираясь на статью 99 «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных», выказал редкую мягкость нрава и удивительную заботу о нравственном состоянии подсудимого. Виновному назначили наказание самое что ни на есть душеспасительное — церковное покаяние, предписанное «для успокоения совести». Можно не сомневаться: совесть его и впрямь вскоре обрела завидное спокойствие.

Зато кошелек судебного следователя Рачкова ощутил куда более осязаемое движение — он потяжелел ровно на триста пятьдесят рублей. Впрочем, Сергей Иванович, человек аккуратный в выражениях, подобные поступления взятками не называл. В его словаре для них находились куда более благозвучные определения: «некоторая помощь» или, скажем, «вознаграждение за понесенные труды». И, право же, звучало это значительно благороднее.

Или вот, скажем, другой памятный случай…

За порубку казенного леса злоумышленнику, между прочим, полагалось наказание самое что ни на есть чувствительное — два года исправительного работного дома. Тем паче что при задержании он проявил завидную прыть: лесной страже оказал деятельнейшее сопротивление и одному из стражников украсил физиономию таким выразительным синяком, что тот еще долго носил его как живое свидетельство служебного усердия.

Но судебный следователь Рачков обладал редким даром — умением различать смягчающие обстоятельства там, где прочим виделись одни лишь отягчающие. В поступках обвиняемого он усмотрел не грубость нрава, а горячность характера, не упрямство, а досадное недоразумение, и в итоге суровая кара незаметно истаяла, будто мартовский снег.

Лиходею назначили наказание почти курортное: «ссылку на житье в одну из отдаленных губерний, кроме сибирских», сроком всего на полгода. Кара, надо признать, скорее располагала к размышлениям о жизни, нежели к тяжким раскаяниям.

И надо же так совпасть, что примерно в те же дни у Сергея Ивановича вдруг образовалась приятная прибавка — пять сотен рублей. Впрочем, человек он был щепетильный в формулировках и подобные суммы взятками не называл. В его устах они звучали куда изящнее: «гонорарий». Слово это, как известно, обладает удивительной способностью примирять совесть с действительностью.

И вот в деле Шиманова судебный следователь Рачков разглядел возможность неплохо поживиться денежными знаками, которые, судя по всему, имелись у фигуранта. Иными словами, можно было умело переквалифицировать статьи 2175 и 2182 «Уложения о наказаниях» — «О воровстве и мошенничестве», вменявшиеся Зиновию Шиманову. По этим статьям можно было лишиться всех особых прав и преимуществ, лично или по состоянию приобретенных, да и надолго угодить в исправительный работный дом на срок до шести лет.

Однако существовал и другой путь: применить к Шиманову более мягкие статьи того же «Уложения», где максимум, что грозило обвиняемому, — это был всего лишь денежный штраф. И эта возможность, как легко догадаться, не осталась незамеченной для внимательного и предприимчивого Рачкова.

После первого допроса судебный следователь Рачков для вида определил Зиновия Шиманова в следственное отделение Козьмодемьянского острога. Совершенно верно полагая: пусть, мол, этот Шиманов посидит вместе с криминальной братией и поразмышляет на досуге, как из создавшегося положения выходить с наименьшими для себя потерями, — авось сговорчивей будет или ему подскажет кто из более опытных сидельцев, как правильнее следует поступить…

Покуда сидел в остроге, Зиновий написал супруге письмо. Дескать, попал в неприятный оборот, так что скоро домой не ждите. Передумал уйму мыслей всяких, особливо касательно способов выбраться из ситуации, в которую попал. Один из видавших виды сидельцев, глядя, как Шиманов мается горестными думами, высказал следующую дельную мысль:

— Ты, вот что, паря, коли бабки у тя водятся, намекни клюю[22], что дело твое ведет, что могешь ему за то, что он срок тебе скостит, как-то отблагодарить… долю немалую отстегнуть. Авось, клюй и клюнет…

— А сколь отстегнуть-то надо? — поинтересовался Зиновий, на что получил конкретный ответ:

— Не бойся, паря. Это клюй, ежели пойдет с тобой на делягу, сам тебе мигнет[23], сколя его услуга стоит.

Судебный следователь Рачков в своих расчетах на счет Зиновия Шиманова не просчитался. Стоило ему без особых прикрас сообщить, что за воровство с мошенничеством тому вполне может «светить» полных шесть лет, как Зиновий Иванович заметно сник. Лицо его обмякло, плечи осели, и дальнейшие мрачные краски, которыми Рачков с профессиональным усердием расписывал перспективы казенной жизни, ложились уже на вялую, почти безучастную почву.

Но все переменилось в одно мгновение.

Когда следователь, выдержав паузу и понизив голос, добавил, что суд, разумеется, может определить наказание от четырех до шести лет лишения свободы, однако «к вашему проступку можно отнестись и иначе», — в Шиманове будто пружина распрямилась. Глаза его ожили, в осанке появилась бодрость, а уныние, только что тяготившее каждое движение, слетело, как дурной сон.

Он поспешно подался вперед и уже совсем иным, деловитым тоном осведомился:

— А что надо сделать, чтобы вы отнеслись иначе?

— Самую малость. Нужна ваша добрая воля, — улыбнулся судебный следователь Рачков, заметив, что подследственный наконец пришел в должное расположение сил и готов на все. — И еще кое-что…

— А кое-что — это сколько? — вкрадчиво поинтересовался Зиновий Иванович и угодливо улыбнулся. Оказалось, следователь и подследственный уже хорошо понимали друг друга и скоро состоится соглашение, вполне устраивающее обоих.

— Две тысячи, — не раздумывая, ответил Рачков. — И тогда вы отделаетесь штрафом рублей в сто пятьдесят или двести. Поскольку аванс, взятый вами у купца Голубовского, вы — я уже приготовил нужные бумаги — добровольно вернули…

— Но я ничего не возвращал, — заявил Шиманов.

— Пять тысяч, изъятые у вас, вот они, — раскрыл пухлую папку и указал на пачку денег судебный следователь. — Вы их добровольно вернули тому, у кого их брали… Возвращаете?

— Возвращаю, ага, — закивал Зиновий Шиманов и даже слегка отодвинул от себя папку с деньгами.

— Вот и замечательно, — констатировал судебный следователь Рачков и приветливо глянул в глаза Шиманова.

Зиновию Ивановичу была предоставлена возможность телеграфировать домой супруге с просьбой перевести почтовым переводом две тысячи рублей. Что и было немедленно исполнено. Когда судебный следователь уездного суда титулярный советник Рачков получил мзду, что есть по всем святым канонам зло и скверна, Зиновий Шиманов незамедлительно был выпущен на свободу.

— Только вы покуда из города не уезжайте, вам еще штраф надлежит оплатить, — так напутствовал покидающего стены городского острога Зиновия Шиманова судебный следователь Рачков…

Какое-то время Зиновий Иванович по указке судебного следователя еще пробыл в городе Козьмодемьянске. И хоть покидать Козьмодемьянск покуда было нельзя, расстраивался Шиманов не шибко и ждал своего часа, когда он беспрепятственно и на законных основаниях сможет возвернуться в Казань. Главное — это то, что он избежал тюрьмы и не загремел в исправительный работный дом, где тяжелые принудительные работы хоть и отличались от каторги, но не настолько, чтобы петь и плясать от радости.

Что Зиновий Иванович делал, чем занимался? Сидел безвылазно в гостинице «Два якоря» вдовы Ивана Михайловича Михалкина Елизаветы Ильиничны и носу на улицу не высовывал. Все лучше, нежели в тюремном следственном отделении тяжким смрадом дышать и нескончаемые байки старых сидельцев выслушивать да баланду хлебать, от которой, верно, свиньи и те нос воротят. Ну и опасался, конечно, попасться на глаза купцу Голубовскому да его приказчикам, которые вполне могли намять ему бока и попортить физиономию за его жульничество. И это в лучшем случае. Затем, уплатив по судебному решению штраф в размере двухсот рублей, Зиновий Шиманов отбыл в Казань, облегченный на две тысячи двести рублей и получивший хороший урок наперед: не лезь туда, куда не следует. С отвратным настроением приехал ближе к вечеру в город; шутка ли — такую сумму в одночасье потерять, пусть и за свободу.

В дом вошел усталый, надеясь пораньше поужинать и завалиться спать часиков так на двенадцать. Эльвира находилась в спальне — шила что-то на машинке. Увидев мужа, она неловко вскочила, в глазах проскочили непонятные тревога и испуг.

— Где Колька? — первым делом спросил он, подумав о недобром.

— Вон спит, — указала на кроватку Эльвира.

Зиновий посмотрел на детскую кроватку. Коля безмятежно спал, раскинув руки и ноги, и улыбался во сне каким-то своим детским снам.

— Что-то ты не очень рада мне, — хмуро заметил Зиновий Иванович, искоса поглядывая на жену. Не такого приема он ожидал от родного человека. Разумеется, он не ждал, что Эльвира с криками неизбывной радости бросится ему на шею и примется целовать его в губы, нос, щеки и лоб — не заведено у них было подобное. Но все же встреча его с Эльвирой, после того как он с трудом и с большими потерями избежал уголовного наказания на несколько лет, должна была произойти потеплее, что ли. И глаза у супруги, это уж точно, должны были быть радостными, а не настороженными, как сейчас. Хотя бы поинтересовалась, насколько трудно ему было все это время.

— Ты же написал, что еще не скоро прибудешь. Я тебя и не ждала сегодня, — несколько рассеянно ответила Эльвира. Сказанное слегка объяснило ее холодность, но такой ответ не устроил его полностью. Душу поцарапало неприятное чувство.

— А-а, — протянул Зиновий, по-прежнему полагая, что какую-никакую радость супруга все же должна была испытывать от неожиданной встречи с мужем.

И тут взгляд его невольно скользнул в сторону — на столик, где рядом с аккуратно сложенными бумагами лежали очки. Чуть поодаль стояла фотография супругов Шимановых в нарядной деревянной рамке, еще пахнущей свежей полировкой, сделанной совсем недавно.

С карточки смотрела их недавняя благополучная жизнь: Эльвира, светлая и улыбающаяся, ласково обнимала мужа за плечи, будто старалась удержать его поближе к себе и к тому спокойному, устроенному миру, что существовал всего-то месяц назад. И от этого тихого, домашнего жеста веяло таким доверием и теплом, резко расходящимся с тем разговором, что велся теперь, — сухим и отчужденным.

Зиновий тотчас узнал эти очки. Во всей Адмиралтейской слободе очки носили всего-то пять человек: восьмилетняя Катя с Московской улицы, сильно близорукая и хроменькая на левую ногу; две дальние соседки-старухи Селищевы Лукерья и Дарья; тощий как кощей лавочник Емельян Пельменников и учитель арифметики слободского земского начального училища Тимофей Боборыкин. Лицо Зиновия сразу как-то перекосилось, лютая злоба мелькнула в глазах, и он, едва сдерживая себя, спросил:

— Почему очки этого учителишки лежат у нас в спальне?

— Так он заходил сегодня, — постаралась как можно безмятежнее ответить Эльвира. — Принес Коленьке пакетик конфет-тянучек. А очки… — она запнулась. — Видимо, забыл их просто…

— В нашей спальне забыл? — с неизмеримой язвой в голосе промолвил Зиновий Иванович.

— Ну да…

— Ты слышишь, что говоришь-то? — Теперь к неизбывной язвительности в голосе Шиманова примешивались еще негодование и злоба. — Коленьке… Принес… С какой это стати мужик с соседней улицы носит моему сыну конфеты? — готов был задохнуться от гнева Зиновий. — А может, Коленька вовсе и не мой сын, а этого соседского мужика? Коли так, то его стремление угостить пацана конфеткой вполне понятно.

— Да что это ты такое говоришь! — Теперь негодование слышалось уже в голосе Эльвиры. — Как ты можешь даже ду…

— Ну а что мне еще прикажешь думать? — не дал договорить жене Зиновий Шиманов. — Я частенько в разъездах. А учитель по-соседски заходит в мое отсутствие к моей жене и одаривает моего ребенка какими-то карамелями, хотя живет вообще на другой улице. Конфетки, понимаешь, сыну моему носит. А я не в состоянии ему конфет купить? А с тобою чем он занимается в мое отсутствие? Может… — и Зиновий громко и внятно произнес нехорошее похабное слово.

— Ну знаешь, — выказала возмущение Эльвира Максимовна, глядя куда-то поверх головы мужа.

— На меня гляди, гадина! — рыкнул на нее Зиновий Иванович. Внутри его поднималась волна злобы, с которой он, даже если бы и попытался, не смог бы совладать. И остановить волну было невозможно. Или ураганный ветер. И куда ни повернись, он будет непременно хлестать тебе в лицо.

Однако у Эльвиры почему-то не получалось смотреть супругу в глаза. Похоже, она боялась, что он прочтет в них то, что надлежало держать за семью печатями…

— В глаза мне гляди! — взъярился Зиновий.

Супруга посмотрела ему прямо в глаза. Что он такого в них увидел? Неизвестно. Только вот волна, бушевавшая в нем, охватила его с головой, наливая тело дикой злобой и неудержимой силой. Сейчас, если бы он захотел, он разрушил бы стены дома и разнес его по бревнышку в считаные минуты. Но выход злобной силы случился в ином направлении. Схватив первое, что попало под руку, — а это был чугунный утюг, стоявший на полотенце, постеленном на столике, — Зиновий что было силы и злости ударил им Эльвиру по лицу. Она вскрикнула от неожиданной боли, отлетела от удара в сторону и грохнулась на пол, еще не осознавая, что страшное уже началось и будет длиться для нее мучительно долго. Склонившись над ней и злобно скалясь, Шиманов нанес ей утюгом еще несколько ударов по голове, рыча лютым зверем:

— На тебе, с-сука, получи, шалава! Так ты мужа встречаешь!!

Затем, достав из кармана складной нож, что всегда носил с собой, он раскрыл его и начал исступленно наносить им удары куда попало — в грудь, живот, по ногам — один удар за другим.

— На тебе, на!!! — хрипел он. — Знай, гадина!

Через несколько мгновений он поймал себя на том, что не произносит ни слова, а слышит только животный рык. Он перестал истязать тело жены и посмотрел на окровавленную Эльвиру. Но она молчала и, казалось, даже не дышала, — лицо ее представляло собой кровавое месиво — трудно было разглядеть не только, где ее глаза, но нос и рот. Голова была в нескольких местах разбита, тело исколото ножом. Потом Шиманов понял, что рычал не кто иной, как он сам. Понемногу приходило осознание произошедшего. Он вытер лезвие ножа о платье Эльвиры, сложил одной рукой ножик, поднялся. Прислушавшись, он услышал какой-то шум в комнате соседей. Зиновий медленно двинулся к закрытой двери, раскрыл ее и увидел двух перепуганных девочек, Оксану и Юлию. В их глазах застыл первобытный страх.

Девочек-сестер Шиманов прекрасно знал. Да и как не знать, если проживали они через стенку и каждодневно встречались на общей кухне. Зиновий даже несколько раз угощал их по-соседски конфетами, а однажды принес в красочной обертке большую шоколадную плитку фабрики Абрикосова…

Сестры жались друг к другу, замерли перед ним от страха и мелко дрожали. Шиманов понял, что они догадались о том, что произошло в комнате соседей, — да и как тут было не понять, все читалось в глазах девочек, — а возможно, даже видели, что он сотворил со своей супругой. Можно было не сомневаться, что при любом удобном случае, конечно же, они обо всем расскажут и тем самым выдадут его. Стало быть, в живых их оставлять было никак нельзя.

И Зиновий Шиманов, еще не отойдя от расправы с изменщицей женой, в чем он уже ничуть не сомневался, принял решение: девочек тоже следует убить. И убил их тем же утюгом, что по-прежнему держал в руке. Сначала он ударил ту, что была постарше, Оксану. Она смотрела на него, не отрываясь, и, парализованная страхом, приняла удар покорно, даже не пытаясь хоть как-то защититься. Потом он наотмашь ударил Юлю. Девочка пыталась закрыться руками и кричала. Но это, увы, не помогло. Удар пришелся в висок, и ребенок затих. Только еще какое-то время девочка сучила ногами и хрипела — так жизнь уходила из юного тела.

Зиновий какое-то время постоял в комнате, оглядывая сотворенное, будто не веря произошедшему. Затем, убедившись, что обе девочки не дышат, медленно вернулся в спальню, бросил утюг на пол рядом с валяющимися очками учителя Боборыкина, подхватил Колю, уже проснувшегося и смотревшего на него крупными доверчивыми глазами, завернул его в какую-то накидку, потом в одеяло и вышел на улицу.

— Спи, спи, сынок, — негромко приговаривал Зиновий. Свежий воздух подействовал на дитя опьяняюще, вскоре мальчик задремал.

Прохладный ветерок немного освежил его пылающее лицо, и Шиманов почти бегом потопал туда, куда смотрели его глаза. Он не знал, куда бредет. Да это было и неважно — лишь бы подальше от этого дома и от того страшного, что произошло в нем. В одном месте Шиманов впопыхах поскользнулся и уронил Кольку. Тот проснулся и громко захныкал.

— Господи, еще не хватало и сына убить!

Зиновий поднял его, прижал к груди и потопал дальше… Куда? Он покуда не ведал. Главное — поскорее покинуть слободу…

Марфа только что вернулась из лавки, в которой под закрытие продавали продукты с хорошей скидкой. А что делать: приходится на всем экономить, все время думать, где бы подешевле что купить. А то теткиных денег осталось шиш да маленько. Ежели бездумно тратить, так месяца на два с половиной всего-то и хватит. Что она будет делать, когда деньги и вовсе закончатся, Марфа старалась не думать — как-нибудь перебьется. Чай не впервой, когда в карманах вошь на аркане да блоха на цепи. Бывало, неделями на хлебе да квасе жила, покуда работу искала. И ничего, перебилась как-то, не померла с голодухи…

Только разделась — кто-то застучал в дверь. Настойчиво, будто к себе домой. Подошла к окошку, глянула: видно только, что мужик какой-то стоит и в руках что-то крупное держит, а так сбоку-то и не разглядеть, кто таков. Да и темно уже стало. Времени, небось, уже часов восемь пополудни стукнуло. В такое время мужиков привечать — только пересуды соседей на себя навлечь.

Все же прошла к двери, взялась за щеколду:

— Кузьма, ты?

— Нет. Это я, Зиновий Шиманов. Открой, Марфа, — глухо послышалось из-за двери.

Хорькова подумала малость и открыла. Зиновий вошел. На руках у него был ребенок, небрежно завернутый в одеяло. Уже большенький. Нежданный гость смотрел вперед себя и молчал.

— С чем пожаловал, Зиновий? Давно не объявлялся.

— Несчастье у меня, Марфа, — произнес он наконец и как-то затравленно оглянулся.

— Что случилось?

— Жену убили.

— Как убили? — ахнула Марфа, явно не ожидая такого поворота событий.

— А вот так! Взяли и убили, — с оттенком несказанного удивления произнес Зиновий Иванович. — Я пришел домой, а она лежит вся в крови и не дышит совсем. Я ребенка схватил — и бежать куда глаза глядят: а вдруг убийца еще в доме. Вот, ноги сами к тебе привели… Только у твоего дома и очнулся.

Марфа, вытаращив глаза, со страхом, замешанном на удивлении, взирала на Шиманова. Зиновий когда-то был ее ухажером, о котором она и думать-то давно позабыла. У нее уже давно другие поклонники, интересы иные, в ее жизни нет места Зиновию. И вот на тебе — заявляется! Стоит на пороге и ребеночка своего на руках держит. «Сколь времени, мол, у тебя не был, а вот теперь — прими меня с миром покаянного…»

Подарочек называется. Заслужила!

— Ты не серчай, что я с дитем к тебе, — продолжал то ли уговаривать ее, то ли давить на жалость Зиновий, ибо чувствовалось в его словах какое-то тревожное напряжение и даже скрытая угроза. — Ну, не убивцу же ребенка оставлять, — глянул он на Марфу искоса. — Да Коля вообще-то смирный. Не капризничает… Только вот покормить его чем-нибудь надоть. Нет у тебя чего-нибудь… такого, чего дитям можно? Скажем, капустки какой-нибудь протертой, морковки. Может, репка имеется? Или каша какая-нибудь.

«Чего-нибудь такого», что едят дети, в доме не нашлось. Каши Хорькова не ела, потому никакой крупы в доме не имелось. Да и морковь с капустой уже давно не покупала. Размочили в молоке несколько хлебных мякишей и дали Коле. Жуй, мол, пацан, и не кашляй. Малыш с удовольствием покушал, захотел было покапризничать малость, потом, догадавшись своим детским умом, что это ни к чему не приведет, смиренно закрыл глаза и тихо уснул. Его положили на кровать, прикрыв тем же самым одеяльцем…

— У тебя рукава рубашки в крови, — указала Зиновию на пятна крови на его рубашке Харькова.

— Так конечно в крови, — согласился Зиновий. — Я ж поперву жене пытался пособить, покуда не понял, что она уже… тово. Мертва! — полагая, что вполне убедительно все объяснил, промолвил Зиновий Шиманов и попросил: — Замой пятна-то а, Марфа. Не то кто увидит, невесть что про меня может подумать…

— Я к тебе в прачки не нанималась, — ответила Марфа Хорькова, которая за словом в карман никогда не лезла и могла отшить любого, даже полицейского. — Ишь, нашел прислугу.

— Чего? — в этом коротком вопросе Шиманова явно содержалась угроза. И, несмотря на толстокожесть, Марфа ее с ходу учуяла. А когда посмотрела в глаза Шиманова, то увидела в них такую дикую решимость, что у нее невольно вырвалось:

— Это не ты ли жену свою убил?

— Поговори мне еще, — со злобой огрызнулся Зиновий.

И Марфа поняла: нынешний Зиновий совсем не тот, прежний, которого она знала. Который признавался в любовных чувствах и дарил разные подарки по случаю и без оного. Нынешний Зиновий сегодня прирежет и назавтра даже не вспомнит, кто ему поперек слова молвил. И перечить ему не следует…

— Рубаху-то сымай, — буркнула она, давая понять гостю, что она смирилась с его неожиданным приходом. Если уж так оно складывается, то дотерплю до конца, а там посмотрим, что из всего этого выйдет.

Марфа Хорькова не была бессердечной с рождения, просто жизнь у нее складывалась кривобоко. Родилась она обычной малышкой шести с половиной фунтов весу и росту одиннадцать с половиной вершков. Заорала при рождении, как водится, благим матом. Верно, не очень ей понравилось снаружи, вне материнской утробы. Вот он, страх, и прорвался. Внутри было и сытнее и теплее, да и безопаснее тоже. Чуть позже, отведав сладкого материнского молока, успокоилась, подумала — придется привыкать. С сего момента и началась ее жизнь — маленького человека, похожего на всех остальных, только что родившихся. И сердце, как и прочие внутренние органы, было на месте и функционировало исправно.

Никанор Ипатьевич Хорьков, отец Марфы, был убит в пьяной драке на Троицын день, когда его дочери едва стукнуло три годика. Мать ее, Галина Феоктистовна, года четыре еще как-то держалась на плаву и даже какое-то время сожительствовала с довольно приличным мужчиной по имени Константин, с коим она даже собиралась венчаться (по крайней мере, таковые разговоры между ними не единожды заводились). Однако до свадьбы дело так и не дошло: Галина и Костя по какой-то причине наговорили друг другу такого, что и не воротишь, и разошлись. Скандалили прямо на улице, невзирая на прохожих (а они, хоть и редкие, но были). Ругались, даже кричали друг на друга. А затем разом как-то замолчали, осознав, что они совершенно разные люди, развернулись и пошли в разные стороны, ни разу не оглянувшись, верно, шибко разобиженные друг на друга. И на этом все… Попытки со стороны Галины восстановить прежние отношения ни к чему разумному не привели: Константин не желал идти на попятную, мириться и возвращаться к ней, поскольку нашел более подходящую для себя и во всем покладистую женщину. А Галина Феоктистовна, как это нередко происходит с брошенными женщинами, покатилась по наклонной, и весьма скоро.

Мужчины в ее жизни стали сменять один другого со все возрастающей быстротой, и Марфа даже не успевала запоминать, как зовут того или иного маминого ухажера и частенько собутыльника. В доме теперь постоянно устраивались гулянки едва ли не до самого утра, не переводились водка, пиво и дешевое вино. В конечном итоге случилось то, что и должно было случиться: Галину Хорькову нашли в конце ноября 1889 года, с пьяных глаз замерзшей до смерти в одном из оврагов, коими изобилует городской парк Русская Швейцария. Марфе тогда шел одиннадцатый годок. Оно ведь так частенько и бывает: мужик может крепко пить и десять, и пятнадцать, и более лет, а вот бабе, чтобы сделаться пропащей, хватит и двух-трех годочков…

Так и осталась Марфа Хорькова сиротой. Горевала по матери, конечно, да не слишком: то, что творилось в доме в последнее время, ей было не по душе. Порой закрадывалась мысль: скорее бы все это кончилось, а уж как — даже не столь и важно. Вот оно и завершилось. Со смертью матери.

Если бы не родная тетка, приехавшая из пригородного села и поселившаяся в доме Хорьковых, то пришлось бы Марфе коротать дни до совершеннолетия в сиротском приюте — терпеть тычки от воспитанниц постарше да брань и попреки от воспитателей и нянек. Ибо сирот, конечно, жалеют, да только без строгости воспитания порядка тоже не бывает. А уж если дать приютским ребятишкам на шею сесть, — а они мигом чуют, на ком можно ездить, — так потом и не сгонишь.

Тетка, конечно, за Марфой присматривала по мере сил и возможностей. Где-то помогала деньгами, где-то советом, что тоже нелишне, особенно для подростка, у коего в голове покуда несваренная каша. А еще тетка варила обеды. Стирала. Прибиралась по дому. Без нее Марфе Хорьковой пришлось бы туго. А возможно, и по скользкой дорожке бы пошла. Оно ведь, когда за подростками присмотра должного нету, так оно и случается частенько. И все бы ладно, да только тетка была шибко хворой, и в девятьсот первом, когда Марфе стукнул двадцать один годочек, тихо померла. К тому времени Марфа Хорькова уже знала, чего она хочет от жизни: чтобы не переводились деньги, чтобы отсутствовали заботы и что не следует иметь семьи во всех ее проявлениях (муж, дети, заботы) — пример матери был еще слишком жив…

«Яблоко от яблоньки недалеко падает. И от осинки не родятся апельсинки». Это мудрость поколений, с которой вряд ли поспоришь. Ныне, правда, находятся шибко ученые мужи, весьма близкие к социалистам-революционерам и социал-демократам, которые уверяют, что наследственные факторы отнюдь не передаются последующим поколениям в неизменном виде. Дескать, у простой прачки запросто может народиться ученый или писатель, а у писателя — балбес и полудурок, не знающий ни алфавита, ни таблицы умножения. Что ж, такое тоже, конечно, случается. Но это скорее исключения из правил, нежели сами правила. И среда проживания тоже якобы никакого значения не имеет: в нищете произрастает ребенок или в роскоши. Вот только среди обывателей Суконной слободы, как молодых, так и не очень, ученых и писателей что-то не наблюдается. А вот угланов, любителей подраться и выпить да разнокалиберной шпаны — хоть отбавляй!

Не стала исключением из правил и Марфа. Не получилось из нее барышни, отмеченной скромностью, воспитанной в благонравии, умевшей читать и грамотно писать; на французском также не разговаривала, не могла удивить игрой на фортепьяно, да и с красивым вышиванием были немалые проблемы, а если пела (чего обязана была уметь всякая благородная девица), то лишь похабные частушки; о скромности и учтивости говорить и вовсе не приходится. Как не получилось из нее какой-нибудь, скажем, Софьи Ковалевской[24], Анны Волковой[25] или Надежды Сусловой[26] (да и не могло получиться). Зато вполне вылупилась девица, черствая сердцем и душою, делающая при письме в одном слове по паре ошибок и чихать хотевшая на ту же таблицу умножения. Ведь жили же раньше поколения людей, не знавшие таблицу умножения, и как-то справлялись со своими проблемами. А вот сладко поесть, выпить в охотку винца да заполучить удовольствие с понравившимся мужчиной, не жадным до подарков, — это завсегда пожалуйста…

У тетки водились кое-какие деньжата — что-то осталось после ее мужа, что-то — от проданного в пригороде дома. На эти деньги, оставшись одна, Марфа Хорькова и жила.

Некоторое время она работала посудомойкой в трактире на Рыбнорядской площади, да прогнали — уличили в систематической краже съестных припасов. Позже Марфа и сама поняла, какую глупость сотворила, воруя: в трактире и на чай перепадало, и кормили досыта, да еще и даром!

Потом мыла посуду в харчевне Полякова на Малой Проломной, но и оттуда ее выставили. Не стерпела — послала по матушке самого хозяина, когда тот вздумал приставать и принялся распускать руки.

Мужики в ее жизни, конечно, случались. Были и такие, с кем хотелось бы остаться подольше, да только они возле Марфы почему-то не задерживались.

Говорят, мужику без бабы жить тяжело. А бабе без мужика, может, и того труднее. Не будь у Марфы Хорьковой нрава скандального да языка несдержанного — а девкой она была миловидной, статной, при всем, что положено, — нашла бы она себе суженого непременно. И, может статься, сладилось бы у нее свое бабье счастье — такое, каким она его понимала.

Кабы только попался ей парень терпеливый да любящий.

А так…

Но стоило мужчинам узнать ее поближе, как становилось ясно: полюбить Марфу — значит добровольно связать себя с бедой. Потому и не задерживались они возле нее надолго. И нрав у нее был не из легких, и притязания — высокие, да все больше несбыточные, и ни жалости, ни душевного тепла от нее просто так, по сердцу, ждать не приходилось.

Какое-то время Марфа сошлась и жила с лавочником Фомой Викентьевым, даже помогала ему в торговле. И в личном у них, казалось, все ладилось, и дела в лавке шли не в убыток — а все же жизнь не сложилась. Расстались шумно, со скандалом на всю улицу.

После того связалась она с красавцем Ваней — мелким мошенником, из тех, что промышляют выманиванием денег у доверчивых женщин, с которыми сходятся на почве тесной телесной приязни. С тем же расчетом подкатил он и к Марфе Хорьковой: пожить за ее счет, а при случае и деньжатами разжиться.

Да только Марфа была не из простушек. Быстро смекнула, что к чему, и уже через пару-тройку дней с треском выставила ухажера за дверь.

Марфа встретила Зиновия Шиманова в тот момент, когда он только устроился приказчиком в торгово-промышленное товарищество на паях «Ахметзян Сайдашев с сыновьями и Бакый Субаев». Она зашла в лавку купить колотого сахарку, а на кассе — он: улыбающийся, обходительный молодой человек, вежливый, внимательный и в работе проворный, что сразу было приметно. Марфе он приглянулся.

Ну какая женщина устоит, когда с ней обращается приятный на вид мужчина — ласково, с уважением, внимательно, уверенный в себе и вовсе не робкий? Да и глаза у него смотрели так, будто не существовало на свете никого более значимого и желанного, чем она сама. И Марфа, как сахар в горячем чае, мгновенно растаяла. Когда же молодой приказчик предложил встретиться, она охотно согласилась. Так и началось их знакомство.

Стали встречаться, прогуливаться под руку по тихим тенистым улицам. Ухажер однажды сводил Марфу в Панаевский театр, где на белом экране будто волшебством оживали люди и животные: пятнадцать движущихся сцен в секунду! Лошади мчались галопом, люди шевелились, будто настоящие, — чудо, которое завораживало и пугало одновременно.

Отношения сложились так, что близость стала лишь логичным продолжением романа. Все происходило с такой сладостью, с такой естественной гармонией, что казалось, эти двое созданы друг для друга. Месяц за месяцем, и каждый день был пропитан той легкой радостью, что бывает лишь в самом начале настоящей страсти.

Марфа решила, что Шиманов — мужчина достойный, задумалась о жизни с ним серьезно, строила в мыслях свое счастье. Но судьба, как водится, распорядилась иначе: он встретил другую и, не объяснившись, переметнулся к ней.

Не было громких скандалов, крики и слезы не потрясли улицы — вроде и не ругались. А все же радость улетучилась, оставив после себя лишь горечь, как это часто бывает в жизни: нежданная потеря приходит тихо, но ощущается остро.

В начале 1902 года Зиновий вдруг оженился, родив через год сына. Марфа уж и думать о нем позабыла, а он на тебе — приперся! Дескать, вот он я, принимай да уважение мне выказывай. Рубашки стирай, чаем пои… И разрешения у нее даже не спросил: можно ли к тебе, удобно ли? И вообще одна ли ты? Может, у тебя кавалер какой-то имеется? Да еще сына своего годовалого с собой приволок зачем-то.

Верно, подгорело у него что-то крепко, коли дом бросил и на другой конец города подался к бабе, которую не столь давно сильно обидел. Походя так обидел, мимоходом, словно ноги о коврик вытер, да и пошел себе дальше, не оглядываясь…

Марфа Хорькова была права: у Зиновия Шиманова все пошло наперекосяк! Он не сомневался, что полицейские его повсюду ищут, ведь наверняка кто-нибудь да видел его входящим в дом Адама Эмилюка или выходящим из него, держа малыша на руках. Да упал он еще (скользко было), когда из дому шел. И Кольку при этом выронил. Нет никаких сомнений, что его кто-нибудь да углядел… Городская слобода, она как деревня — здесь все про всех известно и каждый слух распространяется быстрее ветра. Чихнешь на одном конце, на другом узнают… Правда, не с вежливым «будь здоров», а с характерной слегка колкой прибауткой — контингент другой, воспитание не то. И все это висело над ним, как предвестие беды, а сердце билось все тревожнее.

Надлежало как можно скорее сбыть сына матери — с Колькой он уж больно приметен, — что проживала в селе Куралово Щербетской волости Спасского уезда. Отстояло село от Казани в двадцати семи верстах и находилось на правом берегу Волги. Но это расстояние по прямой. А ежели по тракту волочиться, причем неважнецкому, — так без малого все пятьдесят верст будет! Самому показываться в городе с Колькой было нельзя — фараоны быстро примут! И Зиновий решил отправить к матери Марфу.

— Марфа, а давай отвези сына к матери.

— Это куда? — удивленно вскинула брови Хорькова.

— Мы с тобой там были один раз. Или запамятовала, что ли? В село Куралово Щербетской волости Спасского уезда. — Марфа глухо молчала — чего уж ей не хотелось, так это волочиться в такую даль невиданную! — Ну, не обломишься, чай, — отнюдь не в просительном тоне произнес Зиновий. — На возке в два дня и обернешься. Может, и ранее получится… На проезд денег я тебе дам. И на питание на два дня. Да еще за неудобства да заботу, тебе причиненную, малость еще приплачу…

— Сколь приплатишь? — немного подумав, поинтересовалась Марфа.

— Пять рублев, — ответил Шиманов и посмотрел на Хорькову так, будто только что произнес «пять тысяч».

— Десять! — живо отреагировала Марфа на предложение Зиновия, ни на секунду не задумываясь.

— Шесть, — буркнул Шиманов.

— Семь с полтиной, — безапелляционно заявила Марфа, давая понять, что торг на сей сумме завершился, а иначе никакой поездки не состоится.

На том и сошлись.

Держа ребенка на руках, Марфа торопилась в сторону Собачьего переулка. Коленька, более или менее сытый и плотно завернутый в то самое одеяло, в котором его принесли, тихо посапывал. А что еще прикажете делать, когда невозможно не только что побегать да порезвиться, но и свободно пошевелить рукой или ногой. Остается только повертеть глазами во все стороны, осознать, что некуда деться, угодил в полон, смириться и далее сопеть в две дырки. А еще свежий и слегка морозный воздух весьма располагает ко сну.

А Марфа Хорькова, несшая ребенка, лихорадочно соображала, куда бы его сбагрить…

«Везти его сыночка в Куралово, к матери… Ишь чего выдумал! Черта с два! Нанималась я ему, что ли? Прислуга какая, горничная или нянька? — размышляла Марфа. — Обязана ему чем-то? Или, может быть, должна? Да это он меня бросил, и сердце до сих пор ноет, все никак успокоиться не может. А теперь явился будто ни в чем не бывало и распоряжается, как хозяин. Идти по улицам с чужим ребенком на руках — это ж сколько глаз на меня уставится? Сколько языков потом зашевелится? Что я ему — служанка на побегушках? Нет уж, ни в какое Куралово не поеду! А деньги, что он дал на дорогу, — деньги вещь нужная, пригодятся. А потом он и больше мне должен… Только вот что делать с ребенком? Не возвращаться же с ним обратно — тогда и деньги придется отдавать… Может, подбросить к чьей-нибудь двери? Оставить тихонько и уйти? Да только ведь обязательно найдется кто-нибудь, кто увидит именно тогда, когда видеть совсем не следует. Всегда так бывает. А дальше пойдут расспросы: откуда ребенок, кто принес, чей он? И ведь докопаются. Притянут меня, как сообщницу, к ответу. Еще, чего доброго, и в тюрьму упекут. Постой… А преступник-то кто? Неужто Зиновий? Неужто он жену убил?.. Да нет, вроде не похож он на душегуба… Хотя кто их, этих мужиков, нынче разберет. Так или иначе, с ребенком надо что-то решать, и поскорее».

Младенец вдруг заплакал. Марфа стала трясти его, пытаясь утихомирить. Делала она это неумело, очень неловко, отчего ребенок еще более распалялся в плаче, — коли своего дитяти нет, чужого просто так не успокоить. Трясла Марфа ребенка довольно долго. Наконец мальчишка сдался и успокоился. Верно, понял, что плачем он ничего путного от девицы, что его несла, не добьется, а стало быть, неча расстраиваться и слезы лить понапрасну…

Тем временем Марфа уже решила, что будет делать дальше. Прибавив шагу, она свернула в Собачий переулок, затем, поднявшись в горку, вошла в Александровский сад. Выбрав место побезлюднее, присела на занесенную снегом лавочку, будто переводя дух, положила рядом ребенка, осторожно осмотрелась… Затем, убедившись, что рядом и вообще поблизости никого нет, резко поднялась и скорым шагом, не оглядываясь, пошла к другому выходу из парка. Уже без ребенка. Как он там, что с ним будет — Марфа Хорькова не задумывалась. Да и что думать о ком-то, когда тут и о себе не знаешь, чего думать, и как быть дальше.

Марфа почти бежала и уже на выходе из Александровского сада едва не наткнулась на городового, громко выкрикнувшего:

— Где ребенок?

Если бы ее неожиданно приложили из-за угла чем-нибудь тяжелым, она и то не была бы столь ошарашена, нежели услышав вопрос городового. Едва совладав с собой, Марфа сморгнула и недоуменно — что получилось у нее с большим трудом — и с удивлением уставилась на полицейского:

— Какой еще ребенок? О чем это вы, господин полицейский?

Теперь уже городовой посмотрел на нее колюче и недоуменно и едва не воскликнул:

— У вас был на руках ребенок!

Марфа уже пришла в себя и с насмешливой наглостью отвечала, что никакого ребенка у нее нет и никогда не было. Городовой на повышенных тонах начал утверждать, что ребенок у Марфы был, когда она входила в Александровский сад, и он это распрекрасно видел. А вот куда ребенок подевался, когда она выходила из сада, — непонятно. Так куда подевался ребенок? Но Хорькова продолжала утверждать, что ребенка у нее никакого не было и видеть его городовой ну никак не мог. Ну как можно видеть то, чего нет и не было? Тогда, взъярившись, полицейский схватил ее за руку и силой потащил в участок. Марфа упрямилась, спорила, но в конце концов сдалась. А что делать, коли мужик тебя насильно куда-то тащит. Причем мужик этот — полицейский. Конечно, можно было хряснуть его по мордасам, вырваться и убежать. А если вырваться не вышло бы? Что тогда? Вон он какой высокий и плечистый! Ее все равно притащили бы в участок, а еще усугубили бы ее дело, приписав сопротивление властям. Возможно, и осудили бы, продержав до суда в камере.

Городовой привел Марфу в полицейский участок, что на Ново-Горшечной улице, и передал приставу. Задержанная, осознав, что полицейским предъявить ей, собственно, нечего, принялась громко возмущаться и кричать, что она женщина одинокая, бездетная, обездоленная, обидеть ее всякий может, а вот чтобы защитить, то таковых что-то не находится…

— А городовому вашему просто что-то померещилось. Или выдумал он про ребеночка, чтобы, значит, перед начальством рвение свое выказать. Вот, мол, какой я бдительный и ревностный до службы. Верно, недавно он городовым стал, законов не знает. Хватает добропорядочных женщин среди белого дня ни за что ни про что, приписывает им невесть что! Делать, что ли, ему нечего больше? Пусть лучше бы настоящих преступников ловил, чем над горемышной женщиной издеваться! — зло зыркнула Хорькова в сторону задержавшего ее городового, совсем распалившись.

— Ты поговори еще, — одернул ее пристав. — Приличий не знаешь? Так мы тебя обучим.

— Ты, что ли, будешь обучать? — кольнула участкового пристава взглядом Марфа Хорькова. — А не надорвешься, часом?

С участковым приставом в чине коллежского секретаря мало кто так разговаривал. Разве что пьяные мужики, так то пьяные и отчета за свои слова не отдающие. Да и то потом, протрезвев, многие из них приходили в участок извиняться. Мол, прости, ваше благородие, бес попутал. А вернее — водка. Она ведь такая…

Эта же девица — не придет покаяться. От такой гражданочки надлежало побыстрее избавиться. Тем более за что ее дальше прикажете задерживать? За то, что у нее при входе в Александровский сад имелся на руках ребенок, а по выходу из сада уже не имелся? А кто это видел? Городовой Глызин? Девица все отрицает и бьет себя по грудям, утверждая, что никакого ребенка у нее на руках не было. Почему бы ей не поверить? Может, никакого ребенка у нее на руках и правда не имелось? И городовому Глызину просто померещилось? Ну мало ли. На службе и не такое случается.

Вон, в прошлом годе ближе к концу лета околоточный надзиратель Кулдыбердыев в том же Александровском саду привидение вроде бы увидел. Будто парило оно в паре вершков над землей в белых одеждах и размахивало руками, словно птица крыльями. Возможно, что это привидение — одна из неприкаянных крепостных душ, коих помещик-изверг Ворожцов еще до манифеста государя императора об отмене крепостного права насмерть запорол и без всяческого отпевания и прочего обряда закопал в своем саду. Что примечательно: шедший с ним рядом городовой Бишкеков такого привидения не узрел. И когда околоточный надзиратель Кулдыбердыев рассказал ему о призраке, так тот только рассмеялся и назвал Кулдыбердыева сказочником…

Околоточный надзиратель Станислав Георгиевич, допросив скандальную девку, решил побыстрее спровадить ее из участка, чтобы она своими действиями не запятнала весь околоток и не подрывала авторитет полицейских. Посему, прознав про ее место проживания и расспросив полное имя-отчество-фамилию, Марфу отпустили к родному порогу. Напоследок предупредив: «Топай подалее отседова! И лучше более не попадайся. Мы тебя заприметили да запомнили. И ежели что, то вдругорядь спуску не будет…»

Уходила Марфа Хорькова победительницей. Оглянулась разок на простофиль, растянула в усмешке губы и, подняв острый подбородок, покинула околоток. «Не на ту напали. А то ишь, за руку хватают, в участок тянут. А вот на-кася, выкуси!..»

Два последующих дня Марфа провела у своей товарки Лильки Сагайдачной. Когда-то они вместе работали в харчевне Полякова на Малой Проломной и сдружились. Девушки с одинаковыми запросами и взглядами на жизнь сближаются быстро и по прошествии самого малого времени становятся закадычными подругами. Так случилось и с Марфой Хорьковой и Лилией Сагайдачной. Потом Марфу из харчевни поперли, а Лилька ушла сама — вышла замуж за мелкого лавочника Луку Егорьева и тоже сделалась Егорьевой. Муж ейный частенько бывал в разъездах — Лука Емельянович самолично ездил закупать товар, — верно, никому в сем деле не доверял, и правильно делал. Потому как все только и ждут, чтобы его облапошить да вокруг пальца обвести, — именно так и думал Лука Егорьев. Вот и ноне он был на какой-то ярманке, устраиваемой на правом берегу Волги (где точно, Лилька не знала), и Егорьева искренне обрадовалась, что куковать ей одной не придется. И подружки, коих развела судьба, снова сблизились.

Что делают подруги, когда остаются без мужского присмотра, пусть даже ненадолго? Верно: судачат обо всем на свете да потягивают вино из больших бокалов.

В первый день Марфа с Лилькой осушили полторы бутылки, наговорились всласть и проспали до самого полудня следующего дня. Проснувшись, они поочередно взглянули на себя в зеркало, слегка поморщились и принялись приводить себя в порядок — приглаживать растрепанные волосы, освежать лица, оправлять платья. Затем уселись завтракать, допили оставшееся вино, перебросились еще несколькими фразами и неожиданно притихли, словно задумались каждая о своем.

Да и о чем было говорить, когда накануне все уже было переговорено?

О чем думала Лилька — про то неведомо. Да и думала ли она вообще о чем-либо? Скорее всего, сидела, подперев ладонями голову, и просто смотрела в окно, наслаждаясь безмятежной жизнью. И никаких мыслей у нее в голове в сей момент не имелось. Такое случается у подобного рода дамочек, вроде Лильки. Потому как думать да размышлять — занятие не ихнее, не приучены. Если и приходили какие-то мысли, то были всегда несложными и невыразительными и никогда не задерживались в ее пригожей головке. А вот Марфе было о чем поразмышлять. Думала о том, как она завтра придет домой и что будет рассказывать Зиновию. Что она соврет про трудную да заснеженную дорогу, местами превращавшуюся в непроходимую, и как ей следует выкручиваться, ежели Шиманов станет задавать вопросы про то, как она добралась, как самочувствие матушки и не капризничал ли Коленька в долгой дороге. Надлежало все продумать, чтобы не попасть впросак.

Так… Если Зиновий спросит, как она доехала, то она должна сказать: «Сложности, конечно же, были, но уж не такие, чтобы возвращаться обратно. В одном месте даже пришлось сойти с повозки, чтобы помочь вознице вытолкнуть повозку». — «А не трясло?» — вдруг спросил сожитель. «Трясло. Дорога-то ведь вся в ухабах!» — «А Колька часто плакал?» — «А как ему не плакать? Малой ведь! Они ведь все плачут. Но ничего, держался, крепкий мальчик, сунула ему в рот пустышку, так он ее сосать начал, вот так как-то и докатили». На вопрос: «Как там матушка?» скажет, что здорова, только, говорит, ноги в непогодь ноют. А коли Зиновий поинтересуется еще кем-либо, то она скажет, что никого больше не видела, передала пацаненка, передохнула малость и поехала в обратную дорогу. «Я ж не гостевать приехала, а по делу», — добавит она со значением. Шиманов может спросить и так: «А мне мать ничего не передавала? Может, спрашивала чего?» Ответ несложный: «И передавала, и спрашивала. Передавала, чтобы ты летом заехал, проведал ее. А то ведь давно уже не виделись. И спрашивала, все ли ладно с работой. Я ответила, что все ладно…»

После всех этих вопросов Зиновий, надо полагать, от нее отстанет. И она сразу же завалится спать. Якобы устала с дороги…

Когда на следующий день поутру Марфа вернулась домой, Зиновий валялся пьяный на коврике у самой кровати, свернувшись калачиком. Очевидно, собирался прилечь, да промахнулся. С приходом хозяйки он открыл опухшие глаза, какое-то время недоуменно взирал на Марфу, после чего в его взоре мелькнула искорка мысли, и Шиманов еле ворочавшимся языком произнес:

— Приехала… Кольку отвезла?

Марфа Хорькова отреагировала на вопрос пьяного мужика предельно спокойно и деловито:

— Отвезла.

— Как там она? — задал новый вопрос Зиновий Шиманов, вперив в нее взгляд и по-прежнему едва узнавая.

— Кто? — недоуменно спросила Марфа, с большим трудом разобрав вопрос, состоящий из непонятных тянущихся звуков.

— Мать моя, — повысил голос Зиновий. — Давно не виделись мы, виноват перед ней.

— У нее все хорошо, — ответила Марфа и, кивнув на початую бутылку, стоявшую на столе, спросила: — Нальешь барышне?

— Налью, — с трудом поднялся с пола Зиновий и сел на стул у стола. — Отчего не налить…

Он взял бутылку и налил ей половину стакана. Затем придвинул его поближе к Марфе и прохрипел:

— Пей!

Початую бутылку они допили скоренько. У Зиновия в заначке нашлась и вторая. Тоже «Московская особая». Марфа пила еще и еще — и сама не заметила, как все вокруг поплыло, смешалось, утратило четкие очертания, и очнулась она уже с ним в постели.

Шиманов был пьян. Он лез к ней тяжелыми, настойчивыми руками, дышал жарко перегаром, бормотал в самое ухо что-то скабрезное и, ухмыляясь, мял ее так, что становилось больно. В его пьяной возне было лишь одно сомнительное облегчение: он больше не задавал вопросов — ни о матери, ни о сыне.

Проснулись они поздно, стрелки часов подбирались к полудню. Только Марфа умылась, малость привела себя в порядок и стала собирать что-то к столу — давно было пора завтракать, как раздался стук в дверь. Наказав Зиновию не высовываться и вести себя смиренно, прошла в сени и открыла дверь. На пороге стояли статный и видный мужчина (сразу видно, что строгий) годов под сорок или что-то около того, в синей форменной тужурке, мерлушковой шапке и высоких сапогах, явно большой начальник. С ним рядом находился здоровенный околоточный надзиратель в шинели на стеганой подкладке с башлыком из верблюжьей шерсти и в мерлушковой шапке с кокардой и губернским гербом. Лица у обоих были отнюдь не добродушные, а скорее строгие и официальные. Ну вот, снова фараоны. Легки на помине. Сердце у Марфы захолонуло — тут и мужик бы растерялся, — но она совладала с собой и спросила:

— Вам чего?

И добавила, что никаких гостей она не ждет, явно давая понять, что их приход ее совсем не радует. Дел у нее по дому много, и вообще сегодня не приемный день.

— А мы не в гости, барышня, — последовал жесткий ответ того, что был в тужурке и высоких сапогах.

Марфа с самого начала понимала, зачем явились эти двое. Виду она, разумеется, не подала, но внутри словно сжалась тугая стальная пружина — не ломалась, а лишь крепче сопротивлялась.

Когда из сеней они прошли в комнату, по-хозяйски, как ходят люди, уверенные в своей правоте, Марфа сказала прямо: если они насчет ребенка, которого она будто бы внесла в Александровский сад, а вышла оттуда уже без него, то все это она уже рассказала полицейскому, что притащил ее в участок. Никакого ребенка у нее никогда не было и нет. И больше говорить она не станет.

— Хоть бейте, — добавила она глухо, — хоть режьте, хоть каленым железом пытайте…

Дальнейшего разговора Зиновий Шиманов, находившийся в спальне, уже не слышал, хотя сильно напрягал слух и даже приложил к двери ладонь, сложенную рупором. Так можно было различить хотя бы отдельные слова.

Зиновий Шиманов не сомневался, что к Марфе нагрянули именно фараоны, и подступил еще поближе, но тут предательски скрипнула половица. Довольно громко — скрип должны были услышать в соседней комнате.

— Вы не одна? — спросил главный из этих двоих.

Потребовалось немало душевных сил, чтобы остаться хладнокровной и сделать вид, что ничего не произошло. В этот момент Марфа будто ступила на тонкую доску, перекинутую через глубокую скалистую пропасть. Один неверный шаг — и можно вниз головой полететь в раскрытую темную пасть пропасти.

Она едва собрала в себе волю, чтобы ответить человеку, представившемуся судебным следователем Воловцовым, что в доме находится одна, а шумнула в соседней комнате, наверное, кошка, что живет у нее дома. И как ни пытался сей судебный следователь встретиться с ней взглядом, Марфа категорически отказывалась смотреть ему в глаза.

А потом здоровяк в форме полицейского надзирателя очень резво для его могучей комплекции метнулся в соседнюю комнату, после чего послышался звон разбитого стекла. А следом — треск ломаемых оконных рам.

Марфа не знала, что и думать…

Успел сбежать Зиновий или нет? Если успел, догонит ли его здоровяк полицейский?

Поначалу ей даже захотелось заглянуть в соседнюю комнату — удостовериться, что Шиманов и впрямь исчез. Но такой шаг выдал бы ее с головой: выходило бы, что она не только знает о его присутствии в спальне, но еще и тревожится о его судьбе.

К тому же господин в синей тужурке и высоких сапогах не сводил с нее пристального взгляда. Такой человек, казалось, замечал малейшее движение, самую легкую тень отражаемого чувства на лице. Стоило ей лишь повернуть голову — и все стало бы ясно без слов.

Марфа усилием воли подавила подступившее волнение. Сердце все еще билось чаще обычного, но лицо ее оставалось неподвижным. Она заставила себя смотреть прямо перед собой, на пустую противоположную стену, будто в мире не существовало ни соседней комнаты, ни Шиманова, ни причин для тревоги.

Тем временем вернулся полицейский надзиратель. Возвратился один — и по виду его нетрудно было догадаться, что погоня успехом не увенчалась. Лицо его было мрачнее тучи, шаг тяжел, будто вместе с пылью дороги он принес на плечах и досаду неудачи.

Стало ясно: Зиновия догнать не удалось. Только вот радоваться этому или, напротив, ждать беды — оставалось вопросом, на который никто пока не осмеливался ответить вслух.

Следователь разрезал тишину ледяным голосом, спросив:

— Ну и кто это был?

Марфа почувствовала, как внутри ее вспыхивает ледяной огонь. Мысли путались, словно переплетенные шнуры, и ни один не удалось распутать.

Хорькова делала вид, что не слышит, будто глухота могла спасти ее. Но голос Воловцова, ровный, безэмоциональный, начинал проникать в сознание медленно, как холодный дым, заполняя каждый уголок.

Он рассказывал все подробно. Про ребенка, с которым она вошла в Александровский сад, — Коленьку Шиманова. Про то, что она оставила его там, на морозе, среди заснеженных аллей, где каждая минута для годовалого ребенка могла стать последней. Про человека, что похитил мальчика, убил двух малолетних девочек чугунным утюгом и тем же самым утюгом покалечил мать Коли на всю жизнь.

Марфа ощущала, как каждое слово будто находит живую рану — легкое, почти невидимое, но колющее до костей. И ее имя прозвучало с необычной отчетливостью: Марфа Никаноровна Хорькова. Соучастница. Женщина, скрывавшая преступника, молчавшая, помогавшая ему оставаться вне закона.

— Даже теперь, — сказал Воловцов, — вы продолжаете его покрывать, тем самым затягивая на себе узел вины все туже.

И вдруг пауза — короткая, но давящая.

— Выход все же есть, — вновь заговорил судебный следователь. — Если вы назовете человека, что бежал через окно. В этом случае ваше положение изменится. Не соучастница, не приспешница, а свидетельница.

Марфа чувствовала, как холодный, невидимый клинок тревоги постепенно отступает, оставляя место страху и возможности. Возможности, которая могла спасти от каторги, еще только маячила на горизонте, но уже была ее единственной надеждой спастись.

Жердочка под Марфой проломилась, и она полетела в пропасть, чувствуя, как в ушах засвистел ветер. Еще немного, и она разобьется о каменную твердь.

— Ну, говори! — прикрикнул на нее Воловцов и ожег Марфу строгим взглядом.

И она сказала. Негромко, почти шепотом:

— Это был Зиновий Шиманов…

Судебный следователь явно удивился. Даже приподнял брови. Потом брови опустились.

— Ты слышал? — обернулся Воловцов к полицейскому надзирателю.

— Слышал, ваше высокоблагородие, — ответил тот.

Иван Воловцов хмыкнул, поднялся и пошел на выход к дверям. Следом за ним, громыхая сапожищами по полу, потопал здоровенный полицейский. Они так и вышли из дома Марфы Хорьковой: первым судебный следователь по особо важным делам Иван Воловцов, а за ним полицейский надзиратель Ферапонт Громыхайло.

Зиновий подошел к двери, половицы предательски застонали под его шагами, и через мгновение он рванул прочь куда глаза глядят. На ходу набросил на голову шапку и подбитую ватой чуйку и плечом с треском выбил оконное стекло, оставляя за собой разлетевшиеся осколки. Слыша, как за ним гнался полицейский, он прибавил шагу, свернул в узкий проулок, затем еще в один — и уперся в покосившийся забор, готовый рухнуть при малейшем толчке. За заброшенной преградой чернел домишко, обугленные остатки стен, обвалившаяся крыша, разбросанные угольные бревна. Он стоял, словно скелет, уныло глядя на улицу пустыми глазницами оконных проемов.

Шиманов забежал за забор, спрятался за остатками дома. Полицейского, что побег за ним, видно не было. Очевидно, Ферапонт Громыхайло дрался лучше, нежели бегал.

Зиновий с трудом отдышался и стал думать, как ему поступить дальше. Пошарил в карманах, нашел тридцать восемь рублей — все, что осталось от его махинаций с фальшивыми документами и авансовыми выплатами за оптовые поставки чая и сахара от несуществующего торгового товарищества. Естественно, за вычетом гонорария судебному следователю и штрафа по суду. Быстро разошлось его богатство! Будто бы на широкую ногу пожил. Впрочем, оставшихся денег вполне хватит, чтобы снять комнату на несколько месяцев (и даже столоваться) там, где не спрашивают паспортных книжек и не интересуются, кто ты и откуда пожаловал.

Ну а после будет видно…

Примерно с час он просидел в укрытии, не смея даже мельком выглянуть из-за обугленных стен сгоревшего домишки. Решение казалось верным: а вдруг фараон, что гнался за ним, все еще бродит где-то поблизости, высматривая его среди узких переулков.

Наконец, решившись, он выглянул, быстро огляделся по сторонам и осторожно выскользнул из своего укрытия. Потопал по направлению к Собачьему переулку, отыскал дом, где сдавались комнаты студентам, блудницам, мелким ремесленникам, недавно приехавшим крестьянам и прочему сомнительному и пьющему люду, крепко держащемуся за свои случайные, но зачастую неплохие заработки.

Зиновий нашел тихую, подходящую комнатку, где можно было спокойно обустроиться, предупредил хозяйку, что будет принимать завтраки и обеды за отдельную плату, и передал деньги за месяц вперед. После этого перекусил в ближайшей харчевне: теплый супчик, отварная телятина — и косушка[27] водки, чтобы поднять хотя бы на толику унылое настроение. Вернувшись, он едва переступил порог, как тотчас рухнул на постель и заснул, будучи чрезвычайно усталым, ощущая, что тревога наконец на время отступила.

Вначале ему приснилась Эльвира. Она была в каком-то огромном сарафане, беременная (верно, Колькой) и отплясывала под заведенный граммофон какой-то непонятный танец — то ли польку, то ли кадриль, и ее большой живот ходил ходуном. В паре с ней плясал учитель арифметики слободского земского начального училища ненавистный Зиновию Тимофей Боборыкин. Делая перестроения в танце, гадский учитель трогал пухлый живот Эльвиры и натужно хохотал. Глаза его через очки казались огромными и выпуклыми, как у гигантской жабы.

Потом танцующая пара исчезла, и в туманной дымке появился город. Вернее, городок на высоченном холме, окруженный с трех сторон водной гладью. Весь в куполах монастырских и приходских церквей, перезвон которых слышен далеко по обоим берегам рек под названием Щука и Свияга.

В городке том уютный дом с огородом под зеленой крышей с чердачком-мансардой. В доме девица красная одна-одинешенька дни свои коротает. Только в отличие от названий рек имени ее он либо не знает, либо не помнит, хотя на лицо она ему вроде бы хорошо знакома. Верно, встречались когда-то. Только вот когда? И не вспомнить… Все забылось! Верно, в какой-то другой жизни то было. Чувствовал, что от нее доброта исходит, которой так ему не хватало… Но как только он стал подходить к дому, он пропал, растворился в неясной дымке, а вместо него появилась яма черная, огроменная и глубокая — дна, сколь ни вглядывайся, не увидать. И что-то его в эту яму тянет, сила какая-то неведомая и непреодолимая: идти он не хочет, а идет. И вот он уж стоит у самого края, и вот-вот сорвется в бездну сию и полетит камнем вниз. Хочет кричать — а не может. Хочет назад отойти — ноги не слушаются, подкашиваются. Тут вроде птица какая-то порхнула из-под ног — пошатнулся он, не удержался на губительном краю и полетел в эту самую черную бездонную яму. Летел долго, пытаясь ухватиться за края ямы, а краев-то и нету! И вот уже дно близко, а на дне камни острые торчат, и он о них вот-вот шмякнется и — тогда конец! И вот до дна ямы остается пять сажен, две, одна, и он… проснулся.

Вставать охоты нет никакой, так бы и провалялся до глубокого вечера. Да еще настроение из-за сна, который после пробуждения не забылся, а, напротив, ясно запечатлелся в памяти, будто все, что снилось, происходило наяву, было препаршивейшее. Будто и правда оступился не столь давно и в яму глубокую слетел. И незнамо как выбрался. Да и выбрался ли?..

Зиновий все же поднялся, походил по комнате, потом испил водицы студеной и сходил в нужник. Стал думать, как поступить дальше… Отсидеться здесь малость, а потом к матери двинуть? Так фараоны как пить дать найдут. Про мать им наверняка уже известно. Да и сколь тут времени высиживать придется? Ведь всему городу известно, что в Собачьем переулке окромя студентов да полунищих пьянчуг мастеровых всякий сброд комнаты да углы снимает. Сюда в первую очередь и решат наведаться фараоны, когда розыск на него повсеместно объявят. Поспрошают кого надо — у легавых наверняка здесь свои уши да глаза имеются — те на него, Зиновия Шиманова, и выведут. Нет, надобно что-нибудь более подходящее поискать, о чем гурты[28] не ведают…

И тут Зиновию вспомнилась его трехлетняя служба полицейским урядником в Свияжском уезде. Последний год он был причислен к уездному полицейскому управлению и уже служил урядником в самом городе Свияжске, вернее, в его пригороде.

И там судьба свела его с девицей по имени Настя. Ладная была, лицо пригожее, а взгляд — смиренный. И он мужчина видный, крепкий, высокий, с военной выправкой. Так почему бы им не быть вместе, делить жизнь одну на двоих?

Меж ними зародилась симпатия — тихая, но заметная. Да только матушка Насти оказалась против: «Не хочу, — говорила она, — чтобы дочь за полицейского урядника вышла. Да и жалованье у него, верно, сущие гроши…» Хотя на самом деле оно было вполне приличным: двести рубликов в год, да еще полсотни выдавалось на обмундирование, а кое-что из этих денег удавалось сэкономить… В общем, жилось не бедно, да и стабильность имелась.

«А что, если навестить Настасьюшку Померанцеву? Авось не забыла», — думал Зиновий. В Свияжске с путными женихами всегда было туговато: выбирать особо не приходилось. А вдруг она доселе незамужняя? Коли так — авось, что-то и выйдет и жизнь вместе засияет по-новому…

От Казани до Свияжска верст около шестидесяти. Дорожка в апреле месяце — не приведи господь: сплошные ямы да ухабы и грязюка по колено, а то и повыше… Дважды застревали в бездонных разлившихся лужах, больше похожих на небольшой пруд. Еще малость, и карасик мелкий плескаться в них начнет. Приходилось лошадке помогать повозку из грязи вызволять. А сама бы она одна не справилась. Возница хотел даже взад вертаться, да Зиновий умаслил его денежкой, — кое-как, но поехали дальше.

Умаялись от такой дороженьки все трое: и возница, и пассажир, и лошадь. Получше дорожка стала, как к реке Щуке стали подъезжать. И лошадка взбодрилась, почуяв конец пути, даже как-то бодрее захрапела. А может, и знала, что конец, — поди их разбери, что у них там в их больших головах. Потом через мосток переехали — и вот вам град Свияжский! И от речного бережку в точности поперек него переулок небольшой начинается, Никольским называется. А посередь переулка оного — дом с зеленой крышей с чердачком-мансардой. Как увидел его Зиновий Шиманов, сердце аж захолонуло. И ноги как-то ослабли. Ну прям как у вьюноши безусого, право.

Во дворе — женщина молодая бельишко стираное по веревкам развешивает. Пригляделся Зиновий — вроде нет подштанников мужских. Стало быть, нет и мужика в доме.

Подошел, окликнул:

— Настя!

Молодая женщина обернулась и присела:

— Ах…

Сердце будто бы по ребрам застучало, и каждый удар отзывался эхом в висках.

— Не бойсь, — как можно мягче постарался произнести Зиновий, хотя голос подкачал и выдал фразу с хрипотцой. — Я это…

Настя поднялась и какое-то время настороженно смотрела на Шиманова, словно не веря, что перед ней именно он. А Зиновий стоял и улыбался: «Глупо так, как какой-нибудь деревенский дурачок». А Настя… Она была той самой прежней девушкой, которая так изучающе и трепетно смотрела когда-то в его глаза…

— Я зайду? — глухо спросил Шиманов.

Девушка молча кивнула, забрала пустой таз и прошла в дом. Следом за ней вошел и Зиновий.

Она угощала его вчерашней слегка пересоленной ухой, жареной картошкой на сале и еще кое-какими разносолами, собранными на скорую руку. Разговаривали мало, почти не глядя друг на друга, как если бы между ними протянули невидимую преграду. То ли это было стеснение, то ли настороженность, вызванная внезапным появлением Зиновия, которого никак нельзя было ожидать, то ли это был тихий страх перед тем, что вот-вот может произойти.

— Если бы не твоя матушка, мы бы с тобою тогда поженились, — глухо произнес Зиновий после долгого молчания, и наконец-то их взгляды встретились. — Все к тому шло… И тогда все было бы по-другому. И жизнь была бы другая, и не случилось бы того… — тут он прикусил язык и опасливо глянул на Анастасию, — что случилось. — Шиманов вздохнул и огляделся: — А где она сама-то, матушка твоя?

— Она год назад умерла, — едва слышно прозвучал ответ.

— Так ты теперь одна живешь? — с едва заметной надеждой спросил Зиновий.

Хотя и без слов все было ясно: в доме она действительно одна, совсем одна-одинешенька. И все же ум в такие минуты будто запаздывает, мысли спотыкаются друг о друга, соображение происходит медленно, тяжеловато, словно каждое решение вязнет в густой тишине, а сердце бьется громче, перекрывая голос разума.

— Одна, — ответила Настя и пригладила ладонью скатерку на столе, хотя складок никаких на ней не наблюдалось.

Братьев-сестер у Анастасии не имелось, отца — и не его одного среди жителей Свияжска — убило еще в русско-турецкую войну, и проживала она только с матерью. А вот теперь не стало и ее… Уже совсем тоска!

— А что ж замуж не вышла? Ведь хороша собой и от кавалеров, наверное, отбоя не было.

— Были кавалеры, свататься приходили. Вот только не нашелся еще тот, с кем я захотела бы жизнь свою скоротать, — с долей печалинки произнесла Анастасия Померанцева и с некоторым вызовом посмотрела на Зиновия Шиманова. — Не самой же мне ухажеров себе выискивать…

— А со мной — захотела бы?

— Чего хотеть-то? — не поняла вопроса Настя, думая о чем-то своем.

— Чего, чего… — негромко пробормотал Зиновий Шиманов. — Жизнь коротать…

Вопрос остался без ответа. Но понятно было все и так. Если бы Настя посчитала нужным его не привечать, то не пригласила бы в хату, не угощала бы ухой и жареной картошкой на сале. Она бы даже не ответила на его приветствие и молчком вернулась бы в избу, оставив его стоять на пороге, словно чужого.

На ночь Шиманов остался у Насти. Конечно, он мог бы остановиться в одной из двух городских гостиниц. Или снять меблированную комнату. Но, во-первых, в гостиницах надлежало называть себя и цель своего прибытия в город (а во многих гостиницах и меблированных комнатах требовалось еще и указывать место, откуда прибыл). А это для Зиновия Шиманова было крайне нежелательно: он бы хотел, чтобы, кто он и откуда приехал, знало как можно меньше людей. Во-вторых, Настя отнюдь не настаивала, чтобы он снял гостиничный нумер или поселился бы в меблированных комнатах. Напротив, несмотря на то что назавтра по городу поползут слухи о том, что Анастасия Померанцева приветила у себя приезжего мужика, она просто и без всякой задней мысли постелила ему в другой комнате. И это было куда красноречивее любых слов: она вовсе не собиралась прогонять его. Более того, это означало, что она намерена оставить Зиновия у себя. И, возможно, жить с ним…

Назавтра по Свияжску и правда поползли слухи, что у Насти Померанцевой поселился какой-то приезжий мужик. Когда ее знакомые интересовались, кто он да откуда прибыл, женщина на полном серьезе отвечала, что это ее дальний родственник погостить приехал. Может, даже задержится надолго.

— Насколько надолго? — интересовались у нее соседи.

— Не знаю, — пожимала Настя плечами. — Может, на неделю. А может, и на месяц-другой. Не прогонять же его…

— Тоже верно, — прозвучал сдержанный ответ.

Кто-то ей верил. А как же иначе? Родня — она и в Африке родня: коли человек с дороги объявился, не под забор же его гнать. Не по-людски это, не по-божески. Принять, обогреть, накормить — вот и весь сказ.

Другие, конечно, сомневались. Да только городок Свияжск — не город даже, а так, разросшееся село: улицы хоть и мощеные, да керосиновых фонарей на столбах всего с пару десятков и наберется, и те по вечерам чадят да моргают. Людей пугают! Тут каждый про каждого знает больше, чем о себе самом. И все же дурного слова про Настю за долгие годы никто никогда не сказал. Жила тихо, никому не мешала, работала справно, людям помогала — словом, человек светлый.

Вот и выходило у обывателей просто: раз приветила мужчину, стало быть, либо и впрямь родня объявилась, либо дело к свадьбе идет. А уж что там на самом деле — то дело хозяйское, чужим нос туда совать не пристало.

Скоро разговоры о Настином постояльце поутихли: новость, конечно, в первые день-два всех занимала, а потом стала привычно обыденной и мало кого волновала.

А на четвертый день Зиновий пристроился в рыбную артель — и будто свалился с плеч давний невидимый груз. Так бывает: тягость давит на грудь, сгибает спину, сбивает дыхание, и камень, залегший на самом дне души, не дает ни вздохнуть вольно и в пыль не желает рассыпаться.

Но проходит какое-то время — или случается что-то едва заметное, почти пустяк, — и тяжесть понемногу начинает отпускать. Дышится уже свободнее, плечи расправляются сами собой, и вместе с воздухом в грудь тихо возвращается забытое, простое желание жить.

Шиманов будто посвежел, взгляд стал мягче, глаза прояснились, лицо словно расцветало. В памяти иногда всплывал только Колька: как там малыш, справляется ли мать? Но пацану уже два месяца, как год минул — можно сказать, уже большенький. И дай бог ему…

Словом, решил Зиновий Шиманов жизнь новую начать. Это ведь никогда не поздно, верно?

Полицейские надзиратели Ступин и Громыхайло сбились с ног, разыскивая по всему городу Зиновия Шиманова. Они обошли десятки мест — от захудалых харчевен и трактиров с ночлегом до степенных городских гостиниц, где мог затаиться беглый убийца.

Без передышки теребили и свою сеть осведомителей, понуждая каждого, по мере его ловкости и рвения, вынюхивать след нужного человека. Так доносчики отрабатывали благосклонность этих двух служителей закона: кто спустя рукава, а кто и с усердием, достойным лучшего применения.

Вскоре до Георгия Ступина дошли сведения от одного из осведомителей: у Райки-Червонец, то есть Раисы Десятниковой, снимал комнату некий бабан[29], который, по описанию, точь-в-точь походил на разыскиваемого Шиманова. Эти новости, как свежий порыв ветра, немедленно долетели до судебного следователя по особо важным делам, высокоблагородия Ивана Федоровича Воловцова.

Не откладывая, Воловцов, ведомый Ступиным и Громыхайло, направился в Собачий переулок, где скрывалась та самая Райка-Червонец. Квартирка ее встретила их тусклым светом керосиновой лампы, тихим потрескиванием печки и запахом подгорелого мяса. Женщина оказалась миловидной, с заметными следами прежней красоты, но с усталым взглядом вдовы и с привычкой к частым возлияниям. Некогда она была замужем за купцом первой гильдии Пантелеймоном Медниковым и от него унаследовала пару доходных домов, с которых и жила последние восемь лет, не тужила, как сообщали городские сплетни.

Когда Воловцов с полицейскими переступил порог, Раиса Десятникова, едва заметно пошатываясь, вышла к ним навстречу. Ее легкая опьяненность была привычной, но никак не мешала ясности речи и сообразительности — глаза ее плутовато блестели, а слова произносились четко, будто отточенные.

Представившись хозяйке, Иван Федорович спросил:

— Снимал ли у вас комнату господин Зиновий Шиманов?

— Возможно, — легко согласилась Десятникова. — Правда, фамилий я не запоминаю и паспортных книженций не спрашиваю.

— Вот как? Почему же? — удивился Воловцов. — А если вдруг полиция спросит, вот как мы сейчас, например.

— Да потому что дом, в котором я сдаю квартиры, весь мой! И я сама устанавливаю в нем правила. Кого хочу, того и впускаю, а не всех подряд! А случается, и отказываю в проживании. Без всяческих объяснений. И на это я имею полное право. Вот, к примеру, третьего дня отказала в сдаче комнаты одному отставному штабс-ротмистру.

— И почему же? — не без интереса полюбопытствовал Иван Федорович. — В чем же он так провинился?

— Да потому, что мне рожа его бульонная не понравилась, — прозвучал хмурый ответ Раисы Десятниковой. — Что до Зиновия… Да, был, припоминаю, — после недолгого раздумья заявила она. — Я его Зинкой про себя звала, — добавила с легкой ухмылочкой Райка-Червонец. — Так запоминать легче… Ничего так из себя мужчина, видный. Только вот затюханный какой-то…

— Что значит — затюханный? — поинтересовался судебный следователь Воловцов.

— Ну, такой… Будто бы все время опасался чего-то, — последовал ответ домовладелицы.

— Ясно… Долго он у вас проживал? — задал новый вопрос судебный следователь по особо важным делам.

— Заплатил за месяц. А прожил всего четыре дня, — ответила Раиса Десятникова. — Такое, знаете ли, редко случается. Чаще бывает наоборот, месяцами оплату за проживание дожидаешься, а тебе все одно талдычат: завтра да на следующей неделе… Может, потому я его еще запомнила, — добавила Десятникова.

— И куда он съехал? — по инерции задал вопрос Иван Федорович, хотя заранее предполагал ответ.

Райка-Червонец удивленно уставилась на судебного следователя. Так смотрят либо на тупых учеников, сморозивших несусветную глупость, либо на тех, у кого явно не хватает мозгов:

— А мне почем знать? Не докладывают мне.

По приказу судебного следователя Воловцова Георгий Ступин стал собирать сведения о самом Зиновии Шиманове. Еще через день, когда кое-что прояснилось из его биографии, Георгий Иванович явился к Ивану Федоровичу, чтобы доложить о том, что узнал. Открыв папку, принялся зачитывать:

— Полное его имя — Зиновий Иванович Шиманов. Возраст — тридцать один год. Уроженец села Куралово Щербетской волости Спасского уезда Казанской губернии. Окончил трехлетний курс земской школы в Куралово. По достижении двадцати одного года был призван в армию и четыре года отслужил в пехоте. Уволившись в запас после прохождения воинской службы, поступил в полицию и три года прослужил урядником в Свияжском уезде. Последний год служил урядником в пригороде Свияжска при уездном полицейском управлении. Похоже, служил хорошо, нареканий не вызывал, ежели из весей был переведен в уездное управление в городе. Завершив службу в полиции, переехал в Казань и принял должность мелкого приказчика в одном из магазинов торгово-промышленного товарищества на паях «Ахметзян Сайдашев с сыновьями и Бакый Субаев». Обязанности приказчика исполнял, судя по всему, добросовестно и проявлял разумную инициативу. Посему по истечении недолгого времени был назначен уже приказчиком разъездным, а иными словами, коммивояжером, в обязанности которого входил поиск новых оптовых покупателей. Зиновий Шиманов совершал вояжи по городам и весям губернии, и не только Казанской, но и соседних. Таких как Вятская, Симбирская, Самарская и даже Нижегородская. В коих демонстрировал товары торгово-промышленного товарищества на паях «Ахметзян Сайдашев с сыновьями и Бакый Субаев», главным образом чая, пиленого сахара и сахарного песку. Более того, при нахождении заказчиков на указанные товары Шиманов имел право заключения сделок от лица «Товарищества на паях», имея от этого свой процент. Каков он — узнать не довелось. В начале 1902 года Зиновий Иванович женился. Замуж взял Эльвиру Максимовну Горячеву, двадцати одного года от роду, уроженку города Казани. В феврале 1903 года у них родился сын, которого назвали Николаем. В марте 1904 года Зиновий Иванович Шиманов находился под следствием в городе Козьмодемьянске. Ему вменялись мошеннические действия и составление подложных документов при оформлении сделок с оптовыми покупателями чая и сахара плюс незаконное присвоение чужих денежных средств. Обвиняемому Шиманову грозил тюремный срок и ссылка, однако он вернул присвоенные деньги их владельцу и заплатил штраф по суду. После чего был отпущен на свободу.

Невесело хмыкнув, Иван Федорович поинтересовался:

— Как это ему удалось?

— У меня объяснений не имеется. Полагаю, что дело здесь нечисто и требуется специальное разбирательство, — закончил доклад Георгий Ступин и, закрыв папку, немного виновато посмотрел на Ивана Федоровича. Хотя никакой вины полицейского надзирателя Ступина в том, что Шиманов не в остроге, а на свободе, конечно, не имелось.

— С этим вопросом мы после разберемся… И обстоятельно! Дай только время! — заверил Ступина судебный следователь Воловцов. — Родственники какие-нибудь у Шиманова имеются?

— Мать, — ответил полицейский надзиратель. — Проживает в селе Куралово, откуда родом.

— Так, может, Шиманов к ней как раз и подался? — предположил Иван Федорович.

— Может, — охотно согласился с ним Георгий Ступин. — Но на его месте к матери бы я не поехал. Схоронился бы у того человека, о котором мало кто знает. А лучше, если никто не знает. А тут — мать…

— Согласен с тобой, Георгий Иванович. — Иван Федорович кивнул, немного подумал и добавил: — Только тебе к ней наведаться все же придется. Вместе с Ферапонтом Ильичом. Вдвоем, оно как-то сподручнее будет. Коли Шиманов там — в оковы его и везите сюда! Коли в Куралово его нет — разузнайте все подробнейшим образом, где он может скрываться, и обратно.

— Все понятно, — ответил Ступин. — Разрешите приступать?

— Приступай. С богом!

Село Куралово стоит на руинах старого булгарского города, коего названия уже никто не помнил. Сюда, в старое, разрушенное едва ли не до основания городище близ реки Сулица, свозили русских пленных мастеров, чтобы они трудились на мурз, беков и прочую местную знать в качестве рабов. Отсюда и название — Куралово, то бишь производное от «куллар», что переводится как «рабы». Русскому уху название Кулларово пришлось не по нраву — цеплялось за язык, ломалось на слогах, звучало чужеродно и неловко. Слово выходило корявым, будто сапог не по ноге. А вот Куралово легло мягко, покатилось свободно, словно всегда здесь и жило. Так и повелось: язык, как известно, выбирает дорогу покороче да поудобнее.

На селе том жили мастера на диво: кузнецы именитые да рудознатцы, что по одному взгляду на камень ведали, где в нем жила руда. Были и ветошники, и сапожники, и чоботные мастера — такие, что духовенству обувь справляли не хуже столичных умельцев. Сермяжники да кафтанники кроили добротную одежду, золотых и серебряных дел мастера выводили тончайший узор, медники звоном молота будили утро, бочарники ставили крепкие бочки, гончары крутили послушную глину, а печники знали тайну живого огня. И прочий люд мастеровой — всяк в своем деле смышленей и сноровистей иного.

Рабами их числили нередко лишь на бумаге. Работали они чаще в охотку, с охотой и выдумкой, нежели из-под палки. А известно: что поневоле делается — выходит грубее да хуже, чем то, во что душа вложена.

Со временем обзаводились они семьями, ребятишками, ставили крепкие избы, распахивали землю и пускали корни глубже с каждым годом. Так и выросло на казанских землях русское село — со своим укладом, с привычками, с верой, — и никому это не казалось чем-то дивным или чуждым.

И когда пала Казань под ударами ратников грозного царя, в жизни села почти ничего не переменилось: как жили прежде, трудом да мирским ладом, так и продолжали жить, будто большая история прошла стороной, лишь дальним гулом откликнувшись за лесами и реками.

Куралово и по сей день село немалое — душ восемьсот с лишком наберется. Стоит в нем церковь, однопрестольная, деревянная, во имя Спаса Преображения, — не так давно выстроенная на средства купца Воронина.

А прежний храм, еще в 1864 году поставленный, постигла злая участь. Как занялся он огнем — никто толком не знает. Стоял себе, стоял без малого сорок лет, людей радовал стройностью и тихой красотой и вдруг в одночасье в 1900 году вспыхнул. Полыхнул разом, будто сноп сухой соломы кинули в костер.

Больше всего жалели чудотворные иконы, сгинувшие в огненном пекле. Священник кинулся было их спасать, да сам едва не погиб, вырвался из дыма и жара чудом, обожженный, полуживой. Так и осталась о том пожаре в народе память — темная, горькая, недоговоренная.

При храме во имя Преображения Господня действовала церковно-приходская школа. Имелась в селе и земская — на удивление основательная. Там, помимо обычных наук, учили Закону Божию, арифметике, чтению, письму и церковному пению, да еще преподавали географию и отечественную историю — редкость по тем местам, не во всяком крупном селе губернии такое встретишь.

Два заводика небольших небо коптят — спиртогонный да сыроваренный. Три ветряные мельницы обеспечивают помолом не только самое село, но и ближайшие поселки и деревеньки, каковых с десяток, пожалуй, недалече от села наберется. Еще на селе имеются кузня, универсальный магазин, три мелочные лавки и несколько улиц и переулков с собственными названиями. На одной из улиц под немудреным названием Зеленая и проживала мать Зиновия Шиманова Феодосия Яковлевна.

Когда полицейские надзиратели Ступин и Громыхайло постучались в дом матери Зиновия Шиманова, им долго не открывали. Сперва за мутным оконным стеклом проступило расплывчатое, сморщенное старушечье лицо — мелькнуло, настороженно всматриваясь: кого это еще бог принес?

На второй стук лицо уже не показалось, зато спустя минуту дверь чуть приотворилась, удерживаемая изнутри цепочкой. Из темных сеней донесся встревоженный, надтреснутый старушечий голос:

— Вам кого, господа полицейские?

— Мы к вам по поводу сына вашего, Зиновия Ивановича. Он дома? — как можно благодушнее произнес Ферапонт Громыхайло и изобразил на лице улыбку. Получилось не очень. С такими натянутыми улыбками, сплевывая кровь в урну, пациенты зубоврачебных клиник благодарят лекарей-дантистов за только что выдернутый зуб.

— Нету его, — последовал не очень вежливый ответ, после чего старуха долго откашливалась. Верно, была нездорова.

— А куда он вышел и когда придет, можете нам рассказать? — вкрадчиво поинтересовался Георгий Ступин и тоже изобразил на лице улыбку. Она у него поучилась немного получше, нежели у его товарища.

— Он никуда не выходил. Его нету тут…

— Так он к вам что, не приезжал? — словно бы удивился полицейский надзиратель Громыхайло. — А нам сказали, что он к вам поехал несколько дней назад.

— Кто сказал? — подняла Феодосия Яковлевна взор на Ферапонта Громыхайло и зашлась в кашле.

— Так это, знакомые его, — едва нашелся что ответить полицейский надзиратель, дождавшись, когда старая женщина откашляется.

— Врут эти ваши «его знакомые», — не без язвочки в голосе заявила Феодосия Яковлевна. — Не приезжал он сюда.

— А когда вы его последний раз видели? — поинтересовался Ступин.

Женщина задумалась. Наконец произнесла:

— Так и не вспомню уже. Давно уж он ко мне глаз не кажет… Позабыл совсем о старой матери.

— Что ж, Феодосия Яковлевна, извиняйте за беспокойство, — изрек Георгий Ступин, и полицейские надзиратели удалились.

— А ежели мамаша врет? — задал резонный вопрос Ступину Ферапонт Громыхайло. — И когда мы с ней разговаривали, ее сынок сидел себе на кухне и пил чай?

— Это мы сейчас у соседей проясним, — промолвил Георгий Ступин. — Ежели Шиманов сейчас здесь хоронится или недавно был, да уехал, кто-то да видел его. Иначе и не бывает.

Прав был Георгий Иванович. Так не бывает, чтобы человек появился в селе, побыл в нем да уехал, и никто бы его при этом не заметил. И тем более к матери бы не зашел.

Человек, как тут ни крути, существо материальное — из плоти, костей и прочих прозаических составных частей, доступное глазу и не вызывающее никаких сомнений в том, что оно существует. Это вам не какая-нибудь призрачная выдумка, то ли существующая, то ли мерещащаяся. Люди-невидимки водятся исключительно в сказках да на страницах книг, вышедших из-под пера писателей с особенно богатым — а местами и бурным — воображением. В реальной жизни невидимых людей не существует. Никогда не существовало. И, к счастью, вряд ли когда-либо предвидится.

Однако никто Зиновия Шиманова на селе не видел, и опрос соседей ничего не выявил. Вернее, результат он все же принес: Зиновий Иванович Шиманов, несмотря на то что матушка его последнее время шибко хворает, в Куралово не объявлялся уже давно, с тех самых пор, как невесту свою показывал. Пожил недели две у матери и укатил обратно в свое обиталище. И не видывали его после этого в Куралово вовсе…

С тем и возвратились полицейские надзиратели в Казань. Доложили судебному следователю Воловцову: так, мол, и так, означенный фигурант Зиновий Шиманов в селе Куралово не объявлялся.

— Ну что ж, — резюмировал судебный следователь Воловцов, — значит, его надо искать в другом месте…

Надо полагать, в то самое время, когда Георгий Ступин и Ферапонт Громыхайло тряслись по дороге в Куралово, Иван Федорович предавался размышлениям — занятию для судебного следователя, да еще по особо важным делам, не просто полезному, а прямо-таки служебно обязательному. Ибо как же иначе исполнять возложенные обязанности, не сообразуясь умом с «Наказом» от восьмого июня 1860 года и прочими наставлениями, вплоть до солидного «Руководства», заботливо составленного для следователей и изданного уже в благословенные девяностые годы?

Да и вообще, если рассудить здраво, думать людям — самым разным, независимо от чинов, званий и степени важности дел — никогда не вредно. И даже, случается, бывает полезно.

— И где же это место? — поинтересовался Ферапонт Громыхайло.

— Зиновий Шиманов ведь в урядниках в Свияжском уезде служил, — начал излагать свою мысль Иван Федорович. — Потом год при уездном управлении службу нес. Верно?

— Точно так, ваше высокоблагородие, — ответил полицейский надзиратель Громыхайло.

— Убежден, что он мог к кому-то из знакомцев по службе в свияжской полиции наведаться да и остаться на время у него, — посмотрел на Ивана Федоровича Георгий Ступин.

— А что? Может, в Свияжске у него дружок какой имеется. И не обязательно из полиции… — посмотрел на полицейских надзирателей судебный следователь по особо важным делам. — Надо бы разузнать… Вот вы и разузнайте!

— У нас в Четвертой части двое городовых служат, Фендриков и Ботвинник. Оба служили в Свияжске, откуда к нам и перевелись, — раздумчиво произнес Громыхайло. — Поспрошаю их. Авось чего знают про Шиманова…

— Поспрошай, Ферапонт Ильич, поспрошай, — заключил Иван Федорович и с надеждой посмотрел на полицейского надзирателя.

Громыхайло кивнул и озадачился. Оно ведь как: коли начальство просит, надо исполнять. Потому как просьба начальника — она тоже приказ…

— Послушай, Фендриков, ты ведь, прежде чем в Казань перейти, поначалу в Свияжске служил? — спросил Ферапонт Громыхайло, как только тот переступил порог его кабинета. В действительности это был даже не кабинет, а служебная комната, в которой полицейский надзиратель принимал посетителей, проводил допросы, оформлял документы. Выглядело помещение скромно, в нем умещался письменный стол, шесть стульев и небольшой шкаф для бумаг.

— Точно так, господин полицейский надзиратель, — ответил городовой и с интересом посмотрел на начальство.

— А не знаком ли тебе, часом, Зиновий Шиманов, он урядником в Свияжском уезде служил.

— Так это, знаю я его, Шиманова-то, — ответил городовой Фендриков. — Видались с ним, и не единожды. Одно время в приятелях ходили, покуда он меня на бабу не променял.

— Неужто? — осклабился Ферапонт Ильич. Про баб слушать всякие разности он любил.

— А все так! Как в песне поется, «нас на бабу променял», — с некоторой долей застарелой обиды ответил городовой Фендриков. — Словом, был приятель и не стало приятеля… Я ему говорю, дежурство закончилось, может, по чекушке выпьем за успешное завершение? А он мне в ответ: «Не могу, барышне своей обещал вовремя быть, должны на речку пойти». Я ему в другой раз: «Может, на рыбалку пойдем, сазан сейчас пошел». А он мне опять: «Зазноба моя попросила меня полы перестелить». И так все время! Как ни спросишь у него, а он все время с зазнобой своей занят, будто бы и дел у него других не имеется! А раньше, бывало, и купаться сходим, и сети на Волге поставим, и в баньке попаримся. — Махнув рукой, добавил: — Чего уж там рассказывать.

— Как бабу-то звали? — поинтересовался Громыхайло, почувствовавший, что Фендриков задет за живое, а сам он находится на правильном пути.

— Наськой, кажись, звали. Фамилию только вот запамятовал, — не сразу ответил городовой.

— И где она живет, тоже не знаешь, — уже без всякой вопросительной интонации произнес полицейский надзиратель Громыхайло, как-то посмурнев лицом.

— Нет, не знаю, — последовал ответ.

Фендриков стоял, скривив брови от недоумения. К чему все эти вопросы? Что знал — то и рассказал, а дальше зачем допытываться? И какое отношение все это имеет к его нынешней службе? Приятель был — и его не стало! Что еще тут выведывать?

Ферапонт Ильич внимательно глянул на городового Фендрикова и грозно изрек следующее:

— Для городового такая слабая память, как у тебя, — беда большая! — И он свел густые брови к переносице.

— Да хорошая у меня память, просто…

— А коли память у тебя хорошая, — перебил городового Фендрикова Громыхайло, — стало быть, тебе без интереса было знать, с кем Шиманов, приятель твой задушевный, дружбу водит. А коли интересу у тебя к товарищам твоим никакого нету, тогда это еще хуже, нежели память худая. Я еще подумаю, а место ли тебе в нашем околотке! — заключил Громыхайло.

— Господин полицейский надзиратель, так я это…

— Свободен, Фендриков, с тобой разговор будет позже! А сейчас мне не до тебя, — грозно произнес Ферапонт Ильич. — Дел по горло!

Городовой Фендриков покинул околоток разобиженный и крайне озадаченный. «Что это на Громыхайло нашло? — невесело размышлял он. — Вроде бы понимающий дядька… Не было с ним прежде такого. А тут прямо озлобился!»

Через минуту полицейский надзиратель позвал к себе в каморку городового по фамилии Ботвинник, также переведшегося из Свияжска.

— Ты мне вот что, Ботвинник, скажи, ты урядника Зиновия Шиманова знал, когда в Свияжске служил?

— Знал, господин полицейский надзиратель. Мы квартиры по соседству снимали.

— Приятельствовали?

— Не особо, — пожал плечами городовой. — Помню, вместе участок от бродяг очищали. Потом оба благодарность от полицмейстера получили. А еще премию — пятнадцать рублев!

— А девка у него какая-то была?

— Была девка, — легко согласился Ботвинник, удивленно поглядывая на начальство и не в силах понять, зачем полицейскому надзирателю интересны были столь интимные подробности из жизни Шиманова. Чем же он стал так знаменит?

— Как фамилия этой девки, помнишь?

— Померанцева ее фамилия, — просто сообщил он.

— Откель знаешь? — спросил Ферапонт Ильич. Так, ради интересу. На что получил вполне исчерпывающий ответ:

— Да как-то само узналось.

Одобрительно кивнул: «У тех, кто на своем месте, все, что надо, как-то само узнается… А этого Фендрикова нужно гнать из полиции! Завтра же вопрос о его пребывании в полиции поставлю перед господином полицмейстером!»

— А где проживает эта девка, тоже знаешь?

— Знаю, господин полицейский надзиратель.

Взяв карандаш и чистый лист бумаги, Ферапонт Ильич потребовал:

— Сказывай.

— В Никольском переулке она проживает. А ее дом третьим будет от храма во имя Святителя Николы Чудотворца.

Громыхайло старательно записал адрес и, подняв глаза на Ботвинника, поинтересовался:

— Значит приятелем не был, а где проживает, знаешь.

— Так немудрено, — в свою очередь удивился городовой Ботвинник. — Мы ж все друг про друга знаем. Свияжск — город невелик, две с половиной тыщи душ всего-то. Ну, может, чуть поболее. А коли мы все про всех знать не будем, то какие из нас стражи порядка будут? Так, фикция одна.

Сей ответ Ферапонту Ильичу очень понравился…

О разговорах с городовыми было доложено коллежскому советнику Воловцову. Их высокоблагородие кивнул, уважительно посмотрел на полицейского надзирателя Громыхайло и произнес:

— Из вашего доклада следует, что в Свияжске проживает одна девушка, Настей зовут, которая вполне могла приютить у себя Шиманова по старой памяти, так сказать. Я правильно все понял?

— Так точно, — по-военному ответил Ферапонт Ильич. — Вы все правильно поняли, имеется в Свияжске таковая девица, которая могла бы нашего фигуранта приветить…

— А если она замужем? — задал вполне резонный вопрос Георгий Ступин. — В таком случае она приютить у себя Шиманова никак не сможет.

— Так, давайте телеграфируем в Свияжск. Там же почтово-телеграфное отделение наверняка имеется, — высказал вроде бы резонное предложение Громыхайло. — Напишем, так, мол, и так: сообщите нам, пребывает ли замужем жительница вашего города, которую зовут Анастасия Померанцева.

— Нельзя, — отрезал судебный следователь Иван Воловцов. — А ну как кто-нибудь ей расскажет, что из Казани интересуются, замужем она или нет? Так, совсем случайно… А может, даже и преднамеренно. А она об этом поведает Шиманову. И если он у своей бывшей зазнобы, — обвел взглядом обоих полицейских надзирателей Иван Федорович, — она ему об этом непременно сообщит. И Зиновий Иванович опять от нас пятки смажет. Ищи его потом свищи, как ветра в поле, по всей Российской империи…

— Тогда надо ехать в Свияжск, — заключил Ферапонт Ильич, и его высказывание не встретило никаких возражений.

— Так что, мы едем? — глянул на Ивана Федоровича Георгий Ступин, полагая, что вопрос уже решенный.

— Мы — это кто? — насмешливо поинтересовался судебный следователь и обвел пытливым взглядом обоих помощников.

— Мы — это я и Ферапонт Громыхайло, — чуток смущенно ответил полицейский надзиратель Ступин.

— Верно, — изрек Иван Федорович. — Но почти, — добавил он. — Мы — это ты, Георгий Иванович, Ферапонт Ильич и еще я… в вашей компании.

Крепость Свияжская — а укрепленное огороженное поселение с начальствующими людьми и казной и есть город — в первые десятилетия своего существования (это середина шестнадцатого века) превосходила по своим размерам даже Московский Кремль, то бишь крепость Московскую. Не говоря уж о прочих расейских городах вроде Пскова, Рязани, Новгорода, Владимира и еще нескольких десятках прочих.

Срубили город в конце зимы — начале весны 1551 года в угличских лесах на песчаном бережку Волги. С крепостными стенами, башнями, воротами, церковью и домами воевод. Словом, все как положено для обычного города-крепости. Правда, градостроители, что ставили город, диву давались: что за глупость такая несусветная город ставить в таком непотребном месте: дорог никаких к нему не подведено, равно как и иных подъездных путей, — только птица разве что долетит, да и то ежели с пути не собьется, ибо кругом — лес да лес!. По весне же половину города (коли не весь) и вовсе затопит водою при разливе реки Волги. Хотели с петицею к воеводам идти — уж не измена ли город в таком месте ставить? Ведь явно же просчитались с закладкою нового города… Оказалось — нет, не измена. И не глупость вовсе.

Как только Волга освободилась ото льда и широко разлилась, строители поняли назначение: велено было плоты строить (десятки плотов!), и город приказано было разобрать, каждое бревнышко пометив. Все сомнения отпали — городок возводился вовсе не для стояния, а на вывоз, чтобы плавью и плотами перенести его туда, где велено было стать настоящим городом.

И замысел всего этого дела с городом «на вывоз» оказался на диво прост и вместе с тем хитроумен: поставить в кратчайший срок — покуда противник не спохватился — православный русский укрепленный град посреди бусурманских земель, как военную опорную базу для сосредоточения ратных людей, оружия и съестных припасов ради скорого взятия Казани.

Как только Волга пошла, разобранный город сплавили на плотах вниз по реке и пристали у овала Круглой горы — останца, что высился меж Свиягой и Щукой, уже очищенный от леса трудами ратников грозного царя. Там всего за четыре недели вновь собрали крепость, и к середине лета 1551 года город уже стоял на горе, ощетинившись стенами и башнями, с войском внутри — готовый, если понадобится, и осаду долгую выдержать.

Однако ни осады, ни иных военных действий не последовало. Напротив, потянулась во вновь выстроенный град луговая и горная черемиса[30] — с поклонами да прошениями, через воевод к русскому царю, чтобы не ходил на них войною, а принял под свою руку. Понимали люди: ханству Казанскому приходит скорый конец.

Так и стал Свияжский град военной базой для взятия бусурманской Казани, что и было благополучно исполнено уже через год молодым царем, которому всего за пару месяцев до падения города сравнялось лишь двадцать два года.

Город со временем ширился, обрастал посадами и слободами, множился жителями, и ко времени, как судебный следователь Воловцов с полицейскими надзирателями Ступиным и Громыхайло тряслись по дороге в Свияжск, насчитывал где-то около двух тысяч восьмисот жителей, занимающихся рыболовством, коневодством, торговлей да служением Богу. Шутка ли: два монастыря в городе — женский да мужской плюс загородная Макарьевская пустынь — да двенадцать приходских церквей. Не город, а что ни на есть ассамблея храмовая. И коли смотреть с берегов рек Свияги, впадающей в нее Сулицы (в стародавние времена эта река была самостоятельным притоком Волги), Щуки и Волги, так стоит гора, зовомая Круглой, а на ней купола церковные, и более как бы ничего и нет.

Омывался город озером Щучьим и двумя реками, Щукой и Свиягой, что за Круглой горой сливались и впадали в Волгу, создавая что-то наподобие клина. Свияжск в сей клин взводился весьма глубоко и тем самым оказывался защищенным с трех сторон водной гладью, которая, случалось, разливалась так, что глазу едва хватало углядеть с одного берега другой. С остальной частью суши город был соединен западной его частью узким перешейком, по которому в город и из города ехали повозки, шарабаны, телеги с разным скарбом и топали пешим ходом те, кому надобно было топать. Конечно, судебному следователю по особо важным делам можно было со своими помощниками Громыхайло и Ступиным проехать в город через этот перешеек. Но это означало, что пришлось бы сначала переправляться на правый берег Волги, что было не просто, да и ни к чему. А так Воловцов с полицейскими надзирателями ехали по берегу левому по довольно накатанной дороге и попали в город по мосту через реку Щуку, уже вскрывшуюся ото льда.

Как переехали мост, тут вам сразу и Никольский переулок, одним концом упирающийся в берег Щуки, а другим смыкающийся с оградой церкви во имя святителя Николы Чудотворца. В переулке том — дом под зеленой крышей с чердачком-мансардой. А в доме — молодая женщина проживает, Настей зовут. И, похоже, не одна она в доме. Потому как ежели смотреть с улицы в окна, то через неплотно задвинутые занавески можно углядеть, что в доме два человека. И, скорее всего, один из них — мужчина…

— Похоже, Шиманов здесь, — почему-то перешел на шепот Георгий Ступин, поглядывая на окна дома.

— Похоже, что так, — согласился судебный следователь Воловцов и обратился к Громыхайло: — Давай-ка, Ферапонт Ильич, огородами с тылу зайди. А то, сам знаешь, у этого господина привычка скверная имеется — из окон любит выпрыгивать…

— Сделаю, — кивнул Громыхайло и будто испарился.

Обладал он такой привычкой: вроде бы только ему наказ сделал, потом на секунду отвернулся, а когда повернулся обратно, его уж и след простыл — поручение поспешил выполнять. И как только ему удавалось, здоровяку такому, столь быстро двигаться и натурально исчезать из виду, будто пару мгновений назад его вовсе не было рядом?

Судебный следователь Иван Воловцов вместе с полицейским надзирателем Георгием Ступиным пошли в дому открыто, сами отворили калитку и, поднявшись по ступеням крыльца, постучали в дверь:

— Хозяева, есть кто?

Ждали недолго. Входная дверь открылась, и взору судебного следователя и полицейского надзирателя предстала миловидная молодая женщина, которая вопросительно смотрела на них.

— Мы войдем, — без малейшего намека на вопросительную интонацию произнес Георгий Ступин и первым ступил за порог. За ним последовал Иван Федорович, не сводящий взора с хозяйки дома.

В глубине дома послышались неясные звуки передвигающегося человека.

Ступин кинулся в комнату, увидел раскрытое окно и услышал громкий возглас Ферапонта Громыхайло, раздававшийся снаружи:

— Далеко собрался, Шиманов?

Женщина невольно ахнула, прижав к груди руки.

— Не беспокойтесь, вас это не касается, — попытался мягко успокоить хозяйку дома судебный следователь Воловцов, заметив ее встревоженные глаза.

Но, встретившись с этим взглядом, он невольно осекся. В глазах Насти читалась отчаянная решимость — такая бывает у матерей, готовых защитить своего ребенка, или у любящих жен, способных пожертвовать собой ради спасения любимого.

Воловцов невольно задался вопросом: кто же она для него, эта доверчивая женщина? Какие слова он успел ей сказать, что она готова поставить на кон собственную свободу?

— Вам чего от нас надобно? — услышал резкий и громкий голос хозяйки дома Иван Федорович.

Ну вот, уже «от нас». Как же скверно все обернулось. На этот миг бедная хозяйка почти не отделяет себя от Зиновия Шиманова — убийцы детей. Наверное, она этого еще не знает. Он ведь не глупец, чтобы открыто говорить о себе нынешнем.

Женщина по-прежнему видит в нем того самого отставного полицейского урядника, который когда-то ухаживал за ней, но — не сложилось. А теперь он вернулся спустя годы, будто чтобы восстановить отношения, чтобы стать ее мужем. Значит, все это время он думал о ней, не забывал. И она вспоминала его. Полагает, что перед ней прежний Зиновий, которого она когда-то знала.

Но в действительности он уже переродился. Внутри остался лишь матерый зверь: от прежнего Шиманова — лишь оболочка. А в сердце — звериная злоба, тяжелый, невыносимый дух. Молодая женщина пока этого не чувствует. Любит ли она его? Похоже, что он ей не безразличен…

Если так — вот вам еще одна искореженная Шимановым судьба: девушки Анастасии, которая, надеясь на счастье, вдруг получает от жизни удар прямо под дых.

— От вас, сударыня, — совершенно ничего, а вот от вашего квартиранта… — И, не договорив, судебный следователь по особо важным делам направился к выходу из дома…

Зиновий Иванович успокоился. Так можно было бы описать его душевное состояние. До этого он все время находился в напряжении и настороже, словно зверь, готовый в любую минуту прыгнуть на врага и впиться ему клыками в глотку. Теперь же он как будто расслабленно выдохнул, сбросив с плеч груз, который давил на него день и ночь. Перестал оглядываться по сторонам, настораживаться при появлении незнакомцев и вновь научился улыбаться — даже по пустяковому поводу.

В рыболовной артели дела шли также ладно: ловили по зимовальным ямам судака, леща, карася и сазана, не считая всякой мелочи на засолку и для ухи. Когда же вскрылись реки Свияга и Щука, наступило небольшое затишье (вода пошла мутная, это уже не рыбалка), которое продлится до мая, как рассказывали артельщики.

С Настей тоже все складывалось благополучно. Не раз приходила ему в голову одна и та же мысль: если бы он остался в Свияжске, а не поехал в Казань, то всего того ужасного, что произошло с ним на улице Жуковка Адмиралтейской слободы, не случилось бы. И женитьбы с Настей он наверняка добился бы со временем — ну а как иначе? Все к тому шло. Пусть медленно, с частыми топтаниями на месте, но двигалось! Однако жизнь распорядилась по-своему, и теперь он, словно перекроив судьбу, отбежал назад, чтобы пройти путь, который был предначертан ему ранее, но так и не был пройден.

Помимо артельных дел много было хлопот по хозяйству. Свой дом — это завсегда что-то выправить, починить, сделать ремонт. А Зиновий Шиманов, как говорится, был мужик рукастый. Как оказалось, можно изо дня в день делать свое дело и жить спокойно, не зарясь на чужое и не желая большего, поскольку все, что надо, ты уже имеешь. Дом, работа, любимая женщина, покой на душе — разве мало? Это Зиновий Иванович понял всего-то с неделю назад. Однако жизнь устроена так, что благость и безмятежье долго не длятся и непременно заканчиваются бедой или, на худой конец, роем неприятностей. И когда однажды в дом к Насте постучались и вошли двое мужчин, один из которых был в форме полицейского надзирателя, Зиновий Шиманов понял, что его безмятежная жизнь и покой закончились. И всего этого, что было с ним последние пару недель, более ему уже никогда не видать. Ведь эти двое пришли именно за ним…

Недолго думая, Шиманов растворил в комнате окно и выскочил во двор. Не успел он сделать и двух шагов, как был сбит с ног здоровяком полицейским, поджидавшим его во дворе.

— Далеко собрался, Шиманов? — гаркнул он и схватил железной хваткой Зиновия. — Все. Теперя не уйдешь… Обманул ты меня разок, более не получится.

Человек, как ни странно, почти всегда чувствует, когда стоит бороться, а когда дальнейшее сопротивление — лишь пустая трата сил, хоть лоб расшиби! Должно быть, это чутье — слабый отголосок того древнего знания, что когда-то было вложено в людей самой природой и за десятки, если не сотни тысяч лет, порядком поистерлось.

Бороться, конечно, следует до последнего — сдаться всегда успеется. Но лишь тогда, когда остается хотя бы призрачный шанс на успех, когда все же надеешься на какой-никакой благополучный исход дела. А вот если впереди не маячит ровным счетом ничего, кроме пустоты, — к чему тогда упорствовать?

Это все равно что плевать против ветра: занятие решительное, но бессмысленное. В конце концов, плевок неизбежно вернется — и угодит аккурат тому, кто так старательно проявлял характер.

Когда полицейский надзиратель сжал Шиманова железной хваткой, тот сразу понял: все, это конец! И дело было не в том, что схвативший его фараон оказался силен, как медведь, — сжал его так, что дыхание сперло! Просто не осталось ни малейшего резона сопротивляться.

Жизнь, по сути, уже завершилась. Даже если чудом вырваться из лап этого здоровяка-увальня удастся — так куда бежать потом? Все равно ведь поймают. Оставалось только одно: мысленно поблагодарить судьбу за последние две недели, прожитые рядом с Настей. За те редкие дни, когда он чувствовал себя не загнанным зверем, а человеком. И попросить у бедной барышни прощения за все…

А дальше — будь что будет!

Когда Шиманова выводили на улицу, из дома выбежала Настя:

— За что вы его?

— За дело, — коротко ответил полицейский надзиратель Георгий Ступин, шедший впереди, не пожелав вступать в разговор с женщиной.

— Не пущу! — перегородила дорогу Настя, разведя руки в стороны.

— Вы бы отошли, барышня, — негромко произнес Ступин со строгими нотками в голосе, ничего хорошего не предвещающими.

Несмотря на явное предостережение полицейского надзирателя, Настя Померанцева не двинулась с места:

— Не отойду, покуда не скажете, за что вы его уводите.

— Подробности вам нужны. Ну тогда слушайте… Он двух девочек малолетних убил, двух сестер, — четко выговаривая каждое слово, заговорил судебный следователь Воловцов. — Одну звали Оксана, и было ей всего-то четырнадцать лет от роду, а другую звали Юлией. Ей было двенадцать. Он им головы размозжил чугунным утюгом. И жену свою забил едва не до смерти. И еще неизвестно, поднимется ли она когда-нибудь? До сих пор в сознание не приходит. Мало вам? Или еще какие-то подробности требуются? — уперся взглядом в молодую женщину Иван Федорович. И, уже откровенно сочувствуя ее личной трагедии, произнес негромко: — Шли бы вы домой, барышня.

Настя побледнела и бессильно опустила руки. Правда, сказанная о Зиновии, ошеломила ее, разом лишила сил. Словам человека в синей форменной тужурке, в мерлушковой шапке и высоких сапогах трудно было поверить. Но в его голосе звучало столько убежденности, столько искреннего негодования, что сомнения таяли сами собой.

Судебный следователь Воловцов и полицейские надзиратели — Громыхайло со Ступиным — крепко держали Зиновия Шиманова под руки. Они молча обошли Настю, застывшую посреди дороги, и направились к крытому возку, поджидавшему неподалеку.

Не прошло и полминуты, как возок тронулся с места.

А Настя так и осталась стоять на дороге, глядя невидящим взглядом вслед удаляющейся повозке.

Ехали в Казань молча и думали всяк о своем.

Ферапонт Ильич, время от времени поглядывая на Ивана Федоровича, вспоминал их знакомство с судебным следователем по особо важным делам, случившееся пару месяцев назад, и невольно размышлял о том, что при всем его высокоблагородии и полковничьем чине Воловцов по сути своей человек простой и дельный. Работать с ним было и в радость, и в честь.

С первого взгляда было ясно: Воловцов начинал с самых низов и службу прошел не по книгам, а по живому делу. Ни чином своим, ни должностью не кичился, носа перед подчиненными не задирал. А ведь судебных следователей по особо важным делам на всю Российскую империю — раз, два и обчелся! Чай, всего каких-нибудь шесть-семь десятков и наберется, не больше. Генералов — и тех, поди, в двадцать раз более.

Да, Иван Федорович был совсем не таков, как бывший пристав их части — Сигизмунд Христофорович Полушмаков. Тот за ровню себе почитал разве что полицмейстера да его помощника. Даже приставы других частей города не вызывали у него ни малейшего почтения, хоть по чину и должности были ему равны. Что уж говорить про околоточных надзирателей да городовых — с теми он держался так, будто снисходил до одного лишь их существования. Ни руки подать, ни словом по-человечески перемолвиться, ни тем более мнением поинтересоваться — до этого его высокоблагородие не опускалось.

Когда же Полушмакова перевели в Самару помощником полицмейстера, многие в части вздохнули свободнее. А иные, поговаривали, даже перекрестились украдкой.

Еще Ферапонт Громыхайло думал о том, что по приезде в Казань, сдав арестованного Шиманова кому положено на руки, он первым делом отправится в свой любимый трактир на Малой Проломной, жахнет с устатку косушку «Смирновской» водочки и заест ее кусищем жареного поросенка с хреном по гривеннику за порцию. После чего отправится домой и завалится спать часиков на десять. Потому как работа под началом судебного следователя Воловцова шибко напряженная и насыщенная событиями и требует достойного по времени отдохновения.

Георгий Иванович был погружен в размышления совсем иного свойства. Поглядывая время от времени на судебного следователя Воловцова, он все яснее убеждался: редкостная удача выпала ему, когда в помощники к коллежскому советнику выбрали именно его, Ступина.

Оба дела, что вел в Казани судебный следователь по особо важным делам — дело однорукого снайпера и история с детоубийцей Зиновием Шимановым, — завершились благополучно. И не без его, полицейского надзирателя Ступина, участия, чего уж там скромничать. А это означало вполне осязаемую перспективу: освободившееся место помощника пристава Первой полицейской части теперь светило ему вполне реально.

Должность — иная, жалованье — тоже другое: вместо прежних четырехсот семидесяти пяти рублей в год — целых восемьсот. Да еще казенная квартира в несколько комнат — обстоятельство в его положении вовсе не пустячное. Тем более что в семье Георгия Ступина ожидалось прибавление к двум уже имеющимся дочкам.

И от этих мыслей на душе у него становилось особенно тепло и спокойно — так бывает, когда человек вдруг ясно видит, что жизнь, при всей своей суматохе, все же умеет иной раз повернуться к нему лицом.

Размышлял о разном всяком, естественно, привязанном к тому, что в настоящий момент происходило, и Иван Федорович Воловцов. Дорога вообще подвигает к размышлениям. А думал судебный следователь по особо важным делам о том, что рано ли поздно наказание настигает злодея. Стало быть, наказание неизбежно. Как оно и должно быть.

Понятное дело, что Шиманову крепко воздастся на том свете. За то, что он сотворил, с него, кому положено, спросят в полной мере и без фальшивого снисхождения. Но надо, чтобы ему воздалось по его «заслугам» и на этом свете. Тогда будет справедливо. И тогда стоит ловить вот таких вот «Шимановых», надевших овечью шкуру в надежде, что злодеяния, которые они совершили ранее, сойдут им с рук. Нет, не сойдут! Он, Иван Федорович Воловцов, будет ловить таких, изобличать и делать все, чтобы по суду они получили максимально строгое наказание.

Иван Федорович наспех и в неподходящем месте разговора о Зиновии Шиманове — а уж тем более его допроса — не вел. Судебный следователь по особо важным делам Воловцов проводил допросы в соответствующей обстановке: чаще всего в допросной комнате, обдуманно и расчетливо, нередко следуя заранее подготовленному плану.

Если план имелся, Иван Федорович неукоснительно его придерживался. Без изучения личности допрашиваемого и без построения тактики допроса, зависящей именно от понимания этой личности, он за стол допросной комнаты не садился и в руки протокол подозреваемого или обвиняемого не брал.

Правда, возможность для изучения личности Зиновия Ивановича кое-какая все же имелась. Наблюдая за Шимановым, Иван Федорович примечал, как тот меняется в лице в зависимости от дум. А подумать ему было о чем. Ведь по «Уложению о наказаниях уголовных и исправительных» за двойное смертоубийство Шиманову грозила бессрочная каторга. Надо полагать — Иван Федорович очень надеялся на это, — что как раз о ней он и думал…

По приезде в Казань Зиновий Шиманов был помещен в следственное отделение тюремного замка. На первом же допросе он признался Воловцову в содеянном.

— Затмение какое-то на меня накатило, — начал давать признательные показания Зиновий Шиманов. — Переклинило меня что-то. Не ведал, что творил. Все как в тумане произошло. И время как-то не так шло: то на месте будто стояло, а то минута пролетала, как секунда… Будто бы даже и не я это злодейство совершал. Опомнился, когда уже Коленька у меня на руках был и я куда-то топал, ничего не соображая, — говорил вроде бы искренне Шиманов. — И это… Если бы не шашни жены моей с этим учителишкой, то ничего бы и не случилось. Она во всем виноватая… В радостном настроении я к ней шел, обнять ее хотел, приголубить. Думал, ждет меня, родная… А оно вон как вышло.

— А вы уверены, что имели место, как вы говорите, эти… шашни? — осторожно спросил судебный следователь по особо важным делам, уже ясно понимая, к чему клонит Шиманов. Казалось, тот хотел доказать, что вся вина лежит на жене: дескать, ее измена спровоцировала цепь ужасных поступков, которые он совершил. Если вина его и существует, то лишь в том, что он не сумел совладать с собой, узнав о ее неверности. Ему не хватило ни рассудка, ни силы воли, чтобы сначала подумать, а затем действовать. И тех девочек-подростков он убил не осознанно, а в порыве бездумного отчаяния. Так что наказывать его строго, казалось бы, несправедливо: он сам едва понимал, что делает…

— Конечно! — уверенно ответил Шиманов, продолжавший гнуть свою линию. — В нашей спальне его очки — это как понимать прикажете? Принимать в спальне мужчину, каково, а? — во все глаза смотрел на судебного следователя Зиновий Шиманов. — Они книжки, что ли, там умные читали?

Иван Федорович еще немного подумал. Собственно, тактика защиты самого Шиманова была ему ясна. Тот надеялся, что его действия квалифицируют по «Уложению о наказаниях уголовных и исправительных» как месть, совершенную под влиянием сильного душевного волнения, применительно к жене, и как убийство с косвенным умыслом — по отношению к сестрам Оксане и Юлии Корякиным. В обоих случаях бессрочная каторга, на которую тянул Зиновий Шиманов, должна была быть заменена более мягким наказанием.

И, надо признать, резон в его словах присутствовал. Особенно в части о мести жене — этого не отнять. Ведь то, что учитель Тимофей Боборыкин ничего не говорил о его отношениях с супругой Шиманова, Эльвирой, вовсе не означает, что любовных отношений между ними не существовало.

— Хорошо, давайте начнем с самого начала, — предложил судебный следователь Воловцов.

— С начала, так с начала, — как-то не очень естественно пожал плечами допрашиваемый Шиманов и начал рассказывать: — Приезжаю я, значит, в город. До этого писал жене, что, мол, скоро не жди, дел очень много навалилось. А с делами всеми управился зараньше времени — получилось так, к моему счастью. А может быть, как раз и наоборот… Ну и приехал в город опять-таки раньше, нежели намеревался… Приехал, значит. Вечерело уже, — продолжил рассказывать Зиновий Шиманов. — Устал с дороги, как цуцик. Думаю, щас поем и завалюсь на боковую. Все остальное — завтра… — Тут Зиновий малость помолчал. Затем, вздохнув, продолжил: — Вхожу, значит, домой, прохожу в спальню… Жена на швейной машинке что-то строчит для Коленьки — кажется, шапочку шила… Увидела меня, вся аж оцепенела, будто заместо меня привидение какое увидела или бабайку. Стоит ни жива ни мертва и дышит так мелко-мелко. Как дышат, когда пужаются шибко… Я, знамо дело, удивился: пошто это вместо радости — муж вернулся — и вдруг явный испуг, невесть чем вызванный. Я даже в зеркало на себя глянул: чего это я для родной супруги такой страшный сделался. Может, в лице моем что-то не так появилось? Измазался или что другое? Нет, гляжу — лицо чистое, и сам я весь обыкновенный, как всегда. Усталый только… Вопрошаю, значит, ее: чего, мол, ты так заполошилась, не рада мне, что ли? «Не ждала», — сказывает. А у самой — я сразу это заприметил — аж поджилки трясутся и зубы друг о дружку вот-вот клацать начнут с перепугу. С чего бы это, думаю? И тут примечаю я очки… Такие очочки учитель Боборыкин в нашей округе только носит. На столике они лежали так аккуратненько, будто на месте на своем обычном. Рядом с фотографической карточкой, где мы с Эльвирой вместе, обнявшись, стоим…

Шиманов снова замолчал, верно, остро переживая воспоминания о тех минутах. Признание давалось ему непросто. Было заметно, что его испуг, связанный с его незавидным положением, грозящим долгой и неминуемой каторгой, сменился вдруг ярым негодованием. Он до сих пор не мог простить жену. Хотя Эльвира на сей момент в прощении не нуждалась. Да и не поняла бы она своим поврежденным умом, что даже нынешней своей тяжкой инвалидностью она все же так и не заслужила прощения. Хотя сам факт — а было ли ее за что прощать — не имел покуда никакого фактического подтверждения.

— Я как увидел эти очки, тут меня и переклинило всего… — продолжил Зиновий Шиманов. — Спрашиваю ее, что, мол, очочки учительские в спальне у нас делают? И как они сюда попали, позвольте узнать? Сами пришли или принес кто? А сам аж дышать не могу — так меня всего захолонуло. А Эльвира, как будто оно так и положено и в этом нет ничего такого, сказывает: дескать, Тимофей Игнатьевич заходил, конфетки Коленьке принес, — ядовито произнес Шиманов и скривился от нахлынувшей злобы. — А очки он, мол, просто позабыл… Конфетки… Коленьке… А может, Коленька и не мой вовсе?

Шиманов и правда задыхался от злости и обиды. Иван Федорович на мгновение даже почувствовал что-то сродни жалости к нему, но это быстро прошло…

— Она еще что-то говорила, но я не слышал, — продолжал Шиманов. — А потом посмотрела так, что я уже не мог с собой совладать: схватил утюг, что попался под руку, и ударил ее по лицу. Она упала, и я, уже не помня себя, бил ее этим утюгом и бил. А потом стал резать ее ножом… Ну, право дело, в беспамятстве был, себя не помнил. А все думаю, за что она со мной так, ведь я ее любил, дуру… — добавил Зиновий Иванович уже говоренное судебному следователю.

Шиманов снова замолчал, уронив голову на грудь. Сидел так какое-то время, ожидая, очевидно, вопросов от судебного следователя, каковых не последовало. Потом глухо и едва слышно произнес:

— Я услышал в соседской комнате какой-то шум. Подумал, что там кто-то есть и этот или эти кто-то все слышали, а может, и видели. Мне ничего не оставалось делать, как зайти туда и… избавиться от свидетелей. Когда я вошел и увидел сестер Корякиных, жавшихся друг к другу и смотрящих на меня с ужасом, я понял, что они все знают.

И… опять не смог совладать с собой и убил их. — Он посмотрел на судебного следователя в ожидании понимания: — Ненависть какая-то к ним накатила. На всю женскую породу… А потом они ведь при первом же удобном случае донесли бы на меня. Я просто не мог поступить по-другому…

Шиманов замолчал. Понимания от судебного следователя по особо важным делам он не добился. Тот смотрел на допрашиваемого холодно и с омерзением, которого Зиновий не мог не почувствовать. Еще какое-то время помолчав, Шиманов закончил свой рассказ:

— Я завернул Кольку в какую-то накидку и одеяло и вышел на улицу. И пошел куда глаза глядят, лишь бы подальше от дома. А что было дальше — вы все знаете…

— Знаю, — кивнул Иван Федорович и приказал конвойному вывести Шиманова из допросной. Посидев еще с полминуты в задумчивости, вышел сам.

На улице с удовольствием глубоко вдохнул свежего весеннего воздуха, как будто до этого долго сдерживал дыхание. Оставалось еще доделать кое-какие дела, и можно было покидать гостеприимную Казань. Иван Федорович нанял извозчика и поехал доделывать эти дела.

Учитель арифметики Тимофей Боборыкин встретил судебного следователя Воловцова, глядя на него с некоторым удивлением. Впрочем, оно было оправдано, поскольку ничего нового он судебному следователю по особо важным делам сказать уже не мог, — все, что интересовало Ивана Федоровича, было не единожды спрошено, отвечено и записано.

— Что вас привело ко мне на сей раз? — поинтересовался Боборыкин, и в его голосе доброжелательство и учтивость почти не чувствовались. — Надеюсь, что сомнения в том, что в тот злополучный вечер, когда случились все эти ужасные вещи в доме Эмилюка на Жуковке, я видел с ребенком на руках именно Зиновия Шиманова, у вас отпали?

— Отпали, — в тон ему ответил Иван Федорович. — Я пришел спросить про очки.

Тимофей Игнатьевич как-то подозрительно глянул на судебного следователя Воловцова:

— И что очки?

— Как они оказались в спальне Шимановых в тот самый день, когда произошла трагедия? — последовал новый вопрос Воловцова, доселе Боборыкину еще не задаваемый.

— Да, все верно… Я в тот день заходил к ним где-то после полудня. Вот и забыл очки там, — не очень уверенно ответил учитель арифметики.

— Вы не к ним заходили, — менторским тоном произнес судебный следователь по особо важным делам, выделив интонацией словосочетание «к ним». — Вы заходили именно к Эльвире Максимовне. Зачем? — посмотрел прямо в глаза Боборыкину Иван Федорович.

— Тогда, скорее, я заходил к ее сыну, — не отвел взор Тимофей Игнатьевич, что, наверное, должно было означать, что он говорит правду. — Конфеты ему принес.

— Зачем? — продолжал допрос Воловцов, решивший прояснить вопрос об отношениях Тимофея Боборыкина и Эльвиры Шимановой до конца.

— Что значит «зачем»? — поднял в удивлении брови учитель арифметики Боборыкин.

— Зачем вы принесли конфеты? — не прекращал допытываться Иван Федорович.

— Чтобы угостить ребенка, — не меняя удивленного выражения лица, промолвил Тимофей Игнатьевич.

— Вас об этом кто-то просил? — жестко спросил Воловцов.

— Нет, — последовал ответ.

— То есть угощение вы принесли по собственной инициативе, — скорее констатировал, нежели спросил судебный следователь.

— По собственной, — подтвердил учитель арифметики.

— А вы всех детей, проживающих на Жуковке, конфетами угощаете или только избранных? — поинтересовался Иван Федорович.

— Не всех, — буркнул Боборыкин.

— Или, может быть, вы думаете, что Шиманов не в состоянии купить своему сыну конфеты? — Учитель арифметики промолчал. — У вас были отношения с Эльвирой Максимовной? — перестал ходить вокруг да около судебный следователь. — А совесть-то не мучает?

Иван Воловцов так и не сводил взора с собеседника. И ответ на свой вопрос прочитал в его взгляде. Ответ был прост и крайне доступен для понимания: «Не ваше это дело».

«И правда, не мое это дело. Хотя, с другой стороны…» — подумал Иван Федорович и решил закончить допрос:

— Прощайте, Тимофей Игнатьевич. Вероятно, более мы с вами никогда и не свидимся.

— Прощайте, Иван Федорович, — ответил учитель арифметики с некоторым облегчением и закрыл за судебным следователем дверь.

Когда Алевтина Жгутова открыла Ивану Федоровичу дверь, из комнаты выбежал улыбающийся Коленька Шиманов. Чувствовал он себя у Жгутовых, как дома. А может, это и был его настоящий дом…

— Значит, Коля у вас? — поинтересовался судебный следователь Воловцов.

— Временно под моей опекой, — с любовью посмотрела на годовалого мальчонку Алевтина Филимоновна. Затем с надеждой глянула на Ивана Федоровича и спросила: — Вот вы человек грамотный, в больших чинах. Не подскажете, как мне Васечку усыновить (Колю Алевтина Жгутова по-прежнему именовала Васечкой). Ведь если я его в самое ближайшее время не усыновлю и должные документы не справлю — его у меня в сиротский приют заберут. А он не сирота, у него я есть.

Вопрос застал Воловцова врасплох. В первые секунды он даже заметно растерялся.

— Во-первых, имеется закон, — начал отвечать Иван Федорович, припоминая, чего он мог знать по этому поводу. — Именуется он так: «О детях усыновленных и узаконенных». Закон этот устанавливает порядок усыновления детей. Если коротко, то усыновитель должен быть гражданином государства, где проживает сам и где живет усыновляемый. И иметь возраст старше усыновляемого не менее чем на восемнадцать лет. Под эти условия вы вполне подходите, — добавил судебный следователь, посмотрев на внимательно слушавшую его Алевтину Жгутову. — Еще у вас не должно быть своих детей. И вероисповедания вы должны быть с усыновляемым одного, а иначе ничего не получится…

— Так это понятно. Я уже все это узнала. А с чего начинать-то? — почти с мольбою посмотрела на Ивана Федоровича Алевтина Филимоновна. — Кому и какие бумаги надобно писать?

— Вам следует написать прошение. Так, мол, и так, прошу разрешения на усыновление мальчика одного года, православного, по имени Николай Шиманов. Подаете прошение в окружной суд. Какое-то время судебный прокурор будет рассматривать вашу просьбу, прикидывать все «за» и «против». Возможно, вызовет вас к себе для разговора. Ну и чтобы посмотреть на вас. Не всякому ведь можно такое доверить… Что касается «за», то все необходимые условия для усыновления мальчика вами соблюдены, вы его любите, и мальчик к вам привязался, и условия для его проживания у вас имеются вполне благополучные. Но есть и одно «против». Это то, что у Коли есть бабушка. Мать Зиновия Шиманова. Но, правда, она старая и хворая. Словом, все будет зависеть от прокурорского решения, которое, надеюсь, будет вынесено в вашу пользу, — закончил отвечать Жгутовой Иван Федорович, выложив все, что знал по этому вопросу.

— Благодарствуйте, — поклонилась в пояс судебному следователю Воловцову Алевтина Жгутова. — Дай вам Бог…

— Рад был помочь, — произнес Иван Федорович и кинул прощальный взгляд на довольную рожицу Коли-Васечки.

В нумере Воловцова на втором этаже «Hotel de Kazan П. В. Щетинкина» на Большой Проломной улице сидели за столом сам Иван Федорович, Ферапонт Громыхайло, полицейский надзиратель Четвертой полицейской части, и Георгий Ступин, полицейский надзиратель Первой части, которого на днях должны были повысить в должности, назначив помощником пристава. С превеликим удовольствием кушали «Нежинскую» водочку, настоянную на ягодах рябины, закусывая ее салатом из раковых филеек, разварной осетриной, холодным поросенком натурель и ризотто с куриными печенками. Бургонское белое «Монтраше», бутылка которого также имелась на столе, превосходно шло под печеночное ризотто.

— Весьма рад был нашему знакомству, — изрек судебный следователь Воловцов после второй рюмки водки. — И мне за честь было с вами поработать, — добавил он вполне искренне. — Так что благодарю за помощь. Без вас я бы попросту не справился и ни с первым делом, и ни со вторым.

— Да и мы многому у вас понабрались, — с полным ртом произнес Громыхайло, которому всякие там политесы и расшаркивания были чужды. — И мы тоже вам премного благодарны…

— Присоединяюсь в вышесказанному, — вполне политично произнес Георгий Ступин и поднял стопку: — За вас!

— Точно! За вас! — поддержал коллегу Ферапонт Громыхайло и поднял стопарь с водкой, который в его лапище казался совсем крохотным. Уместнее, конечно, смотрелся бы в его руках стакан или даже ковш.

Выпили. Закусили. В какой-то момент Иван Федорович поймал себя на мысли, что ему не очень-то хочется отсюда уезжать. Но… В тот же день судебный следователь по особо важным делам отбыл в Первопрестольную. Странные и загадочные события, происходящие в Москве, требовали его непременного участия…